Когда-то Плудири был одним из важнейших приходов в графстве Леон в Нижней Бретани. Период расцвета пришелся на XVI век, что обусловлено резким взлетом производства и торговли льняными тканями. Подтверждением тому стали сто ткацких станков, установленных в городских домах, а также стремительное обогащение нескольких местных крестьян, занявшихся торговлей тканями.

Поскольку вследствие обогащения резко выросло население, городские культовые сооружения оказались недостаточно вместительными. Тесная церковь не вмещала всех верующих, религиозную службу проводить там было неудобно. Поэтому прихожане решили построить новую церковь, больше и красивее прежней.

Но и мертвым было тесновато. В будущем ситуация усугубится, поскольку с побережья сюда придет эпидемия чумы. Жители и церковные власти пытались решить, как лучше поступить с останками умерших. Для этого приходский совет согласился не только расширить церковь, но и превратить бывший реликварий, расположенный по соседству, в оссуарий.

Возведение этого сооружения позволило бы перенести в помещение большое количество останков, иссохших в земле, таким образом на кладбище освободилось бы место для недавно умерших. После того как их перенесли бы в крытые галереи, верующие могли бы наведываться туда и окроплять их святой водой.

Чтобы воплотить в жизнь это благочестивое начинание, было приказано начать строительство специально спроектированного оссуария. Также возникла идея создать настенный фриз, отвечающий духу времени, на тему равенства людей перед лицом смерти. Более двух столетий такой сюжет был популярен благодаря «Пляскам смерти», которые можно было увидеть по всей Европе. Они украшали стены церквей, клуатров[7] и оссуариев. Сюжет легко узнавался по кривляющимся скелетам, которые вовлекали живых людей из всех слоев общества в неистовый танец, «сарабанду[8] смерти», как писал один историк[9].

На барельефе над входом в оссуарий Плудири, сохранившийся до наших дней, изображены пять фигур, они помещены рядом в четко очерченные ниши. В первой из них скелет со свирепым выражением лица двумя руками держит копье – в этой аллегорической фигуре местное население легко узнавало Анку, бога смерти в бретонской мифологии.

Внутри других ниш скульптуры, подобно персонажам на игральных картах, олицетворяют несколько социальных слоев периода Старого порядка. Их легко идентифицировать: крестьянин в колпаке с лопатой, судья в длинной застегнутой мантии с перчаткой в руке, молодой дворянин со шпагой, элегантная дама в пышной юбке и блузке с полукруглым воротничком.

Композиция неизвестного художника представляет собой сжатую версию большой фрески на сюжет «Плясок смерти». Это упрощенное напоминание закона, единого для всех смертных, независимо от звания, богатства, пола или возраста. Однако барельеф заставлял забыть, что принцип равенства перед лицом смерти, и без того сомнительный при жизни, после смерти уже не существовал вовсе. Ибо в конце земного пути усопшим предстояло столкнуться с одним из древнейших и незыблемых свидетельств неравенства в мире людей, а именно со способом захоронения.

Погребение в индивидуальной, обозначенной могиле было в то время исключением, настоящей привилегией, «духовной роскошью»[10], как отмечает Филипп Арьес, автор работ по истории смерти на Западе[11]. Подобный ритуал был уделом меньшинства из высших слоев общества. Что касается остальных, основная масса покойников на кладбищах обретала вечный покой в общей могиле или, в лучшем случае, в безымянной.

В те времена всех покойников можно было отнести к двум противоположным друг другу категориям, и в жизни, и в смерти. Участь и тех и других опровергала старую немецкую пословицу «Кто ищет равенства, тот идет на кладбище»…

Первая группа состояла из богатых и влиятельных людей. К ним относились суверены, дворяне, епископы, прелаты и судебные служащие, а также некоторые зажиточные мещане, богатые коммерсанты и знатные горожане. Все эти важные персоны обладали неписаным правом на участок для захоронения и могли быть уверены в том, что, когда придет время, на их могилах будет стоять надгробный камень или плита. Необходимо было лишь заплатить сумму, которую требовало духовенство, чтобы получить могилу в освященной земле. Как в греко-римской мифологии, где Харон переправлял через Стикс тех пассажиров, которые платили монетой (ее клали под язык умершего), этим привилегированным лицам было обеспечено желанное место в самом центре церкви[12].

Верующие хотели покоиться ad sanctum – то есть как можно ближе к святым. Они искали (если нужно, ценой золота) защиты самой священной части храма: реликвария с останками святого или мученика, хранящегося за алтарем, там, где совершалась месса и куда устремлялись взоры прихожан.

Так живые надеялись увеличить свои шансы оказаться в числе избранных в Судный день. В противном случае им приходилось довольствоваться менее желанным местом: рядом с официальной скамьей семьи или в свободном углу нефа, а то и одной из галерей. Когда внутри церкви стало отчаянно не хватать свободного места, верующие устремились поближе к церковным стенам, чтобы в дождливые дни их могилы омывала святая вода, текущая из водосточных труб…

Вторую группу усопших, несравненно более многочисленную, составляли бедняки и люди со скромным достатком – многие поколения которых мирились с тем, что им придется обходиться без могилы. Они представляли собой низшие слои общества, в частности те, кто работал руками: крестьяне, ремесленники всех профессий, лавочники, слуги и т. д. Поскольку большинство из них не претендовали на захоронение в церкви, их можно уподобить душам, которых несговорчивый Харон обрек скитаться на берегу Стикса, у ворот в подземный мир, ведь им нечем было заплатить паромщику…

Во всяком случае, простолюдины не знали то почтение, с которым духовенство относилось к похоронной церемонии представителей высших слоев общества: церковь и дом покойника были задрапированы траурными покрывалами; торжественная процессия шла при свете факелов и свечей; за душу усопшего служили многочисленные мессы и т. д. Это не мешало священникам приглашать бедняков своего прихода принять участие в пешей траурной процессии на похоронах богатых горожан за деньги[13]. Такое явление было настолько распространено, что состояние умершего богача стали оценивать по количеству нищих, сопровождавших его тело: бедняков в траурных одеяниях, воспитанников детских домов или подкидышей[14].

С другой стороны, до XVIII века многие бедные люди (как в городах, так и в сельской местности) хоронили покойников без гроба. Их перевозили с места смерти на кладбище, а затем закапывали в землю, просто завернув в саван. Иным приходилось довольствоваться самыми простыми гробами, сколоченными из четырех досок, подобных обычным ящикам (в Бретани их называли «загонами для свиней»[15]). В некоторых приходах на похоронных церемониях использовался общий гроб. Туда помещали тело и относили его к месту погребения, затем гроб забирали могильщики, чтобы повторно использовать на следующих похоронах. Во избежание подобного сценария некоторые люди, обладавшие достаточным состоянием, указывали в своих завещаниях, что «желают лежать в собственном гробу»[16].

Но главное различие между привилегированными слоями общества и простолюдинами заключалось в характере самого захоронения. В отличие от членов богатых или титулованных семей, которые не могли представить себе, что будут покоиться не в церкви (под погребальной плитой, стелой или в склепе), простым людям приходилось довольствоваться безымянной могилой на улице, далеко от церкви, там, где погребение всегда было бесплатным.

Таким образом, последнее пристанище бедных все больше напоминало братскую могилу, которая нередко находилась в центре кладбища. Контуры этой общей могилы постоянно смещались. Новые тела закапывали в земле вперемешку со старыми. Их укладывали друг на друга в пять-шесть слоев, и все они были обречены оставаться в безвестности. Массовые захоронения заполняли большую часть освященной территории вокруг церквей и становились конечным пунктом назначения для большинства умерших.

Изначально братскую могилу использовали для устранения гекатомб[17], в период голода или крупных эпидемий – в первую очередь чумы. Со временем массовые захоронения стали обычным явлением. Начиная со Средних веков так хоронили большинство умерших, особенно во Франции и в других европейских странах. Общие могилы располагались на старейших кладбищах в больших городах, таких как кладбище Невинных в Париже или на монастырском кладбище Сен-Маклу в Руане, а также во многих деревнях, при мелких приходах на западе Бретани. Общие могилы встречались так часто, что, по словам Филиппа Арьеса, «с XV и до конца XVIII века бедняков и людей со скромным достатком обычно хоронили в общей яме»[18].

Даже если скончавшемуся простолюдину удавалось избежать общей могилы, его хоронили в отдельной яме, но без стелы или плиты. А значит, не оставалось никаких видимых сведений о покойнике: ни имени, ни даты рождения и смерти, ни его социальной принадлежности.

Не только бедность или принадлежность к низшим социальным слоям могли лишить человека могилы. С XVI по XVIII век и даже позже большая часть населения после кончины делилась на две группы: люди религиозные и люди военные.

Без надлежащего погребения могли остаться христиане, отлученные от церкви вследствие санкций духовенства. Те, на кого падало это позорное клеймо, не только исключались из общины верующих и лишались доступа к таинствам, им также отказывали в христианском погребении. Чтобы наказать отлученных, Церковь накладывала проклятие, в древности считавшееся самым страшным: она приговаривала к изгнанию, что означало бесконечные скитания и невозможность обрести вечный покой в могиле. Суровость этого наказания отразилась во фразе, брошенной в адрес нескольких отлученных от церкви правителей: «Да будет он навечно проклят, и да будет проклят тот, кто предаст его земле»[22].

Церковь отказывала в погребении не только отлученным. Полный список изгоев, аутсайдеров и преступников, о которых идет речь, содержится в Кодексе канонического права. Там были упомянуты «язычники, евреи, еретики, лица вне закона, богохульники, грабители и поджигатели церквей, самоубийцы, те, кого смерть настигла за смертным грехом (например, при прелюбодеянии, воровстве, по возвращении из публичного дома…)»[23]. Так что самые разные обстоятельства могли обречь усопшего на общую могилу или же на упокоение на обочине дороги, посреди грязи и городских нечистот, как это происходило в Средние века[24].

Тот, кто не сумел исповедаться перед смертью, считался грешником, многие приходские священники отказывались хоронить такого человека в освященной земле. Вплоть до XVIII века священники не соглашались проводить церемонию погребения для покойников, не успевших собороваться. Случалось так, что прихожане протестовали против такого решения. Примером тому служит случай, произошедший в Париже через несколько дней после взятия Бастилии: «Кюре[25] Сен-Жак-дю-О-Па отказывался хоронить одного работника, погибшего в результате несчастного случая и не успевшего собороваться. Местные жители, симпатизировавшие восставшим, сами повесили траурное убранство в церкви, зажгли свечи и принесли туда гроб с телом покойника, заставив кюре благословить его перед погребальной церемонией…»[26].

Отказать в погребении могли даже младенцам. Некрещеные новорожденные также попадали в глазах Церкви под категорию грешников. В то время многие дети умирали вскоре после рождения: по данным историков, около четверти из них не доживали и до года. Чаще всего их хоронили на отшибе, на особенном клочке земли, так называемом «неофициальном кладбище». Но при Старом режиме[27] сохранялись и другие обычаи, еще более архаичные. Детей-грешников хоронили в толще башенных и церковных стен (в так называемых лимбах, ведь их души пребывали в лимбе, ожидая разрешения попасть в Рай). В некоторых регионах тела некрещеных младенцев клали «в половинки коры дерева, перевязанные веревкой»[28].

Но самой суровой каре среди преданных анафеме, несомненно, подвергались самоубийцы. Их наказывали с таким фанатизмом, будто стремились стереть с лица земли. Совершившим самоубийство отказывали в любых обрядах, было запрещено хоронить их поблизости от церкви. Порой их тела вешали, сжигали или запечатывали в бочке и бросали в реку. Подобные наказания распространялись на всех, даже на представителей аристократии, в случае самоубийства. Так, например, указ Людовика XIV гласил, что «дворянин, убивший себя собственными руками, будет объявлен простолюдином, ему отрубят пальцы, замок будет разрушен, а леса вырублены»[29]. Франция не была исключением, во многих других европейских странах – Англии, Пруссии, Испании, Австрии – отлучение самоубийц от церкви сопровождалось аналогичными мерами.

Хуже всего с самоубийцами обращались на протяжении всего XVIII века вплоть до Французской революции. Обнаженное тело виновного выставляли в людном месте на всеобщее обозрение, сердце пронзали колом – перед тем, как сжечь с отбросами[30]. А чтобы не оставалось сомнений в суровости наказания, в судебной книге, которой руководствовались в Париже, было сказано, что самоубийство – это преступление, которое должно быть «наказано как никакое другое»[31][32].

В списке покойников, которым Церковь отказывала в могиле, также числились комедианты. Во Франции, а точнее в Париже, высшее духовенство издало указ об отлучении от церкви театральных актеров. Кладбища оказались для них закрыты, их нужно было хоронить незаметно. Мольер сам чуть не остался без погребения: священник не согласился проводить обряд, и его пришлось хоронить ночью, без пышных церемоний и торжественной службы. Семья другого знаменитого актера того времени, по имени Розимон, скончавшегося на сцене, как и Мольер (по крайней мере, согласно легенде), была вынуждена похоронить его на участке, предназначенном для некрещеных детей.

На закате лет Вольтер безуспешно пытался не допустить того, чтобы актрису Адриенну Лекуврёр, возлюбленную его юности, игравшую в его первых пьесах, захоронили в общей яме. Полвека спустя он сам был похоронен скрытно и вдали от Парижа «в пять часов утра, тайком, на кладбище аббатства Сельер, близ Труа, со следующим шифром на надгробии: 1778 V»[33].

В последние месяцы жизни Вольтеру пришлось противостоять сильному давлению со стороны Церкви, которая пыталась вынудить его исповедаться и отказаться от своих высказываний. Во время подобной попытки один ревностный священнослужитель, осведомленный об ухудшении здоровья великого писателя, сообщил ему о своем намерении «оказать величайшую услугу: не бросать его тело на обочине дороги на съедение псам вместе с трупами комедиантов и самоубийц, если он испустит последний вдох в Париже, не успев причаститься»[34].

Начиная с XVII и особенно с XVIII века все больше людей из любых слоев общества хотели иметь отдельную могилу в церкви. Все больше людей, не принадлежавших ни к дворянству, ни к духовенству, стремились быть похороненными ad sanctos, «как можно ближе к святым», ради спасения своей души.

Попав в прежде недоступную для них церковь, отдельным людям удалось покончить с монополией аристократии и духовенства на церковные захоронения. Горожане, а также простые мужчины и женщины получили шанс избежать забвения общей могилы – участи, уготованной большинству умерших.

Новое стремление получить отдельную могилу отражало кардинально изменившееся отношение людей к смерти. С падением Старого режима и медленным развитием индивидуализма возникшие социальные группы демонстрировали беспрецедентную озабоченность своей судьбой и восприимчивость к тому, что историк Филипп Арьес называет «смерть своя»[43]. Многие обычные люди стали смотреть на свою жизнь со стороны и воспринимать ее как путь, осознавать как «свою биографию»[44]. Человек теперь видел себя «отдельной личностью перед лицом истории и вечности»[45], а к необходимости безвестно сгинуть в компании безликих мертвецов относились все с большим неодобрением.

Сама смерть становилась очень личным событием, хотя долгое время переживалась как общее испытание, которое сплачивает людей вокруг себя. Новое восприятие смертности, скроенное из надежды на искупление, а также жажды признания, сподвигло многих людей проявить активный интерес к расположению и внешнему облику могилы.

Когда верующие задумывались о своей смерти, их мысли в первую очередь обращались к храмам: так гробницы захватили интерьер церкви. Скопление захоронений изменило конфигурацию культовых сооружений (как католических, так и протестантских) по всей Европе.

Хоронили везде, где хватало места: в нефе, в пролетах, в приделах, в боковых нефах, на паперти или в деамбулатории… Стены были усеяны стелами, а пол – погребальными плитами. Так что верующим в церкви приходилось шагать с гулким эхом прямо по надгробиям. Кроме того, к покойникам, похороненным в церквях, стали относиться с бóльшим уважением: старались не класть их вперемешку друг с другом, как это было принято со времен Средневековья. Чаще, чем в прошлом, они покоились в отдельных склепах – индивидуальных или семейных.

Это изменение в распределении пространства в культовых сооружениях было особенно заметно в протестантских странах, таких как кальвинистское королевство Нидерландов. Оно прослеживается на картинах голландского художника Санредама, прославившегося видами церковных интерьеров, где поверхность пола полностью разделена на клетки, а могильные плиты образуют непрерывный шахматный узор. Плиту не цементировали, в ней имелось углубление, куда могильщик вставлял специальный лом, на случай если потребуется поднять ее. Чтобы помочь родственникам найти могилу, их иногда нумеровали, примерно так же, как участки на современных кладбищах.

Однако несмотря на то, что плиты и стелы устанавливались рядом с местом погребения, лишь немногие останки простолюдинов, покоившиеся в церкви, можно с точностью идентифицировать. Подобной редкой привилегией прежде обладали лишь сильные мира сего, и только к концу XVIII века постепенно ее получили остальные люди.

Пока же приходилось обходиться погребальным памятником, расположенным рядом с телом, на котором значились, как правило, только имя покойного и две даты, между которыми пронеслась его жизнь. Однако некоторые могилы декорировали орнаментом, надписями или символами, что говорило о желании придать им индивидуальный облик. На одних высекали геральдические или погребальные мотивы: черепа, скелеты, песочные часы и т. д. Другие плиты были украшены выразительными эмблемами, символизирующими ремесло покойника: ткацким челноком, бороной, молотком, рубанком, инструментами сапожника, плугом и т. д. – что свидетельствовало о том, что некоторые захороненные в церкви усопшие происходили из простонародья[46].

Возросшая роль денег при Старом режиме обеспечила демократизацию доступа к могилам, ведь со Средних веков погребение в культовых сооружениях для обычных верующих было невозможно. Сначала за обход этого правила Церковь стала требовать определенную денежную сумму. Таким образом, духовенство использовало всеобщее желание покоиться «рядом со святыми» для своего обогащения, не стесняясь требовать уплаты все больших и больших сумм и продавать индульгенции.

Первыми людьми незнатного происхождения, получившими место под сводом церкви, стали представители буржуазии. Торговцы и банкиры пользовались возможностью отличиться и заказывали небольшие памятники в свою честь в приходских церквях. Например, английские негоцианты с Котсуолдса, разбогатевшие на торговле шерстью, возводили себе старинные каменные гробницы, напоминавшие гробницы рыцарей и великих вельмож. Их изображали лежащими с мешком шерсти или овцой в ногах, а также товарной символикой, напоминающей родовой герб сеньоров.

Позднее о своем праве заявили люди, не имевшие титула или состояния, но все же обладавшие достаточными суммами и желанием платить их церковникам: разбогатевшие ремесленники и купцы, младшие офицеры, обедневшие мелкие дворяне, подмастерья и т. д. Церковные захоронения становились все популярнее и вскоре стали доступны и выходцам из народа.

Доказательства этого процесса можно обнаружить в архивах приходских церквей, где указывались род занятий покойного и место его захоронения, а также в завещаниях, где описывали желаемое место в церкви. Эта группа простолюдинов, личности которых известны, состояла из «пахарей, кучеров, извозчиков, ремесленников, пекарей и солдат»[47]. И все же к концу XVII века, согласно приходским книгам, лишь один представитель низших классов из десяти был погребен в отдельной могиле.

После нескольких лет такого наплыва покойников из всех слоев общества церковные подвалы оказались переполнены. Места не хватало, приходилось копать могилы снаружи, в церковном дворе – там, где до сих пор почти не хоронили. Вскоре духовенство стало взимать плату и за такие захоронения под открытым небом, которые больше походили на оссуарии, чем на могилы, хотя испокон веков они были совершенно бесплатными.

Однако гражданские и религиозные власти в штыки восприняли новое стремление как буржуа, так и простолюдинов лежать в отдельной могиле. Многие из тех, кто занимался вопросами смерти, – врачи, священнослужители и члены парламента – не одобряли это требование. Они опасались, что увеличение числа могил приведет к неконтролируемому потоку человеческих останков в городах и деревнях, что грозило санитарной катастрофой.

В эпоху Просвещения к ученым и врачам прислушивались все чаще. Церковь реже решала, как обращаться с трупами, поскольку позиции религии и священнослужителей ослабевали, а образованных людей, науки и медицины – наоборот, укреплялись. Их советы и рекомендации широко распространялись как в научных обществах, так и в специализированной литературе, особенно в трудах по гигиене, которые становились все популярнее.

Наиболее авторитетные эксперты по санитарным вопросам, связанным с темой смерти, представители движения гигиенистов настаивали на том, что спертый воздух в усыпальницах портит атмосферу и является потенциальным источником инфекций и эпидемий. Парламентарии, священнослужители и даже правители усомнились в справедливости принципа всеобщего права на могилу. И продвигали идею о том, что необходимо ограничить число индивидуальных захоронений и перенести их подальше от населенных пунктов из-за риска заражения.

В течение года друг за другом две европейские столицы должны были стать полигонами для проверки нового подхода к организации кладбищ: Вена и Париж. Озаботившись данным вопросом, высшие власти этих городов разработали схожую политику захвата мира мертвых – одновременно модернистскую и эгалитаристскую.

Первым плацдармом для эксперимента под влиянием юного Иосифа II стала австрийская столица. Только что вступивший на престол император был прогрессивно мыслящим вольнодумцем и радикальным реформатором, разделял идеи Просвещения и разработал программу модернизации страны.

Стремление к реформам и одновременное желание ослабить влияние Церкви заставило императора действовать сразу в нескольких направлениях. Не избежала внимания Иосифа II и погребальная церемония, так что в 1784 году он издал несколько законов и указов, призванных строго регламентировать похороны, в частности особенности погребения. Во времена правления его матери Марии-Терезии на дорогостоящие погребения, напоминающие саркофаги династии Габсбургов в Крипте капуцинов в Вене, приходилось откладывать всю жизнь. Чтобы противостоять излишествам, были введены ограничения на расходы, а похоронная церемония и погребение стали более скромными и практичными.

С другой стороны, руководствуясь санитарными принципами, император решил закрыть все кладбища, расположенные в черте столицы, и создать новые. В дальнейшем их планировалось построить за пределами города, начиная с самого главного – кладбища Святого Марка, которое планировалось возвести в нескольких километрах от центра Вены.

Тогда Иосиф II распорядился регламентировать похоронную церемонию до мельчайших деталей. Погребение должно было происходить ночью, лишь в присутствии могильщиков. Гробы следовало заменить саванами из льна, поскольку венские врачи утверждали, что антисептические свойства этого волокна способствуют более быстрому и естественному разложению тел. Бальзамирование тел отныне было запрещено. Кроме того, под запретом оказались слишком крупные плиты и погребальные стелы.

Проект, разработанный императором, предусматривал также запрет на надгробные надписи с именем и профессией покойника. Эта беспрецедентная мера была направлена на то, чтобы отговорить семьи и близких навещать умерших из-за риска занести в город «миазмы». В какой-то момент власти даже собирались запретить родственникам посещать новые кладбища на окраине Вены.

Как только венцы узнали об императорском проекте, то выступили против него. Волна недовольства поднялась как среди простолюдинов, так и в дворянских кругах, и городские власти отказались одобрить проект. Протестное движение приобрело такой размах, что император был вынужден пойти на попятную и отказаться от многих мер из своей программы. Вид мертвых, «запеленатых, как куски мяса», в предписанный саван, который хотели внедрить власти, настолько возмутил венцев, что пришлось снова разрешить и гробы, и бальзамирование. Точно так же декрет о погребении в безымянных могилах и тем более о запрете на их посещение остался только на бумаге.

С другой стороны, полностью внедрили пункт нового постановления, относившийся к людям со скромными доходами, которым были уготованы похороны третьего класса. В соответствии с ним умерших предписывалось хоронить группами по пять или шесть человек, что, по сути, было смягченной версией уже привычной братской могилы.

В Париже в ту же эпоху власти начали проводить глобальную переоценку мест погребения. Для этого национальными и местными властями были мобилизованы совсем иные ресурсы, нежели в австрийской столице.

В течение многих лет парижане забрасывали городской парламент жалобами на забитые телами братские могилы, тошнотворные и гнилостные запахи, исходящие от столичных кладбищ. Особое внимание парламентариев привлек случай с кладбищем Невинных, крупнейшим и старейшим из парижских массовых захоронений. Кладбище находилось в районе Ле-Аль, близ одного из самых густонаселенных районов города. Число тел, погребенных здесь с момента создания кладбища, оценивалось от трех до шести миллионов, из-за скопления человеческих останков уровень кладбища поднялся на три метра над соседними улицами…

Когда в 1780 году на кладбище случился обвал и в подвалы соседних домов посыпались трупы, парламент решился его закрыть. Этой ситуацией воспользовались члены Королевского медицинского общества: была организована масштабная операция по переносу кладбища. В ее цели входило перевезти скопившиеся за века костные останки в старые подземные каменоломни Парижа, которые вскоре окрестили «катакомбами».

Для этого сначала потребовалось вскрыть самую последнюю яму, содержащую несколько сотен тел, обеззаразить их, покрыв несколькими слоями негашеной извести. Луи-Себастьян Мерсье в «Картинах Парижа», многотомном собрании, описывающем столицу накануне Французской революции, живо рисует мрачную ночную сцену, разыгравшуюся под окнами местных жителей: «Представим горящие факелы, огромную яму, впервые раскопанную, и ряды потревоженных трупов; костные останки, рассеянные огоньки, отраженные от гробовых досок, движущиеся тени погребальных крестов, и внезапно в ночной тишине свет падает на грозную громаду!»[48]

Как только закончилась эта масштабная очистительная кампания, началась перевозка, в прямом смысле слова, общей могилы. 9 ноября 1785 года, в зимнюю ночь, при свете факелов первые тележки, прикрытые церковными облачениями, пустились в путь – всего через год после того, как Иосиф II принял закон, изгонявший покойников из Вены.

Этот процесс должен был завершиться только в январе 1788 года. А пока местным жителям приходилось наблюдать ночное зрелище, пугавшее не меньше, чем вскрытие первых траншей с останками парижан: «Каждый вечер под заупокойную молитву телеги, прикрытые черными полотнами, священники в стихарях и факелоносцы выстраивались в процессию, которую возглавляли верховые дозорные, а в хвосте которой плелись двадцать четыре бедняка, бормочущие молитвы»[49].

В глубине катакомб скелеты и кости складывали друг на друга рядами. Затем их методично классифицировали по категориям, размерам и формам. После чего бедренные кости, позвонки, черепа и другие фрагменты скелетов группировали вместе и складывали в узоры, карнизы и декоративные стенки, что создавало необычную эстетику анонимности и всеобщего равенства.

Чтобы стереть память о столь массовом захоронении и поставить точку в этой истории, на территории бывшего кладбища, в самом центре, установили фонтан, который сохранился по сей день, украшенный скульптурами четырех львов и восьми наяд, символизирующими очищение места водой.

Представители Французского медицинского общества и парламента воспользовались крупным достижением, которое привлекло внимание общественности, чтобы сразу же начать кампанию против практики погребения в церквях и на городских кладбищах.

Вслед за Кладбищем Невинных та же участь постигла основные парижские кладбища: Сен-Рош, Сент-Эсташ, Сен-Сюльпис и Иль-Сен-Луи были разрушены и перенесены за пределы столицы. Как и в Вене, прихожане протестовали против таких мер, и даже сообщалось о столкновениях с королевской стражей. Но жители тщетно отстаивали желание сохранить погребения близких рядом с домом и утверждали с подачи многочисленных кюре, что их кладбища не представляют опасности для здоровья.

Больше всего современников шокировал отказ от принципа неприкосновенности могил, перенятого христианами от римлян много веков назад и соблюдавшегося до тех пор. Это означало серьезный разрыв с погребальными традициями; во имя научной теории, которая вскоре будет оспорена, было решено изгнать мертвых из городского пространства и мира живых. Как писал историк Пьер Шоню в своей книге «Смерть в Париже», сам факт того, что «покойникам была предоставлена свобода», «нарушил важный устой, разорвал древние отношения между живыми и мертвыми»[50].

После больших городов желание изгнать мертвых подальше распространилось на провинциальные города и деревни. Перенос кладбищ от населенных пунктов стал повсюду привычным, хотя места захоронений в маленьких городах нельзя было упрекнуть ни в антисанитарии, ни в нехватке свободного места – в тех проблемах, которые когда-то привели к подобным переменам…

Накануне Французской революции стало очевидно, что вектор погребальной политики, проводимой Парижем и Веной, ставит под угрозу всеобщее право на погребение. Запрет захоронений на городских кладбищах, поощрение погребений в отдалении от города и порицание посещений кладбищ со стороны императора Иосифа II, а также парламента и Французского медицинского общества временно притормозили процесс демократизации погребений.

С самого начала революции положение осложнилось. Сначала характерными признаками этого процесса стали проявления равнодушия и пренебрежения, что было нетипично для общества той эпохи. Тревожная тенденция проявилась сразу же, как только человек испускал последний вздох: отказ от традиций, проведение похоронных церемоний в спешке, зачастую без процессий и торжеств, отсутствие должного уважения к усопшим, а иногда даже небрежное обращение с их останками.

Из разных уголков страны поступали свидетельства небрежности и непочтительности к покойным, которые демонстрировали представители похоронных бюро во время погребения. В своем отчете «О состоянии захоронений», составленном для властей, один современник писал: «Я опишу зрелище, которое повергнет вас в ужас. Мужчины, которые несут городских покойников на общее кладбище, по дороге туда напиваются, дерутся или, что еще более возмутительно, весело поют в присутствии чиновника, а тот даже не может заставить их замолчать…»[51]

При Конвенте в период нескончаемых волнений политика смерти во Франции ужесточилась и полностью поменяла курс. После столетий, отмеченных глубоким неравенством в обращении с покойными, Ассамблея заняла диаметрально противоположную позицию. Речь шла об отмене индивидуальных могил во имя эгалитаризма.

Главным вдохновителем такого разворота стал один из самых влиятельных людей того времени, председатель Верховного суда Жозеф Фуше. Личность столь же циничная, сколь и решительная, депутат от Ньера был одним из главных представителей самого крайнего революционного течения, породившего Террор.

Фуше ужесточил гонения на священников и культовые сооружения, он сотрясал самые основы религии и ее обряды и был объявлен врагом христианства. По его приказу был упразднен христианский обряд погребения, объявлен запрет на кресты на кладбищах и на склепы во имя полного равенства между гражданами. Единственная уступка, на которую он согласился, это выгравированная над воротами кладбища утешительная надпись: «Смерть – это вечный сон»[52].

В октябре 1793 года под влиянием Фуше члены Конвента приняли декрет, запрещающий индивидуальные, приметные могилы. На смену им официально пришла общая могила, о чем говорится в статье о погребениях: «Статья 4. В каждом муниципалитете все умершие граждане, независимо от религиозной принадлежности… должны быть обернуты в саван и представителем властей, скорбящими друзьями и соратниками сопровождены в место, предназначенное для общего погребения»[53].

Дворяне и простолюдины, роялисты и революционеры, люди зажиточные и нищие были обречены на совместное погребение в братской могиле. Единственное исключение касалось выдающихся личностей, «имеющих заслуги перед отечеством», для которых продолжали возводить могилы в античном стиле…

Во имя священной идеи о равенстве уничтожались все видимые следы покойника и привязанности к нему. Приведем слова автора другого официального отчета, который описывал состояние абсолютной дегуманизации, царившее на кладбищах после революции: «Это злосчастное равенство замахнулось даже на смерть. Были упразднены сыновняя почтительность и супружеская нежность, вся та невинная пышность, при помощи которой оставшиеся в живых пытаются обмануть свое горе»[54].

Таким образом, революция положила конец процессу уравнивания мертвых, начавшемуся в конце XVIII века с беспорядочного выравнивания черепов и костей во мраке парижских катакомб. На смену геометрической эстетике огромных подземных оссуариев пришел мучительный хаос тел, ознаменовавший окончательный отказ от утешительных погребальных обрядов прошлого.

На заре XIX века, после периода насилия и бесчинств, который только что пережила Франция, в сознании людей еще прочнее укоренились республиканские и демократические идеалы. Одним из последствий этой идейной эволюции стала резкая перемена погребальной политики, а также политического и морального климата в высших эшелонах власти и в провинции. В итоге усопшим оказывали небывалое почтение.

Либеральные идеи и ценности, закрепленные в Декларации прав человека, возродили пиетет перед покойниками. Считалось, что человек после смерти заслуживает должное уважение независимо от социального положения, религиозных убеждений или политических установок. В то же время в обществе набирала популярность идея, что каждый человек должен иметь право лежать в отдельной могиле, какой бы скромной она ни была. Прежде всего, к желанию большинства людей получить после смерти индивидуальное и приметное место захоронения прислушались власти, которые противились этому в революционный период.

Перевернув тревожные страницы последних лет, отмеченные попранием древних ритуалов, а в некоторых случаях и уничтожением останков усопших, новое правительство решило почтить память умерших, введя право на погребение.

Закрепив это право, Директория, а затем и Консулат сделали решительный шаг к демократизации погребений. Новое правительство преследовало несколько целей. Оно удовлетворяло чаяния населения, которому все труднее было смириться с подобным неравенством после смерти. Кроме того, власти старались покончить с неприятной практикой массовых захоронений. Наконец, они обеспечили поддержку нового состоятельного социального класса, который, получив право на частную собственность при жизни, теперь стремился реализовать право на отдельное погребение после смерти.

После революции важное место в спорах о будущем устройстве и законах общества занимает тема кладбищ и захоронений. Публикации, научные собрания и конкурсы следуют один за другим, пока сменяющие друг друга власти пытаются заново определить роль и значение гробниц для подавляющего числа людей. За возвращение отдельных могил звучит все больше голосов.

В частности, многие деятели искусства, литературы, архитектуры и науки выступили в защиту индивидуальных захоронений и начали восхвалять преимущества их демократизации. В поэме «Погребение» Габриэль-Мари Легуве – выдающийся поэт, член Института Франции – предложил новый образ кладбища. Предполагалось, что «скромные гробницы будут расположены в сельской местности, предпочтительно в лесу, среди трав или деревьев, и станут местом паломничества»[55]. «Могила, – говорил Легуве, – должна послужить уроком гражданской добродетели. Вместо того чтобы предавать забвению воспоминания о достойных гражданах, – добавил он, – государство должно вдохновить живых их примером. Они должны стать чем-то вроде “пантеона для всех”»[56].

По просьбе министра внутренних дел Люсьена Бонапарта, брата императора, был объявлен конкурс на следующую тему: «Какие церемонии должны проводиться на похоронах и какие правила следует ввести для мест захоронения?»[57] Было представлено около сорока проектов. Автор одного из них, Жозеф Жирар, получивший почетную грамоту, создал план паркового кладбища с могилами в укромных уголках, но без крупных памятников. В 1801 году был опубликован его труд под названием «О могилах, или О влиянии погребальных институтов на нравы» (Des tombeaux ou de l’influence des institutions funèbres sur les mœurs), в котором он приводил доводы в пользу индивидуальных захоронений для простых людей: как раз тех, которые осуждал Конвент.

«Они принесут, – писал он, – тройную пользу – привяжут нас к семье, собственности и отечеству самыми нежными и полезными узами. Почему бы мирному земледельцу не обрести покой посреди возделанных им полей… у подножия огромного древнего дуба, куда, спасаясь от бурь полуденного зноя, он приходил, чтобы скромно отобедать»[58].

Деятели науки также помогли изменить отношение к покойникам после революции. Старое утверждение о том, что кладбища по своей природе антисанитарны, решительным образом опровергли (тем самым уничтожив главный аргумент в пользу ограничения числа отдельных могил и их расположения на большом расстоянии друг от друга).

Врачи, ученые и инженеры пришли к выводу, что захоронения, даже в непосредственной близости от жилых домов, не представляют смертельного риска для здоровья и не источают непереносимый смрад. Чтобы избежать неприятных последствий, необходимо закопать тела достаточно глубоко, посадить поблизости деревья, возвести закрытые склепы или выкопать простые, но отдельные ямы[59]. Кроме того, наблюдения ученых убедительно показали, что раздельные захоронения помогают справиться с проблемой запаха. Настолько убедительно, что, по словам Филиппа Арьеса, эта идея «в начале XIX века… получила распространение во Франции, а затем и на всем Западе под следующим лозунгом: “Всем покойникам – по могиле, и запахов больше не будет”»[60].

Эволюция идей и стремление к демократизации захоронений при Директории нашли свое воплощение в правовом поле. Реализация принципов равенства, терпимости и религиозного нейтралитета привела к появлению индивидуальных захоронений на неосвященных кладбищах.

Поскольку существовало только два способа удовлетворить принцип посмертного равенства, и первый – общая могила для всех, предписанная Фуше и Конвентом, – теперь был практически отменен, остался второй вариант – всеобщий доступ к кладбищу.

Наполеон Бонапарт, первый из правителей эпохи Нового времени, провел крупную демократическую реформу погребального обряда. Ее масштаб поражает воображение, ведь Франция вдохновила на подобные действия многие правительства в старой Европе, первым из которых стало королевство Италия в 1806 году.

Парадоксально, но военный стратег, ответственный за самые массовые убийства той эпохи, одновременно стал первым политическим лидером, озаботившимся судьбой покойников – правда, тех, кто умер вдали от поля боя.

Бонапарт занялся этим вопросом сразу, как только пришел к власти в качестве первого консула. В первые годы консульства он издал несколько указов и декретов, изменивших концепцию кладбища, и определил правовые рамки погребальной политики, актуальные и по сей день. Бонапарт начал с того, что в 1799 году подписал ордонанс, в котором были заложены основы прав и обязанностей нации по отношению к покойникам. Основополагающий документ гласил, что «каждый гражданин имеет право на могилу, независимо от его расы или религии»[61], таким образом было покончено с погребальными исключениями, которые практиковались на протяжении нескольких столетий, в частности с запретами католической церкви хоронить атеистов, некрещеных, самоубийц, комедиантов и т. д.

Наполеон вернулся к этой теме и издал следующий закон в 1804 году (в год своей коронации в соборе Парижской Богоматери и принятия Гражданского кодекса). На этот раз он поставил перед собой более амбициозную задачу: свести в единый текст правила, которые принимались в течение нескольких лет, чтобы заложить основы погребальной политики и закрепить всеобщее право на могилу.

Руководить составлением важнейшего текста было поручено только что назначенному префекту Сены Николя Фрошо. Никому не известный бывший адвокат и преданный своему делу чиновник воплотил в себе новый тип общественного сознания, зародившегося в высших эшелонах власти в начале XIX века в условиях демографического взрыва, ускоренной урбанизации и модернизации институтов. Фрошо стал автором множества новых проектов, включая создание Пер-Лашез и нескольких других столичных кладбищ, а также обустройство катакомб и их первое открытие для посетителей.

На следующий же день после своего назначения префект Фрошо, ознакомленный с проблемами погребальной политики, указал правительству на плачевное состояние кладбищ, в частности из-за постоянного использования общей ямы. Он заострил внимание властей на катастрофических последствиях ежегодного нагромождения десятков тысяч гниющих тел, завершив свой доклад следующими словами: «Эти груды древних тел своим видом напоминают скорее подношение смерти, чем дань уважения человечеству»[62].

12 июня 1804 года во время торжественного заседания в замке Сен-Клу Наполеон Бонапарт ратифицировал Императорский декрет о погребениях. В тридцати статьях декрета сформулированы все правила и нормы, касающиеся кладбищ и ритуальных услуг, основные положения которых актуальны и сегодня. В начале декрета выработаны главные принципы погребального законодательства: передача кладбищ в ведение коммун и муниципальной администрации, запрет на захоронения в церквях, храмах, синагогах, больницах, общественных часовнях и в целом в черте города, а именно «в пределах больших и малых городов»[63].

В статье 15 были отменены все формы религиозной дискриминации, о чем гласят следующие предписания: «всякая группа верующих должна иметь отдельное место для захоронений, а в случае, если в городе действует только одно кладбище, оно должно быть разделено стенами, изгородями и канавами на столько участков, сколько существует различных религий, с отдельным входом и площадью, пропорциональной количеству последователей каждой религии».

В декрете затронули и другой ключевой вопрос – индивидуальные погребения. Отдельные могилы стали обычным делом, их введение должно было положить конец массовым захоронениям. Положения об отдельных захоронениях изложены с большим вниманием к деталям. Во-первых, статья 4 гласит: «Всякое захоронение должно быть совершено в отдельной яме, запрещается складывать тела друг на друга или рядом». В статье 5 есть указания относительно промежутков между могилами: «Могилы должны находиться на расстоянии тридцати-сорока сантиметров друг от друга по бокам, от тридцати до пятидесяти сантиметров в изголовье и в ногах»[64]. Отдельное захоронение, ранее доступное только для тех, кто мог позволить себе заплатить за него, стало доступным для всех – по крайней мере, теоретически, – включая бедняков. Возникло требование хоронить в гробу, что положило конец погребению в «ветоши (sic) и ящиках»[65].

Наконец, введение в закон понятия земельной концессии позволило любому лицу приобрести участок для захоронения, который мог быть оформлен на различный срок – от короткой аренды (в среднем пять лет) до тридцатилетней или даже вечной. Предоставление права на установку памятника – еще один важный шаг на пути демократизации могил. Декрет провозглашал свободу «любого частного лица, без необходимости особого разрешения, установить на могиле своего родственника или друга надгробный камень или другой погребальный знак»[66].

В 1804 году, в тот же год, когда был подписан Императорский декрет о погребениях, префект Фрошо приобрел для Парижа поместье Мон-Луи, владение иезуитов, расположенное на возвышенности на востоке столицы. Он намеревался сделать это обширное место первым кладбищем, организованным в соответствии с новой погребальной концепцией. Следом за ним должны были появиться три других парижских кладбища, которые располагались бы за пределами города, – Монпарнас, Пасси и Монмартр.

Префект Фрошо поручил Александру-Теодору Броньяру, любимому архитектору императора, автору Биржи, разработать проект образцового современного кладбища. Бывшее поместье Мон-Луи переименовали в Восточное кладбище, но парижане продолжали называть его по имени первоначального владельца, отца Лашеза[67]. Именно это название, превратившееся в «Пер-Лашез», и вошло в историю.

Новый некрополь имел двойное назначение: использовался как для усопших из всех слоев общества, проживавших в округе на востоке Парижа, так и для тех, кто, проживая в любом округе столицы, желал приобрести участок под будущее захоронение на долгий срок. Таким образом, по замыслу Фрошо, кладбище Пер-Лашез должно было превратиться в огромную демократическую усыпальницу, где выдающиеся личности и богачи покоились по соседству с простыми парижанами.

Но когда пришло время для первых захоронений, покойников не нашлось. В результате новое кладбище долгое время выглядело как полупустой участок земли, хотя его засадили деревьями и живыми изгородями. Через два года после открытия, в мае 1804 года, здесь числилось всего девять надгробий, а через восемь лет – сто тридцать… Все похороненные здесь были совершенно неизвестными людьми, а значит, ни знатных парижан, ни известных людей Пер-Лашез не привлек. Расположение кладбища за пределами Парижа, вблизи густонаселенных, по меркам той эпохи, пригородов, на крутом склоне, который нужно было преодолеть, похоже, оттолкнули от новенького некрополя большую часть «кандидатов»…

От первых усопших, которых внесли на Пер-Лашез «ногами вперед», – людей скромных, – остались лишь имена, даты жизни, иногда род занятий и социальный статус. Надписи, высеченные на камне, – единственный след, который они оставили о своем земном пребывании. Спустя несколько дней после открытия кладбища здесь были похоронены: дочь служащего из пригорода Сен-Антуан, скончавшаяся в возрасте пяти лет Аделаида Пайяр де Вильнев, а вскоре после этого жена торговца из Бар-ле-Дюка по имени Рен Февез, сорока девяти лет (ее надгробие самое старинное из сохранившихся в Пер-Лашез).

Огорчившись, что парижане не спешили на его кладбище, и опасаясь за свое будущее, Николя Фрошо придумал уловку, чтобы вызвать интерес общественности к проекту. Он приказал перевезти на Пер-Лашез останки некоторых знаменитостей. Лафонтен был эксгумирован с кладбища Сен-Жозеф; тело Мольера было извлечено из Катакомб, изначально оно покоилось на кладбище Невинных; Элоиза и Абеляр – из нефа аббатства Параклет в Шампани; Бомарше – из сада его особняка в пригороде Сент-Антуан… Дерзкая операция, задуманная префектом, вскоре увенчалась успехом. Перенос нескольких престижных захоронений сделал кладбище Пер-Лашез популярным едва ли не в одночасье.

Слухи о кладбище вскоре разошлись по всему Парижу – по салонам, гостиным, званым ужинам, газетам; вскоре столичная буржуазия с энтузиазмом отнеслась к идее покоиться после смерти неподалеку от величайших имен в мире искусства и литературы. С 1817 года на кладбище хлынул поток желающих, и к 1830 году здесь насчитывалось уже более 30 000 могил. Впоследствии, к концу столетия, чтобы справиться с постоянно растущим числом желающих покоиться в этом месте, пришлось снизить количество прикрепленных округов до пяти.

Кладбище Пер-Лашез, спроектированное префектом Фрошо и архитектором Броньяром, было уникально для той эпохи. Это было новейшее архитектурное сооружение, в то же время напоминающее античный некрополь (тот зачастую располагался за пределами города). Кладбище включало в себя английский парк с красивыми деревьями и клумбами, ансамбль погребальных изваяний под открытым небом, созданных лучшими скульпторами того времени, а также место с удобными подъездными дорожками, где смотрители встречали траурные кортежи, оказывая должный прием родственникам и посетителям.

В период своего расцвета Пер-Лашез служил отражением парижского общества во всем его многообразии. Пышные надгробия великих династий соседствовали с самыми заурядными могилами. На заднем плане, на лесистых холмах, возвышались памятники выдающимся личностям, лишь их имен – деятелей политики, искусства, маршалов империи, ученых и мыслителей – хватало, чтобы увековечить славу этого места. Так к усопшим присоединились обладатели больших состояний и разбогатевшие буржуа со всей столицы, которые приобретали участки в бессрочное владение и строили там внушительные гробницы.

В нижней части кладбища Пер-Лашез в гораздо более скромных могилах покоились другие горожане, представители рабочего класса: рабочие, ремесленники, мелкие лавочники, слуги и т. д.

Это были жители одного из четырех округов на правом берегу Сены, который в то время охватывал территорию от Бельвиля до Фобур Сент-Антуан и площади Насьон. Благодаря земельным концессиям на временное пользование, которые предоставлял новый некрополь, рядовые покойники могли хотя бы на время обрести последнее пристанище рядом с домом – так сказать, покоиться по соседству.

Но общие могилы, предназначенные для бедняков, не исчезли, вопреки положениям Императорского декрета о погребениях. Ликвидировать их оказалось гораздо сложнее. Расположенные в нижней части Пер-Лашез, недалеко от главных ворот, безымянные траншеи сохранились. Их можно было узнать по небрежной насыпи, пучкам увядших цветов и пожухлым венкам, криво прибитым дощечкам и теням от маленьких деревянных крестов, выкрашенных в черный цвет.

В других крупных европейских городах, как и в Париже, власти, отвечающие за политику в области смерти (чиновники, члены муниципалитетов, врачи и т. д.), проявляли все большую обеспокоенность этим вопросом.

Практически повсеместно в Старом Свете представители власти констатировали, что состояние мест захоронений значительно ухудшилось. Земля полнилась трупами, а за самими захоронениями зачастую плохо следили, так что от них исходило зловоние. Общие могилы были столь же многочисленны, как и в прошлом. Надписи на надгробиях заметно стерлись, или их вовсе было невозможно прочитать. Более того, в то время как городское население продолжало расти, свободного места в городах не хватало, чтобы провести необходимые расширения.

Столкнувшись с этими сложностями, власти решили взять кладбище Пер-Лашез в качестве модели современного некрополя, который мог бы заменить старые пристанища усопших, унаследованные от Старого режима. Слава парижского кладбища быстро достигла провинции, а затем вышла за пределы страны. Кладбище Пер-Лашез приобрело известность во всем западном мире и стало объектом всеобщего восхищения. Его прозвали «некрополем некрополей»[68], таким образом, оно показало, какие функциональные и эстетические возможности в будущем могли бы предложить кладбища, при условии, что их вынесут за городскую черту.

Во имя прогресса и современности пример Пер-Лашез должен был способствовать полному переосмыслению самого понятия кладбища. А вдохновленные им некрополи, воздвигнутые в Европе и Северной Америке в течение XIX века, – произвести революцию в мире как мертвых, так и живых.

Первые кладбища по образцу Пер-Лашез были обустроены в крупных французских городах в начале столетия: Луйя в Лиможе (1806), Гийотьер в Лионе (1809[69]), Монументальное кладбище в Руане (1828), Терр-Кабад в Тулузе (1840)… А в Париже увидели свет проекты префекта Фрошо, долгое время пылившиеся в столе: Монпарнас (1824), а год спустя – Монмартр, Батиньоль (1833).

Вслед за Францией по этому пути пошли Великобритания и Соединенные Штаты. В 1830-е годы один за другим появлялись новые некрополи: католическое кладбище Гласневин в Дублине в 1832-м; тогда же в Америке – Маунт Оберн недалеко от Бостона; как нельзя более метко названный Некрополис в Глазго в 1833-м; кладбище Гринвуд недалеко от Нью-Йорка, в Бруклине, в 1838-м…

Чуть позже началась вторая волна строительства, отмеченная открытием крупных итальянских кладбищ – Стальено в Генуе (1851) и Монументального кладбища в Милане (1866); затем эта волна добралась до Германии: Фридрихсфельде (1870) в Берлине и Ольсдорф (1877) в Гамбурге. Причем Ольсдорф был призван стать в конце века самым большим по площади некрополем Старого Света. Число погребенных на его территории оценивалось как «рекордное» – более полутора миллионов человек.

Среди всех европейских метрополий Лондон представлял собой особый случай. В то время это был самый населенный город западного мира, его население удвоилось за первую половину XIX века. Когда и без того высокий уровень смертности усугубился из-за эпидемии холеры, выяснилось, что огромная агломерация испытывала нехватку кладбищ и что churchyards[70] были не только слишком малочисленными, но и предельно загруженными. Сложилась ситуация, которую очень уважаемое сатирическое издание Punch комментировало следующим образом: «Лондонское кладбище несколько похоже на лондонский омнибус. В него можно втиснуть столько народу, сколько вам угодно»[71].

Как и в Париже предыдущего столетия, горожане, жившие по соседству с местами захоронений, регулярно жаловались на исходившие оттуда запахи, которые в некоторых районах стали настолько неприятными, что людям оставалось только постоянно держать свои окна закрытыми. Поскольку в Соединенном Королевстве был либеральный режим, строительством кладбищ и их управлением занимались частные компании, а муниципальные похоронные службы появились только во второй половине XIX века.

С подачи политиков частные компании предложили много проектов, чтобы сократить отставание британской столицы в вопросе погребений. Первое кладбище, Хайгейт, открыли в 1839 году на севере города. Годом позже – второе, Эбни-Парк. Затем открылось еще пять, они расположились вокруг столицы на главных точках горизонта и образовали то, что лондонцы ласково прозвали «Великолепной семеркой».

Эти кладбища, построенные за несколько лет, положили конец эпохе, начавшейся в Средние века: эпохе мертвых, похороненных под камнями приходских церквей в городах, а также эпохе небольших сельских кладбищ – таких, как graveyards[72] в английской провинции. Последние часто оказывались полузаброшенными после массового исхода сельского населения в большинстве европейских стран.

Речь шла не только о новой топографии смерти, тысячелетнее предназначение кладбищ также подверглось радикальному пересмотру. Если на протяжении веков они служили местом захоронения и общественным пространством, то теперь они стали местами для посещения и почитания мертвых – чем они никогда не являлись прежде. Назначение кладбищ больше не ограничивалось обеспечением и поддержанием достаточного количества могил – их приспособили к размещению семей и близких усопших, тем более что мир мертвых по-прежнему оставался тесно связан с миром живых. Хотя их оттеснили на окраины городов и деревень, это еще не напоминало изгнание, поэтому мертвые сохранили прочные узы с теми, кто продолжал жить по ту сторону кладбищенских стен.

Словно для того, чтобы сохранить связь между двумя мирами, лица, ответственные за кладбища, стремились привлечь туда не только как можно больше мертвых, но и как можно больше живых. Для этого они стремились придать некрополям приятный, ухоженный, гармоничный и даже зрелищный вид. Они украшали их, возвышая погребальное предназначение через эстетику, продиктованную любовью к искусству и природе. Таким образом, новые некрополи пробудили у публики интерес, любопытство и даже подлинное влечение, которые редко вызывали кладбища прошлого.

В первую очередь строители кладбищ тщательно выбирали их расположение. Они отдавали предпочтение участкам рядом с городами, но спокойным, зеленым, желательно на холмистой или даже пересеченной местности. Это позволяло создавать красивые эффекты перспективы и захватывающие виды. Они также искали землю не слишком плодородную, но довольно обширную, что позволяло приобретать большие участки по низкой цене.

В тех случаях, когда выбранные места возвышались над окружающим городским пейзажем, открывающаяся панорама приводила посетителей в восторг. Так, с дорожек, расположенных на возвышенностях Пер-Лашез, публика обнаруживала и созерцала у своих ног Париж, «извилисто лежащий вдоль обоих берегов Сены»[73], каким его видел Растиньяк, уединившись в размышлениях после похорон отца Горио.

Точно так же в Лондоне, на самых высоких точках обзора Хайгейт, современники восхищались развернувшимся перед ними пейзажем, угадывая вдалеке изгибы Темзы, собор Святого Павла, пригороды метрополии, выныривающие из серости. А в Глазго, прогуливаясь по Некрополису, первому современному кладбищу в Шотландии, люди поражались виду мавзолеев и гробниц, усеявших склоны холмов. Утверждали, что это самый зрелищный некрополь Соединенного Королевства, а один современник упоминал даже «мираж, чудо, достойное берегов Аттики»[74].

Планы и чертежи, разработанные архитекторами и садовниками, создавали свободные воздушные пространства, по которым с удовольствием бродили посетители. Подобное обрамление ярко контрастировало с обстановкой старых кладбищ, голых и лишенных растительности, где местами выглядывали отдельно стоящие могилы, а иногда виднелся мрачный кладбищенский фонарь. Здесь приятные глазу пейзажи обеспечивали умиротворенную атмосферу как для мертвых, так и для живых; от аллей, окаймленных красивыми деревьями, живыми изгородями и цветниками, расходились дорожки, ведущие к могильным рядам.

Чтобы внести завершающий штрих в эти многочисленные виды, которые кладбища предлагали взору публики, поощрялось строительство красивых памятников, венчающих могилы выдающихся личностей. К проектированию гробниц известных деятелей мира искусства, науки и политики привлекали лучших скульпторов и архитекторов, ведь эти строения должны были внести свой вклад, чтобы улучшить репутацию мест вечного упокоения.

Действуя таким образом, власти вновь обращались к духу эпохи Просвещения и идеям о назидательной роли погребального искусства. Именно их хотел воплотить в 1800-х годах префект Фрошо в первом проекте парижского кладбища, расположенного в парке Монсо (принадлежавшем в то время государству). Уже тогда он предлагал превратить кладбище в музей изобразительных искусств под открытым небом и заказать у известных творцов скульптуры, изображающие покровителей нации – от Мирабо до Вольтера и Монтескье[75], но в итоге проект не был реализован.

Подобными произведениями искусства украшали не только гробницы известных личностей. Многие малоизвестные, но богатые люди также желали, чтобы их места захоронения оформлял художник. Пользуясь финансовым успехом и новой свободой строить собственные могилы по своему вкусу, они выбирали стиль, орнамент, размеры, материалы…

Именно в это время стали появляться дорогостоящие частные памятники, высеченные в самых разнообразных стилях – египетском, римском, этрусском, готическом, барочном. В Лондоне и Париже, в Бостоне и Новом Орлеане можно было встретить одинаковые пирамиды, обелиски, сломанные колонны, склепы, часовни, мраморные мавзолеи, инкрустированные золотом.

Ничто так не свидетельствовало о решимости живых не терять связь с миром усопших, как прилежность, с которой они стали посещать кладбища. Количество людей из всех слоев общества, навещающих умерших, постоянно росло на протяжении всего XIX века. Этот поток, впрочем, не ограничивался лишь близкими усопших, но включал в себя дальних родственников, коллег и соседей, а также простых гуляющих, любопытствующих, эрудитов, проезжих иностранцев, художников и любителей искусства с пристрастием к руинам, романтиков, привлеченных загробной атмосферой этих мест.

Во второй половине XIX века новые некрополи привлекали к могилам невиданные ранее толпы. Во времена Второй империи кладбища притягивали столько людей, что пресса сообщала о пике посещаемости, особенно в Париже, где с тех пор префектура Сены вела подсчеты[76]. Так, по оценкам специалистов, каждый год в День Всех Святых Пер-Лашез и другие кладбища столицы посещали тысячи парижан.

По ту сторону Атлантики говорили, что по числу посетителей самое известное американское кладбище – Маунт Оберн недалеко от Бостона – уступало лишь Ниагарскому водопаду[77]. Именно ему начиная с 1840-х годов были посвящены первые монографии о кладбищах. В этих работах содержалось описание основных памятников, указания расположения могил известных личностей, самые красивые эпитафии, а также складные карты. Кроме того, в них можно было прочитать сборник философских, религиозных и нравственных размышлений о жизни и смерти, а также стихи известных поэтов.

Так, к середине века кладбища стали самостоятельными достопримечательностями. Никто больше не удивлялся, обнаруживая их на видном месте в путеводителях. Эти небольшие книги, предназначенные для путешественников, были изобретены в начале столетия, и уже в первых изданиях кладбища упоминались наравне с замками, соборами, парками, садами и другими интересными местами. Например, в путеводителе Бедекера по Лондону содержалась длинная научная статья о кладбище Хайгейт. Лондонский некрополь был назван «английским Пер-Лашез» и удостоен звезды в классификации достопримечательностей. Что касается путеводителей по провинциальным городам, то они не отставали и советовали своим читателям запланировать визит на местное кладбище, добавляя устоявшуюся, хоть и немного неуместную здесь формулу: «Обязательно к посещению»…

На кладбищах, богатых погребальным наследием, посетители и туристы непременно хотели увидеть памятники, о которых все говорили и которые в конце концов стали целью прогулок по этим местам.

На Хайгейте памятником, который вызывал наибольшее восхищение, был склеп в египетском стиле, он встречал публику на входе. Экзотическое, наполовину ушедшее в землю сооружение особенно нравилось викторианской буржуазии, очень увлекавшейся египтологией. Этот памятник, над которым возвышался силуэт внушительного столетнего ливанского кедра, представлял собой сводчатую галерею, высеченную в склоне холма. Входили туда через большие ворота, расположенные между высокими, ярко раскрашенными колоннами и двумя обелисками, как в Луксоре[78]… Полукруглая галерея смотрела примерно на двадцать склепов, принадлежавших богатым лондонским семьям. Темная, сырая атмосфера, царившая в этих искусственных руинах, побудила авторов «Путеводителя по Хайгейту» сказать следующее[79]: «Когда вы слышите, как эхо ваших шагов разбивает тяжелую тишину этого холодного дворца смерти, то можете представить, как входите в таинственную погребальную камеру египетской гробницы».

На Пер-Лашез ни один памятник не мог соперничать с могилой Элоизы и Абеляра. Здесь всегда толпились посетители, пришедшие отдать дань уважения одру легендарных возлюбленных. Изображающие их каменные скульптуры лежат на спине, рядом друг с другом, между неоготических колонн небольшой белой часовни. Поскольку памятник пользовался большей популярностью у парижан, они приезжали посетить его даже издалека. Так, в одной из сцен «Западни»[80] после свадьбы Жервезы и ее возлюбленного-кровельщика гости, чтобы скоротать время до свадебного ужина, думают пройтись пешком от Гутт-д’Ор до Пер-Лашез и полюбоваться могилой настрадавшихся влюбленных.

Отдалившись от своего погребального назначения, кладбища в XIX веке широко распахнули свои ворота для живых, привлекая вместе с тем светские и даже прозаические мероприятия, о которых туристические путеводители не упускали возможности сообщать. Таким образом, повторилось «смешение жанров», которым кладбища славились в Средние века, когда люди собирались там, чтобы поиграть в бонто, потренироваться в стрельбе из лука, отправиться на свидание или просто побродить…

Много где некрополи стали местом прогулок и отдыха на лоне природы, и в городской среде сложно было найти другие подобные уголки. Они выполняли эту функцию еще и потому, что в большинстве городов того времени еще не существовало общественных парков и садов. Таким образом, кладбища заменили горожанам участки, засаженные деревьями и цветами, такие как Бют-Шомон или Центральный парк, которые будут созданы позже, в последние десятилетия XIX века.

В Соединенном Королевстве и Соединенных Штатах на кладбищах вместе с тем терпимо относились и к старым традициям самого мирского толка, которых изгнали с кладбищ Европейского континента. Например, люди спокойно проезжали по ним на лошадях и выгуливали своих собак[81]. А в сельской местности там нередко рыбачили и охотились или даже организовывали гонки на экипажах, ставшие модным видом спорта…

Популярность, которой пользовалось кладбище Гринвуд в Нью-Йорке, наглядно иллюстрирует его предназначение как место отдыха и развлечений, полюбившееся горожанам. Поскольку жители Нью-Йорка легко добирались до Гринвуда на регулярно курсирующем из Манхэттена пароме, это кладбище было известно тем, что в выходные, особенно летом, сюда приезжали целые толпы. В хорошую погоду семьи, парочки и компании друзей прогуливались по дорожкам, устраивали на траве среди надгробий пикники и игры. Последние, по словам очевидцев, иногда заканчивались флиртом, а некоторые парочки укладывались на лужайки между могилами – и только похоронные процессии нарушали то тут, то там их уединение.

Вокруг европейских некрополей скорбящие и близкие, пришедшие на похороны, находили и другие способы приятно провести время по старой гедонистической традиции. Путеводители по окрестностям кладбищ не забывали проинформировать своих читателей о близости трактиров, кафе, ресторанов, винных и других питейных заведений.

Так, по устоявшемуся обыкновению, в небольшом путеводителе по деревне Шаронн близ Пер-Лашез, опубликованном в середине XIX века, упоминается местный ресторанчик с говорящим названием «По возвращении с Пер-Лашез». Он специализировался на обслуживании скорбящих семей и близких. В описании этого скромного пригородного заведения путеводитель напоминал о привязанности парижан к традиции выпивать бокал вина в бистро после похорон. Она настолько глубоко укоренилась в нравах, что не уступила блеску «некрополя некрополей», престижным именам многих его обитателей и суровому достоинству их гробниц, как упоминается в заметке[82]: «По возвращении с Пер-Лашез. Большие залы, регулярное обслуживание, хорошее качество. Название этого заведения отсылает нас к общепринятому в Париже обычаю немедля заглушать удовольствиями от еды и питья боль от потери близкого и дорогого человека. И вот, пролив слезы над могилой супруги, родственника или друга, люди радостно направляются за двести шагов оттуда, чтобы утопить свои печали в бокале вина».

После забвения, длившегося с момента зарождения христианства, в XIX веке на Западе снова установился культ мертвых. Хотя Церковь решительно осудила его, упрекая в том, что он отдаляет прихожан от истинной веры и вечной жизни, культ мертвых переживал настоящее и устойчивое возрождение.

Глубокое изменение в отношении людей к смерти способствовало возвращению этого культа. В результате того, что Филипп Арьес назвал «революцией чувства»[83], в основу человеческого поведения на следующий день после утраты легли эмоции. Прошло время несгибаемого стоицизма аристократов и покорного смирения крестьян; сдержанность или безразличие, которые превалировали в прошлом, больше не считались уместными и уступили место желанию открыто выразить чувства, вызванные потерей близкого.

Этот сдвиг выразился в постепенном отказе от господствовавшего со Средних веков фокуса на «смерти своей», когда люди искали спасение. Внимание переместилось на смерть другого, «смерть твою»[84], то есть сосредоточилось на эмоциях, вызванных смертью любимого человека. Вера в вечную жизнь души уступила место воспоминаниям о покойнике и элегичном желании сохранить память о нем. Как пишет Филипп Арьес: «Начиная с XVIII века росла потребность выплакать свое горе, отобразить его на надгробном камне…»[85].

Общий курс на демократизацию доступа к могилам служил подспорьем подобным изменениям в сознании скорбящих, в частности, свой вклад в этот процесс внесло новое правило, согласно которому место захоронения должно было соответствовать месту установки надгробия. Принцип, который раньше касался только высокопоставленных особ, в конце XVIII века, по-видимому, распространился на всех умерших[86].

С распространением персонализированных могил все загорелись желанием узнать, где именно находится прах их родственников и близких людей. Это знание укрепляло «эмоциональную связь между умершим и оставшимся в живых»[87] и способствовало их сближению. Такая чувствительная привязанность к памяти об умершем, лежащем под могильным камнем, превращала захоронения в то, чем они перестали быть со времен Античности, – в главные носители памяти и скорби, способные стать местами культа.

Скорбящие словно стали разделять мучительное рвение Джорджа Страмсона, героя повести американского писателя Генри Джеймса «Алтарь мертвых». Овдовев накануне свадьбы, мужчина воздвигает для своей умершей невесты алтарь в часовне, куда регулярно наведывается. Он решает, что отныне будет посвящать свое время поклонению не только ушедшей супруге, но и всем умершим друзьям. В яркой проповеди погребальной веры он заявляет: «Об этих обрядах он знал только то, что они были доступны любому, кто почувствует в них необходимость. Самые обездоленные могли возвести подобные храмы духа, осветить их свечами, окурить ладаном, украсить их изображениями и цветами»[88].

Именно в этой обстановке с конца XVIII до начала XIX века могила стала походить на прообраз погребального объекта, который нам знаком и сегодня. Этот объект обрел свою нынешнюю форму, когда его различные элементы, пришедшие из разных эпох и культур, сложились воедино, подобно мозаике, а затем дошли практически в неизменном виде до наших дней: гроб, склеп, могильная плита или каменная стела, крест или другие символы основных конфессий, эпитафия, цветы… Каждый из этих элементов выполнял важную функцию в похоронном ритуале, иногда не единственную.

Один только гроб свидетельствует о резком изменении ритуала того времени. Ведь, как писал социолог Жан-Дидье Урбен, «в гробы всех стали укладывать лишь с XIX века»[89]. Хотя длинный ящик с мрачными очертаниями представляется нам неотделимым от похорон и траура, до XIX века он не был обязательным элементом.

Со времен зарождения христианства использование гроба фактически означало принадлежность к социальной элите, аристократии и духовенству. «Вплоть до XVIII века гробы – из дерева, гипса, камня или свинца – на христианском западе были уделом богачей», – пишет Мишель Рагон в своем эссе «Пространство смерти»[90].

Простолюдину приходилось довольствоваться более скромным погребением. Чаще всего тело одевали в простую рубаху или, согласно обычаю, возникшему в Средние века, зашивали с головы до ног в саван и прямо так закапывали в землю, без лишних церемоний. Или же тело помещали в гроб из грубо сколоченных досок, без ручек, так называемый ящик бедняка, – именно такая участь выпала отцу Горио, когда его хоронили на Пер-Лашез. А в худшем случае в приходах, где священник все еще брал плату за саван[91], люди нуждающиеся, не имевшие возможности оплатить услуги плотника, порой отказывались и от савана.

Похоронные практики менялись на протяжении XIX века, сначала в городах, а затем, медленнее, в сельской местности. Использование гроба стало – по крайней мере, теоретически – обязательным с точки зрения закона, это было закреплено в Императорском декрете о погребениях, могила и тело покойного теперь воспринимались как единое целое. Кроме того, отныне перед погребением с покойником рекомендовалось обращаться более достойно.

Представители среднего класса (ремесленники, лавочники и мелкие служащие) стали одевать умерших в лучшие одежды, как это уже давно делалось для знатных лиц и буржуа. Семья усопшего нередко настаивала на вощеном гробе, с обивкой и даже позолотой. С другой стороны, в сельской местности отказ от погребений без каких-либо принадлежностей произошел позже, а в некоторых отдаленных провинциях, таких как Дофине и Савойя, гроб стали использовать, судя по всему, лишь в конце XIX века[92].

После того как начали фиксировать точное местоположение тела, появилась другая забота: как можно дольше сохранить его целостность. Вместо того чтобы позволить телу разложиться в земле, его старались уберечь от контакта с ней, чтобы останки умершего уцелели, насколько это возможно. Подобное решение предполагало, что тело необходимо изолировать, чтобы сделать его «неподверженным гниению». Именно поэтому зажиточные семьи часто сооружали на месте захоронения усыпальницу, получалось что-то вроде «гроба в гробе»[93]. Этому вскоре стали подражать и семьи скромного достатка.

Подобная защита от разложения создавала иллюзию, что тело, разумеется, смертно, но нетленно. «Призрачное, находящееся между жизнью и смертью существо», – пишет антрополог Жан-Дидье Урбен[94]. «Absent not dead»[95] – гласит эпитафия, высеченная на могиле жены ювелира на одном из еврейских кладбищ Нового Орлеана.

Меры по сохранению тел изменили прежнее восприятие мертвых. Становилось обычным делом полагать, что после погребения усопшие не просто лежали в земле, но «покоились в ней», как об этом говорил новый похоронный язык. Так, слово «cimetière»[96] восходит к греческому «koimiterion», то есть «место, где человек спит», а «dortoir»[97], ранее церковный термин, заменил более грубые «charnier»[98] и «aître»[99]. На надгробиях множилось число надписей, отражающих новые представления о вечном покое: «Ci-gît»[100], «Ici repose»[101], «Ci repose le corps de»[102], «Requiescat in pace»[103], или более прозаичная аббревиатура RIP (Rest in peace)[104].

Представление о том, что мертвые спят в своих гробницах, лежа под толстым слоем земли, было в то же время далеким отголоском греческой мифологии, в которой Танатос, бог смерти, и Гипнос, бог сна, – дети богини ночи Никты, братья-близнецы. Отголосок, который, должно быть, и вдохновил великого немецкого поэта той эпохи Генриха Гейне на пылкий афоризм: «Спать – хорошо, а умереть – еще лучше»…

Самый заметный и символический элемент погребального искусства – крест – появился на могилах довольно поздно. Узнаваемый знак, олицетворяющий римскую виселицу, долгое время практически отсутствовал в убранстве кладбищ на христианском Западе. Крест как символ смерти фигурирует на кладбищах с XIII столетия, но на индивидуальных могилах его стали использовать только в XVIII веке[105].

Прежде на кладбищах было немного крестов, и они были разбросаны по территории в качестве ритуальных ориентиров. Особенно бросались в глазах высокие «кресты-памятники», как правило, поставленные группой верующих. Некоторые из них указывали на близость семейного захоронения, другие служили местом остановок для процессии во время Вербного воскресенья или просто напоминали прохожим вознести молитвы…

Таким образом, кресты долгое время были коллективными, но вслед за могилами стали индивидуальными. Эти изменения начались еще до Великой французской революции, когда знатные люди стали отказываться лежать в церквях, отдав предпочтение кладбищам под открытым небом. Тогда и возникла модель гробницы с крестом, чаще всего в виде каменной стелы, вкопанной прямо в землю. Ее стены были вырезаны или высечены в камне, а ее чрезмерно простая форма, врезающаяся в небо, была видна издалека.

В то время как шел процесс демократизации индивидуальных захоронений, так что те становились доступными самым простым слоям населения, могила с крестом «стала могилой маленьких людей, могилой бедняков – если им доводилось обзавестись ею»[106]. На всем христианском Западе обычные люди стремились установить над могилой крест, чтобы утвердить ее священный характер. После того как этот обычай переняли и богатые люди, «крест, обозначающий место могилы, стал эмблемой для тех, у кого никогда ее не было», пишет Мишель Рагон[107].

Что касается символов, используемых для обозначения других авраамических религий, то они появились на Западе еще позже, чем крест у христиан.

На еврейских кладбищах того времени, которые могли существовать уже несколько веков, какие-либо символы редко встречались из-за строгого соблюдения принципа смирения. На каменных стелах можно было увидеть лишь несколько мотивов из еврейской традиции: менору, корону на свиток Торы (обозначающую благочестивого человека), кувшин левитов, из которого льется вода для омовения, открытую книгу (обозначающую присутствие раввина). Другие знаки были заимствованы из местного народного искусства, как, например, ваза с цветами (изображающая «древо жизни») или луковичное растение (символизирующее воскресение). Тогда звезда Давида на могилах практически отсутствовала, этот символ распространился гораздо позже, на заре XX века, когда сионистское движение выбрало ее в качестве своего флага.

Аналогично символ звезды и полумесяца был практически неизвестен на редких мусульманских кладбищах, открытых в Европе XIX века: в Париже у Великой мечети и под Лондоном, на Бруквудском некрополе. Сдержанными украшениями могильной плиты в то время служили стихи из Корана, фрагмент суры или скромный цветочный узор.

Могильному камню, служащему основанием для христианского надгробного памятника, дали начало множество традиций: камни, устилавшие пол средневековой церкви, настенные стелы католических святилищ, англосаксонские резные камни, воздвигнутые посреди травянистых просторов на церковных кладбищах…

Широко используемый в XIX веке надгробный камень превращал любую могилу, даже самую скромную, в памятник. Как и использование гроба, его широкое распространение явно свидетельствовало о демократизации захоронений для бедняков, которые на протяжении многих поколений привыкли довольствоваться обычной безымянной земляной насыпью.

Надгробный камень, главную опору памяти и скорби, стали украшать так, как никогда прежде. Покойников окружили небывалым почтением, которое стало возможно благодаря превращению могилы в алтарь мертвых.

Однако на скромных памятниках небогатых семей надписи оставались краткими, пространные эпитафии и декоративные элементы появлялись редко. Помимо имени, дат жизни, иногда упоминания или символа профессии, обстоятельств смерти – болезни, несчастного случая и т. п. – в основном использовались стандартные формулы, такие как «здесь покоится» или «здесь обрел вечный покой», небольшие крестики, реже – религиозные символы, такие как потир и просфора, две зажженные свечи…

Погребальный декор на могилах представителей высших и средних классов был более замысловатым и отражал другие цели. Выражая в камне привязанность и преданность усопшему, люди стремились продемонстрировать их открыто. Это соотносилось с чувствительностью того времени, возникшей из моды на эмоциональность и излияние чувств. Эмоциональная привязанность выражалась как в письменной, так и в визуальной форме. При помощи этих двух языков близкие, порой следуя указаниям усопшего, стремились запечатлеть оттиск его личности, репутации, земных страстей, а иногда и противостояния со смертью…

Погребальное письмо воплотилось в искусстве эпитафии. Ему отдавали предпочтение более образованные классы. Эпитафии на могилах могли состоять из нескольких слов, сводя жизнь человека к приписке о семейном положении или краткой нравственной оценке его личности. И наоборот, они бывали очень длинными, иногда даже многословными и написанными в литературном стиле, который принимал форму семейного повествования или настоящей элегии. Внимание, которое часть публики уделяла этой погребальной прозе, было столь велико, что путеводители по кладбищам иногда публиковали ее подборки.

Сегодня, когда мы читаем эпитафии, высеченные на камне, перед нашими глазами проносятся всевозможные отклики, которые вызывало в то время столкновение со смертью: от скорби до фатализма, от ностальгии до безмятежности, от досады до преданности… Вот несколько примеров выражения этих чувств, собранных на разных кладбищах.

Благодарность, мучительная благородная скорбь (могила дельца, сдававшего в аренду кареты с откидным верхом, от семьи и служащих, первая треть XIX века, кладбище Монпарнас, Париж):

Сухие факты, изложенные со скромной сдержанностью (могила 1823 года, некрополь Донского монастыря, Москва):

Самодовольство и позерство (магистрат, кладбище Монмартр, Париж):

Немногословная почтительность и привязанность (священник, умер в 1849 году, стела в церкви Варенжвиля, Нормандия):

Разрыв, безутешное горе (молодая мать, скончавшаяся в родах в возрасте девятнадцати лет в 1869 году, кладбище Сайпресс-Гроув, Новый Орлеан):

Высокомерное фатовство (месье Ленуар-Дюфрен, крупный текстильный промышленник, Пер-Лашез, Париж, 1806 год):

Утонченный, почти игривый фатализм (могила актера на Хайгейтском кладбище в Лондоне, цитата из «Гамлета»):

Дополнив эпитафии, искусство погребальной скульптуры переживало на крупнейших городских кладбищах новый золотой век. Далекие потомки средневековых мертвецов, представших перед нами в виде возлежащих на каменных ложах или выдолбленных на плитах фигур в полный рост, были также весьма озабочены своим обликом в загробной жизни и размещали на своих могилах собственные прижизненные изображения, нередко льстивые.

Большинство изображений отражали неравное распределение власти в буржуазном обществе, это были мужские портреты в полный рост, портреты в овальной раме или – чаще всего – бюсты. Подобные женские портреты оставались еще чем-то исключительным. Зато многие усопшие женщины представали в образе аллегорий и богинь, облаченных в античные одеяния: плакальщиц, Венер или Диан… Но самым распространенным изображением, характерным для этого периода, была скульптурная фигура ангела, как тот, который стоит на одной из могил кладбища Стальено в Генуе: «С очами в слезах, возведенными к небу, ангел со сложенными руками и выпрямленными локтями готов взмыть в небо, его величественные крылья, едва расправленные, словно подпирают воздух»[111].

Погребальное скульптурное разнообразие включало в себя целую коллекцию животных, каждое из которых несло определенный смысл. Они сопровождали усопших в их последнем пути. Собаки, символ верности и благородства, лежали на могиле, хранителями которой они стали. Голубей за их чистоту и нежность часто выбирали для украшения могил молодых девушек. Летучие мыши, иногда с человеческим черепом вместо головы, – образная аллегория смерти. Агнцы с крестом – символ невинности на могиле ребенка. Сов выбирали за их тесную связь с ночью и за то, что они являлись символом мудрости. Бабочку – как символ юности. Орлы и львы олицетворяли мужество и опять же использовались только на мужских могилах.

Надгробия также служили полотном для похоронной символики, восходящей к Античности. Множество скульптурных мотивов окружали умерших, как талисманы: перевернутые факелы, крылатые песочные часы, сфинксы, пальмы, египетские урны и римские фасции, лиры, пламя, гирлянды, неизменные черепа и столь же неизменные ангелочки со сложенными руками или указательным пальцем, приложенным к губам, как знак молчания, чтобы не потревожить сон ушедшего…

В атмосфере романтизма, вошедшего в моду в начале XIX века, появился другой вид декора, который российский писатель Борис Акунин[112] назвал «поэзией в камне»[113]. Символы, значение которых было понятно современникам, но утрачено нами. Изображение розы означало, что в могиле похоронена молодая девушка. Три ступени говорили о вознесении души, стремящейся в рай. Лилия на кресте символизировала невинность и чистоту. Усеченная колонна – юношу, чьи мечты, как говорили, никогда не исполнятся. Две колонны – супружескую пару, которую даже смерть не смогла разлучить. Колосок – мирный уход в глубокой старости, «подобно колоску, что льнет к снопу». Змея – вечность[114]. Урна, покрытая драпировкой, – образ траура и боли.

Встречались также барельефы с драматическими сценами на похоронные сюжеты. Так, изображались обстоятельства происшествия, в результате которого умер человек: пожар, смертельное столкновение, кораблекрушение и т. д., изображенные в манере ex-voto[115]. Но ex-voto наоборот: не в знак благодарности Богу, Деве Марии или Святому за заступничество, позволившее избежать смерти, а как мольба о жалости и милосердии уже после смерти.

На кладбищах Нового Орлеана, где пересекались католические, протестантские и еврейские традиции, такому сюжету посвящено несколько «иллюстрированных» могил. На мемориале молодому человеку скульптор увековечил момент взрыва на борту судна, приведшего к его гибели: можно увидеть, как разбегающиеся пассажиры падают в воду, а в небе ангел уносит душу покойника в рай. На могиле начальника пожарной части, погибшего при тушении пожара в Новый год, в мраморе высечен силуэт цистерны, наподобие макетов кораблей на морских ex-voto[116].

Еще одна тема, представленная на барельефах, – боль от разлуки и «утраченная повседневность»: ностальгические упоминания моментов и событий, связанных с жизнью покойного. Красноречивый и реалистичный пример можно найти на нью-йоркском кладбище Гринвуд. На могиле женщины, рано ушедшей из жизни из-за сердечного приступа, скульптор изобразил момент ежедневного утреннего прощания. Женщина и ее муж прощаются друг с другом на пороге: она стоит к нам лицом, внизу лестницы их милого домика, а он – спиной к нам, положив руку на перила, смотрит на нее. Позади них, в углу сада, виднеется трамвай с кондуктором, стоящим на платформе, который отвезет мужа к месту работы. Стела имеет форму крыши, а на ее вершине, рядом с датой смерти, можно прочитать простые слова: Jane, my wife[117].

Эта картина, столь же наивная, сколь и пронзительная, вдохновила Бориса Акунина, большого знатока и частого посетителя кладбищ, на следующий комментарий: «Я видел много печальных ангелов и трогательных эпитафий, но мне не встречалось ничего трогательнее этого памятника навеки погребенному счастью»[118].

В начале XIX века, по окончании революционного периода, казалось, что на кладбищах можно добиться демократического баланса, сократив самые бросающиеся в глаза различия между могилами.

Но надежды тех, кто верил в такую эгалитарную утопию, были недолгими. Наиболее крепко укоренившиеся и самые архаичные неравенства вскоре вновь одержали верх и с годами усилились. В результате различные атрибуты могил: их размер, материал, орнамент, стиль, эпитафии и скульптурные изображения – вновь усугубили разрыв между покойниками.

Таким образом, можно было узнать ранг, оценить престиж, угадать степень знатности, дать оценку богатству каждого умершего и без труда найти его место в посмертной социальной иерархии кладбищенского населения.

Первым и наиболее заметным признаком перемен, которые возрождали нравы прошлого, стало сооружение, прямо в центре новых некрополей, монументальных мавзолеев для богатых заказчиков. Спроектированные таким образом, чтобы их владельцы выделялись на фоне других усопших и превосходили их, эффектные гробницы нарушали правило умеренности и сдержанности, которое в целом соблюдалось в начале века.

В Париже, как и в Лондоне, некоторые из выделявшихся своим размером памятников привлекали особенное внимание. На Пер-Лашез две знаковые могилы, иллюстрирующие эту гонку за гигантизмом и экстравагантностью, и по сей день продолжают впечатлять посетителей, спустя два столетия после их возведения.

Первым подобным памятником мы обязаны человеку, ныне уже забытому, но его могиле, столь же поразительной, как и необъятной, удалось остаться в памяти людей. Речь идет о французском политике и дипломате, бывшем генеральном консуле в Вашингтоне Феликсе де Божуре. Он задумал возвести на своей могиле самый высокий памятник в столице: огромную расширяющуюся башню высотой более двадцати метров – наполовину гигантский маяк, наполовину буддийскую ступу, – построенную из белого камня, чтобы в ясные дни ее можно было увидеть с холма Монмартр.

Другая гробница принадлежит русской аристократке, графине Демидовой. Она происходила из рода промышленников, сделавших состояние на торговле солью и мехами, и умерла в Париже. После ее кончины для нее воздвигли внушительный катафалк из белого каррарского мрамора, скрытый за рядом дорических колонн, которые возвышаются над кладбищем. Чтобы подчеркнуть античную торжественность этого памятника высотой в три этажа, его обрамили факелами и скульптурными головами волков и горностаев, напоминавших об истоках семейного состояния.

В Лондоне, на кладбище Хайгейт находится не менее впечатляющая могила этого периода. Семейную усыпальницу заказал некий Юлиус Бир, иммигрант немецкого происхождения, сколотивший состояние на спекуляциях на Лондонской бирже. Одержимый жаждой признания, которую не смогли утолить ни его огромное состояние, ни роскошный особняк в районе Мейфэр, ни покупка престижной газеты The Observer, богатый финансист вознамерился построить себе самый внушительный памятник в престижном лондонском некрополе. Для этого он попросил архитектора черпать вдохновение в планах грандиозной гробницы Мавсола, могущественного сатрапа Персидской империи, жившего в IV веке до Рождества Христова в Галикарнасе на берегу Эгейского моря. Это строение в античные времена считалось одним из семи чудес света[120], от него же произошло слово «мавзолей», которым называют погребальные памятники огромных размеров.

Появились другие типы гробниц, менее грандиозные, чем фараоновские грезы, но зато гораздо более многочисленные; они внесли свой вклад в изменение прежних расстановок. Речь идет о погребальных часовнях. Одним из первых строений, положивших начало этой моде, стала усыпальница семьи Греффюле, знаменитой династии богатейших банкиров, чьи потомки послужат прототипами для персонажей семьи Германт из произведения «В поисках утраченного времени». Расположенную на возвышенности Пер-Лашез часовню спроектировал архитектор Броньяр, основатель кладбища. Когда стоимость часовни была обнародована, траты на ее создание вызвали возмущение жителей Парижа и посеяли сомнения в реальности демократического назначения новых мест упокоения.

В дальнейшем сотни таких часовен появятся во Франции и на значительной части Европейского континента. Больше всего их было в Средиземноморье, в Италии, вплоть до Милана и Генуи, на юге Франции и на Корсике, а также в крупных городах, расположенных севернее, таких как Руан и Лион. Кладбища заполнились подобными гробницами, сколь внушительными, столь и дорогими. Они тем более пользовались особым спросом среди местной буржуазии, что позволяли верующим, недовольным уходом религии из погребального искусства, вернуться к привычному стилю христианских мест культа.

Прекрасные каменные строения с именами владельцев на фронтонах, выведенных большими заглавными буквами, ставшие символом успеха богатых семей, были возведены и обставлены словно настоящие дома для мертвых. За коваными решетками и стеклянными дверьми можно было увидеть, как описывает Флобер, «что-то вроде кладбищенского будуара с креслами в деревенском стиле и складными стульями»[121].

Вскоре подобные, хотя и более скромные часовни появились на деревенских кладбищах, после того как их переняла местная мелкая знать. Выбранные за строгий и лаконичный силуэт, эти усыпальницы нового стиля легко превосходили по высоте могилы других обитателей кладбища. Их можно было узнать по небольшим покатым крышам, увенчанных крестом и возвышавшихся над гребнем окружающих стен; это единственные памятники, видимые с окрестных полей, тропинок и проселочных дорог, многие из них стоят и по сей день.

В то же время, в противовес могилам богачей, массовые захоронения все еще не исчезли. Их не только не упразднили, как предписывал закон, напротив, площадь, занимаемая «ямами для бедняков», как их называли, увеличивалась. Об этих постыдных захоронениях Жюль де Гонкур сказал: «Сегодня я увидел то, на чем никогда не задерживал свой взгляд ни один буржуа: общую могилу».

Хотя лица, ответственные за порядок на кладбищах, должны были положить конец этой позорной практике, они были вынуждены обходить положения Императорского декрета, снова выкапывая траншеи для захоронений без могил. Ведь, несмотря на возрастающее число новых кладбищ, их размеры не позволяли вместить всех тех, кто не мог купить участок даже на короткий промежуток времени.

Так, на протяжении большей части XIX века перспектива обрести конец в общей могиле все еще преследовала представителей самых разных слоев общества. Об этом свидетельствуют истории двух совершенно разных людей, которых сблизила жестокость одной и той же посмертной участи: художника, который вел богемную жизнь в Париже, и деревенской женщины, которая всю жизнь не знала ничего, кроме нищеты и страданий.

Октав Тассер – ныне забытый художник. Он специализировался на жанровых сценах, особенно на эротических гравюрах. Художник познал славу в парижских салонах, но после погряз в нищете и оказался в общей могиле на кладбище Иври. Чтобы избавить его от этой грустной участи, потребовалось вмешательство Александра Дюма-сына, давнего поклонника художника, который добился переноса останков несчастного в могилу с его именем на кладбище Монпарнас[122].

Мать Жака-бедняка из одноименного романа Эжена Ле Руа, написанного по его собственным воспоминаниям, была скромной крестьянкой, жившей в Перигоре. Когда она умерла, прожив всю жизнь в бедности, священник не позволил внести несчастную женщину в церковь, обвинив ее в том, что она жила «как гугенот», поскольку не посещала службы. Тело несчастной сбросили в яму на краю кладбища, годы спустя сын не смог найти тело матери, погребенное под камнями и зарослями[123].

О том, что этот способ захоронения все еще практикуется, хотя его должны были раз и навсегда объявить вне закона, стало известно императору Наполеону III.

Проявлявший особый интерес к социальным вопросам император стремился гарантировать достойное погребение всем своим подданным и захотел своими глазами увидеть, какой удел ждет умерших на кладбищах страны. Именно во время одного из таких визитов он обнаружил, что в нарушение всех правил тела часто укладывали друг на друга в траншеи, а в одну траншею могли уложить шесть-семь тел. Так, спустя полвека после реформ, проведенных его дядей, Наполеон III в свою очередь принял закон, чтобы положить конец анахроничной практике. С тех пор если безымянные могилы и не исчезли, то, по крайней мере, стали соблюдать правило, касающееся наложения тел и сохранения минимального пространства между захоронениями.

Это неравенство имело самые серьезные последствия, с ним труднее всего было бороться, так как оно возникло среди массы обычных покойников, между богатыми гробницами и общими ямами.

Новая система долгосрочных земельных концессий подорвала возможность пребывания на кладбище для очень большого числа людей. Возможность получения бессрочных концессий в обмен на звонкую монету породила не предусмотренную законодателями тягу к приметным и долговечным могилам. Хотя Императорский декрет 1804 года разрешил семьям покупать землю под участок для захоронения и возводить на ней памятник, в нем также оговаривалось, что это «разрешение подлежало ограничению, отсюда и слово концессия»[124]. В частности, долгосрочные или бессрочные концессии должны были предоставляться заявителям, которые «обязуются проявить щедрость», сделав пожертвование в пользу либо бедных, либо больниц или же создав фонды.

Будто бы считалось, что приобретение таких концессий должно оставаться чем-то исключительным. Однако все получилось наоборот. В глазах семей состоятельных или просто заботящихся о своей респектабельности приобретение долгосрочных концессий и установка памятника становились обязательным знаком высокого положения. А для многих людей более скромного достатка судьба быть похороненным в безымянной могиле, затерянной среди неизвестных покойников, воспринималась как немыслимое падение.

Так что концессии, приобретенные представителями высшего и среднего классов, занимали все больше места и становились все более длительными. Это грубое обращение с землей новых некрополей находило отражение в словах, выгравированных на фронтонах многих семейных гробниц, похожих на собственнический и высокомерный девиз: «Бессрочная концессия». И действительно, в некоторых случаях владение семейным склепом с правом наследования прописывалось в завещаниях. Что касается менее обеспеченных семей, то многие из них присоединились к этой форме демонстрации респектабельности и решили подписаться на концессии длительностью минимум тридцать лет.

Со временем долгосрочные концессии стали настолько многочисленными, что в итоге они ограничили пространство, доступное для усопших из простого народа. Пространство, отведенное для краткосрочных концессий, сжималось подобно шагреневой коже, запирая обещанный для всех путь на кладбище.

В большинстве крупных городов втайне ввели двухуровневую систему. В результате парижские кладбища все чаще доставались богачам. Изгнанные из столицы, как и из многих других городов, простые люди были вынуждены соглашаться на захоронения, находившиеся все дальше и дальше, в некрополях для бедных, устроенных на окраинах, а вскоре и за их пределами.

К концу XIX века подобная система, вновь ставшая фундаментально неравной, должна была навязать свои правила и отдалить кладбища от демократического идеала начала века. С одной стороны, существовали некрополи, открытые после Пер-Лашез в тех районах, которые впоследствии стали частью города: Монмартр, Монпарнас и Пасси. Богатые и знатные люди, судя по всему, составляли там большинство, имея «долгосрочные концессии, которые занимали три четверти площади парижских кладбищ»[125]. С другой стороны, были недавно созданные кладбища, построенные вне городских стен, в безвестных промышленных пригородах, названия которых парижане едва ли знали. Эти новые некрополи становились пристанищем усопших самого скромного происхождения, узников игры в краткосрочные концессии или вынужденных полагаться на бесплатные услуги, предназначенные для обездоленных жителей столицы: Пантен на севере и Баньё на юге Парижа, к которым позднее добавятся кладбища, открытые в Иври и Сент-Уэне, а затем в Тье.

Дехристианизация общества продолжалась на протяжении всего XIX века, даже усилившись в его последние десятилетия. Число мужчин и женщин, отказывающихся от религиозных обязанностей и не соблюдающих в точности законы Церкви, росло. Теперь все больше и больше верующих лишь изредка участвовали в религиозных обрядах, нерегулярно посещая мессу и основные службы.

Хотя эта тенденция затрагивала все общество, религиозное отчуждение более распространено среди простого народа: рабочего класса, а также крестьян в некоторых регионах, таких как, например, Лимузен или Овернь, а также Бос[126]. Наиболее распространенной формой такого упадка религиозной практики является «безразличие, неизлечимая апатия, всеобщее нерасположение», по словам американского историка, специалиста по сельской Франции Эжена Вебера[127].

Антиклерикализм, унаследованный от Великой французской революции, также набирал силу в поле общественного мнения. Духовенство утрачивало свое влияние, как в сфере государства, так и в сфере общественных услуг. Роль религии в обществе стремительно сокращалась, и этот фундаментальный тренд затрагивал большинство институтов, управлявших коллективной жизнью: от школ до больниц, от армии до похоронных служб.

Вследствие этих изменений религиозные обряды, которые прежде сопровождали основные этапы жизни – от рождения до смерти, – все реже соблюдались. В Париже, например, каждый второй ребенок из рабочего класса не был крещен, а четыре из шести похорон проходили по гражданской церемонии. В простых пригородах, таких как Сен-Дени[128], например, почти половина похорон обходилась без посещения церкви или иного культового сооружения. Даже если люди сохраняли привязанность к религиозной погребальной церемонии, священники отмечали, что скорбящие менее, чем прежде, охвачены религиозным рвением и переживаниями о вечном спасении.

На фоне эрозии религиозных основ похоронных институтов и обрядов движение секуляризации добирается до кладбищ и культа мертвых.

Это началось с изменения их статуса. Веками они были «церковными землями», а теперь управление ими у приходских священников и церковных советов забрали и передали гражданским властям в лице муниципальных служащих. Иная ситуация сложилась в странах с либеральными традициями, в частности в Соединенном Королевстве и Соединенных Штатах, где строительство и организация последних пристанищ для умерших уже давно были переданы частным компаниям.

Однако этим институциональным изменением секуляризация сферы смерти не ограничилась. Она способствовала переменам не только в погребальных обрядах, но и в самых сокровенных мыслях и чувствах, которые возникали у людей перед лицом смерти. Прежняя трансцендентность, утратив свою власть над сознанием людей, стала растворяться в отношениях между живыми и памятью об умерших. Утратив христианские отсылки к загробной жизни, к связи с божественным и бессмертию души, кладбища становились местом, где высказывались и проявлялись все более светские чаяния, эмоции и заботы.

Пока смерть воспринималась как проход в загробную жизнь, она вносила разрыв в существовании умершего. Отныне речь шла скорее о преемственности – почти родстве, – которая сближала мир мертвых и мир живых. Современные кладбища были тому лучшей иллюстрацией: они имели столько общих черт с городами живых, для которых они были построены, что словно бы подчинялись принципу двойственности.

Уже на стадии разработки проекты кладбищ напоминали градостроительные планы и планы оформления парков и садов, которые архитекторы и инженеры рисуют на своих чертежных досках.

Охваченные тем же импульсом развития, что и города, некрополи занимали все более обширные территории, чтобы не отставать от роста населенных территорий. Они давали пристанище все большему количеству трупов, в то время как в городах появлялось все больше и больше жителей. Но разница состояла в том, что число мертвых в итоге превышало число живых…

Похожие на копии городов, новые некрополи расползались по обе стороны широких, хорошо выстроенных мощеных проспектов. Эти дороги, облегчавшие движение, оканчивались сетью проезжих улиц, планировка и ширина которых позволяли катафалкам перемещаться и разъезжаться друг с другом так же легко, как и в мире живых. В местах их пересечений строили круговые развязки, а по краям разбивали тротуары.

Каждая улица имела свое название, написанное краской на табличках, установленных высоко, чтобы их было хорошо видно, опять же, как и в мире живых. Вдоль тротуаров высаживали ряды деревьев – за исключением участков, отведенных для бедняков, где их часто забывали включить в проект, как это случалось и в районах, где жили простые люди.

Как и в городах, в некрополях были свои престижные и рабочие кварталы, свои уголки для богачей и обычных людей. Среди умерших были богатые люди, с их утонченными и прекрасными проспектами, и бедные, с их печальными пригородами и скромными прибежищами.

Как и в городах, представители высших классов любили собираться вместе – в данном случае, чтобы строить свои часовни, мавзолеи и саркофаги. Состоятельные семьи выбирали наиболее удачно расположенные кладбищенские участки, где было зелено и просторно. Бедняки, в свою очередь, вместе оказывались не в таких привлекательных, более изолированных и менее ухоженных частях кладбища. Заключенные в узкие, сырые и лишенные воздуха могилы, многие умершие оказывались в таком же бедственном положении, как и в домах, которые они знали при жизни.

Если новые кладбища напоминали города, то семейные склепы и часовни напоминали дома. С покатыми крышами, коваными стеклянными дверями, металлическими порожками, витражами, а иногда даже и водосточными трубами, высокие гробницы выстраивались идеальными рядами вдоль аллей, как если бы это были жилые постройки. Говорят, что перед этими мавзолеями, похожими на маленькие домики, дети, сопровождавшие родителей, спрашивали: «Кто здесь живет?»

Так что многие владельцы, считая гробницы продолжением семейного гнезда, взяли за правило вносить их в документы на право собственности, чтобы гарантировать передачу по наследству.

Размах проблем демографического и урбанистического характера в крупных городах, а также растущее неравенство среди умерших вызывали беспокойство у лиц, ответственных за похоронную политику. Эта тревожная ситуация подтолкнула власти к поиску новаторских и амбициозных решений уже во второй половине XIX века.

Власти Парижа и Лондона поддержали ряд проектов по созданию новых мест захоронения в ближайших пригородах, чтобы максимально сократить расстояние от города до кладбища, которое затем придется преодолевать траурным процессиям, семье и близким.

В Париже рассматривалась идея воспользоваться расширением границ города до укреплений, чтобы хоронить покойников во рвах и на откосах обширных пустырей, окружавших столицу. Также планировалось использовать территории, покинутые армией и служившие свалкой для дохлых собак и кошек… В Лондоне предлагалось создать два некрополя – один на востоке, а другой на западе города – и наладить между ними и городом речное сообщение. Это позволило бы ежедневно перевозить около сотни гробов вниз по течению Темзы из нескольких «депо», обустроенных на берегах реки. Подобное решение напоминало способ транспортировки тел в Венеции, где похоронные лодки обеспечивали сообщение между городом дожей и островным кладбищем Сан-Микеле[139].

Ни один из этих проектов так и не был претворен в жизнь. В то время власти опасались устраивать кладбища слишком близко к местам проживания людей и подвергать их тем самым риску заражения. Так что идею разместить кладбища в пригороде отбросили, власти стали оценивать вариант обустроить их в сельской местности – посреди лугов, полей, лесов и пустошей. В качестве большого земельного участка, способного вместить индивидуальные захоронения нескольких поколений, выбрали место столь отдаленное, что можно было сказать, что мертвые тем самым были решительно изгнаны прочь с глаз живых.

Лондон стал первым городом, где власти приступили к строительству некрополя, расположив его в отдаленном месте, способном вместить большую часть будущих захоронений.

Прежде Соединенное Королевство и, в частности, его столица сильно отставали от общей тенденции по модернизации кладбищ. Власти долго дожидались, пока старые chuchyards (кладбища при церквях) придут в упадок, и довольствовались созданием небольшого числа некрополей для «счастливого меньшинства» – таких, как, например, Хайгейтское кладбище и кладбище Парк. И, что также очень показательно, лишь в 1851 году парламент принял наконец закон о погребениях, запрещающий хоронить людей в черте города[140].

В 1850-х годах власти начали активно действовать, чтобы сократить отставание от современных кладбищ в других странах. Сначала закрыли все лондонские кладбища, расположенные в городской черте. Затем были сформулированы принципы нового типа некрополя, своего рода государственной организации. Новое кладбище должно стать рационально построенным и одновременно экспериментальным пространством: «…самим воплощением порядка, гигиены и четкой организации, способным адаптироваться к современному мегаполису»[141]. Создателем первого проекта, выбранного для реализации данной модели (его сторонники могли обеспечить ожидаемое финансирование), стала специально учрежденная акционерная компания. Речь идет о London Necropolis Company. После того как парламент признал этот проект представляющим национальный интерес, компания смогла приобрести более 1000 га вересковых пустошей и неплодородных земель в Бруквуде, недалеко от Уокинга в графстве Суррей, примерно в 40 км к югу от столицы.

В итоге к торжественному открытию в 1854 году было освоено всего 250 га. Но это было уже в пять раз больше площади Пер-Лашез, чего оказалось достаточно, чтобы сделать Бруквуд в ту эпоху самым большим кладбищем в мире.

Помимо необычайных размеров, главным новшеством этого кладбища было то, что после отмены речного сообщения оно обслуживалось железнодорожным транспортом и имело свою собственную железную дорогу. Привычные в то время конные катафалки не могли преодолеть расстояние между Лондоном и Бруквудом, поэтому и пришлось прибегнуть к железной дороге – виду транспорта, который тогда стремительно развивался. Это был смелый технический выбор, ведь железнодорожная революция едва началась, а первое железнодорожное сообщение на юге Англии только что запустили.

Первым шагом стало строительство частной железнодорожной ветки, связанной с сетью железных дорог на юго-западе Англии, а также с новым вокзалом Ватерлоо и двумя другими при некрополе. Вокзал на юге кладбища предназначался для семей прихожан англиканской церкви, а другой, северный вокзал, – для «нонконформистов», христиан, не признававших авторитет англиканской церкви.

Набор услуг для семей включал в себя покупку участка для захоронения, оборудование и предметы, необходимые для церемонии… и поездку на поезде. Живые и мертвые путешествовали в разных, специально оборудованных вагонах. Одни перевозили гробы в больших ящиках. Другие – родственников и близких, причем уровень комфорта и престижа варьировался в зависимости от класса выбранной службы, а англикане и «нонконформисты» размещались в разных купе.

На вокзалах этой линии имелись как зал ожидания, служба носильщиков, чайная комната, так и часовня с колокольней в стиле традиционных церквей английской провинции, удобно расположенная у железнодорожной линии. Дороги, расходящиеся от вокзалов, вели к кладбищенским аллеям, на обочинах росли сосны, секвойи, рододендроны и клумбы с дикими цветами.

Это беспрецедентное сближение похоронного ритуала и совершенно новой технологии железных дорог вызвало некоторые сомнения у представителей духовенства и некоторых верующих. Они не были уверены, что «шум и суета, царящие на вокзалах, могут сочетаться с христианской церемонией»[142]. Но этот вопрос чистой казуистики не смог помешать огромному успеху, который почти сразу же обрел некрополь.

С самого начала было ясно, что кладбище Бруквуд отличается от своих предшественников. По воле создателей новое кладбище, прозванное Лондонским некрополем, было задумано как мощный механизм демократизации и секуляризации института погребения. В его основе лежало желание порвать с привилегиями и устаревшими практиками прошлого, вроде социальной и религиозной дискриминации. На кладбище должны были покоиться представители всех классов и верований британского общества, чтобы превратить это место в «зеркало метрополии, созданное для того, чтобы каждый лондонец мог найти здесь последнее пристанище»[143].

Все было продумано и организовано для того, чтобы достичь абсолютной социальной справедливости и терпимости. Систему трех тарифов адаптировали к возможностям различных категорий клиентов. Особое внимание уделялось третьему типу: семьям из рабочего класса, которые составляли подавляющее большинство населения Лондона и других английских городов того времени, предлагались умеренные цены с фиксированным потолком. Таким образом, управляющая компания Бруквудского кладбища открыто выступила против непомерно высоких тарифов англиканской церкви и печально известных злоупотреблений, в которых некогда была повинна католическая церковь.

Самым скромным слоям населения (рабочим, мелким служащим или бедным ремесленникам), которые тоже относились к третьему типу, места для захоронения предоставлялись бесплатно при условии, что выбранное место находилось на участке, отведенном приходу умершего. Этот тариф не включал разрешение на возведение постоянного надгробия, но право на отдельное погребение было гарантировано всем: и бедным, и богатым. Эти условия принесли Бруквуду репутацию одного из немногих кладбищ в стране, где с умершими представителями рабочего класса обращались достойно.

Религиозная терпимость выражалась в том, что кладбище принимало представителей всех конфессий, проживающих на территории Великобритании. Для соблюдения этого принципа лишь часть кладбища была освящена представителем англиканской церкви. Таким образом, представители других конфессий могли свободно хоронить своих умерших на участках, границы которых обозначали каменными метками. Самыми многочисленными были последователи христианских церквей и течений, появившихся в результате Реформации и не признававших ни власти Ватикана, ни власти англиканской церкви: пресвитериане, методисты, анабаптисты, кальвинисты, квакеры…

Примечательно также то, что представители двух основных течений реформатских религий были отделены друг от друга. По прибытии на кладбище англикане и «нонконформисты» выходили на разных вокзалах, что позволяло и семьям, и представителям похоронных бюро сразу же попасть на участок, соответствующий вероисповеданию усопшего.

Но Бруквуд не ограничивался приемом представителей христианских религий. Его руководство пожелало, чтобы кладбище было открыто и для других вероисповеданий, представленных в Британской империи, чтобы отразить все культурное разнообразие подданных Ее Величества. В результате Бруквуд стал первым кладбищем в Европе, предлагающим услуги по захоронению мусульман, сикхов и зороастрийцев.

После успеха амбициозной похоронной программы London Necropolis Company аналогичный проект для Парижа задумал барон Осман, чуть ранее изменивший город до неузнаваемости.

После того как барон Осман спроектировал новый город для живых, выпотрошив исторические районы столицы и массово переселив их жителей за пределы городских укреплений, он задумал так же поступить с мертвыми. Спустя более полувека после упразднения кладбища Невинных и создания Пер-Лашез префект планировал закрыть все парижские кладбища и перенести их в новый некрополь, расположенный вдали от столицы, как это только что сделали англичане.

И если сначала кладбище Пер-Лашез послужило образцом по другую сторону Ла-Манша, то теперь успешный эксперимент, произведенный в Бруквуде, сыграл ту же роль для Османа и его парижской команды инженеров и градостроителей.

Начал префект с подсчета площади, необходимой для будущего кладбища: по его оценкам, она составляла тысячу гектаров. Затем комиссии поручили отыскать подходящую местность. Спустя несколько месяцев поисков разведывательная команда остановила свой выбор на заброшенной земле в тридцати километрах к северо-западу от Парижа в Мери-сюр-Уаз. Барон Осман задумал создать единое огромное кладбище, куда в будущем можно было бы перенести все останки столичных мертвецов.

Осман и его соратники не испытывали недостатка в аргументах в защиту своего проекта. В условиях, когда государство не могло обеспечить всем гражданам индивидуальное погребение, а проблема массовых захоронений требовала решения, подобный выход, казалось, был спасительным. Благодаря огромной площади будущего некрополя, возведенного посреди поля, здесь нашлось бы место для каждого почившего, а проблема смертности в столице была бы решена на несколько веков. К тому же место, выбранное на границе с областью Вексен, давало двойное преимущество: скудная почва способствовала быстрому разложению тел, а здешние северные ветры обходили столицу стороной.

Чтобы решить щекотливый вопрос транспортировки тел в столь отдаленное место, Осман предложил последовать примеру Бруквуда и воспользоваться железной дорогой. Согласно этому плану, тела усопших по железной дороге должны были привозить на поездах из разных округов столицы. Предполагалось построить три вокзала для обслуживания главных кладбищ, на которых проводились бы традиционные похоронные церемонии. После чего останки должны были транспортировать специальным поездом на новый некрополь.

В 1860-х годах для запуска проекта все было готово. В присутствии команды инженеров Осман представил его мэру Мери-сюр-Уаз. Администрация Парижа приобрела земли. Был разработан план благоустройства территории. Были составлены чертежи будущих поездов-катафалков в разрезе. Была определена модель похоронного вагона с передвижными ящиками для двадцати гробов. Даже брошюры с рекламой некрополя были готовы к печати. Тексты брошюр сулили близким усопшего, отправляющимся на кладбище, «человечную» поездку в комфортабельных купе… Пояснялось, что новый некрополь раз и навсегда разрешит тяжелые споры об общих захоронениях. Текст брошюры красочно и без лишних церемоний пояснял: «Сыну не придется больше смотреть, как тревожат кости отца»[144].

Но все пошло не по плану. Аргументы префекта и других сторонников проекта не убедили членов местных советов: ни членов совета из Мерю-сюр-Уаз, которых это более всего касалось, ни членов советов близлежащих городов, через которые, согласно задумке, проходили колонны поездов-катафалков. Члены муниципалитета долины Монморанси воспротивились проекту, ведь если его примут, то их мирные сельские пейзажи, по которым когда-то бродил Жан-Жак Руссо, вскоре днем и ночью будут пересекать «поезда смерти»…

Мэр Франконвиля, один из ранних противников проекта, потребовал его полного отзыва. Мэр Сен-Гратьяна хотел, чтобы маршрут линии изменили и запустили в обход его коммуны. Более того, провинциальные чиновники видели в данном проекте очередное доказательство высокомерия парижской власти, «готовой навязать коммунам новое бремя – принимать мертвых из столицы», как говорил один критик проекта[145].

Узнав о проекте Османа, парижское население тоже отнеслось к нему крайне сдержанно. В результате жители, которым было важно, чтобы кладбища находились в пределах досягаемости, в черте Парижа, а никак не в тридцати километрах от него, также яро выражали несогласие.

Парижане так воспротивились в основном потому, что следовали традиции навещать могилы, которая предполагала, что до них легко добраться. Практика посещения кладбища, особенно по воскресеньям, распространилась во всех социальных слоях. Как пишет Филипп Арьес, этот обычай соблюдали даже представители низа социальной лестницы: «Простые люди охотно ходят на кладбища с семьей. Это любимый маршрут в выходной день. Это приносит утешение в дни печали»[146]. Но данной традиции следовали и аристократы. Так, например, барон де Шарлю оставался горячо преданным супруге, умершей совсем молодой, и всякий раз, когда бывал в Париже, «по-прежнему ходил на кладбище практически каждый день», писал Марсель Пруст[147].

Потребность живых поддерживать связь с мертвецами достигала кульминации в ноябре, в День поминовения усопших. В конце XIX века этот обычай привлекал так много людей, что почтить память близких в тот день приходило до 350 000 посетителей, то есть каждый десятый житель столицы[148]. А обрекая мертвых на изгнание рядом с Вексеном, проект кладбища в Мери-сюр-Уаз ставил под угрозу ощущение всеобщей сопричастности, которую некоторые историки, в том числе Филипп Арьес, без колебаний называли «новой религией французов»…

В реакции людей крылась еще и эмоциональная составляющая: мало того, что их лишали возможности сопровождать покойника пешком до места последнего пристанища, как было принято, останки к тому же собирались доверить бездушной железнодорожной машине. Такое восприятие проекта Османа метко отразилось в письме одного читателя, опубликованном в 1868 году в газете Le Siècle[149], которая как раз начала кампанию против этого проекта[150]: «Народные инстинкты восстают при мысли, что мертвых дюжинами будут перевозить в железнодорожных вагонах. С ними будут обращаться как с обычными посылками».

В противостоянии с администрацией префектуры барона Османа, членам советов и парижанам оказывали поддержку, иногда неожиданную, учреждения и течения общественного мнения, желавшие сохранить связь между живыми и мертвыми.

Позитивисты, влияние которых в конце XIX века росло, четко высказывались за сохранение кладбищ внутри стен Парижа. Ученые, врачи, инженеры и рабочие поддерживали идею возрождения культа мертвых. Они считали, что он положительно повлияет на республиканскую гражданственность, и превозносили его морализаторское воздействие, которое предполагало сохранение кладбищ внутри города. «Могила развивает чувство преемственности в семье, а кладбище – чувство преемственности в городе и у человечества», – писал Пьер Лаффит[151], один из главных учеников Огюста Конта, теоретика и лидера позитивистского движения.

Вслед за позитивистами католики также в конце концов приняли культ мертвых. Они даже стали его защитниками, словно всегда его практиковали, хотя на протяжении многих веков Церковь с недоверием относилась к любой форме культа, связанной с почитанием могил. Догма, согласно которой бренные останки не имели большого значения, а важна лишь вечная жизнь, была отставлена в сторону. Теперь церковники даже призывали верующих регулярно наведываться на кладбища, в том числе неосвященные. «Давайте украшать могилы с еще большим рвением, давайте ходить на кладбище чаще, в знак протеста против забвения, которое нам хотят навязать», – писал один священнослужитель[152].

К голосам первоначальных противников проекта долины Монморанси присоединились другие, на сей раз – политиков, журналистов и интеллектуалов. Обозреватель и историк Виктор Фурнель бичевал перевозку усопших в переполненных похоронных поездах в День Всех Святых и в День поминовения усопших. Он также предостерегал всех, что при сходе поезда с рельсов (обычное дело в то время) гробы могут раскрыться и выпасть из вагона. Что до парламентария Леона Паже, то он пророчил, что «вдали от почитания живых, после погребения в огромном некрополе священные останки будут навсегда покинуты»[153].

Когда в 1870 году Осман покинул пост префекта, проект Мери-сюр-Уаз так и не увидел свет. Несмотря на сильное сопротивление, которое вызывал этот замысел, преемник Османа решил вновь за него взяться. Он внес изменения в проект и представил его новую редакцию, что сразу же вызвало резкий протест со стороны группы позитивистов в городском совете Парижа, а кардинал-архиепископ Парижа создал петицию, которая быстро собрала более 15 000 подписей.

Но окончательный удар по проекту нанесли ученые. Городской совет назначил комиссию, которая должна была дать заключение о том, насколько осуществима и эффективна программа по очистке существующих кладбищ. Хотя сторонники отдаленного некрополя ожидали новых изобличений пагубного влияния на здоровье, выводы, сделанные инженерами, в каждом пункте противоречили алармистскому дискурсу, который велся с XVIII века и, по их мнению, был основан на суевериях[154].

В отчете научной комиссии говорилось, что «предполагаемая опасность соседства с кладбищами была иллюзорной, что разложение тела завершается в установленный законом пятилетний срок, при условии, что захоронение проходит на глубине около двух метров»[155]. Эта мера соответствовала знаменитым «шести футам под землей», о которых в это же время говорили британские инженеры по ту сторону Ла-Манша. Доказав отсутствие особого риска для здоровья людей, живущих рядом с кладбищем, ученые лишили тех, кто упорно хотел обречь мертвых на изгнание, одного из последних аргументов.

В результате вариант использования железной дороги потерял большую часть своего смысла, а мегаполисы как Старого, так и Нового Света от него окончательно отказались. Исключение составили лишь горстка городов, которые во что бы то ни стало хотели воспользоваться железной дорогой для доставки своих умерших до необычайно отдаленных мест упокоения. Для Берлина это было кладбище в Штансдорфе, для Хельсинки – кладбище Мальми (самое большое в Финляндии), а для Сиднея – кладбище Руквуд, старейшее в Австралии.

С конца XIX века до начала Первой мировой войны, в период с несколько избитым названием la Belle Epoque[156], смерть в повседневном городском пейзаже находилась повсюду.

Несмотря на успехи, которых добилась медицина за прошедший век, уровень смертности оставался высоким, в два, а то и в два с половиной раза выше того, что мы наблюдаем сегодня. Смерть была частым гостем у людей всех возрастов: стариков, молодых и совсем юных, среди которых много новорожденных.

Население привыкло постоянно слышать похоронный перезвон колоколов. Старуха с косой приходила ко всем без исключения, но особенно часто она наведывалась в бедные кварталы, подтверждая правоту народной поговорки: «По крайней мере один человек всегда преуспевает – гробовщик».

Избежать назойливого присутствия смерти было вдвойне сложно, ведь культ мертвых, возродившийся в начале века, достиг небывалого расцвета. И сливки общества, и беднота одинаково желали провести траурную литургию напоказ. Траурная церемония столь походила на торжественный спектакль, а могилы были так щедро усыпаны цветами, что можно подумать, что смерть – это праздник.

На каждом этапе ритуала смерть превозносилась как наиважнейший эпизод общественной жизни, чествование которого сопровождалось неуемным излишеством предметов и поверхностей в темных тонах.

Если умирал житель «богатых кварталов», на фасад его дома вешали плотные черные занавесы: они обрамляли входную дверь, и на них красовалась непропорционально огромная первая буква имени почившего, вышитая серебристыми нитками. В бедных кварталах объявление о смерти скромно вывешивали на двери, украшенной черной лентой, и оставляли ее приоткрытой, чтобы можно было войти без стука и выразить свои соболезнования. Ведь в некоторых домах еще верили, что «звуки дверного колокольчика и молотка могут потревожить сон покойного»[157].

В большинстве случаев смерть наступала дома. Тело почившего выставляли на обозрение внутри дома, зачастую с непокрытым лицом, на смертном ложе или в гробу на подставках. Закрывали ставни и зажигали свечи. Затем дом наводняли гости, пришедшие выразить свое почтение умершему. Собиралась вся семья, в том числе слуги и дети. Затем начинались затяжные бдения, продолжавшиеся при свечах до глубокой ночи.

В трущобах английских промышленных городов существовала необычная традиция, которая многое говорила о близости каждого человека к смерти, причем с самого раннего возраста. «Дети имели обыкновение приходить в дома, где кто-то недавно умер, и почтительно просили показать им тело покойного – в этом никогда не отказывали. Один мой друг детства хвастался, что видел тридцать семь трупов в окрестностях родного квартала», – пишет британский социолог[158], выходец из такого же неблагополучного района.

В день похорон покойного везли из дома в церковь, а затем на кладбище, где его ждала могила. В то время тень смерти часто появлялась в общественном пространстве вместе с неспешными похоронными процессиями, что в современной жизни почти не встречается.

Таким образом, каждый день хотя бы в одном из парижских кварталов раздавался похоронный колокол. Сотня траурных кортежей пересекала улицы столицы[159], и в начале XX века такие кортежи стали препятствовать дорожному движению. Из-за их медлительности постоянно возникали пробки при выезде из города. Дорога вела к новым кладбищам, открытым в конце века, таким как Пантен и Иври-сюр-Сен, а также старым кладбищам, которые все еще использовались, – например, Ла-Виллет.

Катафалки, перевозившие тела, представляли собой внушительные барочные кареты с балдахином и плотными черными портьерами с серебряной окантовкой. Лошади в упряжке были в черных накидках, а их головы украшали высокие страусиные перья, тоже черного цвета. В сельской местности гроб перевозили на простой повозке, траур выражался в том, что копыта лошадей, которые должны были везти покойного, просто натирали черным воском. Иногда крестьяне «выстраивали скотину перед амбаром, чтобы она могла наблюдать за уходом только что умершего члена семьи»[160], пытаясь вовлечь животных в похоронный обряд.

За гробом следовала процессия из родственников, близких и соседей сплошь в траурных одеяниях: креповые вуали и черные перчатки у женщин, блестящие шляпы и лакированные туфли у мужчин и пурпурные одежды у маленьких буржуа… Прохожие обязательно останавливались, завидев похоронную процессию. Мужчины снимали головные уборы, тушили сигареты или трубки, а среди женщин многие крестились. Для детей из рабочих кварталов шествие похоронной процессии составляло неотъемлемую часть уличной культуры: они прекрасно знали все принятые в данном случае правила поведения; в частности, что нужно обязательно снять картуз, а надеть его можно только после того, как процессия миновала.

Самые пышные процессии собирали на своем пути огромные толпы – люди надеялись стать свидетелями «роскошных похорон»! Одними из самых запоминающихся похорон прекрасной эпохи стали похороны Альфреда Шошара, торгового магната, основателя и владельца «Магазинов Лувра». Он умер в своем особняке в VIII округе Парижа 1909 году. Его пышные похороны, об организации которых он сам позаботился, надолго запечатлелись в памяти парижан.

В церкви Мадлен рядом с его гробом, изготовленным из амарантового дерева, украшенным медными и бронзовыми узорами, стояли привратники с алебардами. Говорили, что рубашку покойника, одетого в церемониальный костюм, украшали бриллиантовые пуговицы. У его ложа среди бесчисленных венков и горящих свечей молились две монахини.

Похоронный кортеж торгового магната сопровождали несколько полков кавалерии. За катафалком, усыпанным орхидеями, следовало пять экипажей с венками из редких цветов. Позади, в соответствии с пожеланиями покойного, шел весь персонал «Магазинов Лувра». Похоронные распорядители, одетые как французские лакеи, замыкали шествие.

На пути следования процессии на тротуар выходили сотрудники магазинов и покупатели. Жители города толпились на балконах и высовывались из окон. Когда процессия вышла на улицу Риволи и проходила мимо здания компании, созданной Шошаром, шторы там были задернуты, а флаги – приспущены.

Даже тогда подобный масштаб роскоши казался неуместным большей части населения. Тысячи зрителей, собравшихся на пути следования процессии, отнеслись к церемонии как к «вызову народу Парижа»[161]. Люди на улицах громко и неодобрительно свистели, когда мимо проезжал катафалк, – такая реакция представляется редким явлением в летописи похорон.

Однако и многие не столь обеспеченные буржуа, и представители мелкой знати в стремлении продемонстрировать свой жизненный успех не скупились на похоронные расходы. Доказательством тому служили пышность и торжественность похорон первого класса, которые предназначались для высших слоев общества того времени. Самый высокий класс из тех девяти, что предлагали похоронные бюро в конце XIX века, включал в себя следующие услуги: гроб из ценных пород дерева – черного или красного, катафалк в сопровождении 14 траурных карет с кучером и форейтором, черные драпировки, чтобы декорировать двери дома почившего и вход в церковь или другое культовое сооружение, четырех церемониймейстеров, которые должны были за всем следить…

Находившиеся на более низких ступенях общественной лестницы люди со скромным достатком (квалифицированные рабочие, мелкие чиновники или торговцы) также желали не ударить в грязь лицом, обеспечив себе достойные похороны. Для этого они были готовы заплатить значительную сумму и за похороны, и за могилу, что могло быть эквивалентно их доходу за несколько месяцев работы. Бюджеты корректировались в зависимости от того, что именно включал в себя похоронный класс, предложенный семьям с маленьким бюджетом. Среди товаров, представленных в богато иллюстрированных каталогах, они могли выбрать дубовый или еловый гроб, с лакировкой или без нее, с обивкой или без обивки, с ручками или без ручек, с распятием или без него, катафалк с бахромой или без нее, серебряные уздечки и кисточки, траурные драпировки, чтобы закрыть фасад дома или церкви, набор канделябров.

Что касается представителей беднейших слоев населения, все они беспокоились, что, когда придет время, не смогут оплатить достойные похороны. Поэтому они массово обращались к услугам компаний взаимного страхования, которых в то время было огромное количество. Делая регулярные взносы, такие люди могли рассчитывать в случае смерти на получение выплат по договору и компенсаций, покрывающих расходы на их похороны.

Также существовали общества взаимопомощи, благотворительные ассоциации, основанные на принципе добровольного участия. В некоторых французских провинциях, например в Нормандии, где некоторые организации сохранились и в наше время, они сопровождали семьи в период траура и помогали бесплатно хоронить неимущих. Члены таких организаций действовали под покровительством местного святого и проводили церемонию в соответствии с точным протоколом. В Великобритании в рабочих кварталах burial clubs[162] жестко конкурировали между собой. Говорили даже, что для привлечения новых членов клубы, проводившие свои собрания в местном пабе, часто бесплатно добавляли бутылку виски к той сумме, которую они выплачивали близким[163].

В конце XIX века на задворках общества другие сакральные традиции продолжали регулировать отношение к смерти. Лондонские трущобы стали сценой для необычного похоронного ритуала, появившегося среди проституток во времена правления королевы Виктории. Дамы полусвета учредили ритуал, прославляющий смерть, и сами придумали всю его церемониальную часть, описанную Франсуа Бедарида, историком и специалистом по викторианской Англии[164]: «Когда одна из них умирала, товарки по панели организовывали в ее честь похороны, аналогичные похоронам молодой невесты, которую внезапно постигла смерть: катафалк, украшенный белыми перьями, процессия скорбящих плакальщиц-проституток, одетых в черные накидки и вуали, украшенные белыми бантами. Вся эта процессия продвигалась под охраной сутенеров, чтобы почтенные местные матроны не свистели и не бросали камни».

Наконец на следующий день приносят гроб, размером не больше ящика для игрушек, четыре плохо строганные доски, предоставленные администрацией бесплатно, по справке о бедности. В путь! Мы бежим к церкви. За спиной Шарло – отец с двумя приятелями, которых он встретил по пути, затем мать, мадам Бонне и другая соседка – швея. Все они плетутся по колено в грязи…

Кладбище где-то у черта на рогах, за стенами укреплений. Мы идем вниз по улице Сент-Уэн, минуем заставу, наконец мы на месте. Это огромный участок, пустырь, огороженный белыми стенами. Погребальное шествие медленно продвигается по мягкой земле. Теперь идет дождь. Шарло будет спать на дне общей могилы. Пустырь усеян поваленными ветром крестами, сгнившими под дождем венками, это юдоль печали и скорби, голая, истоптанная земля, потная от нагромождения тел, убитых голодом и холодом.

В этом фрагменте новеллы, вошедшей в сборник «Как люди умирают», Эмиль Золя без стеснения описывает безжалостные условия, в которых хоронили в конце XIX века беднейшие слои населения. Родители ребенка, умершего от плеврита в трущобах Батиньоля, входили в число неимущих парижан, которые пользовались бесплатной «обычной услугой» похоронного бюро. В коротком рассказе, опубликованном в 1876 году, говорится о том, что бесплатно похороненные общиной умершие – как взрослые, так и дети – вынуждены были обходиться без индивидуальной могилы.

Таким образом, Золя напоминает, что спустя почти двести лет после появления первых признаков демократизации могил эта форма несправедливости post mortem[168] все еще сохранялась на задворках общества. И маленький Шарло – далеко не единственный, кого ждала такая участь. С тех пор как недавно открытые на окраинах города кладбища отвели значительную часть своей площади под временные или бесплатные захоронения, число таковых неуклонно росло.

Бесплатные участки для захоронения предназначались для неимущих – таких, как семья Мориссо в рассказе Золя, – а также для умерших, чьи тела никто не востребовал или которых не смогли идентифицировать. Иными словами, в период между 1870-ми годами и началом Первой мировой войны растущее социальное неравенство привело к тому, что бесплатные захоронения без могил составляли половину всех похоронных процессий, направляющихся на кладбища в столичных пригородах[169].

Хотя общие захоронения никуда не исчезли, были приняты меры для смягчения тяжелейших условий для неимущих, для которых теперь похоронные услуги стали бесплатными или почти бесплатными. Во Франции и Великобритании, как и в других европейских странах, все больше и больше коммун переходили на распределительную систему тарифов, основанную на принципе «богатые платят за бедных», тем самым порывая с дискриминационными практиками англиканской или католической церквей. Все больше людей со скромным достатком могли таким образом обрести покой в индивидуальной могиле.

Похоронные службы Парижа также предоставляли услуги практически бесплатно (чем не смогли воспользоваться родители бедного Шарло) за счет муниципального налога. Эта услуга включала в себя простой катафалк, запряженный двумя лошадьми, – именно такой катафалк для бедняков, «катафалк восьмой категории», заказал и получил для своих похорон Виктор Гюго.

Для этой категории покойников платным был только гроб из ели – самой дешевой древесины. Остальные услуги включали, как указано в правилах, «молитвы и благословения, которые священник читал бесплатно»[170], – любопытный факт, учитывая, что в предыдущие века так было не всегда. Все похоронные принадлежности предлагались в одном варианте за единственным исключением: выбор цвета савана – черный или белый – оставляли на усмотрение семьи.

Умерших, на которых распространялись эти меры, хоронили в отдельных секторах кладбища, в стороне от других могил. В Соединенном Королевстве существовал обычай выкапывать общие могилы в пространстве между кладбищенской стеной и дорожкой, идущей вокруг кладбища. Во Франции их, напротив, размещали скорее в центральной части, при этом старались не выкапывать слишком большие траншеи, способные вместить десятки трупов, а то и больше, как делали в прошлом. После вмешательства Наполеона III практика наваливания тел друг на друга была также прекращена, теперь их укладывали рядом друг с другом.

Оставался вопрос анонимности могил. Хотя обращение с нищими покойниками и стало достойнее, чем прежде, это не решало проблему потери всяких следов почившего. Фактически их близкие почти никак не могли опознать их, найти могилу. Даже когда работник похоронной службы устанавливал деревянный крест на верхушке земляного холмика и брал на себя труд нацарапать на нем имя усопшего, он знал, что эта надпись вскоре поблекнет и станет нечитаемой.

Чтобы близкие не лишались подсказок о местонахождении останков, выдвигались различные решения. В Соединенном Королевстве коммуны предлагали памятники в качестве компромисса между индивидуальной и общей могилой, которую называли guinea grave[171][172]. За эту скромную сумму – вполне доступную для рабочего человека – умершего вместе с несколькими другими телами помещали в «полуколлективную могилу», увенчанную стелой, которая служила им мемориалом. На ней указывалось, что за мужчины, женщины, дети были похоронены там. При этом список мог содержать несколько десятков имен людей, абсолютно незнакомых друг с другом…

На Европейском континенте в ряде регионов, где придерживались древних традиций, приняли другой способ отправления культа мертвых при отсутствии постоянной индивидуальной могилы. Он заключался в том, чтобы при эксгумации костей, обычно проводившейся в конце действия договора аренды участка, изолировать останки умершего и в частности – его череп.

В Австрии и Баварии в XIX веке еще продолжал жить обычай украшать черепа после их извлечения. Их отбеливали на открытом воздухе, затем на каждом из них писали имя, статус усопшего, даты рождения и смерти. Затем эти надписи обводились яркой краской: «Мужские черепа расписывались венками из лавровых и дубовых листьев, женские – ветвями и венками из горечавок, гвоздик или роз»[173].

В то же время в Бретани существовала еще одна форма индивидуализированного почитания, основанная на принципе сакрализации черепов. Семьи, желавшие четко определить места упокоения своих усопших, отказывались принимать традиционную анонимность общих могил. Для хранения останков умерших они изготавливали своего рода индивидуальные маленькие деревянные оссуарии, которые называли «ящики для черепов»[174]. Этот обычай, предполагавший перемещение останков, был совершенно незаконным, но это не мешало ему сохраняться, а властям терпимо к нему относиться. Череп помещали в ящик в форме миниатюрной часовни, на котором также писали имя и даты рождения и смерти. В нем делалось отверстие, часто в форме сердца, позволяющее заглянуть внутрь. Затем эту реликвию помещали в нишу, выдолбленную в кладбищенской стене, которая служила своеобразной витриной.

Когда семья, у которой не было ни именной могилы, ни «ящика с черепом», хотела узнать, где похоронили их близкого, единственным выходом было обратиться к могильщику. Некоторые из них имели репутацию знатоков кладбищенских недр. Об одном из них Анатоль Ле Бра, бретонский ученый-фольклорист, говорил: «Он видел все могилы, некогда засыпанные им, изнутри, так же ясно, как и при свете дня. Сырая кладбищенская земля была для его глаз прозрачной, как вода»[175].

Однажды сельский священник попросил одного из таких могильщиков, выражая волю только что умершего прихожанина, выкопать яму рядом с тем самым местом, где за пять лет до этого был похоронен некий Ропертц. Могильщик ответил ему: «Вот в том углу, видите ли, трупы долго хранятся. Ропертц мне хорошо знаком. На сегодняшний день паразиты только начали точить его внутренности»[176].

Не только бедные и «бессемейные» были вынуждены жить, зная, что останутся без могилы после смерти. Той же участи подвергался тот, кто умирал скоропостижно, пропадал без вести в мрачных катастрофах, стоивших жизни огромному числу людей, которые в конце XIX – начале XX века шли друг за другом.

Регулярно – неважно, происходила ли катастрофа по вине природы или человека – часть жертв, которых не смогли отыскать, оставались неопознанными и не преданными земле. В то время по количеству смертей регулярно побеждал океан, обходя при этом оползни, землетрясения и аварии на шахтах. По мере развития морского транспорта и морского рыболовства ежегодно кораблекрушения приводили к гибели большого числа людей, чьи тела часто оказывались утеряны навсегда.

Основанное в 1865 году Центральное общество по спасению потерпевших кораблекрушение (прародитель Национального общества спасения на море) вело трагический учет драматических историй, происходивших на судах всех типов. С момента своего основания члены общества вели точный подсчет числа моряков, погибших в море. В то время общество регистрировало в среднем около 300 кораблекрушений в год на французском побережье, не менее 500 только на побережье Великобритании и в среднем 850 утонувших моряков, многих из которых так и не удалось найти.

Большинство трагедий на море происходило из-за разгула стихии, штормов и непогоды. Другие же были вызваны самонадеянностью и безграничной гордыней человека, желающего опередить само время. Так было с «Титаником», крушение которого воплощает собой еще один аспект трагедии непогребенных мертвецов. Он подчеркивает готовность человека в определенных экстремальных обстоятельствах совершить двойную несправедливость по отношению к себе подобным посредством дискриминирующих практик: сначала в момент их столкновения со смертью, затем – в обращении с их останками.

«Титаник», самый современный океанский лайнер начала ХХ века, прозванный «Левиафаном морей», вышел из порта Ливерпуль в первое трансатлантическое плавание 14 апреля[177]. Четыре дня спустя в прекрасную тихую ночь он затонул после столкновения с айсбергом. Хотя строители и владелец считали его неуязвимым, лайнер смог продержаться на плаву всего два часа, после чего навсегда исчез с полутора тысячами пассажиров и членами экипажа.

Трагедия, которая разыгралась затем в ледяных водах у берегов Ньюфаундленда, вошла в мифологию XX века, и ее основные эпизоды известны всем. В частности, от нас не ускользнула ни одна деталь эвакуации «Титаника». Все помнят историю о позорной социальной дискриминации, которую тогда совершило командование судна: спасательные шлюпки оказались предназначены только для пассажиров первого класса и офицеров судна. О пассажирах третьего класса и членах экипажа намеренно «забыли» – от официантов до кочегаров в машинном отделении. Лестницы на нижней палубе заблокировали и сделали непригодными для использования, не дав пассажирам второго и третьего классов попасть на верхнюю палубу.

С другой стороны, в официальной версии всегда предпочитали не уточнять, что этот принцип бесчестного отбора применили не единожды. Во второй раз – по отношению непосредственно к умершим спустя несколько дней после кораблекрушения. Эпилог долгое время умалчивался. Факты были раскрыты лишь много лет спустя, после обнаружения серии телеграмм, которые пролили тревожный свет на то, как именно разбирались с ситуацией после катастрофы.

На следующий день после исчезновения «Титаника» компания White Star Line, которой принадлежал лайнер, решила организовать экспедицию, чтобы отыскать как можно больше затонувших тел. Компания зафрахтовала четыре судна, которые отправились к месту кораблекрушения, где команда должна была извлечь тела утонувших. На каждом судне находился груз – гробы, холщовые мешки, тонны льда и оборудование, необходимое для опознания и бальзамирования тел.

Но ситуация приняла дурной оборот сразу после прибытия экипажей на место крушения: они обнаружили, что безжизненных тел, плавающих в воде, было гораздо больше, чем предполагалось. Как только извлеченные из воды тела разложили на палубах, стало ясно, что места не хватает, а персонал перегружен. Именно в этот момент несколько телеграмм от руководства White Star Line на судно MacKay-Bennet, командовавшее экспедицией, передали приказ о приоритетной работе с телами богатых[178]. Их следовало опознавать по всему, что могло указывать на состояние: одежде, личным вещам, документам, драгоценностям и ценным предметам, после чего – бальзамировать и укладывать в гроб.

В то же время экипажи получили указание бросить тела пассажиров третьего класса: в большинстве своем это были эмигранты с нижних палуб, отправившиеся попытать счастья в Америку, некоторые из них взяли с собой жен и детей… Из 300 найденных тел 116 были выброшены за борт, возвращены в ледяные воды Атлантики, из объятий которых их лишь недавно вырвали.

Тела, которые смогли доставить на твердую землю, были немедленно отправлены к их последним пристанищам, на кладбища предков. Тем временем, не имея другой могилы кроме моря, те, кого вернули в ледяную пучину, присоединились к бесчисленным жертвам кораблекрушений, ушедшим до них. О них исландский писатель Йон Кальман Стефанссон писал следующим образом[179]: «По морскому дну бродит толпа моряков, они жалуются друг другу на медлительность времени, а иногда оплакивают ушедшую жизнь, плачут и утопленники, вот почему море соленое».

С тех пор как Шарль Пеги и Ален-Фурнье впервые встретились в 1910 году, их связывала тесная дружба. Уже известный поэт-эссеист и молодой 25-летний романист в предвоенные годы часто виделись. Они посещали одни и те же салоны, вели переписку, оба были истыми католиками и вместе совершили паломничество в Шартр.

Когда летом 1914 года началась война, оба друга переживали решающий этап писательской карьеры. Хотя Пеги прославился рано, его длинная мистическая поэма «Ева» была принята сдержанно, некоторые критики отнеслись к ней язвительно. Ален-Фурнье делал первые шаги на пути к признанию. Его роман «Большой Мольн» только что вышел из печати и снискал признание критиков, в 1913 году Ален-Фурнье был близок к тому, чтобы получить за него Гонкуровскую премию. В тот год вышел роман «В сторону Свана», принадлежавший перу малоизвестного автора по имени Марсель Пруст…

Оба литератора были офицерами запаса, и оба были призваны на следующий день после выхода приказа о всеобщей мобилизации, который 1 августа 1914 года вывесили во всех мэриях и школах Франции. Шарля Пеги отправили с пехотным полком на восток Парижа в окрестности Мо. Ален-Фурнье должен был присоединиться к своему полку в Лотарингии на О-де-Мёз, где он принял командование отрядом гасконцев, прибывших на поезде из Оша.

5 сентября, всего через месяц после прибытия на фронт, лейтенант Шарль Пеги был убит. Поздним вечером он вел своих людей в атаку. Раненный пулей в голову около деревни Вильруа, он стал одним из первых погибших в легендарной битве на Марне. В тот день 133 человека из его роты пали вместе с ним – офицеры-курсанты военной школы Сен-Сира, ветераны африканских военных столкновений, парижские рабочие и крестьяне из Босерона. Все они были похоронены в одной братской могиле.

22 сентября 1914 года, спустя чуть более двух недель после гибели друга, смерть настигла и лейтенанта Алена-Фурнье. Он умер мгновенно, попав под немецкий огонь на опушке небольшого леса в Сен-Реми-де-Калон под Верденом. И был похоронен в свежевырытой братской могиле, где обрел вечный покой еще двадцать один человек – его товарищи по оружию: кадровые военные, торговцы лошадьми, крестьяне, ремесленники…

Вопрос о том, как поступать с останками погибших солдат, возник уже в первые дни войны. Как показывает посмертная судьба Шарля Пеги, Алена-Фурнье и их товарищей, павших вместе с ними, методы французской армии не сильно изменились со времен Старого режима и Наполеоновских войн. Самый распространенный способ захоронения – массовое погребение. Простых солдат редко хоронили отдельно. А вот офицеров (если тому не препятствовали особые обстоятельства) забирали для погребения домой. Британцы следовали точно такому же правилу, после великих сражений XIX века – от Ватерлоо до осады Севастополя они отправляли свой офицерский состав на другой берег Ла-Манша.

Представление командиров о гибели подчиненных в бою оставалось таким же, как и в предыдущем веке. Джон Киган, британский военный историк, сформулировал это следующим образом: «Смерть на поле боя рассматривалась как коллективная судьба, в соответствии с ней погибшего ожидало небытие и забвение»[180]. Проявление воинского безразличия к телам и памяти участников боевых действий преобладало на протяжении всего XIX века, от наполеоновских кампаний до Франко-прусской войны 1870 года.

В XIX веке в периоды военных конфликтов воюющие стороны заранее готовили братские могилы. Крестьянам из близлежащих населенных пунктов или солдатам в наряде поручали рыть окопы в полях и вдоль дорог. В эти траншеи могло поместиться от 60 до 1000, а иногда – даже 1500 тел, там хоронили погибших с обеих сторон. Тела забирали с полей сражений, снимали с них одежду и обувь, грузили на телеги, связывали веревками, а затем вперемешку сбрасывали в ямы.

Археологические раскопки конца XX века подтвердили существование таких массовых захоронений, относящихся к наполеоновской эпохе и содержащих останки нескольких тысяч солдат: одно, в частности, в Вильнюсе, а другое – на берегу реки Березины.

В некоторых чрезвычайных ситуациях, в условиях нехватки времени и неразберихи власти прибегали к более жестоким и эффективным методам, примером тому служат два эпизода из французской кампании 1814 года. Во время сражения при Бар-сюр-Об власти решили избавиться от 800 трупов, бросив их в Сену в районе Труа, как в самые страшные часы Тридцатилетней войны… После наступления до ворот Парижа, которое в том же году привели коалиционные войска, немцы, опасаясь эпидемии, в течение двух недель жгли тела четырех тысяч солдат…

Позднее, во время войны 1870 года, старые порядки, пропитанные духом неравенства, сохранялись как на французской, так и на немецкой стороне. Рядовых по-прежнему хоронили там, где они были убиты или умерли от ранений. Если только не происходило почти чудесного заступничества, как в случае с Сильвиной, отважной крестьянской девушкой из романа Эмиля Золя «Разгром», которая отправляется на поиски тела своего жениха, в сопровождении друга и тележки, запряженной ослом.

В период Франко-германской войны также обратились к методам эпохи Наполеона. После битвы при Седане захоронения совершались так поспешно и небрежно, что воздух в близлежащих бельгийских городах стал непригоден для дыхания, а власти вызвали химика, чтобы он предложил решение. Лучшее, что тот смог придумать, – рекомендовать сжигание (на этот раз немцы отказались прибегнуть к нему): он приказал вскрыть могилы, облить тысячи тел смолой и поджечь при помощи соломы и керосина[181]. И все же отношение к братским могилам начало меняться. Люди стали проявлять больше уважения к солдатам, павшим в бою, и относиться к ним с тем же почтением, что и к гражданским лицам.

В периоды военных противостояний XIX века даже в вооруженных силах стало ясно, что ветер подул в другую сторону. Во время Крымской войны французы и британцы договорились делить своих погибших на братские могилы по подразделениям. Во время войны 1870 года большинство погибших солдат обретали покой в братских могилах, там вперемешку хоронили немцев и французов. Но каждого пятого погибшего хоронили в отдельной могиле на «военных участках» ближайшего от поля боя муниципального кладбища. Франкфуртский договор, положивший конец военным действиям, скрепил обязательства обеих сторон по сохранению этих захоронений и «вечном» уходе за ними.

Но впервые по-настоящему этому обычаю, пришедшему из прошлого, перестали следовать по другую сторону Атлантики, в период ужасной американской Гражданской войны 1861–1865 годов с ее 600 000 жертв. В начале конфликта зажиточные семьи прибегали к бальзамированию, чтобы вернуть тело близкого человека домой и избежать погребения в массовом захоронении, пока власти официально не запретили их[182]. Соединенные Штаты стали первой страной, которая по-настоящему демократизировала военные захоронения. В июле 1862 года Конгресс США принял историческое решение: отныне солдат Союза должны были хоронить в отдельных именных могилах[183]. Это правило абсолютного равенства распространялось и на надписи на надгробиях, которые следовало делать идентичными – независимо от ранга, социального или религиозного положения. Вслед за этим в 1864 году в Арлингтоне, недалеко от Вашингтона, было создано крупнейшее американское военное кладбище. Это был первый некрополь новой эпохи, полностью предназначенный для павших воинов (офицеров и рядовых, призывников и профессиональных военнослужащих), погибших в конфликтах, в которых участвовали Соединенные Штаты Америки от Гражданской войны до наших дней.

Когда грянула Первая мировая война, во французской армии рядовых по-прежнему хоронили в братских могилах, индивидуальные могилы предназначались только для офицеров. Британцы покончили с этой практикой после Англо-бурской войны (1899–1902), а немцы – после войны 1870 года.

Во Франции, пишет историк Антуан Про, «регламент отставал от обычаев»[184]. Этот вывод подтверждает поведение солдат, пытавшихся устроить павшим товарищам отдельное погребение, а также неодобрение, с которым гражданское общество отнеслось к распоряжению военного командования вернуть массовые захоронения. Широкое недовольство масс вызвал вид покалеченных тел, по распоряжению генерала Жоффра сваленных в груду – в основном молодых людей – до сотни в одной яме. Доказательством столь резкого неодобрения стали письма от возмущенных гражданских лиц, которые Генеральный штаб получил за первый год войны. Эти письма содержали призывы немедленно положить конец такой практике и проявить уважение к личности каждого убитого солдата.

Военные власти вынужденно уступили столь сильному давлению общественного мнения, в частности со стороны католиков. В июле 1915 года Генеральный штаб ратифицировал решение об отказе от братских могил. Шесть месяцев спустя, 29 декабря 1915 года, право на могилу для всех солдат, погибших на поле боя, было закреплено законодательно. Республика предоставила «вечное погребение военнослужащим французской и союзных армий, умерших во время войны в результате ранений или болезней, полученных во время военной службы»[185]. Чтобы облегчить процедуру опознания, в Генеральном штабе вели архив, в котором указывалось точное местоположение могил и имена погибших. Это стало возможно благодаря наличию у солдат армейских жетонов с личными номерами.

Таким образом, спустя столетие после подписания Декрета о погребениях 1804 года, посмертная участь пуалю – «гражданских, призванных на войну» – не так уж отличалась от участи остального общества. Все солдаты, матросы и летчики имели право на достойное погребение, как и обычные граждане в мирное время. В то же время это изменение в доктрине отменило чуть ли не последнюю сословную привилегию, пережившую революцию, – привилегию, которой пользовались офицеры Республики, когда умирали с оружием в руках…

Однако стремление достойно хоронить погибших вскоре разбилось о реалии военного времени. Разрушительные последствия механизированной войны были сильно недооценены, и с первых же сражений потери достигли головокружительного уровня, который никто не мог себе представить ранее. Работники санитарных обозов, отвечавшие за эвакуацию погибших, были ошеломлены катастрофическим поворотом событий. Время шло, а меры, принятые для создания индивидуальных могил, демонстрировали свою несостоятельность в условиях современной войны: масштабы задействованных сил, систематическое использование артиллерии неизвестных ранее калибров, огневая мощь новых видов оружия – от танков до огнеметов – и продолжительность крупных боев «огня и стали», которые могли длиться месяцами, а также разрушительная подземная война… Две цифры могут дать представление об этой неконтролируемой военной машине. Во время битвы при Сомме 1 июля 1916 года британская армия и армия стран Содружества потеряли 20 000 человек за один день. А за десять месяцев битвы при Вердене в том же году каждый день погибало по 1000 солдат с обеих сторон.

Чаще всего тела хоронили в спешке, нередко происходила путаница с именами, приходилось действовать экспромтом. Многие могилы наспех рыли посреди зоны боевых действий, там же, где умирали солдаты. Чтобы их можно было заметить издалека, использовались подручные средства: крест, сколоченный из двух деревянных досок, каска, подвешенная на винтовке, или перевернутая бутылка, в которую опускали имя и номер жетона похороненного там солдата. Некоторые трупы просто закатывали в шинелях и засыпали тонким слоем земли в яме от снаряда или в овраге.

Боевые действия Первой мировой войны далеко не всегда позволяли хоронить погибших в могиле, даже рудиментарной. Ведь механизированная война не просто убивала все живое в невиданных доселе масштабах, она их уничтожала… В самом деле, многих солдат, погибших в результате попадания артиллерийского снаряда, разрывало на кусочки; состояние других раненых не позволяло их транспортировать, и не было другого выбора, кроме как оставить их умирать.

Внутри укрытий и на дне окопов бойцов неотступно преследовал страх превратиться в груду человеческих останков, перемешанных с землей и грязью. Все выжившие упоминают запах разлагающихся тел, которые не успели похоронить или даже просто прикрыть и которые привлекали крыс, как одно из самых страшных воспоминаний из всего, что им довелось испытать в войну.

Из-за этого невыносимого запаха дела одного производителя мятного спирта резко пошли в гору: солдаты хранили маленький плоский флакончик с душистой жидкостью в карманах и пропитывали ею свои носовые платки[186]. Но самым распространенным – и самым дешевым – средством защиты был табачный дым, который стал постоянным спутником участников боевых действий. Писатель Морис Женевуа в своей автобиографической книге «Ceux de 14»[187] вспоминает, как с его помощью он отгонял физическое, ощутимое присутствие смерти: «И я допоздна курил, курил, курил, чтобы заглушить тошнотворный запах, запах несчастных мертвецов, затерянных в полях, брошенных своими»[188].

Эту одержимость разделяли обе стороны, о чем свидетельствует один эпизод битвы при Вердене. После того как немецким войскам с огромными потерями удалось захватить стратегическую позицию, известную как «Холм 304», первой просьбой победителей к командующему операцией было удвоить пайку табака – в надежде лучше замаскировать запах разлагающихся трупов вокруг них[189].

Утром 11 ноября 1918 года на дверях мэрий и школ Франции была вывешена депеша, извещавшая население о подписании перемирия. Она висела на том самом месте, где четырьмя годами ранее появился приказ о всеобщей мобилизации. Городские и деревенские колокола надрывались до самого вечера: перезвон, перемежавшийся пушечными выстрелами, знаменовал победу. С окончанием конфликта доступ в зону боевых действий, занятую войсками, был вновь открыт. Многие семьи давно ждали этого момента – иногда годами, – чтобы получить разрешение и побывать там, где сражались, страдали и погибали их близкие.

Чтобы помочь семьям сориентироваться на фронте, немедленно издали путеводители по основным театрам военных действий. В 1919 году, одним из первых, был опубликован путеводитель Мишлен[190]. В то же время французские и британские железные дороги предлагали одно– или двухдневные поездки туда и обратно на поля сражений при Эне, Сомме и Мёзе. Каждую неделю тысячи гражданских лиц могли посетить места, где были похоронены их родственники, в составе траурной железнодорожной или лодочной экскурсии.

В Париже каждый день с Северного вокзала отходил один и тот же поезд; отправлялся в 7:20 утра, возвращался в 19:40, с обедом в вагоне-ресторане в полдень. Глядя на изуродованные разрушениями войны пейзажи за окном, пассажиры не могли не думать о демобилизованных солдатах, которые не так давно проделали обратный путь, набившись в товарные вагоны…

По ту сторону Ла-Манша несколько организаций запустили аналогичные поездки из Лондона: YMCA (Христианская ассоциация молодых людей), Британский легион (британские ветераны) и Красный Крест. «Поезд паломников», как называли его англичане, отправлялся с вокзала Виктория утром в 8:45. В 20:17 он прибывал в бельгийский Ипр, где пассажиры могли найти сервисы, предлагавшие прокат автомобилей[191].

Приехав на место назначения, пассажиры видели полностью опустошенные ландшафты. Земля на многие километры была разворочена огнем снарядов, минометными обстрелами и взрывами гранат. Повсюду дома, фермы и целые деревни были стерты с лица земли, леса выкорчеваны, дороги разрушены, остались лишь одинокие деревья с расщепленными верхушками… Поля, которые не вспахивались годами, утопали в грязи, куда ни глянь.

Первыми в этой обстановке конца света появились печальные силуэты военных вдов. Их узнавали по черным одеждам и вуалям, они с рассвета до заката ходили вдоль линии бывшего фронта, разыскивая могилы погибших. Вооруженные скудными подсказками, часто простым наброском, воспроизводящим более или менее точную карту, они шли «от одной деревни к другой и в каждой деревне (или, по крайней мере, в том, что от нее осталось) от одного дома к другому, иногда до фермы посреди поля, на которую им указывали и до которой они добирались, сбивая ноги на плохих дорогах»[192].

Следом за ними появлялись другие члены семей погибших: матери, отцы, сестры, братья, дочери, сыновья. Они тоже отправлялись на поля сражений в поисках могил. Некоторые из скорбящих даже надеялись, что, когда останки будут найдены, а просьба о перевозке отправлена, они получат разрешение забрать тело с собой и похоронить среди своих родственников.

В послевоенный период в обществе долгое время не утихал вопрос о том, что делать с телами солдат, погибших на поле боя. Это привело к напряженному противостоянию высших членов правительства и армейских командиров. Позиция тех, кто сам воевал, звучала громче и заключалась в том, что погибшие должны быть похоронены там, где они погибли или умерли от ран. Именно это политическое решение привело к созданию сотен французских, британских и немецких военных кладбищ, разбросанных по северу и востоку Франции.

В поддержку этой линии были выдвинуты два аргумента. Первый заключался в том, что в демократической армии желательно, чтобы рядовые и офицеры лежали бок о бок после смерти, как это было в бою. В соответствии со вторым аргументом необходимо соблюсти принцип всеобщего равенства перед смертью. Возврат тел семьям становился новым источником неравенства. Богатых людей – в основном офицеров – хоронили бы дома, в семейном или гражданском кругу, в то время как на военных кладбищах хоронили только людей скромного происхождения, то есть бедняков.

Великобритания стала первым союзным государством, которое официально утвердило этот смелый демократический подход: после долгих дебатов и голосования в палате общин 4 мая 1920 года в присутствии Уинстона Черчилля, в то время министра обороны, за него выступила Комиссия империи по военным захоронениям (IWGC). Что касается Франции, она заняла другую позицию. Политические и военные власти сочли справедливым решение вернуть тела убитых солдат тем семьям, которые просили об этом, чтобы принесшие высшую жертву могли быть похоронены рядом с предками.

Такое компромиссное решение объяснялось масштабным движением в поддержку этой просьбы и растущим числом семей, которых уже не сдерживал правительственный запрет. Они организовывали рискованные тайные экспедиции и при содействии профессионалов разной степени честности (могильщиков, садовников или даже агентств, специализирующихся на извлечении тел) проводили эксгумацию по ночам.

31 июля 1920 года, в год голосования в британском парламенте, Франция ратифицировала свою позицию в ходе бурного обсуждения в Национальном собрании финансового закона. С одной стороны, военные кладбища, «предназначенные для погребения праха солдат, погибших за Францию», были объявлены «национальным достоянием» и должны были «охраняться и содержаться за счет государства». С другой стороны, была внесена поправка о семьях, где уточнялось, что «вдовы, родители и потомки имеют право на реституцию и перевозку тел своих родственников, погибших за Францию, за счет государства»[193].

Этот поворотный момент положил начало огромной работе по репатриации погибших солдат, организованной и финансируемой государством. Поезда везли тела погибших к их родственникам во всех направлениях, через всю страну. Таким образом, Францию охватил похоронный хоровод, историк Беатрикс По, специалист по вопросам реституции тел, окрестила это «балетом мертвецов»[194].

Вслед за лондонским мегаполисом в XIX веке для перевозки умерших Франция обратилась к железным дорогам. На этот раз была задействована вся национальная железнодорожная сеть: «Хотя организация перевозок была четко продумана, задача, столь масштабная и деликатная, требовала от государства значительных материально-технических и людских ресурсов»[195].

Первые похоронные поезда отправились из Крея (департамент Уаза) и Бриен-ле-Шато (департамент Об). «С тех пор в течение трех лет составы регулярно отходили с этих обычных станций… они везли покойников близким во все уголки страны»[196]. Задействовали большое количество похоронных вагонов. Их прикрепляли к обычным составам, позволяя доставлять необычный груз по всей стране.

Идентификация останков приносила утешение не всем семьям, неважно, удавалось ли их перезахоронить в семейном склепе, в центре деревни или в военном некрополе на другом конце страны. Ведь подобное утешение предполагало, что вы уверены, что тело того, кого вы оплакивали, то самое, которое вы хотите окончательно похоронить в могиле. В послевоенные годы отчаянные поиски близких зачастую были обречены на неудачу. Пропавшие без вести встречались часто, и это одна из самых мрачных страниц этой войны: многим вдовам и родным приходилось оплакивать погибших без гроба или могилы и долгое время жить с навязчивой мыслью, что покойный может однажды появиться вновь.

После расследования, длившегося несколько десятилетий, Историческая служба Министерства обороны, ответственная за подсчет потерь в Первой мировой войне, пришла к выводу, что из 1 130 000 французских солдат, погибших в боях, число пропавших без вести и непогребенных составило не менее 463 000, или каждый третий погибший[197].

Безутешные семьи пропавших без вести, постоянно попадавшие в ловушку ложных надежд и настоящего разочарования, искали утешения любыми средствами, как показали бесчисленные трагедии того времени.

Отказавшись от попыток найти точное место, где похоронен убитый во время контрнаступления на Марне молодой солдат, его родители решили приходить в памятные даты на могилу незнакомца, другого убитого солдата – как будто это была могила их сына, которого они усыновили.

После того как матери и вдове одного капрала, убитого на фронте Соммы, наконец удалось найти его могилу, они решили объединить свои сбережения, чтобы выкупить участок поля на лесной опушке, где он был похоронен. Женщины не получали вестей от владельца земельного участка несколько месяцев, а потом наконец узнали, что за время их отсутствия могилу солдата сровняли с землей – выкорчевали и распахали плугом…

Одна мать, узнавшая о том, что могила сына находится где-то в руинах Перонны, обнаружила, что та полностью уничтожена в результате артиллерийского обстрела. Скрепя сердце, несчастная женщина села на последний парижский поезд, держа на коленях, как реликвию, завернутый в лоскут ткани обломок креста, который она нашла в паре шагов от могилы, – с именем и жетоном ее сына.

Другие родители были уверены, что смогут пересечь линию фронта с останками сына в гробу, как пишет Дриё Ла Рошель в новелле «Комедия Шарлеруа», сюжет которой основан на его воспоминаниях о Великой войне.

Жена некоего богатого парижского дельца сочла, что наконец-то нашла на равнине Шарлеруа тело сына и других курсантов его полка. В сопровождении одного из однополчан сына, выступившего в роли проводника, и мэра деревни она отправилась на небольшое кладбище, выкопанное немцами. Ровные ряды могил, преданные забвению, пробудили в ней воспоминания о юном пуалю, полковом товарище ее сына.

С наступлением мирного периода, последовавшего за Великой войной, началась новая эра, отмеченная решимостью перевернуть страницу и оставить воспоминания о минувших мрачных годах позади. Но сначала хотелось отдать последнюю торжественную дань уважения погибшим в окопах. Во время первой церемонии в память о перемирии толпы людей пришли на Елисейские поля, чтобы увидеть, как военачальники союзных армий проезжают мимо на своих парадных лошадях, солдаты в касках, инвалиды на трехколесных колясках, пострадавшие от газовой атаки и контуженые… Тот, кто не смог присутствовать, отдал дань уважения соотечественникам, осыпав их могилы хризантемами, как того требовал президент Французской Республики.

Но уже на следующий день после церемонии флаги спустили, оружие убрали, а обществом овладело желание отстраниться от войны и ее страданий. Визиты родственников и соседей к семьям, понесшим утрату, как правило, становились все реже и реже. На церемониях репатриации останков солдат присутствовало все меньше и меньше людей. Могилы стали посещать и приводить в порядок реже. И к началу 1920-х годов члены Национального собрания Франции выразили свою озабоченность, сказав, что на военных некрополях «чинят произвол сорняки забвения»[199].

С появлением первых признаков упадка памяти о пуалю и их деяниях стало ясно, что современники пытаются забыть саму смерть. Так изменился ритуал обычных похорон.

Начиная с прощания в доме покойного, ритуал упростили и сократили, чтобы лишний раз не сталкиваться со смертью. Все было задумано так, чтобы не привыкать к ней. Работники похоронных служб уменьшали время прощания с покойником. Гроб ставили на подставки в главной комнате дома, его закрывали и завинчивали быстро, задолго до начала церемонии – ограничивая время, в течение которого можно было видеть лицо покойного в последний раз, коснуться его и поцеловать, поговорить с ним… Что касается похоронных поминок, то они ушли в прошлое – их еще встречали в сельской глубинке.

В первую очередь все стремились снизить градус торжественности ритуала, пришедшего из XIX века, убрав «излишнюю помпезность»[200]. После долгих лет страданий многие люди не выносили излишне драматичные церемонии на улице, в церкви или на кладбище. Упоминание о смерти воспринималось как нечто показное, его старались смягчить: похоронный церемониал, который сильно резонировал в общественном пространстве, стал скромнее. Траурный дресс-код стал проще; носить траур в течение долгого времени после смерти стало необязательно, черное надевали лишь в день похорон. Таблички с надписью «Траурный костюм за двадцать четыре часа» больше не появлялись на витринах модисток. Креп и черные кружева, из которых шили вдовьи вуали, больше не продавались, ведь солдатам после демобилизации меньше всего хотелось оказаться в окружении тысяч женщин, одетых с ног до головы в черное. По тем же причинам вдовы отказались от возникшей в военные годы привычки вешать на пальто медали и знаки отличия своих покойных мужей или женихов, погибших в бою.

Постепенно на фасадах зданий перестали вешать черные драпировки, которые сообщали о трауре всему кварталу. Присутствие большого числа соседей и знакомых покойного на похоронах больше не поощрялось. Стало принято ограничивать количество посетителей при помощи формулировки, которую помещали на приглашении: «Прощание в узком кругу». Таким образом, похороны проходили среди родственников и близких друзей, а толпа у изголовья из желающих проститься постепенно осталась в прошлом. В частности, подростки и дети, которые раньше присутствовали на похоронах, отныне считались слишком «восприимчивыми», их освободили от необходимости приближаться к покойному.

Наконец, изменился способ транспортировки покойного на кладбище. Считалось, что обычай предков участвовать в траурной процессии, шествующей через города и деревни, стал – по выражению того времени – «неуместным», «излишне болезненным зрелищем»… Аналогичным образом в начале 1920-х годов член муниципального совета в Париже писал, что его избиратели воспринимают похоронные процессии как «траурные прогулки, напоминающие об ушедших днях», и в заключение призвал к «менее показным проявлениям траура»[201].

Теперь заказывали более скромные катафалки, а неповоротливые экипажи из прошлого века стали редкостью. В процессии старались ограничивать размеры венков и цветочных букетов, которые, правда, иногда достигали экстравагантных размахов. Черные страусиные перья, которые обычно прикреплялись к лошадиным головам, были также упразднены по совету профессиональных похоронных организаций, таких как Британская ассоциация похоронных бюро, которая утверждала, что перья «добавляют ненужные страдания покойным»[202].

Но этих положений оказалось недостаточно. Прохожие нетерпимо относились даже к присутствию катафалков на улице, ведь те замедляли движение. Настолько, что новые условия движения в городе в итоге дали отпор «милым дедовским катафалкам» и «похоронам по старинке», воспетым Жоржем Брассенсом[203].

С 1930-х годов на смену традиционным конным экипажам постепенно пришли автомобильные фургоны. Ускорение транспортировки покойного внесло существенные коррективы в порядок проведения ритуала. Изменился многовековой обычай, в соответствии с которым скорбящие шли пешком прямо за гробом. «Порядок и характер передвижения похоронной процессии, принятые до сих пор»[204], были поставлены под сомнение, а торжественная медлительность церемонии осталась в прошлом.

Например, чтобы охватить огромную территорию кладбища Тье на юге Парижа, последнего и самого крупного некрополя близ столицы, открывшегося в 1929 году, потребовался настоящий автопарк из безустанно колесящих на высокой скорости катафалков. По словам специалистов по истории ритуальных услуг, «скорость похорон больше не шла вразрез с приличиями»[205]. Позже, в 1960-е годы, префект Сены без малейшего протеста со стороны горожан издал указ, запрещающий движение катафалков на скорости пешехода, и разрешил им «полностью слиться с уличным движением, вплоть до того, чтобы больше не привлекать внимание»[206].

Трансформация похоронного ритуала в сторону скромности и сдержанности коснулась и кладбища. Выбор орнаментов и надписей, которыми украшали надгробия, отражал все то же стремление избегать обилия мотивов, связанных со смертью.

На надгробиях больше не фигурировали песочные часы с большими крыльями, оскаленные черепа, летучие мыши, висящие вниз головой, рукопожатия, символизирующие последнее прощание, или призрачные фигуры с неясными чертами лица под складками широкой вуали…

В эпитафиях старались не использовать «слишком длинные поэмы, бесконечные восхваления и детали личной жизни»[207]. Прежде всего, избегали надписей, напрямую говорящих о смерти. Выгравированные на стелах эпитафии, более лаконичные и сдержанные, чем в прошлом, обычно сводились к готовым формулировкам, что избавляло читателя от сиюминутных переживаний или «ненужных» размышлений.

Чтобы стереть очевидные намеки на смерть, не использовалось ни само слово «смерть», ни его синонимы. После слов «родился» исчезла формулировка, которая раньше использовалась для обозначения даты смерти: «скончался» или «ушел в возрасте». Отныне даты рождения и смерти сухо указывались на камне без каких-либо пояснений.

Чтобы увековечить память о покойнике, больше не приводили краткую биографическую заметку, в которой упоминались основные моменты жизни. Прошедшее время перестали использовать вовсе, так как оно наводило на мысль о конечности вещей. С могил исчезла надпись: «Он был хорошим отцом и хорошим мужем» или «Он был мэром города…». На смену этим некогда привычным, устойчивым формулировкам пришли упоминания о качествах покойного, которые оставались вневременными и бестелесными: «Хороший отец, хороший муж» или «Мэр города…».

Даже выбор материала для надгробий способствовал этому желанию стереть следы времени. По этой причине вместо камня и мрамора отдавалось предпочтение граниту, более устойчивому к воздействию стихий. Тем более что за гранитным надгробием было легче ухаживать. И как справедливо отмечает антрополог Жан-Дидье Урбен: «Регулярная очистка надгробий является частью отрицания времени»[208]. На гранитной могильной плите не так заметны следы эрозии от дождя; его гладкую поверхность легче чистить от пыли, а также от мха и лишайника, которые стремятся скрыть под собой надписи, напоминая о неумолимо убегающем времени.

Кремация стала тем единственным новшеством в похоронном ритуале, которое дало живым ощущение, будто они контролируют смерть и могут освободиться от ее преследующего влияния.

Как напоминает нам Мишель Рагон в подробной работе о похоронных обрядах, в прошлом человек экспериментировал с самыми экстремальными методами избавления от мертвецов: «Яфары из Новой Гвинеи оставляли своих мертвецов гнить на месте. Суданские джуры отдавали их на съедение термитам, нилотские масаи – гиенам, а туземцы Соломоновых островов – акулам. Первобытные ведды жертвовали мертвецов падальщикам, а парсы, чтобы не осквернять землю, выставляли их на растерзание стервятникам»[209].

И все же до недавнего времени никто – даже такие адепты очистительного пламени, как индусы или буддисты, – не мог полностью избавиться от своих мертвецов. Добился этого лишь человек эпохи промышленной революции, придумав крематорий, который позволяет менее чем за два часа превратить умершего человека в крошечную кучку пепла, очищенную от всего, что использовалось в качестве топлива – дров или угля.

В конце XIX века кремация набрала популярность в Европе, ведь она позволяла символично уничтожить труп и сделала похороны доступнее для всех, выступив по своей сути их облегченной версией. Изначально это была маргинальная практика, довольно редкая для западного общества. В то время для избавления от останков умерших к кремации прибегала лишь небольшая элита новообращенных, состоящая из врачей, фармацевтов и ученых, которые зачастую оказывались протестантами, масонами или вольнодумцами. Некоторые предпочитали кремацию, чтобы выразить неприятие Церкви. О ней заговорили во время Французской революции, когда депутата, погибшего во время осады Тулона, кремировали по обрядам Древнего Рима. Урна с его прахом, привезенная в Париж, была представлена Собранию с большой помпой, словно речь шла о «возвращении в Капитолий римского героя войны»[210].

Сторонники кремации (выходцы из разных слоев общества) придерживались следующих позиций. С одной стороны, они считали, что кремация – это рациональный, гигиеничный и функциональный способ избавиться от трупов и освободить огромную территорию для абсолютно разных целей: от расширения городов до развития сельского хозяйства. С другой стороны, все они чувствовали, что кремация может стать альтернативой – или дополнением – демократичному кладбищу, ведь у нее было одно неоспоримое преимущество – умеренная стоимость, что делало кремацию доступной для максимального количества людей.

Движение в пользу кремации зародилось в Италии, а затем распространилось во Франции: две романские страны с католическими традициями; и там и там Церковь яростно выступала против кремации… Воинственные, пылкие, самые первые «кремационисты», как они стали себя называть, объединялись в ассоциации, устраивали конгрессы и конференции, чтобы добиться признания своего дела. В результате подобных собраний, которые проходили последовательно в Падуе, Флоренции и Риме, они наконец достигли своей цели: королевский декрет предоставил итальянскому народу свободу выбора – сохранить тело или уничтожить его. В итоге на Венской выставке представили первый современный крематорий, введенный в эксплуатацию на миланском кладбище в 1876 году.

Париж последовал итальянскому примеру, и снова именно Пер-Лашез стал одновременно и витриной, и лабораторией этого новшества во Франции – так же, как и в начале века парижское кладбище послужило моделью современного некрополя. В 1887 году был принят декрет, даровавший свободу захоронения и таким образом разрешивший кремацию во Франции. Соответствующую поправку внес врач и член парламента, депутат от масонов Жан-Батист Антуан Блатен, гроссмейстер Великого Востока Франции[211]. Два года спустя в Пер-Лашез был открыт первый крематорий.

В последующие годы примеру «некрополя некрополей» последовал целый ряд крупных городов, в каждом из которых были введены в эксплуатацию крематории: в Руане в 1899 году, в Реймсе в 1903 году, в Марселе в 1907 году, в Лионе в 1913 году и в Страсбурге в 1922 году. Что касается других крупных европейских городов, то в большинстве из них крематории появились еще до Первой мировой войны.

На протяжении всего XX века кремация набирала обороты в Европе и Северной Америке. В целом быстрее всего она прижилась в протестантских странах, где число кремаций постепенно превысило число захоронений, особенно в Великобритании, Германии, Скандинавии, Швейцарии и т. д. В традиционных католических странах кремация утвердилась в своем статусе лишь в 1963 году, когда Ватикан издал декрет «О кремации трупов» (De cadaverum crematione), который снял церковный запрет и придал такому методу обращения с умершими легальный статус, но вместе с тем настоятельно не рекомендовал использовать ее для христиан.

Благоприятный прием, оказанный кремации, отразил новый этап в эволюции отношения к смерти. Отход от старого ритуала захоронения в земле в пользу кремации был результатом целого ряда изменений, происходивших в обществе: продолжающегося упадка религиозных верований, отвращения к мысли о материальном присутствии мертвого тела в могиле, преклонение перед технологиями и растущий индивидуализм, способствующий отказу от траура.

Сожжение не только полностью уничтожало тело покойника, но и избавляло скорбящих от необходимости поклоняться мертвым на кладбищах. Таким образом, обратившиеся к кремации, как правило, не желали приобретать, содержать и посещать могилу, чтобы почтить память усопшего. Они предпочитали пережить смерть близкого человека при помощи новых, сокровенных практик, иногда придумывали сугубо личный ритуал прощания с умершим.

Одни люди оставляли урну дома, в пределах своих владений – как им позволял закон. Другие, напротив, предпочитали проститься с прахом, развеяв его либо за городом, на природе, либо на море, у побережья. Одни люди, желая сохранить память об усопшем, заменяли культ могилы культом изображений. Они вешали на стенах или помещали в рамки фотографии покойного, сделанные в разные периоды его жизни. На Рождество или в день его рождения ему преподносили букет любимых цветов или зажигали медленно горящую свечу. Если это был ребенок, добавляли небольшой подарок – игрушку или безделушку, в зависимости от предпочтений умершего.

Наконец, в последней попытке восстановить священную связь с покойником некоторые семьи предпочитают не прикасаться ни к чему в комнате, которую он или она занимали при жизни. На следующий день после похорон оставшиеся в живых решают сохранить комнату в том виде, в каком ее оставил покойный в момент смерти. Так закрытое для всех помещение, пустующее днем и ночью, превращается в своего рода окаменевшее святилище, погруженное sine die[212] в гулкую тишину, словно гробница фараона в недрах древнеегипетской пирамиды.

С середины XX века о смерти постепенно перестали говорить, она как будто исчезла с нашего горизонта. Как предвидел Эдгар Морен в 1950-х годах, мир мертвых отдалился от мира живых, «словно дрейфующий континент»[213].

Никакой иной аспект человеческой жизни не станет отныне таким же объектом всеобщего коллективного отрицания, как окруженная тяжелым молчанием тема смерти. При всей очевидности мало кто из наших современников задумывается об этом. День за днем мы будто бы живем в убеждении, что нам удалось избежать смерти – словно она покинула нас навсегда.

Процесс отстранения от смерти, начавшийся столетие назад, теперь достиг апогея. Дело в том, что смерть – «настоящая» смерть – практически исчезла из нашей жизни. Столкновение с безжизненным телом для многих людей – редкость. Кончина теперь чаще всего происходит в больнице или доме престарелых (едва ли один из четырех человек умирает у себя дома, по сравнению с каждым вторым в 1950-е годы[214]), теперь не принято размещать покойника дома и прощаться с ним там.

Молодые люди и дети редко сталкиваются с усопшим, в то время как столетие назад дело обстояло иначе. Многих из них освобождают от участия в похоронах родственников, порой даже собственных родителей. Наконец, традиционные соболезнования в конце похоронной церемонии были упразднены с 1970-х годов, а к приглашению в черной рамке стали добавлять недвусмысленную фразу «Семья не принимает».

От прежних публичных похоронных церемоний тоже мало что сохранилось. Похоронная церемония становится проще и короче, а религиозные похороны проводятся все реже. В наши дни в Париже и других крупных городах лишь каждые вторые похороны проходят согласно религиозному ритуалу[215]. Процессии одетых в траур скорбящих и лошади с плюмажами полностью исчезли с улиц. Их место заняли серые лимузины с тонированными стеклами – как будто нам есть что скрывать, – которые везут тела к местам последнего упокоения, незаметно сливаясь с общим потоком автомобилей. Так что ничто не выдает присутствия смерти в общественных местах. По словам историка Филиппа Арьеса, «жизнь идет своим чередом, словно в городе больше никто не умирает»[216].

В больницах и домах престарелых давно научились организовывать вывоз покойников с максимальной осторожностью, как это описано в романе «Волшебная гора» у Томаса Манна (речь идет об альпийском санатории в Граубюндене): «…если кто-нибудь умирает, все совершается в полной тайне, больных оберегают, особенно дам, иначе с ними легко может сделаться истерика… И гроб приносят чуть свет, когда ты еще спишь, и уносят покойника в те часы, когда никого нет, например, во время обеда»[217][218].

Наша эпоха не слишком благосклонна к кладбищам. Современники предпочитают избегать их или притворяются, что их вовсе не существует. Всеобщему избеганию способствует множество причин – например, нескончаемый кризис религии, с которым сталкиваются верующие, а ведь на нее некогда опирался кладбищенский институт. Чтобы оценить масштабы отступничества, стоит упомянуть, что во многих европейских странах, в том числе во Франции, от трех до четырех человек из десяти называют себя «нерелигиозными», то есть не признающими принцип религиозного культа[227].

Кроме того, популяризируется новый городской образ жизни: он побуждает людей оставаться мобильными на протяжении всей жизни и норовит разорвать узы, связывавшие их с предками. Перенос кладбищ все дальше от центра города или деревни еще больше подчеркивает этот разрыв – хоть и не слышно больше жалоб стариков, которые в прошлом веке сетовали на то, что скоро их отправят на «новое» кладбище, подальше от живых и колокольного звона…

Невысокая посещаемость кладбищ также объясняется резким снижением уровня смертности, что привело к значительному увеличению временнóго интервала между захоронениями. Чтобы оценить важность этого демографического изменения, стоит упомянуть, что до XVIII века в деревне с населением тысяча человек умирало около сорока человек в год, а значит, похоронный звон раздавался почти каждую неделю. В современной деревне аналогичного размера умирает десяток человек[228].

На эту сильную тенденцию по снижению числа смертей почти не повлияли разрушительные последствия пандемии Covid-19, и еще меньше влияют крушения лодок с мигрантами или террористические акты. Потому что масштаб этих потерь, при всей их драматичности, все равно очень мал по сравнению с «обычной» смертностью, и уж тем более несравним с потерями от крупных эпидемий прошлого[229].

И все же, несмотря на кажущуюся потерю интереса, кладбища не исчезли. И хотя общество продолжает игнорировать смерть, кладбища сопротивляются веяниям времени. Несмотря на то что число посетителей значительно меньше, чем в XIX или в начале XX века, культ мертвых далек от полного исчезновения.

Безусловно, мы вряд ли встретим персонажей, подобных убитой горем паре из романа Леона Блуа «Бедная женщина», которые после смерти ребенка взяли за правило проводить много времени в «большой усыпальнице Баньё»[230], где тот был похоронен. Но окажись вы на кладбище, то сразу заметите фигуры незнакомцев, скользящих мимо надгробий с цветами или лейкой, любезно предоставленной смотрителем. И на престижном, городском и светском кладбище, типа Пер-Лашез или Хайгейт, и на небольшом сельском погосте в местах с крепкими католическими традициями – от Бретани до Баварии, неизменно вызывают удивление могилы, украшенные живыми цветами, уставленные букетами или горшками. Кажется, будто невидимые руки продолжают охранять покой тех, кто в них лежит.

Осенью, в День поминовения усопших, который все чаще путают с религиозным праздником, Днем Всех Святых, или же на следующий день после Пасхи (особенно в некоторых странах Южной Америки) живые стекаются на кладбища. В это время года люди кажутся небезразличными и часто навещают усопших.

В День Всех Святых многие французы отправляются навестить умерших. Авторитетный философ Дамьен Ле Гэ, председатель Национального комитета по этике похорон, называет это «священной миграцией доброй половины французов»[231]. Так что местные власти привыкли заранее готовиться к подобному нашествию на кладбища[232]. Парижские кладбищенские службы тоже стараются встретить дополнительный приток посетителей во всеоружии: ежегодно на этот период они увеличивают штат и мощности. Продлеваются дни работы служб, привлекаются садоводы-смотрители, увеличивается число средств наблюдения, усиливаются меры по очистке территории для доступа к могилам и вывозится сотня тонн опавшей листвы…

Военные кладбища в большей степени, чем гражданские, сохранили свой статус места памяти и размышлений. Некогда воевавшие государства продолжают содержать могилы погибших в двух мировых войнах в чистоте и порядке, как и в день открытия, эти некрополи похожи на гигантские шрамы, избороздившие старые линии фронта. Побывав там, вы можете убедиться, что посетители этих священных мест испытывают такое же благоговение, как и раньше, так же снимают головные уборы и говорят шепотом.

События в память о великих сражениях XX века собирают большую аудиторию, хотя ее численность также неизбежно падает. В годовщину 1 июля 1916 года, когда началась смертельная битва на Сомме, сотни потомков британских солдат и членов их семей по-прежнему пересекают Ла-Манш, чтобы почтить память погибших солдат на их могилах. В июне 2016 года, в день столетия Вердена, несколько тысяч молодых французов и немцев собрались вместе с той же целью. А чтобы воздать почести британским солдатам, погибшим во время Нормандской операции, на кладбище Байё приезжают целые автобусы с учениками и преподавателями.

После всплеска интереса к кремации в конце XIX века ей удалось пошатнуть самые древние похоронные обычаи старой Европы. Если до недавнего времени этот способ обращения с усопшими был мало известен, то сегодня кремация пользуется все большей поддержкой, становясь популярнее погребения.

Наши современники, особенно молодежь, теперь предпочитают избавляться от трупов с помощью огня, и успех этого метода не ослабевает. С точки зрения западного общества у него есть несомненные преимущества: таким образом уничтожается сама смерть, а близкие могут быстрее перевернуть эту страницу жизни. Создается ощущение, что для многих людей подобный выбор не только позволяет освободиться от трупа, но и вытесняет желание иметь могилу или любой погребальный памятник.

По прошествии многих десятилетий «кремационисты» уже составляют большинство в таких разных странах, как Германия, Великобритания, Япония, Швейцария и Чехия, где их почти три четверти населения[233]. И несмотря на снятие церковного запрета в 1960-х годах, «кремационистов» меньшинство в странах с сильными католическими традициями, таких как Испания и Италия, а также в Соединенных Штатах, в частности из-за доли латиноамериканского населения и что более удивительно, в Финляндии и Норвегии.

Во Франции популярность кремации медленно растет. Если в 1980 году к кремации прибегали 1% похорон, то к 2018 году кремируют до 39% умерших. Эта тенденция еще более четко прослеживается в общественном мнении: недавние опросы IPSOS и BVA показывают, что большинство французов одобряют кремацию. По словам политического аналитика Жерома Фурке: «В последние годы популярность кремации резко возросла. Сожжение стало трендом»[234].

В будущем сторонников кремации, вероятно, станет еще больше. Дешевизна и удобство – достаточные аргументы, чтобы сделать выбор в ее пользу. Стоимость кремации относительно невысока – в среднем в четыре-пять раз дешевле, чем традиционное захоронение. Урна занимает не так много места, притом что земельный ресурс в отчаянном дефиците, а кладбища зачастую переполнены, особенно в городах. И наконец, кремацию активно продвигают многие местные власти в надежде, что ее демократизация уменьшит давление на кладбища, как в случае с двумя десятками кладбищ в Париже, ведь они «полностью заняты».

С другой стороны, положительное отношение наших современников к кремации объясняется другими соображениями. Соблюдение принципа полной физической ликвидации тела помогает ускорить упадок культа мертвых, который, напротив, предполагает наличие следа, образа, реликвии, надписи и места захоронения. Делая подобный выбор, современный человек прежде всего ускоряет десакрализацию останков умерших, обесценивая их, ведь в соответствии с емким, хоть и атеистичным высказыванием писателя и философа Поля Валери: «Священное – это присутствие отсутствия».

Подобный вывод напрашивается при взгляде на то, как нынче обходятся с пеплом из урны. Например, развеивание праха умершего человека в море сегодня является стандартной услугой на туристическом судне в портовом городе, наряду с «морской прогулкой», «глубоководной рыбалкой» и «прогулкой с бокалом»… Единственное ограничение носит административный характер: в мэрии по месту рождения требуется подать заявление «о развеивании», кроме того, необходимо соблюдать минимальное расстояние 300 метров от берега. Развеять прах без дополнительных формальностей можно на борту спасательного судна Национального общества спасения на воде (SNSM) за простое пожертвование в пользу ассоциации.

Еще один пример недавней десакрализации похоронного ритуала: появилась новая служба по развеиванию праха, на этот раз не в море, а в воздухе, с помощью дронов, с опцией выполнения фигур пилотажа – чтобы нарисовать узор в небе по просьбе близких. И есть как минимум два престижных английских футбольных клуба, которые предлагают болельщикам после смерти развеять их прах на своем футбольном поле, причем самое популярное место – за воротами[235].

Но к урнам не всегда относятся с должным пиететом и вниманием. В семейных историях и рубрике происшествий есть множество историй о том, как эти вместилища смерти просто теряются. Одни урны на месяцы или даже годы ставят на каминную полку или в библиотечный шкаф. Другие, после развода или неудачного переезда, оказываются на чердаке или в камере хранения на вокзале.

В начале XXI века законодательство, регулирующее кремацию, изменилось: теперь владельцы праха умершего не могут свободно им распоряжаться. Если совсем недавно родственники могли хранить погребальную урну дома, то закон о похоронах от декабря 2008 года это запрещает; данная поправка была введена, чтобы предотвратить бесконтрольное перемещение праха, которое допускала юридическая неопределенность его прежнего статуса.

Новая версия закона побудила родственников вернуть урны с прахом обратно на кладбище. Таким образом, люди возвращаются к хорошо знакомым традициям, ведь захоронение урны очень походит на традиционное погребение. Желание чтить память покойника подкрепляется тем, что останки покойника лежат в определенном месте. Так у людей снова неожиданно появляется желание, чтобы могила существовала постоянно. Кроме размещения урны в ячейке колумбария, неизменного со времен Древнего Рима, в список разрешенных услуг в наше время входит развеивание в так называемом саду воспоминаний, а также захоронение урны в «классической» могиле, рядом с местом, отведенным для гроба. В этом случае родственники находят на кладбище место, предназначенное для захоронения останков умершего. Там они могут собираться, чтобы почтить его память (словами или молчанием), точно так же, как на обычной могиле. Наличие места, которое позволяет узкому кругу собраться вместе перед лицом смерти, сохраняет саму суть действа, ведь, по словам Режиса Дебре: «Когда нет места, нет и связи. Место имеет фундаментальное значение для фиксации памяти»[236].

Прежде всего, мы избегаем радикального противопоставления кремации и погребения, подобно древним грекам и римлянам, которые, в зависимости от эпохи и условий, практиковали тот или иной способ обращения с мертвыми. Это не мешало им тщательно заботиться о месте захоронения, где оставались превратившиеся в пепел останки усопшего, – украшать его барельефами, статуями, эпитафиями…

Предать земле урну можно в специально отведенном месте на кладбище, где собираются родственники. Наличие надгробия, символизирующего границу между живыми и мертвыми, компенсирует отсутствие тела – и вновь намечает ориентиры, без которых, как выясняется, нам трудно обойтись.

В середине XX века, через сто пятьдесят лет после подписания Императорского декрета о погребениях, социальное достижение, о котором идет речь в этой книге, доступно не всем. Несмотря на значительный прогресс, существует еще одна группа людей, для которых перспектива получить достойную могилу после смерти остается недосягаемой.

Эта группа состояла из неимущих, бездомных мужчин и женщин, оставшихся без семьи или близких, которые могли бы помочь им, когда те болели или умирали. Когда эти люди, обреченные на выживание на задворках общества, умирали, то оказывались одни на улице, ничем не отличаясь от преступников, самоубийц или нищих Средневековья. Как только кто-то сообщал о смерти бездомного, его забирало ответственное за это бюро ритуальных услуг, а затем его тело оказывалось – подобно маленькому Шарло в рассказе Золя – вперемешку с другими неизвестными, в одной из грубо вскопанных и битком набитых траншей, отведенной для бездомных на кладбище.

Массовые захоронения исчезли не полностью. Изменилось лишь название: их больше не называли «участками для неимущих», что считалось неприличным, а именовали «общим участком» или просто «общей землей». Общие могилы снова выкапывают для тех, у кого нет ни семьи, ни денег.

Однако посмертная участь забытых погребальной политикой изменилась в начале XXI века: она стала не столь горькой. Волонтеры, посвятившие себя защите отверженных, смогли обратить внимание властей на их бедственное положение. Встревоженные ужасающими условиями жизни и смерти, депутаты и управляющие кладбищами приняли меры, чтобы дать возможность беднейшим из бедных избежать прежде неминуемую общую могилу. На кладбищах Парижа массовые захоронения были окончательно упразднены лишь в 1970-х годах, все захоронения стали индивидуальными[237].

В то же время в нескольких европейских городах были созданы ассоциации для помощи этим несчастным людям. Французская ассоциация Morts dans la rue[238] была основана в 2002 году. Она освещает повседневную жизнь бездомных, проводит опросы, ведет именной список усопших и подсчитывает случаи насильственной смерти. Также волонтеры стараются, чтобы похороны бездомных проходили достойно, лично присутствуют на похоронной процессии, возлагают цветы и читают краткий текст перед погребением.

В 2008 году в местный коммунальный кодекс были внесены поправки: отныне «общая земля» отводилась тем умершим, за телами которых никто не обратился или которым не хватило средств на покупку участка. Однако на такие могилы наложено множество ограничений, что напоминает о том, что неравенство в похоронной сфере не изжито. Прежде всего упомянем, что не на всех кладбищах есть участки для неимущих, так, нет их на кладбищах в черте Парижа. Более того, около 4 000 участков для захоронения неимущих в парижском регионе сгруппированы в стороне от столицы, в дальнем пригороде, где сто лет назад был построен огромный некрополь Тье, который парижане окрестили «кладбищем бедняков»[239].

Кроме того, местные органы власти оплачивают участок для захоронения лишь в течение пяти лет. Если никто не заявляет о теле, его эксгумируют и отправляют в оссуарий. В отличие от открытых оссуариев прошлого, современный скрыт от посторонних глаз, поскольку публика туда не допускается.

Подобные могилы, одинаковые и аккуратно выстроенные в ряд, узнаваемы по своей предельной простоте: отсутствие надгробия, лишь белая бетонная плита сверху. Кроме того, ощущение бедности и полной анонимности этих могил усиливает то, что на них не разрешается указывать фамилии, имена и даты жизни покойных, даже если эта информация есть в кладбищенских книгах.

При этом удивительно, что некоторые могилы (а их можно отличить только по номеру) украшены цветами от незнакомцев. На других могилах стоят небольшие погребальные таблички с вотивными сюжетами – виньетки из мечтательного прошлого, ныне ушедшего и всеми забытого: рыбак с удочкой в лодке, деревня с домиками, сгрудившимися вокруг колокольни, охотник, затаившийся с собакой в осеннем поле…