Несчастные случаи на охоте представляли собой также удобное прикрытие при устранении соперника и иногда использовались как подходящая маскировка убийства.

Страстными любителями охоты были не только короли и знать. Местные церковные синоды постоянно выражали недовольство тем, что священники и клирики охотятся или используют соколов для спортивных нужд. Регулярность подобных жалоб свидетельствует о том, что меры церкви против занятий охотой зачастую игнорировались. В то же время бедняки охотились на мелких животных и ставили на них капканы. Если для дворян и клириков охота была спортом, то крестьяне и бедняки занимались ею для выживания. Она обеспечивала им свежее мясо, тёплую одежду и изделия из кожи, которые можно было изготовить из меха и шкур зверей.

Однако эксплуатация лесов не ограничивалась правом королей и знати на охоту. Селяне по традиции имели право собирать дрова, строительный материал и т. п. во владениях короля или аристократии, хотя охота на крупную дичь оставалась правом знати. Лесные угодья в X в. обозначали термином «фиск». Он подразумевал форму общественной земли, принадлежавшей королю или иному правителю и использовавшейся для общественных нужд. Когда привилегии на охоту начали расширяться, это послужило причиной многих конфликтов с крестьянами, пытавшимися отстоять свои традиционные права на добычу в лесу пропитания. Вопрос ещё больше осложняло то, что участки «фиска» отчуждались или выводились из общественного пользования и превращались в дары монастырям, по отношению к которым короли или герцоги выступали в качестве патронов. Таким образом, произошла передача контроля над «фиском» монастырям и религиозным сообществам, которые могли признавать или не признавать традиционные права селян на сбор продуктов и материалов в лесу. Права на владение и использование «варьировались и плохо совмещались с принципами римского права», не говоря уже о концепциях владения Нового времени[20]. Представления о праве полной собственности, принадлежащей отдельному индивиду, семье или корпорации, возникли намного позже. В некоторых местах (таких, как горная Шотландия) представление о частной собственности появилось не ранее начала XIX в. В результате неразвитости понятия частной собственности леса, по сути, могли использоваться простыми людьми, если не считать важного запрета на право охоты.

Казённые земли не всегда были покрыты лесами. Тем не менее в их число заведомо входили сельскохозяйственные территории, а также те, где была развита агролесопастбищная экономика. Последняя подразумевала заготовку дров и древесных материалов, охоту на мелких животных, выпас скота и особенно разведение и плодокорм свиней. Они были наиболее распространёнными домашними животными в Европе в X в., и леса использовались как пастбища для них, где свиньи могли питаться желудями и буковыми орехами. Полезность леса зачастую измерялась тем, как много этих животных могли там нагулять вес. И заросли, и очищенные от них земли могли стать пастбищем также для коров и овец. Всё это довольно быстро приводило к разрушительным последствиям для окружающей среды. Прожорливые свиньи раскапывали землю и вырывали с корнем почвопокровные растения. Это постепенно приводило к гибели лесов, находившихся в непосредственной близости от населённых пунктов, а также имело серьёзные последствия для обитавших там диких животных, поскольку вело к ухудшению условий их существования и исчезновению ряда видов.

Совершенно очевидно, что европейские леса, отнюдь не являвшиеся заповедной зоной, использовались с самых незапамятных времён. Во всех культурах древесина применялась не только для строительства домов и изготовления инструментов, но и как топливо. Использовались они и для посадок с целью периодической вырубки, чтобы делать столбы, стены, стропила, балки, изгороди, бочки. Конструкции большинства домов держались благодаря балкам, так что производство последних достигло почти промышленных масштабов. Например, в Риме в конце VIII — начале IX в. настилка новой кровли на храмах потребовала большого количества высококачественного дерева для длинных крепких балок, некоторые из них достигали 80 футов (25 м).

В наше время уничтожение леса ассоциируется с сельскохозяйственным производством, и некоторые думают, что так было и в X в. Безусловно, зерно необходимо для питания. Однако, как говорит Уикхэм, «его зачастую оказывалось недостаточно, а потому приходилось поддерживать агролесопастбищные ресурсы». Поэтому леса, примыкавшие к городам, деревням и монастырям, зачастую подвергались интенсивному освоению. «Только в наиболее обширных или наиболее удалённых от крупных населённых пунктов лесных массивах, — заключает Уикхэм, — в самом их центре сохранялись нетронутые участки»[21].

Для людей X в. лесные массивы являлись, таким образом, управляемым ресурсом. Вероятнее всего, solitudines (глухие места) встречались, за исключением Северной Европы, реже, чем мы можем предполагать. В них преобладали дуб (Quercus robur), берёза (Fagus), липа (Tilia) и вяз (Ulmus); они оставались в целом не затронутыми деятельностью человека; там водилось множество диких животных, особенно бурых медведей и волков, которых безжалостно преследовали охотники. Люди по большей части боялись и избегали solitudines. Несмотря на влияние церкви, воображение простых людей, в сознании которых оставались сильны пережитки язычества, населяло мир природы мистическими, магическими силами. Мы мало знаем о религии германцев, но племена, которые вторглись в земли Западной Римской империи, воспринимали мир природы как нечто сакральное.

Отдельные деревья, рощи и леса обладали, как считалось, сакральным и ритуальным значением. Люди полагали, что сверхъестественные силы, духи обладали огромными возможностями в деле посредничества в отношениях с природой, особенно когда речь шла о погоде, урожае, здоровье и болезнях людей и животных. Они жаждали получить всю мыслимую помощь от христианского или языческих богов, чтобы их земля и скот давали всё возможное и не возникало угрозы голода. У нас есть свидетельства признания красоты природы в те времена, однако простые люди были настроены по отношению к ней не столь романтично.

Как признавал архиепископ Агобард, христианство в его время представляло собой смесь христианского учения и практики с отходившими в прошлое, но ещё сильными элементами языческих верований и практик. Сюда включались боги растительности и плодородия, а также божества, чьё влияние чувствовалось в домах, на скотных дворах, в полях, в лесах, источниках и горах. Для большинства людей solitudines представляли собой нечто особенно пугающее, поскольку там, как они верили, действовали потусторонние силы, и это большинство старалось держаться от таких мест подальше из практических соображений: там зачастую прятались воры, изгои и душевнобольные. Лишь отшельники с их приверженностью Богу и отважные охотники в поисках диких зверей не боялись проникать в solitudines. По мере того как в X в. развивались города, очищенные от леса пространства начали разрастаться, особенно в Северной Италии. Как пишет итальянский историк окружающей среды Вито Фумаджелли, «особенно интенсивно леса стали сводиться в центре Северной Италии, где главными виновниками их уничтожения были крупные города, которые вторгались в окружавшие их земли»[22]. Одновременно осушаются болота в долине По, и край постепенно лишается своей первоначальной растительности. В наши дни только в региональных парках дельты рек По и Адидже мы можем увидеть, как когда-то выглядели те места. Как с ностальгией пишет Фумаджелли, «едва ли где в Италии сохранились могучие дубы [тех времён]… Совершенно ясно, что уже в VIII, а затем IX, X и XI столетиях стали появляться весьма значительные участки, очищенные от леса, а также прилагаться усилия по изменению окружающей среды с целью приспособить эти края к людским нуждам»[23]. Главной причиной сведения лесов был рост населения, который начался в IX в. и увеличился в X и последующих столетиях.

Во времена предшествующего своего максимума, во II в. до н. э., население Европы как Римской империи, так и за её пределами составляло примерно 36 миллионов человек (это приблизительная цифра, полученная на основании доступных источников). В те годы Римская империя достигла максимального расширения. Однако в конце концов империя оказалась экономически неустойчивой, и последовало падение численности населения. Варварские вторжения V в. стали причиной множества смертей, а ухудшение климата и уменьшение объёмов сельскохозяйственной продукции привели к ещё большему сокращению численности населения[24]. Система центрального управления рухнула, гражданский порядок исчез, а варвары разорили то, что осталось.

Пик депопуляции в Европе пришёлся на VI и VII вв. К 600 г. население сократилось до 18–22 миллионов человек. К началу VIII в. оно вновь стало расти, пусть и неравномерно, поскольку на это влияли периодические политические кризисы, вторжения, возвращающиеся эпидемии и болезни. Возможно, отчасти благодаря потеплению его численность к 800 г. достигла 29 миллионов человек и к началу второго тысячелетия составило 36–39 миллионов. Город Рим являет собой отличную иллюстрацию этих процессов. В эпоху расцвета империи, около 100 г., население его составляло 1 миллион человек или даже больше. Ко времени завоевания города в 312 г. императором Константином оно уже уменьшилось до 800 тысяч и продолжало сокращаться и дальше. К началу VI в. в Риме оставалось 100 тысяч жителей. К 550 г. их число упало до 30 тысяч. Колебалась их численность и позднее, поднявшись примерно до 90 тысяч около 600 г., когда с севера Италии хлынул поток беженцев, спасавшихся от завоевателей-лангобардов. К началу X в. количество жителей Рима вновь уменьшилось до 25–35 тысяч. В Константинополе же в это время обитали более 800 тысяч человек.

Для всей Европы всякое восстановление численности населения было тяжёлым испытанием, учитывая общую нехватку продуктов и эпидемии середины VI в. и середины VIII в. Бубонная чума описывается у Павла Диакона в его «Истории лангобардов» как «язва в паху». Это было особенно распространённое явление в середине VI в. в центре Южной Европы. Историки сравнивают ого с распространением в Италии «чёрной смерти» в 1348–1450 гг.[25] Многие решили, что приближается конец света. Павел Диакон («История лангобардов». II. 4) описывает опустевшую Северную Италию, ставшую жертвой катастрофы:

Распоряжения Формоза как папы были признаны недействительными, совершённые им рукоположения диаконов, священников и епископов отменены, а затем наложено безобразное наказание: с мёртвого тела совлекли папские одежды, те пальцы на правой руке, которыми совершается благословение, отрубили, и, одетого только во власяницу, поддерживавшую распадавшееся тело, похоронили в неосвящённой земле на кладбище, предназначавшемся для паломников. Судьба насмерть перепуганного диакона осталась неизвестной, но его, похоже, лишили сана, поскольку он был рукоположен Формозом.

О том, что произошло потом, рассказывают по-разному. По одной версии, папа Стефан побудил толпу снова выкопать труп и на сей раз выбросить его в Тибр, «чтобы мои рыбки-христиане могли поужинать», как пишет Браунинг. Согласно другой версии, после того как труп Формоза выбросили в Тибр, его понесло вниз по течению и выбросило на берег. Тело нашли и спрятали монахи, чтобы перезахоронить с почестями после кончины Стефана VI. Независимо от того, что произошло на самом деле, «трупный синод» положил начало одной из самых жестоких междоусобиц в истории папского Рима.

Как-то раз в январе 897 г., скорее всего через неделю-другую после синода, произошло небольшое землетрясение, в результате которого совсем уже ветхая Basilica Salvatoris рухнула ab altare ad portas, «от алтаря до ворот». Во время землетрясения под тяжестью крыши колонны сместились настолько сильно, что, как считает Ланчани, «стропила вышли из пазов и здание рухнуло»[43]. Воры и мародёры сразу же начали копаться в руинах в поисках золота, серебра, дорогих украшений и реликвий. Ущерб, нанесённый храму, оказался настолько велик, что и сегодня археологам нелегко определить точные очертания старого здания.

В те времена, когда природные явления, такие, как землетрясение, рассматривались как знаки божественной воли и его реакции на происходящее на Земле, в разрушении базилики увидели ясное свидетельство того, что Бог недоволен решениями синода. Однако папа Стефан был полон решимости отстаивать их. Если во время синода он пребывал в состоянии истерики, то в последующие месяцы он повёл безжалостную кампанию по лишению сана всех епископов, священников и диаконов, рукоположенных Формозом, а также тех, кого рукоположили назначенные покойным папой епископы. Он требовал, чтобы они оставили свои места, угрожая в противном случае изувечить любого, кто промедлит с выполнением его приказа. Это привело к хаосу в церковном устройстве Рима и Италии.

Достаточно скоро стало ясно, что Стефан перестарался. Его истерическое состояние вызвало неприятие у людей. Агитаторы из оппозиционных ему аристократических элементов начали возбуждать против него переменчивую римскую толпу. Сообщали о чудесах, происходивших на временной могиле Формоза. Наряду с неожиданным разрушением Латеранского собора в этом увидели Божий суд над перешедшим все границы папой. Чтобы укрепить свои позиции в условиях вечной политической нестабильности, царившей в Центральной Италии, Агильтруда и Ламберт II покинули вместе с воинами Рим и ушли в Сполето, являвшийся их твердыней. После их ухода в городе начались беспорядки. Вскоре дело дошло до настоящего восстания, и римская толпа схватила папу Стефана. Возмущение любой формой внешнего вмешательства в управление городом, даже если оно исходило из соседнего Сполето, всегда готово было прорваться наружу в Риме. В это время город и его ближайшие окрестности находились во власти двух могущественных аристократических кланов. И когда они убедились, что угроза со стороны чужаков из Сполето исчезла, то свергли Стефана и, как то произошло с Формозом, сорвали с него папские одеяния. Его бросили в башню, известную под именем Кастель Сант-Анджело, где и задушили в конце июля или начале августа 897 г.

Этот эпизод свидетельствует о сугубо персональном характере насилия в X в. Люди нападали на других людей, клан сражался с кланом, и правило «око за око» действовало повсеместно. Эти кровавые распри могли вовлечь несколько поколений и зачастую порождали бесконечную войну между различными кланами и группами. Шекспир показывает подобные вспышки ненависти и насилия в отношениях между кланами Монтекки и Капулетти в «Ромео и Джульетте». Число участников этих усобиц никогда не было большим, однако насилие достигало крайних пределов, как в случае со Стефаном, и не имело особого значения, жив ли тот, кто вызывает ненависть. Эмоции переполняли людей, они мало контролировали себя. Люди очень болезненно воспринимали всё, что касалось их личного и семейного статуса и положения, а потому всегда готовы были мстить за пренебрежение к себе, действительное или воображаемое, даже если речь шла о наиболее цивилизованных из них. Было немало примечательных исключений, когда не применялось насилие. Так, от королей ждали прощения для тех, кто просил у них пощады. Саксонская монархия славилась своим милосердием и способностью к примирению с нарушителями права, даже если они не отличались лояльностью по отношению к королевской династии. Тем не менее такие мстительные выходки сугубо личного характера, как в случае с Формозом, были делом повсеместным.

Хотя психотическое поведение встречается во все времена, действия Агильтруды и папы Стефана во время «трупного синода» продемонстрировали склонность к мести, кровавым распрям и сумасшествию в самых жутких формах. Они стали свидетельством замкнутого характера римского общества в то время. Это был узкий самодостаточный мирок, в котором папство всё больше становилось игрушкой в руках влиятельных игроков. Примечательной чертой тех лет стала утрата представлений об общем подчинении власти государства и возвращение к приоритетам местных интересов.

Доведя нашу историю до 960-х годов, мы забежали вперёд. Однако Рим и области Северной и Центральной Италии являли собой яркий пример упадка центрального управления и постоянной нестабильности, обусловленных действиями захвативших власть выскочек, типичных для первой половины X в. Бесплодность усилий Оттона I имела причиной столкновение между итальянским и собственно римским локализмом и отсутствием какой-либо внятной концепции суверенитета с германскими представлениями об обширном объединённом государственном образовании, с хорошо организованной системой управления и чётко определённой политикой. Это главный вопрос X в.: как заново выработать общую идею центральной власти и соотнести географические представления, такие, как Германия, Франция и Италия, с конкретными государственными образованиями? Руководимые саксонскими монархами, германцы с тали первыми, кто достиг этого. Две последние главы повествуют о том, как трудно было реформировать папство с его сочетанием духовной власти над церковью и светской над папским государством.

Во второй части мы вернёмся в IX век, чтобы увидеть, как оказались утраченными единство и эффективная система управления, творцом которых являлся Карл Великий. Этот распад был обусловлен как внешними, так и внутренними причинами. Внешними силами, разрушившими империю Каролингов, стали викинги, сарацины и мадьяры, чьи вторжения ускорили гибель упорядоченного мира, созданного Карлом Великим. Но главными причинами были всё же внутренние. В отсутствие традиции первородства (наследование власти старшим сыном) упорядоченное государство Карла быстро развалилось в результате того, что современник событий — хронист Регинон Прюмский назвал «раздором королей»[109]. И до тех пор, пока эти проблемы сохранялись, отсутствовала какая-либо возможность вернуться к нормальной системе управления государством и церковью.

Северяне поднялись вверх по течению Сены к крепости близ города Мелён. Отряды Карла Лысого выдвинулись по обе стороны реки. Северяне высадились для атаки, хотя, казалось, противник был сильнее и многочисленнее, [чем они]… Северяне обратили врага в бегство, даже не вступив в бой, и воротились к своему народу на судах, гружённых добычей. Карл заключил мир с этими людьми, цена коего составила 4000 фунтов серебра, отмеренного викингами. Для выплаты этого выкупа жители королевства были обложены податью: с каждого свободного манеа[125] взимали по шести денариев. Три денария требовали с каждого надела, принадлежавшего серву [и занимавшего приблизительно такую же площадь], один денарий с каждой акколы (владение меньшей площади) и по одному денарию с каждых двух госпиций[126] (очень небольшой участок). С каждого торговца брали десятую часть стоимости товаров; податью обложили и священников, величина же ее определялась тем, кто каким имуществом владел… Далее, все уведённые в рабство северянами и сумевшие бежать после заключения договора либо подлежали возвращению [викингам], либо должны были внести выкуп, назначенный ими; если же кто-то из северян был убит, то за него выплачивалась вира, денежный штраф, какой требовали его соплеменники[127].

Едва Людовик Благочестивый умер, как неизбежное свершилось. Соглашение 839 г., но которому империю предстояло разделить между Лотарем I, Карлом Лысым и Людовиком Немецким, попросту не работало. Все перечисленные лица, однако, отличались большими амбициями, и следовало ожидать лишь дальнейшего ухудшения событий.

Первый ход сделал импульсивный Лотарь. Он поспешил в Аахен, получил императорскую корону и потребовал клятв верности практически ото всех влиятельных магнатов и епископов. Боясь конфронтации с Людовиком Немецким, укрепившим свою власть над землями Южной Германии, Франконии и Баварии, Лотарь напал на младшего брата, Карла Лысого. В результате он, сам того не желая, способствовал тому, что Карл и Людовик объединились между собой. Сводные братья поднялись на войну против Лотаря и нанесли ему поражение в битве при Фонтенуа; Лотарь бежал в Аахен. Пламя войны не погасло и после этого. Лотарь прибег к тактике запугивания: поджогам, насилию, нарушению клятв и разграблению церковных сокровищ, пытаясь ослабить братьев. Тем временем викинги, как всегда, зорко следившие за возможностью поживы, использовали ситуацию вакуума во власти, чтобы атаковать Руан: они «предали город огню и мечу и разграбили его, перебили или увели в плен монахов и все остальное население и опустошили монастыри и прочие населённые пункты по берегам Сены; [в других же местах] взяли богатый выкуп и оставили [их обитателей] охваченными ужасом»[163].

Гражданская война продолжалась, и Людовик и Карл встретились 14 февраля 842 г. в Страсбурге, дабы укрепить свой союз и подтвердить преданность друг другу, принеся взаимные публичные клятвы верности sacramenta. Наибольший интерес составляет ответ на следующий вопрос: на каких языках они давали клятвы и произносили речи? Бо́льшая часть армии Людовика, состоявшей из немцев, говорила на древневерхнегерманском (lingua teudusca), тогда как войска Карла (смесь франкской, древнеримской и гальской рас из Центральной, Северной и Южной Франции) пользовалась романским языком (lingua romana), в основе которого лежала народная латынь, предшественница французского, итальянского и испанского языков. Клятвы в том виде, в каком их произнесли, дошли до нас в «Истории» Нитхарда; по сути, это первые с хронологической точки зрения образцы языков, на которых говорили обыкновенные люди того времени. Эти два языка понемногу начали входить в употребление у тех, кто не владел латынью, — языком церкви, делопроизводства и летописания. Языковой сдвиг, о котором идет речь, символизировал будущее расхождение Германии и Франции; между этими странами возник своего рода промежуточный район Лотарингия, т. е. владения Лотаря, позднее получивший наименование Эльзас-Лотарингии.

До конца 842 г. три брата продолжали боевые действия, маневрируя друг против друга, однако никто их них так и не добился решающих успехов. Лотарь покинул Аахен, прихватив с собой «серебряное блюдо невиданной величины и красоты с изображением карты всего мира, а также звёзд и… планет». Некогда оно принадлежало Карлу Великому. Лотарь же разбил его на куски и отдал воинам, намеревавшимся покинуть его; это побудило их сохранить верность твоему командующему. Тем временем викинги и сарацины устроили на северном побережье настоящий хаос: они атаковали и грабили Квентовик. Одновременно мавританские пираты поднимались вверх по Роне «до окрестностей Арля, опустошая все на своем пути… [Они] удалились, не встретив сопротивления, и их суда ломились от добычи».

В 841 г. во владениях Людовика Немецкого, в Саксонии, вспыхнуло восстание Стеллинга — редкий для того времени случай народного мятежа. Его подняли свободные крестьяне, пользовавшиеся значительным влиянием в политике, пока Карл Великий не обратил их в христианство. Людовик жестоко подавил его в 845 г.

Политика Лотаря не дала желаемых результатов: хотя, стремясь удержать при себе солдат, Лотарь не останавливался даже перед подкупом, но он не смог добиться стабильного военного превосходства и начал искать мира. Первая встреча братьев состоялась 15 июня 842 г. на острове на реке Соне южнее города Макона. «Все трое просили и получили прощение за все плохое, что сделали друг другу в прошлом, и каждый принёс клятву хранить мир и оставаться верным братской любви». Они также условились о новой встрече, где предстояло «обсудить все подробности соглашения, имеющего целью разделить все владения на равные части». Хотя Людовик Немецкий и Карл Лысый по-прежнему не доверяли Лотарю, в конце концов все съехались в Кобленце 19 октября для дележа территории. В дело вмешалась Realpolitik, и братья решили прежде заручиться согласием влиятельных феодалов. Поэтому они «договорились не нападать друг на друга до тех пор, пока не смогут выяснить, какие из этих предложений одобрят их вассалы»[164]. В ходе выполнения этой договоренности было заключено несколько перемирий, пока наконец в августе 843 г. в Вердене не состоялось принятие окончательного соглашения.

До нас не дошло ни одного письменного экземпляра Верденского договора, но известно, что в основном он касался разделения империи Карла Великого на три более или менее равные части. «Бертинские анналы» сообщают, что «Людовик [Немецкий] получил всё к востоку от Рейна, а по эту сторону [реки] ему достались civitates Шпейер, Вормс и Майнц с окрестными землями». К Лотарю отошли земли между Рейном и Шельдой, где она впадает в море, и… области, лежащие в соседстве друг с другом западнее Mёза. [Владения Лотаря включили в себя] место слияния Соны с Роной и протянулись далее по Роне до тех краёв, где она впадает в море; он также получил области по обоим берегам [реки]… Сам же Карл забрал всё остальное; его владения [теперь] простирались до самой Испании. Обменявшись торжественными клятвами, все разъехались[165].

7 августа 936 г. Оттон и Идгит прибыли в Аахен на коронацию. Церемония состоялась в сохранившейся до нашего времени богато украшенной дворцовой часовне. Это здание в плане представляло собой восьмиугольник, окружённый многоугольником с шестнадцатью сторонами и увенчанный первым куполом, построенным к северу от Альпийских гор. Оттон не только получил корону Восточно-франкского королевства: факт его коронации в Аахене свидетельствовал о попытке подчеркнуть преемственность по отношению к Карлу Великому. Видукинд Корвейский пишет, что церемония началась в портике, где Оттона встретили «герцоги, наместники и прочие военные предводители». Они провозгласили его королём и в знак признания вассальной зависимости «вложили в его руки свои, предлагая ему верную службу и обещая помощь против врагов». Затем Оттон взошел в саму часовню, где его ожидал архиепископ Гильдеберт Майнцский. Взяв его за правую руку, он обратился к собравшимся духовным лицам и простолюдинам: «Я представляю вам Оттона, избранного Господом, назначенного правителем нашим Генрихом и ныне провозглашенного князьями королём. Если вы хотите его избрания, возденьте правую руку к небесам». И все подняли правую руку и признали нового правителя»[214].

Затем облаченного в узкую франкскую тунику Оттона подвели к алтарю и вручили ему знаки королевской власти: меч, пояс и плащ, а также браслеты, посох и скипетр. Он был помазан и коронован архиепископами Гильдебертом и Викфридом (Винфрид) Кёльнcким. Оттон стал «Christi Domini… помазанником Господним, [и] библейское предостережение «Не трогайте помазанников моих» относилось [теперь] и к нему… его приказы не подлежали критике»[215]. После этого Оттон взошел по спиральной лестнице на верхнюю галерею, где его усадили на cathedra regalis Карла Великого, мраморный трон, к которому вели шесть ступеней, копию трона библейского царя Соломона (Первая Книга Царств 10:19). (Эта «кафедра» до сих пор стоит на прежнем месте.)

В церемонии сочетались мирские и сакральные элементы; тем самым Оттон очевидно стремился соблюсти франкские обычаи Карла Великого. Теперь он стал помазанником и королём, которому обязаны были хранить верность магнаты. Это подтвердилось уже после коронации на пиру, когда Оттон, согласно Видукинду, «воссел на место, уготованное ему по праву рождения, за мраморным столом, украшенным символами королевского величия, с епископами и всем народом. Ему прислуживали герцоги» Гизельберт Лотарингский, Эберхард Франконcкий, Герман Швабский и Арнульф Баварский. Этот пир, часть праздничного ритуала, ознаменовался тем, что Оттон недвусмысленно дал понять: он верховный правитель, полный решимости привести магнатов к повиновению. Оттон начал свое правление, встав на позицию силы. В памятниках говорится, что держался он с великим достоинством; Видукинд упоминает его oculi rutilantes, «пламенные взоры, блиставшие, словно вспышки молний»[216]. Безусловно, он был королём, в полной мере обладавшим fortuna et mores, влиятельным и харизматичным.

Однако не всем пришелся по нраву Оттон с его пламенными взорами. Мать его не явилась на церемонию: вероятно, завидовала Идгит, пользовавшейся значительным влиянием. Старший единокровный брат Оттона, Танкмар, и младшие братья, сыновья Матильды Генрих и Бруно, чувствовали, что им нанесена наибольшая обида, потому что в результате введения нового принципа первородства королевство отныне не подлежало разделу даже несмотря на то, что этого хотели влиятельные фамилии. Генрих I, конечно, позаботился не только об Оттоне: другим сыновьям он даровал и земли, и богатство. Но они всё же оставались недовольны и, как сообщает Флодоард, «в королевстве начались раздоры»[217]. Они приняли такие масштабы, что юный Генрих затворился в (Саксонии, покуда в Аахене длились торжества. После коронации Оттон возвратился в Саксонию, а именно в Кведлинбург, где превратил дворец места погребения своего отца в женский монастырь, ставший усыпальницей его рода. Вместе с Идгит он также основал обитель в близлежащем Магдебурге на реке Эльба, ставшую его излюбленным местом отдыха. Он, очевидно, рассматривал Магдебург в качестве базы своей миссионерской деятельности к востоку от Эльбы и сознательно стремился сдвинуть к северо-востоку то, что можно назвать центром тяжести его империи.

Но волнения и обиды затронули не только королевскую семью: то же самое происходило и в более широком масштабе. Дело в том, что Оттон решил внести новшества в свои отношения с магнатами: он ввел королевские прерогативы и запреты на пожалования и соглашения, на которые магнаты считали себя вправе рассчитывать. Как пишет Видукинд, саксов тревожило множество внешних врагов: «Славяне с востока, франки с юга, лотарингцы с запада, а викинги вместе со славянами с севера». Он также мог с полным основанием добавить в этот перечень Баварию, где в середине 937 г. начались беспорядки. Но Оттон быстро усмирил бунтовщиков. Годом позже славяне, которое, похоже, предпочитали войну миру, восстали против саксов, будучи «готовы терпеть всевозможные тяготы во имя свободы»[218]. Двое самых верных военачальников Оттона вступили в борьбу на востоке, которая, казалось, не будет иметь конца: герцог Герман Биллунг сражался на северо-востоке, граф Геро воевал на юго-востоке.

Едва вспыхнули беспорядки в Баварии, как во Франконии взбунтовался сын Конрада I, герцог Эберхард III. Мятеж начался с того, что Эберхард напал на замок Хельмерн на границе Франконии и Саксонии; когда сенешаль замка по имени Брунинг отказался принести ему присягу, поскольку тот не являлся саксом, люди Эберхарда устроили резню. Суд при дворе Оттона приговорил Эберхарда к штрафу в сто фунтов серебра (выплатить его следовало лошадьми). Но наиболее тяжким наказанием стало унижение, пережитое его воинами: их заставили нести собак в королевский дворец в Магдебурге. Это старинное наказание, принятое у германцев, считалось постыдным; претерпеть его означало потерять лицо.

Эберхард взбунтовался вновь, и к нему присоединился Танкмар — тот считал, что командование на востоке следовало поручить ему, Танкмару, и был недоволен назначением графа Геро на этот пост. Они захватили в плен младшего брата Оттона, Генриха, и заточили в крепости Эресбург (современный Обермарсбург). Но эта крепость в начале 937 г. стала ловушкой для самого Танкмара, когда, как сообщает Видукинд, горожане, «оставшиеся верными королю, открыли ворота» Оттону[219]. Танкмар отступил в собор Святого Петра и сдался, совершив символический жест, положил на алтарь свое золотое ожерелье и меч. Но воин по имени Мегинцо напал на него сзади и убил копьём. Убийство принца крови воином считалось страшным преступлением. Хотя считается, что Оттон отомстил за смерть Танкмара, Мегинцо прожил ещё больше двух лет и погиб в бою.

На короткое время Эберхард попал в заточение. Затем младший брат императора Генрих, по-видимому, предал его, вступив с Эберхардом в союз, имевший целью государственный переворот. В 939 г. герцог Гизельберт Лотарингский, приходившийся зятем Оттону, присоединился к восстанию. Считалось, что победа досталась Оттону благодаря тому, что он владел священной реликвией — комлем. По преданию, в него был вделан гвоздь из креста Иисуса и именно этим копьём пронзили бок Иисуса во время Распятия. Но затем в борьбу на стороне противников Оттона вступили король Западной Франкии Людовик IV (936–954) и архиепископ Фредерик Майнцский. Итак, вне зависимости от того, владел он копьём или нет, Оттон столкнулся с серьёзными неприятностями. «Многие перешли на сторону врага, — сообщает Видукинд, — утратив веру в саксонскую династию»[220]. Лиутпранд поддерживает это сообщение: он приводит историю о том, как некий беспринципный граф попытался обратить затруднения короля себе на пользу и вынудить его «передать ему аббатство Лорш вместе с его богатыми землями». Оттон дал недвусмысленный ответ, процитировав Евангелие от Матфея: «Не бросайте святыню псам» (7:6)[221]. Оттон был тем более заинтересован в том, чтобы аббатство Лорш находилось и надёжных руках, потому что там укрылась королева Идгит.

Мятежникам не удалось справиться с Оттоном Великим. Он сокрушил их в 939 г. в битве при Андернахе близ Кобленца. Эберхард погиб, а Гизельберт Лотарингский, спасаясь бегством, утонул в Рейне. Королевская власть выдержала испытание и вновь укрепилась. Однако опасность продолжала исходить от представителей самой королевской семьи. Юный Генрих полагал, что имеет все основания претендовать на престол. Лиутпранд Кремонский, знакомый с большинством главных действующих лиц этих событий, винит «лукавых советчиков» Генриха в том, что он усвоил «дух враждебности» [по отношению к брату]. Видукинд полагает, что дело в «молодости и необузданности» Генриха (он называет его adolescens, «подросток»). Титмар в «Хронике» сообщает, что королева-мать Матильда «долго и упорно боролась за то, чтобы добыть [королевский] престол для младшего сына»[222]. Возможно, причиной была ее зависть к Идгит, имевшей влияние на Оттона. В событиях, вероятно, были виновны все трое (и кроме них магнаты, втайне замышлявшие ослабить позицию Оттона), но очевидно, что Матильда разжигала недовольство Генриха. В итоге, когда составился заговор аристократов, имевший целью убийство Оттона на Пасху 941 г., Генрих не сделал ничего, чтобы его предотвратить. Кто-то предупредил короля, и тот во время пасхальных торжеств усилил охрану. Затем он расквитался с заговорщиками: их заточили в императорском дворце Ингельхайм. Генрих, получив прощение уже во второй раз, примирился с Оттоном. В 948 г. он сыграл свадьбу с Юдифью Баварской, дочерью Арнульфа Злого, и взошёл на герцогский баварский трон под именем Генриха I. В 955 г. он скончался.

Королева Идгит, вот кто неизменно хранил верность Оттону. «Силою благодати Господней, по милосердию Его и непрестанным попечением святейшей его супруги… Оттон избежал всех опасностей, явных и тайных, с коими ему пришлось встретиться». Молитвы за мужа, раздача милостыни и просьбы о милости к падшим в какой-то мере определялись ролью, которую полагалось играть королеве. Но этим дело не ограничивалось. «Одаренная неисчислимыми добродетелями… она провела со своим супругом девятнадцать лет и скончалась… 26 января [946 г.]… Король получил эту скорбную весть на охоте, куда отправился, надеясь найти краткий отдых [от трудов]»[223]. Титмар упоминает о «несказанной скорби» Оттона, а Видукинд описывает «горе и слёзы всего саксонского народа»[224].

Идгит нашла последний приют в Магдебурге, в прекрасном готическом соборе. Ее могилу вскрыли в 2008 г. во время реставрации храма, и археологи, вопреки своим ожиданиям, обнаружили хорошо сохранившийся старинный шелковый покров, под которым обнаружились останки скелета. Тело королевы было перезахоронено трижды, и в последней, нынешней усыпальнице ее погребли в 1510 г. Были ли это кости Идгит? Исследования, проводившиеся в Майнцском и Бристольском университетах в течение двух лет, показали, что кости принадлежали женщине в возрасти от тридцати до сорока лет, часто ездившей верхом и питавшейся богатой белками пищей, в том числе рыбой. «Все эти результаты свидетельствуют: перед нами женщина, принадлежавшая к высшей аристократии». Но вопрос оставался открытым: действительно ли это была королева Идгит? Ответ был получен в результате исследований зубов верхней челюсти, при которых использовали методику «измерения изотопов стронция и кислорода, откладывающихся в [постоянных] зубах во время их формирования. Количество этих изотопов, содержащихся в зубах, зависит от окружающей среды и состава пород, залегающих в данной местности. Соотнеся результаты замеров кислорода и стронция, можно вычислить место, где прошли первые 14 лет жизни индивида. Результаты недвусмысленно указывали на меловые районы Южной Британии»[225]. Итак, сомнения отпали: то была королева Идгит.

У Оттона также был незаконнорожденный сын Вильгельм, родившийся в 929 г., т. е. в год женитьбы будущего короля. Мы не знаем, кто была его мать: о ней сообщают лишь то, что она была пленницей славянского происхождения. Ребенок был зачат ещё до свадьбы Оттона и Идгит. Брак оказался весьма кстати, поскольку он сдержал юношеские страсти Оттона прежде, чем они стали причиной серьёзных затруднений. Отношения между Вильгельмом и отцом подчас принимали весьма натянутый характер. В 954 г. Вильгельм стал архиепископом Майнцским.

К началу 940-х годов власть Оттона, по-видимому, серьёзно укрепилась. В 939 г. и Лотарингия, и Франкония лишились своих правителей. Оттон не назначил преемника Эберхарду, убитому при Андернахе, и присоединил герцогство Франконское к владениям короны. При этом он так же непосредственно правил и Саксонией; иными словами, он распространил свою власть на весьма обширную область. Последовало заключение временного соглашения, и в 944 г. наконец Оттон сделал герцогом Лотарингским Конрада Рыжего, отпрыска франконского рода Конрадинов. Позднее тот взял в жены Лиутгард, дочь Оттона. Людольф, любимый сын Оттона, в котором он души не чаял и которого в 946 г. назначил своим преемником, женился на Иде, дочери герцога Германа I Швабского; когда в 949 г. Герман умер, Людольф унаследовал его герцогство. Это обеспечило Оттону выход к путям, ведущим через Альпы в Италию, поскольку Швабия включала в себя не только южную часть центральных областей Германии, но и немецкоязычную часть Швейцарии. В основном путешествия из Кура в Беллинцону (и обратно) пролегали через перевал Сен-Бернар, а те, что совершались между Куром и Кьявенной, через перевалы Люкманье, Малою, Септимер и Шплюген. Все эти перевалы приобретали всё большее стратегическое значение для Оттона, поскольку он постепенно оказался втянут в события, происходившие в Италии.

В качестве преемника Карла, само собой разумеется, избрали сына Роберта Гуго. Титул графа Парижского обеспечивал ему контроль над королевским доменом, и он уже именовал сам себя «герцог Франкский милостью Божией», имея в виду свою власть над Нейстрией. Таким образом, в его руках оказались все земли между Сеной и Луарой. Позднее он получил прозвище «Великого». Проявив дальновидность, он решил, что в качестве «серого кардинала» он сможет пользоваться куда большим влиянием, и отказался от короны. После непростых переговоров магнаты обратились к его зятю Радульфу (известны также такие варианты его имени, как Ральф или Рауль) Бургундскому.

Радульф был сыном Ричарда Заступника, черного герцога Бургундии (следует иметь в виду, что эти земли не то же самое, что королевство Верхняя Бургундия). Ричард Заступник и его брат Босо, как и их отец, изначально состояли на службе у Людовика Благочестивого и Карла Лысого. Сестра Людовика Ритильда сделалась наложницей, а потом и второй женой Карла. Тот наделил братьев землями в Провансе и Южной Бургундии. Герцог Ричард оставался последовательным сторонником династии Каролингов и яростным борцом с викингами. Трудно объяснить, откуда взялось данное этому воину высокого роста прозвище Justiciar, означающее справедливого правителя (оно закрепилось за ним позднее, так как само слово вошло в обиход только в XII в.). По совести говоря, Ричард проявлял изрядную жестокость, отнимая земли, принадлежавшие монастырям и аббатствам, и формируя свои владения. При этом он преследовал цель захватить все епископства Бургундии, дабы назначать туда угодных ему лиц. Сделав ловкий стратегический ход, он наложил руку на епископство Отенское, выдав дочь замуж за сына местного епископа Вало де Вержи. Куда меньшую тонкость он проявил в случае с диоцезом Лангре: в 894 г. он подговорил своего зятя и сторонника, бессердечного Манассе де Вержи, графа Отенского и Шалон-сюр-Сонского, вырвать глаза епископу Тевтобольду II и заточить в тюрьму Вальтера, архиепископа Санса. Оба священнослужителя проявили твердость в борьбе с амбициями Ричарда. Позднее папа Формоз отлучил его и графа Манассе от церкви.

В 921 г. Ричард скончался. Сын его Радульф был женат на Эмме, дочери Роберта I, и по этой причине, когда Роберт погиб в бою, магнаты обратились к Радульфу. Радульф (923–936) оказался в жёсткой зависимости от Гуго Великого, не пожелавшего принять корону. Вскоре Радульф объединился с Гербертом (Хернбертом) II Вермандуа, по-прежнему державшим в заточении Карла Простоватого и к тому же захватившим Равеннский анклав, принадлежавший церкви. Он также потребовал, чтобы ему передали Лан, часто служивший резиденцией Каролингам. Однако Лан был нужен самому Радульфу (этот город на холме, надёжно защищенный самой природой, представлял собой отличное место для обороны, и Радульф использовал его в качестве своей базы в Северной Франкии), и он отказался передать его Герберту. Жена Радульфа Эмма героически защищала «гору Ланскую», как она именуется в «Анналах» Флодоарда, но Герберт всё же осаждал город некоторое время, пока его не оттеснили[241]. Тогда он попытался пустить в дело свою козырную карту своего пленника Карла, пригрозив вновь возвести его на трон. Но угроза утратила актуальность со смертью Карла в 929 г.

Герберт также воспользовался тем, что держал под контролем Реймс: когда в 925 г. неожиданно скончался архидиакон Сеульф, он сделал его преемником своего юного сына Гуго. Он продемонстрировал полное презрение к церковным обычаям: «Прибыл в Реймс и проследил за тем, чтобы и вассалы, и клирики сего собора прислушались к его совету касательно избрания архиепископа». Несомненно, он подкрепил совет угрозами. В результате «Реймс подчинился графу Герберту, и тот правил им от имени своего сына Гуго, маленького мальчика… коему не было и пяти лет» и который едва не поставил рекорд, будучи самым молодым епископом в истории церкви[242].

Взятие Реймса под контроль давало Герберту возможность получать доходы с земель диоцеза и распоряжаться его казной. Один из прихлебателей Герберта Аббон, епископ Суассонский, отправился в Рим, чтобы убедить папу Иоанна X одобрить избрание ребёнка. Папа, на тот момент оказавшийся в затруднительном положении из-за конфликта с Марозией, утвердил кандидатуру Гуго, но назначил Аббона временным управляющим диоцезом. Вскоре его сменил епископ Одальрик Экс-ан-Прованский, чьи владения захватили сарацины. Но на этом история епископа-ребёнка не завершилась.

Напряжённые отношения и настоящая война между Гербертом и Радульфом продолжались (король старался расширить свое влияние в северной части Франкии), хотя временами они объединялись, чтобы сдержать натиск викингов. В конечном итоге Радульф и Гуго Великий вернули себе власть над Реймсом в 931 г. Они немедленно сместили дитя-епископа и заменили его монахом Артольдом из местного монастыря Сен-Реми.

В годы своего правления Радульф тратил немало сил на то, чтобы держать в узде под контролем непокорных магнатов и предводителей военных отрядов (весьма неблагодарное занятие), а также защищать королевство от викингов и мадьяр. К 935 г. силы сто иссякли, и он «всю осень пролежал тяжело больной»[243]. 14 января 936 г. он скончался. Как пишет Флодоард, «граф Гуго [Великий] отправил послов за море [в Англию] и призвал Людовика, сына Карла [Простоватого], чтобы тот взял в свои руки бразды правления [Франкией]». Мать Людовика, Огива, бежала с сыном в Англию, когда Карл Простоватый попал в тюрьму. Дядя Людовика, король Ательстан, «отправил его назад во Франкию вместе с епископами и другими верными (fideles), когда послы франков дали клятвы. Гуго и прочие знатные франки выехали, чтобы встретить Людовика, когда он сошел с корабля, и на берегу Булонь-сюр-Мер признали его власть в точном соответствии с тем, как прежде условились обе стороны». Затем они отправились в Лан, где Людовик, достигший к тому моменту шестнадцатилетнего возраста, был помазан и коронован архиепископом Артольдом. При сем присутствовали «principes — королевства и более чем двадцать епископов»[244]. Таково было благоприятное начало правления Людовика IV (936–954).

Почему же Гуго Великий пригласил занять трон Людовика, а не сделал этого сам? Да, в жилах Людовика, правнука Карла Лысого, текла кровь Каролингов. Но и Герберт II Вермандуа тоже был Каролингом, потомком незаконнорожденного внука Карла Великого Бернарда, короля Италии. Некоторые утверждают, что Гуго Великий страдал от мук совести, поскольку предал Карла Простоватого, и надеялся облегчить ее, возведя на престол законного наследника. Пьер Рише замечает: «Весьма вероятно, что Гуго имел честные и искренние намерения». Однако, по словам исследователя, в любом случае молодой король находился во власти Гуго, «что позволяло ему самому фактически править королевством»[245].

После коронации Людовика IV Гуго Великий кое-как восстановил отношения с Гербертом II Вермандуа, и в 940 г. тот вновь занял Реймс, Он вернул архиепископство своему сыну Гуго (тому исполнилось девятнадцать). Согласно Флодоарду, устрашённого Артольда «убедили отречься от престола и власти»[246]. Папа Стефан VIII послал Гуго архиепископский паллий, желая облегчить положение Людовика IV. Гуго Великий и Герберт на тот момент лишили Людовика своей поддержки и вели переговоры с Оттоном I. Конечно, в попытке магнатов стравить между собой правителей Западной и Восточной Франкии не было ничего нового. Но ситуация вновь изменилась в результате внезапной кончины Герберта II 23 февраля 943 г. Инициатива вновь оказалась в руках Людовика IV, и это продолжалось до тех пор, пока в 945 г. его не предали и не отослали к Гуго Великому, заточившему его в темницу.

Удача улыбнулась Людовику, когда Оттон I и папа Марин II настояли на его освобождении. При поддержке Оттона Людовик получил возможность упрочить свою власть над землями к северу от Сены. В 946 г. он с крупными силами осадил Реймс, и союзники архиепископа Гуго убедили его сдаться, поскольку, «если urbs [город] будет взят штурмом, они не смогут вмешаться… дабы помешать вырвать ему глаза». Гуго уступил, и Артольд вновь сделался архиепископом. Архиепископы Роберт Трирский и Фредерик Майнцский «встретили [Артольда]. Они взяли его за руки и возвели всё на тот же епископский трон»[247]. Он занимал его до самой своей смерти, последовавшей в 961 г.

В середине 947 г. архиепископ Гуго, объединившись с Гуго Великим, вновь атаковал Реймс, но после восьмидневной осады отступил. Боевые действия, а также переговоры, призванные разрешить вопрос о том, кто будет контролировать диоцез, продолжались и на следующий год, пока папа Агапит II, получив письмо от архиепископа Артольда, не отправил легата к Оттону I и не попросил его созвать синод всех франкских земель. Как мы уже знаем из предыдущей главы, это отвечало стратегическим замыслам самого Оттона, и 7 июня 948 г. синод в Ингельхайме, неподалеку от Майнца, приступил к рассмотрению проблемы. В его задачи также входило примирение короля Людовика и Гуго Великого. «Эти конфликты, — замечает Флодоард, — потрясали всё франкское королевство». На заседания прибыли Оттон I, Людовик IV, папский легат епископ Марин и ещё тридцать один епископ, включая Артольда; архиепископ Гуго же приехать отказался. Несмотря на попытку одного из его сторонников обмануть собрание, предъявив фальшивый документ, синод подтвердил право Артольда на архиепископский престол. Собравшиеся «отмучили вышеупомянутого Гуго, [неправедно] взявшего бразды правления церковью в Реймсе, покуда он не понесёт наказание и не даст должного удовлетворения». На его тёзку, Гуго Великого, «вторгшегося во владения короля Людовика и опустошившего их, [следовало] обрушить меч отлучения, покуда он не явится пред лицом синода и не возместит убытки, нанесённые в результате его ужасающих бесчинств».

Однако привести Гуго Великого к повиновению было непросто. Он вверг в хаос Северную Франкию, во главе войска викингов осадил Суассон. «Он убил многих защитников [города] и предал огню… [собор]… а также сжег монастырь и часть города (civitas)». Он «разграбил villae[248], принадлежавшие реймской церкви… Бандиты Гуго перебили немало зависимых [крестьян], разорили [множество] церквей и бесчинствовали столь яростно, что в селении Кормиси убили почти сорок человек возле церкви и обчистили тот храм, не оставив в нём ничего».

Синод в Трире, в котором принял участие папский легат Марин, при поддержке Оттона I отлучил Гуго Великого от церкви, «покуда он не войдет в разум и не возместит [убытки]… Если же он продолжит упорствовать, то пусть отправляется в Рим за отпущением грехов». Гуго пытался сопротивляться, но к началу 950 г., когда Оттон недвусмысленно выразил свою поддержку Людовику, он подчинился и признал себя вассалом короля. В соответствии с одним из условий соглашения он передал Лан Людовику.

Увы, королю недолго пришлось радоваться достигнутым успехам. Возвращаясь из Лана в Реймс в начале 954 г., он заметил впереди на дороге волка. Не в силах удержаться от желания добыть зверя, он начал преследовать его и на полном скаку упал с лошади. В результате он получил тяжелые травмы, которые усугубили другой его недуг, — элефантиазис (заболевание, вызванное паразитами, связанное с нарушением циркуляции лимфы и приводящее к распуханию конечности или мошонки). Король страдал им несколько лет и вскоре он умер от полученных травм.

Если мы бросим взгляд на Западную Франкию, то может показаться, что она оказалась на грани беспрецедентного хаоса. Возникает ряд вопросов. Какова, по сути, была роль королей? Были ли эти люди «королями» хоть в каком-то реальном смысле слова, или же они просто становились на короткое время первыми среди равных? Сколько магнатов и предводителей военных отрядов насчитывалось в то время и какой властью они обладали? На каких принципах строилось управление государством? В поисках ответов на эти вопросы нужно попытаться увидеть тогдашние события в перспективе психологии людей X в. и их представлений о государственном управлении.

Мы, современные люди, считаем само собой разумеющимся, что король правит королевством, тогда как последнее представляет собой целостное в территориальном отношении образование с четкими границами. Если дело обстоит иначе, то он не может быть настоящим королём. Но в те времена власть короля скорее носила личный характер, нежели определялась по территориальному принципу. Иными словами, короли обладали властью лишь там, где находились в данный момент. Более того, королевство, понятое как географическое единство, представляло собой бессмысленную абстракцию. Такое слово, как «Франкия», не использовалось для обозначения земель, лежащих в границах королевства. Скорее Франкия представляла собой область с весьма нечёткими границами, где испокон веков жили франки и по которой путешествовал король, заставляя ощутить свое присутствие самым непосредственными образом. Как пишет Томас Данбебин, «король Западной Франкии имел власть в некоторых местностях, вступал в конфликты в других, сохранял авторитет в третьих, а со временем эта конфигурация менялась»[249]. Хотя представление о королевской власти как о чём-то сакральном сохранялось, непосредственная власть её обладателя ограничивалась пределами королевского домена, и даже здесь ей временами бросали вызов. В зависимости от места она была то достаточно значительной, то ничтожной, то её не существовало вовсе. Regnum, господство, представляло собой персональное дело правления. Оно осуществлялось в целом самим королём, а конкретно другими лицами. Магнаты и аристократы правили», и подобно королю, их власть зависела от личного присутствия, которое ощущалось тем более, что они контролировали ограниченную территорию, и это делало его более ощутимым. (одной стороны, Западная Франкия была экспериментальной площадкой для централизованного правительства. И чем более локальный характер она носила, тем более ощутимой была. Власть и авторитет монарха стремительно обесценивались, поскольку магнаты воспринимали себя как партнёры в деле управления и выборщики короля. С другой стороны, в Западной Франкии нарастала дезинтеграция по мере ослабления королевской власти. В этих условиях честолюбивые аристократы-головорезы не могли не воспользоваться открывшимися возможностями. В условиях всеобщей неуверенности народ всё больше начал воспринимать магнатов и местных военных вождей как силу, способную защитить и от грабежей, разбоев, распрей, захватов земли и зверств, совершавшихся соседними военными предводителями, стремившимися расширить свои владения. В молитве в своей «Истории» (I. 4) монах Рихер говорит Богу, что «люди отказываются признавать власть короля, но охвачены мыслью только о том, как бы награбить у других наивозможно больше».

В конце концов Западная Франкия просто распалась на несколько частей. В итоге на её территории существовала теперь конфедерация из герцогств, графств, земель церкви и светских сеньоров, а также королевского домена. Между ними существовали значительные языковые, культурные, этнические (франки, бретонцы, норманны, галло-римляне, провансальцы, испанцы), экономические различия, у них были разные законы, монетные системы, даже меры и весы. Культурные и лингвистические различия между франками Севера и Юга, включая герцогства Аквитанию и Гасконь, были весьма значительными. Поскольку эта ситуация носила переходный характер и отличалась переменчивостью, нелегко определить, сколько конкретно таких образований существовало в пределах Западной Франкии в каждый конкретный момент этого периода. Около 1035 г. там насчитывалось пять герцогств, один маркизат, по крайней мере сорок два графства (но на деле, видимо, больше), две светских и восемь церковных сеньорий, а также королевский домен и две области, зависимые от короны. Нередко заключались браки между представителями семей, управлявших этими территориями, что ещё более запутывало отношения родства и соперничества и способствовало как войне, так и миру. Эти династические связи представляют собой настоящий клад для современных специалистов по генеалогии. В такой обстановке оказывалась возможной определённая социальная мобильность. Пример её Бодуэн Железная Рука (ок. 830 879). Будучи человеком скромного происхождения, он сумел возвыситься, захватив малонаселённую Фландрию, и объявил себя графом. Он добился немалой известности, когда сумел убедить дочь Карла Лысого Юдит (Юдифь) бежать с ним; супружеская чета совершила путешествие в Рим, где уговорила папу Николая I признать их брак законным. Их сын, Бодуэн II, убил в 900 г. архиепископа Фулька Реймского[250]. Другим удачливым честолюбцем и доблестным воином был Герберт II, который силой оружия установил контроль над графством Вермандуа и прилегающими землями. Ему пришлось защищать их. Это было обычным занятием представителей высшего класса.

В сущности, власть основывалась на способности обеспечивать защиту. Политическая поддержка носила либо региональный, либо локальный характер, и важнейшую роль играли в этом герцоги, графы и другие титулованные военные предводители с их отрядами milites (воинов), выполнявшими их волю. Castellani (замки и укрепления) возводились во всё большем числе. При этом стремились расположить их так, чтобы они господствовали над наиболее важным географическим пунктом: пересечение дорог, переправа через реку или долина в местности, игравшая ключевую роль в обеспечении контроля над территорией, обладание которой позволило бы сделать бесплодными любые попытки неприятеля осуществить вторжение»[251]. Бытие большинства людей ограничивалось ближайшей округой и экономическими возможностями существования в рамках общины. Несмотря на то что это была весьма примитивная форма социального устройства, она в полной мере соответствовала наиболее актуальным запросам времени. Позднее историки назовут это феодализмом, хотя нельзя рассматривать его как некую систему, подходящую для всех случаев. Это устройство носило сугубо локальный характер, и двумя опорами, на которых она держалась, были землепользование и вооружённая защита. Богатство зависело от обладания землёй, а вооружённая защита обеспечивалась местными феодалами, которые этой землёй владели. Данбебин удачно замечает, что люди «искали поблизости своего Карла Великого в миниатюре»[252].

В результате мужчины из высшего класса постоянно сталкивались с опасностью погибнуть или получить увечья в боевых столкновениях в ходе почти не прекращавшихся конфликтов. Феодалы то и дело либо обороняли, либо расширяли свои владения, либо участвовали в более крупных войнах регионального масштаба. Такое происходило, в частности, к югу от Луары, где представители аристократии считали себя свободными от всякого контроля со стороны закона и короля. Насилие на местном уровне стало нормой жизни. Людям, привыкшим к опустошительным набегам викингов, пришлось теперь страдать от анархии, ставшей результатом поведения их собственных повелителей.

Опора на местную поддержку была обычным делом. Мы уже видели такие примеры, как Гуго Великий в Нейстрии, Герберт II в Вермандуа, Ричард Юстициарий в Бургундии, графы Бодуэн I и II во Фландрии. Ещё одним важным герцогством являлась Нормандия. Его создание оказалось наиболее важным актом правления Карла Простоватого, поскольку оно изменило баланс политических сил в Европе. Норвежские набеги не прекратились, но Нормандия всё же была буфером, до известной степени защищавшим внутренние районы Западной Франкии от нападений. После поражения под Оксерром силы викингов, возглавленные неким Роллоном (вероятно, не идентичным тому, который осаждал Париж в 885–886 гг.), вновь были захвачены врасплох, когда попытались осадить Шартр в июле 911 г. франкским войском, которое стало действовать к тому времени куда увереннее. Пользуясь возможностью, Карл Простоватый начал с Роллоном переговоры о мире.

Мы ничего не знаем о скандинавском происхождении Роллона, хотя не исключено, что по-норвежски его звали Гангером Хрольфом, или Рольфом (латинизированная форма «Роллон») Уокером («пешеходом»), поскольку он был столь тучен, что лошадь не выдерживала его и потому ему повсюду приходилось передвигаться пешком. Хотя источников по ранней истории Нормандии мало, мы всё же знаем, что Карл и Роллон встретились в октябре 911 г. в Сен-Клер-сюр-Эпт, к востоку от Руана, чтобы обсудить вопрос о выделении викингам области для постоянного проживания. Согласно «Хронике аббатства Сен-Дени», составленной примерно двести лет спустя после событий, поначалу речь шла о Фландрии, но норманны отказались, сочтя её слишком болотистой. Или (и это более вероятно) они знали, что им придётся иметь дело с герцогом Бодуэном. В конце концов Роллон согласился на земли вокруг Руана и в низовьях Сены — ядро того, что стало графством Нормандия.

Очевидно, произошла комедия ошибок, когда Роллон принял предложение Карла, но отказался поцеловать ногу короля. Он «повелел одному из своих воинов совершить этот акт вместо него. Этот человек взял ногу короля, поднял её к своим губам и поцеловал, не склонившись над ней, так что король опрокинулся навзничь. Последовали взрыв хохота и великое смятение в толпе зевак».

Карл восстановил свою честь и мог хотя бы втихомолку усмехнуться вскоре после того, как «Роллона крестил… Франкон, архиепископ Руанский… Язычники, видя, что их вождь стал христианином, отреклись от своих идолов, приняли Христово имя и в едином порыве решили креститься. Той порою норманнский герцог всё приготовил для блестящей свадьбы и женился на [Гизеле], дочери короля, согласно христианскому обряду»[253].

Гизела была вряд ли намного старше пяти лет на момент бракосочетания. Роллон стал графом, вассалом Карла. Большая часть франкской знати покинула Нормандию, и викинги смогли беспрепятственно вселиться туда со своими семьями для постоянного проживания.

Карл поступил мудро. Таким образом до известной степени ограничивалась угроза со стороны викингов и создавался противовес могуществу Роберта Нейстрийского. Но полностью прекратить норвежские набеги не удалось. В «Анналах» Флодоарда зафиксировано двадцать одно нападение норманнов на Западную Франкию между 919 и 948 гг. И появилось ещё два крупных и несколько мелких поселений пришельцев с севера: наиболее крупные возникли в Нормандии и на Луаре, близ Нанта.

Викинги действовали на Луаре в течение семидесяти пяти лет. Впервые они появились здесь в 843 г. и, воспользовавшись жестокой распрей между Райнальдом, герцогом Нантским, и двумя графами Бретонскими, захватили Нант во время праздника Иоанна Предтечи 24 июня 843 г. Произошла ужасная резня. Викинги «убили епископа, многих клириков и простых людей обоего пола, а город (civitas) разграбили». Согласно версии, епископ Гохард был убит. во время праздничной мессы. Если сведения более поздних хроник достоверны, то это особенно жестокое нападение, и совершила его группа викингов, которые, как мы уже видели, поселилась на острове Нуармутье в устье Луары. К началу X в. викинги поселились в графстве Нант, хотя сам «город Нант долгие годы оставался покинутым, опустошённым и заросшим вереском и терновником»[254]. Предводителем викингов был некий Рагенольд, чьи воины рыскали по всей Франкии. Иногда вместе с норманнами из Руана.

Кельтская Британия также страдала от вторжений викингов, на нее нападали как те, кто жил по берегам Луары, гак и обитатели Нормандии. Однако в 936 г. началось возрождение герцогства Бретань, когда Ален II Кривая Борода возвратился из изгнания в Англии. Он «был крепок телом, очень храбр и убивал вепрей и медведей не железным оружием, а деревянной дубиной»[255]. К 939 г. он вернул себе Нант и изгнал викингов из низовьев Луары. Это положило конец существованию этого норманнского анклава, который стал моделью для Нормандии. Тем не менее положение Бретани при Алене оставалось уязвимым, и вскоре (в 944 г.) он потерпел поражение, которое Флодоард назвал «катастрофой». Оно привело к «резне бретонцев и вытеснению с собственной земли. А те норманны, которые вторглись в их земли, недавно пришли из-за моря», т. е. из Англии[256]. Однако Ален остался жив, и только после смерти герцога в 952 г. в Бретани началась смута, когда сыновья Алена умерли юными, а его бастарды стали бороться между собой за первенство. Это привело к ослаблению Бретани на последующие два столетия, однако её жители никогда не утрачивали сознания того, что они кельты.

Свидетельств по ранней истории норманнов немного, поскольку викинги в основном не знали грамоты, а сохранившиеся сообщения принадлежат к иной традиции. Среди них не было выдающихся хронистов; так или иначе ранние норманны представляли собой народ, находившийся в переходной стадии, и «Нормандия к середине столетия не являлась колонией викингов; это была область Франции, заметно отличавшаяся от других провинций (так же, как они отличались одна от другой), но бесспорно французская»[257]. Таким образом, хотя нелегко выяснить, что происходило в ранние годы норманнской истории, но, по всей видимости, Роллон и его преемники Вильгельм I и Ричард постепенно расширили территорию герцогства Нормандского с помощью удачных политических и стратегических сделок, а заодно нападали на более слабых соседей и приводили под свой контроль других викингов, проживавших в тех краях. Роллон действовал, по-видимому, как франкский граф, представитель короля, хотя и продол жал действовать в духе викингов методами террора; наказания за уголовные преступления отличались исключительной жестокостью.

Были весьма распространены браки между норманнскими поселенцами из Дании, Северо-Восточной Англии и Ирландии и франкскими женщинами. Языческие традиции норманнов и христианство сосуществовали, многие люди носили по два имени: одно норманнское, другое христианское. Монах-хронист Адамар из Шабана приводит яркий пример следования обоим путям в последние дни жизни Роллона. Согласно его рассказу, Роллон «приказал обезглавить в своём присутствии множество пленников в честь тех богов, которых он почитал. Он также раздавал громадное количество золота храмам в честь истинного Бога, чьё имя он принял при крещении[258].

Похоже, около 927 г. Роллон передал правление Нормандией своему сыну Вильгельму I Длинному Мечу (927–912). В отличие от своего отца-полуязычника, Вильгельм был глубоко верующим христианином и даже хотел уйти в монастырь, однако в конце концов женился на дочери графа Герберта I, Лиутгарде I. Ему пришлось столкнуться с сильным возмущением и даже мятежами языческих элементов норманнского общества, которые сопротивлялись христианству и отказу от традиционных обычаев. Вильгельм постепенно взял ситуацию под контроль и затем вторгся в Бретань, исходя, видимо, из того, что внешняя война лучше всего позволяет объединить людей внутри страны. Во второй половине своего царствования он втянулся в другую омерзительную войну, на сей раз с Арнульфом I Фландрским (918–965), во время которой предал огню и мечу некоторые villae, принадлежавшие графу Арнульфу[259]. Тот немедленно отомстил. Он организовал вероломное убийство Вильгельма на небольшом острове посреди Соммы во время перемирия в конце декабря 942 г. Вильгельму наследовал его десятилетний сын Ричард I (942–996). В годы долгого и мирного правления Ричарда христианство прочно укоренилось в Нормандии, и население стало скорее «франкским, нежели норманнским». Самопровозглашённый «герцог» Нормандии ввёл систему управления на каролингский манер, женился на Эмме, дочери Гуго Великого, и сохранял мир с соседями, главной опорой которого был их страх перед его воинскими доблестями. Он также занялся реформой церкви, которая предусматривала укрепление структуры диоцезов и учреждение монастырей, включая великолепный Мон-Сен-Мишель на побережье близ Авранша. К 996 г., когда Ричард умер, герцогство Нормандия настолько усилило свои позиции, что в следующем столетии активно включилось в межгосударственные отношения.

В состав Западной Франкии также входило герцогство Аквитанское, расположенное на юге. Гильом I Благочестивый (875918), граф Овернский, контролировал обширную Юго-Восточную Аквитанию, доставшуюся ему по наследству, а Ранульф II, (850-890) — её северо-западную часть; область к югу от Луары (за исключением Гаскони и Каталонии) находилась под властью этих двух человек. Их власть зависела от способности держать в повиновении аристократию, большинство представителей которой стремились выделить собственные сферы влияния. Гильом хорошо разбирался в делах и отличался благочестием; он основал Клюнийское аббатство. Его друг Ранульф II, напротив, умер в молодом возрасте (возможно, от яда), не оставив законного потомства. Титулы покойного унаследовал бастард Эбл Манцер (902–935). Слово manzer (или mamzer) в раввинской традиции относится к человеку, зачатому в результате запретной любовной связи, в данном случае предположительно между Ранульфом и еврейской замужней женщиной. После десятилетнего пребывания в качестве изгнанника при дворе Гильома Благочестивого, где ему оказывал поддержку Герберт Орильякский, Манцер вновь завоевал Пуатье и вернул себе титул графа Пуатевинского. В его правление не произошло ничего особенного, хотя он был обладателем титула герцога Аквитанского с 928 до своей смерти в 935 г.

Гильом скончался в 918 г. Ему наследовал его племянник Гильом II, который умудрился потерять всё, чего достиг его дядя. Ом умер в 926 г. Последовало замешательство. Арчибальд Р. Льюис пишет, что «история первых трёх четвертей X столетия… один из случаев провала попыток создания территориального государства в этих краях и постепенного распада той системы управления, которая ещё не успела развалиться… К 975 г. то, что возникло на юге Франции, представляло собой не княжества, а нечто дезорганизованное почти до уровня анархии»[260]

В результате малой компетентности таких правителей, как Гильом II и Эбл Манцер, Южная Франция[261] оказалась во власти местных военных предводителей и разбойников и стала эпицентром локальных и зачастую очень ожесточённых конфликтов[262].

Это обусловливалось как раздробленностью этих территорий, так и слабостью центрального правительства. Церковь пыталась положить пределы разрастанию феодальных распрей, отстаивая идею «Божьего мира». Начиная с охваченного хаосом центра Западной Франкии в 989 г. объявляется мир, позднее ставший «Божьим перемирием»[263]. Такая практика быстро распространяется в течение последующих сорока лет; феодалам угрожают отлучением, сели они захватят церковные земли или нарушат право убежища, когда в храме укрываются люди. Это подразумевало использование морального давления с целью защиты клира, церковного имущества, женщин, бедняков, их скота и прочей собственности, странников, купцов и всех, кто не имел оружия, чтобы защититься от кровожадных мародёров.

Самой сильной угрозой за нарушение «Божьего мира» являлось использование реликвий и мощей святых для запугивания не в меру воинственных предводителей проклятием в потустороннем мире, если они возьмутся за оружие. Сегодня нам кажется это непостижимым, но в X в. верили, что реликвии способны вызывать святого или праведника, чьи просьбы много значили для Бога. В известном смысле это напоминало порчу, однако наведённую, если можно так выразиться, христианскими средствами, и имело целью воспрепятствовать войнам и повысить уровень социальной справедливости для бедняков. Другими словами, речь не шла о явлении умершего святого, Бога карающего или ангела, чтобы приструнить неотёсанного головореза. Феодалы постепенно стали уяснять себе, что этот мир представляет собой что-то вроде соглашения с Богом, нарушение которого чревато божественным наказанием. Это движение приобрело в каком-то смысле народный характер, поскольку церковь использовала толпы простолюдинов, чтобы убедить феодалов прекратить распри.

Словоохотливый бургундский монах Родульф Глабер описывает, как «Божий мир» установился около 1033 г. Он пишет, что накануне «тысячелетия мученичества Господня» (Иисусу исполнилось тридцать три года, когда его распяли) было время голода и бедствий… и сильнейшие ливни с ураганами». За всем этим последовали годы, когда «засиял счастливый лик небес», а епископы, аббаты и другие священнослужители Аквитании впервые сошлись на всеобщий собор, которому были переданы останки многих святых и бесчисленные ларцы со святыми реликвиями. Это движение распространилось до Арля и Лиона, нашло приверженцев во всей Бургундии и в самых отдалённых уголках Французского королевства. Во всех епархиях было объявлено, что «епископы и крупные феодалы должны созвать в определённых местах советы для восстановления мира и укрепления святой веры. Когда люди большого, среднего и малого состояния услышали об этом, они возрадовались и все до единого изъявили готовность повиноваться повелениям клира [с таким усердием, словно] то был голос с небес, обращённый обитателям Земли, ибо все по-прежнему пребывали в подавленном состоянии духа и боялись, как бы их не лишили грядущих изобилия и благ». Глабер также сообщает, что те, кто «грабит и захватывает чужие владения, должны ощутить на себе всю строгость закона сурового или телесного наказания»[264].

Есть серьёзные основания считать это первым настоящим крупным народным движением в Западной Европе. Оно началось на местном епископальном собрании 1 июля 989 г. в монастыре Шарру, близ Пуатье в Аквитании. Советы по установлению состоялись в Ле-Пюи (990), Нарбонне (994), Пуатье (1000). Это движение совпало с приближением миллениума, которое отождествлялось не только с Божьим судом на Земле, но также с миром, описанным в книге Исайи:

Многое из того, что касается демографии общества Испании после арабского завоевания, остаётся не вполне ясным для нас. Как известно, численность населения прошлых времён установить нелегко, однако Джошуа Рассел считает, что к 1000 г. в Испании и Португалии проживали 7 миллионов человек[281]. Флетчер полагает, что к концу X в. основную часть населения (75 процентов) Аль-Андалуса составляли мусульмане. Иудеев насчитывалось примерно 60 тысяч[282]. Они прекрасно уживались с мусульманами, чья политика принесла облегчение после антисемитизма, царившего при вестготах.

Как следует из источников, в целом это общество было мирным, хотя католикам и иудеям постоянно напоминали о том, что они люди второго сорта. Их называли dhimmi, «находящиеся под защитой», или «люди книги». Dhimmi имели особый статус для проживания в странах, где господствовали мусульмане, за что они платили джизью, подушный и поземельный налог. В целом их не подвергали прямым репрессиям до тех пор, пока к власти не пришёл злобный диктатор Аль-Мансур (976-1002).

Конечно, в это время немалое место занимал переход из христианства в ислам. Соображения в пользу этого были достаточно вескими: сменившие религию избавлялись от необходимости платить джизью, возрастали их экономические и социальные возможности и мобильность. Многие не видели особой разницы между христианством и исламом, особенно если учесть, что христиане-вестготы изначально исповедовали арианство, которое, подобно мусульманству, являло собой более простой вариант монотеизма, чем ортодоксальный католицизм с его верой в триединого бога. Многие из новообращённых были карьеристами: крупные чиновники и магнаты, обладавшие властью на местах. Тех, кто оставался верен католицизму, называли мосарабами. Этот термин возник в северных католических анклавах, поскольку люди, жившие там, видели, что их единоверцы постепенно становились двуязычными и более похожими на арабов в одежде и питании. Мосарабы говорили на народной латыни, из которой позднее развился испанский. Но их католицизм превратился во что-то безжизненное и окаменелое. У них было мало возможностей (или таковые отсутствовали вообще) вести споры с мусульманами, поскольку малейшая критика ислама могла навлечь на того, кто её высказывал, большие неприятности.

Несмотря на то что они жили в условиях яркой городской культуры, мосарабы стали замкнутой группой. Это, в свою очередь, порождало у них жажду мученичества. Истории о мучениках-мосарабах сохранил Memorialis Sanctorum архиепископа толедского Евлогия, который называет их «мучениками Кордовы». Хотя Евлогий, на чью долю выпала, по-видимому, та же судьба, преувеличивает их героизм, в тексте присутствуют живые детали, передающие дух времени. Большинство мучеников были монахами, священниками или отпрысками смешанных мусульманско-христианских браков. Евлогий намекает, что к 851 г. христианство никогда не одобряло jactatio (буквально важничанье) перед лицом палачей, когда подсудимый открыто добивался наказания для себя. Похоже, многие мосарабы ощутили, что время jactatio настало. В середине IX в. число обратившихся в ислам росло, а миграция католиков на север усиливалась. Это побуждало тех из оставшихся, кто отличался наибольшим рвением, во всеуслышание заявлять о своей вере и хулить ислам.

Движение мучеников пережило неожиданный подъём после того, как чиновник из Кордовы по имени Исаак впоследствии выступил с критикой ислама и осыпал проклятиями Мухаммеда перед ошеломлённым кади (судьёй) Кордовы. 3 июня 851 г. с одобрения Абд ар-Рахмана II Исаака обезглавили, а его тело выставили в городе вверх ногами. Через два дня солдат-христианин по имени Санктий последовал примеру Исаака, а затем так поступили ещё шесть католиков. Их представитель сказал кади: «Мы придерживаемся той же веры, о судья, что и наши праведнейшие собратья Исаак и Санктий. Выноси свой приговор, громозди жестокость на жесткость, яви свой гнев, мсти за твоего пророка. Мы исповедуем Христа истинного Бога, а ваш пророк предшественник Антихриста и лжеучитель»[283]. Все они были обезглавлены как богохульники. Самого осторожного из священны ков, Перфекта, хитроумные мусульмане также уличили в том, что он хулил Мухаммеда, и ему также отрубили голову. Пять недель спустя ещё три человека открыто вступили с порицанием ислама и поплатились за это жизнью. Случаев jactatio не наблюдалось в течение трёх месяцев, а затем новая группа, включая нескольких женщин, бросила вызов властям. Благодаря труду Евлогия мы получаем наглядное представление о том, в каких условиях жили мосарабы.

Возьмём, к примеру, двух мирянок, Флору и Марию. Флора родилась в Кордове. Её отец-мусульманин умер, когда она была совсем юной, и мать тайно воспитывала её в христианской вере Однако старший брат Флоры был влиятельным мусульманином. Не в силах скрывать свою веру, Флора бежала из дома. Брат-мусульманин понял, что его провели, и чтобы вернуть сестру стал оказывать давление на католическую общину Кордовы. Чтобы её единоверцы не пострадали, Флора возвратилась, и брат выдал её властям. Девушку нельзя было обвинить в вероотступничестве, поскольку она с рождения являлась христианкой. Её подвергли жестокой порке и отдали под надзор брата. Она вновь бежала.

Во время молитвы в церкви Флора встретила Марию. Её отец был католиком, который женился на мусульманке, тайно обратившейся в христианство. Чтобы защитить её, муж переехал о семьёй в другую деревню. После того как мать Марии умерла, отец решил проводить жизнь в покаянии. Марию поселили и монастыре, аббатиса которого, Артемия, уже побывала замужем. Двух сыновей Артемии три десятилетия назад казнили, вероятно, за отступничество. Возможно, её муж был мусульманином, одна ко сыновья позднее стали христианами. Брат Марии, диакон Валабоне, принадлежал к числу одиннадцати мучеников, которые сдались властям. Флора и Мария решили, что они должны выступить против ислама. Они сообщили о себе кади. Формально Флора также являлась отступницей, поскольку её отец был мусульманином. Ей предложили осудить христианство и тем спасти свою жизнь. Он проявила твёрдость и была казнена вместе с Марией июле 851 г.[284]

За пять лет примерно сорок три католика сами передали себя в руки властей. В их число входили двенадцать монахов, девять священников, четыре диакона, семь мирян и восемь мирянок. Но не только они подвергались казням. Пострадали и многие другие или за свои религиозные воззрения, каким-либо образом оскорбившие чувства мусульман, или потому, что они обратились в ислам, а затем вновь стали христианами.

Юный мученик святой Пелагий относится к другой категории. Он был христианином из северных краёв, переданным Абд ар-Рахману III в качестве заложника в обмен на пленного епископа. Абд ар-Рахман начал домогаться Пелагия и хотел обратить его в мусульманство. В этом не было ничего необычного; многие правители Аль-Андалуса содержали как мужской, так и женский гарем. По-видимому, им нравились светлокожие, голубоглазые, светловолосые европейские женщины и мужчины, ибо множество рабынь-конкубин ввозили с христианского Севера. Монахиня-драматург из Германии, Гросвита Гандерстеймская, позднее рассказывала историю Пелагия, подчёркивая его телесную красоту, и что Абд ар-Рахман потерял из-за него голову. Пелагий отверг его посулы и был казнён. Для Гросвиты в этой истории главным являлось не столько любовные заигрывания со стороны Абд ар-Рахмана, сколько героизм Пелагия, свидетельствовавшего о Христе, и его отказ перейти в ислам для спасения собственной жизни. Христиане использовали эту историю в пропагандистских целях, изображая мусульман маньяками-гомосексуалистами, однако как указывает Марк Д. Джордан, упомянутый сюжет имеет двойственный характер, поскольку именно мосарабские монахи учредили праздник в честь Пелагия, воспевая хвалу его прекрасному телу и, по-видимому, его красота волновала их не меньше, чем халифа[285].

Все эти факты показывают, что Аль-Андалус отнюдь не был царством терпимости и безмятежности.

Несмотря на излишнюю склонность к любовным увлечениям, Абд ар-Рахман III был крупнейшим из властителей Аль-Андалуса. Он стал эмиром в 912 г., в наследство от деда Абдаллы ему досталось охваченное хаосом и уменьшившееся в размерах государство (888–912). Мать Абд ар-Рахмана была христианкой, рабыней-наложницей с Севера по имени Мунса. Его бабкой также являлась заложницей, христианской принцессой из Наварры. Как пишет Флетчер, она «на три четверти… испано-баскского происхождения и только на четверть арабского», и он красил свои рыжие волосы в чёрный цвет, чтобы походить на собственных арабских подданных[286].

Поначалу власть Абд ар-Рахмана распространялась лишь на Кордову и ближайшие к ней районы. Его армия и административный аппарат были невелики. Предыдущие эмиры столкнулись с сильными сепаратистскими тенденциями в среде провинциальном элиты. Неугомонный Абд ар-Рахман сумел переломить ситуацию. Он сразу же начал распространять свою власть на южные области. Он увеличил численность армии, купив молодых рабов-славян, которых затем призвали в постоянную профессиональную армию, полностью ему преданную. Наёмники, местные военные наборы, добровольцы-фанатики, вступавшие в армию на время джихада против неверных, позволили дополнительно увеличить армию. К середине века она насчитывала примерно 60 тысяч человек. Затем Абд ар-Рахман стал использовать её в sā’ifa, летних набегах на северные государства христиан скорее для укрепления своей репутации человека, как гласит хабар (изречения, приписываемые Мухаммеду), «который один сражается за веру Аллаха», нежели для приобретения новых территорий.

В ходе кампаний против христиан Абд ар-Рахман одержал несколько побед. Один мавританский хронист сообщает, что в июле 920 г., после битвы при Вальдехункере, к юго-западу от Памплоны было так много голов убитых христиан, что караваны мулов не смогли перевезти их в Кордову, чтобы выставить на городской стене. Эти набеги также имели целью захват рабов и получение выкупа. Однако победы одерживал не он один. В 939 г. недалеко от Вальядолида христиане едва не захватили самого Абд ар-Рахмана, завладев при этом его штандартом, палаткой и личным экземпляром Корана. Помимо военной силы, могущество Абд ар-Рахмана основывалось на успехах сельского хозяйства, во многом обязанных (периоду потепления в Средние века) и развитию торговых связей. Выросли масштабы работорговли, поскольку продажа на Ближний Восток франкских, англосаксонских, ирландских и славянских рабов шла через Аль-Андалус. Значительно укрепив свою власть, 16 января 929 г., во время джума-намаза (пятничной молитвы), Абд ар-Рахман провозгласил себя khalifa, халифом, что означает «преемник Пророка», и amir al-mu’minin, «владыкой правоверных».

Дворец халифа чем дальше, тем больше становился центром государства. В 936 г. Абд ар-Рахман начал возводить в 8 милях (13 км) к западу от Кордовы в предгорьях Сьерра-Морена новый огромный мраморный дворцовый комплекс в три уровня, украшенный яшмой и драгоценными металлами. Комплекс назвали Madinat al-Zahra, «прекрасный город». Его окружали сады, орошавшиеся из окрестных гор, были рядом с ним также бассейны, фонтаны, зверинец, а также административные здания. Здесь Абд ар-Рахман и его преемники держали двор, при котором господствовал тот же церемониал, что и у багдадских Аббасидов. В мавританской культуре дворец считался местом, где царят великолепие, таинственность, политические интриги, происходят любовные встречи и приключения. Доступ во внутренние покои имели лишь члены семьи монарха, фавориты и домашние рабы. Придворные, чиновники и послы иностранных держав могли появляться лишь в местах, предназначенных для публики. Простолюдины видели дворец лишь снаружи, и он, как предполагалось, должен был производить на них ослепительное впечатление. К несчастью, дворец погиб от пожара в 1010 г. во время гражданской войны, и место, на котором он стоял, оказалось заброшенным. Раскопки и восстановительные работы начались в 1910 г., и сегодня это место представляет собой археологическую достопримечательность.

Абд ар-Рахман III прекрасно знал о возвышении королевства Оттона I и в начале 950-х гг. отправил послов во Франкфурт, официальной целью которого были поздравления Оттона с его победами. Последний явно не спешил с ответом; он объявил, что Абд ар-Рахман выказал недостаточное уважение к христианству. Однако в 953 г. он послал монаха-бенедиктинца Иоанна Корее в Кордову с посланием и богатыми дарами.

Перед Иоанном, который фигурирует в рассказах об этом периоде как отъявленный ханжа, стояла непростая задача. Хотя он ехал в Испанию вместе с купцами, знавшими страну, он попал в неприятную ситуацию, как только приехал в Кордову. В письме, которое он привёз от Оттона, главное внимание было сосредоточено на проблеме, о которой уже шла речь выше: нападениях на христианских паломников, шедших через Альпы, и разбоях на средиземноморском побережье, которым занимались сарацинские пираты, чья база находилась во Фраксинете. Тем не менее они поддерживали связи с правителями Аль-Андалуса. Не приходится особенно сомневаться, что эти пираты имели тесные связи с Аль-Андалусом и Абд ар-Рахман мог быть озабочен возможными военными действиями Оттона против них. Его беспокоило также то, что послание Оттона могло показаться оскорбительным для мусульман. Посему он отказался от встречи с Иоанном и ознакомления с содержанием письма. В ответ Иоанн отказался изложить халифу его содержание устно. Это завело ситуацию в тупик, и Иоанна поместили под фактический домашний арест. Чиновник-иудей Хасдаи ибн Шапрут и позднее другой Иоанн, мосарабский епископ Кордовы, попытались вести переговоры по этому вопросу. Согласно «Жизнеописанию Иоанна Корее», епископ Иоанн указывал, что отказ посла вести переговоры подвергает местную христианскую общину определённой опасности, и попросил последнего «рассмотреть условия, в которых мы (мосарабы) живём… Апостол [Павел] запрещает нам сопротивляться светской власти. Только одно утешение в этом несчастьи, что они не запрещают нам нашего закона… В наших обстоятельствах, следовательно, представляется правильным выполнять то, что не противоречит нашей вере». В ответ на это, согласно «Жизнеописанию», ханжа Иоанн, не выказывая никакого сочувствия тем трудностям, с которыми сталкивались мосарабы, ответил: «Вы ведь, кажется, епископ, и вам последнему пристало вести такие речи… Лучше тысячу раз претерпеть за Христа жестокие муки голода, чем есть пищу язычников ценой [потери своей] души»[287].

Чтобы разрешить ситуацию, Абд ар-Рахман отправил Ресемунда, чиновника-христианина, которого позднее халиф назначил епископом Эльвиры, прямо ко двору Оттона. Здесь он встретился с Лиутпрандом, который посвятил ему «Антаподосис». Ресемунд возвратился в 956 г. с письмом Оттона, составленным в более дипломатичном духе. Иоанна Корее освободили из-под ареста и допустили ко двору, где он, что характерно, носил своё бенедиктинское облачение.

Это был не единственный дипломатический контакт с христианами. Оттон II отправил другого посла в 974 г. Имели место также связи между Кордовой и Константинополем по различным вопросам. Посол Абд ар-Рахмана II, АльТаззаль, позабавил императора Теофила (829–842), когда он заявил, что не может сосредоточиться на разговоре, поскольку всё его внимание поглощает красота присутствовавшей на переговорах императрицы Феодоры. Возможно, его также смущало то, что он не привык иметь дело с женщинами из высшего общества, когда их лица не были прикрыты вуалью, хотя есть некоторые сомнения в том, требовалось ли от женщин, чтобы они носили паранджу при Абд ар-Рахмане.

Помимо проблем в отношениях с христианами Востока и Запада Абд ар-Рахман столкнулся с таким важных для его международных дел обстоятельством, как падение режима Аббасидов в Багдаде. Аббасиды столкнулись с нестабильностью ещё в середине IX в., и несмотря на то, что им удавалось преодолевать трудности в 860–900 гг., в первой половине X в. для них наступила полоса полного упадка. В результате возникло несколько местных мусульманских государств, в том числе Фагимидов в Северной Африке.

Фатимиды (они считались потомками Фатимы, дочери Мухаммеда и жены Али) были исмаилитами, сторонниками одного из течений ислама шиитского толка. Исмаилиты утверждали, что нашли тайный, скрытый смысл Корана и ждут появления махди («ведомый Аллахом»), своего рода исламского мессии-спасителя. Их возглавлял Убейд-Аллах, беглец из Сирии, который провозгласил себя махди. Он развернул движение в Ифрикии (Тунис и Восточный Алжир), в конце концов захватив власть и провозгласив себя в 909 г. халифом. Абд ар-Рахман, видимо, в ответ принял гот же титул. Хотя конечной целью Убейд-Аллаха являлся захват Египта, он также распространил свою власть и на запад Северной Африки. Под его контролем оказалась торговля в Западном Средиземноморье. Это ставило под угрозу караванные пути из областей к югу от Сахары, откуда в Аль-Андалус везли золото и рабов, что вызвало тревогу в Кордове, и в ответ андалусийские войска заняли Сеуту (на северо-западной оконечности Африки) и Танжер, а также поддержали сепаратистское движение среди берберов. Угроза ослабела, когда Фатимиды захватили Египет и сделали в 973 г. своей столицей Каир, что уменьшило давление на Аль-Андалус с их стороны.

Абд ар-Рахман III скончался в 961 г. Ему наследовал его сын-учёный, Аль-Хаким II (961–976), который построил великолепную библиотеку в Кордове. Миролюбивый, просвещённый и терпимый человек, он управлял преимущественно через других лиц. Не имея никакой склонности к женщинам, он содержал обширный мужской гарем. Хотя гомосексуализм в то время не находился под запретом (по крайней мере, для элиты), для Аль-Хакима это осложняло вопрос о наследнике. Вопрос разрешился благодаря его рабыне-наложнице из числа христиан-басков по имени Субх, которая, как говорят некоторые, назвала себя «Джафар», оделась как мальчик, чтобы его соблазнить. Она стала матерью наследника престола Хишама.

Несмотря на казус с Аль-Хакимом, официально гомосексуальность никогда не поощрялась, и маликиты, влиятельное течение в исламском праве, сложившееся в Аль-Андалусе, оговаривали, что активные гомосексуальные связи должны караться побиением камнями, точно так же, как и адюльтер. Тем не менее среди представителей элиты гомосексуальность оставалась распространённым явлением, в особенности у высокопоставленных лиц. Майкл Герли сообщает: «Отношения между мужчинами» часто встречались у представителей элиты Аль-Андалуса. Образ «безбородого юноши» рассматривался как воплощение божественного начала в человеческом обличье. И хотя, как уже говорилось, гомосексуализм официально не приветствовался, отсутствовали запреты на соответствующие отношения, даже для проформы»[288]. Соответствующая культура особенно яркое выражение нашла в поэзии. «Ожерелье голубки, или О любви и влюблённых» ибн Хазма (994-1046) является чем-то вроде описания психологии страсти и влюблённости. Поэт видит в ней сладостную болезнь, от которой мы не желаем избавляться. В большинстве его примеров описывается любовь между мужчиной и женщиной, особенно действие чар юных рабынь. Однако в книге имеются также описания гомосексуальных отношений, причём автор не проводит границы между ними и отношениями гетеросексуальными.

Европейские христианские хронисты сообщают, что они были ошеломлены, даже шокированы столь терпимым отношением к открытому гомосексуализму. Реакция католиков на гомосексуализм в Андалусии вполне понятна, особенно если учесть, что в эти отношения вовлекалось и множество юных христиан из числа рабов. Предотвращение набегов с целью захвата рабов, выкуп рабов-христиан, а позднее и основание религиозных орденов, чьей специальной целью являлся выкуп людей из мусульманского рабства стали приоритетными целями для христианских государств Испании.

К концу X в. халифат уже клонился к упадку. Хьюго Кеннеди отмечает: «В этом замкнутом, прямо-таки выбывающем клаустрофобию политическом сообществе, где доступ к правителю жёстко контролировался, для немногих лиц было несложно завладеть гигантской властью, совершенно независимо от их происхождения или широкой политической поддержки»[289]. Недолговечные преемники Аль-Хакима носили титул халифа, однако они не правили. Всё больше власти сосредотачивал в своих руках возвысившийся визирь Аль-Мансур би-Аллах («победоносный милостью Аллаха») или, как его называли на Западе, Альмансор. Он сделал карьеру чиновника, став главным управляющим при Субх, любимой жене Аль-Хакима II. Он вскоре вступил с нею в связь.

Когда Аль-Хаким в 976 г. умер, Аль-Мансур вошёл в число регентов одиннадцатилетнего Хишама II, после того как задушил старшего претендента на престол на глазах у его семьи. К 981 г. он устранил остальных регентов. Достигнув высшей власти, он предоставил Хишаму развлекаться в своём гареме и затем управлял двадцать один год, опираясь на наёмников из числа берберов и рабов. Чтобы содержать армию, он обложил податями крестьянство, что привело к упадку сельского хозяйства Аль-Андалуса. Его наиболее эффектным мероприятием стало возведение нового дворца и административного комплекса к востоку от Кордовы рядом с рекой Гвадалквивир, Аль-Мадина аль-Захира, «сияющего города», призванного соперничать с дворцом халифа Мединат аль-Захра к западу Кордовы. Сегодня от дворца Аль-Мансура мало что осталось.

Подобно всякому настоящему диктатору, он создал культ личности и использовал иностранные вторжения и войны для того, чтобы отвлекать население от экономических проблем. Поскольку основное внимание Фатимидов переместилось на восток, к Каиру, Аль-Мансур захватил Западное Марокко, к северу от гор Атласа, чтобы иметь возможность набирать берберских наёмников для своей армии и контролировать шедшие из областей к югу от Сахары караваны с рабами и золотом. Однако куда больших успехов добился он в ходе почти непрерывного джихада против христианских государств на севере Испании.

Хотя он и изображал из себя правоверного мусульманина, чтобы произвести впечатление на консервативных религиозных авторитетов, он не был религиозным фанатиком. Цели его походов на север, согласно Флетчеру, были «дань, скот, рабы, сокровища, а вовсе не борьба против христианства во имя ислама»[290].

Трудность состояла в том, что А ль-Мансуру требовались деньги, причём много. Ему нужно было оплачивать содержание армии, строительную программу, снижение налогов, подарки, подкупы. В конце концов он напал на монастыри и церкви, и скорее чтобы захватить их богатства, нежели навредить христианству. Наиболее эффектная операция такого рода состоялась в 997 г., когда он поехал через горы Галисии, чтобы разграбить святыню Сантьяго-де-Компостела, захватил церковные колокола и установил их в великолепной мечети, которую он расширил.

Аль-Мансур умер в августе 1002 г., что стало предвестием конца Аль-Андалуса. Жители Кордовы жаловались, что теперь нет того, кто поставлял им рабов. Католики благодарили Бога за то, что дьявол забрал к себе Аль-Мансура и сжёг в преисподней. Ему наследовал его сын, который продолжал политику отца, пока не умер от сердечного приступа в 1008 г. Затем началось царствование его ничем не примечательного сводного брата, которому не хватило способностей для управления Аль-Андалусом, который всё/ больше сползал к анархии.

Диктатура Аль-Мансура нанесла ущерб государству и культуре. Оттеснив законных властителей халифата, он непоправимо ослабил систему управления. Не случайно, что в 1031 г. халифат распался в результате гражданской войны. Это дало христианским государствам на севере полуострова усилиться до такой степени, что они добились определённого равновесия между собой и мусульманами. Решающих успехов Реконкиста достигла в XI и XII вв., когда в Испанию прибыло много добровольцев, желавших понести епитимью, сражаясь с маврами. К 1249 г. отвоевание Португалии завершилось, а к 1252 г. вся Испания уже находилась под контролем христиан за исключением Гранадского эмирата, который был окончательно завоёван при католических монархах Изабелле Кастильской и Фердинанде Арагонском в 1492 г.

Но с наследованием всё оказалось не так просто. Преемником был назначен старший сын Альфреда, Эдуард I Старший (899-924), которому было примерно девятнадцать лет. Однако имелся и другой претендент, этелинг (принц) Этелволд, племянник Альфреда и кузен Эдуарда. Действуя напролом, Этелволд захватил Уимборн-Минстер в Дорсете, в самом сердце Уэссекса. Это было место захоронения его отца, находившееся поблизости от двух римских дорог. На него не обращали внимания, когда Альфред стал королём, поскольку Этелволд был младшим ребёнком в семье на тот момент. Когда же Альфред умер, его вновь проигнорировали. Вероятно, он надеялся, что Эдуард поделит королевство между ним и собой. Действия Этелволда были типичны дли раннего Средневековья: вызовы на поединок, бахвальство, угрозы, претензии на титулы — всё это он использовал куда чаще, нежели участие в сражениях.

Но Эдуард и слышать не хотел ни о каком разделе. «Король и его воины продолжали путь до тех пор, пока не разбили лагерь в Бэдбери-Ринге», укреплении времён каменного века к западу от Уимборна, которое господствовало над окружающей местностью[310]. Тем самым Эдуард предотвратил возможность расширения его власти дальше на запад. Эта тактика оправдала себя, поскольку Этелволд ночью бежал в Нортумбрию и соединился с викингами. Он взял с собой отвергнутую жену (постригшуюся в монахини); возможно, она принадлежала к королевской династии, в переговорах с которой Этелволд собирался использовать супругу как заложницу или предмет торга.

Этелволд быстро укрепил себя в качестве лидера, короля среди викингов Нортумбрии. Он добился серьёзного успеха, поскольку к 902 г. сумел высадиться в Эссексе «из-за моря со всеми кораблями, какие смог собрать». С ним шли норманнские авантюристы и наёмники, которые всегда были готовы участвовать в набегах. Этелволд убедил присоединиться к нему жителей Восточной Англии. Как говорится в Англосаксонской хронике под 901 г., «они опустошили всю Мерсию, дошли до самого Криклэйда, пересекли Темзу и вторглись [в Уэссекс]: они захватили всё что могли в Брэйдон Форсете и окрестных деревнях, а затем повернули на восток, домой». Этелволду не удалось занять криклэйдский burh, а потому он и его воины ограничились набегом на земли вокруг Брэйдона в Уилтшире. Вместо того чтобы атаковать неприятелей в лоб, Эдуард, полагаясь на оборонительные сооружения, возведённые его отцом, обошёл их и разорил Восточную Англию «до самых болот»[311].

Подвластные Этелволду жители Восточной Англии бросились на защиту родного края. Эдуард, стремясь избежать множества сражений на вражеской территории, начал отход, однако люди из Кента отказались и сразились с Этелволдом и его союзниками 13 декабря 902 г. при Холме, неизвестном местечке в Восточной Англии; «у данов погибли их король Эрик и принц Этелволд, который воодушевил его на этот мятеж… и многие другие, помимо них… Обе стороны понесли немалый урон, и хотя даны удержали за собой место битвы, потери их были велики»[312].

Король Эдуард избавился теперь от угрозы со стороны Этелволда. Это дало ему возможность взять инициативу в свои руки, особенно теперь, когда его сестра Этельфледа стала, как её называли, «повелительницей мерсийцев», после того как её муж Этельред, элдормен Мерсии, погиб в бою в 911 г.

Уже в 909 г. Эдуард при поддержке Этельреда и Этельфледы предпринял из Мерсии нападение на Область датского права. Контрудар данов по Мерсии, нанесённый ими из Йорка, отряды Эдуарда отразили, разгромив их при Тетгенхолле в начале августа 910 г. Мощь Йоркского королевства викингов была сломлена, и теперь Эдуард и Этельфледа начали отвоевание Области датского права, по существу, земли старого англосаксонского королевства Мерсия к югу от Хамбера. Отвоевание шло всё энергичнее, особенно после 917 г., когда мерсийцы во главе с самой Этельфледой взяли приступом Дерби и Датское королевство в Восточной Англии после того, как Эдуард разгромил данов в битве при Темпефорде. К концу 918 г. король Эдуард завоевал всю Англию к югу от Хамбера.

После смерти своей сестры он аннексировал Мерсию в результате того, что можно считать государственным переворотом. Перед самой кончиной Этельфледы даны Йорка покорились ей, однако её смерть привела к изменению ситуации; Йоркское королевство данов захватил Регнальд, викинг из Дублина, который признал верховенство Эдуарда, как это сделали король скоттов, правитель Бернисии (юго-восток Шотландии и северо-восток Англии) и соседнее королевство Стратклайд. Так же поступили князья Уэльса.

Эдуард был теперь «королём Англии». Он достиг этого благодаря тому, что ему досталась от Альфреда постоянная армия, которая могла находиться в походе столько, сколько требовалось, имела резервные отряды, позволявшие обеспечивать безопасность и продовольственное снабжение на территории Уэссекса. Не менее важно было и то, что викинги разъединились и расселились вместе с семьями, перейдя к обороне. Тем самым они утратили своё преимущество.

Когда 7 июля 924 г. Эдуард умер, ему наследовал его сын Этельстан (924–939), которого историк Саймон Кейне назвал одним из самых выдающихся деятелей X столетия[313]. Если Эдуард создал «Англию», то его сын наполнил это понятие конкретным содержанием. Он оказал такое влияние на события своего времени, что мы можем по праву говорить об эпохе Этельстана. Матерью его была Эгвин, первая жена Эдуарда, хотя некоторые утверждают, что она являлась его любовницей весьма скромного происхождения. Этельстан вырос под опекой своей тётушки в Мерсии, где его провозгласили королём в двадцать пять лет. Его сводного брата Эльфледа объявили королём Уэссекса, но он скончался через две педели. Хотя Этельстану пришлось столкнуться с некоторым сопротивлением в Уинчестере, он тем не менее был коронован в Кмиегстоне-на-Темзе летом 924 г. как «король англосаксов». Он стремился стать не просто королём Англии, по rex Anglorum, «королём англов»[314].

Этельстан добился этого с помощью войны и ловких политических манёвров. Он выдал свою сестру замуж за Ситрика Узкоглазого, дублинского викинга, который был правителем Йоркского королевства. Ситрик вскоре принял католичество и столь же быстро вернулся к религии викингов, оставив свою жену. Ситрик умер в 927 г., ему наследовал его брат Гутфрит. Этельстан выбил Гутфрита из Йорка и, согласно Англосаксонской хронике, «захватил королевство Нортумбрию; он привёл к покорности всех королей на этом острове… Они заключили мирный договор, скреплённый обетами и клятвами, в месте, называемом Имонт Бридж [в Кумбрии] 12 июля [927 г.]. Они запретили всякое идолопоклонничество и затем расстались в согласии»[315].

Этельстан был теперь королём Англии и rex totius Britanniae, «королём всей Британии». Однако Уэльс и Шотландия думали на сей счёт по-иному. С самого начала здесь были против англосаксонского короля Британии. В сущности, многие кельты по-прежнему были бы не прочь, чтобы англосаксов изгнали из Британии. В 937 г. Константин мак Аэда, король Альбы (большей части Шотландии) решил, что настал час положить конец претензиям Этельстана. Он и Овейн I, король Стратклайда (юго-запад Шотландии, Кумбрия, Северный Уэльс), объединились с королём Дублина Олафом III и вторглись в Англию.

Этельстан двинулся на север, собирая англосаксонскую армию. Силы противоборствующих сторон сошлись летом 937 г. в самой кровавой битве столетия. Сражение произошло под Брунанбургом, чьё местоположение неизвестно, но это скорее всего Бромборо на полуострове Уиррал близ устья реки Мерси и города Ливерпуль. Викинги предпочли сразиться в эстуарии реки, чтобы иметь возможность быстро отступить по морю. Англосаксонская хроника (под 937 г.) в лирических тонах описывает победу Этельстана в жестокой битве:

К концу X века в стране возвысился новый человек. Он был наиболее известным из всех ирландских королей: Уи Бриан, или, как его называют сегодня, Бриан Бору. В народе на Бриана смотрят как на почти мифическую фигуру в ирландской истории, борца за независимость родины, который изгнал викингов. Однако историки, такие, как Майкл Рихтер, предпочитают более трезвый взгляд, видя в Бриане «талантливого, амбициозного и беспринципного политика, который среди прочего сражался и против викингов, но чья действительная цель состояла в том, чтобы стать верховным королём»[351]. Иными словами, он был человеком, стремившимся прежде всего к достижению личных целей.

Для того чтобы понять его возвышение, мы должны вернуться назад. В начале 930-х гг. в восточном графстве Клэр, к северу от устья Шаннона, возвысился клан, известный как Дал Кайс. Они были выскочками темного происхождения, которые изобрели для себя знатную родословную, что не составляло труда в Ирландии X в. Предводительствуемые Кеннетигом мак Лоркайном, они дали почувствовать свое присутствие в северном Манстере. У Кеннетига было, вероятно, одиннадцать сыновей, четверо из них погибли в межклановых войнах. Орлайт, единственная дочь, о которой мы знаем, была второй женой верховного короля из Уи Нейлов Доннхада Донна. Он убил ее, обвинив в супружеской измене с ее пасынком. На протяжении десятилетий сыновья Кеннетига боролись за контроль над Манстером; центром политической власти в нём служил трон в Кэшеле, который занимал король-епископ.

Тем временем происходила другая важная смена политической власти. Правящие группы клана Уи Нейлов остались без наследника верховного королевства, чья кандидатура была бы согласована с ними, что, в свою очередь, привело к жестокой междоусобной войне. На протяжении трех десятилетий она шла между северными и южными Уи Нейлами, порождая сложные и изменчивые союзы, включая привлечение дублинских викингов. Эта война ослабила «династию и оставила ей мало возможностей сохранить ее старинное господство»[352]. Она также создала возможность для клана Дал Кайс захватить королевство Кэшел, что Бриан Бору не замедлил сделать.

Бриан родился в области Дух Дерг на Шанноне, возможно, в Киллало или в раскопанной ныне небольшой крепости у Беал Бору, в миле к северу от поселка Киллало. Если даже он родился в другом месте, Бриан, вероятно, провел свою юность в этой кольцеобразной крепости площадью около 4 акров (1,6 га). Эта крепость контролировала брод через Шаннон, который в нижнем течении в основном находился под властью викингов. Частью легенды о Бору является то, что он проводил время в крепости Клэр как своего рода вождь герильи, сражаясь с лимерикскими викингами, однако сейчас это считается более поздней пропагандой клана Дал Кайс. Несомненно, ко времени захвата им королевства Кэшел в 976 г., Бриан уже был испытанным бойцом. Он нанёс поражение лимерикским викингам и убил Ивара, их местного предводителя, вместе с двумя его сыновьями, после того, как они отступили в Скэтери Айленд, монастырское поселение в миле от Килруша в устье Шаннона. Затем Бриан разгромил и умертвил убийцу своего брата, Маэл Мауда, одного из своих соперников в борьбе за королевство в Кэшеле. Следующие четы ре года он провел, занимаясь консолидацией своих владений и Манстере.

Бриана отличало умение мыслить стратегически, не отвлекаясь на мелочи. Его завоевание Ирландии можно разделить на три этапа. На первом из них, между 985 и 997 гг., при помощи сложном комбинации военной силы и тактического маневрирования, он и конечном счете установил контроль над Манстером и Лейнстером, в сущности, над всей южной Ирландией. Это было признано и 997 г. при встрече на высшем уровне в Клонферте в Центральном Ирландии с верховным королём из клана Уи Нейлов Маэл Сехнайллом (979-1002). Маэл, человек весьма способный, стоял во главе сил, стремившихся сдержать экспансионистские поползновения Бриана. За этим последовала атака Бриана на Дублин, вы нудившая предводителя викингов Ситрика Шелковая Борода стать зависимым от него королём и жениться на его дочери — втором этап завоевания всей Ирландии.

Теперь он был готов к третьему этапу, наступлению на северную половину Ирландии. И вновь, после ряда побед и отступлений стратегического масштаба, он к 1007 г. более или менее контролировал север, но этот успех не был окончательным вплоть до 1011 г. Маэл Сехналл признал его в качестве ard rí в 1002 г., и он короновался в Кэшеле, но, несмотря на все достижения, власть Бриана ограничивали короли и царьки, которые всё еще правили по всей провинциальной Ирландии. Однако «претензиям клана Уи Нейл монополизировать королевскую власть в Таре впервые был нанесён решительный удар, и начиная с этого момента стало ясно, что началось соперничество за верховную королевскую власть»[353]. Оно продолжалось до норманнского вторжения в 1169 г

Бриан стал теперь верховным королём Ирландии, и «Книга Армы» именует его Imperator Scottorum (император ирландцев)[354]. Он, безусловно, обладал немалыми способное гимн, в особенности полководческими. Бриан также мог похвалиться ещё и удачливостью, обладая fortuna et mores. Его противники, в особенности Уи Нейлы, были безнадёжно разобщены. К тому же градационная система политической власти в кельтской Ирландии находилась в состоянии коллапса, что в значительном степени объясняет разгул насилия в то время, когда честолюбивые личности боролись за упрочение собственного положивши и уничтожение своих противников. Как верховный король Бриан был способным администратором, поощрявшим учёность, и отправлял молодых людей на континент для дальнейшего образования. Он также улучшил дороги и мосты, так что его армии могла быстро двигаться по стране. Он использовал традиционную систему дани как форму налогообложения, которая практиковалась у местных королей и была наиболее эффективной Из-за постоянных требований денег за ним закрепилось прозвище «Бриан Податей».

Если вчитаться в источники, то люди едва сдерживали свою неприязнь к Бриану. История из произведения середины XII в. «Война Гэдхиллас Гайлом», независимо от того, правдива она или нет, иллюстрирует это. Маэл Мордха, король. Лейнстера, был вместе с дублинскими викингами разбит Брианом в сражении при Глен Маме неподалеку от Дублина в 999 г. Маэл бежал с поля боя и взобрался на тисовое дерево, с которого его снял сын Бриана. В 1013 г. Бриан в качестве дани с Лейнстера потребовал три корабельные мачты. Маэл лично содействовал дог танке некоторых из этих мачт во дворец Бриана в Кинкору (Киллало). По ходу дела он потерял пуговицу с прекрасной туники, которую ему дал Бриан; прибыв во дворец Бриана, Маэл просил свою сестру Гормлет, бывшую женой (или любовницей?) Бриана, снова пришить пуговицу. Она бросила тунику в огонь и зло выбранила Маэла за то, что он опозорил себя своим раболепием перед Брианом. Это привело к большой семейной ссоре, в которую оказался вовлечённым и сын Бриана, напомнивший Маэлу об инциденте с «тисовым древом». Маэл разбушевался и позже сильно ударил по голове одного из посланцев Бриана[355].

В 1012 г. на севере случилась смута. Маэл воспользовался возможностью объявить Бриану войну. Это раскололо юг, где некоторые короли поддержали Маэла, а другие сохранили верность Бриану, которому теперь было несколько больше семидесяти лет и часть войск которого составляли наемники-викинги. Однако дублинские викинги поддержали Маэла, и их предводитель, Сигрик, призвал на помощь норвегов, ярла Сигурда с Оркнейских островов и Бродина, предводителя викингов острова Мэн. Бриан двинулся через Лейнстер и осадил Дублин весной 1014 г. Попытка викингов снять осаду привела к битве при Клонтарфе в Страстную пятницу, 23 апреля 1014 г.

Когда Бриан приготовился к нападению на город, заморские викинги мастерским манёвром вклинились между силами Бриана и Дублином у Клонтарфа, ныне что-то вроде богатого пригорода Дублина на северном берегу устья Лиффи. На рассвете обе армии, построившись стеной, вступили в бой. «Ольстерские анналы» повествуют: «В битве они проявили столько доблести, как никогда прежде. Затем чужеземцы (викинги) и лайгины (люди из Лейнстера) первыми были сломлены, и все полностью уничтожены. В этом сражении погиб, сражаясь на стороне чужеземных войск, Маэл Мордха… король [Лейстера]… Шесть тысяч были убиты или утонули»[356].

Это из 7–8 тысяч участвовавших в сражении! Сам Бриан был предательски убит, когда молился в своем шатре, пиратом-викингом Бродином с острова Мэн. Позже его самого захватил и зверски умертвил, привязав к дереву своими собственными кишками, Ульф (или Вольф) Забияка, возможно, приёмный сын Бриана. После Клонтарфа уцелели только два сына Бриана.

Хотя, по широко распространённому представлению, в результате битвы при Клонтарфе викинги оказались изгнаны из Ирландии, фактом является то, что их мощь уже была сломлена к тому времени. Скорее Клонтарф стал, как говорит Дональд О'Корран, «одним из событий борьбы за верховную власть и явился, в сущности, восстанием населения Лейнстера против господства Брив на, в котором их норвежские союзники играли важную, но не первостепенную роль»[357]. Наиболее важным результатом сражения было то, что власть клана Дал Кайс и манстерских королей оказалась сломленной, точно так же, как сам клан Дал Кайс сломил могущество клана У и Нейл.

Смерть Бриана Бору положила конец всяким надеждам на консолидацию под сильным, централизованным руководством. Напротив, она положила начало полутора столетиям раздоров и мелочного соперничества, что и сделало Ирландию легкой добычей для англо-норманнов, которые появились здесь в 1169 г. Англичане оставались до понедельника, 16 января 1922 г., когда дублинский замок был формально передан британцами Майклу Коллинзу, представителю ирландского Временного правительства. Он опоздал на церемонию на семь с половиной минут, и когда напыщенный английский офицер упрекнул его за задержку, колко заметил: «После семи с половиной столетий вы должны радоваться семи с половиной минутам!»

Флодоард говорит, что мадьяры уничтожили «огромные запасы» и что «сорок четыре церкви были преданы огню, и епископ Иоанн вместе с епископом Верцеллом, который оставался с ним, погиб в огне и дыму». В живых осталось только две сотни людей[383]. Мадьяры не заняли город, но оставили его в руинах и продолжали совершать набеги на Италию. Бежавшие граждане вернулись, и Павия быстро восстановилась.

В 924 г., после поражения Беренгария I, королём Италии был избран Гуго Арльский (924–945); он отстроил Павию как свою столицу (позже он стал мужем Марозии). На протяжении первой декады своего правления ему приходилось бороться за сохранение своего положения против продолжающихся вторжений мадьяр. Около 931 г. Лиутпранд стал певчим при дворе Гуго. Никогда не склонный к ложной скромности, Лиутпранд говорит, что он «благодаря приятному голосу приобрёл расположение короля Гуго. Ведь он очень любил пение, в котором меня не мог превзойти ни один из моих сверстников»[384]. Хорошо знавший латинскую литературу, Лиутпранд стал клириком и диаконом. Несмотря на ненасытное влечение Гуго к красивым женщинам, Лиутпранд относился к королю с большим почтением, возможно, за то, что он окружал себя учёными людьми и любил музыку. Дж. Норвич комментирует, что «характерное для Лиутпранда сочетание ханжества и похоти вполне может восходить к его юности, проведенной среди куртизанок, которые толпами приходили в Павию как со всей Италии, так и из-за границы»[385].

Но к 945 г. звезда Гуго закатилась, он был разбит маркграфом Ивреи Беренгарием, внуком Беренгария I. Всегда отличавшийся трусостью, Гуго вернулся в свой родной Прованс и умер там в своей постели. Тем временем ловкая в делах политики семья Лиутпранда обеспечила его постепенное удаление от двора Гуго и сближение с Беренгарием II (950–966). «Столь великая слава Беренгария, его человечность и кротость побудил и моих родителей отдать меня ему в услужение. Преподнеся ему богатые дары они добились того, что я стал поверенным его тайн и ответственным за его переписку»[386]. Это преувеличение — он был, вероятно, каким-то младшим чиновником. Он не был поклонником Беренгария, но скрывал это. Позже он описал его в «Антаподосисе» как «негодяя, под властью которого сейчас стонет вся Италия»[387].

Тем не менее Лиутпранд был назначен послом Беренгария в Константинополь в 949 г. Византия отвоевала у сарацин большую часть Южной Италии, переживала экономическое оживление и хотела улучшить отношения с Западом. Отец и отчим Лиутпранда уже побывали послами в Константинополе. Теперь настал черед самого Лиутпранда. Непосредственными обстоятельствами назначения было то, что император Константин VII Багрянородный (913–959), который поощрял дипломатическое искусство, отправил дружественное посольство к Беренгарию II и Оттону I. Оттон быстро назначил своего посла, Лиутефреда из Майнца, и, чтобы не позволить превзойти себя, Беренгарий, «будучи преисполнен коварства», искал способ отправить посла задешево. Поэтому он предложил отчиму Лиутпранда заплатить за поездку двадцатидевятилетнего пасынка. Отчим согласился только потому, что Лиутпранд сможет там выучить греческий язык. «Воодушевленный этой надеждой, мой отчим тотчас оплатил все расходы и отправил меня с богатыми дарами в Константинополь»[388]. Покинув Павию 2 августа 949 г., он спустился по реке По до Венеции. Присоединившись здесь к византийским послам к Оттону, а также Лиутефреду, послу Оттона, Лиутпранд отплыл из Венеции 25 августа 949 г. и после четырнадцатидневного путешествия прибыл в тепло встретивший его Константинополь.

Лиутпранд сообщает, что он был потрясён тем, что увидел во время первого посещения Константинополя. Его описание показывает, какое впечатление произвел на него дворец и особенно тронный зал. Здесь было «дерево, бронзовое, но позолоченное, на ветвях которого сидели птицы различных видов, тоже бронзовые с позолотой, певшие на разные голоса, согласно своей птичьей природе». Императорский трон сперва «казался низким», но он соединялся с устройством, которое поднимало его «высоко в воздух», чтобы предотвратить беседу с императором лицом к лицу. Его охраняли львы, изготовленные из бронзы или из дерева, которые «били хвостами о землю и, разинув пасть, подвижными языками издавали рычание». После обычного тройного поклона Лиутпранд, взглянув, обнаружил «[Константина VII], кого прежде видел сидевшим на небольшом возвышении, почти под самым потолком зала и облаченным в другие одежды»[389]. Хотя в таких трюках есть нечто детское, техника, которая ими управляла, была изощренная. «Зачастую в пустяковых артефактах историки техники узнают начало богатой и длительной традиции, ведущей… к точным механизмам современной науки и промышленности»[390]. Придворный церемониал был формой театра, призванной возвеличить императора, подчеркнуть «гармоничное движение вселенной» в пользу императора и «явить его величественным и прекрасным и произвести впечатление на подданных» и на прибывших к нему послов[391]. Лиутпранд говорит, что «[Константин] тогда ничего не сказал….но через логофета осведомился о жизни и здоровье Беренгария»[392]. Вслед за этими любезностями секретарь отпустил Лиутпранда кивком головы.

Обычаем послов было поднесение даров, но Беренгарий отправил лишь одно письмо, «насквозь лживое». Поэтому Лиутпранд преподнёс набор даров, данный его отчимом, «от имени Беренгария и постарался словами насколько возможно приукрасить сей малый дар». Он поднёс Константину набор оружия, щиты, котлы и «четырёх хорезмийских рабов, которые для названного императора были ценнее всех [прочих даров]. Хорезмийцами же греки называют молодых евнухов»[393]. Трудно понять, как Константин мог посчитать этих евнухов «ценнее всех» прочих даров, учитывая то, ч то у него был дворец, полный евнухами и рабами. Но эти дары оказались в состоянии обеспечить Лиутпранду приглашение на императорский пир, во время которого было дано удивительное акробатическое представление. После пира Константин одарил Лиутпранда богатыми дарами[394].

В Вербное воскресение 950 г. он был вновь приглашен во дворец, на этот раз на церемонию ежегодной выплаты имперским чиновникам и придворным. Это происходило в большом зале девятнадцати столов. Здесь Константин стоял у большого стола, покрытого мешочками с золотом и драгоценными серебряными покровами. Чиновники были собраны по порядку рангов для получения их жалованья из рук императора. Эта церемония подчеркивала личные связи Константина с его сотрудниками и их зависимость от него. Им платили ежегодно золотом, многие получали больше, чем они были в состоянии унести сами. Константин отправил своего логофета спросить Лиутпранда, как ему нравится эта церемония. Всегда оставаясь приспособленцем, Лиутпранд ответил: «Очень понравилась… если бы принесла мне доход». Цитируя евангельскую историю о богатее в аду и бедном человеке Лазаре на небесах, он более или менее открыто просил у императора подаяния. «Император засмеялся и, несколько смутившись, кивнул мне головой, чтобы я подошел к нему, после чего охотно вручил мне большой плащ вместе с фунтом золота, который я принял ещё охотнее»[395].

Фунт золотых монет представлял собой не слишком большую сумму; в «Антаподосисе» он говорит, что это было эквивалентно тому, что ежегодно получали третьеразрядные рыцари, управляющие и казначейские и административные чиновники. На этом месте история внезапно обрывается;«Антаподосис» остался незавершённым.

Лиутпранд, кажется, оставался в Константинополе около семи месяцев, возможно, до Пасхи 950 г., чтобы изучить греческий язык. Впоследствии он использовал греческие слова и выражения в своих сочинениях, очевидно, демонстрируя свою лингвистическую эрудицию обществу, где очень немногие могли говорить или писать на чужом языке. К тому же он установил в Константинополе добрые отношения с некоторыми представителями правящей элиты и, вернувшись в Италию, был признан экспертом по Византии.

Но Лиутпранд не был счастлив, трудясь на Беренгария II. И не только он один. «Воздаяние [Беренгария] довело бы меня до отчаяния, если бы не поступил он подобным образом со многими из моих товарищей»[396]. Проблема, вероятно, была отчасти связана с конфликтом Беренгария с североитальянскими городами и епископами, которые были их фактическими правителями, часто совместно с собраниями граждан. Имея укрепления, города могли сопротивляться вторжениям мадьяр, и они приобретали влияние за счет сельской землевладельческой аристократии, которая страдала от венгерских набегов. В результате, говорит Джеффри Барракло, «епископ и коллектив граждан совместно добивались привилегий, которые делали их независимыми от графа и графства, и удерживали их». Правители, подобные Гуго и Беренгарию, никогда по-настоящему не контролировали эти городские центры, а это на деле означало передачу «высшей власти в руки ломбардских епископов. Возможно, они не могли сделать кого-либо королём; но и ни один король не мог сохранить надолго свои позиции без их поддержки или вопреки их оппозиции»[397]. Именно эти епископы воодушевили Оттона I прийти в Италию для того, чтобы избавиться от Беренгария II. Всегда отличавшийся ловкостью в политических делах, Лиутпранд быстро почувствовал, в каком направлении она движется. Саксонская звезда восходила, и это должно было мотивировать его перемещение ко двору Оттона.

Несомненно, его печаль углубилась, когда Беренгарий в 950 г. был коронован королём Италии. Это в сочетании с отказом короля финансировать дипломатическую миссию Лиутпранда было для него, вероятно, последней каплей. Когда Оттон I в 951 г. вторгся в Италию, Лиутпранд немедленно осознал, что правление Беренгария закончено и что местом, где следует находиться, был германский двор. Лиутпранд пересек Альпы где-то в начале 950-х гг. с тем, чтобы присоединиться к беспрерывно возрастающей толпе итальянцев при дворе Оттона. Будучи теперь слугой Оттона, Лиутпранд постарался изобразить Беренгария II и его жену Виллу главными негодяями в «Антаподосисе».

Для стиля Лиутпранда, движимого идеей возмездия, характерна история, которую он рассказывает о королеве Вилле. Лиутпранд говорит, что на службе у Виллы «был один священник, капеллан по имени Доминик, [человек] малого роста, [с волосами] цвета сажи, мужиковатый, вечно небритый, грубый и неотёсанный варвар, суровый, косматый, блудливый, вздорный, дурной, упрямый и злой». Вилла вверила своих дочерей, Гизелу, Гербергу и Доминику, для обучения грамоте В действительности, согласно Лиутпранду, Вилла страстно желала этого «неотёсанного, грязного священника» и использовала его близость к девочкам для того, чтобы давать ему «роскошные яства и дорогую одежду» и, в конце концов, совратить его. Их отношения были «не только известны управляющим и другой дворовой прислуге, но были на устах и у всех торговцев в городе», очевидно, у всех, кроме Беренгария! Однажды ночью «этот неотёсанный мужлан», совершая свой путь к ложу Виллы, потревожил собаку. Она залаяла и укусила его несколько раз, разбудив весь дом. Когда его спросили, что он тут делает, Вилла вмешалась первая и сказала всем: «Этот негодяй шёл к нашим женщинам». Поняв намек своей любовницы, Доминик подтвердил, что это была правда. После этого Вилла, «стремясь его погубить, обещала награду тому, кто лишит его жизни. Но, поскольку все были богобоязненны, смерть его пришлось отложить… [Она] обратилась к услугам гаруспиков и знахарей, надеясь, что их заговоры помогут ей». Слухи дошли до Беренгария, и он спросил, что случилось. «Не знаю, их ли заговоры помогли ей, мягкость ли Беренгария, повествует Лиутпранд, но дух его склонился к тому, чтобы добровольно глупый рот свой протянуть к недоуздку… Беренгарий ещё сильнее стал любить свою жену. Бедный Доминик был кастрирован, и Лиутпранд сообщает, что «те, кто его кастрировал, говорили, что… он был вооружен как Приап», что, по его словам, объясняет влечение Виллы[398].

Кем была Феофано? Она состояла в родстве с Цимисхием, но не принадлежала к числу багрянородных, рожденных во дворце. Появившаяся на свет в Константинополе в 960 г. Феофано являлась дочерью приближённых ко двору аристократов Константина Склира и Софии Фоки, а также племянницей Никифора II Фоки[424]. На момент женитьбы ей должно было исполниться как минимум двенадцать — минимальный брачный возраст для девочки, но, вероятно, на год или два больше. Видукинд Корвейский называет её puella — девушкой, достигшей половой зрелости (подходящий возраст для замужества). В её брачном договоре, копия которого (возможно, принадлежавшая самой Феофано) хранится в Нижне саксонском государственном архиве в Вольфенбюттеле, о ней говорится как о neptis clarissima, «сиятельнейшей племяннице» императора. Несмотря на то что его жена состояла в родстве с убитым Никифором Фокой, отец Феофано поддерживал Иоанна Цимисхия, и Феофано взрослела, пребывая рядом с самыми могущественными людьми. Смышлёная девушка наверняка имела неплохое представление о византийской культуре, имперской идеологии, церковных делах и политике. Несомненно, она была очень умной и способной к адаптации девушкой, а потому для неё не представляло большого труда приспособиться к саксонским порядкам. Когда стало ясно, что дипломатические соображения требуют выдать её замуж за Оттона II, она, очевидно, прошла ускоренное обучение латинскому языку, манерам и правилам этикета, необходимым в её новом положении.

Так, в возрасте примерно четырнадцати лет Феофано выехала вместе с посольством архиепископа Геро в Рим. В своей «Хронике» Титмар (II. 15) пишет, что её «сопровождала блестящая свита с богатыми дарами». Она намеревалась пустить в ход весь свой ум и усердно учиться жить в новых условиях, не в последнюю очередь освоить литературную и разговорную латынь, а также некоторые диалекты, на которых говорили подданные её мужа. В Трире специально для помощи ей в изучении латинского изготовили греколатинскую псалтырь[425]. Ей также нужно было в определённой степени овладеть староверхненемецким. Латинский наверняка помог справиться с итальянским. Хотя итальянский восходит к разговорной латыни, он возник в X в. как самостоятельный язык с несколькими диалектами. Как следует из «Магдебургских анналов» (под 982 г.), Феофано была весьма сведуща в языке, овладела и литературным, и разговорным языком. Судя по всему, молодая женщина продемонстрировала необыкновенные работоспособность и ум.

Вместе со священником, советниками, камеристками и служанками, смотревшими за её гардеробом, украшениями и богатым приданым, привезённым с нею, Феофано прибыла на корабле в Отранто, что в византийских владениях Италии, откуда они продолжили путь по суше и преодолели 325 миль (520 км) по направлению к границе княжества Беневенто, где их по поручению Оттона I встретил епископ Дитрих Мецский. Он провожал их до Рима, и там Феофано впервые встретилась со своим женихом.

Оттон II имел прозвище Rufus, «рыжий», за цвет волос. В 967 г. его короновали в качестве соправителя императора, когда впервые появились планы брака с византийской принцессой, хотя какой-либо власти ему не дали. Сын Оттона I от второй жены, Адельгейды, был человеком умным и хорошо образованным. Хотя мальчик и не отличался высоким ростом, Титмар (III. 1) говорит, что он обладал выдающейся физической силой, которая поначалу «толкала его на разные буйства»; он «не внимал мудрым советам, однако подвергшись порицанию со стороны многих, научился сдерживать себя с помощью похвальной добродетели». Другими словами, он повзрослел. Феофано способствовала этому, они стали править вместе. Таков был обычай Отгонов: императрица не только смотрела за королевским хозяйством, но и помогала в управлении королевством.

Женитьба Феофано и Оттона II сопровождалась поистине грандиозной церемонией. Её отпраздновали перед алтарём собора Святого Петра 14 апреля 972 г., сразу после коронации императрицы папой Иоанном XIII. Среди гостей на свадьбе был один из великих умов своего времени, бывший наставник Оттона II, Герберт Орильякский. Многих поразила красота Феофано, однако ни одного её подлинного изображения, к несчастью, не сохранилось. В брачном договоре за Оттоном II закреплялись её земли и имущество Германии, Италии и Нидерландов. Однако то обстоятельство, что она не была багрянородной, вызывало немало нареканий. Некоторые советники Оттона I, и Лиутпранд, возможно, в их числе, намекали ему, что византийцы обманули его. Титмар (II. 15) утверждает, что «были такие, кто старался отговорить императора от этого союза и советовал отослать невесту домой». Но хотя Оттон I и пребывал в зените могущества, он уже постарел и устал почти за шесть лет пребывания в Италии вдали от родной Саксонии. Его беспокоило обеспечение преемственности. Феофано была эффектной молодой дамой, и едва ли она приехала с пустыми руками. И дело не только в сокровищах; она привезла с собой дружбу Иоанна I Цимисхия и свободу для множества пленников, в том числе старого друга и вассала Оттона I, Пандульфа Железной Головы, которого император послал управлять Центральной Италией от своего имени. Итак, он решил, что Феофано останется.

Учитывая, что в Саксонии были недовольны его долгим отсутствием на родине, Оттон I и молодожёны отправились в Германию вскоре после свадьбы. В новых условиях Феофано быстро преобразилась, особенно если учесть влияние со стороны её свекрови, императрицы Адельгейды. Последняя считала себя ответственной за воспитание невестки. Вместе со своей дочерью, аббатисой Матильдой Кведлинбургской, Адельгейда стала вводить Феофано в курс её обязанностей как будущей императрицы. Будучи дамой весьма влиятельной, Адельгейда поддерживала связи с несколькими королевскими домами, а потому в её интересах было контролировать Феофано. Но молодая женщина не так легко поддавалась влиянию, и между нею и императрицей, по-видимому, возникли напряжённые отношения. По-видимому, именно это стало одной из причин нареканий в адрес Феофано после её смерти. В отличие от Адельгейды золовка Феофано, аббатиса Матильда, стала её советницей и подругой.

Латынь в этом стихотворении отличается исключительной выразительностью; автор использовал уменьшительные выражения вроде pusiloe («малыш»), filiole («сынок»), puerile («мальчик») и fratercule («братец»), передающие ощущение нежности вызывающие, по словам Босвелла, «множество ассоциаций, светских и религиозных, эротических и духовных, напоминающих чувства отца и любовника»[446]. Как отмечает Хелен Уодделл, «стихи Готшалька представляют собой наиболее музыкальный текст из всех, что были созданы в Европе за века», в то время как их лиризм перекликается с сократовскими рассуждениями о благородной и чувственной дружбе[447]. В эпоху Каролингов франки придавали огромное значение мужской дружбе, поэтому Балафрид ответил Готшальку не менее изящным стихотворением «Ad amicum» («Моему другу»). Однажды вечером в монастырском саду Райхенау (его перу принадлежит книга «De cultura hortorum», посвящённая садоводству). Валафрид глядит на луну и звёзды, размышляя о том, что небеса соединяют «двоих, что любили, а теперь далеки друг от друга, но, соединённые узами любви, в сердце своём они вместе»[448]. Это было то самое проявление нежности, в котором так нуждался Готшальк. Уодделл называет его «глубоко страдающим трагическим персонажем», находящимся во власти «тёмной стихии своем мрачной и чувственной искренности»[449].

Валафрид внезапно умер в 849 г. Живя в начале XXI в., нельзя не задать вопрос: были ли эти отношения исключительно платоническими? Данные наших источников со всей определённостью свидетельствуют о существовании гомосексуальных связей в некоторых монастырях и вообще в клерикальной среде, при том, что в IX–X вв. такие связи обычно не рассматривались как греховные. Если где-то происходило что-либо подобное, окружающие в целом терпимо к этому относились, поскольку гомосексуальные отношения не могли привести к появлению нежеланного потомства или угрожать целостности церковного имущества и не были связаны с религиозными табу в отношении женщин и менструационных циклов. Так или иначе, но ответить на поставленный вопрос со всей определённостью не представляется возможным.

Когда Готшальк вернулся в Фульдское аббатство, он был явно от этого не в восторге, а потому заявил, будто Рабан, который в то время являлся аббатом, вынудил его, Готшалька, принести монашеские обеты и выбрить тонзуру против его воли. Готшальк испросил для себя позволения распроститься с монашеской жизнью и потребовал вернуть ему его наследство. Рабан, будучи убеждённым консерватором, свято оберегавшим свои властные прерогативы, ответил Готшальку категорическим отказом, мотивирован своё решение тем, что подобное проявление «либерализма» с неизбежностью повлекло бы за собой социальные потрясения. Помимо всего прочего, это было время, когда шла междоусобная война между императором Людовиком I Благочестивым и его сыновьями, так что Западно-Франкское королевство уже испытало на себе последствия тех самых социальных потрясений, которых так боялся Рабан.

Готшальк утверждал, что монашеская жизнь сродни рабству, которое не в силах терпеть свободные саксы, подобные ему. Рабан считал такие взгляды еретическими. Б своём трактате «Dе oblatione puerorum» («О пожертвовании мальчиков») он признал, что монахи суть рабы, но рабы Божии, и притом рабы особого свойства. Оспаривать это утверждение означало «бороться против Господа», вставая на те позиции, которые противоречили католическому вероучению[450]. В июне 829 г. в Майнце состоялся синод, на котором Готшальку, использовавшему поддержку своей семьи, была дарована свобода под тем условием, что он не будет впредь претендовать на возврат своего наследства. Вскоре после этого синод в Вормсе, на котором председательствовал Людовик Благочестивый, подтвердил данное решение, и Готшальк сделался кем-то вроде странствующего учёного. Он посетил аббатства Корой близ Амьена и Овилле (спустя века оно получило известность как обитель, где жил монах Пьер Периньон, в честь которого была названа известная марка шампанского «Дом Периньон»), а также побывал в Реймсе, где прожил какое-то время при дворе архиепископа Эббона.

По неизвестным причинам Готшальк вновь оказался в монастыре, на сей раз в аббатстве Орбе в суассонском диоцезе. Там он надолго не задержался, поскольку оказался под подозрением у имперских властей благодаря своей близости к архиепископу Эббону, который поддерживал Лотаря в его борьбе с родным отцом, Людовиком Благочестивым. В 835 г. Готшальк был опрометчиво рукоположен в пресвитеры без ведома cyaccoнского епископа Ротхада. Он вновь отправился странствовать, на сей раз в качестве миссионера; этот статус позволил ему обойти такое правило монашеской жизни, как stabilitas loci («постоянство места», или «оседлость»), означавшее, что человек, поступивший в монастырь, должен оставаться в нём до конца своих дней. Подвиг миссионера стал для Готшалька предлогом для бегства из монастыря. Благодаря Валафриду Страбону он свёл знакомство с образованным и благочестивым франкским герцогом Эбергардом Фриульским, который был женат на Гизеле, дочери Людовика Благочестивого и сестре Карла Лысого. В 829–838 гг. Валафрид пребывал в Аахене в качестве наставника Карла Лысого и духовника императрицы Юдифи Баварской, второй жены Людовика Благочестивого. Эбергард собрал богатую библиотеку и состоял в переписке с учёным и богословами.

Мы мало что знаем о годах пребывания Готшалька в Италии. Он мог побывать в Риме и даже в Болгарии. Известно, что какое то время он находился в Северной Далмации (совр. Хорватия) и качестве миссионера. Область Фриули представляла собой марку, находившуюся на границе Далмации; это регион был населён хор ватами, которые в то время ещё только приобщались к христианству. Правил Хорватией верный союзник франков герцог Борма (ум. в 821 г.). Существует предположение, что «герцог Борма был не кто иной, как Бернон, отец Готшалька»; это предположение позволяет понять интерес монаха к этому региону, а также его пребывание здесь в качестве миссионера в 846–848 гг.[451]

Во Фриули на Готшалька вновь обрушились несчастья. «Анналы» Сен-Бертенского монастыря сообщают, что Готшальк, «возгордившись своей учёностью, всецело посвятил себя распространению еретических учений. Он отправился в Италию будто бы с благочестивыми намерениями, однако вскоре был с позором оттуда изгнан. Затем он проник в Далмацию, Паннонию и Норик; рассуждая о сомнительных вещах, он устно и письменно проповедовал учения, совершенно расходившиеся с нашей верой, особенно по вопросу о предопределении»[452]. Учение Готшалька о предопределении во многом определило драматический финал его жизненного пути.

Готшальк внимательно изучил учение Блаженного Августина о благе, свободе и предопределении. Проще говоря, Августин полагал, что человеческая природа оказалась настолько испорченной грехами и пороками, что человек не может рассчитывать на спасение. Следовательно, мы всецело зависим от Божией милости. По причинам, недоступным человеческому разумению, Господь дарует конечное спасение и жизнь вечную тем, кого он свободно избрал. Разделяя учение о свободе воли (хотя это трудно понять), Августин утверждает, что всё зависит от Бога. Спасение не зависит от поступков, которые мы совершаем; оно зависит исключительно от Бога. Это опасное утверждение, поскольку подразумевает вывод: если Господь предопределил немногих ко спасению, следовательно, всех остальных Он обрёк на вечную гибель; то, что навыкают «позитивным предопределением». Августин в своих рассуждениях так далеко не заходит, хотя он приближается к такому умозаключению в своём трактате «О Граде Божием». Это была та области теологии, вступить в которую вслед за Августином большинство средневековых теологов было не готово.

Однако Готшальк прошёл этот путь до конца. Он верил в предопределение и пришёл к убеждению, что спасение — это произвольный дар, которым Господь награждает немногих избранных и лишает всех остальных, вне зависимости от их нравственного облика. Эти идеи Готшалька скоро начали получать признание. Они производили впечатление в первую очередь на тех, кто страшился вечной погибели. В то же время идеи Готшалька вызывали сильную обеспокоенность в среде епископата. Наконец, длинная рука Рабана, ставшего к тому времени архиепископом Майнца, дотянулась до Готшалька в далёкой Далмации. Рабан направил письма графу Эбергарду и епископу Вероны с нападками на учение Готшалька о предопределении. Готшальк поспешил вернуться в Фульду, где аббатом был тогда его друг Хаттон. Хотя прежде Готшальку удалось отстоять свою личную свободу, теперь ситуация изменилась: Рабан был одним из самых могущественных людей в империи, а Готшальк нищим монахом-скитальцем, к тому же одержимым еретическими идеями. Ирландец Иоанн Скотт Эриугена, являвшийся, без сомнения, наиболее выдающимся мыслителем IX в., к сожалению, был привлечён к организованной травле еретика.

1 октября 848 г. имперским сеймом, на котором председательствовал Людовик Немецкий и присутствовал Рабан, Готшальк «был изобличён и осуждён. После этого ему пришлось вернуться в главный город (civitas) его диоцеза, а именно в Реймс, где кафедру [архиепископа] занимал преподобный отец Гинкмар». О чём умолчали «Бертинские анналы», так это о том, что Готшальк был подвергнут публичной порке. Из Реймса он отправился в Орбе, где ожидал вызова в суд от Гинкмара, который стремился раз и навсегда разделаться с учением Готшалька. В марте 849 г. состоялся синод в Кьерси, что к северо-западу от Суассона. Вновь осуждённому Готшальку был вынесен «приговор, который заслужила его злокозненность. Самый ревностный защитник христианской поры, король Карл [Лысый]… повелел Готшальку предстать перед ним. В назначенное время еретик был доставлен и подвергнут публичной порке, а книги с его учением были преданы огню»[453]. Он был лишён сана и заточён в аббатстве Овилле.

Идеи Готшалька продолжали жить, и у него самого нашлись защитники. То тут, то там достоянием гласности становились сомнения в справедливости выдвинутых против Готшалька обвинений, однако более десяти лет Гинкмар стойко отбивался от нападок со стороны многих епископов, недовольных тем, как обошлись с Готшальком. Сам папа Николай I (858–867) вмешался в этот конфликт и в 863 г. распорядился, чтобы Готшальк и Гинкмар предстали перед двумя папскими легатами на соборе в Меце. Оробевший Гинкмар сообщил Николаю, что он слишком поздно получил папское послание, чтобы принять участие в работе собора и что, если папа желает судить Готшалька, он волен это сделать, если же захочет освободить, он, Гинкмар, не станет этому препятствовать. Однако за этим ничего не последовало; к тому времени, видимо, Готшальк впал в помешательство. Он умер в октябре 868 г., перед смертью умоляя о причастии, которого он был лишён на протяжении двадцати лет. Непреклонный Гинкмар соглашался допустить Готшалька к причастию только при условии его отречения от ереси. Готшальк отказался отречься и умер без покаяния. По словам Евгена Эвига, Готшальк являлся «выдающейся личностью, наделённой редкими дарованиями… Он был человеком необычайной внутренней силы… которая нашла своё выражение в его бессмертной поэзии»[454]. Большая часть произведений Готшалька была утеряна. Лишь в 1931 г. учёный бенедиктинский монах Дом Жермен Морен обнаружил его сочинения в библиотеке Бонгара, находящейся в Бернском университете. Эти рукописи были опубликованы в 1945 г.

История Готшалька наглядно показывает огромное значение монашества в структуре европейского общества X в. В этом обществе бытовало представление о том, что монахи и монахини в своей земной жизни уподобляются святым, живущим на небесах. В самом деле, многие монахи, такие, как Рабан Мавр, были глубоко вовлечены в мирскую суету, хотя в основе монашеского идеала лежал созерцательный образ жизни. И в то время как далеко не все монахи были образованными людьми, монастыри оставались центрами науки и образования. Монашество стояло вне подвижных границ королевств и выходило за пределы локальной политики периода раздробленности. Монастыри были маяками стабильности и просвещения в том политическом пространстве, для которою характерно отсутствие какого бы то ни было государственного единства.

Монашество не осталось в стороне от политических преобразований Карла Великого, который поручил монаху-аскету Бенедикту Анианскому (ок. 750–821) реформировать монастырские правила и распространить устав Святого Бенедикта Нурсийского на все монастыри в империи. Эта реформа явилась одним из самых значительных и прочных достижений императора, переживших его на века; в результате монашество стало той основой, на которой выросла культура не только X в., но и последующих столетий. Монашеская община (familia) предоставила людям той эпохи шанс преодолеть жёсткие сословные барьеры, стоявшие на пути выходцев из простонародья. Не все монахи были священниками; весьма многочисленное само по себе меньшинство было представлено обычными «братьями», не имевшими сана и не являвшимися клириками. Принадлежность к мужской или женской монашеской общине означала, что человек относится к той весьма немногочисленной элите, которую отличало умение читать и писать. Это обстоятельство надёжно гарантировало кров, пропитание и должный уход в случае болезни. Зачастую служащие монастырских лазаретов разбирались в лекарственных травах и терапии гораздо лучше мирских врачей. Монашеская жизнь обеспечивала систему основных социальных гарантий и играла роль стабилизатора, который сглаживал социальные противоречия. В иерархическом обществе монашество являлось той средой, где все были равны, а социальный статус, по крайней мере в теории, мало что значил. Тем не менее различия в социальном происхождении монахов с неизбежностью вели к разного рода конфликтам внутри монашеской общины (пример — история Готшалька).

Хотя большинство монахов рекрутировались из числа детей-облатов, некоторые приходили в монастырь уже в зрелом возрасте, имея за плечами более или менее продолжительную жизнь в миру. Большая часть выдающихся деятелей из числа монашествующих принадлежала ко второй группе, тогда как монастырские учёные и хронисты были выходцами из первой, что отражало, без сомнения, существенные различия в становлении личности: облаты с младых ногтей воспитывались в тесных рамках монастырского пространства, получая при этом прекрасное образование, в то время как монахи, пришедшие в монастырь в зрелом возрасте, приносили с собой опыт взросления и возмужания в миру, обладая более широким кругозором. Порой мужчины приходили в монастырь, чтобы там умереть. Так, император Лотарь I стал монахом в аббатстве Прюм за шесть дней до смерти (сентябрь 855 г.). Дело в том, что удручённый болезнями человек, в конце жизни особенно нуждавшийся в уходе, обретал его, став монахом.

Говоря языком цифр, существовали крупные монастыри, такие, как Фульда, Горце и Корби, где временами насчитывалось до 300 монахов; аббатства среднего размера, в которых проживали от 70 до 100 насельников; наконец, небольшие обители, обычно насчитывавшие до 12 монашествующих. Как правило, монахам принадлежали все земли вокруг монастыря. В X в. эти владения были весьма небольшими; их едва хватало для пропитания монахов и крестьян, арендовавших землю у монастыря.

Все монастыри в Западной Европе были бенедиктинскими, жившими по уставу Святого Бенедикта Нурсийского (ок. 480 550). В соответствии с бенедиктинским уставом, монахи приносили обеты послушания (включая бедность и целомудрие), «оседлости» (хотя в эту эпоху было немало бродячих монахов) и «обращения сердца». Мы располагаем архитектурным планом идеальной обители, возможно, разработанным для монастыря Сен-Галлен и скорее всего воплощённым в Райхенау. Являясь образом Града Небесного на земле, план представляет собой «виллу» с математически точно рассчитанными пропорциями, стремящуюся к гармонии сфер, где предусмотрено всё необходимое для жизни. На плане мы видим жилые и хозяйственные помещения, предназначенные для 95 монахов и 12 послушников, а также каменную церковь и примыкающий к ней клуатр с аркадой. Над помещением с очагом располагалась спальня (повсеместный холод в зимнее время года представлял собой серьёзную проблему даже в так называемый «период оптимального климата», т. е. в IX–XII вв.); кроме того, здесь находились трапезная, кухни, винные погреба, лазарет, огород, школа, бани, уборная, монастырская гостиница и рядом отдельное здание, в котором приезжие монахи могли спокойно поспать вдали от шумной суеты, возникавшей среди ночи по вине припоздавших путешественников. Согласно уставу снятого Бенедикта, бедняка или странника следовало принимать как самого Христа, предоставляя ему кров и еду. На плане также показаны место для торговли с мастерскими ремесленников, жилыми помещениями для прислуги, скотный двор и фруктовый сад. Тепло и свет обеспечивались огнём в очаге и восковыми свечами.

Если социальная роль монастыря достаточно ясна, то каково же было его религиозное назначение? Во-первых, монахи и монахини жили в соответствии с религиозными предписаниями не только ради собственного спасения; их монашеская жизнь характеризовалась более широкими социальными, политическими и религиозными целями. Себя они рассматривали как «воинство Христово», для которого полем битвы являются сердца людей. Это то, что светскому сознанию труднее всего понять. Дня людей X в. духовный мир был не менее (если не более) реален, чем окружающий мир; природа, политика, общественные отношения. Для этих людей защита и безопасность их сообщества зависела от молитв, строгой жизни и добрых дел монахов и монахинь, передовой линии «бойцов духа», отражавших натиск сил зла и сатаны. Как свидетельствуют статуты большого аббатства в Винчестере аббат препоясан духовным оружием, подкреплённым фалангой монахов, которые наделены небесным даром защищать с помощью Христа короля и духовенство от тщетных ухищрении демонов»[455].

Кроме того, монахи исполняли епитимьи во искупление чужих грехов. Церковная система наказаний предусматривала довольно тяжёлые епитимьи (обычно различные формы поста), в том числе и за коллективные грехи. Поскольку все люди грешны, их жизнь в течение длительного времени вполне могла быть ограничена какими-либо запретами, являя собой, по сути, одни бесконечные епитимьи. Однако этого не происходило, поскольку считалось, что кто-то мог исполнять епитимью за другого человека. Даже такой крайний ригорист, как Пьетро Дамиани, говорит: «Когда священники налагают епитимью на некоторых грешников, порой они назначают определённую сумму денег за несоблюдение постов в течение года, так что те, кто страшится длительного воздержания, могут искупить свои прегрешения милостыней»[456]. В этом смысле вся жизнь монаха была одной сплошной епитимьей за чужие грехи. Монахи исполняли епитимьи посредством Opus Dei, Божьего дела, состоявшего из слушания мессы и пения псалмов семь раз в день, а также учёных занятий, тяжёлого физического труда и, помимо всего прочего, послушания. Изначально святой Бенедикт предполагал, что подавляющее число монахов будет происходить из мирян, однако к X в. большая часть монахов имели священнический сан, поскольку в то время как «молитвы всех верующих хороши, но лучшие — это те молитвы, которые возносят во время мессы монашествующие священники»[457]. Особенно это относилось к панихидам.

Это обстоятельство объясняет, почему короли и магнаты постоянно основывали монастыри и откуда возникла такая заинтересованность в продолжении реформирования монашеской жизни. Обычные монахи и монахини видели, как деньги вторгаются в религиозную жизнь, так что всегда существовал соблазн купить себе освобождение от наиболее строгих предписаний монастырского устава. Мы уже наблюдали коррупцию в монастырях, находившихся в самом Риме, а также на территории Патримония Святого Петра (таких, как Фарфа). Именно поэтому к началу X в. возникла потребность в semper reformanda, «непрерывном реформировании»; это был обращённый к монашеству призыв вернуться к изначальному бенедиктинскому идеалу. В Лотарингии такие обители, как Горце близ Меца, аббатства Трира и Айнзидельна в Швейцарии, стали центрами реформы; в Западно-Франкском королевстве эту роль исполняли аббатства Флёри и Клюни. В Англии видным реформатором монашества стал святой Дунстан. По мнению Джеффри Барраклу, «трудно переоценить важность этих реформаторских течений в изменении настроений в обществе». Он считает, что «возрождённое монашество сводило на нет значение региональных различий и подготавливало создание единой цивилизации» и «общего чувства идентичности». Кроме того, реформы стимулировали развитие литературы и искусства[458]. Эти реформаторские течения получили весьма широкое распространение, тем самым повсеместно внедряя те идеи и культуру, которые стали основополагающими в процессе эволюции Запада.

Вне всякого сомнения, наиболее значительная из этих реформ зародилась в аббатстве Клюни в Южной Бургундии. Одна из проблем, с которыми сталкивались монастыри, заключалась в том, что зачастую их основывали светские магнаты, рассчитывавшие на то, что эти монашеские общины будут возносить молитвы и служить обедни за здравие или за упокой как их самих, так и членов их кланов. Другая проблема состояла в том, что те, кто передал монастырю земельный надел или иное имущество в качестве вклада, естественным образом считали себя их владельцами. Мирская собственность стала одним из проклятий церкви и монашеской жизни. Зачастую худшие беды для монастыря проистекали от потомков его основателя. Те считали, что имеют полное право вмешиваться в жизнь монастыря, назначая аббатами мирян или лиц, которые даже не жили в монастыре. В большинстве своём эти люди были членами феодальных кланов; все они становились аббатами с целью обеспечения контроля над монастырскими доходами и земельными владениями, что, безусловно, ослабляло приверженность монахов к уставу. В результате социального кризиса в конце IX в. стандарты монашеской жизни и соблюдение устава существенно снизились. Многие монастыри были разрушены, и контроль светских властителей над духовной жизнью распространился повсеместно.

Ситуацию коренным образом изменила клюнийская реформа. Основанное в 910 г. в широкой долине, окаймлённой поросшими лесом холмами, аббатство Клюни было расположено в любимых охотничьих угодьях Гильома I Благочестивого (875–918), герцога Аквитании и графа Оверни. Под влиянием своей жены Ангельберги Гильом подарил участок земли аббату Бернону из Бом (совр., местечко Бом-ле-Мессьё), стороннику церковной реформы в духе святого Бенедикта Анианского. Бернон сплотил вокруг себя братию из 12 монахов, и 11 сентября 910 г. герцог Гильом издал хартию о создании аббатства Клюни «с двором и земельным владением и церковью… вместе со всеми вещами, принадлежащими к ней, домами, часовнями, крестьянами обоих полов, виноградниками, пашнями, лугами, лесами, водоёмами, доходами и приходами… полностью и без изъятия». Согласно тексту «Хартии Клюни», Гильом полагал, что Бог «предоставил возможность богатым людям, благодаря правильному использованию их временных богатств, стяжать для себя вечную награду». Поэтому он желал бы вернуть «некоторую часть [Богу] ради спасения моей души». Монастырь был посвящён святым Петру и Павлу: «Монахи сойдутся и будут жить здесь в соответствии с уставом Святого Бенедикта, и всё это время они будут владеть и пользоваться указанными вещами». После смерти Бернона «означенные монахи будут иметь власть и полномочия, чтобы избрать любого из своей среды… на должность аббата». «Хартия» передавала монастырь непосредственно под покровительство папства.

Чтобы обеспечить будущее монастырской братии, Гильом постановил, что «ни один из светских князей, ни один граф, ни один епископ и даже ни один понтифик вышеупомянутого римского престола не должен покушаться на собственность этих слуг Божьих, или отчуждать её, или ущемлять её, или обменивать её, или передавать её кому-либо в качестве бенефиция, или ставить над ними какого бы то ни было прелата против их воли»[459]. Другими словами, Клюнийское аббатство освобождалось от любой церковной или светской власти и должно было подчиняться непосредственно Риму, который был далеко и в ту эпоху, как мы видели, не пользовался особым влиянием. Папа Иоанн X в 928 г. принял Клюни под своё покровительство, а в марте 931 г. Иоанн XI подтвердил «свободу, блага и привилегии» аббатства. Означенные привилегии были подтверждены и последующими папами, а в 999 г. Григорий V (996–999) даровал Клюни полное освобождение от контроля со стороны епископата. Лишь аббат имел право приглашать епископов в Клюни отслужить торжественную мессу или рукоположить в сан кого-либо из монахов[460].

С самого начала Клюнийское аббатство процветало благодаря сильной и эффективной власти. Верной строго следил за соблюдением устава; после смерти Бернона в 927 г. аббатом стал его ученик Одон. Право аббата назначать себе преемника в Клюни превратилось в норму, обеспечившую преемственность (даже несмотря на то, что это право сводило на нет обещание, данное Гильомом в «Хартии», что монахи смогут сами выбирать себе аббата). Являвшийся насельником монастыря с самого его основания, Одон был аббатом в 927–942 гг. Человек по натуре гибкий, щедро благотворивший бедным и отверженным, он установил высокий стандарт монашеской жизни, требуя от братии соблюдения обетов молчания, целомудрия, простоты, а также постоянного молитвенного бдения и пения псалмов во время богослужений. Если говорить об основном наполнении монашеской жизни, то в Клюни литургическая практика получила приоритет перед тяжёлым физическим трудом.

Успех реформирования Клюнийского аббатства вдохновил Одона на попытку распространения реформы на более широкое монашеское сообщество. Приглашённый Альбериком II заняться реформированием местных монастырей, Одон после 936 г. шесть раз приезжал в Рим; обосновавшись в базилике Сан-Паоло-Фуори-ле-Мура, он стал приором для всех монастырей в Патримонии Святого Петра. Несмотря на то что визиты Одона были слишком непродолжительными, чтобы достигнуть значительных результатов, он сумел убедить большинство монастырей Патримония присоединиться к принятому в Клюни строгому следованию бенедиктинскому уставу. Реформа так же быстро распространилась среди монастырей Бургундии и Южной Франции. Многие монахи сами приезжали в Клюни, и вскоре движение стало напоминать современную церковную организацию с подчинёнными общинами, созданными в русле клюнийской традиции под надзором приора, ответственного перед аббатом Клюни. Сегодня в Южной Бургундии повсеместно встречаются храмы, многие из которых были построены в клюнийском стиле уроженцами Ломбардии (Северная Италия), а также монастырские поместья, которые становились собственностью аббатства по мере роста его богатства и влияния. Значение этих поместий трудно переоценить: клюнийские аббаты уделяли большое внимание управлению хозяйством и обретению гарантий от финансового вмешательства со стороны светских властей и епископата.

Клюнийское аббатство сохраняло за собой лидерство в деле реформирования монашеской жизни на протяжении многих лет. Преемники аббата Одона были не только людьми святой жизни, но и способными администраторами, поэтому их часто приглашали в другие монастыри для оказания содействия их реформированию. Отличавшегося смирением и личной скромностью Одона не раз призывали помочь в урегулировании политических конфликтов (например, спора между королём Гуго и Альбериком II в Риме). Кроме того, Одон нашёл сторонников при дворе бургундского короля Рудольфа II (912–937), и в 929 г. внучатая тётка принцессы Адельгейды (будущей императрицы), дочери Рудольфа II, поручила ему реформировать монастырь в Роменмотье (ныне находится на территории Швейцарии). Одон установил тесные контакты с императрицей Адельгейдой, сохранявшиеся до самой его смерти; один из преемников Одона, аббат Одилон, впоследствии написал её биографию, выдержанную в апологетических тонах. Под руководством Одона были реформированы и другие крупные монастыри, такие, как Флёри-сюр-Луар близ Лиможа и Сен-Жюльен в Туре. В 942 г. Одона сменил Аймард, по причине слепоты в 948 г. передавший свой пост Майолю, бывшему архидиакону Макона.

Будучи прекрасно образованным человеком, Майоль выполнял дипломатические поручения и пользовался в Бургундском королевстве значительным влиянием. Его длительное аббатское служение (948–992 гг. Некоторые датируют избрание Майоля 965 г., когда умер Аймард) и продолжительные контакты с императрицей Адельгейдой в дальнейшем обусловили немалый вес Клюнийского аббатства в верхних эшелонах власти при Оттонах. Отгон I, Оттон II и Адельгейда неоднократно призывали Майоля для разрешения спорных ситуаций, как политических, так и церковных. В то время как множество аббатств во Франции и Италии перешли в подчинение Клюни, чтобы клюнийский аббат реформировал их напрямую, в большинстве своём блестящие результаты Клюни при Майоле были достигнуты скорее благодаря примеру, чем прямой юрисдикции. В 972 г. Майоль был захвачен в плен сарацинами, когда он со спутниками пересекал перевал Большой Сен-Бернар в Альпах. Майоля освободили за выкуп. В должности аббата его сменил Одилон, пристрастный биограф Адельгейды.

Низкорослый смиренный человек с железной волей, Одилон был аббатом в 994-1043 гг. Он был погружён в заботы о бедных; в 1033 г., во время страшного голода, последовавшего за пятью годами неурожаев, Одилон велел переплавить и продать дорогие вещи из ризницы Клюни, чтобы оказать помощь голодающим. Кроме того, он стоял у истоков движения, известного как «Мир Божий» и созданного с целью прекратить феодальные усобицы. Молитва за умерших была одним из главных оправданий монашеской жизни, и в Клюни серьёзно относились к этой обязанности. Одилон ввёл особый день поминовения усопших членов монашеской общины, жертвователей и всех почивших христиан. «Космический всеобъемлющий масштаб этого проекта потрясает»[461]. Католики до сих пор празднуют 1 ноября День Всех Святых. Постоянная борьба с демонами и их происками как в душе человека, так и в его повседневной жизни также являлась составной частью клюнийского проекта.

Одилон оказал немалое влияние на средневековую религиозную мысль, привлекая внимание верующих к теме воплощения и человеческой природы Христа, а также роли Девы Марии; таким образом, в духовной жизни той эпохи наметился резкий поворот от акцентирования в образе Христа того, что Фридрих Хеер назвал «Богом силы», к установлению более субъективной, личной связи с Христом в любви и вере[462]. По приглашению Оттона III Одилон продолжил труды Одона по реформированию монастырей Патримония Святого Петра, включая аббатство Фарфу, которое следовало клюнийской практике, сохраняя за собой собственную юрисдикцию. Фарфа и сегодня является действующим монастырём.

Именно Одилон сплотил клюнийские братства в чётко структурированную систему. Он сделал это как по экономическим соображениям, так и исходя из интересов церковной жизни. С экономической точки зрения его целью, как пишет Фридрих Кемпф, было «избежать дробления собственности, которое началось во Франции и Италии в конце X в.» и могло негативно сказаться на экономической самодостаточности клюнийской системы. С точки зрения интересов церковной жизни, система инкорпорировала монастыри в самых разных регионах, приведя их «под юрисдикцию [клюнийского] аббата посредством пастырских визитов и другими способами»[463]. Марсель Пако считает, что Одилон ввёл в Клюни модель управления, которая в своей основе несла попытку «адаптации к феодальному обществу»[464].

Что же это значило: быть монахом Клюни при Одилоне? Типичный монах, давайте назовём его «брат Эбл», поступал в монастырь в зрелом возрасте. Он уже имел сан священника, а значит, был начитанным, образованным человеком и знал латынь. Когда он прибывал в Клюни, ему предстояло вступить в новициат, где послушник должен был пройти основные ступени обучения как монах. Новициат был, в известном смысле, учебным лагерем для новобранцев. В рамках новициата послушнику предстояло познакомиться с другими людьми зрелого возраста, такими же, как и он сам, а также с юношами, которые поступали в монастырь в качестве облатов (как Готшальк) и получали свою образовательную базу в монастыре ещё в подростковом возрасте. Этим молодым людям разрешалось поступить в новициат из монастырской школы по достижении ими 15 лет. Сегодня этот возраст может показаться нам слишком юным, однако надлежит учесть малую продолжительность жизни в те времена и то обстоятельство, что совершеннолетие наступало тогда в 15 лет, поэтому означенный возраст не считался слишком ранним для того, чтобы стать монахом. Наконец, в X в. господствовало убеждение, что девушки достигают половой зрелости в подростковом возрасте, когда им едва исполняется 12 или 13 лет. Во время своего новициата Эбл должен был хорошенько запомнить непростые составляющие клюнийского распорядка, включая язык жестов, который использовался во время magnum silentium, «великого молчания» в ночи, и других периодов, когда монахи не имели права разговаривать друг с другом. Кроме того, Эбл должен был знать клюнийскую интерпретацию устава Святого Бенедикта и путаные тонкости литургической практики.

По прошествии 12 месяцев, возможно, даже более короткого срока, поскольку Эбл уже имел священнический сан, аббат и братия должны были поставить на голосование вопрос о его принятии в монастырь, и Эблу предстояло дать монашеские обеты во время общей мессы: обеты stabilitas loci («оседлости»), conversio morum («обращения сердца», что включало бедность и целомудрие) и послушания уставу. Отныне брат Эбл мог носить одеяние монаха. Как справедливо говорится в 55-й главе устава Святого Бенедикта, «пусть одежда будет дана братьям в зависимости от условий места и климата, в котором они живут». Эбл, вероятно, носил нижнее бельё, состоявшее из свободных льняных подштанников или коротких штанов, которые поддерживались верёвкой, затянутой на талии. Поверх основной одежды он носил длинную шерстяную рясу, перетянутую на талии поясом, а поверх неё скапуляр, закрывавший плечи и спускавшийся до пят. И ряса, и скапуляр были чёрного цвета. Эбл также должен был носить носки, туфли, зимние ботинки, шерстяные перчатки, а также длинную мантилью из овечьей шерсти и капюшон зимой. Монашескую одежду стирали еженедельно. У монаха также должны были быть таблички для письма, стило, деревянный гребень, нож, чтобы резать пищу, а также иголки и нитки. Подобно всем монахам, Эбл был гладко выбрит и носил широкую тонзуру. Наконец, он мог рассчитывать ежедневно на две плотные трапезы, которые, правда, обходились без мяса. Монаху обеспечивались качественная медицинская помощь и хороший уход в больнице в том случае, если он заболевал. В целом, для крестьянского сына в X в. это была очень даже неплохая жизнь!

Безусловно, Эбл ощутил призвание к монашеской жизни, поскольку она означала прообраз Града Небесного на земле. Клюнийский монах жил для того, чтобы постоянно возносить хвалы Господу, как делали это ангелы на небесах. Братия отныне являлась его «совершенной» семьёй в том смысле, что она была заботливо организована в соответствии с бенедиктинским уставом. Это была семья со своей иерархией; она управлялась аббатом, которому помогал приор, направлявший повседневное течение монашеской жизни. Не будем забывать, что Эбл был рождён в иерархической культуре; для него земная иерархия являлась отражением ангельской иерархии на небесах.

Жизнь подчинялась строгим правилам, и даже самые незначительные нарушения устава разбирались на ежедневных собраниях братии. Наказания за самые мелкие проступки и нерадивость были весьма суровыми (в частности, битьё розгами). В случае серьёзных нарушений, таких, как драка, отлучка без разрешения, разговор с женщиной, пьянство, богохульство и ругань, наказание было более продолжительным и суровым и могло выражаться в изгнании из монастыря, унижении, порке и тюремном заключении. Это была жизнь не для слабонервных! Собственность монаха была сведена к минимуму. Эбл спал в собственной кровати в общей спальне. К тому времени, когда он поступил в Клюни, т. е. в конце IX в., присущее каролингской эпохе акцентирование мужской дружбы уступило место более пуританским отношениям и молчаливому страху перед гомосексуализмом. Личные отношения между монахами подвергались гораздо большим ограничениям, чем прежде. Недостаток личного пространства сегодня мог бы показаться нам недопустимым, однако понятия о личном, каким мы его знаем, в те времена просто не существовало. Кроме того, поскольку жизнь в те времена была чересчур опасной, большинство людей ощущали себя в тем большей безопасности, чем ближе друг к другу они находились.

Обстоятельство, которому Эбл должен был быть признателен в высшей степени, заключалось в том, что строгая литургическая практика в Клюни заменила ту приверженность тяжёлому физическому труду, которая характеризовала традиционное монашеское общежитие в соответствии с бенедиктинским уставом. Отныне Эбл проводил большую часть своего времени в капелле, исполняя предписанные уставом циклы псалмов, читая Священное Писание и молитвы, которые были разделены на девять частей, или «часов», как они назывались. Это был строгий режим. Летом монахи вставали задолго до рассвета, зимой в два часа ночи (дефицит сна отчасти компенсировался послеполуденным отдыхом) для исполнения псалмов, чтения священных текстов и заупокойных молитв, вслед за чем наступал короткий сон, после которого на рассвете они вновь вставали на заутреню петь антифоны и псалмы, читать Священное Писание и молитвы. Время молитвенного бдения наступало в первом, третьем, шестом и девятом часу, когда монахи пели антифоны, псалмы и молитвы; последние исполнялись с интервалами в три часа. Приватная, а затем и общая мессы служились в эти часы. На закате служили вечерню, а с наступлением ночи повечерие. Ежедневно Эбл исполнял 138 псалмов. По праздничным дням к этому добавлялись процессии, дополнительные молитвы и литании. Большая часть времени бодрствования Эбла уходила на исполнение этих литургических обязанностей. За побудку монахов в Клюни отвечал ризничий; поскольку никаких часов у него не было, ему приходилось определять время для ночных служб по небу или по вводам (если он мог их видеть). Это должна была быть очень нервная работа!

Таков был круг ежедневных обязанностей Эбла на всю его оставшуюся жизнь. Свободное время он мог посвятить науке, приватной молитве и переписыванию манускриптов. Временами и этом размеренном образе жизни случались перерывы, когда монаху приходилось отлучиться из монастыря по какой-либо причине, связанной с церковными нуждами. Фактически жизнь Эбла была, пожалуй, менее тягостной, чем это кажется на бумаге; несомненно, монахи путешествовали по Европе по самым разным причинам. В то время как средняя продолжительность жизни обычных людей составляла 30 с небольшим лет, она была скорее всего значительно больше у монахов, которые вели упорядоченную жизнь в условиях хорошего питания и качественного лечения. Кроме того, в целом они были ограждены от непрестанных войн, в которых получало ранения и погибало такое множество людей. Не все монахи пели в хоре, как Эбл. Некоторые из них были освобождены от участия в ряде богослужений по причине их занятости в монастырском хозяйстве, имеется в виду приготовление пищи, стирка, решение хозяйственных вопросов с крестьянами, работавшими на монастырских землях, закупка материалов, в которых нуждался монастырь, а также продажа излишков. Всё это предполагало расширение контактов с внешним миром.

Клюнийское аббатство являлось основным центром церковной реформы в XI в. Но были и другие центры. Святой Ромуальд Равеннский (около 950-1027) поступил в реформированное по клюнийскому образцу аббатство Сант-Аполлинаре-ин-Классе близ Равенны в знак покаяния, после того как его отец убил на поединке своего родственника. Неудовлетворённый порядками в Сант-Аполлинаре-ин-Классе, Ромуальд удалился в болотистую местность в долине По, где поселился в уединении и стал вест жизнь, полную самого строгого аскетизма. Пребывавший в сомнениях и печали юный император Оттон III навестил его здесь, ища у святого утешения и наставления. Изучение Ромуальдом опыта святых отцов-пустынников, раннехристианских отшельников Египта и Сирии убедило его в том, что уединение и Строгий аскетизм являются идеальной формой монашеской жизни. Покинув болота По, Ромуальд в течение почти 30 лет странствовал по Италии, основывая монастыри и скиты. Из них наиболее значительными были Фонте-Авеллана (1012 г.) и Камальдоли (1023 г.), расположенные в поросших лесом горах над Ареццо. Оба монастыря являются действующими и сегодня.

Одним из учеников Ромуальда был Пьетро Дамиани (1007-1072), который, в 1035 г. вступив в основанный Ромуальдом монастырь Фонте-Авеллана, с тех пор вёл жизнь, исполненную крайнего аскетизма. Он прославился своими выступлениями против мирского «многословия» в среде клириков и монахов. В унисон с другими известными аскетами того времени Дамиани в своей «Liber Gomorrhianus» («Книга Гоморры») обличал распространившуюся в среде духовенства терпимость к гомосексуальным отношениям. Даже если мы предположим, что во времена Дамиани сильные выражения с драматическими интонациями были в порядке вещей, в ламентациях Пьетро на темы нравственности есть что-то истерическое, ведь в своей книге он представляет гомосексуальные отношения как своего рода эпидемию, распространившуюся в среде монахов и клириков, особенно между юными монахами и их духовными «отцами», или наставниками. Он делит «эту форму преступной склонности» на четыре категории: «Некоторые грешат наедине с собой; иные мастурбируют, «помогая» друг другу… другие блудят чреслами [когда один «партнёр» помещает свой детородный орган между бёдрами другого]… прочие же совершают противоестественный акт [речь идёт об анальном сексе]». Он заходит настолько далеко, что заявляет: «Мне кажется, что скорее можно простить гнусное грехопадение со скотом, нежели с мужчиной»[465]. Подобная лексика кажется нам отвратительной, поскольку мы рассматриваем сексуальные контакты в их непосредственной связи с любовью и глубоко интимными переживаниями, в то время как Дамиани и его современники рассматривали секс исключительно с точки зрения воспроизводства. Поэтому для Дамиани «содомия», как он называет гомосексуальные контакты, представляла собой эротизм в чистом виде без возможности воспроизводства, который как таковой противоречил естественному порядку вещей, установленному Богом.

Несмотря на писания Дамиани, именно реформа монашества создавала основу и импульс для самого широкого реформирования в культурной, духовной и церковной сферах, развернувшегося в Западной Европе во второй половине X в. Выдающиеся монахи, как мы видели, становились значительными фигурами в политической и церковной жизни. Клюнийское аббатство существовало вплоть до начала Великой французской революции, когда революционные власти сперва наложили арест на монастырские здания, а затем продали их по сходной цене некоему предприимчивому дельцу из Макона, который использовал величественное аббатство как каменоломню.

Испытываешь подлинное облегчение, когда покидаешь в значительной степени порочный мир Дамиани с его нравственным пессимизмом и вступаешь в гораздо более человечный мир обитательниц женских монастырей. Пожалуй, самой известной монахиней того времени была Гросвита Гандерсгеймская, первая в Европе женщина-драматург. Всё, что мы о ней знаем, проистекает из её собственных произведений. Появившись на свет около 935 г. в знатной саксонской семье, она поступила в монастырь Гандерсгейм в Нижней Саксонии то ли ещё ребёнком, то ли когда ей было уже немного за двадцать. Гросвита была представительницей того интеллектуального ренессанса, который имел место в период правления трёх Оттонов. Другим известным писателем того времени был Лиутпранд Кремонский; величайший учёный и эрудит эпохи, Герберт Орильякский (папа Сильвестр II), также являлся «продуктом» этого периода. Кроме того, оттонианский ренессанс проявился в изобразительном искусстве, архитектуре и создании иллюстрированных манускриптов. В основе всего этого лежали последовательная политическая теория и упорядоченная система имперского управления. Живя в условиях оттонианского ренессанса, Гросвита изучала Вергилия, Теренция, Овидия и других латинских классиков, равно как и раннехристианских писателей, философов, таких, как Боэций, музыку, богословские труды и математику. По словам Гросвиты, она была широко образована «благодаря попечению нашей мудрой и доброй наставницы Рихарды и иных, что учили меня помимо неё; наконец, благодаря… королевской [аббатисе] Герберге… которая обучала меня знанию всех тех авторов, которых она сама изучала под руководством своих учёных наставников»[466].

Аббатиса Герберта, управлявшая Гандерстеймом в 949-1001 гг., была племянницей Оттона I и кузиной Оттона II. Основанный в 852 г. дедом Генриха Птицелова, Гандерсгейм был королевским монастырём. Он был тесно связан с династией Оттонов вплоть до 947 г., когда Оттон I даровал аббатисе иммунитет с правом содержать свой собственный двор и войска для защиты аббатства, чеканить свою собственную монету и участвовать в работе имперского сейма. Герберга первая воспользовалась этими привилегиями в полном объёме.

Формально Гросвита была канониссой. Это означает, что она не являлась монахиней с точки зрения бенедиктинской традиции. Гросвита дала обеты целомудрия и послушания, но не бедности. Она могла владеть личными вещами и иметь своё собственное жильё и слуг. Чем отличались канониссы от монахинь, трудно сказать. Как пишет исследовательница места и роли женщин в церковной жизни Джо Энн Кей Макнамара, «современные историки испытывают серьёзные затруднения, пытаясь установить различия между «канониссами» и «благочестивыми сёстрами» [т. е. монахинями или теми, кого мы сегодня называем монахинями], в то время как наши источники вовсе не освещают этот предмет, а всему тому, что имеет отношение к культу, как кажется, зачастую вообще избегают давать чёткие дефиниции»[467]. Для этих знатных, свободных женщин было важно сохранять подвижными границы своего статуса, так что они не были связаны религиозными ограничениями вследствие пожизненных обетов. Сами канониссы считали, что они не являются монахинями, и это позволяло им заниматься благотворительной деятельностью вне стен монастыря. Принесённые ими обеты целомудрия не были пожизненными, поэтому теоретически они сохраняли возможность выйти замуж.

Гросвита в полной мере использовала своё образование. Она была драматургом, историком и поэтом, написала шесть пьес в подражание древнеримскому драматургу Публию Теренцию Афру, чьи пьесы были созданы в 166–160 гг. до н.э.) Кроме того, Гросвита написала дактилическим гекзаметром, размером классическом поэзии, восемь поэм, посвящённых житиям святых, две исторические поэмы, одну о деяниях Оттона I («Carmen de gestis Ottinis imperatoris») и другую, посвящённую истории её монастыря, а также одну небольшую поэму, все на латыни. Всю свою жизнь Гросвита провела в Гандерсгейме и, вероятно, немного не дожила до конца тысячелетия. Её произведения пребывали во мраке забвения вплоть до конца XV в., когда они были обнаружены в Регенебурге; есть свидетельства, что эти произведения в XI–XII вв вдохновили других монахинь-драматургов. В одной из её поэм описывается жизнь Святого Пелагия, молодого католика, оказавшегося заложником в мусульманской Испании, с которым халиф Абд ар-Рахман III пожелал вступить в гомосексуальную связь. Гросвита, которая, видимо, почерпнула свои сведения от подлинного свидетеля тех событий, даёт понять, что настоящий грех заключается скорее в сексуальном контакте между крещёным христианином и некрещёным мусульманином, нежели в половом акте как таковом. Как пишет Гросвита, Пелагий заявил халифу:

Ясно, что монахи приберегли для себя лучшие земли. Там была также «церковь, добротно построенная, со всей обстановкой»[479]. В этой церкви должны были служить мессу и совершать требы для местных крестьян; вероятно, всё это осуществлял один из монахов-священнослужителей.

Свободный крестьянин Арктард и его семья были людьми среднего достатка, владевшими «пятью bunnaria и двумя antsingas пахотной земли [ок. 5,75 акра], четырьмя арпанами виноградников [3,35 акра] и четырьмя с половиной арпанами [ок. 3,7 акра] угодий», всего около 12,8 акра. Семья была обязана выплачивать аббатству денежные суммы, размер которых менялся год от года: один год это была сумма в четыре солида за защиту и покровительство, в другой год два солида «как налог на скот»; в третий год они платили «овцу и ягнёнка» в качестве пастбищного сбора. Кроме того, семья осуществляла и другие, менее значительные платежи, включая определённое количество вина за право выпаса скота. Наконец, Арктард пахал и сеял для монастыря, а также выполнял в его пользу другие неоплачиваемые работы. Аклеберт, его жена и Теутфрид, «проживавший под одной кровлей со своей матерью», были держателями, совместно владевшими наделом, или маисом, «состоявшим из четырёх bunnaria пахотной земли, одного арпана виноградника, четырёх арпанов угодий», всего около 7,5 акра. Объём их работ в пользу аббатства был гораздо более обременительным, нежели объём аналогичных работ их свободных соседей, и вдобавок они платили «три модия вина в качестве пастбищного сбора, один сестарий [мера объёма для вина или зерна, равная 29 л] горчицы, пятьдесят вязанок ивовых прутьев, три цыплёнка, пятнадцать яиц». Кроме того, эти крестьяне должны были исполнять «рукоделие, когда и где это от них потребуют. A несвободная женщина обязана шить одежду из шерсти, которая поступит из поместья, и готовить тесто в таком количестве, в каком ей будет приказано»[480].

Хотя в основе своей это было натуральное хозяйство, деньги здесь тоже имели хождение. Основной монетой был серебряный денарий (denarius). 12 денариев составляли золотой солид (solidus), 20 солидов фунт (libra), очень большую сумму денег. Невозможно дать точную оценку покупательной способности солида и денария в современных денежных единицах; самое большое, что можно сказать, это что за один солид можно было купить средней величины быка.

Интересно, что в этих усадьбах проживали почти исключительно представители одного поколения, ибо Ирминон назвал всего лишь 26 бабушек (из 3404 женщин) и не упомянул ни одного деда. Херлихи так комментирует этот факт: «Во владениях аббатства Сен-Жермен не была представлена классическая патриархальная семья»[481]. Это обстоятельство отражает структуру сельского населения, для которого были характерны средняя продолжительность жизни примерно 35–40 лет для обоих полов, а также относительно поздний брачный возраст (источники свидетельствуют, что мужчины и женщины вступали в брак, когда им было уже около 25 лет), что снижало темпы роста населения. Семьи были билинеарными, когда мужская и женская линии родства считались одинаково важными. Это характеризует «дух семейной сплочённости, который приводил к тому, что члены одной и той же родственной группы продолжали жить под одной крышей даже по достижении ими совершеннолетия»[482]. Кроме того, данное обстоятельство указывает на то, что женщины играли в хозяйстве такую роль, которая нашла своё отражение в преобладающем мнении, что невеста и жених должны быть приблизительно одного возраста. Люди старались держаться вместе в расположенных близко друг от друга деревнях, предоставляя свиньям пастись в окрестных лесах (что имело смысл в особенности после того, как начались набеги викингов). Почти 8 тысяч человек, проживавших на землях аббатства, составляли своего рода «островки» населения. Крестьяне должны были не только обеспечивать себя и свои семьи, но и производить прибавочный продукт, чтобы обеспечивать своих сеньоров, как светских, так и духовных.

Историки в большинстве своём говорят о средневековом обществе как о феодальном, преувеличивая значение крепостного крестьянства. Сам термин «феодализм» был придуман французскими юристами и антикварами XVII в., пытавшимися разобраться в хитросплетениях юридических норм и обычаев, обнаруженных ими в средневековых документах, которые хранились в местных французских архивах. Чтобы придать хоть какой-то смысл всей этой массе средневековых документов, со временем они создали теорию «феодализма», с помощью которой постарались описать самые разнообразные институты, возникшие по разным причинам в разное время и в разных регионах. Радикальные мыслители эпохи Просвещения и Великой французской революции конца XVIII в. использовали идею феодализма, чтобы представить аристократию как эксплуататора третьего сословия и тем самым очернить её в глазах современников. Впоследствии в исторической теории Карла Маркса феодализм предстал как непосредственный предшественник капитализма. Таким образом, феодализм стал, с одной стороны, исторической теорией, а с другой фактом, хотя и с «плохим» названием, особенно с точки зрения левых.

Одним из наиболее выдающихся историков феодализма в XX в. был француз Марк Блок. Его книга «Феодальное общество» (1939 г.) была написана в русле французской исторической школы «Анналов». Эта школа переместила историографический фокус с изучения политики аристократических элит на исследование социально-экономических структур общества, конкретных мест и местечек, а также образа жизни простых людей Историки школы «Анналов» изучали местные документальные источники с целью расширения нашего взгляда на прошлое и практиковали преимущественно социологический подход к истории. Опираясь на такой всесторонний анализ, Блок утверждает, что подобно тому как вассал нёс военную службу в пользу своего сюзерена, так и крестьянин работал на своего сеньора в обмен на защиту и покровительство, поэтому оба являлись существенными «компонентами» феодализма. Бельгийский историк Франсуа. Луи Ганшоф подошёл к изучению истории с точки зрения права. Он определяет феодализм более описательно и фокусирует внимание на связях между сеньором и его вассалом. В книге Ганшофа «Феодализм» (1944 г.) прослеживается зарождение этих связей в ходе церемонии оммажа, что было характерно для эпохи феодальной раздробленности, наступившей после смерти Карла Великого. Ганшоф определяет феодализм как «совокупность институтов, создающих и регулирующих обязательства подчинения и службы главным образом военной службы со стороны свободного человека (вассала) по отношению к другому свободному человеку (сеньору) и обязательства защиты и покровительства со стороны сеньора по отношению к своему вассалу»[483].

Однако сравнительно недавно произошла кардинальная переоценка феодализма. Сьюзан Рейнолдс считает, что этот термин является бессмысленным, вводящим в заблуждение конструктом, придуманным с целью осмысления доставившей нам в наследство запутанной массы средневековой документации. С точки зрения исследовательницы, термин «феодализм» не имеет никакого отношения к исторической реальности. Рейнолдс недвусмысленно утверждает, что «фьефы и вассалитет — это постсредневековые конструкты… Историки… пытаются ввести свои изыскания в рамки той интерпретации, которая была изобретена в XVI в. и доработана в XVII–XVIII вв. …Мы не сможем понять средневековое общество и присущие ему отношения собственности, если мы будем смотреть на него сквозь… [эту] призму»[484].

Рейнолдс права. Разумеется, мы знаем, что свободные крестьяне, такие, как Бодон, Арктард, Аклеберт и крепостной Теутфрид должны были работать на аббатство в обмен на защиту и покровительство; более того, они поступали бы точно так же, если бы являлись держателями земли у светского сеньора. Однако чтобы превратить эти отношения в структурированную систему, следовало сильно усложнить то, что являлось простой договорённостью о защите. Ганшоф правильно считает, что договоры о защите имели важное значение. И Блок был прав в том, что главной в X и. являлась проблема безопасности в условиях нестабильности. Реальность заключается в том, что люди X в. жили отнюдь не в спокойном, стабильном обществе, которое регулировалось «системой» феодального права. В лучшем случае имелись разные формы местного обычного права. Личные связи и взаимные отношения играли в реальной жизни большую роль, нежели упорядоченный правовой кодекс.

Крестьяне были свободными людьми, прикреплёнными к земле, и были обязаны нести повинности по отношению к своему сеньору в обмен на защиту и покровительство. Эта комбинация порождала взаимные обязательства: служба и преданность со стороны крестьян и защита наряду с элементарным правосудием со стороны сеньора. Эта практика являлась частью германо-франкской традиции, и она вновь проявилась в условиях раздробленности конца IX в. Единственным эффективным ответом на эту дезорганизацию стало присвоение политической власти местными магнатами, представлявшими короля в регионах, или авантюристами, которые попросту использовали свой шанс. У простых людей не было иного выбора, кроме как поддерживать «сильных людей».

Кроме того, здесь был задействован экономический фактор. В то время как в обращении находилось некоторое количество денег, основным источником благосостояния и экономического могущества являлось землевладение. По некоторым оценкам, в X в., вероятно, до 25 % земли в Европе принадлежало церкви и монастырям, тогда как короли и магнаты контролировали 40 % или более. Простые люди владели 30 или 35 % земли, однако постоянная угроза их личной безопасности и хаос означали, что они находились в зависимости от местного «сильного человека», поскольку нуждались в его защите. Чем большим количеством земли владел человек, тем более могущественным он был. Западно-Франкское королевство к концу X в. напоминало лоскутное одеяло, состоявшее из шести или более графств, герцогств и других территориальных образований. Каждое из них обладало суверенитетом и управлялось «сильным человеком» с претензиями на знатное происхождение. Юридически каждое из этих образований являлось фьефом короны, т. е. землёй, «дарованной» сеньору в обмен на военную службу в пользу короля. Однако каждый «сильный человек» вполне успешно управлял своим доменом независимо от короны. Напротив, Германия была гораздо менее раздроблена; в ней было намного меньше могущественных магнатов, которые управляли гораздо более обширными областями.

Этот порядок вещей был вполне самодостаточным. Существенно важной чертой для любой сельскохозяйственной системы является периодичность. Ритмы сельскохозяйственной жизни зависят от смены времён года. Даже месяцы в календаре были переименованы по приказу Карла Великого, чтобы отразить этот факт. Май стал называться Winuemanoth, т. е. месяцем пастбища, когда животные возвращались на луга; июнь стал месяцем пахоты (Brachmanoth), июль — месяцем сенокоса (Hewimanoth), август — месяцем сбора урожая (Aranmanoth); в сентябре готовиться к зиме начинали с заготовки дров, отсюда его название «месяц леса», Witumanoth; октябрь был «месяцем вина», Windumemanoth. Перерывы в этом замкнутом круге сельскохозяйственных работ случались по воскресеньям и церковным праздникам: это были Пасха, Пятидесятница, Рождество, Богоявление, Вознесение; праздники в честь Девы Марии, такие, как Очищение, или Сретение (2 февраля), Успение (15 августа), Рождество (8 сентября); дни памяти святых, включая День святых Петра и Павла (29 июня), святого Лаврентия (10 августа), архангелов Михаила и Гавриила (29 сентября), Всех Святых (1 ноября), святого Мартина Турского (11 ноября), святого Николая (6 декабря), святого Сильвестра (31 декабря); наконец, годовщина освящения местной церкви. Эти дни отдыха строго соблюдались. В 827 г. Людовик Благочестивый постановил:

Другим созданием раннего Средневековья, имевшим долговременные последствия для католицизма, была практика, которая тогда именовалась «тариф на покаяние», а позже была переименована в «исповедь» или «тайна покаяния». Ныне она именуется «примирение с Богом». В ранней церкви только за наиболее серьезные грехи (отступничество, убийство, прелюбодеяние) наказывали в соответствии с церковным Уложением о наказаниях, что зачастую означало публично наложенные долговременные, унизительные и обременительные кары. К VI в. эта дисциплина вышла из употребления, и в ирландских монастырских кругах постепенно укоренилась новая форма покаянной дисциплины. Она включала в себя тайную исповедь священнику и наложение покаяния, за которым следовало отпущение грехов. Алкуин был и остается прав, говоря молодым монахам в Туре, что Бог «предоставил нам место для самообличения наших грехов перед Божиим священником»[529]. Для сельских священников составлялись Уложения о наказаниях, или справочники о видах покаяний, содержащие покаяния, «точно определенные за все проступки, будь они лёгкими или тяжёлыми по характеру». Эта форма покаяния, широко известная как «тариф на покаяние» («цена», уплаченная за отдельный грех), распространилась из Ирландии на Англию, а затем на Европу[530].

Слово paenitere означает «голодать», и воздержание от пищи и питья часто бывало частью покаяния, налагаемого Уложениями. Налагались отказ от хлеба и воды, воздержание от мяса и вина. Отказ от использования оружия налагался за нападение на другое лицо, раздача подаяния часто бывала покаянием за богатство. «Длительность этих покаяний зависела от тяжести грехов и была разной в [различных] книгах Уложений». Например, за пьянство назначалось семидневное покаяние, в то время как за чревоугодие один день. Для повторных поступков в расчет принималось каждое отдельное деяние. Со временем это приобретало всё более механический характер. Например, долгое покаяние могло быть сокращено более интенсивным исполнением на протяжении более краткого периода: годовое покаяние, например, могло быть сокращено до трехдневного полного голодания. Покаяние можно было также «выкупить», получив полномочия понести его вместо того, на кого оно было наложено. Началось это, когда отдельным личностям мешала совершить покаяние болезнь, но выродилось в плату кому-либо ещё за то, чтобы покаяние совершил он. В покаянных канонах, неправильно приписанных королю Эдгару, «некий магнат смог завершить семилетнее покаяние в три дня при помощи соответствующего числа голодовок среди наёмных людей». Хотя «исповедь была в первую очередь средством…помочь священнику определить покаяние, подобающее… данному греху», теологи считали, что «искупление [через покаяние] было всё же серьёзной причиной для прощения греха»[531].

Бернхард Пошманн указывает, что Уложения о покаянии были написаны для относительно примитивного общества и что, хотя опасность чисто механического подхода всегда присутствовала, теологи подчёркивали важность искреннего раскаяния и обращения. Священник был ключевой фигурой для действия всей этой системы. Ведомый своим Уложением, он должен был адаптировать покаяние к серьёзности греха и личным обстоятельствам кающегося грешника. На сексуальных грехах внимание сосредотачивалось из-за убеждённости в том, что воспроизводство было не чисто личным делом, но в значительной степени затрагивало семью, наследование, и в конечном счете социальный порядок сам по себе, а потому касалось всех, особенно церкви.

«Decretum» Бурхарда, епископа Вормского, который отражает практику конца X в., дает нам некоторое представление о том роде подробностей, которые обнаруживают Уложения о покаянии[532]. Этот текст охватывает широкий круг проявлений человеческой безнравственности, включая насилие, убийство, кровосмешение, колдовство, заклятия, чревоугодие, блуд, клятвопреступление, божба, кража, похищение людей. «Decretum» повествует лаконично, фактично и бесстрастно. Иерархия покаяний соответствует проступкам и «суровость наказаний зависит от того, нарушает данный грех общественный порядок или нет»[533]. Чисто «субъективные», личные грехи заслуживают и менее сурового наказания. Кроме того, Бурхарт считает, что женщинам нужно специальное руководство, поскольку их влияние действует на мужчин разрушительно[534]. Подобно распутному герцогу Мантуанскому в «Риголетто», Бурхарт считает, что La Donna è Mobile, «женщина переменчива». Он говорит, что женщины слабы, лживы, легко сбиваются с пути, и их следует держать под жестким контролем их мужей. Они также похотливы, и Бурхард рассматривает интимные подробности женской сексуальности, включая мастурбацию, сношения между женщинами, а также между женщинами и детьми. Истинно клерикальный женоненавистник, он обвиняет женщин в проституции, абортах и смерти их детей, пусть даже случайной.

Особо сосредотачиваясь на сексуальных грехах (главная забота уложений о покаянии), Бурхард говорит, что священник должен расспросить грешника о точных подробностях его греха, заботясь в то же время о том, чтобы не проговориться о других сексуальных возможностях и изменениях. Девятнадцатая книга «Decretum» настолько детально говорит о сексуальных грехах, что является своего рода раннесредневековым докладом Кинси! Мужская мастурбация заслуживает десяти дней голодания на хлебе и воде, как и блуд с незамужней женщиной или служанкой. За взаимную мастурбацию полагается тридцать дней. Женская мастурбация с фаллоимитатором влечёт годовое покаяние. Половой акт не в миссионерской позе предполагает десятидневный пост, хотя в том случае, если грешник был пьян, требуется только пять дней. Сурово наказывался оральный секс. Сексуальные сношения запрещались во время менструации у жены, её беременности или вскармливания ребенка, как и во время Великого поста, Рождественского поста, Пятидесятницы, Пасхальной недели, а также постных дней и воскресений. Нарушения, совершённые в это время, стоил и сорокадневной голодовки.

Для грехов, которые расстраивают социальный порядок, таких, как похищение людей, прелюбодеяние, жестокость, захват чужой жены или монахини, или предложение своей жены другому мужчине, грешнику полагалось сорокадневное покаяние ежегодно на протяжении семи лет, тому, кто убил ближайшего или кровного родственника, — от семи до десяти лет покаяния, убившие ребёнка после крещения — десять лет. Как говорит Жорж Дюби, «похищение людей и прелюбодеяние… уничтожали брачные контракты, совершая общественное преступление, которое возбуждало ненависть между семьями, порождало месть… и раскалывало общность»[535]. Убийцы получали то же самое наказание. Бурхард снисходителен к проступкам молодых неженатых людей и к мужскому гомосексуализму, который, подобно Гинкмару Реймскому, он приравнивает к блуду. Джон Босуэлл считает, что, судя по покаянию, назначаемому за гомосексуальные действия, за исключением анальных сношений с женатым мужчиной, они «были распространены примерно так же, как вовлечение друга в запой»[536].

Учитывая, что священники должны были применять эту систему покаяний, важно выяснить, насколько они были подготовленными. По большей части подготовки они не имели. Хотя некоторые получили довольно хорошее образование в монастырях, они были исключением. Подготовка сельского духовенства была в лучшем случае ad hoc и обычно исходила от местного священника. Священник-отец, конечно, обучал своих детей основам: латинскому языку мессы и таинств; символу веры, молитвам и ритуалам и социальной роли священника в селении.

Уровень подготовки был важен, поскольку от сельского священника зависело очень многое. Духовная жизненная сила общины возрастала от качеств ее священника или полностью от них зависела. Конечно, местные лорды хотели компетентных священников, поскольку у них были старинные интересы в их церковной собственности. Но когда в дело вступала протекция, духовная и образовательная компетенция не была высшим приоритетом. Всё, чего желали на деле, — это чтобы он был хорошим смотрителем.

Несомненно, Герберт был человеком честолюбивым; неизменное желание возвыситься, по-видимому, было обусловлено его крестьянским происхождением. В те времена обычно лишь знатные достигали высокого положения как в церкви, так и в миру; он был одним из немногих, кому удалось подняться по социальной лестнице из низов. Кроме того, ему была присуща жажда знаний; он всё больше убеждался в том, что его призвание — наставничество. Когда молодой Оттон вступил в брак с Феофано, Герберт перестал давать ему уроки; новая возможность проявить свои таланты представилась ему во время торжеств по случаю этой свадьбы в Риме в апреле 972 г. Случайная встреча с выдающимся логиком Геранном, архиепископом Реймским, привела к тому, что Герберт решил покинуть имперскую службу и поступить в школу при Реймском соборе в качестве «схоластика», преподавателя. Реймс представлял собой независимый церковный анклав крохотных размеров, вклинившийся между германским королевством на северо-востоке, Францией на юго-западе, королевством Бургундским на юго-востоке и герцогством Лотарингским на западе. Таким образом, в этом городе, находившемся на перекрёстке торговых путей, встречались учёные мужи со всей Франкии.

Что представлял собой тот ученый мир, куда попал Герберт, с точки зрения принципов преподавания? Главными теоретиками в этой области во времена упадка римского мира почитались Марциан Капелла, живший в начале V в., и Кассиодор Сенатор (ок. 490-ок. 593). Им принадлежат выработка философских принципов и разделение учебных дисциплин, господствовавших в сфере образования в течение тысячелетия. Ни тот, ни другой не являлись оригинальными мыслителями. Аллегорический трактат Капеллы De nuptiis Philologiae et Mercurii («О браке Филологии и Меркурия») в целом оставляет странное впечатление: это причудливая аллегория, смесь поэзии и прозы.

Христианин Кассиодор, сделавший карьеру на закате Римской империи, позднее ушёл в монастырь, располагавшийся в его владениях в Южной Италии. Стиль его сочинений многословен; читая их, сразу понимаешь, что они принадлежат перу сановника. Его Historia tripartita («История в трёх частях») читалась не одно столетие несмотря на то, что она изобилует ошибками. Учебное «пособие», принадлежащее его перу, Institutiones divinarum et saecularium litterarum («Основы словесности, от Бога и людей идущей») производит лучшее впечатление. Целью его был синтез светской и библейской мудрости; в своей работе он придерживался разграничения свободных искусств, предложенного Капеллой. Кассиодор отделяет диалектику, грамматику и риторику от наук арифметики, астрономии и музыки. Также его интересует теология. Подобно Капелле, он не включает медицину и архитектуру в число свободных искусств.

Наибольшее воздействие на средневековое образование оказал Боэций (ок. 475—ок. 526), блестящий философ, музыкант, политик, переводчик Аристотеля. Он интересовался квадривиумом; его переводы трудов Аристотеля по логике и математике, а также принадлежащие его перу теологические сочинения сохраняли свою актуальность целое тысячелетие. Наконец, решающее влияние исходило от Исидора, епископа Севильского (ок. 560–636), трудившегося в школе при севильском соборе во времена вестготов, то есть за столетие до вторжения мусульман. Как и Герберт, он испытывал неослабевающую жажду знаний; его труд, получивший название «Этимологий» и посвященный истории слов, сосредоточил в себе универсальное знание, причем акцент в нём, в отличие от многих других сочинении того времени, делался на теологии. Исидор знал греческий и древнееврейский языки и способствовал изучению греческой философии (в частности, Аристотеля) за два столетия до того, как в Аль-Андалусе вновь возник интерес к ней.

К середине VI в. Европа вступила в период «тёмных веков», предшествовавший правлению Каролингов, однако перечисленные выше образовательные традиции сохранились по большей части в монастырях и школах при соборах. К примеру, в Реймсе такая школа существовала уже к VII в., а возможно, и раньше; в ней велась подготовка мальчиков к священничеству, а также к деятельности в качестве политиков. (В монастырях мальчиков готовили к монашеской жизни.)

Настоящее возрождение образования пришлось на годы правления Карла Великого. Эйнхард, его биограф, сообщает, что император мог изъясняться по-латыни; что касается греческого, он лучше понимал его, нежели говорил на нём. Он также «уделял немало времени и усилий изучению риторики, диалектики и в особенности астрологии. Он прилежно занимался математикой, внимательно и усердно следил за движением звёзд». Император умел читать и отличался незаурядным умом, но, увы, не умел как следует писать. «Он пытался выучиться письму… У него была привычка держать у себя в постели под подушками тетради и таблички для письма… Но несмотря на то, что он старался изо всех сил, он начал слишком поздно и достиг лишь незначительных успехов».

Весьма озабоченные невежеством и леностью клириков, Карл Великий и Людовик Благочестивый со вниманием относились к развитию образования. (Велось оно, как уже говорилось выше, в школах при соборах и монастырях, и религиозное и «мирское» знание переплетались в процессе преподавания весьма тесным образом.) Благодаря их усилиям, количество грамотных значительно возросло: по выражению Розамунды Маккитрик, письменное слово сделалось «основополагающим элементом каролингской культуры». Реймская соборная школа получила широкую известность во второй половине XI в. при архиепископе Хинкмаре и пережила новый расцвет в конце X в., на который пришёлся пик активности Герберта. Начали формироваться интеллектуальные связи. В обучении мирян и клириков всё большее внимание уделялось свободным искусствам; многие из этих учеников впоследствии заняли посты в бюрократической системе, на которую опиралось правление Оттона. Епископам, аббатам, священникам и монахам постоянно приходилось выполнять обязанности, обычно возлагавшиеся на мирян, даже водить войска в битву.

Герберт провёл в Реймсе восемь весьма плодотворных лет, посвятив их учёным занятиям, преподаванию, составлению личной библиотеки и развитию своих технических талантов (а в этой области он мог похвастаться редкой одарённостью). Здесь его творческие способности впервые нашли себе выход. Заметим, что Герберт не занимал должности «факультетского преподавателя» в «университете»: кафедральные школы состояли из студентов, группировавшихся вокруг одного наставника. В этом смысле Герберт фактически и являлся Реймской кафедральной школой в то годы, которые провел в этом городе. Рихер же был одним из ярых энтузиастов среди его студентов.

Подход Герберта к обучению отличался значительной гибкостью: он приспособил тривиум к нуждам студентов и собственным интересам, следуя общей концепции образования, сложившейся в период владычества Каролингов. Преподавая диалектику, он видел в ней средство развития тонкости мышления учащихся, своего рода гимнастику ума. Значительно позже он написал на соответствующую тему краткое руководство для Оттона III, озаглавив его De rationali et ratione uti («О рациональном и о пользе разума»), Рихер сообщает, что Герберт также преподавал логику и риторику, знакомил учащихся с поэтами, «которые, как он считал, могут научить этому. Он читал и объяснял им поэтов Марона, Стация и Теренция, сатириков Ювенала, Персия и Горация, [а также] историографа Лукана[556]. Когда ученики ознакомились c ними и усвоили от них основы красноречия, он перешёл к риторике»[557].

Герберт написал комментарий к Аристотелю; значительное влияние на него оказал Цицерон, который считал, что риторика тесно связана с достоинствами характера. Герберт сообщал аббату Эбрарду Турскому: «Поскольку философия не делает различия между учением о морали и учением о слове, я всегда полагал равенство между познанием того, как вести правильную жизнь, и того, как правильно говорить… Кто, как мы, погружён в общественные дела, нуждается и в том, и в другом»[558]. Представления о морали и коммуникации как о едином целом актуальны для нашей современности, когда так распространена предвзятая подача информации, а новости сообщаются круглые сутки, и ни у кого нет времени проверить, истинны они или ложны.

Для того чтобы улучшить преподавание «светских» дисциплин, входивших в квадривиум, Герберт пересмотрел учебные курсы, привлекая труды Боэция и Кассиодора. Некоторые из его учеников, будучи духовными лицами, не желали изучать квадривиум, поскольку не видели, как можно использовать полученные знания в деле служения Господу. Отвечая на их запросы, Герберт развернул перед учащимися картину практического применения того, чему они учились. Он «приложил немалые усилия» к преподаванию «математических искусств», как их именует Рихер (История. III. 49). Он познакомил студентов с индо-арабскими цифрами, заменив ими устаревшие римские. Для арифметических расчетов он создал специальную абаку — плоскую доску с двадцатью семью желобками и «тысячей косточек, сделанную из рога»; нуль здесь символизировало пустое пространство. Его руководство «Regula de abaco computi» («Правила счета на абаке») объясняли, как использовать это устройство для сложения, вычитания, умножения и деления[559]. В 2001 г. две такие абаки, принадлежавшие студентам Гербер та, были обнаружены в монастыре Эхтернах в Люксембурге. Герберт знал, как считать в уме (вероятно, став первым человеком в Европе, научившимся этому искусству). Из его переписки с другом, Константином из Флёри, явствует, что на него оказал влияние трактат Боэция «Об арифметике» (De arithmatica): они обсуждают арифметические дроби, в которых делимое на единицу больше делителя. В данном случае интерес Герберта был связан с музыкой: такие расчеты полезны для понимания гармонии.

От математики Герберт перешел к астрономии. Мир представлялся ему не плоским, но сферой или шарообразным телом. Он настаивал на том, что наблюдения за звездами — неотъемлемая составляющая астрономии, и создал соответствующий прибор — большую гемисферу, предшественницу телескопа. Герберт, как замечает Цуккато, превосходно владел знаниями в области астрономии, которые можно назвать традиционными, но вместе с тем его подходу была присуща «странная неортодоксальность», носившая революционный для своего времени характер. В помощь студентам он разработал наглядные пособия: с их помощью традиционный способ [постижения знаний, заключавшийся] в усвоении классических источников, оказался замещён практическим использованием настоящих сферических инструментов», причем для одного из них «не имелось аналогов в латиноязычном мире»[560]. Герберт смастерил четыре небесные сферы, чтобы учащиеся могли составить представление о движении небес. Изображение его планетарной сферы находится в Ватиканской библиотеке. С помощью некоторых из его приспособлений можно было определять время, и, возможно, у него был хорологий — водяные часы. Однако, несомненно, приписывать ему изобретение механических часов, как это делают некоторые, неосновательно.

Если говорить о музыке, то Герберт изобрел монохорд — инструмент, состоявший из резонансной деки, единственной струны и подвижного порожка для установки необходимого натяжения. С особенным успехом прибор этот использовался для настройки органа. Герберт соотносил между собой органные трубы, опираясь на математические знания, так что протяжный звук и гармоническое сочетание тонов создавали эффект, неведомый прежде слушателям в западном мире. Ходили слухи, что Герберт сконструировал водяной орган, но в настоящее время они опровергнуты. Теоретический интерес Герберта в этой области стал причиной его размышлений о музыке небесных сфер, функциях человеческого тела и звуках голосов и инструментов.

Герберт был столь же замечательным педагогом, сколь и изобретателем. Многие из его учеников достигли высот. Он воспитал по крайней мере тринадцать епископов, шесть настоятелей монастырей, короля (Робера II) и папу римского (Григория (V), а также немало выдающихся ученых, политиков, крупных чиновников. Несомненно, он был величайшим ученым X столетия и сыграл неоценимую роль в формировании основ современной науки.

Сейчас в Риме на Авентинском холме близ жилищ, принадлежащих высшим классам, резиденций и зданий, связанных с религией, находится любимый всеми общественный парк. Он называется Джардино делли Оранчи (Апельсиновые сады) или Парко Савелло. Он полон гранатовых деревьев, оттуда открывается замечательный вид через Тибр и город в направлении собора Святого Петра. Расположен он сразу позади прекраснейшей древней базилики Рима, Санта-Сабина. Именно здесь, вероятнее всего, Оттон и жил в бывшей крепости-дворце Теофилактов. Сохранилась только одна стена со стороны сада; возможно, это место было избрано, потому что оно считалось одним из немногих мест в городе, куда почти не проникала малярия.

Для римлян это выглядело так, как если бы Оттон намеревался вновь занять их город в качестве своего рода римского императора, и в придворных кругах шли разговоры о renovatio imperii Romanorum, «восстановлении Римской империи». Но всё это было, видимо, не более чем разговорами. Существовали мечты о христианской Римской империи Константина, о возможности обновления римского идеала универсального правления, в котором все христианские народы, и византийцы, и европейцы, сойдутся вместе в некой конфедерации. Герберт, несомненно, воодушевил Оттона великими идеями. «Нам, нам, — говорил он ему, — принадлежит Римская империя! Наш же Август, император римлян, это ты, Цезарь, происходящий от знатнейшей греческой крови, превзошедший греков империей и управляющий римлянами по праву наследования, но и тех, и других ты превзошёл своими талантами и красноречием!»[600]

Эта renovatio никогда не планировалась как новое наложение римского imperium (господства), но, скорее, как конфедерация, которая соберет христианские народы вместе в некий вид транснационального единства. Не было это и «политикой» в современном смысле слова. Оттонианские монархи не думали о политике; у них были идеалы, за которые они боролись, по крайней мере, теоретически. И думали о себе в понятиях этих идеалов.

Другой манифестацией этой идеализированной империи является известный портрет императора в Евангелии Оттона III, созданном в скриптории Райхенау и сейчас хранящемся в мюнхенской Staatsbibliothek (Государственной библиотеке), на котором мы видим Оттона облачённым в императорское одеяние в окружении воинов и ученых-клириков. Он восседает на троне, держа скипетр и державу с крестом, символизирующую универсальную власть. Напротив портрета четыре женские фигуры, приближающиеся к нему в позе покорности. Они символизируют европейские «нации»: Рим возглавляет шествие, за ним следует Галлия (старая каролингская империя в Нидерландах, Франция и Юго-Западная Германия), затем Германия (территория между Рейном и Эльбой) и, наконец, Славия (славянские нации). Такой род портрета показывает, что Оттон воображал себя некой комбинацией новых Константина и Карла Великого.

Очевидно, Оттон, Герберт и, по крайней мере, некоторые из их советников начали мыслить в терминах своего рода наднационального государственного образования, союза христиан, который выходит за пределы границ и, кроме того, признает Священного Римского императора как символ этого единства. Знаменательно, что в эту renovatio они надеялись включить и Византию, но они не продумали до конца реальную политику, а именно как два императора (византийский и германский) намерены делить их относительные полномочия. Хотя всё это, вероятно, было чем-то из области мечтаний, двор Оттона не особенно сомневался в собственном господстве над Германией и Италией и потому мыслил в таких спекулятивных терминах. Помимо прочего, Оттон, Герберт и их приближённые не мыслили более в местных и провинциальных понятиях. За пару поколений оттонианцы поднялись гораздо выше хаоса, возникшего в результате распада империи Каролингов, и даже если рассматривать мнение Герберта о реставрации Римской империи как не более чем мечту, они чувствовали возможность восстановления империи Карла Великого, в соотнесении с которым, несомненно, рассматривал себя Оттон III.

Это его представление о самом себе нашло подтверждение, когда Оттон лично с несколькими товарищами вскрыл гробницу Карла Великого в дворцовой капелле в Ахене на Пятидесятницу 1000 г. Он только что вернулся из паломничества в Гнезно. Одним из его товарищей был граф Оттон Ломеллийский, чей рассказ очевидца был записан в «Хронике Новалезе», монастыря неподалеку от Сусы в Северо-Западной Италии. Согласно графу Оттону, тело Карла Великого не лежало, «но сидело, как если бы он был жив». Когда они вошли в гробницу, их «поразил сильный запах». Тело было облачено в императорские одежды, а «ногти на руках проткнули перчатки и высовывались». Они переодели тело «в белые одеяния и подстригли ему ногти». Иначе говоря, они нашли тело, погребенное 186 лет назад, неиспорченным: «император Карл не утратил от гниения ни одного члена своего тела, за исключением только кончика носа… Император Оттон заменил его золотым, взял зуб изо рта Карла, замуровал вход в гробницу и вновь удалился»[601].

Что нам делать с этим несколько жутким происшествием? Подобно Константину до него, Карл Великий рассматривался как свято-жреческая фигура, и Оттон, вероятно, хотел канонизировать его формально, что наводит на мысль о том, что он считал тело реликвией. Гробницы святых часто бывали открыты. Невредимость была надёжной характеристикой святости, и зуб был взят как реликвия. Джон Ф. Моффитт показывает, что погребение важных персон сидящими на троне вовсе не являло собой нечто необычное и что тела оставались неповреждёнными не так уж редко, так как их иногда предохраняли от разложения при помощи воска. Все внутренние органы извлекались, а тело изнутри и извне покрывалось восковым составом. Таким способом тело могло сохраняться много лет и способствовать мнению о его нетленности. Моффитт доказывает, что это, вероятно, произошло и в случае с Карлом Великим[602].

Молодой Оттон не только играл роль Карла Великого, некоторые современные изображения представляли его даже в почти божественной роли. В Ахенском Евангелии есть другой его портрет, также из скриптория Райхенау, примерно 996 г. Здесь Оттон изображён как Христос, окружённый символами четырех евангелистов и свитком, который представляет текст Евангелия. Выше его головы мандорла[603], символ божественности, обычно связанный с изображением Христа во славе. Нечто подобное отражено в «Кембриджских песнях», собрании континентальных стихов или песен, которое хранится в Кембриджской университетской библиотеке. Большинство из этих стихов дают оценку отдельным германским императорам. Modus Ottinc (ок. 1000 г.) фокусирует внимание на Оттоне III:

Проблема в том, что зачастую эти надежды разделялись угнетёнными, а не сильными мира сего. Они, таким образом, как кажется, предвосхищали ныне столь нежеланный марксистский язык революции. В результате мы редко сталкиваемся с тем, чтобы эти надежды находили отражение в письменных источниках, которые отражали точку зрения potentes (могущественных), господствующей аристократической элиты; и в то же время такие надежды находили самый широкий отклик у pauperes (бедняков), этой бесправной массы, которая не оставила документальных свидетельств о своих мыслях и поступках.