Повествование Нолласа «зиждется на двусмысленности, упирающейся в загадку и промежуточное господство фантасмагории. Раздраматизированное, острое и поэтическое, как зачатие и осуществление, оно пронизано особым юмором, диким и едким, горьким, чёрным, нередко вводящим гротеск в сердце трагедии. Оно опирается на разрушительную, но неосознанно нежную иронию в отношении всего человеческого и роли удачи и рока в ударах судьбы. Наконец, его повествование всегда глубоко пропитано политикой, обосновано историей, соответствует времени и творческому пути писателя, но в то же время оно cуществует вне времени, подкреплённое впечатлением, что хорошая проза измеряется уровнем своего воздействия на читателя».1 В многочисленных интервью, статьях о Димитрисе Нолласе, речах, посвящённых присвоению ему литературных премий, неизменно говорится о его ценном вкладе в сокровищницу новогреческой литературы. Мне оказана большая честь познакомить русского читателя с его творчеством.

Димитрис Ноллас родился в 1940 г. в Северной Греции. С началом войны его семья переехала в Афины, и этот город стал для Нолласа родным, без которого, по его собственному признанию, он себя не мыслил. Ноллас изучал право и социологию в Афинах и Франкфурте-на-Майне. Долго жил и работал в Париже, Брюсселе, Буэнос-Айресе и Амстердаме. Рано начал участвовать в проектах на телевидении и остался там на всю жизнь в качестве репортёра, консультанта, сценариста. Сценарное мастерство занимает ключевое место в творчестве Нолласа уже больше тридцати лет, с ним в соавторстве работали ведущие режиссёры Греции, такие как Эвфимиос Хадзис, Никос Панайотопулос, Теодорос Ангелопулос, Фотос Ламбринос, Пантелис Вулгарис. Несколько лет Ноллас также преподавал кинодраматургию в университете Пантеон в Афинах. В настоящий момент он работает над сценарием к фильму о Каподистрии в соавторстве с кинорежиссёром Яннисом Смарагдисом (должен выйти на экраны в 2021 г.).

Литературная деятельность Нолласа началась в 1974 г., когда он издал свою первую повесть, «Афинскую русалку». За ней последовали сборники рассказов «Поликсена» (1974 г.), «Нежная кожа» (1982 г.), «Мне снятся друзья» (1990 г.), «Мутные стёкла» (1996 г.), «Старый враг» (2003 г.), «На земле» (2012 г.).

Один рассказ, опубликованный в сборнике «Мне снятся друзья», называется «Истории всегда чужие». Это высказывание живёт с Нолласом в разные годы, то и дело проявляясь в том или ином его рассказе. Фабула повести «После кораблекрушения» тоже построена на этом размышлении. Лирический герой записал то, что рассказал ему другой герой, а тот услышал это со слов третьего. В повествование то и дело внезапно вторгаются нарративы четвёртого и пятого персонажей. Автор скромно oставляет за собой роль репортёра, который лишь записывает истории, рассказанные и прожитые другими, руководствуясь их восприятием, опытом и чувствами. Отсюда возникает ощущение неизменной фрагментарности повествования – мы получаем лишь то, что тот – другой, чужой, третий – запомнил и рассказал. Фрагментарность изложения как следствие постмодернистской неопределённости и повышенное внимание к деталям, будь то огонёк сигареты, складка и материал пальто, размер листка бумаги, чуть заметная улыбка (тут выдаёт себя любовь Нолласа к сценарной работе в кинематографе!) – вот, в этом, пожалуй, заключаются главные особенности его стиля.

Что же касается тем его прозы, то главной и пронзительной темой творчества становится осознание себя дома и вне дома. Грек ты в Германии и Бельгии или иностранец в Греции, крестьянин ты в городе или горожанин в деревне. Как ты относишься к другим, как другие воспринимают тебя, кто ты, в конце концов – определяешь ты это сам или другие на самом деле отождествляют тебя с самим собой, а через других происходит и твоя самоидентификация. Сейчас эти темы особо актуальны и популярны в мировой литературе и публицистике – но в творчестве Нолласа они появляются рано, с первых рассказов 1970-х годов, словно предвестники больших дебатов и больших перемен в европейской жизни. Думаю, эту особенность имеют в виду критики, когда говорят, как цитировалось выше, что его творчество глубоко политично и исторично, «соответствует времени… но в то же время cуществует вне времени».

Судьба настоящего сборника особая. Знакомством с греческим писателем Димитрисом Нолласом я обязана своему учителю Ирине Игоревне Ковалёвой (1961–2007). Перевод Нолласа был её идеей, её мечтой. «Это очень хороший писатель, Анечка», – сказала она только. Незадолго до смерти, передав мне единственный рассказ, который она успела перевести («Кутья на земле»), она попросила меня взять на себя и завершить этот проект. Этот рассказ, конечно, включён в настоящий сборник. Я благодарна Ирине Игоревне за эту встречу, как и за многое другое, ибо Димитрис Ноллас оказался не только ярким человеком, но и действительно первоклассным писателем. Дружба наша длится уже не одно десятилетие, и работа над переводом его текста стала подлинной филологической радостью. Я только прошу прощения у него и у Ирины Игоревны, что проект наш в силу разных жизненных обстоятельств затянулся и отнял больше времени, чем мы все того хотели, а настоящий сборник выходит тринадцать лет спустя после смерти Ирины Игоревны. Мне кажется, что заголовок «Страсть писателя», который получила наша книга от названия рассказа, опубликованного в 1990 году, как нельзя лучше отражает не только живую натуру и литературный стиль Нолласа, но и особенно свойственную его прозе метапоэтику.

Проза Димитриса Нолласа давно переведена на английский, французский, немецкий, итальянский, сербский, болгарский, чешский, албанский, арабский языки. Пришло время и для русского читателя. Настоящая подборка рассказов представляет собой попытку продемонстрировать творчество автора на протяжении всего его большого пути, а потому я выбрала рассказы из публикаций разных лет, а также и жанров – шестнадцать рассказов сопровождаются повестью «После кораблекрушения». Покоряясь морской метафорикe, пронизывающей испокон веков греческое мировоззрение вообще и прозу Нолласа в частности, я обращаюсь к этим переводам и желаю им счастливого плавания и попутного ветра!

Он принял меня тепло и вежливо. Поднялся, чтобы сопроводить от двери до кресла рядом с письменным столом. Ряд ежедневных механических движений. Он поднял телефонную трубку, принесли кофе. Сигарету, молоко? Да. И сахар. Он вытащил папку, положил перед собой, с одобрением вспомнил пару наших общих знакомых. Введение, с которого он начал, было средним по длине и стандартным. Пару раз он выразил восхищение греческой культурой, заявил о ненависти к тиранам, пожелал стойкости в тяжёлой борьбе, которая всем нам предстоит, и посетовал, как ужасна диктатура. Мы здесь, вдалеке от зол, обязаны поддерживать вас как и чем можем («чем» прозвучало сильнее, чем «как» – впрочем, он не настаивал). Загорелась зелёная лампочка, я выпрямился и поставил чашку на стол. На рукаве от локтя и выше – перхоть. О нет, опять? Опять?.. У нас в комнате не было горячей воды – временно – и вот в последние дни я не мог часто мыть голову. Но вчера вечером, ввиду сегодняшней встречи, я это сделал у Марины с особым усердием, я почти до крови расцарапал голову, и – на тебе! – с утра она уже тут, зараза, мелкая и белая. Я слегка поёрзал в кресле, вытащил носовой платок из заднего кармана и резким движением поводил по руке туда-сюда, убирая белый налёт. Результатом было то, что папка моя с колен соскользнула на пол, а собеседник остановился в середине своего монолога. Речь у него шла о единении сил в борьбе с диктатурой, и он освещал необходимость такого единения со всех сторон. Он дал мне время поднять бумаги с пола и продолжил. Выставил себя на посмешище! Я даже покраснел. Не то чтобы меня волновала моя перхоть в связи с этим человеком – чёрт с ним и с его словесным поносом! – но меня безумно раздражает ощущение oтслоившихся частичек кожи на одежде. Всю дрянь, которую рекламируют, я перепробовал одну за другой, и не те средства, о которых пишут на стенах и по телевизору, нет, другие, хорошие, которые продаются только в аптеках. Но ничего её не берёт. Напоминает о маме, когда она била меня по спине, чтобы отряхнуть от бледного конфетти, настолько перхоть была крупной. Как конфетти тех времён, когда я не хотел, чтобы ко мне прикасались женские руки. Он посмотрел на меня, закончив фразу «неспá?». У меня была возможность выбора между признанием и отрицанием, быстро и решительно я произнёс, что, конечно, так и есть. Анализ его продолжился теперь в области равновесия страха между супердержавами. Я почувствовал, что силы мои на исходе. Я оставил дома ребёнка с температурой и в соплях. День вообще не задался. Араб в трамвае хотел высадить меня, потому что мне не хватало одного франка на билет, я, как безумный, обыскал все карманы, я же посчитал перед выходом – было ровно восемь франков, целый трамвай на тебя смотрит, и выглядел я ухоженно, свежевыбритый перед встречей, что только увеличило волну брани. Но и это оказалось песчинкой в сравнении с пронзительными взглядами, которые я ловил на себе потом, особенно спиной, после того как араб-придурок громко позволил мне остаться и оторвал билет. Впервые в жизни я ощутил уважение к гадам-сионистам, в первый и, наверное, в последний раз. Теперь я в любом случае пойду домой пешком, только бы вот этот поскорей закруглялся. В моей коллекции – уже три года как – его тип представлен обстоятельно. Адвокат или университетский, лет сорока, член комитетов по защите прав тех, кому угрожают, против тирании, в предвкушении политической карьеры, с которой никак не клеится (бедный, на нас надеешься? – мы фактор нестабильный), он постоянно обращается к общему плану, а ты его всё время толкаешь к обычному, банальному, повседневному. Ялтинское соглашение, мой милый, утвердило то, что и так уже было реальностью, вы его, конечно, не помните. Нет-нет, я стараюсь говорить громче, я его помню, хорошо помню, я родился во время войны. И тут я увидел край пятисотфранковой купюры в углу у него под столом. Автоматически меня охватило чувство вины, как будто я уже положил её себе в карман, в то время как я раздумывал, что, когда я открою рот, надо бы или сказать – у вас под столом бумажка в пятьсот франков, или вступить в разговор о Ялте. Позиция, говорю, которой вы придерживаетесь по Ялте, антиисторична и фаталистична. Я, отвечает он с готовностью, очень хорошо понимаю, куда вы клоните, но посмотрите, насколько определяющие и разрушительные последствия это имело для вашей страны. Говори теперь, сколько хочешь, я принял решение, наверно, уже тогда, когда почувствовал угрызения совести. Эта бумажка в пятьсот франков, она твоя, заорал я. Про себя. Видишь, нет запатентованного языка власти, Панайотис Канеллопулос, я делаю со словами, что хочу.2 Как и с пятисотфранковой бумажкой, которую этот тип не заметил, пока разглагольствовал об истории. Он безмятежно продолжал. Меня занимало, как дотянуться до купюры. Завязать шнурки – простой и проверенный трюк, глупость. На мне были полуботинки, и они не давали никакого повода разойтись, я, с тех пор как вошёл в кабинет, не шелохнулся. Смешно было и снова бросить папку на пол. Я отчаялся. Представил себе, как внезапно я падаю в обморок, так, для виду, как я оказываюсь распластанный на полу, издаю стон, выдыхаю, вращаю белками, и, пока он подойдёт посмотреть, что со мной случилось, засовываю купюру в карман. Я отвожу от него взгляд, устремляю его на другую сторону стола, на придуманную купюру, и говорю ему, я думаю, у вас под столом бумажка в пятьсот франков. Пока он осознавал это бессмысленное прерывание, я наклонился, поднял её и кричу, вот, вот, думаю, я её вижу. Не теряя хладнокровия, он не поменял положения, только наклонился и посмотрел на меня снизу вверх из-под стола. Я, говорит, вас не понимаю. Вон, там, говорю я уже спокойнее и менее уверенно, кажется, я видел купюру. Он с вывернутой головой изучал пол перед собой, отодвинул ноги и стул и заметил, находясь в этом неудобном положении, вы, наверно, ошиблись, и вежливо мне улыбнулся. Да, ошибся, говорю и я, стоя на коленях, и тоже вежливо ему улыбаюсь. Мы вернулись на свои места, оба в себе уверенные. Он закончил беседу обещанием сделать всё возможное, найти что-нибудь, имеющее отношение к моей профессии, но кризис, дорогой мой, кризис, это будет нелегко, посмотрим. В дверях он сказал, здесь ужасная погода, вот были бы вы сейчас у себя на родине, там рай. Что ж делать, говорю, обстоятельства, мы пожали руки и улыбнулись друг другу, он говорит – я об этом позабочусь. В киоске я купил две пачки сигарет и газету, долго ждал трамвая, слава Богу, было что почитать, потому что я опять забыл спички. Я взбежал наверх, перепрыгивая через три ступеньки, чувствуя угрызения совести и сдачу с пятисотовой в кармане, что с ребёнком, температура есть? Не надо так, мой дорогой, это не страшно, дети всегда болеют, это пройдёт. Ну что за паника. Конечно, дети всегда болеют. Конечно, это пройдёт. Разве нужно так сходить с ума при одной мысли о температуре? Мы могли бы позвать врача, он дал бы ему лекарство, антибиотик, что-нибудь, чтобы я мог заняться работой без приступов кошмара о болезни ребёнка и этих крайностей моего поведения.

На повороте пыльной дороги, едва лишь показались первые дома, вдруг образовались облака, и темнота вступила в свои права раньше времени. Падали первые тяжёлые ноябрьские капли, когда автобус позабытого маршрута высадил нас на деревенской площади. Анфи сломала каблук на последней ступеньке и схватилась за мою руку, чтобы не упасть. Я подумал, что она подвернула ногу, и испугался своей беспомощности. Не снимая туфли и опираясь на моё плечо, она оторвала каблук и положила его в карман, приговаривая, что должен же найтись сапожник в этой деревне. По дороге к кофейне мы пропустили вперёд трёх крупных коров, запоздало бредущих с пастбища. В дверном проёме слабые тени за спиной и глубокое молчание, нас разглядывают редкие посетители, кроме местного полицейского, уткнувшегося носом в газету. Я говорю «Добрый вечер», воцаряется нарушенный было порядок, а взгляды окружающих вновь наполняются равнодушием. Анфи снимает мокрую куртку и встряхивает чёрными блестящими волосами, потом наклоняется, осторожно подносит ладонь к глазам и уверенным движением вынимает контактные линзы. Улыбается мне, легко присаживается на стул и только сейчас в первый раз изучает внутреннее убранство кофейни нежным мутным взглядом. Хозяин возникает из бормочущей беседы, и я хочу заказать горячий чай Анфи и коньяк себе. Анфи, конечно, скажет: «Дорогой мой, ты в автобусе выпил полбутылки, разве не хватит?» Но Анфи говорит: «Я думаю, я возьму коньяк», и я заказываю два. Хозяин приносит нам два стакана со словами «Непогода, да?» и стоит ждёт, пока мы попробуем его открытый коньяк из бутылки с семью звёздочками. Выпив последнюю каплю, она громко спрашивает: «Дом Георгици здесь недалеко?», обращаясь ко всем, и на нас снова все смотрят, как прежде в проёме двери. Хозяин наливает ей в стакан ещё, полицейский медленно сворачивает газету, а тот, кто сидит у печи, говорит: «Он в Афинах по делам». У всех в глазах застывает вопрос. Хозяин произносит: «Может, завтра…»

Впереди кто-то: «Или послезавтра». Полицейский пожимает плечами, остальные открывают и закрывают рот, а я говорю, что мы знаем, потому что он дал нам ключ, и что мы на несколько дней. «Налево по улице до конца, последний дом», – говорит старик за соседним столиком, и коньяк поднимается противным комом у меня в горле, а старик поднимается и уходит, стуча деревянными туфлями, острые носы которых торчат из-под брючин. Я переворачиваю стакан на столе вверх донышком, а Анфи, не глядя на него (или ты только делаешь вид?), ласково гладит ладонью мою руку и говорит: «Ну хватит. Пожалуйста!» Коньяк оставил на дереве пятно, и хозяин произносит: «К счастью!» пытаясь улыбнуться чёрной расщелиной на лице и вновь наполняя стаканы. Анфи достаёт из дорожной сумки пару обуви и снимает испорченные туфли. Тип с кудрявыми волосами, делающий вид, что считает свои пальцы с того момента как мы вошли, спрашивает: «Показать вам дорогу?» В то время как глаза его разрезают юбку Анфи, становятся руками, которые блуждают по её бёдрам, он добавляет: «Сюда то и дело приезжают гости. Друзья Георгици… Приятные люди». Каждое слово его нежится, как улитка, на шелковистой коже Анфи, которая достала и надела очки, строго посмотрела на него и сказала: «Красивая у вас деревня», а глаза её расширились под линзами. И я её люблю. Что нам нужно от этого места, похожего на склад? Вот вчера… Где мы были вчера с электромузыкой и сладким вином, табаком и вкусом цемента в венах? Ты меня нашла, исходив столько ступенек, и вот привела меня сюда? И едва увидев меня, сказала: «Я хочу отпраздновать, мой дорогой, скоро ты достигнешь возраста… (разбились стаканы в баре, и слово осталось неразборчивым) Ты об этом подумал? Ты на перепутье, мой дорогой!» И я услышал свой собственный голос: «С тобой вместе в ад» и поставил стул (хотел на барную стойку, но официант воскликнул: «Разобьёшься!») – поставил стул на стол, поднялся и заорал: «Я люблю её, я её люблю!», пока не упал, как пустая бутылка, катящаяся по ступенькам, и ты меня обняла. «Убежим!!» – ты держала моё лицо в своих руках. «Может, всё снова будет, как прежде», – сказала ты.

Мы поднимаемся в темноте. Промокли. «У него в подвале должны быть дрова для камина». Она ничего не говорит, идёт по скользким камням и в этот раз не держится за меня. «Главное, чтобы они были сухие», – добавляю я, а думаю про себя, что это была за мысль приехать сюда, и что я чувствую себя мебелью, которую хотят поставить на прежнее место. И эти последние страницы, которые меня изводят и не кончаются, и что мы всё это начинаем снова и снова, а ничего не остаётся, кроме обрывков, и не кончается. И не возвращается на своё место. «Осторожно, яма!» Мы свернули с каменистой дорожки на заросшую поляну, ведущую к дому. Его чёрные стены сливаются с ночью, видны только контуры деревянного балкона. И её лицо. Как светлая река. Ноги увязают в болотистой земле. Боже мой, где же весна с красной землёй, утопающей в жёлтом, в синем и в запахах? Ключ не поворачивается в замочной скважине. «Зажги, пожалуйста, спичку, я посмотрю». Пробую влево, вправо, внутрь, назад, трясу кривую дверь, всё впустую. «Зажги, чёрт подери, спичку, в конце концов!» «Не кричи. Всё мокрое.» Ветер меняется, и дождь обливает нас, как из ведра. Руки мои нервно дрожат, и, быть может, поэтому и дверь не открывается. Я хочу её сломать. Где мы? У меня за спиной не видна даже линия гор. Исключено. Это не может быть тот дом. Наверно, мы ошиблись деревней. И ещё мелодия прицепилась с тех пор, как мы вышли из кофейни. Нет, ещё раньше, как вышли из автобуса. Нет. Ещё со вчерашнего дня. И этот подлец Андреас сказал ей: «Поздно. Делай как знаешь», когда Анфи всё ему раскрыла. Слыхали? Делай как знаешь. Я её убью. А с самого рождения чем мы занимаемся? Никого не будет… «Ну давай скорей, у тебя получается с дверью?» «А что ты ждёшь, что я скажу сим-сим откройся?» «Наверно, он от другой двери». Мы обходим дом кругом, и вода льёт ручьём. Я проваливаюсь по колено в лужу и боюсь задохнуться. Мы задыхаемся. Вот так, перед тёмным и негостеприимным домом. Сейчас вода будет лить на нас, словно опустошают цистерны, резервуары, тонны воды, непрестанно, и мы не успеем вздохнуть и задохнёмся, задохнёмся, не проронив ни звука. А вода… словно оледеневшая рука на плече.

Ключ подходит к боковой двери, ведущей на площадку, выложенную угловатой плиткой. Нащупав узкий коридор, мы оказываемся в гостиной и, осторожно ступая, бродим по мебельному лабиринту. Не хватает только часов с маятником, которые вдруг начинают неугомонно бить. «Андреас знает, что мы здесь?» – спрашиваю я и тут же жалею о своих словах. «Не говори со мной в темноте… Где у него лампы?» Она наткнулась на стул, и на пол упал медный сосуд. «Сейчас начнут падать кирпичи!» Кажется, я начинаю хохотать. По крайней мере, мой рот кривится. «Какая-то должна тут стоять… Ау! Колдовской сундук!… Где же лампа, он сказал, она должна стоять у двери?» «Представь себе, он за нами следил, и заявится сейчас с отрядом полиции, он уведомил и Левки, и сейчас они придут все вместе, с собаками, факелами, криком и лаем…» «Прекрати уже! Ты стал невыносим». Сухой спичкой она зажигает лампу и ставит её на камин. Убранство дома вымученно деревенское. «Ты слышишь? Они идут!» «Ты не знаешь, что говоришь… Ты голодный?» «Нет». «Не садись на мокрое, – говорит она и вытаскивает из сумки сухие вещи, – в других комнатах наверняка холодно. Будем спать здесь». «Я принесу дрова». Когда я вернулся, она, уже переодевшись, с волосами, завёрнутыми в белое полотенце, расположилась на полу с красным покрывалом на плечах, с сигаретой, и рассматривает комнату. Она говорит: «С тех пор как этот человек делает чугунные трубы, он наполнил дом предметами искусства». Огонь разгорается, я стою на коленях перед ним и не могу на него смотреть. «А у меня дома есть Партенис, что мне с того?» – тихо спрашиваю я. Поленья трещат, заглушая её лёгкие шаги. Она садится рядом со мной на одеяло и говорит, обратив лицо к огню. «Если бы ты был всегда рядом. Держал бы меня крепко и не отпускал – Боже, как же я этого хочу, – потому что я тебя люблю, и гори всё огнём… и я так хорошо тебя знаю… С первого мгновения, когда я дрожа прикоснулась к тебе, а ты посмотрел на меня вот этими неразумными глазами подростка». Я перекатываюсь к ней ближе, и она ласково улыбается (это огонь или её лицо?), и кончики её пальцев впиваются сосновыми иглами в меня, когда я прижимаюсь к её груди, глаза её ласкают моё тело, и ноги-ветки переплетутся с моими, обвивая, и я их больше не отличу от моих, и кора дерева лопнет, выступит смола, они загорятся и упадут в безъязыкий шум пепла.

Всё ужасное, всё печальное, что происходило со мной за последние годы, всегда начиналось со знаков неотвратимой катастрофы – в отличие от известных историй, детективных и прочих, где сперва все элементы драмы погружены в стихию беззаботности, даже блаженства, так что уже в середине истории обольщённый читатель внезапно оказывается эмоционально безоружным перед драматическим процессом. Для меня, и, как я хочу верить, для большинства, сюрпризы такого рода давно перестали существовать. Я заранее знаю, чтó буду пить, достаточно одного взгляда на бутылку. Последнее моё, в буквальном смысле слова, приключение было самым ярким доказательством моей сделки с судьбой, с признаками катастрофы. Дело было так.

Я живу в Лондоне и уже десять лет как работаю в бухгалтерии «Шип энд Шипинг Компани», куда меня взяли после довольно непутёвого изучения экономики. Здание компании, трёхэтажный особняк в георгианском стиле с толстыми стенами и мансардой, идеально обустроенной для заседаний руководства, находится на Эбби-Роуд прямо напротив паба «Зубы льва», где когда-то два бандита, переодетые в террористов, убили третьего. В этом пабе я обычно пропускаю несколько стаканчиков после окончания рабочего дня, перекидываясь словцом со спешащими посетителями – торопящимися не потому, что они хотят как можно скорее уйти, а потому что хотят успеть побольше выпить до ухода – и встревая всякий раз, как предоставляется возможность вставить слово. Паб, чтобы оправдать своё название, украшен выпотрошенными головами животных – трофеями охотничьего гнева мистера Яна времён его пребывания в Кении, – и в нём расположен громадных размеров ряд зубов, выставленный на всеобщее обозрение, представляющий собой нижнюю челюсть льва. Зеркало за бутылками бара утраивает убитому льву ряд зубов, всякий раз, как мистер Ян, показывая свои собственные зубы, утверждает: «Этого льва я убил своими руками».

В тот августовский день в таком вот окружении, когда смешанный запах пива, джина и сидра придаёт кисловатый привкус свежести сумерек, я наслаждался ледяным напитком с негой, которая всегда сопровождает предпоследний стакан, как вдруг Бенни вошёл в паб. Не вошёл, а возник. В тот момент я скользнул взглядом по автоматическому фонографу, увидев его – я готов поклясться, что ещё недавно его там не было! – одетого в синий бархатный костюм и небрежно облокотившегося на бледный розово-зелёный прибор. В одной руке у него был бокал, в другой – вечерняя газета, которую он скорее мял, чем читал. Когда встречаешься с Бенни, знаешь, как будут разворачиваться события. Он пересекает широкую проезжую дорогу, чтобы поздороваться с тобой после всех твоих напрасных уловок уклониться, и ты знаешь, что опоздаешь на поезд, на встречу, пропустишь такси. Я знал это, когда увидел его. Как и знал – с первого знакомства, как только мне его представили как самого «чистого» букмекера квартала – что это тот, кого любой ценой следует избегать. По меньшей мере мне. На первых порах (излишне вспоминать, что ни одно пари, которое мы с ним держали, не принесло мне ни шиллинга) я искал его общества и часами анализировал для него варианты и средства прибыли, основанные на логике и математике, он же оставался крайне безразличным и даже не пытался скрыть скуку типичным англосаксонским образом, только время от времени выдавал слегка вопросительное «Оу, йее?». Во всяком случае произошедшее между нами, а произошло всего довольно много, обрело подлинный размах в день большого ежегодного Дерби. Накануне я не ложился, проверяя баланс, где обнаружились прорехи и содержалась одна из тех мелькающих звёздочек, что витают из одного конца конторы в другой, каждые десять лет вскрывая по нарушению. По этой причине я не ложился, мыслями, правда, пребывая уже на скачках следующего дня. Одна лошадь не выходила у меня из головы и даже умудрилась сниться мне последние дни. И вот в то утро я решился на отчаянный шаг: собрал все свои сбережения, примерно пятьсот фунтов, и сел пить кофе в одном из тех центров, где собираются мне подобные перед открытием окон приёма денежных ставок. Это была первая моя ошибка. Следствием её стал некто характерно одетый в синее с белой гвоздикой в петлице и со смрадной сигарой в руке, нависший надо мной с вопросом, не хочу ли я чая и намереваюсь ли я поставить на надёжную, «из вот этих твоих», добавил он. Достаточно вежливо я ответил «да» на вторую часть его предложения. Бенни был в азарте. Он не выдал дружеское «один из этих твоих душевно больных ослов», как частенько бывало в прошлом, всякий раз как он записывал мою ставку. Бывает так, что видишь склон и думаешь, что по нему можно спуститься. И вот я сижу, десять утра позади, возбуждённо обсуждая с Бенни «надёжных», сколько может принести одна, и сколько другая лошадь, а он говорит своё «оу, йее». Я говорил с ним так, словно бы хотел убедить его поставить на мою лошадь, в действительности же всё кончалось тем, что он брал у меня деньги за ставку. Оу, йее! В какой-то момент я встал, словно выпил уже литр, вытащил все бумаги и конверты из-под ножек стола и изпод моих ног и попрощался с ним.

«Ты куда? – спросил он. – А бабло?»

«Какое бабло? – переспросил я, хорошо понимая, что в ту минуту он мог забрать у меня не только моё бабло, но вообще что-либо ценное, что у меня имелось.

«Ставка, которую ты собирался играть», – продолжил он холодно.

«Пятьсот фунтов, которые я хочу разыграть, – ответил я сухо, но с испугом, – я поставлю в букмекерской конторе, в независимости от того, как ты к этому относишься».

«Не будь дураком, мой дорогой, – ответил Бенни, не поведя ухом, – Ты во много раз больше выиграешь, если поставишь у меня – к тому же ты мой друг».

Сказано – сделано.

Я отсчитал перед ним громадную для меня сумму с надеждой, что всему, чёрт возьми, есть пределы. Вторую половину дня я был так занят отчётом и присутствием господина ревизора, что и мысли не возникло уйти и следить за скачками, результаты которых я узнал из вечерних газет. Хладнокровно читал я второй раз подряд имя скакуна-победителя, и в то время как комок у меня в горле поднимался всё выше и давил, я понял, что разбогател на семь тысяч фунтов – моя лошадь принесла 14 к 1.

Коротко изложу заключительную часть этой грустной истории, хотя мало-мальски чуткий читатель уже догадался, что к чему. После того как я сам себя поздравил, подарил самому себе дюжину шёлковых платков, коричневую широкополую шляпу и дорогие солнечные очки, я отправился в «Зубы льва» ждать Бенни и деньги. Я был не единственный, кто его ждал. Постепенно нарастало шушуканье. Бенни то и Бенни сё, Бенни и на кошку никогда не ставил, кто-то сломал Бенни ногу с целью отомстить за пятьдесят фунтов, которые сам ему и дал, Бенни потерял свой шанс, Бенни арестовали, Бенни всё профукал, и т.д. и т.д.

Не помню, сколько я проплакал из-за такого конца, а главное, не помню, по какой именно причине. Суть в том, что спустя какое-то время я забыл о потерянном выигрыше, забыл о действительных расходах, забыл самого Бенни. И вот это всё является мне опять – вот этим августовским днём, спустя столько лет, в сопровождении одетого в синий бархат Бенни, вальяжно облокотившегося на бледный розово-зелёный фонограф и держащего в одной руке бокал, а в другой – вечернюю газету. Газету он, впрочем, скорее мял, чем читал. Он поздоровался со мной со свойственным ему видом человека успешного и так, словно мы расстались не далее как вчера. У меня не было никакой особой причины разбивать лёд, но всё же я спросил, как поживают лошади. Хандру с его лица как рукой сняло, словно он долгие годы ждал этого вопроса. Он отпил глоток и, не отводя взора от моих глаз, сказал: «Знаешь, моя страсть к лошадям поутихла… Теперь я пишу истории. И не только пишу, дорогой мой, – я их продаю». Он самодовольно улыбнулся и доверительно продолжил: «Можно даже сказать, это теперь мой доход. Вот только что у меня приняли рассказ, напечатают через месяц, я уже получил гонорар. Во внутреннем кармане пиджака у меня лежит чек, так что я тебя приглашаю. Ян, дорогой, ещё два таких точно, пожалуйста». Я не могу вспомнить, отказался ли я, но такие дела мне очень и очень не по душе. Впрочем, даже если я и отступил шага два назад, я тут же снова выступил вперёд, решив, что как я никогда не бегал от Бенни в прошлом, так и теперь не было в том никакого повода. Итак, я выступил вперёд, пытаясь угадать, какими тропами он намеревался меня водить в этот раз. Предложения он мне делает соблазнительно-грязные.

«Не спросишь, а что я пишу?» – обратился он ко мне, вернувшись из бара с двумя полными бокалами. «Ладно, это долгая история – но вот в рассказе, который я продал, сказать о чём там речь или хотя бы сюжет вкратце? Во-первых, название,» – невозмутимо продолжил он, наблюдая за моим смущением. «Он называется «Львиная доля», и там два обычных, самых обычных персонажа. Вот, как ты и я, и один съедает другого. Проще говоря – один думает, что другой его ест, а этому последнему наплевать на того беднягу, что чувствует себя жертвой. Чтобы ты понял, что происходит, назовём жертву – неправильный термин, но так уж принято, милый мой, так принято – назовём, повторяю, жертву «один», а того, другого –»другой». Рассказ, на фоне которого разворачивается действие и раскрываются характеры, – простенький сюжет о невыполнении соглашения (в данном случае речь о невыплаченном пари). На переднем плане – характер «одного», который убеждён, что тот, «другой», отобрал у него всё ценное, что у него было. И вот как-то вечером, когда они встречаются в пабе, вот как мы сейчас, и положение «одного» кажется ему совершенно безвыходным, этому «одному» кажется, что пришёл час расплаты. В чём он того, «другого», только не упрекает! Хочешь узнать, в чём он его обвинит?» – мягко спросил Бенни, в то время как я давно был цвета его газеты. «Сказать тебе одним словом? Он обвинит его во всём! Да, во ВСЁМ… Излишне говорить, что попытка эта не увенчается успехом, ибо «другой» никакого отношения к делу не имеет, как любой мало-мальски чуткий читатель уже и так понял. Так-то.»

Я выскочил из бара в полной уверенности, что зло обрело живой плотский облик. Взволнованный, мчался я по улице между автомобилями, и ничто не могло меня остановить. Мерзавец! Не хватало ещё, чтобы он и дальше надо мной смеялся. Он должен мне семь тысяч фунтов и он ещё смеётся над самым главным и тайным, что у меня осталось.

Я дрожал всем телом, пока торопливо поднимался по лестнице в свою контору, не осмеливаясь даже представить себе то, что вскоре должно было стать горькой правдой. Когда-то в минуту слабости я наверняка признался ему в своей тайной болезни. В писательстве. Я писал рассказы, которые тайком от моих знакомых предлагал в разные литературные журналы и тщетно ждал, чтобы их напечатали. И вот эта скотина надо мной смеётся. Я задыхался от страха и несправедливости, пока бежал вверх последние метры, отделяющие меня от моей конторы. История, которую он мне рассказал, – я её знал. Я не только её знал – я её закончил писать накануне. Этот рассказ написал я – клянусь чем угодно!, – и он ждал меня в ящике письменного стола, чтобы я переписал его начисто.

Не было необходимости переворачивать все ящики и передвигать мебель, пытаясь найти то, что я давно потерял: на том месте, где должен был лежать мой рассказ, была только пара заметок, на бумажках и бумажных носовых платках, на которых я так долго собирал мой материал. Не осталось ничего. Столько сил. Бессонные ночи, сердцебиение. Гастрит. Деньги мои ты украл, ладно, но это? Я должен потребовать объяснений. Немедленно. Пока железо ещё горячо…

Я вернулся в паб под первыми каплями летнего дождя ещё быстрее, чем бежал раньше. Этот монстр был ещё там. Он отказался что-либо обсуждать, утверждал, что его оскорбляет моё поведение, точнее, мой побег – я и в прошлом много раз его подводил – короче говоря, я давно ему должен был пять фунтов, и ещё эти два напитка, которые он заказал, перед тем как я таким недостойным образом убежал. Я даже не мог схватить его за его бархатный воротник, не то что за горло с криком «Мразь!», а ему ведь снова удалось взять меня под контроль, полностью подчинив своей воле.

В тот момент, в блеске августовской молнии, я подумал, что такие истории или заканчиваются решительным ударом или не заканчиваются никогда. И наверно я показался бы щедрым и благородным, если бы, вернувшись, заплатил ему пять фунтов, которые, конечно, я ему задолжал, угостил бы его ещё одним напитком и оплатил бы те два последние, которые он выпил сам, пока меня не было.

Шевроле пятидесятых, с изогнутыми контурами, медленно подкатил к охраннику у ворот. Нулис включил первую передачу и помахал солдату бумагой c машинописным текстом. Тот лениво поднял левую руку, останавливая нас, и в то же время протянул правую, чтобы взять бумагу.

«Начинается», – пробормотал Нулис, улыбаясь охраннику.

«А это там кто?», – спросил солдат, качнув бумагой в мою сторону.

«Мой помощник, всё в порядке».

«В порядке, да? – он нагнулся к окну. – Мне он не кажется в порядке».

«Я отвечаю», – сказал Нулис и выключил радио.

«Ну ладно». Он выпрямился и с серьёзным лицом стал изучать разрешение, которое держал в руках.

Это было разрешение с пространной формулировкой, подтверждающее, что хоть наше предприятие и не было богоугодной миссией, оно не было и ничем порочным. Самый бедный солдат мог купить в рассрочку двадцать четыре тома Большой Энциклопедии Франклина. Он подписывал контракт, платил десять долларов вперёд и через месяц получал первый том. Продолжал платить в рассрочку и, если не отчаивался на полпути, через два года становился обладателем труда, равного Британнике. После подписи и первого взноса в знак доверия он получал экземпляр Библии. Их-то мы и возили с собой, чтобы можно было хоть что-то дать в нужный момент.

Естественно, в разрешении не было ни слова, что нам позволено въезжать в военные части, но мы ссылались на тот факт, что нигде не было написано, что это нам запрещено. Нам, как и большинству охранников, этого было достаточно. Но иногда мы наталкивались на кого-нибудь, кто, изнывая от скуки, начинал интересоваться и цепляться к мелочам. Как вот этот теперь.

Он вновь склонился к окну, тыча в меня огромным пальцем. Он явно решил мной заняться.

«Нет, этот мне не кажется в порядке… И вообще, он шпион. Вот на кого он похож, на шпиона».

«Он нормальный парень, говорю тебе. Нормальный».

«А что же он молчит, если он нормальный?»

«Потому что он немой».

«И ты хочешь мне тут сказать, что раз он немой, он не может быть шпионом? Ты за дурака меня держишь? Ну, говори!»

«Да нет, конечно… Ну что, мы можем проехать? Нам сегодня нужно доехать до Гейльбронна».

«А, доехать до Гейльбронна… Вот разворачивайся здесь, уезжай, и доберётесь до Гейльбронна».

Лицо Нулиса посерьёзнело, что случалось в критические минуты. Сейчас как раз была такая.

«Разрешение у тебя в руке гласит, что мы продаём энциклопедию. Это образовательный проект, если ты ещё не понял».

«Здесь нигде не написано, что ты можешь приехать в часть и нас дурить, – его нос покраснел, пока он старался убедить нас в том, что мы и без него знали. – Нигде не написано, что ты можешь въехать в часть и дурить наши прелестные отполированные задницы своими энциклопедиями».

Нулис пытался держать лицо: «Ладно тебе, там сказано, что мы имеем право продавать энциклопедию в военных частях где угодно на территории немецкого государства».

Партия была проиграна. Противник не желал уступать.

«Мы что, устроим здесь соревнование по смекалке? Ты меня испытываешь? Да? Испытываешь? Здесь нигде не сказано, что ты имеешь право въезда на территорию военной части. И на этом твое дело закрыто. Задний ход. Давай отсюда!»

Нулис выворачивал машину, ругая весь генштаб обороны, который в силу своей глупости позволял американскому охраннику запретить нам продавать Большую Цветную Энциклопедию Франклина в американских частях. Он крепко сжал пальцы в кулак, вытянул средний и помахал на прощание.

Мы бесцельно побродили по маленькому городку и стоя съели по сосиске.«А ты и вправду похож на шпиона, – сказал Нулис и предложил пойти посмотреть фильм. – Сейчас идёт новый французский с Джин Сиберг».

Мы выходили из кинотеатра, посмотрев «На последнем дыхании». Магазины закрывались, и служащие, как шальные, мчались к трамваям, велосипедам и автомобилям, пытаясь выиграть пару секунд.

Мы припарковались у «Ферлибтес Херцхен». Внутри толпились девки, шумные солдаты, разные придурки. Раз с прибылью за сегодняшний день не вышло, может, удастся какому-нибудь пьяному американцу продать энциклопедию? А может и нескольким, никогда не знаешь. Так у нас уже было.

Мы быстро утратили желание заниматься торговлей и стали играть в 165 на жребий, кто будет платить за пиво.3

Кого мы уж точно не ждали, это нашего сегодняшнего врага. Он приблизился к нам со стаканом в руке и насмешливой улыбкой.

«А, вы здесь, мои красотульки!»

«А что, и здесь есть проходная?» – спросил Нулис, тряся кости в кожаном чехле, чтобы выбросить число больше 153.

«Ты что, думаешь я не видел твой вонючий палец, которым ты мне помахал? Ты знаешь, что я могу дать тебе в харю?»

Нулис проиграл и заплатил за пиво. Все молчали. Я заказал ещё два.

«Да ладно, шучу, – продолжил тот, – иди, сядем за один стол. У меня к тебе предложение».

Мы увидели свободный стол у фонографа. У него стоял офицер-негр, непрерывно бросая в него монеты и покачиваясь в ритм выбираемых мелодий.

«Сколько, ты сказал, ты хочешь за Библию?» – спросил наш новый приятель, как только мы сели.

«Мы её не продаём, мы её дарим… Мы продаём энциклопедии», – ответил Нулис и сразу же, отбросив надменность, стал объяснять условия и выгодное предложение. С обычными уловками продавца.

«Брось. Мне не нужна энциклопедия. Меня не интересует ни одна драная энциклопедия на свете… Так что с Библией?»

«Что значит – что?»

«Я хочу купить штук десять».

«Невозможно, – жёстко ответил Нулис, но глаза его заблестели охотничьим блеском. – Они нам нужны как бонус».

«Да ладно, не будь придурком. Ты получишь деньги».

«Говорю же, невозможно… А кроме того, они дорогие».

«Сколько?»

«Ну… понимаешь. У них есть своя цена».

«Сколько, чёрт побери?»

«Семь долларов за штуку».

Мы за них платили по доллару, а также всегда могли распространять энциклопедии без Библии. Такие случаи бывали.

«Ты, кровопийца! – солдат поставил кружку на стол. – Никакая Библия в мире не стоит семь долларов».

Нулис хладнокровно достаёт Библию из сумки, где хранились квитанции, контракты и прочие бумаги. С очень профессиональным видом.

«А вот эта, тем не менее, мой дорогой, стоит семь долларов… Посмотри! По краям страницы золото, подлинное золото, кожаный переплёт, настоящий, видишь?.. В общем, слушай. Десять я тебе не продам, если возьмёшь – то все, у нас в машине тридцать четыре экземпляра. Ты берёшь все, и мы делаем скидку».

«Скидку сколько?»

«Ну бери по пять за штуку».

«Я даю половину», – говорит американец самодовольно и уютно располагается в кресле, потягивая пиво из кружки.

В конце стойки какой-то пьяный плакал, умоляя, чтобы ему позволили убить свою любовницу.

«У тебя все деньги при себе?» – холодно спросил Нулис.

Тот вытащил ручку и стал подсчитывать на салфетке.

«Ладно тебе, – с презрением процедил Нулис, – восемьдесят пять долларов всё вместе».

Американец продолжил умножать тридцать четыре на два с половиной доллара.

«Нормально, у меня столько есть, – сказал он, как только увидел результат, и снова откинулся назад. – И если решено, то я их загружу, потому что через полчаса мне надо быть на месте».

«Где твоя машина?» – спросил Нулис.

«У двери».

Нулис резко встал, с ним и солдат.

«Сейчас я принесу наши. У меня машина на стоянке. Через пять минут вернусь, – Нулис второпях вышел уладить то, что у нас называлось «беспредметной сделкой».

Американец казался довольным. Он попросил долить пива.

«Может, ты хочешь чего? Я угощаю».

Нет, я ничего не хотел.

«Ты неразговорчивый, да? – он вернулся с полной кружкой. – Другой за тебя разводит беседы».

Я объяснил, что Нулис в этом деле лучше.

«Ерунда, никто не может быть лучше тебя самого».

Он был ходячим куском мяса. Такой самодовольный и готовый попасть к нам в когти. Вместо этого я возразил, что признавать достоинства другого есть неотъемлемая часть справедливости.

«Да ерунда, ерунда… Ну что там, что он тянет?»

Нулис показался в дверях и сделал нам знак, чтобы мы вышли. Солдат опорожнил кружку до последней капли, сдвинул пилотку набок и двинулся к выходу.

Нулис велел ему подъехать к нашей машине и открыл багажник шевроле. Потом вытащил и передал три коробки, перетянутые чёрной изолентой, и четыре отдельные экземпляра.

«Десять штук в коробке и четыре. Всего тридцать четыре. Теперь ты давай».

Тот отсчитал четыре бумажки по двадцать долларов и одну в пять.

«Отлично, – Нулис с царским равнодушием положил деньги в карман. – «Знаешь, а вначале я тебя за придурка посчитал».

«А ты мне по-прежнему таким и кажешься, – парирует тот, заводя свежевымытый автомобиль. – Единственное, в чём ты был прав, это что вот этот вот не шпион. По-моему, он голубой. И смотри, чтобы я больше тебя не видел у наших ворот, иначе ни от тебя, ни от него мокрого места не останется».

«Ладно-ладно, дружок, не злись. Ты меня больше не увидишь».

Не успел он свернуть на первом повороте, как мы умчались.

Мы заехали на стоянку, где нас ждали Святые Писания, оставленные там «на полчасика» за пять марок. Мы бросили их на заднее сиденье, заправились и уехали в зимнюю ночь.

«Ишь ты, подлец, хочет поживиться на Библии!»

Держа руль, он вытащил две двадцатидолларовые бумажки и протянул их мне.

«Мы хоть их дарим… Пять я оставляю на расходы по сделке».

Мне вспомнились воскресные вечера дома. Дед, после того как убирали со стола, не позволял мне отойти от него, пока я не выслушивал отрывок из Писания, с которым он не расставался. Он читал сам, тихим голосом, если не приближаться, так что это звучало, как непрерывная колыбельная. Я думал про свои игры, и уже час спустя ничего из этого чтения не помнил. А сегодня, если бы меня спросили, я бы рассказал всё дословно. Удивительное дело!

«Не знаю, насколько удивительное», – сказал Нулис и включил радио.

Стал накрапывать мелкий дождь вперемешку со снегом. Я до упора включил печку, а на повороте дороги показались огни близлежащего города. Их отражение.

«Наверно, ты скучаешь по старику, читающему сказки маленькому мальчику», – серьёзно произнёс он немного погодя.

Блестит алюминий, люминесцентные лампы и линолеумный пол. В этот безлюдный час, когда авиабилеты дешёвые, а цены таксистов кусаются, музыка из невидимых динамиков делает пространство ещё более пустым.

Бармен ночной смены ведёт себя так, словно перед ним толпа жаждущих клиентов пополудни. Он переставляет бокалы и бутылки, бессмысленно жестикулируя, двигает предметы, которым давно пора бы уже отправиться на покой, то и дело самодовольно поправляет чёрную бабочку, подчёркивающую его свежевыбритое и блестящее лицо. Он чрезвычайно болтлив, стараясь поддержать у единственного клиента хорошее настроение.

Клиент, в сером свитере с треугольным вырезом и в тёмно-синем однобортном пальто, заказывает второй кофе и продолжает давить окурки на полу, игнорируя пепельницы, которые бармен подсовывает ему под зажжённые сигареты.

«Задержка рейса», – сообщает он ему с лёгкостью человека, видавшего все виды опозданий. –»Задержка рейса… Сегодня вечером все будут задерживаться».

Клиент с неудовольствием ставит чашку. «Что ты сыплешь внутрь?» – спрашивает он, касаясь стоявшей рядом вазы с искусственными маргаритками.

«Что значит «что сыплю»? Колумбийский и немного американский».

Клиент отодвигает чашку и говорит: «Сделай мне чай».

Бармен, словно он плохо понимает иностранный язык, смотрит на него вопросительно: «Ты какой хочешь?»

«Ну если у тебя никакого нет, сделай что-нибудь другое».

Глаза бармена оживляются. «Хочешь горячее вино?.. Я сахара добавлю и ломтик корицы». Он описывает это, сам разгорячившись, как планируемый им грог, и добавляет: «Это то, что тебе надо, это лучше всего».

Одинокий гость подносит к носу край бокала, держа его за ножку, чтобы не обжечься, поднимает, как дегустатор, и рассматривает содержимое на свет. «Ты добавил тёртую корицу… Вот аромат и улетучился», – он презрительно произносит это «вот». Темнеет. Огни гаснут. Не по одному, а все сразу, словно давая знак человеку, предостерегая от его удара.. Был свет, и наступила тьма. И потом стон, крик, шёпот.

Бармен говорит: «Вот поэтому люди опаздывают». Фраза повисает без ответа, и он торопливо добавляет вслед тому, кто только что сидел перед ним: «Два кофе и вино».

Здесь и там зажигающиеся в зале спички делают пространство бара ещё темнее, и клиент, передвинувшийся немного вправо, произносит изменившимся голосом: «Если я тебе заплачу сейчас, как ты можешь быть уверен, что я тебя не обсчитаю?»

Бармен громко хохочет и, чтобы почувствовать себя увереннее, отвечает голосом Карагиозиса4: «Ты дай, а я их понюхаю. Я пойму по запаху…»

Стали утихать протесты тех, кто ещё ждёт задерживающегося рейса, и на их застывших лицах играют лучи света карманных фонарей службы безопасности.

«Ты здесь? – тихо спрашивает бармен, вглядываясь перед собой. – Отвечай, чёрт возьми, и перестань постоянно исчезать».

«Зажги какую-нибудь свечу… что-нибудь».

Бутылка падает, задев пару других рядом, на пол, но не разбивается .

«Где-то должен же быть фонарик».

«Давай, включи его и налей что-нибудь, выпьем. Я плачу. С темнотой приходит холод», – говорит клиент туда, где ещё недавно раздавался голос бармена.

«Я не пью в это время… Если тебе холодно, говори. Говори сам, говори со стойкой», – отвечает бармен и размещает сверху на высоком бокале фонарик. Приглушённый свет, отражаясь на потолке, освещает два лица.

«Батарейка просрочена, что твоя корица, – произносит посетитель, убирает фонарик с бокала и кладёт его на стойку, освещая полки с бутылками. – Ну так что с тем напитком? Принесёшь?»

Фонарик медленно гаснет, и бармен говорит: «Вот поэтому я боюсь самолётов, чёрт побери, и не хочу работать по ночам».

Бутылка звенит во мраке, пока он ищет бокалы.

«Что это мы пьём? – спрашивает клиент и поглаживает бутылку, будто она ему выдаст секрет.

«Я боюсь, что у меня… Я боюсь».

«Да ну, брось, – отвечает клиент со скукой. – Все мы однажды умрём».

«От этого легче, что ли?.. Если ты мёртвый, всё кончено. Ты уже ни о чём не можешь пожалеть. И мне это не нравится».

На некоторое время воцарилась тишина. Её прервал короткий шлепок губами посетителя, который вдруг произнёс: «Ты уверен, что бутылка была полной? Наливаю-наливаю и ничего не пью!»

«Понятия не имею, – равнодушно ответил бармен. – Ты отмечаешь, сколько ты выпил?»

«Я? Ты же всё время держишь бутылку».

Бармен зажёг сигарету, держа спичку в руке, пока она не погасла. «Кого ты сказал, ты ждёшь?» – спросил он, глубоко затягиваясь, словно кончик зажжённой сигареты мог осветить тёмную комнату.

«Никого, – ответил его гость. – Я пишу книгу… Действие в главе, в первой главе, происходит в аэропорту ночью».

«А почему? Что такого в аэропортах ночью?»

«Ну вот а сейчас, к примеру? Такой вот абсурд!»

«Так ты журналист, да? – вздохнул бармен. – Тоже профессия!»

«Кто-то же должен», – произносит писатель, великодушно не обращая внимания на путаницу в профессиях.

«Вот и я говорю. Это такая работа, про которую думаешь – слава Богу, что её делает кто-то другой».

«Скажи-ка, ты, может, хочешь меня оскорбить?» – резко спрашивает писатель.

«И в мыслях не имел, – говорит бармен, и слышится звук новой бутылки, которую он ему пододвигает, недооценив высоту стойки. – Я просто хочу сказать, что в темноте мало что удаётся».

Те немногие, кто кроме них ещё сидят в зале, разом замолчали. Только синие отражения слепящих фар автомобилей, мчащихся по шоссе, напоминали об их присутствии.

«Скажи-ка, – спрашивает бармен, – что ты обо мне думаешь?… Не сейчас, конечно, а вот до того, как ты меня увидел… Думаешь, я дурак? Я вот тебя спрашиваю, потому что у вас, у журналистов, есть чутьё, и вам видно, когда человек – дурак… Вот сейчас, к примеру, когда я с тобой веду философские беседы, ты можешь представить, какое у меня выражение лица, где руки? Можешь ты вообразить, что сейчас, вот в эту самую минуту, мы с тобой вот говорим, а тут за стойкой стоит на коленях изумительная возрожденческая красотка – знаешь, такая, с мелко завитыми волнистыми пышными тёмно-каштановыми волосами, с тонко очерченными губами – она стоит тут на коленях, и соски её груди – знаешь, такого редко-вишнёвого цвета – прикасаются к складкам моих брюк из ворса, и от того, как её окрашенные в розовый ногти скользят по моему паху, можешь ты вообразить, я тебя спрашиваю, насколько она обезумела от любви, что ждёт её за ширинкой моих обтягивающих брюк?»

Писатель, или то, что должно быть в темноте писателем, молчит.

«Что ты вообще, бедняга, можешь вообразить, – бармен шепчет, перегнувшись через стойку и выделяя каждое слово, – ты при включённом-то свете не представишь, где уж тебе теперь?»

Свет медленно зажигается снова, прерывисто и с коротким визжащим шумом люминесцентных ламп. Пассажиры, кажется, выходят из летаргического сна или глубокого запоя. Делают пару шагов на месте, удивляясь, что тело ещё стоит на двух ногах, трогают голову и со смешанными чувствами находят её на своём месте.

К месту, где стоял клиент, подходит полицейский и спрашивает бармена, указывая на пол: «Это что здесь?»

«А я откуда знаю», – отвечает тот, небрежно выглядывая изза стойки. «Какой-нибудь писатель оступился в темноте», – добавляет он равнодушно, собирая бутылки и стаканы.

«Ты какой дрянью его напоил? – спрашивает полицейский, пытаясь поднять тело. – Воняет так, словно он тут опорожнился».

«Есть придурки, которые в нужный момент сдают. Ни лишнего стакана, ни беседы, ни красивого образа».

«Заткнись и помоги мне».

Бармен выходит из-за стойки и вместе с полицейским подхватывает клиента под руки. «Таким дома надо сидеть. Нечего бродить по ночам».

Они тащат бесчувственное тело и сажают его на разодранный пластмассовый стул со сломанной ножкой, приклеенными жвачками и прожжёнными следами окурков на ручках.

«Здесь он, по крайней мере, никому не помешает, – бормочет бармен и добавляет вслед удаляющемуся полицейскому, – сделать тебе кофейку?»

Тот какое-то время смотрит на него в нерешительности и поспешно сквозь зубы цедит: «Только двойной».

Двое возвращаются к стойке, пока динамик вещает о посадке задержавшегося самолёта, а бармен начинает рассказывать историю какого-то швейцарца с большим чемоданом.

Мрак накрыл кабину грузовика, словно тропическая ночь.

Напарник–лет двадцати пяти, но на вид старше, с красивыми каштановыми волосами и шишкой над левой бровью–клевал носом, смотря на дорогу, которая всё быстрее приближала его к перекрёсткам с другими автомобилями, фурами и грузовиками.

«Светофор поставить не могут, придурки, экономят на нашей жизни», – процедил водитель лет пятидесяти, с густыми тяжёлыми бровями. Он провёл языком по усам – так он делал всякий раз, когда говорил – и повторил: «Экономят. Именно экономят». Он взглянул на своего спутника, сонно рассматривающего белую разделительную полосу, и, переключив скорость на начинающемся подъёме, воскликнул: «Эээй, дружок! Я взял тебя с собой не для того, чтобы ты спал!»

Тот встрепенулся и устало пробормотал: «Я не сплю.. Я слушаю, вот-те-крест, слушаю тебя с той минуты, как ты заговорил».

Водитель не обиделся, а наоборот самодовольно улыбнулся и сказал: «А ну, повтори, что я говорил!»

Они снова выехали на прямую дорогу, счётчик показывал восемьдесят. Водителю хорошо известно, что чтобы эта бесконечная сербская дорога довела его завтра до кровати, он должен бодрствовать. А попутчик, сопровождающий его от баварской границы, – это то, что надо. Лучше радио.

«Что там у тебя?»– без особого интереса спрашивает он, кивнув на полиэтиленовый рюкзак в ногах молодого человека.

«Мои вещи», – отвечает тот, вытягивает ноги и кладёт их на рюкзак. «Не остановишься чего-нибудь перекусить?»

«Завтра утром суп из требухи в Салониках, – говорит водитель, пока ищет греческое радио. – Отсюда уже ничего открытого не найдёшь.»

Кабина наполнилась звуками бередящей душу мелодии, как вдруг фары мчащейся на скорости легковушки ослепили их. Водитель опустил стекло, высунул голову из окна и стал громко ругаться, без устали давя на гудок на руле посреди ночи. Вернувшись на прежнее место, он стал подпевать под музыку, звучащую по радио. «Тебе нравится?»– спросил он своего попутчика.

Тот кивнул и ответил: «Ну нормально».

В конце песни одновременно заговорила реклама, и он выключил радио.

«Греция, моя Греция,– пробормотал он самому себе под нос, – любовь моя… Самые лучшие люди, лучшая земля, самая вкусная еда, всё самое лучшее… Ты там кем работаешь?», – спросил он, не поворачивая головы к собеседнику.

«Я повар, – ответил тот. – Работаю поваром».

«В отпуск едешь?»– продолжал допрос водитель.

Парень хочет спать, устав от нескончаемой дороги. Он закуривает сигарету, откидывает спинку и касается потной головой подушки кресла, а тот всё настаивает: «Я спрашиваю, в отпуск едешь?»

«Нет», – решительно отвечает парень. Движение на дороге рассосалось. Дальние фары непрерывно освещают кусок угрожающе длинной дороги, которой не видно конца. Вот выключить бы свет…

«Что?»

«Ничего», – отвечает парень.

«На ничего мы далеко не уедем», – смеётся водитель, который убеждён, что говорить можно об всём. «Слушай, и какой придурок высадил тебя на той заправке на рассвете?» Он не ждёт ответа и продолжает: «Козлы, фашисты! Обожрались картошкой!»

Парень снимает обувь и поджимает под себя ноги.

«Он ехал в деревню там неподалёку, – говорит он и массирует затёкшие ступни, – и высадил меня, где было удобно».

«Удобно, что я там оказался», – клонит своё тот, что за рулём, и скрипит челюстями, подавляя зевоту. «Ух, немцев бы я оттрахал… Это я так говорю, немцев, их женщин конечно… А ты?»

«Что я?»– рассеянно спрашивает парень.

«Твою в качель!»– вдруг произносит водитель и отвешивает ещё ругательство покрепче, так как прямо перед ним возникают огромные указатели с жёлтыми стрелками, означающие объезд.

Фура притормаживает и, слегка трясясь, съезжает с главной дороги. Громадные фонари освещают песчаную дорогу, которую в ночи не отличить от убранных полей. Водитель не произносит ни слова, сконцентрировавшись, чтобы не сойти с дороги. «Потеряемся тут», – пробормотал он. Они проехали не больше пяти километров, но ему казалось, что они так едут всю ночь.

Машина вернулась на асфальт, и вместе с ней с облегчением вздохнули и путешественники. Молодой теперь окончательно проснулся, а старый подпрыгивал на сиденье.

«Хочешь банан?»– спросил он, отрывая один от связки, прикреплённой на лобовом стекле. Парень покачал головой. «Две марки за кило, – продолжил тот, очищая банан на руле. – Две марки, милый мой, и очень вкусные. Не то что у нас, обман сплошной.» Банан исчез в три укуса, и он продолжил с набитым ртом: «Что за сраная страна! Одни цыгане и обман. Мошенников больше, чем жителей… Ты что думаешь?»

Движением человека хозяйственного он свернул шкурку и бросил её в пакетик, подвешенный за щитком.

Какое-то время никто не проронил ни слова, и когда снова раздался голос водителя, казалось, никто из них никогда ещё ничего не говорил. «Расскажи мне историю, – попросил он. – Не про скандалы и всё такое. Настоящую историю… Так, чтоб тебе было стыдно за то, что ты сделал. Такую историю, чтобы и одежде стало от тебя мерзко».

Парень наклонился вперёд и коснулся лобового стекла, словно бы хотел передохнуть, долго рассматривал смуглый морщинистый профиль с большими усами и еле слышно проговорил: «Ну давай, рассказывай… Я слушаю».

«А, ну хорошо, тогда я, – подхватывает водитель и вытирает лицо маленьким мокрым полотенцем. «Это было в армии… Мне дали увольнительное, и мой приятель, хороший такой парень, добрый… мне дали увольнительное, и он мне говорит, пойди, говорит, посмотри, что там делает моя жена, говорит, если будешь в Салониках. Она уже месяц как мне не пишет. Короче говоря, иду я туда, куда он мне сказал, и имею эту женщину. Она не хочет, отбивается, плачет, в общем я её изнасиловал…» Он так сжимал руль, что суставы рук побелели. «Никакого кодекса, твою мать, никакого. Мир рушится… Ах, ты так? Ну тогда и я рвану вперёд, чтоб побыстрей». Он жмёт на газ, и жилы в горле набухают от его голоса: «Ах, ты так? Ну тогда и я рвану вперёд, чтоб побыстрей». Он смотрит на своего спутника, застывшего в кресле, и сбавляет скорость. Внимание его возвращается к дороге и он произносит: «До границы осталось три часа, до въезда в эту конюшню… Ну что, как всё кончится, как ты думаешь?»

Парень поворачивается и с заднего сиденья кабины достаёт две банки пива. Открывает и одну протягивает соседу. Дальнобойщик отпивает и держит жидкость некоторое время во рту, не глотая. Наступает момент молчания, ему это ясно.

«А у меня, – начинает свою историю второй, глядя прямо перед собой в ночь, – у меня была женщина. Ад кромешный. Когда она уходила, ад становился непереносимым. Я искал её, как безумный. Ходил за ней по пятам… Однажды ночью я схватил её за горло, потому что и у меня в горле стоял комок, сжал и стал её душить. Я душил, чтобы освободиться, убить то, что не давало мне покоя. А она, словно зная, как всё должно окончиться, не сделала ничего, чтобы меня остановить».

Парень допивает последние капли, открывает окно и бросает пивную банку в пустынную и тёмную заправку, мимо которой они проезжают.

Дальнобойщик ощущает внезапный холод ночи и, покачивая головой, произносит: «Да ты что, приятель!.. Это ведь преступление. Карается между прочим… Она умерла?»

«Не знаю, – спустя какое-то время бросает тот, – это была не моя женщина… Мне рассказали эту историю».

Он открывает себе второе пиво и смеясь добавляет: «У него в горле стоял комок, большой, поэтому он её душил! Идиот… С тех пор, иногда по ночам или вот так в дороге, когда он смотрит на витрины, он вдруг чувствует комок в горле».

На некоторое время воцарилось молчание.

«Вот хорошо, – говорит дальнобойщик, словно случилось что-то приятное, – вот так хорошо. Это я и имел в виду. Такой поступок. О котором никто не знает, кроме тебя самого, и ты бьёшься, как осьминог… А всё летит в пропасть».

«К чёрту… Остановишь по нужде?» – говорит парень и потягивается, (на?)сколько ему позволяет узкое пространство. Тяжёлая машина притормаживает, включаются лампочки парковки.

«Вот твой друг чувствовал, – говорит водитель и прокашливается, чтобы прочистить голос, – твой друг чувствовал про горло… И мой так чувствовал про жену товарища. Мне по душе, что с ним случилось, поэтому я тебе и рассказал, как о самом себе.. Как будто я это всё совершил».

Водитель зажигает в кабине свет, словно его вдруг озарило, что всё это время они говорили в темноте.

«И что?»– тихо спрашивает парень и трёт шишку на лбу.

«Ты мне не веришь, да?»– дальнобойщик выворачивает светящийся и подскакивающий грузовик к правой стороне дороги, где он останавливается с лёгким скрипом.

Попутчик выскальзывает из полутёмной кабины и пропадает во мраке. Водитель вытаскивает расчёску и распрямляет волосы. Машинально переносит её на усы и поднимает с пола жёлтый полиэтиленовый рюкзак.

Молодой, как будто никуда не отлучался, стоит в у открытой двери кабины и спрашивает жёстко, пытаясь сохранить хладнокровие: «Ты зачем обыскиваешь мои вещи?» Он поднимается обратно в кабину.

«Ничего я не обыскиваю», – отвечает тот и бросает рюкзак на пол, в ноги молодому. «Так значит что-то странное сдавливало ему горло, да?»– добавляет он игриво. –»Так вот я тебе скажу, что всё это ложь, всё, что ты мне тут нагородил, – это всё глупая дрянная ложь».

«Да правда это, зачем мне тебе врать», – парень держит дверь полуоткрытой.

«Затем что ты лжец, вот зачем… Выходи давай», – он рассвирепел, а приглушённый свет в кабине затушёвывает маленькие красные сосуды, выступившие у него один за другим вокруг носа. – «Я сказал, выходи».

«Слушай, не надо так, – говорит парень спокойным голосом, – ну хочешь, я расскажу тебе другую историю, более правдивую». Он говорит, стараясь удержаться на первой ступеньке.

Водитель выбрасывает его рюкзак на дорогу, резким движением захлопывает дверь: «К дьяволу, мразь, будешь ты мне ещё другую историю рассказывать».

Фура медленно отъезжает и удаляется, а позабытый свет парковки ещё продолжает мигать. Парень бьёт сапогами по асфальту, разгоняя кровь по затёкшим ногам, а на горизонте бледная линия начинает очерчивать контуры. Здесь ещё мрак.

Стоя лицом к белой плитке, спиной к зеркалу, шумно выдыхая и с удовольствием посвистывая, трое мужчин в тёмных костюмах и гардениями в петлицах справляют нужду.

Бледный, с тёмными кругами вокруг глаз, на вид самый молодой из них, а на самом деле нет, по имени Кириакос, облокачивается локтём на стену и подпирает взлохмаченную голову ладонью. У него унитаз с краю, и, если бы он не ощущал, как жидкость исходит из его тела, может, он даже помечтал бы. «Успех таких мероприятий отражается в блеске туалетных кабин», – думает он, не поворачивая усталого взгляда в сторону других.

«Здесь можно поселиться навсегда», – произносит его сосед, сгибая и распрямляя колени, проделывая это движение с удовольствием, прежде чем застегнуть ширинку. Делает шаг назад и проходит к раковинам, ждущим своей очереди у противоположной стены. «Хотя ты нигде не смог бы поселиться», – добавляет он, разглядывая себя в большом зеркале и поправляя выбившуюся рубашку. Ему за пятьдесят, но подкладка его добротно сшитого двубортного пиджака –гранатового цвета, к тому же с диагональными розовыми полосками. У него бронзовый загар, зовут его Джонис, и дело происходит в декабре.

Третий мужчина, который до сих пор ничего не сказал и ни о чём не подумал, приближается к Джонису и наклоняется помыть руки. С испугом он замечает вдруг пятно на краю своего шёлкового галстука и произносит: «Вот чёрт!»

«Ты ешь, как животное»– говорит ему Джонис.

«Не неси чушь, я только откусил кусочек волована», – отвечает тот, выражая готовность тут же всё выплюнуть в виде доказательства.

«Да я про твои манеры. Грубые дурные манеры».

Подошедший к Джонису не обращает внимания на выпад и подставляет мокрые руки под фен. Ещё до того как машина перестанет выдувать горячий клокочущий воздух, он достаёт носовой платок, вытирает руки, и тем же движением, каким он кладёт платок обратно в карман, вытаскивает плоскую металлическую фляжку. Отпивает большой глоток и протягивает Джонису.

«За здоровье твоих детей!»

Облокотясь на край раковины, Джонис берёт бутылку и, поднося ко рту, говорит: «За столом ты не притронулся к бокалу… Шатонёф. Знаешь, во сколько мне обошлась бутылка?»

«Мне нельзя пить», – отвечает тот жалобным тоном, а Джонис возвращает ему фляжку, вытирая руки.

«Ему врач запретил», – серьёзно произносит Кириакос, делая пару шагов им навстречу и, встряхивая слегка подмоченные брюки, добавляет, словно оправдывая его, – «Ты не знал?»

Джонис равнодушно пожимает плечами и, отходя от раковины, говорит: «Ну еда, которую сегодня подавали, была так себе, ничего особенного».

«Я бы с большим удовольствием съел названия блюд», – замечает тот, кому врач запретил пить, и добавляет: «Жалко, что тебя позавчера с нами не было. Меня пригласил в «Средиземноморье» этот новый, который у нас теперь по связям с общественностью (так и не понял, где он!), жалко, что тебя там не было. Телячья печень, шашлычки, мозги, бараньи внутренности, сладкое мясо, семенники, внутренности на гриле, колбаски! Это только на закуски. Не буду даже вспоминать, что подали потом, а то поскачешь посреди ночи искать». Он откручивает резьбу и наливает на этот раз в крышку бутылки. Протягивает фляжку Джонису и говорит: «Ты скоро дедом станешь».

«Это ты к чему?»– спрашивает Джонис, поднося фляжку к уху.

Тот, кому врач запретил пить, открыл кран и выпил пригоршню воды. «Ты что, её не видел? – он не поднимает головы, – она же с пузом».

«Пусть у детей всё будет хорошо, живут счастливо. Сегодня это всё не имеет значения», – отвечает Джонис, медленно шагая взад-вперёд.

«Да и я говорю. Ну а всё-таки через несколько месяцев ты станешь дедом».

Джонис открывает дверцу одной кабинки, берёт за край туалетную бумагу и резко тянет на себя так, что она складками ложится на пол, пока не кончается рулон. Ставит ногу на край унитаза и вытирает ботинок мягкой белой бумагой. «Так что, беременная, да? – он поворачивается к двум другим, не переставая при этом начищать ботинок. – Ну давай, скажи ещё, что не от моего сына!»

«Ну что, пойдём?»– предлагает Кириакос, когда Джонис выходит из кабинки, а за ним тянется белый хвост, приклеившийся к подошве.

Тот, кому врач запретил пить, закуривает сигарету, делает две глубокие затяжки, проверяет, зажжена ли она, и передаёт её Кириакосу.

«Слушай, ты считаешь, должны их легализовать? – спрашивает Кириакос, выдыхая дым узкими ноздрями, и передаёт сигарету Джонису. – Легализовать продажу в аптеках, как снотворное?»

Джонис делает короткие свистящие затяжки и произносит с авторитетом специалиста: «Так лучше контролировать».

«Да я не про это, – настаивает Кириакос,– – я не дурак… Я в принципе спрашиваю, должны?»

Джонис возвращает сигарету и говорит: «Ты имеешь в виду, хорошо ли это для здоровья?»

«Исключительно хорошо», – отвечает Кириакос и бросает крошечный окурок в унитаз, нажимая на слив.

«Ты меня спрашиваешь как служащий моей компании или ты умалишённый?»– кричит Джонис, безуспешно стараясь отклеить туалетную бумагу от подошвы.

«Пойдём?»– повторяет снова Кириакос, отряхивая с лацканов пиджака невидимую перхоть.

«Пойдём, – отвечает Джонис и встаёт в проходе, словно хочет закрыть им выход. – Только пусть вот сейчас эта свинья объяснит мне, что он имел в виду про мою невестку, которая беременна… Скоро он нам заявит, что ребёнок его. Как давно у тебя уже не вставал, а? Нет уж, признайся, если можешь, признайся здесь и сейчас, в присутствии всех… Козёл».

Последние слова он особо подчёркивает, прижав указательный палец к слегка выступающему животу того, кому врач запретил пить.

«Я от тебя устал, – цедит тот, не обращая внимания на повторяющийся унизительный жест, – и твои друзья от тебя устали».

«Для этого и существуют друзья, – Джонис резко меняет тон, забыв насколько оскорбительно он только что говорил, – поэтому вы и мои сотрудники, поскольку мы друзья».

«Ерунда, – говорит Кириакос, – ты оскорбил нас, чтобы показать, что мы неудачники».

Джонис расстёгивает ширинку, и штаны его сползают до середины ляжек. «А почему бы мне этого не сделать, просто потому что мы друзья?»– спрашивает он, затягивая ортопедический пояс. «Я признаю, что от вас нет толку и помогаю вам. А ты почему не признаешь, что я лучше?»

Ответа не последовало. Кириакос падает на колени, пытаясь ухватиться за раковину, а правой рукой держась за сердце. Лицо его становится цвета плиток. Раковина не выдерживает напора, и рука, напрасно цепляющаяся за внутреннюю гладкую сторону фарфора, вытягивается в спазме и присоединяется к правой, которая давит на грудь, желая удержать то, что решило с ней расстаться.

Тот, кому врач запретил пить, делает автоматическое движение подхватить падающего Кириакоса. Не прикасаясь к нему, он в испуге отступает назад к стене и произносит, указывая на лежащее тело: «Он отдал концы… Боже, этот идиот отдал концы!»

Джонис холодно наблюдал за падением Кириакоса, и теперь легонько тыкает носком ботинка в тёмную громаду, распростёртую на спине на безупречной плитке. «Давай, заканчивай. Нам надо идти».

Кириакос не реагирует и тот, кому врач запретил пить, пытается произнести слово, открывая и закрывая рот.

«Да шутка это, – успокаивает его Джонис, – ему нравится пугать. Он только забыл, что уже проделывал эту штуку в моём присутствии».

Тот, кому врач запретил пить, делает глубокий вздох, и у него вырываются слова: «Ты уверен?»

«Ну вот спроси у него!»

Не приближаясь, тот слегка наклоняется и спрашивает едва различимым голосом: «Это правда?.. Скажи, Кириакос, это правда?» Он умоляет и делает при этом марионеточные движения, словно сражается с воздухом, но остаётся пригвождённым к одному месту. «Вставай, твою мать, вставай, придурок!»

«Оставь его, встанет, когда захочет, – говорит Джонис, – пойдём? Скоро торт будут резать».

Тот, кому врач запретил пить, склоняется к носику крана освежить горячую голову и, пока затылок его мокнет, произносит: «Ты рехнулся? Как мы его так оставим?»

Джонис переступает через лежащее тело, облокачивается на раковину и говорит: «Знаешь, недавно мне нечто похожее приснилось. Мне приснилось, что я умер во сне. Вот так, внезапно умер. Я лежу на кровати, одетый в старомодный костюм. Блейзер, серые фланелевые брюки, поплиновая белая рубашка и шарф, не могу разобрать его цвет, так как лежу на спине. Цвет его разобрать не могу, но отчётливо чувствую на лице косметику – тушь на глазах, подкрашенные виски, красные щёки, старомодно-красная помада на губах. Готов для выхода. А напротив, как в «Последнем танго», на стуле – Марта. На ней нет пальто из верблюжьей шерсти, но ей так же хреново, как Брандо. Она оплакивает свою долю и отстёгивает меня словечками, которые мне совсем не нравятся, говорит разные глупости, а я и ответить ей не могу, хотя всё слышу…»

«Твой кошмар – как плохой рассказ, – отвечает тот, кому врач запретил пить, не дожидаясь окончания сна, и опускается на колени около неподвижного Кириакоса. Он с силой бьёт его по щекам и тянет за лацканы пиджака. «Ответь мне, чёрт тебя дери! Ответь мне!… Хрен с ним, забудь, что он тут нам говорил! Мы с тобой самые лучшие!»

Джонис наклоняется, отодвигает в сторону того, кому врач запретил пить, меряет пульс и щупает артерию на шее, ища признаки жизни. Медленно встаёт, проводит пальцами по редким волосам, убирая их назад, словно обдумывая, что же теперь делать.

«И что теперь?»– спрашивает тот, кому врач запретил пить.

«Он правда умер, – говорит Джонис, резко направляясь к унитазам. – Опять это недержание». Он осторожно открывает ширинку, которая заедает, и добавляет: «Как раз сегодня мне этого и не хватает».

Тот, кому врач запретил пить, разглядывает спину Джониса и произносит, стараясь говорить твёрдым голосом: «Ты всю жизнь его недооценивал… Да что я говорю, ты его обокрал, выпил его кровь, лишил его дома… Это ты его убил».

Джонис склоняется вперёд и касается потным лбом белой плитки. Медленно поворачивая голову, чтобы вполглаза видеть его, отвечает: «Слава Богу, всегда можно найти виноватого… Ты можешь себе представить, что бы с нами было… Не прикасайся к нему, идиот, вызови скорую».

Двое мужчин стоят какое-то время на пороге, и, прежде чем открыть дверь, Джонис говорит, не глядя на другого: «Я не думаю, что нам надо говорить…»

«Что говорить, Джонис, мы так вот его нашли».

Поезд прибыл на вокзал Катерини с наступлением темноты. Перед самым зимним солнцестоянием дни безнадёжно сократились.

Единственным пассажиром на платформе была женщина. Она нервно шагала туда-обратно, и жёлтый целлофановый непромокаемый плащ, вроде тех, что носят во время работ в море или на мокрых трассах, развевался при каждом шаге. Когда состав остановился и автоматические двери открылись, она поднялась в соседний с баром-рестораном вагон.

Бросила на сиденье плащ и маленький четырёхугольный чемоданчик, какие раньше были у парикмахерш, а сегодня у второсортных шлюх, и, потянувшись, в нерешительности задумалась, расположиться ли ей в пустом вагоне или же провести время за чашечкой кофе. Дорога в Ларису занимала не больше часа. Этот короткий путь она совершала каждую вторую субботу, для встреч с пятидесятилетним инженером местной управы, отношения с которым длились уже приличное время.

С Такисом Каракадзюласом она познакомилась два года назад на Пасху, во время поездки в Стамбул. Он сопровождал мать и сестру матери, и места их оказались по соседству. Ехать в автобусе было изнурительно – так они разговорились, познакомились. Шёпотом, как бы заговорщически, обсуждали выносливость стариков в таких путешествиях, и он сжимал её колено. Потом Босфор, потом братский поцелуй в Светлое Воскресение – и ещё до совместного возвращения в Грецию инженер добился её взаимности. Метаксия не сказала нет, мужчина был приятный, а ей уже исполнилось тридцать пять. Ей нравилось его общество, а от попыток найти человека и устроить себе жизнь с тех пор как она приехала в Грецию, остались лишь одиночество и сгустки горечи. Нелёгкая штука жизнь.

Каждую вторую субботу он ждал её на вокзале у машины и вёз в какую-нибудь загородную таверну. У них не было причин прятаться, напротив, его преданность матери и тщательная забота о ней обеспечили ему широкие рамки дозволенного, принятые в городском обществе. И всё-таки ему было важно, куда они ходили, в каких гостиницах останавливались – желательно как можно дальше, и там, где персонал умел держать секреты. Утром, порой туманным, в привычное уже воскресенье, вставали они поздно, бормоча под нос мелодии, доносящиеся из радиоприёмника.

Пока Метаксия собиралась, он наведывался домой, успокаивал маму очередным нелепым объяснением ночного отсутствия. В зависимости от настроения по возвращении он или быстренько отвозил её на вокзал, чтобы поскорей, как непослушный мальчик, вернуться домой, или же – правда, очень редко – на машине ехал с ней обратно в Катерини.

Во втором случае, чем дальше отъезжали они от Ларисы, тем больше он расслаблялся, начинал петь и рассказывать истории. Метаксия не особо прислушивалась к его словам. Ей казалось, он то и дело преподносит ей подарок, словно чувствуя себя обязанным это сказать. Она отвечала: «Посмотрим, что скажет твоя мама». Ибо знала, что мама не позволит сыну жениться на понтийке, которая и греческий-то толком не выучила, да к тому же была помощником бухгалтера в фермерском товариществе.

Сегодня был вторник, и Каракадзюлас внезапно позвонил ближе к вечеру. Мать его в полдень скончалась, и он попросил Метаксию приехать к нему.

Она колебалась в нерешительности, прежде чем в середине недели взять отпуск и поехать в Ларису. Но из трубки звучали настойчивость и мрачный, осевший звук его голоса, выдававший беспомощность, поэтому-то она и торопилась успеть на последний поезд.

Она могла сесть на рейсовый автобус или всё же взять в прокат машину, так торопливо и взволнованно он её умолял по телефону. Но когда она вышла из конторы, ноги сами собой привели её на вокзал.

Она вошла в вагон-бар и поставила у ног чемоданчик в ту минуту, когда официант рассказывал двум посетителям: «Это я так говорю всякий раз, когда просыпаюсь. А вечером всё опять начинается сначала…» Он схватился, словно пьяный, за голову и гладил ладонями небритое лицо. На носу у него были очки с толстыми близорукими стёклами, и увеличенные в них глаза с чёрной, живо двигающейся точкой посередине, мелькали, как серебристые рыбки. «Что тут скажешь… Всё это история вокруг одного и того же», – заключил он с глубокомысленным видом. Те двое согласно покивали головами, всасывая в себя последние капли коньяка из бокалов.

Посетитель, у которого над левой бровью со свежезапекшейся кровью виднелся след от удара, кивнул в сторону женщины, и официант только тут её заметил и улыбнулся ей смущённо и криво.

Метаксия заказала горячий кофе и вдруг подумала, а что, если Каракадзюлас формально и официально сделает ей теперь предложение.

– А вы, молодые люди, чем занимаетесь, если позволите? – спросил официант, ставя перед ней чашку с горячим кофе. Она продолжила подсчитывать свои двухлетние отношения с Такисом и задумалась, любит ли он детей. Они никогда об этом не говорили.

– Крестьяне, – ответил один из попутчиков. Они так склонились над пустыми бокалами, что непонятно было, кто именно это произнёс.

– Работаем на земле, – уточнил, подняв голову, тот, что был моложе.

У него было аккуратное лицо и прямые каштановые волосы, спадающие на глаза. Он повторил:

– Работаем, где придётся.

– А сейчас вы куда? – спросил официант.

– Да решили прокатиться. Посмотреть места. Едем на юг, – пояснил парень и поправил чёлку, которая немного спустя снова упала ему на глаза.

– Доберёмся до дна Греции, – завершил тип с отметиной над левой бровью, сопроводив слова соответствующим ударом руки по воздуху.

– Да ладно тебе! Уж не такое это и долгое путешествие, – сказал официант с видом знатока.

– Как? – раздался голос парня с длинными волосами. – А ты что скажешь, долгое?

Метаксия осознала, что вопрос был обращён к ней, в тот момент, когда собиралась встать с табурета у барной стойки. Табурет был всё-таки неудобный, и она подумала, что лучше проведёт время в одиночестве в соседнем вагоне, пытаясь различить пенящуюся полоску побережья у Платамона. Она хотела в тишине обдумать перспективу ещё одного переезда, четвёртого с тех пор, как она оказалась в Греции.

Тот, кто к ней приблизился и спросил, будет ли поездка долгой, показался ей красивым. Она заметила, что «л» он произносит твердо. Он сделал вид, что помогает ей спуститься и схватил за ягодицу. Крепко.

С Метаксией уже случалось и такое, и подобное. Сейчас это было ни к чему. Не стоило даже возмущаться. «Эй, убери руки!» – сказала она решительно и резко, но тот сжал ещё сильнее, пока поезд выходил из тёмной долины Темпи.

Метаксия грубо оттолкнула его и схватила чемоданчик, который вдруг потяжелел.

Официант, с опозданием догадавшись, что случилось, подошёл с внутренней стороны стойки одновременно с тем, как тип с рассечённой бровью двинулся к своему товарищу. Парень в нерешительности прикидывал, что ему обойдётся дороже, броситься на неё или отступить. И если броситься, то как далеко это может зайти.

Метаксия уловила в его взгляде горячее желание не останавливаться на полпути. Желание раствориться в другом. Это вызывало сочувствие. Настолько сильное, что она посмотрела на него, как влюблённая, как любовница, но сильно упираясь ему в грудь вытянутой рукой, произнесла: «Оставь! Сегодня не твой день».

– Иди, иди, – сказал уже и официант, сверля глазами то одного, то другого, – у всего есть границы. Даже у шуток.

Он посмотрел в глубь вагона, словно его косой взгляд мог выискать там спасителя.

– Заткнись, – ответил молодчик, продолжая упираться грудью в ладонь Метаксии. – Заткнись. Мы вас ВСЕХ оттрахаем.

Его друг, до сей минуты не проронивший ни слова, мягко похлопал его по плечу, с понимающим взглядом, и, после того как парень резко развернулся, вернул его на (их?) прежнее место. Он спросил официанта с блуждающими глазами «Сколько с нас?» в тот момент, когда поезд въезжал в Ларису, поблёскивая желтоватыми неоновыми лампами.

Метаксия положила на стойку две купюры, покинула бар и зашла в соседний вагон за жёлтым плащом. Спустившись с поезда, прошла через зал ожидания и направилась к автомобильной стоянке.

Такис не ждал её около машины, как обычно. Он сидел внутри, обхватив голову руками и облокотившись на руль. «Ты поздно», – только и сказал он, посмотрев на неё влажными глазами. Потом добавил с усилием: «Знаешь, мне это очень трудно… Но, может быть, ты… мы… не знаю…».

Метаксия крепко сжала его руку, застывшую на руле, и подумала: что бы он ей ни предложил, на каких бы то ни было условиях, она согласится на всё. Она ни против чего не будет возражать, лишь бы прекратились эти изнурительные поездки. И поэтому, словно обращаясь к человеку, которому ещё жить и жить, она сказала резко и решительно, как незадолго до того бродяге в поезде: «Не надо так. У тебя вся жизнь впереди. Это главу надо завершить. Заверши её – какой бы длинной она ни была».

Солнце как раз пряталось за низкими холмами, когда машине оставалось проехать последний участок дороги. Старый разбитый БМВ с красными номерами только что миновал Ларису и двигался по направлению к Тирнаво.

Рядом с водителем сидела женщина лет тридцати с короткими каштановыми волосами и тяжёлым золотым браслетом на левом запястье. Она держала на коленях белую широкополую панаму, откинув спинку сиденья назад. И хотя последние сладкие лучи заходящего солнца растекались высоко над их головами, на кончике её носа всё ещё небрежно сидели тёмные солнцезащитные очки. Лёгкая улыбка пряталась за тёмными очками. Казалось, она спит.

Водитель, смуглый мужчина того же возраста, не сводил глаз с дороги, и его очки для близорукости усиливали неподвижность взгляда. Монотонный надоедливый звук, словно от развинченного шурупа или трения двух металлических поверхностей, на самом деле шёл от ритмичных ударов его золотого кольца по поверхности рукоятки коробки передач, к которой он вальяжно подносил правую руку. Кольцо с влитой золотой монетой в полкроны было великовато, и оттого оно непрестанно скользило.

Этой парой были эмигранты из Румынии, уже год как они жили в Астропиргосе около Элевсины. В Тирнаво жил старик, дальний родственник молодой женщины, и они ехали к нему в гости. Мужчина надеялся обеспечить старику уход, а тот в свою очередь отписал бы им за это свой дом, много лет назад брошенный в Бухаресте. В наше время можно отсудить то, что тебе принадлежит, главное, чтобы все бумаги соответствовали. Далее по плану было продать дом и жить долго и счастливо.

Старый Лазарь вернулся в Грецию в начале шестидесятых овдовевшим, за пятьдесят, бездетным и бедным. Огромный дом в Бухаресте, который его отец-коммерсант построил в начале века, конфисковали, когда коммунисты пришли к власти после войны, и он с женой жил там долгие годы вместе с пятью многодетными семьями. Внезапное оживление, которым наполнились стены дома, он ощущал, как сильный алкоголь, ударяющий в желудок и придающий сил. Так он это воспринимал и чувствовал. Положительно. Настолько положительно, что даже стал посмешищем для друзей и родственников, вздыхающих от трудностей первых послевоенных лет. В конце концов он превратился в посмешище и для собственной жены.

У его жены был родственник – доктор в Ларисе, и это был главный повод вернуться в Грецию, помимо того обстоятельства, что румынское государство, руководствуясь своими целями, решило выселить всех обитателей дома – как собственников, так и многодетные семьи, – а дом превратить во дворец культуры. К предоставленной им возможности жить в однокомнатной квартире с кухней в новостройке на другом конце города он отнёсся с неодобрением.

«Да мы там никого не знаем. Там понаехал люд из тьмутаракани», – сказал он жене, как только его проинформировали об этом в службе санитарного надзора, где числилась жена.

До сих пор они жили, потихоньку продавая то, что накопилось в доме за первые сорок лет с начала столетия, а также немного золота, которое им оставили старики перед смертью. Так, мало-помалу, живопись, резной буфет, венецианское зеркало, серебряная сахарница вносили свою лепту в доход Лазаря на государственной службе по уборке мусора. Лазарь равнодушно отнёсся к внедрению нового режима, как до того с равнодушием встречал довоенный фашистский. Это-то безразличие и показалось подозрительным новому руководству, а потому он не мог делать карьеру, соответствующую его филологическому образованию. По уборке же мусора – мог.

С того дня как их выгнали из их собственного дома, он понял, что времена окончательно изменились. Он понял тогда, что всякая большая война имеет целью, наряду с другими, опрокидывать котёл и выносить на поверхность то, что удерживалось на дне. То, что придаёт насыщенность вкусу, и пир может продолжаться, для кого-то роскошнее, для кого-то скромнее. Он понял, что это неотвратимо, как понял и то, что тенистые аллеи в центре города должны быть уничтожены, должны уступить место широким проспектам будущего, которое планировал Чаушеску.

Однако сам он больше не хотел принимать в этом участия, не хотел быть этому свидетелем. И он уехал с кожаным чемоданом и адресом в Ларисе в руке. Жена его скончалась в тот год, когда они получили разрешение на выезд, и Лазарь уехал в Грецию с лёгким сердцем на встречу с родственником. Его ничего дома больше не держало.

Дальний кузен его жены – зажиточный доктор в Ларисе – сделал для него лишь то, что собирался сделать, если родственница из Румынии когда-нибудь заявится: отдал ему склад, где когда-то была конюшня, на окраине Тирнаво, с западной стороны, что смотрит на горы Пинда.

Лазарь принялся за дело, сразу как приехал: перед складом он обустроил маленький садик. Покрасил дом, посадил вишнёвое дерево, – и спустя немного хибара превратилась в уютный домик, там, где раньше был склад мусора. А теперь то и дело мимо сновали прохожие, которых тянуло посмотреть на выкрашенную в белое хижину, указывающую им путь, словно слепящий маяк.

Работая собственными руками, он обнаружил, хоть и в пожилом возрасте, и скорее от нужды, страсть к столярным работам. Вначале ему заказывали скамьи, потом низкие столики, и так постепенно он стал зарабатывать себе на кусок хлеба неведомым ему прежде образом. Это была не просто внезапно проснувшаяся любовь к ручной работе, благодаря которой он прекрасно себя чувствовал в бывшей конюшне, – главным было тепло, передаваемое ему вещами.

Когда доктор умер, никто из наследников не стал ему докучать, и старик Лазарь обрадовался, увидев в этом своего рода признание пользы, которую он извлёк из их наследства. По той же причине его огорчала настойчивость Дойны, племянницы его покойной жены, просившей отдать дом в Бухаресте ей и её мужу. Людям, которые уже давно обустроились в Греции и не собирались возвращаться в тот дом.

Дойна должна была приехать сегодня всё с тем же предложением, которое не нравилось ему с самого начала. Он мол должен теперь жить с ними – муж её получил образование в Румынии – они мол будут за ним ухаживать, теперь, когда ему за восемьдесят, а он отпишет им дом. («Нет, ну правда, дядя, сколько тебе лет?» – спрашивала Дойна, мешая румынские слова с греческими, в последний свой приезд.)

В конце дороги показалась освещённая разноцветными лампочками столовая.

«Я хочу пить», – сказала Дойна и поставила спинку кресла вертикально. «Мы только что проехали мотель, – ответил мужчина, – здесь нет даже воды».

«Ну пожалуйста, Бабис, попробуем», – сказала она и сжала его руку. Кольцо перестало стучать по рычагу коробки передач.

«Я тебя сто раз просил не называть меня Бабисом. Зови меня Харисом, а не Бабисом!» – он включил огни парковки, медленно приближаясь к стоянке столовой, которая напоминала корабль.

Около освещённой столовой в пятне подсохшего масла лежал брошенный мотоцикл с разорванной цепью.

«Я не могу сказать «х», – захныкала Дойна, пытаясь произнести букву «хи». – Не мучай меня, дорогой…»

«Слушай, по-моему, ты напугала старика в прошлый раз, – сказал Бабис, не обращая на её слова никакого внимания. – Ты всё провалила. Ты должна была уверить его, что мы возьмём его к себе, а не снимем ему жильё рядом. Он должен понять, что мы хотим с ним жить, в нашем доме, как с членом семьи. Только так он будет себя чувствовать расслабленно. Мы приготовим ему поесть, постираем ему трусы. Старикам много не надо, у них нет запросов… Я это по своему отцу помню. Он умер, так мы даже и не заметили».

Бабис вышел из БМВ и вернулся с упаковкой апельсинового сока. Он подошёл с её стороны и – с видом охотничьей собаки, почуявшей добычу, – давал понять, что что-то его беспокоило.

«Слушай, – сказал он и наклонился к её окну. Он говорил тихо, словно не хотел быть услышанным. – Те типы за грузовиком поставили столик и играют в карты». Он вытер потные ладони о брюки и посмотрел вверх на красное сияние, окрасившее серые сумерки.

«Глупости, – ответила Дойна так, словно хорошо знала, какая последует реакция. – Нам нужно приехать пораньше, иначе он нам не откроет. И правильно сделает».

«Точно, – продолжил тот. – Но мы можем к нему наведаться и завтра утром. Наверняка в этой деревне найдётся гостиница переночевать сегодня». У него, было ясно, созрел план.

Не успел он повернуться, как сзади образовался мужчина в цветной рубахе, тюлень весом в двести килограммов, кричащий через плечо невидимому собеседнику: «Если будешь продолжать, то подваливай в кафешку».

Они с приятелем приехали навестить друга, хозяина столовой, и мотоцикл их приказал долго жить. Они застряли в этой дыре – не согласились бы эти милые люди подвезти их? До Тирнаво меньше пяти километров.

Не успел мужчина договорить фразу до конца, как Дойна сказала: «Конечно!» и открыла заднюю дверь. Из машины, как мячик, выпрыгнул белый пудель и стал крутиться у ног второго мужчины, который в свою очередь подошёл к ним от освещенной столовой.

Этот другой, «приятель», как обозвал его первый, был худощавым существом в джинсовом комбинезоне в кепке козырьком назад на лысом черепе. Лёгким танцевальным движением он поднял пуделя, скользнул в машину и поместил собачку на заднем сиденье рядом.

Эти два мужчины, глядя на которых каждый задался бы вопросом, как они добрались сюда на таком крошечном мотоцикле, казались слаженно работающей парой. Кроме разительного отличия в весе, в глаза бросались густая шевелюра толстого и лысина тонкого, разноцветная гавайская рубаха одного и строгий комбинезон другого. Наконец, болтливость толстяка и гробовое молчание его товарища.

Они частенько наведывались сюда по вечерам сыграть в картишки, объяснил толстый, но настоящее шоу начиналось позже, вот приблизительно в это время, в кафе, и они были бы уже там, если бы их не подвёл проклятый мотоцикл.

Бабис хотел узнать, в какую именно игру они играли и о каких ставках шла речь. Когда-то ещё в Румынии параллельно с учёбой в стоматологии он совершенствовался в игре. То, что он так никогда и не получил диплома, он компенсировал редкой способностью играть в любого рода лотерею. Он играл во всё – карты, кости, чёт-нечет, –держал пари, делал футбольные ставки, любил скачки и так далее до более утончённого и развращённого. Всякий раз как пахло игрой, он готов был безжалостно наброситься на жертву. Вот и теперь ноги у него зудели, и он должен был здорово держать себя в руках, чтобы не жать на газ и не выдать своё нетерпение поскорей добраться до стола с зелёной скатертью.

Жена его давно поняла, куда ветер дует, и что она бессильна что-либо предпринять, как бывало уже не раз: она не могла дать задний ход решениям, которые принимались без неё.

Бабис сказал: «Лапочка, я тут сыграю разок с ребятами, а ты поговори пока с дядей. Мы тебя завезём к нему, и, пока вы поговорите, мы сыграем». Он вытянул правую руку – ту, что с золотым кольцом – за спиной Дойны и звонко «дал пять» толстяку.

Она проговорила только: «Оставь мне машину, я приеду за тобой, как только закончу». Она привыкла ждать его часами и не хотела ждать теперь, пока он Бог знает сколько будет проигрывать и выигрывать, пока не приедет за ней. Молнией сверкнула в голове мысль о детях. Она подумала, как они там в Бухаресте растут и ждут её возвращения. Она оставила их у матери на несколько месяцев, а прошло уже три года, и она всё никак не могла их забрать.

Бабису не по душе было оставлять ей машину, но он не хотел затевать ссору. Они должны были оставаться спокойными. Она – чтобы заговорить придурка-старика (он не помнил, как его звали), а он – чтобы обыграть этих идиотов.

Они подъехали к кафе, и худой процедил: «Останови здесь».

Дойна, не выходя из машины, пересела на водительское кресло. Худой заговорил снова: «Поезжай по этой дороге, тут один километр».

Трое, словно знали друг друга долгие годы, похлопывали друг друга по плечам, толстяк бросил какую-то скабрезность, и, громко хохоча, они вошли в освещённое кафе. Дойне всё это было хорошо знакомо, она много раз наблюдала это в прошлом, когда Бабис, как насекомое, которому суждено сгореть на зажжённой лампе, входил в освещённые комнаты.

Не оглядываясь, она подъехала к небольшому строению в конце дороги, она помнила его с прошлого раза.

Войдя внутрь, она нашла старого Лазаря за телевизором без звука. Он сидел на диване, который служил ему и кроватью, и шевелил губами, воспроизводя слова за человека на маленьком экране.

Он кивнул ей в знак приветствия и сказал, указывая на немую картинку: «Я за него говорю, что хочу – когда смешно, когда грустно».

У него было хорошее настроение, рядом стояла открытая бутылка раки. Он предложил ей сесть, и Дойна вытащила коробку с шоколадным печеньем. «Вот, дядя, я тут тебе привезла», – сказала она.

По какой-то неведомой ей причине, она непрестанно думала о своих детях. «С какой стати?» – задалась она вопросом. «А, потому что вчера я говорила с ними по телефону» – продолжила она мучиться в мыслях, пытаясь найти объяснение. Положение её ухудшалось тем, что она должна была повторить тот же текст старику, за который в прошлый раз, в первую их встречу, он выругал её и чуть не выставил за дверь. («Постой, Дойна, – сказал он ей тогда. – Мне уехать отсюда и приехать к вам в Аспропиргос?» Он особо выделил «аспро» и закончил: «Для меня это пустое место».)

Вот и теперь Лазарь не собирался говорить ей ничего. Он не собирался объяснять ей, что дома связаны с живыми людьми, и чтобы существовать, они населяют себя теми, кому они нужны. А иначе они превратятся в пепел и пыль, и ничего от них не останется. Зачем ему отписывать им свой дом? Они же не собираются в нём жить. Продать его и проесть? Всё же сейчас в том доме, в который сам он может добраться только в воспоминаниях, какие-то люди, чужие, незнакомые, но нуждающиеся, нашли кров, заботятся о нём, живут им. И пока будет так, дом никогда не умрёт. Обо всём этом он раздумывал, глядя на Дойну, сидящую на его скамье, но не желая вести с ней беседу.

«Знаешь, я не хочу жить в том, что зовётся Аспропиргос», – вдруг сказал он с напором, словно завершил не успевший начаться разговор. На миг ему почудилось, что он бредёт во сне и словно заново проживает свою жизнь. Он сдвинул брови и попытался припомнить, зачем эта женщина попала в его дом, и после безуспешной попытки вздохнул: «Ох, дайте старику отдохнуть».

И Дойна закрыла глаза. Она долго смотрела на него, не произносящего ни звука, а потом спрятала лицо в ладонях, словно (бы?) хотела утонуть в них.

Старик Лазарь тихо прошептал: «Я хочу спать». Дойна его не слышала. Не слышала и его вздоха, последнего вздоха, который он сделал в собственном выбеленном доме.

Внезапный поток дождя в одно мгновение сделал улицы труднопроходимыми. Вода накрывала тротуары и облизывала пороги домов и магазинов. Перед закрытой дверью готового к сносу дома, рядом с ярко освещённым банком целиком из металла и стекла, мужчина в тёмном костюме словно приклеился к стене, чтобы укрыться под узким козырьком. Он балансировал на цыпочках, защищая ноги от воды, и на первый взгляд зрелище было смешным, ибо удерживать равновесие ему было нелегко – в одной руке он держал младенца.

Динос М. наслаждался вкусом эспрессо и наблюдал за толпой, которая то осторожными танцевальными движениями, то опасными прыжками пыталась пересечь залитую водой дорогу. Поток дождя скользил по окну маленькой кофейни, словно искусственные водопады аквариумов по стеклянным стенам, и замутнял всё, что Динос М. видел. На этого мужчину, ласково целовавшего ребёнка, которого он держал на руках, он смотрел уже давно, не в силах отвести от них взгляд.

Человек, крепко сжимая ребёнка, приблизил его к лицу, словно хотел согреть его своим дыханием, и попытался пересечь улицу. Воды по-прежнему было много, и она стремительно поднималась. Он задрожал, словно испугавшись за ребёнка, и вернулся назад. Ребёнок был укрыт белой водонепроницаемой плёнкой, особо выделяющей одетого в тёмное мужчину, который сам по себе на фоне серого потока воды остался бы незамеченным.

Когда дождь поутих, случайные посетители, нашедшие здесь убежище, стали выходить из маленькой кофейни, оставляя своё дыхание на запотевшем стекле витрины – бледное напоминание о вынужденной остановке.

Допив последнюю каплю, Динос М. поставил чашку на деревянную стойку и пальцем очертил на мутном стекле круг. Потом протёр его салфеткой, соорудив себе своего рода глазок, сквозь который он мог наблюдать, как растёт движение за окном, но главным образом за мужчиной, одетым в тёмное. Он любил расслабленно наблюдать за различными ситуациями и изучать людей, особенно когда не нужно было ни с кем встречаться глазами. Он был журналист на пенсии, и в прошлом был способен впечатлить своих читателей, ибо имел свою собственную манеру разоблачать виновников. Это было нетрудно, так как с самого начала он был убеждён, что всегда найдётся кто-нибудь, у кого рыльце в пуху, при этом готовый плакать и раскаиваться. И вот сегодня, тридцать лет спустя после его первого успеха, десятки обученных репортёров бегают за горячими новостями, самыми рядовыми и рутинными, в поту выискивая всё самое эмоциональное и мелодраматическое, что скрывается за каждым случайным фактом.

Динос М. признал, что журналистика подобного рода давно перестала сообщать сухую и внятную информацию, как следовало бы. Ну а что поделаешь? – думал он. Когда надо было, мы ничего не сделали. Он философствовал по утрам, со значением покачивая головой – в этот момент, конечно, никто его не видел. Невидимая голова: это была его первая мысль, потому что следом за ней пришла другая, из тех, что всегда приходят с опозданием. Он задался вопросом, смог ли он бы заняться большой темой, касающейся многих.

Через год или несколько месяцев после того как он вышел на пенсию, его взяли в массовый журнал с большим тиражом писать всё, что ему заблагорассудится на собственной странице за хорошие деньги. Но в последнее время (на него?) стали жаловаться, что материалы его заплесневели. «Жизнь-то повторяется,» – возражал он, сам особо в это не веря. Его молодой начальник, не славящийся сочувствием, обрубал дискуссии лапидарно: «Эти куски иссохли. Принеси что-нибудь!»

Он подумал, а не приблизиться ли к тому бродяге, что напротив, и не воспользоваться ли его положением. Если поскрести хорошенько, наверняка можно вынести на свет Божий аспекты разбитой жизни, брошенной на мель. Это была его вторая мысль. В конце концов, голова, которую Динос М. прятал в глубине себя, не так уж и отличалась от голов других. Не может этот тип не нести в себе тяжёлую историю, продолжал он своё рассуждение в ту минуту, когда мужчина с ребёнком, прижатым к лицу, словно утешая его, сделал ещё одну попытку пересечь улицу. «Да не одну, а тысячи», – услышал он свой голос в кофейне. Их здесь столько таких, не имеющих его положения, каждый несёт свою драму, а этот разве отличается? – он продолжал развивать свою мысль, разжигаемую интересом. Кто знает, откуда его изгнали, беженца среди чужаков, без жены, без друзей, как он оказался в этом городе с осиротевшим ребёнком… Вот, пожалуй, и материал, он может стать бомбой, – сложилась в голове мысль, в то время как язык провёл по пересохшим губам, а в ладонях покалывало.

Он направился к выходу из кофейни, чтобы перейти улицу и подойти к человеку в тёмном костюме с ребёнком на руках, но на мгновение замешкался. В голову ударила одна из тех мыслей, которые мы называем молниями, не столько из-за их сияния, сколько из-за электрозаряда. Он подумал, что, может, и не нужно с ним говорить. Он мог бы сначала сесть и выписать канву человеческой трагедии, а затем добавить второстепенные детали, тоненькой кисточкой нанести мазки информации, которую можно вытянуть из этого несчастного.

Он нашёл материал, но нервы его не выдержали бы второго эспрессо подряд, и он заказал сок. Поставил стакан на то же место, где до того стояла чашка, вытащил ручку и маленький белый блокнот, размером с визитную карточку. Когда он написал «Внезапный поток дождя в одно мгновение сделал улицы непроходимыми», женщина за кофе-машиной проговорила: «Дождь ещё не закончился. Ещё долго будет идти».

Однако до того, как снова пошёл дождь, человека с ребёнком на руках резко и энергично обступили трое. Наверняка полицейские в штатском, по тому, как они вели себя и вытягивали руку с пистолетом. Тот слишком поздно их заметил и несколько раз дёрнулся, пытаясь бежать. Его побегу, а, быть может, и спасению на залитой водой дороге помешала патрульная машина полиции. Человек, всё ещё крепко сжимающий ребёнка, упал на машину в тот самый миг, когда загудела сирена, а невидимая рука открыла заднюю дверь. Он отчаянно дёрнулся в сторону, а один из преследователей резко схватил его, ребёнок же, завёрнутый в белую водонепроницаемую плёнку, покатился по грязному тротуару. Его втолкнули в машину, а один из них, последний, с такой силой наступил на маленький белый комок, что резкий и долгий треск донёсся до кофейни, где Динос М. закончил первый абзац текста с драматическим сюжетом.

Полицейский патруль уехал, а сломанную голову большой куклы несло потоком воды, льющейся не переставая.

Сгорбленная, одетая в лохмотья женщина прошла мимо заброшенного дома, где ещё недавно стоял мужчина с куклой, которой он закрывал себе лицо. На ней были летние тапки с открытой пяткой, которые она с трудом волочила. За собой она тащила тележку с металлической корзиной, как в супермаркете. Тележка была нагружена непонятными предметами, можно было разглядеть разве что спинку венского стула с разодранной циновкой. Женщина остановилась перед белой водонепроницаемой плёнкой, прилипшей к заднему колесу грузовика, и заинтересованно приподняла её. Заботливо потрясла – это оказался просто кусок целлофана, а не одежда, из него посыпались лохмотья и розовые ошмётки куклы. Она потрясла снова, участливо накрыла содержимое тележки и продолжила путь, проковыляв мимо банка.

Дождь усилился, и сияющий белый целлофан оказался бесполезным в мокрой тележке, как до того он не помог и одетому в тёмное мужчине, разве что теперь он, белея, плыл, плыл в сером, пока не завернул за угол и не скрылся из виду.

Статис качнул ботинком и вышиб две крышки из-под пива, кое-как уравновешивавшие колченогий столик. «Вот суки, – выругался он про себя, – задарма все хотят получить». Он сидел в компании туристов и торговался с ними насчёт земельного участка, лежавшего в горах, у подножия скалы. То был клочок земли, где, как говорится, и одну ногу поставить некуда. Одни камни, опунции и от дороги далеко. Ни воды, ничего.

Участок, на самом деле, находился в конце узкой и длинной полосы земли, которая начиналась от бархатистого песчаного пляжа, пересекала плодородную равнину, потом взбегала по обрывистому горному склону и наконец упиралась в маленький кусочек земли у подножия скалы, высоко в горах. Сюда, под сень этой скалы, он приходил отдохнуть с тех пор как овдовел, а дети выросли и разлетелись из гнезда. Здесь он располагался поразмыслить, и мысли летели вместе с голубыми колечками дыма от недокуренной сигареты. Он лежал на спине и вглядывался в высокое небо.

И все это он распродал, начиная с лучшей, приморской, части, и постепенно, поднимаясь все выше и выше, откусывал кусок за куском – всякий раз по серьёзной надобности. Образование детей, квартира в Пирее – надо же где-то жить, – поездка к брату в Чикаго, приданое дочери. Всегда есть отличнейшие причины, чтобы причинить себе зло, думал Статис. Эта мысль частенько его посещала, но самое удивительное, что он тут же о ней забывал и был готов начать все сначала, вот например как сегодня, когда он был готов продать последнее, разве что его не устроила цена, которую давали иностранцы.

По воскресным и праздничным дням Статис приходил в таверну Панагиса и пристраивался, где находилось место. У него был тут открытый счёт. В обмен на это – с хозяином у них был как будто тайный уговор, хотя ни тот, ни другой никогда бы в этом не признались – он должен был подсаживаться к иностранцам и рассказывать им что-нибудь зажигательное. То, что он не знал языков, делу не мешало. Его повествования были столь выразительны, что гости обычно делали вид, будто понимают, о чем он говорит, – а он устраивал целые представления: когда на ломаном немецком, когда на греческом, похожим на немецкий. И говорил когда о горестях жизни, а когда о всяческой ерунде.

А бесчисленные графинчики с выпивкой следовали один за другим среди рассказов о военных подвигах, среди величественных богатырских жестов и изъявлений любви – покуда сотрапезники Статиса, а иной раз и он сам, не доходили до того, что не могли уже ни пить, ни слушать. Обычно Статис чувствовал заблаговременно, что приближается момент, когда пора остановиться. Но сегодня он был огорчён, и ему требовалось высказаться. И пускай слушает кто хочет. Огорчила его низкая цена, которую ему предложили за тот клочок земли в горах, у подножия скалы. Поэтому, когда тем жарким осенним воскресным утром Панагис вызвал его в кухню и сказал: «Да ведь то, что у тебя там осталось, на хрен никому не нужно», – а потом добавил: «Хуже того, это одна головная боль… Продал бы ты его, чтобы уж отвязаться», – тут уж Статис завёлся.

Повинуясь тайному знаку, который ему сделал хозяин таверны, он вошёл внутрь. «Не нужно, говоришь? А почему же тогда они о нем толкуют? Они что, издеваться надо мной вздумали – дают за него ломаный грош?!»

Так он думал тем жарким утром и не мог решить, на кого выплеснуть обиду. Он искал правды на дне стакана с прозрачным, сверкающим узо5, чтобы скрасить одиночество, выдумывал все новые обиды, растравлял себя и запутывался все сильнее. Минуту назад он воображал, что его собутыльники – это изголодавшиеся демоны, готовые силой отнять у него его собственность; а сейчас он смотрел на них из глубины темной кухни, и ему казалось, что они – груда летучих рыбок и безвредной рыбьей мелочи, в которой он увяз по уши.

«Иди сюда! Ком, капетано! Эввива!» – кричали, утомленно чокаясь, иностранцы. Они почувствовали, что у него испортилось настроение.

Панагис потому и позвал его на кухню – понял, что тот повесил нос, а клиенты доходят до предела. Руководствуясь логикой продавца, умеющего предотвратить ущерб, пока он не обернулся крупными убытками, Панагис сказал: «Раз они больше не в настроении, гони их к черту. Заканчивай!»

«Вот стало быть, как», – вымолвил пожилой, просоленный в море островитянин, сощурился, чтобы глаза притерпелись к полумраку кухни, и повторил: «Вот, стало быть, как. А землю у меня забрать они в настроении. И ведь взять хотят задаром. А я-то их столько времени ублажаю как дурак… Даже на лодке их катал. Это я-то – да я ради родной матери веслом не шевельнул. А они хотят все получить за ломоть чёрствого хлеба».

Хозяин таверны поглядел на Статисовых туристов, готовых раствориться в лучах полуденного солнца, прикинул в уме, сколько он на них заработал, и остался весьма доволен. Этот Статис был сущей находкой для заведения. Даже из своего раздражения он умудрялся в конце концов извлечь радость жизни, которая претворялась в жажду и желание пировать. Панагис подумал, что Статис заслуживает доброго слова, и сказал: «Брось ты переживать из-за какого-то пустыря. И лучше сегодня продать его хоть за ломоть хлеба, чем завтра, если понадобится, отдать ни за что».

Статис не ответил. Перспектива каких-то мрачных событий, на которые намекал хозяин таверны, с каждым днём приближалась – он это чувствовал и запутывался ещё больше. Он взял кофе и нерешительно пристроился в углу. Он и сам не знал, что стал бы делать с этими деньгами, если бы, разумеется, они столковались о разумной цене. Нельзя сказать, что он прямо-таки в них нуждался, – ему хватало маленькой пенсии и того, что он выручал за рыбу, которую удавалось поймать. На самом деле его грызло одиночество и беспокойство о том, как быстро все проходит. Что «все», он не сумел бы ответить, если бы его кто-нибудь спросил. «Все», – думал он, и эта мысль рождалась точно не в голове его, а во чреве.

Вдруг набежали черные тучи – под стать его настроению. Он медленно поднялся и пошёл домой, чтобы успеть до дождя. Он собирался отдохнуть немножко перед тем, как выходить в море, когда погода прояснится. Гроза была, по всей видимости, ненадолго.

За невысокой оградой кладбища он заметил склонившуюся над могильными плитами Марианфи, племянницу со стороны жены. За выбеленной стеной, сверкавшей, точно свежевыстиранная простыня, он увидел чёрный платок, остановился и стал смотреть, как она выпалывает траву, густо разросшуюся среди могил. Она только что отслужила панихиду по мужу, скончавшемуся три года назад, и сейчас ее окружала стайка малышей, поглощавших кутью.

Она подошла к нему и дала ему ложку кутьи. Статис подумал, что и ему следовало бы хоть изредка поухаживать за могилой жены, и Марианфи, точно угадав, о чем может думать мужчина, который десять лет назад схоронил жену и теперь ест кутью на чужих поминках, сказала: «Я и у покойной тёти лампадку зажгла».

«Спасибо, дочка», – поблагодарил он, но не успело его лицо принять доброе выражение, как вдруг он снова рассвирепел и крикнул беззаботно игравшим малышам: «Эй, что это вы там делаете, а?»

Дети замерли. Серьёзно и торжественно, распевая псалмы, они смешивали в ладошках кутью с землёй, а потом, растопырив пальчики, просеивали эту смесь, и она сыпалась на могилы.

Тоненький, но уверенный голосок ответил – и нельзя было различить, кто именно говорит, до того тесно они прибились друг к дружке: «Пойдёт дождь, заберёт это вниз, и души поймут, что мы тут были. Рядом с ними».

Марианфи машинально вытрясла пустое блюдо, и ветер унёс крупинки сахара и два-три пшеничных зерна. Она кивнула Статису, а детишки запрыгали между плитами, следя, чтобы не наступить на могильную землю.

Ему пришло в голову, что он должен поговорить с ней, дать ей совет; он не видел ее около года, и его тронуло, что она сделала на могиле его жены. «Что ты сидишь тут, девка, и не уезжаешь? – сказал он. – У тебя вся жизнь впереди. Почему бы тебе не уехать отсюда и не устроить свою судьбу?»

С тех пор как Марианфи овдовела, не нашлось никого, кто обратился бы к ней с серьёзными намерениями. Осталась она без защитника, ни отца, ни братьев, одна-одинёшенька в бабьем царстве – тётки, бабки, племянницы, двоюродные сестры, – ну и, конечно, какие мужики к ней подступались, у них все мысли были о её заднице, думал Статис, любуясь исподтишка стройным телом племянницы.

«С чего это мне уезжать?» – резко сказала молодая женщина, не видевшая, похоже, никакого добра в том, чтобы быть под защитой мужа. «Все наши тут живут», – и она сделала широкий жест, обведя маленькую гавань, бушующее море и детей, разбежавшихся теперь, под первыми каплями дождя. «Да ведь и ты тоже тут, – продолжала Марианфи, – и землю вот, как я узнала, не продаёшь. Зачем же мне-то куда-то ехать?»

Статису не хотелось продолжать этот разговор. Слова Марианфи – или, может быть, её тело? – вместе с крупными каплями дождя охладили ему голову – эту раскалённую печь, вечно выдававшую одну идею за другой, – и он поспешил уйти. Шаги его были легки. И хотя над ним клубились тяжёлые тучи, окутывая остров, на душе у него было ясно.

Когда он закрыл за собой дверь дома, короткая гроза уже пронеслась. Тучи растаяли, и белые стены домов стали окрашиваться в золото и зелень; и точно сильный дождь прочистил ему мозги, он подумал, что пройдёт много времени, прежде чем он снова задумается, что делать с тем участком.

В тот полдень учитель сидел в центре деревни, слегка в стороне от других, под платаном, закрывающим его от жгучего солнца, и потягивал ципуро.6

Он наблюдал, как остальные играли с Саввой, настойчиво повторяя, что пришла пора его женить. С Саввой, деревенским дурачком, выглядевшим, хоть ему и перевалило за сорок, вдвое старше, несмотря на младенчески-розовый цвет лица. А может быть как раз поэтому он и казался вдвое старше. Все развлекались, высмеивая его, он же то улыбался, гримасничая в ответ, то бросал жалобные, обозлённые взгляды из-под густых бровей.

Учитель только что отслужил в армии и попросил о распределении в эту далёкую деревню. Хоть он и вырос в городе, места эти были его малой родиной, и он их любил. Ещё когда он был маленький, он наблюдал за мучениями Саввы, но тогда его это забавляло, сейчас же подобные игры раздражали. Учителю казалось, что от них отдавало странным и болезненным благополучием, придававшим маленькой общине чувство единения другого рода. Этих людей невозможно было поссорить, их ничто не разобщало, когда они вместе приставали к Савве. Как будто это существо было в состоянии взять на себя все различия между ними и растворить их в единомыслии. Так размышлял учитель, сидя в стороне.

Впрочем, сегодня, когда они решили «женить» Савву, учитель казался ещё более раздражённым, чем во все предыдущие разы. И дело было не только в том, что приставания порой напоминали чуть ли не телесные пытки (и учитель задавался вопросом о причинах такого поведения), но и в том, что сегодня из соседней деревни пришёл пешком незнакомец с рюкзаком и в солдатских ботинках, сел рядом и говорил не переставая. Он спрашивал, на какой высоте расположена местность, сколько до источников реки, сколько детей в школе, когда построено, когда разрушено, почему они так с ним обращаются и не жалеют его, он проел учителю плешь бесконечными расспросами. У учителя вдруг в голове пронеслась мысль: а не связано ли его раздражение целиком и полностью лишь с присутствием этого человека, то и дело бросавшим презрительные взгляды в сторону деревенских жителей. Те же продолжали свадебные песнопения и были уже готовы отправить Савву за музыкантами.

И тогда Савва, до той минуты не произнёсший ни звука, завопил, искривив рот и уставившись на солнце, которое приколотило маленькую тень к телу каждого из присутствующих. Невозможно было разобрать этот вопль, похожий на вой голодного волка. Но похоже, маленькую компанию это не остановило, так как они ритмично подхватили: «Невеста? Невеста? Ищешь невесту?» Их насмешливые выкрики походили на блеяние стада, которое хочет подать сигнал отбившейся и отставшей скотине.

Всё вместе напоминало финальную сцену перед концом спектакля, ибо Савва отошёл на надёжное расстояние от своих мучителей, и в разъярённом взгляде его сверкнула угроза. Видимо, и терпению дураков когда-то наступает предел. Он стал импровизировать цифтетéли,7 пóшло дёргаясь и выделывая неприличные жесты руками, посреди бела дня, пока с неимоверным проворством, словно сто раз отрепетировав, не сунул руку в свои грязные штаны и не вытащил огромный блестящий пенис, любовный рычаг, сияющий эротический обух, размер которого позволял ему раскачивать его туда-сюда, как кадило, в направлении своих мучителей. И правда, теперь танец его был равномерным, в ритме псалмопения.

«Сукин сын, – прорычал кто-то из толпы, вытащил из брюк кожаный ремень и угрожающе приблизился, – и не стыдно тебе перед людьми?»

Угроза эта, сопровождаемая широким театральным жестом, скрывающим в себе безоблачное небо и пустынные переулки деревни, заставила, наконец, учителя отодвинуть стул назад и громко крикнуть: «Хватит уже!» А Савва, пребывавший до тех пор в движении танца, остановился и замер, как колонна. С распростёртыми руками он был похож на готовую взлететь птицу, если бы не склонил набок голову, как на распятии. Словно по знаку, из-за его спины появилась женщина в чёрном и увела его за собой, а один из жителей приблизился к учителю и незнакомцу, единственным зрителям этого спектакля.

«Не дело это, дядя Коста, – проговорил учитель решительно. – Вы пугаете его, а человеку надо помочь».

«Да ладно, учитель, – ответил тот, спокойно улыбаясь. – Он ведь играет. Он играет с нами».

«Играет или не играет, а кто-то, наконец, должен и о нём подумать, – настаивал учитель. – В научном смысле слова. Отправьте его в какой-нибудь центр».

Собеседник его вдруг посуровел, резко придвинул к ним стул и сказал: «О каком центре ты вообще ведёшь речь, учитель! Мы не отправляем туда наших людей, ты этого ещё не понял? Когда лечение не помогает, когда нет смысла оставлять его в больнице, ухаживать за ним, таскать по врачам туда-сюда, делать операции и всё такое, что полагается делать для своих близких, тогда мы оставляем его здесь. То есть если они неизлечимы, не отдаём мы их…»

Он не знал, какое впечатление производила его речь, и лишь смотрел на молчаливого гостя, внятно произнося каждое слово, словно надеясь, что так его поймут лучше.

«Знаешь что, – продолжал он, – сорок-пятьдесят лет назад, когда шла война, я был маленький, поэтому помню, мы прятали в деревне Антониса, сына Хрисы. Он ушёл к партизанам, потом там заболел туберкулёзом, был при смерти . От него в деревне были одни невзгоды. Он был там с самого начала, до того как Национально-освободительный фронт8 пришёл к власти и всё прибрал к рукам. Он стал сам себе капитаном, и вредил кому только мог. Немцам, итальянцам, местной полиции, деревням в округе, нам, своей семье – да всем. Он спустился с гор, чтобы о нём заботилась мать. На всякий случай, чтобы уберечь деревню, мы спрятали его повыше в пещере и ухаживали за ним. Мать его ночами туда ходила, и ночами возвращалась. У него с малолетства было всё не как у людей. Ещё раньше, когда он пас овец, то только рычал, не говорил ни с кем, словно кипел весь внутри. А когда скотину забивали на продажу, он напяливал на себя её шкуру и пугал всех от мала до велика. С ним и развлекались, вот как мы сейчас. Странный он был, как теперь Савва, есть в этом преемственность. Так или иначе, он ушёл к партизанам, вооружился, и стал совсем диким. Не повезло деревне, что он родился, у него были не все дома, он был ленивым, да ещё и пакостил. А все на него наседали, повторяя: «Приди в себя!» и «Соберись, ты потеряешь голову!» А один раз так вообще привязали его к дереву, настолько он рассвирепел, – они боялись, как бы он что с собой не сделал.

«Ты чего смеёшься?»

Учитель, склонившись вперёд, весело улыбался. Незнакомец рядом не понимал, о чём шла речь, и чувствовал себя не у дел.

«Ну как сказать, – ответил он. – Смеюсь, что защищая его от самого себя, вы его связали».

«А что, учитель? Что нам было делать, сдать его тем, кто хотели его выправить? Не переживай, это и так произошло, само собой. Как уж это случилось – предательство ли, шпионы, а может, и немцы, и батальоны безопасности. Узнали, где мы его прячем, и говорят: «Отдайте нам этого пса, и с вами ничего не сделают». Кто же его выдаст, своего? Даже те немногие, кто перешли на ту сторону, не могли такого помыслить. Слово за слово, немцы отсрочек не терпели, подожгли деревню, дождались, пока она сгорела дотла, и ушли. Мы погибли, но иначе было нельзя: они словно просили выдать им что-то наше собственное, своё, родное. Того схватили потом эласовцы,9, судили и казнили. Понимаешь, это было наше дело, а те, другие, – они были чужие в нашем доме».

«Нда, такое понять непросто», – проговорил учитель с едва заметно иронической улыбкой. Он устал и не хотел обижать своего пожилого собеседника. «У него есть свои права, кто бы ни был», – добавил он, кивнув в сторону Саввы, который уже совсем успокоился и ритмично стегал кнутом платан.«Мы говорим об одном и том же, учитель. Права у него есть, но скажи мне, кто их знает лучше меня, лучше его семьи? Ты, что ли?..» – и заметив недоумение в глазах учителя, продолжил: «Если не понимаешь, учитель, лучше не вмешивайся… Вот немцы вмешались, и что они получили?… Ну скажи мне, что? Валуны и камни разрушили, но разве что-то выиграли?»

Когда настала пора продавать участок, Козьма вспомнил, что единственный, кто остался у него из кровных родственников, – это его двоюродный брат Илия, дружище, с которым он ловил рыбу в озере и охотился в лесу. Он вспомнил, что этот городской житель всякий раз, как приезжал к ним деревню показать свой новый автомобиль, повторял одно и то же: «Ну если здесь безнадёга, что ты мучаешься? Приезжай в Афины, войдёшь в долю, разбогатеешь!»

Идея разбогатеть мало занимала Козьму, пока он жил плодами возделываемой им земли. С детства он рос угрюмым отшельником, оттого и дохода от унаследованного им участка хватало с избытком, ибо он давно решил жить один. Но со временем стало ясно, что для жизни и работы в том месте, где жили дед и дедов отец, приходилось постоянно занимать денег, чтобы выплачивать старые долги. Козьма чувствовал себя, словно зверь, попавший в колодец, и был раздосадован этим. Он был уверен: что-то случилось, раз земля теперь стала ему врагом. Ему только исполнилось тридцать пять, и он решил, что жалко просто умереть бобылём, надо бы жениться. Тут-то и вспомнился ему двоюродный брат в городе, и Козьма решился. Раз участок гонит его, то он пристроится и в другом месте, можно будет попробовать и разбогатеть.

О далёких изобильных землях он не думал. Не потому, что боялся расстояний, а потому, что никого там не знал. Козьма любил опуститься на колени на свежезасеянную землю и погрузить пальцы во влажную почву, ощущая при этом глубокую и сладостную дрожь. Афины были для него столь же далеки, как Мельбурн. Разница лишь в том, что в Афинах его ждал свой человек.

И вот земля пошла под молоток. Банк взял то, что ему причиталось, а Козьма – всё остальное, небольшой капитал в три миллиона драхм. Так он оказался в Каматероне в старой кухне на веранде с видом на море серого цемента. Стоял жаркий летний день, из тех, когда не можешь даже вздохнуть, особенно, если переехал в такую хибару.

Однажды ночью в сочельник обойдя все шашлычные округи и выпив кофе у Илии, Козьма вернулся на веранду, передвинул стул к самому краю и стал смотреть на небо. Оказавшись один на один с ночным небом, он был похож на пожелтевший листок, оторвавшийся и отлетевший далеко от сухого дерева. Дерево, даже разбитое молнией, пустит новые побеги, а вот его, занесённого на эту веранду, вряд ли где-то ждёт пристанище. Он сцепил пальцы на затылке, откинул отяжелевшую голову и смотрел в окружавшей его темноте в чёрную глубину неба, туда, где, как ему казалось, открывалась дыра. Вот отделился чёрный кусок, огромное чёрное пятно между едва различимыми бледными звёздами, готовое поглотить его. Всё шло не так, как того хотелось. Сперва он видел смысл вложить деньги в покупку игровых автоматов в кафе. А иначе как войти в долю двоюродного брата и претендовать на прибыль от будущих доходов? А между тем прошло шесть месяцев с тех пор, как он отдал деньги, и пока от брата не было ни слуху ни духу. Автоматов не видно, да и никакой гарантийной бумаги он не подписывал. А недавно он потерял своё удостоверение и написал в деревню, чтобы ему выслали документы для нового. Попробуй заключи договор без удостоверения. Но хуже всего то, что брат беспрестанно жаловался на тяжёлую ситуацию и застой в торговле и не уделял ему внимания, как вначале. А порою, когда брат ждал обещанных долгов, а сроки вновь откладывались, он начинал чертыхаться, и чертыхался мерзко.

Вот уже несколько дней как Козьма решил искать работу, ибо становилось ясно, во всяком случае на текущий момент, что от кафе ждать ничего не приходится. Вот недавно он предложил брату поработать у него официантом, когда ушёл предыдущий официант, а брат рассмеялся ему в лицо: «Я и сам скоро уволюсь, если так пойдёт дальше!» А потом, заметив, как расстроился Козьма, решил его утешить: «Потерпи чуток, братишка, всё наладится!», впрочем, впустую, стараясь подсластить пилюлю.

Терпи не терпи – Козьма, которому теперь вернуться в родную деревню было всё равно что униженной невесте в дом родителей, видел ещё одну причину уехать. Ему приглянулась Ница, жена брата. Это случилось однажды днём, когда шёл сильный дождь, а брат в Фивах улаживал дело со столами и стульями в обанкротившемся кафе. Они сидели вместе, пили кофе и смотрели из окна второго этажа на поток воды, стремительно несущийся по узкому переулку. Огромный водный удав поднимал и опускал грязное пенистое туловище у подвальных квартирок, торговых лавок и блестящих лимузинов, влача за собой скамейки, одеяла, наволочки, коробки, пластмассовые стулья и раскрытые чемоданы. Шум воды сливался с криками отчаяния и мольбы, с подбадривающими голосами, ко всему добавлялись плач и детский крик. Рассерженный Козьма совершенно механически опустил руку, которая до этого покоилась на животе, и сжал руку Ницы, что стояла рядом. Ница отпрянула, всем своим видом давая ему понять, что вольный или невольный этот жест неуместен, и ему не будет продолжения.

Прошли праздники, и Козьма истоптал немало дорог в поисках работы. Чуть слышал, что где-то нужны рабочие руки, он появлялся немедленно. Он стучал в двери фабрик и магазинов, куда брали без образования, спустился и в Пирей на центральный рынок. В тот день, когда он услышал, что кто-то берёт рабочих без страховки, ему стало ясно, что даже носильщиком стать он не сможет. Уж это казалось ему самым необходимым. Он задолжал два месяца квартплаты, и его двоюродный брат, на которого он на днях буквально натолкнулся, не стал с ним говорить, буркнул что-то и перебежал на другую сторону улицы, будто за ним гнались. Сначала надо найти работу, а уж потом найдутся средства получить назад задолженное, да и о страховке можно потом подумать. Любой ценой надо найти работу, встать на ноги, а пока он так болтается, никто не станет с ним считаться.

В то холодное утро Козьма удивлённо подошёл к гигантскому чёрному мерседесу, не только цветом, но и формой напоминавшему катафалк. Затемнённые стёкла не позволяли разглядеть кого-либо внутри. Он уже хотел постучать в дверцу, когда она широко открылась, будто его ждали. Мужчина, сидевший на месте водителя, говорил по мобильному и записывал номер в толстый блокнот, положив его на тяжёлый руль. Он дышал с присвистом и посасывал апельсиновый сок из пакетика, то и дело ставя его рядом с коробкой передач. Занятой деловой человек.

Провалившись в широкое кожаное сидение, Козьма сказал: «Я слышал, тебе нужен работник».

Тот уже пристально рассматривал его, ещё пока Козьма усаживался, и ответил: «Да, копать».

Козьма пожал плечами, давая понять, что ему важна работа, а не вид работы, и спросил: «И сколько ты будешь платить?»

Заказчик резко схватил его руку так, что Козьма испуганно дёрнулся назад, и повернул её ладонью вверх. Он посмотрел на жёсткую потрескавшуюся кожу, как торговец лошадьми смотрит им в зубы, и удовлетворённо произнёс: «Тысячу. Мы строим бассейн тут повыше, с семи до трёх, пятнадцать минут перерыв поесть. Я вас привезу и отвезу».

Козьма ничего не ответил. У него перед глазами мелькали картинки последней встречи с директором банка, когда он пытался получить рассрочку за кредит. Такие же короткие разговоры, кожаные сидения, затемнённые стёкла. Деньги, которые он предлагал, были меньше трети нормальной стоимости. Он почувствовал каплю мочи, текущую по ляжке, и у него спёрло дыхание, как от серной кислоты. «Мало», – прошептал он.

Тот ответил очень спокойно и словно с болью в голосе: «Да, это так». Он говорил, как приближается медленная смерть. Почти нежно. «Работы, к сожалению, не хватает. Ты поймёшь, что это немало, когда увидишь, как работают другие». Он подбородком указал в сторону небольшого грузовичка, припаркованного в нескольких метрах перед ними. Рабочие в старомодных обносках дыханием грели руки в утреннем холоде. Он выключил мотор, печка перестала работать. И произнёс: «Я не беру греков. Мы бесчестное племя. Алчные соплежуи».

Козьма понял, что займёт место кого-то другого, и снова почувствовал себя в филиале банка, когда директор говорил ему: «Вот такие дела. Это долги, это проценты. Не выходит». Он описывал это как природный процесс. Как закат солнца.

Выйдя из тяжёлого мерседеса, он приблизился к грузовичку. Какой-то парень протянул ему руку взобраться.

Они долбили яму двенадцать на двадцать пять метров и спинами друг к другу, кругом, рыли стороны бассейна. Посередине установили скат из досок и тележкой вывозили землю наверх. Скат был узкий, и везущий часто терял равновесие и падал в яму. Это было поводом повеселиться, все бежали помочь товарищу, вытаскивая его из-под тележки и комов земли. Под общий хохот и свист его худо-бедно приводили в чувство, и тому здорово доставалось, когда, отбивая ошмётки земли, они его колотили. Козьма – единственный грек – старался не приближаться к скату, так как у него воцарилась мысль, что он останется похороненным под комами засыпавшей его земли, и не найдётся никого, кто бы ему помог.

Он видел, что большинство работали прилежно и не отлынивали. Копали яростно, словно хотели просверлить землю насквозь и оказаться по ту сторону. Или словно сами хотели засеяться и взойти всходами в этой яме, думал Козьма, когда однажды во второй половине дня, незадолго до окончания работ, увидел Ницу на краю дороги. Он стоял в мелкой части бассейна, и голова его была вровень с землёй. Он как раз остановился передохнуть, когда увидел, что она приближается, вся в чёрном и в туфлях на шпильках. Среди травы, строительной пыли и древесины он не совсем различал её, пока не увидел, что она поскользнулась на опавших листьях, начавших подгнивать, и тогда Козьма бросился её подхватить.

Лицо её освещало зимнее солнце, и светящееся лицо это притягивало взгляды всех мужчин: удары прекратились, словно кайла застыли в воздухе.

В воцарившейся тишине Ница сказала, что Илия скончался накануне. «Упал замертво», как выразилась она, когда кредиторы с векселями пришли конфисковывать его имущество. Всё в порядке. Теперь, когда он смотрел на неё вблизи, было видно, что она плакала, а потом второпях накрасила глаза. Она попыталась улыбнуться, когда Козьма поднял руку и положил её на плечо.

Шум кайла, как ритмичные удары барабанов на галере, возобновился, а вместе с ним слова Ницы: «У него никого не было в этом городе. И у меня нет. Я пришла за тобой оплакать его вместе. Похороны в пять».

Когда он бросил лопату и кирку в грузовик, было уже три, и рабочие стали собираться. У спуска на тропинку к ним подошёл заказчик и сказал: «Слушай, Козьма, мне сообщили, что завтра контора по делам миграции может устроить рейд, так что завтра из наших никто не выйдет. Чтобы у ребят не было проблем».

Казалось, у него даже проснулись чувства сострадания к рабочим, толпившимся в кузове грузовика. «Я свяжусь с тобой, когда нужно снова выходить на работу. Возьми тут пока, что я тебе задолжал», – на этом разговор был закрыт.

Козьма взял две пятитысячные бумажки и сказал: «Хорошо, как скажешь».

Заказчик сел в грузовик и уехал. Пока машина не скрылась из виду на спуске, ведущем к асфальтированной дороге, рабочие смотрели на них из кузова, а один помахал и улыбнулся. Ница выговорила: «Бьюсь об заклад, он сказал им, что их арестуют. Так он не должен будет им платить… А ты выпадал у него из когорты, тебя они не могут депортировать».

«Да знаю я», – ответил Козьма. И добавил громче: «А с моими деньгами? Что теперь с моими деньгами?»

«С какими твоими? Покойник оставил только долги. Если выйдет, я продам магазин и уеду. Как можно дальше… А, на вот, я нашла твоё удостоверение», – и Ница вытащила из сумки синюю пластиковую корочку.

Козьма положил корочку в карман и подхватил Ницу под руку, пока они торопливо спускались к дороге, где их ждало такси.

Когда она поскользнулась на сосновых иголках, он её поддержал, и на языке у него вертелось: «Куда ты, моя дорогая, уедешь? Не видишь, как невелик наш мир? Куда ни уходи, всё остаёшься». Он этого не сказал – может, потом лучше сказать, после похорон, – только ослабил немного хватку.

В такси он нежно взял её за руку, и она не отняла её, задержав в его жёстких ладонях до самого кладбища.

Автомастерская представляла собой простой ангар, и под именем Созос на подсвеченной табличке почти не видно было надписи: «Шины, покупка, продажа запчастей Фольксваген, Ауди и НСУ». Ангар ютился позади двухэтажного домишки, с виду баварского, если бы не восточная часть крыши в форме пагоды. Домик стоял посередине заброшенной делянки. Эта земля казалась ещё самым красивым куском пустыря, отгороженным от старой мусорной ямы, что была забита тряпьём, домашней рухлядью и барахлом, оставшихся после летних гостей, когда, отдохнув, они спешат вернуться к ритму родного города.

Посреди этой жалкой и беспросветной серости виднелась полянка маков, словно покрашенная художником-мастером, который хорошо знает, что значит цвет; целая композиция, как красная рана, простиравшаяся до свинцовой воды озера. Там в одно майское утро, когда уже запахло летом, Созос увидел ослепительно белое и сияющее видение и подумал: «Надо же, кто-то плетётся пешком».

Машины ползли назад и вперёд в местные деревни и в маленький, похожий на черепаху, монастырь на той стороне озера. С небрежно переброшенным через плечо ярко-белым пиджаком показался мужчина, словно выйдя из той самой кровоточащей матки. Он прошёл между ветхими автомобилями, открытые багажники которых походили на раскрытые в ожидании еды пасти, и мимо сладострастно урчащей борзой, которая разлеглась на его пути, словно коврик, чтобы на неё наступили. Он приблизился к человеку в зелёном замасленном комбинезоне, лежащему под мотором трактора, остановился и сказал, поднеся ладонь к глазам: «У вас есть для меня какая-нибудь работа?» Потом, запинаясь, добавил: «Я механик».

Не сдвинувшись с места, Созос спросил: «А что ты умеешь делать?» Незнакомец посмотрел на небо и увидел в окне женщину, рассматривавшую их. Словно оправдываясь и стесняясь, он пробормотал, что знает столько, сколько нужно для работы с машинами.

Созос выполз из-под трактора, и его ослепило солнце, словно следившее за всеми и вся. Пошатываясь, он произнёс: «Так ты знаешь столько, сколько нужно для работы с машинами?… Да ты знаешь всё».

Не только солнце ослепляло хозяина автомастерской. Он не верил, чтобы нашёлся желающий у него работать в это тяжёлое время и в этом месте, ведь всего месяц назад от него ушёл помощник, чтобы работать в забегаловке в соседней деревне.

Он всё ещё лежал, как пленник, у ног незнакомца, а женщина в окне теперь спустилась и возвысилась над ним, оказавшись рядом с солнцем. В шаге от типа, утверждавшего, что о машинах знает всё. Она заговорила с Созосом, а обращалась к тому, другому, словно боялась посмотреть в его сторону, и лишь спросила: «Стиральную машину можешь починить?»

Созос с трудом попытался приподняться. Плохо дело: и этот парень не собирался ему помогать, и женщина тяжело вздохнула, подумав, что один из ящиков, которые он тут чинил, станет однажды его могилой. Гость всё же помог ему подняться и проговорил: «Я могу сделать монтаж любых труб». Это было сказано так, в воздух, как ответ на её вопрос про стиральную машину. А у женщины вдруг молнией сверкнула мысль, что в последнее время женские дела вызывали у неё много тревог и волнений, и она покраснела. Картинка зажглась в воспоминании и ненасытно затрещала, словно пожар, яростно поглощая деревянную рассыпающуюся хибару. Монтаж труб!..

Было Преображение Господне, и женщина дала обет зажечь лампады в церквушке на этой стороне озера. Все. С вечера она веником почистила храм и каменные заступы у входа, чтобы место светилось, а молельщики радовались. Она принялась за дело засветло, и когда после полудня уже сидела у окна, чувствуя одновременно измождение и облегчение, уставившись на убогую неестественную серость с полянкой маков посередине, протянувшейся до свинцовой воды озера, то вдруг увидела приближающегося молодого монашка, оттуда же, откуда несколько месяцев назад пришёл и тот, другой. Он в зелёном запачканном маслом комбинезоне захлопнул капот машины, которую чинил, приблизился, но когда хотел приложиться к руке монаха, тот остановил его. Мгновение ряса и грязный комбинезон примеривались друг к другу, ибо встретились впервые, а затем монашек последовал к дому, где в дверях его уже ждала женщина.

Уже прошло время, с тех пор как Созос на одном из своих драндулетов свернул с дороги и – от солнечного света и сломанных тормозов – с высоты ста метров врезался в каменоломню. Был полдень, и машина перевернулась в воздухе, прежде чем приземлиться на валунах вместе с водителем, который миг спустя был похож на расколотый арбуз, весь в крови и в зелёном комбинезоне. Женщина могла бы поклясться, что именно в тот самый момент, в тот же судьбоносный миг, она утопала в чужих объятиях, всегда для всех одинаковых, она чувствовала, как внутри неё взрываются пасхальные фейерверки, а по её плоти разливаются мириады звёздочек, бенгальских огней и праздничных ракет, и приятно покалывают её тело, и освещают лицо, стирая мутную унылость, накопившуюся за последнее время. Она светилась, говоря: «Останься» и «Я хочу тебя слушать, как ты рассказываешь про себя».

«Я жил с внучкой украденной женщины, – сказал мужчина, теперь вступив в права и обретя привычки Созоса, – одно мучение; она подчинялась и поклонялась мне. Она такое переняла от своей украденной бабки, что не могла произнести «хочу». Всё шло, как она хотела, но «хочу» она не говорила. «Хочешь это? Хочешь то?», – спрашивала то и дело она меня. Всё время – что я хочу. «Хочешь меня одеть? Хочешь меня раздеть?» Было даже «Хочешь меня поиметь?» Что делать с такой женщиной? Сперва я думал – тряпка, всё в моих руках, захочу – сброшу её со скалы в пропасть. И всё же человек, словно из другого мира и другой жизни, имеющий выдержку быть слугой, рабом любви, не может не быть самым свободным существом в мире. И в итоге она поработила меня, сама того не зная, вручив мне свою свободу, а я, несчастный, не знал, что мне с ней делать. Не хочу, чтобы это со мной повторилось, не выдержу».

Тогда женщина ответила: «Поступай, как хочешь. Не делай, чего не хочешь. Только останься. Я даже не стану отбеливать тебе костюм, если не хочешь». Другое не шло ей на язык, она не находила слов объяснить ему, что только если любишь таким способом, стоит прожить жизнь, а там пусть от неё останутся только осколки или пепел.

Монах покачал головой, когда женщина произнесла: «Мне лучше, когда я это тебе рассказываю». В то же время она задавалась вопросом, может ли человек жить под тяжестью поступка или мысли, когда об этом знает только он один и никто другой. Или мысли, подумалось ей, и она вдруг вспомнила первые слова незнакомца, чей белый костюм теперь висел у неё на двери спальни. Сколько весит мысль?

Монашек не раскрыл рта, пока женщина говорила и говорила. Ни разу. Теперь, когда она замолчала, он так же по-прежнему молчал, словно хотел удостовериться, что она выговорилась. Когда стало ясно, что её душу больше ничего не тяготит, он произнёс: «Я пойду. Меня ждут». И поднялся. Когда он удалился, постепенно растворившись в том красном пятне, из которого явился, женщина вдруг почувствовала, что монашек понял, да и так хорошо знает, что всегда есть что-то недосказанное. Она почувствовала скрытое облегчение, сладость, разливающуюся по телу. И благодарность по отношению ко всем, кто знает, ничего при этом не произнося, так как невозможно, да и не нужно говорить всё. Пусть что-то из украденного останется, и тогда вечно можно придумывать новую историю.

«Зачем тебе Залонго? – бормотала женщина, разглядывая карту на коленях, – что за выдумка?» Она вздохнула, устав от повторяющихся толчков и рывков Фиата на низкой скорости. Машина, легко докатившая их от Аахена до Бриндизи, поскрипывала теперь на испорченной бетонке. «Ещё одна из твоих идей».

«Это не паломничество, если ты на это намекаешь. Так идёт дорога, чёрт возьми, так я планировал», – парировал мужчина.

Разговоров между ними в последнее время было всё меньше и меньше, как всегда случается в кризисную фазу отношений, когда оба не хотят что-то прояснить. Мужчина предпринял эту поездку, чтобы найти повод поговорить. Так он думал.

В то раннее утро, быстро переплыв Адриатику и высадившись в Игуменице, они направились в Салоники. Впервые приблизившись после стольких лет к родным местам, они испытали потрясение. Пара много лет не приезжала в Грецию на машине: в те времена ещё лайнеры с открытыми и свободными палубами рассекали Адриатику и Эгей, предоставляя пассажирам возможность наслаждаться морским воздухом. Теперь же, путешествуя на борту суперскоростного закрытого со всех сторон корабля, напоминающего суда Балтийского моря, они, пристёгнутые к своим сидениям, как в самолёте, так не успели осознать, как оказались в Игуменице.

Мужчина предложил ехать по просёлочной дороге. Тогда они смогли бы посмотреть Залонго, объехали бы Янину, свернули на Зицу и Монодендри, потом Цепелово и Скабели или, может быть, Лаисту и Вовусу, переночевав в одном из этих мест по дороге. Отдохнув и на следующее утро поговорив обо всём, о чём не получалось разговаривать последнее время, они добрались бы до Гревена, а оттуда наконец до их конечной цели. Таков был его план.

Выбранный им путь, хоть и казался сперва идеальным, таким и был в самом начале, пока они рассекали зелень буков, сосен, елей и реки со свинцовыми кипучими течениями, но к концу дня путешествие оказалось затруднительным. Чем глубже забирались они в горы Пинда, тем заброшеннее выглядели деревни и всё более разбитыми выглядели дороги, не ремонтируемые годами. В одном месте они застряли в ручье, преградившем им дорогу, не рассчитав его глубину. Был конец июня, и снег ещё продолжал таять, принося потоки воды с горных вершин вокруг. Они повернули назад и были вынуждены совершить большой объезд, оказавшись к вечеру в деревне с заколоченными домами, словно полной привидений. Вокруг не было ни души.

«Зачем тебе нужна была эта просёлочная дорога?» – спросила женщина, когда они сидели во дворе единственного жителя, деревенского сторожа, а он угощал их кофе.

«Да вот, думал поесть шашлыка, а потом остановиться в придорожной гостинице у амбара с сеном, ну или в палатке. А поутру, не торопясь, доехать».

Есть люди, которые, пытаясь склеить разбитое стекло, говорят всё, что им взбредёт в голову и тем самым совершают ошибку за ошибкой, бессмысленно теряя время. Он решился на это путешествие, чтобы иметь возможность поговорить, но пока они так и не начали разговор по существу.

«Вы, значит, хотите спать в палатке?» – с огорчением спросил сторож, не в силах понять, как могут ещё встречаться люди, не ценящие удобств. В наши дни. Он и без того не понимал, как их занесло сюда в горы, ведь ниже проложена автострада Эгнатия. «Хотите, чтобы вас съел волк?» – пошутил он. «Если надо, я могу вас разместить. Немного неудобно тут… Хотя, – продолжил он с плохо скрываемым энтузиазмом, – почему бы вам не спуститься, через полчаса выедете на новую дорогу и уже сегодня вечером будете спать у себя дома?» Последнее предложение прозвучало с такой гордостью, словно дорога принадлежала ему лично, и он пытался её продать.

Иногда недостаточно просто задуманного плана, нужно услышать, как об этом говорят другие, и тогда включаться и действовать.

Мужчина ещё только поднялся, и собрался, а женщина уже ждала его в машине. «Итого: мы не то что шашлыка, даже росинки маковой не попробовали за целый день», –проворчала она перед тем как захлопнуть дверцу, попрощавшись с дружелюбным хозяином, и продолжила громко, – смотри-ка, шашлык… Вот ещё выдумал».

«Скажи, дядя, а ты сам ездил по той дороге? Она хорошая? – спросил мужчина спокойно и безразлично, словно не замечая слов спутницы. Это был вопрос в воздух, когда говоришь просто, чтобы что-то сказать, что-то совсем незначительное, иначе надо было бы сказать: «Спасибо, дядя. Надо было нам так сразу ехать. С самого утра». Но как признаться незнакомцу в том, в чём не признаешься даже самому себе?

«Хорошая, очень хорошая… Все так говорят. Её даже показывают по телевизору, –настаивал сторож, продолжая гордо и самодовольно, – но я там не был. Не приходилось. Что мне там делать! Я куда надо, пешком дойду. Мне недалеко. Вот тут только – по домам, к скотине, к воде… До фасоли. Так вот».

Мужчина, понимая, что пора уезжать, ведь впереди дорога и всё остальное, что его ждёт, медлил. Он спросил: «И что ты думаешь? Хорошо, что просверлили горы? Срубили деревья, разрушили пастбища, лишь бы человеку быстрее добраться, куда ему надо… Хорошо?»

«Слушай, – немедленно ответил чудак среднего возраста, как будто ему уже приходилось слышать этот вопрос или как будто он сам себе его уже задавал, и потому у него был готовый ответ, – когда пробивает час, каждому нужно достичь своей цели. Прибыть туда, куда держишь путь. Чем быстрее, тем лучше. Прежде, чем попасть сюда, я был лесорубом, работал с древесиной. В старину, при турках, когда жил мой прадед, там, где сейчас проложили Эгнатия, было место «Три таверны». Когда я услышал об этом в первый раз, то подумал, что там внизу были три таверны, потому и место так назвали… Но нет, таверна была одна, но постоялый двор назывался «Три таверны». Знаешь, почему? Потому что в этом месте была развилка в три стороны: по дороге в Македонию люди останавливались отдохнуть и дать отдых лошадям, а потом продолжали путь дальше, каждый в свою сторону. Кто выбирал правильную дорогу, добирался до цели. Если оказывалось, что дорога не та, – дорого платили за это. Поэтому порой путнику нужно было несколько дней, чтобы принять решение, куда направиться. Все боялись третьей дороги – коварной тропы, – но никогда не знаешь, какая она из трёх, когда все три лежат перед тобой. В конце концов все люди они добирались до цели, потому что все что-то знали – кто больше, кто меньше – и рано или поздно выбирали правильный путь. Кроме пары безумцев, которые или пропали навсегда или же так и остались на развилке, не в силах принять решение. Как тот хозяин, что открыл там таверну…»

Он шёл за ним до самой машины, словно, сопровождая его, хотел придать вес своим словам.

«А что до пастбищ – так кому сегодня нужен скот? Молоко мы импортируем. Говорят, так оно дешевле, как и древесина. Разве не это нужно людям? Дёшево есть, дёшево строить, – а потом добавил, – поезжай по этой дороге. Там дальше будут указатели, и машина сама вас выведет».

И теперь, на скорости сто двадцать, а иногда и взлетая (когда он забывал убрать ногу с газа) они неслись по сверкающему змеиному хребту, глотавшему холмы, равнины, реки и ущелья, торопясь сегодня поспеть туда, куда собирались завтра. Освободившись от тревог и потрясений, болтаясь как в миксере, когда ты сам – всё равно что кубик льда, они, наконец, начали говорить. Она обвиняла и ругала его за всё. Пока он защищался, она говорила и говорила, с такой же скоростью, с какой машина поглощала километр за километром на этой скоростной трассе. Казалось, что с той скоростью, с какой машина погружалась в сумерки, сыпались на его голову и её обвинения. Стелящаяся перед ними серая блестящая дорога была словно создана для того, чтобы разбить их отношения, приблизить последний удар и сровнять их с землёй.

Он признал её правоту во всём, что мог вспомнить. Она была права. Но почему же он не открывал рта и поехал по неправильной дороге, блуждая тут и там целый день?

Внезапно она спросила, не хочет ли он остановиться на заправке. «Ты устал, дорогой, – сказала она, – давай съедим мороженое, и ты выпьешь кофе». Она едва успела это произнести, как сияющая цепь с рекламной подсветкой промчалась мимо и осталась далеко позади.

«Нет, уже поздно», – ответил он и отчаянно захотел где-то остановиться, неважно где, лишь бы было время принять решение. Решить и выбрать, куда направиться. Не торопясь, спокойно. И позволить времени течь мимо и проникать в него, а он бы говорил с ним нежно и ласкал, а не хватал бы так, словно возможно и нужно его остановить. Ибо если домчаться из одной далёкой точки в другую – получается, словно ты и не уезжал. Ведь, как было где-то сказано, место последует за тобой так или иначе, останься, чтобы понять, почувствовать, как ты двигался. Такими были его мысли в тот момент, когда на дороге зажглись фонари и вдалеке за морем показались Салоники.

В ту минуту, когда у него навернулись на глаза слёзы от тоски по «Трём тавернам», в ту самую минуту он признал, задыхаясь, что сегодня больше нет такого места, где бы господствовало время. А потому и нет больше ни пространства, ни способа для тех, кто хочет его удержать.

«Слава Богу ещё, что не запретили передвижения тем, кто не торопится». Это была его последняя жизнерадостная мысль, когда они проезжали по мосту через реку Галик, а она сказала: «О разводе мы ещё сможем поговорить, когда вернёмся в Аахен. У нас есть время».

«А мелочи нет?» – сердито спросил официант, увидев пятидесятиевровую купюру и поставив перед посетителем тарелку с гиросом и кружку пива. Тот приподнялся и, нервно выворачивая карманы в поисках мелочи, не обратил внимания на рождественскую гирлянду, которая украшала шашлычную. Как только он задел головой висевшие на ней позолоченные шары и серебристые звезды, сразу же зазвенели колокольчики. «Ладно», – проговорил официант, наблюдая, как Игнатий расправлял все эти смятые бумажные купюры, высовывавшиеся из его карманов. «Хочешь, присядь тут пока, сыграем партию, а расплатишься потом. Я жду ещё кое-кого, вот-вот появятся. Такой уж день сегодня».

В кафе, куда Игнатий зашёл в ожидании автобуса, регулярно доставляющего его в дальний пригород в его холостяцкую комнатёнку, можно было найти всё, что угодно. Кафе находилось напротив конечной остановки и было залом ожидания для пассажиров, своего рода гаванью, так как транспортное сообщение в это время было редким. А частенько и убежищем, поводом переждать и помечтать для опоздавшего на свой автобус и пропустившего ещё пару других, пока придёт следующий. Таким образом, можно было наблюдать, как разные пассажиры коротали там время, притворяясь путешественниками, словно бы отчитываясь перед невидимым контролёром, то из-за дождя, то из-за солнца, то из-за холода, то из-за жары, находясь постоянно в ожидании следующего автобуса, который всё не приходил и не приходил. Владельцу кафе были известны фокусы, которые устраивали люди, лишь бы потянуть время и отсрочить неотвратимое, поэтому он и предлагал развлечения всех видов. Для пересохших глоток и голодных желудков. Ну и для души. Сегодня, к примеру, он растянул на столе зелёное сукно, чтобы каждый попытал удачу.

Игнатий в тот день незадолго перед уходом с работы должен был заменить один кран и один водонагреватель. «Давай, начинай», сказал ему начальник, вроде как расстроившись, на самом же деле довольный, что помощник не смог уйти пораньше. И двусмысленно добавил: «Может, и тебе что-то перепадёт от этой богатой старухи, в такой-то день».

Он никогда не был в той квартире и удивился, что она открыта, когда поднялся наверх. У полуоткрытой двери его встретила маленькая заходящаяся лаем собачка, словно сопротивлявшаяся натиску банды грабителей; она крутилась у его ног, пока он неуверенно топтался на пороге. «Кто-нибудь дома?» – проговорил он в слабо освещённое пространство квартиры. Он рассматривал роскошную гостиную и одновременно задавался вопросом, можно ли дать пинка этому лохматому мячу, путающемуся у него под ногами.

Тяжёлая сияющая мебель, украшенная ёлка в окружении пакетов с красными ленточками, блюда с медовым печеньем и курабье. Главным источником освещения был огромный экран телевизора, из которого на него смотрела большая беззвучно шевелящая губами голова. Абажур и современный торшер отбрасывали слабый свет на картины с кораблями и городскими пейзажами.

«Ээй!» – нетерпеливо уже выкрикнул Игнатий, шагнув вперёд, и наконец услышал слабый, но властный голос в ответ: «Ну ты нас заморозил, дорогой мой! Проходи скорей». Не успел он ответить, как дверь за ним сзади автоматически захлопнулась. Голос доносился из кресла с бархатным покрывалом, развёрнутого в сторону телевизора, так что говорившего невозможно было разглядеть. Подойдя ближе, он увидел женщину преклонных лет, лёгкую, как воздух – настоящий скелет, – которая тонкими пальцами крутила пульт управления. Игнатий заметил накрашенные глаза с уставшим взглядом и золото на морщинистой шее и на руках, повсюду. Отвращение, переходящее в сожаление, захлестнуло его, и он спросил, где ванная. «На кухне кран сломался», – ответила старуха, сделав неопределённый знак рукой внутрь квартиры, и добавила: «Сперва возьми десерт. Хочу тебя угостить в такой день». Она показала ему на буфет, а ему не терпелось уйти поскорее, и он ответил: «Сперва дела».

Кран нужно было только слегка подтянуть, ничего особенного. Так он ей и сказал. Она пошла за ним на кухню, и Игнатий тогда ещё подумал: «Бабуся следит за мной». Она ответила: «Неважно. Ты всё равно всё получишь за работу, – и добавила, – ты не грек?» Вопрос прозвучал как гром среди ясного неба, и Игнатий эхом повторил: «Не грек?» «Нет, не грек, – настаивала старуха, –не знаю… албанец? Грузин?» Игнатий поинтересовался про себя, где тот, кто за ней присматривает. «У тебя странный акцент, поэтому я спрашиваю. Ну так?» «Что ну так, мадам? – подумал Игнатий, и ответил, – я из Агринио».

Он сменил сопротивление, и водонагреватель прекрасно заработал. Когда он ей сообщил, что всё в порядке, она вздохнула: «Как мне за всем уследить одной? Слава Богу, что я могу платить женщине, которая за мной ухаживает». Она уселась обратно в кресло и протянула ему свой стаканчик: «Налей мне капельку. И себе возьми, что хочешь».

Он сел напротив, она изучила его сверху донизу и, продолжив его изумлять, проговорила добрым голосом: «Ладно, раз не хочешь говорить, откуда ты, давай сыграем партию… Ты, может, стесняешься своего происхождения?» До сих пор он старался не выходить из себя, делая вид, что ничего не слышит, да и по работе ему приходилось сталкиваться с людьми странными, но эта вот женщина стала теперь пробуждать в нём иные чувства, чем сострадание и раздражение. Печаль её смешивалась с игривостью и усилиями удержать его. Он видел, что она что-то замышляет, и улыбнулся. Он почувствовал себя сам вдруг автобусом, который намеренно задерживается, и ему стало приятно. «Ладно», – ответил он.

Они уселись у низкого столика, как малыши перед новой игрой, и старуха стала с первой же минуты проигрывать. Играла она с необычайной бесшабашностью, рискуя без причины. Играла так, словно раздавала карты в воздух, словно противник не сидел перед ней. И не потому, что она хотела проиграть, хотя с самого начала результат её небрежности стал очевиден и вырос кучкой купюр перед Игнатием. Вероятно, ей хотелось рассказов, потому что как только он принял решение и начал повествование о своей жизни, потеря карт и её денежные штрафы стали механическими, словно время можно обольстить и остановить, а повествователь может навечно замереть в процессе рассказа. И всё же произошло нечто странное, что может случиться одинединственный раз, но этого хватит, чтобы перевернуть всю жизнь. Глаза женщины ожили, и она, будто бы внимая сказкам, восстающим из морской пучины, казалось, была готова раствориться в словах Игнатия, в то время как лучи наполняли гостиную многоцветием драгоценных камней Востока.

Между ними образовалась галерея слов, и хоть Игнатию вначале было трудно даже раскрыть рот, теперь он всё с бóльшим изумлением следил за своим рассказом, струящимся непрерывным потоком и на глазах преображающим это заброшенное тело, омолаживая его. Выдумывая обстоятельства, в которых не только он никогда не оказывался, но скорее всего никто и никогда не смог бы оказаться, он невольно сделал так, что повествование его черпало силы в самом себе, как нарастающий аппетит, что приходит во время еды. Он вспомнил свою мать и прикованную к кровати мать его матери, то, с каким вожделением ждали они его новостей, ждали, чтобы он рассказал им всё то, чего они сами не в состоянии были узнать. Он часто вспоминал, с каким участием и упоением они выслушивали про всю эту обыденность, украшенную ненужными словами, не желая никогда его прерывать, но поощряя его взамен то добрым словом, то хорошо выглаженной рубахой, как бы добавляя света в бедную комнатку. Так и теперь осветились гостиная и лицо этой женщины, пока она слушала ничтожную историю его жизни, наполненную выдуманными словами, словно гирляндами позолоченных шаров на ёлке, – историю, которую она так жаждала услышать. В этот особенный и единственный миг женщина почувствовала, что стелящиеся перед ней слова живые, что она может дотронуться до них и погладить, в то время как она всё теряла и теряла свои карты, одну за другой. Упорно проигрывая.

Серебряные иглы успокоившегося наконец моря сливались с матовым блеском бронзовой ручки выплывшей бог знает откуда двери, на которой была распластана женщина с ребёнком. Так она продержалась всю ночь. Ночь, полную боли и смерти, явивших себя на рассвете, когда их окружили всплывшие на поверхность тела утопленников, напоминавшие отравленную или подбитую динамитом рыбу, что стаями бурлит в пене и ослепляет своим брюхом, сияющим в лучах солнца. Море – разбитое на куски зеркало – отражало маски мертвецов вокруг женщины, думавшей, что она вот-вот сойдёт с ума или задохнётся от боли, и последует за остальными, в то время как окружавшие её утопленники, подталкиваемые волнами, стали наконец медленно отдаляться. Она смотрела на шествие утопленников, проплывавших перед ней один за другим – ещё несколько дней назад чужие ей люди стали своими за время этого путешествия. Cейчас она видела так же удаляющейся и свою сестру и подумала, что сойдёт с ума, потому что представила себе, что это их дом, мир всех этих несчастных, который звал каждого из них вернуться, и подумала: а меня? Когда она схватилась за дверь, таким чудесным образом попавшуюся ей на пути, за мгновение до того, как младенец её сестры стал выскальзывать из рук, потеряв всякую надежду, она решила что это знак, и сделала всё, чтобы выжить. Ей удалось привязать один конец платка к ручке самодельного плота, а другой его конец продеть под руки плачущего ребёнка, едва не соскользнувшего в воду, ибо его силы были на пределе. На этой-то спасительной двери их и нашла береговая охрана.

«Мы нашли её то ли на двери, то ли за дверью», – молнией промелькнула не такая уж и бессмысленная загадка в голове Ригаса, и в каком-то смысле образ был верный, так как эта распростёртая женщина, казалось, подслушивала под дверью, за которой разверзлась бездна, в то время как под указания и чертыхательства бедмена её саму и еле дышащего ребёнка вытаскивали на палубу скоростного судна.

Ригас Волиотис это пережил, Игнатий Постонлен рассказал, а я записал. Первое слово я написал невероятно светлым днём, спасти от которого могли только тяжёлые тёмные шторы. Подворачивая их в тех местах, где материя провисала, я старался, чтобы даже след от светящейся линии, какой бы тонкой она ни была, не оцарапал пол; и затем я осветил тёмную комнату, включив настольную лампу. Зачем? Зачем именно в тот день я начал писать историю, которую один пережил, а другой рассказал? Столько часов, столько нескончаемых дней у меня не было ясного ответа на этот вопрос: я рисовал чудищ и железную дорогу на белом листе, ждавшем, чтобы я украсил его словами и знаками, которые бы погасили его ослепительную белизну. Даже сегодня, когда моё начинание подходит к завершению, я не могу дать внятного ответа. Я долго приступал к этому повествованию, ибо, притворяясь наивным, делал вид, что вопрос этот встаёт впервые. Как будто никогда не слышал прежде себя самого, спрашивающего это. И часы, и дни проходили один за другим – в страхе. Страх и холодный пот сопровождали уходящее время, ибо я знал, что на белых страницах разыгрывалась моя жизнь, моя собственная жизнь, мой мир и весь мир вокруг меня. И вот каждый раз, когда я протягивал руку, чтобы начать писать, передо мной представало кривое и грязное зеркало. Я отдалялся от всего привычного и надежного, в котором вращался, как мне вздумается, чтобы войти в окаменевший лес. Камень среди камней, охваченный страхом в неизвестной пустыне, но одновременно счастливый от тайной мысли о возможных последствиях моего поступка, от вероятности как плохого конца, так и – почему нет? – героического и счастливого исхода. Поведение моё напоминало старания вора-карманника не быть схваченным на месте преступления. И всё же я чувствовал, что единственный способ избавиться от этого страха – посмотреть ему в глаза. Идти ему навстречу и помериться с ним силами. Хотя теперь, когда вся подноготная этой истории раскрыта, я понимаю, насколько счастливее я бы был, если бы остался в темноте, продолжая чертить линии на чистых листах бумаги, и, ослепляемый их блеском, все уклонялся бы от первоначального вопроса. И лучше бы я на него не отвечал, раз это было единственным условием начать писать мою историю, в ценности и цели которой я никогда не был уверен. Есть вопросы, где ответ может дать только интуиция, и сама интуиция становится ответом.

И вот однажды, когда темнота снаружи стала сливаться с темнотой внутри, я поднял шторы и приоткрыл окно. Я пока ещё не был готов убить себя никотином. Я не заметил, как первый абзац текста уже лежал передо мной. Книгу мою всегда пишет кто-то другой, и его книга похожа на мою.

Кофейня, похожая на все другие, что ещё несколько десятилетий назад можно было встретить в каждом средиземноморском порту, находилась на перепутье двух дорог, ведущих к зданию таможни. В зале с высокими потолками на первом этаже располагались шесть рядов столов в геометрическом порядке так, что глядя с некоторого расстояния, можно было подумать, что и самый ловкий официант не обслужил бы клиентов, к несчастью оказавшихся в центре. Официанты всё-таки, крутясь и извиваясь, умудрялись угодить всем гостям. Обычно гостями были портовые работники и бывшие моряки, и заказы их увеличивались по мере того, как приближался полдень и час их возвращения домой. Деревянная резная доска на железных крюках, расписанная синей масляной краской, по периметру украшала кофейню, а сбоку напротив входа висели большие вытянутые зеркала в тёмных витиеватых резных рамах. Они были слегка наклонены вниз, чтобы не отражать свет и не мешать публике концентрироваться на беседах и настольных играх. В них под углом виднелись официанты в чёрных брюках и белоснежных фартуках, мелькающие между столиками и чирикающие, как охрипшие ласточки. Пол, выложенный чёрно-белыми квадратными плитками, напоминал древнюю игру дня и ночи, – противоположности, которые оживляли существование, а тем временем солнце скользило по полкам с рядами бутылок выдохшегося ликёра, а от его лучей их содержимое отблеском отражалось в бокалах посетителей.

В тот пасмурный и холодный мартовский день Ригас Волиотис сидел перед сладким фраппе с большим количеством молока, стараясь выучить или хотя бы запомнить то, что он механически читал в огромной книге, полной морских постановлений и законов. Он должен был знать это к экзамену в конце месяца. И обычно проводил время – два часа школьного перерыва – здесь, вместо того, чтобы идти в общежитие учебного заведения, которое располагалось по другую сторону дороги. Раздражающе-ритмичные удары по плиткам пола отвлекли его от скучного текста, и, оторвав взгляд от книги, он увидел его. Он больше не мог притворяться, что его не замечает, так как человек стоял прямо перед ним: мужчина преклонного возраста, держащий под мышкой белую палку так, словно она была ему не нужна. Ригас задался вопросом, как собственно тот мог подойти к нему с такой уверенностью, и тотчас же вспомнил, что слепые обладают исключительно развитым обонянием, так что они не теряют того, чего не могут увидеть.

Странный посетитель – странный одновременно как своей инвалидностью и особым выражением лица, скрывавшимся за большими тёмными очками, так и тем, что выбрал именно этот момент, чтобы появиться и приблизиться к Ригасу, единственному посетителю кофейни, сосредоточенному над своей книгой.

Сидящий у окна Ригас мог, если бы поднял глаза, изумиться чайкам, которые гирляндами кружили над лодками и кораблями, прибывающими и отбывающими из порта. Однако всякий раз, когда это происходило, и он отрывал глаза от напечатанных страниц, переводя их на птиц, единственное, что ему удавалось – это наблюдать, как они недвижно проплывают перед его взором. Или в лучшем случае подглядывать за ними, скрючившись у замочной скважины, как орнитолог, который день и ночь ждёт, чтобы птица двинула хвостом, а не восхищаться существами, парящими в небе.

Слепой мужчина, словно прочитав мысли Ригаса, продолжил поглаживать палку, как пастуший посох, и сказал – подчеркнув это с гордостью, от отсутствия взгляда совсем не выносимой, – сказал, что он прекрасно знает, что это любимый столик Ригаса, поэтому он и смог прийти сразу сюда.

«Хотя ты должен знать, что это столик, за которым всегда сидел я, пока не появился ты и не занял его!.. Он был моим задолго до того, как мы обнаружили здесь тебя, потому я и подхожу к нему с закрытыми глазами».

Ригас посмотрел на него и подумал, не шутит ли этот слепец. Но глаза Постонлена ничего не выдавали.

Игнатий Постонлен, дальний родственник матери Ригаса, много лет служил корабельным инженером и однажды ослеп от взрыва в котельной где-то в Бискайском заливе, когда горячее масло брызнуло ему в лицо. Прозвище, полученное им вместо простого имени Стаматакис, он приобрёл ещё в свой первый рейс, так как он с упрямством, граничащим с маниакальностью, насвистывал песню Хадзидакиса «пос тон лен, пос тон лен тон потамо…».11 По этому беспрестанному посвистыванию можно было, не глядя на Игнатия, определить, возвращался ли он, выпивший, на корабль, или же поднимался из машинного отделения, вымазанный маслом и мазутом. Его вечно плохое настроение и обвинительный тон высказываний сопровождались изрядными порциями мерзостей – обычная характеристика людей, здорово побитых судьбой, особенно в случае, когда годы до несчастья были прожиты в беззаботности и относительном достатке. Однажды утром Игнатий бросил учёбу и ушёл в море, как беспокойный юнец, ищущий приключений, уходит в солдаты-наёмники.

Ригас месяц назад обосновался в Пирее, чтобы подготовиться к экзаменам, и избегал встречи с Игнатием, впрочем, как и с остальными родственниками в основном со стороны матери, несмотря на все увещевания семьи. Ему проще было завязывать знакомства и искать друзей среди ровесников, не тратя времени на людей и беседы, которыми так или иначе предстояло заниматься на острове всю оставшуюся жизнь. Уж, по крайней мере, начиная со дня свадьбы. О помолвке с Ураницей окончательного решения не было принято, хотя пора было бы уже поторопиться, ибо этого требовал старик Янниос, её бездетный и богатый дядя. «Успеть бы увидеть её в свадебном платье, прежде чем сомкнутся мои глаза», – торопил он их, и они согласились, поскольку дело того стоило.

Ригас предполагал, что, пожив несколько месяцев один под предлогом уроков и экзаменов, он будет иметь возможность познать мир и подумать о своих собственных делах, касавшихся только его одного, прежде чем связывать себя путами помолвки. Но на кон было поставлено много: плодородная земля, которую дядя давал Уранице в приданое, а они не хотели рисковать и потерять землю, чтобы она досталась церкви или каким-то фондам. А сам он может и позже познать самого себя, уже будучи женатым, – так рассказывал Постонлен.

Сегодня, впрочем, Ригасу хотелось развеяться и поднять себе настроение.

Может, оттого что книга, которую он держал перед собой, тяжестью своей всё больше отдавливала ему руки, не давая покоя, неожиданное появление Игнатия стало таким приятным поводом. Любое появление другого человека стало бы для него сейчас приятным поводом. Он был готов ухватиться за любою соломинку.

Поэтому уже некоторое время, пока глаза его бродили по текстам, предписаниям и законам так же бесцельно, как слепой смотрит в светящийся экран компьютера, он размышлял, как бы увильнуть от послеобеденных занятий, не имея определённого маршрута или цели. Настолько он был к этому расположен, настолько всё внутри у него горело, что, когда Игнатий предложил ему спуститься в тот подвальчик, в таверну, пару шагов от кофейни со склонившимися от усталости зеркалами, он, не раздумывая, согласился, словно ему бесплатно предложили два билета на рок-концерт, на который давно всё распродано. Ригас ломал голову и задавался вопросом, стоило ли тратить время на эти чёртовы экзамены в проклятом училище, только чтобы его состояние осталось нетронутым. Ибо это была причина, по которой он оказался в государственной конторе, надеясь, что оливковые деревья, виноград и сдаваемые в аренду комнаты – всё его наследство – принесут со временем ожидаемый доход, который он смог бы держать в сохранности, получая прибыль, при этом оставаясь служащим в порту с надёжным постоянным местом. Несмотря на это, а точнее как раз из-за этого, такая перспектива не избавляла его от следующей проблемы: обязательных уроков. Особенно в то время, когда на полном серьёзе обсуждалось, что за приватизацией портов последуют и портовые службы, Ригас стал чувствовать себя щепкой в океане неуверенности. Вместо того, чтобы слоняться по островному порту и сидеть, как прикованный, в кофейне, ожидая пока пройдёт время и он отправится домой, где мать с будущей невесткой уже приготовили ему обед, он прицепился к морскому кодексу, хотя никто не мог ему гарантировать, что в ближайшие годы реализуется и то, и другое. И тут – ура, приглашение Игнатия.

И всё же когда они спускались по ступенькам в таверну, и Игнатий, идя следом, сжимал его плечо, поддерживая его неуверенный шаг, он признал, что если бы он в эту минуту должен был выбирать, он – пусть и с тяжёлым сердцем – выбрал бы портовый патруль. Он спустился в подвал не только ощущая тяжесть руки Игнатия на плече, но и с неприятным предчувствием, с привкусом ржавчины во рту. Игнатий, если бы это знал, сказал бы, что в язык Ригаса впился якорь. Если бы знал.

Как только они сели, Постонлен вытащил из глубины внутреннего кармана габардинового пальто прозрачный конверт, похожий на те, в которых раньше хранили тогда ещё бумажные удостоверения личности. Бежевое пальто его, заметил Ригас, лёгкое, непригодное даже для слабого дождя, было подшито толстым клетчатым материалом, как шерстяное одеяло. Внутренние карманы были пришиты низко посередине, так что Игнатий издалека казался человеком объёмным, ибо карманы были набиты всякой всячиной, которую он находил полезной и каждый день таскал с собой.

«Смотри, что я нашёл», – выдохнул он, вытаскивая пожелтевший обрывок газеты из прозрачного конверта и размельчая хлеб в стоящую перед ним тарелку с горохом, из которой шёл горячий пар. «Я сказал, чтобы мне это прочитали, – и он добавил злорадно, – они думают, что раз я не вижу, то и не знаю, что у меня делается… Слепцы!»

Взяв в руки старую местную газету, Ригас начал механически читать письмо, поносившее некоего Николаоса Стаматакиса, сына Агалла («его брат», – заключил Ригас), умершего вскоре после того, как его объявили благодетелем греческой общины Балтимора. Чем больше Ригас углублялся в чтение письма, полного необъяснимой брани, тем больше чувствовал, что запутывается.

«Молчишь, а?» – спросил Игнатий, словно видел растерянность на лице Ригаса, и он ответил: «Ну что сказать, Игнатий, нехорошая это статья… Это письмо? Обвинение?… не пойму. Исходят жёлчью, это понятно, но не пойму, что они хотят».

«Кто они?.. Ты что, смеёшься? – спросил в ответ Игнатий. – Ты не понимаешь, о чём речь, или делаешь вид, что не понимаешь?.. Ты что, не знаешь, что Николас частенько любил поживиться за чужой счёт? Поживиться, ни разу не опуская руку в собственный карман, и это ему удалось много раз, и всегда за чужой счёт… Вот чего они хотят».

Словно кто-то вытащил затычку, и лодка стала наполняться водой, – настроение Ригаса снова стало падать. Не может быть, что мне двадцать четыре года – нет, может быть! – а я чувствую себя старым семидесятичетырёхлетним сплетником, – подумал он, представив себе перспективу в тысячный раз услышать историю о блудном брате Игнатия, измучившем братьев, сестёр, вдов, сирот, дядек, племянников, собственных детей и всю деревню, чтобы только получить наследство и растратить его потом на лошадей и кольца своим женщинам.

«Разбазарил всё, – добавил Игнатий, – а эти идиоты провозгласили его своим благодетелем, потому что он им одну церковку украсил… Понимаешь? Эти придурки думают, что он им сделал что-то хорошее, а у него только дурное на уме».

«Ну такие уж они, американцы», – кратко подвёл итог Ригас, а про себя подумал: давай, заканчивай.

«Какие американцы, ты о чём? Он нам всё это сделал, подлец», – настаивал Игнатий, подчёркивая таким образом, что речь идёт о дорогом покойнике.

Игнатий – как человек, редко имеющий возможность говорить перед слушателями, – часто говорил вещи, не имеющие внешне никакой связи. Вот и теперь:

«Я стал хорошо видеть в ночь, когда умер мой отец. Будто осветился весь мир, и я ясно и пронзительно увидел всё то, что до сих пор от меня скрывало отцовское присутствие. Незадолго до того был похожий опыт. Я летел над Италией в Роттердам сменить заболевшего инженера. Я смотрел на контуры больших поместий, поля богатой плодородной земли, на Апеннины со свинцовыми вершинами, торчащими, словно скелет. И словно бы видел всё это впервые. Я уже знал этот маршрут по поездкам с Шанталь: давно, когда учился, и мы вместе жили в Лувене, до того, как всё бросил, иногда мы ездили поездом, иногда на машине, – но у меня никогда не было этого чувства. Мы редко придаём значение и радуемся вещам, когда мы внутри них, практически став их частью. Нужно отойти на расстояние, чтобы увидеть их красоту в подлинном её измерении. Это случилось со мной в ту ночь, когда умер мой отец. Как будто я летел, как будто нёсся по воздуху один короткий миг, когда я смотрел из поднебесья на рельефную карту изумительной красоты. Но там и трудности, и боль. Чисто, как кристалл. Красота, неприглядность и трудности. Или что-то, похожее на трудности. Но скажи-ка, почему то, что похоже на проблему, менее важно, чем сама проблема? Разве это также не проблема? Кроме того, широко открытыми глазами мы видим только их поверхность, – безразлично продолжил Игнатий и с живостью добавил,– не знаю, почему я начал тебе рассказывать эту настолько личную историю, а хотел ведь я тебе сказать что-то совсем другое, может, ты мог бы помочь». Он закурил сигарету, пока пил вино и ложку за ложкой ел суп, и наконец выдал: «Ты помнишь ту несчастную, что выжила, когда вам с другими парнями удалось вытащить её из перевёрнутой лодки? Полный корабль утопленников, и одна она спасшаяся, с ребёнком сестры?».

Постонлен глубоко вздохнул, словно хотел подчеркнуть сказанное, и добавил: «Так вот, недавно её нашли убитой, и полиция допрашивает всех, кто её знал и встречал до её смерти. Азмат, жена Апостолиса, помнишь?»

Как только прозвучало это имя, дождь, начавшийся как только они спустились в подвал, образовал ручеёк на ступеньках лестницы. Серые слёзы текли по полу, и деревянная стружка превращала их в жижу, а куски картона покрывали сверху, безысходно пытаясь как-то помочь, пока, услышав имя Азмат, всё это не обернулось громадой кипящих волн и не заполнило собой весь подвал. Грязная вода вырывалась из тесной комнаты, словно неудержимая внешняя сила давила на неё через кухонный вентилятор, подвальные окна на высоте тротуара и дверь подвальной таверны, которую тщетно держал железный люк. И вся эта вода, с силой и тяжестью, преумноженными разверзнутыми небесными вратами, воющим и хлопающим потоком лилась, постепенно поднимаясь выше и выше. Словно перед ними появилось отвратительное болезненное лицо, злой дух, из глаз, ушей и пещеровидного рта которого беспрестанно текла вода, с целью удушить всех. В первую очередь Ригаса, который чувствовал себя бумажным корабликом. Так, значит, Азмат мертва. Ригас почувствовал, что его душит рыдание, сильное, как волна, одна из тех, что сейчас заполняли таверну. Как в тот вечер, когда барометр погоды показал красный.

Я боюсь. Нежно, боязливо Азмат шептала снова и снова слова, которые тревожно повторялись. Будто что-то плохое оказалось настолько близко, что можно ощутить, как в ушную раковину спящего человека каплями капает яд.

И Ригас – бездарный, беспомощный, сам ощущающий, как к ним подходит и волной накрывает страх, швыряет их о скалы, чёрные недвижные скалы под страшными пенящимися волнами, которые приходят и уходят, с вековым упорством разъедая их рельефную поверхность. Издревле и неизменно.

Чего он хотел от неё в этой хижине, построенной на краю виноградника, где они прятались в самые невероятные дневные часы и он, как бешеный, падал на неё, он – без пяти минут семьянин? А Азмат – всегда послушная и подчинённая, словно его изверженная сперма, гарантировала спасение, которое он ей обеспечил. Как эквивалент. Зачарованный Ригас сходил с ума при виде её спины, гладкой поверхности, – как раскалённая плитка, которая от воды светится, сияет и становится всё более нежной. Она знала, что эта часть её тела манила его, – место, которое ей самой было неведомо, когда она склонялась у нижней рамы узкого окна увидеть, как пробивается солнце, знала по тому, как Ригас вставал на колени сзади и обнимал её бёдра, целуя и слизывая те две желанные ямочки у основания её спины, где-то там, где округляется боковая сторона и начинается игра с развилкой ягодиц. Все эти утренние часы, когда любовный аромат наполнял хижину, а он поклонялся ей, стоя на коленях. Я боюсь, повторяла она…

Ржавое небо, казалось, строит прочный купол, настолько защитный, что он почти касался спин редких пешеходов в порту и так низко навис над островом, что в какой-то момент вода поднялась и соприкоснулась с ним. В тот январский вечер, когда утром ещё смеялось солнце и ничего не предвещало резкой смены погоды, всё больше превращавшейся в непогоду, а незадолго до полуночи одичавшей совсем, забила сирена тревоги. Просевшие старые оконные и дверные рамы позволяли ледяному ветру разрезать воздух в комнате охраны над гаванью с выходом на юг, похожей на корабль, пригнанный в док и готовый в любой момент оказаться в море. Ригас был в одной смене с Николой-пакистанцем, когда в комнату попытался войти Варсамас – сын Марули. Мужчины вместе поднажали на дверь изнутри, она открылась, и в комнату вошёл человек, завёрнутый в водонепроницаемый дождевик, взволнованно крича: «Эй вы, скорей отсюда, в Капсимаду! Что там творится!» И когда они безучастно вернулись к своей игре, добавил: «Я был на береговой линии и видел, как там бьётся теплоход. Ни один не выйдет живым…»

Ригас не придал его словам никакого значения и продолжил считать очки, но Никола, прозванный пакистанцем за бронзовый цвет кожи, сказал: «Иди отсюда, Варсамас. Корабль, который не просит помощи, – в безопасности. Как и человек».

Тогда и гость с фатализмом пожал плечами и налил себе чаю из чайника, который грелся на печи, заботливо вытащил из внутреннего кармана фляжку и добавил каплю алкоголя в чай. Взял табурет и устроился между ними наблюдать за партией.

«Что, один будешь пить?» – подмигивая спросил Ригас и придвинул ему свою чашку.

«Вы такое не пьёте, – пожаловался Варсамас, – вы пьёте виски». И обеспокоенно добавил: «Может, разбудите бедмена?» И тут же проговорил с почтением: «Разве господин заместитель начальника инспекции портового надзора не должен знать?» В то же время он наливал коньяк, ибо Ригас упрямо держал чашку у него под носом.

«Не вмешивайся, приятель. Бедмен не хочет, чтобы его будили без причины, а нам не хочется особых проблем», – Никола закрыл вопрос и сделал последний триумфальный ход.

Правда состояла в том, что если Варсамас действительно видел судно в опасности, то оно должно было послать сигнал, а если радиосвязи не было или были повреждения, то можно было послать ракету с отстреливающими красными огнями. При этом портовые охранники знали, что так или иначе, если действительно что-то бы случилось, – им нужно было бы просить помощь извне, вертолёт или большое спасательное судно, ибо у них не было транспортного средства, которое в такую погоду могло бы покинуть порт. Нечто подобное ожидалось в данном случае от заместителя начальника инспекции портового надзора – его надо было бы разбудить, но никто не был готов на это пойти. А потому никто и не верил, что Варсамас в конкретный час и в такую погоду прогулялся по береговой линии и увидел всё то, о чём он рассказывал.

И всё же он действительно видел этот корабль…

«Ну верь вот его словам, – добавил Игнатий. – А ведь он был прав в ту ночь, он видел, как треклятый теплоход тонул».

«Да, он был прав. Он его видел», – подтвердил Ригас, ощущая капли пота в холодный мартовский день в таверне-подвале, в то время как его захлёстывали картины её тела из чистого золота, освещающие хижину, как вечернее солнце, когда оно заливает светом гальку.

«Ну??», – настаивал Постонлен, и Ригас чувствовал себя так, словно стоит перед следователем. Скоро он поймёт, что надо исповедоваться у отца Костаса, которого не видел с поминок собственного отца. «Ну?? – продолжал давить Постонлен. – Ты видел её, когда последний раз был на острове? Сейчас ведётся расследование, какие знакомые и какие отношения и с кем были у покойницы. Хотят допросить того, кто видел её в последний день её жизни».

Ригас смотрел перед собой в одну точку, и если бы Игнатий мог видеть, то заметил бы, как тот вытирает слезу. «Да что сейчас вспомнишь? Уже столько лет прошло, с тех пор как её спасли, и я с ней познакомился. И про какой « последний день её жизни» ты мне тут рассуждаешь, я здесь торчу уже месяц», – наконец ответил Ригас. Правда же состояла в том, что при имени Азмат разбушевавшееся море окатило его волной. Как его окатило и последний раз, когда он её видел, – месяц назад. На следующий день он уехал с острова и не попрощался. Ригас отдалился от Азмат, как замёрзший прохожий от согревающего его огня, сказал Постонлен, когда огонь постепенно превращается в ненасытный пожар.

Куда держит путь уходящее время? Может оно повернуть вспять? Стрелки часов могут пойти в обратную сторону? Ригас задаёт себе этот вопрос, уставившись в потолок на корабле, на котором он решил отправиться в то утро. Как может быть, что он прилёг отдохнуть в четыре утра, а проснулся в два? Разве можно встать до того, как лег? И что это за рубище у меня на голове? Он сразу же вспомнил вчерашний разговор с Игнатием и новость о смерти Азмат ( возвращаются мысли, а время тоже возвращается?), его же единственная мысль крутилась вокруг платка, который подарила ему Азмат, и который сейчас лежал, засунутый глубоко в один из ящиков в отцовском доме. Платок! – вскричал он и подпрыгнул на кровати, осознавая, наконец, что за окном день, а не ночь. Платок нужно найти, молнией пронеслась мысль. Мысль, но не время, вернувшееся на своё место, когда Ригас раздвинул занавески, и дневные лучи осветили кабину. Не попал бы он к кому в руки, а то и меня привлекут, – крутилось в голове, пока он чистил зубы, ибо он принял окончательное решение уехать на этом послеобеденном корабле.

В тот вечер четверга-мясопуста12 бедмен, в костюме сатира и с венком на голове, возглавляя группу ряженых, встречал тех немногих, кто сходил с корабля. Ряженых было больше, чем пассажиров, которые хоть и прибыли на остров праздновать, очень устали от путешествия и стремились как можно скорее удалиться с набережной. Огромного размера фаллос бедмена качался вверх и вниз перед всеми, как шлагбаум на стоянке официальной конторы. Он слегка задерживал приезжих, однако не позволял им слиться с карнавальным шествием, направляющимся в освещённую кофейню на побережье и распевающим неприличные песни, знакомые Ригасу с детских лет, рассказывал Постонлен.

«Подойди к окошку, моя миленькая, посмотреть на большого волосатого крепыша, наряженного, как невеста.»

Цитата из послесловия филолога Т. Димитрулии к полному собранию рассказов Д. Нолласа «Истории всегда чужие. Рассказы 1974–2016 гг.» Афины, Икарос, 2016 г., сс. 516–517.

Панайотис Канеллопулос (1902–1986) – политик, историк, социолог, правовед; дважды занимал пост премьер-министра Греции (1945 г. и 1967 г.), одна из ключевых фигур в Греции после падения режима «чёрных полковников».

Игра в кубики, где идеальная комбинация, которая должна выпасть – 1–6–5.

Карагиозис (греч. Καραγκιόζης) – главный персонаж традиционного кукольного театра теней в новогреческом фольклоре, эллинизированный вариант турецкого театра теней «Карагёз».

Узо – греческая анисовая водка. – Примеч. перев.

Ципуро – крепкий алкогольный напиток из виноградного жмыха.

Цифтетели – женский танец чувственности и страсти, который основывается на покачивании груди, бёдер, талии, изгибов спины, пластичности рук и живота.

Национально-освободительный фронт Греции (греч. Εθνικό Απελευθερωτικό Μέτωπο) – в годы Второй мировой войны организация, боровшаяся против нацистской оккупации.

ЭЛАС: народно-освободительная армия Греции (Ελληνικός Λαϊκός Απελευ-θερωτικός Στρατός – ΕΛΑΣ).

«С другой стороны, так же возможно, что человек, отправленный на эшафот за преступление, которого он не совершал, на самом деле заслужил это – за преступление, никому не известное», Жозеф де Местр, «Санкт-Петербургские вечера».

«Как зовут, как зовут реку…» (греч.): речь идёт об известной песне Маноса Хадзидакиса «Илисос», написанной для культового греческого фильма-триллера «Дракон» (1965 г.).

Четверг-мясопуст (греч. Τσικνοπέμπτη «горелый четверг»): последний четверг перед началом Великого Поста, обязательная часть Масленицы в Греции и на Кипре.

Теодорос Колокотронис – генерал, лидер греческой революции и борьбы за независимость (1821–1829) против Османской империи.

Пренебрежительно по отношению к средиземноморцам вообще, и к грекам в частности: grease ball (англ. «итальяшка»), bloody Greek (англ. «чёртов грек»), sale Greek (англ. «продажный грек»), espèce de Grеc (франц. «долбаный грек») и Scheissgrieche (нем. «вонючий грек»).

Σαράντα παλικάρια από τη Λιβαδιά (греч.): народная военно-героическая песня.

Badman (англ.): негодяй, злодей.

Гайтанаки (Γαϊτανάκι): греческий карнавальный танец, участники которого оплетают двенадцатью цветными лентами деревянный столб. В конце танца столб превращается в разноцветную косу.

После национально-освободительной войны (1821–1829 гг.) от Османской империи Греция получила независимость в 1830 г. Вскоре была установлена монархия и на престол был приглашён Оттон Баварский из династии Виттельсбахов (1832–1862 гг.).

Известная песня первой половины ХХ в. в исполнении Панайотиса Михалопулоса в стиле ребетика (городской романс). Фиолетовое носили проститутки в борделях, поэтому смысл примерно „не работай больше проституткой“.

Имеется в виду греческая традиция запускать воздушных змеев в Чистый Понедельник.

Mentir ou mourir (франц.): солгать или умереть.