Дорогой Андрей,

Ты опять обо мне забыл. Ты не встретил меня на выставке Ясона и, конечно, подумал, что со мной. Знай же, что моя судьба занесла меня в этот раз очень далеко, на край Вселенной, в Мурманск, самый северный город в России, порт на Белом море, рядом с Баренцевым и на самой границе с Финляндией. Брат одной моей русской ученицы, которая живет в Греции и учит у меня греческий язык, сделал приглашение на три месяца, и я проведу их здесь, помогая ему в изучении языка Евангелия. Он математик, философ, биохимик и теперь, охваченный ярым праведным желанием, стремится стать хорошим эллинистом. Он монах, нечто вроде монашествующего в миру, образован, а по возрасту – почти ребенок. Я бы сказала, что, на первый взгляд, его можно было бы отнести к типажу, весьма распространенному– если не сказать модному – на Западе, особенно среди юношей, прошедших через идеологические разочарования, может даже, прошедших через наркотики, мировоззрение которых заключается в своеобразной теории, вобравшей в себя элементы гуманитарных наук, что-то из христианства, обрывки неосоцилистических идей, и аскетичное расположение духа.

Моему новому ученику, однако же, посчастливилось родиться русским, что на практике означает одну вещь – «устои». «Жизнь есть дар Господа», говорит он, «и, являясь таковым, она должна хранить Божественное лицо». Следовательно, «охранение нашего Божественного лица есть, по сути, поклонение Богу». Позже он отправится в известный Печорский монастырь, или, может, какой-нибудь другой, в Санкт-Петербурге.

Как и у всех молодых людей подобной закваски, его заветная мечта заключается в послушании на нашей Святой Горе1. Пока же он здесь, и я – с ним, подле настоящего христианина в прямом смысле этого слова.

Он предоставил в мое распоряжение маленький домик на опушке заснеженного леса, откуда доносятся приглушенные расстоянием голоса местных лапландцев, проходящих по болотистой тундре со своими лосями. Каждое утро со своей мамой он присылает мне яйца полярной гусыни, с огромным желтком. Он уже говорит на четырех иностранных языках, и довольно неплохо по-новогречески. А зовут его Борис Максимович Ларин.

Мне надо многое тебе рассказать, надо многое обдумать и разложить по полочкам. Чистота заснеженного полярного лесного пейзажа помогает собраться мне с мыслями.

Дорогой Андрей,

…спасаясь от семейных невзгод, не понимая, приехала ли я сюда, чтобы забыть или что-то вспомнить, я стала свидетелем загадочного явления: светлого, многогранного, мечущегося, искусным образом переплетенного солнечными пятнами, оранжевыми снизу, изумрудно-зелеными в середине, цвета охры и желтыми вверху венчащющего горизонт и широко раскинувшейся к Северному полюсу. Это и есть знаменитое северное сияние.

Здесь, как ты понимаешь, ход вещей следует за природной ипостасью, а не за историей, боюсь, как и мое сердце. Природа – верховный гражданский Повелитель. Когда идет снег, «будто бы сглаживает и обесцвечивает все вокруг, все грехи, все былое, корабль, море, высокие шляпы, цепи золотые, цепи железные», как говорил когда-то наш знаменитый Пападиамантис2. И вот… осознав это, я преклоняюсь перед северной природой.

Дорогой Андрей,

…я нахожусь в другом мире, желанном, и этот мир – мир моего сердца. Наверное, и я оберегаю свою душу … или развиваю её. Днем я погружаюсь в глубочайшие размышления о Евангелии, которые наполняются еще более глубоким религиозным смыслом, когда ты пытаешься передать их другому, на другом языке, на языке другого благочестия, а ночами – ночами! – в это время года здесь все время ночь – под голубоватой, радужной белизной снега я четко все вижу. Мы тихо дышим, столько, чтобы оставаться в живых – я и ледяная земля, земля, насыщенная энергией влаги. Полагаю, что Средиземноморье не дало мне дышать полной грудью, до такой степени, чтобы чувствовать дыхание лесных зверей и деревьев, дремлющих под покровом самой тишины. Зима холодна и сурова. Во сне я осознаю положение вещей, и нечто теплое успокаивает мое сердце. О, здесь я прочувствовала муку: нет большего холода, чем тот, который не связан с зимой.

Друг мой, Андрей, ты меня удивил. И хотя судьба свела нас, сделав жителями одного города, и мы даже стали друзьями по убеждениям, впервые ты спрашиваешь меня о моем отце.

Ты ничего не знал о его жестоком убийстве во время последней войны. И вот, мне потребовалось оказаться на краю мира, спустя почти полвека, оторванной от всех и вся, чтобы получить от поэта – разве можно дождаться такого вопроса от политика? – столь отважный вопрос: «Что же случилось с твоим отцом?». Для меня это слишком горький вопрос, и я всегда его избегала: со своими товарищами-социалистами, ведь я сама – социалистка, причем убежденная социалистка, и мне не хотелось ставить их в трудное положение. А фанатично настроенным правым я не хотела давать повода для обсуждений и грубых спекуляций. Я до последнего верила, что кто-нибудь из передовой интеллигенции, друзья или родственники, самостоятельно докопались бы до истины, ведь мой отец придерживался демократичных взглядов и состоял в движении сопротивления3, а в итоге – его замучили его же товарищи, возмущенные его внутренней свободой. В общем, конечно, я зря ждала, что его найдут. Убийство было и остается своего рода торпедой, выпущенной по арсеналу всех оппортунистов от политики. И никто не потрудился почтить правду, ранящую правду, и только потому, что для этого требуются усилия.

Я отвечу на твой вопрос. Когда-нибудь я заговорила бы об этом сама. Я расскажу об этом сама, чтобы облегчить душу. Чтобы вытащить все это из себя, эту лихорадку, мучавшую меня всю мою жизнь. Ты мог бы сказать мне: ты только сейчас вспомнила об этом? В этом далеком Мурманске? Нет, это не я вспомнила, а сама история. Просто потому, что для оплаты больших долгов, как кажется, требуется много времени. И если когда-нибудь у меня получится, по-своему, пролить свет на эту трагедию, которая, на самом деле, является не частной трагедией одной семьи, а драмой целого народа4, то все силы, весь хлеб, мною съеденный во время скитаний по миру, будет оплачен если не сполна, то хотя бы наполовину.

А если опять ничего не прояснится, то значит, у каких-то вещей своя судьба, которой, быть может, суждено оставаться во мраке.

Я немного говорила со своей семьей об этом путешествии, которое, впрочем, продлится долгое время. Можно подумать, что я погрузилась в некую новую философию, или, лучше сказать, в некое духовное, неизвестное мне, таинство. Пока я не знаю, какова моя роль в ней. Наверное, это станет понятно по пути.

Думаю о тебе: услышь меня, и, когда я пишу и когда – нет.

Дорогой Андрей,

…и хотя ты еще не получил моего предыдущего письма, я сразу села за новое.

Оно, естественно, будет попыткой вновь ответить на твой вопрос: кем был мой отец?

В начале немного общей информации: он родился, вырос и учился в Каире. Затем он завершил свое образование в университетах Европы и вернулся в Египет с дипломами юриста и педагога, с тем, чтобы, наконец преподавать в Амбетинской школе Каира5. Он хорошо играл на скрипке и еще лучше – на флейте. Рисовал. Его манера казалась странной для того времени, но его картины теперь разбросаны по свету, правда, без подписи. На лето Амбетинская школа, в которой он преподавал, направила его в монастырь Св. Екатерины6 на Синай на реставрацию книг в известной монастырской библиотеке. И именно там он продолжал заниматься самообразованием.

Я едва успела вобрать из его рассказов завораживающие картины тех летних дней «в священной Аравии близ древней Петры».

Его давняя мечта вернуться на греческую землю, в Амбелакя7, откуда он был родом, чтобы продолжить там преподавательскую деятельность, воплотилась еще до моего рождения. Еще до моего рождения отец сотрудничал с группами Делмузоса, Глиноса, Триандафиллидиса8, чья деятельность была направлена на реформирование системы образования. Естественно, мой отец подвергся преследованиям во время правления Метаксаса9, особенно за его попытки применить новаторские методы преподавания в Греции. Гораздо позднее в нашей библиотеке в Амбелакя я нашла книгу, написанную Глиносом, с его посвящением, и книга эта была – «Непогребенный мертвец»10.

Такова краткая биография моего отца, хотя, как известно, легенды со временем искажаются преувеличениями. Вот, например, мне известно, как говорится, из первых рук, что мой отец знал пять иностранных языков, а в рассказах об отце неизменно повторяется число восемнадцать. И легенда об этих восемнадцати языках повторяется из уст в уста, подобно словам народной песни.

В 1944 году, 16 февраля, следы моего отца теряются.

Семья ждет его полгода. Ходят неопределенные слухи. Однако предчувствия и страх вполне отчетливы. Говорят, что он убит. Убит и поруган: за смертью телесной последовала анафема – попрание его памяти. Однако никто не желает делиться такими страшными новостями друг с другом, тем более без уверенности в их правдивости. Все мы, семья, предпочитаем хранить верность надежде, ведь, действительно, столько людей пропали без вести, а потом возвращались, живые и невредимые. Пока не увидишь своего близкого мертвым, пока не похоронишь его и не оплачешь, пока не получишь какое-то свидетельство, подтверждающее его смерть, просто невозможно погасить в себе последний огонек надежды, тлеющий в душе вопреки всему. К тому же, всем известно, какие удивительные вещи происходят под эгидой международных организаций: даже в наши дни Красный Крест воссоединяет семьи, разрушенные войной почти полвека назад.

До нас иногда доходили всякие слухи. То, якобы, видели, как отца отправили поездом смерти в Бухенвальд, что его пытали, но он выжил и потерял память, то утверждали, что его родственники видели его своими глазами в Ленинграде весной 1949 года прогуливающимся по улице под руку с молодой русской женщиной. Тогда я еще не бывала в Санкт-Петербурге, не считая транзитной пересадки в аэропорту, когда я приземлилась в международном терминале и потом сделала пересадку в терминале для рейсов по России, чтобы продолжить свой путь в Мурманск. Не знаю, что мне готовит в будущем этот город: очень многое будет зависеть от того, подтвердятся ли эти слухи о моем отце.

Я же, во всяком случае, постараюсь оставаться непредвзятой и не идти на поводу у своих надежд или кошмаров. Я постараюсь смотреть на вещи трезво.

Дорогой Андрей,

… как-то утром я вдруг проснулась и столкнулась с удивительным светлым чудом. Незаметно для меня дни стали длиннее. Снег тает, и из окна своей комнаты я различаю в глубине залива беловатые и светло-голубые полосы открытой воды в окантовке льда, а по краям бьется пена. Уже ясно, что понемногу наступают летние северные дни, белые ночи, с их жемчужными холодными и первобытными оттенками.

Сегодня, 9 мая, прогуливаясь по центру города, я увидела высокое пламя огня. Школьники, забросив свои занятия, вместе со своими учителями жгли масленичное чучело. Красивые русские женщины в уличных ларьках пекли блины и весело смеялись, повязав в волосы первые весенние цветы. Местные саамы продавали олений рог и ножи и покупали коньки на будущий год. Еще они покупали часы, на которые, правда, никто никогда здесь не смотрел. Некоторые саамки, миниатюрные и закутанные до глаз, торопливо заходили в деревянную церковь. Эта церковь всегда была открыта, с самого момента освещения. Сюда хожу и я вместе с Борисом и его семьей. А кто же они, эти местные? Я не смогла окончательно разобраться в этом. Дикие птицы, как наши цыгане, люди, сами устанавливающие свои границы, географические и идеологические, границы своей Лапландии, люди, нагло пренебрегающие существующими государственными соглашениями или спорами. Они зимуют – в отличие от нас – в высоких горах. Даже не знаю, какую судьбу прочил им Маркс. Саамы приняли христианство почти три века назад, но им невдомек, в какой кризис вовлек их социализм. Подозреваю, что саамы не то, чтобы не знают об этом, но им просто все равно. Они поют – и те, кто не грамотен, делают это еще более выразительно – псалмы на Страстной Неделе и продолжают поклоняться огню. Молодые саамки пришли в церковь, чтобы пройти обряд очищения после родов. Я тоже зашла за ними, и мне бы хотелось в глубине души тоже произвести на свет маленького свободного и чистого, во всех смыслах, саамского малыша, а не угрызения совести.

Дорогой Андрей,

Я с Борисом приехала в Петербург на несколько дней. Какой город! Я полностью им охвачена, оторвалась от реальности и забыла все то, что знала о нем раньше. У меня такое ощущение, что я здесь уже бывала. Мы ходим по его улицам, и я вспоминаю вещи, которых не знала никогда раньше. Одно воспоминание вызывает в памяти другое, но вот о каких вещах или лицах эти воспоминания – я не знаю. Неизвестно мне и то, что за доселе неведомая мне личность рождается во мне самой.

Знаешь, эта красивая сказка о том, что мой отец не был убит, и некая счастливая звезда привела его сюда, вместе с массой остальных ссыльных, гонимых обстоятельствами, овладевает мной все больше и больше, и это чувство становится все более отчетливым здесь, именно в этом городе. И вот я все думаю: если бы он оказался в одном из немецких лагерей смерти, если бы он выжил, то обязательно бы вернулся домой после войны. И если он не вернулся – а так и случилось – это может означать, по крайней мере то, что он погиб. Но, если он перебрался в Ленинград, как сообщил нам кто-то, кто видел его, одетого в куртку цвета хаки, прогуливающегося по улицам города – что ж, в это можно поверить, особенно если учесть, что официальные обвинения так никогда и не были ему предъявлены, и он просто исчез для своей семьи, постыдным и тайным образом, – в общем, если он выжил, но не мог вернуться на родину, если он снова женился, если его сослали в Сибирь как «человека удивительной внутренней свободы», и у него не было возможности связаться с нами, то все это вполне реально.

Особенно если учесть, что занавес, черный железный занавес, рухнул всего два года назад. Естественно, маловероятно, что он жив в настоящее время, ведь ему должно было быть больше восьмидесяти лет, но, по крайней мере, я могу разыскать его следы, или, может, каких-нибудь своих единокровных, русских братьев и сестер, его жену, наконец, которая благоговейно хранит его записи… Само собой, как я тебе уже говорила, все это абсолютно безосновательно, это своего рода сказка, которая мне очень нравится, старая военная история, красной нитью пересекающая Время, ведущая из прошлого в настоящее. Если все так, как мне хочется верить, то мне бы стало легче, мои чувства больше не были бы прикованы к ужасному злодеянию, вероятно, скорее всего, почти наверняка случившемуся в скалах Киссавоса11, всего в нескольких километрах от нашего дома и всего несколько часов спустя после его исчезновения.

А могила? Это овеянное страданием и святое для каждого грека место, особенно для грека, покинувшего родину? Есть ли она? Когда-то я собиралась посвятить всю свою жизнь поиску священных для моей семьи и меня лично костей, как некогда христиане искали следы деяний Господа, как некогда Антигона взрастила божественный промысел на плаче о брате. Каждый человек имеет право на свою могилу, а его родственники вправе знать, где она находится, вправе почитать ее. Впоследствии я отказалась от этой мысли, в частности, когда умерла моя мать, и мы похоронили ее на кладбище, совершенно чужом для меня и для нее, на юге Афин. После этого я собиралась как-нибудь перенести ее останки в Амбелакя, чтобы можно было хотя бы иногда поставить свечку в память о ней… но и от этого я со временем отказалась, полагая, что рядом с ней, в этой безличной для меня могиле, покоятся и трое других ее детей, а мой муж, Александр, похоронен на другом кладбище… иными словами, горе, поразившее мою семью, было таким сильным, что значимость могилы совершенно поблекла и стерлась.

Теперь ты, наверное, понимаешь, что сказка под названием «Санкт-Петербург» вспыхнула во мне ярким праведным гневом, в стремлении изгнать первородную гордыню: и вот я здесь, в этом городе. Но насколько умиротворенным кажется Петербург! … ему совершенно не подходит гнев и подобные чувства. Мы пробудем здесь до следующего понедельника. Я тебе еще напишу.

Дорогой Андрей,

Я пробыла в Афинах несколько дней, как раз, как мне кажется, чтобы успеть взять у твоей сестры, Элени, книги, которые ты мне собрал, и чтобы порадоваться выходу твоего нового поэтического сборника. Я возьму его с собой, на север, вместе с чувством легкого разочарования – ведь мы не смогли увидеться. Элени рассказала, что ты неожиданно остановился на какое-то время в Париже, и, что – Господи помилуй! – ей неизвестен твой адрес. Что случилось? С чего эта игра в конспирологию?

Такой же таинственностью окружена и открытка со скульптурой Родена, которую через Элени, я получила вчера в Мурманске. Ты говоришь мне об «искусстве, выраженном одним словом», о слезах, которые ты задолжал мне, даже приглашаешь меня в Париж на Рождество: «давай покидаем камешки в Сену, чтобы провести годы вместе», однако же своего адреса ты мне не даешь.

Так вот и я через Элени отвечаю тебе, а она Бог весть какими способами передает тебе мои письма – что я думаю о твоих стихах, таких насыщенных, уравновешенных, рассудительных, невинных, односложных и увы – неизвестных… я отправила бы их прямо в журнал «Вода на Солнце», и, надеюсь, это издание попадет тебе в руки – в общем, я рассказываю тебе о своей жизни, чтобы дать тебе последний отчет.

Во-первых, на Рождество я буду на Родосе со своими детьми, и значит, у меня не получится покидать с тобой камешки в Сену, а уж тем более, в городе без адреса или «источника недавнего разочарования». После этого я возвращаюсь сюда, в Мурманск, надеюсь, что до Пасхи. А потом, как пчеловод, следующий за своими пчелами на запах цветов, я окажусь примерно в начале лета вместе с Борисом, моим проводником в цветочный мир, в Санкт-Петербурге, скорее всего, в Александро-Невской Лавре, которая сейчас активно восстанавливается. Надеюсь, что я смогу устроиться преподавателем древнегреческого языка, чтобы обучать других «первопоследователей». Борис уже подключил свои связи. К тому же, в Петербурге у него живут родственники, которые нас ждут. И, наверное, мне не хочется знать, что уготовала мне судьба, я буду монотонно плыть к извечной тайне, как спокойная кровь.

А что до нас, где-то между Мурманском и Парижем, да еще и без адреса!, то пора бы нам отбросить эту «односложную нежность».

Андрей,

Ты помнишь, как много лет назад ты прочитал мне, когда мы были на веранде, то стихотворение Анны Ахматовой? В переводе Ариса Александру12, если не ошибаюсь. Оно произвело на меня невероятное впечатление, но вот само стихотворение у меня не сохранилось. Однако в библиотеке Алины Никаноровны, двоюродной сестры Бориса, мне попался томик стихов. Она сама выбрала и перевела мне на французский такое вот стихотворение (привожу его тебе в своем неуклюжем переводе на греческий):

Смоленской Богоматери образ на руках мы несли высоко, и на серебряном скорбном ложе наше солнце, наше белого лебедя, многострадального нашего Александра13

Сегодня с этими стихами на устах я начала открывать в ликах города эту незнакомую мне еще поэтессу. Конечно, она давно умерла, но Борис сказал мне, что где-то сохранился ее дом, недалеко от центра, и, что ее потомки бережно хранят ее духовное наследие в одной-двух комнатах. Не знаю, что на меня нашло, но я стала искать этот дом с неистовством, будто бы я приехала в Петербург только ради того, чтобы почтить ее память. Я прошла по дворам-колодцам, воспетым Достоевским, касалась обветшалых оконных рам, видела, как дети бегают друг за другом играя, вымокла под дождем, пока не оказалась в тенистом парке. Не хочу вдаваться в подробности: с большим трудом, но я все-таки нашла дом Анны Ахматовой.

Обшарпанная дверь, старая темная лестница. Я думала, что кто-нибудь покажет мне, куда идти, но зря. Наконец, я попала в анфиладу из двух залов, где на скамьях самым будничным образом были разложены рукописи. Я не знала ни чьи они, ни о чем в них говорится. Я с досадой покачала головой, и ко мне с первого этажа подошел охранник, который сказал: «Вот Анна Ахматова!» и указал на фотографию. Мне показалось, предо мной предстала даже не женщина, а дикая лань с пронзительными серыми глазами. И, увидев мое изумление, охранник довольно засмеялся и снова повторил: «Вот Анна Ахматова!», указывая уже на другую фотографию: и женщина на ней вновь показалась мне редкой красоты лесным зверем, дикой кошкой.

Не женщина, а богиня: лежа почти навзничь на каменном пороге в Царском Селе, она чуть приподняла голову и смотрела на меня призывным взглядом. На трех следующих фотографиях, к сожалению, Ахматова выглядела преждевременно постаревшей женщиной, как если бы она была уставшей матерью девушек на первых двух снимках – ее вид заставил охранника скорбно прикрыть глаза. Конечно, он объяснял мне, почему ей было так плохо в те годы, но его слова были мне совсем непонятны. Единственное, что я смутно уловила, так это то, что охранник чего-то опасался: он говорил мне на ухо, иногда воровато оглядываясь по сторонам, чтобы нас кто-нибудь не услышал, а иногда – гордо повышал голос. Но и тогда я чувствовала в нем некое замешательство, присущее всей этой эпохе, как-будто речь шла о некой тайной мировой скорби.

Но я отвлеклась. Наверное, я приду в этот дом еще раз. И только сейчас я понимаю, что, лишь увлекшись словом, стихами, острыми как серп, можно выучить иностранный язык.

Дорогой Андрей,

И вот через год я снова здесь. И неожиданно, как и это ЗДЕСЬ, что значит родник, родина, время, ход мыслей, загадка и острый вопрос: что же здесь вызревает, торжество Права или беззаконие?

Между тем, я пишу тебе, а ты читаешь то, что я пишу, и потом откладываешь мои письма в сторону. Никто больше не интересуется путевыми заметками и впечатлениями от путешествий, всем, напротив, интересны сами путешествия. И это так, мир изменился, стал проще или непонятнее, изменился и стиль произведений. И скоро простое письмо станет лишним анахронизмом. И пусть. Будем жить и смотреть, куда дуют мировые ветра. А душа, ее извечная мелодия, не успокоится. Хотя я боюсь, что и после смерти она не успокоится.

Здесь же, по крайней мере, люди смеются и никуда не торопятся. Не мрачные и соперничающие, не снобы, не трудоголики. Они живут в гармонии с Природой, даже в больших городах. Это здоровый народ, несмотря на то, что выпало на его долю. Он знает, как сохранить свою душу… Я дописываю это письмо два дня спустя. Андрей, представь, как ты увидишь меня из окна, я зайду в твой дом, и мы будем разговаривать. Это мое послание, слышишь?

Сегодня я провела свой день, как и вчерашний, в Пушкине, в своего рода Версале прежних царей, или, как он раньше назывался – в Царском Селе. Сейчас жители редко его так называют, а говорят просто – музей, а в глубине души, совсем им не интересуются.

В иные времена там жили одни люди – цари, а теперь там совсем другие жители, – пестрые толпы туристов. У всех на устах имя Пушкина, будто бы на нем зиждется мир. Город Пушкин, Царскосельский Лицей рядом с Царским Селом, железнодорожная станция Пушкин, станция метро Пушкинская, в центре города. Именем поэта называется не только станция метро – на ней установлен высокий, прекрасно исполненный и подсвеченный памятник, памятник хтоническому хозяину города, и у его ног всегда – цветы.

В целом, общественные места в городе величественные, яркие, они создавались для народа и для его гордости – действительно, некоторые вещи нельзя забывать.

Я прекрасно понимаю, что никто не захочет слушать мой рассказ об утопающем в зелени городе Пушкине, поэтому я этого и не привожу. Ограничусь только следующим: у подножия памятника Пушкину, выполненного из черного, почти эбенового цвета, мрамора – а он сидит, устроившись в кресле, как бездельник во дворе, в бескрайних аллеях парка – я оставила аргосский апельсин, который был у меня в сумке, и мне показалось, что Пушкин подмигнул мне. Вот точно: он съест апельсин!

Я гуляла по городу несколько дней, пока не нашла, чем заняться, каталась на поездах, на метро, на трамвае, смешивалась с толпой пешеходов, смеялась, толкалась, сделала удачные покупки. Я ни минуты не чувствовала себя одинокой или в опасности. Буду ждать Бориса, чтобы решить, что мы будем делать дальше.

…Я совершенно сбита с толку здешней жизнью. Она постоянно флиртует со мной и не отпускает, эта северная культура, молчаливая, сдержанная внешне и бескрайняя внутри. И все то, что западает в память за день, восстает ночью из глубин памяти, изменившееся и беспокойное. Иногда эти мысли выливаются в небольшой и бестолковый стишок, из тех, которые я иногда тебе посылаю.

Дорогой Андрей,

Борис срочно уехал в Мурманск по семейным обстоятельствам, а я чувствую себя в немного подвешенном состоянии, что касается поисков моей работы. Борис – это мое извечное – по крайней мере пока – связующее звено. Пока у меня есть свободное время, я использую его для прогулок. На кладбище при Александро-Невской Лавре я встретила много старых знакомых. Во-первых, самого лучшего из них – Достоевского. На его могиле установлен бюст из бездонно-черного мрамора. Дальше, рядом с оградкой, меня поджидало созвездие русских композиторов: Римский-Корсаков, Бородин, Мусоргский, Глинка, Глазунов и, чуть в глубине – великий Чайковский. Самое неудачное, с точки зрения сочетаемости, надгробие. Даже думать не могу, как под плитой протекают подземные реки, бурлящие быстрыми музыкальными волнами. Нет, в моих венах течет гармония, божественные мотивы, мелодии, их приветственный глас я привезла с собой издалека. А я для них – как склеп. Когда, еще ребенком, я засыпала в зимнем сумраке своего родного городка Амбелакя, что раскинулся напротив Олимпа, мой отец исполнял на флейте отрывки из Чайковского. И мой муж, Александр, за несколько часов до своей скоропостижной смерти, скользил своими изящными пальцами по клавиатуре пианино, и комната наполнялась чарующими звуками Лунной Сонаты Бетховена. Могила. Память. Напоминание. Древние греки называли могилу знаком. Знаком: чтобы наши тяжелые веки не смыкались в пустоте, и чтобы мы не засыпали вечным сном. Любопытно, что за пределами пантеона моих любимых образов – далекий отзвук, затихающий вдали – особое впечатление на меня произвел памятник какой-то девочке, установленный на старинной могиле. Памятник девочке, давным-давно прошедшей через любовь и слезы, девочке с волосами, зачесанными вперед, и с руками, сложенными лодочкой. Время внесло свои коррективы – пальцы обломаны, но их образ все еще угадывается, и взгляд ребенка устремлен на руки. В руках у нее – опавшие листья деревьев. Думаю, что весной, памятник и ладони, сложенные лодочкой, заполняют цветы, падающие с деревьев, а зимой она держит в руках тяжелый снег. Эта девочка немного напомнила мне мою Олю. Представь мое смятение, когда, вчитываясь в потертые кириллические буквы, мне удалось разобрать: Ольга Николаевна Шушина.

На старом кладбище, расположенном напротив более нового, я впала в отчаяние. Ни одного известного мне имени, и только представители старых семейств, сошедшие со страниц романов Толстого, Тургенева и других, например, Вронские, Ростовы, Долгорукие, Кутузовы. И вот что интересно: в русском языке есть еще одно слово, обозначающее кладбище, вынесенное на официальную табличку перед входом: Некрополь. В Некрополе, во второй его части, самой старой и темной, где последние десятилетия не сажают ни цветка, ни травинки, и огромные деревья запущены и неухожены (наверняка, из чувства мести советской власти к свергнутой ею аристократии), я видела, как люди – должно быть, из предместий Петербурга? – бродят между могилами со своими детьми. Что они ищут среди этих полуразрушенных надгробий, особенно, с детьми?

Скоро я поняла, в чем дело. Японцы одними из первых наладили торговые связи с постсоветской Россией, и, среди прочего, наводнили рынок дешевыми фотоаппаратами. И вот, детки придумали себе новую игру – ходят между могил и фотографируют все, что увидят, пшик, пшик – их лица кажутся такими счастливыми. И, конечно, не из-за того, что они переживают за могилу какого-нибудь Долгорукого.

P.S. Пойду прямо сейчас брошу это письмо в почтовый ящик.

Дорогой Андрей,

После двух месяцев дождя над Невой снова восходит полная луна. Петербуржцы благоговейно разглядывают звездное небо, как в стародавние времена, словно позабыв, что именно они первыми перешли с космосом на «ты» несколько десятилетий назад. Небо и луна и поныне приносят нам свои извечные дары: бледный ночной свет, ностальгию, любовь, размышления, словно Богоматерь, обнимающая мир, дает нам покров Пресвятой Богородицы. Русские склонны к мистификации, их не прельщает эфемерность. «Луна Сапфо переживет луну Армстронга».14

Ложиться не хочется. Я жду, пока далекое облако нагрянет на безмолвие, и тогда я пойду спать.

Грохот трамваев постепенно стихает. Слышны только тяжелые грузовики. Огромная баржа проходит под мостом, который недавно развели. Я забываюсь в полусне. И только в самом сердце бьется тревожный звоночек: кто встанет на наше место, кто станет той смальтой, которой отреставрируют обветшалую мозаику, собранную уже почти в прошлом веке.

Андрей,

… я не могу насытиться Петербургом, городом великих надежд, таких, какие бывают в реанимации! Я как рыба в воде, скольжу и чувствую, что нахожусь в своей среде обитания. В бесконечно родном городе. И для кого же я пытаюсь собрать по кусочкам свой разум? С кем отпраздновать свое единение? Мое время, сжатое в теснине, как в зале ожидания, медленно, но верно истекает, даже если представить, что все это, вся жизнь проходит оправданно извечным движением вселенной, если вообще оно есть. Детей у меня уже не будет, чтобы моя кровь растеклась по их жилам, да и внуков у меня нет, чтобы я им что-то объяснила.

По-хорошему мне надо перестать на что-то надеяться, например, на пустое, бренное золото. А я… а я все болтаю. Делаю вид, как будто ничего не происходит. Прокручиваю в очередной раз ключ своей судьбы. Смотрю, сравниваю, негодую, восхищаюсь, думаю о том, как жизнь сплетается в ленту вечности. И продолжаю искать туманную истину, будто бы все, через что я прошла, должно случиться вновь.

И что тут скажешь? То, что болит, тебя и направляет. Большинство любимых мною людей уже находятся по ту сторону, всего несколько шелковых нитей связывают меня с этим миром, самая главная и тонкая из которых – это моя Оля. Немного нитей, немного страданий.

Во мне нет больше любопытства насчет твоей жизни.

В действительности, ты мне нужен. Прими эти мои мысли. Я постаралась сформулировать их как можно точнее, все уже готово, и я буду благодарить тебя за все. Нет необходимости вмешиваться ни в прошлое, ни в будущее, и давай оставим все как есть. Ведь раны затянулись, и время беззастенчиво ходит туда-сюда, и тогда его надо обуздать, как следует.

…ты знал, но не написал, что моя Оля снова попала в больницу. Я узнала это от ее мужа. А я нахожусь так далеко, и она, к тому же, не знает где именно.

Борис весь день пробыл со мной, почтительно храня молчание. Пока я сама с ним не заговорила: «Скажи мне, Борис, почему столь юное и одаренное создание, как моя дочь, терпит такие муки? В ней прячется рычащий тигр, но без толку. Что твой Бог говорит об этом? Ты в него крепко веришь, что он говорит?» Борис ответил, склонив голову: «Неустроенность мира велика, а жизнь Иисуса на грешной земле коротка. Для его распятия нужны помощники, ангелы… чтобы все свершилось». «А Александр?» – спросила я – «отец Оли, ведь он покинул этот мир скоропостижно. Разве он не был таким ангелом? Или он не был молод?» «Я не знаю», честно признался Борис, «Это выше моего разумения». И потом, смущенно, но вместе с тем воодушевленно, он воскликнул: «Да, это Господь. Он там, где не хватает нашего разумения. И мы знаем об этом».

Андрей, я высылаю тебе название и адрес больницы. Съезди туда и пришли мне телеграмму, если мне надо поспешить – я возьму билеты на первый рейс (через Москву, естественно).

Дорогой мой Андрей,

Вчера вечером я видела, как августовская луна сияла над Невой. Я постелила одеяло на широком подоконнике и наблюдала за ней, пока она не потеряла свою четкую округлость в вышине, далеко за полночь.

Это было замечательно! Я предавалась мечтам, как человек с южного Эгейского моря, человек, привыкший к лету, пока небо не нахмурилось, не стало вскоре черным, как сажа, и не пошел дождь, а я заснула под его неторопливый шелест прямо на подоконнике. И когда, через какое-то время, я поднялась, чтобы пойти в кровать, меня посетила неожиданная мысль: я никогда не увижу Неву такой, какой ее видел Достоевский! Просто потому, что когда чем-нибудь восхищаешься, ты не находишься внутри процесса, ты – вне его.

Друг мой Андрей, и хотя можно сказать, что я начитанный человек, мой корабль, выражаясь образно, часто налетает на скалы. Тысячи мыслей проносятся у меня в голове. Мысли особые, о простых, ничего не значащих вещах. Я говорю себе: оставь ты все это до лучших времен, пока мы не встретимся в Афинах, и не поговорим обо всем. Но при этом я полностью отдаю себе отчет в том, что единственное, что мы сделаем – обойдем стороной все острые и важные вопросы. А при встрече, выплевывая химикаты, мы начнем наши цветастые монологи. Меня охватывает ужас, наши крепости грабят свои же. Нас поразила болезнь Западной культуры, la peste15. И поэтому здесь, в этой чистой для души атмосфере, присущей русским, я ясно и четко вижу недостатки нашей культуры. В своих письмах я ищу для себя какое-то мужество. Пойми это.

Я расстелила на столике белую салфетку и поставила на нее два голубых фарфоровых блюдца, а в них – лесные ягоды. Их вид буквально завораживает. Эти блюдца – жалкие остатки богатого некогда сервиза, продавала на улице одна пожилая женщина. К блюдцам прилагался хрустальный, с небольшими сколами, графин. Просила за все один доллар. И, кроме того, другого товара у нее на продажу не было.

Пойду-ка поем супа – царская еда! – и выпью стакан водки.

Все важное отложим до завтра,

Когда русские разговаривают, кажется, что они декламируют, или же рассказывают длинную зимнюю сказку. Тянут слова, ставят мелодические паузы, их тон напорист, удивителен или даже страшен. И вот тогдааааа… прихооодииит волк… и кидааается на маленькую газееель! Красииивое! Самые народные типажи собираются на площадях, на тротуарах, на рынках своего города в кружки, сидят на корточках, будто вокруг бивуачного огня и что-нибудь рассказывают, а собравшиеся им внимают. Как завороженные мы ждем, когда кто-нибудь затянет песню или выдаст очередное пророчество. Когда я подхожу к ним, мне кажется, что люди пахнут отварной кукурузой. В целом же, местные жители одеты чисто, но бедно, а их манеры отличаются благородством. Русские ведут себя естественно, как небо и земля, которым вполне хватает друг друга. Ни намека на то, что тебя могут обворовать. Мафия еще не успела распустить здесь свои щупальца.

В своем последнем письме я говорила о Достоевском и о Неве. Сегодня же, продолжая эту мысль, я посмотрела на вещи по-иному, а именно, так, что Достоевский, например, никогда не смог бы увидеть Эгейское море глазами простого грека. Грекам нужно свое море, чтобы подняться на высоту своего гения. В конце концов, у нас есть родина. Быть космополитом и считать всю вселенную Ойкумену своей родной деревней кажется мне подвигом. Потому как, в какой бы уголок мира меня не заносила судьба, я еще не видела памятник Неизвестному Солдату, с которого бы капала кровь чужой земли.

Дорогой мой Андрей,

Я снова в Петербурге, в этом году в Александро-Невской Лавре я преподаю древнегреческий язык. Вместе со мной, разумеется, и Борис. Единственное отличие от моей прошлой поездки состоит в том, что я научилась читать по-русски, и уже понимаю значение некоторых слов. Увы, я не успею выучить как следует столь сказочно красивый язык, напоминающий мне луну, погруженную в воды. Я возвращаюсь сюда как к себе на родину, будто бы я тут родилась. Как мне подходит этот город. И, все же, если я задумаюсь остаться здесь насовсем – а я этого хочу – тогда я начинаю чувствовать, что для меня значат мои корни, моя родина. Не то, чтобы я погибаю от ностальгии, но чувство стыда заставляет меня собраться. В этих местах боролись за кусок хлеба совсем другие люди, не я и не мои предки. Совсем другие солдаты проливали здесь свою кровь, а не мои дети. Ведь Фермопилы до конца времен останутся в Греции. Как жаль, что для такой природы, столь мне близкой, для людей, чье мировосприятие мне так понятно, я навсегда останусь лишь гостем.

Я намеренно гуляю по городу неподготовленная, неосведомленная, не обремененная историческими документами или вырезками из газет. На улице я просто спрашиваю интересующие меня вещи, и только для того, чтобы поговорить с прохожими, увидеть их улыбку. И потом я прихожу домой и размышляю: разве возможно, чтобы столь скромные, столь интеллигентные русские люди убивали своих царей, построили ГУЛАГ и творили зверства?

В недоумении, в плену моих печальных и скоротечных дум, желаю тебе спокойной ночи.

Дорогой мой Андрей,

… Петербуржцы живут очень бедно, но стараются этого не показывать. Все делают молча, за закрытыми дверями. Не то, чтобы они не чувствовали себя свободными, напротив, полагаю, они следуют древнейшей морали, присущей вежливому гостю. Не едят на улицах, не целуются, где попало, не писают по углам, не кичатся дорогой одеждой, не клянчат деньги, а просто сидят и ждут, когда им кто-нибудь подаст – я видела вчера одну старуху, которая в одной руке держала книгу и читала, а в другой держала коробочку для милостыни, и, даже когда русские пьют, то не шатаются по улицам, а уходят и стараются не попадаться на глаза. Русские никогда не гадят, там где они живут. С улыбкой на устах, они не показывают, что у них на душе, даже в самых трагических обстоятельствах. Меня поражает, как рядом с больницами или церквями стоят родственники недавно скончавшихся людей и продают лекарства или их зубные протезы. Другие, такие же нищие, знают, где можно дешево купить такой товар и приходят закупиться. Лица печальные, но светлые.

Вчера утром я посетила храм Святого Николая Грека. Я представить себе не могла такое византийское величие! Иконы, которые иногда выносят из храма – настоящее сокровище. Не думаю, что на Афоне иконы лучше. Греческое изысканное искусство, понимаемое как часть благословения, прокладывает себе путь без отрыва от жизни, и в ее благо. Как же удалось сохранить это иконописное великолепие, как удалось его спасти от разграбления? Мы, греки, и без воинствующего атеизма, разграбили свои церкви. Храм Святого Николая находится в бедном районе, где-то недалеко от съемной лачуги Достоевского, где же еще? Такой контраст между жизнью до Революции и нынешними временами!

Служба шла осторожно, будто на ощупь, и больше напоминала разведку, чем таинство, и она впечатляла повторами. Какие-то греческие имена со «страхом Божьим». Ифигения, Иакинф, Сократ – такие имена произнес священник во время причастия. Это подвигло меня подойти к группе верующих, но я быстро поняла, что греческий язык давно угас в их памяти. Это обычные, простые и очень бедные люди. Так что, лишь тени и духи – мои ближайшие родственники.

Дорогой мой Андрей,

… Из садов Нео Психико16 я привезла с собой розы, заботливо укутав их влажным хлопком. И раздала их вчера. Самые лучшие я вложила в ладони девочки, Ольги Шушиной, положила другие подле памятника Чайковскому – погоди, я напишу тебе его имя по-русски: НАΔГРОGие П.N. yauckoβского 1840–189317, конечно, почтила Достоевского, и еще – Римского-Корсакова, Игоря Стравинского и Павлову. Мои движения были медленными, полными древнегреческого благоговения, движения, уместные подле надгробных плит. Что почувствовали усопшие? Я не поняла. Что они поняли? Довольно и того, что почувствовала я.

А я опять, пользуясь свободным временем, хожу по музеям, церквям и театрам. Скрепя сердце, я все же надеюсь встретить здесь следы своей семьи. Всюду видны туристы, удушающие коллективные создания, бесчисленные японцы, настоящие орды, все время фотографирующие все вокруг – у каждого в руках по фотоаппарату – причем, фотографируют они, как правило, только друг друга. Какое же все-таки бешенство охватывает от этого наивного способа обессмертить себя! Тем более, что все они похожи друг на друга, как две капли воды.

Я гуляю по городу в свободное от работы время. Очень устаю, но это приятное чувство усталости. Кроме того, я намеренно продлеваю время своего пребывания в Петербурге – ах, если бы было возможно вообще отсюда не уезжать! – ведь я больше не могу поехать в родной город, в Абмелакя. Моя душа будет скитаться там вечно, может и сейчас, когда я пишу эти строки, часть меня блуждает в тех садах.

Дорогой мой Андрей,

… Если кто-то захочет стать известным физиком, математиком, врачом, может, великим певцом, то он найдет средства, чтобы выйти за пределы своей малой родины. Если же это писатель или поэт, то ему стоит сидеть на месте. Улучшать свой язык, связывающий лишь немногих людей на планете, но бытующий уже многие века, погрузиться в него и внимать ему, поселить его в глубине своего сердца, во всю ширь, насколько это возможно. Наконец, позаботиться о своих корнях, добиться того, чтобы слова проникли в него, как татуировка – в кожу. И если когда-нибудь случится так, что ему потребуется покинуть свою родину, то он увезет свои корни сильными и целыми, а не легкими, как крылья, колышущиеся при слабейшем ветре.

Дорогой мой друг, я очень тебе благодарна за то, что ты есть, и за то, что ты читаешь мои письма. По твоей последней открытке я поняла, что тебя беспокоит то, что ты не отвечаешь на все мои письма. Прошу тебя, не переживай насчет этого. Стихотворений – твоих! – произведений, созданных Поэтом, мне вполне хватает. В них – вопиюще острый архетип. Я же не могу не писать. Путь, ты мне будешь отчим домом. Где-нибудь дальше я поясню свою мысль. Конечно, отчасти я управляю тобой, но на моем месте ты бы поступил точно так же, и даже скажу больше – ты уже так поступал. Все люди подчиняются когда-нибудь этому внутреннему порыву, для того, чтобы получить осязаемое подтверждение своего существования. Они бросают благожелательные слова, как монетки на счастье в фонтан, в надежде получить точный ответ. И если я этим злоупотребляю, если я, стоя на этом торжище, веду себя неуместно медленно – прости меня. Ты совсем другой человек, мой дельфийский оракул, а твое добросердечие – так же безгранично, как моя слабость. Еще, пока я живу, я хочу делиться своим опытом жизни в этом мире. Обрати внимание: это не игра.

Между тем, в моем уме все перемешалось. Пока я пытаюсь найти знаменитые номера, которые, в свое время, арендовал в бедных кварталах Николай Святославович Ставрогин, пока я ищу дворец, в котором жили Епанчины, чтобы составить наиболее полную картину места, где жил князь Мышкин – мой супруг Александр был точной его метафизической копией, до такой степени, что я до сих пор боюсь перечитывать этот роман Достоевского – я оказываюсь рядом с бедным рынком, поодаль от квартиры Достоевского. Прямо как в Анне Карениной: пообтерлась по округе, чтобы найти дворец своего брата Степана Облонского, где ее принимали во время поездок в Санкт-Петербург, и – вот: на старом кладбище при Александро-Невской Лавре я читаю на надгробных плитах: Вронский, Облонский, Толстой, Каренин. На мгновение я теряюсь – кто же из героев «Анны Карениной» – настоящий человек. Говорю же тебе – я в полном смятении!

На сегодня для нас, сбитых с толку, достаточно.

… Надо признаться с самого начала. Моя работа с семинаристами, которым меня порекомендовал Борис, работа столь увлекательная – всего лишь средство, а не цель. С годами я все отчетливее понимаю это.

Не здесь кровью написана память обо мне, не здесь я пытаюсь взрастить своих детей. Судьба забросила меня в Ленинград, в начале – совсем без моего участия, и потом – вовлекая меня все больше. Истина, которую я ищу, надежно сокрыта в недоступных кладовых, возведенных в замке мировых учений. Я могу лишь догадываться об истине, но не я определяющее. Истина настойчиво посылает мне знаки своего присутствия, но у меня не получается ее узнать. Запутанный, едва читаемый счет разворачивается перед моими глазами, и в его остатке – капля крови. Поэтому, наверное, я оказалась здесь, ради этого остатка по счету, в городе больших надежд, в палате интенсивной терапии.

Дорогой мой Андрей,

Чем севернее я живу в России, тем более настоящей кажется мне жизнь. Люди здесь дисциплинированы и соблюдают порядок, их жизнью правят традиции, корни которых уходят в далекое прошлое. За исключением, быть может, только бедности. Северные люди человечны, несмотря на то, что условия их жизни совсем не таковы. Как я читала, только у древних греков были подобные обычаи. Северяне помогают друг другу, не делая исключений и для меня, чужого для них человека. Не случайно же в мире появилось слово «сотрапезник»19: люди делятся друг с другом едой. Иногда меня несколько пугает возвращение русских к религии. В таких вопросах они максималисты, они глубоко религиозны. Не думаю, что будет удивительным, если из недр Церкви появится новый Распутин. С другой стороны, прекрасно видеть, что прихожанам открыты храмы с несметными сокровищами и прекрасными фресками, прекрасно слышать стройные голоса церковного хора, утоляющего жажду таинственного источника бессмертия. Ох уж эта власть! Ведь Церковь, без сомнения, представляет собой мирскую власть. Церковь станет формализованной филантропической организацией – со скандальной репутацией, и будет играть роль посредника перед Господом. Обязательно ли Бог заглянет в Церковь, в эту придворную кормушку, чтобы войти в наши души? А зачем?

Шлю тебе привет из новгородского кремля. Невозможно избавиться от сильного образа Александра Невского, разлитого здесь повсюду – неощутимо – вот уже многие века.

Дорогой Андрей,

… Благодарю тебя за то, что ты меня выслушиваешь. Наверное, я являю собой образ отчаявшейся молодости, которая жаждет остановить прекрасное мгновение. В любом случае, я чувствую себя как рыба в воде, чувствую, что я на родине, на своей земле обетованной, и это хорошо – я буду довольствоваться этим, поскольку не могу больше вернуться в Амбелакя. Меня ослепил свет родных мест, сбил меня с пути, ведь своим творчеством я нарушила молчание, совершила нечто противозаконное, прервала таинственное течение, растоптала «жемчужину мудрости», и поэтому Бог отнял силы не у меня, а понемногу забирает их у моего ребенка. Что-то страшное случилось в моем родном городе.

Да нет, не то. Не будем об этом. Я хочу, выполняя свою работу, продолжить аскетическую практику, которая заключается в том, чтобы отказаться от своей жизни – даже внутренней – и жить жизнью других людей. Как ты понимаешь, мне трудно отойти от западного эгоцентризма. Сколько же несчастий он нам приносит! Западный эгоцентризм не пускает сюда даже гигантские тени Эйзенштейна, родные для здешних мест.

Поверх таблички на центральной улице, носившей имя Толстого, навесили другую – с именем какой-то героини из Новгорода времен гражданской войны21. Каким же неподъемным кажется «соревнование» юной девушки с таким тяжеловесом. В своем порыве Революция, помимо многочисленных зверств, стала причиной такого вот рода горьких недоразумений. Соседний проспект носит имя Карла Маркса.

Вероятно, это улица Карла Маркса, в родительном падеже. Мне потребовалось время, чтобы догадаться, что эта улица названа в честь основателя марксизма. Естественно, табличка со старым названием совершенно не читаема. Надеюсь, что раньше здесь была не улица Достоевского.

Желаю тебе спокойной ночи, под звуки вечевого Новгородского колокола.

P.S. В Новгородском кремле, на некотором расстоянии от Святой Софии (XI век), находится старинная колокольня. Поскольку здание не выдерживало многотонного веса всех колоколов, подаренных разными царями, некоторые из этих колоколов (самые большие, чтобы было понятно!) разместили на земле, выстроив их в ряд. Искусно выполненные кириллицей надписи называют имя дарителя, его пожелания храму и дату. Можно прочитать: 1428 г., 1535 г., 1536 г. (и эти колокола огромны по своим размерам, с добавлением золота в сплав – для лучшего звучания). Потом следует колокол, сравнительно небольшой, отлитый в 1836 г. И потом – молчание… Не считая двух новых колоколов, обескураживающее незатейливых по технике исполнения. Их установили в 1992 г.

Андрей,

Не суди меня строго за то, что я оставила свое прошлое. Во-первых, я не оставила его до конца. Здесь, в Петербурге, я отмеряю время не днями, а молитвами, как и дома. Оля, ее тяжелая болезнь, никогда не выходит у меня из головы.

Итак, я хочу написать тебе раньше, чем получу твой ответ. Я иду по жизни дальше. Только одной вещи я не смогу никогда простить «развитому социализму» – детей, просящих милостыню на улице. Семьдесят пять лет, почти восемьдесят, коммунисты следовали идеалам Революции, и при этом не смогли позаботиться об элементарном социальном обеспечении!? Так и жили люди – вопиющая роскошь с одной стороны, и ребенок, припавший к груди умершей матери – с другой? Страшный кошмар! Лично меня никогда не волновали ни полупустые прилавки магазинов, ни бедняцкий лоск, ни «упущенные возможности»: у меня особое к этому отношение. Но вот дети? Я иду по улице и различаю едва слышную мольбу подать копейку на пропитание, мольбу, больше похожую на писк котенка, из тех, которых бросают умирать под забором. За это боролась Революция?! Они еще и отца у меня отобрали. Кто дал им право поступать так с ним и со мной? Как попрошайка я часами стою под стенами городской Думы, жду когда откроют дверь. Отсюда, из этого здания, и пролился поток всех несчастий, унесший в итоге и меня. Мне хочется кричать, но я не могу выдавить из себя ни слова, только собачий скулеж. И тут еще дети, протягивающие руку за подаянием…! Чем занимались коммунисты столько лет? Ковали оружие для войны с капиталистами – это да. Правда капитализм начинает проникать и в эти места, как черная саранча. Я надеюсь только на одно: на сам русский народ. Русские не гонятся за материальными ценностями, такова их природа. А Революция может продолжать свое дело и втайне, привнося новые, более эффективные течения и мысли.

Если бы я позволила себе писать все, что мне вздумается, то не знаю, сколько ты бы смог это терпеть. Кувшинчик мал, да воды много. Как всегда, цена всему – слеза ребенка. Во всяком случае, я боюсь, что не смогу передать тебе словами весь ход своих мыслей. По той простой причине, что я никогда не бываю так зла, так взбудоражена, столь длительное время, как здесь, у истоков Революции. Мы потратили свои лучшие годы на коммунизм. С трудом выдержали его натиск, его попытку разделить греческий народ22, его надежду отодвинуть нас от Бога, и, тем не менее, мы продолжали в него верить, мы делились последним с соседом, чтобы соответствовать. Александр дошел до того, что отдал все, что у него было. Такая вот последовательность в действиях, такая вот радость. А я, внешне продолжая следовать идеологии, и разрываясь внутренне от терзавших меня противоречий, просто потеряла себя.

И тем не менее, не говоря ни слова, я продолжаю ждать лучших времен, как осенний цветок в ожидании весны: надеюсь на русский народ, на первородный материал, на налитый силой колос, который станет основой доброго хлеба. Быть не может, чтобы этот социальный взрыв ничего после себя бы не оставил.

Дорогой Андрей,

Пока мой застенчивый друг Борис отсутствует в городе, я уже давным-давно ни с кем не говорила по-гречески. Словно исчезла самая драгоценная и гармоничная нота из созвучия привычных мне языков! В Петербурге можно услышать почти все языки мира – как и во всех космополитичных городах – все, кроме греческого. От этого становится грустно. Современной жизни – в итоге формирование национального самосознания вышло нам боком! – присущ определенный эгоизм, высокомерие и скачкообразное развитие на всех уровнях. И от этого никуда не деться. Ты разбираешься в механизмах? Знаешь английский язык? У тебя есть деньги? Тогда ты на коне! Не знаешь, не умеешь – и ты уже в хвосте, сурово и бездушно. Что же такое Греция? Солнце и теплое море, в котором летом плещется сама беспечность и беззаботный отдых. Что еще? Собственная письменность. Никто не понимает греческие буквы. Употреблять в чистом виде! Мы часто говорим, что виноваты во всем сами. Но в чем мы виноваты? – этого я понять не могу. И получается так: греки не могут ни перестать смешивать родной греческий с десятком других, «варварских» наречий, чтобы добавить себе веса – это все равно, что дуть против летящего на тебя паровоза – ни перестать быть туристической обслугой и мелкими торговцами, эмигрантами или радушными хозяевами для других эмигрантов, легальных и не очень, раз уж этому благоволит так называемая всеобщая охлократия.

Когда я говорю иностранцам – нет, не русским, которые в большинстве своем даже не знают, где находится такая страна, Греция – когда я говорю, что я гречанка, то слышу в ответ неизменное и идиотское «А!»

«Греция! Солнце, острова, море, Онасис!23». Возникает желание их придушить. Нет чтобы вспомнить про Парфенон! Прошлое человечества напоминает окончание сбора урожая. Невидимые взломщики вскрыли все прошлые тайны.

К счастью, мои русские люди, очень простые и дружелюбные, образованные, буквально вдохновляют меня. Само собой, для них история начинается с византийских времен, и об этом меня часто спрашивают. Так, для меня возникает некая привязка к настоящему. Надо признать, что я не древняя гречанка времен Перикла24, не сегодняшняя иммигрантка, приехавшая в Россию, чтобы заработать денег (да и нет тут никаких денег), я современница Юстиниана25, монахиня женского монастыря в Метеорах26. К сожалению, для всех нас – «Град Константинов пал». На наши земли пришли турки, после их ухода – наступила эпоха туркофобии, на русских же обрушились другие напасти. Андрей, поищи кое-что в своем кармане, есть там что-нибудь? А у меня это где? Это чувство собственного достоинства.

Дорогой мой Андрей,

Благодарю тебя за то, что ты меня слышишь и даешь мне понять, что получаешь мои письма.

Тут со мной происходят странные вещи. Вчера, после многочасовой работы, я отправилась в Оперный театр, чтобы посмотреть классический балет. Меня давно интересовало это чуждое для нас искусство, столь идеальное и неуловимое, не поддающееся увековечиванию для потомков. Как одинокий цветок, расцветший на краткий миг, и затем стремительно увядающий.

Я стараюсь брать самые дешевые билеты, чтобы везде побывать. Излишне описывать тебе это непередаваемое искусство, когда ты видишь балет своими глазами. Я была на «Шахерезаде» Римского-Корсакова. Эти существа не танцуют, они парят, влекомые ветром, демонстрируют великолепные па и изгибаются как кузнечики. Такое впечатление, что ты смотришь на снежинки, подхваченные ветром, рисующие свою тайную истину, которой питаются реки вечной благодати. Что еще можно сказать о балеринах? Традиции балета уже много веков. Как будто они такими и рождаются, способными парить. Танцуют их лица, и волосы, их тонкие руки-веточки колышатся на ветру, живые аллеи раскрываются и смыкаются, и слезы, и раны. Балерины расправляют крылья, взлетают, превращаются в стайку, на их глазах проступают слезы, если они в одиночестве, и потом – пресная фотография на память, повешенная где-нибудь в обветшалом коридоре Оперного театра – смерть лебедя! Никто не знает и не узнает, как она танцевала, как она божественно кружилась молнией в вихре – все увидят только постаревшее лицо в кадре, столь похожее на наши постаревшие лица.

Есть еще одна, очень русская деталь: и хотя мой билет отправил меня на второй ярус, сбоку от сцены, где пришлось бы сидеть все представление, выкручивая шею, неожиданно открылась дверка в билетную комнату, откуда вышла смотрительница театра, мягко взяла меня под локоть и, почти танцуя, провела в царскую ложу! И, более того, после балета эта добрая женщина поджидала меня в коридоре, чтобы спросить, понравилось ли мне действо и мое место (хароошее место!). Ни намека на чаевые, которые я, проявив нетактичность, ей не предложила. Напротив, на прощание она меня поцеловала, наградив открытой, доброжелательной улыбкой. Я поймала ее на лету, этот драгоценный трофей, чтобы спрятать под подушку и сладко уснуть, сегодня ночью.

Дорогой мой Андрей,

Сегодня я гуляла под дождем, несколько часов к ряду. Прогулка получилась странной и печальной, из тех, которые я не совершала уже много лет. Я направилась к знаменитому Смольный собору, туда, где сейчас размещается правительство города. Я прошла пешком всю дорогу – почти три с половиной часа – от самой Александро-Невской Лавры. Обет, данный мною истории. Вздох за вздохом, шаг за шагом, я проделала этот путь, достигнув, наконец, состояния полного изнеможения.

Конечно, вид издалека впечатляет. А вблизи начинаешь осознавать тектонические сдвиги, в политике и идеологии, вызванные российской Революцией. С замершим сердцем я подошла к Смольному, не понимая, с чем мне предстоит столкнуться – я никогда не ищу информацию заранее – и вот, он предстал передо мной во всей красе, российское настоящее и недавнее прошлое, государственные здания, направляющий горн великих исторических перемен. В глубине центральной аллеи, справа и слева, напротив друг друга установлены бюсты Маркса и Энгельса. Безмолвные. Пока, временно бесполезные. Вокруг зелень, свежесть и спокойствие. Какой-то китаец, из образованных, вероятно, положил цветы у постаментов, тут же размокшие под дождем. А я все думаю об Александре. Он много читал Маркса и Энгельса, и наш дом был буквально забит связанными с этим книгами, со всеми этими воззваниями к Равенству и Справедливости! Для Александра высокие материи не были дилеммой, как из школьной программы, а делом всей жизни.

Думала я и о себе. Изначально я чуть было не возненавидела коммунистов. Но неожиданно во мне поднялось совсем другое чувство: за что? Некоторые люди не должны были тратить все силы, не должны были выстраивать системы – пусть даже самые стройные – в отношении скользкой темы богатства и бедности на земле. Их просто надо было решительно отодвинуть от этого и сказать: хватит! Разве это не извечный порядок вещей на земле? Богатые и бедные были всегда!

Я подошла к Смольному собору, ожидая увидеть характерные для русских церквей архитектурные черты, роскошь и благолепие.

Внутренне я готовилась к этому. И вдруг оказалась в пустом, побеленном концертном зале! Сегодня вечером в нем исполняют третью симфонию Бетховена. Мне захотелось воспротивиться этому, возразить, что это здание строилось для Господа… Но где-то в глубине души образ Маяковского неистово вытер брызги белой краски со стен. Наверное, тебе это покажется странным, но я почувствовала радость. Уличная песнь, «флейта водосточных труб», «косые скулы океана» отозвались прохладным эхом под пустым куполом. Мне стало легче. Тяжела церковная власть, как и диктатура пролетариата, как и власть политиков с царями. Так или иначе, в России любая власть тяжела, гораздо тяжелее, чем в остальном мире. Связано ли это с добротой русского народа, у которого «нет ни единого изъяна в душе»? Или же потому, что нельзя протянуть мост над пропастью между богатыми и бедными, и остается только одно – утешение? К сожалению, нет сейчас рядом со мной моего доброго и мудрого друга Бориса, который бы мне объяснил и просветил. И мне кажутся совсем неубедительными слова Элитиса: «Каждой эпохе – свой Сталин».

… Все это время я возводила башню Утопии, как насмешливо называет Оля наш старый дом в Амбелакя: я сражалась с цементом и шпатлевкой, выбрав гранатовые тона, без особых средств, но с упорством, ведь тогда я верила, что так я смогу порадовать почившего владельца полуразвалившегося дома, моего отца, но, как ты понимаешь, одними только руками счастье не построишь. Это неописуемо – вроде делаешь все от чистого сердца, но во всем присутствует «первородное высокомерие», словно домовой смотрит из темного угла, «смерть жалкую приносящий».

И что я только не делала, чтобы похоронить непогребенного мертвеца, чтобы положить конец бесконечному гневу и чувству несправедливости, всю жизнь терзавшим меня и нашу семью. До тех пор, пока сегодня, пройдя неведомыми для меня путями по зданию некогда всесильной Думы, рядом со Смольным, я не вручила одному из высших чиновников города (вскрикнувшему от удивления), пьесу Элитиса «Прожектор-II»27. «Возьмите эту книгу», сказала я на безупречном греческом. «

Это официальный документ из страны, в которой появилась Демократия:

Сцена 1-я: Безнадежно больного Мильтиада28, распластанного и пораженного гангреной, доставляют в Суд, и там, ошеломленный и крайне разочарованный, он выслушивает приговор.

Сцена 2-я: Подвергшись остракизму29 афинян, не сломленный Аристид30 поднимается на корабль, который увезет его на чужбину.

Сцена 3-я: Фидий31, брошенный в тюрьму по обвинению в растрате, медленно умирает от старости и печали.

Сцена 4-я: Тридцать Тиранов в Афинах поровоцируют резню и грабеж со стороны городских властей.

Сцена 5-я: Сократ, устроившийся на бедняцкой лежанке в тюрьме, после вынесения ему смертного приговора, глотает яд цикуты и умирает.

Сцена 6-я: Александр Великий, выйдя из палатки, отдает приказ устранить преданного ему соратника, Пармениона32.

Сцена 7-я: Фокий33 и его соратники, не в силах перекричать беснующуюся чернь и оправдаться перед неистовствующей городской толпой, приговорены к смерти».

Не знаю, можно ли считать мой порыв в реалиях современной России, очевидно безрассудный с точки зрения здравого смысла, своего рода обвинительным приговором или безоговорочным оправданием.

Со слезами на глазах, как во времена Второго Пришествия, желаю тебе всего хорошего.

Дорогой мой Андрей,

Спасибо за то, что всегда читаешь мои письма и мои дебютные стихи, когда …

Твоя открытка с Сими о чем только мне не напомнила.

Я бы не хотела ничего иного, кроме как перебраться отсюда куда-нибудь, например, на Сими, Патмос, в Крокильо, в Макриянни – и, ах! – в Амбелакя. Успеть бы проехать мимо удушливых Афин, оставленных своими старыми отчаявшимися героями.

Наша страна маленькая и хрупкая, в ней много оттенков лазури – и в этом ее сила: но есть и другая Греция, напоминающая золотистую маргаритку, которую треплют наглые, вездесущие руки. А здесь, в Петербурге, ты видишь величие, народные массы, пространство, бесконечное терпение – при виде этого меня охватывает трепет.

Россия – это страна, где коллектив стирает понятие личности, делает ее маленькой и господствует над ней. История, по сути, только подтверждает эту мысль. Народные массы победили Наполеона, царей, Сталина наконец, когда тот отделился от коллектива.

Мне не хочется, чтобы этот период моего путешествия внутрь себя заканчивался, я почти что не хочу уезжать из этой страны. Погрузившись в себя, я увидела залом на ткани своей души – так бывает, когда изысканная шелковая ткань много лет сложенной пролежала в сундуке. В любом случае, в сентябре я останусь в городе еще на несколько дней, если только мой извилистой путь не выведет меня в другую сторону.

Отвечая на заданный тобой полунамеками вопрос, скажу, что я ничего не хочу от своих близких. Будет достаточно, если они будут здоровы, и мне не придется больше за них переживать. Я боюсь, что еще одна порция боли сейчас, на таком изломе моей жизни, окончательно лишит меня возможности мыслить. Хоть я и устала, но поживу еще. Пусть у вас все будет хорошо, и я знаю, что прошу об этом только из эгоизма. И, пока я пишу тебе, то напеваю такую песенку:

С любовью к тебе и к благородному городу Сими. Передавай привет «Маленькому рыбаку» Валсамиса34, установленному в гавани острова.

Дорогой мой Андрей,

Вот ведь как иногда все переворачивается с ног на голову! Я получила уже пять твоих писем и бесчисленное количество открыток, и молчу. Почему же? Потому что пока не восстановилась, не влилась в настоящую жизнь, свободную от моих личных переживаний, как мне бы того хотелось. Как жаль, с годами мой жизненный богатый опыт висит на шее тяжелым грузом, как драгоценности на груди престарелой дамы. И кто бы не пожелал иметь, как доктор Фауст, и то, и другое, и молодость, и опыт? Гёте был хитрым писателем: он смог добиться определенного равновесия для своего героя, разумеется, за известную цену, и, в итоге, отбросил Страсть. Томас Манн был еще хитрее: он, действуя через всеобъемлющего «Доктора Фауста», попытался заключить страшную сделку, чтобы завершить произведение всей своей жизни. Почему я сейчас все это пишу? Просто потому, что мне никогда не нравились такого рода сделки: греческая философская мысль нашла решение для «великого» и «желательного», например, через сочетание молодости и зрелого мышления, и при том – очень даже благообразное решение. Среди моих неисполненных желаний всегда было сравнительное преподавание «Фауста» Гете и «Федра» Платона35. Один из них, Фауст, желая обрести молодость, в итоге – разрушил ее. Другой, Сократ, передавая свою мудрость ученикам, обессмертил ее.

Не считай все вышесказанное ответом на то, что ты мне написал. Наша сущность, так или иначе, есть запутанный лабиринт, о котором мы так любим поговорить, а где-нибудь внутри на троне восседает Минотавр. Он грызет нашу молодость, по семь юношей и дев каждый год. Позволь мне начать наше общение в таком неопределенном ключе, поскольку Россия – слишком далеко, и моя душа до самой смерти будет полна печали. Я снова возвращаюсь из больницы, в которой лежит Оля. И, тем не менее, я должна продолжать свое дело здесь, в Петербурге, я должна вести свои наблюдения. И никто не в силах преподнести мне самый ценный дар – мою личную истину.

Отложим «да завтра»36 все важные дела.

Дорогой мой Андрей,

…Уж коль скоро у тебя не получается удачно жениться, то почему ты делаешь это снова и снова? И продолжаешь делать людей вокруг тебя несчастными, и это в наши времена, в эпоху такого дефицита качественных отношений между людьми. Разве ты не понимаешь, что браки такого рода – лишь болеутоляющее непродолжительного действия? В этом мире не все выходят замуж или женятся, не у всех появляются дети. Но все мы должны знать, для чего мы созданы. Ведь мелодии – неразличимо! – продолжают течь в Бесконечность, как подземные источники. Эта нить, если ты ее сам не перережешь, может завести тебя очень далеко, ведь ты еще достаточно молод и хорош собой. И, тем не менее, скажи мне, и ничего страшного, что я буду ругаться – может быть это мы виноваты в том, что мы такие, какие есть? Резвимся на лугу, тогда как социальное устройство, похожее на чудовище, затаилось, чтобы разорвать нас на части.

А что я? Если ты меня спрашиваешь, то я, как всегда, подняла бурю в стакане. Ну и что?! Хоть бы хны! Я ведь не какая-нибудь богатая вдовушка, путешествующая по миру. Да мне, признаться, всегда было печально подобное зрелище. В Петербурге, в городе великих надежд, посреди мира, я аккуратно расставляю ловушку: часто ничего не удается поймать, а иногда – какую-нибудь съедобную мелочевку. У меня отличные спортивные кроссовки, знаешь, такие, со сжатым воздухом в подошвах, и я передвигаюсь легко, как во сне. Каждый второй день я хожу на рынок, чтобы купить продукты, овощи, фрукты, сыр и все, что моей душе угодно. Рынок находится рядом с последним пристанищем Достоевского, именно там он писал «Братьев Карамазовых». Братьев часто можно встретить на местных улочках. «Вот», говорю я, «Это вот Иван, интеллигент. Он, разгневанный на Бога, идет вернуть Ему билет». Алеша подскакивает ко мне, чтобы помочь собрать фрукты, рассыпавшиеся по мостовой. Дмитрия я встречаю реже всего. Он бедствует и шатается по округе.

На рынке из фруктов я обычно покупаю не все подряд, а только ягоды. Как же мне тебе их описать? Их продают бедные люди со всей области, в красивых берестяных корзинах. Они сами собирают эти ягоды. Дары леса отличаются какой-то эфемерностью, водянистой консистенцией, почти как снег, и такого же, белоснежного цвета. Стоит понюхать – и какое разливается благоухание! Некоторые ягодки, как метеоры, очерчивают дугу и падают на землю, выкинутые своими собратьями из корзинки, и, как все метеоры, наводят на мысль о мимолетности человеческого бытия. Сейчас, когда я пишу тебе эти строки, передо мной стоит большая тарелка с немыслимым ягодным разнообразием.

Их надо съесть до вечера, потому как их постигает удивительное «воскресение» – они постепенно уменьшаются в размерах и вдруг – исчезают. Наверное, это самые восприимчивые создания природы, какие я когда-либо видела в жизни. И какой у них божественный вкус! Словно возвращаешься в далекое забытое детство, даже если у тебя его и не было. Центральный рынок Петербурга, как раз рядом с Карамазовыми, обладает невыразимым изяществом. Колорит, порядок, образы, лестницы, юмор, выгодные покупки, вежливое обслуживание – все это говорит о том, что русский народ знает цену еде.

И вот, посмотри-ка! Я чуть не съела свое письмо вместе с ягодами. Наверное, я совсем сумасшедшая.

Дорогой Андрей,

… Надо очень сильно захотеть, очень сильно, на грани трагедии, если хочешь получить взвешенный ответ. Отношения людей – и особенно те из них, которые считаются наиболее тесными – не захватывают нас полностью, поскольку существует эгоизм. Мы всем сердцем не хотим отдаваться в руки другого человека. Где-то в глубине души, наверное, мы думаем, что избранник недостоин такой жертвы с нашей стороны, а избранник, соответственно, думает о нас то же самое. И эту нашу врожденную рану мы прячем друг от друга – а тот, кто этого не делает, проявляет своего рода Силу, которая, впрочем, пугает нас своей чуждостью. А что такое «мы»? Конечно же, мы – незаменимая золотая рыбка. «Мы сами» достойно восхищения только в качестве дара жизни, как биологического чуда. Но, будучи дарами жизни, мы должны жить вместе с остальными людьми, под дланью Господа, мы должны уважать жизнь, нести жизнь Его телом и духом. Все отношения обладают некой высшей целью, они даются нам не для того, чтобы проводить время в праздности…

Дорогой мой Андрей,

Благодарю тебя за твои письма и открытки. Меня расстраивают известия, полученные от тебя, но я воздержусь от каких-либо оценок. Поговорим об этом с глазу на глаз, в Афинах.

Я занимаюсь преподаванием греческого языка, как и в прошлом году. Преподавание доставляет мне удивительную радость. В остальное время я гуляю по улицам и по бескрайним паркам Петербурга, и размышляю. Одну часть моего дня составляет жизнь, а другую – мои мечты, а от остального я стараюсь абстрагироваться…

Сегодня я увидела зрелище, которое меня опечалило до глубины души. Рядом с одной из самых известных церквей Peterburg37, чьи красочные купола и бесчисленная мозаика отражаются в водах канала, появилась компания молодых американцев, которые принялись со смехом фотографировать друг друга. Ты мог бы заметить: что же тут странного? Это не странно, а чудовищно. Американцы купили в киоске поодаль советский флаг с серпом и молотом, шапку с символикой КГБ, красные часы, в которых стрелки сделаны в виде серпов, и еще какую-то атрибутику из мира «развитого социализма», надели это все на себя и принялись фотографироваться, приговаривая «таварищ»! Я почувствовала, что от этой сцены, от этого кривляния, безудержного веселья молодых американцев у меня кровь прилила к лицу.

За эту часть мировой истории, которую американцы замечательно пародировали – даже при том, что сами русские пустили свое советское наследие с молотка – человечество втридорога заплатило своей кровью, и эта кровь еще не высохла. И я тоже заплатила, когда убили моего отца. И потом я еще доплатила, своей безотцовщиной и заточением в горах, где меня заставили подписать документ о том, что мой отец жив и находится в Советском Союзе. Во мне проснулось дикое чувство, похожее на то, что я испытала при виде низверженной статуи Дзержинского, на площади в Москве, хотя его и охраняли солдаты, больше похожие на отцеубийц. И не было в этом ни победы, ни поражения. Это был ужас! И, получается, что эти невинные в своей глупости американцы стали для меня настоящими эринниями38? Трагедию нельзя отмстить всякими американскими глупостями. Трагедия требует очищения, причем очищения, начиная с себя. Это значит, что кровь, даже если она пролилась, волной вливается в реку, имя которой – жизнь. И тогда мне было почти страшно в преддверии наступающей ночи, я находилась в каком-то искаженном пространстве, в плевке, сделанном сквозь зубы, в каком-то ироничном хаосе. В состоянии набожном, в столкновении, в безграничном трепете, подле нарядной церкви в Петербурге, городе больших надежд, я просила только одного – порядка.

Мы, пятеро детей нашего отца, убитого сталинскими палачами, скитались всю жизнь с безумным глазами и мыслью об отмщении, мы искали виновников, мелких бесов – по сути, выдумали их себе, по природе жестоких и беспощадных убийц, искали их во всех углах, чтобы отправить дело на рассмотрение великого Правосудия… И вот она – справедливость!

Величайшая! И где ей еще быть, как не в сердце самой России, там, где началась Революция! Какого еще возмездия можно ожидать за совершенные преступления?!

И все же, мой друг, я всё еще не могу отдышаться. В душе я продолжаю плакать. Как будто у жизни что-то выпало из дырявого кармана, и я чувствую себя так, будто все еще продолжаю оплакивать это и носить траурный платок.

Товарищ Андрей!

Много уже воды утекло в Неве. Я хочу сменить тему разговора. Сегодня я поговорю с тобой о любви петербуржцев к животным. Подумай только, когда через дорогу переходит бездомная собака, то движение на улице может остановиться. Сейчас многие говорят о бедности русского народа. Да, действительно, многим тяжело дается их хлеб. Но животные остаются частью жизни любого русского человека. Горожане много работают, как могли бы сейчас сказать, ради блага своих детей и собак. В погожие деньки парки буквально наводнены детьми и собаками. Они берут собак с собой, куда бы ни пошли.

Я часто наблюдаю сценки, когда в трамвай забирается мужчина, женщина или ребенок с собакой и еще с велосипедом в придачу. Никто не протестует, когда хозяева заходят с собаками в магазин. Стоит ли говорить, что животные выглядят отменно – натренированные, вычищенные, с блестящей шерстью. Наверное, я уже перевидала все породы. Часто попадается и мой Мелиссей, золотистый кокер-спаниель, ты помнишь его? Это была собака Александра, Мелиссей, который и мои слезы все слижет, и бегает за мужем, как привязанный. Правда, собака, которую я видела вчера, была совсем другой. Она прыгала вокруг своего хозяина, на аллеях парка напротив Исаакиевского Собора, среди лип, склонившихся в вежливом реверансе друг перед другом. Поистине, это была не собака, а гибрид собаки и льва. Господи помилуй! В первый раз в своей жизни я видела такое монументальное животное. Оно больше походило на дикого зверя. Все пешеходы в парке останавливались и любовались его величественностью, его царственной походкой – собака ступала нарочито медленно, будто бы не понимая, чьей природой люди любовались больше – собаки или льва. Едва она приблизилась ко мне, моим первым желанием было удрать без оглядки. Его хозяин меня успокоил. Наверное, в большей степени ту часть зверя, которая относилась ко льву. Собака с небрежным и немного меланхоличным видом лизнула мне руку – будто милостыню подала. Несколько дней тому назад мне повстречался другой гибрид – собаки и свиньи. Если коротко, то это было милая хрюшка, с розовыми ушками, короткими толстыми лапками и с короткой, белой и жесткой шерсткой. Удивительно умная и дружелюбная собачка. Можно сказать, что по своей природе она была очень близка к человеку, это было заметно по тому, как она относилась к своему хозяину. Думаю, что, если было бы возможно создать гибрид человека и свиньи, то получилась бы порода сверхлюдей! Опустим, правда, кошек – вот уж кто ведет себя по-королевски.

Дорогой Андрей,

…

И хотя история подтверждает снова и снова, что Революция пожирает свои детища, почему меня все еще мучает эта несвоевременная истина, особенно в этом городе, в который я уже влюбилась навек? Много лет прошло: кажется, что я приехала сюда получить ответ на вопрос, зачем развитый социализм пожрал своих лучших детей – и в десятках километров отсюда он уничтожил и моего отца – но ЗАЧЕМ? По какому праву режим так с нами поступил, при том, что самое лучшее, что в нем было – прекратило свое существование? Это безрассудно. Я гуляю по улицам и продолжаю удивляться нестроению современного мира. Как говорится, один смотрел, другой раскаялся. Такое впечатление, что руководящим принципом коммунистов была идея Справедливости во имя большего Беззакония. Об этом я и размышляю, прогуливаясь по широким проспектам города великих надежд палаты интенсивной терапии, и теперь ни на секунду не забываю, по какой причине я здесь нахожусь. Именно для того, чтобы резюмировать страх того, что Справедливость окажется еще одной утопией, игрой, которую человек заранее проиграл.

Дорогой мой Андрей,

… Эрмитаж, который я тебе желаю посетить в ближайшее время, обладает одной из самых богатых коллекций произведений искусства в мире. Каждый раз, когда я там бываю, не для того, чтобы рассмотреть получше детали, которые не заметила в прошлый раз – так или иначе, половина музея ускользает от внимания – но чтобы почувствовать человеческие бытие. Оно никогда не ускользает от меня. И, прохаживаясь между тронами на центральном этаже, и неизбежно думая об убийстве последних российских монархов, некогда сидевших на этих тронах, я неожиданно оказываюсь в двух залах, посвященных Пикассо, на третьем этаже. В этих залах я получаю инъекцию реальности, меня подхватывает ветер, прерывающий мое дыхание, ветер, который дует с начала времен. Картины Пикассо буквально с первых минут будто растворяются в тебе, как химическое соединение разбегается по венам, и смешивает все – богатства, которые ты увидел в других залах, бледные лики на портретах, тщеславие. В этих двух залах представлен человек XX века, человек восставший, разбитый на тысячи осколков, человек индустриальной эпохи. Я хожу в Эрмитаж исключительно ради Пикассо – ни пустого ободрения, ни беспросветной тоски – только мазки, точные как надрез скальпеля! – и молодчик с дубиной наперевес, стоит, чтобы возвестить начало уличных беспорядков: «Смотрите все! Натянутые, как струны, нервы или порвутся, или увлекут нас вперед». В первом зале перед зрителем разворачиваются судьбоносные сражения, российская Революция и наступление индустриальной эры, эры машин, заменяющих человека. Домашние тайны, и дома из листового железа. Правда, и они разбиты на тысячу кусочков. Две три ноты в ряд, воздушный скрипичный ключ и бесконечные прямоугольники и треугольники на землистом полотне размыто поясняют нам, неразумным, что художник говорит о музыке. Наверное, об электронной музыке, о международной солянке из музыки, о разрушении музыкальных канонов, о чем угодно, что можно себе представить, ad hoc, для своей эпохи. Гармонию и смысл у Пикассо удерживает только цвет. Он будто говорит тебе: посмотри, я не репортер, я – художник. И это действительно так!

Всего каких-нибудь двадцать картин удерживают в воздухе весь Эрмитаж, может быть, за счет великой индустриализации или социальной революции, которая началась с него. Во втором зале господствует «человек промышленный». И хотя они были написаны примерно в то же время, что и картины в предыдущем зале, или несколькими годами позже, в изломанных чертах проскакивают пророческие нотки, они обладают некой силой. Убедительная гамма: цвета земли, плоти, цвета вечерние и ночные. Весь зал, однако, вызывает чувство почти осязаемого беспокойства. В нем живет не человек-триумфатор и повелитель машин, а человек опечаленный. Человек, выброшенный из своего дома. И тех немногих, кто не вписался в новые правила, людей, живущих сердцем, только их, подозреваю, и понимают петербуржцы. На всех картинах у людей опущенные веки. Только один глаз остается открытым: на картине с двумя сестрами, но она была написана Пикассо в другой период, известный как «голубой». Как проникла эта картина, написанная в таком традиционном стиле, в этот художественный хаос? И, тем не менее, она на своем месте. В ней тоже есть пророческая печаль Завтрашнего Дня – у одной сестры глаза закрыты, у другой – бодрствует только один. Один глаз на весь зал. Необходимо не только мужество, чтобы пережить Неизведанное, но и неистовое почитание Неизведанного, чтобы постичь настоящее искусство.

Не думаю, что где-нибудь еще Пикассо представлен столь полно, Пикассо, который говорит, то, что хочет сказать. Это потрясающая коллекция – но, отчасти, и ответ на вопрос, почему другие экспонаты музея находятся в плачевном состоянии. И если не приобщиться к тайне модерна в Эрмитаже, то ты не приобщишься к нему нигде более. Резкий свист кнута Пикассо, пусть и щелкнувшего много лет назад, становится все более узнаваемым для нас, жителей западного мира, и все еще, к счастью, остается непонятным для русских с севера России.

Андрей, тебя ждут еще два зала бурлеска, приезжай.

Дорогой мой Андрей,

Ты спрашиваешь меня, сохраняю ли я копии своих писем. Нет, конечно! Ведь так я могу делать, что захочу с кусочками своей жизни. Если тебя внезапно охватит вдохновение написать стихотворение, то для меня это будет лучший исход. И, пользуясь случаем, я прошу тебя почетче определить основную идею своего творчества. Я знаю, что тебя расстроило молчание критиков. Но поверь – очень опасно, и в то же время тягостно – быть современником какого-либо автора.

Расскажи мне, как играл партнер Синодину39 в Эпидавре?40 Им к лицу, как Иокасте и Эдипу, величественность и возраст. Прекрасное зрелище. Искусство трагедии, однако, напоминает бешеного пса, и Синодину, в свою очередь, знает, как его приручить, а вот что ее партнер? Жду твоих новостей.

Вчера ночью мне не спалось, я сидела на подоконнике и наблюдала за движением судов по Неве. После полуночи мосты разводятся и тогда видно, особенно ближе к рассвету, целые армады барж, перевозящих товары из внутренней России в Балтику, и обратно.

Мне рассказывали, что прошлой весной один француз, не зная о разводке мостов и не обратив внимание на дорожные знаки, направился к Невскому мосту на своем автомобиле, и упал с ним прямо в Неву. Кто знает, может быть, он сделал это намеренно. Но, в любом случае, здесь не Париж, чтобы совершать самоубийства.

Еще несколько дней я видела, что у молодого месяца был братик. Никогда не видела ничего подобного. Вероятно, это было отражение от вод Невы. А может, свою роль сыграли двойные стекла в окнах. По крайней мере, из своего окна я видела два месяца. И «один маленький, как ребенок, а второй – большой, как жалоба», а два одинаковых золотистых месяца. И на немного поодаль видна утренняя звезда. Не могу успокоиться по ночам. Я хочу увидеть, как полная луна, бледный бубен вселенной, предстанет передо мной во всей красе. И я всматриваюсь так сильно, будто хочу увидеть, как человеческое благоразумие выпрямляется передо мной во весь рост.

Вокруг меня везде царствует Природа, и еще гигантские расстояния, и человек, что совершенно логично, подстраивается под эти реалии. Индивидуализм и русская земля – понятия несовместимые. Наверное, поэтому, русские люди образуют такие сплоченные коллективы. Иногда, от отчаяния, мы приписываем великие идеи одному человеку, словно в поисках последнего решения. И, тем не менее, один человек, на которого внезапно обрушилась Справедливость, что он может сделать? Разве что только ощутить ее тяжесть. Великие идеи принадлежат великим сообществам людей.

Мой брат Андрей,

…Я живу словно в обратном порядке. Я иду, и впереди мне открывается не будущее, а прошлое. И вдруг – во «вчера» всеми цветами радуги вспыхивает ослепительное «завтра». Только прожив много лет в Петербурге, можно ощутить такое. Это как упражнение по реинкарнации. Некоторые события, мимолетные сценки из жизни в стиле начала этого и конца прошлого веков. Меня постоянно преследует чувство дежавю. Кто из моих предков уже видел это и пережил, а я сейчас ощущаю едва уловимую ностальгию? Наверное, в наш мозг затесались клетки-реликты, причем большой ценности. Иногда я даже не знаю, что со мной происходит и в какое время я живу. Господа приносят на вечерние встречи цветы – всегда! – и целуют руки дамам. Часто случается, что целуют и мою руку. Женщины, хотя большинство из них и одето в старомодном стиле, в кружева и романтические цвета 1920-х годов, свободны в своих движениях, ведут себя непринужденно и доброжелательно, и тогда возникает ощущение, что ты уже в начале XXI века. Наверное, здесь продолжает действовать хорошо укоренившаяся традиция, со времен революции 1905 г., со времен «ветра беззакония», как его тогда называли. Местные женщины не выглядят заторможенными в своих отношениях с мужчинами, хотя внешне всегда сдержаны и стыдливы.

В целом, внутренняя свобода русских людей является их добродетелью: будто бы не было у них всех этических испытаний, войн, преступлений, диктатуры, вероломства и страхов. Я изумленно наблюдаю за ними в церквях. Большинству школа не дала религиозного воспитания. Самые пожилые постепенно покидают этот мир. И, тем не менее, достойно удивления, откуда берется это благочестие, откуда в молодых людях столько уважения, кто научил их византийским гимнам, которые возрождаются сейчас в России. Как кажется, даже Господь, пораженный этим невиданным, и даже чуждым для Него, величием, беспокойный и сдержанный, недоверчивый, уставший от своей многолетней ссылки, испуган и смущен тем, как его здесь ждали; но Он вернулся, едва получив разрешение. Могу себе представить, что почти за семьдесят лет коммунистической власти русские продолжали оставаться в душе теми же византийцами, страстно – или фанатично? – добивающимися умозрительной христианской Справедливости, как и сейчас они молятся новому для них Богу, чтобы он ее им принес.

Андрей, можно мне спросить тебя? Ты видел когда-нибудь, как по лицу обмана стекает пот?

… Конечно, ты помнишь голубые глаза Александра, как незабудки. Никто из наших детей не унаследовал такие глаза. Сейчас сквозь туман памяти я вижу, как они разделяются по берегам реки времени, как два звездных призрака незабудок, иногда светлые и задумчивые, а иногда – отстраненные и блестящие, ведь в такие моменты были отстранены и блестящи его мысли. Помню, как его величавая мать обнимала его со спины с такими словами: «ты проводник пропащих идей: тебе не следовало заводить семью, сын мой». И мост между берегами исчезает в осенних падающих листьях, и река продолжает течь, течь, течь. Нет надежды у мертвых!

Но я хотела сказать о другом. Я столько лет уже живу на севере, река времени несет свои воды, а небесно-голубые глаза Александра только множатся в глазах петербуржцев. Я люблю смотреть русским людям в глаза.

И тут я задаюсь метафизическим вопросом: может, я любила голубые глаза и восхищалась ими с самого рождения, и искала мужчину, которого бы полюбила так сильно, или я ищу по всей земле этот голубой свет, потому что он напоминает мне мужа? Оля поддразнивает меня, когда я заговариваю об этом. Но ведь и я, когда вижу ее со слезами на глазах, часто плачу ей той же монетой: «слезы соленые из-за глаз цвета морской волны, это я еще могу понять. А что из сладких медовых глаз что – …?». Оставим все это, чтобы сменить атмосферу. А тему сохраним – глаза.

В большом парке, за Воскресенским храмом, исполненном в искусном стиле, с золотыми куполами – какой там парк, лес, я бы сказала – несколько часов назад мне повстречалась интересная семья. Мама была японкой, у ее дочки, примерно десяти лет, вместо глаз сияли две щели небесного цвета, а ее сын, примерно пяти лет, был вылитый африканец, его наверняка усыновили. Они весело играли вместе, пока не пришел их папа, настоящий русский мужчина, и, смеясь, заключил их в свои объятья. В Петербурге нечасто случаются смешанные браки, как, например, в столицах западноевропейских государств. По местным меркам это настоящий авангард, удивительный сюрприз. Андрей, подумай о том, что я тебе сейчас скажу: если бы у меня были сводные братья или сестры здесь, в Ленинграде, разве можно было исключить возможность, что на их средиземноморских лицах, доставшихся им от их – моего! – отца, не выросли бы глаза-незабудки, доставшиеся им от их русской матери?

Дорогой Андрей,

Спасибо тебе за письмо. В нем было множество новостей с родины: оно было согрето греческим солнцем. Еще спасибо за две веточки базилика, которые я нашла в конверте. Они благоухали. Я их обещала своим друзьям, Алине и Владимиру, и они очень им обрадовались. Им вообще нравятся душистые южные травы, тем более, что на севере такого разнообразия нет и в помине. В этих местах дождь идет нескончаемым потоком, и вода забирает все ароматы. И, напротив, клубни, тот же картофель, как и лесные ягоды, обладают непревзойденным вкусом.

Как видишь, сейчас я остановилась у своих хороших друзей во Пскове, в одном из древнейших городов России. Приморские территории, торговый центр, познавший расцвет во времена Средневековья. Здесь же и малая родина Алины Никаноровны, здесь она выросла и училась. Во время нашего путешествия она радовалась, как ребенок. Мы выехали на весь день на ее старенькой машине, и часто останавливались в лесу на привал пособирать грибы или ягоды. Сельская местность очаровательна, но местные жители очень бедны. Деревни здесь словно застряли в европейском Средневековье. И всем своим видом показывают, что не имеют никакого отношения к «советскому фарсу». И все же я наблюдаю некое благородство в их совместном выживании, точь-в-точь как в старых греческих фильмах. Каждая изба выставляет на шоссе свой скромный урожай: пять морковок, ведро картошки, тарелку яблок (маленьких и кривых, но очень вкусных), пучок укропа, иногда – редиску, мелкую как красные бусины, яйца, конечно же, садовые цветы. Пока нет продаж, стихийные продавцы смеются и шутят. Ох, русский народ, народ мировой, народ, возвестивший Воскресение, но прозябающий в нищете. Мы остановились в доме матери Алины, точнее, в одной из комнат в деревянном бараке. Из удобств – только самое необходимое, чистота – относительная, а следы былой роскоши можно найти на книжных полках, в горячей воде, в газе, в центральном отоплении и в истории. И так во всем Пскове.

Напротив этих бараков открывается широкая аллея, по которой не ездят машины, а по вечерам – на скамейках – заседают местные «конгрессы»: женщины шепчутся по поводу новостей и обмениваются идеями по улучшению всего, что их окружает, мужчины допоздна играют в карты, домино или шахматы и беседуют; еще собираются дети и, конечно же, молодежь, поговорить «за жизнь». Роковым образом мои мысли возвращаются к светлой Греции, в которой мы уже потеряли способность помогать друг другу, так и не научившись следовать новому порядку, поддерживаемому государственными службами, хотя все чаще бегаем то в полицию, то в суд. Если же добиться хороших отношений с окружающими, то полиция будет и не нужна: а если отношения не сложились, то полиция уже не потребуется.

Я прислушиваюсь, расположившись на скамеечке. Несмотря на то, что я не очень хорошо владею русским языком, большинство выводов я делаю, ориентируясь на выражения, а не на отдельные слова. Все разговоры идут в полголоса. Мне было бы интересно увидеть, в какой манере ссорятся эти внешне спокойные люди, так заботящиеся друг о друге. Человек, выросший в системе западноевропейских ценностей, счел бы такой быт скучным, отсталым, своего рода, животной жизнью. Да, забыла тебе сказать, между скамеечными кружками на траве устроились кошки и собаки. С точки зрения уровня жизни индивидуалист-западник счел бы здешние условия первобытными, благополучно позабыв, что Россия всегда славилась соборностью, общинами, а не индивидуалистами-одиночками.

О ком мне еще определенно надо рассказать, так это о псковитянах! Рассказывать о них можно бесконечно! Но ограничусь всего лишь двумя сценками, свидетельницей которых я была лично. На бесконечном народном уличном рынке в центре города, где продавцы выставляют мало товара, а покупателей хоть пруд пруди – ведь Псков отличает особая живость его жителей – я заметила прилавок, заваленный свежим мясом, привезенным с семейной фермы, а рядом был мальчик, который трогал эти куски мяса и плакал: еще вчера эта овечка была его лучшим другом, и мальчик водил ее на выпас. За другим прилавком я увидала, как продают только что срезанную косу русых волос, перетянутых у основания крепкой лентой. С такой же лентой и у меня хранится Олина коса, срезанная, когда ей было семнадцать лет. Я храню ее в ящике письменного стола. Какая-то девушка, следуя современной моде, отрезала косу и недорого продавала ее. Я не поддалась наваждению и не позволила Виктору Гюго – он был готов! – вставить свои пять копеек по поводу этого удивительного товара, просто потому, что псковитянка смеялась. Господи, как же она смеялась! Будто бы хотела провозгласить на весь мир: смотри, я молода, мои волосы отрастут снова, дай мне червонец, и я пойду своей дорогой.

Это мое письмо получилось длинным, и я думаю, из Пскова последуют и другие такие письма, в том же духе.

Дорогой Андрей,

Высота Троицкого Собора во Пскове составляет четырнадцать метров. Поднимаешь глаза, чтобы нащупать взглядом вершину куполов, и чувствуешь, что голова уже запрокинулась назад. Удивительное ощущение – рассматривать фрески от пола и до самого свода. Иногда кажется, что взгляд проникает сквозь купол, к самому Христу, выполненному в духе Маяковского, одетому как заводской рабочий, и еще не распятому. Выдающиеся храмы всех эпох и религий стараются передать тот миг, когда дыхание замирает, если человек резко вскакивает на ноги. Псков создает впечатление старинного антикварного города, но при этом – живого.

Хотя и нельзя сказать, что он как-то связывает жителей воедино, хотя и создает впечатление бессвязного. Если бы я была правителем города, то моим лозунгом стали бы следующие слова: вернемся же к маленьким общинам! Все выглядит тусклым, все вокруг не ремонтировалось уже десятки лет, дороги испещрены рытвинами и трещинами. Создается впечатление, что хоть это и славный Псков, но рано или поздно он сровняется с землей. И неожиданно среди землистых стен, которые вот-вот осядут, появляются банковские здания, новые и яркие. «Кто строит эти банки и, самое главное, для кого?» – спрашиваю я Алину Никаноровну. Та отвечает: «Я тоже не понимаю этого». «Как некогда людям насаждался развитой социализм, так теперь – стеклянные стены банков» – говорю я вполголоса. Алина не поддерживает разговор.

Псков напоминает картины Пикассо. Землистые цвета, мудрость, живость, первобытная повседневность, история, противоречия, хищные вещи века, и все это происходит одномоментно, такая вот угрожающая Герника конца XX в.

Дорогой мой Андрей,

На днях я оказалась в Псковской области, в Печорском монастыре, возведенном в XIV–XV вв. Этот монастырь один из древнейших и известнейших в России. Он расположен близ границы с Эстонией, на берегу озера, которое теперь эти страны делят между собой. Территория монастыря стала настоящим раем из деревьев, цветов, диких животных и архитектурной красоты. Пещеры (печеры), как место уединения, всегда – и в наши дни, были центром русского православия, неотъемлемой частью Византии, Константинопольского Патриархата и, естественно, Святой Горы Афон. Это место, куда стремятся паломники, знаменитые пилигримы, преодолевающие пешком многие километры. Я видела двух таких паломников, пришедшие со мной в одно время – к сожалению, я-то не пилигрим – и, конечно, они пришли каждый сам по себе, в одиночестве. Такую глубокую веру, веру по Достоевскому, можно встретить только здесь, в России. Я стараюсь, друг мой, быть не только наблюдателем, но и верующей. Как же мне это нужно, и как же легко моя образованность разрушает мою веру. Когда ищешь нечто великое в своем разуме, то любой довод нивелирует ценность искомого.

Меня встретил и все мне показал молодой послушник, друг Бориса, Игорь. Какое очарование, образованность, какое внутреннее спокойствие! Вылитый Серафим Соровский в начале своего духовного пути. Да что я говорю? Вылитый Александр, если бы он все-таки стал священником в юности, как ему хотелось. Видишь! В руины обращается так называемая стабильность дня сегодняшнего при одном лишь взгляде в день вчерашний! Я ищу гражданской справедливости, и вера прорастает в моем сердце: она же будит ностальгию по чувствам. Вот я умру когда-нибудь, и мои кости будут как открытая книга не для христианского священника, а для Аполлона, Афродиты и нимф наших рек. «Скушай яблочко!» бросает мне в такие моменты Оля, будто желая воскликнуть: «готовься к изгнанию из Рая, но у тебя будет компания».

Не слушай меня. Даже если я и говорю все это – и, к тому же, в моих словах есть доля правды, здесь я чувствую себя на своем месте. Я по-настоящему пережила чувство глубокого благоговения, почувствовала необходимость не мстить, но простить, я не растратила свою душу понапрасну, я стала сильнее, и когда-нибудь, возможно, я стану настоящей паломницей. Не исключено, что я удостоюсь этой чести, кто знает. И тогда я смогу сделать вывод о себе. Может, этот вывод будет очень простым и уже справедливым для меня: например, о том, что в России я научилась молиться.

Греческие православные иерархи полагают, что Православие славно процветает в Греции, и что этот рост веры возник сам собой, и, исходя из своего понимания, благоговейно, как перед свадебным тортом, склоняются перед новыми и безвкусными церквами. Они ошибаются, иначе – они бы давно нас во всем убедили. Отражение Православия в Греции – достойное и трагическое возрождение веры в сегодняшней России.

Игорь сказал мне, что Печорский монастырь мужественно противостоял царям, Сталину, Брежневу, и не собирается сходить со своего пути. Но пилигримам не удавалось добраться до этих мест на протяжении многих десятилетий. Игорь сказал мне так: «Колокола, которые ты слышишь сейчас, никогда не переставали звонить на протяжении семи веков». И действительно, в тот же миг раздался колокольный перезвон: голоса чугунных гигантов вскоре слились в небесный хор.

…Поскольку всегда есть риск, что от нас ускользнет суть вещей, мы должны неотступно следовать за этой сутью, шаг за шагом, вздох за вздохом, и если у нас получится, мы будем медленно пережевывать ее, как пищу, до тех пор, пока не усвоим ее всю, без остатка.

Поиск истины есть полный печали мистический путь.

В том, что касается меня:

• должен был быть дальний путь

• зрелый возраст

• вмешательство большой скорби

• сменяющие друг друга опасности

• мистицизм

Дорогой мой Андрей,

…ты часто говоришь мне, что меня легко воодушевить: даже воскресным колокольным звоном. Но почему ты не скажешь и другую сторону правды, что мне нелегко заплакать, хотя у меня есть тысяча причин для этого? Печали отступают только во сне. Во всяком случае здесь, я разворачиваю изнутри свою жизнь, словно великоотеческий свиток, и она входит в свое естественное русло. Улыбки людей и их взгляды все еще принадлежат мне. Я гуляю по улицам, и никто меня не толкает, под ногами не путается мусор, я не покупаю всякие бессмысленные вещи, потому что они здесь не продаются, я не глотаю выхлопные газы, не слышен стрекот скутеров – их тут вообще нет! – никто не разговаривает со мной грубо без причины, и, напротив – когда прохожие замечают, что у меня какие-нибудь проблемы, то они собираются вокруг меня, как умеют делать только русские, они улыбаются и готовы помочь, стоит мне развернуть карту и спросить какой-нибудь адрес. Когда мне надо перейти широкую улицу с двусторонним движением, зеленый фонарь светофора, большой как глаз льва, горит ровно столько, сколько нужно, чтобы перейти дорогу, и не оказаться на одной ноге на островке посреди ревущих машин, дожидаясь, когда опять загорится зеленый. Людям, которые это проектировали, не откажешь в разумном подходе.

Я недорого ем свой хлеб, который мне нравится, недорого езжу по разным местам, наслаждаюсь своим любимым лесом, не потратив ни копейки, и не боясь, что завтра застану его сгоревшим, ведь здесь мера всех вещей – человек и забота о нем. И как же после этого мне не чувствовать радость всем сердцем? Я раскрываюсь как кувшинка, но не бездумно: ты ведь понимаешь, что мои корни в воде. Я хорошо знаю, что случилось в этих местах, какие дикости происходили во имя этого человеческого благополучия, какие предательства, братоубийственное вероломство, на фоне самопожертвования. И история повторяется вновь!

«Спрячь в своем сердце Грецию, или что-то еще, и ты почувствуешь величие». Я вот думаю спрятать в себе это «что-то еще», чтобы вернуться в Грецию. Ведь, сколь хорошо я бы не думала о России, дело обстоит чуть сложнее: здесь я нашла чужую страну, чуть менее покосившуюся и съехавшую с вековых устоев, которую мне предлагается воспеть – а я ведь приехала сюда, чтобы добиться объяснений – но почему Россия напоминает мне мою родину, какой она была в стародавние времена. И пусть над бедностью России издеваются Флобер или Симона де Бовуар, но и мне удалось немного узнать ее. Россия – самодостаточная. Феникс! Горячо любимая. Проходили годы, и мне казалось, что моя ностальгия или мой идеализм постепенно создали некий фантастический образ волшебной родины, такой, как я хотела. Ведь нет же такого закона, который предписывает двигаться путем прогресса ценой бессмертной человеческой души. В Петербурге я поняла, что мое видение промелькнуло там, где я не ждала его увидеть, и это чувство было сильнее самой суровой действительности. Может, развитой социализм и не выдержал испытания временем, может, он и не одарил людей благами, как обещал, но я вижу здесь по-настоящему развитой гуманизм. Никто «сверху» не препятствует ему распространяться дальше, в его сверх-роскошной и сверх-современной форме. И если так называемый развитой социализм сыграл в этом процессе какую-нибудь роль, что ж, воздадим ему хвалу, он многого добился в этом веке. Кому-нибудь, вероятно, удастся избежать крайнего падения.

Андрей, не делай вид, что ты меня не понимаешь. Ход моих мыслей приобретает опасный оборот. Они спутаны, как иероглифы. Я выставляю один за другим волшебные образы, представшие передо мной, и размышляю – если не сказать, растворяюсь в них. И вот, какие бы страшные вещи не происходили в мире и в моей семье, за которую я билась всю жизнь, мои спутанные «иероглифы» отводят меня в сторону от всего этого, создавая новые декорации. Мне кажется, что меня ждет судьба кентавра Несса41, который, когда его настигает Геракл, протягивает правую руку, чтобы нежно погладить бороду своего беспощадного палача. Мне суждено любить то, что ранит меня больше всего. Но и этого достаточно сверх меры.

Дорогой мой Андрей,

Вот только сейчас – сама не знаю, почему я это не сделала раньше – я расскажу тебе о своей подруге Алине Никаноровне, двоюродной сестре Бориса, и о ее семье. Вначале нас связал ее хороший французский – вообще, она владеет пятью языками – но сейчас она, ее дети и, конечно, Борис стали мне родными в России людьми. Ее отец – военнослужащий из Петербурга, мать родом из Пскова, где живет и теперь. Сама Алина Никаноровна родилась на эстонской земле, поскольку ее отец в то время служил там. Там же он получил боевые ранения в Великую Отечественную Войну. Старшему сыну Алины Никаноровны Дмитрию семнадцать лет, и он глухонемой. Умный, высокий и очень красивый юноша. Если что и бросает тень на его красоту, так это попытки воспроизвести речь: сила звука ему не дается. Его отец, узнав о болезни, когда мальчику было два года, тихо собрался и удрал в Америку. С тех пор о сыне он не вспоминал, и вообще не давал о себе знать. Точно так же о своей дочери Наташе, которой одиннадцать лет, не вспоминает и второй муж Алины Никаноровны, хотя и живет в Ленинграде. Каждый год, на день рождения Наташи, он присылает скромный подарочек, и на этом все. Он снова женился и обзавелся другими детьми. Я смотрю на Наташу и думаю, что один прилагает все силы, чтобы у него была такая дочь, а другому безразлично такое счастье.

Ведь даже просто смотреть на это чудо – мне показалось, что даже зеркало засияло отраженным светом ее личика, когда она как-то пришла ко мне в гости – само по себе великое счастье. Русские матери, как и повсюду в мире, стали опорой для будущих поколений. Именно они растят детей. У третьего супруга Алины, Владимира, тоже где-то есть оставленные им когда-то дети. Он хорош собой, душа семьи, специалист по общественным связям, добрый приятель, прекрасно разбирающийся в политике, но все же у меня такое впечатление, что Дмитрий относится к нему с неприязнью. И, напротив, дети с восхищением смотрят на Алину, которая ловко и безустанно руководит домашними делами. Ее нежность распространяется повсюду, окутывая всех своим теплом, как старый растянувшийся свитер. Только об одном беспокоится Алина Никаноровна. Сама она получила прекрасное образование в советской школе, одинаково доступное каждому ребенку Союза. Образование и сейчас осталось прекрасным и к тому же бесплатным, что с гордостью могут подтвердить учителя Димы, обучающие его в спецшколе для глухонемых. В ней он получил знания и необходимую подготовку, чтобы стать краснодеревщиком. Но теперь Алина переживает за свою дочь Наташу. «Почему?» – спрашиваю я. «Сейчас пооткрывались, как раньше, колледжи для детей из богатых семей, а обычные школы – для детей бедных».

Большинство русских говорят мало и тихо. Больше гадаешь, чем слышишь. Главенство матери в русской семье, которая, в сущности и состоит из одной матери и ее детей, – новое явление для России XX века. Жизнь идет своим чередом – как, по крайней мере, я поняла – словно в классических матриархальных обществах, без всей этой бесконечной борьбы полов, как это происходит сейчас на Западе. Родившая женщина, если она работает и получает приличную зарплату, играет основную роль в жизни детей, но и мужчина – не пустое место, его статус высок, но для того, чтобы его выбрали из череды ему подобных и любили, мужчине надо прикладывать больше усилий, чем раньше: одним словом, ему надо много работать над собой, чтобы оставаться достойным, и, чтобы его приняли в семейное гнездо, которое, впрочем, может нормально обойтись и без него. И если мужчина не прикладывает усилия и упрямится, если не поддерживает финансово свое потомство, то ему суждено остаться в гордом одиночестве, неприкаянным приблудным котом. Володя, Алинин муж, хорошо знает это, тем более, что мы спокойно говорим на такие темы, также спокойно, как я могла бы дать ему прочитать это письмо. Он не глуп, и, самое главное, Алина очень любит его.

Здешние женщины, мне кажется, в целом понимают, что они дают и что получают в отношениях. Они не путают вещи между собой, и не ждут, что психологи помогут им разобраться. То же самое касается и мужчин. Все понимают суть сделки, диктуемой древнейшим инстинктом: женщина не родит без мужчины, а мужчина без женщины не обладает авторитетом. Режим, разрушавший собственнические отношения многие десятилетия, сыграл свою роль: нет больше господ и холопов. Русские не отрекаются от связи между мужчиной и женщиной, стараясь найти рецепт от всех проблем. Большинство молодых женщин по всему миру недальновидно протестуют. Некоторые в своих протестах доходят до крайностей. Они не готовы принять свою сильную сторону, принять на себя роль хозяйки семьи, вновь предписанную им самой Историей. Но, во всяком случае для Алины и Володи все складывается просто. Связь между мужчиной и женщиной дарит любовную радость, и, если пожелаем, то и детей. Все так! Когда ситуация усложняется, и любовь теряет свои соки, то мужчина может собрать свои вещи и спокойно удалиться, уступив женщине права на семейный трон. А женщина, с короной на голове, чувствует себя величественной и ни в чем не ущемленной.

Все это, как ты понимаешь, нельзя ухватить поверхностным взглядом, этот опыт надо прожить. Случайный путник брезгливо констатирует, что русские женщины, особенно в отдаленных районах, все еще занимаются рукоделием часами напролет, вместо того, чтобы носить кружевная манжеты. Поверхностный взгляд ухватит только поток проституток, устремившихся на юг, а все остальное назовет отсталостью. А вот того, что опережает нас на десятки лет, случайный путник просто не заметит.

С женским самосознанием, с безграничной нежностью и восхищением перед мужчиной, желаю тебе всего хорошего,

…я как будто спала почти весь век, или даже дольше, и вот – проснулась и оказалась в Ленинграде, в мире, совершенно мне незнакомом, и, в то же время, в мире мне понятном и мне назначенном, и мне надо было – да и сейчас надо! – его вспомнить. Нет, конечно, я оказалась здесь не сама по себе, некая подземная сила принесла меня, как если бы у Истории не было истин, но только бесконечные повторения. Борис, этот удивительный молодой человек с застенчивым взглядом, был не более, чем средством, наивным предвестником. Если бы меня ждала только неизвестность, то почему я все так просто узнаю? А если все было известно, то зачем мне было приезжать именно сюда, а не куда-нибудь еще, где все гораздо проще. Будто я читаю давно забытую книгу, написанную моим уважаемым и повидавшим виды предком. И будто бы в тот миг, когда я припоминаю что-то очень важное для себя, меня уносит в сторону от моей главной цели, и я не успеваю не только ее достичь, но даже осознать.

Издалека простирая к тебе руки, желаю тебе всего хорошего,

Дорогой мой Андрей,

Вот и со мной это случилось, в самом конце моего годичного пребывания здесь, в последние дни октября. Кажется, я немного причастилась Божественной Тайны. Это случилось не сразу. Морок начался с первых дней лета, когда я приехала в Санкт-Петербург, только вот я не представляла насколько он силен. Я подробно объясню тебе свое внутреннее состояние, и попрошу у тебя несколько раз прочитать это письмо, чтобы не осталось ни единого сомнения о сути моего переживания. Ведь любовь к недоступному, чему-то абсолютно невозможному, совершенно божественному, без пола, без возраста.

Было еще начало июля, время, когда я получаю твои открытки и письма, но не отвечаю на них. Я была отчего-то рассеяна, и не понимала этого. Узнавая себя, я начинаю догадываться, как сильно меня очаровывает красота вообще, и внутренняя красота – в частности. Давным-давно по этому поводу мог бы высказаться, посмеиваясь в усы, мой Александр, и еще жестче сейчас может сказать об этом Ольга: о моих заблуждениях, о моем страстном желании приблизиться к человеческим существам, ярким в своей красоте. Этот изъян мышления часто вводит в заблуждение, но иногда – он благословенен, и он пребудет со мной, как мне кажется, со времен моих старых греческих счетов, кто знает.

Что я защищаю? Вечный вопрос о необузданной молодости и безупречных образцах духовности в прежние времена! Наступило послеобеденное время, и я нахожусь на площади, на которой установлен гигантский памятник Екатерине Великой, перед Александринским театром. Летом после обеда площадь полна народа, пешеходов, фокусников, дающих небольшие представления для детей, полна искусных игроков в шахматы или нарды, разместившихся на скамейках и оставляющих без копейки неискушенных прохожих, – всем этим заправляют огромные башенные часы, собранные в стародавние времена, с колоколом наверху. Наверное, они бьют в определенное время, а вокруг – толпы людей, которые за этим наблюдают. Перед площадью, на широком тротуаре, выходящем на Невский проспект, ставят свои мольберты художники. Уже долгое время я наблюдаю за ними каждый день. Иногда они работают по четыре-пять человек, в разных техниках, но над одной моделью.

Такие сценки с уличными художниками вполне типичны для крупных городов по всему миру, и я не могла сказать ничего нового, если бы мое внимание не привлек магнетический образ юноши-модели. Он сидел, надутый, на скамейке, а художник, взрослый мужчина и искусный мастер, как оказалось впоследствии, тщетно пытался уловить черты его лица. Моложавая мама ребенка – я обратила внимание на ее аристократическое лицо – расположилась поодаль и ждала. Кажется, она хотела, чтобы художник выполнил портрет ее уже почти взрослого сына, а портрет никак не давался. Я подошла поближе. Поговорила немного по-русски и немного – по-французски. К счастью, и художник, и мама знали французский язык. Однако портрет никак не получался. И вот молодая мама, москвичка, как я поняла, стала поглядывать на меня с неприкрытой враждебностью, полагая, что причина неудачи кроется во мне. Уже уходя, я успела бросить: «Может, завтра будет лучше. Я тоже приду посмотреть, в это же время».

Как ты понимаешь, такие мимолетные договоренности редко исполняются. Но вот, случилось чудо. Тот же прекрасный мальчик, та же неопределенность в темных обводах его глаз, тот же скептически настроенный художник, на том же месте на тротуаре, но мамы рядом не было. И я пришла вовремя, радостно поздоровавшись: «Добрый вечер!». Портрет опять не продвигался, поскольку красота этого приметного мальчика никак не желала поддаваться приемам художника. Впрочем, скоро мы все стали чувствовать себя немного по-другому, как будто нас что-то околдовало, и мы оказались в совершенно другой атмосфере. Лицо юноши непроизвольно принимало самые причудливые выражения, ведь он видел мое восхищение им, а вдохновленный этим художник, в свою очередь, прикладывал все усилия, чтобы запечатлеть эти черты. Наша встреча состоялась и на следующий день. И через день. Юноша-модель не терял самообладания: это безошибочный признак совершенства, что встречается нечасто, и еще один его признак – беспрестанное удивление. Тогда я произнесла: «Я куплю этот портрет». Художник и юноша с недоумением посмотрели на меня. «Но, ведь мама ждет», воскликнули они почти одновременно. «Нет, мы не будем отнимать у нее портрет Димы», сказала я. – «Я имела в виду нечто другое». Я была настроена решительно. Мне хотелось получить эту картину любой ценой, в глубине души мне хотелось получить и Диму, его лицо, солнце невиданное, экономно сеющее вокруг себя духовность. Я предложила такую сделку: первый портрет художник отдаст матери Димы, а второй, выполненный на холсте, если юноша будет не против, художник изготовит для меня. Мама ничего не узнает. Или, если бы и узнала, то, наверное, была бы не против. Я была очарована, влюблена, была иррациональна в своих требованиях, я забыла в тот миг, что у меня есть такой же, пусть и в другом цвете, прекрасный мальчик, мой сын, но тогда … тогда мне не хотелось, чтобы это таинство творения когда-нибудь прекратилось. Ночами, особенно в первое время, я не могла думать ни о чем другом, кроме как о нашей встрече на следующий день. Странным образом, Дима согласился. Да, художник решился выполнить второй портрет. Думаю, что оба они согласились на это довольно легко, если не сказать – охотно, по одной только причине – мы создали между собой глубокую экзистенциальную связь и не хотели, чтобы она прерывалась. Я рассказывала им о Греции, о древних мифах, о поэтах и мудрецах, пока мастер и юноша-модель занимались своим делом. Я была, – да, это надо признать! – покорена русским Адонисом, этой копией Аполлона, божественным юношей, была очарована его молодостью, но не как доктор Фауст, готовая продать душу дьяволу, и не как фон Асенбах у Манна, – введенная в заблуждение и осмеянная, но как гречанка, за которой стоит опыт Сократа и его вечная молодость. С чужим для меня юношей и достойным мастером меня связала духовная связь, я видела их каждый день, и, не побоюсь признаться, что я была влюблена целиком и полностью в это таинство, как некогда, в прошлом, я влюблялась и вдохновляла своих лучших учеников и учениц, ведь только на этом пути, древнейшем выбранном греками пути, я могла увидеть, находясь в движении, радость от процесса обучения. Я с нетерпением ждала встречи с ними, после обеда, не как Фауст, а как Диотима42, если здесь уместно такое сравнение, охваченная ностальгией по прошлому и страстным желанием будущего, вечности, Бога, когда Ему удается воссоздать свое безупречное подобие. Для нас троих возникло своего рода платоническое восхождение, но не тревожное ожидание – и я поняла, наконец, что значит быть греком. Я была рада, что и остальные поняли это переживание. Каждый день мы проводили в этой мистерии, состоявшей из череды ступеней: мы проходили через божественный трепет, не знаю, Андрей, что именно происходило, но я облекала бессмертие в слова, художник чувствовал искусство на своих пальцах, а не догадывавшийся ни о чем юноша переживал опыт божественной красоты. Мастер уже рисовал второй – мой – портрет. Я опасалась, правда, а вдруг что-нибудь случится – и случилось! Юноша заболел. Он не пришел на окончание работы над портретом. «И что мы будем делать?» – спросил меня художник. «Будем его ждать или возьмешь незаконченный портрет? Денег мне не надо». «Давай подождем» – сказала я. Юноша больше не появился. Он сообщил мастеру, что они с матерью уехали в Москву. Он передавал мне привет, и еще, что он мечтает узнать Грецию. Я забрала картину гораздо позже, в середине сентября. С большим трудом мне удалось уговорить художника взять деньги за работу. Портрет, немного незавершенный, был великолепен. Вернувшись к себе домой, я убедилась в том, что художник не оставил на картине ни имени, ни даты. Думаю, что чувства, связанные с неоконченной работой, не позволили ему это сделать. Но я не придала этому особого значения.

В последний день перед отъездом на родину, то есть вчера, я отправилась на площадь, чтобы найти художника, и, чтобы он поставил свою подпись. Но его там не было. Весь день лил дождь.

Я благоговейно упаковала портрет и положила его на самое дно чемодана. Между делом в одном антикварном магазине я купила прекрасную раму, достойную обрамлять подобное сокровище. Рама была сделана в прошлом или даже в позапрошлом веке. С ней портрет становился громоздким и занимал все место. Время от времени я приподнимала обертку и любовалась красотой, сравнимой с сиянием неба. Приподняла – бесподобная, открытая улыбка, приподняла в другой раз – яркая вспышка светлых волос. Я уже начала думать, где у себя в Греции я повешу этот несравненный трофей. Наверное, в доме в Амбелакя. Но я там редко бываю и не смогу его часто видеть. Моя квартирка в Афинах не подходила из-за своей тесноты. Дима был не достоин того, чтобы втискиваться между предметами интерьера. Где бы я ни повесила его портрет, Дима должен быть единственным и неповторимым принцем.

Но, к несчастью, портрету была уготована совсем другая судьба! Ты должен знать, Андрей, что первое, чему учатся ангелы – это летать.

Дорогой мой друг, как ты скоро поймешь, это длинное свое письмо, которое, быть может, я вручу тебе лично, я пишу в самолете, пролетая над русской степью. Будет излишним описывать тебе, что я чувствую. Лучше я расскажу тебе, как в кинохронике, что случилось два часа тому назад.

Впервые в аэропорту у меня перевернули весь багаж. Наверное, это тоже входило в дьявольский план. На свет божий вытащили мое нижнее белье, мои кофты, носки – настоящее изнасилование! – ложечку и нож, которые я всегда с собой вожу, вытащили мои карандаши, записную книжку, залезли в сумку, пролистали все мои рукописи, пока не дошли до дна чемодана, где находился портрет Димы. Сотрудники таможни освободили его от оберточной бумаги, моих юбок и шелковых платков – я упаковала его так не для того, чтобы спрятать, а чтобы не повредить в дороге! – я и представить себе подобное не могла. И тут начинается настоящая Одиссея. На пункте контроля собрались начальники, начальники начальников, подчиненные, полуграмотные «просветители» из прошлого, вставляющие свои пять копеек, и еще демонического вида сотрудница аэропорта. Они так быстро говорили, что я не понимала ни слова. Единственное, на чем остановился мой взгляд, был ослепительный образ моего любимого создания на полотне, в фокусе десятков хищных глаз. Еще я поняла, что картину у меня заберут. Ни много, ни мало таможенники стали утверждать, что это «старая картина» баснословной ценности, и, наверняка, она украдена из музея. Именно это, дословно, сказала мне сотрудница, которую позвали, так как она говорила по-французски. Я старалась доказать свою правоту, как могла, на иностранном для меня языке. Апеллировала к Алине Никаноровне и Владимиру Семеновичу, к Александро-Невской Лавре, к моим ученикам-монахам, к Борису, но никто не слушал меня, портрет «есть реликвия большой ценности, украденный из музея» – и точка!

Все в один голос указывали на старинную раму. Между тем, пока шло время, вокруг нас стал собираться народ, самолет скоро вылетает, и портрет, находясь в руках некого таможенника, тоже уходит от меня. Остолбенев, я смотрю на божественные краски, которые, как дымка, испаряются по мере того, как картину уносят прочь от меня, будто языческого идола, которого первые христиане утаскивают прочь, и единственные слова, которые я успела произнеси, были такие: «Я дам вам имя и адрес художника, который нарисовал картину». На что мне ответили: «Если все обстоит так, как вы сказали, художник может придти лично в течение двадцати дней и дать объяснения, чтобы забрать портрет. Но картина, по крайней мере сейчас, территорию страны не покинет».

Я знаю, Андрей, что этот портрет я больше никогда не увижу. Никогда Россия не позволяла захватчикам забрать хотя бы частицу ее красоты. Я покидала Россию как маленький Наполеон, словно побитая собака. С этой правдой мне надо смириться, как бы несправедливо со мной не обошлись. Конечно, я приложу все усилия, попрошу художника, чтобы он сходил в таможенный пункт аэропорта, но уже сейчас я знаю, что ничего не получится. Ты хочешь знать, что у меня на сердце? На самом деле, я и не хочу, чтобы что-нибудь получилось. Та реальность, в которую я окунулась и которая сконцентрировалась в портрете, гораздо важнее факта владения этим произведением искусства. Это было своего рода послание Тайного Мира, которое должно было полететь. Вот и прилетело. Будто передо мной разверзлись небеса, и вскоре закрылись. Сейчас, конечно, мне грустно оттого, что они закрылись, но вскоре я буду благодарить свою судьбу за то, что они вообще стали мне доступны, поскольку понимание прекрасного – это нечто большее, чем наслаждение и обладание, данные нам в конкретной форме, это – наше связующее звено, пусть даже мимолетное и «внезапное», с загробной жизнью. Такой опыт восполняет нас морально.

В печали, с нелегким сердцем, в очередной раз сбившаяся со своего пути, вручаю тебе в руки (и вручу) это письмо,

Дорогой мой Андрей,

Несмотря на то, между нами пролегла эта суровая зима, у меня даже в мыслях нет быть в России и не написать тебе. Ты как-то уже заводил об этом разговор, в череде наших взаимных упреков: «Одно другому не мешает!». Конечно, я хорошо помню, как ты заметил: «Если это и случится, то есть если у тебя не будет настроения написать мне оттуда, то дело твое, и это будет означать, что…». Нет, друг мой, ниточка между нами не прервалась, и да пребудет между нами Слово подразумеваемое, а не сказанное – в последнем случае, мы слишком часто сбиваемся с пути.

Что касается Оли, то я узнала, что ты как-то встретил ее на Сими, мою неукротимую и несломленную Олю. Я знаю, что и она смертна. Каждый миг. Если коротко, как мы говорим в Греции: «от нее искры летят»! Мы можем говорить о этом в полголоса или думать, но это другое. Я знаю. «Ложь прекращается, мама, а жизнь становится короче». Она права, я не обманываюсь насчет этого. Круг сжимается.

Сокровище в треснувшей оправе. Меня уже ничего не удивит, и рано или поздно я погибну.

Мой график не меняется вот уже пять лет, много работы днем, древнегреческий, новогреческий, но, главным образом, как ты понимаешь, язык Евангелия, который я преподаю своим избранным семинаристам.

После обеда я прогуливаюсь по городу, наблюдая те отличия, которые появились за эти несколько лет. Их достаточно, и, надеюсь, что они не станут хищными, и не разрушат этот исконно благородный народ. Вот пример: когда я приехала в Россию в первый раз, тут рекламировался только один товар – Кока Кола, огромная и мерцающая, как Вифлеемская звезда, взошедшая над обшарпанным зданием, и моя подруга, Алина, показала мне ее с восхищением. А сейчас, хотя старые, обветшалые, не ремонтированные с допотопных времен дома восстанавливаются, я все чаще вижу, как рекламный мусор изливается на улицы города: огромная литера «М», MacDonald’s, встречается повсюду, чтобы Вселенная не потеряла эту букву. Западный мир хочет ворваться сюда, но делает это осмотрительно, но не потому, что имеет страх Божий, а потому лишь, что беспокоится, что новые клиенты выставят этот новый мир вон. Запад прибегает к ухищрениям: как если бы перед ним предстала удивительная красота, и новый мир собирается ее уничтожить.

Удивительное дело, новый мир жжется как дьявольское проклятие! И нам, грекам, было дано встретиться с красотой и совершенством, мы передали наш опыт не нашим детям, а бросили изничтожающую молотильню противостояния, а сами все забыли. И мы забыли кое-что еще.

Забвение, на которое упал свет, становится хуже тьмы. Должно быть, благие Боги и Святая София заколдовали нас. Заперли нас на засов и обрекли нас сидеть в своей скорлупе и не развиваться дальше. Сделали нас призраком в глазах мира: чтобы мы выходили по ночам и пугали людей. Нет…

Что касается остального – ох! напишу об этом завтра. Я очень устала и проголодалась. У меня есть копченая балтийская рыба. А потом поеду на станцию Маяковская, чтобы встретить Бориса. Он приезжает сегодня вечером из Москвы.

Дорогой мой Андрей,

В садах Царского Села – Музея, как его просто называют местные – двенадцатилетний юноша с мегафоном направляет прохожих к мусорным бакам, чтобы те выбросили мусор, и рукой показывает, где эти баки находятся. Мы все смотрим на свои руки: действительно, у каждого из нас есть что-то, что можно выбросить. И как тут выбросишь это на землю, когда совесть неотступно следует за тобой и напевно шепчет на ухо.

В любом случае, как говорят у нас, деньги – к деньгам, а чистота – к чистоте. А экономика – отдельно. Вместо того, чтобы найти пятьсот дворников и обеспечить все эти гектары Царского Села, город нанял одного мальчика-вестника, который вежливо взывает к совести посетителей.

Уличные музыканты, в основном флейтисты, создают атмосферу в стиле flute de Pan43, спокойную и свежую, как в аркадийском лесу.

Что станет с этим северным регионом России, которая больше склоняется к Востоку, нежели к Западу? Пройдет ли тут своим обычным путем модернизация? И этот восхитительный образ жизни и мироощущения, замешанный на благородной бедности оставит ли свой след в литературе? Не знаю. Люди, по натуре своей экологи, наверное, не компетентны в доскональном прояснении такого важного понятия, как модернизация. И если бы какой-нибудь умник-экономист или политолог услышал бы, как я обожествляю бедность вместо безудержного мирового развития, скажем, некий хваткий греческий предприниматель из тех, кто ненадышится на доллар, и которых стало много, как воронов, то он сказал бы: «какой романтизм, не видит что ли эта женщина, что марксистская машина не сдюжила?». Но, что это я? Такой предприниматель меня никогда не услышит, потому что не читает ни писем, ни стихов.

Это письмо написано в электричке, которая везет нас обратно в Петербург.

Рядом со мной сидит задумчивый Борис Ларин. Он робко поглядывает на меня, и во взгляде моего ангела-хранителя сквозит уважение. Однако, я выуживаю из него что-то сокровенное словно клещами, будто бы его прошлое принадлежит другому Борису. Вот, например, я только сегодня случайно узнала от него (он проговорился, сам того не желая), что в шестнадцать лет он был чемпионом по фигурному катанию. И мне приходится додумывать извилистую дорогу ангелов, постфактум и случайно. Прошло несколько дней, как Борис приехал из Москвы, чтобы повидаться со мной. Он уедет завтра. По Царскому Селу мы гуляли вместе.

Дорогой мой Андрей,

…Что я делаю? Еще один шаг в пустоту. Только я из тех людей, которым неизвестно, что под ними есть пустота – или, если перефразировать другими словами, которые больше мне подойдут – я из тех людей, которые склонны к пустоте. Я много колдую. Колдую, чтобы найти идеи утраченного, идеи моего ушедшего святого апостола, Александра, будто я ищу его длинные руки со светлой кожей, руки, которыми он мог обнять меня в два обхвата. Некоторые идеи находятся: и вот, они уже не потеряны. Мышление местных людей, ход их мыслей помогают мне в этом. Господи, какие же это люди! Как же я их люблю, и как они мне нравятся! Я удивляюсь, почему это не мой народ. Наверное, греки были такими в начале прошлого века, много веков назад, даже в эпоху турецкого владычества. Поэтому, я обретаю себя. Теперь Греция стала буржуазной, мелко-буржуазной, ей насадили капитализм без капитала, и Греция так нелепо смотрится в этих плохо сидящих нарядах. Но ушедшего не вернуть. Я часто наблюдаю, как здешние мужчины достают платки с вензелем и вытирают нос. Платки, надо признаться, с серым оттенком, так как отбеливатели стоят дорого, но мне нравятся такие сценки, напоминающие мне отца, нравятся больше, чем удручающая картина в Афинах, когда приходится пинать ногами горы мусора из бумажных платков, использованных женских гигиенических средств, которые повсюду растаскивают собаки, и всевозможной упаковочной бумаги, облепленной мухами: это недостойная жизнь. Нищета, конечно, унижает. А пустые траты, а успех? А успех, взятый в кредит? Сложно сказать. В Греции уже начались бездумные траты и бедность. И эта связка одна из самых страшных.

Каждый год я привожу цветы из Греции, из Нео Психико, чтобы положить их на могилы великий и не очень людей, погребенных в невском Некрополе.

Я часто бываю в другом мире. При моем приближении слышится гул, на постаменте статуи некоего знатного аристократа высечены такие слова: Non omnis moriar44. Я прохожу мимо и говорю: Omnis, omnis!

Хочу тебе сказать, что я часто вижу свою «Багиру», свою старую Шкоду, как она шумно колесит – жжжж! – по дорогам! И это говорю я, человек, живущий вне времени! Не передать, какое смятение охватывает, когда я вижу машину этой марки. Когда умер Александр, моя машина стала моим героем, спутником, верным слугой, но меня не мучили угрызения совести, или мучили, когда я сильно перегружала машину: она зарабатывала мне на аренду, платила за учебу детей, и, состарившись, с помятым капотом и подслеповатыми от ночных поездок глазами-фарами, уплыла на корабле на Родос, к Оле и ее мужу. Я много плакала в этой машине, когда Оля стала мыкаться по больницам. Боль тех дней вычерпала из меня целое столетие, и мне странно, что есть еще порох в пороховницах. Наконец, ее продали. Мне говорили, что она еще где-то колесит в окрестностях Родоса. И вот, здесь я встречаю эту машину – жжжж! – пару раз в день. У жителей северной России нет надежных машин с «впечатляющими возможностями». Латают те, которые у них есть. Или покупают развалюхи в развитых странах, где такие машины собирают, чтобы они коптили небо где-нибудь подальше, будто бы земля не круглая и до них не долетят выхлопные газы. Когда по улицам проезжает роскошный Мерседес, все смотрят на него с осуждением.

Владелец люксового автомобиля выходит, и мы видим: перед нами человек, выглядящий точь-в-точь как тридцать лет назад: галстук, прическа, черный портфель – в тоталитарной руке.

Это улицы такие огромные, или просто мало машин? В любом случае, тут все машины как старые ведра, жалкое подобие западного процветания. Некоторые вдруг останавливаются посреди улицы, водители и прохожие подталкивают их, чтобы завести, мотор рычит знакомыми для нас, старожилов-греков, звуками, гук-гук-гук, после чего машины часто «умирают» прямо на месте. Так было и у нас много лет назад, прежде, чем паутина проспектов на пять шесть полос не опутала город удушающим саваном. Лет через двадцать-тридцать русские тоже к этому придут. Они станут богатыми – неокапиталистами! – и в каждой семье будет по две новых машины. В этом обмане круговерть колес разрушит и погребет альтруизм русских. Но как они станут богатыми? Очень просто: бедные станут еще беднее! Такой порядок вещей хорошо известен. Или, скажешь, они придумают какой-нибудь свое? Если бы способ стать богатыми и равными существовал, то русские нашли бы его за восемьдесят лет коммунизма. Но бедные уже стали нищими. Больше так жить нельзя.

И если они обеднеют еще, то произойдет революция. Мне кажется несостоятельной идея стать богатыми и равными с помощью иностранных инвестиций, поддуваемых свежим ветерком свободного рынка.

Да и мздоимство никуда не денется. Может, бедные станут еще беднее и поднимут, в конце концов, восстание. Но Россия – не страна третьего мира. Ее граждане ходят в школы. Стоит ли вспоминать, чем заканчивается русский бунт. Очередные волнения могут перерасти в настоящую Революцию, после первой пролитой дурной крови, в надеждах и братоубийственную войну, после терпения, разочарования, после предательства, бездумных трат, после грубого вмешательства Запада, которое происходит уже сейчас. Это будет Революция, ломающая устои и кости, и – в меньше степени обманутая. Ведь русские живут общностью и общиной: я не могу себе представить муравья-индивидуалиста. До недавнего времени я говорила, что такой раскол произойдет в Америке. Но сейчас я вижу, что это случится здесь, в России.

Я завершаю свой репортаж на высокой политической ноте, с недоверием к тому, что мировой капитал способен пролиться дождем на всех людей в равной мере, а не соберется снова в известных руках.

Андрей,

Я отправляю тебе эту открытку с видом на колокольню храма Святого Николая «Греческого» из дома моей подруги, Алины Никаноровны, вместе с пожеланием всего наилучшего от нее. Я зашла к ней, чтобы повидаться с ее матерью, которая приехала несколько дней назад из Пскова в Ленинград. Ей надо к врачу. Мария Евгеньевна выглядит измученной, худощавой пожилой женщиной. Я беру в руки фотографию, с ее свадьбы – слева стоит молодой офицер, справа – совсем еще юная невеста (фотография – на видном месте на полке серванта, и я говорю: «Вы были настоящей красавицей». «А что мне проку в этой красоте, Сильва? Сроку ей было всего то лет пять», просто отвечает она. И в этой фразе я улавливаю смысл истории России за весь ХХ век.

Андрей, дорогой,

«Эола прорвало»45. Ветра разрывают меня на части, и я должна с кем-нибудь поговорить, чтобы не лопнуть. И этот кто-то – ты, Поэт. Знай же: мы не избавимся от своих страданий за счет страданий другого, и это же справедливо для наших стихов. В своих молитвах я говорю: «Аминь! У меня чуткий слух». Пой же, Андрей.

Я полна впечатлений от России. От ее пространств, величия, мудрости, былого страха, сегодняшней бедности, благородства ее жителей. Я с головой бросаюсь в ее омут, там, где я нахожу подходящее место, вескую причину, бросаюсь с неистовым волнением. Меня легко очаровать и трудно разочаровать, и я часто задаюсь вопросом: чувствуют ли животные и растения нечто подобное, что и я? Не могу в это поверить. К счастью. Очарование и восхищение суть одна из разновидностей схоластики. Природе же схоластика чужда.

Я тебе уже наскучила, но я вновь хочу рассказать о русских церквях, которые одна за другой возобновляют свои службы, и которые, объективно и по работе, я должна посещать каждый день. Особенно часто я бываю в соборе Александра Невского в Лавре. Службы проходят с восхитительным блеском, и с каждым годом он все величественнее. Церковные хоры стали своего рода музыкальными инструментами удивительного звучания. Лучшие голоса России, молодые голоса юношей и девушек.

Голоса поднимаются выше самого Господа, взывая к Его Милосердию. В центре храма установили помост со ступеньками наподобие театрального, покрыли его дорогими коврами, ступени обиты бархатом, стоят канделябры, мерцающие волнами света, и иногда служба переносится из святая святых храма в толпу верующих. Много священников, все с прекрасными голосами, в разных церковных санах, на что указывают камилавки и одеяния, и дети тоже здесь, незаметные, с ангельскими лицами. Помещение храма внушает трепет, в нем в изобилии русское золото, много старинных икон в византийском стиле. Время от времени театральность службы дополняется едва заметными нюансами, вдохновенными и преисполненными веры. И даже простой наблюдатель происходящего священнодейства будто переносится в другое место: удивительные голоса хора, склоненные головы простых русских верующих и огромные пространства вокруг – захватывают и пленяют.

Как-то моя мать хотела совершить трудное паломничество в Иерусалим, чтобы, по божьему благословению, поклониться у Гроба Господня и стать, как и моя бабушка. «хаджиной46». Но Господь ее не благословил. Или, может, некие тайные обязанности удержали ее от этого, и, в значительной мере, ее «душенька», моя Оля. Я хотела и не хотела этой поездки, я боялась пестрой толпы туристов, всевозможных паломников, боялась всего этого хаоса. К тому же у меня стойкое неприятие коммерциализации веры. Господь управил все так, что я, сама того не понимая, совершила паломничество на Север, и кто скажет, что Христос не знал о том, что существуют эти места, словно созданные для того, чтобы совершить столь уместное, столь истинное и столь потрясающее паломничество. Да еще в такой исторический момент, когда христианство словно начинает свою историю заново. Когда я слушаю пение хора, наблюдаю за молодыми священниками, когда я вижу, как молодая пока еще паства преклоняет колени, услышав «Господи Иисусе Христе», и памятуя то, что эти поколения людей понятия не имеют о религии и церкви, то понимаю, что я нахожусь в эпицентре чего-то нарождающегося, величественного, подлинного и глубокого. Корни этого явления – в христианстве первых веков. Я приобщаюсь к этой атмосфере, и русский мистицизм окутывает меня полностью.

Конечно, где-то рядом всегда присутствует страх перед властью духовенства. Я думаю об этом – даже, к сожалению, во время молитвы – но стараюсь делать вид, что не беру эту власть в расчет, поскольку угадываю подспудные, едва различимые, движения толщи земли. Или, говоря более простыми словами: священники прекрасно знают, что их ждет, если они перегнут палку, а верующие (множество их! И откуда их тут столько?), со своей стороны, тоже не так просты, как кажутся: у них еще сохранился горький опыт и силы, данные им Революцией. Это не овцы, ждущие, что за них примет решение кровавый Бог, это действительно верующие, сплошь русские, которые не могут жить без своей мистической веры, без своей коллективной духовности и без Бога.

Где они, пространства для радости и погружения в себя, созданные для простого народа? К сожалению, Андрей, такие народные формы, как «концерты для народа, дворцы культуры, художественные народные выставки, бесплатные экскурсии по сокровищницам музеев и дворцов» не преуспели! Народу наплевать на дворцы и концерты, их отличает равнодушное отношение ко всему этому. Какие же тогда пространства простые люди считают своими? Бескрайние парки в городах, вычищенные, со скамеечками на каждом углу, с прудами и ухоженными деревьями – маленький саженец всегда поддерживается двумя-тремя подпорками, а не огромным колом, который тяжелее самого деревца, а бечевка, которой оно привязывается к подпорками, всегда покрыта нейлоном, чтобы не поранить росток. Парки, широкие чистые тротуары, импровизированные концерты на свежем воздухе, деревья и церкви. Много людей ходит в церковь, люди ни за что не платят, кроме как за свечку, слушают особенную музыку, сами участвуют в церковных песнопениях, смотрят на театральное действо, божественную драму, которая для них нова и потому не успела надоесть, вновь слушают псалмы священников, и тут драма прерывается колокольным перезвоном, и колокола, которых обычно много, рождают своим басом музыку иного рода. В общем, так проходят два часа священнодейства, и среди всеобщего благочестия возникает посыл: соединение предначертанного с бесконечностью.

Видишь, иногда требуется долгий запрет, чтобы возродились старые ценности. Подумай только, как было бы хорошо, если нечто подобное случилось с нашим греческим образованием! Когда я пишу тебе, Андрей … (подожди, меня зовут. Продолжу письмо вечером). Я говорила тебе – или нет? – что только наши церкви, за исключением нескольких в Афинах, отличаются монотонностью, скукой и гнусавостью. И к тому же – коммерциализированы. В центральной Европе существует достопамятная церковная музыка, созданная великими композиторами, Бахом, Бетховеном, Геделем и другими, и, когда заходишь в храм, оттуда не хочется уходить. То же самое можно сказать о Санкт-Петербурге. И, напротив, в наших церквях, со всеми этими усилителями звука, ничего не осталось от Пападьямантиса и его церквушек истинного греческого народа. И зачем туда ходить молодежи? Они не понимают древнегреческого языка, на котором написаны псалмы Евангелия, слушают какого-нибудь старца, сонно бубнящего два часа к ряду, они вынужденно знакомы с церковью по своей светской жизни, по необходимости заключать церковные браки, по похоронам, по крещению, по Воскресению, по словам «Примите Свет» и «спаси, Господи». Никто не привносит в церковь свою жизнь – и не связывает с церковью искусство. Что же там делать молодым?

Но, шагая по канату от одной мысли к другой, я боюсь упасть на твои поднятые брови. Не скажи, Андрей, ты тоже вправе переформатировать греческую общественную эстетику. Чтобы людям захотелось вновь пойти в церкви. Хотя бы. А не в эти жалкие салоны для брачных торжеств. Десятки прекрасных голосов растворяются, как невидимые течения, и пропадают зря в конкурентной борьбе с подозрительными ночным заведениям. Их надо собрать. И нельзя изменять языку Евангелия, в нем уже сама по себе содержится музыка.

Дорогой Андрей,

…не беспокойся: множество поэтов умрет в безвестности, как это случается со всеми певчими птицами. И, тем не менее, земля не остается без их пения. Творчество тех, кому посчастливится, станет известным другим. И всего то нужно сделать движение рукой, чтобы дотронуться до носовой мачты, именуемой славой. Мы прибегаем к таким поэтам по делу и без. Но сам корабль идет все по тому же маршруту «Месия – Анемони», и мы на этом корабле – путешественники. Поэзия – это последняя волна.

Дорогой мой Андрей,

Яблочный Спас47 уже прошел. Я представляю себе, как с островов люди уже вернулись в Афины. День четвертый. Четверг. Один из последних в этом месяце, и я потерялась. Я в немного дурном настроении – ем много молочных продуктов и соленую рыбу, к которым так и не привыкла. Я попросила изменить мое расписание. И, взяв ноги в руки, поехала за город. Еще недавно я плохо себя чувствовала, а тут вдруг поправилась, меня подхватил тридцать пятый маршрут.

Я действительно потерялась. Вместо того, чтобы возвращаться в город, я все больше от него отдалялась. И совершенно неожиданно для себя, как в сказке, я оказалась в густом густом лесу. Высокие деревья, дубы, березы, кусты пониже и множество земляники. Я долго шла, пока не увидела небольшое озерцо. И там передо мной быстро, как молния, промелькнула чья-то мужская тень. «Отец!» воскликнул мой внутренний голос, и чувство неописуемого счастья заполнило мою душу. Какие красивые места! Пейзаж, вызывающий ностальгию, многообещающий, преданный – о, и вот где находятся такие места? Может, мне стоит обратиться к политической карте, чтобы наметить путешествие?… Тем не менее, от моего внимания не ускользает, что мужская тень принадлежит мужчине примерно моего возраста. Опять – болезненное возвращение в прошлое, моя старая, выбивающая меня из колеи, надежда. Я делаю над собой усилие, чтобы сохранить трезвую голову перед ее лицом. Любопытно! По убранным берегам озерца были расставлены аккуратные скамеечки, и повсюду кувшинки и другие водные растения, напоминающие ожерелье морского жемчуга. Некоторые прохожие смотрели на них, и так я поняла, что не потерялась. Я спросила, и мне охотно ответили, какой дорогой мне лучше вернуться домой. Я обрадовалась, потому что примерно поняла, где я нахожусь, но в то же время расстроилась, что моя потерянная детская мечта заканчивалась в еще одной густой русской чаще. Все здесь мне напоминает Амбелакя из моего детства, мое место, которое я потеряла, убежав в пять лет в Афины. Я до сих не нашла его, свое место.

Деревья высокие, с густыми кронами, и прохлада, простирающаяся вокруг них, напоминает утренние благоухание розы. Молодые люди наслаждаются им с книгой в руке. Я уже забыла, как прекрасно летним полднем сидеть под деревом. За всеми этими делами я совсем забылась, и только в этом году обратила внимание, что вокруг меня нет гор. Какую вершину я буду теперь покорять, чтобы с высоты в тысячу метров созерцать море? Я совсем запуталась: моя душа здесь, мое сердце – рядом с Олей, а мой разум тщетно пытается найти некую логику в мировом прядке. Чаще всего всплывают детские воспоминания: их тех, которые хочется забыть, а они облекаются в форму сказки.

Дорогой Андрей,

Посылаю тебе неудачное фото из парка в Царском Селе. На скале бронзовая девушка плачет над расколотым кувшином. Из кувшина льется кристально чистая вода, а дети моей подруги Алины, Дима и Наташа, беззаботно пьют воду, чтобы утолить жажду. Я фотографирую, а Алина мне декламирует стихи Пушкина, которые поэт написал как раз об этой скульптуре. Сначала она декламирует их по-русски: мелодика слов здесь несравненная, но я, к сожалению, не в силах уловить смысл. Затем она переводит их мне на французский – и здесь я уже понимаю каждое слово, но вот мелодика начинает фальшивить. И в конце концов, я высылаю тебе их в греческом переводе. Кто знает, что за странные звуки донесутся к тебе через столько языков. Вновь я уверяюсь в том, что идентичность и музыкальное очарование каждого языка лежат в поэзии, которая, увы, не переводима.

Однако привожу тебе эти стихи:

Дорогой Андрей,

Я получила газеты и открытку из Сими. Спасибо! Спасибо!

Я жадно читала и перечитывала твое предыдущее письмо, твои восхитительные слова о последней Олиной книге. Хотя сама она говорит: «Это наш экземпляр, нельзя не брать». На моем экземпляре надписано такое посвящение:

В этом году я снова в Александринском театре. Я дала обет этому городу смотреть балет, даже если это будет одно и то же представление, и, если повезет, то драматический танец. Но стоит ли говорить, что одна и та же постановка каждый раз отличается от предыдущей. Разная хореография, разные танцоры, и недосягаемая техника прыжка, устремившая человека ввысь. Я смотрела «Жизель» не меньше десяти раз, но все еще не могу насытиться ею. История напоминает сказочный сюжет – Жизель влюбляется в принца, и тот – в нее, но родовитые родители прочат ему пару девушку из его круга. Жизель это понимает, ее мучает больное сердце, и врачи в монастырской больнице не позволяют ей выступать на сцене. Девушка настойчиво просит выйти на подмостки единственный раз, чтобы подарить последний поцелуй своему возлюбленному. Ей дают разрешение, Жизель счастлива, так как знает, что принц тоже ее любит, она падает на сцену и умирает. До этого места история напоминает обычную мелодраму. Но далее развитие простого по своей сути сюжета перемещается в необжитые земли, туда, где хозяйничает иррациональное. Юный принц хочет воскресить свою любимую. Такую атмосферу, тревогу, эмоции, этот метафизический стук в дверь Невозможного, не передадут ни театр, ни опера, ни кинематограф, ведь даже лучшие слова мира все равно прозвучат как пушечный выстрел.

Только классический танец способен возвести все это в ранг философии. И, конечно же, хеппи энда не будет. Книга мертвых не для детей. Опускается занавес, но завеса, отделяющая живых от мертвых, уже опустилась. Когда юный танцор (идеальный) страстно танцевал над могилой своей возлюбленной и просил ее вернуться в мир живых, когда они танцевали вместе, в ночи, живой юноша и мертвая девушка, вот тогда я действительно испытала потрясение. Я сказала себе: такие сильные, невыносимые чувства я пережила сама, этой боли многое предшествовало, да, я чувствовала нечто подобное, когда, отчаявшаяся и вместе с тем верующая в иррациональное, я умоляла Александра вернуться из мира Неизвестности, вернуться ко мне и к друзьям. Я умоляла так, что он не мог не вернуться. Мне потребовалось семнадцать лет и три месяца, чтобы понять: он вернулся, но не в ангельском своем облике, а в еще более захватывающем образе. Вернулся не он, а его нетленный дух. В псалмах Пятидесятницы48 я нашла строфы, которые объяснили мне: дух возвращается не сразу, но через некоторое время, как дух Христа, он приходит прямо и волнообразным движением – «euthes», сказано49 в псалме, словно подчеркивая этим дерзким окончанием «-es» сверхчеловеческие его качества. Однако, надо обладать смирением и великой верой в святое Триединство, чтобы нечто подобное посетило тебя. Как жаль! Все эти годы я напрасно танцевала, как возлюбленная принца, Жизель, стуча в дверь Невозможного, и воспрепятствовала духу сделать его работу – ведь дух приходит «напрямую».

Вернувшись домой и хорошо поразмыслив над этой драмой в танце, а знакомые мотивы все еще звучали в моей голове, я вдруг осознала, что в постановке затронут всем известный сюжет Орфея и Эвридики. Обернулся смертный50 и увидел Эвридику-Жизель, увидел ее земное очертание, столь любимое и столь прекрасное, и вознамерился – кто лирой, кто танцем, вернуть ее в мир живых. Но призраки образов, которые мы так любим и которые держат нас в плену, не имеют никакого отношения к могущественному и вечному Аиду, вмешивающемуся то в образе печального Гермеса, то в виде широких па танцора, исполняющего роль строго сторожа на кладбище. Исход один: все возвращается на свои места. А дух чудесного мифа продолжает жить. Что я имею в виду? Миф – это клубок шелковых нитей, сплетающийся в длинную нить скучной вечности.

С чувствами, глубокими , ненасытными и безутешными, разлученная, как принц, любящий Жизель (не запомнила его имя), как Орфей, наконец, я иду вперед, разлученная, но смотрю, к сожалению, себе за спину

Всего доброго, в Сими, где ты сейчас находишься,

…Немезида51 в моей душе зиждется на благородном духе русского народа. Предначертано ли, что благородство придет и к нам? Без очистительных жертв для греческого народа? Благородство добросердечное, в то время, когда Гордыня человеческая оставила за собой разрушенный век? … а меня оставила такой радостно обманутой? Правда, видимо, в том, что у меня не было ясной идеологии, когда я приехала в Россию, как никогда у меня не было и внятной карьеры. Но мой рок при этом был вычерчен более, чем ясно.

Дорогой мой Андрей,

Из-за маленькой и сумасшедшей ошибки ты не знаешь правды. Нужная большая ошибка. Конечно же тебе интересно, а может даже волнительно, узнать, что случилось дальше после того случая, о котором я рассказала тебе на прошлое Рождество, а именно, нашла ли я художника из парка Екатерины Великой, художника, который искусно обернул тайным саваном бессмертия красоту маленького Димы. Предприняла ли я, наконец, какие-нибудь действия, пусть даже безнадежные, на таможне международного терминала Санкт-Петербурга, привлекла ли я консула Греции, нашла ли русского адвоката, искали ли помощи в антикварном магазине, где мне продали ту раму для картины – ах, какая это была рама! – и я отвечу: да, я все это сделала, но, знаешь, я сделала это так неохотно, как мы подчас делаем что-либо из чувства долга, а не с необоримой надеждой. Так или иначе, та прозрачность в глазах Димы, золотистые его волосы, незабываемая форма губ, готовых искривиться в чеховской иронии и смехе, – конечно, это я себе так надумала, а ребенок, на самом деле, был вылитый ангел! – в общем, мне некуда было повесить этот портрет. В своем доме в Амбелакя, для которого он предназначался, я бываю так же редко, как в музеях Ленинграда. А если повесить портрет в своей тесной афинской квартирке, то где? Мне пришлось бы очистить целую стену, и, опять же, зачем? Чтобы смотреть на далекое, мистическое видение с расстояния в два-три метра? Если бы это было возможно, я бы точно уловила божественный знак! Так, с резкой решительностью, я отдала все дела откуп пыльному музею моей памяти. Это место, которое у меня никто не заберет! Как будто я открыла очередной зал в бесконечной анфиладе, стою напротив портрета и любуюсь им. Ни подписей, ни рам, которые трескаются от нагревателей. И, что важно, ни намека на то, кому портрет достанется в наследство.

Шедевр всегда со мной, сокрытый в витиеватом дворце моего разума, и я смотрю на него через воображаемый экран, где хочу и когда хочу, – часто в мягких лиловых линиях горных вершин в Греции, на склоне дня, там, где этому портрету самое место. Я расстроилась только из-за художника. Мне сказали, что он переехал в южные страны. Я попыталась узнать подробнее, куда, и не для того, что он удостоверил подписью свою работу, а, чтобы узнать, не поселился ли он в Греции. Я хотела бы показать, какими гостеприимными мы бываем. Но мне не удалось больше ничего узнать. Все погрузилось в молчание. Еще я отчетливо увидела разделительную линию в искусстве: какие бы слова я не использовала, из них нельзя воздвигнуть статую Димы, даже приблизительную его копию. Его образ уходит, все дальше, преисполненный оттенками цветов и небесных линий. Раньше я часто размышляла – и я подумаю об этом в будущем – о том, что все искусства в своей глубине и сути вышли из общей колыбели, из которой, как новорожденное дитя, они видят свет, потом покидают свое пристанище, странствуют и успокаиваются, вновь собравшись вместе, перебирая, словно четки, свои воспоминания о минувших веках.

С безграничной ностальгией, властной составляющей всего прекрасного, троекратно, по-христиански, целую тебя,

Дорогой Андрей,

…с тех пор, как рухнул развитой социализм, воцарился вечный кошмар практикующей акулы капитала, мы все чаще обращаемся к марксистскому учению, идее Справедливости, признаку человечного общества: безобидные упоминания, прогулки по аллее Равенства и Прав Человека. Мы вновь начинаем движение в том направлении, частично из человеческих побуждений, частично из-за сиюминутных интересов, оставив позади Маркса, обезоруженного, разумеется, и движемся словно к мифу Платона, который, усадив нас за богатым столом, потчует нас небесным благоденствием.

В последнее время я замечаю, что в Греции ширится движение «неоправославия». Некоторые из неофитов принадлежали раньше к левому крылу – некоторых я знаю лично – и теперь они разочаровались в своих прежних идеях. Но я задаюсь вопросом: какое новое послание несут в мир адепты «неоправославия»? Они собираются провозгласить Равенство и Справедливость наравне с Богом, христианским Богом, православным? Но, в таком случае, почему их считают неоправославными, а не неокоммунистами?

Всего доброго.

Вместе со мной тебе передает привет Борис, который сидит подле меня, и вдумчиво смотрит на письменные принадлежности. Он всегда скрывает свою благодарность за все хорошее, что случается в мире, выказывая хитрость, присущую ребенку, который только и ждет, что эту благодарность обнаружат.

Дорогой мой Андрей,

Я хочу рассказать тебе об одном интересном слове: MNOGA! (mnoga значит: много). Для меня это слово играет особое значение, оно следует за мной много дней, и будет следовать, пока я живу. Оно определяет самостийность русского народа, mnoga – это Россия. И чтобы не ходить вокруг да около: здесь, на севере России, грибы – это каждодневная пища. И речь, конечно, не об ухоженных пузырях в пластиковых коробочках, которые едим мы, греки, а о настоящих лесных грибах всевозможных сортов, вкусов и форм. В Петербурге их можно купить везде, на центральном рынке и на тротуарах окраинных улиц, где их продают в корзинах, проложенных свежесорванной травой. А какие невероятные цвета! Начиная от белоснежного, темно-сахарного, кофейного, оранжевого и приятного рыжего, заканчивая оттенками ярко желтого с блестящим глянцем, который чаще встречается на шапочках грибов. Купив грибы, их надо немедленно приготовить. Люди, которые их собирают в лесных чащобах, ходят в лес группами, в те места, где, как они знают, грибы растут, ведь грибница для грибников имеет почти магическое значение, и, когда грибы собраны, грибники нередко разводят огонь, чтобы согреться и порадоваться. Огонь никогда не тушат водой, потому как это считается оскорбительным. Вместо этого костер закрывают пеплом и потом садятся и ждут, чтобы убедиться в том, что огонь действительно уснул. Тогда грибники берут свои корзины и возвращаются в родные селения. Разноцветные грибы выставляют на продажу, как новорожденных малышей представляют новому миру. Люди окружают продавца грибов.

Вчера я решила купить грибы у уличной торговки рядом с домом. Торговка была женщиной преклонного возраста. Мне хотелось сварить из грибов суп. Я выбрала несколько крупных, медового цвета, оставив те, что поменьше, для другого покупателя (женщина торговала только грибами), и спросила о цене. Женщина ответила мне: «пять рублей». Я достала кошелек и заплатила восемь: мне показалось, что тяжелый труд должен оплачиваться лучше. Что там началось! Женщина оставила свой товар и кричала мне: MNOGA, MNOGA!, держа в руке три лишних рубля, развевавшихся на ветру. Мне пришлось ускорить шаг, а потом побежать. Я оглянулась посмотреть, что произошло дальше. Женщина все еще стояла на углу улицы и кричала: MNOGA! Многа! Много! Это слово описывает всю Россию. Единственное. Страшное. Я заберу его с собой. Как на Родосе, когда я, нагруженная продуктами, убегаю из отвратительного круга крикливых торгующихся голосов, подальше от баснословных цен, а не пяти рублей. Господи, сколько беззаветных людей строят современный порядок вещей! В России, которая голодает: MNOGA! Об это ΜΝΟΓΑ споткнется Мировой Валютный Фонд и все уравнительное и потребительское общество, которое только делает первые шаги по России.

Русские – знаю, знаю, не возражай мне со своими бандитами! – с их особым, восхитительно оторванным от прагматизма менталитетом, не способны, да и не хотят проглотить эти огромные суммы, взятые в долг их государством. Русские молча, но верно отталкивают эти грязные инвестиции. Словно сопротивляются им. Словно ядовитые грибы, держат эти деньги в подвальных помещениях Эрмитажа, что когда-нибудь расплатиться по счетам по этой – ядовитой! – ссуде перед западными странами. Такая «помощь» выйдет боком сильным мира сего.

Разгромленная международная гангстерская экономика будет уносить ноги из этих мест, как некогда из России бежали войска Наполеона и Гитлера. Запомни мои слова, Андрей. Женщина, продающая грибы и размахивающая тремя рублями на ветру, женщина, уважающая себя как личность, сметет с лица земли международные фондовые биржи. MNOGA!

Я думаю, что это мое последнее письмо в этом году: скоро я уезжаю. Может, мне не терпится увидеть Олю? – о, даже если так!

2

Дорогой мой Андрей,

Твоя сестра недавно сказала мне, что ты вернулся из Америки. Мне очень жаль, что ты посетил эту страну только по такому неприятному поводу, как здоровье. Целых тридцать пять дней ты провел в одной из безликих больниц. Тридцать пять дней, из которых тринадцать пришлись на интенсивную терапию, а остальные были наполнены угрозами и вопросами без ответов. И все же сердце вновь ожило. Часы стучат, а артерии снова наполняются кровью. Слава Богу. Слава Богу за всех нас, за Олю, за Иона и за меня. Потому как и у нас два месяца шла эта немилосердная война. Теперь ты знаешь обо всем и не будешь огорчаться оттого, что получаешь только поздравительные открытки, скупые на слова, а не многостраничные письма из любимого города, из Санкт-Петербурга. Я не хотела нагружать тебя новостями с другого берега Атлантики, как не хотела бередить твое беспокойство об Оле. Пока врачи скрупулезно проверяли твое сердце, пытаясь найти то место, где кровь сбивается с пути, по другую сторону океана врачи мучили мое сердце, когда я, уставшая и обессилевшая, день за днем возвращалась из больницы. И только расцветшие дикие каперсы по обочинам островных дорог утешают меня, как могут.

Что я могу тебе сказать? Меня больше не тревожит, что после смерти нет жизни. А вдруг есть? Тогда все мучения продолжатся.

Всего доброго, желаю тебе хорошо провести время на Сими, там, куда я отправлю свое следующее письмо.

Дорогой Андрей,

…такая толчея на пороге тысячелетия! Как уходящее тысячелетие целует руку наступающему! И сколько не оплачено счетов! Это достойно удивления и недоумения. Когда несколько лет назад я посетила дом Анны Ахматовой на Фонтанке, то мне пришлось пройти по бесчисленным проулкам и улочкам.

Музей там находится с 1989 года, на улице Набережная, д. 31. Музей без четких очертаний, с небольшим количеством рукописей стихов, с несколькими фотографиями, без всякого порядка и соблюдения канонов музейного дела, с двумя-тремя подписями тут и там, и только на русском языке, и если я бы вообще не знала, где оказалась, то, конечно, ничего бы не поняла. В здание музея можно зайти, миновав тенистый сад. Билеты не предусмотрены. Но, я думаю, я тебе уже об этом рассказывала. Перемены в музее приятно меня порадовали. В году 1998, Анна Ахматова, муза-страстотерпица тяжелейших времен, вновь возвращается в «невинную Россию, свернувшуюся вдвое ничком на земле». Россия снова ничком и на земле. Скрипят полы и лестницы, ее немногословные сборники дают и забирают из рук посетителей, молодые люди склонились над рукописями, как над иконами в церкви, особенно девушки, люди приходят и уходят. Шереметьевский дворец, обращенный на величественный канал, открывает свои двери для Анны. Подходя к музею, посетителя ждет первая неожиданность: не доходя до Sheremetev Palace и до дома-музея, на первом углу по набережной Фонтанки вдруг со всей силой натыкаешься на барельефную голову поэтессы. На черной мраморной доске, вмонтированной в стену, читаешь: Анна Ахматова.

Я остановилась под барельефом и задумалась: было бы тебе приятно, Анна, чтобы потомки установили – ты как будто знала, что так и случится – твое застывшее изображение здесь, в городе, а не в ленинградских тюрьмах.

Ничего страшного. Достаточно, что снова слышен голос.

Пока я гуляю по комнатам в доме на Фонтанке, обрывки моих знаний об этой необычной женщине складываются воедино. Мне становится понятно, почему меня иногда называли ее сестрой. Образы складываются воедино, и я, наконец, понимаю, что меня тянуло сюда, в этот музей, какие страшные даты. Она, уже зрелая женщина, и я, еще ребенок, какой ужас, какая буря в Истории, «кто человек, а кто зверь?», стихи декламируются и тут же сгорают от пламени свечи. Все боялись в то время. В углу я увидела зеркало, а под ним рукописное стихотворение за семью печатями: его можно прочитать только в отражении зеркала.

И вот эти пожелтевшие от времени строки:

Эти стихи могли бы быть написаны моей матерью, когда сталинские палачи, добравшись и до Греции, уничтожили десятки человек, включая моего отца. Такая вот незавидная участь досталась моей матери. … «Все навсегда перепуталось здесь, ничего не разобрать….». А кто тогда мог разобраться, что к чему? 16 февраля 1944 года! Невозможно. Такие вещи не могли произойти, но они случились. Дальше – больше, и страшнее: Александр и я оказались в организованных рядах левого движения: хоть это и было невозможно, но так и произошло. По крайней мере, я то уж точно должна была примкнуть к оголтелой монархии, в которой – бац! ты просто ненавидишь и убиваешь. Но, к своему удивлению и дальнейшим мукам, я вступила в другие ряды. «История – суровое явление», говорили мы, «но социальная Справедливость не дается так просто…». И Александру следовало постыдиться, как будто он вместе со всеми вычислял кого-нибудь из единомышленников, запутавшегося в грязном лабиринте соглашательства, ради выгоды: лучше ведь разозлиться на такого вот человека, «как никак, Александр!». Нет, нет такого «как никак», говорили мы. Мы говорили так до определенного момента, говорили правильно и смело. Ах, этот момент! Будто бы и Благодетель стала несчастным случаем на производстве, который Теория компенсирует дурацким пособием.

Всего доброго, «пусть все дальше медленно идут по Неве корабли».

Андрей, друг мой,

В Греции, и, главным образом, а Афинах, у меня возникает чувство раздражения в стиле fin de siècle54. Я собираюсь душой, собираю слюну, чтобы плюнуть в новое тысячелетие и обеззаразить его, туда, где на всех парах стоит 2001 год. Вдруг случится так, что одна тысяча лет не передаст весь свой гнев другой. Напротив, я переживаю здесь радость из-за начала нового века и нового тысячелетия. Это русский народ создает такое ощущение, это старомодная жизнь, которую, однако, нельзя назвать устаревшей, это надежда, или все это – самообман? Санкт-Петербург, город великих надежд, наверное, даст миру некий невидимый знак, словно пролетит Вифлеемская звезда над Рождественскими яслями. «Ты думаешь, что так случится?» – спрашивает меня Борис. «Свои внутренности мы тоже не видим, но говорим о них с большой уверенностью: вот стучит сердце, а вот чрево родит новую жизнь», я ему отвечаю.

Андрей,

Вот как мне сейчас это назвать? Историческим эксцентризмом? Никто такого не ожидал. Через восемьдесят лет из Екатеринбурга в Петербург привезли останки Романовых. Я тоже здесь, в Петербурге: в самом центре этого дьявольского круга! У меня чувство длинного и смутного дурного сна, и в нем я кружусь много дней к ряду, до такой степени, что мне чудится: вот-вот привезут останки моего отца. Он не был ни царем, ни даже мэром Амбелакя, он был простым учителем. В тот же день, 17 июля – в такой же молчаливой и сумрачной атмосфере, присущей траурным церемониям – была дана интересная балетная постановка по мотивам романа Достоевского «Братья Карамазовы». Некий Борис Эйфман, искусный мастер своего дела, поставил хореографию, напоминающую глубокое погружение во времена и мрак души, на музыку Рахманинова, Мусоргского и Вагнера. Основной сюжетный параллелизм стал понятен уже с первых минут: семья Карамазовых олицетворяла Россию прошлого в миниатюре. Все дети из этого семейства жаждали, трясясь от страха и, вместе с тем, сладострастно предаваясь грезам, свержения царя. Все три брата желали, в глубине души, убить своего беспутного отца Федора Карамазова – в этом месте танец сверкнул острым лезвием, как «Стилет» Пушкина – но никто из них не не решался на убийство, не будучи убийцей в душе. И вот, из водоворота и смутных туманов выскочили палачи, подонки и люмпены, униженные и оскорбленные – всегда находятся такие: появился рабочий Белобород, внебрачнй сын Смердякова, который и исполнил то, что другие лелеяли в темных уголках сознания. Отцеубийство свершилось. И теперь, через восемьдесят лет, наступает очищение от этого страшного греха. Пришло время, чтобы каждый ребенок в семье Карамазовых, в каждой семье России, чтобы каждый Орест рассчитался по своим долгам с самим собой, и, преодолевая вой неистовых Эринний, пришел с мольбой к алтарю пророка Локсия и посыпал голову пеплом. Одни, как Иван Карамазов, совершат самоубийство, другие, как неистовый Дмитрий, заплатят сполна, третьи, как Алеша, постараются найти избавление в вере в человека и в Бога. Четвертые … Как жаль, постановка шла всего три дня, а мне так хотелось увидеть ее снова. Наверное, я бы нашла и другие аллюзии. Шаг за шагом я бы волоком вытащила на свет божий в каком-нибудь мотиве, в танце, Смердякова, четвертого из Карамазовых, и рабочего Белоборода с его царской пулей в ружье. Не может быть! Не может быть такой злонамеренной волшебница Слава, чтобы не завести разговор и о палачах… запретить им участвовать в очистительных таинствах… бессердечно отсечь от Истории их имена… отвратительное лицо кровавых пособников… Не может такого быть!

Что касается исполнения танцев, то они действительно были на высоте, особенно когда тонким нервом сквозь них прошло вдохновение. Эти существа, танцоры, постоянно выходящие на сцене за границы человека, говорящие по-палайски, управители неземного языка, рисовали своими телами смыслы. Каждый их понимал. Все слова в моем письме взяты мною не из программки.

Андрею,

….верно говорят, что если бы Пушкин жил во времена Русской Революции, то она бы его съела. Как она съела Блока, Гумилева, Мандельштама и Цветаеву. Или бы Пушкин повторил бы судьбу Маяковского, совершившего самоубийство прежде, чем в нем погасло красное пламя. Я недоумеваю, почему те, кто столько сделал для народа, так боятся духа тех, кто говорил на языке народа? Не лучше ли народ, возвещающий о наступающей революции, чем тот, кто слагает песни от имени народа, но им не является? Пушкин был с русским народом всегда, и во времена Революции, и после нее, так или иначе, как у греков был Соломос55, и что с того, что Пушкин был из дворянского рода. Достаточно того, что гроза миновала их по чисто историческим причинам. Наверное, и для Соломоса было хорошо, что он жил на Семи островах, а не Румелии56, иначе бы его прирезал какой-нибудь Гурас. Какие интересные вещи случаются, когда Несправедливость собирается с силами, а Справедливость разъяренно бросается в бой. Конечно, это вопрос случая, когда музыкальная лира ускользает из рук смерти.

Дорогой мой Андрей,

Санкт-Петербург, с его полузатопленными и полупесчаными улочками, Северная Венеция, как его называют, история которого делается здесь и сейчас, Петербург, чей титул города-героя достался ему слишком дорогой ценой, Санкт-Петербург, хоть и величественный, но более воспринимаемый дорогим и теплым, но не местом скопления достопримечательностей, как изящная Венеция, весь этот город – для меня. Когда я умру, а я хочу умереть именно здесь, быть может, я вспомню, благоухая тысячей ароматов, что то древо, от которого я откололась – Греция. Агатовые кольца на пораженных артритом пальцах и слезы по утрам над лавровым кустом наверняка захотят меня разбудить. Но – у бесконечного нет начала. Оставим это!

Цветы и растения здесь не имеют привычного нам благоухания, даже лекарственные, как валериана, и тому есть объяснение – частые дожди. Когда я говорю, что мы едим цикорий, а некоторые растения, например, одуванчики и гребенщик едим сырыми, то на меня подозрительно смотрят. Оно и понятно, потому как что там есть, в этих бледно-зеленых и водянистых растениях, разве что для осликов в корм пригодных, и напоминающих по форме редиску. Как-то, когда такие вот наблюдения и мысли промелькнули у меня в голове, я почувствовала ностальгию не только по греческим горам, но и по ее природе на равнинах, и мне вспомнилась прошлогодняя осень, уже довольно поздняя тогда, и наша маленькая компашка в Нео Психико.

Там были Реджина из Бразилии, Ирина из Узбекистана, Петр из города с аркой Адриана, Фальтайна со Скироса57 и я. Мы гуляли по улочкам моего утопающего в цветах квартала. Было уже послеобеденное время, но солнце еще не зашло. И там, рядом с улицей Сефериса, я заметила цветы, безжалостно срезанные и брошенные кем-то наземь. Это такие белые, почти прозрачные цветы, у которых маленькие цветочки образуют почти что кружевные соцветия в форме небольшого рожка, а несколько соцветий собираются в желтоватые букеты, напоминающие духовой оркестр, обращенный смеющимися личиками к солнцу. Зимой листья и цветы этого растения спят, высасывая из земли живительные соки. И вот, мои спутники прошли мимо, я остановилась и подняла целую охапку этих цветов, уже порядком увядших к тому времени. Я догнала своих друзей и сказала им: «Это самые ароматные ночные цветы из всех». Все наклонились, чтобы их понюхать, но тут же с недоумением подняли головы, со словами: «да, что-то». В их глазах читалось хорошо скрываемое ими разочарование, ведь они не хотели меня обидеть. Время шло. Мы пришли на площадь Свободы, и сели перекусить. Солнце, утопавшее в вечерних облаках, окрасили горизонт в розовые и лиловые тона. Срезанные цветы лежали рядом, на столе. Около 9 вечера Реджина стала принюхиваться: «Господи, что это за аромат! Откуда это он?», спросила она. «Так это же цветы!», бросила я ей. «Это невозможно!» сказал Петр, «мы ведь их нюхали, и они ничем не пахли». «Если бы они так сладко пахли днем, то какие же это были бы ночные цветы?», задала я резонный вопрос и повернула к ним стебли. А Ирини задумчиво спросила: «Если их срезали, то как они понимают, что наступила ночь?»

Дорогой мой Андрей,

…я позвонила Оле и ее мужу, на Родос, чтобы сообщить им, что я в Аграфа58 и чтобы предупредить всякую панику. «В Аграфа? Где именно?», спросила Оля. «В деревне Нереида59, 1200 метров над уровнем моря». Конечно, наши голоса звучат с привычным для таких расстояний эхом. И тем не менее я слышу облегчение в голосе Оли: «Прекрасно! Дыши глубже, ты же в горах!». «А вы…» – решилась я задать вопрос об Олином здоровье, а перед внутренним взором мелькнул образ минного поля, на которое надо прыгнуть. «А мы…– хорошо!». Ах, Оля, несгибаемая Оля, моя душа, исхудавшая и вымотанная. Она не хочет меня будоражить, хотя я с трудом верю, что она ни о чем не догадывается. Конечно, я не обманываюсь насчет всех этих «хорошо», но, как ребенок, дорвавшийся до сладкого, я с надеждой набрасываюсь на ее ответ. Такие вот телефонные звонки из Аграфа часто случаются в последнее время. Я чувствую дрожь. Мне страшно из-за расстояния, будущего, прошлого. Простое слово, «хорошо!», срывающееся по телефонным проводам, словно благословляет мировое сострадание и делает бессмертным настоящее. И делает мою любовь вечной. Потом – я стремительно скрываюсь в Александро-Невском соборе, смешиваюсь с толпой верующих. Я молюсь.

В Греции, когда мы молимся, мы завершаем крестное знамение открытой к сердцу ладонью, а в России православные христиане крестятся широко, от плеча к плечу, потом осеняют лоб и делают глубокий поклон, с открытыми руками, обращенными к земле. Словно хотят сказать: Господи, нет у меня ничего, и все принадлежит Тебе. Как же красивы обе традиции, русская и греческая!

Неожиданно здесь, в России, я опередила себя на один шаг. Удивление, беспокойство, страх, радость. Кто укажет мне, что меня ждет там, впереди? Кто меня утешит, когда я думаю о прошлом? Есть ли человек, который с уверенностью скажет мне, что звезда, на которую я смотрю с ностальгией, еще не погасла?

Вместе с открыткой я направляю тебе свои два-три по детски неумелых стихотворения. Я отважилась и отправила их тебе, Поэту, и в своей сути они – безнадежное продолжение моих спутанных мыслей, которые я продолжаю думать. Ты их поймешь.

Дорогой мой Андрей,

Бездетным зашло сегодня солнце. За ним ничего не было – «живите счастливо и помните о нем». И вот там, где оно оставляло порфировые отблески на золотых куполах собора Апостолов Петра и Павла, в крепости на островке, а я бродила по набережной напротив и глазела на кораблики на Неве, за Эрмитажем, солнце будто бы схватило меня за рукав за бесстыдные мои слова, взяло да отправило меня прямо в эпицентр некого странного действа. Картина была радостной, комичной и очень волнительной, даже не знаю, как ее тебе передать. Я часто проходила мимо памятника Неизвестному Солдату, и в этом году, и раньше. Но, как видно, всё в неподходящее время. Площадь Героев, в центре которой горит вечный огонь, огромна, как и все здесь, у памятника лежат цветы, вокруг ухоженный газон, кусты и вмонтированные в стены таблички со священными именами.

Во время Великой Отечественной Войны здесь не было дома, где не знали бы траура, а женщины не остались бы без мужа, брата или сына. Для русских и греческих солдат эта война стала видением, образом, который они возвысили. И теперь из глубины отваги взвивается этот неусыпный огонь. Неожиданно там, где я гуляю в сумеречном свете, раздается свадебная музыка. Повернув голову, я, как в сказке, увидела невесту, в фате и ниспадающем волнами свадебном платье, увидела жениха и рядом с ним – свидетеля, который бегал туда-сюда, чтобы сделать хорошую фотографию на фоне чаши с огнем. Дальше – больше. Через несколько мгновений, почти как в кино, появилась еще одна пара молодоженов, а потом еще и еще. Всего я насчитала их семь. Белая сетчатая ткань развевалась неправдоподобно смешно. Невесты, будущие жены, приходят сюда, чтобы возложить цветы к памятнику русским солдатам, и, чтобы сделать общую фотографию с супругом, на фоне вечного огня. Некие уличные музыканты аккомпанируют всему действу. Я не знаю, может это какой-то старый обычай. Еще интересно, как молодожены приезжают на площадь в одно время. Но это страшно, как извечный поток, как бесшабашная фамильярность, как память поколений. В этих парах родятся дети, которые, быть может, в какой-то момент, если потребуется, принесут такую же жертву своей Родине.

…Тело без души ничего не стоит: но и душа без тела – безутешна. Я борюсь и за душу, и за тело Оли, и каждая ее часть – прекрасны. Когда-то я задавалась вопросом, почему мы называем зрачок «зеницей ока»60: но тот, у кого есть дочь, прекрасно понимает, почему. Сейчас я снова в Ленинграде, и смыслы постоянно «косят». Встретив Бориса, я спросила его: «Что бы ты сделал, Боря, если бы у тебя был ребенок особенный и отмеченный седлом пастуха?». Борис ответил: «Я бы радовался!»

В церквях Санкт-Петербурга, которые открыты почти все, я черпаю мужество, чтобы противостоять всем ужасам, своим и чужим. Особенно эти церковные хоры, их прекрасные голоса, молодые и недавно освященные Духом Его, недавно обратившиеся к Господу – это совсем другое дело. Когда-то религию называли опиумом для народа. Костили бы они так настоящий опиум!

Впрочем, с каждым годом я все больше беспокоюсь. Слишком большая власть собирается в руках высокопоставленных церковников. И что они только не вытворяют, когда видят, как много претерпевший народ стекается в церкви, какие высокие проповеди, какие театрализованные представления, какие дорогие одеяния, частная благотворительность… боюсь, как бы простой бедный священник, как наш Фанасис из Амбелаки, не заплатил бы сполна во время нового переворота Истории, как бы не заплатил он своей жизнью и смертью, вытащенный из лабиринта безрассудства, из так называемой Социальной Справедливости, в которой у простого человека не найдется второй комнаты, чтобы поселить трех-четырех своих детей. Упаси Господь! Упаси этот народ этой горькой горькой полыни.

…мне кажется, что я здесь обоснуюсь навсегда, в своем любимом городе. По крайней мере, так складываются обстоятельства. Я не понимаю, за что мне любить родину, которая сама перестала меня любить. Это было бы извращением. Родина – это там, где тебя понимают и нуждаются в тебе. «Я хочу охватить все своим разумом».

• я стану русской, чтобы почувствовать себя гречанкой.

• я стану с ностальгией вспоминать зимние лимонные сады, деревья и плоды, чтобы вочеловечиться.

• я стану гречанкой из греческой диаспоры! – разве можно пожелать что-нибудь лучшее греку в конце ХХ века.

Идеи, идеи, глубокие, выстраданные, экуменические… которые развивал Александр о Социальной Справедливости. И я рядом, полная энтузиазма, с одной стороны, и с другой – постоянно не согласная и виноватая. Ведь, играя с жизнью в орла и решку, нельзя получить и то, и другое. Если бы мне сказали – тогда! – что Александр, на которого я взвалила заботу о моей душе, умрет, что я растрачу всю свою жизнь на борьбу, и постарею еще относительно молодой женщиной, что, наконец, я окажусь на севере России, оставив своего ребенка в опасности, что меня, как тень, всюду будет сопровождать русский интеллигент, и что здесь, в Петербурге, я вновь нащупаю первоначальную нить – конечно, я бы никогда в такое не поверила. Это невозможно описать. Александр восхищался мной, когда я говорила – и верила! – что для меня на первом месте истина и только на втором – счастье: до тех пор, пока не осознала через боль и трагедию, что единственной стабильной истиной является личное счастье. Да, это сложно описать.

«Что такое Кариатиды?» – спросил меня сегодня Борис. «Это что-то вроде старых девушек, гречанок, которые держат на голове кувшины: «Они возвращаются с источника, и по дороге – сплетничают», ответила я. «Надо же!» Борис поднял скромные глаза, «я думал, что это были колонны, в Афинском Акрополе». Андрей, не смейся, даю тебе слово, что когда-нибудь привезу этого замечательного парня в Грецию. Вы должны познакомиться.

…я дошла до того, что шлю тебе только открытки. Мне не страшно теперь тебя утомить своими длинными и странными письмами. Мне страшно другое: я больше не могу. Как морской старец, я понемногу отвыкаю от звука слов. Со мной остается только их музыкальное мычание. Вот так я и говорю с тобой – мычанием. Я иду улице и мысленно веду с тобой беседу. Неожиданно мне становится обидно: бросается в глаза чистота петербургских улиц, я думаю о деревьях и о бумаге. Жду с нетерпением, как ты отреагируешь. Естественно, что ты отвечаешь мне словами, которые я хочу услышать. Этим летом Греция сгорела дотла, ни лесочка не осталось. Плакали о домах, но не о деревьях. Впрочем, дома восстановят в два счета, и мы знаем, как и чьими силами, а вот деревьям потребуются не годы, а десятилетия, чтобы снова начать дарить нам радость. Вот тебе и бумага! Тот, у кого она есть, считается цивилизованным человеком. Если у поэта нет бумаги, то он умирает.

Но пусть об этом услышат сосны, березы, заросли кустов, листья, пусть вздыбится от страха древесная кора и сотрясутся кедры. Чтобы, не дай Бог, не оставить какое-нибудь греческое хозяйство без мягкой белоснежной туалетной бумаги, одноразовых салфеток для кухни, illustre61 бесчисленных пиццерий, чтобы не поставить в неловкую ситуацию все эти греческие политические партии с их предвыборным мусором, влетающим в трубу, чтобы не ущемить прав простых граждан, если они лишатся всех этих килограммов воскресных газет, этого мистического средства информации, и информации этой становится все больше, а понимаем мы все меньше. Чтобы, – упаси Господь! – не заржавел без дела печатный стан, денно и нощно разбрасывающий во все стороны утонченную квинтэссенцию нашего тщеславия. А вот русские, раз у них нет бумаги, некультурны. И раз они так страстно любят леса, то это потому, что им нечего больше любить. И правда, откуда в Грецию привозят столько бумаги? Никогда не могла понять.

…нет, чудес не бывает: здоровье Оли не улучшается. Во мне кровоточит рана, большая, как цветок Персефоны.

Чудеса не случаются, потому что нет силы, которая бы их совершала. И все же, когда несколько лет назад, увидев в Екатерининском парке лицо Димы, и потом, когда художник перенес это безупречное лицо на холст, я воскликнула: здесь приложил свою длань Господь! Да, энтелехия62.

«После боли приходит знание!», – говорят. Только какое знание? Я всю жизнь боролась против анархии в мироустройстве, против войны неизвестных мне Сил. В окопах этой войны мое лицо иссеклось и поблекло, только смутно угадывается. Я чувствую себя собственной биографией. Какой драгоценный камень дала, в конце концов, эта земля? Так или иначе, в сражении Судьбы и Воли победит Судьба: если только не вмешается случайность, то есть господин случай. Судьбы я боюсь. А Волю люблю. Господин Случай меня не интересует.

После обеда я в саду Смольного собора. Здесь, наконец, я нахожу нечто связное, а не войну. Посвящение в благодать мостов, в общий гвоздь на кресте Христа. Борис и его молодая компания радостно обступили меня. И вот я опять, забывшись, страстно рассказываю о Греции, как когда-то я разговаривала с Димой и его божественным художником. С картой в руках ребята спрашивают, где именно в Греции я родилась. Чудо! Когда я отмечаю место своего рождения, оказываются, что все знают это место. Амбелакя! Изумрудный склон! Напротив – Олимп, где оглушает раскатистое эхо грома. Кто же не знает жилище богов? Орлиная высь – крылатые мифы.

Но, запомни: да не преодолею я сверхзвукового барьера, да поприветствую скромно тебя здесь.

Дорогой мой Андрей,

Горе, горе, горе! Оля вновь страдает, и постепенно покидает свою земную оболочку, ты потерял мужество перед лицом проблем со здоровьем, Греция сгорела в этом году, греческое государство держит меня на привязи, и будто из садистских побуждений, караулит всех и вся, и ведет себя со мной неподобающе, как тогда, при диктатуре, все сплелось в кружева – хорошенько! – в кружева из последних, бездушных апологетов режима, как те палачи из балета «Карамазовы», и в неистовом порыве, от начала и до конца, я вычеркну их из своих поминальных списков – а ты спрашиваешь меня, почему я не пишу тебе больше таких восторженных писем. Разве ты не видишь, Андрей, что я пытаюсь утолить жажду морской водой? Сколько так продержится потерпевший крушение моряк? Единственное, о чем я прошу тебя, держись, потому что ты еще молод. И, конечно, соблюдай режим. Делай все, что нужно. Я тоже скреплю сердце, чтобы продолжить свой путь. Ты – еще одна причина для этого. И пусть ты жалуешься, что «никому нет дела до тебя», помни: в путешествии, полном опасностей, даже твоя мать не сможет последовать за тобой. Что мне тебе возразить? Каждому человеку суждено прожить так, как предначертано природой, с возложенными на каждого опасностями. Даже если иногда не живем согласно своей природе, это не означает, что опасность полностью искорена – потому как нам пришлось бы искоренить самих себя, – но, живя в обществе, мы просто собрали все опасности и задвинули их в дальний угол. Они все еще ждут нас в том углу. Но, прежде, чем меня запрут там, я поспешу перейти к следующему абзацу.

Вечером во время молитвы, я концентрируюсь только на трех основных вещах: стараюсь не потерять свою связь с Богом, это сходство незначительной частички с бесконечным, стараюсь не потерять свою душу, чтобы быть рядом со своими любимыми до самого конца, и стараюсь сохранить присутствие духа, чтобы размышлять о том, как все красиво задумано, как кристально чисто, чтобы … и все. И ты тоже.

Дорогой Андрей,

…пусть руководители стран не слушают своих граждан, которые говорят: «на вас много крови». Холокост в германских концлагерях выплеснулся в массовое раскаяние: раскаялись даже сами немцы. Однако, в другом лагере еще остались непогребенными повешенные жертвы. Брат предал брата, отец – сына, друг оставил друга. Ученики предали учителя. И тем учителем был мой отец. Произошло отвратительное преступление «преднамеренное, и не по случайности и недосмотру совершенное». И, Андрей, мне не понятно, как ты не можешь осознать, что, пусть уже и поздно, но я не могу делать то, что я делаю сейчас. И – ах! – почему я так далеко от Оли. Среди душ, прошедших через колющий страх, я ищу свою душу, а не какое-нибудь мнимое право. Многие века старые счета, открытые и неоплаченные, перекрываются все новыми знаками бесконечности.

Точно также функционирует и Петербург, в своих крайностях он представляется мне как совершенное число, как растворитель, который очищает мою сущность от сменяющей друг друга мути и поднимает мою личную бурю. Все, как должно было быть, прекрасно, Петербург не знаком мне в мелочах, и будто бы постоянно просит его извинить: это город, где забываешь всю мелочность. «Обуздай свою фантазию», сказал ты мне в прошлом году в Афинах, «потому как, неровен час, ты сотворишь из Ленинграда идеальное Государство Платона». Я тогда примирительно посмеялась, не освободив себя, разумеется, от комментария по этому поводу. Это мистический вопрос, как фантазия, несущаяся вперед по волнам, и стремящаяся в родной порт. Но было бы смешно обсуждать фантазию сумасшедшего человека.

Но я не сумасшедшая. И, теряя ощущение реальности, я осознаю исключительную роль Бориса Ларина в моей жизни. С первых минут он был моим вестником-проводником. Его точно направили ради моего очищения Тщери, Мойры, матери-сестры, в чьих руках прядется нить человеческих душ… Борис излучает свет. Только огонь такого, как у него, сердца может прогнать трескучий мороз нигилизма, притаившегося в таких жизненных обстоятельствах, как мои. Борис следит за мной и обличает меня.

Конечно, я не привнесла ничего исключительного ни сюда, в Петербург, ни в Грецию. И тем не менее, в поисках трудной Истины, скрепя пером, я сгущаю в формы свои мысли, исключительно для тебя, как можно более плотно, рану за раной, строку за строкой, и не в силах охватить всю картину сразу, совершенно того не поняв, я перешла от смерти к жизни. Поверхность простой жизни в первые месяцы в Мурманске/Murmansk, в 1991, постепенно, с годами, стала моей «поверхностью», образ или горе Справедливости, красоты, и, в конце концов, Бога. Я скромно предлагаю тебе такой путь, тебе, Поэту.

Дорогой мой Андрей,

Этот круг моих идеологических метаний в России когда-нибудь должен закончиться. То, что я хотела узнать, я не узнаю никогда. То, что я узнала, мне уже было известно: при сближении родственных народов было бы иронично ожидать, что появится общее средство, чтобы их объединить. Безопасное становление! Годы берут свое. Я не выдерживаю, мне трудно держать путь к источникам жизни. Оля, последняя звездочка семейного проклятия, между тем, источая свет днем и ночью, постепенно превращается в пепел. Я должна как можно скорее ехать к ней. Моя история, как и тысячи других историй из ХХ века, – неясная и горькая. В такой короткий срок, каковым является жизнь, я тщетно ищу Восточную звезду. Но я не найду ее нигде, ни в России, ни где бы то ни было. Что обессиливает божественную искру человеческого духа перед чудовищным цинизмом государственных и военных механизмов? Я буду жить в непостижимом отражении старых событий. Или – что еще хуже – в новой форме параноидального психоза или попустительства людям в их тяге к дурному. И слух Поэта, терзаемый моими исподними мыслями, обратился во внутрь, сбитый с толку аритмией одной из артерий.

Одно только меня утешает – и я хочу, чтобы это стало утешением и для тебя, Андрей – и врывается в мое сознание как внезапный и благой знак выше: мы на нашей Родине возводим Эриннии, о которых мы все не можем забыть, в ранг священных существ, которые обо всем помнят.

Дорогой мой Андрей,

Я высылаю тебе эту старую гравюру с Собором на острове Кронштадт, в Балтике, который располагается напротив Ломоносова, красивого прибрежного городка. На прощальной экскурсии в Кронштадте оказались я, Борис, Алина Никаноровна и ее дети. Вместе с моей открыткой неизбежно ты получишь письмо, «развившееся» из нее неким непостижимым образом. Будто бы некие чуждые и труднообъяснимые силы, непоколебимые и чудесные, пожелали противопоставить себя вызовам звездного хаоса, который прошлой ночью привел в смятение мое сердце. Я поясню свои слова: речь об одном сне, в котором подлая видимость вещей предстала в своем дьявольском многообразии, в ложных образах, сон, ни много ни мало намекавший на некий метафизический обман, и вот, он настиг меня спящей – как же иначе?! – но, я имею в виду, что он настиг меня, когда мое сознание крепко уснуло. Алекандр, в том возрасте, когда я ним познакомилась, в девятнадцать-двадцать лет, просил руки в липовой роще. На следующий день оказалось, что это был лес под Ломоносовом. Рядом – светловолосая девчушка лет двенадцати. Удивительным и страшным образом, и своим очарованием она походила на Олю в том же возрасте, со светлыми прямыми волосами до пояс, а Александр – и здесь, Андрей, обрати внимание, я скажу то, что совсем не хочу произносить – Александр, вынутый из гниения и разложения, из неописуемого подземелья, где поют темные псалмы, безумный, с глазами-незабудками, просил руки той самой девчушки. Я осознавала глубинную злонамеренность сна, с его коварными и двусмысленными знаками только благодаря раздававшейся издалека музыки, которая все повторялась и повторялась, и еще из-за ослепительного сияния образов и преувеличенности чувств. С трудом мне удалось дистанцироваться от них. Меня окружили змеи. В какой брак звал Александр свою дочь? Можно сказать, что этот сон подменил собой реальность, несмотря на его удивительную способность подменять образы головокружительной скоростью, и такая реальность была зыбкой, изменчивой. Некая сила не позволила сну превратиться в ночной кошмар. «Расслоившийся» Александр, в во времени, диктуемом сном, вскоре перестал им быть, поскольку стал больше походить на Бориса, а настоящий Александр скользил то на более отдаленном, на на более близком плане, взяв с собой свое имя, и теперь оно звучало даже несколько шутливо, как Эдгар Алан По или Визиинос63. Дальше сон стал еще безответственнее, поскольку послышалось легендарное имя Одиссея Элитиса. Я переживаю описываемый мною момент в безусловно обвинительных категориях, но не в адрес искусства, а в адрес маленьких девочек. Это был сумасшедший танец с переодеваниями: и даже нет, ведь герои моего видения менялись местами за доли секунды, и так же в мгновение ока сменялись их одеяния. Они так распоясались, опьяненные своим духом или смертью, что без зазрения совести увлекли в свой танец моего отца, человека, никак не связанного с литературой, и, готова поклясться, что никто в мире не видел, как он облачается из живого в мертвого. Они шумели. Взвивлись в высь. Метали огни. Я дрожу и не знаю какие слова подобрать, поскольку для снов нет слов, а только скрежет: я слышала подземные звуки. Некоторые из них раздавались издалека, и были щадящими, пропущенные через защитные фильтры, словно они охраняли мое беспокойство, рожденное моей неизбежной драмой и неслыханным кровосмешением. Звуки сделали свое дело. Мало помалу я сама успокоилась, высунув голову из окна полуразрушенного храма в Кронштадте. Храм выглядел точь-в-точь как мы его увидели на следующий день. Я наблюдала, улыбаясь, как Александр играл в бадминтон, и теперь он больше походил на худощавого Диму, сына Алины, чем на Бориса. Александр, задорно смеясь, подал воланчик двенадцатилетней Наташе. Я радостно вскрикнула, увидев, как девчушка, подпрыгивая на своих спортивных кроссовках, ровным ударом ракетки отправила воланчик своему партнеру по игре: «нет, это не Оля», воскликнула я в своем сне, «это ангел Александра, Наташа!», и сердце мое наполнилось радостью. И вот я уже рассекаю серые балтийские воды на утлом суденышке. Гребни волн складываются в угрожающие горные гряды, а в глубине вод настойчиво звучит та же сама заупокойная фуга, которую я раньше не слышала, но которую я могла бы напеть ноту за нотой, чтобы потом записать ее и, чтобы она не пропала. И действительно, эта музыка вскоре оборвалась, и на поверхность явилась другая музыка, простая греческая мелодия, наподобие Хадзидакиса64, что-то вроде «пойдем погуляем на луне», и от этой музыки Оля успокоилась, да и все вокруг успокоилось. Мировое бедствие, наконец, миновало, и я с облегчением проснулась.

Мне не стоит принимать этот сон близко к сердцу, это грех перед прекрасным днем – продолжать свое повествование в таком печальном тоне. Как лев заметает хвостом свои следы в пустыне – следы от сна – я замету их своим письмом, иначе бы оно произвело удручающее впечатление. Я расскажу тебе о своей замечательной поездке с Борисом, Алиной, Димой и Наташей. Сначала мы поехали в Ломоносов и оттуда перебрались на кораблике в Кронштадт, где мы заночевали. Осень здесь блещет всеми взрывными красками уходящей поры.

Действительно, это что-то особенное, это ускользающее засилье золотого, и ты знаешь, что вот – красота сейчас есть и она чарует тебя, а через неделю другую от нее не останется и следа, и первый снег поглотит ее без остатка. Но к тому времени я уже уеду в Грецию, и там меня ждет еще одна, поздняя ноябрьская осень. Может, мы посмотрим на нее вместе. «Ах, нельзя жить, увидев такое!» – воскликнула Алина, буквально купаясь в куче листвы, «увидишь такое, и умрешь прямо на месте!». Ломоносов – больше лес, чем город. Он назван так в честь Михаила Васильевича Ломоносова, известного как Леонардо да Винчи с Севера. Двадцатилетним неграмотным парнем он пешком пришел из Архангельска в Санкт-Петербург, в 1730 году. И вдумайся, Андрей, неграмотный Михайло впоследствии стал одним из реформаторов русского языка. Алина, рассказывая нам об этом ученом, попутно старалась объяснить Диме, используя различные знаки, когда, по ее мнению, язык глухонемых был недостаточно выразителен. В какой-то момент она вдруг схватила свою куртку и свернула ее, бросив к ногам сына, чтобы показать ему, как износилась в дороге обувь юного Ломоносова, и как он обернул ноги мешками. Выразительность рассказа Алины вскоре приняла такие масштабы, что – может тебе это покажется странным – в какой-то момент мы перестали слушать слова и с открытыми ртами следили только за жестами и знаками.

На вопрос Димы, как получилось так, что имя Ломоносова получил этот небольшой городок на Балтике, вместо ответа мы буквально увидели, как молодой и худощавый Михаил Васильевич вгрызается в недра земли, спускается по ступеням в геологические выработки, буквально доходя до царства Аида – Алина упомянула и это имя – и, обладая демоническим научным чутьем, все-таки находит нужную ему землю. И тогда перед нами разверзся провал, в котором в огнеупорном котле кипел первый русский фарфор. На этом месте впоследствии Ломоносов основал фарфоровый заводик. На каждом приборе знаменитых сервизов проставляется клеймо в виде маленькой розы, и, мне кажется, я различаю первые буквы имени ученого, «Л» и «Ф» (ЛомоносоФ). Алина и Дима были особенно увлечены, поскольку весь рассказ о великом русском ученом имел и практический смысл: Дима мог бы поступить на работу на один из фарфоровых заводов, достаточно лишь приложить определенные усилия. Я купила для тебя, Андрей, фарфоровую сахарницу с кантом, «Ломоносов», с симпатичной розой на донышке. Она тебе понравится.

Из Ленинграда в Ломоносов мы добирались на электричке. Едва мы сели, Алина поделилась с нами хлебом и вареньем, так как мы не успели позавтракать. Наташа присоединилась к нам в последний момент. Она была во Пскове, поссорилась с бабушкой, и вернулась в Петербург. Алина взяла ее с собой. Я не видела Наташу с прошлого года.

Смотря на девочку, сидевшую напротив меня, я отметила про себя, что, хотя ее женская притягательность еще не проснулась, но уже угадывалась, Наташа больше походила на девчушку из вчерашнего сна, чем на совершенно детский образ, который я видела год назад. Она стала меньше говорить, чем раньше, и, разговаривая, она больше выражала свое нетерпение, особенно когда мы поднялись на судно, чтобы совершить поездку из Ломоносова в Кронштадт. Она задавала множество вопросов, то Диме, то Борису, о том как и куда ходят суда, смотрела на карту и очень ждала моря. Когда же после обеда мы, наконец, отправились на свои места, произошло нечто неожиданнее, милое и вызвавшее смех Димы: мы едва устроились на своих местах, и послышался звук моторов, Наташа сладко заснула.

Кронштадт находится на стратегическом месте и защищает Ленинград. В городе находится военная база, которая была закрыта для посторонних долгие годы. Сам остров – большой, на нем много старинных дворцов времен Петра I, с затворенными башнями, в которых живут черные вороны, кафедральный собор, огромный и величественный, а в городе – много жителей, в основном, семьи военнослужащих, которые выезжали с военной базы только по специальным документам. Не то, что сейчас, когда Кронштадт открылся, в некоторой степени, жизни и утратил статус военной базы. Я видела современные боевые корабли в прекрасном состоянии, вселившее трепет в мое сердце. Тем, кто думает, что Россия пала, и собирается ее проглотить, следует учитывать это. На нас распространялись те же правила, что и на остальных: Алина, как дочь военнослужащего, добилась получения особого разрешения на посещение города. Мы превосходно поужинали в военном клубе и недорого переночевали. На следующий день, яркий и осенний, буквально поглотил нас на гигантской площади у Морского собора, в центре Кронштадта. Дима и Наташа достали из своих рюкзаков роликовые коньки, клюшки и мяч, а я ждала, что они достанут и бадминтонные ракетки, но нет. И пока дети катались по площади, Борис, Алина и я смотрели и не могли насмотреться – к сожалению, только снаружи – на огромный, точеный и почти нерукотворный храм за семью печатями. Он построен по плану Святой Софии в Константинополе. Думаю даже, что его так и называли, Святая София, но я не уверена, как и Алина, которая слышала только смутные городские легенды. Она тоже с удивлением смотрела на сломанные витражи этого собора, закрытого в течение многих десятилетий. Но хотя бы ради оголтелой патины времени, ради каменного видения, поглотившего эпоху былого величия, ради разбитого на куски молчания херувимских гимнов, ради Веры, мгновенно прекратившейся этих местах, ради погасших свечей, ради изгнанной Благой Вести, ради плачущих икон, ради церковного била и «шестидесяти двух колоколов», и, главным образом, ради того, что храм был почти целый век закрыт для любого честолюбивого Бога и вытерпел оковы и железные засовы, Морской собор мог бы достойно носить имя Святой Софии. Я остановилась взглядом на одном из самых верхних окон. Подошел Борис и спросил, на что я смотрю. «Я видела вчера один сон. С этого высокого окна … и пр.», и рассказала ему в двух словах, и с неким вдохновением остановилась на месте, связанном с этим местом. «Часто бывает, что мы видим сон, и потом он сбывается», сказал Борис. «Мы проживали эту жизнь раньше?», спросила я. «Иногда кажется, что да …», заметил Борис. И в тот же момент ему в ноги прилетел мяч: он отдал сильный пас Диме, и сам поспешил за мячом.

В Ленинград мы возвращались на быстроходном судне, на «комете», похожем на наши «дельфины» в Саронико. Когда мы проходили мимо военных кораблей, наступила ночь, и над островом нависли тяжелые низкие облака. Мы и раньше с Алиной наблюдали такие же угрожающие тучи над мировым небосводом, и, смотря на спящий флот, я не могла отвлечься от холодного чувства, состоящего из Ада и Войны. Пока в каюте звучала приятная музыка, дети достали шахматы, мы быстро удалялись от Кронштадта. Я успела почувствовать, как позади меня Цербер открывает свою огромную пасть, как огненное колесо Иксион65 восходит в зенит над боевыми кораблями, как божественный жнец Гермес не может справиться с бескрайним морем человеческих душ, пришедших на поля Элизиума, я увидела скалы Кронштадта, усыпанные черными березами и бесплодными яблонями, будто бы политые черной кровью, различила даже школу и ее ангельских учеников, выстроившихся в линию перед своей учительницей – Эвридикой! – рядом с богадельней, даже такое небесное движение дополнило мрачную картину, открывшуюся передо мной. «Вот человеческое обличье Ада», сказала я себе. Я хотел, чтобы наш Харон, «Божья Коровка» – это имя нашей кометы – быстро пронесла нас мимо Петербурга. Божья коровка принесла бы нам счастье в определенный час, так, что бы даже не заметили этого за беседой.

Комета высадила нас в порту достаточно далеко от Ленинграда. Мы немного прошлись в надежде найти трамвай, который бы нам подходил. Была уже ночь, стало довольно холодно, и тогда Алина позвонила Володе, чтобы он забрал нас на своем грузовичке. Осенний холод кусал все ощутимее, и тогда мы пустились в пляс прямо посреди дороги, преисполненные любви друг к другу и счастливые от впечатлений.

В трех больших городах я танцевала ночью на улице. В Эдинбурге двадцать с лишним лет назад, и в полночь солнце сияло над нашими головами, сравнительно недавно – в Барселоне с двумя другими гречанками и тремя ирландцами после конференции по современному образованию, и вот сейчас – в Санкт-Петербурге, в моем любимом городе, с Алиной, Борисом, Димой и Наташей в радостном ожидании Володи, который должен был нас забрать.

На этом месте, введя тебя в курс событий за последние два дня, я завершаю свое письмо.

«Лес Лапурны» рассказы, изд. «Акмон» 1960.

«Священный полк» исторический роман, литературная премия женской литературной компании 1968, изд. «Кедрос».

«Свадьба», изд. «Диогенис» 1975. 1978, изд. «Эрмис» 1986. Переводы: 1986 на немецкий, 1987 на польский, 2004 на испанский, 2011 на английский, 2014 на французский. Постановки на театральной сцене: спектакль «Театра Фессалии» в 1994–1995, «Государственный театр Северной Греции» в 2000–2001, в театре «Метаксургиу» в 2015–2016.

«Покойся с миром барба-Потулас», роман, изд. «Диогенис» 1979, изд. «Домос» 1994. Перевод на немецкий 1987.

«Несколько золотистых маргариток для Аспасии», сборник рассказов, изд. «Гермес» 1986. Перевод на голландский.

«Письмо», изд. «Хадзиниколи» 1992, 1994. Приз Союза Греческих литераторов в 1994. Перевод на испанский 2002.

«Капрз», изд. «Хадзиниколи» 1994, в 1996. Приз Союза Греческих литераторов. Перевод на испанский 2016.

«Семейная реликвия», изд. «Хадзиниколи» 1995.

«Любимый город», изд. «Кедрос», 1999. Перевод на испанский 2015.

«Огонь», театральная пьеса, изд. «Додони» 2002.

«Дом с двумя дверями», роман. Изд. «Кедрос» 2012, 3-е издание 2015.

«Сладчайшая родная земля», изд. «Домос» 2013.

«Сокровище», изд. «Домос» 2014. Исправленное изд. «Кедрос» 2018.

«Европа, евро и другие мифы», испанское изд. 2016, греческое изд. 2017.

«Приключения маленького Лия», изд. «Кедрос» 1978. Антология для начальной школы, изд. «Хадзиниколи» 1996.

«Дырявая копейка», изд. «Знание» 1982.

«Близнецы», изд. «Кедрос» 2002. Первое издание под заголовком «Косьма и Дамиан», изд. «Знание» 1986. Отмечено призом Общества греческих литераторов.

Маргарет Юрсенар. «Гуманизм и герметизм у Томаса Манна», изд. «Хадзиниколи» 1997.