– Чу-у-уня, – говорит мой товарищ, зайдя к нам в гости и гладя Чуню, – ты мне сегодня снилась. Мы гуляли с тобой по городу, ты бросилась в Москву-реку, и рыба откусила тебе хвостик. Я повез тебя в клинику и забыл на остановке.

Вот такие сны снятся людям про Жозефину Тауровну.

Почему я не удивлен?

Чуня полна тайны, которую я не хочу разгадывать. Она темный омут, в который мне лень глядеться. Чуня – бермудский треугольник смысла. Чуня = сон.

Поэтому она и спит полдня.

Я тоже сплю. И мне снятся тревожные сны. От снов не защититься, их не избежать. Только записать. Вот я и записываю. Кто-то заметил: «Главный звук, связанный с женщиной в литературе XIX века, – шорох платья. Тогдашние женские наряды были ужасно шумные в силу особенностей тканей и пошива». Главный же звук моего дома в зимнее время – звук шарика, роняемого в потолок. Что там бросают соседи себе в пол, мне неизвестно. Но я этот шарик слышу: скок, скок. Пройдет минута. Опять: скок, скок. Звук никого не беспокоит, кроме меня. Чуня невосприимчива, она не слышит. Чуня забралась не под мое одеяло и спит. Обидно, но она давно спит не со мной. Ну вот такой ее осознанный выбор. Забирается под чужое одеяло и спит. Если ее откопать, разозлившись, перетянуть одной рукой к себе, то она смирится, конечно, но уже через три минуты выползет, прокрадется вдоль меня к изножью, перевалится через бархан одеяла и опять пойдет спать не ко мне.

И тогда ночью ко мне приходит кошмар. Это не из-за нее. Кошмар просто сам по себе.

А другой человек в комментариях написал:

Я ни разу холодную воду не открывал, ничего ей не вышептывал, но в общую полезность дурных сновидений верю. В начале нашей совместной жизни с Чуней в полезных кошмарах принимала участие и она сама.

Мне снилось, например, что я случайно выпускаю ее из машины, в которой нас везут, и машину нельзя остановить (очень плотный поток), Чуня бежит в ужасном отчаянии за мной, а уже ничего не изменить, она все дальше и дальше, ее почти не видно, только черная точка на серой обочине. Итог – я просыпаюсь в слезах. Впрочем, теперь она в сновидениях не участвует, отснились эти заполошные сны. Должен кончиться и этот сегодняшний: наступит утро, пора вставать. И тут Чуня снова любит меня. Она возвращается с чужой половины кровати и начинает ластиться ко мне, вилять хвостиком, играть. Прям как щенок. Но меня не обманешь. Я-то знаю: это значит, что Чуню пора кормить.

Но сперва ее надо выгулять. «Чуня, иди на лоток!» – говорю я. Я ее с детства приучил ходить на лоток с газетой, это отдельная история, как мы намучились; может, когда-нибудь и расскажу.

Она плетется туда, к лотку, в сортир, и останавливается на пороге. «Иди писать!» – говорю я. И щелкаю пальцами. Это последний сигнал, она его, собственно, и ждет – после этого она заходит. (Задев плечом дверь: дверь она теперь видит плохо, старческая слепота.) И потом стоит с тупым видом там. Как будто думает.

О чем она думает? О диких прериях? О косуле? О лисе? О своей женской доле?

– Если ты сейчас не будешь писать, я дам тебе по заднице! – кричу, потеряв терпение, из кухни я. Вообще, я кричу грубее, но будем считать, что «по заднице». Жизнь груба, это еще Нина Заречная заметила. Наша жизнь грубее втрое.

Только тогда – после крика – Чуня начинает устраиваться. (Собственно, так я и понимаю, что она не писает, – по звуку: она не шуршит. А тут зашуршала. Кружит, кружит, беспокоит газету, ерзает; наконец тишина. Значит, устроилась. Я иду в коридор, открываю дверь и смотрю, как она писает в лоток.)

Стыдно сказать, но в эти моменты она всегда еще изворачивается и пьет собственную мочу. Собачка у меня странная, с придурью, инопланетянка, но, собственно, за это ее и любит мир. А она его – нет. Она никого не любит.

– Мы будем сегодня читать Гофмана? – спрашивает снизу она.

– Будем, – отвечаю я. – Но сперва мы помоем тебе лапы. Смотри, какая тут на лотке лужа. Ты вся запачкалась.

С этими словами я поднимаю ее на руки, несу в ванную, ставлю в ванну и мою ей лапы и хвост. Чуня не любит воду, поэтому она настороже. Но утопление собачки временно откладывается. «Уф, пронесло», – думает Чуня.

Потом я вытираю ее полотенцем и, отпустив на все четыре стороны, собираю газету в комок и отношу в мусор. Чуня, отпущенная на все четыре стороны, всегда выбирает одну: идет обследовать темную зимнюю кухню. (Чего ей эта кухня? Почему сейчас?)

– Чуня, – говорю я. – Кстати, мы забыли тебе закапать в глаза!

И тут Чуня бежит.

Из темной кухни, через коридор, стукаясь о предметы (она же слепая), мимо табуретки и обуви, в комнату, туда, туда, в спасительное тепло (как будто оно кого-то может спасти), пробегает половину освещенного торшером угла кровати и прыгает в полежку. Причем прыгает не добегая. Прыжком оленя. Одним прыжком яростного живого существа, спасающегося от тигра.

И, что любопытно, всегда попадает.

Если где он и есть – этот странный летающий дом,с занавеской и ветром в кровати, – лихой                                                   и горбатый,то он был только там, где мы спали с тобою вдвоем,как с отцом, как с сестрой, как с лисой, как с собакой                                                   и с братом,через стенку с Васильевной Анной (соседкою) —                                                         в сердце моем.

В детстве было скучно, когда дождь. Когда гроза – нет, не скучно: я ее любил. А вот когда зарядит на несколько дней, мелкий такой, то пойдет, то перестанет – вот это скучно.

Особенно на даче.

Сидишь, томишься, смотришь в окно. Тикают часы, шелестят старые газеты, бьется муха о стекло, смотрят со стен три медведя с картинки. Придет соседская собака Белка, запа́хнет в комнатах мокрой псиной. (Мне нравится этот запах.) Но сколько с мокрой собакой поиграешь? Да и она небескорыстна. «Есть сахар?» – «Нет». – «Досвидос».

Выйдешь ее провожать во двор, в заросли сирени или в лесок. Чав-чав, чавкают резиновые сапоги. Кап-кап, капает с сирени или с леска на дождевик. Белка убежала, махнула на прощание хвостом. Прощай, неудачник, у меня таких, как ты, на каждом участке, и у них есть сахар! Ужасная тоска.

А сейчас не скучно.

Это меня всегда удивляло во взрослых. Сидят в дождь, не мывшиеся целую неделю, лото, там, раскладывают или чай пьют. Попили чай – поспали. Поспали – телевизор посмотрели, обсудили Брежнева. Как их печаль не берет?

Пахнет из старого шифоньера духами «Красная Москва» и «Тройным» (хорошо от комаров), бабушкиной пудрой и тленом; посидишь в бабушкиной комнате, посмотришь полчаса на плачущий сад за окном, опять пойдешь через мекающего Брежнева во двор. Там траншея. Это только в жаркие дни она траншея, а когда наполняется водой – могила. Вот мышка в ней утонула; если очень повезет, то целая белка. Только уже настоящая. Оскалилась мордочкой, сама жалкая, худая, как и ее смерть, мокрая. Быстрая белка, где твоя юркость?

…Но когда наступали хорошие дни, я выходил с сестрой ловить ящериц. Ну, конечно, это не мы ловили. Двое соседских парней (вообще-то им было лет по тринадцать, но они мне казались ужасно взрослыми) добывали нам с сестрой этих быстротекущих зеленых и черных пресмыкающихся тварей. Ящерицы грелись на залитом солнцем фундаменте, и надо было изловчиться и их поймать. За шею или за туловище. Если схватишь за хвост: раз, она его отбросит – и извивается этот ужасный червяк, вызывая судорогу отвращения, а сама жертва с красным обрубком вместо хвоста уже скрылась в широкой трещине.

Не знаю уж, ненавидели ли нас раненые ящерицы с ампутированными хвостами, следили ли ненавидящими черными глазками за смутными гигантами, бегающими по дорожкам и цветнику, смеялись ли над ними цельносохраненные товарищи, но ящериц мы ловить любили. Даже строили для них за́мки из песка. Но прежде всего оборудовали банку.

Это одно из самых страшных стихотворений русской поэзии. По ламарковским ненаучным ступеням спускается Мандельштам во тьму, встречая попутно тех же ящериц.

Моя самая памятная ящерица тоже прошуршала и исчезла. Но сперва банка. Да, для нее была оборудована банка, я говорил. Высокая, из-под венгерских соленых огурцов. Банка была вымыта душистым мылом и сияла на солнце.

Туда, в эту прозрачную тюрьму, было напихано несколько камней, небольших, переливчатых, серых, чтоб ящериной царевне было привольно там жить (как будто может быть привольно жить в тюрьме). Накидано туда веток. Предполагалось, что мы туда будем впускать пойманных мух и комаров. А чтобы они не вылетели и сама принцесса не ускользнула, отверстие банки закрывалось марлей (для воздуха) и обматывалось резинкой. Живи не хочу!

(Бедная будущая пленница, не успевшая выпустить хвост. Какая печаль тебя ждала. Скрести прозрачный, вдруг затвердевший воздух, видеть траву, землю, спасительный фундамент. Но не прорвать непонятную скользкую прозрачную стену, не вырваться из заточения. Хоть хвост десять раз отбрось.)

И вот первую ящерицу поймали. Это для сестры. (Мальчикам она нравилась, понятно, что я тут был довеском. Но я-то свои права знал! «Теперь мне, теперь мне!») Поймали и мне.

Это было чудовище. Огромное даже для своего отряда, жирное нечто, серого цвета (у Юли была блаженно-черная, как Анна Ахматова), и вдобавок с хвостом земляного червя во рту. Он-то, червяк, ее, по-видимому, и сгубил. Сидела она на припёке, жрала червяка, не услышала, как крадется соседний мальчик Андрюша, не увидела боковым зрением, что уже занесена рука, – хвать, и попалась. Прямо с недоеденным обедом.

(Надо было бы проверить: слышат ли вообще ящерицы? И есть ли у них боковое зрение? Но мне сейчас не до этого. Вперед-вперед, печальная история моя! Насекомые с наливными рюмочками глаз уже жужжат в стеклянной темнице, ждут своего дракона.)

И вообще, я думаю, это была не «она», а самец. В общем, принцессой тут и не пахло.

– Поймайте мне другую! – прошептал я. Но дети жестоки. Их ждал обед: вкусная вареная картошка на дачной плите с газовым баллоном, присыпанная «своим», прямо с грядки укропом, масло на бутерброде, салат из редиски, сарделька и на десерт – только что набранная миска клубники (у соседки Анны Иванны клубника вырастала раньше, она нас угощала, бледных московских интеллигентов, у которых даже клубника вовремя не покраснеет).

– В другой раз! – сказали злые мальчишки и убежали. А я остался со своим жирным серым принцем. И червем.

Он сказал: довольно полнозвучья, —Ты напрасно Моцарта любил:Наступает глухота паучья,Здесь провал сильнее наших сил.И от нас природа отступила —Так, как будто мы ей не нужны,И продольный мозг она вложила,Словно шпагу, в темные ножны.И подъемный мост она забыла,Опоздала опустить для тех,У кого зеленая могила,Красное дыханье, гибкий смех…

Все это, конечно, очень мило, но подъемный мост был не опущен не только для лирического героя стихотворения Мандельштама, но и для нас с ящерицей. И этот провал был сильнее наших сил, это точно. Это как с любовью. Вот ты ждешь ее, все не находишь, и вдруг она пришла – и вроде взаимно, а вдруг сидишь напротив и понимаешь: зачем я здесь? почему с этим человеком? где я вообще? Мы с пойманной ящерицей смотрели друг на друга и понимали, что вместе нам не быть.

И выход был найден.

Я немного ослабил резинку на банке и приоткрыл марлю. Ящерица-самец судорожно задвигала отвратительными пальцами по стеклу, но открывшийся потолок был слишком высоко. «Рад бы в рай, да грехи не пускают».

– Меньше надо было жрать! – сказал я в банку.

Тогда я пошел за камнями. Их было много – мой неродной дедушка, который и обеспечил нам эту незаслуженную генеральскую дачу, водил машину (тоже, кстати, редкость была). Вот машина и стояла у ворот, прямо на завезенном для этой стоянки гравии. Машина была «Волгой», гравия под ней было много. Я набрал несколько камешков и вернулся к ненавистной банке.

«Вш-ш-шик», – сказал первый камешек и скользнул в темницу. Жирная ящерица в ужасе забилась к противоположному краю.

– Дура! Это путь к свободе!

Почему я просто не перевернул банку? Не знаю.

Наверное, в моей детской голове была мысль, что так нечестно. Почему честнее было добавлять по одному камню, открыв марлю, – для меня загадка. Но было именно так.

«Вш-ш-шик», «вш-ш-ш-шик», «вш-ш-шик». Скоро банка была полна наполовину.

Тяжело переваливаясь на криво растопыренных лапах, самец ящерицы с неизменным куском червяка во рту высунул морду из банки. Но подтянуться он не мог.

В банку были добавлены еще несколько камней.

Тогда неимоверным усилием ящерица все-таки извернулась, взгромоздилась на ободок тюрьмы и брякнулась прямо на прогретые доски крыльца. Свобода! Только мы ее и видели. Даже хвост в подарок оставлять не пришлось.

– А где ящерица? – спросили меня пришедшие с обеда соседские мальчишки.

– Она убежала, – с трагическим восторгом ответил я.

…Прошли годы. И теперь я сам отлично знал, что делать на даче в дождь. Куда-то идти? Зачем? Вот чай, вот вино, вот пряник. Правда, сейчас на каждой даче душ, и «Красной Москвой» никто не пользуется. И «Тройной» одеколон или одеколон «Гвоздика» вполне себе заменили специальные пластины. Вставил их в устройство, всунул его в розетку – все комары ушли в осень, пригласили, так сказать, сами себя на закат.

И черт меня дернул однажды купить таксу. Вообще-то я хотел купить йоркширского терьера. А что, милое дело! Был бы как светская львица (лев). Но йорки стоили дорого, а у меня среди прочих телефонов собакопродавцов затесался и этот. «Милая веселая таксочка ищет хозяина!»

Я не хотел таксу. У моих друзей в Питере жил совершенно сумасшедший кобель, который не слушался даже хозяев. Гостей, как вы понимаете, он вообще не жаловал.

Когда я приезжал в Питер и селился у друзей, слушая шизофренический лай Гуни (а именно так звали пса) и крики «Фу, нельзя, отдай!» его хозяев, я понимал, что если заведу себе собаку, то это будет кто угодно, только не такса.

В общем, веселая таксочка была обречена.

Так уж случилось, что мне надо было в этот день поехать на радио. Радио находилось на Ямском Поле, я живу совсем в другом конце Москвы, и вот все время, пока я ехал и шел, я звонил по двенадцати телефонам с йоркширскими терьерами. Но там то цена была заоблачная, то надо было ехать смотреть щенят за город, то еще какая-нибудь другая напасть. А я уже приезжаю на свою станцию и иду по ярко освещенной родной улице, упадающей в закат. И остался только один телефон. Тот, выписанный непонятно зачем.

И я позвонил.

Так всегда бывает с твоей настоящей судьбой. Тебе ее не миновать. Ты можешь не пойти на ту вечеринку, где богом встречи было заготовлено пересечение с человеком, который войдет в твою жизнь, – значит, тебе подсунут вторую вечеринку, куда ты тоже не собирался, но зачем-то пришел.

Ты можешь всю жизнь бегать от рака, и питаться правильно, и вести здоровый образ жизни, и не пить, и не курить, но в определенный срок ты обязательно заболеешь. (Или нет. Хоть обкурись и проваляйся всю жизнь на диване.)

От судьбы не уйдешь. Вот и я не укатился от нее, как обреченный на лису колобок.

– Здравствуйте, меня зовут Дмитрий, и я не собираюсь покупать у вас таксу! – так начал я разговор, и теперь мне странно, что на том конце несуществующего провода не положили трубку.

– И не надо, – был мне ответ. Так судьба все– гда разговаривает, когда она Судьба.

Сияло солнце, мир был полон надежд, но не для меня.

– Мы просто вам ее покажем, – опять сказал телефон.

«Ты ее уже купил», – догадалась моя тогдашняя подруга по телефону, и хотя я сказал: «Мне просто везут ее показать», – как сомнамбула я сходил по вечереющей земле в ветеринарный магазин и купил плошку. Зачем плошку? К чему? Снова загадка.

…Продавцы опоздали. Сперва сказали, что привезут в семь, потом перезвонили, что в восемь, привезли в десять. Я спустился в загустевшее уже лето, в темноту, в фонари, подошел к машине, держа в кармане 11 тысяч. Собачка стоила дорого.

– Извините, мы опоздали.

– Ничего, показывайте собаку.

Из какой-то корзины (кажется, из открывающейся задней части машины, а может, и с последнего сиденья, я не помню) хозяйка достала черную колбасу и показала мне. Я машинально погладил плоскую, как у змеи, голову. И черная колбаса потянулась ко мне.

– Ой, смотрите! Она вас выбрала!

Я знал, что она лжет. Кусок летней темноты (немного, правда, темнее самой темной ночной тени этого умершего уже дня) потянулся ко мне, потому что просто устал. Ехать полдня, копошиться в закрывающейся корзине, пищать. Но я взял этого щенка на руки. С каким-то снова сомнамбулическим отвращением протянул деньги, попросил пересчитать и ушел.

Когда я вошел в квартиру и поставил щенка на пол, он сразу же написал на паркет.

Начались наши адовые будни.

Я назвал потом таксу, которую поклялся никогда не покупать, Чуней.

Всего лишь одна буква.

Буква разницы.

Но сперва имени у нее не было.

Вы должны помнить одно: собака не должна ни при каких обстоятельствах спать с вами. У нее есть место. Пусть там и спит. Когда вы уходите, щенка лучше всего запирать в клетку. Или, если вы хотите, чтоб у него было больше свободы, в вольер.

Я не спал всю ночь. В прямом смысле этого слова. Не то что засыпал и просыпался. Я как оловянный солдатик (только лежачий) не заснул ни на минуту. Нет, безымянная собака в кухне не визжала: я ее убаюкал, огородив тяжелыми коробками, организовав что-то типа манежа. Который она не перескочит, не сможет: она же маленькая. И очень гордился, что такой умный. Даже уже стал писать в уме первые страницы книги «Вы все дураки, а я великий кинолог», прислушиваясь к могильной тишине через две двери.

Она спала без звука, и вдруг я поймал себя на мысли, что не сплю, потому что считаю: вот еще один час Кузя (или Машка, я еще не знал, что через два дня окончательно остановлюсь на глупом имени Чуня, которое похоже на валенок) благополучно проспала. А вот еще один. Вот у всех в первую ночь собаки кричат, стонут, плачут, и их, сломавшись на втором часу ора, берут в кровать или кладут рядом. На пол. Но у меня не забалуешь. Лежит за стеной и сопит в две дырки. (Наверное.)

Завтра будет ад, но хоть она выспится, – с не присущим мне неэгоцентризмом думал я.

Да, я знал, понимал, что часов в пять она меня разбудит утробным – похожим на кошачий вой – плачем. Но сердце у меня замирало от нежности. «Вот и третий час проспала», – продолжал считать я.

Когда она завопила в пять с чем-то, я злорадно подумал: «А я как будто сплю. Все равно не выберешься, я же завалил вход коробкой».

Но все же встал. Открыл дверь.

Собака выла на пороге.

Как она перескочила заграждения, я не знаю. На полу желтела лужа. Пеленки, специально переданные мне бывшими хозяевами собачки для этого дела, были девственны.

После чего Кузя ходила за мной по пятам целый час, отказываясь какать и писать, несмотря на все мои мольбы.

И еще через час я вышел в магазин.

Стояло дивное прохладное летнее утро. Ровно шесть. Было свежо.

А я вдруг стал весь мокрый от пота, потому что при повороте на Егерскую подумал, что неплотно притворил дверь в комнату, куда Машку не пускаю, а в комнате открыт балкон.

Серьезной рысью я смотался до банкомата и снял все деньги.

Обратно я бежал.

…Теперь бы мне только дождаться десяти, и я куплю настоящий загончик и все, что нужно. А нужно многое.

К десяти привезли два манежа – тяжелые, сложные конструкции, типа решетки с четырьмя прямоугольными фракталами вверх. Только кошка на них заберется. Черепашка и собачка – нет. Я огородил ими в кухне кухонный стол, придвинутый к стенке: у собаки получился дворец с крышей (там, в коробках, было постелено несколько одеял и даже положена подушка; забегая вперед: эту подушку собака описала в первую очередь) и с оградой. Дворец с решетчатым забором. Живи не хочу.

Кузя не хотела.

Я раньше думал, что ж это такое: «То, как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя». Какая такая вьюга? Теперь я знаю какая.

Чуня ухает, как гиена, кричит, как подкидыш, или рыдает, как Фаина Раневская (когда я ухожу) настолько громко, что это слышно даже на первом этаже. И так радуется, когда возвращаюсь, что мне приходится ходить как стреноженный китаец (боюсь наступить, а она все мечется, она же маленькая). В общем, теперь я был какое-то бессмысленное, но суровое приложение к этой невротичке. Настолько, что, когда во второй день я встречался с замечательной женщиной, продюсером, которая предложила мне два феерических поэтических проекта (ее идеи были совершенно невероятны и при этом в самое яблочко), – я так, видимо, бездарно принимал участие в разговоре, что она спросила меня: «Ты думаешь о собаке?»

– Нет, – слишком быстро ответил я.

Но ограда сторожила собаку крепко. Это я знал точно. И когда я бежал после встречи домой, я знал, что Чуня будет ждать меня на кухне, стоя в полный рост и вцепившись своими маленькими миленькими лапками в решетку.

Я ошибся.

Чуня встретила меня у входной двери. Извиваясь от радости.

Но как?

И еще была одна загадка: Чуня не пахла.

Я очень люблю запах псины. И та дачная Белка, и другие собаки, которые жили после Белки у нас, – все они пахли сильно и остро. Чуня же была девственно щенячьей. И дело не в ее возрасте: она выросла и пахнет щенком до сих пор. Объяснение этому удивительному факту заключается в том, что у гладкошерстных такс нет подшерстка (кстати, у йорков его тоже нет), поэтому они до старости пахнут собачьим детством.

Но даже ее ангелоподобная природа не объясняла преодоления барьера, который был выше ее в два раза, даже когда она становилась на задние лапы. Ну не летает же она?

Поэтому я решил проверить.

В ванной комнате у меня есть внутреннее окно. Я даже читал когда-то, зачем в старых домах делали это застекленное большое окно между ванной и кухней. (Сейчас, впрочем, забыл зачем.) Вот оно и пригодилось.

Я посадил Чуню в вольер, сам вышел из кухни, вошел в ванную и, встав на край ванны, прильнул к стеклу.

– Чуня! – позвал я ее. – Иди сюда.

И тут я увидел все. Чуня забегала по периметру, стараясь найти выход, чтоб устремиться на зов. Но выхода не было. Она стала прыгать на ограду, но ограда была слишком высока.

– Чуня! Иди сюда! Мне нужна помощь! – продолжал свое требовательное пение я.

И тогда Чуня, уцепившись передними лапами, стала карабкаться вверх. Как она это смогла сделать, мне до сих пор непонятно. Но я видел это собственными глазами: она уцепилась передними лапами за верхние твердые струны, поставила одну заднюю лапу на поперечное деление, потом вторую, еще раз переставила лапы, подтянулась и оказалась на самом верху. Спуститься оттуда таким же способом она, естественно, не могла. Поэтому она просто брякнулась. С высоты полуметра. Как мешочек с дерьмом.

У меня потемнело в глазах.

Через секунду Чуня уже прыгала на ванну.

Здравствуй, ящерица. Наконец-то я снова встретил тебя.

У Тургенева есть короткий рассказ. В какой-то крестьянской семье умирает хозяин дома. Мужик. Кормилец. «Что ты хотел бы поесть?» – спрашивает его жена. «Щей», – еле слышно отвечает он. Ну щей так щей. Вскипятила она воду, бросила какие-то коренья, посолила (а соль была дорогая), приносит мужу, а тот уже помер.

И тогда первое, что она сделала (когда уже всех позвала, всем сообщила, пригласила попа), – это села и дохлебала принесенное. Деревянной ложкой. Оно же «соленое». Потому что это у земных, простых, корявых людей в крови: еда не должна пропасть. Сидела и ела.

Еда как жизнь. Еда как смерть. Еда как мания. Еда как мечта, которой Чуня не изменяла никогда.

Я не знаю, понравилась бы Чуне курица с селедкой (ей вообще никакой человеческой еды нельзя), но больше всего Чуня любит то, что ее не касается. Моя подруга однажды пришла с гостинцами и бутылками (мы собирались пировать), погладила скачущую Чуню, поставила пакеты с едой, чтобы разуться, – так Чуня залезла мордой в сумки и в считаные секунды разорвала полиэтилен на куриной тушке, вцепившись ей в бок.

Чуню оттащили, конечно, но ее охотничий азарт тогда меня поразил. Так же однажды она надкусила и пакет сливок.

В романе Чернышевского «Что делать?» (столь нелюбимом советскими школьниками в мое время) есть памятное про эту еду: жирную, белоснежную и царскую. Сливки очень любила Вера Павловна. Кажется даже, что это любовь самого Чернышевского: немного кривая, жалкая, но, как любая настоящая любовь, трогательная.

У Чуни тоже есть мечта: когда-нибудь все-таки до сливок дорваться и пакет картонный до конца разорвать. Или вынуть из помойки выброшенный туда заплесневевший помидор. Или украсть настоящую говяжью котлету. Чтобы быть как стремительный Лев Толстой.

…Еще в молодости Лев Толстой дал себе восторженный зарок, что будет воздержанным в питье и еде. Но прошло всего два года, а Лев Николаевич уже признался, что стал переедать. Здоровый аппетит, к слову сказать, никогда его не покидал, даже в старости. Наблюдавшая за ним во время многих обедов Александра Андреевна Толстая «всегда находила, что он кушает, как проголодавшийся человек, слишком скоро и слишком жадно». Ну а однажды он даже обидел едой Бога.

Это был тот период в жизни Толстого, когда Лев Николаевич ревностно постился, соблюдал все предписания. И вдруг одним прекрасным днем, когда все сидели за столом в Ясной Поляне, Лев Николаевич обратился с неожиданной просьбой «подать котлет».

Все ахнули, но воспротивиться не посмели.

– И больше мне постного не заказывай, – сказал он Софье Андреевне, которая никогда не знала, чем в следующую минуту удивит ее муж. На этом Толстой закончил свое постничество.

Я ездил однажды выступать в Ясную Поляну (без Чуни). И там в одном кафе было меню, полностью составленное из блюд по рецепту Софьи Андреевны (все-таки она была хорошей хозяйкой). Например, «Картофельный салат с томатами».

И в конце написано:

Мне нравится это «выдать».

Чунина же каша готовилась в свое время куда как проще. Сварить три пакетика гречки до разваренного состояния, слить воду, пакетики разрезать, высыпать содержимое в плошку; добавить ту– да банку собачьих консервов и размешать. Все.

И никаких сырых куриц и никаких сливок.

Чуня и щи. Чуня, ищи. Чуня, ищи-ищи.

А вчерашней весенней ночью мне снова показали кошмар. Как полагается, многоступенчатый. Когда ты, переходя из одной комнаты сна, попадаешь в другую и не знаешь, какая лучше, потому что все гадко, все страшно, все хуже некуда.

Есть такие сны, которые долго не можешь стряхнуть. Даже проснувшись и встав на три минуты с кровати, всего сторонишься: темного провала двери, ночной, увеличенной темнотой кухни, угла стола. Сны эти липкие. Сны тебя пачкают. Сны тебя ждут.

– Это все сон, сон, – говорили нам в детстве. – Перевернись на другой бочок.

Но мы-то знали: все, что есть сон, все уже кому-то показали в этой жизни наяву. Нас не обманешь. (Вот и чудовище из сна вдруг косило взглядом, поднимая неумолимую мерзкую морду: «Нас не обманешь». Что еще страшнее того, что твой план побега рассекречен?)

– Тотоша, ты тошнотворный. И твои калоши пахнут страхом.

Хе-хе. Страшный сон с внутренними чудовищами, которые не обещали, что если они внутренние, то, значит, твои. Они отдельно. И это самое страшное. Стряхнул сон: сон уполз, где-то там, непонятно где, свернулся, ждет.

Но папочка еще вернется. Не плачьте, дети. Ваш папочка всегда к нам рано или поздно возвращается.

«Интересно, что покажут сегодня?» – говоришь ты себе перед сном и тут же засыпаешь. И снятся тебе перезвон колокольчиков, большие ожившие цветы, красная морда огромного животного. Слушай, Чуня, я расскажу тебе сказку.

…Младенец открыл глаза и увидел люльку. Люлька была ярко раскрашена. Наверное, аляповатыми цветами, плоскими яблоками или диковинными зверями. Может, там был даже нарисован конь. Младенец смотрел на коня, зверей и цветы и не плакал. Хотя очень хотелось. «Завозишься в колыбели… и уже к горлу подступает – реветь, реветь надо», но зазвенят повешенные над колыбелью музыкальные палочки, заиграет роспись яркими цветами – «и кончены все страхи».

Младенец вырос и стал художником. Люлька помогла.

По крайней мере, так утверждал сам выросший в художника младенец.

Если бы эта люлька сохранилась, она бы многое ему самому объяснила: «Как я вижу мир и почему я вижу мир именно так». Так утверждал потом художник Петров-Водкин. (Я разве не сказал, что младенца звали Кузей?) Но и на этом чудеса не кончились.

Есть завиральная идея, что Кузьма Сергеевич Петров-Водкин написал в образе самого своего известного мальчика, купающего красного коня, гимназиста Владимира Набокова.

Дескать, приезжал Петров-Водкин на этюды на берега реки Оредеж (правда, без всякого старорежимного твердого знака на конце), той, что течет под Санкт-Петербургом, а рядом как раз была усадьба Набоковых с радостным ярмарочным названием Рождествено.

Вот они там и встретились.

Это было бы, конечно, просто потрясающе. Если бы так и было на самом деле.

Вы обратили внимание, что после первых двух строчек можно поставить скобки и как бы «проглотить» в них все оставшееся стихотворение – до слов «вот это Батово»? Потому что все в средней части – это как бы только уже расшифровка, всплывшая картинка, воспоминания. В сущности, сон.

Как будто действительно пришли эти приветы с туманного берега реки. Ничего прямо рядом с селом Вникуда.

Чуня никогда не видела Петрова-Водкина, не читала Набокова, но иногда, когда она спит, она взвизгивает во сне. То ли ей снятся огромные цветы (черно-белые), то ли она там, во сне, встречается с диковинными зверями, то ли видит сон про коня и мальчика. О том, как младенец смотрит на коня, зверей и цветы и не плачет.

Все знают, какой был вздорный и странный Павел I. Самое известное – это хроника его законодательных актов за 1799 год.

Бедный Павел. С другой стороны, я его могу понять. Про кроеный воротник и белую юбку врать не буду, но Чуне тоже многое что запрещено. Ей нельзя лаять, когда я сплю. Нельзя воровать из помойки. Нельзя бросаться на детей.

Лает, ворует, бросается.

Однажды она сорвалась с поводка и летела как пуля (черная, низко стелющаяся торпеда) к соседскому громадному псу, которого вывел хозяин. Всем было смешно, кроме меня и пса. Когда я подбежал, Чуня бросалась как обезумевшая и пыталась вцепиться кобелю в глотку. Пусть Чуня ничего не боится, но мы с Павлом I за нее боимся.

Один мой товарищ когда-то рассказал:

Это они, мистические любовники страха, в нашей сонной голове шевелятся. Павел I, уже упомянутый, тоже ведь все прусское любил. Не напрасно. Прусское, прыскать, трусить, прусак.

Как ему спалось в его императорской спальне? Кто бы его защитил, кроме родной собачки? Кто бы залаял на стремительные шаги?

И сегодня ночью ко мне опять, как к Павлу I, пришел страх.

Я лежал с собакой, убранной под одеяло, сам лицом к стене, и вдруг мне показалось, что в темноте кто-то стоит, молчит и смотрит на меня.

Это был вздор.

Если бы кто-то стоял и смотрел на меня, пусть даже самый нереальный и призрачный, собака бы выкрутилась из-под одеяла, как яростный волчок, и бросилась бы защищать меня – меня и свое звание дурной собачки (Чуня совсем безголовая и поэтому отважна, как бультерьер, я уже говорил).

Но собачка спала свои положенные 23 часа в сутки, а я совершенно отчетливо чувствовал чей-то взгляд.

И тогда я стал думать о природе страха.

Когда я был маленьким и спал в одной комнате с сестрой и прабабушкой, я часто ощущал это нечто – Того, Кто Стоит За Спиной. Это был не бог, не колдун, не домовой и не призрак. Это было что– то совсем личное. И от того неизбежное.

От него был только один шанс избавиться: не поворачиваться. Одеяло, которым я был укрыт по самый затылок, было магическим заслоном и спасением. Я до сих пор не понимаю, что такого охраняющего было в том одеяле, но защита была.

Тикали часы, прабабушка что-то бормотала во сне, а Тот, Кто Стоит За Спиной, стоял и не уходил.

Мысль, что никто не может стоять в комнате, где спит чуткая прабабушка и раскинувшаяся на своем диване сестра, не приходила мне в голову. Это были наши счеты. Того, Кто Стоит За Спиной, и меня. Бабушку и сестру это не касалось. Никого же не касается чужая смерть. И чужой гость.

Тикали отсутствующие часы, а я был весь в воспоминаниях.

– Ты долго еще будешь думать о другом, а не обо мне? – спросил меня голос. – Обо мне, стоящем у тебя за спиной.

Я повернулся в темноту комнаты – и там, разумеется, никого не было.

И тут собака залаяла.

Чуня слепнет (я лечил ее пять лет от «синдрома сухого глаза», а потом врач Вера Владимировна сказала, что с синдромом все хорошо, его нет, зато есть старческая слепота), Чуня глохнет (особенно ко– гда не хочет слышать то, что не хочет слышать), Чуня даже недавно почему-то в первый раз за всю свою жизнь не вышла на звонок домофона (видно, крепко спала, я даже проверил, не померла ли; нет, не померла), Чуня не в себе, меня зато цепляют вещи. То ли пытаются удержаться, то ли хотят удержать.

Вот недавно. Подошел включить компьютер, включил его, пошел прочь – круглая ручка выдвижного ящика письменного стола захватила прореху на джинсах, рванулась за мной, оказался привязанным. Прореха расползлась еще больше. Вещи не лгут. Цепляются за тебя, не дают уйти.

Двадцать три года назад у меня умирала бабушка: инсульт. (Она Чуню так и не увидела: я завел ее, когда переехал в бабушкину освободившуюся квартиру, и то лет через десять.) Я пришел к ней в больницу и не знал, что говорить. Я каждый день приходил, и каждый день не знал.

– Что так просто сидеть? – сказала в один из этих солнечных дней раздраженная тетка (она пришла навещать свою разбитую инсультом родственницу). – Помыть ее надо! Надо принести шампунь, растворить в воде, взять губку, помыть, потом протереть другой губкой.

Я не знал, как я могу мыть свою бабушку. Да она бы и не позволила. Бабушка была профессором, выпустила в советские времена книгу (тут важно, что в советские: тогда книги абы как не выходили), книга сразу стала бестселлером в области туберкулезной рентгенологии и быстро пропала из продажи. Но и без всякой книги к бабушке было не подступиться, у бабушки был ужасный характер: она могла так коротко сказать обидное, что ты потом помнил обиду долгие годы. «Что я тебе сказала? Почему вы такие обидчивые?» – спрашивала тогда она. Прошли годы, а многие свои обиды я помню до сих пор.

В общем, бабушке мы наняли медсестру. Чтоб она ее мыла, приходила несколько раз в день, следила за ней.

– М-м-м-м-м, – говорила бабушка. – М-м-м– м-м-м.

– Баб Саша, чего ты хочешь? – спрашивал я. – Принести чего-нибудь в следующий раз? Может, ты хочешь йогурт?

«Иди!» – говорила бабушка жестом. Одна рука у нее двигалась.

Бабушку раздражали наши жалкие потуги. Ей было досадно, что у нее отняли ее дар: говорить неприятное. Бабушка хотела умереть.

И однажды я к своей бабушке опоздал, как потом опоздал и к ее смерти: я только вернулся в тот последний день домой от нее, а мне позвонили и сказали, чтоб я ехал обратно. Но сейчас она еще была жива – мне надо было перед больницей заехать в одно место, забрать книгу. Евгений Евтушенко как раз выпустил толстенный том «Строфы Века». В него вошли 875 авторов. Был среди этих 875-ти и я.

Ну вот я и приехал, нагруженный толстым томом и еще какой-то чепухой, вошел в палату, задал дежурные вопросы (с неестественно оптимистичным лицом), бабушка что-то промычала, а так как говорить с неговорящим человеком трудно, я сказал, чтоб как-то занять паузу: «Вот ездил забирать книгу. Евтушенко меня опубликовал. Смотри, какая толстая! Прямо гроб».

Когда человек оказывается, к своему и не только своему несчастью, лежачим больным, у него возникает много физических проблем. Например, газы. Бабушка, я знаю, мучилась газами, и медсестра мне говорила: «Их приходится специально выводить».

И вот я показываю бабушке этот «гроб», а она вдруг оживляется: «Давай! Давай сюда!» – «говорит» требовательной рукой, единственно двигающейся. Я удивился, но даю. Бабушка устраивает эту тяжеленную книгу на животе.

«Ей хочется, чтоб она своим весом надавила на живот, чтоб газы вышли», – думаю я и помогаю ей эту книгу плашмя уложить, так же суетясь и стесняясь. «Отойди! – раздраженным жестом «говорит» бабушка. – Все не то!»

Поставила себе ее на живот, как всем книгам стоять положено: «Открой!» – «говорит». И тут я догадался. Открываю книгу на нужной странице, она потянулась всем корпусом, хватаясь здоровой рукой за перила кровати, посмотрела удовлетворенно на мою крупно набранную фамилию, промычала что-то, откинулась обратно, закрыла глаза, махнула рукой, «сказала»: «Я устала. Уходи».

Меня тогда это поразило. Бабушка умирала и знала об этом: она была врач. Но, даже умирая, она хотела напоследок гордиться мной, посмотреть на крупно набранную мою фамилию. Потому что она сама знала, что такое издать книгу. Потом уже – после ее смерти – я обнаружил в ее квартире, доставшейся мне по наследству, в книжном шкафу старательно собранные ею все мои публикации к тому времени: вырезки, газеты, одна напечатанная книга, журнал. Получается, что меня никто не любил так, как бабушка. Кто бы мог подумать. Мне она никогда ничего приятного не говорила. Не хотела или не могла.

…Чуня ходит по квартире женщины, о существовании которой она даже не догадывается, и стукается обо все углы.

– Это тебя Александра Васильевна наказывает, – говорю я.

И Чуня даже не спорит.

Вообще, в собачьем паспорте Чуня записана как Жозефина. Отец ее – кобель Тауро Браун из Зеленого города, мать – какая-то невозможная финалистка и отличница. Поэтому в публичном пространстве я зову Чуню Жозефиной Тауровной.

В свое время бывшая хозяйка щенят мне еще звонила, интересовалась, как там наши дела, но потом Жозефина Тауровна стала знаменитостью, взлетела высоко, хозяйка звонить перестала.

А зря. Лет через десять у Чуни начались серьезные проблемы со здоровьем.

Мало того, что Чуня слепая, так теперь у нее и хвост кривой.

Я это увидел через одиннадцать лет после покупки Чуни, вернувшись после очередного отъезда, как только собака вышла мне навстречу.

Я провел допрос домашних, как так могло произойти: не падала ли с кровати, не приволакивала ли заднюю лапу (когда-то у Чуни уже отказывали задние лапы, именно тогда я и научился делать уколы). «Нет, не падала, не состояла, не привлекалась». Сталинские способы ведения следствия ничему не помогли.

В общем, хвост теперь у Жозефины Тауровны кривой.

Впрочем, это не помешало ей сейчас после утреннего туалета (кстати, напи́сала мимо лотка), приема пищи и закапывания лекарств в глаза покувыркаться в полежке. Она всегда так делает. Когда ее распирает самодовольство.

«Если собака отряхивается и кувыркается, значит, она здорова». Эти слова одного из ветеринаров я запомнил навсегда. Даром что много у нас этих ветеринаров было.

Чуня сидит на коленях, ластится, ерзает, я ей тискаю ухо (уши у нее, кстати, чудесные, бархатные), спрашиваю:

– Когда ушки отвалятся? Глазки отвалились. Хвостик отвалился. Лапки отвалились. Когда ушки отвалятся?

Чуня очень радуется. У Чуни сломан хвост, как выяснилось потом у врача, но радоваться ей это не мешает.

Может, именно это неувядающее эгоистическое жизнелюбие и заставляет Чуню быть наглой всезнайкой, а иногда даже увлекаться античной зоологией.

– Одна южноамериканская лягушка практикует живорождение в самой необычной форме, – читаю ей вслух я. – Самец проглатывает яйца, которые он оплодотворил. Однако яйца не попадают ему в желудок. Как и у многих самцов лягушек, у него есть обширный голосовой мешок, который используется в качестве резонатора для усиления голоса. Туда и попадают яйца. Там они развиваются и в конце концов отрыгиваются в виде полностью сформировавшихся лягушат, минуя стадию свободно плавающих головастиков.

– Прям как Афина из головы Зевса, – говорит Чуня.

Именно ее тяга к знаниям превратила Жозефину Тауровну (имя и отчество все-таки обязывают) не в какую-нибудь там простую шавку, а в литературную. Ей, например, нравится слушать сказки Гофмана; подозреваю, что ей даже сны про Гофмана снятся. «Какому небесному Гофману выдумалась ты, проклятая?» – спросил однажды Маяковский. Отвечаю, встав во весь рост, Маяковскому: небесной Чуне. И Лиля Брик приснилась тоже ей, и вы сами, Владимир Владимирович, и Гофман. Весь этот мир ей приснился. Вы – только ее сны. С этим тоже придется смириться.

Так что спит Чуня, послушав с утра про южноамериканскую лягушку, сходив в туалет и поев (а раньше, пока не ослепла, еще полаяв на мир из балконной двери в пол), и видит во сне елку, шарики и прусское Рождество. Почему ей, русской суке, снится прусское Рождество? – спросите вы. Потому что именно там, в далекой Пруссии, и родился упомянутый Гофман. Видимо, Жозефина Тауровна помнит своей немецкой сущностью (таксы вообще-то немецкие собаки, что бы я тут ни говорил), как праздновали Рождество в Восточной Пруссии, и что праздновали хорошо. А Чуня любит, когда хорошо: тепло, сытно и подарки. Поэтому она снова спит и видит сон – про немецкого Гофмана.

…Утром четвертого воскресенья перед Рождеством два века назад в Пруссии первым делом вешали под потолок комнаты яркую, со многими лучами, светящуюся изнутри желто-красным светом, рождественскую праздничную звезду. Германцы – древний народ, там много чего намешано, есть и залежи язычества, поэтому всё у них (да и у всех народов) теперь в кучу: христианская символика, языческая, просто девичья-любовная. Рождества много, на всех хватит. Хватит и любимому твоему, Жозефина Тауровна, Гофману.

Чуня лежит под одеялом и слушает. Иногда только под сломанным хвостом полижет и снова слушает.

– Двадцать четвертого декабря единственному сыну адвоката Людвига Гофмана и его супруги-кузины весь день не разрешалось входить в проходную комнату, а уж в смежную с ней гостиную его и совсем не пускали. «Что, что же мне приготовили отец и мать?» – думал маленький Гофман. В том-то и дело, что ничего.

(– Как и мне, – говорит Чуня в скобках.

– Замолчи, – говорю я, – или я не буду рассказывать.

– Извините.)

…Когда маленькому Эрнсту Теодору (имя Амадей он прибавит к первым двум позже, сам, от большой любви к Моцарту) исполнится три года, его родители разойдутся – так бывает. Твои родители, Чуня, никогда, наверное, и не жили вместе: привезли твоего папашу Тауро Брауна для случки, потом обратно отвезли, и забыли они друг друга: вот и родители Гофмана тоже разошлись, правда, не так безболезненно.

Маленький Гофман будет воспитываться в доме бабушки по материнской линии: звон чашек, скучное печенье, локти не клади на стол, не горбись, учись хорошо, не болтай. Лучшее, что там будет, – это дядя-юрист, человек странный и одаренный, склонный к сказкам, фантастике и мистике: это и по племяннику потом увидеть можно.

– Ты, кстати, помнишь, Чуня, дом, в котором ты родилась? – неожиданно спрашиваю я.

– Нет, – отвечает Жозефина Тауровна. – Может, и нет его больше на этом свете.

…Я просыпаюсь утром в постели, отяжелевший,все ужасно болит:шея, спина, руки.– Какого хрена, – спрашиваю, – мучить меня                                                   любовью,когда мне надо о пенсиидумать.(Желательно персональной.)– До свиданья, – кричат на площадке друг на друга                                                  соседские дети.– До свиданья, – я отвечаю.И действительно, до свиданья.Потому что с утренней елкой, с самой лучшей                                             елкой на светене бывает на самом деле ни прощания, ни разлуки.

Дома Гофмана сейчас тоже на свете нет. Как и матери Чуни, и Чуниного отца, и, наверное, некоторых ее братьев и сестер.

Сейчас можно найти только в книгах и в интернете, как же выглядел Кёнигсберг во времена сказочника. Но вот узнать, как выглядела квартира, превратившаяся в пустырь из-за проделок Крысиного Короля – серого и беспощадного времени, – невозможно. Однако на одном старом фото я этот бывший дом Гофмана нашел. Люди идут в сторону телерадиокомпании «Калининград» и смотрят иногда на большой камень. «На этом месте стоял дом, в котором родился писатель Эрнст Гофман», – гласит надпись на камне.

Ну а в сумерках (хоть я, конечно, знаю, чтов сумерках спать нельзя)я забираю с собой на кровать собакуи тебя к себе забираю:два тепла, шебуршащихся рядом,шумно думающих тепла(достаточно туповатых, надо сказать, тепла) —это слишком смешно для счастья; и я, вздрагивая,                                                         засыпаю.…Посмотри, сколько разной чуши, ерунды золотой                                                и наряднойвисит на убитой елке: облепиха, Урал, Алтай,и Россия висит на ветке, и синий шар Амстердама,и дворник скребет лопатой, и яблоко —                                                  Индокитай.

Проходит день, наступает ночь, про Гофмана мы уже забыли, Чуня спит между мной и тобой, но под твоим одеялом, и ей снится сложный сон.

Как наступает сочельник, как выходят жители немецкого города на улицы, мелькают там и тут, а еще надо в церковь – и вдруг: колокол. В церкви поют.

Хорошо, что еще на светеостается так елок много(да и если немного осталось): одиноких, двойных,                                                         тройных.Как сказал Сашин тесть перед смертью:– Дайте ложечку Нового года, —(вот именно так и сказал: «Дайте ло-жеч-ку                                          Нового года»),приложился к шипучей ложке, удостоверился —                                                      и затих.По-моему, замечательно. По-моему, все                                    замечательно:и то, что умрем, – замечательно, и то,                           что живем, – хорошо.…На елке висит и качается ушастое ваше                                         сиятельство,щенячее наше сиятельство, доказанное Рождество.

…Однажды, кстати, летом юный Гофман и его подружка из соседнего дома были пойманы за небольшим преступлением. Они из сада соседа рыли подземный ход. Что-то им надо было на территории соседнего пансионата. Пансионат был огорожен высоким забором, вот они и придумали проникнуть туда под землей. Провинившихся в подкопе наказали, садовник закопал ход обратно. Но дети не успокоились. Гофман с девочкой достали где-то воздушный шар, прицепили туда бутылку бургундского вина, украсили его флагами и отправили в путешествие. Кому? Зачем?

Шар поднялся в воздух, перелетел через ограду и… упал прямо посередине двора женского пансиона. Не дожидаясь, пока их изловят, друзья бежали, перепрыгнув через калитку.

Может, они посылали бутылку к своему будущему, выросшему, взрослому Рождеству?

А может, это был привет Жозефине Тауровне?

Чуня никогда не пела на сцене, не летала в космос; Чуня только раз в жизни ела шоколад. Украла у соседки конфету (видно, дети на пол уронили и не заметили), и потом ее целую ночь тошнило. Больше я этой соседке Чуню на передержку не отдавал. Пусть уж лучше одна сидит. Или у сестры. Но Чуня конфеты любит, особенно ворованные, вот и сейчас пытается дотянуться. Впрочем, это невозможно: наши границы крепки, а отсутствующие танки быстры. Только сухой корм (это раньше мы варили упомянутую гречку, мешали с собачьими консервами, теперь это в прошлом). Но конфеты есть и стоят. Уж не знаю, кто их принес в дом. Но насыпали их в большую фруктовую вазу, теперь на кухонном столе где-то килограмма два разных конфет. И «Степ», и «Фонарики», и «Петушок», и «Жена самурая». В Чуне есть что-то японское, поэтому «Жена самурая» ей особенно приглянулась. Собака она хоть и верткого ума, но небольшого, поэтому не знает: разворачивать «Жену самурая» трудно, как будто юбку (кимоно) шуршащую рвешь. Но вот раздел, разорвал прям по шву, ам – и нету «Жены самурая». Впрочем, «Петушка» с «Бешеной пчелкой» тоже нет. Лишние 200 калорий. Но не для Чуни. Чуня умрет стройной: без 200 лишних калорий, умрет без шоколада и конфет.

А я нет: я люблю сладкое. Поэтому я ем конфеты и читаю интернет.

Если отставить в сторону неестественность цвета шариков, то сразу задумаешься: кто эта суровая и педантичная женщина? Как живет? Зачем? С кем?

– Как ты думаешь? – спрашиваю у Чуни.

Но Чуня не думает, это не ее: думать приходится за нее мне. И вот я представляю…

Приходит эта женщина после тяжелого трудового дня, покормит детей; мужа мимоходом, сидящего у телевизора, пошпыняет – время на личную жизнь: ушла на кухню, съела одну-другую конфету, села за стол, открыла лэптоп, нашла соответствующий сайт (смотрите: даже описывать эти действия скучно, но ей, нашей женщине, это все проделывать – нет, не скучно), зарегистрировалась на нем и написала:

На вкус конфеты довольно приличные, если не вспоминать состав. Сейчас все вкусное оказывается таким вредным, и этот факт уже никого не удивляет.

Какие в этом есть печаль и поэтичность. «…Все вкусное оказывается таким вредным, и этот факт уже никого не удивляет». И то верно. Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать. Все реки текут в море, но море не переполняется: к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь. Все пройдет, пройдет и это, Жозефина Тауровна. Конфета «Жена самурая» с вредными желто-зелеными, как наша тоска, шариками тоже лишь суета сует, и этот факт уже никого не удивляет.

Бедная русская женщина! (Кстати, как тебя там? А! oksana080573.) Бедная русская женщина oksana080573! Что же тебе обещала жизнь и чем обманула, если ты, вместо того чтоб дышать страстно под любимым мужчиной или нажарить в крайнем случае говяжьих котлет, сидишь тут в халате и пишешь в гулкий пустой интернет про сладкую жизнь, которую ты больше не купишь? Кто тебя, сладкая женщина, этому научил?

А я тебе отвечу, дорогая oksana080573, кто.

Иван Сергеич Тургенев. Однажды Тургенев уже отвечал на анкету в 1869 году, а в 1880-м – повторил.

Какая ваша любимая добродетель? – спрашивала его эта самая анкета одиннадцать лет назад.

«Пылкость», – ответил он.

Одиннадцати лет как не бывало: «Молодость» – отвечает он.

Какое ваше любимое качество у мужчины?

«Доброта».

Одиннадцать лет прошло: «25-летний возраст», – отвечает 61-летний старик.

Ваши любимые цвета и цветы?

1869: «Голубой, нарцисс».

1880: «Серый и цветная капуста».

Кем бы вы хотели быть, если бы вы не были сами собой?

1869: «Моей собакой Пегасом».

1880: «Никем».

Ваши любимые поэты?

1869: «Гомер, Гёте, Шекспир, Пушкин».

1880: «Я не читаю более».

Ваши любимые художники и композиторы?

1869: «Рембрандт, Моцарт, Шуберт».

1880: «Я не смотрю и не слушаю более».

Ваши любимые герои в изящной литературе?

1869: «Джульетта».

1880: «Г-жа Коробочка».

Кого вы больше всего презираете в истории?

1869: «Наполеона, Торквемаду».

1880: «Того, кто мешает мне спать».

Чуня теперь тоже не любит, когда ей мешают спать. Раньше была игривой и подвижной: лазила на спинку дивана, когда туда попадало утреннее солнце, брехала, стоя на летнем порожке открытого балкона, на прохожих, терзала в сексуальном смысле плюшевую лису и даже однажды на нее напи́сала в порыве страсти, а теперь все больше спит. Чуня – как старый Тургенев. «Как хороши, как свежи были розы». Кто это кашляет там так хрипло и глухо? Кто это, свернувшись в калачик, жмется к моим ногам? Кто это зябнет, кому это так холодно? И все они умерли… умерли…

Если бы Тургенева спросили, какую он больше всего любит на свете сладость, он бы в первый раз, наверно, написал: «Варенье из луговой клубники, которую раньше варили в имении на гуляфной (то есть розовой) воде». А через десять лет ответил бы: «Конфеты “Жена самурая”».

Кстати, вам, наверно, интересно, что это за луговая клубника на гуляфной воде? Мне вот было интересно, я посмотрел. Это варенье из дикой клубники со слегка затхлым запахом («интересным затхлым запахом», как заметил сам Тургенев), которую тогда и варили на уже упомянутой розовой воде. Гюль – по-арабски «цветок». Чтобы сделать такую воду в домашних условиях, надо было срезать (желательно утром) побольше нежных и жирных роз; освободить их лепестки; поместить потом их в несколько слоев на дно широкой кастрюли и немного залить убитые розы водой. (Именно немного: вода только едва должна покрывать убитые розы.) Закрыть крышкой и довести все это до медленного предкипенья. Помните! Вода не должна закипеть. Нет бурленьям, нет сильным страстям. Пусть булькает там понемногу.

Когда ж через час лепестки потеряют свой цвет – значит, вода готова. Отожмите, Иван Сергеевич, отдавшие свой цвет и свою жизнь лепестки, по необходимости процедите. А теперь заприте эту жидкость в бутылку и спрячьте аромат в холодильник. (В вашем случае, Иван Сергеевич, – в подпол.)

– Ваше любимое кушанье и напиток? – спросили Ивана Сергеевича в 1869 году.

– Кофе и шампанское, – ответил он.

– Ваше любимое кушанье и напиток? – спросили Ивана Сергеевича в 1880-м.

– Все, что хорошо переваривается.

Каков ваш любимый девиз?

1869: «Пусть все идет своим путем».

1880: «Покойной ночи».

Прекрасный и честный Тургенев. Последний самурай.

Если б он жил в наше время, он завел бы себе ник ivan080575 и писал бы свои комментарии под нашими и чужими Fb-постами: «Вы чем моете окна? Тряпкой и брызгалкой? У “Керхера” есть очень удобный оконный пылесос. Я им мою».

Если бы я не знал, что Чуня, когда я ухожу, спит все это время, я бы подумал, что ivan080575 – это Чуня. По интонации.

– Чуня? – спрашиваю я у нее. – Это ты написала про конфеты на сайте?

– Что вы! – отвечает она. – Я же спала.

Ах да, совсем забыл сказать: в наших разговорах она обращается ко мне на «вы», я к ней, разумеется, на «ты» – она же всего лишь собачка, хоть и говорящая.

Я этого дядьку немного побаиваюсь. Он ходит по улицам и разговаривает сам с собой. Люди шарахаются. Никому не интересно чужое безумие. У нас свое есть. Так никто и не услышал, что он бормочет. А бормочет он следующее: «Каждый из нас Вселенная», «Каждому из нас дано несколько любовей», «Количество любовей конечно».

(Я тоже не услышал. Просто придумал сейчас. Может, он бормочет: «Когда вы все передохнете?»)

И вот я представляю, что он дошаркал до своей многоэтажки, вошел в зеленоватый подъезд, доехал до нужного этажа, открыл дверь в квартиру (бывает такой специальный запах старости и безумия, этот запах там явно есть), покормил кошку. Хотя какая кошка? Нет. Кошки нет. Этот дядька совершенно один.

(Кошка мяукнула и убралась из моего рассказа.)

Дядька, оставшийся без кошки, дома тоже бормочет:

– Людям не нравится, когда кто-то тихо говорит сам с собой. Люди боятся, что перед ними сумасшедший. Но я не сумасшедший. Я просто так живу. Я перехожу границы. Ищу трещины бытия, чтоб иногда туда провалиться. Но, вынырнув, понимаю: «Каждый из нас Вселенная», «Каждому из нас дано несколько любовей», «Количество любовей конечно». Это и говорю. Почему меня никто не слушает?

Дядька – больной. От него пахнет. Он снимает уличную одежду, свитер, рубашку, штаны. (Не смотреть на исподнее, не смотреть!) Переодевается в домашнее. Но домашнее пахнет точно так же. Когда-то он пах яблоками и грецким орехом, иногда – молоком. Но юность ушла, молодость унесла с собой половину квартиры, бывшая жена теперь живет в Чертаново, он в Свиблово. Я снимаю квартиру на «Бабушкинской», мне 25 лет, вот и встретились. «Бабушкинская» – хороший район.

Этажом выше живет женщина. У нее муж, двое детей. Женщина хорошо готовит, но у нее роман на работе. Она никогда раньше этого не делала, да и сейчас не делает. Роман пока платонический. Зовут «роман» Виталием. И Виталий, тоже достаточно пожеванный, делает ей всякие знаки: глазки– лапки, улыбки, конфетка к чаю, прикосновения. Она влюбилась.

Кстати, сегодняшняя картошка пригорела.

В этом плюс пельменей. Они всегда получаются. Особенно если с петрушкой внутри. Отличные, надо вам сказать, были пельмени. Теперь таких не делают. Глобализация, стабильность, мелкооптовые пельмени сожрал супермаркет. Я их очень любил. Жил в съемной квартире на «Бабушкинской» и любил. Самая моя сильная любовь была. И, как и положено самой сильной любви, – уплыла.

Дядька варит уплывшие пельмени, не подозревая даже о существовании вышеэтажной женщины. А у нее драма. Им негде. Они и целовались только три раза, причем женщина очень боялась, что кто-то увидит, но ведь не школьники уже, время-то идет – понятно, что где-то надо того-самого: башмачок со стуком на пол, жар соблазна, два крыла.

Однажды она рассказывает об этом своей племяннице.

– Света, я влюбилась.

Она говорит слишком громким голосом, сбивчиво, в восторге от собственного бесстыдства (племяннице! она же должна являть пример, и всегда являла: «Светочка, я вышла замуж и всем довольна!»), у нее некрасиво зарозовели щеки, нос еще больше удлинился, но волосы, волосы – ее гордость. Волосам не стыдно, они так же лежат густой волной. Может, он на волосы и запал?

Светочке не до тетки. Но ей смешно. Она уже жила с парнем, жила со вторым и даже с девушкой. Все эти мучения старой тетки для нее уморительны. Но потом ей становится ее жалко.

(Тут незаметно – с легким скрипом – открывается новая прореха бытия, новая щель: мироздание помнит добро, и однажды, лет через десять, Светочке тоже повезет – ее рак будет операбельным.)

Света подходит к окну (дело происходит в ее, Светиной, съемной квартире), закуривает (теперь можно, тетка уже не будет морщиться, она сама попала: запятнанный ментор – не ментор, облетели твои крылья, непорочный ангел) и говорит:

– Тетя Лена, я рада. Нет, правда. Жизнь слишком коротка.

Тетя Лена, как верный щенок, смотрит на Светочку снизу вверх. (Она сидит на кухонном табурете, Света стоит у окна – по-другому просто и не получится.)

– Слушай, – продолжает Света. – Ну давай я дам вам ключ? Сама уйду на три часа. Потом ты его проводишь (чтоб я не смотрела, не была свидетелем, чтоб не мучило это тебя, да и мне соучастником быть не хочется), я вернусь, и ты передашь мне ключ. Или просто бросишь его в почтовый ящик.

«Она посмотрела на меня темными, как осенняя вода, глазами (там была такая тоска соблазна, такой стыд, такое желание сказать «да»), – вспоминала потом Светочка, – и ответила после паузы то, что я и не предполагала услышать. “Нет, я не могу”, – сказала она».

Граница оказалась не перейдена, монетка в щель не укатилась. Башмачок не упал со стуком.

Данте не знал тетю Лену, Светочку и меня. Но меня бы он поместил в круг третий. Там в адских муках находятся те, кто при жизни несдержан в еде. Обжор поливает холодный дождь, под ногами у них вечная грязь. Стражем к обжорам приставлен адский пес с тремя головами – Цербер. Те грешные души, что попадаются ему в лапы, он обгладывает.

– Вспомнишь ты свои пельмешки! – будет говорить мне Цербер. – С петрушкой внутри!

– Хрум-хрум, – ответит ему моя обгладываемая им душа.

И пельмешки, как раньше, всплывают в кипящей воде. Но тщетно. Их заливает холодный дождь. Никогда им не свариться. Разве это не мука?

А тетя Лена будет мыкать свое горе – не в третьем. И не во втором. Где маются души тех, кто изменил своим мужу или супруге. И где буйствует вечный ураган. Тетя Лена будет в раю.

Вот только зачем? Что ей там вспомнить? Что однажды – в земной юдоли – она свой свод законов соблюла? Интересно, жалеет ли она теперь, постарев, об этом? Жизнь всех их распихала по разным карманам, времена тогда были тяжелые: как ларек со сникерсами и искусственными фаллосами, стояли темные девяностые; лабораторию, где они были вместе с ее несбывшимся любовником, расформировали; потом и пожилая жизнь пришла.

Но пока мы еще не умерли, мы все спим. Спим в нашем 1995 году. Спит на своем этаже женщина Лена, сплю я, спит безумный старик (это же Харон, а вы и не поняли).

И спит на другой стороне земного шара поэт Чарльз Буковски. Спит на своей американской земле. Он же умер в 94-м. В возрасте 74 лет. Умер состоятельным человеком. Что ему эта наша сорокалетняя женщина? Что ему этот безумный русский старик? Которые живут на «Бабушкинской»? Что ему я? Что нас связывает? Сказать? Скажу. Кошки.

Помните ту выкинутую из рассказа кошечку? Она ушла и не вернулась. А у Буковски их было целых шесть.

Шесть кошек и один ад.

Один на всех. На Чарльза, на будущую райскую женщину с верхнего этажа и даже на дурно пахнущего старика. Это все там есть, в одном его стихотворении (правда, оно летнее, но что с них, американцев, возьмешь, все у них не как у людей). Собственно, это стихотворение так и называется – «Ад».

прохладная летняя ночь.неподалеку простерся, содрогаясь,ад.я сижу на стуле.cо мной шестьмоих кошек.я беру бутылку воды,делаю большой глоток.все будет гораздо хуже,чем сейчас.и гораздо лучше.я жду.

Не ждите. «Каждый из нас Вселенная», «Каждому из нас дано несколько любовей», «Количество любовей конечно».

Помните об этом.

Возьми ключ. Скажи человеку «да». Почувствуй через тонкую ткань его рубашки сильно бьющееся сердце. Проведи рукой по его волосам. Скоро от нас ничего уже не останется.

– Чуня. Что ты поняла из этого моего рассказа?

– Что вы правильно меня купили. Сказали «да», в сущности, первой встречной.

И, кажется, Чуня права.

Николай II, как известно, любил породистых собак. Для его псов даже построили недалеко от дворца специальный питомник. Первой собакой у 17-летнего будущего императора стал кобель породы колли. Назвали его Ворон. Даже через год, когда цесаревич отправился в кругосветное путешествие, ему все время докладывали, как там Ворон: не загрустил ли, что ел.

Пес сдох через пять лет.

А потом в жизни Николая II была другая запись, точнее, надпись. Но обо всем по порядку.

Так советует одна хозяюшка в интернете.

Чтобы убрать эту надпись, майонез не подходит. «Nicky 1902 looking at the hussars» – нацарапано бриллиантом на стекле одной из комнат в Зимнем дворце на втором этаже. Ники смотрит на гусар. Nicky 1902 – прям как имя для пользователя соцсетей.

Высоко от пола, видимо, встав для этого на подоконник или просто на стул, императрица Александра Федоровна написала эту фразу про своего мужа императора Николая, в которого была тогда влюблена. Несмотря на все потрясения: революцию, Гражданскую войну, разруху, ремонты дворца и ленинградскую блокаду, – стекло, через которое Николай и Александра смотрели на гусар, уцелело.

Гормоны – великое дело. Майкл Либовиц, американский психиатр, выстроил целую теорию про влияние фенилэтиламина на отношения между любовниками. Когда люди только влюбляются друг в друга, у них в организме происходит фенилэтиламиновая вспышка. Это такая природная ловушка – «чтоб не сорвался». Люди еще не знают друг друга, еще не притерлись, и, чтоб это произошло максимально гладко, организм начинает вырабатывать нужный гормон в достаточных количествах. Тогда тяга влюбленных становится похожа на одержимость.

Но у некоторых людей, даже когда проходит время, эта одержимость друг другом не исчезает. То ли фенилэтиламин дает сбой и продолжает «омывать» клетки, то ли другой эндогенный наркотик опиоидной группы – эндорфин, пришедший ему на смену, начинает свое действие и возникает стойкая зрелая зависимость, то ли действительно бывает вечная любовь без всяких гормонов. И никакой вселенский майонез не в состоянии смыть старые наклейки с твоего холодильника.

Это пишет Александра своему мужу, когда у них уже пятеро детей (мы знаем дальнейшую судьбу этих детей). А Николай пишет ей свое:

Вообще-то майский ландыш – ядовитое растение. Причем ядовитым там является все: и стебель, и чашечки цветков, и листья. Отравление ландышем – явление не такое уж редкое. Но Николай об этом не знает.

Александра:

Пишет она по-английски.

И как summary этой love-story в двух репликах:

Можно по-разному относиться к царской семье, но история удивительная: время изуродует тебя, майонез смоет твои краски, отслоит бумагу, оторвет от родного холодильника, но через тебя все равно будет бить свет. Никки смотрит на гусар. Алмаз режет стекло, но это стекло даже время не берет.

Впрочем, на этом мне придется прервать эту трогательную историю. Николай II очень любил свою семью и породистых собак, а вот простых людей и дворняг – не очень. К дворнягам император испытывал непонятную ненависть. Даже зачем-то их отстреливал.

Сохранились в истории сведения, как последний русский император массово истреблял собак не только в окрестностях Петербурга, но и за его пределами. В отчете об императорской охоте за 1902 год засвидетельствовано, что он в рамках охоты истребил 899 собак, а в 1911 году – 631. Помимо собак, Николай II зачем-то еще убивал кошек и ворон. Это записано в его дневнике.

Накануне прибытия императора к месту охоты представители дворца призывали крестьян сдавать за плату собак и кошек. Всей этой живности предстояло пополнить число царских трофеев. Так, в 1892 году мишенями Его Величества стало 899 бродячих собак и 1322 кошки. Вот такой вот ландыш. Серебристый, как пуля.

Впрочем, пространству и времени нет до наших маленьких человеческих жизней и жизни собак и ворон никакого дела. Алмаз режет стекло; что уж говорить о простых тканях и нашей телесности. Зияют себе прорехами.

Шел на днях по улице к Чуне, навстречу мне старушка.

– Скажите, где тут Елоховский проезд? – Громко так старушка говорит. – В какую хотя бы сторону?

– Туда, – махнул я рукой и дальше иду.

Потом подумал: что ж я ей не помог?

Повернулся, догнал ее:

– Подождите, – говорю. Набрал адрес, стал по картам в телефоне искать. – Ну Елоховский проезд, в принципе, здесь.

– А дом три?! – кричит. – Дом три где? Туда?!

– Подождите, – говорю, еле сдерживаясь. – Я же ищу.

Тогда она прикасается к моему рукаву и опять кричит резким голосом:

– Вы, наверное, думаете, что за наглая старуха: вы ей помогаете, а она кричит! Не обижайтесь! Я теперь просто по старости плохо слышу, вот и кричу!

– Я не обижаюсь.

Нашел ей дом (он совсем рядом оказался), говорю:

– Да вот же он, через два здания.

– Спасибо!

Пошла она дальше, я – тоже. В свою сторону. Через метров двадцать повернулся, посмотрел, как она там, не заблудилась ли, а она уже к нужной двери подошла, открыла ее, почти зашла, но остановилась и мне издали помахала.

А я – ей.

Так мы с бабушкой залатали хотя бы одну прореху равнодушного ко всем – ко мне, к ней, к невинно убитым 899 собакам и тысяче кошек – серебристого, как пуля, бытия.

А вот Чехов, в отличие от Николая II, такс любил. И никаких животных не убивал. Все знают его знаменитую фотографию то ли с Бромом, то ли с Хиной (так звали его двух собак).

Так пишет в своей книге «Жизнь с Антоном Чеховым» Рейфилд Дональд.

А сам Чехов пишет:

Таксы быстро устанавливают свое главенство: вот и тут, в Мелихово исключения не будет. Гоняли кур и гусей, приставали с просьбами к людям, манипулировали и попрошайничали.

Домочадцы поражались:

Но вот такса перестает приставать к хозяину дома и выбегает из гостиной. В коридор. Он длинный и темный. Гости вспоминали, что тогда он освещался керосиновыми лампами.

Такса мчится дальше. В ту часть дома, которая называлась родительской. Там комнаты отца, матери и столовая. Напротив комнаты Евгении Яковлевны (матери Чехова) находился «пудр клозет», а в конце коридора – дверь черного хода: именно оттуда выбегают горничные, когда выполняют поручения, оттуда же старушка Марьюшка, кухарка у Чеховых, выносит дымящийся самовар.

Таксе нравится эта беготня. Она рыщет мимо сундуков, покрытых домоткаными покрывалами, – в сундуках сложены салфетки, скатерти, рубашки Антона Павловича, прочая хозяйская материя. Когда гостей в этом доме слишком много, на сундуки настилаются матрасы, и гости спят прямо в коридоре.

Такса бежит дальше. Но вот в эту комнату ей нельзя. Это комната отца, Павла Егорыча, она вся завешена лекарственными травами и фотографиями.

Дверь в эту комнату всегда плотно прикрыта, из-за двери часто можно услышать церковные песнопения, иногда раздается стариковский кашель, иногда – звуки скрипки, пахнет ладаном. Павел Егорыч не любил туда пускать, особенно совсем посторонних.

Религиозная честность отца Чехова всегда доходила до крайности. Однажды, еще в Таганроге, в бочке с подсолнечным маслом утонула крыса. Вместо того чтоб выловить крысу и продавать масло как ни в чем не бывало, он пригласил в дом священника, и при всех крысу извлекли за хвост из бочки, а масло освятили. Правда, гости потом ничего не ели за столом, а Павел Егорович удивлялся.

Такса поворачивает обратно и возвращается в столовую.

Здесь высится буфет. Он резной, рядом с ним стоят кресла: вместо спинок – дуги из конской упряжи, вместо ручек – топоры, вонзенные в березовые поленья, на сиденьях – руковицы. Ножки же заканчиваются копытцами. Перед отъездом в Ялту Чехов подарил этот буфет мелиховскому старосте. Потом он переходил по наследству. Дожил до наших дней. А в 1980-х годах вернулся в дом.

Двенадцать ударов в колокол – и гости заполняют уютную столовую с дешевыми обоями «под дуб», с большим резным буфетом, чайным столиком с начищенным самоваром, рассаживаются за столом, споря, кто же сядет возле Антона Павловича.

…22 марта 1897 года, ужиная с Сувориным в «Эрмитаже», Чехов, не успев притронуться к еде, вдруг прижмет ко рту салфетку и укажет на ведерко со льдом, потому что из его горла потоком хлынет кровь. Дальше цитата:

А самого Чехова привезут хоронить из Баденвейлера, маленького курортного городка на юге Германии, в Москву в вагоне для устриц.

В вагоне будет лед – Чехов ведь умер летом, 15 июля, а везти надо было далеко, так что все понятно. Но все равно какой-то «Господин из Сан– Франциско». Эти устрицы долго не будут давать никому покоя. Например, Горький бесился и письменно скрежетал зубами.

Бедная Кукареткина. Жила себе как могла, может, ничего плохого в своей жизни не сделала: хорошо готовила, была верна мужу, родила детей, муж умер, потом и она умерла – и стала деталью. Комическим вензелем. Доказательством всегдашнего ужаса русской жизни. Всего лишь из-за смешной фамилии. «…И похоронен рядом с могилой вдовы казака Ольги Кукареткиной». Бугага.

Было бы написано на ближайшей могиле «Апполинария Успенская», никто бы и не дернулся. А тут – караул, каракули, кукареку.

А еще – устрицы. Точнее, вагон из-под них.

Но нам, как всегда, интересны эти усмешки судьбы. Этих усмешек там будет много. И ни одной собаки.

…Когда Чехов умирал в Баденвейлере, в ночь с 14 на 15 июля 1904 года, к нему вызвали врача. Врач прибыл к больному, поднялся на второй (плохо освещенный) этаж и увидел Чехова. Врач, наверное, и не знал, кто это такой – Чехов, как и не знал того, что всему предшествовало.

А предшествовало вот что.

Чехов умирал в гостинице. В этом доме, который и не дом, а так, пристанище, Чехов метался в бреду, разговаривая в своем тумане с каким-то японским матросом, и вдруг несколько раз явственно повторил слово «устрицы». Потом резко очнулся и впервые сам именно в этот момент попросил послать за врачом.

Что это было? Почему – устрицы? Что за дурные рифмы, о которых Чехов не мог догадаться?

Прибывший доктор стал его успокаивать и попросил принести шампанского. Чехов сразу все понял. «Я умираю», – наверное, подумал он. Чехов же был врач и знал эту старинную врачебную традицию. «У постели умирающего коллеги врач непременно предложит шампанского, чтобы сделать уход того более легким и светлым». Чехов выпил все шампанское, сказал, что давно этого не делал, повернулся – и умер. Ольга Леонардовна даже не заметила, что он перестал дышать, потому что в этот момент в комнату невесть откуда влетела бабочка: огромная, черная, ночная, стала метаться судорожной тенью, обжигая крылья о стекло электрической лампочки, и Ольга Леонардовна принялась ее выгонять.

Шампанское, бабочка – все это понятно. Даже по́шло. Но эти устрицы. Этот повтор судьбы.

Вот это и было гениальным.

Так написал Чехов в письме врачу Николаю Оболенскому 5 ноября 1892 года – еще не зная, что это будет уже не комический вензель, а вселенский.

У нас тоже такой вензель был. Давным-давно, когда жизнь еще не ломала себе хвост и не слепла, я, собираясь в дальнюю поездку, чтобы не травмировать Чуню, выставил провожающего с чемоданом за дверь (Чуня не доверяет моим чемоданам), а сам сделал вид, что остаюсь, сел на диван, демонстрируя этим Чуне, что опасность миновала и я никуда не еду.

Через минуту в темном коридоре я стал спешно надевать черные ботинки (у меня там стояло две пары: зимние и осенние), путаясь в шнурках и глухо ругаясь.

Чуня лежала под пледом и сверлила меня взглядом.

Сказав: «Жди меня! Скоро вернусь!» – я закрыл за собой дверь, услышал вой собаки и через пять часов был в Париже.

На третий день после прилета, на Коровьем острове, устав ходить по чужой, на непонятном языке говорящей стороне, я сел на скамейку у каменной стены, бросил взгляд на свою обувь и увидел, что уехал в разных ботинках.

Когда нам придется умирать, мы попытаемся обмануть наших близких, наденем разные ботинки, улетим черт знает куда, сядем на лавочку и тупо уставимся на воду реки. К нам подойдет человек, и мы, повинуясь странному порыву, зачем-то пожалуемся ему:

– Я тогда случайно надел на ноги разные ботинки.

– Это не важно, – ответит Харон.

А из его лодки навстречу нам выбежит виляющая всем позвоночником от радостного перевозбуждения наша собака.

Мне ее подарили перед Новым Годом, на день рождения. Я родился в самый короткий день в году, и день рождения с новогодними праздниками у меня с той поры как-то сливается.

– Это драгоценная лиса, – сказал мой друг. – Ее по моему заказу сделал мой хороший товарищ. Он делает авторских кукол, настоящие произведения искусства. Китайская лиса – твой тотем. Вот она и будет тебя защищать и опекать. Если наступят трудные времена, ты сможешь ее продать или заложить: она дорогая.

В сложно оформленном огромном пенале-коробке, стоящем длинной стороной вверх (черный лак, серебряная вязь, сероватая парча и цветочная инкрустация вокруг черного окошечка-иллюминатора), была заключена лиса. С бледным фарфоровым кукольным лицом (лиса – это ведь оборотень, у нее не лисья мордочка), в черной пуховой невообразимой шубке и с аквариумом-животом, где застыли золотые рыбки. Произведение искусства, авторская работа: друг даже что-то продал, чтоб мне эту лису сделать.

Она испугала меня.

Так у меня написано в неоконченной поэме «Небесная лиса улетает в небеса» (она есть в конце книги). Там Чуня тоже участвовала. Тоже умирала, как и я. Но сейчас не об этом. Сейчас о лисе.

Китайская лиса-оборотень – это и есть настоящий Новый год. Плещутся в ее стеклянном животе золотые рыбки, шевелят хвостами, обещают удачу. Но самое главное знаете что? Что в возрасте пятидесяти лет лисица может обернуться молодой земной женщиной, а в сто лет – прекрасной земной девушкой. Только это будет не простая женщина и не обычная девушка, а с невидимыми рыбками в животе: будет смотреть из-под полуприкрытых век, сиять черными глазами, будет знать обо всем, что происходит за тысячу километров, сможет даже заколдовывать людей, сводить их с ума. Но иногда – и приносить удачу.

Такая вот лиса-счастье.

…Мы проснемся ранним утром на новогодней неделе и поедем в Венецию.

Троюродные сестры моей лисы в ярких старинных нарядах и кружевных полумасках будут слегка кланяться нам, затянутые в атлас кавалеры белозубо заговаривать с нами, все вокруг шептать на непонятном нам языке про когда-то бывший реальный праздник – Сатурналии, названный так в честь древнеримского бога Сатурна, покровителя вечного, как Новый год, земледелия. Этот древний, как и сама империя, праздник справляли как раз в декабре, в дни зимнего солнцестояния. И каждый становился тогда на короткий срок равен самому себе и другому: раб – своему господину, хозяин – рабу, и каждый мог сесть с каждым за один праздничный пьяный стол. Тут-то и пригождались разноцветные странные маски. Можно было творить праздник минутного братства.

Когда же пришли новый век и новый год христианства, праздник слегка изменил наряд: больше никто не тревожил древнеримских богов. Люди просто, сбросив тяжесть Средневековья, смеялись, флиртовали и пели.

И китайская моя лиса неузнанно скользила меж них, и рыбки в ее новогоднем стеклянном животе плескались и били припасенными на черный день золотыми хвостами.

– Знаешь ли ты того, с кем делишь пищу, кров и постель? – спросил в другом времени и в другом краю света даосский монах одного крестьянина (монах догадался, что жена приютившего его на ночь хозяина – новогодняя лиса).

Улыбнулся крестьянин:

– А станет ли мне от этого знания легче?

Задумался даос, покачал головой и, ничего не сказав, пошел своей дорогой.

А оборотень-лиса (это и была древняя Чуня) еще долго смотрела бродячему даосу вслед. И в кулачке у нее был зажат нетреснувший новогодний шарик.

Хотя стеклянные новогодние игрушки в то время в Китае еще не делали.

…Кстати, про Венецию. Кажется, это было у Саши Соколова. То ли в «Между волком и собакой», то ли в «Школе для дураков». Философей. Слово-гибрид, слово-бабочка, слово-фея. Соловей мысли. Мысль порхает, поет, свиристит. Фея машет волшебной палочкой.

Озарила такая палочка и меня.

Кошки, как известно, сопровождали Бродского всю жизнь, и он относился к ним с особенной любовью. Собак как-то не часто жаловал, а про себя писал, что в следующей жизни хотел бы быть котом. В каких-то воспоминаниях, например, упоминается огромный и буйный кот Глюк, который жил в Комарово у соседей Анны Ахматовой и с которым Бродский дружил. Да и сама Ахматова заметила однажды схожесть этого рыжего котищи с Бродским.

И вот приехал я в Венецию, в этот город Бродского, только сфотографировал первую чайку, как мне написал в личные сообщения мой виртуальный знакомый.

Я пришел. Если идти от Сан-Марко, то надо нырнуть под огромные часы на часовой башенке (где синий циферблат с зодиаком) и по улице этой пройти прямо, до упора. Это 150 шагов. (Так и было написано в сообщении: я честно шаги отсчитал – ровно 150.) От белого фасада церкви Сан-Сальвадор юркнуть налево в проход, перейти маленькую площадь по диагонали наискосок, миновать мраморный колодец, перед собой увидеть справа ресторанчик, прямо по курсу – тупик с калиткой (иногда открыта, иногда закрыта на щеколду, но никогда не заперта).

Дошел, свернул, юркнул, отсчитал, написал. И вот я здесь, в доме XIII века, рядом с Сан-Марко, в здании, куда до меня хаживал Данте к тамплиерам.

В старинной трехъярусной квартире с выходом на крышу, в компании писателя, самого́ похожего на кота, и какой-то невозможно красивой барышни (странная, мерцающая, немного ломанная), был накормлен лучшей пастой с морскими гадами, напоен вином и одарен книгой.

В зеркале «подуставшего барокко» начала XVIII века три часа отображался мой нечеткий силуэт, потом навсегда исчез, а книга со мной осталась. Я открыл ее, а там – одно из самых музыкальных свойств Венеции: возвращение тебе звука собственных шагов, пространство, наполняемое живым контрапунктом, узкие улочки, свернутая эстетика, неожиданно выскочившая набережная. Ну и Бродский.

Есть люди, которых узнаешь со спины. У витрины почему-то дамских шляпок стоял человек, согнувшись, явно не шляпки разглядывающий, словно склонившийся и забывший зачем. Но автор «Метафизики Венеции» как-то вдруг сразу понял: это бродская спина. Намек случая, подарок судьбы, палочка фей.

«Неужели это бессмертный Бродский может вот так стоять тут и пялиться на дамские шляпки?!» – выпалил Глеб Смирнов с развязностью, которая ему не свойственна, но уж такой призрачный момент был. Все мы в час меж волком и собакой бываем на себя не похожи.

«Ну Бродский, Бродский», – ответил тот, не разгибая спины.

Так они познакомились и встречались еще несколько дней у общих друзей. Один раз просто сидели за уличным столиком кафе.

Вот и он сам из этих крылатых пород. Он ведь даже не был по-настоящему захоронен в Нью– Йорке, где умер 28 января 1996 года. На кладбище в Верхнем Манхэттене была всего лишь ниша в стене, куда вдвинули гроб и закрыли плитой. Через полтора года гроб опустили в землю уже здесь, в Венеции, на Сан-Микеле.

– пишет Петр Вайль.

А в первый раз Бродский приехал в Венецию на Рождество. В 1972-м. Поселился он в пансионате «Академия». Графиня Джузеппина Дориа де Дзулиани выбрала ему это место.

Именно этот пансион «Академия» и увековечен в стихотворении «Лагуна». К слову сказать, сам пансион ему потом не понравился. «Я не поселила Бродского в своем доме, потому что у нас шел ремонт. Но каждый день он приходил к нам и часто с нами обедал и ужинал, – рассказывала графиня. – “Потолок… потолок… потолок”, – повторял он, разглядывая мой дом. Потолки у нас были шестиметровые. В доме многое ему казалось китчем, что он также неизменно ставил мне в вину», – вспоминала она.

В общем, пансионом он остался недоволен.

…Когда-то Бродский, вспоминая себя двадцативосьмилетнего, еще в СССР живущего, написал:

Но так не получилось. Ни вышибить себе мозги, ни умереть тут от естественных причин. Пансион не только якобы отдавал мочой, но был еще чем-то похож на монастырь. Чопорные старушки, небольшие комнаты, скушь и гладь. Однако на самом деле Бродский был абсолютно счастлив. И пусть ночь была ветреной, но в нос бил этот запах мерзнущих водорослей: то ли свежескошенная трава, то ли елка с мандаринами. Когда Бродского привезли в пансион и оставили одного, он несколько минут разглядывал мебель, а потом «завалился спать». Не знаю, как прошла его ночь, но, когда он проснулся на следующий день, он должен был почувствовать себя снова ускользавшим в блаженство.

А в 1977 году повезло еще одному отелю – правда, отель об этом не узнал (мало ли в нем было постояльцев), просто приютил на время, потом отпустил и забыл.

Отель «Лондра», набережная Скъявони. Это Кастелло. Я в свой последний приезд тоже забрел туда. Он оказался совсем иным, нежели район Сан– Марко или даже мой любимый Канареджо. В какой-то момент мне показалось, что я в Питере, на Васильевском острове (нет, тут не надо искать никаких параллелей с «приду умирать», он правда похож на начало Васильевского острова). Это такие нескученные рабочие кварталы города, там много воздуха, мало туристов, и Бродскому они напоминали Малую Охту (ну Бродский был ленинградец, ему виднее).

Иду мимо старых, не самых вылизанных домов, смотрю на белье, которое сушится на веревках балконов, как иногда сушится и в Москве. Упираюсь в какой-то шлагбаум. Дальше не иду: вдруг там какая-нибудь военная база?

Кстати, удивительное дело: я видел в Венеции много собак, однажды даже в центральных улицах – высокого господина, запутавшегося в трех великолепных борзых, а вот кошек почти не видел. У Бродского, однако, другое зрение:

…А теперь Бродский уже привык к своему «дому», он тут хозяин, показывает любимые места случайному попутчику.

Скользят две тени (одна – уже навсегда ушедшая из этого солнца, и вторая – слава богу, живущая), старшая тень что-то явно говорит молодой, молодая слушает. Это первая тень знакомит вторую с Достоевским.

Глеб Смирнов и Иосиф Бродский переходят через один мостик (тот, который ближе к площади Санта-Маргарита), и вдруг первая тень (вы же помните, мы смотрим на тротуар, который даже тротуаром назвать нельзя – мостовых-то нет) останавливается и говорит, мотнув как-то снизу головой: «Узнаёте?» Собеседник тени видит один из домов, выдвинутых к воде, причал этого дома, арку причала, которая венчается каменным лицом. Горельеф. Профиль белого камня развернут к людям-теням в три четверти. Этот профиль мужской: очень высокий лоб, борода. «Неужели не узнаете? – спрашивает Бродский. – Это же Достоевский».

Делай книксены, не делай, а Бродский прав. Это Достоевский.

Прямо с портрета Перова, только борода погуще: Венеция – влажный город, вот и закурчавилась.

Но самое поразительное не это. Оказывается, этот район, Дорсодуро, весь зациклен на классиках русской литературы. Пушкин и Гоголь тоже найдены.

Потом тени исчезают, остаются люди, два человека сидят за столиками очередного уличного кафе, и собеседник Бродского выстраивает в речи свой настоящий дом – огромный, как город, привычный и компактный, как хозяйский комод.

– Венецию осматриваешь деловито, – говорит собеседник Бродского. – Как будто это все твое, но еще не верится, что тебе ее подарили. Все это. Так осматриваешь внутренние покои большого замка, во владении которого состоишь со вчерашнего дня. Хозяйски прохаживаешься по анфиладам, заглядываешь в чуланчик, примечаешь непорядок, неполадки.

Я сидел в гостиной дома Глеба Смирнова, и да, он говорит именно так. Он мне даже показал крышу – с нее было видно кампаниллу Святого Марка, – пригласив туда так же витиевато. И тут теперь могла бы быть долгая цитата из ответа Бродского, которая не была бы его речью (мы помним фразу Ахматовой, что точную передачу прямой речи в воспоминаниях надо приравнять к уголовному преступлению), но ее нет, а в короткую фразу, в эту прямую речь его мы должны поверить.

– О, тогда я сейчас вам покажу потайной чуланчик.

И вот Бродский встает и ведет своего недолгого приятеля через Санто-Стефано, откуда они потом поворачивают влево, туда, в глубину, где белеет фасад палаццо (барокко, еще не уставшее), стены которого гудят, потому что Консерватория. Нырнули еще куда-то, скользнули мимо безрукой статуи и ниши, попытались быть остановленными кованой калиткой, но она оказалась не заперта, толкнули ее – и дальше, дальше, мимо гигантских колонн «в узкой темной расщелине без просвета», и вдруг раз – и обрыв склейки: впереди уходящая ввысь белоснежная многоярусная аркада.

– Дарю, – говорит Бродский. – Самая грандиозная подворотня мира.

И ты веришь, что это именно его речь.

А с Фрари (этим огромным комодом как будто из красного дерева, а на самом деле кирпича) Бродскому и Смирнову не повезло. Когда они дошли, выяснилось, что туда не пускают.

О, как жаль. Фрари – какой-то очень «бродский» собор. Огромный, многоплановый, готический, с перекладинами-ребрами под потолком между колонн. Ну и там Тициан. «Вознесение Пресвятой Богородицы». И неслучайно он туда повел своего молодого знакомого.

Между этими строчками Бродского – хозяина Венеции и строчками его друга Рейна – гостя – целая бездна.

Там, где у Бродского свет и раковина, у Рейна банальная туристическая открытка – со всем набором. А Бродский даже привередничает неожиданно. Любимый уголок Иосифа Бродского – площадь перед церковью Санти-Джиованни-э-Паоло и Скуолой-Гранде-ди-Сан-Марко.

Но мы туда не пойдем. Мы повернем от Фрари и пойдем в сторону гондольной переправы. На другой берег Большого канала. Хотя какие «мы»? Это Глеб Смирнов туда с ним пойдет, но потом отстанет и он.

И больше автор этих строк Бродского уже никогда не увидит. Скользнет Бродский огромным котом, исчезнет в сиянии тонущего города, и только струмкая борзая зарычит, ничего не понимая: почему ей примерещился гигантский кот? Что это за дурные параллели с, кажется, не любимой Бродским булгаковской книгой «Мастер и Маргарита»? Или, может, эта была просто ускользнувшая наконец от всех нас китайская новогодняя лиса?

«Я очень люблю маленьких детей, котят, розы и драгоценные камни», – сказала как-то писательница Людмила Петрушевская в одной из телепрограмм. Или не сказала и это за нее придумал писатель Евгений Степанов. Теперь ведь не разберешь. Живем в мерцающих зеркалах. Все призрачно, туман, дорожка не видна. Или вошел с мороза в тепло, очки запотели. Но если очки протереть, опять вылезет правда. Вот как моя.

Я люблю только драгоценные камни. Но мне их никто не дарит.

Поэтому на досуге пришлось заняться вопросом знаменитых домашних животных. И выяснить, у каких писателей кто жил. И что это о самих писателях говорит.

Вот, например, Маяковский. Владимир Владимирович очень любил бульдожек. И даже одну из них – Бульку – привез из Парижа. Булька оказалась плодовитой, и поэт революции вынужден был время от времени пристраивать щенят по знакомым. (Уж не знаю, с кем там ее вязали. Наверное, с какой-то другой породой. Например, с пуделем. Но бастардов разбирали, видимо, как горячие пирожки. Все-таки сам Маяковский!) В день, когда Маяковский свел счеты с жизнью, бульдожка выкармливала очередных новорожденных щенят. Но Маяковский не Есенин. Он ей стихов не посвящал.

Кажется, Ричард Докинз однажды написал: «Было бы интересно прочесть историю человечества, увиденную глазами женщин». Интересно было бы прочесть историю мира, написанную от лица собаки.

«Я кормила щенков, вдруг раздался выстрел». Стоп.

В нашем деле самое главное – дотошность. Проявим же ее.

У Маяковского было две квартиры. На Лубянском проезде – комната. Иными словами, рабочий кабинет. Там он писал. Например, это:

И в Гендриковом переулке, где он жил с Лилей и Осипом Бриками. У меня вопрос. Где жила Булька? Ни слова в Большой Истории. Большая История говорит только о людях. Ну, проследим тогда за ними, людьми.

…14 апреля 1930 года Маяковский, как известно, покончил с собой в кабинете на Лубянке. Борис Пастернак, узнав о случившемся, сразу примчался туда. При нем же тело Маяковского перевезли в Гендриков переулок, куда Пастернак отправился следом на трамвае.

Отправимся за Пастернаком и мы.

Где Булька? Выла ли она? Бросалась ли на приходящих? Тихо скулила? Где щенки? Слизывает История своим гладким, как у собаки, и своим шершавым, как у кошки, языком память о них.

Нет тебя, Булька. Только люди с их грубыми сапожищами и стоптанными ботинками. На которые ты так, по-видимому, любила прыгать. Допрыгалась.

Но вот опять кто-то звонит в дверь. Это опять Пастернак. Вечером того же дня он снова пришел в Гендриков. Стоит в прихожей, смотрит потрясенными глазами.

Наверное, на прощание жизнь повиляла хвостом. Но ее опять, эту жизнь, никто не заметил. Прощай, бульдожка!

Неизвестно, кстати, кто взял к себе собаку после смерти хозяина. Было бы логично предположить, что заботиться о Бульке стала Лиля Брик, но таких свидетельств современники не оставили.

Все-таки Белла Ахмадулина была повнимательней к животным.

Примечательно, что, как зовут эту давно уже умершую теперь собачку, мы знаем (Тошкой), а как этих, тоже умерших уже, дорогих людей – нет. Вот вам История, написанная животным. Так и должно быть на самом деле. Феминизм против мужского шовинизма. Святое Евангелие от Марии Магдалины, апокриф от матери Христа, история Троянской войны, увиденная глазами Елены. Одинокие слезы стареющей Екатерины Великой в ее будуаре, когда она велела жениться ее фавориту, который слезно просил его из любовников отпустить. Это уже все есть.

Так пусть будет и со зверьем.

Великая Отечественная война, увиденная глазами болонки. Великая Социалистическая революция – глазами расстрелянных вместе с царской семьей французской бульдожки Ортино и королевского спаниеля Джимми. (Они подняли вой при расстреле и тоже были убиты.) Новейшая история, поведанная лабрадором Конни.

Впрочем, история сталинских лагерей от имени собаки все-таки описана. Георгий Владимов, «Верный Руслан».

…Однако Руслан подчинился и пошел. Он прошел немного, услышал, что хозяин не идет за ним, и оглянулся. Хозяин уходил обратно в зону, через проход, проделанный трактором, держа автомат за ремень, так что приклад волочился по снегу. И, глядя на его ссутуленную спину, Руслан почувствовал вдруг, что и автомат, и сам он больше не нужны хозяину. От отчаяния, от стыда хотелось ему упасть задом в снег, задрать голову к изжелта-серому солнцу и извыть ему свою тоску, которой предела не было. <…> Но приказ хозяина был все же приказом, хотя и последним, поэтому Руслан побежал один по белой дороге к темному иззубренному горизонту.

Если Бог уничтожит людей, что же делать                                             котенку?..«Ну пожалуйста, – тронет котенок всевышний                                              рукав, —Ну пожалуйста, дай хоть пожить на земле                                           негритенку —Он, как я, черномаз и, как я, беззаботно лукав…<…>Даже если собаки откуда-то выбегут с лаем,Будет весело мне убегать от клыкастых собак,Ибо все мы друг с другом в веселые игры                                                    играем —Даже те, кто, как дети, попрятались в темных                                                   гробах…»

Этот текст написал Вениамин Блаженных. Кстати, у него в доме не было кошек и собак, которых думали там найти хоть в каком-то количестве (например, одна штука) читатели и поклонники его стихов. «Начитавшись стихов Вениамина Михайловича, я думала, что его дом будет полон собак и кошек. Но никакой живности не было». Зато в стихах их предостаточно. Пророк бессловесных тварей. Евангелие от Лесси.

А еще про собак и кошек, приговоренных к уничтожению, написал Варлам Шаламов, еще один реальный мученик великого XX века.

Дорогая Надежда Яковлевна! – написал вдове Осипа Мандельштама Шаламов в августе 1965 года. – Кошку мою Муху убили. Застрелили в голову. Открыто в московских джунглях застрелил какой-то генерал. На Западе там везде есть Общества покровительства животным, есть налоги какие-то, взамен которых государство охраняет животных, – у нас же только смерть и убийство считаются делом чести, славы. Массовое убийство кошек и людей – это одна из отличительных черт социализма, социалистической структуры. Животные безусловно входят в мир людей, облагораживают этот мир и понимают гораздо больше, чем думали Павлов и Дуров. Животных делают из лучшего материала, чем человека, и они много вносят в нашу жизнь добра, неизмеримо больше душевного здоровья, чем пресловутый «зеленый друг». И ад животных – страшен.

Шаламов шел по приемнику бродячих собак, искал свою Муху, вспоминал о плакатах, развешенных по московским улицам, с призывами о помощи в убийстве кошек, и думал, что «даже домашняя кошка Муха стала предметом борьбы в государстве».

Районный ветеринар сказал ему, что кошек убивают не сразу, а только назавтра: «Поезжайте на эту станцию, в эту газовую камеру московскую».

Шаламову удалось в конце концов после долгих мытарств и привычных социальных приседаний войти в этот «звериный карантин».

…Лучше бы я туда не ходил: огромный каменный мешок, где внизу, на первом этаже, большие железные клетки с собаками, конусом сток для мочи в середине, а поверх железных клеток собачьих стоят железные ящики величиной с посылку, фруктовую посылку килограмм на восемь, решетчатые ящики, битком набитые кошками всех цветов и оттенков.

Они уже помолились своему звериному богу и ждали смерти. Шаламова больше всего поразило, что у всех кошек были равнодушные, безразличные глаза. Кошки ничего уже не ждали. Ни от Шаламова, ни от звериного бога.

Писатель, отсидевший сам в разных лагерях полжизни, рылся в этих ящиках с полчаса, но так и не нашел своей Мухи. Хотел указать на какую– нибудь случайную кошку, чтобы ее выпустили из этого ада, но потом раздумал.

Самое страшное вот что. Я думал, когда шел по коридору, что в реве и крике, в вое и визге, которыми меня обязательно встретит этот зал, – последняя звериная надежда, случайность сказочная, что все душевные силы кошек и собак будут напряжены в этот последний миг последней надежды… Звери встретили меня мертвым молчанием. Ни одного писка, ни лая, ни мяуканья.

Так закончил свое описание Шаламов.

Мурзик, Васька, Беляночка, Мухтар.

Хотелось бы всех поименно назвать, да отняли список, и негде узнать.

Кричите, визжите, лайте, мяукайте, войте.

Пока мы кричим, мы живы.

В жизни Беллы Ахатовны Ахмадулиной, уже упомянутой, собаки тоже сыграли немаловажную роль.

Игорь Холин написал:

К Ахмадулиной он имеет смутное отношение, а вот Сокол к ней – прямое.

…Вначале было не Слово, а собака. Красивая, странная, немного ломаная женщина вывела своего пса на прогулку. А мужчина примерно одних с нею лет – своего. Даже больше того. Место действия: район рядом со станцией метро «Аэропорт». Улица Черняховского.

Весной 74-го года художник Борис Мессерер вывел тибетского терьера Рикки на дневную прогулку. Рикки принадлежал киноактрисе Элле Леждей. Она была красавица, ее любил художник один… И этот художник как раз в этот момент выгуливает пса. Борис Мессерер спускается с шестого этажа, ведя на поводке Рикки, и видит коричневого пуделя. Коричневый пудель ведет на поводке женщину. Зовут пуделя Фома, а как зовут женщину? Неизвестно… (Вот это очень странно. Ахмадулина тогда была звездой Москвы номер один. Даже в фильме «Ирония судьбы», получая ответ на вопрос: «Чьи это стихи?» – «Ахмадулиной», Ипполит понимающе говорит: «А-а».)

Потом он, конечно, признал. Это Белла. Она живет через подъезд от него, в бывшей квартире Галича. Белла Ахмадулина влачится на поводке за своей собакой в домашнем виде: в туфлях на низких каблуках, темный свитер, «прическа случайная». От вида ее крошечной стройной фигурки начинает щемить сердце, вспоминает потом художник.

«Мы разговариваем. Ни о чем. Белла слушает рассеянно. Говорим о собаках». И тут Рикки бросается в драку, у Фомы прокушен нос. Капли крови. Белла недовольно вскрикивает. Художник смущен. Вскоре расстроенная поэтесса уходит. «И вдруг я со всей ниоткуда возникшей ясностью понимаю, что если бы эта женщина захотела, то я, ни минуты не раздумывая, ушел бы с ней навсегда. Куда угодно».

Видимо, и Ахмадулина это поняла.

Потом она первый раз переступит порог квартиры, в которой ей придется еще долгое время жить, просто она не знает об этом.

Они встречаются у писателя Юлиу Эдлиса, в доме на углу Садовой и Поварской. Компания большая, вино пьется легко. Все шумят, все счастливы. Требуется продолжение банкета. Вдруг кто-то говорит:

– Ребята, пойдем в мастерскую к Мессереру. Это здесь рядом, на этой же улице.

И все идут. Впереди Борис Мессерер и Белла. Как флагманы. Компания шагает прямо по проезжей части. (Хочется написать: редкие машины бибикают, но никто не бибикает – проезжая часть пуста.)

А вот и он. Дом № 20. На Поварской. Лифт, загудев, поднимает всех на шестой этаж. (Помните? Там, в доме на «Аэропорте», тоже этаж был шестым.) Народу много, лифт больше четырех не повезет, поднимаются в четыре приема.

И вот все входят в мастерскую и ахают. Чего они ахают? Это мансарда, условных два этажа, много пространства. Это вам не хрущевка.

Когда-то, еще в браке с Нагибиным, Ахмадулина попросила своего мужа изготовить гробик для погибшей любимой собаки и устроила настоящие похороны. Соглядатаи этих похорон обвинили ее потом в чрезмерной экстравагантности (читай – в сумасшествии), ну и в буржуазности. Но она не скрывала: животных она любила больше, чем людей. И еще часто повторяла цветаевское: «Слово “СОБАКА” пишу большими буквами».

И у Окуджавы была собака. На улице Довженко в доме № 11 Булат Окуджава провел последние десять лет своей жизни. Когда-то там жил еще и пес. Он был лохмат. Прыгал на непрошеных гостей, но, одернутый криком хозяйки, убирался в будку.

А в другом времени – смутном, предреволюционном – московский безымянный пес наблюдал на том прежнем, старом, царском Арбате, как через метель и темноту, разреженную и разряженную фонарями и светом из окон, едет, проплывая, седенький извозчик. Это уж точно святой Николай, покровитель Рождества. Убереги нас от отмены Рождества, спаси и помилуй.

Безымянный, не зафиксированный ни в чьих воспоминаниях пес наблюдает за всей этой сутолокой, провожает взглядом писателя Бориса Зайцева, чует уже, что за январем придет февраль, за февралем – март. А между февралем и мартом грянет революция.

Поэтому беги пока, беги, поэт, кутайся в не положенную тебе по чину шубу, надвинь на бирюзовые глаза шапку потуже, и другой поэт, тоже беги, спускайся, припадая на одну ногу, к закованной льдом Москве-реке, следи там обещанные закаты, которые «чище, и хрустальнее, и дивно-облегченнее те миры, что там рисуются, в фантазмах златоогненных».

Это, конечно, Андрей Белый бежит через рождественскую метель. И Бальмонт (это он прихрамывал). Кому, как не им? И пес смотрит на них из подворотни.

Пес подходит к угловому дому на Старом Арбате и нюхает воздух. В очерке «Старый Арбат» автор этих стихов Андрей Белый снова вспоминает этот дом:

Ого, как странно тасуется колода. Оказывается, Зайцев жил в доме, где под той квартирой, в которой писатели вели свои писательские разговоры, располагалась конспиративная квартира: там революционеры, «изготавливали самодельные бомбы, вскоре прогремевшие на баррикадах». Но пес уберег: ни одна бомба не грохнула раньше времени.

«Истина – одно из немногих русских слов, которое ни с чем не рифмуется», – сказал Набоков. Ни один из русских писателей того времени не знал, что такое истина, все метались. Металась и страна.

Так рассказывает Андрей Белый об их жизни в книге «Между двух революций». И дом на углу Арбата и Спасопесковского уже поменял окраску (господи, сколько раз его красили, а сколько раз он стоял облупившимся), и пса того, призрачного, давно нет.

И перелистывается страница, и едет то ли в автомобиле, то ли в возке не по чину Булат Окуджава к Ахмадулиной.

И выбегает навстречу к калошам и снежной шубе заливающаяся радостным лаем собака.

Жизнь разговаривает с тобой детскими голосами. Мы же с Чуней разговариваем грубо, по-солдатски. Встань, выйди, на место – это я. Мне, мне, мне! – это Чуня. Прочь, прочь, прочь – это тоже Чуня, но другим.

Только – вот печаль – последнее время Чуня что-то окончательно обленилась.

Раньше, если кто-то от нас уходит, выбегала из комнаты, начинала прыгать на ботинок, лаяла, возмущалась. Теперь не так: заматерела, устала от славы, гавкается со всеми, не сходя с дивана.

И то верно. Что себя утруждать?

Вчера лежала в полежке, подняла голову, на голове – бахрома от пледа. Ни дать ни взять советская продавщица. Гав-гав-гав.

Ну, допустим, с дивана еще спрыгнуть надо, ладно, это я понимаю, но тут-то? Выбеги, выскочи, сбрось прах икеевского, легкого, как пух, пледа, пусть пойдут клочки по закоулочкам. Но нет. Лается с покупателями магазина «Хлеб и Молоко», не сходя с места. Чего ты, бабка, мелочь мне суешь? Это в кассу! Недовольны чем-то? Пишите! Пишите-пишите, девушка, а я подпишусь! Больше двух в руки не давать. Вас много, а я одна.

Вчера увидел ту таксочку, которую завел мой сосед, явно в подражание мне. До этого я встретил ее в вечерней тьме, а тут – перед лифтом. Хорошая такая, толстенькая рыжая такса. Равнодушно посмотрела на меня снизу вверх, даже не пикнула.

Нет, мы такими не были. Нас до сих пор с верхнего этажа слышно, когда мы идем.

Так что чего это ты, Чуня, сдаваться времени стала? Не ленись! Надень ботфорты, короткую юбку, кричи, как Пугачева, вой, как Казарновская. Откусывай очередной кусок от пирога бытия. Он твой, твой, только твой, их много, а ты одна.

– Зина, я же просила не пробивать!

…Ездил я тут однажды в Нижний Новгород, на выступление: остановился в гостинице, где везде были надписи наклеены. «Полотенчико для ваших ножек», «Место для чемоданчика», «Мусорное ведерко». Апофеозом, конечно, был металлический стеллаж для больших банных полотенец, который был озаглавлен «Большое полотенчико для вашего благоуханного тела». Я там себя совсем сиротой почувствовал. Грубой скотиной.

Есть такой рассказ у Тургенева, «Смерть» называется. О том, как люди изнутри светятся даже тогда, когда уже смерть их чернит.

Допустим, рубили ясень, один из рубщиков отошел зачем-то в сторону, а ясень уже падать начал да прям на него; человеку кричат: «Беги, беги», – а он вместо того, чтоб в сторону, в длину побежал, и вот его ясень и накрыл.

Но вместо последних слов: о Господе, там, о вечной жизни – вспоминает о том, что лошадь вчера у другого мужика купил, задаток отдал, так что лошадь эта и жены его, в живых остающейся, значит, тоже. Он о жене своей думает. Может, и бил ее при жизни, может, и не любил. Но куда она теперь без него, мужика, да без лошади. Жа-а-алко.

Или вот жил, например, учитель у помещиков (бесправный, как стол или стул), и постарел, ходить перестал и тоже помер. Но перед тем как помереть, вместо того чтоб жалиться (а «жалиться» есть на что: «Правда, господа-то здешние… – Злые, что ли? – подхватил я. – Нет, не злые: деревяшки какие-то»), расспрашивает жадно рассказчика, заехавшего хозяев повидать, о новинках книжных, о Гегеле, о жизни за границей, о женщине, которая его раньше любила, – все ему интересно.

Тургенев ничего не знал о современном авторе Ольге Седаковой. Да и Седакова, думаю, не сильно любит Тургенева. Но кажется, что этот учитель умирающий ее голосом говорит:

Здесь, где Вы так и не побывали,Доналд, в этой стране,которую Вы так любилии от которой у нас ноет уже не сердце,а что-то попроще,в нашей невыносимой странея вспоминаю Ваш домна Общей Лужайке,простой и достойный дом рабочего человека,и Дороти с чаем на подносе,и светлую Вашу кончину.

Потому что это все наше: наша Россия, с ее глупостями и странностями, с ее величием и позором, с ее нежностью и нелюбовью. И этот жадный до Гегеля ничтожный учитель, и этот на самом деле равнодушный рассказчик, который уедет, и забудет о нем, и только скажет для проформы: «А можно ли как-нибудь тебя вытащить отсюда?» – и даже эта старушка-помещица, которая при рассказчике умерла.

Священник стал читать над ней отходную, да вдруг заметил, что больная-то действительно отходит, и поскорее подал ей крест. Помещица с неудовольствием отодвинулась. «Куда спешишь, батюшка, – проговорила она коснеющим языком, – успеешь…» Она приложилась, засунула было руку под подушку и испустила последний вздох. Под подушкой лежал целковый: она хотела заплатить священнику за свою собственную отходную…

– Да, удивительно умирают русские люди! – воскликнет рассказчик.

А мы подумаем: они умирают, как будто совершают какой-то важный обряд. Лошадь жене, Гегель и новинки журналов, узнать перед смертью побольше, побежать обязательно вдоль, отдать долги.

Это какой-то совсем уже не Тургенев, а целый Толстой.

И никаких полотенчиков, ножек и нашего благоуханного тела. Чуня просила не пробивать.

Смерть, она разноцветная.

Когда я чуть не умер и мне сверлили голову, при выходе из-под наркоза мне показалось, что я задыхаюсь под серым провисающим одеялом, которое натянуто до горизонта, а вся земля – или то, что можно считать землей, – похожа на огромные неровные ватные холмы, спеленутые так неудачно, что было совершенно непонятно, как по этим мягким холмам можно идти. Собственно, я и не шел.

Худо-бедно перекатываясь в этом клаустрофобическом войлочном мире, я свалился в одно из углублений, небольшую сухую яму, поднял глаза и увидел тебя.

Смотреть в лицо человека, которого любил, даже если от человека осталась только живая голова, как у Чеширского кота, который плывет в пространстве, – это, надо сказать, успокаивает. Я никогда не думал об этом раньше. Мне казалось, что в минуту сильного страха или большой боли тебе уже должно быть все равно. Я думал, что все то, что называется человеческой любовью (если все мы вообще имеем право свои кошачьи чувства называть любовью), отступает перед естественной эгоистичной паникой или сухим ожесточением самовывоза.

Но тут оказалось, что нет.

– Я люблю тебя, я люблю тебя, спасибо тебе и прости меня, – говорил я чеширской преувеличенной голове, плывущей под провисающим одеялом и смотрящей на меня с привычной доверчивостью и интересом. (Наверное, так глядят на новорожденных. Ты вообще так умеешь смотреть на людей. Как будто весь мир и все люди – новорожденные. А ведь это не так.)

И страх отступал. И клаустрофобия уходила.

Только надо было внимательно и не отрываясь смотреть в твое лицо и повторять то, что никто не услышит. Даже ты.

И тогда я понял, что предсмертье и смерть – серые.

…Бедная моя собака, единственное существо, которое осталось возле меня после всего (да и то вынужденно), ночью спит со мной в кровати, закрутившись в плед и расположившись в ногах. Если меня мучает совесть, бессонница или боль и я не могу спать – я иногда хочу ее подозвать в надежде, что мне, прижавшись головой к ее горячему боку, будет легче заснуть. Зная ее упрямый характер, я не всегда ее зову напрямую. Иногда я практикую хитрый ход. Учитывая, что таксы крайне любопытны и ревнивы, я начинаю целовать подушку рядом с собой и что-то ласково приговаривать. Раздираемая недобрыми чувствами, собака выбирается из кокона тряпок и приходит посмотреть. Выяснив, что там нет другой, случайно не замеченной ею таксы, прокравшейся в нашу постель, она ложится на целуемое место, и таким образом моя цель достигается.

«Какой же я хитрый», – думал я, пока благодаря моим блужданиям под серым провисающим одеялом у меня не открылись глаза, и я не внял прозябанью лоз и полету ангелов. Как только все это я проделал, картина моего мира, надо сказать, сильно изменилась.

«О господи, – тяжело думает моя такса, когда среди ночи она в очередной раз слышит мои причмокивания. – Опять этот контуженный разговаривает с подушкой! И ведь надо идти. Ну ничего, рано или поздно я доберусь до телефона и вызову Общество Охраны Животных».

После чего она, криво переставляя короткие ноги, протискивается по холмам зимнего одеяла, оступаясь и заваливаясь, и ложится у моего лица без движения. Она закрывает глаза, и ей снится сон.

…Когда мы были совсем маленькими: я – тираничным сорокалетним дураком, только что заведшим собаку, а она – «веселой игривой таксочкой» (если верить объявлению, по которому я ее приобрел), – она, как и положено было по ее щенячьей природе и объявлению, везде весело бегала и оставляла лужи мочи и горки какашек. Какашки мне были безразличны, а вот лужи сильно выводили из себя.

Я уже рассказывал это все в одном своем «собачьем» стихотворении, но я нигде не рассказал, что однажды собака справила малую нужду в свою полежку (в спальное личное место, типа тканевой муфты, стоящей на полу). Когда я все это увидел, у меня помутилось в глазах. Чтобы наглядно показать, каких льгот с этого момента она навсегда лишается в этом доме, я схватил собаку за шкирку в одну руку, полежку в другую и повлек и написавшую, и описанное на лестницу к мусоропроводу.

Там – не выпуская собаку – я как-то одной левой рукой (наступая ногой на ткань, по-видимому) умудрился порвать ее спальное место на куски и демонстративно спустил их в мусоросборник. Чуня висела в воздухе и смотрела на все мои поучительные манипуляции.

«Ну вот и все, – думала она. – Это конец. Следующая туда полечу я».

Смерть ей, наверное, представилась мусоросборником.

Он был синий, крашенный грубой масляной краской. С подтеками.

У Елены Шварц (ныне уже покойной питерской поэтессы) есть стихотворение из цикла «Шесть больших стихотворений», которое называется «Гостиница Мондэхель». Оно как раз о пережидании времени после смерти.

Гостиница, каких, должно быть, много,Я расплатилась, кошелек мой невесом,Поежишься пред дальнею дорогой,При выходе разденут – вот и все.И упадешь ты – легкий, бездыханный —В своих прабабок и приложишься к цветам,Тропою темною знакомою туманнойВсе ближе, ближе – к быстрым голосам.

Меня в этих быстрых голосах больше всего поражает то, что, как явствует из контекста, эти голоса очевидно идут снизу (упадешь, приложишься к цветам, похороненные ранее прабабки, к которым тебе придется присовокупиться, стать общей суммой всех мертвых), – но вдруг происходит какое-то необъяснимое перевертывание этой гигантской куклы-неваляшки. И быстрые голоса – против всего ранее написанного – начинают звучать не рабскими, подземными, запертыми в глубине, а птичьими, свободными, весенними, какими-то римскими или, может быть, пастернаковскими. Поднимающими твою голову вверх. Как будто они там, над круглым отверстием в куполе.

Что-то похожее есть у Тютчева. В чуть ли не альбомном стихотворении. С совершенно банальной предысторией.

Впросонках слышу я – и не могуВообразить такое сочетанье,А слышу свист полозьев на снегуИ ласточки весенней щебетанье.

Вот четверостишие, которое папа сочинил на днях, – написала зимой 1871 года дочь Тютчева Дарья Федоровна своей сестре, – он пошел спать и, проснувшись, услышал, как я рассказывала что-то маменьке.

Я думаю, Тютчев немного приукрасил действительность. Чтобы сделать приятное дочери. Или просто было лень объяснять. Есть такой момент выплывания из сна, как правило, дневного. Когда заснул в сумерках, спал глубоко и темно, а когда очнулся и начал выныривать, то все человеческие звуки слышатся тебе преувеличенно – и от этого чаще всего мучительны. Наложившиеся на скрип по снегу, они, скорей всего, были похожи на упомянутые шварцевские быстрые приближающиеся голоса. Приближающиеся – значит, становящиеся огромными. Озноб и тоска еще продолжающейся жизни.

Самое важное для меня во всех трех фрагментах – это слова «голоса» и «говорить». Я сначала не заметил этого и писал как писалось, но получается, что самое запоминающееся в тот момент, когда что-то происходит с твоим мозгом и он отключается или затуманивается, – это звук и говорение.

Может, просто человеку страшно оказаться в неизвестной местности безъязыким, и он хочет хоть с кем-нибудь аукаться? В этом смысле загробье тогда – это там, где голосов уже нет. Они отступят предпоследними, еще немного продержится цвет, но и он померкнет, и ты провалишься в мягкий войлок придуманного неумиравшими людьми бессмертья и перестанешь быть.

Поэтому больше всего из всех вариантов меня устраивает следующий уход в темноту. Будем считать, что это рассказал мне мой знакомый.

Так уж случилось, что два года назад его за полгода посетили пять ангин.

– Вы еще не умерли? – спросила его участковый врач, когда узнала, что у приятеля была уже четвертая.

– Еще нет, – вежливо ответил тот, вышел из кабинета с больничным и через неделю заболел снова.

– Вы еще не умерли? – спросила его участковый врач.

Но перед этим он затеял у себя ремонт в комнате и поэтому спал на кухне, куда был перетащен компьютер и где также ночевал его друг, который помогал ему этот более чем своевременный и символичный ремонт делать.

Когда у моего знакомого стала быстро и угрожающе высоко подниматься температура, друг, соскоблив с рук известку и выпив пива, как раз смотрел скачанную серию «Декстера». Они попытались всякими способами температуру сбить, но это было невозможно, и мой знакомый приготовился к обещанному гнойному абсцессу и скорой помощи. Преувеличенные дубляжом голоса разговаривали в компьютере о том, как они будут расчленять тело. Приятель лег лицом вниз и понял, что на него наплывает огромный оранжевый апельсин.

Он наплывал с такой неизбежностью и жаром, как может быть только в детстве.

Это не было тоскливое серое безвременье пододеялья.

Это не было зловонной скукой собачьего мусоросборника.

Это было счастье.

Лицо несуществующего бога или раскрывающаяся улыбка неисчезающего Чеширского кота.

– Если бы я мог выбирать, куда уплыть и где потерять себя, – я бы выбрал оранжевое, – сказал приятель.

Я бы тоже.

Ну и последнее.

Я не верю в бога, не верю в жизнь после смерти, не верю в загробье, но, когда мы будем перелетать, прорывая, слуховую мембрану, которая безвозвратно отделит нас, улетающих, от нас, переставших быть, – мы узнаем о себе нечто важное.

Вот в это я верю.

Когда мозг начнет схлопываться, он покажет нам на прощанье картинки, от которых нам нельзя будет отвести глаз. Хотя бы по той простой причине, что глаз уже не станет. Одно только лихорадочное беспощадное внутреннее зрение. И это зрение и будет наш рай и ад, наша свобода и наше сожаление, а не то, к чему мы себя готовим.

И, быть может, кто-нибудь, перед кем мы чувствуем себя так ужасно виноватыми, потому что, пока мы были живыми, мы только и делали, что терзали их, подстраивая под себя, – быть может, нам этот кто-нибудь скажет вослед, вытягивая подбородок из ватных или простынных барханов, мучимый не существующей перед нами виной:

– Мальчик мой. Девочка. Кошка. Собака. Прости меня.

Но мы ему уже не ответим.

Вывел недавно Чуню на промежуточный попис.

Бежим по лестнице. Я говорю:

– А я не буду сегодня за тобой на улице подбирать!

– Правильно! – говорит Чуня. – Твари ли мы дрожащие, или право имеем?

Дальше бежим.

– Человек имеет право на разнообразие! – говорю.

– А также на отдых и труд! – отвечает Чу– ня. – Это даже в Конституции записано.

Бежим уже на втором этаже.

– В конце концов, – говорю, – снежок все припорошит.

– Мороз и солнце! День чудесный! – поддакивает Чуня.

Выбежали на улицу. Чуня посуетилась, побегала, понюхала, пописала, потом сгорбилась, да какашки и наложила.

– Пойдем, – говорю, – Чуня! Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу! Не буду в этот раз продукт твоей жизнедеятельности за тобой подбирать!

– Полностью с Вами согласна! – ликует Чуня.

И назад бежим.

Добежали почти до подъезда, снежок в свете фонаря искрится, природа, благодать.

Я вдруг остановился, начинаю рыться в карманах пальто, вынимаю оттуда заранее наворованные в «Му-Му» салфетки для этих целей, возвращаюсь к месту Чуниного туалета, подбираю все и выбрасываю в урну.

«Слабак!» – наверное, презрительно подумала Чуня.

И была, как всегда, права.

Как мы станем умирать, умирать,мы пойдем друг друга на небе искать,голубками толстенькими по небу лететь(у меня в зобу – веселая жизнь, у тебя во рту —                                    веселая смерть),а в масштабе – как Россия и Польша:ты поменьше голубком, я – побольше.…Вдруг я вижу: это что за ремешок?Это Чуня, мой прозрачный дружок.Ты теперь как целлофановый мешок,вся видна от кровотока до кишок.И хотя я не так себе представляю момент умиранья(ну не быть мне в послесмертии тем же):– Если хочешь, – предлагаю, – на прощанье(я побольше сгустком света, ты поменьше)мой туман с твоим туманом погуляетнад проснувшейся Москвою, как и прежде?– Давайте! – отвечает собака.А сама уже тает и тает.Удивительно все-таки глупая сука.

Впрочем, жизнь не щадит не только Чунины глаза, но и меня.

Врач мне запретил все. Жареное, сладкое, соленое, острое. «А что же можно?» – спросил я. «Фрукты-овощи», – был ответ.

Так я подсел на авокадо.

Но тут однажды зашел в предновогоднюю овощную лавку и, как назло, не могу название вспомнить. «Ну такой, – говорю раздраженно, – зеленый». – «Киви?» – «Нет, большой!» – «Манго?» – «Нет, с косточкой». Так название и не вспомнил. Продавец мне сильно сочувствовал, даже предложил дольку дыни бесплатно. Но дыню я не хотел, я хотел авокадо. Расстроился я. Возраст шутки шутить не любит, первым отнимает свежесть, потом память. Но некоторым – о, эти счастливые вечные «некоторые» – возраст предлагает сокрушительно роскошные подарки.

«Агате Кристи стукнуло сорок лет, когда ее позвал замуж двадцатичетырехлетний Макс Мэллоун». Я читаю эти строчки, и меня это не удивляет. Моя лучшая любовная жизнь началась, когда мне уже было 48, а самой любовной жизни – 22. Агате Кристи повезло: по тем временам сорок лет – это почти старуха. Ну и разница, конечно.

Но некоторые люди и стихи не стареют. И пусть ты никогда уже не будешь молодым, но что-то просвечивает у тебя под кожей. Косточка счастья, ненаписанное гениальное стихотворение, бесплатная дыня любви.

Родственники Агаты Кристи, кстати, очень ее от этого замужества отговаривали. Ну, по крайней мере, настоятельно просили подождать. «Ты старше, милая, намного старше. Вот и возьми тайм-аут, подумай!» В общем, все как всегда: надо проверить чувства. Годика три провести в разлуке.

И тут у Агаты Кристи, видимо, что-то прямо в голове щелкнуло. Или в сердце. (Это щелкнула косточка любви.) И начались чудеса.

Она ответила одной из предостерегавших (родной, кстати, сестре):

Удивительно тут, что Агата Кристи не прогадала. Она дожила с мужем до глубокой старости (там много что было впереди: и отравление морепродуктами в свадебном путешествии, и долгие разлуки, когда муж уезжал на археологические раскопки, и Вторая мировая война – но все-таки она дожила).

«Жена археолога должна быть намного старше мужа, чтобы хоть как-то его заинтересовать», – шутила она. А послушалась бы, не шутя, сестру – и куковала бы одна, с кошкой на коленях и с вечным пером в руке, строчила бы свои детективы. Но косточку счастья нельзя просто так взять и предать. Она скользкая, упрямая, вросшая – просто так не дается.

Не покидая друг друга, Макс и Агата прожили вместе 45 лет. В 1971 году здоровье Кристи сильно пошатнулось. А в 1976 году она умерла у себя дома в возрасте восьмидесяти пяти.

…Врач мне запретил все: жареное, сладкое, соленое, острое. «А что же можно?» – горестно спросил я. «Фрукты-овощи», – был ответ.

Ну хотя бы любить и быть любимым тебе никто запретить не может.

А Чуне – спать по полдня. Вот каждый из нас и занят своим делом. По мере наших скромных сил, так сказать.

Однако Чуня стареет: когда приходишь, прыгает на пустоту (Чуня, я тут, говоришь; тогда она прыгает на голос, но снова промахивается), и с этим уже ничего не поделаешь.

Меньше играет, меньше дурачится, меньше притворяется. А ведь какая актриса была.

Все собаки умеют притворяться: виноватый вид, излишняя оживленность, когда надо показать, что пора кормить, демонстративный лай на чужих – как доказательство своей нужности. Но Чуня превзошла всех. Потому я иногда называю ее Жозефиной Тауровной Бернар. Или Жозефиной Тауровной Ламберт.

Удивительно, между прочим, что Сомерсет Моэм, подводя итоги в своем эссе «О старости», никак не вспомнил о романе «Театр».

О «Бремени страстей человеческих» – да, о некоторых своих рассказах («Пожалуй, их будут включать в антологии») тоже, а вот про роман, который знают теперь все, не сказал ничего.

Но так как Чуне по человеческим меркам исполнилось уже 70 лет, то и все остальное, что говорил Моэм о старости, к нам имеет прямое отношение.

Вчера мне исполнилось семьдесят лет, – пишет он. – Когда мне стукнуло тридцать лет, брат мне сказал: «Теперь ты не юнец, а мужчина – веди себя соответственно». Когда мне исполнилось сорок, я сам себе сказал: «Молодость прошла». В пятьдесят я сказал: «Не надо строить иллюзий – ты теперь пожилой человек, и с этим придется смириться». В шестьдесят я сказал: «Настала пора привести дела в порядок, наступает старость – надо расплатиться с долгами». В семьдесят ты уже не на пороге старости. Ты старик.

А еще старый Моэм увидел этим утром лес, которого Чуня давно не видит. Ну как лес? Лесок. В этом безлюдном, несвежем, заглохшем леске было что-то странное. И хотя никого, кроме писателя, там не было, его не покидало неприятное чувство, что где-то совсем близко шныряют (слово-то какое противное) невидимые существа, не то люди, не то звери. Нет, не так – «не люди и не звери». Ужасная формулировка. Человеческая душа боится межумочности.

Чудится, что какая-то тень, выглянув из-за ствола, безмолвно следит за тобой. Вокруг разлита тревога – кажется, все затаилось и чего-то ждет.

(Чуня тоже иногда встревожится, привстанет на диване, смотрит в угол, как будто там кто-то, мне невидимый, притаился.)

Гуляя с более молодым существом (какая разница, как зовут? – ну Лиза, ну Лера, ну Лорелея), писатель уже не помнит, в связи с чем сказал (видимо, ее переполнял ужас от мысли о старости).

– Не забывай, – сказал я ей, – многое из того, что так радует тебя сейчас, в старости тебе будет не нужно. Зато у старости есть свои преимущества.

– Какие? – спросила она.

(Какие? – эхом переспросила Жозефина Тауровна.)

– Тебе практически не придется делать ничего, чего не хочется, – ответил писатель. – Музыка, искусство и литература будут радовать тебя иначе, чем в молодости, но никак не меньше. Потом очень любопытно наблюдать за событиями, которые больше не касаются тебя непосредственно. И пусть наслаждения теряют былую остроту, зато и горе переживается не так мучительно.

Как хорошо сказано: «…и горе переживается не так мучительно». Я вот тоже где-то уже говорил. Встанешь утром, сядешь писать очередную статью, все спят, и это хорошо. Но надо кормить Чуню, свою глупую слепую собаку (как мне надоел этот сложный ритуал закапываний в глаза). Вынешь ее из-под чужого одеяла, возьмешь под грудку, несешь на кухню закапывать в глаза первое лекарство, и только уши ее от твоего движения – трыньк-трыньк.

«Все идет своим путем, – прям написано на Чунином затылке. – Не будем ничего менять!»

Но нынешняя записанная на быстром электронном листке жизнь не бывает теперь неинтерактивной. Только написал – кто-то сразу пришел в комментарии под этот текст, говорит:

Удивительно, но иной раз держит на плаву и спасает от глобального кошмара необходимость закапывать лекарство в чьи-то глаза.

Да, – ответил я. – Я каждое утро говорю: «Я живу в “Дне сурка”. Но да, это иногда тоже организует. Каждый день одно и то же, и “смерть отступает”».

И это правда. Пока есть жизнь, есть сила ее жить. Ну, пусть небольшая сила, пусть раздраженная, утомленная, последняя, но есть. Поэтому мы и просыпаемся в чужих руках, и странный призрачный лесок нам только немного страшен.

И я – проснусь, я все ж таки проснусь,цветным чудовищем, конем твоим железным,и даже там, где рваться бесполезно,я все равно в который раз – рванусь.Как все, как все – неоспоримой кровью,как все – своих не зная берегов,сырой землею и земной любовью,как яблоня, набитый до краев.

Потому что, как говорил тот же Моэм:

Хоть я причинил зло разным людям, но раз этого не исправить, я стараюсь искупить свою вину, делая добро другим людям.

Или другим существам. Например, каждый день закапывая своей собаке так необходимые для ее ослепших глаз капли.

Скоро очередная весна.

Мы печем с тобой к Пасхе кулич.

Ну что я могу сказать? Я люблю Пасху. Еще с детства. Когда она была неофициальная, как сейчас (но тем не менее именно в эти дни появлялся вдруг в продаже кекс «Весенний»), когда в пасхальную ночь телевидение ставило концерт Пугачевой (что еще сможет перебить этот праздник, оттянуть на себя народ, заставить сидеть дома?), когда она, Пасха, была, в сущности, не запрещенная, но и не рекламируемая.

Но прабабке моей было все равно. Она была из деревни, потом перебралась перед самой революцией в город, потом пережила все: октябрьские дни, Гражданскую войну, нэп, отмену его, закручивание гаек, тридцатые годы, Великую Отечественную, культ личности, его развенчание, Хрущева, потом застой, долгий, как апрельские сумерки, даже Брежнева пережила (помню, плакала).

В общем, прабабушка была из крестьян, поэтому кулич на Пасху пекла.

Вот и мы теперь печем.

…Полезли узнавать рецепт, сразу выяснили, что прежде куличи пекли два-три, а не один раз в году. Изумились. Перечитали по другим ссылкам, нет, все правда: куличи пекли, оказывается, «по самым большим праздникам, связанным с переменой времени года: либо на Новый год, либо ранней весной (начало сельскохозяйственного года), либо осенью, по случаю урожая (завершение сельскохозяйственного года)».

В общем, кулич – это совсем не пасхальный эксклюзив. Ужасный удар, но как-то оправились.

Сперва замесили опару: теплое молоко, дрожжи, сахар и половину муки. Вторую половину пока приберегли. Отставили замешенное на четыре часа. В теплое место.

Сперва опара поднялась очень хорошо, почти в три раза. Затем стала проседать – и это был знак, кивок кулинарного бога, что она готова. Тогда мы «завели» само тесто. Изюм и прочую сушеную ерунду обваляли в муке, отложили в сторону. Растопили сливочное масло. Взяли яйца, разделили на чистое и нечистое (точнее, белое и желтое): белки убрали в холодильник, желтки размешали вилкой. Ванилин посыпался в тесто легкой порошей, пролились размешенные солнечные желтки. Мороз и солнце.

Все это – и мороз, и солнце – размешали.

Потом добавили оставшуюся муку и замесили тесто второй раз. Когда мука почти растворилась в опаре, влили туда растопленное сливочное масло. Вымесили тесто и оставили так его примерно на час. Тут-то оно и поперло: увеличилось почти вдвое.

Кстати, о «поперло». Запомните: тесто для куличей поднимается три раза. (Прям как в сказке. Три желания, три дочери, три сына, три волшебных предмета.) Первый раз оно поднимается в виде опары, второй раз – уже как густое тесто в миске, и третий, последний раз – в формах.

Ну а дальше уже дело техники: «Индезит», «Бош» и прочее.

Так написала Цветаева 11 апреля 1916 года. Я с юности помню это стихотворение наизусть. В нем есть первая апрельская подсохшая пыль, сухие еще ветки деревьев (или тут со мной играет шутки еще не перемененный календарь? и никаких там апрельских веток еще не было?), весенняя быстротекущая вечность, ощущение на монетном ребре остановившегося времени. Куда упадет монетка?

Но монетка всегда падает орлом.

«Меня ни разу не кусали собаки. Только люди», – сказала однажды Мэрилин Монро. В одной статье я прочитал, что Мэрилин заметила грустно, что любит говорить с собаками и кошками: они никогда не попросят заткнуться.

Собаки у нее были всегда. Еще в детстве, когда ее семья была бедной, даже в приемной семье. Пса Типпи черно-белого окраса Норме Джин подарил ее приемный отец Альберт Вейн Болендер. Типпи бежал провожать Мэрилин в школу, потом ждал ее дома. Все закончилось печально: раздраженный тем, что собака постоянно бегает вокруг его сада, сосед Типпи застрелил. Но собака еще раз мелькнула в жизни Монро, уже призраком: в 1962 году Мэрилин снималась в фильме «С чем-то пришлось расстаться» (фильм закончить не удалось). Собака главной героини носила имя Типпи.

Потом в жизни Нормы Джин был спаниель (общая собака ее и сестры), а следующим стал пес по имени Магси. Это был подарок первого мужа Мэрилин – Джеймса Догерти. Вскоре Норма Джин занялась карьерой и уделяла верному другу все меньше времени. Магси не смог этого пережить и умер, как говорят, от «разбитого сердца».

В 1948 году Монро заключила контракт со студией Columbia Pictures; в то время домашним любимцем Мэрилин была крошка чихуахуа.

Мэрилин Монро любила и кошек. Известно, что в 1955 году у Мэрилин дома жил персидский кот по кличке Митсоу.

Странно, что они идут сплошной чередой (слишком многочисленные для такой недолгой жизни хозяйки): потом был бассет-хаунд по кличке Хьюго (замужество за Артуром Миллером), потом появилась последняя собака – маленькая белая пуделиха по кличке Маф, которую Монро подарил Синатра.

У Маф было роскошное ложе: белая шуба из бобрового меха, которую Мэрилин получила в подарок от Артура Миллера (опять подарок). Так Монро старалась досадить Миллеру. Люди из окружения Мэрилин считали Маф изнеженным и избалованным питомцем. А люди из окружения Артура Миллера считали Монро истеричкой. И что?

Возвращаясь в Голливуд, Мэрилин взяла с собой Маф. После смерти актрисы хозяйкой пуделя стала секретарша Фрэнка Синатры Глория Ловелл.

Читаешь это «после смерти» и сразу думаешь: какая же печальная судьба. Как известно, Монро очень хотела сыграть Грушеньку из «Братьев Карамазовых». Наверное, ее привлекала сцена, когда Грушенька сидит с чистой барышней, та смотрит на нее влюбленными восторженными глазами, щебечет: «Ах, как же я вас люблю, Аграфена Александровна! Каждый бы пальчик вам на ручках перецеловала!» И целует, целует, не может остановиться.

И тут Грушенька, не отнимая целуемых рук, говорит после паузы:

Чистая барышня уже чувствует, что сейчас что-то грянет – и полетят к черту все ее сентиментальные бумажные розочки. Как ребенок чувствует, что сейчас милая до этого ситуация превратится в моментальный кошмар. И пытается барышня пошутить. Но уже поздно. Грушеньку не остановить.

Она смотрит долго-долго на чистую барышню темным, как ноябрьское окошко, взглядом и вдруг добавляет:

И это все при свидетеле. При Алёше Карамазове. Стыд тем стыднее, тьма за окном тем гуще.

Черточка, может быть, и дрожит. Да только Катерина Ивановна проиграла. Дружбе конец. Грушенька встает, легкая, как пухлая кошка, и уходит.

Женщины из книг Достоевского всегда переходят дозволенную им грань. Что в них бунтует? Еще не рожденные в недрах российской действительности будущие суфражистки (феминистки по-нашему)? Комическая Кукшина Авдотья Никитишна – эмансипированная помещица и псевдонигилистка из «Отцов и детей» Тургенева? Будущая комиссарша из «Оптимистической трагедии», с ее выстрелом в глумящегося матроса и коронным – над оседающим от выстрела мужским телом – вопросом: «Кто еще хочет попробовать комиссарского тела?»

Не знаю. Но Мэрилин Монро очень хотела сыграть Грушеньку из «Братьев Карамазовых». Дурочка. Ей надо было бы сыграть Настасью Филипповну из «Идиота». Довести Рогожина до безумия, сбежать от князя Мышкина из-под венца. Найти свой конец под простыней с торчащим из-под нее мраморным пальцем и чтоб вокруг склянки со ждановской жидкостью («Дух уж больно тяжел!» – скажет убийца Рогожин Мышкину). Но, собственно, такой конец Мэрилин Монро и нашла.

Мэрилин Монро была найдена мертвой, с телефонной трубкой в руке, в ночь с 4 на 5 августа 1962 года, в собственном доме в лос-анджелесском районе Брентвуд, по адресу 12305 Fifth Helena Drive, Брентвуд, Калифорния. Так сухо нам сообщает «Википедия». Около кровати была пустая упаковка от снотворных пилюль. Четырнадцать других пузырьков от лекарств и таблеток были на ночном столике. Монро не оставила никаких предсмертных записок. Тело было принято в морге для вскрытия, которое было выполнено доктором Цунэтоми Ногути, после чего было объявлено, что Мэрилин Монро умерла от передозировки снотворного. Сразу после смерти актрисы версия о передозировке широко обсуждалась в американской печати, вызвав так называемый эффект Вертера, в результате чего сотни американцев последовали ее примеру. «Уже дописан Вертер, открыть окно – что жилы отворить», – написал задолго до рождения самой Мерилин наш Борис Пастернак. За восемь лет до ее рождения, чтоб быть уж совсем точным. Про эффект Вертера Пастернак знал из истории вокруг гётевского романа в письмах. После его выхода прокатилась по Германии (да и по всей Европе в конце XVIII века) массовая волна подражающих самоубийств. Пылкие юноши тоже второпях ускользали из жизни. Думали, что они Вертер. Надеялись на славу. Рассчитывали, что смерти нет.

Но Мэрилин Монро никому не подражала. Ничего не думала. Просто ей было тошно. И не было сил.

Так написал в своем стихотворении Андрей Вознесенский. Стихотворение называется «Монолог Мэрилин Монро». У него несколько таких «монологов». Монолог битника, монолог актера, еще кого-то. И вот монолог Мэрилин. Там даже не Мэрилин, а сам Вознесенский как на ладони. Не удержался (тщеславие, ты самый больной цветок!), вставил в реквием по мечте пиар-упоминание о том, что был на развороте в той же газете, где написали о смерти актрисы.

Страшно вспоминать – не вспоминай. Но не может. «Старик Державин нас заметил и, в гроб сходя, благословил». Старуха Мэрилин про Вознесенского не знала, но как бы тоже благословила, сходя по скользким ступеням во тьму, цепляясь за край условной ванны (хотя умерла не там). По крайней мере, теперь читатели стихотворения знают, что портрет Вознесенского был опубликован во «Франс Обзервере». Пока вы тут в очереди за колбасой стояли.

Есть такая фотография. Мэрилин Монро сидит на какой-то детской разноцветной спортивной металлической конструкции на пляже, смотрит в книгу. В книге – не фи́га, а классика модернистской литературы. Если приглядеться, то на обложке написано: Джеймс Джойс, «Улисс». Как будто она смогла бы эту книгу одолеть. Но сам факт поражает. Наша Грушенька умела читать. На книжной полке Мэрилин были в свое время замечены произведения Джона Мильтона, Густава Флобера и Халиля Джебрана. Среди современных классиков она особо выделяла Эрнеста Хемингуэя, Сэмюеля Беккета и Джека Керуака. Одним из наиболее известных снимков Монро с книгой Джойса в руках стала уже упомянутая цветная фотография, сделанная Евой Арнольд. Сама фотограф признавалась впоследствии, что встреча со звездой оказалась не запланированной, а случайной, так что фото отнюдь не постановочное. Верится с трудом, ну да ладно. Типа я вышел с собачкой погулять, а сфотографировал попутно Пугачеву. Но все-таки такая фотография есть – и на ней Мэрилин читает Джойса. Жаловалась, правда, что воспринимать текст ей было очень сложно, и она долго возила книгу в машине, ибо ей стоило немалых усилий не утонуть в потоке сознания и дочитать «дублинский» роман до конца.

Бедная девочка! Лучше бы тебе повезло в любви.

…Я люблю две истории, связанные с Монро. Первая, которую знают почти все. Это про вздымающуюся над уличным вентилятором юбку.

Тогда она была замужем за Джо Ди Маджио, знаменитым спортсменом. И вроде все было хорошо. Но вот они отправляются вместе в Японию – и поклонники актрисы не дают им выйти из самолета. «Мэрилин, Мэрилин, мы любим тебя!» – визжат по-японски они. Как их вообще пропустили на взлетную полосу? Влюбленной паре приходится выбираться через багажное отделение. Фанаты окружали их тогда повсюду, слава Монро в Японии зашкаливала. И это начинает раздражать очередного мужа. Но Монро как будто искушает судьбу. Выходит выступать перед десятком тысяч солдат в Корее. А-а-а-а, говорит коллективная мужская глотка. «Ты не представляешь, как мне аплодировали, как меня встречали!» – с восторгом рассказывает Монро. Настасья Филипповна – своему американскому Рогожину. На что он холодно замечает, позвякивая воображаемыми склянками со ждановской жидкостью: «Почему же, представляю. Я это слышу постоянно».

В общем, он ее тоже «убил». В символическом смысле, разумеется.

Брак распался. Последней каплей стал случай на съемочной площадке фильма «Зуд седьмого года». Джо пришел туда как раз в тот момент, когда снималась знаменитая сцена – Мэрилин с разлетающейся белой юбкой над вентиляционной решеткой. Вокруг мужчины: гримеры, массовка. Он рассвирепел, накинулся на режиссера с требованием объяснений (запах самцовых разгоряченных подмышек, накачанный живот, набухшие желваки) и в гневе покинул студию. Дома был грандиозный скандал. Грушенька, Грушенька, где твои ручки? Кто их теперь поцелует? Супруги прожили вместе около девяти месяцев и, признав невозможность совместной жизни, подали на развод. Ребенок-брак родился мертвым.

Знаменитый спортсмен Джо Ди Маджио пережил Мэрлин на десятилетия, но ни годы, ни другие женщины (а они были) ничего не изменили в его чувстве к Монро – в своем завещании он просил похоронить его рядом с Мэрилин.

Вторая моя любимая история с Монро – как раз про разинь.

Она уже, судя по всему, крепко пила. И вот однажды Мэрилин высунулась из окна. Там внизу толпились зеваки – они всегда толпились под окнами гостиницы, где она проживала. Мэрилин была в одном халатике, с бутылкой в руке.

– Вам же только одно от меня нужно? Одно? – закричала по-английски Грушенька и Настасья Филипповна в одном лице. Не было рядом ни князя Мышкина, чтоб удержать, ни Рогожина, чтоб силой оттащить от окна. Даже истерика Ипполита рядом не было.

И, распахнув халатик, под которым ничего не было, кроме легендарной капли «Шанели номер пять», американская Настя предстала перед всей толпой в чем мать родила.

И ни одной собаки рядом.

А у американского президента, имеющего некоторое отношение к Монро, была собака, подаренная Хрущевым. (Не только регулярными письмами президенты обменивались.) Звали собаку Пушинка.

Любопытно, что матерью Пушинки была та знаменитая Стрелка, которая первой полетела в космос.

Через несколько месяцев ей привезли щенка. В официальном сертификате регистрации Пушинка была названа «беспородной», или попросту дворнягой. Но Кеннеди собачка понравилась. Хотя мог бы усмотреть тут и неприятный намек: тот факт, что мать Пушинки, Стрелка, и другая собака, Белка, были первыми живыми существами, которые отправились на орбиту и вернулись на Землю, также подчеркивал, что в космической гонке СССР опережал США.

Пушинка (какое все же ужасное название, хуже только назвать свою собаку Плюх) быстро обжилась в Белом доме.

Впрочем, скоро его попросили этого не делать:

Историк Мартин Сандлер полагал, что общение между двумя лидерами, включая и подарки, такие как собака Пушинка, имело колоссальное влияние.

«В конец концов, именно это и спасло мир от ядерного уничтожения», – утверждал Сандлер.

– Вот, – говорю я, – Чуня. А ты даже муху спасти не можешь – если поймаешь, сразу жрешь.

– А почему, – не слушая меня, спрашивает Чуня, – в космос отправили именно собак?

– Сложный вопрос. Может, потому что дворняги (а там выбирали именно дворняг) привыкли бороться за жизнь, они более сообразительны и выносливы. А может, потому что собака должна была быть не выше 35 сантиметров и не тяжелее 6 килограммов, чтобы не возникало проблем с ее размещением. Ну а еще одним из важных критериев отбора собак-космонавтов была фотогеничность. Песик должен был хорошо смотреться на фотографии – после полета эти фото украшали страницы мировой прессы.

– Тогда я могла бы полететь! – говорит Чуня.

– Не с твоим здоровьем!

Белку и Стрелку возили еще, кстати, показывать в детские сады, школы и детские дома. Уж не знаю, правда это или нет. Но Чуню бы вот точно не возили: она бы на всех детей там бросалась, ругалась, не любит она детей.

Есть такое расхожее выражение: «Он (или она) космос». То есть, значит, непостигаем нами человек, манящ и сложен. Вот Чуня тоже космос. Никогда не знаю, что у нее в голове.

Есть знаменитая фотография, сделанная зондом «Вояджер-1» с рекордного расстояния, показывающая Землю на фоне просторов космоса. Идея сделать снимок и это название были предложены Карлом Саганом, который также написал одноименную книгу в 1994 году. В речи от 11 мая 1996 года Саган поделился своими мыслями о значении этой фотографии.

Что и говорить, речь удивительная. Но когда я ее читаю, когда натыкаюсь на нее в просторах интернета, я всегда думаю о Чуне. Она тоже маленькая. Но очень вредная.

Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует <…>; все покрывает, всему верит, на все надеется, все переносит.

Вообще, эти слова из Первого послания святого апостола Павла к Коринфянам говорят о любви высшей, божественной, осознанной и христианской, хотя девочки разных лет любят перепечатывать их в свои розовые мимимикающие интернет-дневнички. Но иногда девочки становятся сильнее и святого апостола Павла, и Первого послания, и любой божественной любви. Они просто ложатся на того, кого любят, покрывают его своим телом и спасают. Девочки глупые. Иногда девочки даже не читали никакой Библии. Она просто закрывают тебя своим телом и умирают.

…Однажды в Японии произошло землетрясение (их там много бывает) и почти весь город оказался в развалинах. Когда все утряслось, на место массовой гибели приехали спасатели, чтобы отрыть еще живых. Под одним из таких завалов они откопали женщину.

Ее поза была очень странной: она как будто опустилась на колени, как при молитве, а ее руки что-то обхватывали. Рухнувшее здание повредило ей спину и голову. Женщина была мертва. Между досок и камня можно было просунуть руку и почувствовать, что она холодная.

Собственно, это руководитель спасательного отряда и сделал. Поэтому и сказал всем: «Идем дальше!»

Но то ли Бог, то ли вздох, то ли еще что-то (это называется интуицией: чпок – говорит странный крупный цветок, вдруг открывающийся у нас в груди) опять позвал его к этому дому. «Иди-иди, вернись», – говорил цветок. Спасатель снова встал на колени и снова просунул руку к женщине. И вдруг закричал: «Ребенок! Тут ребенок!»

Вся спасательная команда снова бросилась к дому и стала разгребать завалы и груды обломков вокруг тела умершей женщины. Когда они наконец откопали ее полностью, поняли, что она не одна. Под ней – странно скрючившейся – лежал трехмесячный мальчик. Ребенок был завернут в цветастое одеяло и был жив. Младенец даже не проснулся, когда руководитель экспедиции взял его на руки. Быстро прибывший врач стал обследовать мальчика, развернул цветастое одеяло и нашел сотовый телефон. На экране горело только одно текстовое сообщение: «Если ты выживешь – помни, что я люблю тебя».

Чуня, если выживешь, – помни, что я люблю тебя.

В квартире Булгакова однажды запел петух. А что тут такого удивительного? Почему в коммунальной квартире не может петь петух? В конце концов, поросенок же живет. У соседки Булгакова – Павловны – жил полгода поросенок, и ничего. В квартире № 50 по Большой Садовой, 10, происходило много разного, и не только в романе писателя.

Первая жена Булгакова Татьяна Лаппа вспоминала:

Странного в драках ничего не было. Странное было в пении петуха: в тот день он запел в десять часов вечера. Вроде бы должен был спать. Петух же не соловей.

Скоро все прояснилось.

Нет, они не напоили несчастную птицу. Несчастную птицу били. Мужской голос кричал бессвязное:

– Так-то, Христос Воскресе! Очень хорошо поступаете! Так не доставайся же никому!! А-а-а-а!!!

Все соседи высыпали в коридор и увидели следующее: под лампочкой в коридоре стоял неизвестный никому гражданин, ноги его были растопырены, в руках у него был петух, и гражданин выл, выдирая пучки перьев из хвоста петуха, который бился у него в руках.

Странно, что ни у кого из них не было в квартире собак. А вот у Булгакова в текстах – предостаточно.

…У Гёте, в некоторой степени предшественника Булгакова, первый раз в трагедии Мефистофель явился к Фаусту в виде пуделя. Пудель бежит по пашне. «Ты видишь? – спрашивает Фауст Вагнера. – Черный пес по ниве рыщет?»

Вагнер удивляется. Что в этом особенного? Но Фауст продолжает настаивать: «Посмотри-посмотри, это же не просто пудель, ищущий по следам хозяина, он как будто нарезает спиральные круги. И вот уже несется к нам». Фаусту чудится, что у него из-под лап мелькают искры. Однако Вагнер его разубеждает: «Ты в зрительный обман впадаешь ненароком; / Там просто черный пес – и больше ничего».

Но Фаусту тревожно. Ему кажется, что собака как бы завлекает их этим в магическую сеть. Но потом морок спадает: Фауст видит, что это обычный пес, просто очень игривый. «Ты прав, я ошибался. Да: все дрессировка тут, а духа ни следа».

Непонятно тут, говорит так Фауст, чтоб просто не обсуждать это больше с Вагнером, потому что уже точно догадался, что перед ним темная сила, или действительно поверил, что это просто собака. Но уже в следующей сцене Мефистофель выходит из-за печи, отвизжав и отметавшись там, и Фауст не сильно удивлен.

Михаил Булгаков очень любил слушать оперу «Фауст», часто посещал Большой театр, после представления у него всегда поднималось настроение. Значит, видел какую-то параллель между собой и Фаустом. Впрочем, любимые произведения на то и любимые, чтоб каждый раз гадать по-разному. Однажды после очередного посещения оперы Булгаков вернулся почти в депрессии. Тогда он как раз написал пьесу «Батум» —

и в Фаусте узнал самого себя. Душа была продана.

Чуня тоже черная. И тоже раньше любила рыться в земле, вынюхивать, кружить. Возможно, она дьяволица. Вот только считать не умеет. Но шороху бы в этой квартире навела.

Там, кстати, на стене кухни висит плакатик. Памятка.

Прочитаем.

(В этом параграфе написано, что могут и выселить.)

Чуня прочитала и вздохнула спокойно. Ничего о запрете содержания собак там нет. (Что не удивительно, при живых-то петухах и поросенке.)

Меня не удивляет, что она умеет читать. Вот у Булгакова, например, пес умел считать. И ничего. Оказалось, знаменитый помощник Воланда Бегемот имел реального прототипа. Правда, в жизни прототип был не котом, а собакой. Черный пес (здравствуй, бес!) Михаила Афанасьевича носил кличку Бегемот. Собака, говорят, была очень умная. Однажды, когда Булгаков праздновал со своей женой Новый год, после боя курантов его собака пролаяла 12 раз, хотя ее никто этому не учил.

Скорей всего, это выдумал сам Булгаков (да и кто бы стал считать количество гавков собаки, по крайней мере с самого начала), но эта история мне нравится.

Кстати, дом, куда переехал потом Булгаков из «нехорошей квартирки», оставив комнату Татьяне Лаппе, в свое время тоже горел. Правда, это было давно. В 1812-м, когда пол-Москвы полыхало. Усадьба Васильчиковых – а именно сюда переехал Булгаков со второй женой – тоже горела синим огнем, а потом была отстроена заново. «Рукописи не горят». Помните эту крылатую фразу из романа? Рукописи, может, и нет. А дома полыхают, сердца трещат в огне, рушатся балки судьбы.

Потому что в руках случая всегда зажат злосчастный кошачий примус.

И примус никому ничего не простил.

Это Горький. Такое он оставил описание одной бродячей собаки.

Странным образом, были ли собаки у Горького или нет, в документах про его повседневную жизнь не ищется. Один раз только промелькнула бульдог Буська в воспоминаниях Всеволода Рождественского (не тот, не поэт), помощника Горького, которого он привлек в 1921 году к работе в издательстве «Всемирная литература» в качестве поэта-переводчика французской, немецкой и отчасти английской поэзии. Да еще и в связке с другим титаном, Шаляпиным.

Между тем прообразы собак (ищеек) в жизни Горького встречаются. Когда он вернулся в Россию, его поселили в роскошном легендарном особняке.

Между пролетами волшебной лестницы в бывшем особняке Рябушинского есть место для отдыха (ну для того, кто устал подниматься или просто хочет посидеть в тишине, между небом и землей). Во время реставрации особняка в семидесятых годах в стене за одним из диванчиков было найдено подслушивающее устройство величиной с холодильник. (Мне если скажут про прослушивающее устройство, то я представлю что-то махонькое, как мушка или чернильница, в крайнем случае. Но там было как холодильник.) Сталин – Горькому. И не разрешил поселить его в обычную квартиру. Потому что где там спрятать громоздкую прослушку? А компактные жучки в то время, как уже было сказано, еще не производились. «Здесь за каждой дверью есть ухо», – якобы такие слова говорил Максим Горький Елене Булгаковой.

Сторожили там Горького не настоящие собаки, а саламандры. В одном из помещений особняка были их изображения. Но туда надо было тоже подниматься по лестнице.

Поднималась по лестнице однажды и Чуня.

Когда я был у друзей лет пять назад на даче и мне надо было подняться на второй этаж, где я, собственно, и жил, – я отдавал Чуню в руки своему приятелю (а он такой толстый большой мужик, крепкий) и говорил:

– Подержи, Ваня, я скоро вернусь.

Но не успевал я подняться наверх, как уже слышал быстрый наглый топоток внизу, звук нестриженых когтей по стремительной лестнице, и через мгновение в комнату вбегала Жозефина Тауровна с радостным хвостиком и завернутым на бегу ухом.

За что и получала по заднице.

– Ну я же просил тебя, Ваня, – говорил я потом внизу. – Неужели так трудно удержать собаку?

– Да ее невозможно удержать! Она молча начинает извиваться, выгибаться, вырываться и юлить! – отвечал расстроенный Ваня.

Это я к чему?

Это я к тому, что если вы будете не смиряться, а извиваться и выгибаться в руках Судьбы, приложив к этому все свои силы, то вы обязательно вырветесь! выскочите из ее мертвой хватки! броситесь по коридору Надежды, вскарабкаетесь по лестнице Отчаяния и прибежите к своей Любви!

И там вам дадут по жопе.

Анна Ахматова рассказывала, что какая– то не сильно образованная нянечка в больнице звала ее «Анночка Андревночка». Чуня вот так же зовет великую поэтессу. Что с Чуни взять, она и есть малообразованная.

Анна Ахматова не приветствовала в людях излишнюю любовь к животным, но и плохое отношение к ним тоже не переносила. В стихах ее много «кошек» («на глаза осторожной кошки похожи твои глаза», например), но нельзя сказать, что она особенно сама их любила. Хотя и передавала в письмах приветы: «Крепко целую тебя, Анюту и всех котов (сколько их)?» Этот вопрос о количестве примечателен. В другом письме, в конце, пишет: «Дорогая моя, вот уж неделя, как я дома. Здесь все мирно и благополучно. Коты молоды и красивы…»

На даче в Комарово у соседей Ахматовой жил очень шумный, буйный и огромный рыжий кот по прозвищу Глюк, про которого она говорила: «Ну, знаете, это уже не кот, это целых полтора кота». Анна Ахматова считала также, что этот рыжий кот очень похож на Иосифа Бродского. Видимо, и определение про «полтора» пришло по ассоциации.

Всем хорошо известен экспресс-тест Ахматовой для новых знакомых. Она предлагала выбрать одно из двух: чай или кофе, собаки или кошки, Пастернак или Мандельштам. По мнению Ахматовой, люди делятся на две категории: те, кто любит чай, собак и Пастернака, и тех, кто предпочитает кофе, кошек и Мандельштама. «Чай-собаки-Пастернак» – люди простоватые, но надежные, «Кофе-кошки-Мандельштам» – люди изысканные и утонченные, но полагаться на них не стоит.

Вела же себя Анна Андреевна как кошка. Мое любимое, из Лукницкого.

Смешно.

Впрочем, Павел Николаевич Лукницкий, ее недолгий Эккерман, оставил в дневнике и менее романтическое.

Тут хорошо и про Тапа (все-таки собак любила, переживала), и ахматовское всегдашнее тщеславие: «Читал и те же места, где упоминается о ней…»

Есть у Гойи такая пронзительная картина из серии тех, которые он писал прямо на стенах своего дома возле Мадрида, когда уже совсем оглох. На ней изображена собака. Точнее, одна ее голова. То ли пустыня, то ли песок времени вокруг. Собака уже почти засыпана. Или она зашла за бархан?

Тонущая в забвении собака держит голову над песком, как будто плывет в воде. Голова держится высоко, когда ты, тонущий, уже боишься хлебнуть воды. Немота и глухота затягивает. Твоя жизнь и завершена, и не завершена одновременно. Как и сама работа.

Собака глядит поверх всего – как будто уже человеческим взглядом, собака в панике. И над всем этим висит огромное пустое пространство. Желтое, будто пошедшее неровными пятнами. Иногда кажется, что там даже в пятнах составляется силуэт.

Гойя отказывается от всего. Только голова и кривая линия, разделяющая пространства.

У Каспара Давида Фридриха есть подобная картина. «Монах у моря». Там тоже только тревожная человеческая фигурка и три больших полосы разных пространств (берег, вода и небо), где небо самое огромное.

На полотне же Тициана «Даная» все другое. Там Зевс сошел в виде золотого дождя (денег). Они сыпятся в передник чернокожей служанки. Но ни она, ни светящаяся белой кожей сама Даная нам сейчас не интересны. Нам интересна собачка. Она свернулась в левом нижнем углу и ей, как и гибнущей гойевской собаке, не до людей и богов. Она спит.

И ей снится сон, как на непонятном движущемся средстве (она и не видела таких, там нет ни коней, ни волов) какой-то человек в странной одежде случайно выпускает маленькую черную длинную собачку, и непонятную движущуюся карету без коней нельзя остановить (очень плотный поток таких же странных карет), маленькая длинная собачка бежит в ужасном отчаянии за уезжающей коробкой, а уже ничего не изменить, карета все дальше и дальше, ее почти не видно, только бесконечная лента блестящих движущихся средств до горизонта.

Гойя страдал шизофреноподобным расстройством. Его собака, тонущая в песке, не родня тициановской нежной собачке. Однажды я уже писал про художницу, жившую в сороковых годах XX века в охваченной фашистским безумьем Европе. Художница была странной, она была несчастна: диагноз биполярное расстройство, растлена собственным дедом, погибла в концлагере.

Эта фраза напоминает заголовок в желтой прессе, но именно это все с Шарлоттой Саломон и произошло.

На одной из ее картин бушует почти вангоговский подсолнух, и шагаловские фигурки женщин (это одна женщина) плывут по холсту с досками для рисования. Женщины склонились над досками, опять же вангоговский синий стул с желтым сиденьем висит в пространстве. И еще парящие мужские башмаки. Мир, видимо, разваливался. Мир шел тропинкой родового проклятья.

Маниакально-депрессивный психоз, или биполярное аффективное расстройство, как теперь говорят, преследовал этот род по женской линии. Бабушка кончила жизнь самоубийством в чужом поместье недалеко от Ниццы, куда оставшаяся семья переезжает, надеясь спрятаться от нацистов; тогда уже взрослая девушка и узнает, что ее мать тоже не от гриппа умерла, как девятилетней Шарлотте было сказано, а убила себя. То же самое произошло и с ее теткой, и с прабабкой по материнской линии. «Я ненавижу их всех!» – так говорит теперь девушка за своим постоянным занятием: гуашью. И, наверное, это относится не только к свихнувшейся стране. Как будто ей мало было одного этого, судьба навалила на нее еще и семейный рок.

«Это вся моя жизнь, пожалуйста, сохраните их», – такие слова Шарлотта сказала, когда собрала 769 своих гуашей, присвоила им номера, сделала обложку и принесла их другу семьи доктору Моридису. Именно доктор Моридис, который лечил бабушку Саломон от депрессии (да не вылечил), когда-то сказал Шарлотте: «Рисуй». И она принялась рисовать. Выбора, впрочем, особенно не было: «Или лишить себя жизни, или предпринять что-то дико необычное».

И дико необычное было предпринято. За несколько всего месяцев – более полутора тысяч страниц: 1299 рисунков и 340 полупрозрачных листов с текстами, которые надо наложить на некоторые картины. Например, такой:

Шарлотта рисовала свои гуаши почти все время, пока не спала. Это была попытка выжить: заговор рисованием. Гуашь за гуашью. Большую часть суток.

Впрочем, ад не отступал.

Как выяснилось из одного письма, больше родового проклятия, больше ожидания бед и гибели от нацистов было собственное ее окружение. Дед. На некоторых гуашах этот самый дед нарисован. Там он предстает в виде монстра с когтистыми лапами, а сама Шарлотта – маленькой девочкой. От лап не скрыться, монстра не избежать.

Такие надписи тоже есть на полупрозрачных листах, которые надо наложить на гуаши. Буквы выписаны цветом то ли высохшего свекольного сока, то ли запекшейся крови.

Шарлотта накормила деда омлетом с вероналом, а потом рисовала его последний портрет, пока тот медленно испускал дух. Какой-то Эдгар По.

Впрочем, может, факт, что она отравила деда, – это только ее фантазия. Желание несостоявшейся мести. Или туча маниакальной фазы. Подтвержденными фактами является только следующее: в июне 1943-го Шарлотта вышла замуж за австрийского эмигранта Александра Наглера, а в сентябре того же года она была арестована нацистами (юг Франции не уберег). Сперва после регистрации в отеле «Эксельсиор» в Ницце они были помещены в депортационный лагерь Дранси под Парижем, куда прибыли 27 сентября, а 7 октября всех арестованных «погрузили в вагон для скота: транспорт № 60, пассажирка № 660 – “Шарлотта Наглер, рисовальщица”; и отправили в концлагерь».

…У Шарлотты Саломон есть две выдающиеся картины. На одной ярко-голубыми и желтыми красками написана юная девочка, это сама Шарлотта. Она стоит на коленях на своей кровати, мечтает о любви, а одиннадцать неровных, как будто пульсирующих сердечек гуськом выскакивают из ее наклоненной головы. На другой же гуаши изображен трогательный семейный портрет. Который оставляет тревожное впечатление, как будто что-то не в порядке. Там элегантна мама: на ней оранжевый костюм с красивым мехом на воротнике; там папа – верх изящества: на нем шарф и цилиндр, а их дочь – в бледно-розовом лепестке платья, в шляпке – стоит как-то сбоку, как будто отчужденная, и чуть ли не валится за пределы картины.

После прибытия эшелона с евреями в Аушвиц она сразу же попала в газовую камеру вместе с еще не родившимся ребенком. Ребенку уже было пять месяцев. Муж Шарлотты умер потом в лагере в результате нечеловеческих условий содержания.

Мама с неба не спустилась, крольчонка не принесла.

Гойевская собака гибнет так же – отчаянно и тяжело. И, наверное, уже никогда не выберется из своего песка в предместье Мадрида.

Случилось так, что недавно я жил в Тарусе, той самой, которую любила Цветаева и воспела Ахмадулина.

Был я со своей богом поцелованной собачкой, и собачку не то чтобы порвали, но дали ей по кумполу.

Хозяйская огромная, добрая, умная сука подошла к моей Чуне, которая извергала бесконечные собачьи проклятия на своем пронзительном собачьем языке, и просто коротко ударила ее мордой в глаз. У Чуни и так проблема с глазами (я их лечу уже какой год), а теперь они вообще не открываются.

В общем, каждый получил, что хотел. Чуня – новую проблему, я – повод к новому тексту.

Это написал поэт Сергей Кулле. Был такой русский поэт. Родился в 1936 году, прожил всю жизнь в Ленинграде, в 1984 году на руках жены умер от рака. После себя оставил сотни верлибров, собранных в образцовом порядке, в виде неизданной книги.

Вряд ли он думал, что его строчки про возлюбленного врага в 2017 году один пятидесятилетний эссеист отнесет к опыту своей проигравшей бой собачки, но дуракам закон не писан. Это стихотворение точно описывает все произошедшее.

Возлюбленный враг Чуни живет себе в прекрасном доме со стеклянными стенами, бегает за калитку, приносит на своей шерсти клещей, а Чуня лежит сейчас в своей собачьей полежке в Москве и еле дышит.

Никто не хочет быть обыкновенным.

Это опять Кулле. Стихотворение называется «Автопортрет». Мне нравится это поэтическое смирение. XX век дал нам слишком много бурных гениев, которые полагали, что меняют мир (одна поэтесса даже считала, что своей встречей с Исайей Берлиным она спровоцировала в 1946 году холодную войну). Например, Марина Цветаева писала:

Чуня, по-видимому, воспринимала всю жизнь себя как собачьего Кличко. Меньшее ее не устраивало. Вот и допрыгалась. Мне жалко Чуню, жалко денег, потраченных на лечение, жалко сил. Но я не могу не заметить в скобках. Любая гордыня ведет нас к гибели. Будем смиренны.

Кстати, именно этому нас и учила еще одна тарусская затворница – уже упомянутая несколько раз раньше Белла Ахмадулина.

написала она.

Потом в дивных гармонических строчках рассказала, что предоставила себя добру, раскрылась ему, уподобилась роще и огороду, забыла печаль и гнев, стала здорова, как трава, и чиста душой, как сурепка. Но и на этом Белла Ахатовна не остановилась.

Очевидный бог был милостив к моей любимой поэтессе (да, я люблю Ахмадулину больше Ахматовой, Цветаевой и Марии Петровых, есть в ней какое-то мужское доверие к миру, пробивающееся через все приписанное ей квазижеманство и манерность: в Ахмадулиной вообще сильна прививка обэриутов) и прощал ей многое.

Дивная картина. Но нет. Русское стихотворение не может закончиться так. Там либо человек сгорел (Фет), либо сердце на клочки не разорвалось, а могло бы (Тютчев). Вот и Ахмадулина не удержалась. Раз! – и все дивное стихотворение летит в привычные тартарары.

Приехали. Русская поэзия – вообще какая-то на удивление мучительная. Нет чтоб про радость пробираться вдоль межи и вымокнуть до нитки написать. Нет уж!

Если и пробирается кто-то вдоль межи, да еще в юбке, – жди погибели.

Муж хлестал ее узорчатым втрое сложенным ремнем. Или: мне нравится, что вы больны не мной. Или, вообще, еще хуже: она лежит во рву некошеном. Добегалась. Во ржи и в пшенице.

А еще русская поэзия – вся какая-то чересчур гордая. Даже не так. Гордыни в ней много. И все бы хорошо, ведь поэт (любой поэт – что русский, что шотландский) не может стать поэтом, не обладая ею, ибо это одна из сильнейших эмоциональных его составляющих, гордыня – одна из вибрисс поэзии. (Вибриссы – это такие длинные жесткие волосы у кошечек и собачек, которые помогают им ориентироваться в пространстве.) Но что-то в русской поэзии этого нехристианского чувства слишком много.

Где в ней Иван-дурак? Отказавшийся от печали и тщеславия и поэтому выигравший? Где этот поэтический дурень, очевидный пример неправильного победителя, вечно всех изумляющего? Были такие недолго (я уже про упомянутых в скобках обэриутов), но их быстро схлопнули. И еще один пытался. Но тоже не смог. Я про Есенина.

…Недавно я жил семь дней в питерском «Англетере». В том самом, где кончил жизнь самоубийством певец Черного Человека и хулиган, любивший женщину сорока с лишним лет. Он тоже разыгрывал вначале карту дурачка. Говорил «окая», голосом, «каким заговорило бы, должно быть, ожившее лампадное масло». Носил опереточные сапоги. Потом имидж поменял. Хулиганил, пил.

Потом повесился.

Последнее его стихотворение слишком известно, чтоб его тут приводить. Оно заканчивается словами о том, что в этой жизни умирать не ново, но и жить не новей. Трагические девочки его перепечатывают в интернет-альбомы вместе со стихами звезд поэтического рэп-батла Оксимирона и Гнойного.

Куда сложнее с историей самого стихотворения.

Это прощальная записка? Или народная молва приписала этому короткому стишку лишнее символическое значение? Поместив при этом его рядом с мертвым телом поэта?

Где-то я читал, что стихотворение «До свиданья, друг мой, до свиданья» было создано за несколько месяцев до есенинской гибели. И ничего суицидального в нем нет, поскольку строки были посвящены Алексею Ганину, другу Есенина, который был приговорен к смертной казни.

А в другой статье я прочитал, что текст этого стихотворения вообще не был найден в номере гостиницы «Англетер», как некоторые думают, рядом с мертвым телом Есенина. Не попал он и на страницы следственного дела о его смерти. Нет его в нем.

Там много версий. В том числе, что это было убийство. В перестроечные времена об этом писали постоянно.

Но нас интересует не это.

Нас интересует то, что в этом стихотворении действительно есть смирение. Похожее на усталость, но от этого смирение не перестает быть смирением.

Как переиначил его, этот текст, Владимир Маяковский, мы тоже помним. Как и про то, чем закончилось его, маяковское, гордое «сделать жизнь значительно трудней».

…Чуня лежит в собачьей полежке и хрипло дышит. Ей снится сон, что она догнала ту мерзкую тарусскую собаку и надавала ей тумаков. Что она, Чуня, получив по заслугам, завизжала и рванула, карабкаясь, мне на колени, Чуня предпочитает не вспоминать. Даже во сне. Рухнул миф о бессмертном тысячелетнем рейхе моей собачки. Репутация ниже некуда. Здравствуй, плинтус! Чуня оказалась просто глупой сучкой, которой любой миролюбивый пес может дать по рогам.

Вот она, гордыня, вот оно, смирение. Плачь, бедная девочка. Спи спокойно в своей полежке до радостного утра, последняя трагическая поэтесса.

Кто-нибудь когда-нибудь придет и оправдает нас. Каждый шаг – в поздней оценке.

Но мы-то знаем: мы не герои, не трагические гарпии. Мы жалкие маленькие существа, которые хотят уснуть на зеленой ладони нашего Бога и никогда не увидеть истинной своей сути.

Не услышать правду про нас. «Ты постарела», «ты глуп», «ты кончился как демиург». «Кладбищенской земляники ягода слаще есть!»

Мы живем в мире, местами похожем на луг, а местами – на лес. И там, и там нет нам покоя.

Так написала Марина Цветаева 28 апреля 1913 года из Коктебеля.

Про нее однажды было сказано: «Привязывалась к кошкам и собакам так же страстно, как и к человеческим существам».

Я не очень верю в привязанности Цветаевой. Это какая-то смесь взвихренной экзальтации и желания владеть. (Я это говорю без осуждения: такая она была, мы не лучше.)

Читатель (особенно простодушный) часто думает, что в поэте существует какая-то единственная черта, которая определяет его полностью. Причем единственной чертой считает самую спорную. Это как с обычной человеческой тайной: положи ее на самое видное место, и ее никто не увидит. Все будут говорить о твоих темнотах, нарциссизме, тщеславии, желании быть любимым, а основного не заметят. А ведь именно это незамеченное, но положенное прямо перед чужим носом – и есть ты.

Вот так и поэт: кладет перед читателем свою тайну, но простодушному читателю нет до этого дела (и его можно понять).

Поэтому когда вдруг заговорят про Ахматову, то многие будут твердить про ее смирение (которого никогда не было, так как если уж пользовать этот словарный корень в отношении к Ахматовой, то стоило бы говорить скорей об антисмирении, как о зеркальном продолжении единственной востребованной и увиденной миром лжечерты).

Если о Блоке – то будет упоминаться его туманность (хотя он как раз прост и ясен).

У Пастернака разглядят растворенность, у Мандельштама – социальную виктимность, и т. д.

И все это будет по касательной.

Потому что в Мандельштаме главное – его способность как раз не быть жертвой.

В Пастернаке – не быть растворенным, а быть свидетелем и наблюдателем (а наблюдатель всегда отстранен).

А в Блоке – простота и прозрачность его мира (где все разведено по полюсам, а стало быть, непротиворечиво).

И происходит подобное смешивание и замещение (подлог, проще говоря) по очень простой причине: люди не любят воспринимать вещь, предмет и событие в целостности и объеме (по-видимому, здесь есть какое-то психологическое объяснение). И им легче свести все противоречия и многосмысленность к какой-то одной, наиболее запоминающейся внутренней истории.

Людей можно понять, но это и сильно в них раздражает (вот отличный пример: я только что приписал людям единственную черту – неумение видеть мир в многообразии, и, возможно, это совсем не так, и я даже не захотел посмотреть, что же лежит на упомянутой поверхности, увидеть людскую тайну, и кто-то из прочитавших уже почувствовал законное раздражение. Ну и на здоровье. Мы все в этом колесе).

Так вот… Определяя Цветаеву, ее «единственную» черту, большинство сразу заговорит о ее безмерности. И опять ошибутся. Безмерности в Цветаевой не было. Гипертрофированность – да, была. Зацикленность на себе – тоже. Неспособность увидеть чужую правду – в том числе. Но это не называется безмерностью.

Злая Надежда Яковлевна Мандельштам (объясняя причины «вывихнутого» XX века не только на примере «вывихнутости» палачей, но и на примере вывихнутости самих жертв, которые вполне унаследовали все безответственные черты своих мучителей) в своей «Второй книге» говорила о Цветаевой как о великой своевольнице.

Своеволие (уже без всяких чужих словесных насилий и ухищрений), конечно, одна из основополагающих черт поэтического мира Цветаевой. Она и сама об этом много говорила. Слишком много.

И с собаками то же самое.

В Коктебеле бегало много собак. Но двух Цветаева выделяла: Тобик и Гайдан. Тобик, более сильный пес, быстро выжил бы соперника с террасы, если б Марина Ивановна его не защищала.

Вцеловывать сызнова. Против воли. Рычи, не рычи, нравится, не нравится. Зачем? Чтоб владеть. Пусть не навсегда (каждый раз приходится повторять), но владеть.

Понятно, что тут собака сбрасывает Марину, просто потому что такая ее первая реакция. Но так же «сбрасывали» Цветаеву и люди. Слишком с размаху на них кидались.

«Когда вы поете, вам скучно. Мастерство потрясающее, сверхчеловеческое, но сами вы… скучаете смертельно. Вам как будто холодно», – сказал один персонаж пьесы Карела Чапека «Средство Макропулоса» главной героине Эмилии Марти.

Память человека – несовершенная штука: я помню только вторую часть реплики. «Когда вы поете, вам как будто холодно».

Сюжет пьесы общеизвестен, но я все равно напомню: Эмилия Марти живет уже триста лет. Точнее, 370. Она певица, но от всего смертельно устала. Собственно, поэтому именно она смеется в конце пьесы, когда рецепт снадобья, продлевающего жизнь и молодость, сжигают на свечке: «Конец бессмертию!»

У Арсения Тарковского есть странное стихотворение, которое я не знаю, как прочитать. Там все время спотыкаешься.

Видите? Как все справно началось. Ритм задает инерцию, и ты уже знаешь, что будет дальше. Но тут происходит облом.

Что это за третья строчка? Кто пропустил? Кто позволил? Откуда это ломающее гладкопись «песку зачерпнем»? Как ни ставь ударение – хоть «пе́ску», – все равно ничего не получится.

Дальше безобразие продолжается.

Прочитайте-прочитайте это вслух, не глазами. Вы что понаписали, Арсений Александрович?

Но Арсению Александровичу уже все равно. Ему тоже холодно. И он опять тебя обманывает. Следующая строфа опять гладкописна.

Тарковский, как известно, боготворил Цветаеву. Марина же Ивановна – с рушащейся жизнью – уже сходила с ума. Муж арестован, дочь тоже. Она живет с сыном и ищет работу и жилье.

В коридоре какого-то издательства случайный свидетель заметил, как вдруг похорошело лицо Марины Иванны, когда она опять увидела Тарковского.

Впрочем, тема лица еще всплывет в этой истории.

Однажды Цветаева сказала Тарковскому, что видела ночью лицо его жены Тони, прильнувшее к ее окну в комнате на седьмом этаже. На седьмом этаже. Подумать только. Может, Тоня – птица? Или это ошибка вспоминателей?

Тарковский старается образумить Цветаеву: «Марина Ивановна, подумайте, что вы говорите!» Но Марина Иванна слишком похожа на Эмилию Марти. Ей холодно. Она уверена, что Тоня за ней следит.

Ну и история с платком тоже широко известна. В два часа ночи (когда все кошки серы, когда страх особенно велик, когда все спят, а ты безумен) Цветаева звонит Тарковскому и говорит, что забыла у него платок. Какой платок? Носовой, пуховый? Зачем забирать его в два часа ночи?

– Нет, мне нужно забрать платок! – настаивает Цветаева.

Господи, что за чушь творится с ритмом в этом стихотворении? Которое, кстати, никакого отношения к Цветаевой не имеет. Как и стихотворение Тарковского «Стол накрыт на шестерых», к которому Цветаева написала свой ответ:

С ума сойти. Человек показывает свой домашний альбом, где есть фотография его самых родных людей, некоторые из них мертвы, а в комнату входит гостья, утверждает, что всем невесело, упрекает хозяина, что на фотографии нет ее, и вдруг быстрым движением вклеивает себя (лицо или силуэт) в эту полупоминальную фотографию. И еще раз упрекает.

Но от этого ни изначальное стихотворение, ни стихотворение-ответка не становятся менее гениальными. Гениальность вообще не очень добра. И никого не собирается утешать. «Бог не сентиментален», – написала одна питерская поэтесса. Настоящие стихи – тоже.

Господи, какое счастье, что это стихотворение наконец закончилось. Конец бессмертию. Но не собакам. Точнее, не их теме в жизни Цветаевой. Еще в России, еще молодая, она живет в Крыму, и к ней Волошин приводит ее любимчиков.

Так написала Марина Цветаева в эссе «Живое о живом». И всех жалко: и ее, и собак.

Но и иногда выплескивается у людей на друг друга столько любви, что даже никаких собак не надо (я, кстати, не знаю, была ли у Аронзона и Пуришинской собака, хотя какие-то смутные намеки в сети ищутся).

«Я буду целовать тебя всю свою жизнь», – написала однажды Пуришинская, жена Аронзона. На самом деле фраза до конца звучит так: «Я буду целовать тебя всю жизнь, если ты этого захочешь». И подпись: Рита.

Это она написала 16–17 ноября 1958-го из Ленинграда и свое обещание сдержала.

Это ей посвящено одно из лучших любовных стихотворений русской лирики:

Поэт родился 24 марта, умер в октябре, сейчас бы ему полнилось 80 лет. «Двенадцать лет мы прожили вместе в огромной любви и счастье», – вспоминала Рита.

…Я захожу в книжный магазин «Р…ка» и беру с полки – нет, не книгу Аронзона, я беру книгу, ни автора, ни названия которой не запомнил, открываю на случайной странице и читаю:

Статуэтка на странице изображает нехитрую сценку: маленькие молодые люди целуются, маленькая молодая женщина то ли отпихивает руки маленького возлюбленного, блуждающие по ее груди, то ли, напротив, прижимает его руки сильней.

Если изделие перевернуть, то мы увидим на той стороне запечатленную смерть. Победительный скелет вытягивается из могилы – в руках он держит флаг. На флаге написано по-французски: «Узнай во мне то, чем скоро будешь». Смысл вроде двоится: то ли «Помни во время поцелуя, что все прах», то ли «Лови момент, сarpe diem». Опять же как с руками любовника. Двойное прочтение.

Аронзон и Рита Пуришинская выбрали второй смысл: стали ловить день.

Там хороший переход – от точного замечания про неизвестные сегодняшние мысли к Американской выставке. Если перевернуть изделие, «не сказала бы, что неинтересно».

Поженились Аронзон и Рита в день ее рождения, в ноябре. Ставить в известность родственников они не стали; получается, что поженились тайно. Причин этого странного поступка называют несколько: «Невеста была на четыре года старше жениха, и у нее была инвалидность из-за тяжелого порока сердца», по этой причине она не могла иметь детей.

Еще вроде бы родителей Аронзона не устраивал круг общения Риты. В сети есть воспоминание, что однажды Рита, «самая элегантная девушка с нашего курса, вся в недостижимых западных шмотках», подарила своей однокурснице флакон духов «8 Марта». Кажется, что может быть более советским. Но духи оказались потрясающими. Рита Пуришинская была яркая, свободная и не боялась советских названий, потому что других не было. Но шмотки, конечно, могли родственников жениха смущать.

Впрочем, родителям Аронзона пришлось смириться: через полтора месяца, в канун 1959 года, Рита и Леонид сыграли свадьбу.

Осенью 1970 года, 13 октября, во время поездки в Среднюю Азию, Леонид Аронзон выстрелил в себя из охотничьего ружья. То ли несчастный случай, то ли самоубийство. «Родом он был из рая, который находился где-то поблизости от смерти», – это слова Риты.

Рита, видимо, была очень незаурядной личностью. Ирэна Орлова, составительница первого типографского сборника «Избранного» Аронзона, вышедшего в 1985 году в Иерусалиме, вспоминает о днях после гибели поэта – всегда сторонилась Риты (слишком уж много шума вокруг нее, целый культ), даже говорила:

– а в эти дни позвонила. И приехала.

Счастье – это относительно, написала однажды Пуришинская. Целовать всю жизнь не получится. Переверни украшение для четок – там смерть с девизом. Прочти его как хочешь, на свое усмотрение. Все равно ничего не изменится. Поэтому просто встань, пока есть еще у вас общее время, пожарь яичницу, порежь свежего хлеба, напиши смешную записку.

И даже никакая собака не нужна.

Я тут вот что подумал. Нас повезет-повезет умирать, застучит по рельсам привычный с детства трамвай. Не кадиллак, не карета, не тыква с мышами вместо лакеев на задней подножке, а трамвай. Слово-то какое хорошее. Там и травма, и май. Бессрочная весна. Вечная, но уже притихшая привычная боль.

Мы с подругой идем по Введенскому кладбищу.

– Там очень много красивых и старых могил, – говорит она. Достает маленькую бутылочку коньяка.

– Я не буду, – говорю.

– А я вот выпью! – Женщина она трепетная, чего ж не выпить. Главное, не торопиться.

Ни медведей, ни людей на Введенском кладбище нет. Мы с подругой медленно идем, огибаем ограды, смотрим. Вот могила Люсьена Оливье. Сразу вспомнишь про салат. Увез тебя в смерть трамвай, Люсьен. И салат твой. Никто больше такой и не сделает.

Щас!

Будем мы переводить черную икру, которая дороже, чем наша жизнь, на салат. Заменим каперсы на горошек, раков – на курицу, язык – на докторскую колбасу, салат листовой – на огурцы. И все это майонезом, майонезом сверху! «Провансаль». Жизнь вечная, Люсьен, она такая. 618 килокалорий на сто грамм. И ты теперь навсегда в желудке народа моего. На Новый год.

Идем дальше.

А вот еще конфетка одна. Была такая в советское время. «Балет» называлась. И Алла Борисовна еще пела: «Балет, балет, балет!» Дескать, трудно ей тут с нами, в грязи. Хочет улететь. Как пух Эола. К принцу. Размечталась! Сиди, Алла Борисовна, тут с нами и не петюкай.

Как скорое доказательство следующая могила – Лепешинской. Тоже все порхала. Балерина! Получила Сталинскую премию, обладала искрометной техникой, филигранной точностью движений, живым темпераментом, с успехом танцевала как классические, так и современные партии. Умерла в субботу 20 декабря 2008 года на 93-м году жизни в собственной квартире в Москве. «Она уснула и не проснулась», – рассказал родственник. Сама же танцовщица говорила при жизни, что «ради балета не родила ребенка», о чем впоследствии сожалела.

Чего уж теперь сожалеть? Покойся, прах, до радостного утра.

Не успела моя подруга отхлебнуть еще коньяка, как вдруг откуда-то из рядов могил к нам метнулся пес. Я сперва испугался, а потом понял: ручной. Радостный. Просто озорничает.

– Видимо, Цербер, – сказала Марианна.

И вот мы уже идем к выходу (скучно долго на кладбище), а там колумбарий. Все, кому не хватило места в этой земле, теперь запечатаны в стенке. Скользим взглядом по надписям, зеваем, хочется уже простого советского оливье и можно без рябчиков, и вдруг обычная ниша, табличка, на ней – дата: сороковой год. И только одна надпись.

И тут в первый раз сильно защемило сердце.

В первой сигарете самое главное – ожидание. Нельзя тут вскочить с постели, грязным, неумытым, как поросенок, со всклокоченными волосами, схватить из пачки вредную палочку, чиркнуть спичкой, поднести огонь и затянуться.

Самое главное, самое сладостное в первой сигарете – это пауза. Если выдержать правильную паузу (минут сорок после просыпания), умыться, выпить кофе, выгулять собаку, то, оставшись один (это обязательное условие! надо остаться одному, разговоры тут вести – только все портить), ты можешь наконец достать сигарету из пачки. И затянуться.

За окном снег (или первая зелень, или листва пожелтела), ты сидишь на кухне, и вот твоя голова слегка плывет.

Это похоже на первый поцелуй. Когда ты еще не знаешь, что впереди. Разочарование или счастье? Любит – не любит? Больше не позвонит? Прибежит на второе свидание? Уйдет к другому (другой)?

И вот твоя голова плывет, и ты думаешь только об одном.

Если бы был добрый волшебник на этом свете (или злой, но притворившийся добрым), и выпустил бы он такие длинные-длинные сигареты, как школьная указка, чтоб ты мог первую свою сигарету курить пять минут и длить-длить это наслаждение слегка кружащейся головы…

Но вот печаль. Нет таких сигарет. И нет такого волшебника.

А если взять вторую, то, увы, эффект пропадает. И ты просто дурак, зачем-то отравляющий самого себя этой гадостью. Ничего не кружится, просто вонь во рту, вонь на кухне, налет на зубах, никаких «я тебе позвоню», «я таких, как ты, никогда не встречал!». Одна дурная зависимость.

Но бойся, как известно, желаний своих. И, видимо, такой злой волшебник, притворившийся добрым, в моей жизни нашелся.

Я чуть не умер.

Не от радости от встречи с волшебником, а от кровоизлияния в мозг. Была у меня такая в голове аномалия. Называется мальформация. Патологическая связь между венами и артериями, обычно врожденная. Вот и у меня была врожденная.

– У вас она должна была разорваться до сорока. Но вы молодо выглядите, видимо, и тут аномалия. И поэтому ваши сосуды разорвались после сорока, – сказал мне потом врач в Бурденко, куда меня отвезли в бессознательном состоянии.

Сразу скажу, это было очень больно. И очень страшно.

Но вот теперь прошло уже пять лет. Я постепенно восстановил свою память. Ориентацию в пространстве. Силы. И мне даже не хочется умереть (как хотелось первые два года после события). Но этот странный эффект остался.

Я теперь как будто курю и курю эту свою первую, так желанную раньше утреннюю сигарету. Весь день. Как бы я ни хотел ее затушить. Не получается. И легкая расфокусировка взгляда никуда не уходит. Все шестнадцать часов, которые я не сплю.

– Бойтесь желаний своих! – сказал калиф, который превратился по своему недомыслию в аиста.

Вы же помните эту историю? Во дворец к калифу багдадскому зашел однажды бродячий торговец всякими заморскими диковинками. Там было много чудесного! Но в его сундучке калиф, на свою беду, обнаружил всего лишь одну заинтересовавшую его коробочку с черным порошком и древним пергаментом. Калиф-дурачок купил коробочку и решил узнать потом, в чем смысл текста, заключавшегося в ней. Один мудрец расшифровал ему эти письмена и сообщил калифу: тот, кто понюхает порошок и три раза произнесет волшебное слово «мутабор», сможет превратиться в любое животное по желанию и научится понимать язык зверей и птиц.

После чего для калифа начался свой маленький персональный ад.

Вот и мое желание когда-то завести собаку закончилось сплошными проблемами. Не заводите собак, не говорите «мутабор».

Заведите лучше свинью-копилку. И прибыль, и звенит.

Бунина большинство и помнит по той «собаке». Которую надо купить.

А вот про эту запись в дневнике мало кто помнит. В 1922 году он записал:

А через лет восемь Вера Николаевна Муромцева-Бунина (вторая его жена) запишет уже в своем:

Между первой записью и второй – бездна. Освобождение уже «не идет». Вечное Рождество не приходит. Не кладут подарки под елку, не шуршит праздничная фольга. Да и не от чего освобождаться. Книги Ивана Алексеевича не дают дохода, за последний роман «Жизнь Арсеньева» он получил 1000 франков, денег хронически не хватает, в 1933 году он получил Нобелевскую премию, но она ничего не изменит: часть премии Иван Алексеевич перечислил нуждающимся. Как он сам говорил, в первую же неделю после известия о решении академии на его адрес поступило почти 2000 писем от людей, которые попали в щепетильное денежное положение, так что Бунину «пришлось раздать около 120 000 франков».

Это как будто про себя Бунин написал в 1909-м.

Стихотворение так и называется «Собака».

Эта собака одряхлела, как одряхлела потом знаменитая вилла Бунина, купленная еще до всякой премии. Она пошарпанная, старая, выкрашенная традиционной серо-розовой краской. Рядом невысокие горы. На горах оливы, виноград, кустарники. Скучный городок. Но это только на первый взгляд. Небольшой двор виллы выступает как нос корабля. С него можно увидеть город: башни, базилики, невозможное небо, а дальше – как лазурное блюдце – море. Виллу звали «Бельведер» (да и сейчас так же, наверно, зовут).

И когда-то тут все взорвалось от звонков телефона и звонков почтальонов в дверь с кучей телеграмм. Бунин получил Нобелевскую премию. Бунин писал:

Это похоже на описания Буниным рождественского бала. Когда жизнь еще была молода, как подросший щенок. Правда, тогда, в России, в прежней Москве.

Хор смолк, пьянящий шум движения на парадной лестнице замолчал. Да и что нам до этой французской бесснежной виллы? Нас туда даже не пустят. Дом, как можно понять, глядя в закрытые ставни, стоит совершенно пустой. Он и сдавался ему с хозяйской мебелью. Все не его. А теперь и мебели этой, поди, нет. Столько лет прошло.

А вот квартиру в Париже время пощадило.

Rue Jacgues Offenbach, дом № 1. Тут Иван Бунин прожил с 1922-го по 1953-й. И про нее говорливые люди (правда, они странно говорят, слишком много не по делу) много чего успели рассказать. Но главный итог все тот же: запустение.

Странным образом (опять так упали кости судьбы) она опять была не очень уютной и даже неприглядной. По крайней мере, об этом свидетельствует Александр Бахрак, человек оставивший старательную книгу о наших прославленных теперь эмигрантах: Бунине, Мережковском, Гиппиус. Он так эту квартиру и определил:

Там важны эти слова «едва ли не умышленно». Почему он так сказал? Бунин чурался уюта? Считал его пошлым, неуместным? Принципиально не хотел обустраивать жизнь?

Наверное.

И опять какой-то «собачий», сиротский текст. Об этой неспособности (или, может быть, об этом нежелании?) Бунина придать своему домашнему миру мало-мальски пригодный для уютного проживания вид говорит в своих воспоминаниях и Ирина Одоевцева.

И опять звучит эта тема переезда, когда все не навсегда, все на живую нитку. Даже более. Тут еще и тема старости проскальзывает. Вообще, странным образом в этих двух домах (вилла в Грассе и квартира в Париже) впервые начинает звучать другая тема, так самого Бунина с определенного момента занимавшая: старость, конец пути, запустение.

Набоков (злой, ироничный Набоков) об этом написал. Про то, как Бунин, еще победитель, еще на коне, только что получивший свою Нобелевку, позвал его в какой-то модный парижский ресторан. Для задушевной беседы. К сожалению, Набоков не любил ни задушевных бесед, ни ресторанов.

«Вы умрете в страшных мучениях и в совершенном одиночестве». Наверное, Набокову это было смешно. Возникает ощущение, что дома к Бунину относились так же, как Набоков. Подсмеиваясь и не принимая. А иногда и мучая.

И расставаться придется. Для начала – с виллой.

За время войны она, так желанная сперва Буниным, совсем распоясалась: от бывшей респектабельности не осталось и следа. Перестала работать отопительная система, стали возникать проблемы с водой и электричеством. Мебель начала ветшать. Бунин иногда пишет в письмах к знакомым про «пещерный сплошной голод».

Он записал однажды в том же дневнике:

И денег не было, и публиковаться было негде. И не платили за это особенно.

Но все-таки умер Бунин не так, как обещал, как умрет Набоков. Умер он не один. Он и Набокова, и свои неуютные дома перехитрил. Он умел это делать.

Писатель Борис Зайцев вспоминал. Как-то в тридцатые годы в том же Грассе, отдыхая на своей вилле, Бунин вдруг засучил рукава и показал Зайцеву руку:

Перед смертью, обветшав, как и мебель, Иван Бунин сделал последнюю запись в своем дневнике:

Вера Николаевна Бунина, находившаяся с ним до последней минуты, вспоминала после его смерти: сперва он почему-то попросил почитать ему письма Чехова, потом попросил ее лечь.

– Ты хочешь, чтоб я с тобой легла? – уточнила она.

– Да.

Но и тогда дом не отпускал.

Опустел дом Бунина. Улетел он. В свой долгожданный вечный Новый год.

Потому что ничем его эти дома не держали больше.

Удивительно, как он это все предсказал в своем знаменитом стихотворении – и опять-таки про собаку. С которой все тут начиналось.

(К слову сказать, мне всегда казалось, что в любом стихотворенье, в самом важном слове есть какой-то лишний слог. Например, вот слово «столтворенье» (беру от фонаря, с потолка). В уме, в подглазной тьме оно слышится именно так. А вытянешь всю строфу на бумагу: и понятно, что надо писать «столпотворенье». Лишний слог – это «по». По-временить, по-любить, по-вы-по-ласкивать. И ты все, конечно, потом переделаешь, заменишь это слово на близкое или подвинешь другие – и все вроде бы хорошо, но ты-то знаешь: что там, в тумане, в твоей голове, на ничейной полосе, в небесной какой-то параллельной стихотворной России лежала и лежит настоящая строфа, – та, с лишним слогом. Которого как будто не слышно. Которого – просто – нет. А здесь – есть. Потому что не бывает на русском языке нужных слов. И слог «по» – это тоже лишняя деталь. Все как и было обещано.)

Кстати о Новом годе. Вышеозначенный Ромочка

мне однажды написал (а я тоже его любил,

по-своему):

«Дима, здравствуйте.

Я просто хотел сказать, что во втором варианте вашего предыдущего стихотворения есть на один фрагмент пазла больше.

И вот о чем я только что подумал.

Это как в старых, еще советских, детских конструкторах, которые нам так часто дарили под новогодние праздники, – там всегда на одну железяку больше. Как проклятье какое.

И вот ты сидишь, как дурак, собираешь механизм, завинчиваешь болтики, следуешь чертежу-схеме, а все равно ничего не получается. И тогда – крутишь, вертишь то, что должно было быть идеальным (потому что таким было задумано) – жизнью, любовью, не знаю, ну богом, если он есть. А вместо этого у тебя в руках – сам не понимаешь что.

Сейчас почти четыре утра, поэтому вряд ли смогу толком объяснить, что имею в виду, и буду надеяться, что вы понимаете мой лепет.

(…Естественно, лишняя деталь не в том стишке. Просто дописанная строфа, как мне показалось, “подкидывает” ее во вселенную стихотворения.)

Понимаете?»