Вам когда-нибудь доводилось бывать на Дальнем Востоке? Если да, то вам известно, насколько необъятна его территория. Это место, где природа поражает своей первозданной красотой и силой. Здесь густые леса тянутся до самого горизонта, переливы озер играют на солнце, а могучий Амур, словно древний великан, несет свои воды к морю. Здесь на рассвете в воздухе витает свежесть хвои и ледяной, морозный запах, который поначалу кажется резким и будоражит кровь.

А люди? Такие разные и вместе с тем необычайно похожие друг на друга. Кажется, они слились в одно целое с этой землей. Их крепкий дух, несгибаемая воля и открытость гармонично сочетаются с суровой природой. И неважно, что живут они не в микроскопических поселках, а в молодых, возникших буквально из ниоткуда городах. Даже то, что Дальний Восток стал их родиной не по рождению, а по зову сердца, не мешает этим людям с гордостью заявлять: я — житель чудесного края, который не променяю ни на какие столицы. И ведь не променяет, потому как избрал себе новую жизнь в тот момент, когда, поддавшись порыву, отправился осваивать новые земли.

Сколько их было, таких вот комсомольских строек, когда силами энтузиастов в голом поле за считаные месяцы возникали города? Норильск, Новый Уренгой, Магнитогорск — все эти города по праву можно назвать детищем комсомола. Был таким детищем и Комсомольск-на-Амуре. Городом-сказкой, городом труда и дружбы народов, где каждый камень пропитан духом эпохи, шагавшей к новым горизонтам. Вызов сурового климата и уединенности преодолевались общими усилиями людей, для которых этот город стал второй родиной, символом продуманного и смелого решения советского человека об освоении Дальнего Востока.

Он возник на месте скромного села и нанайского стойбища по решению правительства СССР в начале тридцатых годов. Решение приняли и, не откладывая в долгий ящик, развернули масштабное строительство — амбициозный проект индустриализации, направленный на создание крупного промышленного центра. Судостроительный завод, авиационный завод, металлургический комбинат, лесопильные и пищевые предприятия росли как на дрожжах.

Рос и сам город: новые, с иголочки, многоквартирные дома занимали комсомольцы со всего Советского Союза. Тысячи парней и девушек нашли здесь свою судьбу, обзавелись семьями, родили детей. Его жители гордились тем, что строят не просто город, а символ мощи и духа советского народа, уверенно глядящего в будущее. Этот город был настоящим воплощением новых возможностей, которые открывала эпоха перемен и созидания. Его улицы дышали оптимизмом советских времен: повсюду развевались красные знамена, на заводах и в институтах кипела научно-техническая работа, а в Домах культуры звучали голоса подрастающего поколения.

Разумеется, и жителям этого города не были чужды проблемы насущные. И у них время от времени возникало желание каким-то образом улучшить свой быт, сделать дом более уютным, а проживание в суровом краю — более комфортным. Так же, как и жители Москвы, Ленинграда, Новосибирска и других больших городов, они мечтали о мягком гарнитуре, импортной польской стенке, югославском кофейном сервизе «Мадонна». А еще о смене черно-белого старичка «Рекорда» на более солидного цветного собрата «Радугу».

Софочка Ясрыгина, двадцативосьмилетняя жительница Комсомольска-на-Амуре, тоже мечтала. Пять долгих лет она самозабвенно мечтала о том, как грубоватые грузчики в засаленных рабочих комбинезонах внесут в ее квартиру цветное чудо техники — телевизор «Радуга–5». Ради воплощения своей мечты она трудилась, не щадя своих сил. Откладывала каждую копеечку, скрупулезно сберегая заработанные рублики ради воплощения своей мечты.

За пять лет она добилась того, чтобы ее, совсем молодого химика, перевели на должность главного технолога научно-исследовательского отдела при авиационном заводе имени Гагарина. Ради достижения цели Софочке пришлось перешагнуть через головы трех кандидатов-мужчин, и вполне возможно, что на этом пути она использовала не только профессиональные качества, но и приятную внешность. Что поделаешь, если так устроена жизнь? Несмотря на всю эмансипацию и равенство полов, этот мир продолжает принадлежать мужчинам, женщины же должны довольствоваться крохами с «барского стола». Но Софочка Ясрыгина с такой постановкой вопроса в корне была не согласна. Тем более что теперь ее скромная зарплата возросла почти вдвое!

Это обстоятельство и заставило Софочку выйти морозным январским утром из дома еще «до петухов». Дело в том, что ей понадобилось срочно снять накопленные сбережения, а для этого нужно было попасть в сберкассу именно сегодня. Государственные трудовые сберегательные кассы в Комсомольске-на-Амуре работали по сокращенному графику — с девяти до тринадцати часов в будние дни. В крупных городах рабочий день кассиров давно продлили до пяти вечера, обеспечив сотрудников обеденным перерывом, но у них в Комсомольске эту практику еще не внедрили. Считалось, что работа касс в укороченном режиме экономит электроэнергию и упрощает организацию работы внутри учреждения. И что с того, что подобный график сводит практически на нет возможности горожан воспользоваться услугами кассы? Кто действительно хочет, тот найдет возможность попасть в сберкассу в условленное время.

И действительно, люди находили возможности. Вот Софочка, например, отпросилась у начальника, взяв день в счет будущего отпуска. А из дома в шесть утра вышла для того, чтобы занять очередь. Да, да, очередь! Те, кто желал воспользоваться услугами сберкассы, обычно приходили за два-три часа до открытия. Всякий раз в очереди находился «энтузиаст», который притаскивал с собой тетрадный лист и обмусоленный огрызок химического карандаша, которым старательно выводил цифры на листке, вписывая фамилии участников очереди. Как только человек попадал в список, ему присваивался личный номер. Его следовало запомнить либо записать на ладони, послюнявив огрызок карандаша, чтобы в случае неразберихи иметь возможность продемонстрировать остальным членам очереди.

На этот раз Софочка собиралась прийти первой. В ее изящной дамской сумочке, приобретенной «по случаю» у приятельницы, чей муж ездил по работе в командировки в столицу, лежал заветный тетрадный листок, а рядом — шариковая ручка в голубом пластиковом корпусе, со стержнем, заправленным синими чернилами. Софочка не собиралась мусолить карандаш, закрашивая губы и язык. Нет! Она воспользуется благами цивилизации и станет выводить фамилии «очередников» красивой шариковой ручкой.

Желание стать первой в очереди было не единственной причиной, по которой Софочка ускользнула из дома до того, как проснулись домочадцы. Второй причиной стала ее свекровь. Клавдия Ивановна буквально как снег на голову свалилась на чету Ясрыгиных год назад, и с тех пор жизнь их стала невыносимой. Приехав погостить на месяц, свекровь вдруг объявила, что в родном Ногинске ее ничто не держит, а здесь внукам нужен «пригляд», после чего взяла и уволилась с завода радиодеталей, на котором проработала почти тридцать лет, и устроилась в школьную столовую, дабы на деле доказать свою заботу о внуках.

Свой дом в Ногинске Клавдия Ивановна продавать не спешила, заверив родных, что в их двухкомнатной квартире ей вполне комфортно. Ей комфортно! Подумать только! А то, что, кроме Клавдии Ивановны, в квартире проживают двое разнополых детей и их родители, которым тоже, кстати, далеко до пенсионного возраста и у которых на жизнь были свои планы, это свекровь не волновало. Но и это не самое ужасное. Для Софочки самым ужасным было то, что свекровь буквально прохода ей не давала. Она комментировала каждое решение невестки, каждый ее шаг оказывался под наблюдением, и каждое действие рассматривалось под микроскопом.

Желание Софочки обзавестись цветным телевизором свекровь встретила в штыки. С тех пор как невестка в начале декабря озвучила свою мечту, не проходило и дня, чтобы Клавдия Ивановна не нашла хотя бы одной причины, по которой покупка цветного телевизора является пустой тратой денег. У внучки Танечки прохудились резиновые сапоги, а ведь скоро март, и как тогда девочка будет ходить в детский сад, если все семейные сбережения пойдут на «развлечения»? А внуку Димочке пора задуматься о специализации, и неплохо было бы записать его в кружок радиолюбителей — ведь всем известно, что радиодетали, из которых юный техник станет мастерить радиоприемники собственного изобретения, стоят недешево. Мужу Данечке стоило бы сменить часы — не мальчик уже, чтобы дешевой «Ракетой» за шесть сорок перед коллегами светить. Вот «Полет» в золотом корпусе рублей за сто пятьдесят — двести — достойная замена. И так до бесконечности. То краны в ванной прохудились, то ковер в детской комнате, которую, кстати, теперь занимала свекровь, выглядит непрезентабельно, то у платяного шифоньера полировка поцарапалась.

Софочка устала спорить со свекровью и перед новогодними праздниками заявила, что передумала, не станет покупать телевизор. Три дня свекровь с подозрением посматривала на невестку, но нападки прекратила. А Софочка и не собиралась лишать себя и свою семью удовольствия смотреть фильмы в цветном изображении. В их городе телевизор невозможно было купить, просто придя в магазин, но Софочка знала человека, который готов был посодействовать в его приобретении за вполне скромное вознаграждение.

Выскочив из подъезда, Софочка остановилась и невольно залюбовалась открывшимся видом. Город окутало снегом, словно белым покрывалом: густой снег мягко ложился на крыши домов и ветви деревьев. Холодный воздух пронзал до костей, превращая дыхание в серебристые клубы пара. Софочка поежилась, плотнее укуталась в вязаный шарф и втянула носом воздух. Беспокойный ветерок принес с Амура приятный запах свежести. В тишине она слышала легкое шуршание снежинок, как будто невидимый оркестр играл нежные мелодии зимы.

Софочка ступила на тротуар и, едва отошла от крыльца, освещенного мощным фонарем, тут же погрузилась в темноту. Солнце еще не взошло. Оно, бледное и робкое, появится над затянутым серыми облаками горизонтом только через полтора-два часа. Софочка шагала по пешеходной дорожке, направляясь к улице Ленина, на которой стояло здание сберкассы. Пустынные улицы немного пугали, но она старалась не думать об этом.

Ее голова была занята подсчетами. Сколько там набралось на сберкнижке? Что-то около шестисот рублей, кажется. Телевизор стоил семьсот тридцать пять рублей плюс за содействие нужному человеку придется заплатить чуть ли не десять процентов. Да еще продавцу, пообещавшему «придержать» дефицитный товар, положено отстегнуть пятьдесят рубликов. Водителю, который должен привезти телевизор, и грузчикам, которые приедут вместе с ним, — еще пятьдесят плюс две пятерки. Так ей сказали, но кто знает, что может измениться? Итого получается — минимум девятьсот пятнадцать. Многовато, но оно того стоит. Дома, в деревянной шкатулке, у нее лежало еще триста пятьдесят рублей. Две недели назад ей выплатили тринадцатую зарплату. Бухгалтерша расстаралась, и деньги перевели еще в декабре. А с января она будет получать уже как главный технолог, так что время для покупки телевизора самое подходящее.

Так, за размышлениями и подсчетами, Софочка даже не заметила, как добралась до нужного здания. Увы, стать первой в очереди не получилось. Еще издали она заметила сгорбленную фигуру какой-то старухи, которая ее опередила, но сильно печалиться не стала. Пусть старуха будет первой, а она — второй. Как любит выражаться ее сын, на скорость не влияет. На лице Софочки, как всегда, когда она думала о детях, появилась теплая улыбка. Все-таки повезло ей в жизни. Данила, ее муж, звезд с небес не хватал, но был заботливым и рукастым. Дети, четырехлетняя Таня и семилетний Дима, особых проблем родителям не доставляли. Через полгода Дима пойдет в школу, а пока вместе с Танюшкой они каждый день ходят в местный детский сад. Этот сад открыли всего пять лет назад, и ей очень нравилось новое, пахнущее свежестью здание. К тому же детский сад дал возможность Софочке не бросать работу, а заниматься любимым делом, зная, что дети под присмотром.

— Ты в кассу, что ли? — Дребезжащий от старости голос старухи заставил ее вернуться из мира грез на землю.

— Да, я в кассу, — подтвердила она и спросила: — Вы очередь ведете?

— Могу и я, — многозначительно ухмыляясь, заявила старуха. — Ты тридцать восьмой будешь.

— Как так, тридцать восьмой? Тут же нет никого, — опешила Софочка.

— Сейчас нет, а к девяти народ набежит, — пообещала старуха. — Так что, записывать тебя или как?

— Да откуда же набежит? — Такой вариант Софочку не устраивал. — За четыре часа всех точно не смогут обслужить.

— Как пить дать, не смогут, — согласилась старуха.

— Что же делать? — вконец растерялась Софочка. — Я ведь с работы отпросилась, а теперь получается, что мне и на завтрашний день отпрашиваться придется?

— А может, и на все три дня, — охотно подсказала старуха.

— Нет, на столько меня точно не отпустят. — Софочка чуть не плакала от досады.

— Ну, чего нюни распустила, — грубовато посочувствовала старуха. — Очень деньги нужны?

— Очень, — честно ответила Софочка.

— Могу подсобить, — вкрадчиво проговорила старуха.

— Это чем же?

— Очередь свою продам, — глядя на нее невинным взглядом, заявила старуха. — Мне-то с работы не отпрашиваться, могу и в другой раз прийти.

— Правда? Честно-честно? — Отчаяние в голосе Софочки сменилось надеждой. — Отдадите мне свое место в очереди?

— Продам, — поправила старуха и поспешно добавила: — Да ты не пугайся, я много не запрошу. Рублика два мне хватит.

— Два рубля? — Глаза Софочки расширились. Лично она не считала сумму в два рубля «небольшой». За эти деньги она могла купить полкилограмма сливочного масла, которого хватило бы на две недели завтраков для всей семьи.

— Да ты чего так глаза таращишь? Я ведь не настаиваю, — миролюбиво проговорила старуха. — Давай руку, я тебе номерок нарисую.

— А вы какая в очереди? — пошла на попятный Софочка.

— Сейчас первая, а была восемнадцатая, — охотно отчиталась старуха. — За два дня продвинулась.

— Ох, так долго? Это получается, если я тридцать восьмая, то попаду в кассу только…

Софочка произвела неутешительный подсчет и решительно обратилась к старухе.

— Давайте, пишите мне свой номер, — скомандовала она и протянула руку ладонью вверх.

— Сначала денежки, — пряча ручку за спину, заявила старуха.

Софочка порылась в сумочке, достала два бумажных рубля и отдала старухе. Та спрятала добычу в карман, быстро нарисовала на руке Софочки номер, сунула ей в руку листок и заковыляла прочь от кассы.

— А как ваша фамилия? — опомнившись, прокричала ей вслед Софочка.

— Там в листочке написано! — крикнула в ответ старуха. — Восемнадцатый номер, не забудь!

Софочка развернула листок, нашла фамилию под номером восемнадцать, прочитала ее и в недоумении подняла глаза. Под номером восемнадцать значился какой-то Дмитрий Воеводин. «Странно, — подумала она, — фамилия мужская. Может, он тоже продал свой номер старухе?» Минут десять изучала листок, потом вздохнула и убрала его в сумочку. До семи тридцати Софочка стояла у кассы в гордом одиночестве. Затем начали подтягиваться люди. Они подходили к ней, диктовали фамилии и получали номера. Софочка старательно записывала всех в старухин список. Ближе к половине девятого она начала волноваться: почему никто из списка не приходит? Неужели все передумали?

И только когда молоденькая кассирша открыла входную дверь и народ повалил в теплое помещение сберегательной кассы, а сама Софочка оказалась первой у окошка кассира, до нее дошло: старуха ее обманула, обвела вокруг пальца, выманив кровные рублики за несуществующее первое место в очереди. От досады настроение Софочки упало, но она все же протянула кассиру синюю книжечку с гербом на обложке и сообщила, что хотела бы снять всю сумму.

— Закрытие вклада проводит другой кассир, — заявила девица лет девятнадцати. — Пройдите в первое окошко.

— Мне не нужно закрывать книжку, — нетерпеливо проговорила Софочка. — Мне нужно снять деньги.

— Если вы желаете снять всю сумму, вам придется закрыть книжку. — Девица работать явно не хотела. — Пройдите в первое окно. Книжки закрывают там.

— Да я же вам объяснила: я не собираюсь ее закрывать, — повысив голос, принялась объяснять Софочка. — Я хочу снять деньги. Видите, у меня на счету шестьсот один рубль и пятьдесят четыре копейки. Так вот, я сниму шестьсот, а рубль пятьдесят четыре оставлю. Этого же достаточно, чтобы не закрывать счет?

— Ждите, — бросила девица, поднялась и скрылась за дверью внутреннего помещения.

Прошло минут двадцать. Наконец из комнаты для персонала выплыла дама лет сорока пяти внушительных габаритов. В дорогом шерстяном платье, с тугими кудрями рыжих волос, густо подведенными глазами и яркой помадой на тонких губах. Выглядела дама устрашающе. Окинув зал для посетителей свирепым взглядом, она зычно выкрикнула:

— Кто здесь обслуживанием недоволен?

Люди, стоящие у кассовых окон, как-то сразу съежились. Никому не хотелось попасть под горячую руку разгневанной женщины. Девица, обслуживающая Софочку, выглянула из-за плеча начальницы и ткнула в Софочку пальцем:

— Вот она. Я ей вежливо объяснила, что счета закрывают в первом окне, а она не уходит, — как-то неестественно растягивая слова, заявила девица. — Всю работу остановила.

Начальница прошла к кассе, возле которой стояла Софочка, и, сдвинув брови, прорычала:

— Вы чего это, гражданочка, спокойствие нарушаете?

В любой другой день Софочка наверняка стушевалась бы под строгим взглядом женщины, занимающей «высокую» должность. Так уж сложилось, что советский человек заведомо воспринимает любого начальника чем-то вроде божка в его епархии и ведет себя соответственно. Перед начальником он готов раболепствовать, стараться услужить или хотя бы не высовываться, чтобы не навлечь на себя его гнев. Но в этот день Софочка уже испытала стыд и унижение, когда какая-то седенькая старушка сумела обвести ее вокруг пальца, поэтому сейчас она не собиралась терпеть несправедливость, даже со стороны грозной начальницы сберкассы.

— Ничего я не нарушаю, — возвысила она голос, чем несказанно удивила не только начальницу, но и всех присутствующих. — А вам, как начальнице, нужно лучше готовить кадры!

— Чего-чего? — удивленно вытаращила глаза, начальница, не веря своим ушам. — Гражданочка, да вы еще и хамите!

— Это вы хамите, — взвилась Софочка. — Я всего лишь хочу снять деньги со сберкнижки. Свои кровные деньги, со своей собственной сберкнижки! Закрывать ее я не собираюсь! Разве сложно это понять? А ваша, с позволения сказать, подчиненная слышит только то, что сама хочет услышать!

Вдруг Софочка, движимая порывом, развернулась и обратилась за поддержкой к посетителям.

— Нет, ну куда это годится? Сами кадры кое-как готовят, а мы отдувайся! И без того пришлось три часа до открытия в очереди стоять, так еще теперь и здесь нам препоны строят! Полчаса времени у нас украли, а ведь могли уже несколько человек обслужить!

Совершенно неожиданно народ Софочку поддержал! Зал заполнил разноголосый шум, то тут, то там слышались недовольные голоса:

— Правильно она говорит! Два часа на морозе людей держат.

— Лучше бы обязанности свои выполняли.

— Это что же творится? Кассирша работы своей не знает?

— Надо в исполком жалобу писать! Пусть проверят, как они тут работают.

Фраза про жалобу подействовала на начальницу как охлаждающий душ. Она нацепила на лицо дежурную улыбку и, обращаясь сразу ко всем, произнесла:

— Ну зачем так волноваться, граждане? Сейчас мы во всем разберемся. — Одарила посетителей еще одной искусственной улыбкой и, развернувшись к работницам, прикрикнула: — Чего сидим? Работаем, девочки, работаем!

Кассирши застучали по клавишам кассовых аппаратов, а начальница приблизилась к Софочке и дружелюбным голосом спросила:

— Значит, вы хотите снять деньги, не закрывая счета?

— Да. Именно так я и сказала кассиру. У меня на счету шестьсот один рубль и еще копейки. Если я сниму шестьсот рублей, а остальное оставлю, этого достаточно?

— Разумеется, — подтвердила начальница и знаком подозвала девицу.

Та нехотя подошла и, зыркнув злым взглядом на Софочку, негромко произнесла:

— Готовить книжку к выдаче?

— Это нужно было сделать сразу, не доводя до скандала, — отчитала кассиршу начальница. — Садись, Евсеева, и постарайся выполнить свою работу без проколов. Учти, еще один скандал, и я выкину тебя из кассы, как шелудивого кота. Это тебе ясно?

Кассирша не ответила. Низко опустив голову, она принялась заполнять сберкнижку, сверяясь с записями в индивидуальной карте клиента. Какое-то время начальница наблюдала за ее работой, затем хозяйским взглядом окинула зал, удовлетворенно кивнула и скрылась в служебном помещении. Минут десять кассирша работала молча, затем протянула Софочке книжку и попросила:

— Распишитесь, где галочки.

Софочка послушно расписалась. Кассирша пощелкала по клавишам кассового аппарата, дождалась, когда откроется ящик с купюрами, и тут вновь застыла, переводя взгляд с денежного ящика на Софочку, затем на дверь в подсобку. После двух минут размышлений она откинулась на спинку стула и выкрикнула так громко, как только могла:

— Тамара Евгеньевна, шестьсот рублей клиентке какими купюрами выдавать: мелкими или крупными?

Не успела она закончить, как из подсобки выскочила начальница, лицо ее пылало пунцовым цветом, а глаза метали молнии. Подскочив к кассирше, она прошипела:

— Евсеева, ты что, совсем сдурела? Тайна вкладов — это тебе о чем-то говорит?

Кассирша втянула голову в плечи, которые начали подрагивать. Софочка поняла, что девица заплакала. Внезапно ей стало жалко эту никчемную девочку, она посмотрела на начальницу и примиряющим тоном проговорила:

— Ничего страшного, я могу взять любыми, хоть мелкими, хоть крупными.

— Да вы хоть понимаете, что она сделала? — сердито проговорила начальница. — Она же всему свету объявила, что вы сейчас уйдете отсюда с уймой денег! Любой прохвост может напасть на вас, вы даже до дома дойти не успеете.

Сердце Софочки ухнуло куда-то вниз. А ведь верно! До дома ей идти четыре квартала, и все это время в ее сумочке будут лежать шесть сотен: по нынешним меркам — огромная сумма. Какой-нибудь учительнице или начинающему инженеру за эти деньги нужно пять месяцев отпахать. Она испуганно оглянулась, стараясь понять, сколько человек заметили оплошность кассирши, но, увидев, что никто на нее особо внимания не обращает, немного успокоилась. Деньги в любом случае придется взять — не станет же она из-за глупой девицы откладывать покупку телевизора, тем более что все уже обговорено?

— Евсеева, уйди с глаз моих долой! Я сама обслужу клиентку.

Евсеева соскользнула со стула и, сгорбившись, утирая на ходу слезы, исчезла в подсобке. Начальница заняла место кассира, быстро отсчитала нужные купюры, протянула их Софочке и посоветовала:

— Вы деньги в сумочку не кладите. Лучше в лифчик, так надежнее.

— Спасибо, — растерянно моргая, поблагодарила Софочка и отошла от кассы.

Деньги она все еще держала в руках. Поняв это, быстро сунула их во внутренний карман пальто и двинулась к выходу.

— Эй, гражданочка!

Голос начальницы остановил ее у самых дверей. Софочка повернулась и вопросительно взглянула на нее.

— Вы книжку забыли, — помахала в воздухе синей книжицей начальница.

Софочка пересекла зал, забрала книжку, сунула ее в сумочку и, поблагодарив начальницу кивком, вышла из помещения. На крыльце быстро огляделась: прохожих на улице почти не было, и она не знала, радоваться этому или огорчаться. С одной стороны, чем меньше людей, тем меньше шансов, что среди них окажется тот самый прохвост, о котором говорила начальница сберкассы. С другой стороны, окажись прохвост рядом с ней, некому будет помочь — ведь прохожих-то нет.

«Думай не думай, а идти нужно, — подбодрила она себя. — Ничего с тобой не случится. Это же твой город, твои улицы, значит, все в порядке».

Постояв еще пару минут, Софочка двинулась в сторону дома. Шла так быстро, как только могла. Сердце колотилось уже где-то в горле, но шаг она не сбавляла. Когда впереди замаячил знакомый киоск «Союзпечати», в душе зародилась надежда, что все закончится благополучно. «Ну почему я не попросила Данилу сходить за деньгами со мной? — корила она себя. — Столько нервов сэкономила бы».

Софочка дошла до подъезда, и тут ее вновь одолел страх. Кто-то когда-то говорил, что грабителям легче напасть на жертву в подъезде. Правда ли это? Бежать там некуда, но ведь за закрытыми дверями полно людей. Стоит только крикнуть, и обязательно кто-нибудь выйдет на помощь. А выйдет ли? Сама она вышла бы? Ох, сложный вопрос.

— И что теперь делать? Стоять здесь до вечера? — Софочка даже не заметила, что заговорила вслух.

— Ключи забыла, родимая? — услышала она позади себя.

Она оглянулась, и на лице ее отразилось облегчение: перед ней стояла соседка с пятого этажа. В руках она держала поводок, а на поводке — немецкую овчарку трех лет от роду по кличке Гром. Собаку эту Софочка недолюбливала, так как считала, что держать в типовых квартирах крупных животных — верх нахальства. Пес постоянно делал лужи в подъезде, не успевая выскочить на улицу. А еще он истошно лаял по ночам, не давая соседям спать. Но сегодня она обрадовалась Грому так, как родному сыну не всегда радовалась.

— Нина Ивановна, здравствуйте! — весело поприветствовала Софочка соседку. — Грома выгуливаете? Ах ты мой хороший, — потрепала она пса по загривку.

— Мы уже нагулялись, — ответила Нина Ивановна. — Ты домой?

— Домой, — Софочка приветливо улыбалась. — Ходила по делам, теперь вернулась.

— Ну, иди, родимая, а мы с Громом здесь постоим, — предложила соседка. Она всегда старалась пропускать соседей, чтобы ее еще молодой и не слишком воспитанный пес не докучал им в подъезде.

Обычно Софочка так и делала: либо сама пропускала соседку с собакой, чтобы те успели подняться хотя бы на два этажа, либо бежала вперед, чтобы пес не принялся лизать ей ноги на лестнице. Но сегодня на Грома у нее были особые виды.

— Что вы, Нина Ивановна, не стоит. На улице морозище, зачем вам лишний раз мерзнуть? — глядя на соседку невинным взглядом, сказала она. — Вместе поднимемся.

— Да нет же, нам несложно, — настаивала Нина Ивановна, вконец озадаченная неожиданными изменениями в поведении соседки. — Гром сегодня особенно резвый. Он уже изжевал чей-то мяч. Наверное, ребятишки в песочнице забыли, а он нашел. Не хочу, чтобы он еще что-то натворил.

— Ну что он может натворить? Подумаешь, лизнет пару раз пальто или сапоги — от меня не убудет, — заливалась Софочка. — Правда же, Гром, ты не станешь жевать тетю Соню? Пойдем, малыш, пора по домам.

Гром лишь раз бросил взгляд на хозяйку, а затем припустил за соседкой. Не в силах удержать крупного пса, Нина Ивановна поспешила вслед за Софочкой и псом. Всю дорогу Софочка заливалась соловьем, играя с собакой. На третьем этаже она остановилась, нашарила в кармане ключи и обратилась к соседке:

— Нина Ивановна, не подождете минутку? Хочу Грома вкусненьким угостить.

— Вкусненьким? Право, не знаю… Гром в еде очень привередлив.

— Это лакомство он точно оценит, — заверила Софочка. — У нас с новогодних праздников говяжьи кости остались. Хотела из них бульон для борща сварить, да уж ладно. Никуда не уходите!

Она скрылась за дверью, а Нина Ивановна осталась стоять у порога. Через минуту Софочка вышла со свертком в руках и сунула кости в руки соседки:

— Вот! Тут два кило. Надеюсь, Грому понравится.

— Не знаю, что и сказать, — пробормотала Нина Ивановна.

— Ничего не надо говорить. Всего хорошего. Еще увидимся, — произнесла Софочка и закрыла дверь перед ее носом.

— Чудеса, — протянула Нина Ивановна и продолжила подниматься на свой этаж.

А Софочка, оказавшись дома, чуть не прыгала от радости. Вот ведь напрасно беспокоилась, все прошло как нельзя лучше. Она заперлась на все замки, накинула на дверь цепочку и, не удержавшись, закружилась по комнате. У нее будет телевизор! Цветной! Вот радость!

Немного успокоившись, она принесла в комнату шкатулку, достала из внутреннего кармана пальто деньги, полученные в кассе, сложила сбережения в одну стопку и принялась пересчитывать. Вместе с тринадцатой зарплатой мужа и двумя авансами получилось ровно девятьсот пятьдесят рублей. Как она и думала. Конечно, до зарплаты останется всего тридцать пять рубликов. Хватит ли? Сегодня четырнадцатое, а аванс только двадцать пятого. На две недели растянуть придется. «Плевать! Если не транжирить, этих денег хватит с лихвой, — решила Софочка. — Завтра обо всем договорюсь, и уже в понедельник у нас в квартире появится новенький телевизор. Вот дети удивятся! А у свекрови, наверное, давление от злости подскочит. Быть может, она обидится и решит вернуться к себе в Ногинск? Нет, это было бы слишком прекрасно».

Какое-то время она занималась хозяйством. Пользуясь случаем, разобрала вещи в шкафах детей, навела порядок в кладовке, перебрала одежду мужа, отсортировав то, что еще прилично надеть на работу, а что годится только для дома. Затем направилась в кухню, намереваясь приготовить если не праздничный, то хотя бы торжественный ужин. Настроение у Софочки поднялось, даже про старуху, так подло ее обманувшую, на время забыла.

Достав из холодильника кусок говядины, она нашпиговала его чесноком, укутала в три слоя фольги и поставила томиться в духовку. Буженину ее муж обожал, а у свекрови, насколько знала Софочка, это блюдо никогда не выходило. Так она убивала двух зайцев — и мужа порадовать, и свекровь лишний раз позлить. А почему нет? В конце концов, это не Софочка навязалась к свекрови в жилички, а наоборот. Вот пусть теперь сама себя и ругает.

Постепенно эйфория от удачно выполненного дела пошла на убыль, и к двум часам Софочка окончательно успокоилась. А успокоившись, вспомнила о старухе. «Надо сообщить в милицию, — вдруг решила она. — Ведь наверняка я у нее не первая. Если все будут молчать, эта старуха оберет половину города. С чего это я должна ей такое с рук спускать? Нет уж, пусть милиция с ней разберется». Придя к такому выводу, Софочка быстро оделась, спрятала шкатулку в шкаф и вышла в коридор. Уже сбросив цепочку с двери, она вдруг передумала. Поспешно вернувшись в комнату, достала деньги из шкатулки и сунула их под крышку пианино. Потом, удовлетворенно кивнув, вышла из дома.

Районный отдел милиции располагался на соседней улице. К окошку дежурного Софочка подошла в четверть третьего. Вежливо поздоровавшись, она сообщила, что хочет заявить о мошеннице, которая действует на территории вверенного им района. Дежурный, старшина Головин, воспринял ее заявление без энтузиазма. В настоящий момент в здании находился всего один оперуполномоченный, старший лейтенант Фисько, а с ним дежурному иметь дело совершенно не хотелось. Проблема была в том, что старлей Фисько выполнял работу спустя рукава, грубил посетителям и почти всегда выпроваживал их из участка, напутствовав советом «приходите завтра». Так он избавлялся от текущих дел, перекладывая свою работу на оперативников из других смен. Он даже собирался сам дать женщине такой совет, чтобы сберечь ее нервы и время, но как раз в этот момент в дежурку заглянул старлей Фисько.

— Что тут у тебя, Головин? — окинув беглым взглядом стоявшую у стойки женщину, спросил он.

— Вот гражданка хочет заявить о мошеннице, — нехотя сообщил Головин.

— Пусть проходит, — разрешил Фисько, по достоинству оценив приятную фигурку и миловидное личико заявительницы.

Головин записал сведения о посетителе в журнал, после чего проводил Софочку в кабинет оперативников. Он все еще гадал, с чего бы вдруг Фисько сам вызвался поработать, когда в дежурку выскочила Софочка. Вся красная, то ли от смущения, то ли от возмущения, она пролетела через «вертушку» мимо Головина и пулей вылетела из отдела. Головин осуждающе покачал головой, но выяснять, что заставило женщину убежать, он к Фисько не пошел.

А Софочка неслась по улице, не разбирая дороги. Щеки ее пылали, не помогал даже морозный воздух. Она еле сдерживала слезы, мечтая лишь поскорее оказаться дома. И зачем только она пошла в милицию? Ну, выманила у нее старуха два рубля, и что? С голоду она без них не умрет, да и в моральном плане урон невелик. Так зачем ей понадобилось тащиться в милицию? Но кто же знал? Кто мог предположить, что тот, кто, по идее, должен защищать и оберегать ее покой, станет вдруг отпускать сальные шуточки? Хорошо еще, что руки не начал распускать. Она вовремя сообразила и дала деру, а то бы наверняка этим кончилось. «Как? Ну как такое могло произойти? — мысли метались в голове, как раненые пташки. — Почему вдруг на меня навалилось все и сразу? И старуха, и этот мерзавец с похотливым взглядом. Что еще должно произойти, чтобы там, наверху, решили, что с меня хватит?»

Она влетела в подъезд и, услышав, как хлопнула подъездная дверь, сбавила темп. Войдя в квартиру, вновь закрылась на все замки, не забыв о цепочке. На этот раз Софочка сделала это не столько чтобы уберечься от воров, сколько чтобы отгородиться от всего мира. Сняв верхнюю одежду и сменив сапоги на домашние тапочки, она прошла на кухню. Заварила крепкий чай, добавила в чашку веточку душистой мяты, села у окна и задумалась.

А ведь правда странно, что именно сегодня на нее просто валятся напасти. Почему так происходит? Кто-то в жизни ни разу не попадает в неприятные ситуации, а она за один день умудрилась дважды в них вляпаться. Неужели все дело в ее мечте о телевизоре? Или в том, что она собирается сделать это тайно, не предупредив ни мужа, ни свекровь? Так провидение мстит ей за дурные помыслы?

«Нет! Бред какой-то! Нет никакого провидения, и судьбы нет, — одернула она сама себя. — Люди просто живут столько, сколько отмерено, а потом умирают, вот и все. В том, что сегодня мне не повезло, нет ничего мистического. Совсем скоро все изменится, все встанет на свои места. Я в этом уверена!»

Как бы в подтверждение Софочкиных слов, в комнате зазвонил телефон. Отставив чашку в сторону, она прошла в комнату и сняла трубку.

— Софья Дмитриевна Ясрыгина? — произнес приятный мужской голос.

— Да. С кем я говорю? — заученно спросила Софочка.

— Дежурный по части старшина Головин, ОВД Ленинского района, — отчеканил мужской голос. — Вы сегодня приходили в часть.

— Да. Я там была, — чуть помедлив, подтвердила Софочка.

— Вы не оставили заявление, — осторожно заметил дежурный. — Хотите, чтобы я прислал к вам участкового?

— Нет, не думаю, — отказалась Софочка.

— И все же я бы посоветовал вам пообщаться с участковым, — настаивал дежурный. Понизив голос, он добавил: — Не думайте, что в отделе не найдется человека, который сделал бы все по закону.

Софочка молчала. Она поняла, на что намекает дежурный, как понимала и то, что про старуху все же стоит рассказать. А участкового она знала: приятный молодой человек, всегда вежлив и даже галантен, так почему бы не рассказать все ему? Тем более если он сам готов прийти к ней домой.

— Что ж, присылайте участкового, — решившись, согласилась Софочка.

— Спасибо большое, Софья Дмитриевна. — Дежурный явно обрадовался. — Я тотчас свяжусь с участковым и пришлю к вам. Еще раз спасибо!

— Не за что.

Софочка положила трубку и в приподнятом настроении вернулась к своей чашке чая. «Вот видишь, что я говорила? — заметила она сама себе. — Не прошло и часа, а все стало налаживаться». Она все еще улыбалась, когда в коридоре зазвенел дверной звонок. Софочка решила, что пришел участковый, подошла к двери, сняла цепочку и открыла дверь.

То, что произошло потом, опровергло все предыдущие умозаключения.

Дверь буквально вырвали у нее из рук. Грубый толчок заставил молодую женщину отлететь от двери. Она пролетела по коридору и, ударившись о стену, начала медленно сползать на пол. В квартиру ворвались незнакомцы. Захлопнув за собой дверь, они нависли над женщиной. Софочка подняла глаза и отшатнулась: на нее смотрели два бесформенных блина вместо лиц. Не понимая, что происходит, она открыла рот, собираясь закричать.

— Ш-ш-ш-ш, — один из незнакомцев приложил палец к тому месту, где должны были быть губы. Машинально Софочка отметила, что на руках у незнакомца надеты тканевые перчатки, в каких обычно работали грузчики или дворники. — Кричать не советую, — прошипел незнакомец, склонившись над ней. — Мы ведь не хотим, чтобы нам помешали, верно?

— Кто вы? Что вам нужно? — превозмогая страх, произнесла Софочка.

— Хороший вопрос, — бесформенное лицо хихикнуло, и это еще сильнее напугало ее. — Но не будем торопить события. Всему свое время, не так ли, детка? Для начала предлагаю перебраться в более уютное место. Ты как, идти сможешь?

Софочка кивнула. Незнакомец подхватил ее под локоть, помогая подняться с пола, провел ее в комнату, усадил на диван, сам встал напротив и ласково, почти нежно, спросил:

— Тебе удобно, милая?

Софочка не ответила. Первый шок прошел, и она начала соображать. Люди, ворвавшиеся в ее квартиру, пришли не ради светской беседы. Они что-то от нее хотят. Но что? Денег или… «Лучше бы они хотели денег, — пронеслось у нее в голове, — потому что альтернатива куда страшнее». Софочка не относилась к любителям фильмов о преступниках, не читала она и книг про доблестную милицию, где бравый милиционер появляется в нужном месте в самый подходящий момент и спасает жертву от злодея, поэтому представления не имела, что делать в подобной ситуации, но интуитивно догадывалась, что злить бандитов не стоит.

— Что такое? Не хочешь говорить? — в притворном недоумении переспросил незнакомец.

— Что вам нужно? — повторила свой вопрос Софочка. — Если вам нужны деньги, берите и уходите.

— Хорошая девочка, — захохотал незнакомец. — Даже лучше, чем я предполагал. Что ж, выкладывай денежки, и мы уйдем.

— Они там, в вазочке для конфет, — Софочка кивком указала на сервант, где за стеклом стояла вазочка. Это была своего рода копилка-заначка для хозяйственных нужд. Туда она складывала железные рубли, когда они попадались в сдаче, подстраховывая себя, чтобы перебиться до получки.

Незнакомец прошел к серванту, отодвинул стекло и взял вазочку. Вернувшись, он высыпал деньги Софочке на колени.

— Думаешь, мы дураки? Решила купить свою жизнь за гроши? Ах ты, сука! — Он размахнулся и ударил Софочку по лицу.

Голова ее качнулась в сторону, из разбитой губы сразу потекла кровь, и она жалобно вскрикнула.

— Молчи, сука, пока не разозлила меня!

Тон незнакомца изменился, из голоса ушла притворная нежность, теперь он больше походил на разъяренного зверя. Бандит ударил Софочку еще раз, просто так, чтобы показать свою силу.

— Полегче, приятель, — осадил его второй грабитель. — Не забывай, зачем мы пришли.

— Я помню, — не поворачивая головы, ответил первый грабитель.

— Доставай, — произнес второй.

Софочка подумала, что он обращается к ней, и уже собиралась сказать, что в доме больше нет денег, но, оказалось, фраза была адресована подельнику. Тот, что ударил ее, сунул руку за пазуху и вынул оттуда стеклянную банку. В банке что-то шевелилось, и у Софочки волосы встали дыбом. «Что это? Что они задумали?» — в ужасе подумала она. О том, что задумали преступники, она узнала спустя полминуты. Бандит снял с банки капроновую крышку и достал оттуда змею. Софочка не слишком хорошо разбиралась в рептилиях, но знала, что яд многих из них смертельно опасен для человека. Черное тело начало извиваться в руках преступника, треугольная голова с ямками по обеим сторонам повернулась в сторону женщины, и Софочка похолодела.

— Уберите ее, — прошептала она. — Я говорю правду: денег в доме нет.

— Врешь, сука, — уже спокойно проговорил грабитель. — Ну, да ничего. Скоро ты скажешь нам все. И поверь, даже скорее, чем думаешь.

— Я говорю правду.

Софочка и сама не понимала, почему упорствует, почему не говорит про деньги. Видимо, насыщенный событиями день отключил защитный механизм. Или же страх еще не до конца овладел ей. Так или иначе, отдавать деньги, накопленные с большим трудом, она не собиралась.

— Ты врешь, и мы это знаем, — все так же спокойно произнес преступник и подступил к Софочке. — Познакомься, это наша помощница. Восточная гадюка Монечка. Ее яд, пущенный по вене, убивает человека за полчаса, и это только если тебе повезет. Не веришь — дело твое, но имей в виду, я тебя предупредил.

Он подошел вплотную к Софочке и, не успела она сообразить, что происходит, поднес голову гадюки к ее шее, туда, где пульсировала яремная вена. Потом чуть ослабил хватку, и гадюка переключила свое внимание на то, что находилось перед ней. Софочка почувствовала, как острые зубы вонзились в шею, и закричала. Рука в перчатке тут же зажала ей рот, погасив крик.

— Давай, брат, помогай мне, — бросил грабитель через плечо.

Второй грабитель оторвался от стены, быстро сунул гадюку в банку и закрыл крышкой. Сделав это, он обратился к Софочке:

— Слушай, дуреха, для спасения тебе нужно ввести противоядие. Ты об этом знаешь? Кивни, если поняла.

Софочка энергично закивала, и он продолжил:

— Сейчас мой приятель отпустит тебя, и ты скажешь нам, где деньги. Тогда я введу тебе противоядие, и все будет хорошо. Согласна? Только не трать свое время, счет идет не на часы, а на минуты.

Как только преступник отпустил Софочку, она указала рукой на пианино.

— Деньги там, под крышкой, — призналась Софочка, указывая рукой на пианино.

— Вот и умничка, — похвалил первый преступник.

Второй поднял крышку и сразу увидел деньги. Он переложил их в карман, подошел к Софочке и произнес так тихо, что она с трудом разобрала слова:

— Слушай внимательно. Никакого противоядия у нас нет. Если хочешь жить, думай не о милиции, а о врачах. Вызывай скорую, ты еще можешь успеть.

Софочка оцепенела от страха, она смотрела в лицо преступнику, но самого лица не видела. Бесформенный блин имел глаза, рот, нос, но не был похож на человеческое лицо. «Что с ним не так? — машинально размышляла Софочка. — Что не так?»

Тем временем мужчина поднялся, скомандовал: «Пора уходить» — и направился к двери. Второй задержался лишь на минуту. Он вновь достал из банки гадюку, бросил ее на стол и одним ударом лезвия пригвоздил к столу. Затем сделал реверанс в сторону Софочки и скрылся за дверью.

Оперуполномоченный Евгений Пивоваров возвращался к себе в ОВД. Здание отдела располагалось на улице Ленина, и в его ведении находилась большая часть одноименного района. Настроение у него было паршивее некуда. Пять часов работы не принесли ровным счетом никаких результатов, способных пролить свет на расследуемое дело. Два дня он места себе не находил, не мог отключиться ни днем, ни ночью, и даже во сне его одолевали тяжелые мысли. Двое суток без сна кого угодно вгонят в тоску, а тут еще в работе неудача за неудачей. И все на него, родимого.

Последней каплей послужил разнос, который ему пришлось пережить в кабинете начальника ОВД по Центральному району, да не в приватной обстановке, а на экстренном совещании, на котором присутствовал почти весь личный состав города. Причиной тому послужила серия ограблений, произошедших за два предыдущих дня. Ограбления начались со вторника, и их количество нарастало так стремительно, что местные оперативники буквально сбились с ног, пытаясь если не удержать, то хотя бы уменьшить этот поток.

Два первых ограбления произошли на территории Ленинского района, и по воле случая именно он, старший лейтенант Пивоваров, принял злополучный вызов. Именно он выезжал на место происшествия, собирал улики, беседовал с потерпевшими и свидетелями, а потом строчил рапорты местному начальству. Быть может, ему не хватило опыта или смекалки, но он не подумал о том, что эти происшествия получат продолжение и о них следует как можно скорее доложить «наверх». За это упущение его и песочили на глазах у личного состава всего города. Неприятно? Не то слово!

Свою долю негатива он получил еще до десяти утра, а после носился по городу, проверяя все зацепки, которые удалось получить за два дня расследования. Впрочем, зацепками их назвать было сложно, но, как известно, оперативная работа на девяносто процентов состоит из беготни, остальные десять процентов приходятся на удачу, а ее-то как раз Пивоварову и недоставало.

Конечно, он был расстроен тем, что получил публичную порку, но то, что удалось узнать в ходе совещания, немного скрашивало неприглядную картину его оплошности. Как выяснилось, в эти два дня отличился не только он. На территории Центрального района произошло еще три ограбления. Их совершили на день позже, в среду тринадцатого января. В этот же день ограбили еще одну квартиру в Ленинском районе, и снова по адресу, закрепленному за отделом, в котором служил Пивоваров.

После второго сигнала спецы из Центрального хоть и додумались доложить о происшествии «наверх», но по районным отделам города информацию, как и Пивоваров, не передали. И только сегодня на экстренном совещании все данные свели воедино. После сопоставления фактов стало очевидно, что в городе действует преступная группа в составе не менее двух человек. У группы был свой специфический почерк, что позволило уже на этом этапе объединить все дела в одно.

Картина вырисовывалась следующая: преступники врывались в квартиры к жертвам и, угрожая оружием, требовали деньги. Чтобы жертвы стали сговорчивее, бандиты натравливали на них черную гадюку, которую приносили с собой. После того как гадюка кусала жертву, преступники сообщали, что без противоядия жить им осталось не больше тридцати минут. Естественно, чтобы спасти свою жизнь, жертва без промедления сообщала, где хранит деньги. Забрав наживу, те уходили, а гадюку оставляли на видном месте, пригвождая ее кухонным ножом.

На все про все у них уходило не больше пятнадцати минут. И это могло бы сыграть важную роль в розыске грабителей, если бы жертвы сразу звонили в милицию. Но страх за собственную жизнь заставлял их в первую очередь набирать номер «01», вызывая медиков. И только получив медицинскую помощь и заверения врачей, что их жизни больше ничто не угрожает, ограбленные горожане вспоминали про стражей порядка.

После консультации с врачами скорой помощи стало понятно, на что рассчитывали преступники. Выяснилось, что укус черной гадюки, особями которой изобилует Приморский край, не мог нанести существенного вреда здоровью. Даже если в течение двадцати четырех часов укушенному человеку не вводили противоядие, он все равно в девяноста девяти процентах случаев оставался жив. Но это при обычных условиях. Если же укус приходился на область шеи или зубы гадюки повредили крупный кровеносный сосуд, тогда счет шел не на часы, а на минуты. Преступники об этом знали, поэтому гадюка кусала жертву не куда попало, а именно в шею. Знали они и о том, что именно в день ограбления каждая из жертв посетила отделение сберегательной кассы и сняла там со счета внушительную сумму денег. По имеющимся данным, жертвы ограблений снимали в кассе от пятисот до двухсот тысяч рублей. В общей же сложности к утру четверга «навар» грабителей превысил сумму в десять тысяч рублей. Сюда вошли и деньги, полученные в сберегательных кассах, и те, что лежали у жертв дома.

По мнению медиков, преступники рисковали, используя в своих целях змеиный яд. Ведь реакцию человеческого организма предсказать невозможно: на кого-то яд действовал не сразу, а кому-то и пяти-семи минут хватило бы, чтобы распрощаться с жизнью. Однако до сего момента преступникам везло, ни один из ограбленных не умер, не успев отдать деньги. Конечно, это обстоятельство и для жертв можно было считать большой удачей. Но кто знает, как долго она продлится? Вот почему всем, кто работал над этим делом, следовало поспешить.

Из показаний потерпевших стало ясно, что преступники выбирают жертву в помещении сберкассы. Они либо просто наблюдают за клиентами кассы и по внешнему виду решают, кто из них может принести наиболее выгодный куш, либо каким-то образом выясняют, кто какую сумму снимает. При большом скоплении народа сделать это несложно. Встать в очередь за наиболее «перспективным» и услышать, какую сумму озвучивает кассир. Втереться между людьми, якобы что-то посмотреть или спросить, а между делом заглянуть в сберегательную книжку. Да и просто увидеть, большую ли кучку сует человек в карман, отходя от кассы. Дальше — дело техники: выйти следом за выбранной жертвой, проводить до дома, и адрес у тебя в кармане.

С номером квартиры дело обстояло сложнее, но и это не являлось невыполнимой задачей. Трое из шести ограбленных признались, что им показалось, будто следом за ними в подъезд кто-то входил и поднимался по лестнице. Тогда они не придали этому значения, но в беседе с оперативниками вспомнили. Так удалось прийти к выводу, что преступник выслеживал жертву до квартиры. Оставалось непонятным, почему между посещением сберкассы и ограблением проходило не меньше четырех-пяти часов. И вообще, к чему такие сложности, если можно просто напасть по дороге, а не заморачиваться с адресами и гадюками? Но факт оставался фактом, и работать приходилось с тем, что имелось в наличии.

Впереди показалось здание ОВД, Пивоваров отогнал тягостные думы и свернул на подъездную дорогу. Тяжело ступая по железобетонным ступеням, он поднялся на крыльцо и потянул на себя громоздкую дверь, сваренную из листовой стали толщиной в пять миллиметров. В обычный день ее вес в сто пятьдесят килограммов почти не ощущался благодаря мощным петлям и своевременной их смазке, за процессом которой четко следил завхоз Митрич, но сегодня на него столько всего навалилось, что он в буквальном смысле слова рук поднять не мог. И не потому, что так активно трудился физически, виной тому была психологическая усталость.

«Скорее бы все закончилось, — устало думал он, входя в узкий тамбур, ведущий к проходной. — Так или иначе, только бы закончилось, и я смог бы наконец вернуться к своим обычным делам. Пусть рутина, пусть скука, которые несут с собой мелкие кражи, хулиганство и прочая мелочь, только бы не эта гонка в надежде обогнать или обыграть преступников. Гонка, проигрыш в которой может стоить кому-то жизни».

Мечтам его не суждено было сбыться. Не успел он дойти до застекленной будки, в которой обычно сидел дежурный по части и располагался пульт, обеспечивающий внутреннюю и внешнюю телефонную связь, как увидел, что этот самый дежурный энергично машет ему одной рукой. Вторая рука сжимала телефонную трубку, и это означало, что на проводе либо начальство, либо очередной заявитель. И то и другое для Пивоварова сейчас было совсем некстати.

— Чего размахался, Головин? — недовольно морщась, на ходу поинтересовался он. Со старшиной Николаем Головиным Пивоваров служил года два, и за это время между ними возникла настоящая мужская дружба, поэтому в общении они могли позволить себе игнорировать звания и ранги.

— Скорее, Женек, нет времени! Тут такое дело… — прикрыв трубку ладонью, поспешно проговорил Головин.

— Да что стряслось? — Волнение старшины передалось Пивоварову.

— На районе новое ограбление, — быстро-быстро заговорил Головин и продиктовал адрес. — Беги скорее, там сейчас участковый, а он, сам знаешь, не шибко сообразительный. Скорую я вызывал, но, боюсь, на этот раз им не успеть.

— Гадюка? — выдохнул Пивоваров.

— Да, Женек, она самая. Поспеши, друг, — поторопил Головин. — Спаси женщину. Эх, знал бы я, обязательно догнал бы ее.

— О чем ты? — не понял Пивоваров.

— Нет времени, потом расскажу, — проговорил Головин и, убрав ладонь от трубки, обратился к собеседнику, висевшему на другом конце провода. — Ну, как она, Зыбко?

Пивоваров понял, что Головин разговаривает с участковым уполномоченным, в ведении которого находится адрес новой жертвы, и больше медлить не стал — развернулся и почти бегом бросился на улицу.

До нужного адреса он добрался за считаные минуты и оказался у подъезда одновременно с машиной скорой помощи. Врач уже выбрался из кабины и, подхватив чемоданчик с медицинскими препаратами, поднимался на крыльцо. Догнав его, Пивоваров представился:

— Здравствуйте. Оперуполномоченный Пивоваров. Скажите, у вас в аптечке есть противоядие от укуса гадюки?

— Да, да, все при мне, — поспешно ответил врач. — Диспетчер передал нам причину вызова. Кроме того, во все пункты неотложной помощи пришла информация о преступниках, использующих яд змеи как оружие, и нас обязали проверять наличие противоядия перед каждым выездом.

— Это хорошо, — обрадовался Евгений. — Нужно поспешить, дежурный сказал мне, что женщина в критическом состоянии.

— У меня она уже вторая, — вскользь заметил врач скорой.

— А у меня — четвертая, — ответил на это Пивоваров.

Вместе они поднялись на третий этаж. Дверь в квартиру пострадавшей была распахнута настежь. Они вошли в коридор и услышали мужской голос, который доносился из комнаты. Пошли на голос и остановились в дверном проеме. Их взорам предстала следующая картина: женщина лежала на диване, ее лицо казалось восковым, шея припухла, на бледной коже выделялись багровые пятна. Женщину било в ознобе, губы посинели, хриплое дыхание вырывалось из вздымающейся груди. Возле нее на коленях стоял участковый в форме. Он держал ее за руку и пытался хоть как-то подбодрить, но слова его звучали фальшиво, а наигранная бодрость в голосе резала слух.

— Ну, ну, гражданочка, — увещевал участковый. — Не раскисайте. Подумаешь, укус! Ничего страшного, поверьте мне, я таких укусов тысячу за год вижу, и все всегда заканчивается отлично. Скоро приедут доктора, они вам помогут, вот увидите!

Женщина его не слышала. Затуманенным взглядом она смотрела в потолок. Удивительно, но она улыбалась. Уголки посиневших губ приподнялись, губы слегка раздвинулись, обнажая ровный ряд белоснежных зубов.

Не колеблясь ни минуты, врач вошел в комнату, быстро поставил чемоданчик на стол и принялся натягивать медицинские перчатки. По внешнему виду женщины он понял, что состояние ее действительно критическое, поэтому на мытье рук времени не оставалось. Покопавшись в чемоданчике, он достал сыворотку и металлический контейнер-стерилизатор со стеклянным шприцем. Деловито закатал женщине рукав, закрепил на предплечье резиновый жгут и озабоченно покачал головой.

— Что такое? — заволновался участковый.

— Вен почти не видно, а «поработать» рукой она в таком состоянии не сможет, — посетовал врач.

— И что же делать?

— Придется вам поработать за нее, — решил врач. — Берите ее ладонь и энергично сжимайте и разжимайте пальцы.

— Это поможет? — с сомнением спросил участковый.

— Очень на это надеюсь, — отозвался врач, набирая в шприц противоядие. — Внутримышечная инъекция не поможет, нужно колоть внутривенно.

Пока участковый и врач скорой занимались больной, Пивоваров осмотрелся. Ничто в квартире не указывало на вторжение грабителей. В комнате идеальный порядок, все шкафы закрыты, вещи разложены по местам. И только на столе поверх льняной скатерти — та самая гадюка, от которой пострадала хозяйка квартиры. Черное тело гадюки все еще шевелилось. Она извивалась, пытаясь выбраться из капкана, но тонкое лезвие ножа прочно удерживало ее на месте.

Врач наконец сумел вколоть противоядие. Убрав шприц и жгут, он придвинул стул к дивану и присел рядом с больной. Участковый чуть отодвинулся, но продолжал держать ладонь женщины в своей руке. Он вглядывался в ее лицо, пытаясь уловить малейшие признаки улучшения. Поняв это, врач сочувственно покачал головой:

— Не ждите чуда, молодой человек. Ей придется несколько дней пролежать в стационаре, прежде чем состояние ее улучшится. Удивительно уже то, что мы успели ввести ей сыворотку до того, как начались конвульсии.

— Но почему? Ведь остальные почти не пострадали, — имея в виду другие жертвы, спросил участковый.

Вопрос его повис в воздухе. Прежде чем ответить, врач долгих две минуты смотрел на больную.

— Почему? На этот вопрос нет ответа ни у меня, ни у специалистов, занимающихся изучением действия ядов на человеческий организм, — глядя на пациентку, задумчиво произнес врач. — На каждого он действует по-разному, и даже у одного и того же человека в разные дни реакция может отличаться. Состояние иммунной системы, нервное напряжение, даже то, что человек ел на завтрак, — все это может стать как положительным, так и отрицательным фактором. Видимо, эта дама более восприимчива к яду, чем остальные. Или же зубы гадюки угодили в жизненно важные сосуды, и яд попал непосредственно в кровоток. Или с момента укуса прошло больше времени.

— Нет, нет, я позвонил в дежурку сразу, как только обнаружил ее в таком состоянии, — поспешил сообщить участковый.

— В этом нет вашей вины, — поняв причину его волнения, заметил врач. — Вы все сделали правильно.

— Надеюсь, она выживет, — еле слышно прошептал участковый и украдкой погладил женщину по запястью.

— Что ж, думаю, ее можно перевозить, — пощупав пульс, сообщил врач и обратился к Пивоварову: — Вам что-то нужно зафиксировать до того, как санитары ее унесут?

— Нет, спасибо. Ничего не нужно, — ответил Евгений.

Врач подхватил чемоданчик и пошел к выходу.

— Санитары сейчас поднимутся и заберут ее, — предупредил он участкового и неожиданно для себя добавил: — Если хотите, я могу вам сообщить о ее состоянии. Где-то ближе к вечеру.

— Был бы вам весьма признателен, — бросив взгляд на оперативника, сказал участковый. — Я запишу вам номер телефона нашей части.

Он достал из нагрудного кармана блокнот и ручку, наскоро вывел семизначный номер, оторвал листок и сунул его в руку доктора. Кивнув на прощание, врач ушел, а через несколько минут в квартире появились санитары с носилками. Участковый помог им переложить больную на носилки и проводил до выхода. Вернувшись, он обратился к Пивоварову:

— Товарищ старший лейтенант, я здесь еще нужен?

— Погоди, Зыбко, не спеши, — остановил его Евгений. — Расскажи мне, как ты вообще здесь оказался?

— Так меня дежурный по части, старшина Головин, сюда отправил. Я в отделе был, отчеты по поднадзорным заполнял. Он меня в дежурку вызвал и сказал, что нужно сходить к гражданке Ясрыгиной Софье Дмитриевне. Она, мол, хочет подать заявление о мошенничестве.

— О мошенничестве? — удивился Пивоваров. — И кого же она обвиняла в мошенничестве?

— Без понятия, — пожал плечами участковый. — Наверное, старшина Головин знает что-то более конкретное. Мне он сказал только то, что гражданка хочет заявить о мошенничестве. Ну, я и пошел.

— Так вот сразу и пошел, Зыбко? И подробностями не поинтересовался? — чуть строже, чем следовало, спросил Пивоваров.

— Так и пошел, — смутился Зыбко и поспешил объясниться: — Вы же знаете, какая с этими отчетами морока. Я полдня над ними просидел. Они у меня уже в печенках сидели, вот я и подумал, что было бы неплохо прогуляться.

— Вот и прогулялся, — бросил Пивоваров. — Ладно, рассказывай дальше.

— Да рассказывать особо нечего. Пришел я, значит, к дому, поднялся на третий этаж. Руку к звонку протянул и тут увидел, что дверь открыта. Я удивился: чего это, думаю, гражданка Ясрыгина дверь открытой оставила? Неужто меня так ждет? Ну и вошел.

— Оружие хоть приготовил?

— Нет, — виновато протянул участковый. — Про оружие я как-то не подумал.

— В городе банда грабителей орудует, а ты, Зыбко, про оружие не подумал? — укорил его Пивоваров. — Вот ты молодец! Прямо герой дня! А если бы тебя здесь грабители поджидали, что тогда? Два трупа в морг повезли бы?

— Да не было здесь никого, — оправдываясь, проговорил Зыбко. — Я как зашел, сразу понял, что в квартире никого. Ну, то есть не совсем никого, но посторонних нет.

— И как же ты это определил? — с иронией в голосе спросил Пивоваров.

— Тихо было, как в склепе, — беспечно проговорил Зыбко. — Я покричал от порога: есть кто живой? И услышал стон. Тогда я в комнату побежал и увидел ее.

— Ясрыгину?

— Да, ее. Она лежала на диване и хрипела. Я к ней подскочил: что с вами, спрашиваю. А она в стол пальцем тычет, а сказать уже ничего не может. Шея у нее раздулась, как воздушный шар. Я голову повернул и увидел гадюку. Понял, что произошло, бросился к телефону и в часть позвонил.

— Почему в часть, а не в скорую?

— Не знаю. Растерялся, наверное, — честно признался участковый. — А старшина Головин не растерялся. Сказал: оставайся на месте и жди. Сказал, что медиков сам вызовет. Я звонок сбрасывать не стал, просто трубку на полку положил — и к ней. Хотел убедиться, что она еще жива. Потом снова к телефону пошел, тогда-то Головин мне и сказал, что скорая едет. Еще сказал, что вас на адрес посылает. После этого я трубку на рычаг вернул и в комнату пошел. Остальное вы знаете.

— Почему она сама не позвонила? — спросил Пивоваров.

— Я не знаю, — пожал плечами участковый. — Наверное, идти не могла, а телефонный аппарат в коридоре установлен. У нее ноги тоже отекли. Это я позже заметил. Ноги — как колотушки, каждая как две мои стала.

— Она что-то говорила?

— Пыталась, но отек не дал. Глазами на меня так жалобно смотрела, губами шевелила, а слов разобрать я не смог. — Зыбко тяжело вздохнул и вдруг разоткровенничался: — Знаете, товарищ старший лейтенант, я ведь первый раз с таким столкнулся. Ножевые видел, и не раз. У нас в районе такое случается: перепьют мужики, хмель им в голову ударит, или не поделят чего — и давай ножами друг друга пырять. Побои видел, когда муж жене лицо разукрасит. Бытовуха у нас тоже случается. Но чтобы намеренно человеку вред нанести? С таким мне еще сталкиваться не приходилось.

— Ничего, для первого раза ты справился неплохо, — решил подбодрить участкового Евгений.

— Жутко это, если вдуматься, — вздохнул участковый.

— Что именно?

— Да вот это, — указал рукой на опустевший диван Зыбко. — Живет человек себе, живет, никого не трогает, никому зла не желает. Ходит на работу, растит детей, о чем-то мечтает, и тут бац! Появляется какой-то негодяй и лишает его жизни. Просто так, потому что жизнь человеческую ни в грош не ставит.

— Для того мы в милицию и идем работать, чтобы пресекать такие попытки, — заметил Пивоваров.

— Жутко, — не услышав слов оперативника, повторил участковый. — Жутко и несправедливо.

Они помолчали какое-то время, думая каждый о своем. Затем Пивоваров протянул руку и дружески похлопал участкового по плечу.

— Ничего, Зыбко, привыкнешь, — проговорил он. — А сейчас иди в отдел. Я здесь сам справлюсь.

Постояв еще немного, Зыбко развернулся и, не прощаясь, покинул квартиру. Пивоваров проводил его до двери, повернулся, собираясь набрать номер дежурной части и вызвать криминалистов, но взгляд его вдруг остановился на телефонном аппарате. Красный корпус, пристроенный на навесной полке, ярким пятном выделялся на фоне кремовых обоев, которыми был оклеен коридор. Черный витой шнур, точно змея, свисал вдоль стены, навевая неприятные ассоциации с гадюкой, пришпиленной к обеденному столу. Пивоваров протянул руку к аппарату, но так и не снял трубку. Поток мыслей буквально затопил его, заставив забыть обо всем.

«Прав, прав Зыбко. В этом мире столько суеты и шума, столько ненужных бесполезных переживаний, а ведь человеческая жизнь так хрупка. Она словно свеча, которую ветер может задуть в любой момент. Судьба плетет свои узлы, в одночасье безжалостно разбивая надежды и мечты. Каждый раз, сталкиваясь с новой трагедией, разум ищет ответ: почему? Почему именно он, почему все так несправедливо и жутко? И что, в сущности, есть наша служба? Борьба за право каждого прожить свою жизнь достойно? Защита тех, кто не может сделать этого сам? В чем смысл служения людям? Быть может, в том, чтобы не дать темным силам одержать победу? Вот ты сказал Зыбко: «Привыкнешь». Но как привыкнуть к жестокости, привыкнуть видеть чужую боль? Нет, к этому просто невозможно привыкнуть».

Он смотрел на аппарат, но не видел его. И тут тишину квартиры разорвал пронзительный трезвон. От неожиданности Пивоваров вздрогнул и отдернул руку от ожившего аппарата. Телефон звонил не умолкая, а он в недоумении смотрел на него и никак не мог понять, почему он звонит, ведь хозяйки в квартире нет. Наконец до него дошло, что никто из друзей и родных не знает о том, что произошло в доме Ясрыгиной, и он торопливо снял трубку, опасаясь теперь, что звонок сорвется. Но он не сорвался.

— Слушаю, — громче, чем требовалось, произнес в трубку Евгений.

Звонивший замешкался, услышать мужской голос он явно не рассчитывал. Пивоваров слышал, как кто-то дышит в трубку, но молчит.

— Кто у аппарата? — взяв инициативу в свои руки, спросил он.

— Это квартира Ясрыгиных? — услышал он наконец высокий женский голос.

— Да, все верно. С кем я говорю?

— А вы кто? — вопросом на вопрос ответили ему.

— Оперуполномоченный Пивоваров. Прошу вас, назовите свое имя.

— Какой еще уполномоченный? — В женском голосе слышалось замешательство. — И где Софочка?

— Вы кем ей приходитесь? — уклонился от ответа Пивоваров и рискнул предположить: — Вы ее мать?

— Мать? Что вы, нет, конечно. И как только вы могли предположить такое?

— Тогда кто вы ей? — настаивал Пивоваров.

— Я — ее свекровь, — с гордостью в голосе заявила женщина.

— Ваше имя-отчество? — потребовал Пивоваров, а про себя подумал: «Теперь понятно, что ее так возмутило. Видимо, отношения между невесткой и свекровью не слишком нежные».

— Клавдия Ивановна, — сообщила женщина и с небольшой заминкой добавила: — Ясрыгина.

— Клавдия Ивановна, вы проживаете вместе с невесткой?

— Да, сейчас я проживаю со своим сыном. А где Софочка?

— Ваш сын сейчас на работе?

— Разумеется, — почти возмущенно подтвердила Клавдия Ивановна.

— Где он работает?

— В школе. Он учитель математики.

— В какой именно школе?

— Школа номер тридцать шесть. Это на пересечении Молодежной и Ленина, — отчиталась Клавдия Ивановна. — А в чем дело?

Школа номер тридцать шесть была хорошо знакома Пивоварову, потому что не только располагалась в его районе, но и находилась как раз напротив участкового отдела милиции. Это известие его обрадовало. «Нужно позвонить Головину, пусть отправит кого-нибудь за мужем Ясрыгиной», — подумал он.

— Молодой человек, в чем, собственно, дело? — в очередной раз повторила вопрос Клавдия Ивановна, и на этот раз Пивоваров решил, что не может дольше тянуть, придется сказать женщине правду.

— С Софьей Дмитриевной случилось несчастье, — тщательно подбирая слова, начал он. — Вы не могли бы сейчас приехать домой?

— Несчастье? Она что, под машину попала? — начала было Клавдия Ивановна, но сама же себе возразила: — Нет, если бы она попала под машину, нам бы позвонили из больницы. А вы у нас дома…

— Клавдия Ивановна, к чему гадать? Просто приезжайте, и все.

— Мне не нужно никуда ехать, — заявила женщина. — Я тоже работаю в тридцать шестой школе. Я повар. До дома мне идти десять минут неспешным шагом.

— Вот как? Тогда прошу вас, сообщите и сыну, что я жду вас в квартире.

— Но для чего? Как вы вообще там оказались?

— Это не телефонный разговор, Клавдия Ивановна, — оборвал женщину Пивоваров. — Поверьте, будет лучше, если мы поговорим лицом к лицу. Итак, я вас жду через десять минут.

Он положил трубку, мысленно проинес: «Держу пари, сейчас она снова позвонит» — и не ошибся. Через пару секунд телефон зазвонил вновь. Он звонил, а старлей отсчитывал гудки: пять, шесть… десять… двенадцать… На пятнадцатом гудке женщина сдалась. Телефон звякнул в последний раз и затих.

— Так-то лучше, — вслух произнес Пивоваров и повторно снял трубку. На этот раз он позвонил в дежурную часть и попросил старшину прислать криминалистов на квартиру Ясрыгиной. Покончив с этим, Евгений решил, что успеет осмотреть остальные комнаты до того, как явится свекровь в сопровождении мужа Софочки.

Как он и ожидал, осмотр квартиры не занял много времени. По всему было видно, что грабители не шарили по квартире, а действовали целенаправленно и быстро. В кухне и спальне их присутствие ничем не подтверждалось. Лишь в большой комнате, где находилась хозяйка квартиры, видны были следы их присутствия. Пивоваров еще раз оглядел комнату: привычная стандартная обстановка, какую встретишь в квартире любого советского гражданина. Обои светлых тонов в вертикальную полоску с переплетающимися цветочными ветками, на окнах тюль белого цвета, по краям портьеры чуть темнее обоев. По правой стене расположены диван и два раскладных кресла, по левой — модный мебельный гарнитур, именуемый в народе «стенка», производства Ленинградской мебельной фабрики. В углу на тонких деревянных ножках приютился черно-белый телевизор марки «Горизонт» минского радиозавода. Центр комнаты занимал круглый обеденный стол, покрытый льняной скатертью нежно-бежевого оттенка.

При входе, с правой стороны от двери, хозяева умудрились вместить пианино. Солидный инструмент цвета воронова крыла. Лаковая поверхность отражала яркий свет от включенной люстры. Верхняя крышка оказалась открытой. Пивоваров подошел ближе, заглянул внутрь, но не заметил ничего подозрительного. Трогать крышку он не стал, предпочел оставить все как есть до прихода криминалистов.

Евгений отошел от инструмента, бросил взгляд на часы и понял, что хозяева придут с минуты на минуту. Чтобы они не затоптали место преступления, он решил встретить их у порога и вышел в подъезд как раз в тот момент, когда Клавдия Ивановна и ее сын поднимались по лестнице. Увидев оперативника, Клавдия Ивановна театрально схватилась за сердце и тоненьким безжизненным голосом протянула:

— Ох, скорее же скажите, что случилось? Душу истерзало неведение!

Если Пивоварова и удивила театральность реплики Клавдии Ивановны, то вида он не подал. Ее сын же, напротив, участливо склонился к матери и проникновенно произнес:

— Не стоит так волноваться, мамуля. Не забывай, что сказал врач. — Он перевел взгляд на Пивоварова и пояснил: — У мамы больное сердце, ей рекомендовано избегать любых потрясений. Прошу вас, постарайтесь быть с ней поделикатнее.

— Боюсь, не смогу выполнить рекомендаций вашего врача, — осторожно заметил Пивоваров. — Ситуация, сложившаяся не по моей воле, не позволит.

— Так что же стряслось? Я ничего не понимаю! Мама пришла, сорвала меня с занятий, а ведь у меня сегодня контрольная в шестом «Б». Ничего не объяснила, только все твердила, что дома нас ждет участковый. Вы и есть участковый?

— Нет, я оперуполномоченный старший лейтенант Евгений Александрович Пивоваров, — представился старлей и для убедительности предъявил удостоверение. — С Клавдией Ивановной мы заочно знакомы. Представьтесь, пожалуйста, и вы.

— Ясрыгин Данила Петрович, — сказал мужчина. — Теперь нам позволено будет узнать, в чем дело? Нет, пожалуй, для начала мы пройдем в квартиру. Маме плохо, и ей лучше прилечь.

— Не хотите спросить, где ваша жена? — Пивоварова вдруг разозлила показная забота сына, и он решил, что может отставить церемонии.

— Жена? А при чем тут Софочка? — искренне удивился Ясрыгин.

— Разве ваша мама вам не сказала? — еле сдерживая раздражение, спросил Пивоваров.

— Не сказала о чем? — все так же удивленно переспросил Ясрыгин и перевел взгляд на мать. — Мама, о чем он говорит? Ты что-то недоговариваешь?

— Ох, мне нехорошо. — Клавдия Ивановна пошатнулась, сын тут же подставил руку ей под локоть, пытаясь удержать ее. — Ты прав, сынок, мне лучше прилечь.

— Боюсь, с этим придется повременить, — безапелляционным тоном заявил Пивоваров и выдал «без купюр»: — На вашу квартиру совершен налет. Преступники проникли в квартиру и отравили Софью Дмитриевну змеиным ядом.

— Что? Что вы сказали? — Только теперь Ясрыгин забыл о матери и ее здоровье. Он невольно опустил руку, которой придерживал мать, и схватился за горло. Судорожно сглотнув, умоляющим взглядом посмотрел на оперативника и прошептал: — Прошу вас, скажите, что с ней все в порядке!

— Она жива, — пожалев мужчину, поспешил успокоить Пивоваров. — По крайней мере, была, когда санитары увозили ее на скорой.

— Жива, — с облегчением выдохнул Ясрыгин и снова повернулся к матери: — Слышишь, мама, она жива! Ох, как же вы меня напугали. — Последние слова были обращены к оперативнику.

Пивоваров наблюдал за реакцией свекрови, и то, что он видел, ему не нравилось. Женщина обиженно поджала губы и невольно отстранилась от сына. Ей пришлась не по душе забота дорогого сынули о ком-то помимо нее, но она вынуждена была промолчать. То ли присутствие оперативника ее стесняло, то ли остатки совести шептали, что момент для недовольства не слишком подходящий. Так или иначе, она вынуждена была промолчать. А Ясрыгин, воодушевленный тем, что жизни жены не угрожает опасность, продолжил, обращаясь к Пивоварову:

— Вы сказали, нашу квартиру ограбили? Как это произошло?

— Мы пока не имеем полного представления, — признался Пивоваров. — Можем только выдвигать предположения, потому что пообщаться с вашей женой мы не смогли. Ее состояние врач оценил как критическое, поэтому ее сразу отправили в больницу.

— В какой она больнице? Я должен немедленно поехать туда, — решительно заявил Ясрыгин и с надеждой посмотрел на мать: — Ты ведь сможешь побыть какое-то время одна, правда, мамуля? Я понимаю, что для тебя вся эта ситуация чудовищна, но ведь нужно кому-то узнать, что там с Софочкой.

— А кто заберет детей из сада? — Поняв, что этот раунд проиграла, Клавдия Ивановна позабыла о своем недуге, подбоченилась и приготовилась отбивать вторую атаку. — Или ты думаешь, что я в состоянии сейчас идти два квартала пешком, а потом тащиться обратно с двумя детьми по снегу?

— Нет, конечно, нет, — поспешил заверить Ясрыгин. — Я забегу в сад и попрошу, чтобы детей оставили со сторожем, а на обратном пути заберу их домой. Иногда мы с Софочкой так делаем, если не успеваем забрать их вовремя.

— Вы много чего делаете с Софочкой, — язвительно выплюнула Клавдия Ивановна. — Не понимаю, для чего она вообще их рожала, если не хочет ни воспитывать, ни заботиться о них?

— Не говори так, мам, — одернул женщину Ясрыгин. — Софочка — прекрасная мать.

— И где сейчас твоя прекрасная мать? Притащила в дом грабителей, и посмотри, что из этого вышло!

Пивоварову надоело слушать перепалку матери и сына. Он бросил взгляд на наручные часы и удивился, как быстро летит время: казалось, только что стрелки показывали три часа пополудни, а уже почти четыре. «Скоро начнет темнеть», — отметил он про себя и негромко кашлянул, привлекая внимание Ясрыгиных. Оба, и мать, и сын, мгновенно умолкли, поняв, что слишком увлеклись.

— Давайте пройдем в квартиру, — предложил Пивоваров. — Только предупреждаю: старайтесь ни до чего не дотрагиваться. Больницу придется отложить, сейчас важнее понять, как и почему преступники выбрали именно вас. Поговорить мы сможем в кухне. Есть возражения?

Возражать никто не стал. Евгений проводил Ясрыгиных в квартиру, усадил в кухне на табуреты, сам присел рядом и приступил к обстоятельной беседе.

Спустя десять минут приехали криминалисты. Они тут же занялись работой, не обращая внимания ни на хозяев, ни на оперативника. Ничего существенного из разговора с родственниками пострадавшей Пивоваров узнать не сумел. Ни мать, ни муж знать не знали, что Софочка планирует посетить сберегательную кассу и снять накопленные сбережения. Какую именно сумму сняла супруга, Ясрыгин еще не знал, это Пивоваров выяснил, изучив сберкнижку. Также муж не смог назвать точной суммы, которая хранилась в доме, но то, что шкатулка оказалась пустой, говорило о том, что преступники получили гораздо больше шестисот рублей, которые Софочка принесла домой.

Не знали они и о том, могла ли она поделиться своими планами с подругами или соседями. А Клавдия Ивановна так и злопыхала, заявив, что уверена: невестка назло ей сняла деньги и собиралась купить телевизор. А ведь она, Клавдия Ивановна, неоднократно заявляла, что затея с цветным телевизором до добра не доведет!

Промаявшись минут сорок, Пивоваров оставил хозяев одних, строго-настрого запретив выходить из кухни до тех пор, пока криминалисты не закончат работу.

Уйдя из квартиры Ясрыгиных, он собирался перейти к опросу соседей в поисках возможных свидетелей, но день, и без того принесший слишком много проблем, никак не желал считаться с планами оперативника. Не успел он подняться на этаж выше, как из дверей квартиры Ясрыгиных выглянул один из экспертов-криминалистов и сообщил, что ему звонят из отдела и что звонок этот очень срочный. Чертыхнувшись, Евгений вернулся в квартиру и, поднеся трубку к лицу, негромко произнес:

— Пивоваров слушает.

— Это снова я, Женек, — услышал он в трубке голос старшины Головина. — Ты не поверишь, но у нас новый сигнал.

— Только не говори, что снова кого-то ограбили, — простонал Пивоваров.

— Так и есть, — почти радостно сообщил Головин. — Только на этот раз у грабителей что-то там не заладилось.

— Что это значит?

— А то, что жертва оказала сопротивление и молодчики сбежали. — Торжество в голосе Головина зашкаливало. — Гони на улицу Гагарина, дом номер восемнадцать. Капитан Болотников ждет тебя там.

Повесив трубку, Пивоваров выскочил из квартиры. Улица Гагарина располагалась совсем недалеко, в каких-то трехстах метрах. Всю дорогу он почти бежал, подгоняемый надеждой. Неудача должна была вселить в грабителей сомнения в своих силах. До этого дня им все удавалось, ограбления проходили по точно намеченному плану, но теперь… Теперь оперативники расставили своих людей во всех сберкассах города, и преступникам будет сложнее выискивать очередную жертву. А еще у них на руках есть приметы грабителей. Пусть только в общих чертах: рост, телосложение, примерный цвет волос. И даже если они сменят одежду, поведение их выдаст! Опытные оперативники непременно вычленят их из толпы обычных людей, которые приходят в сберкассу исключительно ради того, чтобы снять или внести деньги. Эти же будут выделяться из толпы, потому что их интересует совсем другое.

«Кто знает, может, именно этот день станет переломным моментом в расследовании. Раздосадованные неудачей, они могут начать обвинять друг друга, а если между ними произойдет разлад, будут совершать ошибки, и тогда мы их поймаем! Да, мы обязательно их поймаем. Завтра будет новый день, и этот день принесет нам удачу. Я это чувствую», — размышлял Евгений, перебегая дорогу и устремляясь в сторону улицы Гагарина.

До нужного дома ему оставалось пройти всего пятьдесят метров. Окрыленный радужными мыслями, он стремительно шел вперед, не глядя по сторонам, поэтому не заметил, как из подворотни дома под номером шестнадцать вышли двое мужчин. Крадучись они проскользнули мимо него, пересекли улицу Гагарина и исчезли в темных аллеях парка. Пивоваров так никогда и не узнал, насколько близок он был к тому, чтобы положить конец жестоким преступлениям.

Но в одном он оказался прав: этот день действительно стал переломным моментом в деле об ограблениях. Вернее, это был последний день, когда банда грабителей могла причинить кому-то вред, потому что подозрительные личности обходили сберкассы стороной, а ограбления прекратились. В конце концов на очередном совещании в кабинете начальника ОВД по Центральному району было принято решение снять посты. Все пришли к выводу, что преступники сорвали куш и свернули свою преступную деятельность. Как выяснилось позже, они были и правы, и не правы одновременно.

Начальник отдела внутренних дел по Железнодорожному району города Хабаровска, полковник милиции Болотин Антон Юрьевич, пребывал в полном замешательстве. Рожденный в крае суровых степей и огромных просторов Алтайского края, он по воле случая сразу после службы в рядах Советской армии переехал в Хабаровск, связав с этим краем свою судьбу. Посвятив свою жизнь охране правопорядка, Болотин довольно быстро поднялся по служебной лестнице и к своим пятидесяти годам успел получить звание полковника и отслужить в качестве начальника ОВД Железнодорожного района около восьми лет. И за все годы службы он, пожалуй, ни разу не попадал в столь неприглядное положение.

Слово «неприглядное» далеко не в полной мере отражало то смятение, в котором полковник Болотин находился с пяти часов вечера. День этот, четверг двадцать первое января, на первый взгляд ничем не отличался от остальных трехсот шестидесяти четырех дней в году. В иные дни полковнику приходилось принимать до двадцати сложных решений за раз, и никогда при этом он не колебался. Раздумывал? Да. Рисковал? Несомненно. Ошибался? Не без этого. Но еще ни разу он не испытывал замешательства.

Болотин сидел в своем рабочем кабинете, смотрел на телефонный аппарат городской связи и никак не мог решить, что именно он должен предпринять. Возможно, виной тому было подспудное чувство вины. Мог ли он предотвратить то, что случилось сегодня во вверенном ему районе? Мог ли предпринять какие-то упреждающие шаги? Ведь он видел сводки преступлений, совершенных в Хабаровском крае за последние семь дней, принимал участие в совещании при УВД Хабаровского крайисполкома, которое проводил генерал-майор Черкашин. Болотин сам настаивал на усилении патрулирования трудовых сберегательных касс во всех городах Хабаровского края, несмотря на то что оснований для этого было недостаточно. И что в итоге вышло?

А вышло то, что в его родном городе за последние четыре часа было совершено четыре ограбления квартир в домах горожан, причем два из них в подведомственном ему Железнодорожном районе. Сведения об ограблениях он получил всего двадцать минут назад и еще не имел полной картины происшествий, но и без этого можно было с уверенностью сказать: преступники, неделю назад орудовавшие в Комосомольске-на-Амуре, перебрались в Хабаровск.

Первый сигнал поступил из дежурки в шестнадцать двадцать. ОВД номер шесть принял звонок об ограблении по улице Трехгорной. К тому времени, как дежурный передал информацию полковнику Болотину, оперативники участкового отдела уже успели поработать на месте. Жертва ограбления находилась в краевой больнице с отравлением ядом гадюки. Собственно, поэтому дежурный по шестому отделу потребовал срочно передать информацию лично полковнику. Не успел Болотин хоть как-то отреагировать, как поступил второй сигнал. Еще одно ограбление с использованием яда гадюки произошло в Заречном переулке, расположенном за Центральным кладбищем.

Неприятные новости поступили с разницей в пять-семь минут. Болотин сразу понял, с кем они имеют дело, и приказал дежурному обзвонить все районные отделы города и выяснить, как обстоят дела у них. На прозвон ушло больше получаса, и результат полковника Болотина не обрадовал: еще два идентичных ограбления в соседнем Краснофлотском районе. Четыре преступления за день, и это после того, как начальник краевого отдела дал добро на патрулирование сберкасс! Что же пошло не так? Неужели его люди не смогли распознать в толпе преступников?

Конечно, он не ставил в каждой сберкассе по сотруднику, казалось, в этом нет необходимости. Но всех участковых уполномоченных, сотрудников патрульно-постовой службы и службы охраны общественного порядка обязали курировать сберкассы, выполняя усиленное наблюдение в течение всего рабочего дня. И несмотря на это, преступники каким-то образом ушли от внимания всех служб? Быть может, они сменили тактику и в этот раз нашли другой способ выбирать подходящих для своих целей жертв?

Так размышлял полковник Болотин, пока дежурный собирал более полную информацию о происшествиях. Уже через полчаса Болотин знал, что от своего плана преступники не отступили. В каждом случае жертва предварительно посетила сберкассу и сняла с личного счета внушительную сумму денег, которую грабители в итоге унесли с собой. Каждый раз орудием преступления служила черная гадюка, из-за чего жертва не сразу могла сообщить об ограблении. Это обстоятельство было самым паршивым. Пока жертва приходила в себя, след преступников остывал, как воздух в знойный день при малейшем дуновении ветерка. К тому же они теперь знали, что в одном городе преступники надолго не задерживаются. Два-три дня — и перекочуют в другой город. Предсказать, в какой именно, практически невозможно. И что же тогда делать ему, полковнику милиции, советнику юстиции первого класса? Что толку от всех почетных наград и регалий, если он не в состоянии найти ответ на простой вопрос?

Усиленные патрули не привели к положительному результату, но что он может сделать еще? Разве что пустить в новостях предупреждение, чтобы жители города какое-то время не пользовались услугами сберкасс. Но тогда им ни за что не выйти на преступников! К тому же высокое городское начальство никогда не пойдет на подобные меры. Признаться в том, что в городе орудует банда? Нет, на такое они точно не пойдут. Получается, они бессильны? И откуда только взялась эта банда Черной гадюки?

От душевных терзаний полковника спас телефонный звонок. Аппарат, который он битый час гипнотизировал взглядом, вдруг ожил. Вздрогнув от неожиданности, Болотин протянул руку к аппарату. «Началось», — промелькнуло в голове, прежде чем он снял трубку.

— Полковник Болотин у телефона, — привычно представился он.

— Ну и когда ты собирался мне сообщить? — послышался в трубке разгневанный голос генерал-майора Черкашина. — Или ты и не собирался этого делать?

— Никак нет, товарищ генерал-майор, — заученно отчеканил полковник. — Доклад готов.

— Тогда почему ты заставляешь меня самому тебе звонить? — бушевал Черкашин. — Где это видано, чтобы начальник УВД последним узнавал о том, что творится у него под носом!

— Я как раз собирался звонить вам, товарищ генерал-майор, — устало проговорил Болотин, не слишком надеясь на то, что тот ему поверит. — Ситуация прояснилась только что.

— Докладывай, — приказал Черкашин.

На доклад много времени не ушло, потому что у самого полковника на руках было не так уж много данных. Выслушав его, генерал-майор отдал приказ бросить все силы на поимку преступников, а предложение об оповещении граждан с помощью средств массовой информации, как и ожидалось, Черкашин категорически отверг.

— И учти, полковник: чтобы к завтрашнему вечеру эти подонки сидели в камере, — заявил он и бросил трубку.

— Что ж, считай, отделался легким испугом, — вслух произнес Болотин и неожиданно для себя улыбнулся. — К завтрашнему вечеру! Хоть здесь ничего не меняется.

Несмотря на поздний час, полковник созвал экстренное совещание, вызвав всех имеющихся в штате оперативных работников. Вводная была проста до неприличия: поймать злодеев, чего бы это ни стоило. Было решено отрядить в каждую сберегательную кассу по оперативнику, которые должны будут изучать клиентов кассы изнутри. Обговорив детали предстоящих действий, полковник перешел к завершающему этапу совещания.

— Официально дело будет вести капитан Кравцов. Связь держать через дежурного по части, старшину Соболева, обо всех происшествиях докладывать ему. Соболев, ты будешь находиться у телефона круглосуточно, пока мы не поймаем грабителей.

— Понял, товарищ полковник, — не слишком радостно отрапортовал старшина.

— Кравцов! Твоя группа начинает работать уже сейчас, — продолжил полковник. — Возьмешь себе в помощь участковых. Сегодня же пройти по соседям, собрать показания, пусть даже на это уйдет большая часть ночи. К шести утра ко мне на доклад! Это понятно?

— Понятно, — коротко бросил капитан Кравцов.

— Посади кого-то на телефон, пусть свяжутся с Комсомольском-на-Амуре, — бросив взгляд на часы, отдал очередной приказ Болотин. — Сомневаюсь, что после семи вечера удастся застать кого-то в отделе, так что будь готов к тому, что придется требовать вытащить людей из дома. Как вы этого добьетесь, не имеет значения, но чтобы к утру вся информация по Комсомольску была у тебя на руках.

На этот раз Кравцов лишь кивнул, оставляя комментарии при себе.

— И еще одно: эпизоды, произошедшие в Краснофлотском районе, отработать так же тщательно, как и свои, — чуть помедлив, приказал Болотин. Увидев, что Кравцов собирается возразить, он поднял руку в предупреждающем жесте и категорично заявил: — Ничего не хочу слышать! Знаю, парни из Краснофлотского будут вам не рады, но потому я тебя, Кравцов, и назначил старшим. Ты сумеешь с ними договориться, в этом я не сомневаюсь. В конце концов, цель у нас одна — обезвредить банду Черной гадюки и сделать это как можно быстрее. А теперь идите, незачем терять время, его и так не слишком много.

На этом совещание закончилось. Оперативники покидали кабинет начальника ОВД с тяжелым сердцем. Их и самих возмущала наглость «гастролеров», которые пришли в их город и третируют простых жителей. К работе без сна и отдыха им тоже было не привыкать, а вот капитану Кравцову они искренне сочувствовали. Каждый из оперативников знал, насколько неблагодарное дело поручено Кравцову, ведь больше «гастролеров» и другой швали оперативные работники терпеть не могли, когда кто-то лезет в их дела, проверяя и перепроверяя работу, которую те уже выполнили.

То, что дело поручили капитану Кравцову, никого из оперативников не удивило. В отделе он считался лучшим «сыскарем», что не раз доказывал на деле, потому и звание капитана, которое при обычных сроках он получил бы только к тридцати двум годам, Кравцов, которому два месяца назад исполнился тридцать один, носил уже больше года. Высокий, под метр девяносто, он не выглядел ни худым, ни крупным. Тренированное тело борца сочеталось с интеллектом профессора, а суровые, словно выточенные из камня черты лица и иссиня-черные волосы, зачесанные назад, придавали его внешности более зрелый вид.

В группу Вадима Кравцова, включая его самого, входили четыре оперативника. Первым в списке шел Жарик — правая рука капитана, его закадычный друг и бессменный напарник. Анатолий Жариков, двадцати семи лет, всего полгода как надел погоны старшего лейтенанта. Светловолосый голубоглазый весельчак, с чьего лица почти никогда не сходит улыбка, он располагал к себе всех, начиная с детей и заканчивая ворчливыми старушками. Кажущаяся беспечность Жарикова шла в противовес к чрезмерной рассудительности Кравцова. Если Кравцову требовалось все разложить по полочкам, то Жариков, напротив, действовал импульсивно. Несмотря на различия, они прекрасно дополняли друг друга и за пять лет совместной службы сумели стать если не одним целым, то идеально сработавшейся командой.

Второй член команды, невысокий коренастый татарин Марат Рахимов, также имел звание старшего лейтенанта. Он был чуть старше капитана Кравцова и иногда завидовал более удачливому товарищу, что время от времени сказывалось на их взаимоотношениях. Однако Марат имел два положительных качества, которые высоко ценил Кравцов и потому смотрел сквозь пальцы на выходки старлея. Качества эти — упорство и усидчивость — частенько служили хорошую службу в оперативной работе. В «наружке», как называли оперативники задание по наружному наблюдению за объектом, Рахимову не было равных. Он не ворчал, когда его отправляли наблюдать за объектом, каким бы долгим ни ожидалось наблюдение, и мог обходиться без еды, воды и сна двое, а то и трое суток. А уж если Рахимов «брал след», то, как хорошая ищейка, не останавливался до тех пор, пока этот след не выведет его на преступника.

Третий член команды, самый молодой и самый неопытный, Саня Мусин, наполовину казах, наполовину русский, попал в команду Кравцова совсем недавно. По распределению его назначили в ОВД Железнодорожного района для прохождения летней практики, где и прикрепили к группе капитана Кравцова. Парнишке так понравилось служить под началом капитана, что он уговорил того взять его на постоянной основе. Так как Мусин показался Кравцову смышленым парнем, он его просьбу удовлетворил, и после окончания школы милиции Мусин перебрался в отдел окончательно. Погоны младшего лейтенанта Саня Мусин носил с гордостью и очень сокрушался, что работа оперативника дает редкую возможность щеголять в форме, так как повседневные обязанности оперативники выполняли в штатском. Внешность младшего лейтенанта казалась ничем не примечательной, кроме разве что глаз. Коротко стриженные каштановые волосы Мусин носил на манер капитана: зачесывая челку назад. Широкое лицо с выступающими скулами, доставшееся ему в наследство от отца-казаха, чуть раскосый разрез глаз неожиданно светлого, небесно-голубого оттенка (точь-в-точь как у матери), средний рост, средний вес, чуть более смуглая кожа и наивно-детское выражение лица, благодаря которому окружающим сложно было представить его служителем закона. Это обстоятельство нередко играло на руку всей группе. Если нужно было незаметно проследить за кем-то из матерых рецидивистов, да так, чтобы у того не появилось и малейшего подозрения, что за ним ведется слежка, капитан Кравцов всегда отправлял Саню Мусина. Смешавшись с толпой, он становился практически невидимкой.

Сейчас группа Кравцова собралась в кабинете в полном составе. Капитан сидел в кресле за своим столом, остальные, расставив стулья, расположились вокруг стола. Все они присутствовали на совещании у полковника Болотина, поэтому пересказывать, о чем там шла речь, необходимости не было. Но начать разговор как-то не получалось. Кравцов уже дважды открывал рот и вновь его закрывал, так и не сказав ни слова. Толик Жариков с беспечным видом разглядывал трещины на потолке. Побелка давно требовала обновления, но у завхоза все никак руки не доходили. Саня Мусин сосредоточенно чертил невидимые круги на колене. Его палец ходил то по широкому кругу, то по узкому, не останавливаясь ни на секунду. Марат Рахимов отводил взгляд, стараясь ни на кого не смотреть. Он уже понимал, какое задание получит, и его немного раздражала необходимость сидеть вместе со всеми и ждать, не родится ли в мозгу командира какая-то гениальная идея.

— Итак, вы все слышали, — не найдя более подходящих слов для начала разговора, выдал наконец Кравцов. — Какие будут предложения?

— Да чего тут мудрствовать? — как всегда, первым в разговор вступил Толик. — Нужно идти по адресам, искать зацепки.

— В первую очередь нужно связаться с Комсомольском, — нехотя вклинился Рахимов. — Забыл, Жарик, о чем полковник говорил?

— Тут дел всего на пять минут, — отмахнулся Жариков.

— Не скажи, — возразил Кравцов. — На то, чтобы переслать документы, уйдет слишком много времени, а нам нужно не только получить их, но успеть изучить, сделать выводы и как-то притереть к тому, что уже имеем. Придется сидеть и вручную записывать все, что тамошние опера смогут нам рассказать. Саня, у тебя как с письмом?

— На уровне школьной программы, — неуверенно ответил Мусин.

— Я не про грамматику и пунктуацию, — пояснил Кравцов. — Писать быстро умеешь?

— А, вот вы о чем! — Мусин был единственным оперативником в группе, который обращался к коллегам на «вы». — Я стенографией владею. У нас в школе трудовика не было, так нас вместе с девочками два года обучали машинописи и стенографии.

— Ого! Да у нас в группе, оказывается, свой личный секретарь появился, — захохотал Жарик. — Как же ты так долго свои таланты от нас скрывал, Саня?

— Как раз затем, чтобы вы, товарищ старший лейтенант, не насмехались, — парировал Мусин. — Знаю ведь, как вы любите хохмить, а стенография — дело не мужское.

— Мужское дело или нет, сейчас не об этом речь, — осадил оперативников Кравцов. — А вот то, что в данной ситуации это как нельзя кстати, очень даже хорошо. Итак, Саня, ты садишься на телефон и звонишь коллегам из Комсомольска-на-Амуре.

— Да его же пошлют, — негромко вставил Рахимов. — Время половина восьмого вечера, все нужные люди по домам разошлись. Чтобы дежурный выдал домашние номера телефонов, нужно очень сильно постараться.

— Проявит смекалку, верно, стенограф? — вступился за Мусина Жариков.

— Я постараюсь, — неуверенно подтвердил Мусин.

— Вот и отлично! — кивнул Кравцов и поспешил перейти ко второй части задания: — С ребятами из Краснофлотского района я свяжусь сам, а вам, парни, достается поквартирный опрос.

— Кто бы сомневался, — еле слышно пробубнил Рахимов и начал подниматься.

— У тебя какие-то проблемы, Марат? — остановил его Кравцов.

— Никаких проблем, командир, — лениво протянул Рахимов и обратился к Жарикову: — Ну что, Жарик, погнали, что ли?

Жариков бросил быстрый взгляд на капитана, но, не услышав возражений, встал и зашагал к выходу. У двери он остановился, повернулся лицом к Кравцову и уточнил:

— Ходим до победного конца?

— Придется, — кивнул Кравцов.

— А потом снова сюда? — уточнил Рахимов.

— Да, Марат, мы с Саней будем ждать вас здесь, — подтвердил Кравцов.

— Надеюсь, нам не придется таскаться по этажам до полуночи, — высказал надежду Жариков и вышел из кабинета. Вслед за ним вышел и Рахимов.

Кравцов дождался, когда за оперативниками закроется дверь, и обратился к Мусину:

— Вот что, Саня, мы поступим несколько иначе. С дежурным из Комсомольска поговорю я. Хочу попробовать договориться, чтобы ребята сами нам перезвонили. Пока он их разыщет, пока уговорит… Одним словом, ты вступишь в игру чуть позже, когда нужно будет записывать сведения.

— Думаете, меня они действительно пошлют? — Мусин расстроился, но старался не подавать вида. — Хорошо, сделаем так. Тогда чем мне заняться сейчас?

— Дуй в лабораторию, быть может, у криминалистов для нас что-то интересное отыщется, — предложил Кравцов. — На оба дела мы выезжали вместе, так что в общих чертах ты представляешь, о чем спрашивать спецов.

Мусин спорить не стал. Ему не улыбалось получить от ворот поворот от коллег из Комсомольска, а с ребятами из лаборатории за полгода работы он успел неплохо сойтись. К тому же в лаборатории ему нравилось. Все эти скляночки с реактивами, катализаторами и ингибиторами, колбочки, стеклышки и микроскопы, с помощью которых эксперты производили свои опыты, буквально завораживали молодого опера. Даже то, что порой криминалистам приходилось иметь дело с чьей-то рвотой или слизью из носовых пазух, а то и с чем похуже, не умаляло того факта, что зачастую только на основании лабораторных исследований оперативникам удавалось напасть на след преступников.

Втайне Мусин мечтал когда-нибудь, получив данные лаборатории, прийти к сногсшибательному выводу и благодаря этому самостоятельно выйти на преступника. Спускаясь по лестнице на первый этаж, он самозабвенно мечтал, как все это произойдет. «Быть может, мне повезет именно сейчас, и тогда Рахимов перестанет задираться, а полковник Болотин велит представить меня к награде за прорыв в деле банды Черной гадюки», — думал он, вышагивая по коридору, ведущему в лабораторию.

В 1981 году криминалистическое подразделение при районном отделе было сравнительно новым явлением. Именно в этот год постановлением правительства по всем краям и областям начали создаваться самостоятельные экспертно-криминалистические лаборатории, выделившиеся из состава оперативно-технических отделов. Это был новый шаг в развитии научного подхода к раскрытию преступлений.

Работал здесь обычно один криминалист, реже — двое. Они занимались и фотографией, и дактилоскопией, и сличением почерков, и исследованием следов орудий взлома. Дактилоскопическая, трассологическая, баллистическая, техническая, биологическая, графологическая экспертизы — все это ложилось на плечи криминалистов, как только улики, собранные на месте преступления, попадали в лабораторию. Это была кропотливая работа, порой неблагодарная, но благородная и необходимая.

Криминалистическая лаборатория — скромное помещение на верхнем этаже кирпичного здания отдела милиции Железнодорожного района — располагалась на отшибе. Сюда, в конец длинного коридора, из посторонних мало кто заглядывал. За железной дверью со смотровым стеклом в верхней ее части, где приютилась едва читаемая надпись «Криминалистический кабинет», царила особая атмосфера.

Небольшая комната, пять метров в длину и чуть меньше трех в ширину. Стены сплошь увешаны вспомогательными табличками, инструкциями, справками, написанными от руки. У высокого окна, прикрытого от солнца шторами, стоял стол криминалиста, а на нем стопками коробки с вещественными доказательствами. Все они рассортированы по делам и упакованы в бумажные конверты с надписями от руки: номер дела, дата, фамилия следователя. На стене, слева от стола, висел плакат (наследие советской криминалистической школы, восходящей еще к началу века) с классификацией папиллярных узоров: завитков, дельта-узлов, петель. Чуть ниже пристроились схемы татуировок, призванные помочь с идентификацией рецидивистов.

В углу кабинета на отдельном стеклянном столике установлен микроскоп советского производства марки МБС, с окуляром, в который криминалист часами смотрит на волокна ткани, краски, осколки стекла, извлекая из микромира улики, недоступные невооруженному глазу. Здесь же, на стальном листе, прикрученном к штативу от фотоаппарата, густо развешаны фотографии улик. Черно-белые снимки печатались в отдельном помещении, там же и высушивались на веревочке. На полках вдоль одной из стен — главное достояние криминалистического кабинета: архив с дактилокартами, в котором собраны отпечатки пальцев подозреваемых за многие годы. Архив располагался на верхней полке. Чуть ниже шли баллистические справочники, карточки с описаниями калибров оружия, рисунки траекторий полета пуль, информация о спиральной нарезке различных марок револьверов. Самые нижние полки занимали стеклянные флаконы с химическими реактивами. Все это богатство освещал светильник под потолком, наполняя комнату желтым, слегка тусклым светом. Летом в кабинете всегда было душно, даже при открытых окнах. Зато зимой — сыро и холодно, несмотря на батареи центрального отопления.

Январь в этом плане считался худшим месяцем в году для работы в лаборатории. Казалось, что сама природа в это время восстает против криминалистов, заставляя их зябко ежиться от холода, превращая руки в ледышки, а ноги, пусть и обутые в войлочные сапоги-калоши, с трудом передвигаться по бетонному полу. Однако на Якова Шнеерсона, единовластного хозяина криминалистической лаборатории при ОВД Железнодорожного района, такие мелкие неудобства, как холод и сырость, никакого влияния не имели. Быть может, потому, что он почти в одиночку создал с нуля эту лабораторию, считал ее своим детищем и во всем, даже в холоде, видел свои плюсы.

Когда Саня Мусин, робко постучав в дверь, вошел в «святая святых», Яков Шнеерсон увлеченно рассматривал что-то в микроскоп. Он лишь на секунду отвлекся, чтобы кивком поздороваться с Мусиным, и вновь уткнулся в микроскоп. Изучая улики, он негромко напевал себе под нос веселый мотивчик. Саня сделал пару шагов и остановился у порога, с благоговейным трепетом рассматривая диковинные предметы. Так прошло около десяти минут: Яков напевал, а Саня разглядывал убранство кабинета. Наконец Шнеерсон отошел от стола с микроскопом, что-то быстро записал в блокнот и, повернувшись к оперативнику, произнес:

— Я весь внимание, молодой человек.

Будучи выходцем из интеллигентной еврейской семьи, Яков Шнеерсон, игнорируя правила субординации, обращался ко всем сотрудникам отдела не иначе как «молодой человек». Для него не играло роли, сколько его собеседнику лет, в каком он звании и какую должность занимает. Надо признать, никого это не смущало. Шнеерсона ценили за трудолюбие, упорство и недюжинные умственные способности, а потому относились к нему как к любимому дядюшке, доброму и заботливому, пусть и слегка «не в себе».

— Добрый вечер, — вежливо поздоровался Мусин. — Я пришел узнать, нет ли чего по делу банды Черной гадюки?

— Банды Черной гадюки? Хм! Вы так их окрестили? Любопытно, — слегка нахмурив кустистые брови, промычал Шнеерсон. — Впрочем, чему удивляться? В наши дни фантазия людей не блещет оригинальностью. Банда Черной гадюки! Как очевидно!

— Так что насчет улик? — прервал рассуждения криминалиста. Мусин.

— Насчет улик? — Шнеерсон взъерошил пышную шевелюру, не имеющую, несмотря на преклонный возраст в шестьдесят лет, ни одного седого волоса. — Да, да, кое-что есть.

— Правда? — по-детски обрадовался Мусин. — Что-то стоящее?

— Это вы мне скажите, молодой человек, — Шнеерсон фыркнул, развернулся и побрел к рабочему столу, на ходу бубня себе под нос: — Надо же, стоящее! И кому, скажите на милость, в этой организации платят деньги за то, чтобы он решал, какие улики считать стоящими, а какие бесполезными? Если так пойдет дальше, господин Шнеерсон заменит весь штат отдела.

Он порылся в бумагах, лежащих на столе, выудил из общей кипы три бланка, протянул их Мусину и сообщил:

— Вот то, что вы просили, молодой человек. Принятие решения о ценности результатов кропотливого труда вашего покорного слуги оставляю на ваш суд. Как думаете, справитесь? — Совершенно неожиданно Шнеерсон подмигнул оперативнику.

— Думаю, справлюсь, — кивнул Мусин и направился к выходу.

— Вот так всегда, — услышал он за спиной ворчание криминалиста. — Ты тут трудишься не покладая рук, корпишь над микроскопическими частицами, которые сам же и добыл на месте преступления, а они приходят, выхватывают результаты твоего труда из твоих обессиленных рук и уходят, даже не сказав спасибо.

— Спасибо. Большое спасибо, — бросил через плечо Мусин и вышел.

Металлическая дверь с лязгом захлопнулась, но Шнеерсон этого уже не слышал. Он вновь погрузился в исследование улик, отгородившись от всего мира.

* * *

Там, где город постепенно растворялся в сопках и лесах Дальнего Востока, стоял старый деревянный дом. Его стены, когда-то окрашенные в желтый цвет, теперь напоминали о своем былом величии лишь отдельными пятнами краски, кое-где сохранившейся на обшивке. В основном же дерево почернело от времени, от дождей и снега, от морозов, которые здесь, на Дальнем Востоке, были безжалостны не только к людям, но и к строениям.

Крыша, крытая когда-то добротным железом, теперь походила на лоскутное одеяло. Ржавые листы местами прогнулись под тяжестью снега, местами просто отвалились, обнажая темное нутро стропил. Сосульки, толщиной с руку, висели над крыльцом, готовые в любую минуту сорваться. В углах крыши, где железо совсем прогнило, виднелись причудливые наледи.

На боковой стороне дома, выходящей во двор, в стене зияла заплата из фанеры. Видимо, когда-то здесь было окно. Остальные окна, узкие и грязные, смотрели на улицу сквозь толстый слой инея. Покосившееся крыльцо без перил, большая часть ступеней которого полностью прогнила, выглядело как чудище, готовое сожрать любого, кто приблизится к ветхому строению. Входная дверь перекошена, а ее цвет, некогда темно-коричневый, теперь больше походил на цвет высохшей крови.

Двор, огороженный простым штакетником, выглядел чуть лучше. Доски забора, хоть и торчали в разные стороны, оставляя щели, сквозь которые проглядывала улица, носили следы недавнего ремонта. На земле лежал снег высотой больше полуметра, поднимаясь выше у хозяйственных построек. Единственные следы — слабое свидетельство того, что дом обитаем — вели к туалету, сколоченному из фанерных листов. У туалета приютилась скромных размеров поленница. Припорошенные снегом заиндевелые поленья блестели новизной. Возле поленницы валялись старый топор и колун, их деревянные ручки накрепко примерзли к земле.

Дом стоял на отшибе, в стороне от основной улицы, и от этого выглядел еще более неуместным в сравнении с добротными домами, ухоженными дворами и крепкими заборами соседей. Вокруг царила звенящая тишина: казалось, все звуки поглотил январский холод. Из трубы дома поднимался еле заметный столб дыма — еще одно свидетельство в пользу того, что старая развалина, громко именуемая домом, еще не списана в расход.

Время приближалось к полуночи, когда в одном из окон затеплился огонек, а минуту спустя мелькнула чья-то тень. Внезапно в дальнем конце улицы залаяла собака. Ее лай тут же подхватили другие собаки, и улица, до того окутанная мертвой тишиной, наполнилась собачьим лаем. Собаки лаяли минут пять, какие заливисто, какие остервенело. И снова на какое-то время все затихло. Занавеска в ветхом доме вновь ожила, в тусклом отблеске скудного освещения в оконном проеме замаячила мужская фигура, в очередной раз подтверждая прописную истину: «Не суди книгу по обложке», раз уж даже внутри такой развалины кипит своя жизнь.

В доме действительно кипела жизнь. Ну, может, и не кипела, а лишь текла тихим потоком, но все же… Хозяин дома, дед Антип, такой же дряхлый, как и его жилье, лежал на русской печи, чудом сохранившейся почти в первозданном виде. Отгородившись от комнаты выцветшей ситцевой занавеской, он мирно посапывал, наслаждаясь вереницей сновидений, где он — не старец дед Антип, а пятилетка Антипка — гоняет вприпрыжку по цветочному лугу с самодельным сачком для ловли бабочек. Сны доставляли ему такое удовольствие, что время от времени его горло выдавало залихватский окрик или негромкий смешок.

Остальным обитателям дома было не до сна, как, впрочем, и не до смеха. Всего мужчин было трое. Сторонний наблюдатель не смог бы определить, что их объединяло, так как ни по возрасту, ни по внешнему виду они не походили ни на друзей, ни на родственников. Самый старший — крупный мужчина лет шестидесяти, с гладко прилизанными волосами цвета спелой пшеницы. Примостившись на узкой скамье, придвинутой вплотную к печи, и прижавшись к ней спиной, он сидел с закрытыми глазами. Если бы не движение глазных яблок под опущенными веками, могло бы показаться, что он спит.

Второй мужчина, гораздо моложе, стройнее и, если можно так сказать, интеллигентнее на вид, устроился прямо на полу в проходе между комнатами. Совершенно голый череп, лишенный какой-либо растительности, блестел в тусклом свете, испускаемом «лампочкой Ильича», которая свисала с потолка на черном проводе. Его длинные ноги, обутые в потрепанные кирзовые сапоги, заняли половину комнаты. На вид ему было лет тридцать, быть может, с небольшим «хвостиком». Живой проницательный взгляд сейчас блуждал от предмета к предмету, не в силах ни на чем остановиться. Руки выстукивали какой-то марш по обшарпанному косяку. Весь его вид говорил о том, что терпение его на пределе.

Третий, самый молодой, всего пару-тройку лет назад достигший совершеннолетия, казался щуплым в цветастой вязаной кофте с огромными деревянными пуговицами. Длинные, не по росту, руки то и дело ерошили и без того растрепанную прическу. Он ходил из угла в угол, как загнанный зверь. Всякий раз, оказываясь в центре комнаты, парень вынужден был переступать через ноги лысого, но движения не прекращал. Дойдя до стены, он разворачивался и возвращался к столу-тумбе, прилепленному к тонкой перегородке, отделяющей комнаты. Постояв у тумбы, возобновлял движение к стене, а от стены к окну. Отодвинув занавеску, он пытался рассмотреть что-то во дворе, но толстый слой инея сводил все его усилия на нет.

Оказаться в доме деда Антипа они не планировали — просто так вышло. Сюда их привело стечение обстоятельств, которое они никак не могли предвидеть и, как следствие, не смогли предотвратить. Все трое, пусть и в разной степени, данным стечением обстоятельств были недовольны, но никто из них не решался высказать свое недовольство вслух. А все потому, что между ними не было доверия: невозможно было предугадать, какова будет реакция и каковы последствия. Потому и молчали, шесть часов кряду терпя холод, голод и несусветную вонь, которую развел в доме дед Антип.

Но рано или поздно терпение должно было лопнуть хотя бы у одного из вынужденных постояльцев. Терпение человеческое не беспредельно, это понимали все, как понимали и то, что, если кто-то из них сорвется, остальным отмолчаться уже не получится. Так и вышло. Когда стрелки часов, висевших над входной дверью и чудом уцелевших в запущенном доме, подошли к цифре двенадцать, и произошел ожидаемый срыв. Разумеется, виновником его стал молодой парень в цветастой кофте. Выглянув в очередной раз в окно, он несколько минут всматривался в темноту, затем задернул занавеску и громко выругался.

— Где же он, мать его ети!

Звук его голоса эхом разнесся в полупустом доме, заставив лысого вздрогнуть от неожиданности.

— Чего орешь, Шутиха? — обозлился он, так как не любил, когда его чувства оказывались предметом всеобщего обозрения.

— Уже полночь, — произнес парнишка в цветастой кофте, которого лысый назвал Шутихой. — Полночь, а его все нет!

— И что с того? — ровным голосом произнес лысый.

— Что с того? Что с того?! — Шутиха чуть не захлебнулся собственной слюной от возмущения. — Ты что, Лысый, не догоняешь? Его нет и, быть может, никогда уже не будет!

— Не гони волну, — грубо оборвал парнишку лысый. — Тебе велено сидеть и ждать. Так сиди и жди.

— Мне велено! Мне много чего было велено, — взъярился Шутиха. — Только вот я во все это не за здорово живешь ввязался. И ты, Лысый, кстати, тоже. Или тебе больше не нужна доля?

— Ты что, салага, на мою долю пасть разеваешь? — окрысился Лысый и легко, как гимнаст, вскочил с пола.

— Ни на что я не разеваю, — отпрянул Шутиха. — Да и не будет никакой доли. Ты разве об этом не думаешь? Скажи только честно, без вранья.

— Ты что, парень, вруном меня назвал? — Лысый сжал кулаки. — А ну, повтори!

— Ничего такого я не говорил, не передергивай, Лысый. — Шутиха не на шутку перепугался, но отступать не желал. — Сам посуди: сколько времени нужно на то, чтобы достать еду? Пару часов максимум. А прошло сколько?

— Что ты хочешь сказать? — Лысый не двигался с места, но и кулаков не разжал. Он ждал ответа Шутихи. Возможно, даже мечтал о том, чтобы тот высказал вслух то, о чем сам Лысый думал на протяжении двух последних часов. — Ну, говори же.

— Похоже, он нас кинул, — выплюнул Шутиха — как в омут с головой бросился. — Взял все деньги и слинял.

— Это ты про кого? — подал от печки голос пожилой.

— Сам знаешь, про кого, — Шутиха рискнул отвернуться от Лысого и перевести взгляд на пожилого мужчину с набриолиненными волосами. — И если ты, Харза, подумаешь хорошенько, то согласишься со мной.

— Знаю? Вот ведь чудеса, — тот, кого звали Харза, приоткрыл глаза и в притворном удивлении воззрился на молодого парня. — Как же мне повезло, что я встретил такого толкового парня, как ты, Шутиха! А то ведь ненароком забыл бы, что я знаю, а чего нет.

Мужчина оторвался от печной стены, оперся ладонями о колени и неотрывно смотрел на молодого парня. Под его взглядом Шутиха съежился. Он уже жалел о своей несдержанности, но понимал, что не может позволить остальным заметить свой страх. Кроме того, что в компании он был самый молодой по возрасту, он и жизненным опытом, и навыками самообороны владел хуже остальных.

Взять, к примеру, Харзу. Он начал охотиться в таежных лесах за тридцать лет до того, как Шутиха появился на свет. Само прозвище Харзы можно было считать говорящим. Харза — это хищная куница, самый крупный представитель своего рода. Ловкая и жестокая. Может лазить по деревьям, прыгать в длину на несколько метров, за несколько секунд умерщвляет добычу, впиваясь в горло, не боится нападать на животных намного крупнее ее самой. В сороковые годы эту куницу внесли в список вредителей, подлежащих уничтожению. Тогда-то Харза и получил свое прозвище. Так как выследить и уничтожить желтогрудую куницу мог далеко не всякий охотник, за каждую тушку назначили вознаграждение. Если верить рассказам самого Харзы, в то время он, сопливый мальчишка, заработал на истреблении куницы целое состояние. И раз уж он сумел одолеть хитрую и ловкую куницу, что ему стоит расправиться с ним, желторотым юнцом?

— Ладно, Харза, не гони волну, — не осознавая того, Шутиха использовал выражение Лысого. — Если так уверен, что Хриплый никуда не денется, так и скажи.

— Оказывается, я еще должен и отчитаться перед тобой? — На этот раз и Харза разозлился. — Не много ли ты на себя берешь, сопляк?

— Я в деле с вами на равных, — еле сдерживая страх, продолжал обороняться Шутиха.

— Он с нами на равных, — с издевкой в голосе повторил Харза, обращаясь к Лысому. — Ты слышишь, Лысый, он с нами на равных!

— Ладно, хорош бодаться, — примиряющим тоном проговорил Лысый, который не меньше Шутихи опасался Харзу за его непредсказуемость. — Мальчонка погорячился, простим ему на первый раз и забудем.

— Я вам не мальчонка, — не принял «подачку» Шутиха. — В деле я незаменим, и вы оба это знаете. Я принес денег больше, чем Харза, и принесу еще. Так что нечего меня опекать.

— Вот оно как, — растягивая слова, начал Лысый. — Гордый, значит! А может, он не гордый, а заносчивый, а, Харза?

— Похоже на то, — охотно согласился тот и поднялся со скамьи.

— Как думаешь, Харза, наш спесивец знает, чем излечивается его недуг? — спросил Лысый, вновь сжимая кулаки.

— Не уверен, — хохотнул Харза. Ситуация начинала его забавлять, а после нескольких часов скуки он был не прочь поразвлечься. — Но, как старшие товарищи, мы должны его просветить. Как считаешь, Лысый?

— Я думаю, мы просто обязаны это сделать, — поддержал шутку Лысый и начал приближаться к Шутихе.

Тот понял, что его занесло и совсем скоро эти двое набьют ему морду или сделают что-то похуже. Только теперь он испугался по-настоящему, а испугавшись, сразу забыл и о бахвальстве, и о гордости. Отступив на шаг назад, он заискивающе взглянул на Лысого и заговорил просительным тоном:

— Ну чего вы взъелись, Валек, — он намеренно обратился к Лысому по имени, как обращался тогда, когда оба они еще не ввязались в эту авантюру. — Будет вам! Поверь, я ничего не имею ни против вас, ни против Хриплого. Я всего лишь хочу знать, где он пропадает столько времени?

Не слушая увещеваний парнишки, Харза и Лысый продолжали надвигаться на Шутиху, оттесняя его к окну. В этот момент входная дверь открылась, и на пороге возник тот, из-за кого разгорелся спор. Он остановился в дверном проеме, упираясь головой в притолоку, и, прищурившись, осмотрел комнату. Широкие плечи закрыли собой весь проем, с полушубка на порог ссыпался снег. Еще больше снега налипло на валенки и отвороты шерстяных брюк. В правой руке он держал хозяйственную болоньевую сумку, ручки которой натянулись от большого веса. Правая рука лежала за пазухой. С минуту вошедший оценивал происходящее в комнате, затем, видимо придя к выводу, что ситуация не стоит его внимания, сделал шаг в комнату и плотно прикрыл за собой дверь.

— Развлекаетесь? — хриплым голосом произнес он.

— Привет, Хриплый, а мы тебя уже заждались…

Довольный тем, что избежал неминуемой трепки, Шутиха подбежал к двери, подхватил из рук вошедшего сумку и поволок ее к столу.

— В жизни, кореш, не все происходит так, как ты задумал, — философски изрек Хриплый и закашлялся.

— Замерз? — подал голос Лысый. — У нас тут, правда, не Африка, но все же теплее, чем на улице.

— Тридцать один за бортом, — ответил Хриплый. — У вокзала на часах видел собственными глазами. В зале ожидания такой холод, что у малых ребят сопли к рукам примерзают, а у толстых баб задницы от скамеек не отлепляются. Вот я наржался! — Как бы подтверждая свои слова, он разразился басовитым хохотом.

Шутиха, хоть и не видел в шутке ничего смешного, поспешил поддержать Хриплого и тоже засмеялся. Его смех, чуть более нервный, чем ему хотелось бы, перекрывал хриплый хохот. Улыбнулся и Лысый. Недавнее напряжение спало, и теперь он ощущал какую-то опустошенность.

Не говоря ни слова, Харза вернулся к печи, сел на скамейку и закрыл глаза. Продолжать конфликт он явно не собирался. Не стал этого делать и Лысый. Он понимал, что инцидент еще не исчерпан, но предпочел отложить до лучших времен размышления над тем, что же все-таки произошло в доме на окраине.

Рахимов и Жариков вернулись с поквартирного опроса без четверти час. Уставшие, голодные и злые. А как тут не злиться, если в каждой квартире, в которую они вломились в неурочный час, их костерили на чем свет стоит и вместо содействия старались поскорее от них избавиться. Самое паршивое во всем этом было то, что сами оперативники понимали, насколько бесполезным делом занимаются. Подожди они до утра, и разговор с соседями пострадавших получился бы совсем иным. Но нет! Начальство приказало собрать информацию к шести утра, а, как известно, приказы не обсуждаются, какими бы абсурдными они ни являлись.

У Сани Мусина и капитана Кравцова дела продвигались ненамного лучше. Если с оперативниками Комсомольска-на-Амуре еще как-то удалось договориться, и они, хоть и неохотно, поделились собранными данными, то с коллегами из Краснофлотского района пришлось туго. Оно и понятно: оперативники и сами еще ничем особо не разжились, а тут пришлось «сырые» сведения отдавать соседнему району. С какой стати? Если им надо, пусть сами ноги бьют, по этажам скачут и добывают для себя сведения. А не хотят утруждаться, так пусть терпения наберутся и ждут, пока у краснофлотцев хоть что-то прояснится. Соответственно, и настроение у них было не лучше, чем у Рахимова с Жариковым. И чувствовали они себя такими же уставшими и голодными.

С ужином их выручил старшина Соболев, супруга которого славилась тем, что, собирая мужа на двадцатичетырехчасовое дежурство, укладывала в плетеную корзинку такое количество еды, которым можно было накормить небольшую армию. А все потому, что Соболев страдал язвенной болезнью желудка и еда из общепита ему была противопоказана, вот жена и старалась оградить его от соблазна ухватить какой-нибудь пирожок или котлетку с куском хлеба, приготовленные не под ее присмотром. Наскоро перекусив тем, что по доброте душевной пожертвовал опергруппе старшина Соболев, все четверо расселись по своим местам и приступили к работе.

Обложившись рапортами, докладами и служебными записками, они пытались найти зацепки, которые можно было бы представить на утреннем докладе полковнику Болотину. Примерно через час кропотливого труда старлей Жариков оторвался от бумаг, потянулся и зевнул. Бросив виноватый взгляд на товарищей, он потер лицо ладонями и произнес:

— От этой нудятины в сон клонит. Может, сделаем перерыв? Обсудим положение вещей, глядишь, и дело быстрее пойдет.

— Что тут обсуждать? — недовольно проворчал Рахимов. — Водим пальцем по страницам, делаем вид, что работаем, а на самом деле только время тянем.

— Ты не прав, Марат, — возразил Кравцов. — Данные так и так пришлось бы сводить воедино. И польза от этого есть всегда.

— Да? И какая же польза в нашем случае? — Рахимов с вызовом смотрел на командира. — Мы и без ночного бдения знали, каким образом действуют грабители. Свидетели, все как один, заявили, что преступников было двое. Оба на лицо натягивали женские чулки, чтобы их не могли опознать. Пришли, натравили на жертву гадюку, получили, что хотели, и сбежали. Велика хитрость!

— Все, да не все, — возразил Кравцов. — Посмотри на временной отрезок, в который они действуют.

— А что с ним не так? — спросил Саня Мусин, которому ночные бдения были в новинку и настроения не портили.

— Кое-что дает пищу для размышлений, — отвечая, Кравцов смотрел не на Мусина, а на Рахимова. — Посмотри сам, Марат. Никаких догадок нет?

— Слушай, Вадим, я и правда устал как собака. — Рахимов чуть сбавил тон. — Если у тебя появились какие-то догадки, выкладывай. Давай на этот раз обойдемся без загадок, ладно?

— Хорошо, — легко согласился Кравцов и перешел к объяснениям: — Эти двое действуют нагло и быстро, тут ты прав. Но ведь они не могут быть в двух местах одновременно. У нас на руках данные о восьми налетах из Комсомольска-на-Амуре и о четырех в Хабаровске. И в том, и в другом городе грабители действовали не в одном районе, а в двух. Восемь жертв из Комсомольска посетили пять разных сберегательных касс. Четыре жертвы из Хабаровска снимали деньги в трех разных сберкассах города. Следовательно, преступники должны были охватить несколько сберкасс в каждом районе.

— Что-то пока не очень понятно, — почесав затылок, выдал Жариков.

— Не спеши, Толик, сейчас все поймешь, — заверил его Кравцов. — Последние полчаса я пытаюсь выстроить хронологию событий, и вот что у меня выходит. — Он перевернул лист бумаги, на котором ровным почерком отметил все временные отрезки.

Взглянув на записи, Жариков присвистнул:

— Ничего себе! Получается, эти парни в четырех случаях из двенадцати должны были находиться в двух местах одновременно!

— Так и есть, Толик, — удовлетворенно улыбнулся Кравцов. — Но такого быть не может, из чего вытекает логичный вывод: в банде Черной гадюки больше чем два человека.

Рахимов подтянул лист к себе. Тщательно изучив записи, он вынужден был согласиться с выводами капитана.

— Похоже, ты прав, Вадим. — Какую-то долю секунды он колебался, а затем добавил: — Беру свои слова обратно.

— Вот что я думаю, — продолжил Кравцов. — В банду входит не меньше четырех человек. Они делятся на две функционально разные группы. В одну группу входят те, кто «пасется» в сберкассах, намечая жертву. Они выбирают того, кто снимает максимально большую сумму денег, следуют за жертвой и, выяснив адрес, передают сведения членам второй группы. Вторая группа — это исполнители. Они врываются в квартиры жертв и доводят ограбление до логического конца. Как вам такой расклад?

— Похоже на правду, — согласился Рахимов.

— Только что нам это дает? Разве теперь нам проще будет выйти на преступников? — наивно спросил Мусин.

— Не проще, — согласился Кравцов, — но теперь мы знаем, почему преступники нападают на жертв не сразу. Вернее, мы узнали вторую причину, по которой грабители предпочитают нападать не по дороге от кассы, а в квартире.

— Это я понял. Выслеживают жертву одни, а грабят другие, — кивнул Мусин. — Только вот не понял, зачем им это? Не вижу логики.

— Тут как раз все логично, — возразил Кравцов. — Во-первых, тот, кто шныряет в кассе, по факту ничем не рискует. Жертвы в квартире его не видели, следовательно, опознать в них грабителей никак не смогут. Вот почему они спокойно возвращаются в помещения сберкасс на второй и третий день. Даже если они привлекут внимание милиции, то всегда могут сказать, что пришли узнать условия вклада или перевода денежных средств родственникам. Чем не причина? А те, кто действует в квартирах, не засветятся в сберкассе. Теперь понял?

— Умно, — покачал головой Мусин. — Только вы сказали, что причин две. Или это и есть первая причина? Чтобы грабителей не опознали…

— Нет, дурилка картонная, — добродушно поддел Мусина Жариков. — Первая причина — деньги. Тут даже таблицы составлять не нужно, чтобы это понять. В квартирах у жертв, как правило, есть еще деньги, и суммы, которые забрали грабители, это доказывают.

— Это я заметил, — обиженным тоном проговорил Мусин. — Я одного понять не могу: откуда преступники знали, что дома у жертв есть еще деньги? Чего ради идти за деньгами в кассу, если дома у тебя и так хорошая копеечка лежит?

— Ох, Саня, сразу видно, что в денежных вопросах ты полный профан, — похлопал Мусина по плечу Жариков. — Мозгами-то пораскинь. Какой у нас месяц на календаре?

— Январь, — послушно ответил Мусин.

— То-то и оно, что январь. А в январе трудящиеся нашей необъятной страны получают тринадцатую зарплату и к ней приурочивают крупные покупки. Сам посуди: муж получает тринадцатую зарплату, его жена тоже. Если скооперироваться с родителями, получится внушительная сумма. А если к ней еще и те деньги, что на сберкнижке лежат, присовокупить…

— Понял! — радостно воскликнул Мусин. — Этим негодяям мало взять то, что в кассе, они хотят еще и с тринадцатой зарплаты поживиться!

— Ну наконец-то дошло! — усмехнулся Рахимов. — Вот они и поживились.

— И что же мы теперь будем делать? Ну, после того, как узнали, что в кассах и в квартирах орудуют разные люди? — задал резонный вопрос Мусин.

— Да то же самое, что и раньше, — легко ответил Жариков. — Завтра с самого утра расставим посты в кассах и будем надеяться, что преступники из первой группы попадутся в наши сети раньше, чем успеют передать новые адреса своим подельникам. Я верно излагаю, капитан?

— Абсолютно, — подтвердил Кравцов и, взглянув на часы, добавил: — Ладно, пора устраиваться на ночлег. Идите в дежурку, старшина должен был вам лежанки приготовить.

Оперативники не заставили себя уговаривать. Рахимов первым покинул кабинет. За ним, прихватив Саню Мусина, вышел и Жариков. В кабинете остался только капитан Кравцов. Еще с полчаса он изучал документы, затем достал из шкафа некое подобие подушки, теплый бушлат, который висел там с незапамятных времен, погасил свет и устроился на узком диване. Уснуть он так и не смог. Проворочавшись до пяти тридцати, поднялся и поплелся в туалет приводить себя в порядок перед тем, как предстать перед полковником Болотиным.

Утренняя встреча с полковником прошла гораздо спокойнее, чем ожидал Кравцов. Полковник выслушал выводы, к которым пришли оперативники, дал пару дельных советов относительно распределения человеческих ресурсов на текущий день и, пожелав удачи, выпроводил капитана из кабинета. Вернувшись к себе, Кравцов застал всю команду в сборе. Жариков привычно шутил, что четверг перетек в пятницу практически без перерыва. Мусин старательно разливал свежезаваренный чай по граненым стаканам и украдкой зевал. По внешнему виду Рахимова сложно было понять, как для него прошла ночь и с каким настроением он встречает новый день после укороченного ночного отдыха.

Из тех же запасов старшины Соболева они плотно подкрепились и отправились каждый по своим делам. Сане Мусину предстояло объехать больницы, куда были доставлены вчерашние жертвы из Краснофлотского района. Капитан Кравцов должен был встретиться с экспертом-криминалистом Шнеерсоном. В его отчете Кравцов обратил внимание на одну деталь и теперь хотел получить разъяснения. Рахимова и Жарикова ждали отделения сберегательных касс, расположенные в смежных Центральном и Кировском районах. На совещании у полковника Кравцов высказал мысль, что соседние районы нельзя сбрасывать со счетов и он бы хотел поставить там не местных оперативников, а своих людей. Болотин идею одобрил.

В отличие от полковника, Рахимов и Жариков идею встретили не так воодушевленно. Обоим казалось, что преступники не станут распыляться на все районы города и они попусту потратят время на слежку за сберкассами, в которых преступники еще не побывали. Но Кравцов был непреклонен, и им пришлось смириться. Не успела за оперативниками закрыться дверь, как на пороге кабинета возник криминалист Шнеерсон. Он церемонно поклонился от порога, будто не решаясь войти.

— О! На ловца и зверь бежит, — радостно поприветствовал его Кравцов. — А я к вам собрался.

— Выходит, наша встреча предопределена, — пошутил Шнеерсон и вошел в кабинет, плотно прикрыв за собой дверь. — Признаться, я ждал вас вчера.

— Даже так? И по какому вопросу? — полюбопытствовал Кравцов.

— По поводу моего отчета, — ответил Шнеерсон, кивком указав на бумаги, лежащие перед капитаном. — Видимо, вашему помощнику так ничего в голову и не пришло.

— Вы о Мусине? — догадался Кравцов. — Не будьте к нему так строги, Яков Михайлович. Парень еще только познает премудрости сыскного дела.

— Весьма похвально, — промычал Шнеерсон. — Надеюсь, вы, многоуважаемый товарищ Кравцов, достаточно долго варитесь на нашей кухне, чтобы понять, какую уникальную улику мы с вами получили.

— Как раз об этом я и собирался с вами поговорить. — Кравцов подтолкнул отчет криминалиста ближе к Шнеерсону. — Меня заинтересовала восьмая строчка. Не просветите, что бы это могло быть?

Шнеерсон улыбнулся, довольный тем, как мыслит оперативник. Не глядя на листок, он старательно пригладил волосы ладонями, присел на стул и, достав из кармана пиджака огромный, размером с наволочку, носовой платок, громко высморкался. Потом убрал платок и, словно и не было паузы, заявил:

— Восьмая строчка весьма примечательна, молодой человек. Быть может, она и не позволит вам сию минуту изловить преступника, но на нужный след навести может. Весьма рад, что вы, молодой человек, мыслите нестандартно и мои скромные труды не пропали даром.

— Нельзя ли ближе к делу, Яков Михайлович? — мягко попросил Кравцов.

Он знал, что торопить Шнеерсона не стоит, так как он очень щепетильно относится к своим обязанностям и любит все раскладывать по полочкам, чтобы оперативники проследили всю цепочку его умозаключений, но бессонная ночь давала о себе знать. Правда, на этот раз Шнеерсон не заметил нетерпения Кравцова или же по каким-то своим соображениям решил не обращать на это внимания. Повторно огладив волосы, он откинулся на спинку стула и приступил к объяснениям.

— Судмедэксперты прислали из морга образцы, взятые из раны на месте укуса жертвы номер один. Они заметили нехарактерные волокна, которые обнаружили в сгустках крови, извлеченных из раневых отверстий. Я тщательнейшим образом изучил их, что, надо признаться, было делом нелегким. Начал я с того, что осторожно перенес материал на предметное стекло. Каждое движение требовало предельной точности. Вам известно, что достаточно одного лишнего прикосновения пинцета, чтобы разрушить всю структуру?

— Представляю себе, насколько это сложно, — произнес Кравцов, желая польстить пожилому криминалисту.

— Сомневаюсь в этом, — снисходительно хмыкнул Шнеерсон, но продолжил: — Через лупу я различил тонкие нити. Едва заметные, будто вплетенные в органическую массу, но все же различимые. Я промыл образцы специальным раствором, медленно растворяя кровяные сгустки. Под микроскопом они ожили: некоторые имели синеватый блеск синтетики, другие — тусклую матовость, похожую на обработанную шерсть. Я изучил направление кручения волокон, плотность их структуры и характер разрывов: все это давало ключ к пониманию их происхождения. Так вот, могу с уверенностью сказать: эти волокна не с ткани одежды жертвы.

— Хотите сказать, волокна с одежды преступников? — оживился Кравцов. — Мы сможем сличить эти образцы с образцами одежды, когда возьмем грабителей? Этих данных хватит, чтобы доказать причастность конкретного человека к преступлению?

— Не так быстро, молодой человек. — Шнеерсон наслаждался своей «лекцией» и торопиться не собирался. — Позже, поместив выделенные образцы под инфракрасный спектрометр, я получил первые четкие образцы: смесь полиэфирных и натуральных волокон. Такое сочетание встречается в защитной одежде, особенно в перчатках промышленного производства.

— В перчатках, — разочарованно протянул Кравцов. — Что ж, нам известно, что преступники действовали в хлопчатобумажных перчатках. Только таких перчаток по Союзу миллионы. Вряд ли государственному обвинителю удастся использовать эту улику как доказательство виновности конкретных людей.

— Не спешите с выводами, молодой человек, — Шнеерсон хитро прищурился. — Я ведь не сказал, что волокна соответствуют хозяйственно-бытовым перчаткам, которые пачками закупают всевозможные организации. И не скажу!

— А что же вы скажете? — Уже догадываясь, что сейчас последует шокирующая новость, Кравцов весь обратился в слух.

— Что вам известно о соколиной охоте, молодой человек?

Вопрос Шнеерсона удивил Кравцова. Охота, да еще соколиная, к чему все это? Однако он понимал, что задал его криминалист неслучайно, и, если капитан хочет получить ответ, он должен подыграть Шнеерсону. Что он и сделал. Удивленно вскинув брови, Кравцов протянул:

— Соколиная охота? Вот это поворот! Боюсь, в этом вопросе я полный профан. — И он виновато развел руками.

— Вам повезло, молодой человек, что ваш покорный слуга весьма недурно осведомлен о разных видах охоты, в том числе и о соколиной, — самодовольно улыбаясь, заявил Шнеерсон. — Позвольте вас просветить.

Кравцов обреченно вздохнул и приготовился слушать. Прежде чем начать, Шнеерсон снова достал из кармана необъятных размеров носовой платок, повторил процедуру очищения носа и, убрав платок в карман, пожаловался:

— В лаборатории ужасный холод, знаете ли. Всякий раз, когда я задерживаюсь там лишних пару-тройку часов, мой нос мне изменяет. — Он постучал указательным пальцем по переносице. — Не терпит холода, и все тут.

— Попросите завхоза поставить вам лишнюю батарею отопления, — посоветовал Кравцов.

— Вот еще! Пускать в свою вотчину этого мужлана? Да он все пробирки расколотит, пока будет делать свою работу! — возмутился Шнеерсон. — На мой взгляд, он и щетку половую без ущерба для окружающих отремонтировать не сможет.

— Тогда терпите, — легко уступил Кравцов и попытался вернуть разговор в нужное русло. — Вы хотели рассказать мне про охоту…

— Про соколиную охоту, если быть точным, — живо откликнулся Шнеерсон, забыв о «безруком» завхозе. — Соколиная охота представляет собой настоящее искусство. К сожалению, почти забытое современниками, но от этого не менее привлекательное в плане изучения. Правда, вам все это неинтересно, — обиженно добавил он, заметив, как Кравцов украдкой зевнул.

— Ну почему же? С превеликим удовольствием послушаю, — устало вздохнув, заверил Кравцов.

— Вот и отлично! — обрадовался Шнеерсон и с вдохновением продолжил: — На Дальнем Востоке как таковой соколиной охоты не существует. А вот в Средней Азии соколиная охота обрела особый колорит, сплетенный с суровой природой края. Там сокольники предпочитают беркутов, балобанов и сапсанов — мощных крылатых хищников, чьи силуэты мелькают над бескрайними просторами казахских и киргизских степей. В этих краях охота не просто забава, а особый ритуал, где сокольник на коне или пешим ходом следует за птицей, а толстая кожаная перчатка на правой руке выдерживает вес балобана, чьи когти впиваются в замшу, как в древний трофей. У нас в Хабаровске и в Приморье, у Амура, охотники не охотятся с соколами. Они охотятся на соколов. Мастера своего дела ведут отлов этих гордых птиц, затем приручают: кормят их свежей дичью и дрессируют на моделях-имитаторах, чтобы сохранить их природные инстинкты. После этого их перепродают охотникам-сокольникам. И тем, и другим, как вы понимаете, в работе нужны специальные средства для защиты рук. Теперь вы понимаете, к чему я клоню?

— Не особо, — признался Кравцов.

— Да как же? Перчатка! Все ведь ясно как белый день, — искренне расстроился Шнеерсон. — Речь идет о перчатке, не так ли?

— Так вот вы о чем, — протянул Кравцов, до которого начал доходить смысл долгого рассказа криминалиста. — Волокна, найденные в ране жертвы, с такой вот перчатки?

— Верно! — радостно подтвердил Шнеерсон. — Я почти убежден в этом. Охотничьи перчатки для соколиной охоты изготавливали вручную. Для изготовления использовали преимущественно телячью и оленью кожу. Такие перчатки всегда штучный товар. Синтетические волокна не применялись, так как считалось, что правильно выделанная кожа имеет достаточный запас прочности. Но! Для оформления нередко использовали искусственные нити. Ими вышивали монограммы на манжете, вплетали в бахромчатые кисти, которыми украшали почти все сокольничьи перчатки. Полагаю, что в рану жертвы попали волокна от такой перчатки. Натуральные волокна — это замша из оленьей кожи, а искусственные — полиамидные соединения, проще — капрон. Конечно, в суде мои убеждения мало чего будут стоить, но вам службу сослужат.

— Выходит, преступники использовали такую перчатку для того, чтобы защитить себя от укуса гадюки, — начал рассуждать вслух Кравцов. — А что, вполне возможно. Есть смысл поискать среди охотников, тем более что, как вы сказали, сейчас любители соколиной охоты наперечет. Одно мне непонятно…

— Что именно? — насторожился Шнеерсон.

— Почему ни одна из жертв не упоминала о том, что преступники пользовались особой перчаткой?

— Увы, на этот вопрос у меня ответа нет. Поищите сами, — развел руками криминалист. — Вполне возможно, что ответ окажется самым простым.

— И каким же? — не удержался от вопроса Кравцов.

— Быть может, никто из ваших коллег попросту не задал нужного вопроса, — заметил Шнеерсон и с лукавой улыбкой на губах покинул кабинет оперативников.

«А ведь верно, — принялся размышлять Кравцов, как только остался один. — Все жертвы отметили, что грабители действовали в перчатках. Большинство сошлись на том, что перчатки на них были самые обычные, по пятьдесят копеек за пару. А если копнуть глубже? Если пройтись по адресам жертв и задать тот самый вопрос? Вспомнит ли хоть один из них о замшевой перчатке, которой грабитель доставал гадюку из банки? И что это даст нам? Действительно ли окажется, что один из членов банды является заядлым охотником? Сможем ли мы вычислить его, зная о его пристрастии к соколиной охоте? Или же перчаткой пользовался лишь тот, кто готовил гадюку до начала преступления? Ведь нужно же ее кормить и все такое…»

Размышления Кравцова прервал телефонный звонок. Звонил дежурный по части старшина Соболев.

— Вадим, из Кировского района поступил сигнал, — без предисловий начал он. — Звонил ваш Рахимов, заявляет, что вычислил одного из членов банды. Сейчас он следит за домом, в котором тот скрылся. Ждет ваших указаний.

— Адрес сказал? — соображая на ходу, что следует предпринять, спросил Кравцов.

— Так точно, — отрапортовал Соболев. — Он на улице Серышева, дом сорок два. В этом доме расположена сберкасса, почти там же: Серышева, двадцать пять.

— Это же совсем рядом с железнодорожным вокзалом! — воскликнул Кравцов.

— Знаю, — коротко бросил Соболев.

— Высылай опергруппу. Предупреди, пусть особо не светятся, пока не прояснят обстановку у Рахимова, — приказал Кравцов. — И подготовь мне машину, я выезжаю немедленно.

К дому под номером двадцать пять Кравцов подъехал одновременно с опергруппой. Припарковавшись у перекрестка, он вышел из машины и почти сразу увидел Рахимова. Тот стоял в телефонной будке, держал в руке трубку и копался в карманах, делая вид, что ищет мелочь. Кравцов приблизился к оперативнику, коротко кивнул и негромко спросил:

— Что тут у тебя, Марат?

— Парень лет двадцати-двадцати двух, — так же тихо отчитался Рахимов. — Шнырял в кассе между посетителями. В руках сжимал сберкнижку, но очередь ни в одну кассу не занимал. Время от времени открывал книжку, вроде что-то там читал. Я притерся почти вплотную, чтобы посмотреть, что в ней написано, но его мое соседство насторожило. Пришлось ретироваться. Так он еще пару минут потоптался в кассе и шмыгнул в дверь. Я его немного отпустил, затем последовал за ним. Вместе дошли до этого дома, он зашел в гастроном. Я входить следом не стал, обосновался в телефонной будке и позвонил в отдел. Вот, собственно, и все.

— Он все еще в гастрономе? — поинтересовался Кравцов.

— Должен быть там, — подтвердил Рахимов. — Я не видел, чтобы он выходил.

— Сколько прошло времени?

— Минут двадцать, — посмотрев на часы, ответил Рахимов.

— Долговато, — протянул Кравцов. — Ладно, введи в курс дела наших парней, а я в магазин. Посмотрю, что там творится. Во что он одет?

— Драповое пальто в светлую клетку с искусственным воротником, — начал Рахимов. — На голове шапка-ушанка. На ногах ботинки армейского покроя, брюки-вельветки, вокруг шеи черный шарф ручной вязки.

— Достаточно, — остановил его Кравцов. — Ну, я пошел, командуй тут.

Кравцов перешел улицу и, прежде чем войти в магазин, заглянул через витринное окно. Не заметив ничего подозрительного, взбежал на крыльцо и скрылся внутри. Народу в магазине было немного. Пожилая семейная пара, расположившись у прилавка с рыбными консервами, спорила насчет выбора между бычками в томате и рыбными тефтелями. Три девчушки лет по десять разглядывали конфеты в пакетах, разложенные на стеллажах. Седенькая старушка расплачивалась с кассиром за приобретенные товары. И больше никого. Никакого парня в клетчатом пальто. Помедлив, Кравцов подошел к продавщице из бакалейного отдела.

— Добрый день, — поздоровался он и, показав удостоверение, спросил: — Минут двадцать назад сюда входил парень в клетчатом драповом пальто?

— А я почем знаю? — развязно ответила продавщица. — Я тут, вообще-то, работаю, а не по сторонам глазею.

— И все же вы могли его видеть, — настаивал Кравцов. — Ваш отдел ближе всех к выходу, да и покупателей у вас не так много.

— И что с того? Мне, может, товар принимать нужно. Я за товаром слежу, а не за парнями, — нагло усмехнулась продавщица.

— Вот что я думаю, гражданочка! — рассердившись, строго прикрикнул на нее Кравцов. — Не арестовать ли мне вас за препятствие следствию? И товар принимать не придется.

— Да чего вы сразу ругаться-то? — не на шутку перепугалась продавщица. — Я правда его не видела, вот и все.

— Кто сейчас в подсобных помещениях? — спросил Кравцов, предположив, что парень мог скрыться там.

— Завскладом, — поспешно ответила продавщица. — Еще грузчик Федор, он с утра там торчит.

— Вход в подсобные помещения закрывается?

— Нет, конечно! Нам же по сто раз на дню туда ходить приходится, — возмутилась продавщица. — Если дверь закрытой держать, никакой работы не будет.

— Как туда попасть?

— Через молочный отдел, чуть левее будет дверь — это и есть вход в подсобку.

— Спасибо за содействие, — бросил Кравцов и двинулся к двери, ведущей в подсобку.

Он беспрепятственно прошел через молочный отдел, обогнул прилавок и открыл дверь. Оказавшись в тускло освещенном коридоре, направился к единственной двери, из которой лился слабый свет. Войдя в комнату, он обнаружил там худощавую женщину в синем хлопковом халате, надетом поверх теплого свитера. Она куталась в пуховый платок и что-то быстро писала в огромном гроссбухе.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровался Кравцов.

Женщина оторвалась от записей, недовольно поморщилась и произнесла:

— Ну, что вам еще? — ударение она сделала на последнее слово, будто Кравцов бывал здесь не раз и своими визитами сильно утомил женщину.

— Странный вопрос, — озадаченно произнес он.

— Странный визит, — парировала женщина. — Если вы к Федьке, так нет его. Улизнул, как червяк.

— И куда же он улизнул? — решил уточнить Кравцов.

— Правильнее спросить, с кем? — заявила женщина.

— Хорошо, пусть будет «с кем», — не стал спорить Кравцов.

— Да с дружком своим, с Коляном, — женщина нервно хихикнула. — Сейчас опохмелится и вернется. И не смотрите на меня так! Что я могу сделать? Людей не хватает, а Федька, хоть и выпивает в рабочее время, дело свое знает.

— Рад, что вы просветили меня и насчет Федьки, и относительно его трудовых подвигов, — начал Кравцов. — Но я здесь по другому вопросу.

— Правда? Так что же вы мне голову морочите? У меня годовой отчет завис, а вы только и делаете, что отвлекаете! Ходят, ходят, как будто здесь проходной двор!

— Кто-то еще сегодня вас потревожил? — догадался Кравцов.

— Да парнишка тот. Ему, видите ли, сказали, что нам водители на склад требуются. Опомнился! Все места еще до Нового года заняли!

— Парнишка? В клетчатом пальто? — Кравцов нетерпеливо ждал ответа.

— Он самый, — почему-то обрадовалась женщина. — А вы что, с ним заодно?

— Вроде того, — Кравцов не стал вдаваться в детали. — Давно он заходил?

— Да минут десять назад. Я сказала, что вакансия занята, он и ушел.

— Через магазин?

— Нет, конечно, через черный ход, тут ведь ближе.

— Он что же, у вас все время открыт? — спросил Кравцов, заранее зная ответ.

— Разумеется. Там же грузчики работают, товары разгружают.

— Пожалуй, и я выйду там же, — подумав, завершил разговор Кравцов.

— Как угодно, — отмахнулась женщина и вновь уткнулась в гроссбух.

Кравцов прошел до конца коридора и тихонько открыл дверь черного хода. Выглянув, обнаружил, что та выходит на параллельную улицу, и, вздохнув, обошел здание и вернулся к телефонной будке.

— Отбой, — устало произнес он бросившемуся навстречу Рахимову. — Ушел наш подозреваемый.

— Как так?! Я же ни на минуту магазин из виду не выпускал! — расстроенно бросил Рахимов.

— Через черный ход ушел, — пояснил Кравцов. — Сотрудники магазина не слишком заботятся о безопасности. Можно сказать, у них не магазин, а проходной двор.

— Вот черт! Нужно было еще в сберкассе его брать, — ругнулся Рахимов.

— Теперь поздно об этом сожалеть, — резонно заметил Кравцов. — Поехали в отдел, на сегодня с тебя слежки достаточно.

По дороге Кравцов молчал, не обращая внимания на ворчание Рахимова. Тот всю дорогу клял на все корки строгие инструкции, которые запрещали оперативникам действовать в одиночку в подобных случаях. Его досада была обусловлена еще и тем, что командир в очередной раз оказался прав, ведь это его интуиция привела Рахимова в сберкассу Кировского района. А сам Рахимов никак не ожидал встретить в кассе одного из членов банды. В том, что он правильно вычислил парня, Рахимов не сомневался. Даже до того, как начать слежку, он нюхом учуял, что парень замышляет недоброе. Это как мурашки по спине от холода — всегда срабатывает как надо. Теперь же, после того как парень сбежал, воспользовавшись черным ходом гастронома, и малая доля сомнений отпала. Не будь парнишка замешан в чем-то незаконном, ему незачем было прибегать к такому трюку.

Размышления Кравцова текли по иному руслу, хоть и тесно переплетались с мыслями Рахимова. Он понимал, что в его словах есть доля истины. Если бы Рахимов не был связан пресловутыми инструкциями, возможно, сейчас они везли бы в отдел одного из членов банды. И кто знает, может, сумели бы с его помощью выйти и на остальных. Еще он размышлял о том, как отразится на последующих действиях банды тот факт, что один из них «засветился» в сберкассе. Уйдут ли они в подполье или продолжат свои налеты? Смогут ли по приметам отыскать парня в базе данных МВД? И есть ли смысл делать запрос по городам Приморского края относительно охотников-сокольников?

«Как только доберемся до отдела, пойду к полковнику, — размышлял Кравцов. — Пусть дает добро на поиски охотника. Да, шанс невелик, но это все-таки шанс. А Марата нужно отправить к штатному художнику, пусть изобразят портретик шустряка, которого мы упустили. Саню придется с опроса жертв снять и заменить Жариковым. Пусть Толик поработает с жертвами, может, кто и вспомнит своеобразную перчатку. Если ее хоть кто-то видел, Жарик непременно вытянет это из жертв — в этом плане он мастак».

Но, попав в отдел, Кравцов ничего из задуманного сделать не смог, потому что прямо с порога дежурный старшина Соболев огорошил его известием: в двух кварталах от отдела на улице произошел очередной налет.

— Опергруппа уже выехала, — сообщил Соболев. — Вам бы тоже не мешало прокатиться.

— Думаешь, не справятся? — рассеянно поинтересовался Кравцов, занятый своими мыслями.

— Там что-то страшное произошло, — выдал Соболев. — Похоже, есть жертвы.

— Жертвы? — Кравцов остановился как вкопанный. — Ты имеешь в виду, что кто-то убит?

— Да. К нам за десять минут несколько звонков поступило. Я сразу группу выслал. Похоже, ребята заигрались, — сочувственно покачал головой Соболев.

— Рахимов, доложи о происшествии в кассе полковнику, — скомандовал Кравцов. — А я на место происшествия. Как освободишься — дуй ко мне! — И вылетел из отдела.

Когда он прибыл на место происшествия, криминалисты уже работали. У дверей квартиры, расположенной на втором этаже скромного трехэтажного барака, толпились зеваки. У самой двери стоял участковый в форме, его строгий вид сдерживал любопытство толпы и заставлял зевак вести разговор на пониженных тонах. Рядом с участковым стоял врач со скорой. Видимо, в квартире он уже побывал и теперь ждал, когда криминалисты позволят забрать тело. Санитары с носилками, опершись спинами о стену, лениво переговаривались на отвлеченные темы. Пробившись сквозь толпу, Кравцов подошел к участковому.

— Похоже, здесь собрались соседи со всего дома, если не со всего района, — заметил он, пожимая по очереди руки участковому и врачу со скорой.

— Вряд ли нам удастся убедить их разойтись, — заметил участковый. — Может, оно и к лучшему, нашим ребятам проще будет показания снимать.

Участкового, Ивана Воеводина, Кравцов знал лично: толковый расторопный мужик, лет десять работающий на одном участке. Звезд с небес не хватал, по карьерной лестнице не поднимался, довольствуясь тем, что имеет. Казалось, ему нравится работа участкового, и это, по мнению Кравцова, дорогого стоило.

— Что там случилось, Иван? — обратился он к участковому.

— Настоящая бойня, товарищ капитан, — понизив голос, чтобы не услышали зеваки, сообщил Воеводин. — Я первым на место прибыл, меня прямо на улице соседка Панфиловых перехватила.

— Панфиловы — это фамилия пострадавших?

— Так точно. Я их лично знал. — Лицо Воеводина помрачнело. — Хорошая семья: муж, жена и двое детей. Сын у них, подросток, лет двенадцать всего. Мальчонка с гонором, но ничего криминального. С соседями иногда цапался, но это все бравада. Хотел быстрее взрослым себя почувствовать, вот и лез на рожон. Теперь уж взрослым ему не стать.

— Мальчик убит? — Кравцов бросил взгляд в дверной проем, но, разумеется, ничего не увидел.

— И он, и отец, — ответил Воеводин.

— Говоришь, соседка тебя перехватила? Она что, видела, как все случилось?

— Нет, не видела, — ответил Воеводин и, вздохнув, добавил: — Пожалуй, будет лучше, если я с самого начала расскажу, как все было.

— Валяй, — кивнул Кравцов. — Все равно пока криминалисты не закончат, в квартиру нам не войти.

Когда все случилось, Воеводин совершал обход вверенного ему участка. На планерке всех участковых обязали «быть на земле» с восьми утра до восьми вечера. Все знали про банду Черной гадюки, поэтому не роптали на удлиненный рабочий день, на мороз и, скорее всего, на пустую топотню по району. Работа участкового по большей части и состоит из топотни, так почему бы не использовать дополнительные ресурсы на благо общего дела? В этот день на улицу Карла Маркса Воеводин попал уже в четвертый раз, обходя микрорайон по особой, собственного изобретения, схеме.

Свернув на Маркса с Мирного переулка, он как раз размышлял о том, что чуть дальше, за кладбищем, произошло первое ограбление. Заречный переулок не входил в его ведение, и, честно признаться, он был этому рад. Народ на Карла Маркса жил не особо богатый, в основном работники предприятий по изготовлению железобетонных изделий, сбережений больших не имели, а потому Воеводин надеялся, что преступная банда его участок обойдет стороной. Уже спустя минуту участковый узнал, как жестоко ошибался в своих предположениях.

Он успел отшагать всего сотню метров по улице Карла Маркса, когда увидел, как из-за угла дома номер двести семь выбежала женщина. Она бежала не разбирая дороги и все время кричала. Слов не произносила, из горла вырывался только крик: надрывный, на высокой ноте, режущей слух. Воеводин понял, что женщина не в себе, скорее всего, находится в состоянии шока. Он помчался ей навстречу, пересек проезжую часть и едва успел перехватить женщину, пока та не выскочила на дорогу. Увидев участкового в форме, женщина вцепилась в его руку и начала тянуть туда, откуда прибежала.

Она оказалась участковому знакома. Продавщица из местной булочной, Таисия Ильинична, у которой Воеводин частенько покупал хлеб и ватрушки. Он попытался с ней заговорить, чтобы понять, что ее так напугало. Какое-то время женщина не могла вымолвить ни слова, но потом взяла себя в руки и произнесла: «Там Коленька мертвый лежит. Панфилов Коленька» — и разрыдалась.

Больше от Таисии Ильиничны Воеводин в тот момент ничего добиться не смог, да и не было на это времени. Он заставил женщину вернуться с ним в дом, но на второй этаж, где располагалась квартира Панфиловых, она подниматься наотрез отказалась. К их приходу во дворе уже собралась приличная толпа, все они повыскакивали из квартир, напуганные криком Таисии Ильиничны, и теперь топтались у подъезда, пытаясь выяснить, что случилось. Воеводин оставил Таисию Ильиничну на попечение дворника дяди Гоши, а сам поднялся наверх.

Дверь в квартиру Панфиловых оказалась приоткрытой. Достав носовой платок, Воеводин обмотал им руку и толкнул дверь. С тихим скрипом та отошла к стене, и он вошел в коридор. То, что привело Таисию Ильиничну в состояние шока, участковый увидел почти сразу. Мальчик лежал на полу в проеме между коридором и центральной комнатой. Его ноги, обутые в модные «дутики», или сапоги-луноходы, перегородили коридор от стены до стены, а туловище покоилось на толстом ковре, расстеленном в зале. Лицо мальчика еще хранило выражение искреннего недоумения, но глаза уже подернулись пеленой смерти. На белой школьной рубашке в области груди расплылись три красных пятна. Их цвет почти сливался с цветом пионерского галстука, повязанного под воротником. Из-под спины вытекла струйка крови и впиталась в ковер.

Воеводина замутило, в голове вдруг ясно всплыл последний разговор с мальчиком. Коляня, так во дворе звали Панфилова-младшего, набедокурил в подъезде. Взял и поджег почтовый ящик соседа с пятого этажа, пенсионера Голышева. Тот примчался к участковому и в резких выражениях потребовал разобраться с парнишкой. Поджог Воеводин считал делом серьезным, поэтому вызвал Коляню в отделение, чтобы парень прочувствовал серьезность ситуации. Он прочитал ему лекцию о том, что такое хорошо и что такое плохо, а в конце полюбопытствовал, почему Коляня выбрал почтовый ящик именно Голышева. Коляня помялся, а потом выдал: пусть, мол, не ворует газеты у соседей.

Оказалось, парнишка несколько раз наблюдал, как Голышев достает газеты из ящиков соседей и перекладывает в свой. Потом при свидетелях достает кипу газет, да еще хвалится, как много прессы он выписывает. Хочет, мол, и на пенсии быть в курсе того, что в стране происходит. Вот такой получился разговор. Когда это было? Дня два назад. И вот теперь борец за правду Коляня лежит в луже собственной крови. И это в отчем доме, который должен быть самым безопасным местом для ребенка!

Поняв, что медиков вызывать слишком поздно, Воеводин начал осматриваться в поисках телефона. Обычно счастливые владельцы частных телефонных линий устанавливали аппарат либо в прихожей, либо в главной комнате, пафосно называемой залом. В коридоре он аппарата не увидел и вынужден был вернуться в зал. Стараясь ни до чего не дотрагиваться, перешагнул через тело мальчика и только тут увидел второе тело. Глава семьи, Дмитрий Панфилов, лежал на животе, лицом уткнувшись в ковер. Он был одет по-домашнему: простые хлопковые трико с резинкой по краю брючин и нательная майка белого цвета. Майка, как и рубашка сына, пропиталась кровью. Воеводин насчитал шесть отверстий и ужаснулся: какому извергу понадобилось так кромсать хозяина квартиры? Кому вообще пришло в голову расправиться с этим безобидным добродушным человеком?

Ответ на этот вопрос Воеводин получил минуту спустя, когда, обнаружив-таки телефонный аппарат, подошел к тумбочке, на котором он стоял. Над тумбочкой тонким кухонным ножом к стене была приколота черная гадюка. Как и в прихожей, Воеводин обмотал руку носовым платком, поднял трубку и набрал номер дежурной части. Пока дожидался приезда опергруппы, успел переговорить с большей частью соседей. Так как участковый всем им был знаком и, надо отметить, пользовался среди населения микрорайона безоговорочным уважением, сведениями с ним делились охотно. Беда была в том, что никто ничего не видел. Основная часть жильцов находилась на работе или на учебе, а те, кто оставался дома, занимались своими делами. По окнам никто не смотрел, в подъезд не выходил и никаких посторонних у дома не видел.

Даже Таисия Ильинична и та, придя в себя, заявила, что ничего подозрительного в тот день не заметила. Она и убитых обнаружила совершенно случайно. Так вышло, что, работая в булочной, в свой выходной Таисия Ильинична осталась без хлеба. Как говорится в поговорке, «сапожник без сапог». Идти в родной магазин ей не хотелось не потому, что работа Таисии Ильиничне не нравилась, а из опасения, как бы ее не вывели на работу в выходной. Такое уже случалось: заглянет Таисия Ильинична в магазин за булочкой, а там кто-то на работу не вышел. Заведующая давай на совесть давить: в штате недокомплект, население возмущается, нужно подставить плечо и все такое. После таких слов Таисии Ильиничне приходилось оставаться и отрабатывать чужую смену.

Так вот, чтобы в очередной раз не попасть под раздачу, Таисия Ильинична решила послать в магазин соседского сына Коляню. Коляня учился в шестом классе, занятия проходили во вторую смену, а это значило, что с двух до семи его дома быть не должно, но именно сегодня он пришел из школы гораздо раньше. Таисия Ильинична сама видела, как он заходил в подъезд, только тогда еще она не планировала использовать его в качестве гонца. Эта мысль родилась в голове спустя примерно час после возвращения Коляни.

Этот час она потратила на просмотр кинофильма. По Первому каналу транслировали «А зори здесь тихие», любимый фильм Таисии Ильиничны, а так как она была чуть глуховата на одно ухо, то звук на телевизоре выставляла на полную мощность. Естественно, о том, что происходило в соседней квартире, она не знала, шума и криков не слышала и вообще не предполагала, что такое может произойти с кем-то из знакомых. Лишь когда закончился фильм, она порылась в кошельке, достала двадцатикопеечную монету и пошла к соседям. Тому, что входная дверь открыта, Таисия Ильинична не удивилась: Коляня частенько выбегал из дома, позабыв о том, что дверной замок нужно закрывать ключом.

Стучать и звонить в дверной звонок Таисия Ильинична не стала, просто толкнула дверь и вошла. Она уже открыла рот, чтобы позвать хозяев, и тут увидела Колянины ноги. В первую минуту о плохом она не подумала, в голове мелькнула мысль, что мальчишке снова влетит от матери за то, что он не снял уличную обувь, и она даже хотела сама пожурить Коляню, но что-то ее остановило. Она прошла вперед всего два шага и тут поняла, что мальчик мертв. И дело было не в том, что кровь залила всю рубашку, а в его безжизненном остекленевшем взгляде, изменившем милое мальчишеское лицо до неузнаваемости. Таисия Ильинична попятилась, а когда почувствовала под ногами дверной порог, развернулась и опрометью кинулась прочь. Как оказалась на улице, рядом с дорогой, она не помнила. Только когда участковый привел ее обратно в родной двор, а дворник дядя Гоша заставил отхлебнуть глоток из «потайной» бутылочки, Таисия Ильинична по-настоящему осознала, что произошло.

Осознал это и капитан Кравцов. Стоя на лестничной площадке в ожидании, когда закончат свою работу эксперты-криминалисты, он думал о том, как жесток бывает мир к маленьким мальчикам. Еще он думал о том, почему вдруг члены банды Черной гадюки начали убивать? Почему изменили своим привычкам? Ведь раньше они оставляли жертв ограбления в живых, несмотря на то что жертвы их видели и теоретически могли опознать — не по внешности, так по голосу. И все же они их не трогали. Если не считать того риска, который возникал после укуса гадюки, жертвам ограблений ничего не угрожало. Почему же теперь стало иначе? Что изменилось? У Кравцова были на этот счет предположения, но доказательств своей версии он получить не рассчитывал. Те, кто мог подтвердить или опровергнуть его теорию, были мертвы, и он ничего с этим поделать уже не мог.

Шутиха сидел за пустым обеденным столом и беспокойно барабанил пальцами по столешнице. Вена у виска нервно пульсировала, кровь прилила к лицу, отчего он стал похож на жалкого пропойцу. И это при температуре минус двадцать пять за бортом! Но сейчас внешность его волновала меньше всего, хотя в обычные дни он мог часами любоваться на свое отражение в зеркале, считая, что природа наградила его идеальной внешностью.

В доме деда Антипа он был один, если не считать вечно дремлющего хозяина, который и сейчас, отгородившись от всего мира цветастой занавеской, похрапывал на печи. Иначе и быть не могло, ведь он вернулся в дом деда Антипа гораздо раньше условленного часа. Сейчас он должен быть совсем в другом месте. Там, где и остальные. Он не выполнил свою часть работы, более того, чуть не попался! Разве мог он оставаться на улице, где любой прохожий мог оказаться легавым?

«Что делать? Что мне теперь делать? Что делать им всем? — мысли в голове смешались, Шутиха никак не мог сосредоточиться и спокойно пораскинуть мозгами. — Они меня выследили! Но как? Как они вообще догадались, что я буду там? А этот хлыщ в модном пальто, кто бы мог подумать, что он из мусоров? На вид — пижон пижоном, а на деле — самый настоящий мусор! Хорошо еще, я вовремя догадался, что он следит за мной, а эта кошелка в магазине меня не заметила».

Шутиха достал из кармана пачку «Беломора», привычным жестом вытряхнул сигарету на стол, пачку бросил туда же. Из алюминиевой миски, которую они использовали вместо пепельницы, извлек коробок спичек. Взяв папиросу в руки, он не удивился, что они трясутся. Кое-как смял в двух местах папиросную гильзу, зажал папиросу в зубах и чиркнул спичкой. Прикурить не успел, спичка обломилась и упала на стол. Клеенчатая скатерть, затертая до дыр, тут же оплавилась. Шутиха послюнявил палец, загасил уголек и снова чиркнул спичкой. На этот раз, несмотря на трясущиеся руки, прикурить ему удалось.

Сделав пару глубоких затяжек, он почувствовал, что начинает расслабляться. Руки уже не так тряслись, а голова прояснилась. «Итак, что же произошло? — вернулся он к прерванной мысли. — Уверен ли я, что тот пижон следил за мной?» Поразмыслив, он пришел к выводу, что ему не показалось. Мужик в модном пальто шел за ним до самого магазина. Если бы он не сообразил зайти в гастроном, а потом смыться через черный ход, сейчас бы сидел в «обезьяннике», а не на холодной, загаженной кухне деда Антипа.

Возвращаться в город было опасно, с этим даже Хриплый согласится. Не может не согласиться! Конечно, покричит для проформы, но потом похвалит. Должен похвалить, ведь Шутиха мог привести к нему хвост, но не сделал этого. К тому же Харза все еще в игре. Он наберет фраеров столько, сколько потребуется. Быть может, результат будет не таким «наваристым», но свое они возьмут. Только что тогда станет с его, Шутихи, долей? Не урежет ли ее Хриплый? С него станется. Черт! А если Харзу тоже вычислили? Что тогда?..

Он затушил папиросу о край миски и тут же прикурил новую. Голова слегка кружилась, но не от никотина: Шутиха, с малолетства привыкший к табачному дыму, ни разу не испытывал головокружение и тошноту, сколько бы подряд папирос ни выкурил. Тогда почему сейчас его подташнивает и кажется, что он вот-вот потеряет сознание? «Наверное, это от голода», — предположил Шутиха. Вчера они наелись «от пуза», но утром на завтрак времени не осталось, потому что уснуть в холодной постели удалось не сразу, отчего и встали слишком поздно.

Решив, что стоит подкрепиться, он поднялся и прошел в сени. Там на узкой деревянной скамье лежала сумка с продуктами. Заглянув в нее, Шутиха удивился: накануне вечером они, конечно, немало съели, но и оставалось в запасе довольно много. Теперь же в сумке лежали только батон и две банки консервированной рыбы. «Куда же делась палка колбасы, шмат сала и четыре банки тушенки? Наверное, старый хрыч дед Антип ночью забрал и припрятал. Проклятье! Только этого мне не хватало! Что, если Хриплый подумает, будто я скрысятничал и припрятал хавку? Надо разобраться со стариком, пока остальные не вернулись».

Он подхватил сумку за ручки и вернулся в комнату. В углу, возле печки, стояла крючковатая палка, на которую опирался дед, когда спускался с печи, чтобы доковылять до сортира. Шутиха взял палку свободной рукой и, подцепив занавеску, отдернул ее в сторону. Храп прекратился, но голоса дед не подал. «Притворяется спящим, паскуда, — зло подумал Шутиха. — Ну, сейчас я тебе устрою отдых».

— Поднимайся, старый пердун, — грубо окликнул он деда Антипа. — Я знаю, что ты не спишь.

Толстое ватное одеяло пришло в движение, и через минуту над краем печи показалась голова хозяина дома.

— Чего шумишь, родимый? — шепелявя беззубым ртом, прошамкал дед Антип.

— Ты куда жрачку дел? — с места в карьер начал Шутиха. — Сейчас наши вернутся, а еды нет. Нехорошо это, дед.

— А ты в магаз сгоняй по-молодецки, вот вам и будет хавка, — заявил дед и начал отворачиваться, собираясь вернуться к прерванному занятию.

— Стоять, крыса! — гневно воскликнул Шутиха. Поведение деда его разозлило, а если учесть, что он и без того был зол и раздосадован, терпения на старика у него не осталось. — Поднимай свою дряхлую задницу и тащи вниз! И не вздумай ослушаться, я сегодня не в настроении лясы с тобой точить.

— Чего шумишь понапрасну, — примиряющим тоном начал дед. — Ну, съел старик пару лишних кусков. Вы что, обедняете от этого? Я, может, за пять лет впервые так сытно поел.

— Пару кусков? Да ты зарвался, старик! Там жрачки на три дня на всю компанию было, а ты ее за один присест слопал? Думаешь, я тебе поверю?

— Я же вам поверил, когда вы сказали, что Тосик вас ко мне прислал, — хитро прищурился дед. — И вопросов задавать не стал, дровишками с вами поделился, чтобы вы свои задницы в моем доме не отморозили. А ведь я знаю, что Тосик уже лет пять как на погосте два квадратных метра земельки осваивает. Знаю и о том, чем при жизни Тосик промышлял и кто к нему на хату захаживал.

— Ты что, дед, решил счет вести, кто кому больше удружил? — вспылил Шутиха. — А ну, слезай с печи по-хорошему!

Разозлился он еще и потому, что слова деда были истинной правдой. Приехав в город, они планировали остановиться у того самого Тосика. Он был дружком Хриплого, и тот заверил всех, что у Тосика они устроятся как на курорте, нужно будет только «отстегнуть» тому пару-тройку червонцев. Но, как и сказал старик, вместо Тосика они нашли в его доме новых жильцов, и пришлось им в спешном порядке менять планы. Единственным жильем, которое Хриплый сумел найти взамен хаты Тосика, был дом деда Антипа. Здесь не задавали вопросов, не лезли в чужие дела, а самое главное, не водили дружбу с легавыми. И все же Шутиха считал, что это не дает старику права рыться в их вещах и без разрешения забирать продукты.

— Слезай, а то хуже будет! — все сильнее распалялся он.

— А не пошел бы ты сам знаешь куда, — вдруг выдал дед Антип, и его голова исчезла под одеялом.

— Ну все, старик, ты доигрался! — окончательно разозлился Шутиха и полез на печь.

Одной ногой он ступил на печной порожек, вторую поставил на узкую скамью. Его голова оказалась под потолком, а грудь на уровне лежанки. Одним рывком он откинул одеяло в сторону, ухватил деда за щиколотку и начал тащить его с печи. Дед молча отбивался, норовя ударить парня пяткой по лицу. Шутиха изворачивался, но продолжал тянуть. Неизвестно, чем бы закончилась их потасовка, если бы в самый разгар конфликта не открылась входная дверь и на пороге не появились подельники Шутихи. Их приход оказался для него полной неожиданностью. Выпустив из рук лодыжку старика, парень спрыгнул со скамьи и вышел в центр комнаты.

— Вы? — только и смог он сказать.

Вслед за Хриплым в дом ввалился Лысый. Он уставился на Шутиху, словно увидел привидение. Глаза его блестели каким-то странным безумным блеском. Шутиха перевел взгляд с Лысого на Хриплого и отшатнулся. Рукава светло-коричневой куртки, в которой Хриплый ходил «на дело», пропитались чем-то багрово-красным, и Шутиха догадывался, что это отнюдь не свекольный сок.

— Что случилось? — вмиг позабыв о старике и продуктах, переключился он на подельников. — Что с твоей курткой, Хриплый?

— Ты почему здесь? — обрел дар речи Лысый. — Ты же должен ждать нас у парка.

— Так и вы не у парка, — парировал Шутиха.

— Отвечай, когда тебя спрашивают, — грубо бросил Хриплый и метнул на Шутиху такой злобный взгляд, что тот весь съежился от страха.

— Накладка вышла, — начал мямлить он. Его апломб куда-то испарился, и теперь он напоминал того, кем и был на самом деле — неопытным пареньком, которого угораздило влезть в игру взрослых. — Я, как обычно, работал в кассе, а там терся один тип. Сначала я подумал, что он тоже лоха присматривает, за карманника его принял. Но когда наметил жертву, почувствовал что-то неладное и решил, что лучше уйти ни с чем, а вернуться позже. Вышел из кассы, у газетного киоска остановился. Гляжу, какой-то пижон за мной вышел. Я решил проверить, чтобы наверняка. Повел его по улице и понял, что тот меня «пасет». Тогда я в гастроном шмыгнул и задним ходом ушел. Вот приехал сюда и с тех пор вас жду. Я ведь правильно сделал, что не пошел к парку?

Лысый и Хриплый переглянулись. Лысый обреченно вздохнул и произнес:

— Похоже, нас обложили. Надо когти рвать, пока не сцапали.

— Закрой пасть, — оборвал его Хриплый. — Пока свое не возьмем, никто никуда не свалит.

— Да ты что, Хриплый! Это же гибляк! Нас теперь каждая собака в этом паршивом городе искать будет. На черта ты мальчонку с папашей завалил? — окрысился Лысый.

— Что? Что ты сделал? — воскликнул Шутиха. — Ты что, на мокруху перешел?

— Заткнись, сопляк! — Хриплый подскочил к нему, глаза его бешено вращались. Приблизившись вплотную к парню, он навис над ним, словно коршун над цыпленком. — Не твое дело, как я решаю проблемы. Усек?

— Не дави, Хриплый, мы в одной связке, не забывай про это, — преодолев страх, выдавил Шутиха. — И проблемы, если они возникают, не только твои. Завалить человека — это не решение проблем, этим ты только все усугубляешь. Раньше мы за собой трупы не оставляли, поэтому нас особо и не искали. А теперь по твоей милости за нами вся хабаровская милиция по всему Приморскому краю гоняться будет.

— Вот как? Значит, наш юный друг считает, что, убив человека, я не избавлюсь от проблем? — Голос Хриплого сошел на свистящий шепот. — А может, мы прямо сейчас испытаем на деле твою теорию? Вот ты стоишь тут передо мной, живая ходячая проблема. А что, если, к примеру, я пырну тебя ножичком пару-тройку раз, распорю твое гнилое брюхо, неужели моя проблема останется при мне? Как думаешь, поможет это мне избавиться от тебя как от возникшей проблемы?

Шутиха отступил на шаг, хотел что-то сказать, но передумал. Он побоялся, что, если начнет говорить, голос его не послушается и тогда Хриплый поймет, насколько ему страшно. Но Хриплый и так все понял. Он расслабился, рука, потянувшаяся было к боковому карману куртки, вернулась в исходную позицию.

— Так-то лучше. — Губы его скривила горькая ухмылка. — Иди во двор. Там на задах машина, отгони ее подальше от этого места. Да не забудь перчатки надеть, если не хочешь ментам подарочек в виде своих отпечатков оставить.

— Какая машина? Откуда? — Шутиха хоть и был напуган, козла отпущения из себя делать не собирался. — Вы что, ее угнали?

— Дед Мороз подарил, — осклабился Хриплый. — Иди, тебе говорят, не тяни резину.

— Никуда я не пойду, — отскочив ближе к входной двери, чтобы обеспечить себе отход, заявил Шутиха. — Вы ее угнали, а меня подставить хотите! Стоит мне показаться в ней на дороге, как первый же гаишник меня заластает!

— А ты будь аккуратен, — внезапно подобрев, добродушно посоветовал Хриплый. — Да не боись, в угон не успели объявить. Мы на ней всего с час покатались.

— Иди, Шутиха, — посоветовал Лысый. — Быстрее уйдешь, проще избавиться будет.

И Шутиха пошел. Если бы его спросили, почему он подчинился, он бы не сумел найти ответа. Быть может, страх за свою жизнь перевесил злость. А может, вид крови, пропитавшей рукава куртки Хриплого, заставил поверить, что тот не шутит. Но сам Шутиха склонялся к тому, что ему просто захотелось как можно скорее оказаться в другом месте. Где угодно, только не в одной комнате с Хриплым, на чьих руках чужая кровь. Как там сказал Лысый? Мальчонка и его папаша. Значит, двое…

На то, чтобы отогнать машину, у Шутихи ушло часа четыре. Старенький «Москвич–408» некогда небесно-голубого цвета он нашел на задах дома деда Антипа. Прежде чем прикасаться к чему-либо, Шутиха натянул тканевые перчатки, которые прихватил, выходя из дома. Он открыл дверцу, занял водительское сиденье и, покопавшись в проводах под приборным щитком, завел двигатель. Тот натужно заурчал, наполнив грудь Шутихи приятным теплом. Машины он любил с самого детства, потому и профессию такую выбрал: крутить баранку, катить по дороге и наслаждаться жизнью. Когда этого стало мало? Ответа на этот вопрос Шутиха не знал. Видно, такова его судьба.

Прогрев двигатель, он сдал назад, развернулся и выехал на проселочную дорогу. Машина шла рывками — видно, убегая от погони, подельники не жалели движок. Оказавшись на трассе, Шутиха увеличил скорость, стараясь не забывать о том, что едет на угнанной тачке и лишнее внимание ему ни к чему. Опасался он напрасно: на дороге машин почти не было, а гаишников и подавно. Он отъехал от города километров на двадцать и, решив, что этого достаточно, свернул к лесополосе. Обогнув небольшой взгорок, заглушил мотор и вышел из машины.

Усевшись на пенек, достал папиросу и закурил. Он старался не думать о том, что его ожидает по возвращении, но мысли упорно лезли в голову, не давая расслабиться и наслаждаться покоем. Когда Лысый предложил ему «обтяпать дельце», Шутиха согласился почти сразу. Ему до смерти надоело сшибать копейки по разовым калымам, которые изредка перепадали молодому водиле. Родившись в захолустной деревеньке, он с детства мечтал иметь то, о чем простые смертные в Советском Союзе мечтать не смели: заграничную одежду, импортный магнитофон, дорогую машину и полный холодильник деликатесов. Последнее, пожалуй, перевешивало все.

Такой холодильник он видел лишь однажды, когда баба Нюся, присматривающая за богатым домом в далекой Москве, взяла его на зимние каникулы из деревни в столицу. О! Что это были за каникулы! Вечный, непрекращающийся праздник. Он спал на широкой кровати, застеленной каким-то невероятно нежным и пахучим бельем. Ходил на каток, где до умопомрачения гонял на коньках за смешливыми девочками с косичками. Каждый вечер плескался в хозяйской ванне, наполнив ее до краев и щедро сдобрив хвойной мыльной пеной. И трижды в день появлялся на кухне, где баба Нюся, распахнув холодильник, доставала из его недр все, что только детская душа могла пожелать. Все, вплоть до мороженого, которое в их глуши никто видом не видывал. Мороженое в вафельных стаканчиках, о котором мальчишки судачили у клуба, будто такое чудо можно купить в районном центре по большим праздникам. А теперь вот он сидит и облизывает холодную сладость теплым языком, под которым молочное чудо тает, как под раскаленным утюгом.

Смешно, но именно эти воспоминания заставили Шутиху подписаться на грабежи. Да и что тут такого особенного, размышлял он на досуге. Подумаешь, заберут пару-тройку сотен у толстосумов, которые деньги лопатами гребут. Почему гребут? Да потому, что, по стойкому убеждению Шутихи, только такие вот толстосумы могли себе позволить откладывать с обычной зарплаты еще и на сберкнижку. Лично он еще ни разу в жизни не смог отложить ни одного рубля. Как-то так получалось, что зарплата у него как песок сквозь пальцы просачивалась. Только получишь в кассе заветные рублики, глядь, а их уж и след простыл. Надоела ему такая жизнь, до чертиков надоела! Поэтому-то он и согласился на предложение Лысого, тем более что ему отводилась вполне безобидная роль. Он легко и без всяких сожалений уволился с работы. А почему нет? Водители везде нужны. В любом городе на каждой проходной висят объявления: требуется, требуется, требуется… Чего жалеть? Зарплату ему платили не в пример другим, более опытным водителям. Вот когда он приличного опыта наберется, тогда и на работу вернется, а пока можно и с Лысым замутить.

Поначалу ему даже понравилась новая жизнь. Вставать ни свет ни заря не нужно. В убогое общежитие возвращаться и кислые рожи водил-старожилов лицезреть не нужно. А уж когда первый куш сорвали, у Шутихи от радости чуть башку не снесло. Столько деньжищ! Правда, немного напрягало властное обращение Хриплого, да куда без этого. Он — мозг всей операции, ему и «музыку заказывать».

Но он и в страшном сне не мог себе представить, что авантюра Лысого заведет их так далеко. Убийство, мыслимое ли дело! Он, вчерашний школьник, и вдруг связался с убийцей! Ох, не к добру это все, не к добру. А может, плюнуть и свалить? Уйти прямо сейчас, не возвращаться в тот проклятый дом. Пусть сами выбираются из передряги. А он сядет в первый попавшийся поезд и уедет далеко-далеко, чтобы им в Хабаровске и не пахло. Только на что он купит билет? Деньги-то все у Хриплого остались. Шутиха предлагал сразу поделить то, что они в Комсомольске-на-Амуре взяли, но Хриплый отказал. Как он тогда сказал? Раньше времени кассу делить — плохая примета. Мол, засыплемся. Шутиха его словам не поверил, решил, что тот просто их «под колпаком» держать хочет. Скорее всего, так и было. И что теперь?

Минуты текли, складываясь в часы, а Шутиха все сидел на пеньке, одинаково сильно опасаясь и уйти, и вернуться. Только когда пальцы на руках превратились в сосульки, а зубы начали выстукивать нестройный марш, он поднялся с пенька, собрал окурки и, присыпав машину снегом, направился к дороге. Отошел от лесополосы, где оставил машину, километра на три и только после этого решил, что можно ловить попутку. Ему повезло: мимо как раз проходила колонна грузовиков, и крайний в колонне, пожалев парнишку, притормозил, чтобы подобрать бедолагу.

На грузовике Шутиха доехал до автобазы строительного треста, расположенной в Индустриальном районе, который в своих черных делишках подельники Шутихи не обрабатывали, поэтому он без опаски прошел на автобусную остановку, порасспросил местных жителей, легко определился с маршрутом и уехал в нужном направлении на городском автобусе. Добравшись до окраины, Шутиха вышел из автобуса. Вечерние сумерки скрывали его от любопытных взглядов, но он решил не рисковать и еще с полкилометра шел пешком, петляя по боковым улочкам. Только убедившись, что за ним нет хвоста, он направился к дому деда Антипа.

* * *

В то самое время, когда Шутиха входил во двор деда Антипа, капитан Кравцов стоял навытяжку в кабинете полковника Болотина. Закончив осмотр в квартире Дмитрия Панфилова, он отправился в отдел, чтобы лично доложить начальству о происшествии. Рапорт занял пятнадцать минут, на протяжении которых полковник не проронил ни слова. Он даже глаз на Кравцова не поднял, и тот терялся в догадках, какой реакции ждать. Завершив рапорт, Кравцов умолк, и комната погрузилась в напряженную тишину. Когда капитан окончательно решил, что отклика не дождется, полковник вдруг заговорил. Медленно, вдумчиво, будто забыл о том, что в кабинете он не один.

— Знаешь, мне вдруг вспомнилось, как я пришел в розыск: молодой, горячий, глаза горят. Тогда мне казалось, что мир поделен четко на черное и белое. Зло — черное, добро — белое. И стоит только постараться, сможешь все плохое перебороть, всех обманщиков пересажать, и наступит порядок. Наивный был.

Кравцов затаил дыхание, боясь спугнуть момент. За годы службы с полковником Болотиным он ни разу не слышал, чтобы тот изливал перед кем-то душу. А полковник продолжал:

— Когда служишь в уголовном розыске много лет, начинаешь понимать: добро и зло вовсе не враги, стоящие по разные стороны баррикад. Они — как тень и свет в одном дне. Можно сколько угодно гнаться за тенью, но день все равно закончится ночью. Мы ловим преступников, раскрываем дела, спасаем чьи-то жизни… А утром все начинается сначала: новые кражи, новые убийства, новые человеческие пороки. В итоге я пришел к выводу, что зло не исчезает, оно просто меняет лица, одежду, привычки. Сегодня вор с отмычкой — завтра убийца с идеологией. А мы все так же бежим за ними, будто по песку, оставляя следы, которые смоет первый дождь. А добро… Добро тихое, оно не требует наград. Иногда это просто человек, который не прошел мимо чужой беды. Такие люди напоминают, зачем мы вообще все это делаем. Может, побороть зло до конца действительно невозможно, но не бороться — значит впустить его в себя. Как считаешь, капитан?

Вопрос прозвучал неожиданно, и Кравцов не сразу нашелся с ответом. Он медлил, понимая, что полковник ждет искренности за искренность, поэтому, прежде чем ответить, он заглянул глубоко в потайные закоулки души, надеясь там найти нужные слова. И они пришли. Простые и в то же время важные. Начал он издалека, настолько из далекого далека, что вызвал недоумение у полковника. Но чем дольше он говорил, тем больше светлело лицо Болотина.

— Моя прабабка по отцовской линии, Пелагея Евтихиевна, простая крестьянская женщина, невеликого ума, но глубокой житейской мудрости. Когда дед привел в дом жену, сноху, значит, Пелагее Евтихиевне, та к работе была не особо приучена. В посевной сезон Пелагея Евтихиевна каждый день выводила сноху в огород полоть сорняки, а та, молодая девица, руки марать не хотела. Вот однажды она и спрашивает: зачем все это? Сколько бы мы сорняков ни пололи, через неделю они вновь весь огород заполонят. А Пелагея ей и отвечает: трудись, дева, и увидишь. Когда придет время собирать урожай, земелька тебе сторицей за труды отплатит. Думаю, и в нашем деле так: пока мы с отбросами общества борьбу ведем, им нас не одолеть и совесть нашу грязными лапами не замарать. А урожай… он обязательно будет, и чем самоотверженнее мы станем работать, тем выше будет урожай.

— А ты, оказывается, философ, — по-доброму улыбнулся Болотин.

— Не я, а прабабка моя, — внезапно сконфузившись, поспешно ответил Кравцов и, не желая усугублять смущение, перешел к делам насущным: — Тела Дмитрия Панфилова и его сына отправили в городской морг. Судмедэксперт обещал поработать сверхурочно, чтобы дать предварительное заключение хотя бы к обеду, но не думаю, что это хоть чем-то поможет расследованию. Больше надеюсь на работу криминалистов, поэтому хотел просить вас, товарищ полковник, чтобы вы посодействовали и ускорили процесс.

— Знаешь что, Вадим, — продолжая улыбаться, произнес Болотин, — раз уж мы тут с тобой так разоткровенничались, будь добр, называй меня по имени-отчеству. А то я буду чувствовать себя лицемером.

— Как прикажете, товарищ полковник… Антон Юрьевич, — поправился Кравцов.

— Вот и ладненько. — Болотин согнал с лица улыбку и перешел на деловой тон: — Итак, если я правильно понял, ты хочешь, чтобы я надавил своим авторитетом на криминалистов и заставил их проработать всю ночь?

— Вы все верно поняли, Антон Юрьевич. — На этот раз в улыбке расплылся Кравцов. — Меня они вряд ли станут слушать, а вам отказать не смогут.

— Есть какие-то весомые основания для подобной просьбы или это не более чем юношеский энтузиазм? — поинтересовался Болотин.

— Основания есть, — уверенно произнес Кравцов и начал излагать: — Убийство преступники не планировали, это была вынужденная мера, если так можно сказать про убийство. Панфилов не успел отдать им деньги, но в доме мы их не нашли. Зато нашли гадюку. А вот чего не обнаружили, так это следов укуса на теле Панфилова.

— Погоди, погоди, — остановил его полковник. — Не понимаю: следов укуса нет и денег нет?

— Совершенно верно, Антон Юрьевич. Там вообще все не так, как обычно. В квартире все перевернуто: ящики стола и комода вытащили, из них все вытряхнули, как и из шкафов. Делаем вывод: преступникам пришлось искать деньги, так как они убили главу семейства до того, как узнали, где он их спрятал.

— Но почему? С гадюкой что-то не так?

— Нет. Роковое стечение обстоятельств. Мальчик вернулся домой раньше положенного времени, — пояснил Кравцов. — Нам об этом соседка Панфиловых сказала, а потом мы в школе уточнили. Оказалось, его учитель физкультуры домой отправил из-за температуры. Заметил, что тот какой-то квелый, и послал его в медпункт. Там тридцать восемь и две намерили, ну и решили, что мальчику лучше отлежаться.

— Н-да-а-а, — протянул Болотин. — Вот уж действительно судьба-злодейка никого не щадит. Представляю, каково сейчас физруку и медсестре этой школы. Хотели мальчика от простуды уберечь, а оказалось, что на смерть послали.

— Согласен, ситуация паршивая, Антон Юрьевич, но кто же мог знать? — развел руками Кравцов… — Такое иногда случается.

— Выходит, мальчик пришел домой и застал там грабителей?

— Думаю, да, — подтвердил Кравцов. — У сына Панфилова был свой ключ, об этом тоже соседка сказала. Скорее всего, он открыл дверь своим ключом и вошел в квартиру до того, как грабители успели воспользоваться гадюкой. Испугавшись за сына, Панфилов бросился в драку, за что и получил ножом в грудь.

— А мальчика зачем убили? Нежелательный свидетель?

— Наверное. В этом еще нужно разобраться. Возможно, мальчика убили первым, — выдвинул предположение Кравцов. — Он застал преступников врасплох, быть может, даже хотел сбежать из квартиры, вот они и сделали то, что первое пришло на ум. А потом и с мужчиной расправились.

— Судмедэксперт сможет установить, кого убили первым? — спросил Болотин.

— Нет. Я уже переговорил с ним на эту тему. Промежуток между убийствами настолько незначительный, что определить очередность при вскрытии невозможно, — объяснил Кравцов. — А вот криминалисты как раз этот вопрос осветить могут. По следам борьбы, оставшимся в комнате, могут понять, как развивались события. Поэтому я и прошу вашего содействия, Антон Юрьевич.

— И что тебе это даст?

— Надеюсь, хоть что-то. — Кравцов минуту молчал, прежде чем продолжить: — Понимаете, в доме Панфилова преступники действовали спонтанно. Они не планировали убийство. Для совершения преступления использовали те средства, которые оказались под рукой. Следовательно, орудие убийства может вывести нас на преступников. У нас ведь почти ничего на них нет, не с чем работать, не от чего оттолкнуться. А что, если теперь, почуяв запах крови, они начнут убивать всех подряд? Действовать нужно быстро, я в этом убежден!

— Что ж, Вадим, аргументы твои считаю весомыми. С криминалистами поговорю, — пообещал Болотин. — Но и ты сложа руки не сиди. Прошерсти с ребятами весь район, но найди нам свидетелей, которые видели преступников. Улики — это, конечно, хорошо, но опознание преступника свидетелями несравненно лучше.

— Я это понимаю, Антон Юрьевич, — тяжело вздохнул Кравцов, — только что-то подсказывает мне, что никаких свидетелей мы не найдем.

— Не будь пессимистом, Вадим, — неожиданно улыбнулся Болотин. — Ты даже не представляешь, в каких безнадежных случаях мне удавалось отыскать свидетеля, готового выступать на суде против преступника.

— Будем надеяться, что нам тоже повезет, — улыбнулся в ответ Кравцов.

— Что ж, Вадим, иди. — Болотин поднялся, показывая, что разговор окончен, но напоследок добавил: — Держи меня в курсе. Это дело краевое управление наверняка возьмет на особый контроль. И вот еще что: со сберкасс наблюдение не снимать. Как знать, может, жадность заставит преступников снова выйти на охоту, а мы этим воспользуемся.

— Понял вас, товарищ полковник, сделаем все, что возможно, — ответил Кравцов.

Он вышел из кабинета и направился к себе. Там его уже ждала команда. Сдвинув два стола, они разложили на них все бумаги по делу банды Черной гадюки и теперь крутили их так и этак, стараясь отыскать то, что упустили раньше. Появление Кравцова вызвало оживление: всем хотелось поскорее узнать, как прошла встреча «в верхах». Как всегда в таких случаях, первым вниманием капитана завладел Толя Жарик. На этот раз никто из оперативников не возражал, потому что Жарик владел новостями, которых еще не слышал командир.

— Понимаю, что мои новости тебя не порадуют, но уж как есть, — дождавшись, когда капитан займет место за рабочим столом, начал Жариков. — Ограбление квартиры Панфилова — не единственная вылазка банды за этот день.

— О черт, Жарик! — От досады Кравцов выругался, чего не позволял себе в рабочем кабинете почти никогда. — А я так надеялся, что плохие новости закончились.

— Что поделать, Вадик, такая у нас работа, — спокойно проговорил Жариков. — Вот работал бы ты садовником, тогда другое дело.

— Ладно, выкладывай, что там у тебя, — устало произнес Кравцов.

История Толика не слишком отличалась от тех историй, которые оперативники слышали не раз со времени появления в городе банды Черной гадюки. Вторая квартира, ограбленная за этот день, располагалась в их родном Железнодорожном районе. Фактически она была первой, так как ограбление произошло примерно на час раньше, чем ограбление квартиры Панфиловых. Хозяйка квартиры, Лесовская Мария, посетила сберкассу в два часа дня, а в три часа пополудни в дверь квартиры позвонили. За этот час Мария успела переодеться, убрать деньги и начать готовить ужин. Когда прозвенел звонок, она чистила картошку, поэтому открыла дверь не сразу. Она бы ее вообще не открыла, если бы не ждала подругу. Та должна была прийти чуть позже, ближе к трем часам, но у нее была привычка в последний момент менять планы, а так как домашнего телефона у Лесовской не было, предупредить об изменении планов та, естественно, не могла.

Второй звонок заставил женщину выйти в коридор. Все еще держа в руках нож, она накинула цепочку и приоткрыла дверь. Не успел замок щелкнуть, как сильный удар сотряс дверь. Цепочка держалась «на честном слове», Лесовская много раз просила мужа починить ее, но у того все руки не доходили. И вот теперь промедление с ремонтом позволило грабителям ворваться в дом. От удара Лесовская отлетела в сторону и впечаталась в стену, но нож из рук она не выпустила. Как-то сразу сообразив, что спасение зависит только от нее, она отползла в дальний угол, встала, опираясь на стену, и, выставив вперед нож, заявила грабителям, чтобы те убирались.

Если преступники и были обескуражены поведением женщины, то вида не подали. Спокойно закрыв дверь, они начали надвигаться на нее. И тогда Лесовская стала кричать, причем так громко, как только позволили голосовые связки. Но и это не помогло. Двое мужчин навалились на нее одновременно. Один зажал рот рукой, второй отобрал нож, и они поволокли Лесовскую в комнату. Пока один зажимал ее рот, второй поспешно достал гадюку и без предисловий поднес ее к шее женщины.

Укус Лесовская почувствовала одновременно со звонком в дверь. Крик женщины все же привлек внимание соседей, и теперь грабители вынуждены были исправлять ситуацию. Тот, что зажимал ей рот, быстро, но доходчиво объяснил, что с ней произойдет в ближайшее время, если она им не подыграет. Угроза от укуса показалась Лесовской вполне реальной, и она выполнила все требования грабителей. Сначала подошла к входной двери и, приоткрыв ее на четверть, объяснила взволнованной соседке, что ей показалось, будто в туалет забежала мышь. Закричала, мол, от страха, а потом сообразила, что это всего лишь игрушка ее младшего сына. Соседка не особо поверила в эту историю, но настаивать не стала и ушла.

После ее ухода Лесовская отдала деньги, грабители привязали ее к стулу и убежали. На то, чтобы избавиться от пут, у Лесовской ушло минут пять. Потом она обратилась за помощью все к той же соседке. Не вдаваясь в подробности, попросила вызвать скорую и сообщила, что ее укусила гадюка. И только когда врачи скорой, уже предупрежденные о грабителях, орудующих в городе, спросили напрямую, она призналась в том, что ее дом ограбили.

— Сейчас здоровье гражданки Лесовской вне опасности, чего нельзя сказать о ее душевном состоянии, — завершил рассказ Жариков.

— Ты с ней беседовал? — спросил Кравцов.

— Да. И с ней, и с ее соседкой, — ответил Жариков. — Занятная, надо сказать, женщина. Чудом избежала смерти, а все, что ее волнует, — это как быстро мы поймаем грабителей и успеет ли она купить югославскую стенку, о покупке которой договорилась с подругой.

— Ничего удивительного, — авторитетно заявил Марат Рахимов. — За такой стенкой люди годами в очередях стоят, а получить все равно могут лишь в том случае, если имеют связи в торговле.

— Ладно, Марат, оставим это. — Кравцов перевел взгляд на Жарикова: — Сколько унесли грабители?

— Около двух тысяч, — ответил Жариков. — В кассе Лесовская сняла тысячу, и еще дома было примерно столько же. Деньги она должна была в этот день передать подруге, поэтому сложила их все в одну кучку.

— Не повезло, — печально заметил Саня Мусин. — Могла бы хоть сколько-то сохранить, если бы они в разных местах лежали. Правда, товарищ капитан?

— Не о том думаешь, Саня, — похлопал парня по плечу Жариков. — Сожалеть нужно о том, что эти паршивцы продолжают обирать людей, а мы с тобой не можем их остановить.

— Так я и сожалею, — краснея, как девица, начал оправдываться Мусин. — Я и соседке так сказал: мол, мы очень сожалеем, что с вашей знакомой произошла такая печальная история, но вы нам очень помогли.

— И чем же она нам помогла? — спросил Жариков и украдкой подмигнул Кравцову.

— Да как же чем? Это ведь она сказала, что грабители уехали на машине, — не чуя подвоха, начал Мусин. — Эту информацию еще нужно проверить, но было бы что проверять, верно, товарищ капитан?

— Погоди, Саня, — остановил его Кравцов и обратился к Жарикову: — Что это за история с машиной? И почему ты об этом молчишь?

— Не успел сказать, — ответил Жариков и кивнул в сторону Мусина. — Малец меня опередил.

— Об этом нужно было доложить в первую очередь, — нахмурился Кравцов. — Разве ты не понимаешь, что эта ниточка может привести нас к преступникам?

— Хотелось бы, но нет, — возразил Жариков и продолжил доклад: — Соседка сообщила следующее. После того как услышала крик Лесовской и получила, мягко говоря, неубедительные объяснения, она вернулась в свою квартиру. Но на душе, как она сказала, было неспокойно. Она подошла к окну, стала наблюдать за тем, что происходит во дворе, и увидела, как из подъезда вышли двое мужчин. Они дошли до угла, поймали машину и уехали. Что касается машины, она запомнила лишь цвет. Ни номеров, ни марки, ни других особых примет, с которыми можно было бы начинать поиск.

— И какой же у машины цвет? — догадываясь о том, что услышит, спросил Кравцов.

— Серо-белый, — ответил Жариков.

— Кто бы сомневался, — хмыкнул Рахимов. — Короче, авто нам не поможет.

— Ты пытался определить марку машины? — Кравцов не хотел так быстро выпускать из рук возможную ниточку.

— Да, пытался. Мы вместе с соседкой вышли во двор и прошлись по улице. Все машины, какие только нашли во дворе и на проезжей части, она осмотрела, но так и не смогла определить, похожа ли хоть одна из них на ту, на которой уехали преступники.

— А их она сумела описать?

— Вадим, да что там описывать? Она их из окна видела, с большого расстояния, да еще и через заиндевевшее стекло, — начал Жариков. — Странно, что она их вообще разглядела. Она очки носит с толстенными линзами. Понятно же, что зрение у старушки хромает.

— Так описала или нет? — настаивал Кравцов.

— Одежда, обувь, примерный рост, и все, — Жариков обиженно поджал губы и сухо добавил: — Все показания внес в протокол допроса. Если интересно, можешь почитать.

— Обязательно прочту. — Кравцов сделал вид, что не заметил недовольства товарища. — Хочу сравнить с одеждой, в которой преступники были на квартире Панфилова. Там вроде бы тоже соседи видели, как двое мужчин поспешно покидали дом. И оттуда, кстати, они уехали тоже на машине. Серо-белого цвета.

— Вот это да, — удивился Жариков, тут же позабыв про недоверие, которое выказал ему капитан. — Это что же получается: наши преступники обзавелись личным автотранспортом?

— Хорошо, если так, — заметил Кравцов. — А вот если они поймали попутку и вдруг решили, что на машине им будет сподручнее грабить, то запросто могли от водителя избавиться.

— Хочешь сказать, они убили владельца авто? Нет, Вадим, вряд ли они стали бы так светиться, — засомневался Жариков.

— Почему нет? — не согласился Рахимов. — Посуди сам, Толик. Если наша теория верна и тот парень, которого я выследил в кассе Индустриального района, их «шестерка», то вырисовывается очень даже стройная картина. По замыслу грабителей, они должны были получить наводки на квартиры в двух районах: Железнодорожном и Индустриальном. Раз в Индустриальном ни одного ограбления не произошло, значит, один из подельников им наводку не дал. Это обстоятельство их разозлило, но от своего замысла они не отказались. Пришли в квартиру Лесовской, а та дала им отпор. Пусть и не слишком удачно, но все же их первоначальный план вновь дал трещину. Тогда они решили ускориться, а для ускорения им потребовалась машина. Они остановили первое попавшееся авто, избавились от владельца и поехали на квартиру Дмитрия Панфилова. А тут новая загвоздка: вернулся сын и помешал воплотить продуманный план. Вот тут-то они и сорвались. Им пришлось убить и мальчика, и отца, затем рыскать по квартире в поисках денег, а потом в спешном порядке рвать когти, пока их не застукали. Реальная теория? Вполне!

— Возможно, Марат прав, — поддержал Кравцов. — В любом случае нужно проверить всех владельцев серо-белых автомобилей и выяснить, не пропал ли кто из них. А пока ищем, нужно связаться с госавтоинспекцией, пусть проверяют все серо-белые автомобили и при малейшем подозрении задерживают владельцев.

— Полковник не даст добро на задержания, — засомневался Жариков.

— Другого выхода нет, — отрезал Кравцов. — Несколько неудач подряд могут заставить грабителей залечь на дно. И это только в лучшем случае. Как по мне, так я склонен думать, что они снова сменят город. И тогда придется все начинать сначала.

Последнее предположение Кравцова оказалось верным: уже на следующий день нападения на квартиры прекратились. Но, несмотря на это, капитан не собирался отправлять дело в архив. Напротив, он удвоил усилия, твердо намереваясь изловить преступников и передать в руки правосудия.

С момента последнего ограбления в Хабаровске прошло больше недели. Выходные закончились, и наступили трудовые будни. Для оперативников Железнодорожного района они начались с планерки в кабинете полковника Болотина. Длилась планерка больше часа, и за это время ни разу не всплыла тема поимки банды Черной гадюки. Никто из оперативников этому обстоятельству не удивился, даже сам Кравцов, потому что, как бы ни хотелось ему поймать преступников, забравших жизнь двенадцатилетнего мальчика, текущие дела тоже требовали внимания, времени и сил.

А дел, как назло, накопилось много. Столько, что с лихвой хватило бы на пару месяцев неспешной работы. Три бытовухи (драки с поножовщиной в общественных местах и в семейном общежитии судового машиностроения). Четыре грабежа, один из которых с причинением телесных повреждений. Пара-тройка хулиганских нападений. И два хищения государственного имущества (запчастей с автобазы автобусного парка и продовольственных продуктов с городского склада). Одним словом, неделя выдалась урожайной на преступления, и все их нужно было раскрывать.

Обсудив возможные перспективы и составив план оперативно-разыскных мероприятий на ближайшее время, все разошлись по своим делам. Капитану Кравцову и его команде достались хищения, и весь понедельник оперативники потратили на опрос сотрудников автобусного парка и городского продовольственного склада. К шести вечера запланированные мероприятия были выполнены, и оперативники разошлись по домам. В кабинете остался только капитан Кравцов.

Покончив с текущими делами, он заварил себе крепкого чая и достал папку с делом банды Черной гадюки. За этим занятием капитан провел шесть вечеров. Просматривал снимки с мест преступления, перечитывал отчеты криминалистов и судмедэкспертов, заново изучал свидетельские показания, после чего составлял одну таблицу за другой, пытаясь упорядочить добытые сведения.

Картина вырисовывалась безрадостная. Приметы преступников так и остались условными. Под них подходила половина мужского населения не только Хабаровска, но и всего Хабаровского края. Средний рост, средний вес, среднее телосложение… Разве можно вычислить кого-то по таким приметам? Единственный подозреваемый, на которого, помимо общих примет, имелся портрет, написанный штатным художником, — это парень, которого упустил Марат Рахимов. Портрет прогнали по всем возможным базам, но безрезультатно. Кравцов пришел к выводу, что парень не имел судимостей, что было странно, учитывая характер преступлений. Как мог он не засветиться по малолетке?

Кравцов с трудом представлял себе, как человек, ни разу не совершавший противоправных действий в прошлом, мог осуществить такое количество грабежей за столь короткий срок. Но по всему выходило, что так оно и было. Парня объявили в розыск, но и это до сих пор не дало результатов. Кравцов не поленился вновь связаться с коллегами из Комсомольска-на-Амуре и переслать им портрет. Оперативники обещали поработать со свидетелями и жертвами снова и попытаться найти того, кто опознал бы парня. Кравцов очень надеялся на их помощь, но пока и с этой стороны было глухо.

Проверка владельцев серо-белых автомобилей хоть и принесла определенные плоды, но использовать их на данном этапе расследования было невозможно. Сначала они нашли хозяина машины, им оказался шестидесятидвухлетний житель Хабаровска Степан Укромышев. В день, когда убили Дмитрия Панфилова, жена Укромышева пришла в участковый отдел милиции и заявила об исчезновении мужа. Им всем повезло, что Укромышев проживал в микрорайоне, который курировал отдел капитана Кравцова. В другое время заявление от жены Укромышева вообще не приняли бы раньше трех суток после исчезновения ее мужа, но дежурный, к которому она обратилась, как и положено, поинтересовался обстоятельствами исчезновения, и это навело его на светлую мысль поделиться информацией с оперативниками.

Оказалось, что Степан Укромышев является владельцем небесно-голубой «Москвича». В два часа дня он вышел из дома и направился в гараж. Там он должен был взять банки с консервацией, приготовленной женой в летнее время, заехать по пути на продовольственный рынок за мясом и к трем часам вернуться домой. В этот день чета Укромышевых ждала к ужину сына со снохой, и внезапное исчезновение главы семейства противоречило его привычкам. Когда прошло лишних два часа, супруга заволновалась. Она оделась и пошла в гараж. Мужа там не оказалось, а сосед по гаражу сообщил, что тот приезжал, взял все, что нужно, и уехал еще до половины третьего. Вот тогда супруга поняла, что с мужем произошло что-то плохое, и прямо из гаража она отправилась в участок.

Мужчину нашли в городской больнице в отделении травматологии. Он находился в реанимации, и состояние его врачи оценивали как критическое. Ему нанесли удар в височную область, что привело к кровоизлиянию в мозг. Надежды на то, что Укромышев выкарабкается, практически не было. Спустя сутки его машину нашли в лесополосе в двадцати километрах от города. Эта находка также ничем оперативникам не помогла. Криминалисты потрудились на совесть, но, кроме отпечатков пальцев владельца, других отпечатков не нашли. Зато обнаружили кровь на внутренней обшивке и на ткани переднего пассажирского сиденья. Группа крови совпала с группой крови Дмитрия Панфилова. И это был весь улов.

Усилия Сани Мусина, которому было поручено выяснить, видел ли кто-то из жертв особую перчатку у преступников, увенчались успехом. Гражданка Лесовская, хоть и была напугана, все же обратила внимание на то, что на руке преступника, натравившего на нее гадюку, была надета странная перчатка: из плотной ткани и с высокой манжетой. Оперативники из Комсомольска-на-Амуре подтвердили, что двое пострадавших также видели замшевую перчатку у грабителей. Эта новость воодушевила капитана, и он утроил усилия по поиску любителя соколиной охоты.

К концу недели и эта ниточка завела оперативников в тупик. Кравцов разослал запросы по всему Хабаровскому краю с просьбой отработать версию причастности к ограблениям специалиста по соколиной охоте и ежедневно собирал сводки о проделанной работе. Оказалось, что на Дальнем Востоке искусство ловли соколов практически вымерло. За неделю у Кравцова появилось всего четыре фамилии таких умельцев, и по каждому он собрал всю возможную информацию: когда и где родился, где учился, кем работал и какое семейное положение. Увы, все четверо на время ограблений в Хабаровске и Комсомольске-на-Амуре имели железное алиби и на роль одного из преступников не подходили.

Оказавшись в безвыходном положении, капитан Кравцов готов был хвататься за любую соломинку, поэтому он решил, что личная встреча с «сокольниками» может дать зацепку. Вдруг один из них наведет на того, кто мог примкнуть к банде? Охотники — народ специфический, у них, как и у других сообществ, есть свой круг посвященных, в который не пускают чужаков. Что, если кто-то из четверых помнит о случаях, когда чужак пытался вписаться в их сообщество или, напротив, внезапно откололся от группы? Быть может, этот кто-то и есть человек, которого они ищут. Кравцов не слишком надеялся на успех, но других зацепок все равно не было, так почему бы не отработать эту?

Начать он собирался с охотника-сокольника по прозвищу Волчатник. Пообщавшись с охотниками, Кравцов узнал, что имена среди них не слишком популярны, и если хочешь, чтобы беседа пошла успешно, следует обращаться к охотнику, используя его прозвище. Свое прозвище Волчатник получил за непримиримую ненависть к клыкастому серому зверю. Поговаривали, что во всем Хабаровском крае никто не уничтожил волков больше, чем Волчатник. В послевоенные годы за период, когда отстреливать волков особо было некому, этот вид расплодился так, что стал настоящим бедствием для животноводства и охотничьего хозяйства, потому охотники, не жалеющие сил, времени и личных ресурсов на их истребление, получали почет и уважение. Вот к такому охотнику и собрался наведаться в гости Кравцов.

Выбор пал на него еще и потому, что проживал Волчатник всего в пятнадцати километрах от Хабаровска, в селе Бычиха, там же служил лесником в Большехехцирском природном заповеднике.

Утром Кравцов созванивался с Волчатником, и тот согласился принять капитана у себя. Встречу назначили на восемь вечера, а ехать по автодороге предстояло около пятнадцати минут, так что времени у Кравцова оставалось в избытке.

Дождавшись условленного времени, он убрал материалы дела в сейф, закрыл кабинет на ключ и, сдав, как полагалось, ключи дежурному, вышел на улицу. Там его дожидался милицейский уазик, надежный полноприводный автомобиль, незаменимый для поездок по району. Водитель, крепкий сорокалетний мужичок по имени Иван Степанович, сидел в салоне и цедил махорку. Сигарет Степаныч, как по-простому обращались к нему все сотрудники отдела, не признавал принципиально. Махорку он в больших количествах закупал на рынке и охотно делился ей со всеми желающими. Правда, желающих находилось не так много, потому что с непривычки от крепкого табака драло горло и слезились глаза, так что подобные «прелести» мало кому оказывались по душе.

Подойдя к машине, Кравцов постучал по капоту, обозначив свой приход, после чего обошел машину и открыл дверцу. Степаныч дружелюбно улыбнулся, загасил самокрутку и выбросил окурок в окно.

— Здравия желаю, Вадим, — поздровался он с Кравцовым. — И какой это леший на ночь глядя вас в Бычиху послал?

— Здорово, Степаныч, — поздоровался Кравцов, устраиваясь на пассажирском сиденье. — Никто не послал, сам напросился.

— Ну, дела! — Степаныч озабоченно покачал головой. — Неужто до утра не потерпит?

— Не потерпит, Степаныч. Утром у меня куча текущих дел, а это, так сказать, «внеклассная работа».

— Энтузиаст, значит? — усмехнулся Степаныч. — Ну-ну. Посмотрим, куда энтузиазм денется, если мы где-нибудь на полпути в сугробе увязнем.

— Не увязнем, — уверенно заявил Кравцов. — Сегодня снега не было, и в ночь по прогнозу не обещали. А я в сводке видел, что автодорогу на нашем направлении еще до обеда расчистили.

— А ты шустер, — одобрительно крякнул Степаныч. — Люблю таких.

— Каких «таких»? — уточнил Кравцов.

— Осведомленных, — пояснил Степаныч. — Поехали, что ли? Или кого-то еще ждем?

— Никого не ждем, Степаныч. Трогай!

Всю дорогу до села Бычиха Кравцов думал о том, как половчее начать разговор. Выспросить про перчатки, которые используют сокольники? Или лучше начать со списка тех, кто вообще этим ремеслом занимается? Трижды он мысленно начинал разговор, но ни один вариант ему не нравился. Наконец решил, что проще всего начать издалека: пусть Волчатник расскажет о своей охотничьей жизни, об увлечениях и прочем, а уж потом можно будет ввернуть нужный вопрос. Однако, как это часто случается, реальность оказалась совсем не такой, какой ее представлял Кравцов.

Волчатник был человеком деловым, и предисловия не понадобились. Он провел капитана в дом, усадил на кухне и, пока гость устраивался, успел рассказать, что его шурин служит в милиции, а родной брат активно помогает местной добровольной народной дружине. Не прошло и пяти минут с момента знакомства, как Кравцов понял, что может без опаски задавать любые вопросы и быть уверенным, что Волчатник ответит на них откровенно и максимально подробно. Порадовавшись удаче, он тут же перешел к делу:

— В расследовании, которое ведет мой отдел, появилась улика — перчатка с высокими манжетами, изготовленная из натуральной кожи. Криминалисты полагают, что это оленья кожа. Мы осмелились предположить, что такими перчатками пользуются охотники при ловле соколов или же те, кто охотится с их помощью.

— В наших краях соколиной охоты нет, — заметил Волчатник.

— Мне об этом известно, но также известно то, что для такой охоты соколов добывают и дрессируют во многих местах, в том числе и в нашем крае. Это так?

— У вас верная информация, — подтвердил Волчатник. — Ремесло это своеобразное и сейчас почти вымерло.

— Почему?

— Соколиная охота стала немодной, — улыбнулся Волчатник. — Это во времена царей-императоров, когда весь королевский двор выезжал в охотничьи угодья, трубили трубы, на шляпах у дам развевались вуали, а у господ элегантно покачивались перья, тот, кто не умел охотиться или не держал соколов, считался вроде как неполноценным человеком. Сейчас все иначе: сокольники перевелись, поэтому и нам, ловчим, работы не осталось.

— Значит, в наших краях больше не отлавливают соколов? — расстроился Кравцов.

— Может, и не перевелись, да вот я больше этим не занимаюсь, — виновато улыбнулся Волчатник. — Охоту я не бросил, но, можно сказать, переквалифицировался.

— Но вы все равно могли бы подсказать, кто, кроме вас, занимался этим делом. Мне нужен список всех, кто так или иначе связан с соколиной охотой и ловлей этих птиц. Или же помогли бы найти тех, кто изготавливает специальные перчатки.

— Если бы вы показали мне перчатку, помочь было бы проще, — заметил Волчатник.

— А без перчатки никак? — спросил Кравцов и честно признался: — Самой перчатки у нас нет, только отдельные волокна из раны жертвы да свидетельские показания. Даже рисунка нет.

— Жаль, — покачал головой Волчатник. — Что ж, помогу, чем смогу.

— А чем сможете?

— Во-первых, я знаю всех, кто в этих краях занимается пошивом сокольничьих перчаток, а это уже немало. Таких умельцев, если вас интересует настоящий качественный товар, всего трое, и только один из них живет на Дальнем Востоке. Его имя — Василий Петрович Хомичев, и живет он в Амурске, это около четырехсот пятидесяти километров от нас, но съездить к нему стоит. Хомичев обшивал сокольников с сороковых годов, а его отец занимался этим еще при царе.

— Думаете, он помнит всех, кто делал ему заказы?

— Если заказ индивидуальный, то он не только помнит заказчика, но и наверняка узнает свою работу. Конечно, для этого ему нужно предъявить перчатку.

— Это я понимаю, — усмехнулся Кравцов, — но проблема в том, что мы можем никогда ее не найти.

— Я все равно на вашем месте побеседовал бы с Хомичевым, — повторил Волчатник.

— Так я и поступлю, — пообещал Кравцов. — А что насчет сокольников?

— Знаете, как ни странно, эта братия живет разобщенно. Конечно, иногда приходится пересекаться, ведь охота идет в одних и тех же местах, но друзьями нас не назовешь. Я могу назвать с десяток имен тех, кто промышлял соколами где-то до шестьдесят пятого года. Сейчас могли появиться новые люди.

— Ничего, назовите тех, кого сможете. Нам важна любая информация, — напомнил Кравцов.

Минут десять Волчатник усердно вспоминал, а Кравцов записывал. Имена, где живут, чем славятся, особые приметы и наиболее яркие черты характера — все это он внес в свой блокнот. Когда Волчатник закончил, Кравцов убрал блокнот и достал пачку сигарет.

— Курите? — протянул он пачку Волчатнику.

— Нет, спасибо, — поблагодарил Волчатник. — Лет десять, как с этим завязал.

— Завидую, — искренне признался Кравцов. — А я вот дымлю. Не возражаете?

— Кури, не возражаю.

Волчатник достал из недр допотопного навесного шкафа чайную чашку с отбитой ручкой и поставил на стол.

— Вот. Пользуйся вместо пепельницы.

Кравцов прикурил, с наслаждением затянулся и выпустил клуб дыма.

Хозяин приоткрыл форточку, чтобы сквозняк вытягивал дым, и сказал:

— Раньше эта привычка казалась безобидной. А когда моего младшего брательника рак скрутил да за три месяца заживо сожрал, я решил, что жизнь мне дороже.

— Печальная история, — посочувствовал Кравцов. Ему стало неловко, он поспешно сделал еще пару затяжек и затушил сигарету. — Простите, что напомнил вам о…

— Не бери в голову, — отмахнулся Волчатник. — Всяко бывает. Человек может всю жизнь не пить и не курить, а выйти в морозный день на улицу, поскользнуться, удариться о камень, и он уже труп.

Кравцов решил оставить замечание Волчатника без комментариев и спросил:

— Скажите, кто-то из ваших знакомых сокольников смог бы пойти по кривой дорожке?

— Смотря что вы называете кривой дорожкой, — подумав, ответил Волчатник.

— То же, что и все. Когда человек живет не по совести, свои интересы ставит выше интересов окружающих. Если конкретнее, то меня интересует человек, который мог бы поставить жизнь другого под угрозу ради собственной выгоды.

— С выгодой это вы в точку попали, — вздохнул Волчатник. — В нашем деле трудно устоять перед соблазном. Когда денежка тебе в карман сама плывет, не каждый может вовремя остановиться. Еще меньше людей способны смириться с потерей выгоды. Вы меня понимаете?

— Не совсем, — признался Кравцов.

— Знаете, сколько готов выложить заядлый сокольник за прирученную птицу? Цифры не останавливаются на четырехзначных… А если это редкий белый кречет или балобан нестандартных размеров или окраса, то и того больше. Ну а если ты года три-четыре такими деньгами ворочаешь, то настолько привыкаешь, что зарплата егеря или сезонного рабочего тебе не просто копейками, нищенской кажется. Вот ты и решаешь, что хватит уже на общество работать. Бросаешь работу, а тут бац — и неудачный год. Да не один, а несколько подряд. Птица хилая пошла, в неволе за неделю сдыхает; или место, тобой прикормленное, вдруг объявляют заповедной зоной. А то еще хуже: конкурент на твою делянку ходить повадился и лучших птиц у тебя из-под носа уводить. И вот ты уже не толстосум с кубышкой, набитой деньгами, а простой ловчий, от которого отвернулась удача. В такой момент легко забыть и о чести, и о совести, и о том, что в целом ты неплохой человек. Быть может, немного жадный, но не преступник. И идешь ты на сделку с совестью, причем даже не сразу это замечаешь. Вот так-то!

— Говорите так, будто сами через это прошли, — осторожно заметил Кравцов.

— Было дело, — невесело улыбнулся Волчатник. — Лет двадцать назад и у меня полоса невезения случилась. И предложения не слишком законные я в то время получал, и браконьерствовать подмывало, да только мне повезло, с прямого пути я не сошел. А знаете, благодаря кому?

— Уверен, сейчас вы мне расскажете, — отозвался Кравцов, догадываясь по уюту в доме и детской обуви у входной двери, каким будет ответ.

— Жена меня спасла, — услышал он то, что и ожидал. — А я ведь, дурак, сразу и не понял. Прихожу как-то домой с охоты. Четыре дня в лесу пробыл, да все впустую. Злой как черт и, что греха таить, жутко пьяный. Влил в себя, наверное, целый литр водки. Кое-как у порога сапоги стянул, амуницию с плеча сбросил и враскачку в комнату пошел. Гляжу, жена на постели сидит, глазищами своими огромными на меня укоризненно смотрит, но молчит. Я шумнул, мол, нечего на меня пялиться, лучше бы пожрать дала. А она снова молчит. Я кулаком по стене как бабахну, аж вмятина осталась. Подавай, кричу, жрачку, муж голодный! Она встала, подошла ко мне, обняла за шею и на ухо слова заветные прошептала. А через полгода мне двойню родила. Вот оно как бывает! С тех пор я спиртное в рот не беру, а людишки гнилые со своими неблаговидными предложениями ко мне больше не суются.

— Да! Повезло вам с женой, — искренне произнес Кравцов.

— Это точно, — согласился Волчатник. — А что касается вашего вопроса, советую присмотреться к Хвастуну.

— К Хвастуну? — Кравцов попытался выудить из памяти похожее прозвище из тех, о ком говорил Волчатник, но не смог.

— Не старайтесь, не вспомните, — проговорил Волчатник. — У вас он записан как Хищник, Хвастуном его зовут только за глаза. Это я по старой привычке ляпнул, но вы его так не называйте, иначе он и говорить с вами не станет.

— Почему именно он? — спросил Кравцов.

— Ходил слух, будто он противозаконными делишками промышляет. Про свои дела он вам не расскажет, но в округе все знают: если кому-то приспичит обтяпать дельце — в первую очередь к Хищнику идут. Если к нему недавно кто-то подкатывал, он вам расскажет. Не потому, что власть вашу уважает, а потому, что конкурентов не терпит. Где его искать, я вам сказал, а дальше дело за вами. Вот как-то так.

Кравцов понял, что разговор подошел к концу. Поблагодарив хозяина, он поднялся, попрощался и вышел во двор. Увидев его, Степаныч завел двигатель. Пока машина грелась, Кравцов курил у капота и думал, как распланировать следующий день, чтобы успеть пообщаться и с Хищником, и с изготовителем перчаток для соколиной охоты Хомичевым. В тот момент он еще не знал, что грядущий день нарушит все его планы и заставит отложить все намеченные встречи…

* * *

В то время как милицейский УАЗ капитана Кравцова катил по заснеженной трассе в Хабаровск, в здании городского управления внутренних дел только закончилось экстренное совещание. Начальник УВД города приказал мобилизовать все службы, включая отдел охраны правопорядка, госавтоинспекции и даже подразделения специальной милиции и строевых частей, в чьи обязанности входили охрана особо значимых объектов и конвойная служба. Возглавлять мобилизованные службы предстояло начальнику Управления уголовного розыска.

Такая шумиха возникла неслучайно. В этот день в городе было совершено два разбойных нападения с использованием яда гадюки. О банде, промышляющей по Дальневосточному региону, в Управлении уголовного розыска были наслышаны еще до того, как возникла реальная угроза в самом Владивостоке, и все же появление преступной банды застало сотрудников уголовного розыска врасплох. По большей части оттого, что старожилы розыска надеялись на то, что во Владивосток банда не полезет. Рассуждения их не были лишены здравого смысла: каждый мало-мальски разумный преступник знал, что ввиду особой значимости города как стратегического объекта еще в послевоенное время его перевели на особое положение. Это значило, что во Владивостоке, по сравнению с другими городами региона, штат милиции был шире, техническая оснащенность выше, а сотрудники МВД обязаны были руководствоваться не только милицейским, но и армейским уставом.

Не сказать, что во Владивостоке преступности не было вовсе. Нет, преступность была, но не в таких масштабах, как в других крупных городах СССР, таких как Москва и Ленинград. По большей части сдерживающим фактором служило как раз то особое положение милиции города, но еще и тот факт, что преступления против человека и его имущества в городе носили некий налет благородства. Подобно Робин Гуду, ставшему популярным героем кинематографа благодаря фильму, снятому в семидесятые годы, и прославляющему бескорыстного разбойника, преступные шайки во Владивостоке грабили тех, кто нажил свое добро нечестным путем. Жертвы, чье рыльце было в пушку, не спешили идти с жалобами в милицию, отчего статистика по региону выглядела намного привлекательнее, чем реальная картина преступности. Надо признать, советских милиционеров отчасти такое положение вещей устраивало. Конечно, они одинаково добросовестно расследовали ограбления и высокопоставленного чиновника, и старушки-пенсионерки, но если первое не затрагивало глубинных струн души, то второе приводило в неистовство.

Банда Черной гадюки выбирала себе в жертвы как раз тех, кто честным трудом зарабатывал трудовую копейку и копил ее не один год, отчего поимка членов банды стала настоящим вызовом для уголовного розыска Владивостока.

Совещание закончилось в девять вечера, но для старшего оперуполномоченного по особо важным делам майора Владимира Ульяничева все только начиналось. Именно ему поручили организовать оперативно-разыскную работу по этому делу, и теперь вместе с оперативниками капитаном Геннадием Костюковичем и старшим лейтенантом Семеном Малыгой они засели в кабинете майора, чтобы к утру выработать план, как предотвратить новые грабежи и обезвредить банду. Задача им предстояла не из легких, но таков был приказ начальства, а приказы, как известно, не обсуждаются.

В органах майор Ульяничев служил уже пятнадцатый год. За это время он успел повидать достаточно, чтобы перестать удивляться человеческой жестокости, но и не настолько много, чтобы совсем разувериться в людях. Ему было тридцать восемь — возраст, когда опыт уже тяжело давит на плечи, но еще не гаснет внутренний огонь.

Он был высок, широк в плечах и с такой выправкой, которую не скроешь даже в штатской одежде. Волосы коротко острижены, русые, с заметной сединой у висков; лицо прямое, будто вырублено из камня: суровые скулы, карие глаза смотрят проницательно. На правом виске едва различимый тонкий шрам — память о схватке с грабителем.

Говорил он редко и без лишних эмоций, взвешивая заранее каждое слово. Ульяничев не любил шумных компаний и предпочитал короткие разговоры длинным разглагольствованиям. Вот уже пять лет майор жил один: жена оставила его, не вынеся вечных дежурств и поздних возвращений. О расставании Ульяничев не жалел, слишком разные они были, слишком однобокими стали их отношения. Единственное, о чем жалел, что ребенок теперь рос в неполной семье. Дочь-школьница приходила к нему по выходным, заполняя пустую квартиру звонким смехом и запахом яблок, которые он всегда покупал перед встречей.

Сослуживцы считали Ульяничева человеком надежным, не поддающимся обстоятельствам, почти непробиваемым. Начальство видело в нем того, кто никогда не подведет, но и не станет везти воз за другого, если на то не будет веских причин. В каждом жесте, в каждом движении майора угадывалась привычка держать все под контролем, и это, как ни странно, одинаково нравилось и начальству, и подчиненным.

Его верный друг и соратник капитан Геннадий Костюкович был тем редким человеком, рядом с которым даже сдержанный и суровый майор Ульяничев позволял себе немного расслабиться. Их связывали долгие годы службы, общее прошлое и десятки дел, через которые они прошли плечом к плечу. Когда в ходе расследования особо сложного дела майору приходилось действовать не по инструкции, а по совести, он точно знал, что Костюкович не спасует, не усомнится в своем командире, а поддержит и прикроет.

Костюкович был младше майора на девять лет, но в общении это обстоятельство как-то само собой забывалось. В нем удивительным образом сочетались острая наблюдательность и почти мальчишеская открытость миру. Он умел видеть то, что ускользало от других: мелькнувшую тень в глазах свидетеля, дрожание руки подозреваемого, настроение напарника, которое тот, конечно же, пытался скрывать. Ульяничев привык к нему так, что иной раз мог отдать приказ одними глазами, не произнося ни слова, и Костюкович в точности выполнял этот немой приказ.

Внешне он разительно отличался от майора: светлая короткая стрижка, живой взгляд, привычка чуть наклонять голову, когда слушает. Казалось, что в каждом его движении скрыта тихая энергия, недосказанная и сдержанная, словно стратегический запас, который он берег для решающего момента. Между ними не было громких разговоров о дружбе, зато было то, что гораздо ценнее любых разговоров, — безусловное понимание. Они доверяли друг другу так, как доверяют только после тяжелых ночей, проведенных вместе в засаде, или многочисленных погонь, где твоя жизнь зачастую зависит от действий напарника.

Третий член группы, старший лейтенант Семен Малыга, — самый молодой в их троице. Всего двадцать пять, но уже с определенным жизненным опытом. Его взяли в группу два года назад после прохождения стажировки. Майор Ульяничев увидел в нем что-то такое, что заставило его обивать пороги начальства, чтобы выбить дополнительную штатную единицу в их отдел и заполучить «новобранца» в свою команду.

Малыга отличался от напарников импульсивностью и живостью реакции. Он еще не успел закостенеть в профессиональной сдержанности: был порывистым, постоянно спорил, иногда горячился, но никогда не терял уважения к другим. Еще в нем было то, чего не хватало старшим: внутренняя вера в справедливость, не потускневшая от времени и разочарований. Костюкович подшучивал над его прямотой, а Ульяничев молча наблюдал, видя в нем себя пятнадцать лет назад.

В группе Малыга был глазами и руками, действием, быстрым импульсом. Там, где старшие думали и просчитывали, он уже двигался вперед, проверяя идею на прочность. Его не раз спасала интуиция — та тонкая грань между риском и уверенностью, которой грешат молодые, пока не научатся бояться.

К Ульяничеву Малыга относился с тем почтением, что рождается не из служебного положения, а из личного уважения. Для него майор был не просто начальником, а ориентиром, человеком, на которого хочется равняться, даже если не всегда понимаешь его помыслы. С Костюковичем их связывали дружеские подначки, доверие и легкость. Вместе же они представляли собой тот редкий союз опыта и молодости, из которого складываются сильные группы, где каждому отведена своя роль.

Кабинет майора Ульяничева, где собралась команда, был небольшим, вытянутым, с высоким потолком и единственным окном, затянутым тяжелыми шторами. Стены обшиты панелями темно-бурого цвета. Возле стены стоял потертый диван, рядом приютился низкий столик с кипой старых журналов. Чуть дальше шел металлический стеллаж-картотека, собранный по личной инициативе хозяином кабинета. Главное место занимал массивный письменный стол, отполированный локтями множества предыдущих владельцев. На нем аккуратными стопками лежали папки с текущими делами, карандаш с надломленным грифелем, бумага для записей и канцелярские мелочи. На краю стола примостились остывшая кружка чая, забытая еще с утра, и пепельница, полная окурков. Возле стола — три стула, все разного вида, будто собранные по случаю.

В тесном кабинете витал запах старого дерева и табака. Часы на стене отсчитывали время глухими неповоротливыми щелчками, будто не желали двигаться дальше. Майор Ульяничев сидел у стола, слегка наклонившись вперед. Его взгляд был сосредоточен и привычно тяжел, пальцы ритмично постукивали по краю папки с делом. Капитан Костюкович сидел напротив, то и дело поправлял безупречно выглаженный воротничок и старался не встречаться взглядом с начальником. Старший лейтенант Малыга, взволнованный и заметно напряженный, держал в руках блокнот, в который не записал пока ни слова. От нетерпения он перекатывал карандаш между пальцами, время от времени ронял его, негромко чертыхаясь, поднимал, но, подняв, продолжал бессмысленное занятие.

— Да оставь ты его уже в покое, Семен, — не выдержав, одернул Костюкович старлея.

— Простите, я не нарочно. Просто вся эта ситуация вывела меня из равновесия, — принялся оправдываться Малыга. — Это же нереально — за ночь решить проблему, с которой бьются все подразделения Дальнего Востока. Я ведь прав, товарищ майор? Как они себе это представляют?

— Представлять это должны не они, а мы, Сеня, — выйдя из задумчивости, проговорил майор Ульяничев. — В том-то и вся беда.

— Вот и я о том же! Приказы все отдавать мастера, а вы попробуйте сами изобрести велосипед, да еще чтобы он к утру поехал. Прямо как в сказках про царя.

— Про какого царя? — машинально переспросил Ульяничев.

— Про такого, который своим невесткам задания на ночь давал. То ему хлеб небывалый испеки, то ковер сотки. Нет, хлеб-то еще понятно, с этим любая баба справится, если она, конечно, деревенская. Деревенские бабы к такому привычные. Но вот ковер! Кто же сумеет ковер за ночь соткать, да чтобы необыкновенной красоты.

— Ох, Сеня, и чем только твоя голова забита, — вздохнув, пожурил Ульяничев.

— Да он просто еще из пеленок не вырос, товарищ майор, вот сказками и грезит, — поддел младшего товарища капитан Костюкович. — Верно говорю, Малыга?

— Много вы понимаете, товарищ капитан, — ничуть не обиделся Малыга. — Сказка эта народная, и придумана она, чтобы мудростью своей с народом делиться. Ясно вам?

— И какой же мудрости я из нее должен набраться? — не унимался Костюкович. — Как ковры ткать или как головы людям честным дурить?

— Почему дурить? — не понял Малыга.

— Да потому что невестка твоя, та, что Василиса Премудрая, — настоящая шарлатанка, — еле сдерживая смех, заявил Костюкович.

— Это еще почему? — удивленно уставился на капитана Малыга.

— Да потому что задание ей одной дали, а она нагнала помощников целую армию, они за нее все сделали, а она их труд себе присвоила.

— Никого она не нагоняла, а делала все сама. С помощью волшебства, конечно, но сама. Это Ивану-царевичу все помогали, — на полном серьезе выдал Малыга. — Вы все перепутали, товарищ капитан.

— Ты бы лучше не о сказках, а о деле так активно думал, — поддел его Костюкович. — Больше пользы было бы. Есть у тебя соображения, как нам банду Черной гадюки изловить?

На это замечание Малыге сказать было нечего. Он отложил блокнот в сторону, аккуратно положил сверху карандаш и, насупившись, стал смотреть в сторону. Костюкович переключил внимание на майора. На правах давнего друга он обращался к нему по имени, если это позволяла обстановка.

— Что скажешь, Володя? Как нам к делу подступиться?

— Да что тут скажешь, Гена, — тяжело вздохнул Ульяничев. — Чем дольше я об этом деле думаю, тем запутаннее все становится. А ведь от наших с вами действий зависит, пострадает ли кто-то завтра от их рук или нет.

— Да! Ситуация… — протянул Костюкович и тут же добавил: — Нужно посты в сберкассах установить. Не дадим грабителям возможности получить информацию о том, кто сколько денег со счета снял, не будет и ограблений.

— Если бы все было так просто, — снова вздохнул. Ульяничев. — Посты в сберегательных кассах — это первое, что сделали наши коллеги в Комсомольске-на-Амуре и Хабаровске. Сильно им это помогло?

— Так это раньше было, — Костюкович уверенно продолжил отстаивать свою мысль. — У них тогда совсем никаких данных не было, а мы вооружены лучше. Портрет парнишки, за которым вели охоту хабаровские опера, у нас?

— Да. Его еще неделю назад прислали. Да только ведь преступники тоже не имбецилы, — заметил Ульяничев. — Все, что им нужно, — это поменяться ролями. Тот, кто еще не «засветился», пойдет в сберкассу, а остальные — на квартиры к жертвам.

— Не скажи, друг, — возразил Костюкович. — В группе роли распределены четко, с этим мы еще на совещании у начальства согласились. Не будут они их менять.

— Может, и не будут, — не стал спорить Ульяничев. — Посты мы в любом случае выставим, полковник уже отдал распоряжение. Завтра с утра во всех сберегательных кассах по два человека дежурить будут.

— Товарищ полковник еще насчет автомашин распорядился, — вклинился Малыга. — Сказал, что патрулирование по городу отменят и весь автопарк на поимку банды направят. Как думаете, товарищ майор, поможет это нам?

— Идея неплохая, — согласился Ульяничев. — Так наши люди будут готовы ко всему. Коллеги из Хабаровска сообщили, что своего транспорта у преступной банды нет, но в последнем эпизоде они угнали автомобиль и использовали его для передвижений. Не исключено, что и в нашем городе они используют этот прием. Гена, что показал поквартирный опрос? Удалось выяснить, как они действовали в нашем городе?

— Пока нет, — отрицательно покачал головой Костюкевич. — В случае ограбления четы Мескевичей я лично опрашивал соседей. Никто не видел, как преступники входили в дом и как оттуда выходили. Единственная зацепка — рассказ соседки с третьего этажа о подозрительном человеке, которого она видела в подъезде за три часа до преступления.

— Давай об этом поподробнее, — попросил Ульяничев.

Преступления в городе произошли во второй половине дня в разных районах города. На первый вызов выезжала опергруппа из Первореченского района. Как только стало ясно, что речь идет о нападении банды Черной гадюки, сигнал был перенаправлен в Главное управление по Приморскому краю, и уже на второй вызов выехала опергруппа Ульяничева. Сам майор давал показания в суде по текущему делу, поэтому на выезд отправили Костюковича и Малыгу. Как только оперативники вернулись с места преступления, им было велено прибыть в кабинет полковника Стихина, где собрали экстренное совещание. Туда же прибыл и майор Ульяничев, поэтому переговорить с Костюковичем времени у них не хватило. Теперь же им предстояло наверстать упущенное.

— Дело обстоит так, — начал Костюкович. — Чета Мескевичей проживает на четвертом этаже. Соседка, с которой я говорил, — на третьем. Это милая пенсионерка пятидесяти восьми лет. Без четверти два соседка собралась за хлебом, оделась и вышла в подъезд. Когда закрывала дверь на ключ, услышала торопливые шаги, словно кто-то поспешно сбегает по лестнице вниз. Она посмотрела в проем между перилами и увидела мужчину. Он ее тоже увидел, и женщине показалось, что он попытался спрятаться. Не хотел, чтобы она его увидела, так она сказала. Ее поведение мужчины заинтриговало, она поспешно закрыла дверь и тоже начала спускаться. Мужчина стоял между первым и вторым этажами, в пролете, где установлены почтовые ящики жильцов, и рылся в одном из них. Он стоял к женщине спиной и не обернулся на звук шагов. Внезапно она почувствовала страх и поспешила выйти из подъезда.

— Она не заметила, что это был за ящик? Я имею в виду, какой квартире принадлежал? — перебил Костюковича майор.

— Заметила. Ящик с номером семнадцать. Но в семнадцатой квартире проживает молодая пара с двумя детьми. Пожилых мужчин там нет.

— Это тебе тоже соседка сказала? — спросил Ульяничев.

— И она, и сами жильцы семнадцатой квартиры, — подтвердил Костюкович.

— Интересно, — протянул Ульяничев. — Выходит, незнакомец только делал вид, что проверяет содержимое почтового ящика.

— Так точно, — согласился Костюкович. — Более того, по результатам опроса я выяснил, что этот мужчина не проживает ни в одной из квартир в этом подъезде.

— Тебе удалось получить его приметы? — обрадовался Ульяничев, но, как оказалось, радовался он раньше времени.

— Не то чтобы приметы, — замялся Костюкович. — Только в общих чертах: одежда, рост, вес и примерный возраст. Все, что смогла описать соседка.

— И по этим скудным данным ты определил, что мужчина в доме не живет?

— Понимаешь, Володя, люди могут не обратить внимания на цвет глаз, могут не совсем точно определить рост и вес, но одежду, особенно если она не вписывается в привычные рамки или отличается новизной и модным фасоном, запомнят обязательно, — уверенно проговорил Костюкович.

— И что же на нем было надето такого модного или непривычного? — полюбопытствовал Ульяничев.

— На нем был ватник из серой бязи, но ворот оторочен мехом лисы, — начал Костюкович. — На голове шапка-ушанка из той же лисы, под воротник намотан шарф самодельной вязки белого цвета, а на ногах валенки с галошами. Брюки тоже ватные, заправлены в валенки, а по голенищам валенок снова мех лисы. Вот такой вот оригинальный субчик.

— Да уж, красавец! Говоришь, он не молод? — не удержавшись от улыбки, спросил Ульяничев.

— Соседка сказала, лет шестьдесят, а то и больше.

— Почему она так решила? Ведь лица его она не видела, верно?

— Да кто ее знает? Была уверена, что не меньше шестидесяти, и все.

— И что ты об этом думаешь? — спросил Ульяничев. — На совещании ты сказал, что жертва обозначила возраст грабителей, которые вломились в квартиру, от тридцати до сорока, верно?

— Так и есть. И в нашем случае, и в случае нападения в Первореченском районе в квартирах действовала пара. Двое мужчин, предположительно в возрасте от тридцати до сорока лет, — подтвердил Костюкович. — Мужик в ушанке посетил дом раньше.

— Я понял, понял! — вдруг радостно завопил Семен Малыга. — Этот мужик в лисьей ушанке, он жертву от сберкассы пас. Так они работают, я в отчете хабаровских оперов читал.

— Все это помнят, Сеня, — смеясь над горячностью молодого товарища, проговорил Костюкович.

— Так ведь товарищ майор вопрос задал, — в недоумении перевел взгляд на майора Малыга.

— Это был риторический вопрос, Семен, — пояснил Ульяничев. — Но как бы там ни было, одно мне точно ясно: если мы хотим продвинуться в расследовании дальше, чем наши хабаровские коллеги, нужно объединить усилия.

— Это еще зачем? — удивился Костюкович. — Приглашать чужую козу в свой огород?

— Затем, Гена, что рапорты и отчеты — это, конечно, хорошо, но живое общение они не заменят. Всех нюансов в отчете даже ас высочайшего класса не отразит, а вот если мозговой штурм совместный провести, глядишь, да и всплывет что-то такое, что поможет нам на преступников выйти.

— И что же ты предлагаешь?

— Завтра с утра позвоню хабаровским операм, которые ведут дело, и попрошу приехать к нам. Пусть выбьют у начальства командировку на недельку, — ответил Ульяничев. — Посидим вместе, подумаем, авось что-то и надумаем.

— Прям как в твоей сказке, Сеня, — повернувшись к Малыге, заметил Костюкович. — Созовем армию помощников и будем пытаться соткать ковер за сутки. Вот тебе и мудрость!

На разработку объекта в центральное отделение сберегательной кассы по Фрунзенскому району отправили капитана Костюковича и старлея Малыгу, и это оказалось большой удачей, потому что эти двое о деле знали больше, чем кто бы то ни было в городе. Малыга до мельчайших подробностей изучил описание подозреваемого, переданное хабаровскими коллегами. Он мог так ярко представить себе парня, промышляющего в кассах, как заботливая мать может без запинки перечислить все ссадины и синяки своего непоседливого сына. В совокупности с опытом капитана Костюковича его рвение дало толчок в деле поимки членов банды Черной гадюки, несмотря на то что поняли это оперативники не сразу.

Утро для них началось в шесть пятнадцать с вызова в управление к полковнику Стихину. За ночь ничего не изменилось, но полковник все равно изъявил желание выслушать рапорт майора Ульяничева, а заодно внести кое-какие корректировки в разработанный накануне план. В итоге Костюкович и Малыга отправились к восьми утра в сберкассу, а Ульяничев засел за телефон, собираясь воплотить в жизнь свой собственный план по привлечению к делу хабаровских оперативников.

Кассу открыли ровно в восемь, и воодушевленная толпа из двадцати с лишним человек рванула через двери в теплые недра помещения. Вместе с толпой влились в операционный зал и Костюкович с Малыгой. Очередь они не занимали, номерки на руках не писали, а просто без дела слонялись от одного кассового окошка к другому. В штатском Малыга выглядел еще моложе, чем в форме, поэтому пожилые женщины то и дело шикали на него, недовольные тем, что он нарушает стройные ряды очереди. Костюкович в новом темно-коричневом драповом пальто с воротником, отороченным черным каракулем, выглядел импозантно, а новенький кожаный портфель типа «дипломат», добытый специально для задания у соседа по лестничной площадке, придавал ему еще больше солидности.

В течение первого часа в кассе не происходило ничего подозрительного. Люди входили, протягивали кассиру синюю сберегательную книжицу и скромно называли сумму, которую хотят обналичить. Молоденькие кассирши шустро отстукивали нужные цифры на кассовых аппаратах, отсчитывали деньги и, вложив их в сберкнижку, вместе с чеком протягивали клиентам. Те благодарно улыбались, прятали деньги подальше в карманы или дамские сумочки, разворачивались и быстро покидали суетливый зал.

Малыга, будучи по натуре не слишком терпеливым, заскучал и от нечего делать присел за столик, где «настоящие» клиенты кассы, сверяясь с образцами, заполняли алфавитные карточки и бланки приходных и расходных ордеров. Места у столика всегда не хватало, поэтому, чтобы не быть обруганным вездесущими старушками, Малыга взял в руки чистый бланк, достал из кармана ручку и начал вертеть ее, делая вид, что сверяется с образцом. На самом деле на бланк он не смотрел, а скользил взглядом по лицам посетителей. Внезапно его точно жаром обдало: у дальнего окошка кассы он заметил молодого человека, заботливо поддерживающего под локоть седовласую старушку. Со стороны казалось, что внимательный внук провожает бабулю к кассовому окошку, чтобы она ненароком не свалилась посреди зала. Но ощущение это было обманчивым. Малыга сразу это понял каким-то шестым чувством. На тот портрет, что был описан в сводке из Хабаровска, он походил лишь условно. Тот же возраст, тот же рост, раскосые глаза. А вот одежду парень сменил, и благодаря летному шлемофону, какие в войну носили пилоты бомбардировщиков, а в мирное время вертолетчики и курсанты ВВС, цвет волос определить стало невозможно. Еще одним изменением во внешности служила легкая хромота, о которой не упоминалось в сводке. И все же Малыга был уверен, что перед ним тот, кого они ждали.

«Что делать? — мысли в его голове понеслись со скоростью света. — Встать и доложить Костюковичу? А вдруг он заметит мои передвижения и насторожится? Может, немного подождать? Посмотреть, что он будет делать?» Чтобы не привлекать к себе внимания, Малыга начал чертить на пустом бланке цифры. Нули чередовались с единицами, заполняя пространство приходного ордера, но на бланк Малыга почти не смотрел, он наблюдал, как парень подвел старушку к окошку и даже помог ей просунуть в узкое отверстие сберегательную книжку. Кассирша взяла бумаги, поспешно пробежала их глазами и, вернув обратно, раздраженным тоном заявила во всеуслышание:

— У вас бланк заполнен неверно. Вернитесь к стойке с бланками и заполните заново. Только на этот раз без ошибок, вам понятно?

Старушка начала что-то говорить, доказывая кассирше свою правоту, а парень быстро ретировался. Оставив ее самостоятельно улаживать проблему, он переметнулся к другому окошку и притерся вплотную к худощавой женщине в пуховой шали, которая пару секунд назад отдала свою сберкнижку кассиру.

«Это точно он, — с возрастающей уверенностью подумал Малыга. — Нужно идти к Костюковичу». Прихватив испорченный бланк, он поднялся, намереваясь дойти до кассового окна под номером один, возле которого скучал Костюкович. И тут произошло неожиданное: не успел он и шага сделать, как старушка, которой было отказано в оформлении бумаг, каким-то образом вновь оказалась рядом с парнем, вцепилась в рукав его куртки и запричитала на весь зал, прося его о помощи. На них тут же начали оглядываться, и парню ничего не оставалось, как плестись вместе со старушкой к стойке с бланками, возле которой стоял Малыга.

Пришлось Малыге снова опуститься на сиденье, и он протянул руку за новым бланком. Старый смял и бросил в картонную коробку для бумаг, стоявшую возле столика. В новом бланке он успел проставить вымышленную фамилию, и тут на его плечо легла чья-то рука. Он поднял глаза и встретился взглядом с парнем.

— Не уступишь место, дружище? Бабуля еле стоит, — дружелюбно проговорил парень.

— Да, да, конечно. — Малыга поднялся, уступая место за столом.

— Спасибо! — поблагодарил парень и усадил старушку на скамью. — Теперь справитесь, бабуля?

— Внучок, ты мне бумажки-то подай, — попросила старушка.

— Вам приходный или расходный ордер? — вмешался Малыга, намереваясь выяснить, не взял ли ее парень на заметку.

— Чего? Ты, сынок, не влезай, мне вот внучок поможет, — отказалась от услуг Малыги старушка.

Он перевел взгляд на парня и как можно более равнодушным голосом произнес:

— Так вы вместе. Простите, я сначала не понял.

— Мы не вместе, — рассеянно ответил парень, шаря глазами по залу, как будто кого-то искал. — Просто помогаю.

— Ну так помогайте, — чуть более настойчиво, чем следовало, проговорил Малыга.

Парень пошарил по коробкам с разными бланками и выложил перед старушкой целую кипу.

— Вот, бабуль, заполняй, а я пошел.

Он развернулся, собираясь уйти, но старушка вдруг вцепилась в его рукав и жалобно протянула:

— Погоди, внучок, что-то ты больно много мне насовал. Дай один, мне в кассе сказали, что нужен один.

— Некогда мне, бабуль, — буркнул парень, высвободил рукав и решительно зашагал к кассе, от которой отходила женщина в пуховом платке. Даже отсюда Малыга видел, что пачка банкнот, которую та старательно запихивала во внутренний карман пальто, потянет рублей на пятьсот, если не больше. Малыга проследил за парнем. Тот обошел женщину, будто она его нисколько не интересовала, а потом вдруг развернулся и, как будто что-то вспомнив, поспешил к выходу. Малыга понял, что парень хочет выйти из кассы раньше женщины в пуховом платке, чтобы занять удобную позицию для последующего преследования. Времени на то, чтобы предупредить Костюковича, не оставалось, нужно было принимать решение.

«Придется рискнуть, ведь в противном случае парень уйдет», — подумал он и метнулся к выходу, намереваясь перехватить его у дверей. Движение привлекло внимание парня, он остановился, перехватил взгляд Малыги, и на его лице отразилась тревога. За долю секунды он понял, что Малыга пришел по его душу, и тут же принял решение. Бросился вбок, левой рукой обхватил женщину в пуховом платке и прижал к себе. Правая рука метнулась в наружный карман куртки, а затем к горлу женщины. Малыга заметил, как в воздухе сверкнуло лезвие ножа.

— Стой на месте, или я порешу ее! — срывающимся от страха голосом крикнул парень, обращаясь к Малыге.

Люди в кассе начали ошеломленно переглядываться, кто-то вскрикнул, кто-то заохал, но ни один не двинулся с места. Малыга застыл как вкопанный, рука, уже нащупавшая оружие, опустилась.

— Спокойно, парень, — миролюбиво произнес он. — Здесь нет врагов. Это всего лишь женщина, простая женщина. Отпусти ее и иди с миром. Что скажешь?

— Заткни свою пасть, легавый, — процедил сквозь зубы парень. — Меня сладкими речами не купишь. Понял?

— Понял, — сохраняя спокойствие, подтвердил Малыга. — Только никто тебя покупать не собирался. Наверное, у тебя был плохой день или плохая ночь, вот тебе и мерещится то, чего нет.

— У меня была плохая жизнь, — выдал парень. — Но тебя, легавый, это не касается.

— С чего ты взял, что я имею какое-то отношение к милиции? — Малыга попытался разыграть новую карту. — Я, как и все, пришел сюда, чтобы положить на счет немного деньжат, вот и все. Хочешь, покажу сберкнижку?

— Девке своей показывать будешь, — грубо оборвал его парень. — Я тебя слушать не собираюсь. Сейчас я выйду в эту дверь, а ты будешь стоять на месте и даже думать забудешь о том, чтобы звонить в мусарню и звать подкрепление. Тебе это понятно?

— Вполне. — Малыга понял, что парень на уговоры не поддастся, и лихорадочно придумывал новый план.

«Где же Костюкович, почему не вмешается? — мелькали в его голове разрозненные мысли. — А патрульная машина у дверей кассы уже стоит? И почему это женщина в платке не издала ни звука? Может, они заодно?» Но заодно они не были, и Малыга понял это в следующую секунду. Как только парень сделал первый шаг к выходу, женщина заверещала, да так громко и на такой высокой ноте, что у Малыги заложило уши. От неожиданности парень чуть нож не выронил. Разозлившись за свой страх, он с силой ударил женщину по животу, и та захлебнулась собственным криком.

— Заткнись, паскуда, — прошипел парень и нанес женщине еще один ощутимый удар в живот.

И тут от толпы отделился капитан Костюкович. Он вышел вперед и гневно произнес:

— Эй, парень, ты чего творишь? Бить женщину? Только на это и способен?

Возмущение Костюковича парня почему-то развеселило. Он осклабился и помахал в воздухе ножом.

— Знаешь что, пижон? Не советую тебе играть в героя, спасающего прекрасную леди, — нарочито растягивая слова, проговорил парень. — Лучше вернись к своим занятиям: своди баланс, подбивай дебет с кредитом, или как там у вас, бухгалтеров, это называется?

— С чего ты взял, что я бухгалтер? — Костюкович как будто бы оскорбился.

— Да ты на себя посмотри: кем ты еще можешь быть, если не бухгалтером или инженером с завода? Я таких, как ты, навидался.

— Отпусти женщину, и я пойду с тобой, — выдвинул предложение Костюкович. — Или боишься, что с мужиком тебе не сладить?

— Ты это видел? — Парень снова рассек воздух ножом. — Я любого завалю, не сомневайся. Только сейчас мне немного некогда, сечешь? — Он повернулся к Малыге и добавил: — Я выхожу, так что без глупостей, мент.

Малыга смотрел, как парень продвигается к двери, и надеялся только на то, что водитель служебной машины, которая должна была стоять в стороне от входа в сберкассу, сообразит, что к чему, и, застав парня врасплох, сумеет освободить женщину.

И тут произошло новое событие: входная дверь распахнулась, и в помещение кассы вошел мужчина. В руках он держал ключи от машины. Весело насвистывая, он крутил брелок на пальце и совершенно не интересовался тем, что происходит вокруг. Малыга мысленно чертыхнулся. «Стоит парню выхватить ключи и броситься на улицу, и мы его уже не догоним», — пронеслось у него в голове. Та же мысль скользнула и по лицу парня. Резким движением он выхватил ключи из рук мужчины и с силой толкнул на него женщину. Не удержавшись на ногах, мужчина упал, увлекая за собой женщину в пуховом платке, а парень, ловко маневрируя, выскочил из здания.

Малыга сорвался с места, одновременно с ним рванул и Костюкович, но дорогу им преградили тела мужчины и женщины. Пытаясь подняться, они забаррикадировали дверь, и оперативникам не сразу удалось прорваться наружу.

— С дороги, с дороги! — выкрикивал Костюкович, пытаясь пробиться к дверям. Наконец ему это удалось. Он оказался на улице как раз в тот момент, когда парень запрыгивал в новенький «Жигуленок». Водитель милицейской машины дремал, опустив голову на руль, и ничего не видел. Чертыхнувшись, Костюкович бросился к «Жигуленку», надеясь успеть до того, как заработает двигатель. Когда он был всего в паре метров от водительской двери, машина рванула с места и, обдав капитана потоком снега, смешанного с грязью, помчалась вперед. Свист колес вывел из дремотного состояния водителя милицейской машины, и он в недоумении смотрел вслед уезжавшей на большой скорости машины. Полминуты спустя пассажирская дверь распахнулась, и в салон запрыгнул капитан Костюкович.

— Гони за ним! — приказал он. — Давай пошевеливайся, болван!

Водитель сообразил наконец, что от него требуется. Он повернул ключ зажигания, не дожидаясь, пока прогреется движок, вырулил со стоянки и помчался вслед за «Жигуленком». А Семен Малыга в это время накручивал диск телефона в кабинете заведующего сберегательной кассой. Он успел выяснить у водителя угнанного «Жигуленка» номер и серию автомобиля и теперь торопился передать его всем постам ГАИ, надеясь, что преступника удастся перехватить.

Спустя час после инцидента в сберкассе старший лейтенант Малыга уже рапортовал о происшествии полковнику Стихину, а еще через четыре часа вся троица вновь сидела в кабинете майора Ульяничева и обсуждала сложившееся положение. А положение их складывалось незавидно. Быстрый старт на непрогретом двигателе в тридцатиградусный мороз сыграл с капитаном Костюковичем дурную шутку. Погоня длилась всего двадцать минут, когда машина вдруг завибрировала, повалил дым, затем движок заклинило, и она встала. Сидя в салоне, Костюкович беспомощно наблюдал за тем, как уходит подозреваемый, но ничего сделать не мог.

Правда, далеко тот не ушел. На выезде из города его встретили сотрудники ГАИ. Звонок старлея Малыги успели передать на все посты, и план «Перехват» заработал еще до того, как капитан Костюкович вышел из игры. Для блокировки дороги инспектора ГАИ выставили на проезжей части два автомобиля, но это преступника не остановило. Не сбавляя скорости, он направил машину между двух автомобилей и, протаранив их, помчался дальше. По удаляющейся машине был открыт огонь. Когда две из четырех шин пробили пули, водитель потерял управление. Машина завиляла по дороге, не снижая скорости, съехала в кювет, где и впечаталась в стройный ряд кедров. От сильного удара водитель вылетел из машины через лобовое стекло и потерял сознание.

Машина скорой помощи, вызванная инспекторами ГАИ, доставила беглеца в городскую больницу. Осмотр выявил разрыв селезенки, множественные ушибы внутренних органов, массивное внутреннее кровотечение и серьезную травму головы. В экстренном порядке беглец был отправлен в операционную, и по прогнозам врачей выходило, что парень вряд ли выживет. Документов при нем не оказалось, и личность беглеца еще предстояло установить.

Старший лейтенант Малыга во всем винил себя, и даже общими усилиями майору Ульяничеву и капитану Костюковичу не удавалось его в этом переубедить. Понурив голову, он сидел у окна и раз за разом повторял:

— Это моя вина. Если бы я все сделал правильно, если бы отреагировал быстрее!

— Не кори себя, Сеня, — в сотый раз повторял майор Ульяничев. — Такого поворота событий никто не мог предвидеть.

— Майор дело говорит, — вторил ему капитан Костюкович. — Даже я не сообразил, что у парня на уме, а опыта мне не занимать. Одно то, что ты его вычислил, уже победа.

— Толку-то от этой победы? — теребя пальцами ворот фланелевой рубашки, бубнил Малыга. — Единственный шанс профукал! И что теперь? Он в больнице, в сознание, скорее всего, не придет, и мы даже не узнаем его имени, не то что имен его подельников.

— Смотри на это с другой стороны, — предложил Костюкович. — Если бы он ушел незамеченным, сейчас кто-то из горожан лежал бы в больнице вместо него.

— А имя его мы рано или поздно узнаем, — уверенно произнес Ульяничев. — С минуты на минуту прибудут опера из Хабаровска, так что соберись, Малыга. А не можешь, так иди домой. Толку от тебя в таком состоянии все равно ноль.

— Простите, товарищ майор. — Малыга сделал над собой усилие, стараясь выбросить из головы мысли о неудаче. — Не отстраняйте меня, я справлюсь, обещаю.

— Вот и отлично, — как бы подводя черту, произнес Ульяничев и раскрыл папку. — А теперь давайте поработаем, ребята.

— Значит, полковник одобрил твою идею насчет объединенной группы? — спросил Костюкович. — Неужели сработало?

— Почему нет? Идея стоящая, или тебе так не кажется, Гена? — Ульяничев нахмурился. Он привык, что капитан поддерживает все его идеи, и его упорство насчет объединения усилий оперативных работников двух разных городов было ему не по душе.

— Ничего подобного, командир, — поспешил оправдаться Костюкович, безошибочно угадав настрой майора. — Просто мы нечасто так работаем, и моя настороженность вполне оправданна. Ты так не думаешь?

Ответить майор не успел, на столе зазвонил телефон внутренней связи, и дежурный сообщил о прибытии коллег из Хабаровска. Ульяничев вышел в холл, чтобы лично поприветствовать приехавших. Он уже знал, что начальник Хабаровского УВД отправляет во Владивосток капитана Кравцова и старшего лейтенанта Жарикова. Именно они занимались расследованием в родном городе, этим и был обусловлен выбор. Лично майор Ульяничев не был знаком ни с Кравцовым, ни с Жариковым, и ему не терпелось увидеть их воочию.

Обменявшись рукопожатиями и перемолвившись парой дежурных фраз о перелете и погоде, майор провел прибывших в кабинет. Еще пару минут потратили на взаимные представления, после чего расселись вокруг стола и приступили к работе. Майор Ульяничев ввел коллег в курс дела относительно ограблений, совершенных бандой накануне, а также сообщил о неудачной попытке задержать одного из членов банды.

— Вот такой расклад, — завершил он свой доклад. — Дальше вас мы не продвинулись и как раз сейчас обсуждали, как использовать то обстоятельство, что один из членов банды вышел из строя и чем нам это грозит.

На какое-то время в кабинете воцарилась тишина. Непривычная обстановка не располагала коллег из Хабаровска высказываться первыми, а хозяева медлили, ожидая реакции гостей. Когда полковник Болотин озвучил капитану Кравцову просьбу владивостокских коллег о сотрудничестве, особой радости тот не испытал. Для оперативника вроде Кравцова работа на «чужой земле» несла в себе угрозу потери контроля. В Хабаровске он держал все нити в своих руках, знал каждую улочку, имел вес как у сослуживцев, так и в уголовной среде. А здесь ему придется подчиняться требованиям чужого командира, чьи методы ему незнакомы, чьи принципы неизвестны. Сможет ли он вообще быть полезен? Есть ли смысл в объединении оперативных групп? Такие мысли одолевали его и сейчас, отчего он чувствовал себя как двойной агент.

Старшему лейтенанту Жарикову тревоги капитана были чужды. Он не испытывал неловкости в присутствии малознакомых людей и одинаково свободно мог общаться с любым коллегой, невзирая на звания и должности. Молчал он лишь потому, что понимал: негоже с первой минуты нарушать субординацию и высказывать свое мнение раньше майоров и капитанов. А потому он озорно поглядывал то на капитана Кравцова, то на новых временных коллег и хранил молчание. И все же, когда пауза затянулась до неприличия, именно он первым нарушил тишину и, потирая руки, весело предложил:

— А не попить ли нам чайку? В самолете обедов не подают, а дома поесть времени не хватило. Есть тут у вас поблизости булочная? Я бы сейчас слона съел.

— Похоже, мы не с того начали, — поддержал его капитан Костюкович. — Гости наши голодные, а на голодный желудок какая работа? А ну, Сеня, метнись в столовую и принеси нам пару десятков фирменных Алевтининых булочек. Да не забудь предупредить, что булочки для дорогих гостей, пусть щедрее их сиропом польет.

Семен Малыга бросил вопрошающий взгляд на майора и, получив утвердительный кивок, сорвался с места.

— Я мигом, — пообещал он и выскользнул за дверь.

— Вот и славненько, — продолжил Костюкович. — Сейчас я чайник вскипячу и угощу вас своим самым лучшим чаем. Между прочим, ради этого чая я сам лично в тайгу ходил.

— В тайгу? — удивился старлей Жариков. — Не знал, что у нас в тайге чай растет.

— Иван-чай, — с ударением на первом слове просветил Костюкович. — Это тебе не коричневые листочки с непонятным запахом. Это — кладезь витаминов!

— А! Иван-чай! Знаем, знаем, — протянул Жариков. — Хороший напиток, бодрящий.

— Не бодрящий, а успокаивающий, — поправил Костюкович.

После того как Малыга принес булочки, а Костюкович одарил всех пахучим чаем, беседа пошла более непринужденно. Первая неловкость прошла, уступив место дружеской атмосфере, которая не исчезла и после того, как чайные приборы и остатки булочек вернулись в шкаф, и оперативники как-то незаметно перешли к обсуждению насущных проблем. Капитан Кравцов рассказал о поездке к охотнику-сокольнику и его рекомендациях.

— Встречи с изготовителем перчаток Хомичевым и охотником с дурной репутацией по прозвищу Хищник мы провести не успели, — пояснил Кравцов в конце рассказа. — Я как раз садился в машину, чтобы ехать в Амурск, где проживает Хомичев, а старший лейтенант Жариков с нашим коллегой собирались в поселок Стольное, где живет Хищник, когда пришел приказ отправляться к вам. Пришлось пересмотреть планы.

— Думаю, эти встречи важны и нужно послать туда людей, — высказался майор Ульяничев.

— Уже сделано, — кивнул Кравцов. — Наши люди, Рахимов и Мусин, сегодня-завтра пообщаются и с тем, и с другим. Если бы не расстояния, был бы уверен, что уложатся до вечера, но на машине проехать тысячу километров за сутки физически невозможно, тем более по заснеженной дороге.

— Эх, если бы они хоть в одном направлении жили, — взглянув на карту, висевшую на стене, проговорил Костюкович. — А то ведь до Амурска — двести пятьдесят верст туда и столько же обратно, да до Стольного под триста. Не завидую я вашим друзьям.

— Ничего, они справятся, — улыбнулся Кравцов. — Марат Рахимов человек упертый. Стоит перед ним задачу поставить, и он в лепешку расшибется, но выполнит все в лучшем виде.

— Надеюсь, его труды будут не напрасны, — проговорил Ульяничев. — А пока нам нужно придумать, как опознать личность задержанного парня.

— У меня есть предложение, — вклинился в разговор Малыга.

— Ну, давай, Сеня, выкладывай, что придумал, — разрешил майор.

— Нужно сделать фотоснимки парня из сберкассы и отправить их во все отделения милиции по Дальнему Востоку, — с горячностью начал Малыга. — Пусть участковые походят по домам, по организациям, поспрашивают людей. Где-то да найдется человек, которому он знаком. А идентифицируем личность, проще будет его окружение пробить.

— Портрет, написанный штатным художником со слов нашего коллеги, результатов пока не дал, — напомнил Кравцов.

— Портрет — это одно, а фотография — дело другое, — поддержал Малыгу Костюкович. — Из этой затеи может выйти толк.

— Что ж, попробуем, — согласился Ульяничев. — Займись этим, Малыга. А мы пока подумаем, что может предпринять банда после того, как поймет, что ее человек исчез.

Малыга ушел, а остальные члены группы начали высказывать соображения насчет дальнейших действий банды. Говорили долго, но в итоге пришли к общему мнению: ограблений во Владивостоке больше не будет. Поняв, что потеряли человека, преступники должны предположить, что их подельник попал в руки милиции. А поняв это, они уже не рискнут соваться в сберкассы, да и вообще разгуливать по городу, ведь он запросто мог всех сдать, и теперь личности их не представляют для милиции секрета.

Сойдясь на том, что банда во Владивостоке больше не проявит себя, наблюдение за сберегательными кассами решили пока оставить. Как говорится, лучше перебдеть. Заодно было решено усилить контроль за въездами и выездами из города, а еще взять на прицел железнодорожный и автовокзалы. На каждом КПП теперь должны были дежурить по две бригады оперативников и патрульные машины, чтобы ни одна мышь из города не просочилась, а на вокзалах круглосуточно вести наблюдение силами оперативников города.

К шести часам вечера все вопросы были обговорены. Майор Ульяничев пошел за одобрением к полковнику Стихину, Кравцов и Жариков поехали в гостиницу, а остальные разошлись по домам. Следующий день обещал быть долгим, поэтому и отдохнуть перед ним нужно было как следует. Расходились они вполне довольные собой и тем, как прошла первая встреча.

* * *

В доме, где пряталась банда Хриплого после переезда во Владивосток, никакой идиллией и не пахло. Дом этот был куда приличнее того, в котором им пришлось ютиться в Хабаровске. Все тот же затхлый запах грязи и запустения, все тот же холод от заиндевевших стен, но никаких стариков на печке и залатанных кое-как крыш, а самое главное, находился он почти в центре города: мелочь, а приятно. Этот дом, как и два предыдущих места, откопал для них Хриплый, у которого в каждом городе были свои люди.

Сейчас трое мужчин сидели вокруг кухонного стола и беззвучно жевали свой ужин, состоящий из консервированной фасоли и палки колбасы. Нарезанный крупными ломтями ржаной хлеб лежал в щербатой миске в центре стола, и время от времени кто-то из едоков протягивал руку, чтобы взять кусок. В стаканах возле каждой миски плескалась мутная жидкость. В комнате пахло самогоном и немытыми телами, но обитателей дома запах волновал меньше всего. Что их действительно волновало — куда пропал их подельник по прозвищу Шутиха.

Из дома тот ушел в семь утра, а к полудню должен был прийти к книжному магазину в центре города. Там к нему должны были присоединиться Лысый и Хриплый, чтобы получить адреса лохов, выбранных Шутихой. С Харзой они встречались через час после встречи с Шутихой, но не в книжном магазине, а в парикмахерской, расположенной чуть дальше по улице. Придя в магазин ровно в двенадцать дня, Хриплый не слишком обеспокоился отсутствием Шутихи. Мало ли куда мог завести его очередной лох? Небольшая задержка еще ни о чем не говорила. Но, прождав сорок минут и так и не дождавшись Шутиху, Хриплый не на шутку встревожился.

В час дня он оставил Лысого в книжном магазине, а сам пошел в парикмахерскую. Харза был уже на месте. Он быстро передал Хриплому адреса новых жертв и ушел. Чтобы не привлекать внимания, Хриплый просидел в зале ожидания минут десять. Это время он потратил на размышления о том, что могло случиться с Шутихой и стоит ли рисковать, воспользовавшись адресами, добытыми Харзой. В итоге он решил, что продолжать стоит, и вернулся за Лысым в книжный магазин.

Шутихи все еще не было, и, судя по реакции Лысого, это обстоятельство сильно подорвало авторитет Хриплого. Когда он сказал, что Харза с работой справился и у них есть три адреса, где можно сорвать хороший куш, Лысый ощетинился и объявил, что никуда не пойдет. Пришлось сделать ему «внушение», что само по себе говорило о начале конца их преступного союза.

На адрес Лысый все же пошел, хоть и с неохотой. Хриплого он боялся куда больше, чем милиции. Он видел, как тот хладнокровно отправил на тот свет мальчишку, а затем и его папашу, и не собирался рисковать своей шкурой, подставляясь под нож.

Но и здесь им не повезло. Как говорится, если уж пошла черная полоса, так во всем. Поднимаясь на второй этаж пятиэтажного дома, они столкнулись с участковым. В серой шинели, подпоясанной кожаным ремнем с кобурой на правом боку, и шапке-ушанке с кокардой, он спускался по лестнице навстречу Хриплому. Увидев милиционера через проем в лестничных пролетах, Хриплый замешкался, остановился всего на пару секунд, а Лысый, который шел следом, от неожиданности врезался в него, чем привлек внимание участкового. Между ними было еще полтора пролета, но участковый в планы Хриплого не входил. Даже если он пройдет мимо, то впоследствии может вспомнить их лица — ведь на них еще не было масок. Решение пришло само собой: развернувшись, Хриплый громко, чтобы слышал участковый, сказал: «Да ведь это не тот подъезд. И куда ты только смотрел?»

Подтолкнув Лысого в направлении выхода, он начал быстро спускаться и вдруг услышал, как участковый просит их остановиться. Конечно, он не собирался выполнять его команду. Наоборот, выскочил из подъезда и, успев шепнуть Лысому «валим», помчался прочь от дома. Только пробежав квартала три, они остановились, чтобы отдышаться. На их счастье, погони за ними не было. Раздосадованный неудачей, Хриплый скомандовал: «Возвращаемся домой», и, добравшись до остановки автобуса, они уехали.

Вернувшись в дом под оцинкованной крышей, Хриплый вынужден был рассказать Харзе об исчезновении Шутихи и о неудаче с новыми адресами. Выслушав его, Харза смачно сплюнул и ушел к слабо греющей печи, излюбленному месту в доме. До шести вечера никто не проронил ни слова. Харза так и сидел у печи, грея старые кости. Лысый завалился на кровать и захрапел, укрывшись одеялом с головой, а Хриплый уселся у окна и цедил одну папиросу за другой, пытаясь найти выход из положения.

В шесть часов Лысый поднялся и объявил, что пора ужинать. Собрав на стол нехитрую снедь, оставшуюся от предыдущего дня, все уселись за стол. Не говоря ни слова, Хриплый выудил из собственных запасов литровую бутыль самогона и разлил по стаканам. Выпив по первой, все приступили к еде, а Хриплый вновь наполнил стаканы. Когда жидкости в бутылке осталось чуть на донышке, он отодвинул в сторону миску, бросил в нее ложку и заговорил.

— Шутиха не придет — это факт. Но планы мы менять не будем. Завтра ты, Харза, пойдешь в кассу и постараешься добыть хотя бы три адреса. Встретимся в той же парикмахерской и доделаем работу.

— Ничего не выйдет, — встрял в разговор Лысый. — Шутиху замели, к гадалке не ходи. Сейчас он сидит в вонючей камере и стучит, как тот дятел. Завтра каждый поганый мент будет знать наши хари лучше, чем мы сами.

— Ты этого не знаешь, — Хриплый старался сдерживаться. — Даже если его и взяли, время у нас есть. Пока легавые раскачаются, мы успеем сорвать банк в этом гребаном городе и уйти по-тихому.

— Слушай, Хриплый, ты ведь и сам понимаешь, что нам не стоит высовываться, — заискивающе глядя в глаза подельнику, начал Лысый. — Давай свалим отсюда прямо сейчас, пока менты на хвост не сели. Черт с ним, с Шутихой, сам выберется. А не выберется, так тому и быть. Он знал, на что идет.

— Ты тоже знал, — с угрозой в голосе произнес Хриплый. — Или забыл, как уламывал меня придумать, как бы тебе разбогатеть по-быстрому? Лично я не забыл. И про то, как уговорились делить барыш в случае, если кто-то решит соскочить, тоже не забыл.

— Да я не отказываюсь, — засуетился Лысый. Он прекрасно помнил, как сам же предложил, что в случае, если кто-то решит уйти, уходит с пустыми руками, а его долю делят остальные. — Просто говорю, что здесь действовать рискованно.

— Риск дело благородное? Верно, Харза? — усмехнувшись, обратился Хриплый ко второму подельнику.

— Риск, может, и благородное, — неспешно отставив миску, заговорил Харза, — а глупая бравада — она и есть всего лишь глупость.

— Что ты хочешь этим сказать? — сразу ощетинился Хриплый.

— То и хочу, — бросил Харза и прищурился. В отличие от остальных подельников, он прекрасно знал цену Хриплому и нисколько его не боялся. — Пойдем на дело сейчас — погорим все. Взяли Шутиху или нет, значения не имеет. Ты и сам знаешь не хуже меня: твой план провалился. Так что лучше нам разбежаться и уходить из города по одному.

После слов Харзы в доме вновь наступила гнетущая тишина. Лысый, ободренный его поддержкой, прикидывал, сколько получится на брата после дележки. Сумма выходила немалая, особенно с учетом, что доля Шутихи отойдет им. Харза как будто вообще ни о чем не думал, а просто лениво ковырял спичкой в зубах, выуживая остатки ужина. Что кается Хриплого, он в тысячный раз за сегодняшний день искал причину, по которой его идеальный план дал трещину. Он не мог понять, что пошло не так, ведь он продумал все до мелочей…

А началось все с простой попойки…

Выйдя из заключения, Хриплый сразу понял, что денег у него после отсидки — кот наплакал. Только и хватило пивка попить в занюханной забегаловке. В той забегаловке он и встретил Лысого. За кружкой пива Лысый рассказал о своем доме, в данный момент пустующем, так как сам он живет в другом месте. То, что Лысый приехал в поселок именно в тот день, оказалось для Хриплого большой удачей. Смекнув, что Лысым можно манипулировать, он быстро втерся к тому в доверие и уговорил перебраться из забегаловки в тот самый дом. Лысый легко согласился. По дороге они зашли в магазин и прикупили водку и закуску.

Дом Хриплому понравился: скромно, но чисто, к тому же платить не нужно. А Лысый был рад собутыльнику. Ему предстояло провести в доме неделю отпуска, а пить в одиночестве он не любил. Так началось их странное общение. Хриплый ни в грош не ставил нового знакомого, но старательно делал вид, что уважает его и восхищается его умом. Однажды Лысый изрядно набрался и начал жаловаться Хриплому на свое житье: работа тяжелая, зарплата мизерная, начальство лютое и все в таком духе. Обозлившись, Хриплый выложил правду о своей жизни: три отсидки, жилья нет, семьи нет, денег тоже нет. Закончил он свой рассказ фразой: вот и суди, у кого жизнь паршивее. Выслушав его, Лысый надолго задумался. Хриплый уже решил, что тот выставит его вон, узнав, что он бывший зэк, но вышло иначе. Лысый вдруг предложил исправить положение. Он так это сказал, что Хриплый сразу понял: речь идет о незаконном обогащении и Лысый готов стать подельником.

В тот раз Хриплый лишь посмеялся над предложением нового приятеля, но спустя неделю тот снова завел разговор о способах обогащения. Через неделю снова и еще через неделю. Он был так настойчив, что в конце концов Хриплый решил: почему бы и нет? И начал разрабатывать план. Спустя две недели план был готов. Он был идеален, но вдвоем с ним было трудно справиться, Лысый заявил, что найдет нужных людей, и сдержал слово. В следующие выходные он привез с собой Шутиху, а еще через неделю они «завербовали» и Харзу.

Узнав о плане Хриплого, Харза предложил использовать обычную гадюку вместо оружия. Поначалу Хриплый отмахнулся от этой идеи. Использовать гадюку! Детский сад! Но Харза сумел его убедить настолько, что в итоге мысль показалась Хриплому восхитительной. Использование гадюки все упрощало. Ее яд начинал действовать не сразу, но угроза жизни становилась намного реальнее, чем от пистолета. К тому же отпадала необходимость обшаривать дом в поисках тайника, где лохи прятали сбережения. Не тратя время на поиски, они выигрывали вдвойне, потому что находились в квартире считаные минуты. Гениальная идея, как ни крути!

И вот теперь, спустя всего несколько недель, все полетело к чертям собачьим. Почему? Что они упустили? И можно ли исправить положение? Терять такой шикарный доход Хриплому совсем не хотелось, но и на нары загреметь желания не было. Так как же быть? Бросить все и начать сначала? Придумать новый план? Мало ли способов обобрать лохов вроде этих горе-подельников. Стоп! А что, если кинуть их? Понятное дело, воровские законы запрещают кидать своих, но разве эти двое «свои»? Зоны не нюхали, на дело пошли играючи, как настоящие лохи. Так почему бы не опрокинуть их на бабки? Сумму они подняли нехилую, хватит на то, чтобы убраться отсюда подальше и затихариться на какое-то время. Что ж, можно попробовать.

— Ладно, — как бы обдумав слова Харзы, изрек Хриплый. — Разбежаться так разбежаться. Выберемся из города поодиночке.

— Ты согласен? — радостно воскликнул Лысый. — Вот и ладненько. Делим бабки и разбегаемся.

— Бабки? — Хриплый с притворным удивлением посмотрел на него. — Ты что же, думаешь, я все бабки с собой по всей стране таскаю?

— Не понял. — Глаза Лысого удивленно округлились. — Хочешь сказать, денег у тебя нет?

— Деньги есть, но не здесь, — подтвердил опасения Лысого Хриплый. — Тут только то, что взяли за два дня.

— А где остальное? — Лысый бросил быстрый взгляд на Харзу, который подозрительно молчал. — Харза, спроси у него, где наши бабки?

— Они в Хабаровске, — размеренно произнес Хриплый. — Забыл, как мы оттуда уходили? Или думал, я пять часов жрачку искал?

— А что ты искал? — Лысого начало трясти от злости. — Кинуть нас решил? Видно, прав был тогда Шутиха.

— Вот, значит, как? — грозно осклабился Хриплый. — Пока я ваши шкуры от ментов спасал, бабки в надежное место на хранение определял, вы за моей спиной меня сволочили? Хороши подельнички!

— Ничего такого не было, — пошел на попятный Лысый. — Это Шутиха всех баламутил. Говорил, что ты с нашими деньгами свалил.

— Он, значит, меня крысой назвал, а ты промолчал? — продолжал наседать Хриплый.

— Так ты же пришел, о чем говорить-то? Было и прошло, — оправдывался Лысый.

— За такое «прошло» на зоне с тобой знаешь что сделают? — Хриплый начал подниматься со стула.

— Я на зону не собираюсь, — огрызнулся Лысый. — И твои тюремные замашки здесь не прокатят. Верно, Харза?

Но Харза его не поддержал. Он продолжал мирно ковыряться в зубах, словно его происходящее в комнате не касалось вовсе. Лысый с досадой выругался и вновь обратился к Хриплому, только теперь из голоса исчезла былая бравада.

— Ладно тебе, Хриплый. Что было, то прошло. Шутихи с нами больше нет, и забудем о нем. Надо думать, как быть. Без бабок мы с Харзой отсюда не уйдем.

— Не переводи тему, Лысый. — Хриплый навис над столом. — Ты Шутиху привел, тебе за него и ответ держать.

— Это почему еще?

— Раз привел, значит, подписался за него. А раз подписался, то и отвечай, — Хриплый вдруг схватил со стола нож. — Взял в дело сосунка, из-за него мы и погорели!

— Ты чего, Хриплый? Ты же это несерьезно? — отшатнулся Лысый. — Брось нож, не доводи до греха!

— Я тебя сейчас до могилы доведу, падла, — выкрикнул Хриплый, надвигаясь на Лысого.

Тот вскочил из-за стола, опрокинув стул, и рванулся к выходу. Но Хриплый оказался шустрее: перегородил ему дорогу и толкнул в грудь. Лысый отлетел вглубь комнаты, с силой ударился спиной о стену и застонал.

А Хриплый был настроен серьезно. Вся злость разочарования этого дня выплеснулась наружу. Еще минуту назад он не помышлял о расправе, но теперь готов был порешить всех в доме. Выставив лезвие ножа вперед, он шел на Лысого. Тот сжался от страха и готов был уже закричать, когда случилось что-то невероятное: Хриплый уже занес руку для первого удара и вдруг упал. Нож отлетел в сторону, и он громко выругался. Начал вставать, но Харза, быстро перемахнув через перевернутый стул, опустился коленом ему на спину и приказал:

— Лежать!

Удивительно, но Хриплый повиновался и расслабил руки. Харза чуть сильнее надавил коленом на его хребет и негромко проговорил:

— Я человек неконфликтный. Говорю об этом, если ты еще не понял. Но дурить себя никому не позволю. Если придется, я освежую тебя так же быстро, как хорька. Ты и пикнуть не успеешь, а уже будешь на небесах. Я вспорю тебе брюхо, сниму твою поганую шкурку и положу ее в сенях вместо коврика для ног. Как тебе такая перспектива?

Хриплый молчал, желваки играли на скулах, у виска нервно билась вена, но с места он не двинулся. Харза оценивающе смотрел на него еще пару минут, затем встал, стряхнул с колен невидимую пыль и сел обратно за стол. Минуту спустя поднялся и Хриплый. Подобрал нож, положил его на стол, взял недопитую бутылку самогона, вылил содержимое прямо в горло и, отшвырнув пустую бутылку в сторону, сел за стол. Поняв, что гроза миновала, вернулся за стол и Лысый.

— Вот как мы поступим, — как ни в чем не бывало заговорил Харза. — Отсюда мы уйдем все вместе. Доберемся до Хабаровска, там ты отдашь нам причитающееся, и на этом все. Кивни, если понял.

Хриплый смерил его злобным взглядом, с минуту помедлил и кивнул.

На вторые сутки после прибытия хабаровской группы во Владивосток в деле наметился прорыв. Оперативникам удалось установить личность парня из сберкассы. Получилось это не совсем так, как предполагал Семен Малыга, и фотоснимок не пригодился, но результат от этого не стал менее значительным. После того как хабаровская группа осталась без Кравцова и Жарикова, Марату Рахимову пришлось действовать сразу на два фронта. Отправить Саню Мусина в одиночку собирать информацию он не мог — слишком много было поставлено на карту. Поэтому им пришлось вместе ехать и в город Амурск, и в поселок под названием Стольное.

Начать Рахимов решил со Стольного. Он полагал, что от охотника будет больше пользы, чем от старика, промышляющего продажей перчаток. В Стольный выехали сразу, как только Кравцов и Жариков отправились в аэропорт, и все равно прибыли в поселок только к двум часам дня. Если до Лучегорска по трассе машина шла еще с приличной скоростью, то, съехав с трассы в направлении к Стольному, они сбросили скорость до минимума. После последнего снегопада второстепенная дорога осталась нечищеной, и оперативникам на пару с водителем приходилось то и дело выбираться из теплого салона, брать в руки лопаты и расчищать снеговые завалы, чтобы проехать вперед хотя бы на пару десятков метров.

Добравшись наконец до поселка, они узнали, что на этом их мучения не заканчиваются. Местные жители подсказали, где искать Хищника, но в доме они его не застали. Оказалось, он три дня как ушел на охоту и когда вернется — неизвестно. Пришлось нанять проводника, чтобы тот проводил их до охотничьего домика, где обычно останавливался Хищник. Там Рахимов два часа кружил вокруг него, пытаясь выудить нужную информацию, но так и остался ни с чем. Либо Хищник не знал того, кто из охотников мог пойти на грабежи, либо старательно это скрывал от оперативника.

Отчаявшись получить нужные сведения, Рахимов принял решение ехать в Амурск и надеялся, что там им повезет больше. Преодолев соблазн остаться в поселке на ночь, чтобы отдохнуть и набраться сил, он отдал приказ выдвигаться в город. Выехав из Стольного в шесть вечера, в Амурск приехали только к шести утра. Вымотанные до предела, невыспавшиеся, голодные и злые, они доехали до первого отделения милиции и только там получили передышку. Коллеги из Амурска накормили незваных гостей, позволили просушить одежду, намокшую от того количества снега, который им пришлось перелопатить по пути, и выделили два вполне приличных дивана, чтобы те могли немного покемарить.

Ровно в девять утра Рахимов поднял Саню Мусина и водителя Степаныча и вновь потащил в машину. Амурские оперативники снабдили их адресом Хомичева.

Тут им действительно повезло — Хомичев, будучи домоседом, оказался на месте. Оперативников он принял радушно, напоил чаем и попотчевал таким количеством историй об охотниках и их амуниции, что хватило бы на три хороших тома. А вот подсказать, кто бы из его заказчиков мог решиться на грабежи, не сумел. Правда, из своей картотеки он выписал всех, кто когда-либо обращался к нему и его отцу с просьбой изготовить перчатки для ловли и обучения соколов. Список получился внушительный, но Рахимов был рад и этому.

Когда тема беседы себя исчерпала, Саня Мусин решил проявить инициативу. Он достал из кармана портрет подозреваемого, которого выследил Рахимов, и, показав Хомичеву, спросил, не знает ли он этого парня. Хомичев минут десять всматривался в рисунок, а потом выдал:

— Похож на Серегу Шутихина.

— Серьезно? — обрадовался Саня, еще не веря своей удаче. — Кто такой Серега?

— Да парнишка местный. Он мне дрова привозил.

Где живет Шутихин, Хомичев не знал. Зато подсказал, что ездит он на грузовом автомобиле марки «ЗИЛ–131» и работает на целлюлозно-картонном комбинате в Амурске. В свободное от работы время Шутихин подрабатывал разного рода перевозками, отсюда и произошло их знакомство с Хомичевым.

Не теряя времени даром, Рахимов и Мусин поехали на целлюлозно-картонный комбинат, намереваясь встретиться с начальством. Там они узнали, что Шутихин прибыл в Амурск сразу после службы в рядах Советской армии в возрасте двадцати лет и проработал на комбинате почти два года. Уволился с работы в начале января, как раз тогда, когда начались грабежи в Комсомольске-на-Амуре. С помощью местной милиции Рахимов вывернул наизнанку жизнь Шутихина, собрал о нем ворох полезной и бесполезной информации и переслал все полученные сведения заказным письмом во Владивосток, после чего в дело вступила объединенная группа во главе с майором Ульяничевым.

Еще Рахимов выяснил, что последние шесть месяцев Сергей Шутихин работал в паре с Валентином Абрамовым, тридцатилетним водителем со стажем. По меркам Дальневосточного региона Абрамов считался местным, хоть и приехал в Амурск всего год назад. Родился и вырос он в местечке под названием Заозерное, всего в двадцати километрах от Хабаровска. Там, по словам бывших коллег с целлюлозно-картонного комбината, у Абрамова имелся собственный дом. Как выяснилось, с комбината Абрамов уволился одновременно с Шутихиным, и это давало лишний повод считать, что оперативники напали на верный след…

Решено было отправить Костюковича и Малыгу в Заозерное, чтобы они прошерстили всех знакомых и приятелей Абрамова. На амурском комбинате Рахимову удалось найти общий снимок сотрудников, сделанный по случаю коммунистического субботника в честь годовщины Октябрьской революции за два месяца до увольнения Абрамова. На фото он и Шутихин стояли ближе к краю. Их лица хорошо просматривались, так что в Заозерное оперативники поехали, вооружившись вполне приличным снимком.

Добравшись до места, Костюкович и Малыга пошли прямиком в сельсовет. Там паспортистка, она же секретарь и бухгалтер, Таисия Ивановна, дородная дама лет пятидесяти, с волосами, окрашенными хной, выдала им адрес Валентина Абрамова, но честно предупредила, что в доме сейчас никто не живет.

— Абрамов работает в Амурске, так что, если вам нужно с ним повидаться, вы приехали не по адресу, — заявила она.

— Давно он здесь не был? — спросил Костюкович.

— Понятия не имею, — равнодушно ответила Таисия Ивановна. — Как я его квартиранта из села поперла, так и не появляется.

— Какого квартиранта? — насторожился Малыга.

— Да зэка того, не знаю, как зовут, — Таисия Ивановна брезгливо скривилась и пояснила: — У нас ведь в округе одни колонии да тюрьмы. Вы из колоний зэков выпускаете, чтобы они по домам разъезжались, а они у нас оседают. Житья от них нет, только и следи, чтобы не разворовали село подчистую.

— Интересное заявление, — протянул Костюкович. — И много таких сидельцев в вашем селе?

— В нашем — немного, потому что мы с председателем Николаем Петровичем внимательно за этим следим и пресекаем любые попытки бывших преступников укорениться на нашей земле, — честно призналась Таисия Ивановна и, не дожидаясь комментариев Костюковича, быстро добавила: — И не говорите мне о том, как они все там чудесно исправляются и что свое отсидели и чисты перед обществом, — слушать этот бред я не стану. И совесть меня мучить не будет от осознания, что я не даю им второго шанса. Хватит уже, надавались. После того как в семьдесят пятом такой вот бывший зэк, вставший на путь исправления, прокрался в женское общежитие при мясокомбинате и зарезал трех ни в чем не повинных сотрудниц, мы с Николаем Петровичем твердо решили: пока он на посту председателя — ни одного зэка в нашем селе не будет!

— Ужасная трагедия, — искренне произнес Костюкович.

— Но разве эта история произошла не в Хабаровске? — вмешался Малыга.

— И что с того? Натворил-то все это зэк, — с вызовом произнесла Таисия Ивановна.

— Значит, в доме Валентина Абрамова до недавнего времени проживал мужчина, освобожденный из мест лишения свободы? — Костюкович решил не углубляться в щекотливую тему. — Имя-фамилию его знаете?

— Откуда? Он ведь нелегально там проживал. Прописку не оформлял, документы в паспортный стол не предъявлял.

— Где же он отмечался? — поинтересовался Малыга. — Любой ранее осужденный после отсидки должен отмечаться в отделе милиции по месту жительства.

— Понятия не имею, где он отмечался и отмечался ли вообще, — ответила Таисия Ивановна. — Знаю одно: Валентин Абрамов приютил его у себя без нашего ведома. Сколько этот субчик прожил в его доме, я не знаю. Каким-то образом ему удавалось довольно долгое время ускользать от нашего внимания. Но потом, как это всегда происходит с такими типами, он начал наглеть.

— В чем это выражалось? — уточнил Костюкович.

— Жалобы стали поступать от местных жителей, — пояснила Таисия Ивановна. — То курица из сарая пропадет, то погреб с запасами кто-то вскроет. А два месяца назад в магазин залезли! Представляете? В магазин!

— Много унесли?

— Две бутылки водки, но не в этом суть, — отрезала Таисия Ивановна. — Как только мы об этом узнали, начали выяснять, кто из чужаков в селе появился. Так и узнали о жильце Абрамова. Нет, мыслимое ли дело — сам уехал, а этот «подарочек» нам оставил!

— И что же вы сделали? — спросил Костюкович.

— Пошла к Абрамову, он как раз дома оказался, и категорично заявила: если его жилец не уберется из поселка, сдам его милиции, и пойдет он снова на зону за ограбление магазина.

— И он ушел? — недоверчиво уточнил Малыга.

— Естественно! Вы бы не ушли? — впервые с начала разговора на лице Таисии Ивановны проскользнуло некое подобие улыбки. — Знаете, за шесть лет после такой угрозы еще ни один зэк здесь не остался.

— Скажите, вы сами жильца этого видели? — спросил Костюкович.

— Нет, в лицо не видела, но знаю, кто видел.

— И кто же?

— Сосед Абрамова, Колька Ятчик. Забулдыга конченый, но неагрессивный. Мать его на почте работает, достойная женщина, а вот сынок ее непутевым уродился. Ни на одной работе больше месяца удержаться не может, да еще за воротник закладывает. Иногда Абрамов его подпаивает, когда одному скучно пить.

— Абрамов тоже пьет? — удивился Малыга. — Он вроде водителем работает. Когда же пить-то?

— А выходные на что? Тогда и пьет, — усмехнулась Таисия Ивановна. — Он домой для того и приезжает, чтобы попить вволю.

— Так, значит, нам стоит поговорить с Колькой. Как, вы сказали, его фамилия? — уточнил Костюкович.

— Ятчик, — повторила Таисия Ивановна. — Живет через два дома от Абрамова.

— Спасибо за помощь, — поблагодарил Костюкович и вместе с Семеном Малыгой вышел из здания сельсовета.

Дом Кольки Ятчика они нашли быстро. Войдя во двор, осмотрелись: у крыльца стояла жестяная банка, полная окурков, на крыльце следы от ботинок довольно большого размера.

— Похоже, наш объект дома, — прокомментировал Семен. — Пойдем познакомимся?

— Для того и пришли, — ответил Костюкович и первым поднялся на крыльцо.

Дверь в дом оказалась открыта, и они вошли в сени, заваленные старым тряпьем, пустыми ведрами и банками из-под солений. Неловко повернувшись, Малыга свалил одну из куч, и банки с веселым стеклянным звоном покатились по полу. На шум в сени выглянул мужчина лет тридцати. Увидев незнакомцев, он удивленно поднял брови и спросил:

— Заблудились?

— Надеюсь, что нет, — ответил ему Костюкович. — Вы ведь Николай Ятчик, верно?

— Он самый, — подтвердил мужчина. — А вы, значит, ко мне?

— К вам. В дом пригласите?

— Валяйте, все равно мне заняться нечем, — разрешил Николай и отступил в сторону, пропуская гостей.

Войдя в комнату, оперативники будто оказались в другом веке. В «красном» углу у теплой русской печи на полатях лежало лоскутное одеяло. Печь, сложенная из потрескавшегося кирпича, щедро отдавала жар. На лежанке, покрытой самотканым покрывалом, дремал кот, лениво моргая в свете одинокой лампочки, свисающей на проводе. Рядом, за разукрашенной льняной занавеской, — вереница фотографий, пришпиленных прямо к обоям, что-то вроде семейного альбома, только на стене. Чуть в стороне на скамье — стопка газет, прикрытая белоснежной салфеткой ручной вязки.

Посреди комнаты стоял крепкий дубовый стол, накрытый новенькой скатертью с вышитыми петухами. На резной полке, также украшенной самодельными рушниками с петухами, поблескивал медный самовар. Рядом с ним — глиняные горшки с крупой. Пол устилали дорожки, сплетенные из тех же лоскутков, что и одеяло. Все здесь дышало уютом и стариной. И лишь один предмет обихода, холодильник «ЗИЛ», дань современности, выбивался из общей картины.

— Нравится? — перехватив восхищенный взгляд Малыги, спросил Николай и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Маманя моя — искусная рукодельница. Это она петухов вышивает. Весь дом ими завешала. А что? Нам нравится: уютно и празднично.

— Красиво, — выдохнул Малыга. — Мама ваша и правда искусница.

— А вот вы, как я понимаю, особыми талантами не блещете, — проговорил Костюкович, чем сразу разрушил «сказочную» атмосферу. — Говорят, вы нигде не работаете, гражданин Ятчик?

— Сейчас не работаю, — ошеломленный резкой переменой настроения гостей, залепетал Николай. — Но это временно, честное слово. Вот отдохну чуток и сразу пойду устраиваться. Я и место уже присмотрел.

— И что же это за место? На лежанке мух считать? — продолжил Костюкович. Ему нужно было выбить почву из-под ног хозяина, чтобы он выложил о жильце соседа все, что знал, и как можно скорее.

— Почему мух? Маманя меня на почту обещала пристроить, — продолжал оправдываться Николай. — Не здесь, конечно, а в районе. В Сосновке почтальонша померла, так я на ее место пойду.

— И дружка своего прихватишь? — подыграл товарищу Малыга.

— Какого еще дружка? — удивился Николай.

— Такого. С которым водку глушишь. — Костюкович незаметно подмигнул Малыге, давая понять, что тот выбрал верный тон.

— Ни с кем я водку не глушу, — неуверенно произнес Николай.

— А с постояльцем Абрамова? Думал, мы не узнаем? Думал, тебе все с рук сойдет?

— Ничего я не думал. — Николай попятился, отгораживаясь от Малыги руками. — Да кто вы вообще такие?

— Да уж не собутыльники, — подхватил Костюкович. — Для этого у тебя есть Абрамов и его постоялец. Как он велел тебе его называть? Ну, живо говори!

— Харитон, что ли? — дошло до Николая. — Никак не велел, просто так проще. Иванов в деревне хоть пруд пруди, а Харитон — он один.

— Почему Харитон? — сбавляя обороты, переспросил Костюкович.

— Да фамилия у него Харитонов, потому и Харитон.

— Откуда фамилию знаешь? — на этот раз вопрос задал Малыга.

— А ему маманя предписание с почты приносила, а я отдавал, — легко признался Николай.

— Предписание? — переспросил Малыга. — Ты ничего не путаешь?

— Ничего я не путаю. Там так и было написано: Харитонову Ивану Дмитриевичу, одна тысяча девятьсот сорок шестого года рождения, предписано явиться в канцелярию исправительной колонии номер тринадцать. Дальше дата и время, но их я уже не помню.

Костюкович похлопал Малыгу по плечу, и тот отошел в сторону. Его работа была выполнена, нужные сведения получены.

— Ключи от дома Абрамова у тебя? — перевел тему Костюкович.

— На кой они мне? — искренне удивился Николай.

— Разве Абрамов не просил тебя за домом присматривать? Печь топить, чтобы дом не выстудился, или еще что-то в этом роде?

— Меня не просил. Маманю просил, — простодушно выложил Николай. — А ключи он под крыльцом держит.

— Что ж, Николай, мы выяснили все, что требовалось, — сказал Костюкович и добавил: — А насчет работы тебе лучше бы сказать правду.

— Так я и сказал. — Николай, вздохнувший было с облегчением, вновь напрягся. — Завтра маманя начальнику главпочтамта мои документы понесет.

— Учти, Николай, не устроишься на работу, я вернусь, и тогда говорить будем уже по-другому, — изобразив на лице угрозу, предупредил Костюкович. — Запомнил?

Николай кивнул, и Костюкович, махнув Малыге рукой, вышел из дома.

В доме Валентина Абрамова они пробыли ровно столько, сколько понадобилось для поисков подтверждения слов Николая Ятчика. В дальней комнате на подоконнике они обнаружили стопку предписаний из колонии с требованием явиться для отметки и, не теряя времени, отправились туда. Колония располагалась здесь же, в Заозерном. Начальник колонии подтвердил, что Харитонов Иван отбывал срок по статье 145 УК РСФСР, за грабеж с проникновением в жилище. После отсидки из Заозерного не уехал, но за последний месяц отмечаться не приходил.

Получив все, что было нужно, Костюкович и Малыга вернулись во Владивосток.

Теперь на руках оперативников были приметы трех членов банды Черной гадюки. В том, что Абрамов и Харитонов являлись членами банды и действовали заодно с Сергеем Шутихиным, они уже не сомневались. Несмотря на все усилия врачей, спасти жизнь Шутихина им не удалось, но оперативники не отчаивались. Конечно, показания Шутихина могли существенно облегчить им жизнь, но так уж вышло, что играть предстояло с той раздачей, какая выпала.

Вопрос о четвертом подельнике оставался открытым. Все, что о нем было известно, — это то, что возрастом он гораздо старше остальных членов банды. Майор Ульяничев полагал, что, если удастся задержать хотя бы одного из членов преступной шайки, с его показаний они выйдут и на четвертого подельника. А пока он передал ориентировку на Абрамова и Харитонова по всем постам и вокзалам. Теперь оставалось только ждать, когда они попадутся в расставленные сети.

* * *

— Как им это удалось? Как они сумели пройти все кордоны и посты? Отвечай, майор, или ты язык проглотил?

— Нам это неизвестно, товарищ полковник, но информация, полученная от проводника, похоже, достоверная.

Майор Ульяничев стоял навытяжку перед полковником Стихиным и мечтал только о том, чтобы взрыв гнева, которыми славился полковник, не продлился достаточно долго и у него хватило бы времени на реализацию плана. Двадцать минут назад в оперативный штаб по поимке банды Черной гадюки поступило сообщение: в поезде, следующем рейсом Владивосток — Москва, замечены лица, объявленные в розыск. Сообщение передал один из проводников поезда через сотрудника промежуточной станции, расположенной на пути следования состава. Как только сообщение было передано майору Ульяничеву, он тут же направился к полковнику. Его и самого угнетал вопрос, как преступники сумели обойти все посты и оказаться в пассажирском поезде, но времени на размышления совсем не осталось. Об этом он и сказал полковнику.

— Мы еще можем успеть перехватить поезд в Уссурийске, — настойчиво повторил Ульяничев. — Поезд в пути всего тридцать минут. Согласно расписанию, до Уссурийска ему ехать два часа двадцать минут, значит, у нас есть чуть меньше двух часов, чтобы нагнать поезд. Если выехать немедленно, можем успеть.

— И что вы собираетесь сделать, когда попадете в поезд? — спросил Стихин.

— Обезвредить преступников, — просто ответил Ульяничев.

— Слишком рискованно, в поезде мирные граждане, — напомнил полковник. — Нельзя рисковать их жизнями.

— Наоборот, в этом случае угроза минимальна, товарищ полковник, — возразил Ульяничев. — Мы подсядем в Уссурийске, изучим положение и только потом начнем действовать.

— Думаю, лучше связаться с Хабаровском, пусть они готовят операцию и проведут ее, когда поезд достигнет их города. — Стихин бросил взгляд на часы и кивнул: — Да, в Хабаровске будет больше шансов. За тринадцать часов, которые поезд потратит на прохождение маршрута, они успеют подготовиться.

— Мы не знаем, на какой станции они планируют выйти, — вновь возразил Ульяничев. — Они могут покинуть поезд в Спасске-Дальнем, в Дальнереченске или в Бикине, и если это произойдет, напасть на их след мы уже не сможем.

— И все же твое предложение слишком рискованное. Скажи, ты уверен в своей правоте?

— В случае провала я готов взять на себя ответственность, товарищ полковник, — нетерпеливо заявил Ульяничев и, отбросив правила субординации, добавил: — Решайтесь же, товарищ полковник, время уходит! Еще десять минут, и спорить станет не о чем!

Удивительно, но слова Ульяничева подействовали на полковника, и майор получил добро на проведение операции.

— Тогда тебе придется лично участвовать в операции, — добавил Стихин, и Ульяничев понял, что выиграл этот раунд.

— Есть участвовать лично, товарищ полковник, — отчеканил он.

— Действуй, майор. И помни: они нужны нам живыми. Насчет машины я распоряжусь, — произнес полковник и потянулся к телефонной трубке.

Не говоря ни слова, майор выбежал из кабинета, а через десять минут члены опергруппы уже мчались по автодороге, идущей параллельно Транссибирской магистрали. Напряжение в салоне ощущалось в буквальном смысле физически. Оперативники не отрывали глаз от циферблата спидометра полковничьей «Волги». Стрелка спидометра колебалась на отметке сто сорок — сто пятьдесят километров, что для заснеженной трассы было слишком рискованно, но пассажирам все равно казалось, что движется она невероятно медленно.

До железнодорожного вокзала Уссурийска машина добралась, когда поезд Владивосток — Москва только-только прибыл. Время стоянки считалось длительным, но все равно не превышало десяти минут, поэтому на то, чтобы получить разрешение на посадку, у майора не было и минуты. Как только служебная «Волга» затормозила на вокзальной площади, майор и его команда выскочили из машины и помчались в здание вокзала. Гнусавый голос вокзального диспетчера равнодушно вещал, на каком пути идет посадка на поезда дальнего следования, но вслушиваться в неразборчивую речь времени тоже не было. У дверей, ведущих на перрон, майор обратился к сотруднику вокзала:

— На каком пути поезд Владивосток — Москва?

— Да вот же он, — ткнув пальцем в вагон, стоящий на платформе, сообщил сотрудник.

— Хоть в этом повезло, — бросил капитан и, сбавив темп, спокойным шагом прошел к ближайшему вагону.

У вагонов толпился народ: отъезжающие предъявляли проводникам билеты, провожающие помогали забросить в тамбур багаж. На случай, если преступникам придет в голову мысль проследить за тем, что происходит на перроне, Ульяничев встал в очередь, подав знак Костюковичу и Кравцову действовать соответственно. Пять минут, которые показались майору вечностью, он ждал, пока проводник разберется с пассажирами и их билетами. Наконец подошла его очередь. Стараясь не привлекать внимания, он вложил в руки проводника удостоверение вместо билета и негромко произнес:

— Не делайте резких движений и ничего не говорите. Мы из уголовного розыска, и нам нужна ваша помощь.

— Что происходит? — проводник в недоумении смотрел на удостоверение в своих руках.

— Нам нужно попасть на этот поезд, — объяснил Ульяничев. — Ваша задача — пропустить нас в вагон и разместить в купе проводников. Все остальное мы решим позже.

— Послушайте, я не могу действовать без распоряжения начальника поезда, — начал проводник.

— Не тяните время, — властно оборвал его майор. — Если не хотите неприятностей, делайте то, что вам приказано.

Видя, что проводник колеблется, Ульяничев забрал из его рук удостоверение и оттеснил его от подножки вагона. Костюкович и Кравцов приняли это как сигнал к действию. Один за другим они поднялись на подножку и скрылись в вагоне. Последним в поезд вошел майор. Проводник беспомощно моргал, не зная, что предпринять.

Тут из громкоговорителя зазвучала фраза, сообщающая о том, что посадка на поезд заканчивается, и это решило дело. Вздохнув, проводник взошел на подножку вагона, убрал дополнительную ступеньку и, закрыв дверь, двинулся к купе проводников. Там уже расположились оперативники, и ему едва удалось втиснуться в узкое пространство.

— Теперь вы объясните, что происходит? — нервно спросил он.

— Всему свое время, — пообещал Ульяничев. — Сейчас вам нужно выполнять свою работу. Делайте то, что обычно делаете в таких случаях. Когда закончите с пассажирами, возвращайтесь, и получите ответы.

Проводник еще какое-то время смотрел на майора, затем, смирившись с ситуацией, вышел, оставив оперативников одних.

— И какой у нас план? — дождавшись, когда за ним закроется дверь, спросил Костюкович.

— Понятия не имею, — честно признался Ульяничев. — Все произошло так быстро, что на разработку плана времени не осталось.

— Весело вы живете, ребята, — с улыбкой проговорил Кравцов, и все трое громко рассмеялись.

Комичной ситуацию назвать было трудно, ведь они знали, что в поезде, полном пассажиров, едут преступники, на счету которых уже по меньшей мере два убийства, и еще одна жизнь висит на волоске, но нервное напряжение последнего часа требовало разрядки. Отсмеявшись, Ульяничев посерьезнел и начал рассуждать вслух.

— Все, что нам на данный момент известно, — это то, что один из проводников этого поезда видел людей, чьи приметы совпадают с приметами Харитонова и Абрамова. Первое, что нам нужно сделать: найти этого проводника и узнать подробности. Но сделать это нужно, не привлекая к себе внимания. Если мы начнем расхаживать по поезду из конца в конец, рискуем спугнуть преступников, тем самым поставив под угрозу всю операцию.

— Это как раз не проблема, — заметил Кравцов. — У нас в распоряжении имеется проводник нашего вагона. Он может передвигаться по вагонам незамеченным. Правда, судя по тому, что я видел при посадке, парень не слишком доверчивый и не особо сообразительный.

— Не скажи, друг, — возразил Костюкович. — Он ведь не стал кричать на весь перрон, что мы безбилетники. Значит, определенная доля сообразительности у него все же присутствует.

— Хорошо, остановимся пока на этом варианте, — оборвал товарищей Ульяничев. — Подумаем о том, что именно он должен сделать. Правильнее всего было бы связаться с начальником состава. Проводник приведет его к нам, и мы введем его в курс дела. Пусть он отыщет проводника, передавшего послание. Заодно и положение наше легализует.

— Неплохая мысль, — согласился Костюкович. — А что потом?

— Выясним, в каком вагоне едут Харитонов и Абрамов, переберемся в тот же вагон и будем наблюдать. Возможно, нам удастся взять их поодиночке.

— Каким образом? — уточнил Кравцов. — Думаешь, они станут разделяться?

— Каждому человеку требуется хоть раз в сутки отправлять естественную нужду, — шутливо-назидательным тоном начал Костюкович, как всегда безошибочно угадав намерения своего командира. — Рано или поздно и Харитонов, и Абрамов пойдут в туалет. Не думаю, что они станут ходить по малой нужде в сопровождении друг друга. Как только разделятся, мы их и возьмем.

— Допустим, одного мы так взять сможем, — поразмыслив, произнес Кравцов. — Но как поведет себя второй, когда его подельник не вернется из сортира? Думаешь, он станет дожидаться, пока мы придем за ним?

— Согласен, в плане есть уязвимые места, — кивнул Ульяничев. — Но на данный момент мы все равно не сможем придумать ничего лучше. Мы даже не знаем, в каком вагоне они едут, в плацкарте или в купе.

— Если в плацкарте — дело плохо, — высказал свою мысль Костюкович. — Слишком много переменных. Помнишь, как их подельник захватил в сберкассе заложника для того, чтобы уйти от Малыги. А ведь он не знал наверняка, что Малыга пришел за ним. Я видел его лицо, майор, и могу с уверенностью сказать: если бы в тот момент в дверях не появился тот мужик с ключами, он порезал бы женщину без сожаления. А ведь ему всего двадцать два года и ранее к уголовной ответственности его не привлекали.

— Теперь уже и не привлекут, — заметил Ульяничев. — Шутихин умер в больнице. Сегодня в шесть пятнадцать утра.

— Я не знал, — покачал головой Костюкович. — И о чем он только думал, когда ввязывался в эту авантюру? Ведь нормальный вроде парень был.

— Все они когда-то были нормальными, — философски изрек Кравцов. — Пока не решились на преступление.

В этот момент в купе вошел проводник, лицо его выражало решительность.

— Я требую, чтобы мне все объяснили, — с порога заявил он. — В противном случае я иду к начальнику поезда и докладываю о чрезвычайном положении!

— Отлично, парень, — сдерживая улыбку, заметил майор. — Ты прямо мысли наши читаешь.

— Что это значит? — вяло поинтересовался проводник, чья растерянность вновь взяла верх над решимостью.

— А значит это, что наши планы совпадают, — ответил Ульяничев. — Нам нужно, чтобы ты пошел к начальнику состава и сообщил ему следующее: майор уголовного розыска Владимир Ульяничев проводит операцию по задержанию особо опасных преступников и ждет начальника состава для разработки детального плана. Но сделать это нужно так, чтобы, кроме начальника состава, никто об этом не узнал. Как думаешь, справишься с заданием?

— Преступники? В нашем поезде? — Лицо проводника побелело. — Но это же… Это же…

— Соберись, мужик. — Костюкович обхватил проводника за плечи и мягко встряхнул. — Нам нужна твоя помощь, понимаешь? У тебя появился шанс сделать что-то по-настоящему стоящее. Возможно, даже спасти чью-то жизнь.

Небольшая встряска помогла: проводник сглотнул слюну, тряхнул головой и спросил:

— Что я должен делать?

Ульяничев повторил просьбу и добавил:

— Так что скажешь? Справишься?

— Я постараюсь, — ответил проводник и нерешительно помялся у двери: — Так я могу идти?

— Иди и помни: сейчас все зависит только от тебя, — наставительным тоном проговорил майор. — И еще одно: сделать это нужно как можно быстрее.

Больше проводник не мешкал. Открыв дверь, быстро вышел в коридор.

Вернулся он через пятнадцать минут, за его спиной выступал высокий мужчина в синей форме с нарукавными знаками высшего начальствующего состава. Седую шевелюру прикрывала форменная фуражка с кокардой в виде перекрещенных топора и якоря. Он смотрел на присутствующих строгим взглядом, в котором плескалось возмущение.

— Потрудитесь объясниться, товарищи, — потребовал он.

— Как ваше имя? — обратился к нему майор. — Я — майор Ульяничев, а это мои коллеги, капитан Костюкович и капитан Кравцов.

— Инженер-майор Читоваров, — представился начальник поезда.

— Прошу вас, инженер-майор, пройдите в купе и закройте дверь, — попросил Ульяничев. — Разговор будет не из легких.

Читоваров с минуту раздумывал, как ему поступить, но затем выполнил просьбу майора. Дверь за ним закрылась, и в купе стало совсем тесно. Чтобы чувствовать себя на равных с начальником поезда, майор Ульяничев встал.

— Дело обстоит следующим образом, — начал он. — В одно из отделений МВД Владивостока поступил сигнал от проводника вашего состава. Этот сигнал дал нам основание полагать, что в поезде находятся преступники, объявленные в розыск по всем городам Дальнего Востока.

— Мне ничего об этом не известно, — заявил Читоваров.

— Для того вы и здесь, — заметил Ульяничев. — Дело в том, что мы и сами мало что знаем, но с вашей помощью собираемся выяснить.

Десять минут ушло на то, чтобы ввести начальника поезда в курс дела. Еще пятнадцать — на поиски нужного проводника. Дальше дело пошло быстрее. Проводник сообщил, что преступники обосновались в купейном вагоне под номером четыре. Рассмотрев фото, он подтвердил: в купе сели именно Абрамов и Харитонов, но кроме них там ехали еще двое пассажиров: пожилой мужчина и парнишка лет шестнадцати. Это усложняло задачу: рисковать пассажирами было нельзя.

Оперативники перебрались в четвертый вагон и стали ждать. За час пути из купе не вышел ни один пассажир. До Спасска оставался всего час пути, и майор решил ускорить события. Он обратился к начальнику поезда с просьбой провести разведку и предложил:

— Мой человек наденет форму проводника и проникнет в купе. Зайдет, предложит чай, а заодно осмотрится.

— Не знаю, — с сомнением в голосе ответил Читоваров. — Я бы не хотел так рисковать, ведь ваши преступники могут догадаться, что проводник вовсе не проводник. И тогда трудно представить, что произойдет. Нельзя ли дождаться, пока они высадятся?

— Мы не знаем, когда это случится, — возразил майор.

— Билеты у них до Хабаровска, — вклинился проводник.

— Нет, выйти на перрон, где все время толпится народ, — это не вариант, — снова не согласился майор. — Поступим так, как предлагаю я. Капитан Костюкович с ролью справится, я в этом не сомневаюсь.

Поспорив пару минут, начальник поезда сдался. Он велел проводнику отдать форму Костюковичу, сам проинструктировал капитана, что и как нужно говорить и делать, и уже через десять минут Костюкович стучал в купе преступников. На его стук отозвались не сразу.

— Чай, печенье, минералка, — громко возгласил Костюкович, как учил его начальник поезда.

Ульяничев и Кравцов стояли в купе проводников и чутко прислушивались к тому, что происходит у Костюковича.

Капитан услышал, как кто-то подошел к двери, как щелкнул замок. Натянув на лицо дежурную улыбку, он выставил вперед поднос со стаканами, до краев наполненными чаем. Дверь открылась — перед ним стоял Абрамов.

— Чай, печенье, минеральная вода, — заученно повторил Костюкович. — Подкрепиться не желаете?

— Я бы от чайку не отказался, — отозвался пожилой мужчина, и Костюкович, отодвинув плечом Абрамова, прошел в купе.

Пока он расставлял на столике стаканы, молодой парнишка спрыгнул с верхней полки, сунул ноги в войлочные сапоги и вышел из купе. Когда он прошел мимо майора, тот понял: нужно действовать. Подав сигнал Кравцову, выхватил из кобуры пистолет и помчался к купе, где «хозяйничал» Костюкович. Абрамов все еще стоял в дверях. Он увидел майора и попытался захлопнуть дверь, но Костюкович был готов к этому. Он развернулся и с силой ударил Абрамова подносом по лицу. Тот отшатнулся, а капитан отшвырнул поднос и схватился за пистолет. Но Харитонов его опередил: резким движением он выкинул вперед кулак. Удар пришелся по предплечью капитана, и его правая рука повисла как плеть. В руках у Харитонова блеснул пистолет. Костюкович попытался вырвать его из рук бандита, и завязалась потасовка.

В этот момент подоспел майор Ульяничев. Нацелив пистолет на Абрамова, он скомандовал:

— Никому ни с места, руки в гору!

Но преступники знали, что теряли, и потому команды выполнять не спешили. В отчаянной попытке Абрамов бросился на майора. Тот увернулся и сделал предупредительный выстрел в воздух. В вагоне тут же поднялась паника: из купе начали выскакивать люди.

— Черт, только этого нам не хватало! — выругался Ульяничев, но пистолет не опустил.

Поняв, что Ульяничев не собирается стрелять на поражение, Абрамов вновь предпринял попытку отобрать у него пистолет. Он бросился на майора и повалил его на пол. Ульяничев совершил переворот и подмял под себя Абрамова, но тот не сдавался. Ожесточенно работая кулаками, он пытался дотянуться до лица Ульяничева. Кравцов бросился на помощь майору. Костюкович в это время боролся с Харитоновым. Никто из них не заметил, как из купе вышел пожилой мужчина и поспешил к тамбуру. Проходя мимо начальника поезда, ошеломленно наблюдающего за происходящим, он что-то пробурчал и выскользнул в тамбур. Дверь захлопнулась за ним с громким стуком, и это заставило капитана Кравцова отвлечься от потасовки. Заглянув в купе, он увидел, как Костюкович защелкивает наручники на запястьях Харитонова, и поспешил к тамбуру.

— Господи! Это просто немыслимо, — хватая Кравцова за рукав, воскликнул начальник поезда.

— Кто в тамбуре? — освобождая руку, спросил Кравцов.

— Да тот мужчина, что ехал вместе с этими бандитами, — сообщил Читоваров. — Представляю, чего он натерпелся!

Не дослушав его, Кравцов открыл дверь и заглянул в тамбур. Там никого не оказалось. Он подергал дверь между вагонами, она легко поддалась, и он быстро перешел в следующий вагон. Этот вагон оказался плацкартным, гул голосов пассажиров сливался со стуком колес. Тот, кого искал Кравцов, преодолел уже две трети вагона и, небрежно расталкивая пассажиров, бежал к выходу. В его руках Кравцов заметил ватник с лисьим воротником, а на шее — белый шарф самодельной вязки. «Черт, да это же наш четвертый! — пронеслось у него в голове. — Как мы это упустили?!»

Размышлять о промашке времени не было: четвертый грабитель стремительно удалялся. Он уже проскочил все отсеки с пассажирами и вот-вот готов был скрыться в тамбуре.

— Стой! — в отчаянной попытке задержать преступника, крикнул Кравцов. — Стой, тебе говорят!

На крик Кравцова из купе проводников вышел мужчина в форме, сухощавый и низкорослый, он был на голову ниже и килограммов на двадцать легче беглеца, чем тот поспешил воспользоваться. Схватив проводника, он поволок его в тамбур. От неожиданности проводник даже не сопротивлялся. Кравцов быстро бежал по вагону, перепрыгивая через чьи-то сумки, отталкивая в сторону взволнованных пассажиров. Он ворвался в тамбур как раз в тот момент, когда проводник, повинуясь угрозам преступника, открывал дверь вагона. Как только дверь открылась, беглец толкнул проводника, и тот полетел в сторону Кравцова, сбив его с ног. Краем глаза капитан увидел, как беглец бросил в его сторону обозленный взгляд и выпрыгнул из вагона. Кравцов рывком поднялся, придал вертикальное положение проводнику и отдал приказ:

— Беги в четвертый вагон. Скажи майору Ульяничеву: Кравцов преследует четвертого грабителя!

С этими словами он бросился к открытой двери и, стараясь не думать о последствиях, выпрыгнул из вагона.

Несмотря на все усилия капитана Кравцова, задержать четвертого члена банды Черной гадюки ему так и не удалось. Прыжок из поезда прошел на удивление гладко. Снежный наст, покрывающий землю у железнодорожного полотна, смягчил падение. Прокатившись с десяток метров, Кравцов поднялся и порадовался, что руки-ноги действуют так же четко, как и до падения. Пистолет тоже был на месте, и, не теряя времени, он поспешил вверх по насыпи, намереваясь по следам, отчетливо проступающим на ровном снегу, определить, в какую сторону убежал беглец.

Капитан легко нашел то место, где приземлился беглец, и так же легко обнаружил следы, ведущие к лесополосе. Увы, дальше этого он не продвинулся. Каким-то невероятным образом за короткий срок преступнику удалось так запутать следы, что Кравцов битых два часа блуждал между деревьями, но в какую бы сторону ни пошел, через определенный промежуток следы обрывались. Казалось, преступник попросту испарился или отрастил крылья и улетел в небо…

Спустя два часа за ним приехала машина. Ее прислал майор Ульяничев, приказав водителю доставить капитана Кравцова в УВД Владивостока. Когда Кравцов прибыл в УВД, Ульяничев и Костюкович уже ждали его там. Туда же доставили и задержанных Харитонова и Абрамова. Услышав, что преступники за решеткой, Кравцов воспрянул духом. «Уж теперь-то они расскажут, что за фрукт четвертый подельник, а узнав его имя, найти его будет легко», — размышлял капитан.

Но надежды его рассыпались в прах в первый же день. И Абрамов, и Харитонов говорить отказались наотрез. И если в случае с Харитоновым, хлебнувшим баланды и жившим по воровским законам, это было понятно, то упорство Абрамова просто угнетало. Следователи допрашивали его почти сутки, и он отвечал на любые вопросы, если только они не касались совершенных им преступлений. Здесь он замыкался и твердил одно и то же: нигде не был, никого не грабил, просто решил прокатиться с приятелем, и все.

Знакомство с Харитоновым он признал, потому что не было смысла отмалчиваться: в Заозерном многие знали, что Харитонов какое-то время жил в его доме. От Шутихина, разумеется, тоже открещиваться не стал. А вот о четвертом подельнике молчал как рыба.

С опознанием тоже дело не клеилось. Пострадавшие из Комсомольска-на-Амуре и из Хабаровска были доставлены во Владивосток, но ни один из них не смог определенно сказать, что на них напали именно Харитонов и Абрамов. Все твердили, что из-за чулок, надетых на лица нападавших, сказать наверняка, те ли это люди, просто невозможно.

К концу вторых суток после задержания следствие окончательно застопорилось. В вещах, изъятых у задержанных, ни денег, ни других улик, которые бы указали на их причастность к преступлениям, не обнаружили. Сами задержанные ни в чем не признавались. Шутихин был мертв, а опознание провалилось. Единственной надеждой оперативников был теперь четвертый подельник, имя которого до сих пор не было известно и местонахождение которого установить все еще не удалось.

Совместными усилиями оперативники Хабаровска и Владивостока прошерстили все населенные пункты, расположенные в радиусе пятидесяти километров от места, где выпрыгнул из поезда четвертый член банды. Они заходили в каждый дом, осматривали каждый сарай, заглядывали в погреба и чуланы. Не пропустили ни одного даже ветхого строения, которое встретилось на их пути, но результатов не добились. Несмотря на сильный снегопад, поиски продолжались до тех пор, пока не стало очевидно: если не сделать перерыв, они попросту окажутся отрезанными от цивилизации в малонаселенной местности. Пришлось прерваться и ждать, пока снегопад не утихнет и не начнут работу снегоуборочные машины.

Несмотря на воскресный день, объединенная оперативная группа собралась в кабинете майора Ульяничева. Настроение у всех было паршивое, говорить не хотелось, но и разойтись по домам они не решались. Майор выстукивал карандашом по столешнице, и это был единственный звук, нарушающий тишину.

— Надо что-то делать, — не выдержав напряженного молчания, заговорил Семен Малыга. — Не можем же мы сидеть сложа руки?

— И что ты предлагаешь? — осведомился капитан Костюкович. — Посмотри за окно — метет так, что на расстоянии в два метра ничего не видно. Подождем до утра. За ночь снегопад ослабнет, тогда и возобновим поиски.

— Но ведь он уйдет! — с горячностью выпалил Малыга.

— Может, и не уйдет, — возразил Кравцов. — Ему погода тоже не на руку. На железную дорогу он не сунется, потому что уже засветился. Значит, будет выбираться либо автобусом, либо на попутках. А какие попутки в такую погоду?

— Не больно-то он засветился, — не унимался Малыга. — Вы, товарищ капитан, описать его толком не смогли. Все, что прибавилось к его портрету, — это красная бородавка на подбородке. А кто ее увидит, вашу бородавку, когда он ее шарфом заматывает?

— Сейчас не увидит, а потеплеет, и проявится, — не сдавался Кравцов.

— Тепла мы ждать не можем, — подал голос майор Ульяничев. — Харитонову и Абрамову нам предъявить нечего.

— Как нечего? — возмутился Костюкович — А нападение на сотрудников правоохранительных органов? Да еще с применением оружия! Это что — не считается?

— Благодаря нападению нам не придется их отпускать, — заметил Ульяничев. — Но если не заставим говорить — все жертвы, что они оставили после себя в трех городах, останутся неотомщенными. Кто ответит за смерть мальчика? Или для нас это уже неважно?

— Еще как важно, — Костюкович сбавил тон. — Только что мы можем сделать? Мы связаны их молчанием по рукам и ногам.

— Быть может, и не связаны, — задумчиво произнес Ульяничев. — Кое-что мы все же можем сделать.

Все присутствующие устремили взгляды на майора, а он пододвинул к себе телефонный аппарат внутренней связи и нажал кнопку, соединяющую с дежуркой. Когда дежурный поднял трубку, майор проговорил:

— Соедини-ка меня с оперативным отделом города Амурска.

Пока дежурный выполнял приказ, оперативники наблюдали за майором, не решаясь задавать вопросы. В глазах светилась надежда, но никто из них, кроме капитана Костюковича, не мог предположить, что задумал майор. Наконец на другом конце провода зазвучал голос дежурного из Амурска.

— Говорит майор Ульяничев, УВД Владивостока, — представился майор. — Недавно к вам в город приезжали наши коллеги из Хабаровска. Они беседовали с Василием Петровичем Хомичевым. Так вот: нам необходимо срочно с ним переговорить. Не могли бы вы доставить его в отдел и перезвонить нам? Только это очень срочно!

Ответа дежурного из Амурска оперативники не услышали, но по лицу Ульяничева поняли, что тот просьбу выполнит. Положив трубку, майор откинулся на спинку стула и объяснил:

— Хочу снова задать Хомичеву вопрос о его заказчиках. Судя по тому, как ловко четвертый подельник ушел от преследования, он должен недурно разбираться в охотничьих хитростях. Предположим, он и есть охотник, пользующийся перчаткой для соколиной охоты. Есть вероятность, что по бородавке Хомичев его и признает.

— А ведь это мысль, — подхватил Костюкович. — Что было у нас на тот момент, когда хабаровские оперативники ездили в Амурск? Почти ничего. Но им удалось опознать в парне из сберкассы Шутихина. Теперь у нас на руках особая примета, так чем черт не шутит?

В томительном ожидании прошел час, прежде чем телефон зазвонил и дежурный сообщил, что Амурск на проводе. Переговорив с дежурным Амурского отделения милиции, Ульяничев выждал минуту, пока трубку передадут Хомичеву.

— Здравствуйте, Василий Петрович, — поздоровался майор. — С вами говорит старший оперуполномоченный майор Ульяничев. Товарищи из Амурска объяснили, что от вас требуется?

— Да как вам сказать, товарищ майор, — степенно ответил Хомичев. — Пришли, велели собираться и привезли сюда. На переговоры как-то времени не хватило.

— Что ж, приношу извинения за беспокойство, — мягко произнес Ульяничев, — но дело действительно срочное. Недавно у вас были наши коллеги, и вы составили для них список тех, кому шили предметы…

— Да, да, я помню, — не слишком вежливо перебил майора Хомичев. — Со списком что-то не так?

— Нет, нет, со списком все в порядке, — поспешил заверить Ульяничев. — Но в деле появились новые данные, в связи с чем я хочу задать вам один вопрос: вы, случайно, не помните, был ли среди ваших заказчиков человек с большой красной бородавкой на подбородке? Понимаю, это не слишком заметная примета, и появиться она могла совсем недавно, но все же…

— Отчего же, я хорошо его помню, — спокойно ответил Хомичев.

— Помните мужчину с бородавкой? — В голосе Ульяничева зазвучала надежда.

— Бородавка с правой или с левой стороны? Уточняю для того, чтобы не ввести вас в заблуждение, — произнес Хомичев.

— Кравцов, с какой стороны бородавка? — прикрыв ладонью трубку, уточнил Ульяничев. — Справа или слева?

— Слева, — уверенно ответил Кравцов.

Майор передал ответ Хомичеву. Тот неопределенно хмыкнул, но ответа не дал.

— Так что скажете? — поторопил майор.

— Значит, я не ошибся, — ответил Хомичев. — В вашем списке есть человек по кличке Харза. Зовут его то ли Богдан, то ли Борис, точно не помню, а фамилия Скопцов. Насчет фамилии — это точно. Знаю, потому что живет он у нас в Амурске и пользуется моими услугами довольно часто. Насчет имени извиняйте, я к нему больше по прозвищу обращаюсь. Охотники это любят, а Харза в этом вопросе особенно щепетилен.

— Вы знаете, где он живет? — оживился Ульяничев.

— Да на соседней улице, она задами к моему дому примыкает.

— Вы давно его видели?

— Не слишком, — подумав, ответил Хомичев. — Может, месяц назад, может, больше.

— Он к вам приходил?

— Нет, в магазине столкнулись. У меня он давно был, года четыре назад. Думаете, он тот, кто вам нужен?

— А вам как кажется, может он быть тем, кого мы ищем? — вопросом на вопрос ответил Ульяничев.

— Как знать, как знать, — уклонился от прямого ответа Хомичев.

— Тогда скажите: он когда-нибудь заказывал у вас перчатку для ловли соколов? — Ульяничев в напряжении ждал ответа.

— Было дело, да только очень давно, — выдержав паузу, ответил Хомичев. — Так давно, что я едва помню. Загляните в мои записи, там даты проставлены.

— Сделаю это непременно, — пообещал Ульяничев. — Спасибо вам за помощь, Василий Петрович. Прежде чем уйти, оставьте, пожалуйста, адрес Скопцова дежурному.

— Это все? Я вам больше не нужен? — Голос Хомичева казался разочарованным.

— На данный момент мы узнали все, что хотели, — подтвердил Ульяничев и добавил: — Надеюсь, вы понимаете, что наш интерес к Скопцову лучше держать в тайне?

— Не первый день на свете живу, — ответил Хомичев. — Ну что ж, пойду я тогда. Удачи вам в поисках.

Майор выждал, пока трубку возьмет дежурный, и продолжил разговор.

— У меня к вам еще одна просьба, — обратился он к нему. — Нужно навестить некоего гражданина Скопцова и выяснить, находится ли он в данный момент в Амурске или нет. Адрес вам даст Василий Петрович. Если в Амурске его нет, обойдите всех, кто когда-либо был с ним знаком. Выверните его жизнь наизнанку, соберите всю информацию, какую только сможете. Как только что-то выясните — перезвоните нам.

Выслушав ответ, майор дал отбой. Положив трубку на рычаги, он обвел присутствующих взглядом и, радостно улыбаясь, проговорил:

— Похоже, четвертый член банды обрел имя.

* * *

Идея майора Ульяничева оказалась весьма удачной. К половине восьмого вечера они уже знали, что охотника Скопцова, имя которого оказалось Борис, в Амурске нет уже почти месяц. По словам соседей, он ушел на охоту еще в начале января, попросив присматривать за домом. Осмотр дома подтвердил самые смелые предположения оперативников: в подполе на кухне они обнаружили террариум, а в нем два десятка черных гадюк. Террариум, снабженный датчиками температуры и влажности, обеспечивал гадюкам условия, сходные с природными. Пока террариум стоял в темноте и прохладе, гадюки находились как бы в спячке, тем самым обеспечивая большой запас рептилий для нужд преступников. Эта находка говорила сама за себя: Борис Скопцов именно тот, кого они ищут.

Оперативники Амурска отыскали давнего приятеля Скопцова, и он сообщил, что у Бориса есть небольшой дом в селе Горный Хутор, расположенном как раз в районе Транссибирской магистрали. В том доме жила когда-то прабабка Скопцова, но теперь он пустовал. Сверившись с картой, оперативники вычислили, что Горный Хутор находится всего в десяти километрах от того места, где они потеряли Скопцова. Пройти пешком десять километров, даже по глубокому снегу, для бывалого охотника не составит труда — так решила группа майора Ульяничева. Связавшись с полковником Стихиным, майор получил добро на проведение операции по задержанию Скопцова.

— Доставьте его живым, — дал четкие указания полковник. — Не жалейте ресурсов, это мой приказ.

Ульяничев приказ выполнил с точностью, и вскоре два полноприводных УАЗа и полковничья «Волга» уже ехали по трассе М–60, быстро удаляясь от Владивостока. Ночь дышала морозом, и свежевыпавший снег искрился под тусклым светом фар. Колонна милицейских машин, словно стальная змея, осторожно продвигалась по заснеженной трассе. Выносливые уазики скрипели подвесками на обледенелых кочках, прокладывая дорогу для «Волги».

На людей полковник не поскупился: в каждой машине по шесть бойцов да в полковничьей «Волге» четверо, не считая водителя.

Ульяничев сидел на пассажирском кресле рядом с водителем и не сводил глаз с заснеженной дороги. На обледеневших окнах намерзли узоры, напоминая ему то славное время, когда он мальчишкой мог часами сидеть у окна и рассматривать причудливые завитки. Отчасти он жалел о том, что это время ушло безвозвратно.

Слева и справа тянулись заснеженные поля, чернели сквозь снег стволы лесополосы. Вокруг завывал ветер, и казалось, будто сама природа обозлилась на преступника, что так беспардонно нарушил жизнь горожан, осквернив своим присутствием их жилища и лишив самоуважения. Впереди, в последнем приглушенном луче прожектора, лежало село, где, как полагал майор Ульяничев, после пленения подельников укрылся один из последних людей банды Черной гадюки.

К шести утра опергруппа подъехала к крайнему дому села Горный Хутор. Небольшое сельцо, всего сорок дворов и двести жителей, поэтому оперативники не сомневались, что здесь им подскажут, где искать дом Бориса Скопцова. Для сбора информации майор Ульяничев послал к дому Скопцова капитана Костюковича и Семена Малыгу. Те пробыли в доме минут десять, а вернувшись, сообщили, что он стоит на северной стороне, ближе к лесу. На то, чтобы добраться до него, ушло еще минут двадцать: дороги здесь не чистили, и машины с трудом пробивались через снег, нанесенный прошедшим снегопадом.

В половине седьмого группа окружила нужный дом. Вооружившись, оперативники заняли позиции. Первым к дому направился авангард в составе капитана Костюковича, капитана Кравцова и старлея Малыги. Они зашли с трех сторон: Кравцов и Малыга обошли дом с тыла, а Костюкович прошел прямиком к крыльцу. Поднявшись на крыльцо, он досчитал до трех и постучал. В окне мелькнула тень, занавеска шевельнулась и вернулась на место, но к двери никто не подошел.

— Эй, хозяева, откройте! — выкрикнул Костюкович. — Помогите доброму человеку, сбившемуся с пути.

И вновь ему никто не ответил. Он постучал еще раз и с досадой в голосе громко произнес:

— Вот ведь незадача. И здесь никого. Вымерла эта деревня, что ли?

Он сделал вид, что спускается с крыльца, и вновь увидел, как шевельнулась занавеска. Сделав два шага назад, Костюкович громко крикнул:

— Начали! — И в тот же момент бросился плечом на дверь.

Под нажимом засов слетел, дверь распахнулась, и он, ввалившись в дом, увидел, как кто-то метнулся от окна и бросился в дальнюю комнату.

— Стой, стрелять буду! — выхватив пистолет, прокричал Костюкович и почти без паузы выстрелил в потолок.

Мужчина застыл на месте — повернуться он не решался.

— Повернись и подними руки вверх, — приказал Костюкович. — Только медленно, приятель, медленно.

Мужчина повернулся.

В этот момент в дверях появились Кравцов и Малыга.

— Он? — задал вопрос Костюкович.

— Он самый, — подтвердил Кравцов.

— Что ж, все прошло как нельзя лучше, — прокомментировал Малыга, немного разочарованный тем, как легко все прошло. В своих мечтах он представлял, как ворвется в дом и, рискуя жизнью, обезвредит члена банды Черной гадюки. И все же он был рад, что все закончилось, что им не пришлось привлекать людей, которыми так щедро снабдил группу полковник Стихин, и помнил излюбленную фразу майора Ульяничева о лучшей войне, которая не состоялась. Сегодняшнее утро можно было считать подтверждением его слов.

— Допрыгался, субчик, — капитан Костюкович защелкнул наручники на запястьях Скопцова. — Больше тебе не удастся никому навредить, уж я об этом позабочусь.

— Я ничего не сделал, — попытался оправдаться Скопцов. — Уверен, тут какая-то ошибка.

— Ошибкой было связаться с уголовником и пойти на грабеж, — заметил Костюкович. — Дружки твои заливаются соловьем, так что мы уже все про тебя знаем, Скопцов. Идти тебе паровозом, если, конечно, ты знаешь, что это значит.

— Паровозом? Нет, не на того напали! — Скопцов побледнел и заговорил быстро-быстро, будто от этого зависела его жизнь. — Я всего лишь пешка. Послушай, командир, у вас ведь на нас ничего нет, так? Что, если я расскажу все? Что, если сдам всех троих? На что я могу рассчитывать?

— Заткнись, урод! — оборвал его Костюкович. — Прибереги свои заливистые речи для следователя.

Скопцов умолк, оперативники подхватили его под руки и вывели из дома. До машины пришлось идти метров пятьдесят, и всю дорогу Скопцов что-то бубнил себе под нос.

А спустя четыре часа он уже сидел в душной допросной и пытался выторговать себе у следователя снисхождение.

— Всю операцию придумал Хриплый, — начал Скопцов. — Это он был главным в деле. Я тогда не знал, что он безбашенный. Не знал, что кто-то пострадает. Даже предположить не мог.

— Как он на вас вышел? — остановил его следователь Терещенко, назначенный полковником Стихиным вести допрос Скопцова.

— Через Лысого, — быстро ответил Скопцов.

— Лысый — это кто?

— Валька Абрамов. Он у нас в Амурске на комбинате водителем работал. Иногда подкалымливал тем, что дрова по частным домам продавал.

— И он просто так пришел к вам и сказал: не хочешь ли ты, Боря, квартиры грабить? — язвительно произнес Терещенко.

— Нет, конечно. Все было не так, — поспешил ответить Скопцов. — Просто я не знаю, с чего начать.

— Тогда начни с самого начала. Говори, дружок, времени у меня много, а интересные истории вообще мое хобби. — Терещенко достал бланк протокола и приготовился писать.

— Лысый пришел ко мне в начале декабря. Я его не ждал, — начал Скопцов. — До этого он пару раз привозил мне дрова. Надо же к зиме готовиться, а у него товар хороший и цена доступная.

— Так что про начало декабря? — вновь поторопил его Терещенко.

— Пришел он вроде как по личному вопросу. Бутылку с собой принес, сказал, что одному скучно пить, а в Амурске, мол, друзьями-приятелями не обзавелся. У меня настроение паршивое было, я и не отказался.

— Отчего настроение плохое? — решил уточнить Терещенко.

— Я ведь охотник, — издалека начал Скопцов. — Для охотника главное что? Острый глаз и сноровка. А у меня с лета с глазами беда началась. То мушки черные летают, а от них голова кругом идет, то правый глаз пеленой белой затянет — с таким изъяном не до охоты. Много денег на этом потерял, а я ведь охотой живу.

— Что значит — живешь охотой? — переспросил Терещенко. — Не работаешь нигде? Вроде как тунеядец?

— Никакой я не тунеядец, — обиделся Скопцов. — На продскладе сторожем работаю, сутки через трое. Да только разве на зарплату сторожа сильно разживешься? Получишь восемьдесят рублей и думаешь: то ли тратить, то ли смотреть на них.

— Выходит, государство тебя, Скопцов, обидело? Не такую зарплату, как ты хотел, платило, и ты решил взять сам то, что захочешь?

Слова Скопцова разозлили Терещенко. Как следователь он получал около двухсот двадцати рублей и жил на них с женой и двумя детьми, причем жена его по состоянию здоровья работать не могла. Терещенко никогда не жаловался на жизнь, да и не считал, что в чем-то обездолен, поэтому рассуждения Скопцова, не имевшего ни жены, ни детей, были ему непонятны.

— Про государство я ничего такого не говорил, — Скопцов бросил опасливый взгляд на бланк протокола, лежавший перед следователем. Времена, когда за подобные высказывания могли сослать далеко и надолго, уже прошли, но память о них была еще жива, и Скопцов боялся, как бы ему «не пришили» еще и политическую статью за антисоветскую пропаганду. — И никогда не скажу. Вы не подумайте, товарищ следователь, я всем доволен, просто в то время полоса черная была.

— Расслабься, Скопцов, я не собираюсь вносить это в протокол, — снисходительно проговорил Терещенко. — Давай выкладывай про Абрамова.

— Так я и говорю: пришел он ко мне с бутылкой водки. Сели мы, по паре-тройке рюмок выпили, он разговор завел про то, что на комбинате им зарплату зажимают. — Скопцов чуть помедлил, взвешивая слова, затем продолжил: — Он ведь на сдельщине был, сколько рейсов пройдешь, столько и заплатят. Абрамов на комбинате человек новый, так их с напарником на самые дешевые рейсы ставили. Оно и понятно: ты сначала походи свое, а потом уж хорошие рейсы требуй.

— Ближе к делу, Скопцов.

— Ладно, ладно, я понял, — Скопцов поджал губы, немного подумал и продолжил: — Короче, напились мы изрядно.

— Это с одной-то бутылки? — усмехнулся Терещенко.

— Нет. Его бутылку допили, я свою выставил. Тогда-то он и завел речи о том, что есть, мол, человек, который может устроить так, что нам по гроб жизни работать не придется. Всего я не помню, только то, что он обещал прийти еще раз и тогда, мол, поговорим.

— Пришел? — спросил Терещенко.

— Да, пришел. Через неделю пришел и чуть ли не с порога все выложил. Сказал, что дружок его по кличке Хриплый придумал гениальный план, но для его осуществления им нужны четыре человека. Трое, говорит, уже есть, я вроде как четвертым буду. План я выслушал, и он показался мне толковым. Риск, конечно, был, но…

— Ты решил рискнуть, — подытожил Терещенко. — Когда ты впервые встретится с Харитоновым?

— С кем? — не понял Скопцов.

— Насколько я понимаю, с Хриплым, — пояснил Терещенко.

— А! С Хриплым, — понимающе кивнул Скопцов. — С ним мы встретились в конце декабря. Они пришли ко мне вместе с Лысым. Посидели, обсудили план и дату назначили, когда начинать и откуда.

— У тебя дома мы нашли террариум с ядовитыми гадюками, — сказал Терещенко. — Это ты предложил использовать гадюк?

— Да, это была моя идея, — признался Скопцов. — Я ведь как рассудил: если начнем угрожать людям оружием, рано или поздно кто-то пустит его в ход. А гадюки, они ведь почти безвредны. В зимний период они в спячку впадают и яд не вырабатывают.

— Вот как? Почему же тогда ваши жертвы попадали в больницу? — Слова Скопцова заинтересовали Терещенко.

— Потому что я возвращал их в состояние бодрствования. За две недели до назначенной даты вынул несколько штук из террариума, а в тепле они вернулись в обычное состояние. И все равно яда у них было очень мало, так мало, что никто не мог умереть, — с уверенностью ответил Скопцов.

— К гадюкам мы вернемся позже, — пообещал Терещенко. — Расскажи, как тебе удалось убедить Харитонова принять твое предложение?

— Его и убеждать не пришлось. Идея ему сразу понравилась, — сказал Скопцов и, словно забыв о том, что рассказывает про преступление, воодушевленно проговорил: — Это же идеальное оружие, если вдуматься. Никакой крови, никаких криков, и даже самый большой упрямец тут же расскажет, где прячет деньги, лишь бы жизнь свою спасти. Они ведь не просвещали лохов насчет спячки и яда. Да я и сам никого не просвещал.

— Постой, постой, что значит «они»? — остановил Скопцова следователь.

— Ну, Лысый с Хриплым, — пояснил Скопцов. — Когда они в квартиры вламывались и гадюка кусала лоха, они не знали, что яда в ее укусе почти нет. Никто не знал.

— Значит, в квартиры проникали Харитонов и Абрамов? Это ты хочешь сказать?

— Правильно. Расклад был такой: мы с Шутихой должны были ходить по сберкассам и выбирать там подходящих лохов. Потом мы встречались с Хриплым и Лысым, передавали им адреса. Дальше в дело вступали они.

— Шутиха — это еще один подельник, верно? — Терещенко едва успевал записывать откровения Скопцова.

— Да. Имени его не знаю, — продолжал Скопцов. — Молодой парнишка, лет двадцать, наверное. Он с Лысым на грузовике в паре работал.

— Это мы уже знаем, — отметил Терещенко. — Итак, вы утверждаете, что Сергей Шутихин, как и вы, в квартиры к жертвам не заходил?

— Его так зовут? Ну да, потому и Шутиха. Он по квартирам не ходил, только по кассам. А потом он исчез, наверное, он у вас?

— Сергей Шутихин погиб при задержании, — ответил Терещенко.

— Вот как? Убили, значит, — протянул Скопцов.

— Авария, — коротко пояснил Терещенко. — Вылетел через лобовое стекло.

— А мы думали, вы его замели, — честно признался Скопцов. — Что ж, бывает.

— Почему вы решили сменить город? — Терещенко перевел разговор на интересующую его тему.

— Почему из Комсомольска ушли? — переспросил Скопцов. — Жадность обуяла. А все Хриплый со своей неуемной жаждой денег. Ведь в Комсомольске мы хорошо взяли, я предлагал остановиться, переждать, но нет. Он все твердил и твердил: надо ковать железо, пока горячо. В Хабаровске народ зажиточнее. И если, мол, в Комсомольске столько взяли, представьте, сколько возьмем в Хабаровске. Вот и взяли…

— Имеешь в виду убийство мальчика и его отца Дмитрия Панфилова? — переспросил Терещенко.

— А что же еще? — кивнул Скопцов. — Имейте в виду, я к их смерти непричастен. Узнал только тогда, когда Лысый и Хриплый в дом вернулись.

— В какой дом?

Помедлив, Скопцов выдал следователю историю о том, как они оказались в доме деда Антипа.

— Кстати, насчет денег — думаю, Хриплый спрятал их где-то там. Или в доме, или во дворе.

— Хочешь сказать, все деньги были у Хриплого? — удивился следователь.

— Ну да. Общак. — Скопцов скривился и хмыкнул: — Как будто он пахан на зоне. Мерзость! Они уговор составили, что пока дело не сделают, деньги будут у Хриплого. Это было до того, как меня в дело взяли, поэтому возражать я не мог. А эти молокососы верили, что Хриплый отдаст им их долю. Наивные дети!

— Так, по-твоему, Хриплый делиться не собирался? Тогда зачем все это делал ты? Ради спортивного интереса? Что-то не верится, что ты у нас альтруист, — хмыкнул Терещенко.

— Кто? — не понял Скопцов.

— Человек, который искренне и бескорыстно заботится о других, не ожидая награды, — пояснил следователь.

— Вы правы, — легко согласился Скопцов. — Бескорыстие — не мой конек. А деньги свои я с Хриплого в любом случае получил бы. Знаете почему?

— Надеюсь, ты мне об этом расскажешь, — вновь усмехнулся Терещенко.

— Потому что против меня у него кишка тонка, — заявил Скопцов. — Это молокососов вроде Шутихи и Лысого он мог провести, но только не меня. Я охотник, а не убийца — это правда, но Хриплый боится меня как огня. Он знает: если перейдет мне дорогу — освежую, как кабанчика, и не поморщусь.

— И ты действительно сделал бы это?

— Нет, конечно, но ведь Хриплый об этом не знал, — от души рассмеялся Скопцов. — Понимаете, в жизни главное — уметь блефовать, и в этом деле мне равных нет.

— Вот как? — задумчиво переспросил следователь. — Хотите сказать, они все вас боялись? И Лысый?

— Можете мне поверить.

Терещенко задал Скопцову еще с дюжину вопросов, на которые получил исчерпывающие ответы. Закончив допрос, он вызвал конвоира, чтобы тот отвел его в камеру, а сам поднялся к Ульяничеву.

— Кажется, я знаю, как заставить говорить Абрамова, — с порога заявил он. — Но мне нужна ваша помощь.

Майор подался вперед и коротко ответил:

— Слушаю.

Терещенко быстро изложил свой план. Ульяничев слушал, не перебивая, и чем больше говорил следователь, тем больше нравилась майору его идея.

— Значит, сыграем спектакль? — улыбаясь, произнес майор, когда следователь закончил. — Что ж, мне идея по душе.

— Как думаешь, твои ребята справятся? — спросил Терещенко.

— Справятся, еще как, — заверил Ульяничев. — Дайте мне минут десять на подготовку, и я все устрою.

Следователь прошел в камеру к Скопцову и как ни в чем не бывало продолжил допрос, а через десять минут туда заглянул дежурный и сообщил, что его вызывает полковник Стихин. Недовольно поморщившись, Терещенко отложил в сторону протокол допроса и вышел, велев Скопцову ждать. Не прошло и пяти минут, как дверь в камеру открылась и туда, двигаясь спиной, вошел капитан Костюкович. Он тянул за собой Абрамова, придерживая его за наручники, которыми сковал его запястья.

— Давай, приятель, двигай поршнями, — грубовато говорил капитан, делая вид, будто не замечает того, что камера занята. — Сейчас следователь придет, запишет все, что ты про Харзу вчера наплел. Вообще-то, как по мне, так он тебе орден выдать должен. Верно говорю? Сдать главаря банды — это все равно что полдела за следака сделать. Да, не завидую я этому Харзе.

Абрамов еще в дверях увидел, кто сидит в камере, и от осознания того, что опер его прямо-таки подставляет, побледнел и не мог вымолвить ни слова. Наконец, впихнув его внутрь, Костюкович повернулся к Харзе. На лице его появилось виноватое выражение.

— Опля! Да мы тут не одни, — выдал он. — Похоже, я ненароком лишнего сболтнул?

Харза на Костюковича не смотрел, взгляд его был прикован к лицу Абрамова, и ничего хорошего этот взгляд Абрамову не сулил.

— Не верь ему, Харза, — в отчаянной попытке исправить ситуацию выкрикнул Абрамов. — Он все врет!

— Ого! Да ты, я вижу, не из смельчаков, — нахмурился Костюкович. — Чего ты боишься? Он ведь уже у нас, и за организацию банды ему светит вышка. Думаешь, он тебя с того света достанет?

Ответить Абрамов не успел: дверь в очередной раз открылась, и в камеру заглянул Семен Малыга.

— Вот ты где, — недовольно произнес он. — Мы с ног сбились в поисках тебя! Полковник рвет и мечет, там у него следователь что-то напутал, а ты знаешь, как наш полковник порядок любит. Гони в кабинет к Стихину, спасай шкуру Терещенко!

— И как ты себе это представляешь? У меня же подозреваемый на руках, — возмутился Костюкович.

— Ничего с твоим подозреваемым не случится, — отрезал Малыга. — Он ведь не молоко, чтобы от времени прокиснуть. Пусть здесь побудет, конвой за ним приглядит.

— Ну, не знаю, — с сомнением протянул Костюкович.

— Чего ты не знаешь, так это какой нагоняй получишь, если тотчас же не явишься к полковнику Стихину, — уверенно произнес Малыга. — Иди уже, а то еще и мне как гонцу от майора достанется.

Костюкович пару секунд помедлил, затем обратился к Абрамову:

— Слушай, ты тут немного побудь, я кого-нибудь за тобой пришлю. — И, не дожидаясь его реакции, вышел.

Вместе с ним ушел и Малыга. Харза и Абрамов остались один на один. Какое-то время в камере висела зловещая тишина. Потом Харза развернулся лицом к Абрамову и, понизив голос до шепота, произнес:

— Ну, здорово, Лысый. Значит, сдал меня, падла?

— Не верь ему, — вновь повторил Лысый — от страха голова его покрылась испариной. — Я ни слова про тебя не сказал. Вообще ни слова не сказал.

— Тогда почему я здесь? Думаешь, легавые настолько умны, чтобы из воздуха мое имя извлечь? Я-то думал, что всех нас Шутиха сдал, а он, оказывается, на тот свет отправился. Раз не он меня сдал, то, выходит, это ты!

— Ты не прав, Харза, — продолжил слабые попытки Лысый. — Я молчал. Может, это Хриплый всех слил? А что? Сам слышал: ему, как главарю, точно вышка светит. Терять ему нечего, вот он всех и сдал.

— Хочешь, чтобы я поверил, что матерый рецидивист с «красноперыми» на сделку пошел, а ты, вчерашний школьник, держался, как стоик? — Харза хищно ухмыльнулся. — Впрочем, мне плевать, ты меня сдал или нет. Сейчас ты за всех ответишь!

С этими словами Харза вскочил и бросился на Абрамова. Тот заверещал, как свинья на бойне, и принялся барабанить руками и ногами по двери, моля о помощи. Разыграться конфликту не дал дежурный. Он вбежал в камеру и заставил Харзу вернуться на место. Следом за ним вошел капитан Костюкович.

— Ну, малыши, вас и на пару минут нельзя без присмотра оставить, — притворно укоряющим тоном произнес он. — Пошли, Абрамов, тебе тут другие апартаменты приготовили.

Костюкович увел Абрамова и усадил в соседней камере, а через десять минут к нему пришел следователь Терещенко. Как только он достал бланк протокола допроса, Абрамов заявил, что готов сотрудничать и выложит все, что совершила банда Черной гадюки за последний месяц. Слово свое он сдержал, а к утру под напором показаний подельников сдался и Харитонов. Теперь у следствия на руках было три чистосердечных признания, а также место, где преступники прятали деньги.

* * *

Май восемьдесят второго в Амурске выдался на редкость теплым. Природа пробуждалась, как старая сказка, в которой тайга шепчет секреты амурской весне, а лед на реке трещит, словно великан просыпается от зимнего сна. Солнце, еще робкое, золотило макушки сопок, и воздух наполнялся терпким ароматом талого снега, смешанным с дымком от печных труб заводских поселков. Амур, могучий и капризный, сбрасывал ледяные оковы: огромные торосы плыли вниз по течению, сверкая на солнце, а на берегах бурлили ручьи, размывая тропинки и превращая лесные поляны в зеркала небесной лазури. Березы в окрестностях города кутались в серебристую вуаль молоденькой листвы, а черемуха кидала первые белые кисти, маня пчел из пасек колхозников. Ветер нес с берега свежесть тайги, запах хвои, прелой листвы и далеких костров.

Амурск, молодой город судостроителей и лесорубов, оживал этой весной бурно, но в то же время и поэтично: по улицам Ульяновской и Горького с мерным рокотом проезжали «Уралы» с бревнами, а школьники в пионерских галстуках бежали на субботник — убирать мусор после половодья. Вечерами над Амурским заливом вставал туман, подсвеченный розовым закатом, и где-то в бараках из магнитофонов звучали песни Высоцкого, сливаясь с криками чаек и гулом весеннего ветерка.

В такой вот теплый солнечный день майор Ульяничев и его верный напарник капитан Костюкович сидели во дворе дома Василия Петровича Хомичева, лакомились травяным чаем с пахучим медом и наслаждались долгожданным теплом. Хозяин уютного домика гостеприимно подливал светлую жидкость в стаканы гостей и ненавязчиво задавал вопросы.

— Так, говорите, все они сознались? — поправляя скатерть на деревянном столе, вопрошал он.

— Как миленькие, Василий Петрович, — довольно отдуваясь, отвечал капитан Костюкович. — Оно ведь как бывает: стоит одному заговорить, и признания словно превращаются в горную лавину, которая устремляется вниз, и ее уже не удержишь.

— Кто бы мог подумать, что Харза на такое способен, — качая головой, в сотый раз сокрушался Василий Петрович. — Я ведь после того вашего звонка много думал. Все хотел вспомнить, могло ли что-то подсказать мне, каким человеком окажется этот Харза, и знаете, ничего не вспомнилось. Да, охотником он был отчаянным, но ведь не браконьер! Почем зря даже зверя лесного не убивал, а тут люди…

— К сожалению, нам часто приходится сталкиваться с подобным преображением, — произнес майор Ульяничев, отпил чай из узорной чашки и причмокнул: — Чай у вас отменный, Василий Петрович.

— Что есть, то есть, — охотно согласился Хомичев и вновь вернулся к прерванному разговору: — И все же я не понимаю, как такое возможно?

— Люди — существа непредсказуемые, — философски изрек Костюкович и, оживившись, добавил: — Знаете, а ведь Харза так и не узнал, что его перчатка выдала. Даже не подозревал! Только когда наши ребята обыскали дом, в котором эти бандиты отсиживались во время нападений во Владивостоке, и нашли там переносной террариум и старую замшевую перчатку для соколиной охоты, до него дошло, как мы на них вышли.

— Гена правду говорит. У нас в управлении все знают: без вашей помощи, Василий Петрович, преступникам удалось бы избежать наказания, — отставив чашку, сказал Ульяничев. — Если бы вы не подсказали нам, кого искать, сейчас Харза загорал бы где-нибудь на пляжах Краснодарского края, а его подельники не ждали бы смертного приговора в следственном изоляторе Владивостока.

— Ох, и чего людям не живется? — вздохнул Хомичев. — Посмотрите кругом — красота-то какая! И как можно все это не ценить?

— Нас тоже это удивляет, — согласился Ульяничев. — Но такова природа человека. Ему всегда мало того, что он имеет.

— Но пятнадцать лет — это же четверть жизни! Страшно подумать, — Хомичев нервно передернул плечами.

— Что касается Харзы, он свои пятнадцать получил по заслугам. — Майор Ульяничев задумчиво смотрел перед собой. — Возможно, на волю он уже не выйдет, учитывая его возраст.

— Вот и я о том же. Пятьдесят восемь… Это же почти мой ровесник, — подхватил Хомичев. — А и выйдет, на что он тогда будет годен?

— Не думайте о нем, — посоветовал капитан Костюкович. — И не сомневайтесь: вы сделали хорошее дело. Лучше подумайте обо всех тех, кому удалось избежать налета грабителей, кому не пришлось пережить худший кошмар в своей жизни, а быть может, посчастливилось избежать и смерти. А ведь все это стало реальностью благодаря вам.

— Ну-ну, вы меня захвалите, — скромно произнес Хомичев и заботливо поправил рамку, стоящую на столе.

В рамке, за прозрачным стеклом, был вставлен лист картона. Золотыми буквами на белом фоне было написано: «Благодарственное письмо от Министерства внутренних дел». А ниже: «За помощь в поимке особо опасных преступников». Гербовая печать синела в нижнем правом углу, а сквозь нее шла витиеватая подпись начальника управления внутренних дел края. Хомичев с любовью смотрел на простой лист картона, который для него, советского патриота, был не просто листом, а символом высшего доверия государства.