Настроение у командира отряда Хермигара было скверным. Разведчики доложили, что вдоль дороги движется группа людей, которые вооружены, и при этом стараются передвигаться скрытно. Наверняка это римские собаки! Шастают по территории свевов, словно у себя дома, что-то вынюхивают. Их империя доживает последние дни, но они всё ещё пытаются изображать былое величие. Недалеко находится город Олисипо, который пока ещё в их владениях, но здесь – царство свевов, и римским крысам тут делать нечего!

Хермигар разделил ещё с вечера свой отряд на две части, одной из которых приказал выйти в тыл этой группе и скрытно следовать за ними. Сам же с другой половиной оставался впереди.

– Ты уверен, что это римляне? – к нему подошёл Эборих, его ближайший помощник.

– А кто же ещё? – немного раздражённо ответил Хермигар. – Разведчики доложили, что у них римское вооружение, они говорят на своём языке, идут по нашей территории, прячась, как крысы.

– Тогда мы встретим их сейчас, и выясним, что они тут делают, – кивнул головой Эборих.

– Чего там выяснять? – командир был непреклонен. – Это разведка, которую послали римские собаки. Им нечего делать на нашей земле, и мы их перебьём!

– Они приближаются к нам, пора их встречать! – проговорил Эборих.

Хермигар ничего не ответил, только оскалился в зловещей ухмылке.

Максим (историк)

Следующие несколько месяцев прошли в обычной рутине. Я довольно быстро освоился на новой работе и стал всерьёз подумывать о том, что, возможно, упущенное ранее повышение удастся весьма скоро наверстать. По крайней мере, новому сотруднику меня представили уже как старшего специалиста. Но это всё впереди, а пока приходилось активно ездить к поставщикам и производителям, обговаривая выгодные условия поставок для своей компании.

Кому-то нужно было много рассказать о том, какие огромные объемы закупок намечаются, но их может не быть, если поставщик не даст цену и условия лучше, чем сейчас. А кому-то приходилось весьма жёстко напомнить о том, что представителю компании, которая уже закупается у них каждый месяц на крупные суммы, хорошо бы уделить немного больше внимания, а не составлять предложения «на отвали». Рутинная работа специалиста по снабжению и закупкам.

С Леной мы так больше и не виделись. Пару раз я писал ей, предлагал встретиться, но у неё всегда находились другие дела. А жаль, ночь у нас прошла прекрасно, хотелось бы повторить.

Интересно то, что запомнились не только ночь с красивой девушкой, но и необычные посиделки с неоязычниками. Вместо компании фанатиков, там оказались интересные и образованные люди. Один, насколько я помнил, держал свою строительную фирму, ещё один – военный в отставке. Были там и ребята, соответствующие моим первоначальным представлениям, но они, как будто, сами являлись гостями на том празднике.

Вот что я тогда совершенно не понял – какие именно это были язычники. Позиционировались они как скандинавские, однако каждый раз, когда пытался вспомнить что-то из той мифологии, для поддержания беседы, меня останавливали. Мол, всё гораздо сложнее и нельзя вот так просто ответить на мои вопросы.

В общем всё это было странно, вроде бы чуждо, но отчего-то притягивало внимание.

Я даже нашёл их группу в сетях, подписался и следил немного за публикациями. Там и увидел новость о проведении очередного нового собрания – тинга. Решил сходить туда снова.

Для того, чтобы хоть немного быть в теме, начал искать информацию в интернете. В основном это были общепознавательные статьи о скандинавском язычестве. Если у этих ребят там всё так сложно, пусть сами и поясняют, а я, по крайней мере, смогу опереться на такие, пусть и поверхностные, знания.

В детстве у меня была книга «Легенды и мифы Древней Греции», в которой авторы собрали и описали современным и понятным языком основные сказания о богах и героях Эллады. Прочитав её, можно было получить общие представления о древнегреческом язычестве, иерархию их пантеона, примерное понимание роли большинства богов и, при этом, неплохо провести время за интересным чтением.

Но беглый поиск в интернете не выдал чего-то подобного в отношении Скандинавии. Какие-то материалы были, но в отличие от той книги, здесь всё было написано очень тяжело для восприятия. Через десять минут мозг вскипел от обилия сложных имён и названий, и я бросил безнадёжные попытки.

Несколько больше помогли видеоролики, однако всё это мало годилось для будущей встречи. В итоге я решил не усложнять всё и просто ознакомился с общими моментами, связанными со скандинавским язычеством. Узнал, что основными источниками являются Старшая и Младшая Эдды: соответственно стихотворное и прозаическое сказания о богах. Посмотрел видео про Рагнарёк, прочёл пару забавных историй из мифологии, на том и успокоился.

Новая встреча проходила в том же месте. Небольшой аутентичный паб в центре города, со вполне демократичными ценами. В меню в основном пиво различных сортов, закуски к нему, жареное мясо, колбаски, несколько салатов, пару супов и что-то ещё по мелочи.

Я приехал на полчаса раньше, внутри было всего пять человек. Они сидели за дальним большим столом с кружками пива и негромко обсуждали что-то. Некоторые из них оказались знакомы по прошлой встрече, Лены с ними не было. Слегка откашлявшись, подошёл к столику и поздоровался.

– О, снабженец пришёл, – улыбнулся мужчина лет шестидесяти. Как раз тот, который, как мне помнилось, держал свою строительную контору. Кажется, его звали Максим Викторович. В каком-то роде мы были коллегами, по крайней мере, вращались в одной сфере, поэтому, вероятно, и запомнили друг друга.

– Добрый день, – я ответил улыбкой, остальные ограничились короткими приветствиями, после чего продолжили общаться между собой, – решил вот ещё раз к вам наведаться, надеюсь, не против?

– Отчего же быть против, – весело усмехнулся Максим и жестом пригласил меня на место возле себя, – я всегда рад, когда люди возвращаются, значит, наша община растёт.

– Ну, тут пока рано так говорить, наверное, – я слегка замялся, – пока не уверен, что меня можно к общине приписать.

– Но всё же что-то тебя сподвигло вернуться, верно?

– Что скажете, если я отвечу, что пришёл повидать Лену?

– Скажу, что это не основная причина. Ты парень взрослый, хотел бы увидеться с девушкой – позвонил бы, или заехал. Думаю, где она живёт, ты уже в курсе.

Я слегка покраснел, но постарался не подать виду что смутился.

– Ладно, может вы и правы, – решил уйти от темы личных отношений, – побывать ещё раз на вашей встрече мне действительно интересно, хотя я пока даже не понимаю во что вы верите.

– О как! – мужчина назидательно поднял вверх указательный палец, – вот это уже правильный вопрос. Так, погоди, – резко прервался он, – ты что будешь заказывать?

– Давайте на ваш выбор, – я решил не признаваться в том, насколько непритязателен в выборе пива.

– Как скажешь, – Максим подозвал девушку-официанта и заказал пару кружек пшеничного нефильтрованного с труднопроизносимым названием.

– Попробуешь, – прокомментировал он, – весьма неплохое и цена не кусается. Так вот, к вопросу о нашей вере. Ты не совсем понимаешь в каких богов мы тут верим, но позволь спросить: а каких богов ты вообще знаешь?

Я несколько растерялся от такого вопроса.

– Ну, греческих там, скандинавских немного, христианство, кстати, с исламом…

– Достаточно, – перебил Максим Викторович, – я просто хотел понять твой уровень знаний. На самом деле большинство известных тебе религий имеют общее начало в индоевропейской группе народов. Не буду утомлять тебя подробностями и деталями (а как человек с дипломом историка, я это могу), поэтому постараюсь объяснить всё максимально простым языком.

У нас, славян, у всех европейцев, у большинства народов ближнего востока и частично Азии имеются общие корни: индоевропейские. Вероятно, ты слышал о них как об арийцах. Да, на них опирается пресловутая теория арийской расы, столь популярная у нацистов. Возможно, когда-нибудь я расскажу тебе и о самой теории, и о её ошибках, но сейчас важно другое. Именно религия протоиндоевропейцев легла в основу большинства известных тебе религий. Именно поэтому в совершенно разных мифах и священных писаниях различных народов, живших в разных концах материка, встречаются схожие сюжеты, или боги, похожие друг на друга не только именами, но и функционалом.

– Ого, не знал об этом, – я уважительно покачал головой, – слышал местами какие-то теории, но всегда считал, что это очередной конспирологический бред.

– Понимаю, – Максим добродушно улыбнулся, – думаю, ты и сейчас не готов до конца поверить, ведь тебе это говорит человек, утверждающий, что он верит в древних богов. Но то, что я сейчас рассказал – официальная история. Захочешь – можешь потом проверить.

– Да нет, как раз вам почему-то поверил. Чувствуется, что действительно в этом вопросе разбираетесь. Так значит, вы верите в индоевропейских богов?

– Можно сказать и так. Но правильнее будет всё же так: мы поклоняемся истинным древним богам.

Зал понемногу наполнялся людьми. Среди них были и те, кого я видел в прошлый раз, и новые лица. Всё они коротко здоровались, садились за общий стол и присоединялись к различным разговорам, которые там велись. Однако мы с Максимом Викторовичем продолжали беседовать вдвоём.

– Среди тех, кто приходит к нам, – продолжил мужчина, окидывая взглядом присутствующих, – почти все последователи скандинавской ветви. Романтика викингов, очевидно, играет большую роль. Именно поэтому мы внешне позиционируемся как Асатру. Иногда стараемся осторожно заводить разговоры с теми, кто готов расширить кругозор, но большинство так и остаётся в клубе, продолжая играть в современных викингов.

– А почему вы решили рассказать об этом мне? Человеку, который зашёл к вам из чистого любопытства?

– Вот видишь, ты любопытен, – усмехнулся Максим, обнажив ряды ровных, белоснежных зубов, никак не сочетающихся с его возрастом, – ты вообще не веришь ни в каких богов, но ты хочешь узнать больше, в отличие от тех, кому важно чтобы богов звали именно Тор, Один, или Фрейя, к примеру.

Некоторое время мы молчали, каждый в своих мыслях. Пили пиво, здоровались с вновь пришедшими. Лены по-прежнему не было.

В какой-то момент у меня промелькнула в голове простая мысль: «А что я здесь делаю? Мне действительно интересно знать, во что верят эти люди?».

Внезапно вся эта вечеринка показалась бесконечно чуждой. Даже Максим Викторович, с которым, казалось бы, ещё несколько минут назад мы вели столь увлеченный разговор, вызывал скорее раздражение. Мужику уже лет шестьдесят на вид, образован, а верит в какую-то чушь. Сейчас он осуждает романтиков, желающих верить в Одина, а сам, по сути, точно такой же романтик, только в возрасте. И предмет веры выбрал соответствующий – самый древний, какой смог найти.

Я уже прикидывал как бы вежливо сейчас откланяться и уйти, когда двери открылись и зашла Лена в сопровождении какого-то молодого человека.

Весь оставшийся вечер с того момента, как пришла Лена, я ощущал в воздухе странное напряжение. И дело было не только в том, что девушка, с которой мы до этого переспали, пришла сегодня с каким-то молодым человеком. Хотя и это играло большую роль. Многие сидящие в зале, бывшие, очевидно, старожилами этого своего клуба, в течение вечера кидали на меня странные и оценивающие взгляды. Словно решали что-то на мой счёт, а что именно – пока не сообщили. В результате, я ощущал себя как будто в центре какого-то мирового заговора.

Развязка наступила неожиданно. Ко мне подошли одновременно Максим Романов, с которым мы разговаривали большую часть вечера, Олег Борисов, военный, с кем я неплохо пообщался в прошлый раз на перекуре, Антон, определённо испытывавший ко мне неприязнь, и Лена.

– Алексей, – сказал Максим Викторович, – мы тут немного посовещались между собой и решили сделать тебе предложение. Прежде чем откажешься, имей в виду, что мы всем подряд это не предлагаем.

Я вопросительно посмотрел на Романова.

– Здесь мы обычно устраиваем общее собрание, на которое приглашаем всех желающих, включая новичков и просто интересующихся, – продолжил мужчина, – а сейчас узким кругом едем дальше на настоящий тинг, куда посторонним, как правило, вход воспрещён. Леночка вот высказалась на твой счёт и предложила взять тебя с собой, я поддержал её. Олег с Антоном тоже не против.

– И в чём смысл этого приглашения? – я всё ещё не понимал, чего они хотят добиться. – Мы же вроде бы договорились с Леной изначально, что меня никуда не вербуют.

– Ровно поэтому я стараюсь говорить с тобой полностью откровенно, – Романов погладил подбородок и продолжил, – давай начистоту. Мы тебе делаем предложение, твоё право поехать с нами, или отказаться. Если откажешься, можешь ещё приходить потом сюда, но туда приглашения больше не будет. Если поедешь – обещаю, что никто особо агитировать не будет, ты в любом случае хорошо проведёшь время, а потом сам скажешь: хочешь дальше с нами общаться, или нет.

Я слегка недоверчиво оглядел компанию. С одной стороны, поехать отчего-то хотелось, сложно было пояснить отчего вдруг. С другой – я совершенно не желал быть вовлечённым в религиозную секту. Но пока что вроде всё шло неплохо. Люди хоть и казались чудаками, но навязчивыми не были. Пей себе пиво, общайся, другим не мешай. Такой подход даже импонировал. Но это всё не было поводом соглашаться на предложение. А вот разобраться с Леной в нескольких вопросах хотелось. С чего вдруг она не отвечала на приглашения, «динамила» меня все эти месяцы, сегодня заявилась сюда с каким-то мужиком, а сейчас, понимаешь ли, «Леночка предложила взять тебя с собой». Как бы то ни было, поездка на эту их вечеринку, была неплохой возможностью расставить точки над «и» в данном вопросе.

– Ладно, уговорили. Сегодня пятница, могу позволить себе отдохнуть по-взрослому. Куда едем?

Поездка, как оказалось, намечалась слегка за черту города. Однако паб находился на одной трассе с местом проведения закрытой вечеринки, поэтому ехать было, по существу, не так далеко, как казалось. Видимо, заведение в городе специально подбиралось с учётом возможности быстро доехать до места. Что меня удивило, не пришлось вызывать такси. Оказалось, что рядом уже ожидал водитель на микроавтобусе, куда компания легко поместилась. Помимо уже известных мне людей, с нами поехало ещё несколько человек, которых я не сильно запомнил в течение вечера. Они сидели в другом конце зала и общались о чём-то своём. Как я понял, здесь были только те, кто входил в этот «закрытый клуб».

Именно сейчас идея ехать дальше резко показалась глупой, но я снова, как и в тот раз, решил, что отказываться надо было сразу, а не когда уже согласился. Поэтому просто аккуратно проверил уровень зарядки в телефоне. В случае чего смогу вызвать такси и уехать домой.

Дорога прошла незаметно. За окном уже стемнело, так что все молча погрузились в экраны смартфонов. Водитель ехал быстро, но весьма аккуратно. Несмотря на выпитое пиво, меня не укачало. Мы пересекли кольцевую дорогу, проехали несколько километров в сторону области, а затем съехали с трассы. Никаких жилых комплексов в округе видно не было, в основном поля и небольшие лесочки. К одному из них машина вскоре повернула и направилась вглубь.

Вскоре мы подъехали к крепкому деревянному забору, окружавшему достаточно большой комплекс. Забор был сплошной и довольно высокий, поэтому что происходит за ним, не было видно. Изнутри доносился шум вечеринки и пробивался свет от живого огня. Выходит, что здесь уже гуляют вовсю, а наша компания лишь присоединится к общему веселью. Интересно, интересно. Машина остановилась недалеко от ворот и нам сказали выходить. Дальше водитель о чём-то коротко переговорил с Романовым, после чего сел в машину и направился обратно.

– Он работает у меня на фирме, – пояснил Максим Викторович, – прошу его иногда вот забирать меня из бара сюда. Ну что, пойдём.

С этими словами он повёл нашу компанию вовнутрь. За воротами оказался небольшой двор, который, очевидно, выполнял роль своеобразной прихожей. Далее шёл огромный дом, уходящий вглубь участка, с другой стороны которого, судя по всему, была ещё одна площадка, где и горели костры. Однако мы направились сначала не в сам дом, а в небольшую пристройку.

– Значит так, Алексей, у нас здесь свои порядки, – назидательно проговорил Романов, когда мы зашли, – Ты можешь к ним относиться, как угодно, но очень прошу тебя следовать им, пока ты находишься здесь. Одно из правил – никакой современной одежды, смартфонов и прочих атрибутов повседневной жизни. Сейчас сразу переодеваемся, одежда выдаётся. Не переживай, здесь на территории работает прачечная, все вещи не только чистые, но и простерилизованные не хуже, чем в больничке. Свои вещи сложишь в ячейку, замок кодовый. Сам выставишь пароль, сделано специально, чтобы никто не переживал что кто-то другим ключом откроет.

С этими словами меня подвели к полкам, на которых лежала какая-то одежда, запаянная в целлофан. На каждом пакете проставлена маркировка с указанием мужской это комплект, или женский, а также размер, обозначенный сразу в двух вариациях: отечественной и европейской. Рядом стояли пакеты с обувью, так же промаркированные.

Да, размах поражал. Интересно на чьи деньги это всё содержится? Точно не на Максима Викторовича. У него, как я понял, фирма не такая большая, мне доводилось работать в подобной. Львиная доля прибыли уходит на аренду, зарплаты, налоги, проценты по кредитам и на новые объекты. Романов может позволить себе без проблем оплатить счёт в ресторане за всех, поручить водителю отвезти народ на новую пьянку, или купить себе хорошую новую машину раз в несколько лет. Но никак не содержать за свой счёт особняк с прачечной и устроением масштабных пиршеств.

Лена взяла свой комплект одежды и вышла в соседнюю комнату, мужчины остались переодеваться здесь. Я также выбрал нужный размер и, вскрыв целлофан, развернул содержимое. Одежда представляла собой простецкую длинную рубаху почти до колена из грубой ткани, надевающуюся через голову, штаны из такого же материала и столь же незамысловатый пояс. В обуви я понимал мало, с виду она напоминала кожаные полусапоги на застёжках, весьма удобные. Как итог, вышло что-то вроде повседневной одежды эпохи викингов, или ранней Руси. По крайней мере, именно так мне показалось, учитывая собственные скудные знания истории. Что же, на костюмированной вечеринке я ещё не был!

Переодевшись, мы направились в основное строение. По факту это оказалась большая прямоугольная постройка из сруба, вытянувшаяся далеко вглубь территории. За массивной дверью нас встретил огромный зал, освещенный факелом и свечами. Поразительное пренебрежение пожарными нормами. Однако о безопасности я быстро перестал думать, поскольку моё внимание приковало пиршество, проходившее внутри. Всё самым натуральным образом выглядело так, как будто я оказался в каком-нибудь бражном зале, веке, эдак, в девятом. Огромный прямоугольный стол ломился от еды и напитков, всё также было стилизовано под древность, ни одного современного предмета. Люди пили, ели и плясали под звуки гуслей, на которых играли ребята, одетые в скальдов.

Навстречу вышло несколько человек в кольчугах, с мечами на поясах и шлемами в руках. Олег Борисов издал воинственный клич, парни ответили, и они все вместе обнялись.

– Это его дружина, – слегка наклонившись, чтобы я мог услышать, прокомментировал Максим Викторович, – парни участвуют в современных исторических реконструкциях, изучают историю и быт наших предков, а также осваивают бои на мечах. Олег воевал на Ближнем Востоке, у него очень богатый боевой опыт, а здесь он осваивает военное искусство прошлого. Вместе с дружиной они часто выступали на фестивалях и турнирах.

– А здесь почему в доспехах? – решил уточнить я.

– Не знаю, – пожал плечами Романов, – видимо, выступать будут.

Следом к нам подлетели девушки с подносами, на которых стояли огромные деревянные кружки и протянули их нам.

– Это мёд, – Максим похлопал меня по плечу, – попробуй обязательно, а нам надо кое-какие дела уладить.

Оставшись один, я действительно взял кружку и сделал несколько глотков. Вкус оказался весьма необычный, разобрать сходу не получилось, но зашёл напиток удивительно легко. Я отдал пустую кружку и тут же попросил следующую.

Атмосфера вокруг была невероятная. Я уже трижды за короткое время поблагодарил себя за решительность, что согласился поехать. Внезапно мой совершенно будничный день превратился в настоящую сказку. Даже если потом станут звать в свою секту – по барабану. Может вступлю даже, буду почаще заезжать на эти вечеринки.

Продолжая держать кружку в руке, я постепенно поддался музыке и стал пританцовывать вместе с остальными. Удивительно, все эти люди в другое время где-то работают, живут обычной жизнью? Казалось, что они обитают здесь вот так постоянно. Я сделал ещё несколько глотков волшебного напитка и перестал думать вообще, отдавшись атмосфере праздника.

Музыканты, тем временем, доиграли и в зале ненадолго воцарилась относительная тишина. Продлилось это, однако, недолго. Вскоре, вдалеке послышались размеренные звуки, и толпа, радостно подхватив ритм, начала стучать кружками по столу. В центр зала вышел Олег Борисов со своими людьми, которых, помимо него самого, было пятеро. Сам бывший военный был теперь также одет в кольчугу, на поясе висели ножны с мечом, за спиной – щит. Шлем он также держал пока в руке, только лишь благодаря чему я и узнал его.

Олег резко вскинул вверх правую руку, и толпа вмиг замолкла. Он обвёл всех своим тяжёлым взглядом, словно выдерживая хорошую театральную паузу, а затем выкрикнул что-то на непонятном мне языке. Присутствующие, при этом, очевидно, отлично поняли, что он сказал, поскольку разразились радостным воплем и сразу поспешили к противоположному выходу. Туда же устремились и сами бойцы. Меня подхватило общее течение и через несколько мгновений я, вместе с остальными, оказался на заднем дворе, где горели костры, отблески которых мы видели, подъезжая сюда ранее.

Люди быстро образовали широкий круг, в центр которого вышли двое бойцов и сходу принялись кружить по импровизированной арене. Наконец один из них сделал первый выпад мечом и завязался бой. Оба наносили друг другу удары, которые изредка достигали цели, но чаще блокировались щитом, или реже – своим мечом.

При каждом попадании толпа взрывалась возгласами одобрения. В какой-то момент я сам, невольно, стал вслух, вместе со всеми, подбадривать сражающихся. Мёд ударял в голову, и я не был уверен сколько уже выпил. Мне казалось, что я обновлял кружку несколько раз, но сколько бы я не отпивал, мёда в ней всё равно оставалось много, словно она вмещала в себя гораздо больше, чем могло показаться.

Бойцы, тем временем, закончили сражение. Как я понял, победу присудили тому, кто первый атаковал. Хотя я, если честно, не заметил, чтобы кто-то из них мог считаться победителем: бились совершенно на равных. Затем вышло ещё двое бойцов. Эти сражались аккуратнее, не бросаясь друг на друга и не колотя ударами как первая пара. Их рисунок боя уже прослеживался. Тот, что повыше ростом старался сохранить дистанцию и делал всё, чтобы не подпустить второго к себе. Его оппонент, проигрывая в росте, старался компенсировать этот недостаток ловкостью и постоянно искал бреши в обороне, стараясь сократить дистанцию с разных сторон. В какой-то момент он, покружив немного вокруг своего противника, резко кинулся вперёд, выставив перед собой щит, словно таран. Высокий боец, готовившийся к очередной хитрой уловке, не ожидал подобного и, растерявшись, принялся резко отступать.

В этот момент меня кто-то мягко потянул за локоть. Я обернулся и увидел перед собой довольно крепкого мужчину, одетого в тёмную мантию с капюшоном, откинутым в данный момент на плечи, обнажив гладко выбритую лысую голову. На вид ему можно было дать и сорок, и пятьдесят, и, наверное, даже лет шестьдесят, что совершенно сбивало с толку. Отчасти потому, что его вполне крепкое и на вид молодое тело никак не ассоциировалось с глазами, которые принадлежали словно глубокому старику.

– Вам нравится у нас? – спросил он совершенно просто, словно мы знакомы с ним уже очень давно.

– Да, спасибо, – улыбнулся в ответ я, – смотрю вот за поединком, интересно.

Слова давались немного тяжело, этот мёд был поистине удивительным напитком.

– Они сражаются во славу Одина, – мой собеседник смотрел на арену так, словно видел подобное уже много-много раз, – для них это не просто поединок, они не выясняют кто сильнее и не пытаются развлечь публику.

– Да, понимаю, – кивнул я, хотя ничего, естественно, не понял.

– Вряд ли, – спокойно ответил незнакомец, продолжая наблюдать за боем, – вы не верите в богов и пришли сюда просто развлечься.

Удивительно, но я напрягся от его слов совсем чуть-чуть, словно понимал, что где-то тут рядом объяснение, но пока не получается сообразить где. Для ясности ума я сделал ещё несколько глотков.

– Ну да, понимаю, – тупо повторил я, – если я вас обидел – прошу меня извинить.

– Я приму ваши извинения, если ответите мне честно на пару вопросов.

– Ладно, – я кивнул в ответ и вновь приложился к кружке. Раз уж ему так хочется поболтать, для разговора мне понадобится обновить сосуд.

В этот момент высокий боец упал, и толпа радостно приветствовала победителя. Далее на арену вновь вышел первый воин, победивший в прошлом сражении, а с ним боец из дружины Берунова. Но вместо того, чтобы занять позиции, они крепко пожали друг другу руки и принялись ждать кого-то. Секунд через десять, под одобрительные крики толпы, на арену ступил сам Олег. В отличие от других бойцов, он не производил впечатление средневекового рыцаря, хоть и был соответствующе одет и экипирован. Он двигался будто боец смешанных единоборств, странным образом оказавшийся в этой обстановке.

Словно пританцовывая, он начал двигаться по широкой дуге, держа обоих оппонентов в поле зрения. Люди понемногу расступились, давая ему больше пространства для манёвра. Парни осторожно двинулись к нему, но нападать не спешили. Вместо этого, они, наоборот, стали расходиться, пытаясь обойти Олега с двух сторон. Бывший военный не дал им этого сделать и атаковал первый. Вмиг от этого, казалось бы, расслабленного и пританцовывающего человека не осталось и следа. Он атаковал словно кобра: быстро, стремительно. Нанеся серию ударов и сведя оппонентов на одной линии, он слегка отступил, а затем резко атаковал с другого фланга.

– Что вы поменяли бы в этом мире, будь у вас такая возможность? – наконец спросил мужчина, – только ответьте честно и искренне, как обещали.

Я задумался над ответом, однако ничего толкового в голову не пришло. Что бы я поменял в своей жизни? На этот вопрос я ещё был готов ответить, а что бы я хотел поменять в мире? Даже когда в школе, в начальных классах, нам задавали похожие вопросы, то в отличие от одноклассников, желавших «чтобы не было войны», «мира во всём мире» и прочее, я пожелал новую приставку и богатый дом как в «Санта Барбаре».

– Не знаю, – честно сознался я, – думаю, что для этого мира нет какого-то универсального решения, чтобы сделать его лучше.

– Смелый ответ, – кивнул головой мой собеседник, – не каждый готов сознаться в личном эгоизме.

Борисов, в этот момент, ловко увернулся от атаки, после чего неуловимым броском скользнул за спину атакующему. Резким движением он повалил бойца назад и обозначил добивание мечом. Толпа одобрительно загудела, Олег остался со вторым противником один на один.

– Даже не станете убеждать меня в обратном?

– А зачем? – мужчина, как будто, искренне удивился. – Я думаю, что появись у вас абсолютная власть на пять минут, вы улучшили бы свою жизнь насколько смогли.

Разговор начинал напрягать меня. Кто этот человек? Почему он задаёт такие вопросы и, главное, почему я отвечаю на них? Он словно читает меня. Залпом осушив остаток мёда в кружке, я решил дерзнуть в ответ.

– А у меня тоже есть вопросы. Вот если ваши боги такие древние и крутые, почему миром правят христианство и ислам?

– А они им правят? – Спокойно переспросил незнакомец.

– Ну… – вопрос слегка поставил меня в тупик, – Эти религии давно царят на земле, большинство придерживается именно их. Вот даже ваша община: вы же лишь недавно образовались. Язычество ведь много веков как мертво.

– Ты весьма лихо делишь одних и тех же богов на наше язычество, христианство и ислам, хотя не понимаешь, что последние два есть суть одно и то же, неважно как люди их интерпретируют. И тот Бог, о котором ты мне говоришь, раньше был частью нашего пантеона, – глаза говорящего хищно блеснули, – это потом ему придумали другую легенду, но мы всё помним.

– А знаете, даже если это всё правда, то какой вам смысл молиться этим старым богам? Это, конечно, очень красиво и загадочно, но ведь выходит, что бывший соратник победил их. Они мертвы!

– И почему же ты не думаешь, что они до сих пор живут среди нас?

В этот момент толпа радостно вскричала. Олег смог одолеть второго соперника и теперь победоносно потрясал мечом над головой под бурные овации. Я вновь развернулся к своему собеседнику, однако он исчез, словно и не стоял только что рядом со мной.

Максим Викторович сидел за небольшим столом с кружкой мёда, к которому он практически не притронулся. Вместе с ним в комнате находились Лена с Антоном, которые сейчас даже не спорили ни о чём, что было редкостью в обычное время. Ныне каждый был погружен в свои мысли и ждал, когда решится вопрос. А вопрос уже назревал давно и с каждым днём он всё более явно требовал разрешения.

Наконец дверь открылась, в комнату зашли бойцы во главе с Олегом. Все возбуждённые, только что после поединков, ещё не снявшие доспехи. Сразу следом за ними вошёл Старший, как обычно, в своей тёмной мантии.

– Ну что? – переспросил Максим.

– Нет, он не готов, – Старший покачал головой, – Всё ещё слишком эгоцентричен и, в то же время, не столь амбициозен, чтобы пойти на миссию ради личной выгоды.

– Возможно, позже? – Романов хотел дать ещё один шанс молодому человеку.

– Уже поздно, – Старший отрицательно покачал головой, – Вам пора выходить сегодня ночью.

В комнате повисло напряжение. С одной стороны, все они ждали, когда же решение будет принято, с другой – сейчас оно казалось поспешным и преждевременным. А как же собраться, закончить свои дела, поставить точку в конце жизненного этапа? У Романова вообще через неделю сдача объекта в конторе. Хотя действительно, какая разница теперь?

– Если не отправитесь сейчас, следующая возможность представится не скоро, – Старший словно почувствовал волнение своих подопечных, – пора собираться. Думаю, что вы без проблем обойдётесь без ещё одного участника. В случае чего, на себя его задачу возьмёт Максим.

Романов покачал головой: уже и так слишком много задач на нём висело. Спорить, однако, не стал. Все они подняли кружки и, не чокаясь, сделали по нескольку глотков, после чего поднялись и направились в кладовую, оставив Старшего одного.

Шли молча, каждый переваривал предстоящее внутри себя. Лена выглядела неуверенной, как и сам Максим. Несмотря на разницу в возрасте и столь противоположные, во многом, характеры, они часто мыслили в одном направлении. Романов даже иногда думал о том, что относится к ней, порой, как к дочери. И действительно, приведя Лену в общину, он вложил в неё больше времени и усилий, чем в собственных детей. И сейчас они оба: и пожилой историк, руководящей своей фирмой, и молодая врач, одинаково переживали о предстоящем путешествии.

Антон, как обычно, выглядел взбудораженным. Для него всё это предприятие являлось попыткой оправдать собственные грехи, и он радовался, что больше не нужно ждать. Олег, со своей дружиной, словно шли на очередное выступление, разгорячённые после прошедших показательных боёв. Для них это предприятие было приключением.

В кладовой они открыли каждый свой шкаф и принялись переодеваться. Бойцы лишь меняли одежду, поверх которой надевали всё те же кольчуги. Остальные, помимо тканевой одёжки, достали вещи из грубой кожи, которые могли послужить дополнительной защитой. Также все те, кто не относился к группе бойцов, вооружились короткими мечами. Сумки с припасами уже стояли упакованные.

Переодевшись, вся группа вновь вышла в коридор и направилась в самый дальний его конец. Вскоре все они оказались в относительно небольшом полутёмном помещении. До их ушей доносились звуки веселья, проходящего в общем зале. Старшего не было среди них, однако его присутствие ощущалось ещё сильнее, чем когда он сидел рядом с ними.

В противоположном конце комнаты находилась вторая дверь, через которую им и предстояло пройти. Однако сейчас, стоя перед ней, Романова охватила тревога, граничившая с паникой. Вот сейчас, прямо сейчас он сделает тот шаг, после которого возврата к прежней жизни не будет. Он ощутил прикосновение к своей руке и поднял взгляд на Лену. Девушка натянуто улыбнулась.

– Всё будет хорошо, пойдём.

Он кивнул в ответ, и вся процессия направилась к двери. Максим Викторович повернул ручку, потянул её на себя и открыл дверь. «Как-то обыденно всё, будто в спальню заходишь из гостиной», – мелькнула мысль. За дверью было невероятно темно. Собравшись с духом, компания авантюристов шагнула вовнутрь.

Когда последний человек скрылся внутри, но дверь ещё не успела закрыться, от стены отделилась тень и прошмыгнула в проём вслед за группой. Лишь после этого дверь закрылась, вновь отделив то, что было за ней, от обычного мира.

Я проснулся от сильнейшей головной боли. В черепную коробку словно залили свинец, который давил теперь изнутри, а мозг обволакивала непроницаемая пелена. Слишком уж я увлёкся вчера этим мёдом. Вокруг послышались голоса, и только теперь в гудящем мозгу возник вопрос: «а где я, собственно, нахожусь?»

С трудом разлепив веки, я обнаружил, что надо мной склоняются ветви деревьев, сквозь которые прибивается совершенно чистое голубое небо. Неужели я заснул где-то на улице? Мозг принялся мучительно вспоминать детали вчерашнего вечера. Что со мной было после беседы с непонятным незнакомцем? Кажется, я потащился зачем-то искать Лену, долго ходил какими-то коридорами, а затем… Что же было затем? Ах да! Я нашёл всю компанию, вместе с дружиной Олега в каком-то из помещений. Только теперь они все были вооружены и куда-то решительно направлялись.

Меня они не заметили, и я проследовал за ними, стараясь не привлекать внимание. Наверное, не выпив мёда, я на такое не решился бы, но в тот момент возомнил себя чёртовым ниндзя. Самое удивительное то, что меня действительно не заметили, и я проследовал с ними до самой последней комнаты, где вся компания постояла какое-то время, а затем, словно собравшись с духом, прошла в дверной проём у противоположной стены. Я побежал за ними и.… и дальше совершенно ничего не мог вспомнить, сколько бы не старался.

Кряхтя и стеная, я сделал попытку приподняться и тут же услышал голоса рядом с собой.

– Смотрите-ка, спящая красавица пробудилась.

– Неплохо он так вздремнул, я уж подумал было, что так и не проснётся.

– А я говорил, что надо сильнее будить, а вы всё: «Подожди-и-ите, не тро-о-огайте».

– А что мы? Романов сказал не трогать.

– И что делать с ним будем? – включился ещё один мужчина.

– Не знаю, это не мне решать, – ответил первый голос, – эй, командир!

– Отойдите от него, – этот голос я узнал, он принадлежал Максиму Викторовичу, – разве ваша задача здесь лясы точить, а не дозор нести?

Я приподнялся на локтях и, щурясь от дневного света, огляделся. Мы находились на какой-то лесной поляне. Те, кого я только что слышал, оказались дружинниками Борисова. Сейчас они не спеша и вальяжно расходились, очевидно «дозор нести», как выразился только что Максим. Сам пожилой историк выглядел обеспокоенным. На нём была всё та же одежда, в которой я видел его вчера, когда следил за группой. Недалеко, возле потухшего костра, сидели и остальные, включая Лену. Вроде бы всё говорило о том, что группа решила выбраться на природу, поесть шашлыков, видимо. Но что-то подсказывало, что это не просто пикник на лесной лужайке.

– Слушайте, Максим, мне очень неудобно, – начал я, – но не подскажете, где мы находимся? И как я здесь оказался?

– Хороший вопрос, – голос историка выражал одновременно обеспокоенность и раздражение, – лучше скажи мне, Алёшенька, за каким лешим ты вообще полез сюда за нами?!

Вот это да, таким злым я его ещё не видел. Хотя мне показалось, что его раздражение вызвано не только моим присутствием.

– Да, виноват, Максим Викторович, вчера несколько перебрал и не сильно отдавал себе отчёт. Если объясните, где мы и как отсюда выбраться – я уйду. Только мне бы вещи свои забрать из шкафчика.

– Нет, вы только, блин, послушайте его, – Лена внезапно сорвалась с места, словно фурия и подлетела ко мне с явным намерением прикончить, – ты, сволочь, всю миссию под удар поставил! Кто тебя вообще лезть просил?

– Да какую миссию, Лен! – я окончательно перестал понимать, что происходит и тоже начинал раздражаться. Чего они все раскричались? Какая, к чёрту, миссия? Совсем со своими тараканами в голове с ума посходили.

Лена грязно выругалась, сплюнула себе под ноги и вновь отошла на своё прежнее место.

– Если тебе сказать, что происходит и какая миссия, ты всё равно не поверишь, – ответил вместо неё Романов, – хотя, видимо, теперь придётся с тобой поделиться. Всё равно ты с нами сюда попал уже и, видимо, исправить это теперь не получится.

Градус абсурдности повышался. Что они несут?

– В общем прости, тебе сейчас это покажется бредом, но я вкратце опишу ситуацию. Вскоре у тебя будет шанс убедиться в правдивости моих слов. – Максим некоторое время помолчал, словно подбирая слова, а затем очень внимательно посмотрел на меня и продолжил. – Нас всех, Лёша, и тебя в том числе, перенесло на две тысячи лет назад в окрестности городка Олисипо, который в дальнейшем станет называться Лиссабон. Мы сюда направились со своей миссией и добровольно, а вот ты – по глупости.

В этот момент я не выдержал и расхохотался. Нет, я всегда делал скидку на то, что все они – великовозрастные фантазёры, но это была уже самая настоящая шизофрения. Ладно, пора валить отсюда. Раз они не готовы сказать, где я, и вообще чепуху несут, придётся искать дорогу самостоятельно. Видок, у меня, конечно, тот ещё, но ничего, не страшно. Плохо будет, если свои вещи не заберу. Там и карточка банковская, и телефон. Даже паспорт, по-моему, там же остался. Зараза! Главное до дома добраться. Там есть карточка другого банка, старый телефон, с которого смогу зайти и перекинуть деньги, надо только симку восстановить. Ладно, это не проблема, я думаю; в тумбочке загранник лежит, использую его, пока буду всё восстанавливать. А после…

В этот момент, пока я, продолжая размышления, поднялся на ноги и двинулся в сторону тропинки, дорогу мне перегородила пара дружинников.

– Извини, дружище, – хмуро улыбнулся тот, что стоял слева, – есть распоряжение тебя не отпускать.

– Парни, вы нормальные? – от такого хода я, признаться, опешил. – Вы чего творите? Максим, это ваша дурацкая затея?

– Да, моя, – Романов выглядел ещё менее дружелюбным чем до этого, – Переход прошёл неудачно, нас забросило совершенно не в то место, куда планировалось. То есть что-то пошло не так. Мы готовились к этому много лет, всё выполнили в точности как задумывалось, кроме одного: вслед за нами в проход влез ты!

– Слушайте, я в ваши игры не собираюсь играть, всему есть предел.

С этими словами я вновь попытался пройти к тропинке, однако в следующий миг мне в лицо прилетел кулак одного из дружинников и я повалился на землю.

Мы шли почти весь день с короткими перерывами на еду, во время которых Олег отправлял вперёд кого-то из разведчиков. Они докладывали обстановку впереди, и с каждым разом Романов становился всё мрачнее. Что меня поражало: за всё время перехода мы ни разу не натолкнулись ни на дорогу, ни на любые другие признаки цивилизации. Сплошь леса и поляны, причём даже обрабатываемых полей не было. Насколько далеко мы могли быть от города? Если я правильно помню – дом, в котором проходила эта треклятая вечеринка, находился в нескольких километрах от кольцевой дороги. Здесь априори не могло быть такой глухой местности. Неужели они вывезли меня куда-то, пока я спал?

Эти психи, похоже, реально представляли себя путешественниками во времени. Может шизофрения, может ещё что-то, но всё это определённо создано не для того, чтобы одурачить меня. Я здесь пал жертвой их помешательства и своего чрезмерного любопытства. У них есть какая-то локация в глухомани, специально для таких игрищ, они сюда приехали своей компанией, будут изображать попаданцев, устраивать ролевые игры. А я им явно мешаю своим недоверием. Надо быть осторожнее, а то эти фанатики за пренебрежение к своей идее могут меня зарезать и прикопать где-то в глухом овраге.

Так, или иначе, надо было что-то решать. Если сначала я немного испугался, когда понял, что стал, по сути, заложником, то сейчас я чувствовал себя удивительно спокойным. Для начала следовало вернуть диалог с ними. В данный момент я для них враг, ещё и отрицающий их игру.

На одном из привалов, я подсел к Романову.

– Максим Викторович, – я постарался придать голосу максимальную невозмутимость и спокойствие, – скажите, а что мы ищем вообще?

– И с какой целью ты это спрашиваешь? – мужчина выглядел уставшим. – Всё равно не веришь тому, что я уже сказал.

Откровенно врать о том, что я внезапно уверовал, было глупо. Поэтому я решил не врать открыто, а лишь подавать факты в нужном свете, чтобы выглядеть убедительно.

– Да, я думаю вы сами понимаете, как это всё выглядит с моей стороны. Но раз уж я вынужден идти с вами, то хоть расскажите куда мы идём и что ищем.

– Для этого мне придётся рассказать тебе о всей миссии, – Романов пожал плечами, – а я не вижу в этом смысла.

– Слушайте, моя логика тут простая. Если вдруг окажется, что вы говорите правду, и я застрял с вами в прошлом, то рано или поздно, мне придётся в это поверить. А вам, раз уж я всё равно тут с вами оказался, не помешает помощь ещё одного члена экипажа из нашего времени. Так почему не поговорить сейчас?

Максим Викторович помолчал некоторое время, а затем громко вздохнул.

– Ладно, Лёша, твоя правда. Почему бы не рассказать сейчас, раз ты готов послушать. Ты, возможно, помнишь, как я рассказывал тебе о религиях и их происхождении. Так вышло, что ещё задолго до формирования известных тебе религий, существовали боги, правившие этим миром. Это было очень давно, задолго до появления первых цивилизаций. Даже для римлян, в эпоху которых мы сейчас попали, эти времена почти столь же древние, что и для нас. Боги питались верой людей в них и, в свою очередь, влияли на жизнь последних. Шло время, индоевропейские племена, которые верили в тех богов, расселились по свету, неся с собой свою культуру и веру. Ты понимаешь, что за тысячи лет сказания очень сильно видоизменялись. Люди искажали имена богов, придумывали разные новые истории о них, в том числе, кто кому приходится родственником, и прочее. Так, постепенно, зародились известные нам ветви язычества, включая скандинавское, славянское, греческое и т. п. Для богов это было неважно. Всё равно все мифы были выдумкой, имена для них ничего не значили, но главное – вера в них не иссякала, что давало им силу и могущество. Но один из богов захотел большего. Благодаря его стараниям, один из народов стал постепенно снижать значимость других богов, возводя того на пьедестал. Не стану утомлять тебя подробностями, лишь скажу, что со временем, другие боги полностью исчезли из книг этого народа. Как ты верно уже начал догадываться, я говорю об иудейской религии. Да, не смотри на меня так, тот бог, которого ты привык воспринимать как Единого, вышел, по сути, из того же пантеона. Однако других это мало беспокоило, ведь всё это ограничивалось одним небольшим народом. Но дальше ты и так, верно, знаешь: со временем эта религия смогла распространиться почти по всему миру. Не в последнюю очередь благодаря пришествию Христа. Именно этот ход заложил бомбу замедленного действия в Римской Империи: сильнейшем и крупнейшем государстве Европы. В итоге, христианство сначала сгубило саму Империю, а затем прошлось по всем тем, кто исповедовал другие ветви язычества. Тому же богу поклоняются и мусульмане. Поэтому в какой-то момент, большая часть цивилизованного мира стала так или иначе, принадлежать всего лишь одному.

Однако древние боги, считавшиеся мёртвыми, до сих пор живут среди нас. И не так давно нам всем удалось не только прикоснуться к ним, но и получить миссию, которую они на нас возложили. Боги создали портал, способный отправить группу людей в прошлое, в эпоху, когда Христос только должен был совершить свои деяния. У нас был разработан план как помешать ему стать той самой культовой личностью. Не совершить то самое самопожертвование, запустившее цепочку событий, приведших мир к сотням лет Тёмных веков. Лишить авторитета апостолов, которые распространяли его учения во все уголки цивилизованного мира.

Максим Викторович замолчал, а я поражался размаху их фантазии и ужасался глубине помешательства. То есть они не просто играют в путешественников во времени, они считают себя посланцами богов, несущими миссию! Это ж надо такое придумать! Обвинить христианство во всех бедах и попытаться помешать его распространению! Настоящие психи, надо срочно найти способ свалить от них. Но пока ещё немного поговорить с Романовым. Кто знает, что на них найдёт дальше, хоть буду понимать, как с ними общаться.

– И в чём же заключался ваш план? Не может же простая группа людей противостоять столь могущественным силам?

– Во-первых, не простая группа, – Максим строго посмотрел на меня, – каждый из нас имеет навыки, нужные нам в этом мире. Антон, к примеру, очень талантливый химик. Скажем так: некоторые чудеса он сможет создать и без божественной помощи. Леночка, из-за которой ты, как я понимаю, и попёрся за нами, – врач, как ты сам знаешь. Её знания помогут нам не умереть от простых заболеваний, или ранений. Меня ты знаешь как историка, который сможет помочь команде разобраться в текущих событиях и правильно спланировать шаги. Олег и его дружина отвечают за то, чтобы в этом суровом мире нас не прирезали в ближайшей античной подворотне. А во-вторых, боги отправили нас сюда не с пустыми руками. Они оставили нам здесь огромные запасы золота, которые позволят группе занять высочайшее положение в Империи. Мы намерены полностью взять ситуацию под контроль.

– И что же пошло не так? – Мне показалось, что я услышал достаточно бреда, и пора переходить к главному.

– Мы должны были появиться в небольшом храме Меркурия в окрестностях Олисипо. Там, в правом дальнем углу выкопать золото и начать свою миссию. Однако, как я уже говорил, мы появились вовсе не в храме. Видимо из-за твоего вмешательства нас сбило с курса, и мы пытаемся понять как сильно.

– Если честно, мне кое-что непонятно. Путешествия во времени, конечно, популярный сюжет у фантастов, но попробуем рассуждать логически. Мы все – современные люди. В наших телах полно бактерий и вирусов, на которые у нас выработан иммунитет, но которыми можно выкосить всё население Римской империи. И ладно это, может я чего не понимаю в такой сложной теме, в отличие от Лены, но как вы собираетесь общаться с местными? Или вы древнюю латынь на досуге выучили?

– Зря пытаешься иронизировать сейчас, – Романов оставался невозмутим, – ты хочешь своим человеческим умом понять замысел богов и, при этом, сомневаешься в том, что они всё учли? Каждый, кто прошёл через ту дверь, является на сто процентов местным жителем. Каждый из нас может свободно общаться с римлянами, наши тела полностью адаптированы к местной среде, словно мы родились в этом мире.

– Ладно, вижу вы всё учли, – я криво улыбнулся, подчеркнув интонацией данное местоимение. Видимо взывать к логике смысла больше нет.

Я задал ещё пару вопросов, уже скорее из любопытства, и отстал. Вскоре вернулся разведчик, посланный Олегом и доложил, что нашёл тропу. Борисов после этого принял решение встать на ночлег и выдвигаться уже утром. Я прикинул в уме, что раз есть тропа, значит рядом цивилизация, всё не так плохо. Возможно, получится сбежать и привлечь внимание других людей. Но это всё завтра, а сегодня пора спать. Может я вообще проснусь дома и пойму, что весь этот бред приснился мне после их ядрёного мёда.

В путь мы выдвинулись на рассвете. Ночью я несколько раз просыпался и оглядывался, но в лагере всё время кто-то дежурил, поэтому сбежать не получилось. Всё тело сейчас ныло из-за высокой нагрузки, давно я столько пешком не ходил. Обувь, которую я взял тогда в доме этих психов, уже почти развалилась, я с трудом поддерживал её целостность, перевязывая подручными средствами. У остальных дела обстояли лучше, все они, видимо, переобулись перед походом во что-то более практичное.

Тропинка, о которой говорили разведчики, оказалась довольно широкой, видимо рядом находился какой-то посёлок. Вся группа вела себя напряжённо, что было неудивительно: попадаться на глаза нормальным людям им было нельзя.

И действительно, через некоторое время среди дружинников пошли активные разговоры о группе людей впереди, вероятно варваров. Эвон как загнули! Максим авторитетно заявил, что никаких варваров здесь быть не должно, но учитывая то, что мы так пока и не выяснили как далеко оказались от места, исключать ничего нельзя. Я ещё раз усмехнулся чужой разыгравшейся фантазии и принялся готовиться к побегу.

Чем дальше мы продвигались, тем больше группа нервничала и сбивалась всё плотнее. В какой-то момент мы сошли с тропы и начали уходить от неё снова в лес. Это было мне совершенно не на руку, поэтому я начал постепенно отставать, перемещаясь в хвост и оглядываться по сторонам, ища возможность незаметно ускользнуть.

Ситуация накалялась. Хоть я и не верил во всю ту чепуху, которую нёс Романов, но сейчас даже мне стало понятно, что нас совершенно точно кто-то преследует. Борисов гнал группу быстрее и быстрее, меняя направление и стараясь запутать следы. Судя по тому, как все нервничали, это, видимо, не было частью их игры. Что это? Какие-то местные гопники охотятся на этих повёрнутых ролевиков? Очень странно и мало правдоподобно. Лезть к вооруженным мечами психам, представляющих себя посланцами богов – не самая умная затея для тех, кто привык стрелять мелочь в подворотне.

Тем временем я начинал уже задыхаться от этого сумасшедшего темпа. Максим и вовсе был еле живой, очевидно, возраст брал своё. Впереди послышались какие-то возгласы, словно дружинники, возглавлявшие процессию, на кого-то натолкнулись. Понимая, что это – мой единственный шанс, я слегка сбросил темп, оказавшись в хвосте группы и шмыгнул вправо, в кусты. В такой ситуации на меня никто не обратил внимания. Пригнувшись, я стал аккуратно двигаться почти в том же направлении, в котором бежали остальные, но слегка уходя вбок. Интуиция подсказывала что с теми, кто следовал по пятам, мне пока тоже лучше не сталкиваться.

Тем временем впереди, куда убежали остальные, послышались какие-то громкие возгласы, группа явно остановилась. Вероятно, они действительно натолкнулись на кого-то.

Я стал двигаться медленнее и прислушался, но слов было не разобрать. Немного подумав, решил аккуратно приблизиться и посмотреть. Да, это было опасно, я только что смог оторваться от этих психов, но мне следовало выяснить кто те, другие. Возможно, это жители одной из местных деревень, которых эти язычники-ролевики уже порядком достали своими игрищами. Практически на четвереньках я стал ползти на голоса, стараясь не привлечь внимания. Впереди было слышно, как Романов пытается с кем-то договориться, но о чём именно – непонятно.

Наконец я приблизился на достаточное расстояние, с которого открывался вид на происходящее. Сам я, при этом, оставался укрытым ветками кустов.

Группа, с которой я бежал, находилась в полном сборе на небольшой полянке, напротив них стояло пятеро мужчин. К моему искреннему удивлению, все они выглядели как самые настоящие варвары, о которых говорил кто-то из дружинников. Кольчуги, шлемы, щиты, в руках мечи, или топоры, за спиной у одного висел лук и колчан со стрелами. Однако если это ещё как-то укладывалось хоть в какие-то рамки предположений, то следующее, что произошло, уже находилось за гранью. Максим заговорил с ними и в этот раз я всё услышал. Старый историк говорил на странном языке, напоминающим по звучанию одновременно испанский и латынь. Язык чуждый, мёртвый, но я понял каждое слово.

– Повторюсь, воины, нам нечего с вами делить. Пусть каждый из нас пойдёт своей дорогой.

– Говоришь, что нечего делить, – речь воина отдавала сильным акцентом, который я также безошибочно распознал, – но вы заходить на наша территория. Чего вам здесь надо?

– Мы направлялись в Олисипо, – Максим Викторович явно нервничал, но держался хорошо, – разве эта территория не принадлежит Риму?

– Город находиться в другой стороне, но вы идти к нам.

– Мы являемся римскими гражданами, направлялись с важным поручением в Олисипо и немного заблудились. Нас ждут и будут искать.

«Варвары» громко расхохотались. Романов явно неверно оценил обстановку, и его попытка надавить на них возымела обратный эффект. Следом за этим, с другой стороны вышло ещё пять человек. Очевидно, это те, кто гнался за нами. Воины обменялись короткими репликами на языке, который я не смог понять, после чего лица вновь подоспевших также расплылись в улыбке.

– Римские крысы, – вновь заговорил варвар, – вас послать следить за нами. Мы говорить вашим хозяевам, что мы сделать с теми, кого они прислать.

Дальше он вновь что-то выкрикнул на своём языке и все воины, подняв оружие, стремглав кинулись на группу.

У меня перехватило дыхание от страха. Борисов и его дружина стойко встретили тех, кто напал с их стороны, однако пришедшие с тыла напали на Лену, Антона и Максима Викторовича. Последние, конечно, достали мечи в попытке защититься, однако они не были воинами. Лена с Максимом постарались отступить к дружинникам, но Антон замешкался и, в ту же секунду, здоровенный топор раскроил ему череп. Дружина вместе с двумя оставшимися «гражданскими» постаралась обойти своих оппонентов, чтобы оставить всех нападавших с одной стороны, однако этот бой был вовсе не похож на дуэли, которые я видел тогда в доме язычников.

Против современных бойцов теперь работала не техника, а неукротимая древняя ярость. Эти люди привыкли убивать. Двое из них упало под ударами дружины, но и среди моих бывших спутников один повалился на землю, судорожно хватая ртом воздух. Теперь все восемь оставшихся варваров бросились вперёд с воинственным кличем. Язычники-реконструкторы, с которыми я прибыл, умели драться, но они не были воинами. Варвары, потеряв одного своего, быстро положили ещё троих.

Максим Викторович схватил Лену за локоть и толкнул в сторону.

– Беги отсюда, – крикнул он по-русски, – мы задержим их.

Лена не стала сопротивляться, однако было видно, что девушка практически в истерике. Бросив бесполезный в этой ситуации, меч, она побежала, причём в мою сторону. Меня она, конечно, не видела, однако это было единственное открытое направление, которое оставалось. Один из варваров побежал следом, однако Максим Викторович прыгнул на него сзади и повалил на землю. Прочие варвары, тем временем, бросились добивать оставшихся.

Весь происходящий ужас до того сковал меня, что я был не в силах пошевелиться. Броситься ей на помощь? Да что я там сделаю, не имеющий оружия, не умеющий драться? Тот, кого сбил с ног Романов, тем временем, быстро перевернулся, пнул ногой пожилого историка, заставив того отпустить его и повалиться на землю, затем вскочил на ноги. За Леной он уже не побежал. Вместо этого варвар схватил меч и с силой вонзил в грудь Максима Викторовича, пригвоздив его к земле.

Лена смогла пробежать ещё немного, но затем, внезапно, рухнула, словно подкошенная. Из её спины торчала стрела.

Из дружины осталось на ногах двое: сам Олег и тот долговязый воин, который проиграл тогда в дуэли. Здесь его умение держать дистанцию пока помогало ему выжить, хотя сейчас он просто отмахивался от нападавших, стараясь не подпустить их к себе. Борисов, в свою очередь, разошёлся не на шутку. Бывший военный, словно поймав кураж, быстро двигался по большой дуге, нанося короткие удары то одному, то другому противнику. Непонятно на что он рассчитывал при таком численном перевесе, но в тот момент это не имело значения.

Пропустив мимо себя одного из нападавших, Олег быстрым движением подрезал ему сухожилия на ногах. Мгновенно отступив, он вновь стал стремительно отступать по большому кругу, вытягивая врагов на себя тонкой линией. Как только один слишком рванул вперёд, Борисов по-армейски подсёк его ногой и с размаха ударил краем щита в лицо. Удар не смертельный, но о продолжении боя у противника речи больше не шло. Ещё одного варвара ему удалось сбить с ног, но остальные так быстро налетели, что добить его не вышло, пришлось уносить ноги.

Тем временем второй дружинник, в конце концов, растерял силы на пустые размахивания мечом. На него налетели сразу несколько человек, повалили на землю и воткнули лезвие меча в шею. Борисов, уже спешивший к нему на помощь, успел полоснуть мечом только одного. Затем удача покинула и его тоже. Один из ударов пробил кольчугу в области правой ключицы. Олег выронил меч и пошатываясь, опустился на колено, прижимая к себе руку. Оставшиеся в живых варвары подошли к нему.

– Ты храбро и достойно драться, – проговорил тот же боец, который общался с ними до этого, – Сдавайся, и мы пощадить тебя.

Олег Борисов тяжело посмотрел на него снизу вверх, сплюнул на землю и ответил на родном языке.

– Русские не сдаются.

Варвары поняли его без перевода. Следующий удар оборвал жизнь последнего члена отряда.

Вечерний свет с трудом пробивался сквозь плотные ставни в келью, где я находился. Очевидно, когда я потерял сознание, мне помогли христианские монахи, которые перенесли меня к себе, дали воды и позаботились о моём самочувствии. Что же, наверное теперь мне следует относиться к ним, как к единственным друзьям в этом мире, мало ли, каким ветром меня занесло сюда. Возможно, придётся закончить свою жизнь таким же монахом в… в каком веке я вообще нахожусь, собственно? Явно ведь, не в первом, как рассчитывал Романов!

Судя по всему, Рим ещё не пал, однако христианство, как я понял, уже плотно распространилось в империи. Вот тут меня и подводит знание истории. Точнее почти полное её незнание. Римская империя вроде пала в пятом веке, и причин этому было множество, в первую очередь – внутренние проблемы. Варвары не уничтожили сильнейшую империю, они лишь ускорили её смерть и растащили останки. Однако, когда христианство утвердилось?

Дерьмо, какая теперь разница вообще? Всё это означает лишь одно – мне конец, я застрял тут! Какого лешего меня понесло за всей этой гоп-компанией? Теперь вместе с моей глупостью и безбашенностью, я сдохну в древнем мире один, нищий, либо от голода, либо от какой-то болезни. Или, как предполагалось ранее, меня просто сделают рабом, или убьют.

Наверное, и правда лучше мне спрятаться в этом храме, каким угодно образом уговорить его обитателей оставить меня тут, тогда я не знаю, приму постриг, или как это называется, буду жить здесь, молиться, трудиться, что там ещё? Недаром же я так удачно побежал, сломя голову, именно сюда, на каком-то зверином инстинкте, что ли…

Я не выдержал и разрыдался. По-настоящему, как в детстве. Было всё равно, нормальный ли это поступок для меня, но я больше не мог сдерживаться. Мне страшно хотелось, чтобы меня сейчас пожалел кто-то, успокоил, сказал что-то вроде, мол, ну да, дурак ты, наделал делов, будешь знать. А потом вернул обратно, строго предупредив больше так не делать. Может даже наказал, лишь бы вернул всё как было!

Чтобы оказаться в двадцать первом привычном веке, в том самом скандинавском пабе, снова потягивать пенное пиво, болтать с Максимом, поглядывать на Лену, и строить планы, как опять очутиться в её постели. Чтобы стереть из памяти мёртвые тела на дороге в рассветной полумгле, и свой глухой, сдавленный крик, инстинктивно негромкий, трусливый, чтоб ТЕ не вернулись посмотреть, кто это там кричит, и походя не проткнули его коротким обоюдоострым мечом.

В этот момент я услышал шаги за дверью и быстро вытерев слёзы, сделал несколько глубоких вдохов. Судя по всему, сейчас мне станет стыдно за это проявление слабости. В келью зашёл кто-то из монахов, или, что вряд ли, священников. Я никогда не был силён в церковной иерархии, да и она сильно отличалась, скорее всего, в этом времени. Хотя в каком таком "в этом"? Нет, надо положить конец этим мучениям и разобраться с главным вопросом. Если известное мне времяисчисление начинается с рождения Христа, то есть самый очевидный способ узнать какой сейчас год.

– Святой отец, – голос у меня оказался хриплым и слабым, монах, однако же, никак не отреагировал.

– Батюшка, – попробовал я более привычное для себя обращение, однако и это не произвело нужного эффекта. Да как же к нему обращаться? Может он вообще какой-то обет молчания дал?

Монах, тем временем, поставил на стол кувшин с водой, зажёг лампадки, перекрестился непривычно – одним пальцем и собрался уже было выходить, но в этот момент я попытался подняться, зацепил стоящую рядом свечу и всё же привлёк его внимание.

– Ты не должен вставать, брат – твёрдо проговорил он, подходя ближе.

Вот оно что, «брат»! И верно, скорее всего, это простые монахи, не священники, они и сами братья, и все окружающие – тоже.

– Иисус…, – прошептал я, – Иисус же умер за наши грехи?

При этом поймал себя на том, что я не только понимаю чужой язык, но и свободно говорю на нём.

– Да, да, верно, – несколько оживился монах, очевидно не ожидавший от меня подобного.

– Как давно? – увидев недоумение на его лице, я переспросил. – Сколько лет прошло с тех пор?

Молодое лицо монаха окончательно расплылось от удивления. Парень явно не ожидал такого вопроса. На вид ему было не более тридцати, скорее всего даже меньше, возможно мой ровесник, возможно чуть старше, но лицо выдавало в нём взрослого ребёнка, никогда не покидавшего стен своей обители.

– Как давно умер Иисус?

– Иисус, наш Спаситель, он принял смерть за наши грехи, но он воскрес, а затем вознёсся на небеса! Как написано в…

– Постой, постой, – перебил я его, – сколько лет назад он умер?

Молодой монах на несколько секунд задумался, после чего посмотрел на меня.

– Давно, – полушёпотом ответил он.

– А точнее? – подался я вперёд.

– Очень давно, – кивнул монах.

Я вздохнул и поблагодарил его за помощь. Вряд ли парень способен был ответить, сколько лет ему самому. Он вышел, а я встал с койки и принялся расхаживать по келье. Нервное возбуждение разогнало кровь по телу, и слабость отступила.

Что же мне теперь делать? Вернуться назад, судя по всему, у меня уже не выйдет. Даже если я и смогу достучаться до кого-то из древних богов, про которых говорили мои погибшие друзья, это ни на что не повлияет. Их власть пала, силы их крайне ограничены, и я им здесь вообще никто, собственно. Осваиваться в этом новом старом мире? Но как? И тут я вспомнил о тайнике, про который говорил Максим. Как там? Небольшой храм, посвящённый Меркурию, на опушке леса возле какой-то там деревни…

Да, это ведь мысль! Возможно, я и не смогу вернуться назад, но не обязательно подыхать тут в какой-нибудь яме! Золота в тайнике должно хватить на то, чтобы окружить себя такой роскошью, о которой я и не мечтал в двадцать первом веке. Лучшие особняки, стайки молоденьких девиц, целый штат прислуги… это будет неплохая компенсация! С этой мыслью я принялся собираться, но через мгновение остановился.

Допустим, я доберусь до места, оглянусь вокруг, поковыряю землю и выясню, что ничего там нет. Учитывая то, что Старший, или кто там ещё, ошибся на пару веков, забросив нас в период расцвета христианства вместо его зарождения, кто даст гарантию, что он не ошибся и с тайником на несколько километров, или как у них здесь, стадий? Или что за эти годы кто-нибудь не нашёл тайник и не воспользовался им по своему усмотрению?

Что мне делать в этом случае? Сейчас, в этом храме у меня есть крыша над головой и, вероятно, возможность хотя бы какое-то время получать пищу. И сдаётся мне, что для многих бедняков и нищих, даже это – непозволительная роскошь. Кроме того, я могу пока что выяснить как можно больше информации, которой мне не хватает сейчас даже больше, чем еды и воды, а также разработать какой-то запасной план.

Следующие несколько дней я провёл в храме. Ходил на все молитвы, помогал в хозяйстве, убирал территорию и жадно впитывал любую информацию.

Первой моей целью было выяснить, в какие конкретно годы меня занесло. Проблема заключалась в том, что времяисчисление здесь велось на старый манер. Поэтому 1193-й год от основания Рима, мне абсолютно ничего не говорил. На мои попытки выяснить у монахов как давно, собственно, родился Иисус, ничего внятного мне ответить никто не смог, очевидно, несмотря на отсутствие языкового барьера, я не совсем корректно формулировал свой вопрос.

Тогда я решил пойти по другому пути. Из Нового завета я знал только два достаточно громких имени, которые можно было найти: Понтий Пилат и царь Ирод, а также помнил, что великий Цезарь правил то ли в 30-х, то ли в 40-х годах до н. э., а Октавиан Август, вроде бы, следом за ним. Я принялся искать все связанные с этими людьми даты, которые тоже назывались здесь по старому календарю, и наконец смог выявить какую-то закономерность. В итоге я пришёл к неутешительному выводу, что меня забросило в пятый век, примерно 430-450-е годы. Точнее пока установить не получалось, но уже этого было достаточно. Римской империи оставалось жить считанные годы.

План по обустройству райского уголка и жизни в своё удовольствие трещал по всем швам. Ну, накуплю я себе тут особняков, сгоню туда слуг и наложниц, стану местным олигархом, поживу сколько-то, но как долго? Сколько времени осталось у этой страны? Через сколько лет её разорвут на части? Через двадцать? Тридцать? Или может через пять? Или завтра? Может я и плохо знал историю, но фантазия хорошо рисовала картины того, как выглядит нашествие варваров на Рим в пятом веке.

Вот дьявол! Надо же было забросить меня именно сюда, в это время. Ладно бы я просто попал в прошлое по дурости, может жизнь античным богачом мне и понравилась даже! Так нет, меня забросило в самое неудачное время, как будто всё это – одна большая издёвка надо мной!

Может тогда эмигрировать в другую страну? Только куда? Я стал мучительно вспоминать какие знаю государства того времени. Проблема была в том, что практически вся территория современной Европы сейчас была либо заселена дикими племенами, либо входила в состав Римской империи.

Да, друг мой, ты находишься сейчас у самых истоков, нет ещё той Европы, которую ты знаешь. Почти вся она родилась из государства, в последние годы жизни которого ты попал. На востоке, очевидно, есть какие-то государства вроде Персии, но как-то страшно туда соваться. Совершенно чуждая культура, которая вряд ли сулила мне что-то хорошее. Надо будет, конечно, поспрашивать у людей что там и как, но отложим пока такой вариант на самый крайний случай.

Так, стоп, а что у нас вообще на востоке от Рима делается? Если мне память не изменяет, то там должна быть где-то Византия, которая, на минуточку… тад-а-а-ам, является Восточной Римской империей! И насколько я помню, её упадок случился гораздо позже, – лет через 400 после падения Западной Римской империи, а формально она ещё чуть ли не тысячу лет прожила. Даже когда Русь только зарождалась, Византия была всё ещё одним из сильнейших государств. Вроде бы даже православие славяне приняли именно поэтому.

Итак, этот вариант более чем годится, теперь самое главное, чтобы обещанный сундук оказался на месте. За четыре с половиной века с ним могло что угодно случиться. Хех, я как будто пират какой-то: сокровища, клад, невероятное путешествие…

Примерно в таких мыслях и прошли ещё несколько дней моего пребывания в храме. Дольше решил не задерживаться: основную информацию я собрал, какую-то оборванную одежду раздобыл вроде куртки или грубой рубахи поверх собственных лохмотьев, даже кусок хлеба в дорогу получил. Хорошие ребята оказались, монахи эти. Даже как-то неудобно стало, что я на всё это безумие решился, связавшись с язычниками, которые христиан презирали, и даже каким-то образом хотели уничтожить.

Ещё перед уходом я порыскал под стенами монастыря и нашёл обломок, который при должной сноровке можно было использовать для копания земли.

Путь к руинам старого храма занял несколько часов в общей сложности, солнце уже приближалось к зениту. Я надеялся успеть закончить всё до темноты. Обойдя старые развалины несколько раз, обратил внимание на останки статуи Меркурия – это я определил по шлему с крылышками. Значит, тут и находился центральный вход! После этого я отмерил направление и расстояние по вскользь упомянутым Максимом ориентирам.

Странное ощущение, вроде я стою на том самом месте, но оно ничем не отличается от места, расположенного в пяти метрах правее, или десяти метрах левее. Как будто я снова жертва какого-то розыгрыша и сейчас буду перекапывать тут весь лес в поисках того, чего здесь нет. Я сделал несколько вдохов и выдохов, после чего перехватил свой импровизированный инструмент поудобнее и принялся за работу.

Копать было страшно неудобно, я многим бы сейчас пожертвовал ради обычной штыковой лопаты. Даже старенькой и захудалой. Но приходилось обходиться этим куском металлолома, который подобрал за стеной монастыря. Яма вышла уже достаточно глубокая, если бы я был сейчас в том времени, в которое изначально направлялся, то уже должен был, по идее, натолкнуться на что-то. Однако за такой долгий срок, сундук ушёл, скорее всего, глубоко под землю.

Интересно, а в покинутом мной XXI веке он ещё хранится там? Нашёл его вообще кто-то, или так и сгинули все эти сокровища в земле? В голову пришла мысль о том, что в мире может быть целое множество таких тайников, созданных великими грабителями прошлого и так и сгинувшими в земле.

Очень хотелось пить. Почти все запасы воды, которые я взял в дорогу, уже закончились, оставалось совсем немного, приходилось всячески экономить. Я отложил инструмент, вытер потные ладони, которые уже все были в кровавых мозолях, и присел, облокотившись спиной к дереву. Всё это копание напоминало мартышкин труд. Глупо было надеяться, что я найду тут какие-то сокровища, но проделан уже такой огромный труд, что нельзя просто взять и остановиться.

Мысль о том, что я "не дожал" будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь, которая в таком случае, кстати, окажется не очень долгой, судя по всему. Я поднялся, размял спину и продолжил работу. За несколько дней жизни в храме я понял, что без этого тайника меня ждёт крайне невесёлая участь. Конечно, я мог бы наняться куда-то работать, скопить какую-то сумму денег и даже открыть своё какое-нибудь небольшое дело. С моими знаниями и навыками человека из XXI столетия, у меня получилось бы.

Но проблема была в том, что у меня даже гражданства какого-то тут не было, то есть мне нужно было ещё как-то легализоваться в этом мире. И самое главное, не угодить к кому-то в рабство, потому что, по сути, я – идеальный кандидат: вполне крепкое и здоровое тело, никаких документов, семьи, друзей, ничего и никого.

Моя импровизированная лопата вновь царапнула что-то твёрдое. Это был уже третий раз за весь процесс, и если в первые два я верил, что наткнулся, наконец на то, что искал, то сейчас уже знал: там снова обычный камень. Однако каково же было моё удивление, когда, пытаясь выкорчевать его, я вывернул из-под кома земли увесистый золотой слиток!

К горлу подступил ком, дыхание стало судорожным и прерывистым, хотелось закричать на весь лес, однако страх оказался сильнее. Я ведь абсолютно один, устал, в руках тупая железяка, если кто-то здесь появится, я даже отбиться вряд ли смогу. А отбиваться придётся! У меня начиналась паника, нужно было срочно взять себя в руки и принять меры. Для начала, оценить хотя бы примерно, что здесь есть.

Схватив свою импровизированную лопатку, я начал расчищать землю. Судя по всему, слитки были сложены как кирпичики вместе и завёрнуты в какую-то ткань, которая полностью сгнила в земле. Итого выходило, что вместо сундука драгоценностей мне достались закопанные слитки золота. Харчами не перебирают, конечно, но что делать сейчас с таким богатством я не знал. Заявись я сейчас в город даже с одним слитком, что бы я сделал? Зашёл бы "обналичить" его в ближайшую лавку? Абсурд же! Меня либо прикончат грабители, либо задержат власти.

Продолжая расчищать яму, я начал рассуждать. Вывезти это сокровище я просто так не смогу. Мне нужны помощники и охрана. Но если просто нанять их в городе и привести сюда, они прибьют меня здесь же и попросту заберут добычу себе. Возможно, передерутся ещё между собой. И почему я раньше об этом всём не подумал? Так, спокойно, не может не быть выхода!

Продолжая расчистку, я наткнулся на шкатулку, в которой находились драгоценности и несколько золотых монет. Очевидно, они были спрятаны в отдельный мешочек, который также сгнил за это время. Были ли эти монеты сейчас в ходу, я не знал, но в любом случае это должно было помочь. Копнув ещё немного, я остановился. Золота там было явно предостаточно и выкапывать его сейчас не имело никакого смысла. Так, надо успокоиться.

Я встал и размял затекшие конечности. Кровь прилила к голове, вызвав лёгкое головокружение. Всё, долой панику и хаотичные действия, необходимо взять себя в руки. Я сгрёб в одну кучку найденные монеты и шкатулку с драгоценностями. Немного подумав, добавил один золотой слиток. Этого хватит на первое время, чтобы переждать, освоиться в этом мире, и вернуться сюда более подготовленным.

После этого я принялся закапывать яму, которую с таким трудом выкапывал. Обратный процесс шёл гораздо легче, буквально за полчаса от ямы ничего не осталось, и я стал скрывать следы. Для начала, разровнял и утрамбовал почву, после чего принялся таскать сюда листья, ветки и прочий лесной мусор, чтобы это место никак не выдавало того факта, что здесь недавно кто-то что-то копал. Место весьма отдалённое, заброшенное, но лишняя осторожность не помешает.

Когда работа была окончена, я оглядел себя и вздохнул: мои и без того убогие лохмотья теперь окончательно испачкались и выглядели совсем отвратительно. Сам я тоже был весь в земле, что добавляло особого колорита моему внешнему виду. Заявись я в таком виде в город и попробуй там посверкать своим скарбом, в лучшем случае просто всё отберут и слегка поколотят.

Чёрт, какая мысль мне в голову не приходила, всё заканчивалось одним: побьют, убьют, заберут в рабство. Или действительно всё так плохо, или я излишне паникую. Надо что-то придумать, но для начала умыться. Сняв с себя рубаху, которую мне дали монахи, я оторвал от неё рукава, замотал в них шкатулку, монеты и слиток, после чего привязал получившийся мешочек к небольшой палке. Так и нести удобнее, и с виду уже не просто нищий, а вроде как скиталец. Подхватив добычу, я направился к реке.

Наверное в моём желании отмыться был не только расчёт, но и естественная тяга жителя XXI века к чистоте и гигиене. Вода оказалась холодной и очень чистой. Немного помедлив, я снял с себя одежду, простирнул её и развесил на дереве, лишь после этого войдя в воду сам.

На какой-то момент забыл о том, что нахожусь в умирающем Риме в пятом веке, что моя жизнь под угрозой и что застрял я тут, похоже, на всю жизнь. Вместо этого погрузился воспоминаниями в детство, когда летом мы с ребятами выбирались на речку, купались, загорали, ловили рыбу. Сейчас я словно был там, в бабушкином подмосковном поселке, а не здесь, на Пиренейском полуострове, в тысячах километрах и лет от дома.

Искупавшись вволю, я прилёг на берегу в тени деревьев. Погода была ясная, ещё солнечная, хотя уже наступал вечер. Нервное напряжение, преследовавшее меня с момента появления в этом мире, отошло, и я чуть было не задремал. Резко подхватился, плеснул на лицо холодной воды, взбодрился.

Теперь надо было торопиться, чтобы прийти в город до темноты и закрытия городских ворот. Голова действительно стала работать лучше, буря в душе улеглась, и я вновь начал мыслить ясно и рассудительно. Надев слегка просохшую одежду, я подхватил свои сокровища и отправился в город.

– Эй, проваливай отсюда! – принялся возмущаться худосочный торговец, глядя на меня.

– Ты что, всех своих покупателей так гоняешь? – парировал я. – Не удивительно, что около тебя никого нет.

– Попрошайки – это не покупатели, – голос торговца, тем не менее, немного потерял уверенность.

– Так сделай, чтобы я не выглядел как попрошайка, – с этими словами я продемонстрировал зажатую между пальцев золотую монету. Глаза торговца блеснули, и он инстинктивно потянулся в мою сторону.

План сработал. Шатаясь по городской площади, я понял, что ни в одной приличной одёжной лавке мне не будут рады, сколько бы я не светил деньгами. Более того, золото могут просто отобрать… ну да, и дальше по схеме. Так, или иначе, следовало сначала хоть немного изменить внешний вид.

Для этих целей я выбрал стоящего поодаль на развале торговца арабской наружности. Судя по всему, торговля у него шла плохо, товары были или не востребованные, или дорогие, или и то и другое вместе взятое. Идеальный кандидат. Поняв, что перед ним хоть и странный, но реальный покупатель, араб оживился и начал предлагать мне почти все свои товары попеременно.

Среди них были и пёстрые туники, и украшенные головные уборы, и различные побрякушки, мужские и женские платья и многое другое. Я не особо понимал текущие тенденции в одежде, что сейчас принято носить, что нет, какое значение могут иметь те, или иные вещи, однако я решил положиться на собственный вкус, а не уверения громкого и сумбурного торговца с востока.

Я выбрал лёгкую, но достаточно крепкую на вид светлую тунику, слегка украшенный серебром пояс и лёгкий белый плащ. Обувь я решил брать практичную: максимально удобную и крепкую, не обращая внимания на её внешний вид, поскольку ноги были и так в плачевном состоянии.

В итоге, переодевшись, я осмотрелся и довольно хмыкнул. В этих одеждах я вновь почувствовал себя уверенным. Немного поколебавшись, я выбрал ещё небольшую сумку с ремнём через плечо, куда положил драгоценности, монеты и слиток. Пока что не разворачивая, чтобы не привлечь внимание. Ещё раз оглядев себя, протянул торговцу монету, которую показывал раньше.

Тот аккуратно принял её из моих рук, немного повертел, после чего поднял на меня взгляд, полный восхищения. Я не понимал, как на это отреагировать, поэтому решил просто многозначительно улыбнуться в ответ. Не знаю, какой смысл он уловил в этой улыбке, но глядя на меня, согласно закивал, полез в свою сумку, какое-то время рылся в ней, а затем вручил мне горсть серебряных монет, видимо на сдачу.

Выдавать своего удивления, я, конечно, не стал, поэтому снова улыбнулся той же "загадочной" улыбкой и ушёл прочь. Удивился араб самому факту золотой монеты у оборванца, или его удивило то, что монета явно старая, или это вообще какая-то особая монета для него, или его народа, я так и не понял. Но рассуждать об этом было некогда. Я стал более-менее прилично выглядеть, однако при этом всё ещё не решил всех моих текущих проблем. За их решением я направился на основную торговую площадь, которая представляла собой ряды всевозможных палаток и витрин, наполненных самыми различными товарами. За более чем полторы тысячи лет мало что поменялось в понятии рынка.

Среди множества ремесленников, горшечников, торговцев овощами, мясом и прочим, я увидел наконец того, кого искал: оружейника. Не то, чтобы я рассчитывал отбиться, если на меня нападут воины типа варваров на дороге в Олисипо, но уповал на то, что сам вид меча на моём поясе, отобьёт желание связываться со мной хотя бы у местной гопоты.

Подойдя, я поздоровался и стал рассматривать товар. В отличие от араба, продававшего мне вещи, этот торговец не проронил ни слова, лишь коротко ответив на моё приветствие и молча наблюдая за мной.

– Позвольте спросить, с какой целью благородный господин интересуется моим оружием? – обратился он ко мне, понаблюдав какое-то время за тем, как я перебираю товар.

Интересно у них тут что, какой-то ценз на приобретение оружия? Чего ещё я не знаю?

– Если вы ответите на мой вопрос, я смогу помочь вам с выбором, – пояснил оружейник, заметив моё замешательство.

– Ах, простите, я действительно неправильно понял вас, – улыбнулся я, – да, возможно, вы сможете мне помочь. Я не умею обращаться с мечом, но мне хотелось бы приобрести что-то, что хоть частично отпугивало бы от меня воров и хулиганов. Если этим оружием я смогу ещё и защититься, будет совсем здорово.

Уж кому-кому, а этому человеку я решил выложить всё начистоту. Вилять смысла нет, он всё равно с первых секунд понял, что я полный профан, а его помощь мне будет крайне важна.

Мастер, тем временем, вышел из-за прилавка, придирчиво осмотрел меня с ног до головы, а затем скрылся в глубине своего магазина и долгое время слышалось лишь, как он гремит железом. Поразительно, но всё это время, товар продолжал лежать на витрине абсолютно без присмотра. Пожалуй, надо держать с этим товарищем ухо востро, ох не прост он, ох не прост. Видимо не один воришка уже горько поплатился за попытку кражи.

Наконец, оружейник появился с несколькими клинками в руках.

– Позвольте уточнить, планируете вы купить товар подороже, или вам достаточно простого рабочего варианта?

Я посмотрел на мечи, которые он принёс. Все они внешне напоминали римский гладий, который мы привыкли видеть в кино и на картинах, в то время как на прилавке лежали самые различные мечи, сабли, топоры и прочие орудия убийства. На мой удивлённый взгляд, торговец невозмутимо ответил.

– Я настоятельно рекомендую вам один из этих мечей. Во-первых, это оружие старого Рима. Хорошее, удобное, продуманное оружие. Хоть я и изготавливаю разные клинки, но могу вас заверить, по простоте и практичности, все они уступают старому доброму легионерскому мечу.

Последние слова он произнёс с особой теплотой в голосе.

– Я готов заплатить достаточно и полностью полагаюсь на ваши знания, – ответил я, и от этих слов на мужественном лице старого оружейника появилась улыбка.

– Вот смотрите тогда, – тут же по-деловому захлопотал он, – лучше всего вам взять вот этот меч, – с этими словами он протянул мне один из клинков, не самый богато украшенный, но весьма достойно смотревшийся. – Это отличный легионерский меч, сделанный для офицера, готового стоять в щитовом строю с солдатами. К сожалению, всё это сейчас не про нашу армию, но клинок хорош не только для этого.

Далее он с горящим взором долго рассказывал особенности оружия, насколько оно удобно для новичка вроде меня, и даже дал несколько советов как лучше всего воспользоваться мечом, если я ни разу до этого не дрался. Его звали Кастул, скорее всего он раньше был легионером, возможно даже в офицерском составе, в военном деле разбирался хорошо, и нынешнее состояние армии было для него болезненным вопросом.

В конце концов я взял рекомендованный Кастулом меч, расплатился с оружейником, горячо поблагодарил его за всё и собрался было уходить, но тут он окликнул меня и на минуту вновь скрылся в своём магазине, после чего вынес оттуда небольшой военный нож и вручил мне в качестве подарка. По его словам, очень уж я ему понравился, и он хочет помочь, а этот нож мне обязательно пригодится.

Признаться, я был очень растроган, хотя так и не понял, чем так сильно подкупил старого вояку, ведь к нему наверняка много заходит и опытных воинов, и новичков, и богатых, и не очень.

Тем временем на улице почти стемнело, пора было искать какой-то ночлег, поиски всего необходимого можно будет продолжить завтра с утра. Уточнив, где ближайший постоялый двор, я направился туда, однако не успел выйти с площади, как моё внимание привлекли крики, доносившиеся слева, со стороны торговцев рабами.

Там шёл горячий спор между двумя мужчинами. Один, судя по виду, был зажиточным гражданином, лет пятидесяти, в белоснежных, явно дорогих одеждах. Другой, менее опрятный, не больше сорока на вид, с грубыми чертами лица, очевидно – хозяин рабов, или, по крайней мере, человек, торговавшим ими. Рядом с мужчинами на земле лежала обнажённая девушка с руками, скованными цепью. К месту спора начали собираться люди. Я тоже подошёл чуть ближе, чтобы понять, что происходит.

Спорящие кричали и обвиняли друг друга в неуважении, приводили какие-то аргументы и периодически показывали на лежащую рядом девушку. Судя по всему, зажиточный гражданин собирался купить рабыню, начал осматривать её, но та внезапно оказала сопротивление, за что гражданин сильно ударил её, чем вызвал недовольство работорговца.

– Прежде, чем совать ей пальцы туда, надо заплатить за товар! – возмущался последний.

– Перед тем, как платить деньги, я должен убедиться в качестве товара, – стоял на своём пожилой покупатель, – но я вижу, что твои рабы совершенно не знают своего места!

– Зато я знаю своё! Сейчас не те времена!

– Ах, знаешь? Тогда советую возместить мне ущерб, причинённый твоей рабыней, иначе твоей торговле в этом городе придёт конец!

Торговец какое-то время сверлил взглядом горожанина, но потом сдался. Видимо, этот гражданин так сильно контролировал торговлю, что с ним приходилось считаться, или у самого торговца было не так много прав.

– Хорошо, я не хочу неприятностей. В качестве примирительного жеста, – он немного помялся, бросив взгляд на «предмет спора», – я отдам тебе эту рабыню даром, ты сможешь воспользоваться ею, или наказать как посчитаешь нужным.

Гражданин довольно засмеялся и покивал головой в знак согласия, а я обратил внимание на девушку, которая всё ещё лежала на земле и со страхом в глазах слушала их диалог. Она совершенно точно всё понимала. Мне стало безумно жаль её. Когда мы, жители XXI века, думаем и говорим о римской культуре, мы отчего-то совершенно не думаем об ужасах, вроде рабства. То есть мы знаем о нём, слышали истории о Спартаке, понимаем, что рабство являлось здесь нормой, но не осознаём, насколько это ужасно. Это ведь были люди!

Глядя на несчастную девушку, я видел, что она явно имела какую-то свою жизнь, была чьей-то дочерью, возможно, невестой или женой, но что-то произошло. Вероятно, её семья задолжала кому-то, или на её территории произошли какие-то военные столкновения, восстания, и в процессе их подавления часть жителей просто увезли сюда и выставили на продажу как скот, где приличные с виду и уважаемые горожане осматривают их как куски мяса, залезая пальцами им в рот, или между ног.

Поддавшись какому-то внутреннему импульсу, я вышел вперёд и окликнул недавних участников спора.

– Я прошу прощения за вмешательство, но я хотел бы купить эту рабыню!

Оба посмотрели на меня как на досадное недоразумение, раздражающее их своим присутствием. А я в ту же секунду был готов пожалеть, что вмешался. Однако дело сделано, слова сорвались с языка, теперь надо было взять себя в руки и продолжать.

– Она не продаётся, выбери себе другой товар, – отмахнулся от меня торговец.

– Отчего же? – не унимался я. – Сделка между вами ведь ещё не произошла, если этот благородный гражданин согласится уступить мне товар, неужели вы откажетесь?

– Никаких сделок, – отмахнулся торговец, – товар передан благородному горожанину в качестве компенсации!

– Эту суку я заберу себе, – рыкнул горожанин, – не обсуждается!

– Абсолютно согласен с вами, – старые маркетинговые приёмы как-то сами полезли на язык, всё же столько лет проработал, заключая торговые сделки, – именно поэтому я хотел бы предложить в качестве компенсации вот эти скромные драгоценности, – с этими словами я залез в сумку и наугад выхватил из шкатулки какое-то ожерелье, перстень и что-то ещё, не успел разглядеть. Я понятия не имел, сколько может стоить рабыня, сколько стоят предлагаемые мной украшения, но выбора не было, надо было совершенно точно с первого раза сделать предложение, от которого ему сложно будет отказаться. Потому что он не настроен на торги, и, если один раз откажется, второй попытки у меня уже не будет.

Горожанин замолчал и подозрительно посмотрел на вещи, что я протянул ему, слегка облизав пересохшие губы.

– Это не покроет… – неуверенно начал он.

– Берите! – резко перебил я его. Мне уже стало понятно, что я конкретно переплачиваю сейчас, но этот старый козёл пытается развести меня ещё, – это моё единственное предложение, другого не будет.

Да, я шёл по краю, но что поделать. Торговые сделки, они такие, иногда надо проявить твёрдость.

Какое-то время он потоптался на месте, а затем громко вздохнул и взял из моих рук украшения.

– К чёрту, – пробурчал он, – это и правда достойная компенсация.

Работорговец всё это время наблюдал за нами с выражением неприкрытого изумления на лице. Совершенно очевидно, что он не ожидал, что за его товар кто-то получит такую огромную плату.

– Что же, благородный человек, я готов обсудить с вами условия сделки, – на его лице появилась самая мерзкая и отвратительная улыбка, которую я видел.

Однако я уже понял, что держу ситуацию под контролем. Повернувшись к нему, я оглядел его с головы до ног и спросил самым спокойным и невозмутимым тоном, на который только был способен.

– Какой сделки, уважаемый? Минуту назад вы объявили во всеуслышание, что товар передан. Вся площадь слышала, – с этими словами я обвёл рукой столпившихся горожан, которые одобрительно загудели. Не то, чтобы их сильно волновала справедливость, но я только что устроил для них настоящее шоу, и теперь толпа была на моей стороне.

Работорговец тоже понял это и моментально отступил, продолжая мерзко улыбаться.

– Я жду свой товар, – нетерпеливо напомнил я, после чего он снова закивал, достал связку ключей и снял цепи с девушки. Затем порылся в своих бумагах, достал одну и протянул мне. Очевидно, это был документ на владение рабыней.

– Пойдём, – сказал я и протянул ей руку.

Даже несмотря на грязь и кровь на её лице, я не мог не отметить того, что она была очень красива. Стройное, подтянутое тело, округлая, упругая грудь, тёмные волосы и уставшее, но очень красивое лицо.

Девушка недоверчиво посмотрела на меня несколько секунд, но после поднялась и молча последовала за мной, покорно опустив голову.

Мы вышли с площади и прошли немного вглубь одной из улиц, после чего я остановился и выдохнул. Честно сказать, несмотря на напускное спокойствие и твёрдость, ноги у меня сейчас дрожали. Одно дело толкать подобные речи у себя в офисе, совсем другое – на рыночной площади в Римской империи. Слегка успокоившись, я повернулся к ней. Она всё так же стояла передо мной, абсолютно голая, опустив голову. Я вновь оглядел своё приобретение и вздохнул, после чего снял с себя плащ и накинул ей на плечи, укрыв её наготу.

И только теперь я осознал истинную подоплёку своего поступка: девушка чем-то неуловимо напомнила мне Лену – то ли изяществом фигуры, то ли растрёпанными волосами, похожими на утреннюю причёску Корниловой после ночи в её квартире, то ли ещё какими-то неуловимыми деталями. И я, спасая незнакомку от рабства, словно пытался искупить вину перед другой, мёртвой девушкой, которую я предал там, на дороге в Олисипо…

– Послушай, я не враг тебе. Завтра же мы зайдём к городскому регистратору или как его там, и я официально освобожу тебя. Но знай, ты и сейчас свободна и ничего не должна мне. Я выкупил тебя лишь для того, чтобы ты не попала на растерзание к этому напыщенному индюку-чиновнику.

Девушка молчала, совершенно не подавая вида, что понимает меня.

– Сейчас мы найдём место для ночлега, а завтра решим вопрос с твоей свободой. Можешь хоть сейчас развернуться и уйти, я не против, – с этими словами я отступил в сторону и показал рукой на пустой переулок, – но мне кажется, в твоих интересах пока не оставаться одной, тем более в таком виде.

Она подняла голову и посмотрела мне в глаза. От этого взгляда стало немного не по себе, я отвернулся и пошёл к постоялому двору. Бывшая рабыня, судя по шагам, направилась следом за мной.

Утренние лучи пробивались через полуоткрытые ставни и высвечивали замысловатые узоры на деревянной стене комнаты. Город просыпался и всё новые звуки долетали до окон моего «номера». Торговцы направлялись к своим лавкам, жители – по ежедневным делам, где-то вдалеке глухо звонил единственный колокол монастырской церкви, где меня приютили несколько дней назад.

Привстав и оглядевшись, пришлось убедиться, что всё это не было сном, я по-прежнему в комнате гостиницы для путников на западе Испании, на дворе середина пятого века. Бывшую рабыню я обнаружил на полу, свернувшуюся клубком в углу комнаты, прикрытую простынёй, которую она, очевидно, стянула с кровати. Единственная свободная комната была эта – небольшая, с двуспальной кроватью. Выбирать особо не приходилось, пришлось согласиться. Насколько смог, постарался объяснить девушке, что у меня нет насчёт неё никаких грязных планов, и чтобы она не переживала, однако, очевидно, она просто ещё не пришла в себя от пережитого.

Я заглянул под подушку и на всякий случай убедился, что сумка с моими средствами по-прежнему там. На самом деле я очень рисковал, взяв с собой эту незнакомку. Она вполне могла прирезать меня во сне моим же ножом, взять сумку и сбежать. Но об этом я подумал лишь сейчас, вчера, от навалившейся усталости, мозг соображал крайне плохо.

Кроме всего, во мне действовали стереотипы гуманизма и доверчивости, не изжитые даже в бурном XXI веке: я не мог на уровне инстинкта опасаться спасённой мною девушки, ждать от неё удара в спину. А вот в весёлом V веке, куда меня занесло, такое вполне себе в порядке вещей. И мне нужно привыкать жить именно по этим стандартам.

Мы вышли в путь, как и предполагалось, ранним утром. Будильников в это время ещё не существовало, но у хозяина постоялого двора был специальный человек, раб или бедный родственник в услужении. Одной из его обязанностей было будить тех гостей, которые желали отправиться в дорогу пораньше. Таких всегда имелось в достатке – торговый люд, кочевавший из одного города в другой, привык отправляться в дорогу очень рано.

Несмотря на ужасный сон, настигший меня ночью, я хорошо выспался, так как потом крепко заснул. Подробности кошмара вылетели из головы, я почти не помнил, что именно мне приснилось, но осталось тягучее, неприятное чувство дискомфорта и какой-то далёкой, неясной опасности.

Город Эмерита Августа находился примерно в двух днях пути. Он был плотно связан с Олисипо во многих вопросах, они как бы дополняли друг друга. Как сказал трактирщик, документы можно восстановить только там, местная администрация такими вопросами не ведает. Дорога была неплохая, хотя и совершенно не напоминала те самые знаменитые римские дороги. Видимо они есть только в Италии, а может просто не добрались до такой глуши. Тем не менее, нам не приходилось вязнуть в грязи, пробираться через буреломы, или ломать колеса в бесконечных колдобинах.

Моя спутница вначале просто спала, закутавшись в купленный накануне плед, а затем, проснувшись, немного поела и теперь молча смотрела по сторонам. Её взгляд определённо стал менее затравленный, движения выходили мягче, свободнее. Очевидно, моя идея с определением монет дала хорошие результаты. Возможно, при этом девушка вспомнила какие-то приятные моменты из прошлой жизни, немного отошла от пережитого ужаса.

Марина всё ещё молчала и вела себя немного дико, но мне определённо казалось, что со временем она сможет прийти в себя. Вымытая, расчесанная и в приличной одежде, она выглядела очень привлекательно. Тонкие, аккуратные черты лица, гладкая кожа и отсутствие старых мозолей на руках, лишь подтвердили мои догадки о том, что в рабство она попала недавно и что до него не работала где-нибудь в поле.

Примерно около полудня, я почувствовал, что меня клонит в сон, хотя я выспался очень хорошо. Видимо сыграли свою роль монотонная дорога и небольшая скорость, с которой мы ехали.

– Марина, – окликнул я свою спутницу, – ты сможешь пока последить за дорогой?

Девушка кивнула и села на моё место. Поводья она взяла гораздо увереннее меня, очевидно раньше уже имела с ними дело. Я же перелез назад и расположился на импровизированной лежанке, однако заснуть, разумеется, не получилось, тем более что меня волновало множество вопросов. Сейчас, в долгой дороге, все те мысли, которые мне было некогда обдумать ранее, настойчиво лезли в голову.

Итак, если уж мне придётся жить в этом мире, надо очень хорошо позаботиться о своём здоровье. Медицина в этом времени (нормальная медицина, я имею в виду, а не использование сушёных жаб и летучих мышей), очевидно, только зарождается, так что меня могут сгубить не варвары, а любая инфекция, которая в двадцать первом веке не считалась даже проблемой. И хотя Максим Викторович говорил, что тело при перемещении в это время приобретало иммунитет коренного жителя Древнего Рима, пренебрегать элементарной гигиеной не стоило.

Кстати, мыло здесь производили из жира жертвенных животных, смешанного с золой, и оно неплохо справлялось со своими обязанностями. Да и с зубами надо быть внимательнее, поддерживать их чистоту, иначе туго придётся. Воображение тут же нарисовало картину античного стоматолога, который с помощью молотка и зубила удаляет мне разболевшийся зуб. Я невольно поёжился, зуб как будто и правда начал немного болеть. Впрочем, римская цивилизация в области гигиены была довольно развитой для своего времени: имелись у них и зубные щетки из веточек дерева мисвак, и паста из пемзы и талька, заимствованная у греков, и собственное «ноу-хау» – толчёная скорлупа устриц, смешанная с мёдом и водой. В общем, как только решу вопрос с жильём, и стану вести оседлый образ жизни, первым делом примусь за строгое соблюдение местных гигиенических норм!

Я начал думать о том, чем ещё следует озаботиться, однако больше мысли в голову не шли. Поэтому стал просто смотреть на лёгкие облака, проплывающие по ярко-голубому небу. За ближайшие полторы тысячи лет, этому небу много чего предстоит увидеть. Зарождение рыцарства, эпоху викингов, появление Руси, нашествие монголов, формирование европейских государств, падение Византии, крестовые походы… чёрт, даже до первых крестовых походов ещё больше пяти сотен лет! До меня как будто только сейчас стало доходить насколько далеко я от своего времени. Бездонная хронологическая пропасть.

Только вот теперь ЭТО и есть моё время! Здесь мне предстоит прожить оставшуюся жизнь. А от старой я могу взять только те знания, которые удалось унести в своей голове. Кстати о них: а какими полезными знаниями я обладаю? Я задумался. К сожалению, в отличие от героев многих романов, которые переносились в прошлое, я не обладал нужными знаниями истории, не был мастером единоборств, или реконструктором, не знал технологий изготовления чего-либо и не имел даже какого-то предмета из будущего, которым бы «впечатлил тёмных дикарей». И всё же кое-что у меня есть: как минимум, это золото, которое оставил мне умирающие языческие боги.

И как только я вспомнил о золоте, тут же услышал чёткую мысль, возникшую где-то внутри, но посеянную там кем-то другим, со стороны: «Боги не умерли, они живы. И золото было оставлено не тебе. Будет лучше для всех, если ты хорошенько запомнишь это!». Вчерашний кошмар, преследовавший меня ночью, вдруг вернулся, пролетел надо мною, задев своим чёрным, мрачным крылом, и на секунду оживил страшные картинки, увиденные во сне.

Потом кошмары и голоса исчезли, словно растворившись в тишине, и снова вернулась мысль о золоте. Как бы там ни было, оно будет моим, и это даст мне огромные возможности!

«– А какая у тебя суперспособность? – Деньги»

Я вспомнил цитату и рассмеялся. Марина покосилась на меня, но тут же отвернулась, продолжив следить за дорогой. Ещё вот с ней нужно что-то придумать. Рыцарский поступок я совершил, даму спас, а что дальше с ней делать – неясно. Совершенно очевидно, что просто отпускать её глупо – она сейчас вообще не приспособлена ни к чему из-за пережитого, придётся ждать, пока оклемается. С другой стороны, с ней было как-то теплее: исчезало ощущение страшного одиночества.

Заботясь о полусумасшедшей девушке, я сам как бы переставал быть жертвой. Кроме того, даже та небольшая помощь, которую она мне оказывала, была очень кстати. В общем если так и не оклемается, оставлю жить у себя. Она станет первой из огромного штата прислуги, который я наберу, когда обоснуюсь в Греции.

В таких мыслях я постепенно погрузился в сон, убаюканный шумом колёс.

Первое, что я понял, проснувшись – мы остановились. Открыв глаза, огляделся: солнце уже близилось к закату, на улице заметно похолодало. Выходит, я проспал почти полдня. Лошадь стояла не запряжённая, чуть поодаль, мирно жуя траву. Марина сидела шагах в десяти от меня, около разведённого огня и, судя по всему, что-то готовила в котелке. Услышав шум плещущейся воды, я предположил, что где-то рядом протекает река.

Я вылез из телеги и потянулся. В теле ощущалась неприятная ломота, голова была тяжёлой, словно перед сном я перебрал с алкоголем, хотя в этом мире я только один раз выпил немного вина с хозяином постоялого двора, и то – в целях сбора данных.

Слегка пошатываясь, поплёлся на шум воды. Речка ждала меня сразу за густым кустарником, который рос недалеко от нашей стоянки, вода в ней оказалась чистой, холодной и очень вкусной. Напившись вволю, я умылся и смочил шею. Голова стала понемногу проясняться. Было неясно, отчего меня так сморило, видимо всё ещё давали знать последствия нервных переживаний, связанных с моим попаданием в столь дикую ситуацию. Или это отголоски кошмарных сновидений?

Я вернулся назад, присел около костра и посмотрел на Марину. Девушка неуверенно улыбнулась, а затем взяла миску, набрала в неё еды из котелка и протянула мне. Внутри оказалась каша, сваренная из купленной в городе крупы. Попробовав первую ложку, я неожиданно обнаружил в ней кусочки мяса.

– Это вяленое, – ответила она на мой удивлённый взгляд, – проварила хорошенько перед тем, как сыпать крупу, вышло вроде неплохо.

– Здорово, – ответил я, – а ты находчивая. Да и живее немного стала, как я погляжу.

Девушка смущённо отвернулась и принялась накладывать еду себе в тарелку.

– Ты всё время обращаешь внимание на такие вещи, зачем тебе это?

– Да просто, – тут настала моя очередь смущаться, – интересуюсь как ты себя чувствуешь, что в этом такого?

– Я же твоя рабыня, – пожала она плечами, – разве так важно, что чувствует раб?

– Ты не рабыня… ладно, технически – да, так и есть, но я же выкупил тебя просто чтобы спасти, говорил же тебе! Я планирую дать тебе волю сразу, как будет возможность.

Марина недоверчиво сощурилась.

– Я помню твои слова, но тогда посчитала их ложью.

– А сейчас что думаешь?

– А сейчас я не знаю, – опустила она взгляд, – я до сих пор не могу понять, зачем ты выкупил меня тогда.

И действительно, зачем? Я и сам с трудом мог ответить себе на этот вопрос.

– Там, откуда я приехал, – осторожно начал я, – рабство осталось далеко в прошлом. Для меня дико наблюдать подобное, поэтому я не сдержался тогда на площади.

Девушка с интересом взглянула на меня и придвинулась ближе.

– А откуда ты? Имя у тебя греческое, но произношение такое же, как у местных.

– Я приехал из далёких северных земель, их нет на здешних картах.

– И как называется твоя страна?

Я задумался ненадолго. Наверное, проще всего было продолжать говорить максимально правду. Кто знает кому и сколько мне ещё придётся повторять свою легенду, надо выглядеть убедительно и не сбиваться в показаниях.

– Страна называется… – хотел сказать Россия, но решил применить более древнее имя, – Русь.

Марина удивлённо приподняла бровь.

– Никогда о такой не слышала.

– Да, я понимаю, это ОЧЕНЬ далёкая страна, ты даже не представляешь насколько.

– И у вас там совсем нет рабства?

– Да, как я и сказал.

– А кто у вас работает на полях, в каменоломнях, кто обслуживает богатых граждан?

– Простые жители, которым платят деньги за их труд. Они идут работать добровольно, ради того, чтобы заработать эти самые деньги.

– Как интересно, значит, все жители вашей страны ни в чём не нуждаются? У них есть деньги?

– Нет, всё гораздо сложнее, – я почувствовал, что невольно вынужден буду сейчас объяснять разницу между нынешним рабством и образом жизни бедного населения моей страны, – не все способны заработать достаточно денег…

– О, я кажется поняла, у вас в стране торгово-рыночные отношения, да?

На этом моменте я чуть не поперхнулся едой и с удивлением уставился на собеседницу. А девочка-то совсем не проста…

– Мой отец был купцом, – пояснила она, – а я с детства помогала ему с делами. Так что я хорошо знаю, что такое рынок и как с ним обращаться. И как рынок способен обращаться с людьми. В нём нужна сильная хватка.

– Да, ты права, пожалуй, – после небольшой паузы ответил я, – мне не приходилось думать об этом в таком ключе, но соглашусь. Тем, у кого торговой хватки нет, тяжелее у нас живётся.

– А у тебя она есть, выходит?

– Не знаю. Наверное да, я ведь не из самых бедных людей, хотя ближе к ним, чем к богачам.

– А что, у вас все небогатые люди раскидывают золотом так, как ты?

Да уж, вот мы и ступаем на ту тонкую грань, где соврать проще, чем сказать правду. Но кое-что сказать всё равно придётся. За время этого короткого разговора, у меня не только возникла, но и укрепилась здравая мысль. Один я со всеми делами не справлюсь, а лучшего кандидата в помощники, чем Марина, у меня всё равно пока не предвидится. Если бы такое богатство свалилось на меня дома, в XXI веке, я бы мог самостоятельно найти им применение: бизнес, политика, криптовалюта. Ну и главное – под рукой всегда есть Интернет. Здесь я был чужаком, многих вещей не знал, и очень легко мог потерять всё это богатство, а заодно и жизнь.

Найти напарника из местных? Как его найти? Как узнать, что он не собирается меня кинуть? И вообще, даже если это будет абсолютно честный человек, мне придётся отдавать ему половину прибыли. А ведь я вкладываю в это дело несметное богатство, а он – только знание местного рынка.

А Марина не только знала местные обычаи, но и разбиралась в торговых делах, имела острый ум, и, в конце концов, была молодой, красивой девушкой. И вовсе она не сумасшедшая! Просто ещё не изгладились из её памяти страшные события, когда её продавали, словно вещь или бесправную скотину. Думаю, что скоро она придёт в себя полностью. Возможно, сделаю её главной помощницей, доверю кое-какие интересы, а может, впоследствии, даже женюсь!

Н-да… Значит, надо начинать серьёзный разговор…

– Нет, здесь совсем другое, – я помолчал, аккуратно подбирая слова, – мне нужно кое-что сказать тебе. Дело в том, что недалеко от Олисипо спрятано достаточно большое количество золота. Не спрашивай пока, откуда я это знаю. То, что у меня с собой – лишь малая часть.

Девушка внимательно слушала, слегка прищурив глаза, словно взвешивая что-то в своей голове.

– Неважно как я попал в вашу страну и где взял информацию о сокровищах, – продолжал тем временем я, – сейчас мне нужно срочно обзавестись личным жильём и перевезти всё это туда. Позднее я планирую перебраться вместе с золотом в Грецию, поскольку здесь становится слишком неспокойно.

Марина помолчала несколько секунд, а затем подалась вперёд.

– Значит, ты из-за этого решил выкупить меня? Для помощи в этом деле?

– Нет, – помотал я головой, – тогда я вообще ничего не планировал, если честно, действовал по ситуации. Просто сейчас понимаю, что помощь нужна и мне кажется, что я могу доверять тебе. Надеюсь, что не ошибся. Сейчас мы можем быть полезны друг другу, а золота там хватит нам обоим. Это лучше, чем каждый из нас попробует поодиночке и закончит жизнь где-нибудь в канаве с перерезанным горлом.

Повисла тишина. Я ждал её ответа, а она задумчиво смотрела в пустоту, отламывая небольшие кусочки сухой ветки и кидая их в огонь. Невольно я подумал о том, что всё происходящее напоминает мне сюжет какой-нибудь компьютерной игры, где на главного героя возложена некая миссия, которую он должен выполнить, но для этого ему нужно сколотить команду, закончить побочные задания, собрать денег и прочее.

– Знаешь, когда я была маленькой, – голос Марины звучал глухо, сама она продолжала смотреть на пламя, – отец часто говорил мне, что даже в самой сложной ситуации нельзя отчаиваться, нужно молиться богам, которые обязательно помогут. Он всю жизнь верил в старых богов несмотря на то, что они давно уже под запретом. А потом в наш город пришли варвары, я даже не помню какие именно и почему. Помню только, что весь город пылал. Они убили отца, разграбили наш дом, а меня и остальных увезли с собой. Они насиловали меня, пока я плакала, сменяясь один за одним. Затем где-то в дороге на них напали другие. Не варвары, какие-то бывшие легионеры, судя по всему, промышляющие теперь работорговлей. Они не освободили никого, лишь добавили в наш строй выживших варваров и мы, в одной упряжке с бывшими тюремщиками отправились в путь по городам, где нас ставили на продажу. Олисипо был, наверное, четвёртым, или пятым по счёту, я не помню.

Потом появляешься ты, выкупая меня в тот момент, когда я приготовилась к новым ужасам, начинаешь со мной так хорошо обходиться, а теперь рассказываешь о богатствах, которыми хочешь поделиться со мной. И вот я сейчас пытаюсь понять, это боги пришли мне на помощь, или ты просто решил поиздеваться надо мной перед тем, как меня снова пустят по кругу в каком-то новом месте?

От её внезапного откровения я пребывал в некоторой задумчивости и растерянности одновременно. Не то, чтобы я не подозревал о её столь непростой судьбе, но когда сталкиваешься с этим непосредственно, когда человек сам рассказывает о себе такое, это почему-то воспринимается совершенно иначе. Ещё, видимо, это было просто неожиданно. Если бы я захотел узнать, спросил её и получил бы подобный рассказ, ощущения были бы другие.

– Я не знаю, как ответить тебе, – честно признался я, – у меня нет никаких злых намерений в твой адрес и всё сказанное мной – правда.

Я заглянул в свою сумку и, порывшись в ней, извлёк оттуда бумагу, полученную от работорговца и несколько золотых монет, после чего протянул всё это ей.

– Я не знаю, как правильно освобождать рабов, так что вот документ на твоё владение. Можешь сделать это сама, или мы сделаем это, как только прибудем в Эмерита, в любом случае бери его себе. А эти деньги – мой подарок. Можешь взять их и пойти своей дорогой, если считаешь что оставаться со мной опасно. В общем, считай с этого момента себя свободным человеком и сама решай как быть.

Марина осторожно взяла протянутую бумагу и деньги, недоверчиво посмотрела сначала на них, потом на меня. На её лице читалась явная растерянность, она совершенно точно не ожидала чего-либо подобного.

Остаток вечера прошёл в тишине. Марина занималась хозяйственными делами, готовясь к завтрашней поездке, а я собрал рыболовные снасти и отправился к реке. Не то, чтобы я рассчитывал запастись рыбой, просто хотелось побыть одному, избегая неловкого молчания.

В Эмерита Августа мы прибыли ближе к полудню и первым делом направились к постоялому двору. Я снял комнату, и мы занесли туда вещи, доверив лошадь местному конюху. Оставив Марину с вещами, я первым делом направился в местную администрацию, где должен был обитать нужный мне чиновник.

Администрацией оказалось относительно небольшое, но богато обустроенное здание, которое своим внешним видом довольно резко контрастировало с окружавшей её довольно бедной застройкой. Как я узнал позже, это было имение семьи Вариев, которые уже не одно поколение управляли близлежащими землями. Их предок был когда-то направлен сюда из Рима, подальше от Сената и столичных дел, и с тех пор из поколения в поколение они держали в своих руках власть в провинции, устанавливая здесь свои порядки.

Мне навстречу вышел полноватый, среднего возраста мужчина, который крайне вежливо приветствовал меня и поинтересовался целью визита. Я ответил, что пришёл по поводу восстановления документов, на что он резко запротестовал.

– Господин принимает строго по предварительному согласованию, ближайшая возможность представится не ранее, чем на следующей неделе.

– Понимаю, господин Варий – крайне занятой человек, поэтому я отниму у него совсем немного времени, за которое щедро заплачу, так и передайте, пожалуйста, – с этими словами я вложил серебряную монету в руку слуги, глядящего на меня теперь крайне озадаченно. Слуга покрутил монету в руках, после чего попросил подождать и, тяжело вздохнув, направился вглубь здания.

Как я начал убеждаться, здесь работали почти все те же приёмы, что и в двадцать первом веке, но тут их следовало использовать в более упрощённом виде. Слишком тонкие намёки здесь могли не понять, очевидно играло роль то, что многие из привычных действий в жизни XXI века, здесь были ещё на ранних этапах развития. Однако принципы работали одинаково. Через некоторое время слуга вернулся и пригласил следовать за ним.

Внутри здание казалось гораздо больше, чем снаружи, отчасти благодаря грамотной планировке. Коридоры были отделаны богато, но порой излишне броско, даже аляповато. В течение всего маршрута встречалось много картин и скульптур, но довольно часто они совершенно не сочетались друг с другом. Опыт подсказывал мне, что владелец – человек весьма небольшого вкуса, тем не менее старающийся всячески продемонстрировать его наличие. Для меня это было хорошим знаком, такому типу людей свойственно решать вопросы в обход системы.

Меня встретил худощавый мужчина лет пятидесяти на вид, ухоженный и довольно бодрый. Лицо гладко выбрито, волосы полностью седые, с заметной лысиной на лбу.

– Мне передали, что у вас ко мне дело настолько срочное, что вы не можете подождать ни дня, – бросил он мне прямо с порога.

– Верно, и за эту срочную помощь я готов отблагодарить вас достаточно щедро, – спокойно ответил я, демонстративно, но при этом как бы невзначай, поправляя на поясе кошелёк, в который предварительно сложил необходимую сумму, которую мне посоветовал взять трактирщик из Олисипо.

Мужчина помолчал несколько секунд, как будто взвешивая мои слова, после чего вздохнул и жестом предложил мне присесть.

– Так чем же я могу вам помочь?

– Как видите, дом достаточно большой, просторный, ему, конечно, требуется небольшой ремонт…

– Да бросьте, это же развалины, тут скорее проще новый отстроить, чем этот ремонтировать.

– Прошу заметить, это вы заинтересовались его покупкой, если он так плох, зачем было приглашать меня?

Торги шли уже около часа. По возвращении, из поездки, я направился в местную администрацию, где встретился с управляющим и уточнил, могу ли я купить тот старый дом, про который говорил перед отъездом с цирюльником. Управляющий сказал, что сначала все вопросы нужно решить с ним, а уже потом он поспособствует заключению сделки. Однако сейчас при нашем разговоре создавалось ощущение, что дом, на самом деле, принадлежит ему. Я исчерпал уже почти весь арсенал своих приёмов, но цена с места почти не сдвинулась.

Мне яростно хотелось закурить, и из-за этого я ещё больше терял контроль над собой и ситуацией. Вообще, это было странно: я ведь имел иммунитет древнего римлянина, а, следовательно, не мог тяготиться привычкой, которой в то время у римлян не было. Но вот, поди ж ты! Старое пристрастие, нарушая все законы, вылезло из подсознания наружу!

В принципе можно было просто согласиться на цену, в масштабах моих богатств, зарытых в лесу, это капля в море. Но я изначально по совету Марины представился торговцем, решившим наладить торговый маршрут через этот регион и собирающийся здесь пожить какое-то время. По её словам, это сняло бы много лишних вопросов и сейчас и впоследствии, а также обосновало бы, почему собираюсь заплатить слитком золота, а не монетами: все средства сейчас вложены в товар. Так что, по её словам, если я сейчас не выторгую хоть что-то, моя легенда будет выглядеть крайне неубедительно.

– Алексиос, мы теряем время, – Марина зашла в общий зал, где мы находились, – господин управляющий не готов получить свою часть прибыли от сделки.

– Я свою часть получу от господина Бантея, – вежливо улыбнулся управляющий, а я с удивлением посмотрел на Марину.

– Я думаю, что такой талантливый человек как вы, сможет объяснить детям Касия Бантея, что эта цена – максимум, что можно выручить за руины дома в такой удалённой от Рима провинции. И что наше предложение было единственным за последние годы, так что следующего могло бы и не поступить, а вы и так подняли цену настолько, насколько это было возможно. Мы ведь изначально предлагали в два раза меньше, верно?

Управляющий всё ещё сопротивлялся, но было видно, что сомнения начали терзать его.

– Помимо оплаты за дом и вашего вознаграждения, – продолжала тем временем Марина, – и в отличие от Бантея, мы собираемся здесь надолго задержаться, чтобы вести торговые дела, а значит, нам ещё не раз предстоит обсудить с вами деловые вопросы, к нашей общей выгоде. Но это возможно лишь при условии, что мы договоримся сейчас о цене.

В воздухе на какое-то время повисла напряженная пауза, которую не нарушали ни я, ни так внезапно преобразившаяся Марина, ни задумавшийся управляющий.

– Чёрт, – наконец глубоко вздохнул он, – вы умеете убеждать. Надеюсь, мне не придётся пожалеть о своём решении.

– Не придётся, уверен, – я снова овладел инициативой, – кстати, есть ещё два момента, которые хотелось бы обговорить. Часть стоимости мы передадим вам в качестве задатка сразу, а остальное – при заключении собственно договора. А вы разрешите нам сразу же начать в доме ремонт, чтобы не терять времени.

Это был очень важный для нас момент. Заключить сделку мы не могли, пока золото не будет в нашем распоряжении. А перевозить в полуразрушенный дом и держать там такое богатство без надёжного хранилища с замками, было бы просто безумием.

Управляющий сначала заартачился – если передача задатка и дальнейший расчёт были обычной практикой, то желание будущих хозяев начать ремонт до заключения сделки повергли его в замешательство.

– Зачем это вам нужно? – резко спросил он.

– Мы же объясняли, – терпеливо вздохнул я, – мы торговцы, нам каждый день дорог! Мы хотим побыстрее закрыть все вопросы с ремонтом, перевезти вещи, и заняться своими торговыми делами.

– Но ведь так не принято…

– Послушайте, уважаемый! Вы ничем не рискуете! Если сделка не состоится, вы просто получите начатый ремонт в своём доме, что даст вам дополнительное преимущество в разговоре со следующим покупателем! Давайте решим все вопросы, и мы сегодня же передадим вам задаток!

– Ладно, пусть будет по-вашему, – пробурчал римлянин, – но учтите, если передумаете рассчитываться, я вам не компенсирую ни единого асса за ремонт!

– О чём я вам и толкую, – вздохнул я с огромным облегчением – эти тупые переговоры вымотали все мои силы: в наше время торговые партнёры соображали на порядок быстрее и чётче.

Когда все вопросы, связанные с приобретением дома были решены, выплачен остаток, оформлена купчая, золото перенесено в отремонтированный подвал и надёжно там заперто, я взялся за организацию основного ремонта, которого этот старый заброшенный дом требовал настоятельно.

И тут я впервые в полной мере столкнулся с неторопливостью этого времени. До сего момента мне удавалось достаточно быстро решать какие-то проблемы, однако сейчас, в поисках рабочих, готовых заняться этим не сложным, казалось бы, вопросом, я словно упирался в огромную стену из ваты: вроде никакого сопротивления нет, все готовы поработать, но не сразу, позже, в конце месяца. Не помогли даже поднятие ценника и обещание премии за срочность. Сами работники, казалось, не понимали, чего от них хотят, а «прорабы» только суетились без толку, а потом могли просто исчезнуть на несколько дней.

Первичный ремонт подвала и спальни удалось сделать быстро только потому, что мы с Мариной буквально стояли у них над душой и подгоняли чуть ли не пинками.

Тогда я решил действовать иначе. Пообщавшись с управляющим, мы арендовали десяток рабов, не обладавших никакими полезными навыками и, с их помощью, я стал решать проблему ремонта. Учитывая, что общее представление о ремонте я, как человек, выросший в двадцать первом веке и работавший в снабжении строительных объектов, имел, работа стала продвигаться очень споро – рабы не занимались саботажем, выполняли работу в меру своих сил и умения, а если и простаивали, то по уважительной причине: нет материалов, или непонятна задача.

Я хорошо их кормил, давал время на отдых, относился скорее как к нанятым разнорабочим и требовал одного: быстро выполнять всё, что я скажу.

В результате вопрос ремонта был решён довольно скоро. Алгоритм применялся очень простой: я говорил рабам, что и как делать, они выполняли. Что-то приходилось исполнять самому, например, наносить известковый раствор на стены.

Всего в доме было пять комнат, большой зал и просторная веранда, а также вместительный подвал, который стоял запертый, храня в себе наши богатства. Мы не гнались за тем, что в 1990-е годы получило громкое название «евроремонт», просто оборудовали дом для жизни, и вскоре окончательно переселились в него, вместе со всеми вещами.

События последующих дней развивались стремительно. Для начала, мы наняли несколько человек для охраны нового дома. Было решено обойтись пока сравнительно малыми силами, поскольку приведи мы сюда толпу охранников, всем (в том числе и им самим), стало бы интересно узнать, что здесь такого ценного. Мы ещё не привлекли к себе достаточно внимания, и главное было защититься от случайных мелких воришек, которых здесь имелось в достатке. Особенно это казалось актуальным в связи с событиями, случившимися с нами недавно на дороге.

Я не знал, как тут выглядит поиск охраны, поэтому для выполнения этой задачи обратился к городским стражникам. Подбодрив их парой монет, попросил узнать, нет ли среди их знакомых пары-тройки ветеранов, желающих поработать охраной у семьи торговцев, недавно прибывших в город. Таковые сразу же нашлись, очевидно с работой дела тут обстояли плохо. Мы отобрали, в итоге, трёх человек, которым поставили простую задачу – безопасность дома и его хозяев. С Мариной установили правило: несмотря на то, что доступ к золоту надёжно закрыт, один из нас всегда находится недалеко от дома.

Учитывая торговое прошлое Марины, разработали план, согласно которому она, соответствуя нашей легенде, действительно начнёт развивать торговую деятельность, выстраивая маршруты в Грецию. Тем самым, мы получим возможность незаметно переправить золото на собственных торговых кораблях, под видом товаров.

В итоге я занялся оформлением разрешения на торговую деятельность, а Марина начала собирать сведения о торговых маршрутах, товарах, конкурентах и обо всём том, без чего успешный старт невозможен.

Закончив необходимые приготовления, я отправился на переговоры с местными коллегиями. Решили, что говорить буду я, как мужчина, для придания большего веса. Также с собой взял одного из наших ветеранов-охранников, поскольку торговые коллегии, как я понял, были здесь, по сути, полубандитскими формированиями.

Марина предварительно объяснила, о чём и как с ними нужно говорить, на что обращать внимание, чего избегать и пр. В общем-то, оказалось не сложно, опыт ведения переговоров я приобрёл ещё в XXI веке, вот только одно дело вести их в цивилизованном мире, ещё и на тех относительно небольших уровнях, какой был у меня, а другое – отстаивать позицию перед местными братками, для которых выпустить тебе кишки наружу, проще чем обед себе приготовить.

Тем не менее, прошли переговоры относительно успешно. Не то, чтобы я как-то блеснул там, или чего-то особенного добился, но главное – особо ничего не потерял. С нас взяли обычную, стандартную мзду, объяснили местные порядки, деликатно пригрозили за возможное неповиновение и пожелали удачи. После этого мы официально смогли начать свою торговую деятельность.

Вначале я пытался влезать во всё и везде принимать участие, однако довольно быстро понял, что таким образом только мешаюсь. Поэтому я нанял ещё несколько человек в качестве прислуги, а сам осуществлял только общее руководство. Кроме этого, получив в своё распоряжение немного свободного времени, решил пока заняться такими вещами, как подробное изучение мира и эпохи, в которые меня занесло.

Я узнал, что Западной Римской империей сейчас правит юный император Валентиниан III, бывший по факту слабохарактерным, избалованным юношей, за которого правили до недавнего времени его мать Галла Плацидия, а сейчас – консул и полководец Флавий Аэций. В империи уже сейчас было всё очень неспокойно, повсюду постоянно вспыхивали восстания, варвары свободно разгуливали по её территории, причём некоторые периодически вступали в союз с Римом, для победы над общим врагом, хотя после этого, как правило, сами же нападали на вчерашнего союзника. В государстве царил упадок: старые порядки больше не работали, а новые ещё не были внедрены. Однако империя пока держалась. Словно раненый, но всё ещё опасный лев, она продолжала оставаться сильнейшим государством региона, не в последнюю очередь благодаря усилиям Флавия Аэция.

Помимо прочего, я отметил один очень неприятный момент: Территория Пиренейского полуострова, на котором я находился, хоть официально всё ещё входила в состав Западной Римской империи, по факту была под контролем свевов, которые даже образовали здесь своё небольшое государство. Его граница, кстати, находилась совсем недалеко от нашего городка. Всё это создавало опасность для моего нахождения здесь. Судя по всему, именно свевы наткнулись на группу Романова, приняли её за римских лазутчиков и уничтожили.

В итоге я мог пострадать намного раньше, чем падёт сам Рим. Поделился своими опасениями с Мариной, но она не особо разделила их. Сейчас её занимали только торговые дела, а опасность со стороны варваров она воспринимала как нечто само собой разумеющееся. Виной тому, очевидно, было то, что она родилась уже в это неспокойное время. О том, что когда-то было иначе, она знает лишь из разговоров, примерно таких же, какие есть в моём времени о, например, средневековье. Ну было и было так, какая, мол, разница. Сейчас вот эдак.

Я же решил не искушать судьбу и озаботиться вопросом безопасности. Как личной, так и всего нашего предприятия в целом. За следующие несколько месяцев, в процессе которых Марина закупала какие-то товары, нанимала помощников, вела переговоры насчёт первой торговой экспедиции, я занимался тем, что организовывал из бывших солдат охрану. Со стороны я выглядел, наверное, как торговец-параноик, но это меня беспокоило в меньшей степени. Когда в моём личном штате оказалось первых десять человек, я временно прекратил набор и стал пытаться сделать из этих людей свою маленькую личную гвардию. Сейчас это была просто кучка вооруженных людей, которые разбегутся при первой же серьёзной опасности, и я собирался исправить это. Мне очень слабо представлялось, как это сделать, поэтому, как обычно, пришлось импровизировать.

Для начала я выяснил, у кого из моих солдат во время службы было самое высокое звание (что тоже оказалось непросто, так как в военной иерархии этого времени я ничего не понимал). Им оказался грек по имени Агенор, лет 45 на вид, до этого служивший опционом во второй когорте VI Испанского легиона. Я назначил его начальником охраны и все дальнейшие вопросы решал через него. Самое удивительное, что Агенор не очень хорошо владел латынью (кроме воинских команд и устава), а я сходу понял его греческий, и говорил с ним на этом языке. Очевидно, древние боги, готовя участников своей экспедиции, позаботились о том, чтобы они понимали также и греческий язык, очень популярный в эту эпоху.

Агенор быстро ввёл армейский распорядок, назначил караулы, дежурных, ответственных и т. д. Это было хорошо, но что меня не устраивало, так это их вооружение. У кого-то имелся свой меч, у кого-то – нож, о каких-либо доспехах речи даже не шло. Возможно, я требовал лишнего, для защиты от грабителей достаточно иметь просто обученную и вооружённую охрану. Агенор, к примеру, так и полагал, на моё предложение купить какое-то дополнительное обмундирование, сказал, что это не нужно. Однако, учитывая, что я опасался нападения не только простых грабителей, но и свевов, я предполагал, что, возможно, придётся в какой-то момент отступать с боем, а значит, мне нужны были не простые охранники, а полноценные солдаты.

В итоге, в один из дней, я отправился на торговую площадь, где разыскал оружейника Кастула, который в прошлом продал мне меч. Тот, завидев меня, довольно улыбнулся.

– Рад снова видеть вас! Как ваши дела?

– Спасибо, прекрасно. Как видите – готовлюсь к первой торговой экспедиции.

– Прекрасно, очень рад за вас! – увидев у меня на поясе свой меч, он снова улыбнулся. – Как вам оружие? Довелось уже испытать?

– К сожалению да, – ответил я, – судьба подбросила случай.

– Судя по тому, что мы сейчас разговариваем, использовали вы его вполне успешно, – одобрительно хмыкнул Кастул, – Что же привело вас ко мне в этот раз?

– Мне нужно, чтобы вы полностью вооружили десять моих человек. Не только оружие, но и полное облачение.

– Интересно, – Кастул почесал подбородок, – простите за нескромность, вы собираетесь воевать?

– Можно и так сказать, здесь сейчас неспокойно.

– Ваша правда, господин, неспокойно.

– Так что, сможете сделать заказ?

– Конечно, – удивился оружейник, – это же моя профессия. Но стоить это будет немало, сразу скажу.

– Понимаю, я готов заплатить.

– Вы вновь удивляете меня, господин, – оружейник почтительно кивнул, – в таком случае, позвольте уточнить. Во что именно вы хотите одеть ваших солдат?

Такой вопрос сбил меня с толку. Что значит во что? В доспехи, щиты, шлемы… чёрт, почему нельзя как в какой-нибудь игре посмотреть все товары, их характеристики, сравнить их, это было бы так просто.

– Слушайте, Кастул, вы ведь были легионером, насколько я могу судить, – осторожно заметил я, – вы лучше меня знаете, что нужно воинам. Я доверяю вам в этом вопросе.

– Что же, – немного подумав, ответил тот, – тогда я задам вопрос иначе. Вы хотите, чтобы каждый из них был эффективен в отдельности, или вам нужен боевой отряд, сражающийся строем?

– Уф-ф, – выдохнул я, – а нечто среднее нельзя?

– Отчего же, можно, – спокойно ответил Кастул, – вы получите бойцов, которые будут неэффективно драться и поодиночке, и в строю.

– Ладно, сдаюсь, – поднял я руки, – тогда вооружите для меня боевой отряд.

В конце концов, подумал я, решение глобальной проблемы сейчас важнее, а мелких грабителей такой отряд тем более покрошит.

Я оставил задаток, и мы условились о сроках выполнения заказа. Вернувшись, я собрал своих бойцов и объявил, что хочу пересмотреть условия нашего сотрудничества. Объяснил, что меня интересует именно небольшая личная армия, которую я готов полностью вооружить и содержать, однако взамен требую соответствующего отношения. Я хочу заключить с ними контракт на пять лет и жду, что всё это время они будут тренироваться, нести службу по аналогии с военной, которую все прошли, а в случае опасности, готовы будут встать в строй и сражаться. Что я готов заплатить достаточно, однако если кто-то решит резко дезертировать, особенно во время реальной опасности, буду расценивать это как предательство. Если кому-то это не интересно, я готов предоставить место на прежних условиях: относительно небольшие обязанности и соответствующая оплата.

После нескольких минут раздумий и перешептывания, двое вышли вперёд и сказали, что хотят остаться на старых условиях. Я не возражал, всё же следовало изначально продумать всё до конца. Этих двоих, в итоге, я направил к Марине, чтобы присматривали за ней, обеспечивали безопасность, и выполняли её поручения.

Кастул, согласившийся на мои условия, получил от меня задачу доукомплектовать отряд и настоял на том, чтобы добрать ещё пять человек сверху. Я не стал спорить и передал оружейнику дополнительный заказ. В рамках имеющегося золота, это были относительно небольшие траты, которые я, в любом случае, собирался отбить. Оружейник, который теперь практически сам руководил отбором, отпросился для этих целей в соседний город, откуда, в итоге, вернулся с пополнением. Признаться честно, его бойцы выглядели внушительнее большинства тех, кого набрал я. Что сказать – профессионал, в отличие от меня.

Через месяц его помощники привезли мой заказ, вызвавший в итоге бурное обсуждение среди солдат. Как я впоследствии выяснил, Кастул сделал всё обмундирование в старом стиле, который сейчас редко можно встретить в действующей армии. Для каждого он изготовил пластинчатый сегментный доспех, шлем, двухметровое метательное копьё, короткий меч, длиной около полуметра, дополнительный кинжал, а также огромный прямоугольный щит, который выглядел как те щиты, которые я в своём времени видел в кино.

Проблема была в том, что местные солдаты такого щита (как и большинства обмундирования) не видели. Как я впоследствии понял, современная римская армия вообще сильно отличалась от той, которую знает житель XXI века. Эти солдаты использовали круглые и овальные щиты, которые отличались по функционалу, больше полагались на конницу и постепенно становились всё больше похожи на армию раннего Средневековья.

В общем, реакция вышла смешанная. С одной стороны, их впечатлило то, что я озаботился таким уровнем их облачения. С другой, они определённо не понимали, зачем им такая серьёзная экипировка и на какую войну их собираются отправить. Я же продолжал гнуть свою линию: первоклассное обмундирование, достойная оплата и ежедневные тренировки, а также надеяться, что в итоге, в случае беды, моя гвардия не кинется в рассыпную.

Через месяц меня зашёл навестить Кастул со своими помощниками. Он поинтересовался, доволен ли я качеством его работы, всё ли хорошо и попросился понаблюдать за тренировкой моих солдат. Отказывать ему я не стал. Всё же за те разы, что я обращался к нему, он ни разу меня не подвёл, всегда делал работу как надо и всячески старался помочь. Как тогда, когда он просто подарил мне военный нож в довесок к мечу. Понаблюдав за бойцами около часа, он подошёл ко мне и очень деликатно предложил провести несколько тренировок.

– Всё настолько плохо? – грустно поинтересовался я.

– Нет, что вы, – поспешил он меня успокоить, – ваш опцион прекрасно делает свою работу, да и сами бойцы – не зелёная молодёжь. Но они не используют весь свой потенциал. Скажем так: я могу помочь им улучшить качество тренировок.

– Кастул, я очень ценю ваше предложение, только нормально ли воспримут его солдаты? Что их учит кто-то со стороны?

– Вы, главное, представьте меня вашему опциону и дайте нам время поговорить, – усмехнулся он в ответ.

Я подозвал своего опциона, познакомил их между собой и попросил его выслушать то, что скажет Кастул, после чего сам отошёл в сторону. О чём они общались, я не слышал, однако Агенор в какой-то момент встал ровно, словно узнав о том, кто перед ним, после чего коротко поклонился и отсалютовал. Как я понял, вопрос был исчерпан. Затем оружейник подошёл ко мне и сообщил, что они договорились о том, что он будет заходить к нам раз в неделю и корректировать ход тренировок. На немой вопрос о том, как им удалось так легко договориться, он покачал головой и сказал, что в прошлом был легатом I Флавиева Марсова Легиона и для моего офицера этого аргумента оказалось достаточно.

– Во сколько же мне обойдётся ваша помощь? – спросил я.

– Не переживайте, не так уж много, – улыбнулся он в ответ.

С тех пор он действительно заходил каждую неделю и участвовал в тренировках. В отличие от Агенора, он делал ставку на отработку боевых построений: бойцы постоянно строились стеной щитов, черепахой, ещё какими-то конфигурациями, которых я не знал, и всё время маневрировали. Сначала получалось не очень, бойцы путались, нарушали строй, тормозили, но через несколько недель уже начало что-то получаться. Не в последнюю очередь благодаря стараниям Агенора, который очень проникся таким подходом.

Вообще, благодаря всей этой затее, я смог гораздо лучше понять одну из причин падения Римской империи. Если раньше, столетия тому назад, римское войско, покорившее всю Европу и всё средиземноморье, было экипировано так, как мои полтора десятка бойцов, тренировалось так же усердно, отрабатывая удары, защиту, построения, в общем, было во всех смыслах профессиональной армией со ставкой на тяжёлую пехоту, то сейчас на полях битв воевали полуподготовленные, кое как экипированные бойцы, больше полагавшиеся на кавалерийский лихой наскок, чем на строй и дисциплину.

Как я понял, в стране была большая проблема с экономикой, находившейся в таком плачевном состоянии, что не могла обеспечить содержание и обучение профессиональной армии. Всё это усугублялось бесконечными восстаниями рабов и целых колоний. Не удивительно, что варвары повсюду теснили римлян, грабя их, требуя выкупы, отбирая у них территории, а тридцать лет назад, как мне пожаловались солдаты, впервые за многовековую историю, варварами был взят Рим.

Короче говоря, Западная империя была в предсмертной агонии и как бы мне ни было жаль её, я ещё раз убедился в том, что нужно скорее бежать в Византию. И сомнения в целесообразности создания своей маленькой гвардии так же развеялись.

К концу осени мы собрали нашу первую торговую экспедицию. Она должна была отправиться в Грецию, расположенную на территории Восточной Римской империи, зайти в порты Гераклиона, Коринфа и Патры, продать там привезённые товары и купить местные – чтобы потом продать их в Александрии и нескольких портах Италии, и лишь затем вернуться в Олисипо.

Однако основной целью экспедиции был не заработок, а посещение нескольких греческих городов. Марина должна была побывать в них и договориться в каком-то одном о покупке не просто дома, а хорошего имения. В следующую экспедицию, можно будет попытаться перевезти золото туда и завершить таким образом выполнение плана.

Вообще, Марина совсем не хотела спешить, предлагала спокойно провести несколько экспедиций, надёжно закрепиться на маршруте и лишь тогда приступать к неспешной эвакуации. В чём-то она была права, но у меня закрадывалось подозрение, что ей просто не хотелось бросать начатое дело вот так сразу. Её привлекала именно торговая деятельность. Однако я, наоборот, считал, что чем раньше мы сделаем задуманное, тем спокойнее будет нам обоим. Там, в Греции, хоть торгуй, хоть на пляже развлекайся, на наш век точно хватит.

Подготовка, тем временем, была окончательно завершена. С Мариной, помимо её двух охранников, я отправил ещё трёх своих гвардейцев, которым доверял гораздо больше как в плане надёжности, так и профессионализма.

После их отплытия, я стал думать, чем занять себя. Как оказалось, в пятом веке не так уж и много развлечений. Если вначале я был занят подготовкой к экспедиции, изучением обстановки в мире, организацией личной гвардии и прочей суетой, то сейчас, когда мне следовало просто ждать, сходил с ума от скуки. Как же мне не хватало сейчас ноутбука, или телевизора, или смартфона… господи, я бы даже рекламу с удовольствием посмотрел! Впрочем, я тут же осадил себя: хватит тосковать о том, что потеряно навсегда! Если уж ощутил себя жителем V века, забудь свои привычки, живи тем, что существует здесь и сейчас!

В итоге, окончательно сойдя с ума от безделья, я заявился к Кастулу и почти с порога выпалил, что хочу научиться владеть мечом.

– Весьма необычная просьба, – оружейник окинул меня оценивающим взглядом, – что же побудило вас к такому решению? Надеюсь, не со скуки вы это придумали?

– Ну нет, конечно, – на этих словах я аж почувствовал, как мои щёки зарделись от стыда, – просто хотелось бы быть уверенным, что если мне снова придётся достать меч из ножен, я буду знать как им пользоваться.

– Мысль разумная, – кивнул Кастул, но почему бы не обратиться с этой просьбой к своему опциону? Он сделает бесплатно то, за что я возьму плату.

– Нет, – покачал я головой, – не хочу нарушать субординацию. Успеет ещё дать мне советов.

– Всё равно не понимаю в чём сложность, – пожал плечами оружейник, – если он знает, что такое дисциплина, то обучение своего господина не будет для него проблемой, это ведь частая практика. Если же нет, то самое время узнать об этом.

– Ещё я не хочу, чтобы они видели, что я не знаю с какой стороны меч держать, – сознался я, а Кастул расхохотался в ответ. Да, видимо в эти времена шутка была ещё свежей.

За моё обучение, старый легат действительно заломил существенную цену. Как я понял, занятия с моими солдатами были интересны ему самому, а вот учить держать в руках меч избалованного богача, он считал делом, своих талантов недостойным, поэтому решил, по крайней мере, хорошо заработать на этом.

Мы начали заниматься тем же вечером на заднем дворе его дома. Не сказать, чтобы занятия оказались особенно интересными, первое время я учился держать стойку и наносить из неё колющие и иногда рубящие удары по манекену. Всё тело довольно быстро начало болеть от непривычных нагрузок, однако я продолжал заниматься. Не потому, конечно, что у меня была железная воля, а потому что альтернативой этому развлечению были только пьянки в кабаках и игры в кости с местными сомнительными личностями. Когда тело более-менее привыкло к нагрузкам, я решил также заняться укреплением мышц. Сначала вспомнил всяческие упражнения вроде отжиманий, приседаний, подтягиваний и скручиваний для пресса. Затем сообразил заказать себе некое подобие штанги и с ней уже разнообразил упражнения.

Надо сказать, что такой режим постоянных физических нагрузок и занятий с мечом определённо положительно сказался на моём самочувствии, как физическом, так и моральном. Мозги прочистились, появилась какая-то внутренняя лёгкость и бодрость духа. Теперь, обучаясь владению мечом, я стал с бо́льшим интересом наблюдать за тренировками моих бойцов: обращать внимание на постановку ног, технику нанесения ударов, а ещё, на своей шкуре почувствовал, как непросто бывает двигаться в бою: теперь я с восхищением смотрел на их боевые построения. Я уже лично убедился, каких усилий это стоит.

Мои успехи, тем временем, заприметил Кастул. Он начал показывать мне некоторые тонкости и нюансы выполнения ударов, а в один из дней позвал к себе в лавку, где торжественно вручил выполненный для меня нагрудник, богато украшенный шлем, а также прямоугольный скутум*: такой же, как у моих солдат.

– Это мой вам подарок, – заявил он, – вы достаточно щедро оплачиваете своё обучение, так что не переживайте, мне не очень затратно было это изготовить. Теперь буду учить вас строевому бою, вам же это было интересно, верно?

Я восхитился его проницательностью. Нет, это поистине самый необычный человек, которого я встречал и в своём времени, и в этом.

– Невероятно, я правда поражён и даже не знаю, что ответить. Позвольте заверить, что отныне я считаю вас своим другом, и если вам понадобится какая-либо моя помощь, вы смело можете обратиться ко мне. А сегодня вечером, я хотел бы пригласить вас распить бутылку-другую фалернского, надеюсь, вы не откажете!

– Не откажу, – почтительно ответил он, – сегодня не часто встретишь действительно благородного человека, а вас, безусловно, я могу к таким причислить.

Экспедиция Марины вернулась в конце весны. За это время мы неплохо сдружились с Кастулом, проводя дни за тренировками, а вечера – в моём доме за бутылкой хорошего вина и разговорами о жизни. Несмотря на столь существенную разницу в возрасте, мы всегда держались как равные, такие разговоры доставляли нам обоим настоящее удовольствие. Мы ставили перед собой всё новые вопросы и старались находить на них ответы, пусть и не всегда очевидные и однозначные, мы учились друг у друга. Это было то, чего нам обоим ранее не хватало в жизни.

Поначалу я спал спокойно, сны, если и снились, то вполне обыденные, никто больше не приходил и не требовал каких-то решений, связанных с золотом. Но после одного незначительного вроде события, опять вернулся кошмар. Дело в том, что я, как и обещал Макарию, отправил в монастырь телегу, нагруженную припасами: мукой, вином, маслом. Передал настоятелю мешочек с золотыми монетами, пояснил, что это благодарность путника, когда-то спасённого монахами этой обители.

Настоятель, ещё не старый, крепкий мужчина невысокого роста, принял мои подарки с благодарностью, но без малейшего подобострастия и суетливости. Величественно поклонился, спросил моё имя, чтобы поминать в молитвах, и удалился, велев своим монахам разгрузить припасы и отнести их в кладовые.

Обычное дело – благодарность людям, оказавшим в своё время неоценимую помощь. Я совершенно не задумывался над вопросами религиозной принадлежности этих людей, для меня они были просто людьми. Однако той же ночью ко мне опять явились бывшие товарищи по экспедиции, и подняли форменный скандал. Если Максим Викторович старался выглядеть корректно, и в основном донимал меня язвительными репликами, то Лена превратилась в настоящую фурию.

– Идиот! Тупица! Что же ты вытворяешь! Мало того, что украл чужое золото, так ещё и раздаёшь его тем, которые мешают нам, и на борьбу с которыми это золото и предназначено!

– Хватит закатывать истерики! – рявкнул я, не выдержав подобного тона. – Не знаю, кто на что предназначал эти богатства, но я их не промотал в кутежах и на ипподромах, а пустил в дело, они работают, я увеличиваю капитал, вкладываю в выгодные проекты! Если у этих денег есть хозяин, пусть появится сам и скажет мне, что ему нужно, а не подсылает переговорщиков, говорящих загадками, и обвиняющим меня во всех грехах!

– Не шуми, Алексиос! – примирительно поднял руку Максим. – И ты, Лена, не горячись. Не пришло ещё время для серьёзных дел, пусть всё пока остаётся, как оно есть. Только уж ты тоже, прими к сведению… Преумножать капитал – дело хорошее, но раздавать этот капитал христианским монахам…

– А это моё дело! – отрезал я. – Те крохи, что я пожертвовал людям, спасшим меня тогда, ни на что не влияют, и капитал не разоряют. Я помог не христианам, а просто людям.

– Ладно, не будем усложнять наши отношения, говорю же, не настало пока нужное время.

Я снова проснулся во взвинченном состоянии, но вскоре успокоился. Если они и в дальнейшем будут также толочь воду в ступе, не предпринимая никаких действий, то пусть идут куда подальше со своими снами!

Пару раз приходил на рынок, присматривался к продавцам плетёных корзин, пытаясь найти таинственного старца Макария, при этом толком не представляя, что я ему скажу при встрече, и нужна ли мне эта самая встреча. Старик тоже сказал, что время действий ещё не пришло, и вряд ли скажет, когда оно придёт, и как нужно к этому готовиться. Но слова его помнил хорошо.

Марина, вернувшись из экспедиции, принесла с собой много важных новостей. Для начала, она выкупила шикарное владение в Западной Аттике. На него ушли все финансы, которые она взяла под это дело с собой и почти вся выручка с продажи товара в Греции, но дом, по её словам, был великолепен и стоил гораздо больших денег. Я тяжело вздохнул, но смирился. Чутью Марины я в этом вопросе доверял: если она сказала что дом стоил того и надо было брать, значит так и было. Кроме того, я не видел смысла сильно экономить в вопросе выбора дома, где собираюсь с огоньком прожить оставшуюся жизнь.

Ещё одной новостью было то, о чём я уже узнал от Кастула: Восточная империя воюет с гуннами, однако Марина выяснила, что в высших кругах империи планируют скорое окончание столкновения с помощью золота и дипломатии. Как ей удалось это разведать за несколько месяцев пребывания там, я понятия не имел.

Всё это не только подняло мне настроение, но и воодушевило Марину на скорый переезд. Греция определённо произвела на неё огромное впечатление. Так что третьей новостью было то, что Марина всё же настроена переехать туда в этом году, поэтому сейчас, помимо подготовки к новой торговой экспедиции, она будет сразу готовить всё необходимое для переезда.

Своим запалом она заразила почти всех, кто был в доме, включая Кастула. Вначале он несколько взгрустнул, узнав о том, что мы переезжаем. Я стал звать его поехать с нами, однако он отказался напрочь, заявив, что слишком стар стал для путешествий и переездов. Хотя мне показалось, что отправиться с нами он всё же хочет, так что решил, что вернусь ещё к этой теме позднее.

Марина же порхала по дому, раздавая указания прислуге и бросая на меня заинтересованные и довольно жаркие взгляды. Мимо неё не ускользнуло то, насколько я изменился за время её отсутствия. Чего говорить, я сам порой любовался тем, как заметно выросли мои мышцы на руках, плечах, груди и т. д. В результате каждодневных усиленных тренировок я действительно стал выглядеть гораздо лучше, и это оказывало на Марину поистине магическое воздействие. Наши ночи стали проходить гораздо активнее и ярче.

В одну из таких чудесных ночей, я проснулся от крайне настойчивого стука в дверь. Открыв глаза, некоторое время не мог понять, что происходит. Марина спала рядом, никак не реагируя на шум. Вздохнув, я поднялся с кровати, обернулся простынёй и открыл дверь. На пороге стоял один из моих стражников, с весьма взволнованным видом.

– Господин, тревога, – быстро отрапортовал он, – дозорные доложили: к городу приближаются варварские войска, похожи на свевов.

– Дерьмо, – выругался я, – много их? Как далеко?

– Много, сосчитать не удалось из-за темноты. Через пару часов должны быть тут.

– Твою мать! Буди всех, Агенора срочно ко мне!

Стражник коротко кивнул и побежал вниз. Я обернулся и увидел, что Марина уже не спит и взволнованно смотрит на меня.

– Быстро собирайся, – сказал я, – упакуй только самое необходимое. Пошли гонца в порт, если капитан ещё в городе, пусть срочно готовит корабль. Если нет – скажи чтобы сразу нашли нам новый.

Надев рубашку, я побежал вниз, на ходу подпоясываясь. Все, кто находился сейчас в доме, уже были на ногах. Времени в обрез, надо было срочно организовать перенос золота в порт, но делать это стоило только вместе с солдатами. Дерьмо, дерьмо! Я продолжал мысленно ругаться, скрипя зубами. Надо же было этому случится сейчас, когда всё только начало налаживаться. Поймав одного из слуг, я велел ему собрать всех вместе с семьями и самыми необходимыми вещами во дворе.

– Не тащите ничего лишнего, иначе останетесь со своим барахлом тут, ясно? – прикрикнул я на него.

Парень испуганно закивал и побежал прочь. Едва он скрылся, навстречу мне выбежал Агенор с несколькими солдатами, уже в боевом облачении.

– Срочно собирай всех ребят, через четверть часа чтобы все были готовы, – распорядился я, – и, Агенор, пусть берут семьи с собой, мы никого из своих тут не бросаем.

Опцион бросил на меня благодарный взгляд, коротко кивнул и побежал выполнять поручение.

Я вернулся в дом. Марина тем временем, уже собирала вещи и распоряжалась сборами, раздавая указания. Я же направился в комнату, где хранилось моё военное обмундирование, чтобы переодеться. Меня била нервная дрожь. Когда я пытался завязать шнуровку, пальцы с трудом слушались. Я понимал, что скорее всего нам придётся столкнуться со свевами в бою, и от выбрасываемого в кровь адреналина с трудом мог контролировать своё тело. Мне было страшно. Несмотря на все тренировки, я начинал понимать, что главный мой подвиг сегодня – унять дрожь, выйти к своим людям и сказать им хоть несколько напутственных слов. Но даже это казалось сейчас невыполнимой задачей, хотелось всё бросить и бежать как можно дальше.

Кое-как справившись с застёжками, я вышел в гостиную, налил себе вина и выпил почти залпом. По телу разлилось приятное тепло, часть внутренних зажимов словно отпустило. Я немедленно налил ещё и снова выпил, уже медленнее. Алкоголь стал ударять в голову. Решив, что с меня, пожалуй, довольно, я подхватил свой скутум и шлем, после чего вышел во двор, где меня уже ждала моя гвардия со своими жёнами и детьми, которые испуганно жались друг к другу и к своим мужьям. Я вдруг понял всю глупость ситуации, в которой буду требовать спасти своё золото, в то время как на кону будут стоять жизни этих людей.

Завидев меня, солдаты, тем не менее, выбежали вперёд и построились в две шеренги.

Немного подумав, я собрался с духом и обратился к ним с речью. Сказал, что ради чего-то подобного мы и тренировались, что главная наша задача – всем вместе безопасно покинуть территорию, но если придётся, то я буду вместе с ними стоять здесь, пока все не эвакуируются.

Солдаты явно приободрились, им было важно услышать, что об их семьях позаботятся. Далее Агенор распределил обязанности между бойцами, после чего часть их направилась с нами в хранилище. В этот момент я порадовался своей предусмотрительности, благодаря которой несколько месяцев назад упаковал всё золото в сундуки, предвидя подобный ход развития событий.

Солдаты брали эти сундуки и выносили во двор, где несколько человек стояли на страже. Когда почти все вещи оказалось на улице, мы услышали шум со стороны города, и в ворота вбежала группа вооружённых людей, около пяти человек. Я было дёрнулся, но тут же увидел, что все они были одеты как римские легионеры. Присмотревшись, я понял, что это Кастул со своими людьми. Сам старый легат также был облачён в боевые доспехи, гораздо более богато выглядевшие, чем у других.

– Отлично, – обрадовался он, увидев нас, – вижу, вы уже готовы. Ну что, отправляемся на укрепления?

– Кастул, погоди, – я был несколько обескуражен его решимостью, – мы не собираемся отбивать город, мы эвакуируемся.

– Не верю своим ушам! – проревел он, – вы собираетесь бежать? Для чего вы готовились тогда столько времени? Чтобы поджать хвосты как только запахнет жареным?

– Кастул, успокойся, – постарался я образумить разъяренного друга, – что мы сделаем сами? Город не готовился к защите, ты сам это знаешь, здесь даже гарнизона нет!

– Мы соберём ополчение, – продолжал упорствовать старый вояка.

– Поздно, они уже у стен города! Пойдём с нами, здесь нет шансов.

– Иди к чёрту, – выругался он, – для тебя твоё золото дороже чести!

С этими словами он плюнул в сторону сундуков, которые мои люди продолжали грузить в телегу и резко развернувшись, ушёл прочь. Его солдаты проследовали за ним.

Признаться, мне было обидно от его слов. Как бы резко он сейчас не сказал их, наверное в чём-то он был прав. Для меня моя жизнь и золото были сейчас дороже этого города. Скажи мне это любой другой житель, я не придал бы этому значения, но из уст моего друга это звучало обидно. Может действительно стоит хотя бы попытаться сдержать варваров? Если жители города поднимутся, у нас может быть шанс.

– Всё готово, господин, – Агенор встал рядом со мной, – прикажете отправляться?

Я молчал. Сейчас мне надо было принять решение. С одной стороны, я не хотел рисковать ни золотом, ни жизнями себя и своих людей. С другой я понимал, что Кастул совершенно точно сейчас полезет защищать город и без моей поддержки умрёт при первом же столкновении.

Словно в подтверждение моих мыслей, из города стали долетать крики и шум. Очевидно, варвары вошли в город, надо было торопиться.

В следующую минуту, Кастул со своими людьми влетели обратно в наш двор, сам оружейник ругался сквозь зубы. Следом забежала группа воинов, примерно человек пятнадцать, частично одетых в кольчуги, остроконечные шлемы, вооружённые длинными мечами, топорами и круглыми щитами. У некоторых за спиной висели луки со стрелами.

Агенор моментально среагировал, скомандовав построение. Мои гвардейцы тут же схватили щиты и выстроились в две линии обороны, люди Кастула поспешили присоединиться к ним. Варварские воины остановились, очевидно не ожидая подобного поворота. Некоторое время они попереминались у входа, переговорили между собой, а затем от их группы отделился один из воинов, который вышел вперёд и заговорил на ломаной латыни с жутким акцентом.

– Мы не хотеть вам зла, римляне. Мы прийти взять город, но не трогать люди. Вы просто передать нам свои богатства, и мы никого не убивать.

Мы молча смотрели на них, ничего не отвечая. Воины продолжали стоять в боевом построении. А я пытался вспомнить, где я уже слышал этот каркающий акцент и видел приземистую фигуру варвара с круглым щитом, длинным мечом, и луком за спиной.

– Теперь это наш город, – продолжил тем временем представитель свевов, – сложите оружие!

Произнося эти слова, захватчик чуть повернул голову, и я вспомнил! Это был тот самый предводитель отряда варваров, уничтоживших тех, с кем я пришёл в эту реальность! Тот, кто не стал слушать Романова, пустил стрелу в спину убегавшей Лены, предлагал сдаться Олегу Борисову.

Мои воины не шевельнулись. Возможно семьи, находившиеся за их спинами, придавали им больше уверенности. Все понимали, что стоит сложить оружие, никто больше не сможет гарантировать безопасность их жён и дочерей. Вместе с Кастулом и четырьмя его людьми, нас было двадцать, не считая меня и нескольких охранников Марины, стоявших позади. Это были всё те же солдаты, отказавшиеся войти в мою личную гвардию и служившие с тех пор у Марины, они по-прежнему были вооружены только личными мечами, однако бежать вроде не собирались.

Пока мы играли в гляделки, свевы, очевидно, не теряли времени даром, послав кого-то за подкреплением сразу, как наткнулись на нас. И которое как раз в этот момент присоединилось к той группе, что требовала нашей капитуляции. Теперь количественное соотношение было определённо не в нашу пользу. Насколько, мне уже сложно было разобрать, наверное раза в полтора. Я с опаской поглядел на своих бойцов. Вроде никто пока не собирался бежать, но рисковать не хотелось. Я собрался с духом, сделав несколько глубоких вдохов и вышел вперёд. В ногах чувствовалась дрожь, я надеялся, что не слишком заметная, но на всякий случай выставил впереди щит, оперев его о землю.

– Воины, – обратился я к свевам, – мы тоже не хотим драться с вами, но если придётся – будем защищать свои семьи и своё имущество. Дайте нам спокойно уйти, и никто не пострадает.

Не знаю, как прозвучали мои слова со стороны, но нужного эффекта они не произвели. Варвары, почувствовав количественное превосходство за собой, очевидно, вообще уже не слишком были настроены на мирные переговоры. Постепенно их позы становились всё более собранными, во фразах, которые они кидали друг другу, чувствовалась уже неприкрытая агрессия, которая была заметна даже сквозь языковой барьер. Вот уже часть из них перехватывает щиты поудобнее, поправляет шлемы, и я понимаю, что никакого ответа не дождусь.

Я медленно отступаю и вижу, как воины начинают отделяться от общей массы и идти за мной. Сначала один, потом сразу ещё двое, ещё несколько, и вот уже вся эта масса движется на меня. Я отступаю и, в какой-то момент, упираюсь спиной в щиты своих солдат. Они слегка расступаются, но я вместо того, чтобы пройти назад, встаю с ними в строй. О чём я думал в этот момент, мне сложно ответить. Видимо я почувствовал, что буду позорно выглядеть, если спрячусь за их спинами, или что-то в таком духе. Как бы то ни было, когда я уже встал в строй, покидать его было нельзя, иначе побегут все. Я стоял и словно сквозь туман смотрел, как живая масса свевов бежит на нас, наращивая темп и крича всё громче.

Я стал часто дышать, стараясь сохранить самообладание, что оказалось сейчас самым сложным. Только твёрдая уверенность ветеранов, стоящих по бокам от меня, наверное, дала мне силы устоять на ногах. Послышалась команда Агенора, и все воины синхронно подняли пилумы(*) над головой, прицелились и с силой метнули их в сторону врагов. Первый ряд нападающих упал, как будто его скосило автоматной очередью, однако остальные только ускорили темп и уже через мгновение врезались в наш щитовой строй. Гвардейцы достали мечи и, продолжая сдерживать врагов щитами, стали наносить колющие удары по атакующим. Я собирался последовать их примеру, но вместо этого вцепился в щит двумя руками и от страха не мог оторвать ни одну из них. Втянув голову в плечи, я зажмурился и просто держал щит впереди себя. Да, на тренировках всё было совсем иначе, не было реального врага, несущегося на тебя лишь с целью убить, не было этого сковывающего страха, не было звуков рвущейся плоти и брызг крови.

Послышался свисток, легионеры разомкнули ряд, и вперёд вышла вторая шеренга, приняв на себя удар и дав нам возможность перевести дух. Я огляделся, все стояли с непроницаемыми лицами, кто-то держался за рану, кто-то просто сосредоточенно смотрел вперёд, готовясь к новой смене построения.

Я обратил внимание, что хотя половина нападавших уже лежала на земле, но тех, кто на ногах, было даже больше, чем в начале. Видимо в процессе к ним снова подошло подкрепление. Страх, сковывающий движения, постепенно рассеялся. Возможность после первой атаки постоять во втором ряду и перевести дух, помогла мне прийти в себя и собраться. Я перехватил скутум одной рукой и взял, наконец, во вторую гладий. Ощущение рукояти в ладони добавило мне уверенности. Впереди, буквально в полуметре от меня стояли мои товарищи и дружным строем встречали врага.

Вновь раздался свисток и наш ряд опять вышел вперед, принимая на себя удар. В этот раз я держался ровнее, в памяти всплывали наши тренировки и я старался по возможности наносить удары мечом, который пока что лишь ударялся обо что-то твёрдое, скорее всего вражеские щиты. Теперь, когда атака свевов окончательно захлебнулась, мы начали переходить в контрнаступление, тесня врага всё ближе к выходу. Мы переступали тела и шли вперёд, в то время как задний ряд добивал всех, кто мог быть ещё жив. В крови у меня по-прежнему бурлил адреналин, однако теперь он не сковывал моих движений.

Наоборот, во мне проснулись какие-то животные инстинкты и желание убивать. Я очень чётко увидел на правом фланге знакомую фигуру предводителя свевов. Хотел рвануться на него с мечом, но взгляд мой упал на одного из моих убитых воинов, не успевших метнуть свой пилум. Я подобрал его с земли, перехватил поудобнее, резко отодвинул в сторону своего бойца, и метнул изо всей силы своё орудие, помня уроки Кастула. Как ни странно, мой бросок оказался удачным. Копьё буквально отшвырнуло варвара назад, и он упал замертво. Я испытал ни с чем несравнимое чувство радости и облегчения, словно отомстив за погибших товарищей, которых тогда предал! Из горла вырвался ликующий крик: “Русские не сдаются, паскуда!”

И хотя русским здесь был только я, в какой-то момент мы с моими солдатами стали одним целым, и этот клич, подхваченный у геройски погибшего Олега Борисова, теперь был нашим общим девизом, а я словно смывал с себя позор событий на дороге в Олисипо, и становился в один строй с моими храбрыми воинами.

В какой-то момент варвары побежали. Сначала движения начались откуда-то слева, где несколько человек не выдержали и начали ломиться назад сквозь своих, создавая тем самым толчею и вызывая панику. То тут, то там, свевы разворачивались и бежали, что привело к цепной реакции, когда побежали даже те, кто не собирался. По рядам гвардейцев пробежал победный клич, я лишь через мгновение понял, что кричу во всю глотку вместе с остальными.

Враги отбежали уже к самым воротам, когда часть из них внезапно развернулась и дала залп из луков по нашим рядам. Основная часть гвардейцев успела закрыться, но некоторые всё же поймали стрелу. Я едва успел отметить этот момент, когда почувствовал сильный удар в бок и резкую боль. Пока я, потерявший бдительность, смотрел на убегающих врагов, вражеская стрела вошла мне в бок, пробив пластины доспехов. Меня тут же кто-то подхватил, затащив в центр, к другим раненым, а мои воины выстроились черепахой, закрыв щитами и их и меня. Я лежал на земле, корчась от боли и даже не понимая, что происходит. В один момент щиты раскрылись и воины метнули оставшиеся пилумы, однако попали ли они в кого-то, я не видел. Когда щиты сомкнулись, по ним ударило ещё несколько стрел, после чего всё стихло. Очевидно, свевы решили не испытывать больше судьбу и бежали.

Щиты разомкнулись, началась какая-то непонятная суета, кто-то стянул с меня шлем и пристально посмотрел в глаза, после чего что-то сообщил остальным. Были слышны какие-то голоса, люди спорили, но я не мог понять о чём. Единственное, что я смог разобрать, был голос Агенора, скомандовавшего отступать. Меня подхватили чьи-то руки и перетащили на повозку, надо мной склонилось испуганное лицо Марины.

– Держись, – сказала она, – мы отбываем в Грецию.

Я хотел что-то ответить ей, но не смог. Или это было из-за ранения, или силы покинули меня после боя, но всё тело стало словно чужим. Дальше всё поплыло перед глазами, и я потерял сознание.

Я сидел в кресле на палубе корабля и лениво смотрел, как морская гладь расступается под килем или форштевнем, или как его там. Рядом расположился капитан Луций Флавий, пожилой, коренастый, опытный моряк, видавший виды и побывавший во многих переделках. Иногда мы перебрасывались с ним ленивыми фразами, но в основном я предавался собственным мыслям, подводил некоторые промежуточные итоги своей жизни в Римской Империи, в том числе, пяти лет, прошедших со дня бегства из Олисипо в Восточную её часть – Византию.

До этого момента складывалось странное ощущение, что всё идёт совершенно не по плану, но в принципе довольно успешно. Когда я попал в этот мир, мне хотелось выкопать золото древних богов, купить большое имение и провести остаток жизни в покое и наслаждениях, окружённому служанками и наложницами.

Но всё пошло не так, хотя и гораздо интереснее и круче. Золото я получил, но при этом к нему прилагались мои погибшие товарищи по экспедиции со своими странными намёками и угрозами. Вместо весёлых оргий и беззаботного веселья в своём особняке я снова впрягся в торговлю и бизнес, в итоге став одним из богатейших людей Восточной империи. Забавно, что я даже не сразу понял как это произошло: я включился в торговлю и каждый день как по рабочему расписанию занимался делами. Заключал торговые соглашения, проводил мониторинг рынка, встречался с купцами, вёл бухгалтерию и придумывал различные схемы, которые позволили бы мне занять ещё одну, очередную нишу на рынке.

А вместо служанок и наложниц я получил Марину – торгового партнёра, жену, любовницу, друга и компаньона в одном лице. Переплатив когда-то за неё раза в три дороже, чем положено за рабыню, я получил в тысячу раз больше.

Я поручил ей все торговые дела, и не прогадал. Под её началом они пошли в гору, мы постоянно отправляли свои торговые экспедиции в Италию, Испанию, Персию, Египет, Индию и Китай. Это не считая регулярных коротких отправлений по Средиземноморью. Марина уговорила меня пустить в ход почти весь золотой запас, что позволило поглотить ряд торговых корпораций и добиться лидерства в регионе.

Она стала тем самым связующим звеном между мной и этим миром, помогая разобраться в вопросах, которые были мне чужды и непонятны. И это она запустила весь торговый процесс, к которому я впоследствии подключился. Её опыт и знания торговли в этом мире, железный, как выяснилось, характер, плюс мои навыки менеджмента XXI века дали ошеломительный результат, к которому в одиночку ни один из нас не смог бы подойти и близко.

Эти пять лет, которые мы провели в Греции, не прошли впустую, хотя результат оказался не совсем тот, что мы ожидали. Почему не всё сбылось так, как мы хотели? Под мягкий шелест волн у борта и лёгкий морской бриз я вспоминал события всех этих лет после нашего исхода из Олисипо…

Имение в Западной Аттике, которое выкупила Марина, оказалось и впрямь замечательным: огромный дом с прилегающей территорией, оливковая роща, виноградник, сад с плодовыми деревьями.

Из порта мы добирались до него долго, хотя я, Марина, несколько человек воинов и прислуги ехали налегке, чтобы поскорее добраться до дома и дать мне покой после ранения. Сразу по прибытии меня вымыли, перевязали, напоили какими-то отварами, дали поесть. Я спал около двух суток, в результате чего проснулся бодрым и почти здоровым. Всё-таки римский надёжный доспех не дал варварской стреле нанести значительный урон, и я больше нуждался в отдыхе, чем в лечении.

Подводы с золотом, мои воины с семьями, Кастул со своей дружиной, слуги, домочадцы, а также прочий багаж, благополучно прибыли в наше имение, буквально после моего пробуждения. Я потребовал доклада, и Агенор, который оставался за старшего сообщил:

– Четыре человека погибли в Олисипо. С нами прибыло двое тяжелораненых, им оказывают помощь, и у них есть шансы вылечиться, но воевать они уже не смогут. Один, к сожалению, умер в пути, мы ничего не смогли сделать. Три человека получили лёгкие ранения, скоро станут в строй. Женщины и дети очень устали после дороги.

– Всем обеспечить отдых и питание: пошлите слуг в ближайшие трактиры, пусть покупают там людям еду, пока не наладим свою кухню. Раненым – полноценное лечение и уход. Все расходы – за мой счёт. Пока пусть размещаются на территории имения, ставят палатки, шалаши, оборудуют отхожие места и умывальни. Надо будет срочно выкупить хороший участок земли, или несколько, разбить на наделы и отдать воинам и их семьям, в том числе – вдовам погибших. Кто не сможет больше нести воинскую службу, получит должности в доме – работы много. Все вдовы будут получать регулярное пособие.

– Спасибо, вам, господин, – опцион глубоко поклонился, – я могу идти, сообщить людям о вашем решении?

– Да, конечно, Агенор!

Вскоре со двора послышался его голос, а затем радостные крики – людям явно пришлось по душе моё решение. Однако я заметил, что Марина далеко не в восторге. Несмотря на то, что мы пробыли вместе не так уж долго, за это время настолько научились понимать друг друга даже не с полуслова, а с полувзгляда, что я сразу понял – она недовольна моей излишней щедростью. Вылечить, накормить своих воинов, обеспечить им временное пристанище – это ещё куда ни шло, но зачем разоряться на покупку земли, выплачивать пособие вдовам?

– Как ты себя чувствуешь? – мы остались одни в комнате, она присела ко мне на кровать.

– Спасибо, уже почти нормально. У меня к тебе просьба – я выйду к солдатам, порешаю с ними вопросы обороны. Тебе это не интересно, так что ты, пожалуйста, займись организацией хозяйства, чтобы побыстрее передать всё в руки прислуги, а самим приступить к основной деятельности. А потом у меня к тебе есть очень важный и серьёзный разговор.

– Тогда до вечера?

– До вечера.

Вечером, решив все насущные вопросы, мы впервые за долгое время остались наедине. Я приказал принести из трактира жареную курицу, овощи, бутылку лёгкого вина.

– Тебе сегодня не совсем понравились мои решения? – начал я разговор.

– Как тебе сказать… Я не сильно разбираюсь в таких делах, но разве недостаточно было накормить людей, вылечить раненых, ну, там, наградить парой золотых солидов. Может, не стоило обещать раздавать землю, выплачивать пособия? Разумеется, я не собираюсь оспаривать твои решения, но просто они показались мне чересчур щедрыми, ведь мы и так понесли значительные убытки…

– Эти воины – моя личная гвардия. Они и раньше были преданы мне, а теперь станут ещё преданнее, я буду знать, что они никогда не пойдут против меня! Добро не забывается, Марина!

– Первое, что забывается, это добро. Когда встаёт выбор между верностью и выгодой, очень немногие выберут верность… У моего отца был помощник, Дементий – ловкий, толковый, шустрый. Однажды он повздорил с каким-то важным гражданином, оскорбил его. Ему грозил крупный штраф, но отцу удалось замять это дело и выручить Дементия. Потом в его доме случился пожар, и отец снова помог ему – предоставил временное жильё, ссудил деньгами. А когда пришли варвары, отец не успел спасти ни себя, ни меня, ни товары, так как Дементий бросил нас на произвол судьбы и удрал со своим имуществом на наших повозках…

– Может, и так… Но я действую по правилам своего… ну, в общем, как принято было у нас.

– В вашей Руси?

– Не только. Давай я расскажу кое-что о себе, всё откладывал этот разговор, но что-то мешало: то твои экспедиции, то моя оборона, то наш неожиданный отъезд. А я хочу, чтобы между нами не было недомолвок и тайн. Так вот, моей страны нет ни на одной карте. А если быть точнее, её там ещё нет.

– Что это значит? – удивилась Марина.

– То, что пройдёт не меньше пятисот лет, когда о ней появятся первые упоминания…

– Я не понимаю… – впервые, пожалуй, я видел свою боевую подругу такой растерянной, – пятьсот лет? Как это?

– Давай я попробую тебе рассказать всё по порядку…

В этот раз меня ждали не простые гонцы, которые лишь передают важные вести в виде свитков папируса или на словах, зачастую не понимая их значения. Меня ожидали трое купцов, двое – постарше возрастом, с ними я был знаком, и один парень помоложе. К сожалению, они привезли плохие вести. Гунны, во главе с Аттилой, шли вглубь Восточной империи как нож сквозь масло.

Вообще говоря, их нападение не было для меня неожиданностью. Последний год я действовал с оглядкой на их возможное вторжение, но рассчитывал, что захватчиков всё же остановят регулярные войска, или, на худой конец, измотают так, что далеко те не продвинутся, и до нас не достанут. Но все попытки остановить гуннов выглядели откровенно жалкими, Аттила играючи разметал выставленные против него войска и принялся разорять города один за другим.

Прибывшие купцы с болью и скорбью рассказывали о разрушенных городах, угнанных в рабство жителях, беззубых попытках регулярной армии противостоять захватчикам. Те были отлично вооружены, спаяны железной дисциплиной, их вожаки чётко знали чего хотят, не ведали сомнений, не вступали ни в какие переговоры и не шли на компромиссы. Дошло до того, что с приближением гуннов войска просто разбегались, не желая погибать в неравной схватке.

Вообще вся эта ситуация показала, как мне не хватает знаний истории. Вроде из того, что я помнил, Рим должен был вот-вот пасть, оставив великую Римскую империю в прошлом, а Византия – ещё почти тысячу лет просуществовать, но сейчас выглядело так, как будто всё складывалось совсем наоборот.

Гунны, своим нападением, едва не лишили меня всего богатства. И дело вовсе не в том, что они физически могли прийти и отнять мои сбережения, главная проблема была в другом. Когда вести о нападении Аттилы и продвижении его войска вглубь страны дошли до нас, все необходимые меры были предприняты. У причала остался огромный грузовой корабль, готовый отплыть по команде, тот самый, на котором мы плыли сейчас, основные сборы проведены, мы могли за сутки погрузиться на борт и отплыть. Однако оставалось две проблемы.

Во-первых, нас начали прессовать власти Восточной империи. Им срочно нужны были средства на ведение войны и на возможные откупы, поэтому император не стесняясь тряс деньги со всех богатых домов страны. Иногда даже не гнушаясь прибегать к угрозам и шантажу. Наличие собственной гвардии несколько охладило пыл властей в отношении меня, однако я понимал, что всё это аукнется мне после окончания войны.

Во-вторых, непосредственно денег, или золотых запасов у меня оставалось не так много. Почти всё своё состояние я вложил в активы. Основная часть прибыли уходила на закупку товаров, открытие новых маршрутов, выплаты купцам, трудящимся под моим началом, а также содержание гвардии и своего, так сказать, торгового флота. Учитывая, что быстрых средств связи в эту эпоху не существовало, оставался риск, что большинство моих судов попадут в руки врагов, а торговая сеть, оставшаяся на какое-то время без присмотра, моментально будет поделена между другими участниками.

После долгих раздумий, мы приняли новую стратегию, основанную на отказе от всех долгих рейсов. Теперь корабли делали огромное количество остановок и перегрузок в промежуточных портах, позволяя нам, в случае необходимости, быстро отправлять в ближайший порт нужные распоряжения. Торговая сеть стала мобильнее, однако прибыль резко упала. Необходимо было срочно найти выход, позволяющий разом покончить со всей цепочкой проблем.

Всё указывало на то, что идеальным решением было бы заполучить в своё распоряжение остров, с которого я смог бы вести торговые дела и в случае чего, успешно оборонять. Пока жива империя, это стало бы моей резиденцией, а после её падения – моим небольшим королевством. Так выходило гораздо проще и дешевле, чем постоянно бегать по обеим частям империи, спасаясь от очередных варваров.

Мне думалось, что я смогу организовать некоторое хозяйство и производство, позволив наладить свою мини-экономику, не зависящую полностью от торговли. Это позволило бы увеличить армию, а островное расположение дало бы возможность организовать оборону так, чтобы максимально усложнить нападающим жизнь.

Понятно, что при желании меня смогут растоптать хорошим флотом, но я вряд ли заинтересовал бы кого-то, им обладающего. Гунны терроризировали империю на земле, с самой империей я ссориться не собирался, скорее наоборот – планировал максимально долго оставаться её частью, а вот всяких вандалов, свевов, готов и иже с ними я вполне смог бы сдержать. А если после падения Рима мной заинтересуется другая империя – что же, я с радостью войду в её состав и буду исправно платить дань.

Какой остров мне нужен? Я тщательно изучил карты, любезно предоставленные мне капитанами моих судов, пытаясь найти подходящий вариант. Меня интересовала территория, не слишком большая, как, например, Британия, но и не совсем крошечная, вроде Мальты. По размеру подходили такие острова, как Кипр, Крит, Корсика, Сардиния и Белеарский архипелаг. В конце концов, раскинув мозгами и взвесив все обстоятельства, я остановился на Сардинии.

Вот так и оказался я на своём корабле идущим под управлением капитана Луция к острову Сардиния. Надо сказать, что этот исход был менее разрушительным, чем первый, из Олисипо. Всё-таки мы готовились к отъезду заранее, и смогли спасти всё движимое имущество. Практически все мои люди – и воины, и домашняя прислуга – уехали вместе с нами: очевидно, мой кредит доверия у них был ещё высок, да и понимали они, что ничего хорошего при гуннах их не ждёт.

Разобраться в местной иерархии власти оказалось совсем несложным: Сардиния являлась провинцией, входящей в состав диоцеза (области) Пригородная Италия, которая, в свою очередь, входила в состав префектуры Италия и Африка. Префекты подчинялись напрямую императорам. Уже ими назначались викарии – управляющие диоцезами, провинции же управлялись ректорами. Именно эту должность мне необходимо было получить.

Викарий, управляющий нужной мне областью, оказался совершенно заурядной личностью. Я много месяцев пытался разузнать хоть какую-то полезную информацию о нём и о ректоре Сардинии. Каждый из них что-то делал на своей должности, спокойно выполняя свои обязанности. Оба немного подворовывали, но в рамках текущих норм, оба действовали по принципу: “работает – не трогай”. Невозможно было использовать ни шантаж, ни амбициозность викария, ни обличение текущего ректора. Одним словом – болото.

В какой-то момент я настолько устал копать под них, что махнул рукой и пошёл на весьма отчаянный и затратный шаг – решил просто перекупить эту должность, предложив викарию такую сумму, от которой тот не сможет отказаться. Как часто и бывает в жизни, всё оказалось гораздо банальнее. Условие, озвученное им в итоге, было до того простым, что я едва сдержал истерический смех. Всё, чего пожелал викарий Пригородной Италии за распоряжение Сардинией – пятнадцать процентов сверху от текущей прибыли. Ради приличия, я даже доторговался с ним до тринадцати процентов.

– Так, стоп, давай-ка ещё раз, сколько, ты говоришь, может обработать земли один человек?

Мужчина, сидевший напротив меня, вздохнул, погладил усы и начал вновь приводить мне свои расчёты.

Приняв должность ректора Сардинии, я почти сразу понял, что влип. Соглашаясь на тринадцать, и даже пятнадцать процентов сверху, я никак не ожидал, что дела будут обстоять настолько плохо. Я совершенно точно переоценил свои возможности. Причём даже непонятно, где больше: считая себя разбирающимся в сельском хозяйстве, или полагая что я тут в принципе самый умный и смогу вот так сходу поднять прибыль с одной из ближайших к Риму провинций.

Нет, я предполагал, что первое время придётся платить из своего кармана, но надеялся быстро отбить вложения и выйти в прибыль. Однако сейчас всё складывалось так, что я не был даже уверен в том, что смогу поддерживать темп, заданный моим предшественником.

Сардиния стабильно снабжала Рим зерном, и на её полях трудилось множество крестьян. Принадлежали эти земли влиятельным магнатам, которые также имели с урожая свою долю. Землевладельцы выплачивали подати в казну, часть урожая оставалась самим крестьянам, на остальное жили эти магнаты. Особой мотивации увеличить поступление денег в казну ни у кого не наблюдалось. И сейчас местный счетовод очень популярно изложил мне всю местную математику. Хочешь увеличить поступление – найди больше земли и больше работников.

– Ладно, хорошо, я понял, – остановил я счетовода, – можешь не продолжать.

Я поднялся из-за стола, за которым мы сидели, и вышел на улицу. Плохо дело. Прежде всего, плохо потому, что для достижения своих целей придётся поменять существующий строй, на что полномочий я не имел. Мне хотелось разделить земельные наделы между людьми и создать условия для развития рыночных отношений, когда богатеют земледельцы, а с ними богатею и я.

Да, уже существовали помимо рабов колоны – зародыш будущего крестьянства, но их было немного, они и так отрабатывали максимум на своей земле, а свободной земли, чтобы распределить её между ними, просто не было. Она принадлежала крупным магнатам, которым мои красивые идеи по развитию региона были до лампочки. Они получали свою прибыль и не собирались ломать установленные порядки ради какого-то залётного правителя с его заумными идеями. А мне нужен был полный контроль над провинцией. Одним зерном состояние не сделать.

В перспективе я предполагал, что у меня будут развернуты производства товаров, которые я включу в собственную торговую сеть. Не просто покупать в одном месте и продавать в другом, как сейчас, а самому производить что-либо.

Решение пришло мне в голову примерно через месяц, и сперва я упорно не хотел к нему прибегать. Меня терзали врождённая незлобивость, страх и неуверенность в успехе такого начинания. Если до этого момента я действовал мягко, и монополизация средиземноморского рынка проходила в условиях здоровой конкуренции, то теперь я решил показать зубы.

Для того чтобы претворить свои планы в жизнь, следовало либо получить земли магнатов в свою собственность, либо… получить прямое влияние на самих магнатов. И для обоих вариантов годилось одно решение.

Вместе со мной за столом сидели влиятельнейшие люди Сардинии. Все они относились к высшему римскому сословию, многие имели прочные связи в Сенате. Выступив против них, я рисковал не только своим состоянием и положением, но и, вероятно, жизнью.

– То есть вы хотите сказать, что намерены и дальше занижать цены на зерно? – слово взял Сергий Аттиан, мужчина лет сорока, крупный, с едва заметной сединой на висках.

– Совершенно верно, – я старался сохранить спокойствие, хотя ситуация щекотала мне нервы, – считаю своим долгом сделать хлеб доступным для каждого жителя империи.

– Да что ты такое несёшь? – с места вскочил Секст Фабий, внешний вид которого, в отличие от Сергия Аттиана, напоминал скорее Джаббу Хатта, из Звездных Войн, – думаешь можешь вот так просто появиться здесь и диктовать свои правила?

– Почему нет? – парировал я.

Лицо "Джаббы" побагровело от злости и напряжения.

– Мой брат далеко не последний человек в Сенате, да за такое с тебя…

– В столице уже в курсе, – перебил я его, – император крайне рад такому снижению цен, особенно учитывая угрозу Аттилы и его гуннов.

Здесь я, стоит признать, блефовал. Конечно, я отправил несколько писем в императорский дворец, а также ряду влиятельных сенаторов, в которых заверил всех о своих исключительно добрых намерениях, однако никакого одобрения ни от Валентиниана, ни от фактически управляющего империей Аэция я не получал.

Секст Фабий вновь хотел что-то возразить, однако в этот раз его жестом остановил Сергий, обладавший, судя по всему, не только высоким положением, но и весомым авторитетом.

– Алексиос, мы же все понимаем, что такая игра обходится дорого не только нам, но и вам, – остальные одобрительно загудели, – вскоре ваши ресурсы иссякнут и крыть вам будет уже нечем.

– Что же, в этом вы правы, уважаемый Сергий, – согласился я, – такое положение действительно испытывает наши с вами ресурсы на прочность. Однако я думаю, что на этом поле у меня есть определённые преимущества.

– Извольте объясниться.

– Для того, чтобы противостоять мне, вам всем придётся объединить усилия. Только в таком случае ваших общих ресурсов хватит, чтобы удержаться на плаву при столь низких ценах. И вот в этом месте я и вижу вашу слабость. – Я многозначительно обвёл взглядом присутствующих. – Те из вас, кто слабее, сдадутся первыми, когда личные ресурсы иссякнут. Возможно, кого-то вы и решите поддержать, но я почти уверен, что вы лишь попытаетесь перехватить их ресурсы себе. На востоке есть такая поговорка: «караван идёт со скоростью самого медленного верблюда». Надеюсь, вы понимаете, о чём я. Ваши совместные усилия помогут вам держаться вместе ровно до того момента, пока ресурсы не иссякнут у самых слабых из вас.

Я замолчал, а над столом повисло молчание. Кажется, я достиг своей речью нужного результата. Все эти магнаты в той, или иной степени, испугались. Они знали меня как человека, который за несколько лет подмял под себя почти всю средиземноморскую торговлю и теперь этот человек направил взор на их владения. Они боялись и в данный момент судорожно пытались найти решение.

– Так чего же вы хотите? – сдавленно проговорил Сергий Аттиан.

– Власти, – просто ответил я. Среди присутствующих пробежал гул удивлённых возгласов. – Мне нужна власть над всей Сардинией.

– Вы и так назначены ректором, о какой ещё власти вы говорите?

– О полной. Я предлагаю каждому из вас сделку, которая позволит мне получить желаемое, а вам – сохранить лицо и отделаться небольшими трудностями.

Мои помощники оценили вашу землю, и я предлагаю каждому из вас честную цену за его владения. На принятие решения у вас есть неделя. После истечения срока, цена моего предложения будет падать ежедневно. После того, как вы согласитесь, у вас будет месяц на то, чтобы выполнить условия. По истечении месяца, я дам лишь половину от объявленной стоимости. На этом всё. Разрешите откланяться.

С этими словами я встал из-за стола и направился к выходу. Сидящие за столом лишь после того, как за мной закрылась дверь, взорвались громким обсуждением.

– Здравствуйте, господин Алексиос Деций, ректор Сардинии! – Максим Викторович смотрел на меня насмешливо. – Давненько мы с вами не виделись!

– Да уж, давненько… – я, не ожидая приглашения, сел напротив своего собеседника. В этот раз мы встретились в каком-то полутёмном помещении, где стояли грубые дубовые столы и такие же стулья, – вы сами не появлялись, я уж думал, что не появитесь вообще.

– Всему своё время, Алексиос. Раньше не было смысла встречаться, обстоятельства не созрели. Ты вполне успешно противостоял всем невзгодам, добился больших успехов, приумножил капитал. Ну, и ещё кое-что мешало, но это так, мои предположения…

– А сейчас, когда меня прижали к стене и собираются выпотрошить и вывернуть наизнанку, вы явились, чтобы спросить ответ?

– Нет, глупенький, – Лена подошла сзади совершенно незаметно, села рядом. Впервые с начала всех этих снов-явлений, она не язвила, а наоборот, говорила с сочувствием, – не надо думать о нас плохо. Мы давно не держим на тебя зла, просто хотим помочь и тебе и себе.

– Чем же вы можете помочь? Указать место, где зарыт ещё один клад?

– Нет, зачем… Ты не справился с тем, что у тебя есть, не справишься и с бо́льшим.

– Кусок, который ты захотел проглотить, оказался больше твоего рта, а ты этого не увидел, – улыбнулась Лена.

– Ладно, хватит ходить вокруг да около, – рассердился я, – чего вы хотите?

– Я же сказал, помочь тебе вылезти из этого дерьма. Алёшенька, это другое время, другие понятия. Если с торговлей ты справлялся блестяще, не без помощи своей жены…

– Кстати, очень рада за вас, – перебила Лена, – Марина действительно прекрасная жена для тебя, я серьёзно!

– … которая хорошо знает современное торговое дело, то теперь вы оба полезли туда, где разбираетесь очень слабо – в политику. И на самом низком её уровне терпите сокрушительное поражение. Олигархи вроде Сергия Аттиана при поддержке своих людей в Сенате просто сожрут вас вместе с остатками золота.

– И что дальше? – мрачно поинтересовался я.

– А то. Завтра же ты поедешь в Кальяри, найдешь там таверну «Три гуся», спросишь Тита Помпея. Возьми с собой двести солидов – это большая сумма, но для тебя не критичная. Титу Помпею передашь привет от Клавдия, расскажешь ему некоторые нюансы, чтобы он поверил тебе. Я сейчас тебя с этими нюансами познакомлю…

– Кто такой этот Тит Помпей? Если он решает вопросы на уровне Сената, почему его нужно искать в какой-то провинциальной таверне?

– Потому что он обычный горожанин, и любит проводить время в этой таверне. Но в своё время он жил в Риме, а в юности дружил с самим Флавием Аэцием, нынешним реальным правителем Рима, спас ему жизнь, раскрыв какой-то заговор, они там даже клятву вечной дружбы приносили. Но Тит немного туповат для государственной деятельности, да и не тянется к ней. У него в Кальяри что-то вроде салона для поэтов, художников и прочей богемы. Так вот, ему ты отдашь эти двести солидов, и смиренное прошение защитить честного торговца, который печётся не столько о своих интересах, сколько об интересах Империи, а местные олигархи, озабоченные только своей прибылью, всячески мешают ему. Деньги он возьмёт себе, а прошение передаст своему другу Флавию Аэцию. Ты же понимаешь, чтобы пробиться на приём к человеку такого уровня, заставить его выслушать себя, проникнуться сочувствием и решить вопрос, тебе понадобится несколько лет, и двести раз по двести солидов, прорываясь сквозь череду более мелких чиновников, обойти которых нельзя. А Тит передаст его напрямую, и Флавий Аэций не сможет отказать своему старому другу.

– И эта схема сработает? – неуверенно спросил я.

– Сработает, не сомневайся! Теперь слушай меня внимательно, запоминай те нюансы, которые обеспечат тебе Титово доверие…

Я проснулся очень бодрый, выспавшийся, по-хорошему злой. Не знаю, почему, но показалось, что это реальный выход. Рассказал обо всём Марине, опасаясь, что она скажет, что это всё ерунда, и нельзя верить снам. Но к моему удивлению, жена поддержала план двумя руками.

– Это Древние боги решили тебе помочь! Ты относишься к ним скептически, но я знаю, что они существуют, и даже помогают! Может, тебе не понравится то, что я скажу, но я стала молиться им, когда начались все эти неприятности. И теперь они пришли тебе на помощь!

– Так ты думаешь, что это поможет? – для очистки совести я изобразил сомнение.

– Поможет, обязательно поможет! Поезжай в Кальяри немедленно и возьми с собой пару бойцов, всё-таки, двести солидов это не десять нуммиев! – она обняла меня, нежно поцеловала, прошептав на ухо: – Всё будет хорошо, вот увидишь! И приезжай скорее, я буду скучать без тебя!

Поездка в Кальяри складывалось настолько успешно, что я начал склоняться к мысли, что нам действительно помогают сверху. Мы добрались до города к вечеру, и сразу пошли искать таверну «Три гуся». Это оказалось совсем не сложным – первый же оборванец-мальчишка за мелкую монетку привёл нас к центральной рыночной площади, и ткнул пальцем в направлении вывески.

Мы сели за стол, заказали еды и вина, спросили про Тита Помпея. Нам тут же указали на толстяка в углу, который самозабвенно расправлялся с какой-то жареной птицей. Состоялось знакомство, я передал привет от Клавдия.

– О, Клавдий, старый дружище! Как он поживает?

– Отлично! – помня наставления Максима Викторовича, я подробно рассказал о делах неведомого мне Клавдия. Судя по всему, у Тита никаких подозрений не возникло.

– У меня к вам есть дело, Тит, – решил я приступить к основной цели моей поездки, – но оно требует тишины и отсутствия чужих глаз.

– Я вас понимаю, – казалось, что толстяк ждал этих слов, – сегодня вы мой гость, я приглашаю к себе в дом, где мы спокойно поговорим о делах, а потом повеселимся всласть!

Мы поднялись из-за стола, и пошли в дом Тита. Там я отпустил охранников, велел им устраиваться на ночлег, а завтра быть готовыми отправляться домой.

Хозяин дома не тянул с формальностями, я тоже не собирался разводить долгие беседы с намёками. Вытащил деньги, изложил свою просьбу. Тит Помпей кивнул, и сказал, что всё сделает. Мне очень понравился такой деловой подход. Пускаться в обратный путь вечером не стоило, тем более что хозяин категорически потребовал, чтобы я остался на ночлег, и даже любезно предложил мне скрасить ночное одиночество парочкой весёлых и раскованных служанок.

Я решительно отказался: меня совсем не тянуло на приключения. Марина намекнула, что будет скучать, значит, по возвращении меня ждёт незабываемая ночь. Супруга, с её потрясающей фантазией и умением перевоплощаться в постели отбивала у меня всякую охоту к походам налево.

Нет, и вправду всё делалось с помощью каких-то высоких сил! Вскоре на Сардинию прибыл из Рима сенатор Гай Антоний Север. Впервые я увидел вживую настоящего столичного патриция из верховных эшелонов власти. Плотного сложения, но не тучный, в меру высокий, с неторопливыми движениями и негромким голосом – привычка повелевать окружающими чувствовалась во всём.

Он внимательно выслушал мой доклад – я подготовил все цифры и аргументы заранее, и сумел чётко их изложить. Затем встретился с моими оппонентами: Сергием Аттианом, ещё несколькими. О чём они говорили, я не знаю, но при прощании акценты были расставлены чётко: олигархам высокий гость просто кивнул, а мне досталось дружеское римское рукопожатие – когда сжимают не кисти, а запястья друг друга.

При этом вельможа милостиво намекнул, чтобы я, если возникнут любые вопросы, обращался непосредственно к нему. Ну, разумеется, от ректора Сардинии, обладающего приличным капиталом и рвущимся к власти, можно ждать хороших, как говорится, откатов. Сейчас Гай Антоний выполняет волю императора, точнее, реального правителя Империи Аэция Флавия, но ведь в дальнейшем можно не беспокоить высоких особ, а решать все вопросы на его уровне. Другими словами, хабар не должен уходить на сторону. Вот интересно, если мне в дальнейшем понадобится помощь, кто обойдётся дешевле – весёлый простак Тит, или вальяжный чиновник Гай?

Вскоре моя решительная победа подтвердилась: с гонцом прибыла грамота, или циркуляр, где мне присваивались особенные полномочия, одобрялись нововведения, и всем заинтересованным лицам предлагалось всячески способствовать этой деятельности. Как говорилось в одном старом фильме: «Мой покровитель позубастее оказался!»

Итак, мои руки оказались развязаны, я стал полноценным хозяином Сардинии. Местные олигархи урок усвоили чётко: меня трогать нельзя, если не хочешь беды. Все их сенатские связи оказались ничтожными – мне покровительствовал сам император, точнее, фактический правитель империи Аэций Флавий через своего сенатора Гая Антония.

Сергий Аттиан, как я выяснил, продал своё имущество и перебрался в другое место – здесь он, потерявший лицо, оставаться не мог. Другие, более мелкие олигархи, делали вид, что всё путём, и потихоньку прибивались под моё надёжное крыло. Я не возражал, держать на них зло было глупо – они действовали согласно законам и понятиям бизнеса этого времени. Может, в глубине души они и таили планы мести, но серьёзной опасности пока не представляли.

Единственный, кто вызывал у меня явное отторжение, это похожий на Джаббу Хатта Секст Фабий. Он не просто переметнулся в мой лагерь, но всячески пытался изобразить нечто вроде вечной и нерушимой дружбы. Стремясь завоевать моё расположение, втирался в доверие, выказывал свою преданность и покорность. Я старался держаться от него подальше, хорошо усвоив ещё в своё время, что такие «друзья» при малейшей слабине, первыми нападают на своего повелителя, вгрызаясь в него мёртвой хваткой.

И если оппозицию я подавил, и получил полную власть, то теперь всплыло множество вопросов, которые я долгое время откладывал из-за оказанного на меня давления. Во-первых, Марина с трудом справлялась с торговыми делами, поскольку я всё это время выжимал максимум ресурсов из её области, пытаясь перекрыть свои проблемы. Как результат – мы сильно потеряли позиции, которые следовало восстановить. На её помощь пока рассчитывать не придётся, скорее наоборот, мне нужно будет помочь ей – торговля не должна проседать, это пока основа нашего благополучия.

Во-вторых, Кастул ждал от меня ресурсов для формирования гвардии, которую я заказал у него. Но этот вопрос придётся пока отложить, хотя после всего пережитого мне было бы гораздо спокойнее, если бы я знал, что за мной стоят его легионеры. Надо подождать хотя бы год, пока Марина приведёт дела в порядок, а я запущу процесс, ради которого всё затевалось. В-третьих, это был тот самый процесс: распределение земли среди жителей. Этим я, в первую очередь и решил заняться. В следующем году мне предстоит выплатить очередной “транш” зерна, который я должен успеть собрать своими силами и, по возможности, ещё заработать на этом.

Итак, Кастул. Я стал вспоминать наш с ним разговор, состоявшийся вскоре по прибытию на Сардинию, когда начала завариваться вся эта каша с местными олигархами.

– Так что ты хочешь предложить, Алексиос? – Кастул смотрел испытующе.

– Чтобы ты сформировал и возглавил армию. Мою личную армию. С меня хорошая оплата и полная свобода действий для тебя. Разве не чего-то подобного ты хотел?

– А скажи мне, будь любезен, для чего тебе эта армия? С кем воевать планируешь?

Вопрос мне не понравился. Старый легат явно показывал характер, вроде всё было очевидно, к чему лишние вопросы? Ладно, зайдём с другой стороны.

– Я не понимаю тебя, поясни пожалуйста.

– А что непонятного? Вопрос очень простой: с кем ты планируешь воевать этой армией?

Я тяжело вздохнул.

– Варвары могут напасть, те, чьи участки я скупаю, могут решить отыграться, да что угодно!

– Ну вот смотри, ты говоришь варвары. – Кастул внимательно посмотрел мне в глаза. – Мы сейчас не на периферии, в твоих руках ближайшая к Риму область, то есть мелкая шайка отбросов, взявших Олисипо, сюда даже не сунется. А если и сунется, то Аэций тут же вышлет войска. Они это хорошо понимают, поэтому если решат сюда полезть, то лишь серьёзными силами. Ты вообще представляешь хоть примерно, во что обойдётся сформировать и содержать армию, готовую дать серьёзный отпор силам, готовым тягаться с Римом? Даже если твой план с обустройством острова принесёт плоды, тебе даже близко не хватит средств на содержание полноценного легиона.

Я хотел было возразить, но Кастул остановил меня одним властным жестом.

– Далее, ты опасаешься агрессии со стороны землевладельцев. Правильно опасаешься, ты их поставил в крайне неудобное положение, при этом унизив. Только знаешь, Алексиос, я не хочу строить для тебя армию, которую ты поведёшь против римских граждан. Уж прости, но я не собираюсь играть в твои игры. Ты мой друг, я не против помочь тебе, но пока что в твоей голове я вижу или фантазии, или идеи военного усмирения уважаемых римлян.

Я вздохнул, обхватив голову руками и массируя виски.

– Ладно, давай так: в чём ты готов мне помочь?

Кастул усмехнулся и погладил подбородок.

– По-деловому, значит. Как, впрочем, и всегда.

Он некоторое время походил взад-вперед, словно взвешивая какое-то решение, затем повернулся ко мне.

– Ладно, я помогу тебе кое в чём. Я сформирую для тебя небольшую гвардию, с помощью которой ты сможешь чувствовать себя спокойнее. Но сразу скажу: против римлян воевать не буду.

Я недоуменно посмотрел на своего собеседника. Вон как завернул! А мне что с этим предлагает делать? Однако указывать на неправоту оппонента – непрофессионально, это я ещё в XXI веке уяснил.

– Согласен, – кивнул я, – а как поступим, если одни римляне других будут обижать?

Кастул нахмурился.

– Это как понимать?

– А очень просто, дорогой друг! Ты сейчас лихо отчитал меня, указав на то, что я в какие-то игры играю, а знаешь ли ты, для чего я согнал с земель всю эту элиту? Чтобы поделить территорию между теми, кто готов на ней трудиться! Чтобы каждый бедняк, согласившийся на мои условия, получил шанс на лучшую жизнь. Да, я на этом тоже собираюсь заработать, не спорю. Однако я дам эту возможность и простым людям! Кастул, Риму уже конец, ты сам об этом говорил! И в Восточной империи тоже всё сложно, а я не хочу опускать руки.

Бывший легат поморщился, тема была болезненной для него. А я, тем временем, продолжил.

– Послушай, друг, моих возможностей действительно не так много, я не смогу построить здесь новое государство с мощной армией, готовой остановить Аттилу, но я могу дать отпор всякому отребью, которого стало слишком много. Не только снаружи, но и внутри. Когда эти господа придут отнять земли у жителей острова, я не буду оставаться в стороне. Я не собираюсь воевать с римлянами, однако хотел бы обезопасить себя от той их части, которые развалили уже Империю своей непомерной жадностью и глупостью, а теперь придут ко мне, на те земли, которые я попытаюсь спасти от них.

Закончив столь эмоциональную речь, я взглянул на Кастула. Старый вояка выглядел не только подавленным, но и слегка виноватым. Я не соврал ему сейчас ни в чём, однако специально сделал акценты на тех вещах, которые имели для него важное значение.

– Ладно, не горячись, – бывший оружейник переминался с ноги на ногу, – ради такого дела я, конечно, помогу. Но пойми меня правильно, денег на всё понадобится по-настоящему много. И полноценный легион я тебе всё равно не сделаю, это колоссальные затраты. В прошлом солдаты рассчитывали на долю добычи в походе, но когда Рим перестал расширять границы империи, содержать полноценные легионы оказалось дорого даже для государственной казны. Ты их точно не потянешь. Но для твоих целей я подготовлю солдат. Одно условие: даже если придется поставить на место твоих оппонентов, против Рима мои солдаты не пойдут. Если император, или Сенат выдвинут тебе требования, которые ты не захочешь выполнять – решай эти вопросы другим путём.

– Большего и не прошу, – я улыбнулся, – с императором и сенатом я уж как-нибудь улажу недопонимания.

Теперь предстояло решать самый важный и трудный вопрос с распределением земли. Здесь я ступал на крайне опасную почву. Если торговля ещё была понятна мне как человеку, занимающемуся ей основную часть жизни, то основы землевладения оказались для меня чем-то новым.

Разумеется, приходилось действовать в рамках римского законодательства, поэтому я не мог просто придумать новый закон, который бы помог мне в этом деле. Для решения этих вопросов я “выписал” себе из Рима весьма толкового специалиста по имени Лар Септимий, проработавшего долгое время помощником одного из чиновников и застрявшего в продвижении по службе.

Я предложил ему для начала должность личного консультанта с перспективой возглавить чиновничий аппарат, если мы подойдём друг другу. Лар с радостью согласился, его контракт подходил к концу, но я не стал тянуть время, предложив чиновнику, у которого работал Септимий, достаточную компенсацию. Итак, личный консультант в области законодательства у меня был, однако помочь в решении вопроса он покамест мог не так много: максимум уточнить, укладываются ли мои идеи в букву закона.

С самим идеями ситуация обстояла следующим образом. В нынешнем римском обществе на земле работали преимущественно колоны, являющиеся неким прототипом будущих крестьян. Они не имели своей земли, но трудились на прикреплённых участках, принадлежащих землевладельцам. За предоставленное право обрабатывать землю, им приходилось платить либо деньгами, либо натуральным продуктом, добытым на этой земле, либо трудом. В общем-то знакомая история. Сам статус колона накладывал определённые ограничения, хотя и относил его представителей к людям свободным.

А вот рабов нынче почти не было. Ситуации в Олисипо, когда я выкупил Марину на городской площади, или же обращался к управляющему за помощью в ремонте дома, получив бригаду рабов-подсобников, были скорее исключением. Регион будущей Португалии, куда меня изначально забросило, уже тогда относился к Империи лишь формально и то не полностью. На северо-западе расположилось государство свевов, которое стремилось расширяться. Захват Олисипо был лишь вопросом времени. Поэтому у местных властей существовали свои порядки, исходя из текущей ситуации. А с реальностью собственно Римской империи я столкнулся лишь сейчас, переехав в её центральный регион из Греции.

Итак, выкупив землю у основной части местных землевладельцев, я получил и прикрепленных к ней колонов. Как объяснил мне Лар Септимий, юридически почти все граждане были прикреплены к тому, или иному месту жительства. Исключение составляли высшие чины и крупные землевладельцы, даже самому Септимию пришлось изрядно постараться, чтобы перевестись ко мне. Помог тот факт, что Лар ехал из Рима в провинцию, а не наоборот. Помимо прикрепления к земле, существовало также закрепление в профессии. Сын кузнеца мог стать только кузнецом, сын землепашца – землепашцем. Это существенно усложняло претворение моих планов в жизнь. Как, скажите на милость, осуществлять развитие региона, когда я не могу ни новые рабочие места организовать, ни иммигрантов привлечь?

Над этим вопросом мы с Ларом ломали голову почти неделю, выискивая различные лазейки в законодательстве, однако решение, как обычно, оказалось на поверхности. Ведь можно позвать на свои земли переселенцев-варваров! Если я не могу перераспределить труд и местонахождение имеющихся граждан, можно привлечь на свою территорию новых! Тем более что благодаря гуннам, во главе с Аттилой, отбоя от наплыва бегущих со своих земель варваров не было.

Свободных средств у меня уже практически не оставалось, но на главное необходимо было потратиться. Первым делом я занялся тем, что умел лучше всего: рекламой. В ход пошли пергаментные «брошюры» (весьма дорогие из-за особенностей современной технологии изготовления пергамента), выездные глашатаи, отправившиеся в пограничные провинции, ломящиеся от притока иммигрантов, акции в стиле «приведи друга-ремесленника» и прочее. Я не был уверен, что именно из моего арсенала здесь сработает, поэтому пустил в ход всё.

Благодаря своей обширной торговой сети, я давно уже имел доступ к получению и передаче оперативной информации на дальние расстояния. После нападения Аттилы на Восточную империю, торговая сеть была перестроена таким образом, чтобы ещё больше усилить данный эффект. Это давало мне громадное преимущество перед многими сильными мира сего. Как говаривали в моё время: «кто владеет информацией, тот владеет миром».

Используя свою торгово-информационную сеть, мои слова о приглашении рабочих рук, особенно обученных какому-либо ремеслу, быстро разлетелись во все стороны света. Вскоре, на Сардинию начали прибывать первые иммигранты, в основном на моих же торговых судах. Однако вопреки надеждам, мало кто из них имел какие-то особые навыки. Сплошь землепашцы.

Усугубилось всё тем, что пришли известия об окончании войны Восточной империи с Аттилой. Вождь гуннов собрал знатный урожай золота и рабов, сжёг множество городов, нанёс ряд сокрушительных поражений и теперь, получив огромные откупные, а также навязав унизительные для императора условия мира, наконец удалился восвояси. С одной стороны это было хорошо, с другой – нарушало планы поживиться новыми толковыми беглецами.

К счастью, как оказалось, гунны хоть и дошли до нашего имения в Аттике, разрушить его не успели. Нам удалось весьма выгодно его продать, и эти деньги здорово подкрепили наш оскудевший бюджет.

– Кого вы привезли?

Купец Квинтий, работающий на меня, стоял в моём кабинете, виновато опустив голову.

– Прошу прощения, господин, мы не были уверены…

– Нет-нет! – Я вскочил с места, чем ещё сильнее напугал Квинтия. – Всё хорошо, просто уточни ещё раз, кого именно вы привезли?

Купец заулыбался, поняв, что изначально неверно истолковал мою реакцию, и, приосанившись, уже гораздо увереннее повторил.

– Мастера китайского папируса.

Я шумно выдохнул и рухнул обратно на стул, с которого вскочил перед этим. Вот так поворот.

Долгое время ко мне на остров прибывали только землепашцы, которые годились пока лишь в помощники местным крестьянам. В дальнейшем я планировал выделить для них землю, но меня интересовали в первую очередь ремесленники, которые наоборот, вовсе не спешили уходить с насиженных мест. И теперь, когда я почти отчаялся преуспеть в своём деле, случилось невероятное. Утром ко мне на прием попросился Квинтий, руководивший последней торговой экспедицией в Китай, который в Риме сейчас называли Серес, или Страной шёлка.

Стоит отметить, что подобные мероприятия я устраивал постоянно. У Китая впереди долгая и тяжёлая история, но сейчас он очень напоминал для меня ту китайскую республику, которую я оставил в XXI веке. В нынешнее время там было множество мастеров, производящих огромный ассортимент редких, сложных, необычных и экзотических товаров, которые высоко ценились за его пределами.

Большинство таких товаров приходило в Римскую империю через Шелковый путь, я же, в свою очередь, приложил усилия для того, чтобы организовать торговлю напрямую, по морю. Суэцкий канал ещё не был прорыт в этом времени, поэтому доставка товаров проходила в два этапа. Сначала корабли довозили купцов с товаром по Средиземному морю и выгружали их на берег, затем вся торговая экспедиция делала переход через Суэц по суше, где сразу грузились на заранее подготовленный корабль, который уже вёз их в Китай, то есть, в Серес. Возвращались по такому же принципу, гружёные редкими и дорогими товарами, которые успешно продавали в империи.

Квинтий, вернувшись из Китая, вместо того чтобы ехать дальше по запланированному маршруту, отправил корабль прямиком на Сардинию и первым делом напросился ко мне на личный приём. И вот только что он рассказал, как в Стране шёлка к нему обратился за помощью местный мужчина, попросивший тайно вывезти его на корабле. По словам китайца, у него возникли серьёзные проблемы с властями и сейчас он намерен просить убежища у римского императора.

Я сразу предложил купцу применять названия “Китай” и “китайцы”, ещё не знакомые римлянам, чтобы даже случайно не навести никого на след. Да и мне эти названия были привычными.

Сначала Квинтий вообще не хотел ввязываться в это дело, помня моё требование всеми силами сохранять хорошие отношения с местными властями, однако мужчина сообщил, что владеет секретом производства некого материала для письма, который сам Квинтий окрестил китайским папирусом. Купец сразу вспомнил другой мой наказ стараться привезти различных мастеров-ремесленников и подумал, что такой человек может пригодиться. Он согласился помочь китайцу с условием, что сначала привезёт его к своему господину, который весьма богат и нуждается в различных мастерах. Тот согласился, очевидно, положение его и правда было отчаянным. Попросил лишь взять его на борт вместе со своей невестой.

И сейчас, слушая рассказ Квинтия, я не мог поверить своей удаче. Бумага! Тот китаец знает секрет изготовления бумаги! В этом времени все записи делались на дощечках, глиняных табличках, или, если позволяли средства, на папирусе. Особенности технологии изготовления папируса и тот факт, что растение, из которого изготавливали листы, произрастало лишь в определённых регионах, делали его весьма дорогим товаром, монополию на торговлю которым держали особые картели. Они регулировали не только цены на него, но и объём выпускаемой продукции.

Бумагу сейчас умели делать только в Китае и секрет её изготовления тщательно охранялся. Я же, хоть и знал о существовании бумаги, мог сказать только то, что она производится из дерева. А нужна была технология производства. И только что мой купец сообщил мне, что привез с собой специалиста по этому материалу.

Мозг заработал мгновенно.

– Кто ещё знает про него? – спросил я.

– Про китайца – экипаж корабля, про мастера китайского папируса – больше никто, – Квинтий быстро сообразил к чему я клоню. Сообразительный мужик!

– Мне кажется, что незачем распускать слух об этом. Информация ведь тоже товар, – я открыл ящик письменного стола, достал оттуда два мешочка с драгоценностями, приготовленными для дачи взяток. Подойдя к Квинтию, вручил ему оба.

– Никто, – произнёс я, – ещё раз повторяю, никто не должен знать о том, что ты только что рассказал мне. Кто будет спрашивать, скажи, что некий китайский вельможа заплатил за то, чтобы ты подбросил его сюда. Этим объяснится его присутствие на корабле и резкий уход с маршрута. Заодно оправдаешь получение драгоценностей. Если посчитаешь нужным – можешь поделиться с кем надо, но старайся не показывать что скрываешь что-то. Если за ближайшие полгода информация нигде не всплывёт, считай что повышение у тебя в кармане. Мы поняли друг друга?

Купец учтиво поклонился.

– Будьте уверены, господин, никто ничего не заподозрит.

– Вот и отлично, а теперь веди меня к нему.

Мы направились в отдельно стоявшее здание, оборудованное специально в качестве места, где купцы, работавшие на меня, могли разместиться и отдохнуть.

– Как твой китайский? – спросил я по дороге.

Квинтий слегка помялся.

– Относительно. Вести простой торговый диалог могу, вроде пока удаётся.

– Сколько мне говорить вам, – я назидательно погрозил пальцем, – практикуйтесь в языке, хоть парочку китайцев для этого на содержание возьмите, хоть китаянок. Я оплачу расходы, но мне нужно, чтобы вы хорошо говорили на этом языке и понимали его.

Купец что-то пробормотал в своё оправдание и развёл руками. Ладно, этот сейчас молодец, но надо будет потом заняться ими.

– Перевести сможешь сейчас, я надеюсь?

– Постараюсь, – он кивнул головой, – по крайней мере, общую суть передам.

Китайский мастер ожидал нас в гостиной. Я ожидал увидеть степенного мужчину среднего, или пожилого возраста, вероятно за чашкой чая, который непременно станет говорить со мной загадками, однако реальность оказалась куда банальнее. В гостиной сидел совсем юный китаец, лет 20–25 на вид, который неуверенно прижимал к себе очень хорошенькую девушку, выглядящую ещё более юной, чем он. Оба смотрели на меня испуганно. Вот тебе и великий мастер китайского папируса. Квинтий балбес. И даже не знаю, что хуже: то, что он и правда так легко дал обвести себя, или то, что он мог выдумать историю ради награды, которую я только что вручил ему.

– Ты сейчас издеваешься? – я повернулся к купцу, который глядел на меня выпучив глаза, – это по-твоему мастер по изготовлению одного из самых секретных материалов в мире?

– Но он показал мне образцы…

– Которые сам сделал?

– А что, он должен был мне прямо там изготовить его?

Я перевёл взгляд на китайца, который испуганно наблюдал за нашей перепалкой. Ладно, устраивать здесь разборки смысла нет, попробую разобраться со всем по порядку.

– Пусть расскажет, кто такой и как так вышло, что он стал мастером в столь юном возрасте.

Квинтий, всё ещё пыхтя от недовольства, принялся переводить мой вопрос. Китаец в ответ заговорил часто и торопливо, активно жестикулируя руками.

– Говорит, что не понимает, что мы от него хотим и почему не доставим к императору.

– Ишь какой, – прошипел я, – объясни ему что я – ректор этих земель, и ты работаешь на меня. И что сейчас я решаю, попадёт он к императору или нет. И для начала я хочу убедиться, что он действительно тот, за кого себя выдает.

Они что-то обсудили между собой, после чего китаец полез в сумку, вытащил слегка помятый свёрток бумаги, положил на стол. Я подошёл и аккуратно пощупал материал. Да, конечно, до качества той бумаги, которую знаю я, ещё далеко, но это, безусловно, была она. Что, тем не менее, никак не отвечало на мой вопрос. Я вытащил нож и положил на стол рядом с бумагой.

– Переводи, – бросил я Квинтию, – скажи, этот нож убедил тебя в том, что я – мастер оружейник? Или он сказал тебе лишь о том, что я вооружён? Как наличие у тебя этого свёртка, убедит меня в том, что ты способен изготовить такой же?

В этот раз Квинтий переводил долго, подбирая слова и, вероятно, перестраивая предложения. Зараза, весь колорит испортит ведь!

Китаец переводил взгляд с Квинтия на меня, затем обратно, словно что-то взвешивая в своей голове, а когда купец закончил говорить, обратился напрямую ко мне. Я ни слова не понял из сказанного, но мне было ясно, что говорит он сейчас искренне. Квинтий, тем временем, несколько раз успел смениться в лице. Сказанное определённо являлось новостью для него.

– Его зовут Гао Чжимин, – начал купец, когда юный китаец замолчал, – он из семьи бедного чиновника, трудившегося при дворе императора. Несмотря на кажущуюся близость к священной особе, его отец являлся лишь скромным работником канцелярии. Однако именно это помогло Чжимину однажды стать помощником одного из мастеров, трудящихся над изготовлением бумаги. Как я понимаю, его обязанности были просты и к самому процессу совершенно не имели отношения, однако Гао Чжимин оказался толковым и сообразительным малым, который быстро начал ухватывать суть.

Это заприметили старые мастера, и постепенно список поручений от них расширялся, позволяя юноше узнавать всё новые детали. Таким образом, со временем, ему удалось стать подмастерьем, где он и познакомился полностью со всем технологическим процессом. Всё было бы хорошо, если бы не два недостатка господина Гао. Во-первых, он везде влезал со своим мнением, чем настроил против себя некоторых особо мнительных мастеров. А во-вторых, его угораздило влюбиться в девушку по имени Ляо Мэйлинь, род которой по значимости уступает лишь императорскому. И самое страшное то, что она также ответила взаимностью.

– Конечно, им ничего не светило, – продолжил купец, – однако молодость и глупость сыграли свою роль. Они вдвоём сбежали под покровом ночи, пробрались в порт, где и встретили меня. Господин, осмелюсь сказать своё мнение, но мы совершим огромную ошибку, если укроем их у себя. Клянусь, я не знал этой истории, когда согласился им помочь, но если в столице пронюхают о том, что вы укрываете у себя этих беглецов, то самое лёгкое что нам грозит, это выдача последних и полный запрет на любую торговлю в их стране. Мы не можем так рисковать.

– Квинтий, за сохранность данной информации ты лично отвечаешь головой. И мне плевать какими средствами ты это обеспечишь. С этого момента ты прекращаешь экспедиции и переходишь под личное руководство моей жены. Считай себя её первым помощником.

– Вот, значит, какова благодарность, – пробурчал купец.

– Квинтий, друг мой, – я устало вздохнул, – ты понимаешь, что сейчас на кону? Если ты вновь заявишься в Китай, там непременно тебя, как и прочих торговцев, станут допрашивать. И даже если тебя там никто не видел, не факт, что ты не выдашь себя случайно. А я больше скажу, думаю, что кто-то уже проболтался о том, что ты принял на борт китайца. Так что позволь мне самому уладить эти вопросы. И если ты считаешь место по правую руку от моей супруги, контролирующей всю торговлю Средиземноморья, недостойным наказанием, то это звучит уже как личное оскорбление.

Квинтий стушевался, он понял, что погорячился и сейчас явно сожалел о сказанном.

– Да и обо мне ты тоже невысокого мнения, как я погляжу, если считаешь меня тем, кто станет обижать человека, который мало того, что оказал мне услугу, но и знает достаточно, чтобы создать мне определённые сложности. Так что к нашей обоюдной выгоде мы подыщем тебе лучшее назначение. Да, с Китаем тебе придётся попрощаться, по крайней мере пока, тут ничего не поделаешь. Однако я прослежу за тем, чтобы ты не пожалел о своём решении помочь мне.

– Простите, господин, – Квинтию явно было не по себе.

– Мне кажется, мы совсем забросили нашего беднягу Чжимина, – я решил переменить тему, – вон он как испуганно следит за нашим диалогом. Слушай внимательно и постарайся очень точно перевести всё, что я скажу, нашим китайским друзьям. Первое: я должен убедиться, что господин Гао действительно может делать бумагу, без этого я не пошевелю и пальцем, чтобы везти его к императору. Второе: он должен организовать производство бумаги и изготовить первые образцы, тогда можно будет говорить о визите к императору. Третье: никто не должен знать, что у меня находится китайский специалист такого уровня – поэтому он и его невеста будут пока жить у меня в доме, в особом крыле, где их никто не увидит. Им будет обеспечен полный комфорт и все мыслимые удобства. Переводи!

Пока Квинтий с трудом пытался донести до китайцев мои условия, я вышел из комнаты и потребовал к себе Агафью – пожилую работницу, у которой муж служил в моей гвардии, и погиб ещё в бою при Олисипо. У неё оставалась дочь на выданье, и я не оставил их в нищете – взял в дом, дал хорошую работу, жильё, кормил от своего стола. Когда девушке пришла пора выходить замуж, даже дал за ней небольшое приданое. Агафья была абсолютно предана мне, а также отличалась замкнутостью – ей можно доверить тайну пребывания гостей в моём доме, ведь в любом случае им нужна служанка. Кроме того, старуха говорила только по-гречески, а далеко не все слуги, которым она бы могла проболтаться, понимали этот язык.

Я привёл старуху в комнату, где Квинтий пытался дотолковаться с гостями, и представил их друг другу. Вдруг юная китаянка, внимательно слушавшая наш разговор с Агафьей, заулыбалась, и произнесла по-гречески с ужасным акцентом: «Мой понимать твоя! Будем говорить так, чтоб твоя глупый слуга не может на наши язык!»

– Так ты знаешь греческий? – восхитился я.

– Мало учил гречески, наша семья богатый аристократ, нам надо знать!

Теперь дело пошло гораздо веселее, и вскоре китаец понял, чего я хочу от него, приняв это, как неизбежность. Вскоре я отправил их с Агафьей устраиваться в своей комнате, а сам велел Квинтию через Агенора организовать охрану из нелюбопытных и не отличающихся особым умом солдат – пусть тупо несут службу и не лезут не в свои дела.

– В общем так, друг Квинтий. Кроме меня, только ты и Агафья знают о наших гостях. Я полностью доверяю и тебе и ей. Ты должен будешь организовать срочную отправку своего корабля, у тебя помощник как, надёжный?

– Мой племянник! – гордо ответил Квинтий. – Очень толковый парень!

– Отправишь его вместо себя, а для всех пусти слух, что богатый китаец, которого ты привёз, пожелал посетить столицу, попытаться попасть к императору, и отплыл на этом корабле. Когда ты это сделаешь, возьмись за нашего друга, и выпытай у него тайну приготовления бумаги.

– Вряд ли он что-то мне скажет, – мрачно буркнул Квинтий, – ему, вишь, самого императора подавай!

– Узнай хотя бы, что нужно для этого производства, а уж потом подумаем, как его организовать.

Квинтий ушёл, а я попытался спокойно разложить информацию по полочкам, и принять план действий. Разумеется, ни к какому императору везти китайца я не собирался. Для начала, в любом случае, надо убедиться, что тот реально сможет приготовить бумагу. Но даже если у него всё получится, пока я дойду до императора, точнее, до истинного правителя Аэция, придётся пробиваться сквозь чиновников разного уровня, которые припишут все заслуги себе, а мне в лучшем случае достанутся объедки с этого лакомого блюда.

Опять же, можно действовать через Гая Антония, или Тита Помпея. Но что я получу, даже если меня по-честному приведут к высочайшей особе? Должности при дворе или в Сенате накануне гибели Империи меня не интересуют, а финансовое вознаграждение мне не светит, так как имперская казна сама нуждается в деньгах. Нет, я поступлю умнее: буду готовить бумагу для собственных нужд и для продажи, говоря всем, что покупаю её.

Конечно, рано или поздно, мой обман всплывёт, но я надеялся к тому времени прочно оседлать бумажное производство и отбиться от всех претензий со стороны китайских властей, втирая им басню, что бумага эта – из Персии.

К вечеру меня опять побеспокоил Квинтий (я дал ему право обращаться ко мне в любое время). Он отправил корабль во главе с племянником, и посетил китайского гостя, с которым имел продолжительный разговор. К счастью, молодой китаец не брезговал вином, а прихваченное Квинтием фалернское привело его в такой восторг, что он выболтал своему новому другу хоть и не все секреты производства, но список необходимого оборудования и материалов.

Как оказалось, оборудование не отличалось большой сложностью: корыта для замачивания сырья, печь, сушильни и тому подобное. Основой для изготовления служил молодой бамбук, но можно было применять и кору деревьев, куски ткани, и даже использованные рыболовные сети.

Я отпустил Квинтия, который, судя по всему, основательно помог Чжимину управиться с несколькими бутылками вина. За это не только не поругал его, но и похвалил, пообещав снабжать фалернским в неограниченных количествах, лишь бы был толк.

Когда купец ушёл, слегка пошатываясь, и мурлыча весёлую песенку, я крепко задумался над организацией процесса производства бумаги: как добывать сырьё, особенно бамбук, где организовать площадку для производства, и главное, найти рабочих – толковых, нелюбопытных и молчаливых. Даже в самой большой комнате такое производство не спрячешь, и замок на рот обычному ремесленнику не привесишь…

В этот раз я сразу почувствовал, что сегодня встреча предстоит не рядовая. Площадка, на которой мы стояли, была покрыта каким-то твёрдым, блестящим материалом, похожим на застывшее стекло. Никаких стульев, столов, возвышений. Максим Викторович и Лена стояли чуть ли не по стойке «смирно», одним ухом, так сказать, прислушиваясь ко мне, другим – куда-то вверх и вдаль.

– Ну что, Алексиос, пришла пора отдавать долг, – Романов говорил веско, словно на криминальной сходке.

– Какой долг? – я сделал вид, что ничего не понимаю.

– Золото древних богов, которое ты присвоил! Пустил в оборот, приумножил, а затем чуть не потерял. Мы помогли тебе его сохранить, ты опять на коне, и теперь нужно помочь тем, кто помогает тебе!

– И что я должен делать? Отдать всё, что у меня есть и уйти в какой-нибудь монастырь?

– Дурак! – Лена не отличалась богатой фантазией на характеристики для меня.

– Подожди, Лена, – Максим остановил девушку, – а ты, Алексей, послушай меня, не перебивая, и постарайся понять. Я уже рассказывал тебе, какова была наша миссия изначально – помешать укоренению христианства, дискредитировать личность Христа и утвердить в конце концов власть древних богов, которая была у них изначально. Твоё вмешательство сбило нашу экспедицию с курса, на четыреста лет вперёд. Мы все погибли, а ты завладел золотом, и стал его использовать в своих целях. Пойми одно: если бы Древние захотели тебя наказать и уничтожить, они бы сделали это раньше, причём с лёгкостью. Но они решили просто скорректировать свой план, и с твоей помощью всё же добиться цели.

– С моей помощью? – я был очень удивлён.

– Именно так. Если не удалось задавить христианство, так сказать, в зародыше, его можно уничтожить сейчас.

– Как они хотят его уничтожить? Христианство – официальная религия обеих частей Римской Империи, и Восточной, и Западной, она распространяется по всему миру!

– Пока распространяется. Алексей, ты прекрасно знаешь, что Римской империи приходит конец, она погибает! И вместе с ней, точнее, под её обломками, погибнет и христианство. Будет война, будет смерть, люди станут бежать от них, искать тихую пристань, где можно мирно трудиться, растить детей, выращивать урожай. Но при этом нужно только одно: поклоняться не Христу, а Древним богам!

– Насколько мне известно, христиане никогда не будут поклоняться никаким богам, кроме Христа! Это уже было, вспомни историю того же Рима!

– Ты говоришь о тех, кто верит в Христа беззаветно, отринув всё земное. Но ведь очень многие, большинство, если им предложить выбор, предпочтут мирную жизнь, без подвигов и страданий. Сейчас они исповедуют христианство, потому что это господствующая религия, точнее – единственно возможная. Но если раздать им землю, как хочешь ты, дать возможность на ней трудиться и богатеть, то поверь, они с радостью примут и веру в Древних. Постепенно они привыкнут, что вместо церквей нужно молиться в капищах, как их предки делали раньше. И если помолиться, то боги придут на помощь, не хуже христианских святых.

– А мирная жизнь – это моя Сардиния, которая по итогу устоит во всех этих передрягах, и образует собой некий ковчег, колыбель новой цивилизации, основанной на поклонении Древним богам? – спросил я, уже предвидя ответ.

– Молодец, наконец-то ты во всём разобрался! Тебе будут и дальше помогать, решать сложные проблемы. Твоё богатство Древним не нужно, ты можешь богатеть, и они это не только допускают, но и поощряют. У них лишь одно условие: ты в своей малой империи делаешь всё для того, чтобы насадить и укрепить веру в Древних богов.

– Как же я это сделаю? Я бы вообще не касался религиозных вопросов, моё дело – бизнес, ну и политика…

– Твоё дело – не мешать. Вскоре на Сардинию прибудет Верховный жрец Древних, с сотней своих помощников, вроде монахов. Но прибудут они под видом купцов и ремесленников из Персии. Среди них много реальных работников, они будут открывать мастерские, обучать желающих рабочим специальностям. Ну, при этом иногда заводить разговоры, о религии, богах и так далее. Не переживай, они не станут выступать против господствующей религии, разжигать рознь, создавать тебе сложности. У них свои методы, ты только не мешай им. Мы договорились?

– А у меня есть другой выход? – буркнул я. Вроде бы мне предлагали прекрасный вариант: значительную помощь и защиту, невмешательство в торговые дела, возможность и дальше распоряжаться золотом Древних. Но не оставляло чувство, что меня загоняют в какие-то рамки, где мне, может, и будет комфортно, но решать важные вопросы станет за меня кто-то большой, сильный и равнодушный…

Как всегда, я подробно рассказал жене про этот сон, поделился своими сомнениями. Но Марина была настроена оптимистично.

– Что тебя не устраивает, мой дорогой? Тебе предлагают помощь, прощают вольное обращение с чужим богатством, разрешают и дальше им пользоваться. А взамен просят всего лишь разрешить открыть свои капища!

– Нет, они не просто откроют, они хотят сменить религию! Медленно, неторопливо, без нажима, однако сменить!

– Но ты же сам всегда говорил, что религиозные вопросы тебя не волнуют, главное – бизнес! Что плохого в религии Древних богов, которые реально помогают тебе?

– Да, ты права, меня не волнуют религиозные вопросы. Пусть люди верят в то, что им ближе и понятнее, но пусть сами выбирают, верить или не верить! А здесь получается, что им будут навязывать единственно правильную веру, а я должен буду всячески поддерживать её.

– А сейчас не то же самое? В Империи одна господствующая религия – христианство, остальные фактически запрещены!

– Ну, не знаю… Мне кажется, что люди сами выбрали христианство, и другие религии им просто неинтересны.

– Дорогой мой! Ты даже не представляешь, сколько народу стало христианами по необходимости, и в душе они были бы рады вернуться к вере в Древних. Или же вообще не заморачиваются вопросами веры. Люди хотят мира, достатка и покоя. А кто из богов это обеспечит, им совершенно безразлично. Тебе никто ничего не скажет, ты – высшее начальство. Если бы ты мог, как раньше, посетить какой-нибудь термополий на рынке, прикинуться простым горожанином, ты бы услышал много интересного на эту тему!

– Откуда ты-то знаешь об этом? – мрачно спросил я.

– Знаю! Мы, женщины, имеем очень важный источник информации – сплетни и слухи, которые разлетаются по городу и по стране. Они избегают мужских ушей, поэтому мы часто знаем и видим гораздо больше, чем наши мужья…

Да уж, вот это поворот! Моя любимая супруга открылась для меня с такой стороны, о которой я и не подозревал! Ну, конечно! У Марины несколько служанок, которые иногда болтают со своей госпожой, словно подружки. А уж эти вертихвостки, конечно, крутятся в гуще событий, и знают очень многое… Надо будет поговорить с Мариной, чтобы она как-то поактивнее делилась со мной этими знаниями!

Я с некоторой ностальгией вспомнил свои походы на рынки, посещения местных забегаловок, вольные разговоры, горячие споры, ту самую жизнь, которая составляет основу любой империи. Разумеется, сейчас об этом не могло быть и речи: даже самый крутой купец по своему статусу был намного ниже ректора целой провинции, а узнать меня труда не составляло ни для кого, особенно для прислуживающего персонала термополия.

Мои размышления прервал слуга, который доложил, что меня хочет видеть какой-то монах. В этом не было ничего необычного – ко мне, как властителю, часто обращались за помощью, в том числе и настоятели христианских храмов и монастырей, и я почти всегда оказывал им посильную поддержку.

В комнату вошёл высокий человек в чёрном плаще с капюшоном, надвинутым глубоко на лицо. Как правильно называлась эта одежда, я не знал. Гость откинул капюшон назад, внимательно посмотрел на меня. Как и многие монахи, которых я встречал, был он сед, имел белую бороду, смотрел на мир пронзительными ясными глазами.

– Радуйся, ректор Алексиос!

– И тебе радоваться, брат, – ответил я стандартным приветствием, – ты нуждаешься в моей помощи?

– Нет. Это ты нуждаешься в моей помощи, – спокойно ответил гость.

– Я? В твоей помощи?

– Да, именно так. Моё имя – авва Феодор, я ученик аввы Макария, которого ты встречал в Олисипо. Господь сподобил привести меня сюда и найти тебя, чтобы предупредить о страшной опасности, которая грозит и тебе, и твоим близким.

– Мне всегда грозит опасность, авва, – я пожал плечами, – и у меня есть гвардия и телохранители, чтобы спастись от неё!

– Это совсем другая опасность! Ты собираешься принять у себя языческого жреца под видом купца из Персии – вот это и есть настоящая опасность!

“Ну вот, этим уже всё известно! Кто приезжает, откуда и под каким видом! Интересно, откуда? Ну да, высшим силам и положено всё знать, а они уже делятся информацией со своими служителями” – мелькнула у меня мысль.

– Дорогой авва, – я устало откинулся на спинку кресла, в котором сидел, – пожалуйста, не надо тратить время на обращение меня в христианство. Я помогаю людям, чем могу, в том числе и христианам, но не собираюсь становиться адептом никакой веры, чтобы стяжать загробное блаженство! Будь добр, изложи свою просьбу кратко и понятно, а я постараюсь тебе помочь.

– Хорошо, ректор! Я не буду говорить тебе о жизни вечной, и об опасности для твоей души. Я только предупрежу о реальной опасности для твоей земной жизни. И поверь, никакая гвардия не поможет тебе, ибо бессилен младенец, пытающийся повлиять на ход битвы могучих воинов. Языческие жрецы помогают тебе только, пока ты им нужен. И твоя зависимость от них с каждым днём только усиливается. Они будут диктовать тебе свою волю, а не ты им – свою. И настанет час, когда ты им станешь мешать, и они уберут тебя, смахнут, словно таракана со стола, ибо ты для них – только жалкая пешка, воображающая себя хозяином жизни. Они убеждали, что Единый Бог – только один из многих богов их пантеона, но даже эти существа, мнящие себя богами неизмеримо сильнее тебя, как петух на птичьем дворе неизмеримо сильнее червяка, которого присмотрел себе на завтрак. Но петух силён до того момента, когда прилетает ястреб, разражается гроза, ударяет молния, и земля разверзается под ногами. Подумай, ректор, кто сильнее, и на чью сторону тебе стать!

– Спасибо, авва! Непременно подумаю об этом, – я поднялся с кресла, давая понять, что аудиенция окончена, – сейчас позову эконома, чтобы для твоего монастыря отгрузили провизию, а также дам немного денег, и ступай себе с миром.

Монах посмотрел на меня внимательно, качнул головой, натянул свой капюшон, и, не сказав ни слова, повернулся и вышел.

У меня на душе было скверно и пакостно. Почему все эти религиозные фанатики не решают свои проблемы между собой, не вмешивая в них обычных людей, которым вся эта трепология глубоко безразлична. Ишь ты, с червяком меня сравнил, святоша. Я вам всем покажу червяка!

Я зло сплюнул, и крепко выругался по-русски. Гадостное чувство западни, в которую меня загоняют, не исчезло, а только укрепилось…

Оставив в стороне религиозные вопросы, я решил заняться текущими делами, главным из которых было налаживание производства бумаги. Препоручив китайцев попечению Агафьи, я собрал у себя ближайших сподвижников – Квинтия и Марину, и мы стали думать, как запустить производство.

Главная трудность состояла в том, что нельзя было сделать пробную партию в лабораторных условиях, а требовалось сразу создавать производство в промышленном масштабе. Я ещё раз встретился с Чжимином и Мэйлинь, и уточнил список необходимого. Девушка прекрасно понимала греческий, доносила мои слова до мужа, и отвечала мне хоть и с жутким акцентом и нелепым построением фраз, но вполне разборчиво.

Как я заметил, в китайском семействе возникли некоторые разногласия: Чжимин предпочитал иметь дело с Квинтием – хорошим другом и собутыльником, а Мэйлинь совсем не была в восторге от их постоянных возлияний. В конце концов, я разрубил этот узел следующим образом: в будни все должны заниматься делом, а в выходной пусть друзья веселятся, тем более, с этих встреч Квинтий, не теряющий разума даже после нескольких бутылок фалернского, часто приносил интересные сведения о китайских порядках и образе жизни.

Итак, нам нужно было найти помещение с просторным двором, огороженным высоким забором, и комфортным домом для проживания китайских гостей. Такой дом нашёлся довольно скоро, и мне удалось его купить совсем недорого. Приведя дом в порядок, мы переселили туда Чжимина, Мэйлинь и Агафью, а сами принялись собирать всё нужное. Причём «собирать» в прямом смысле. Всё предстояло делать самим, чтобы соблюсти тайну.

Впрочем, умница Марина, взявшая на себя сбор материалов, и тут отличилась. Она придумала для своих служанок какой-то праздник, где требовалось изготавливать всяких кукол, строить для них бамбуковые хижины, назначила нешуточный приз победительнице, и каждая девушка собрала целую кучу нужного материала, при этом не возбуждая ни у кого нездорового любопытства – ну мало ли, женское рукоделие, ничего особенного. Пока мы с Квинтием построим оборудование, женщины проведут свой праздник, а ненужные куклы и материалы поступят в наше распоряжение.

Итак, пока Марина решала вопрос материалов, мы занялись оборудованием. Изготовили ёмкость типа бассейна для замачивания бамбука и прочего сырья. Потом приступили к самому трудному: выкладывали большую печь с ёмкостью наверху, для варки замоченного материала. Трудились с Квинтием, как простые ремесленники, никого не посвящая в наши планы.

При этом мне приходилось заниматься и своей непосредственной работой – руководством провинцией. Я старался выполнить все дела с утра, а потом бежал на свой бумагодельный завод. Чжимин в основном руководил постройкой, объяснял, как именно нужно делать ту или иную конструкцию, какие соблюдать размеры. При этом, если нужно, вместе с нами месил глину, выкладывал раствор, строгал доски.

Мы соорудили кирпичный куб-подставку, и изготовили много специальных досок с отверстиями и крышками, на которых и будет раскладываться смесь из печи и формироваться листы бумаги. Также Чжимин сказал, что нам будут нужны столы, стулья, и лавки для всяких подсобных работ. Понадобилась ещё и стена для сушки готовых листов, но специально строить её не стали – вполне подошла задняя стена дома, которую лишь немного дооборудовали.

Вскоре Марина привезла целую телегу материала, который вывалили в кучу посреди двора. Чжимин хлопотал вокруг неё, сортируя, раскладывая на меньшие кучки, воздевая руки к небу и ругаясь по-китайски. Кору деревьев всю забраковал. С большим трудом удалось понять, какая именно кора необходима, и её заготовили лично мы с Мариной.

Собранный женщинами бамбук Чжимину тоже не сильно понравился, он качал головой, говорил, что это совсем не тот бамбук, который нужен, но мне вся эта тягомотина надоела до тошноты, и я приказал запускать производство из того, что есть.

В один из дней мы собрались все вместе на нашем заводе, включая женщин – Марину и Мэйлинь. Только Агафья занималась обычными домашними делами и готовила еду на нас всех. Материалы вымочили заранее, в большом квадратном бассейне. Запустили самый главный процесс – разожгли печь для выварки вымоченной массы.

Следили за температурой, подкладывали дрова. Чжимин бегал по двору, хлопотал, причитал и ругался, но указания давал толково. Конечно, одним днём процесс не закончился, и я сделал нечто вроде графика, чтобы каждый мог немного отдохнуть, но работа при этом не прерывалась.

Раскладывали вываренную массу на решётчатые доски, закрывали крышками. Складывали эти доски стопками для формирования готовых листов бумаги. Потом вынимали полусырые листы, и крепили на гладкой поверхности стены для окончательной просушки.

Как ни странно, у нас получилось! Конечно, первый блин оказался немного комом: бумага вышла серой, с какими-то волокнами, ломкой. Но при этом – настоящая бумага, на которой можно писать! Конечно, предстояла большая работа по улучшению качества, однако это уже была обычная текучка, как в любом производстве.

Я выделил главным работникам премию в виде нескольких бутылок их любимого фалернского, попросил Мэйлинь не ругать за это мужа, а сам ушёл отдыхать, и попутно решать важную стратегическую задачу: как организовать сбыт этой самой бумаги. А главное, где найти с полдесятка работников, которые будут выполнять всю необходимую работу, и при этом хранить доверенную им тайну…

Остаток дня и ночь я посвятил отдыху, а с утра с головой окунулся в немного подзапущенные дела. Правда, ничего особо срочного и важного не произошло, и моё отсутствие на делах не сказалось.

Через несколько дней мне доложили о прибытии корабля с купцами из Персии. Я ждал визита главного купца, а по сути, языческого жреца, но вместо этого получил свиток папируса, на котором с восточной вежливостью, цветистым слогом меня приглашали на торжество, посвящённое высокому визиту.

Ну уж, нет! Я здесь верховный правитель, и любой гость обязан являться ко мне с официальным визитом, а потом уже рассылать приглашения! Я высказал это слуге, или монаху, или, как его там, который прибыл ко мне, и отправил восвояси.

Не прошло и пары часов, как ко мне явилась целая делегация – сам верховный жрец Базарган, и его свита – полдюжины крепких молодых ребят в чёрных одеяниях, молчаливых, неулыбчивых, неотличимых друг от друга. Впрочем, свиту я видел только через окно: чёрные ребята остались о дворе, а жрец явился ко мне лично.

И снова, как и в случае с китайцем, я увидел совсем не то, что ожидал: вместо высокого старца с ястребиными глазами и резкими, повелительными движениями, передо мной предстал низенький толстячок преклонных лет, но весьма бодрый: пухлощёкий, с маленькими, заплывшими глазками, на коротких ножках. Он перекатывался по комнате, словно колобок, рассыпался в учтивых извинениях, что допустил такую дипломатическую оплошность, заверял меня в совершеннейшем почтении и уважении.

– Любезнейший господин ректор, не сочтите мой промах за неучтивость, просто я желал бы установить с вами не только официальные, но и дружеские контакты, поэтому и дерзнул пригласить вас к себе, чтобы согласовать все вопросы нашего дальнейшего сотрудничества не в холодной атмосфере официального кабинета, а в дружеской душевности восточного гостеприимства. Посему, отдав должное служебному протоколу, смиренно приглашаю вас вместе с вашей дражайшей супругой ко мне, в мои скромные апартаменты на судне, с которым я прибыл, и разместился вместе со своими учениками, пока не готово наше жилище в городе. Мы попробуем дивные восточные лакомства, насладимся дружеской беседой, и решим все вопросы, касающиеся нашего дальнейшего сотрудничества.

Когда колобок Базарган выкатился из моего кабинета, а потом и со двора вместе со своими помощниками, я устало опустился на кресло и крепко задумался: весь мой предыдущий жизненный опыт говорил о том, что такие вот внешне добродушные и рассеянные чудики на поверку оказываются самыми хитрыми и жёсткими диктаторами, непоколебимо гнущими свою линию, и безжалостно уничтожающими всех, кто становится на их пути.

Гораздо лучше было бы иметь дело с настоящим религиозным фанатиком, который насаждает железной рукой свою веру, но не лезет в светские дела. А этот, как мне казалось, не только будет лезть, но и попытается дела контролировать.

«Скромные апартаменты», куда нас с Мариной привёл вечером один из чёрных помощников жреца, оказались довольно большой кают-компанией на купеческом судне, богато обставленной, можно сказать, роскошной. Жрец принял нас за столом, накрытым обильно и причудливо, некоторые блюда я пробовал впервые.

Нам прислуживали те же молчаливые ребята, которых Базарган называл учениками, за едой мы вели светскую беседу, причём жрец рассказывал довольно интересные истории о своих путешествиях по разным странам. Также за столом были капитан, пара его помощников, и трое жрецов – менее важных, чем верховный, но и не безликих учеников.

Базарган представил их, как Ардашира, Мирада, и Форуга. По его словам, Мирад и Форуг занимались вопросами финансов и ремёсел, а вот Ардашир был его первым помощником, отвечающим за продвижение их правого дела, то есть языческой веры. Именно Ардашир из всех жрецов наиболее соответствовал этому статусу: высокий, прямой, широкоплечий, с пронзительным взглядом и суровым лицом.

Вскоре нам подали фрукты и лёгкое вино – не за общий стол, а в закуток большой каюты, напротив входа. За маленьким столиком с угощением стояло только два стула, очевидно, верховный жрец собирался говорить со мной с глазу на глаз. Но меня такой расклад не устраивал, и я усадил на один из стульев Марину, а на другой указал с улыбкой гостеприимному хозяину.

– Марина – не только моя жена, но и первый помощник во всех делах, а в торговых вопросах вообще, главная! – вежливо указал я Базаргану.

– О, прошу прощения, что-то я совсем стал невнимательным, вот уже со счёта сбиваюсь, – любезно молвил хозяин, выглядя при этом немного растерянным. Первый раунд остался за нами!

Ученик жреца быстро принёс третий стул, и мы расположились за столом. По инерции поговорили ещё немного ни о чём, а затем перешли к деловой части. Слово взял верховный жрец.

– Любезные правители могущественной Сардинии! Я очень рад, что боги привели меня сюда, и я смогу прославить их могущество на этой благословенной земле! Меня и моих учеников не волнуют земные дела и утехи, мы хотим принести на эту землю мир и покой, обеспеченные покровительством богов. Осмелюсь предложить вам такую схему взаимодействия: вы продолжаете свой вдохновенный труд на благо народа Сардинии, и на своё богатство – будем откровенны, я знаю, это важно для вас. Мы же начинаем свою миссию по приведению народа к настоящей вере. Мы не мешаем вам, вы не мешаете нам. Если нужна какая-нибудь помощь с нашей стороны, мы всегда открыты для сотрудничества.

– А если нужна будет помощь от нас, мы также окажем её вам, – подхватил я.

– Благодарю вас, любезнейший ректор, – верховный жрец скупо улыбнулся, – вряд ли нам понадобится ваша помощь: уж очень специфичны наши дела. Нам от вас нужна только свобода действий!

– Которая ни в коей мере не затронет наши интересы, – Марина улыбнулась вежливо-ледяной улыбкой.

– Никогда, ни одним касанием! Я говорил об этом, и повторю снова: наши интересы совсем в другой плоскости!

– Как здорово, что мы так хорошо понимаем друг друга! – с притворным энтузиазмом воскликнула моя супруга.

– Да, я тоже очень рад, что нашёл в вашем лице замечательных партнёров и союзников! И для начала я предложу вам такой ход. Вы нуждаетесь в ремесленниках, но у вас в основном земледельцы. Среди моих помощников есть много мастеров: плотников, кузнецов, каменщиков, плетельщиков циновок, и других полезных специалистов. Если будет на то ваше соизволение, мы откроем по всему острову свои мастерские, где мастера будут обучать своим ремёслам всех желающих, совершенно бесплатно.

– А после работы станут рассказывать о благодеянии Древних богов, об их доброте и помощи. И кто хочет добиться успеха – тот пусть молится не в храмах, как повелевает официальная религия, а в наших капищах, так? – Марина явно запомнила мой разговор с Максимом Викторовичем, который я пересказал ей.

– Совершенно верно, достопочтенная госпожа! – казалось, жрец был искренне восхищён. Хотя, верховный жрец языческого культа и искренность – обычно вещи несовместимые.

– Это замечательно! – Марина вновь усиленно изображала восторженную девицу из хорошей семьи, – Мне всегда были ближе Древние боги, чем христианская религия. Им втайне поклонялся ещё мой отец!

– Благодарю вас за понимание! – жрец склонил голову, и повернулся ко мне. – А вы…

– Целиком и полностью согласен со своей супругой! Это прекрасный план, и мы будем претворять его в жизнь! И кстати, я бы попросил у вас выделить трёх-четырёх учеников для организации процесса производства бумаги. Они должны уметь хорошо хранить тайну.

Марина чуть подняла бровь и бросила на меня молниеносный удивлённый взгляд.

– Все мои ученики умеют молчать, словно им вырвали язык, – жрец был явно удивлён, но хранил внешнее спокойствие, – а вы владеете секретом производства бумаги?

– Да, – безмятежно сказал я, – благодаря своим связям, я договорился с одним мастером из Шёлковой страны, который теперь работает на меня, но ему нужны рабочие для неквалифицированного труда, а местные жители слишком болтливы…

– Я могу прислать вам работников хоть завтра, – в голосе жреца чувствовалось уважительное удивление.

Мы поговорили ещё некоторое время, в основном о пустяках, после чего вежливо-молчаливые ученики проводили нас до самого дома.

– Ну, и как тебе наш друг Базарган? Я немного удивился, что ты столь резко говорила с ним, ведь тебе всегда импонировали именно Древние боги.

– Древние боги – да, я по-прежнему их почитаю, и готова прибегнуть к их помощи. Но этот жрец кажется мне слишком хитрым и изворотливым, я боюсь, что он будет больше заботиться об укреплении своей власти, чем об их воле.

– Ну, не знаю, – пожал я плечами, – мне он не показался таким уж опасным. По-моему, его заботит именно возрождение древнего культа, хотя, ты права в том, что его надо опасаться: для достижения своих целей он не побрезгует никакими средствами.

– А зачем ты рассказал ему про бумагу?

– Во-первых, он всё равно разнюхает об этом, так что лучше упредить его и сразу следить, чтобы он не лез, куда не следует – в вопросы реализации этой бумаги. А во-вторых, мне реально нужны работники на бумажную «фабрику». И не местные парни, у которых есть жёны, матери, приятели, собутыльники с большими ушами и длинными языками. Чжимин с Квинтием ведь не могут всё время работать сами – и инженерами, и рабочими, и надсмотрщиками друг за другом. И кроме того, ты видела, как он после этого меня зауважал? Не думаю, что дедушка будет мне мешать, а вот контролировать это дело я ему не позволю!

– Этот жрец – старая хитроумная тварь, – буркнула Марина сердито, но уже не так уверенно, и добавила несколько крепких русских словечек (я потихоньку учил её своему языку для необходимости, в случае чего, общаться без посторонних ушей), – будь с ним очень осторожен, дорогой! Я всё равно ему не доверяю!

– Хорошо, я не буду терять бдительности.

– Ладно, свою позицию мы обозначили, – подвела итог Марина, – надеюсь, что ты прав, и все эти движения старикан затеял, чтобы мы не препятствовали ему возродить древний культ, а не с целью помешать нашему семейному бизнесу. Давай теперь спать, все эти переговоры выматывают.

– Это точно. Морально я чувствую себя вымотанным до предела.

– Только морально? – Марина улыбнулась мягкой завораживающей улыбкой, прижимаясь ко мне.

– Ага, морально я выжат, как лимон, зато во всём остальном крепок и полон сил!

– Ну тогда не теряй драгоценное время…

Уже потом, погружаясь в сладкую дрёму, я успел подумать, насколько извилисты и непредсказуемы наши пути. В своём времени я не смог достичь ни карьерных высот, ни богатства, ни настоящей любви. Для этого мне пришлось пережить множество приключений, умчаться на полторы тысячи лет назад, и только там добиться власти и финансового благополучия, встретить свою идеальную половинку. Наверное, всё же моё настоящее место именно здесь.

Как ни странно, с Базарганом проблем больше не было. Назавтра он действительно прислал четырёх крепких парней, которые стали работать на нашем бумажном производстве. Они выполняли всю черновую работу – добывали материал, замачивали, разжигали печь, были на подхвате. Чжимин только осуществлял общее руководство, говорил, что именно надо делать, а ученики выполняли.

При этом общались они на китайском, которым немного владели помощники жреца, хоть это и был совсем другой диалект, да и уровень знаний оставлял желать лучшего. Парни жили тут же, при доме, в просторной комнате на первом этаже, довольствовались простой пищей, молились своим богам – это было единственным их развлечением.

Даже когда они выезжали за материалом для производства, держались особняком, ни с кем из местных в толковища не вступали, да и к мрачноватым, неразговорчивым парням никто и не набивался в собеседники. Так что производство бумаги стало продвигаться хорошими темпами, качество заметно выросло, и пора было собирать партию товара для продажи.

Я решил для начала отправить с бумагой Квинтия куда-нибудь подальше, и продавать её под видом перекупленного китайского товара. Потом можно будет всё это оставить на него с Мариной, а самому заняться более важными делами.

Однако расслабиться не дал мне сам Гао Чжимин. Когда наладилось производство, и я убедился, что мастер и вправду владеет секретом приготовления бумаги, он решительно потребовал от меня отправить его к императору.

Весьма сложно оказалось убедить китайца в том, что оставаться у меня ему лучше и безопаснее чем в Риме, или Медиолане, куда он отчаянно стремился. Несмотря на бунтарский характер, особа императора оставалась для него священной, и он считал, что защиту ему сможет обеспечить лишь сам император Римской империи.

Вначале я пытался объяснить юному мастеру, что я не только ректор небольшой провинции, но и влиятельнейший торговец, после сводил его на тренировку своей гвардии, пытаясь показать, что мне есть чем защититься, даже старался договориться с ним по деловому, предложив крупную долю от прибыли. Однако Чжимин оставался непреклонен: его преследователи настолько могущественны и влиятельны, что он может рассчитывать только на Императорскую защиту.

В конце концов мне удалось найти подход к упрямцу.

– Если те, кого ты боишься, – сказал я ему, – столь важны и влиятельны, то неужели ты рассчитываешь, что римский император рискнет портить с ними отношения ради тебя? По территории государства разгуливают варварские племена, Аттила раскинул свои войска и может напасть в любое время, экономика трещит по швам, а ты полагаешь, что император Валентиниан решит нажить себе новых врагов в лице твоих могущественных преследователей? В такой ситуации он скорее сдаст тебя с потрохами за вознаграждение, которым мгновенно пополнит свою казну. Лучше мы будем спокойно производить бумагу, продавать её в третьи страны, и пополнять императорскую казну доходами в виде налогов.

Нельзя сказать, что Чжимин полностью принял такие условиями, но деваться ему было некуда, да и логически мыслить он умел неплохо. Невольно на моей стороне выступила Мэйлинь: её вполне устраивало, что их не разлучили, они живут на всём готовом, им доставляют самую лучшую еду, всякие шелка и наряды, её мужа уважают и слушаются, правитель большой провинции считается с ним, выполняет все его просьбы.

При этом меня не оставляла одна не очень радостная мысль: наблюдая за всеми процессами, я вскоре понял, что прекрасно разобрался в производстве бумаги, и вообще говоря, китаец мне больше и не нужен. Само по себе это было неплохо, но точно также разобраться в производстве мог не только я, но и Квинтий, а главное – молчаливые ученики Базаргана.

И если я не собирался оставлять китайцев за бортом, лишать их законной доли и ставить ни во что их жизнь, то насчёт верховного жреца и его помощников у меня были очень большие сомнения…

Впрочем, покамест верховный жрец хлопот не доставлял. Его мастера-жрецы основали свои ремесленные мастерские не только в городе, но и по всей провинции. Там собирались в основном безземельные крестьяне, причём не только молодёжь, но и мужики постарше. Не знаю, насколько подвинулось насаждение языческой веры, но ремеслу они обучались быстро. Вскоре товары от новых производителей стали поступать на рынок, лучшие из них скупали мои агенты для вывоза на кораблях и продажи в дальних странах.

Предвидя зависть коллег и жадность чиновников, я решил заручиться постоянной поддержкой в Сенате. После некоторых колебаний выбрал для этого сенатора Гая Антония Севера, а не толстяка Тита Помпея. Конечно, Тит выводил меня прямо на правителя Аэция, но это был узконаправленный выход – только Аэций и никто другой. Гай же, хоть и не был столь приближён к императору, но в Сенате имел огромное влияние и связи.

Случись что с Аэцием или самим Валентинианом, Тит становился совершенно бесполезной фигурой, а вот сенатор Гай был, по моему убеждению, из «непотопляемых» – такие не теряют своего влияния почти при любых пертурбациях и сменах власти.

Я снарядил в Рим одного шустрого парня с деликатным поручением: потолкаться среди народа, по термополиям, рынкам, тавернам. Послушать свежие сплетни, втереться в доверие, «поработать ушами», как говорится. Мне нужно было узнать, что любят римские сенаторы вообще, и Гай Антоний в частности, какие развлечения, какой отдых. Я хотел пригласить его с дружеским визитом на Сардинию, обеспечить хорошую рекреацию, преподнести дорогие подарки и заручиться поддержкой – после его толстых намёков во время подавления «бунта олигархов», я решил, что пора закрепить успех.

Вскоре вернулся мой разведчик, и рассказал, что ему удалось выяснить. Гай Антоний не особо отличался от большинства своих коллег по Сенату: любил попариться в термах, вкусно покушать и выпить, развлечься с хорошенькой женщиной. Но в столице ему приходилось быть осторожным: не всякое развлечение можно было скрыть, а большинство из них обществом не поощрялось.

Поэтому я решил не мудрствовать лукаво, а просто организовать сенатору полноценную передышку вдали от бдительного римского общества. Нашёл в одном из соседних городков подходящее заведение, договорился с хозяином об аренде на несколько дней, организовал всё по высшему разряду.

До этого отправил сенатору учтивое приглашение почтить мою скромную персону своим высочайшим присутствием. На удивление, Гай откликнулся сразу, и с удовольствием принял моё приглашение. К сожалению, сенатора пришлось принимать тихо, без всякой помпы, и я упускал хороший повод лишний раз продемонстрировать поверженным олигархам свою значимость.

Но это были необходимые издержки. Оказанным приёмом Гай Антоний, судя по всему, остался доволен. Конечно, скромные провинциальные удовольствия не шли ни в какое сравнение со столичными, но мне удалось правильно уловить суть: сенатор наслаждался не столько отдыхом, сколько возможностью предаваться ему без шумихи и любопытных глаз, расслабляясь и не думая о последствиях.

Кроме всего прочего, я преподнёс сановнику увесистый кошель с золотыми солидами, а также пару золотых же перстней из шкатулки Древних богов, которые ещё у меня оставались – в знак признательности и доброго отношения. Особенно ему понравился один из них – массивный, солидный, с тёмно-голубой геммой, изображающей Юпитера-громовержца, который он сразу надел на палец и больше не снимал.

Из того, что изображение языческого Юпитера не вызвало никаких нареканий, я сделал вывод, что мой новый покровитель не станет препятствовать возрождению культа Древних богов в моей провинции, что также косвенно подтверждалось некоторыми высказываниями вельможи. Расставались мы с ним почти друзьями, он обещал все возникающие проблемы решать быстро и в правильном направлении.

На сегодняшний день у меня были хорошие связи в римском Сенате и прямой выход (через Тита Помпея, о котором я не забывал) на первого человека в Империи, Аэция Флавия. Императора Валентиниана, судя по тому, что я знал, всерьёз воспринимать не стоило. Я решил, что этих связей пока вполне достаточно, но при возможности следует попытаться выйти напрямую на Аэция.

Теперь я мог приступить к той деятельности, ради которой, собственно, и затевались все эти интриги: перераспределение земли и создание развитой экономики вместо аграрного хозяйства. Я не знал точно времени гибели Империи, она могла рухнуть не сегодня-завтра. И всё же рассчитывал минимум на десять лет для того, чтобы подготовиться к переменам, создать надёжный «непотопляемый» ковчег на своём острове.

Я сидел в своём кабинете и наслаждался редкими минутами покоя. В последнее время мне полюбились ранние утренние часы, когда дела ещё не наваливаются неподъёмной глыбой, когда можно спокойно посидеть за чашкой чая и привести в порядок мысли, составить план текущего дня, выделить важнейшее.

Купцы привозили из Шёлковой страны – Китая немного сухого чайного листа, но кроме меня никто не оценил эту экзотику. Здесь в основном пили вино или молоко, всегда разбавленные, что меня дико раздражало. Я очень тосковал по привычным напиткам из моего времени: чаю в пакетиках, кофе, кефиру. Иногда очень хотелось газировки. Про кофе и газировку пришлось забыть окончательно, вместо чая иногда пить травяные настойки, а вместо кефира – банальную простоквашу, которую я делал сам.

С пивом также всё было сложно. Я, хоть и не являлся фанатом этого напитка, но при случае мог с удовольствием пропустить кружку-другую. Однако местное пиво церес не подходило мне ни по статусу – оно считалось напитком плебса, ни по вкусу – кисловатая жидкость, почти без газа, со странным запахом. Так что и этого удовольствия я был лишён.

Итак, прошло два года после поражения Восточной империи в борьбе с гуннами Аттилы. Византия выплатила огромную дань, потеряла свои придунайские территории, в общем, понесла значительный урон. Всё это почти не коснулось моих личных владений на Сардинии, наоборот, за два года, прошедших со дня прибытия Базаргана и его свиты, я значительно укрепился и стал решительно двигаться вперёд.

В религиозном плане всё было спокойно. Христианские монахи больше ко мне не являлись и не пугали небесными карами и земными бедами. Язычники тоже не мешали, даже, наоборот, помогали – благодаря их поддержке я расширил бумажное производство, поднял ремёсла, причём из мелких мастерских мы стали потихоньку создавать относительно крупные фабрики-мастерские, ставили производство товаров на поток – насколько это было возможно в наших масштабах.

Крестьяне-колоны получали землю в собственность, у них появлялся стимул трудиться лучше, привлекать к работе семьи. Я собирал очень умеренные налоги, но строго следил, чтобы никто не увиливал от оплаты.

Чёрные монахи-ученики Древних жрецов, казалось, были вездесущи: я видел их и в деревенских кузнях, и на крестьянских полях, и в производственных помещениях. Они учили людей, помогали осваивать профессии, охотно делились профессиональными секретами.

После рабочего дня частенько собирались вместе с рабочими или землепашцами в окраинных тавернах, пили рецину, разговаривали, отчаянно споря и жестикулируя. Я несколько раз посылал своих разведчиков под видом деревенских простаков на эти собрания, чтобы узнать, что там делается.

В основном говорили о работе, о своём быте, о женщинах. Начальство не ругали, наоборот, хвалили за то, что теперь все работали на себя, стали жить лучше. При этом чёрные монахи очень аккуратно наводили разговор на Древних богов, но христианские порядки не критиковали и на церковь не нападали – вели свою пропаганду очень деликатно.

Частенько меня посещало высшее жреческое руководство – верховный Базарган или его помощник Ардашир. Если первый всегда был благодушен, говорил много, цветисто, «растекался мыслию по дереву», то его заместитель высказывался только по делу, очень чётко и продуманно – никаких эмоций, лирических отступлений и прочего.

Но сегодня встреч с духовенством у меня не намечалось, и я посвятил день мирским, так сказать, делам.

Как раз вчера с очередным караваном прибыл Квинтий, и мне очень хотелось его послушать. Я выполнил своё обещание, назначив его первым заместителем Марины, и он отлично показал себя в этой должности. Вообще, торговые дела шли в гору, Марина отдала в распоряжение Квинтия африканское направление и Египет, сама же занялась Китаем и прочим Востоком.

Бумага, производимая на моей полуподпольной фабрике, расходилась на ура и приносила хорошую прибыль, торговля процветала. В нынешнее время торговцам было, с одной стороны, проще – никакого рэкета, кроме налогов в казну, простые и понятные законы, отсутствие тучи различных контролирующих органов и министерств, постоянно издающих всякие, зачастую противоречивые указы. Впрочем, некие полумафиозные организации типа картелей, существовали, я столкнулся с ними ещё в Олисипо, но, во-первых, они действовали довольно мягко, не беспредельничали, а во-вторых, для моего уровня были уже слишком мелкими.

С другой стороны, существовала общая неприязнь к купеческому сословию, как со стороны аристократии, так и народа. Но эта сторона меня также волновала очень мало: прежде всего, я был для всех не купцом, а правителем, ректором провинции. При этом, благодаря своим реформам, правителем популярным и пользующимся доброй репутацией у народа.

Кастул получил полный карт-бланш в организации моей личной гвардии, а также значительные средства на её вооружение и обучение, которое проводилось им и его заместителями строго по образцам Римских легионов в их лучшие времена.

Теперь я приобрёл возможность заняться укреплением острова на случай вторжения с моря. Руководить этим процессом поручил инженеру Феликсу Октавию, которого переманил из Медиолана. Юрист Лар Септимий искусно приводил все мои дела и задумки в соответствие с римскими законами, и не давал мне выйти за их рамки.

Поверженные олигархи стали моими союзниками, народ был вполне доволен своим существованием и не думал бунтовать, жрецы Древних больше занимались созидательной деятельностью, чем религиозной, христианское руководство смирилось с их присутствием, так как открыто против христианства никто не выступал.

Однако вскоре моему благополучию и мирному существованию пришёл конец.

Это случилось снова: война. Аттила напал опять, на этот раз под основной удар попала Западная империя, в которой я находился. Как сообщали источники, причин для начала войны было несколько. Во-первых, сменился император Византии, отказавшийся выплачивать неподъёмную дань, которую обязался платить его предшественник. Во-вторых, конфликт с Западной империей давно нарастал, а теперь Валентиниан поддержал своего восточного коллегу.

Также ходили слухи, что к нападению приложил руку король вандалов Гейзерих. Около двенадцати лет назад он принялся хозяйничать в северной Африке и захватил Карфаген, нанеся тем самым существенный экономический урон Риму. Аэций не смог перебросить туда войска из-за постоянных войн с германцами и непрекращающейся угрозы со стороны гуннов. И сейчас, как я слышал, Гейзерих потратил немалую сумму на то, чтобы подтолкнуть Аттилу к нападению на вестготов, чьё королевство находилось на пути Аттилы в Италию.

Как бы там ни было, в итоге Аттила отправил обоим императорам послание готовить свои дворцы для него, а сам двинул войска вглубь Галлии.

В какой-то момент меня накрыло отчаянье. Только я решил, что достиг своей цели: спокойной и безмятежной жизни в качестве успешного бизнесмена, удачливого политика и доброго семьянина, и так будет продолжаться хотя бы восемь-десять лет. Будущие катаклизмы пройдут где-то там, за пределами моих островных владений, которые я к этому времени окончательно укреплю, и меня не коснутся. Но в пятом веке живут по другим законам, и долгой спокойной жизни в одном и том же безмятежном ритме здесь не существует.

В приемной меня с утра ожидал посланник из столицы: Флавий Аэций шлёт пламенный салют и рассчитывает на то, что я пришлю людей и провизии. Как Верховный главнокомандующий, он собирал все доступные войска и ресурсы.

Ситуация складывалась щекотливая. С одной стороны проигнорировать приказ я не мог, с другой – возможно это и есть последняя война для Рима. Снова меня подводило то, что я почти не знал истории. Очень не хотелось бы отправить свою гвардию на смерть, ещё и накануне падения империи. Ради чего тогда я старался?

В любом случае выходило, что отправить людей и провизию я был обязан, тем более что Кастул засобирался в поход, как только услышал о начале войны. В то же время, в случае если римская армия падёт и Риму наступит конец, моя Сардиния должна удержаться.

В итоге я решил поступить весьма неоднозначно: не отправлять на эту войну толпу необученных рекрутов-ополченцев, а выслать в поход свою элитную гвардию во главе с Кастулом, и самому пойти вместе с ними. Если я увижу, что ситуация плоха, то приму решение увести гвардию. Если же это всё ещё не конец – будет неплохой шанс познакомиться лично с Аэцием. Пока империя жива, такие связи мне очень важны.

Марина мою идею не поддержала.

– Ты сходишь с ума, хочешь быть лучше других! Зачем отправлять полтысячи воинов, когда можно призвать несколько тысяч ополченцев и спокойно отправить их Аэцию, как делают все остальные!

– У меня совсем другие цели, чем у остальных. И я должен там быть, видеть всё своими глазами.

– К чему это мальчишество? Кастул отлично справится без тебя – ты не воин, ты политик, хозяин провинции!

– Я и иду в этот поход не как воин, а как ректор Сардинии!

– Ну да, место ректора как раз в первых рядах его солдат! А провинция и сама собой прекрасно управится!

– Представь себе, управится! Не сама собой, конечно. Здесь остаёшься ты, остаются мои помощники, наши дела идут своим накатанным ходом, только нужно следить за ними, подправлять иногда.

– Всё равно, не вижу смысла в твоём походе. Оставить на меня кроме торговли ещё и управление провинцией, чтобы самому прогуляться ради игры в войнушку? Конечно, гораздо веселее проводить время с друзьями-воинами, чем в надоевшей рутине обычных дел.

– Марина, пойми ты наконец, я еду не развлекаться, мне важно понять многие вещи, которые не видны отсюда. Я же говорил тебе, откуда и как попал сюда. К сожалению, я тогда не интересовался историей, и не знаю, это уже конец Империи, или ещё нет. Но то, что конец этот близок, знаю точно. Я должен сам увидеть и понять, что происходит, как мне быть дальше. Поверь, это действительно очень важно!

– Поступай, как хочешь, – Марина отвернулась и направилась к себе, – я сказала, что думаю об этом, но тебе оно неинтересно.

Кастул, услышав о войне, в свою очередь, наоборот, воодушевился. Я не сказал ему пока что обо всех целях своей экспедиции, но то, что его солдаты выступят против гуннов, оказалось для старого военачальника крайне важно. Моё решение отправиться с ними воспринял философски: хочешь лично поучаствовать в большой войне – штандарт тебе в руки.

Старый легат мыслил совсем другими категориями, и, несмотря на всю нашу дружбу и взаимовыручку, я оставался для него чужаком, «шпаком», как обзывали военные штатских в моё время. И он был фанатичным патриотом Рима, а я – нет. Однажды мы уже поднимали эту тему, и тот разговор я запомнил.

Также по настоянию Кастула я отправился с солдатами по-походному. В доспехах, с оружием, питаясь за общим столом. По словам старого легата, такие вещи положительно влияют на имидж господина. Воины охотнее пойдут за него на смерть, зная, что он также не отсиживается за их спинами.

Ещё один вопрос взаимоотношений в семье, который надо было решать, возник из-за Марка. К своим восьми годам он освоил не только строевую науку и навыки боя в пехотной шеренге, но и отлично умел ездить верхом, а в последнее время под руководством Кастула начал постигать основы тактики и стратегии боя.

Как только стало известно о войне и нашем походе, он совершенно серьёзно собрался идти с нами. Наверное, будь ему лет тринадцать, я бы подумал над подобным вариантом, разумеется, с условием держать его достаточно близко к себе, и в то же время, оберегая от риска реальных сражений. Но в таком возрасте об этом не могло быть и речи.

Я сразу пресёк все его окольные намёки и заявил строго и непреклонно: он остаётся на Сардинии. Тогда маленький хитрец кинулся к Кастулу, но тот вообще не стал вступать с ним в долгие разговоры.

– Легионер Марк Деций! Вы остаётесь на Сардинии, ваша задача – охрана дома и мирного населения. Приказ не обсуждается. Вам всё понятно?

– Так точно, легат Кастул, – глотая слёзы, ответил юный легионер.

Впрочем, вечером старый вояка значительно подсластил горькую пилюлю своему маленькому другу: объяснил ему всю важность серьёзной охраны дома, ведь даже хромой Петроний упросил взять его с собой – лучше смерть в бою, чем ещё долгие годы прозябания. В подтверждение своих слов Кастул подарил Марку настоящий, короткий боевой меч-гладий из кованой стали на кожаной портупее-перевязи, которым мальчик неимоверно гордился.

Таким образом, все вопросы оказались решенными, и мы стали готовиться к походу.

Сборы прошли быстро. Аэций недвусмысленно дал понять, что никаких промедлений быть не может, а моим солдатам, которые постоянно находились в боевой готовности, нужно было не больше одного дня, и то, скорее на прощание с семьями. Дольше собирался я сам. Дотошно составлял ценные указания на время моего отсутствия, списки дел и прочее. Кузнецы активно ковали новое вооружение, оставшиеся солдаты должны были провести подготовку местного населения на случай, если придется обороняться всеми силами.

В конце мая мы выдвинулись из Сардинии. Прибыв морем в порт, который потом будет называться Марсель, поспешили вглубь материка для того, чтобы соединиться с основными силами Аэция. Командовал теперь Кастул. Всего мы вели пять сотен легионеров и около сотни вспомогательных войск, в которые входили лучники и кавалерия. Мы с Кастулом также двигались верхом на лошадях.

Двое суток все провели на марше, делая редкие привалы и спав всего по несколько часов. На третьи сутки впереди показался арьергард римской армии. Оба войска выслали всадников, которые подтвердили статус и полномочия каждой стороны, после чего мы смогли присоединиться к основным силам. Остановку из-за нас делать не стали, и мы сразу продолжили путь, уже сообща.

Во время пути я стал осматривать тех воинов, к которым мы присоединились. Разношёрстное войско состояло в основном, по словам Кастула, из различных варварских отрядов. Франки, сарматы, арморицианы, литицианы, бургундионы, саксоны, рипариолы, а также брионы. Флавий Аэций, командовавший армией, был не столько тактиком, сколько дипломатом. Не имея ресурсов для содержания мощной регулярной армии, он собрал под своё начало множество племён, вождей которых убедил в необходимости дать отпор гуннам.

Другая часть армии состояла в основном из ополчения, собранного с римских провинций. Они мало отличались от варварских отрядов по своему вооружению и обмундированию. У кого-то была кольчуга, кто-то имел нечто вроде доспеха из кожи, или плотной ткани, а кто-то шел и вовсе в одной рубахе. С оружием дела обстояли схожим образом. Мои легионеры, вышагивающие ровным строем в полной амуниции, настолько резко выделялись на фоне остальных, что то и дело ловили на себе оценивающие взгляды.

Не оставляла назойливая мысль, что на первом же привале нас постараются обчистить. Мы выглядели, словно мажоры с последними моделями айфонов, зашедшие на район местных гопников. Прошло больше десяти лет с момента моего прибытия в этот мир, я многого добился, стал влиятельнейшим торговцем Средиземноморья, ректором Сардинии, имел личную армию из шести сотен подготовленных и вооруженных солдат, а в голове всё выстраивался тот же сценарий, что и в начале: ограбят, убьют.

На первом же привале ко мне подошёл невысокий мужчина, одетый хоть и по-походному, но весьма дорого. Держался он также с достоинством, ощущалась привычка постоянно иметь дело с высокопоставленными людьми.

– Алексиос Деций, я полагаю? – обратился он ко мне и, получив утвердительный ответ, продолжил. – Главнокомандующий Флавий Аэций желает видеть вас у себя.

Вот это поворот. Я столько времени думал над тем, как во время похода найти возможность пообщаться с ним, а тут вот такое предложение прямо сходу.

Мужчина по-прежнему ожидал ответа.

– Да, конечно, ведите.

Теперь уже мне становилось любопытно, зачем я понадобился столь высокопоставленной персоне. Мы прошли сквозь ряды отдыхающих воинов практически в самый центр лагеря. Там уже стоял натянутый тент, под которым располагался деревянный стол с едой и питьём, а также два стула. За одним из них сидел человек лет шестидесяти на вид. Среднего роста, полноватый, с небольшими глазами и добродушным выражением лица. Да уж, не таким я представлял себе фактического правителя Западной римской Империи. Хотя, впрочем, ошибаться насчёт внешности других людей уже стало входить у меня в привычку.

– Ректор Сардинии Алексиос Деций к вашим услугам, – я отсалютовал по-римски.

Аэций молча кивнул мне в ответ и указал рукой на второй стул. Я принял приглашение, однако слегка отодвинул стул вбок, чтобы нас перестал разделять стол. Старый трюк из XXI века: никогда не садись через стол с потенциальным партнёром, дабы не создавать преграду между вами.

– Я очень рад наконец-то познакомиться с вами лично, господин Деций, – голос Флавия лился мягко и бархатисто, размеренно и очень спокойно.

– Правда? – я удивлённо приподнял бровь.

– Безусловно, – продолжил главнокомандующий всё тем же мягким голосом, – это же вы обращались ко мне за помощью совсем недавно через моего давнего друга Тита Помпея.

Аэций отпил вина, не отрывая взгляд, от которого становилось не по себе. Чего он хочет от меня?

– Да, и я крайне признателен вам за оказанную поддержку. С вашей помощью мне удалось далеко продвинуться в осуществлении моих планов, регион вскоре расцветёт так, как никогда до этого.

– И я надеюсь, что вы окажетесь правы, Алексиос. Вы зашли в политику довольно резко и уверенно, мне нравятся такие люди, однако те, кто столь быстро взлетают, рискуют так же быстро упасть.

– Обычно это происходит с теми, кто не умеет выбирать сторону, – мне становилось понятно, куда он клонит.

– Я очень надеюсь, что вы сможете держаться правильного курса и быть столь же рассудительными, как сейчас. В наше время редко кому удается сделать столь блестящую карьеру в такой короткий срок, не разочаруйте меня.

Я хотел было ответить, но Аэций остановил меня жестом.

– Первым делом я хотел бы узнать, почему ректор одной из богатейших провинций, которому я оказал личное покровительство, привёл с собой лишь шесть сотен человек, когда я обратился к нему?

В горле пересохло. Теперь всё зависело от того, разделит ли Аэций мои идеи.

– Прошу простить меня за возможную дерзость, однако хочу заметить, что я привёл не просто шестьсот человек, а шесть сотен профессиональных и полностью экипированных солдат. Используя власть, полученную с вашей помощью, я развернул не только производство различных товаров, но и центр подготовки легионеров, которых я и привёл по вашему зову.

– Похвально, похвально, – Флавий несколько раз кивнул головой, при этом продолжая смотреть всё так же холодно и отстраненно, – однако известно ли вам, что Аттила ведёт с собой десятки, если не сотни тысяч воинов. Мне нужна армия, чтобы остановить их, а не маленькая кучка профессионалов.

– Уверяю вас, – я посмотрел ему в глаза, – эти люди сто́ят на поле боя гораздо больше, чем толпа ополченцев, пусть и в несколько раз большая. Я знаю это, потому что им уже доводилось сталкиваться с врагом. Костяк этого войска – моя личная гвардия, с которой мы прошли многое, я сражался в их рядах, получал ранения наравне с ними. Они были со мной в Олисипо, в Византии, на Сардинии, я могу положиться на них, как на самого себя, а они без раздумий выполнят любой мой приказ! И для того, чтобы мои слова не выглядели пустой болтовнёй, смиренно прошу вас пройти со мной и убедиться во всём собственными глазами. Если и после смотра вы не измените своего мнения, я сниму с себя полномочия ректора.

– Смелое заявление, – Аэций, как мне показалось, даже несколько уважительно покачал головой, – после него у меня появилось настоящее любопытство. Пойдёмте, Алексиос, теперь я хочу увидеть ваших воинов, которых вы так нахваливаете.

С этими словами он поднялся из-за стола, я последовал его примеру. Довольно бодрым шагом, который совершенно не соответствовал его фигуре, главнокомандующий римской армии и фактический правитель всей Империи направился в дальний конец стоянки, где располагались мои легионеры. За ним последовала его свита и я, прикидывающий в уме, стоит ли начинать молиться Древним богам уже сейчас. Возможно, права была Марина, когда советовала просто отправить сюда ополченцев, как все нормальные ректоры других провинций. Теперь всё зависело от того, впечатлит ли моя гвардия этого непростого человека.

Вскоре мы добрались до участка, где приведённые мной легионеры располагались на привал. Остальные участники похода разместились на некотором отдалении. Являлось это самостоятельным решением, или уже успел поработать Кастул, было неясно. В любом случае лишнее пространство оказалось весьма кстати.

– Построиться для смотра войск! – скомандовал я Кастулу, который вышел к нам навстречу. Старый легат мгновенно оценил обстановку и понял мои намерения. Сразу зазвучали команды, передающиеся по цепочке, и прямо на наших глазах лагерь преобразился. Во мгновение ока легионеры подхватили своё обмундирование и выстроились идеально ровными шеренгами, справа построились лучники, последними встали кавалеристы. Кастул торжественно вышел вперёд и отрапортовал о готовности. Я украдкой глянул в сторону Аэция, однако по его лицу невозможно было понять впечатлен он подобной демонстрацией, или нет. Римский главнокомандующий медленно прошёл вдоль рядов, осматривая вытянувшихся по струнке солдат.

– Что же, – произнёс, наконец, он, подойдя ко мне, – стоит признать, что уровень вооружения действительно впечатляет, как и дисциплина. Подобное нынче можно увидеть разве что в рядах преторианской гвардии. Однако повторюсь, сейчас мне нужно большое войско, способное дать отпор Аттиле.

– Прошу понять меня правильно, я выслал в помощь лучшие подготовленные части. Будь у меня больше времени, я смог бы отправить втрое больше людей, однако гунны, своим нападением, не позволили мне закончить подготовку. Поэтому я выслал к вам всех имеющихся в данный момент солдат, а также прибыл сам. Мои легионеры экипированы и натренированы в лучших римских традициях, они способны сдерживать превосходящие силы противника там, где это необходимо, продавить оборону противника, либо выступить в качестве резервных сил, прикрыв собой ставку командования.

– Вы умеете себя преподнести, – Аэций позволил себе слегка улыбнуться, – пока что я принимаю ваш вклад, однако окончательный ответ дам после того, как увижу ваших людей в действии.

С этими словами он, вместе со свитой, удалился обратно, оставив нас одних. Кастул подозвал Агенора, который из опциона, которым он вступил в мою гвардию в Олисипо, вырос до центуриона и выполнял обязанности личного помощника Кастула.

– Смотр окончен, организуй людям питание как можно быстрее, вскоре выдвигаемся дальше, а нас ждать не станут.

Агенор кинулся выполнять поручение, а Кастул повернулся ко мне.

– Не переживай, Алексиос, наши легионеры определённо произвели впечатление на Аэция. Он никогда не показал бы своего восхищения в подобной ситуации, тем более при всех остальных, однако эти солдаты совершенно точно запали ему в душу. Вот увидишь, он ещё позовёт тебя.

Я поблагодарил своего друга и отправился к остальным, надеясь успеть поесть перед выходом.

Поход оказался долгим. Огромная армия, собранная Аэцием продвигалась вглубь Галлии, на месте которой в моём времени располагалась Франция. То и дело мы встречали бегущих от войны жителей, которые рассказывали о чудовищных разрушениях, учинённых Аттилой. Были разрушены многие города, убиты и угнаны в рабство жители, замучены и казнены служители храмов. И я двигался всему этому навстречу.

Всё чаще меня одолевали тяжёлые мысли о том, что я зря отправился на эту войну, и мне не с кем было поделиться этим, обсудить. Кастула быстро нашли его бывшие сослуживцы, которые, в отличие от Аэция, не скрывали своего восхищения относительно уровня солдат, которых мы привели. Это были такие же старые офицеры римской армии, с которыми мой друг прошел не одно сражение. Здесь, в этом военном походе, Кастул вновь окунулся в родную ему среду, ощущая себя в ней, словно рыба в воде.

Почти всё время он теперь проводил в компании своих военных друзей. Они вспоминали былые деньки, старые походы, вместе обсуждали предстоящее сражение, во время стоянок многие просили осмотреть наших легионеров, устраивали целые консилиумы, обсуждая те или иные нюансы подготовки, важно кивая головами и иногда слегка споря по каким-то вопросам.

Первое время я крутился в их компании, но вскоре и для меня, и для них стало понятно, что я там лишний. Это свой закрытый мир, в котором мне, гражданскому, делать было нечего. Иногда ко мне присоединялся Агенор. Хотя и занимавший положение центуриона, официально он всё ещё оставался опционом, так что время от времени ему тоже становилось тесно в компании старых офицеров, и он приходил навестить меня. Но большую часть времени я проводил один.

В один из дней навстречу нам, вместо привычных мирных жителей, бегущих от войны, вышло два десятка хорошо вооруженных и рослых людей, очевидно варваров. Я подъехал к ним позже, но со слов Агенора, который успел раньше и слышал начало их рассказа, они пришли с севера, переплыв море и пройдя много дней по суше сюда, на юг. Когда по просьбе офицеров они принялись уточнять, где именно находятся их земли, я понял, что они из Скандинавии. Предки тех, кого я знал как викингов.

Они говорили на одном из германских диалектов, который я не понимал, но несколько человек из их группы вполне сносно изъяснялись на латыни. По их словам, они не первый раз путешествовали в земли Империи и успели выучиться языку, планируя вести торговлю с римлянами и, вероятно, осесть здесь, если будет возможность получить в пользование плодородные земли. Я было подумал о том, чтобы пригласить их к себе, однако вовремя сообразил, что в отличие от земледельцев и ремесленников, которых я привлекал на Сардинию, это были воины, причём своенравные. Дух викингов ощущался уже сейчас. От них скорее будут проблемы, чем польза.

По словам старшего из них, Торвара, целью отряда было разведать ситуацию на материке, поскольку их вождя беспокоит столь стремительная экспансия Аттилы, однако они не предполагали, что всё настолько плохо. Гунны, продвигаясь вглубь Галлии, попросту отрезали скандинавским воинам путь обратно, поэтому Торвар решил повести своих людей на юг, в надежде встретить армию римлян. С нашей помощью он планирует пробраться к кораблю, на котором они приплыли, а пока хочет двигаться вместе с нами. Противиться этому, естественно, никто не стал.

Остаток дня после недолгого, но глубокого сна я провёл на ногах, обойдя со своими новыми знакомыми большую часть лагеря. В военном деле они понимали действительно хорошо. По словам Брунхильды, их компания часто предлагала свои услуги различным правителям и выступала в роли наёмников. Все воины были хорошо обучены, прошли множество сражений. Сама Брунхильда оказалась самой младшей в группе. Остальным воинам было около сорока лет, а ей едва исполнилось тридцать.

Сейчас их группа выполняла разведывательную миссию, однако в лагере все они чувствовали себя прекрасно. Проведя экскурсию и убедив, что подготовка войск для битвы и правда дело не быстрое, компания вновь пригласила меня к себе. Отказываться я не стал, всё лучше, чем скучать одному.

В этот раз пили немного – впереди тяжёлое сражение, да и запасы мёда не бесконечны. Поэтому, после пары кружек и плотного ужина, мы расположились у костра. Торвар рассказывал о прошлых военных походах, в которых они участвовали, остальные иногда добавляли что-то от себя. Компания воевала в армиях местных конунгов, нанималась выполнять особые поручения германских вождей, путешествовала в Рим и Константинополь, некоторые добирались до восточных земель.

Вскоре рассказы окончились. Мы посидели некоторое время в тишине, а затем один из воинов, которого звали Эйрик, стал петь. Очень необычно и по-своему красиво. Пел на своём языке, поэтому слов мне было не разобрать. Остальные молча смотрели на огонь, пока песня лилась вокруг них.

Брунхильда подошла ко мне и села рядом.

– Он поёт о предстоящем конце света, – сказала она, не отрывая взгляд от Эйрика, – чудовищный волк Фенрир освободится от своих пут и выйдет на волю, его сыновья схватят и проглотят солнце и месяц, из глубин всплывёт мировой змей Ёрмунганд, море выйдет из берегов. Огненный великан Сурт с пылающим мечом выжжет землю, повелительница загробного царства Хель и бог лжи и обмана Локи примкнут к великанам. Из Хельхейма приплывёт корабль мертвецов Нагльфар, а войско сынов Муспельхейма проскачет по радужному мосту Биврёст.

Боги соберутся вместе и пойдут в бой против сил Тьмы. Бог-всеотец О́дин сразится с Фенриром и погибнет в этой битве, однако сам Фенрир будет сражён сыном Одина Видаром. Тор будет биться со змеем Ёрмунгандом, победит его, однако и сам погибнет от яда. Многие боги падут в этой битве, которой не будет ни конца, ни края. В конце концов, когда огненный великан Сурт увидит что битве нет конца, он обрушит на землю всю мощь подвластного ему огня, уничтожив всё живое.

Эйрик закончил петь, вокруг костра воцарилась тишина.

– И что же будет потом? – решился я спросить.

– За гибелью мира последует его возрождение, – ответил мне Торвар, – в центре Асгарда, на месте, где раньше была долина Идаволл поселятся сыновья Одина – Видар и Вали, а также сыновья Тора – Магни и Моди. Возвратятся из царства мёртвых и примирятся между собой Бальдр и его невольный убийца – слепой бог Хёд. Выживут, укрывшись в роще Ходдмимир, два человека, мужчина и женщина – Лив и Ливтрасир, которые вновь дадут начало новому человеческому роду.

– Вы считаете что этот Рагнарёк уже начинается?

– Нет, – Торвар улыбнулся, посмотрев на меня, – Атилла страшен, но до Фенрира ему далеко. А ваши полководцы тоже не тянут на роль Тора и Одина. Всё происходящее напомнило нам об этой легенде, но будь спокоен, ярл Алексий, конец света ещё не наступает.

Несмотря на усталость, я потом ещё долго не мог сомкнуть глаз. Мне опять вспоминался Максим Викторович (настоящий, а не тот, что теперь приходит ко мне в снах), который рассказывал о смешении культур. О том, как древние индоевропейские верования разошлись по миру, меняя свою форму, дополняясь новыми подробностями превращаясь в известные нам религии.

Скандинавы, которых я встретил, сегодня пели песнь о Рагнарёке. О том, как конец света выглядел в их мифологии, однако они не опасаются того, что он настал, поскольку происходящее не подходит под их описание. Но вдруг это он? Вдруг именно так он и был описан, а затем уже оброс фантастическими подробностями, которые сегодня прозвучали?

Возможно, это и есть Рагнарёк, конец существующего мира, который сгорит в пламени хаоса и войны, а затем возродится уже в том виде, в котором я знал его до безумного путешествия сквозь века. Наконец, одолеваемый тревожными мыслями, я уснул тяжёлым и беспокойным сном.

Наутро, однако, пришлось спешно вставать, сворачивать лагерь и вновь отправляться в поход, поскольку Аттила отступил, и Флавий Аэций отправился за ним. К нам также присоединились аланы, под командованием короля Сангибара. Следующие дни прошли в постоянных маршах: отступления, манёвры, обманные ходы. Два огромных войска искали возможность подловить друг друга.

Армия Аттилы состояла преимущественно из кавалерии, он был силён на открытых пространствах, но слаб на ограниченных. У нас же наоборот, несмотря на то, что римская армия сильно поменялась за последние столетия, ставка по-прежнему была на пехоту. Оба военачальника отлично знали сильные и слабые стороны не только армий, но и друг друга. Как оказалось, Флавий Аэций провел юность и молодость в качестве заложника у гуннов и других варварских королей.

Практика обмена заложниками являлась распространённой в это время. Знатные римские дома отдавали своих отпрысков варварским королям, а те, в свою очередь, передавали в Рим свою молодую родню. Тем самым, стороны дополнительно скрепляли мирные обязательства друг перед другом. Заложники состояли при дворах, часто обзаводились различными связями и многое узнавали о тех, у кого жили.

То же самое произошло и с Флавием Аэцием. Говорят, что пока он в молодости находился у гуннов, с тогда ещё юным Аттилой они даже дружили. Со временем, когда Аэций вернулся домой, именно благодаря гуннам он смог добиться столь блестящих успехов, расправляясь с врагами Рима, включая вестготов. Тех самых, вместе с которыми он теперь шёл воевать против Аттилы.

Сначала мне было диковато слышать о том, как вчерашние враги объединялись против бывших друзей. Не то, что просвещённый XXI век! На этих мыслях я иронично усмехнулся, вспомнив взаимоотношения партнёров и конкурентов по бизнесу. Такой же гадюшник, только масштабом поменьше.

В конце концов, эта гонка закончилась. Наш авангард нагнал один из вражеских отрядов, следовавших в хвосте гуннской армии, и вступил с ними в сражение. К моменту, когда подоспели наши основные силы, битва закончилась, противник отступил. Аттила не выслал к ним подкрепление, и вскоре стало ясно почему. Он, вместе с основной армией отошёл дальше и занял позицию на весьма просторном поле, размеры которого позволяли ему в полной мере использовать преимущество своей многочисленной кавалерии.

От нашего местоположения к этому полю вели две дороги: одна прямая, между двумя небольшими лесами, по которой и прошло войско Аттилы, а вторая в обход справа. Она вела к небольшому холму, который в данный момент занял небольшой вражеский отряд.

Аэций разделил своё войско. Вестготы, во главе с королём Теодорихом и его сыном Торисмундом, отправились направо, на холм, а римляне с аланами пошли прямо.

Двигались неспешно, очевидно давая время вестготам обогнуть лес и выйти к холму быстрее нас. Наконец, выйдя на место, где нам предстояло сразиться, мы увидели врага, уже занявшего позиции по другую сторону поля. Со стороны холма к ним спешно мчался конный отряд, который Аттила оставлял там. Очевидно, завидев вестготов, они поспешили обратно, даже не вступив в сражение. Всё указывало на то, что Аттила загоняет нас в свою ловушку.

Затрубил рог, и наша армия принялась развертываться. Я не очень понимал принципа, по которому всё происходило, поэтому, найдя взглядом своих скандинавских знакомых, встал около них, и мы вместе стали наблюдать за построением.

Наконец, когда развертывание завершилось, я увидел общую картину. На левом фланге разместились войска римлян, далее по центру встали недавно присоединившиеся аланы, правый фланг заняли вестготы, спустившиеся с холма.

– Смотри-ка, старый король спустился, а его сына Торисмунда не видать, – прокомментировал Торвар, – значит на холме ещё остались скрытые резервы, которые он возглавляет. Логичный ход.

– Да, наверное, – рассеянно кивнул я в ответ. Было страшновато и мне не особо удавалось сохранить ясность ума.

Мы оказались позади основной линии войск, рядом со ставкой Аэция. Позади нас стояли конные отряды, которые тот, очевидно, оставил в резерве. Чтобы не путаться под ногами, я направился в сторону командного пункта, остальные последовали за мной.

– Стоять! – рявкнул телохранитель, когда мы приблизились. – Куда направляетесь, почему не в строю?

– Спокойно, легионер, – голос Аэция даже сейчас, накануне грандиозного сражения, оставался мягким и как будто слегка ленивым, – это ректор Алексиос, пусть пройдёт.

– Благодарю, – кивнул я в ответ, – в гуще сражения от меня мало проку.

– А вы, – обратился он к скандинавам, – те самые разведчики с севера, о которых мне говорили?

Торвар и остальные поклонились в ответ.

– Хорошо, постойте пока здесь и не мешайте, – когда сражение окончится, вы сможете пройти к своему кораблю и, вернувшись домой, рассказать вашим королям о том, что видели.

На этих словах Аэций отвернулся и продолжил давать распоряжения относительно построений.

Я поискал глазами Кастула и своих легионеров. Сначала забеспокоился, что в этом огромном войске не увижу их, и уже начал было корить себя за то, что сразу не проследил за тем, чтобы они не оказались в самой гуще. Однако вскоре обнаружил их совсем недалеко. Хитрый Аэций расположил мою гвардию поближе к себе, очевидно рассчитывая, что в случае чего они смогут прикрыть его ставку. Значит, оценил их уровень, несмотря на показной скептицизм!

Тем временем на той стороне поля зазвучал рог и ему вторил гул голосов. Аттила повёл свои войска в атаку, сражение началось.

В отличие от своего римского оппонента и бывшего товарища, Аттила расположил гуннов, свои лучшие войска, полностью состоящие из кавалерии, в центре войска, оставив союзников по флангам. Доведя армию до середины поля, гуннская кавалерия во главе с Аттилой отделилась и помчалась вперёд на наши ряды. Стремительно преодолев оставшееся расстояние, они со всего размаха ударились в наш центр. Воздух вокруг буквально взорвался: лязг мечей, топот и ржание лошадей, крики воинов с обеих сторон.

В моём времени такие сражения часто изображались в кино. Там воины бились друг с другом, отдавали громкие команды, иногда разговаривали, а порой, режиссёры даже позволяли герою в какой-то момент неспешно оглядеть происходящее вокруг себя, или поплакать над телом убитого товарища. Только что я убедился в том, насколько глупо выглядели такие кадры. В реальности это больше напоминало гигантскую мясорубку, в которой даже я, находившийся в стороне, ничего не мог разобрать.

Аланы, по которым пришелся удар гуннской кавалерии, принялись спешно отступать. Я вспомнил замечание Кастула о том, что Аэций не очень-то доверял их королю, очевидно из-за этого он и разместил его войска по центру между собой и вестготами Теодориха. Аттила, в итоге, ударил своими лучшими частями по нашему самому слабому духом союзнику.

Аланы спешно покидали позиции и бежали назад, открывая огромную брешь прямо по центру и разделяя римлян с вестготами.

Отбросив аланов назад, гунны не стали проходить дальше, дабы не оказаться в тисках. Вместо этого, их конница стала равномерно растекаться по нашим флангам, осыпая стоявших там солдат градом стрел. Поразительно, до чего слаженно они действовали! Если так и дальше будет продолжаться, вскоре от нашей армии ничего не останется.

Я тревожно посмотрел в сторону Аэция. От ленивого и полусонного взгляда главнокомандующего не осталось и следа. Сейчас там стоял не хитрый политик, а опытный стратег, оценивающий происходящее. Взгляд римлянина был сосредоточен, однако ни паники, ни отчаяния в его глазах не читалось. Что же, видимо пока что у него всё под контролем. Я надеюсь…

Тем временем, гунны продолжали осыпать наши войска стрелами, плавно двигаясь вдоль рядов от центра к краям. Однако вопреки моим первоначальным опасениям, этот маневр хоть и выглядел впечатляюще, но сильного вреда не нанёс. Воздвигнув стену щитов, оба фланга выстояли под обстрелом, не понеся серьезных потерь. Мои гвардейцы и вовсе выстроились черепахой, полностью укрывшись за своими огромными щитами.

Более того, гуннам ответили наши вторые ряды, состоявшие в основном из стрелков. Укрывшись за первыми рядами щитоносцев, они принялись поливать стрелами и копьями гуннов, которые, сидя на лошадях, оказались более уязвимы к обстрелу. Много воинов рухнуло с коней, и гуннская кавалерия спешно отступила назад.

И всё же первый раунд остался за Аттилой. Наш центр по-прежнему пустовал, а с поля уже надвигалась первая линия союзников гуннов.

Вестготы, стоявшие справа, приняли на себя удар своих восточных родичей остготов. Практически многие воины, находившиеся по разные стороны баррикады, могли приходиться друг другу дальними родственниками, однако сейчас они являлись смертельными врагами. А завтра они могут опять стать союзниками…

Первыми ударили конные войска, следом за ними, практически сразу, ворвалась пехота. Вестготы вначале дрогнули, но когда натиск кавалерии спал, быстро укрепили строй, завязалась жестокое сражение.

Левому флангу, где сражалась римская армия и мои легионеры, достались гепиды, а также более мелкие племена. С огнём в безумных глазах, сотрясая воздух боевым кличем, они врезались в наши ряды, также пустив вперёд кавалерию, которая с наскока начала теснить римлян. И вот здесь я увидел, на что способна моя гвардия. Тот участок, который они прикрывали, не отступил под сумасшедшим натиском врага ни на шаг. Сомкнув свои громадные щиты, они выстроились так, что конница словно въехала на трамплин, погасив всю энергию, взятую при разбеге.

Задние ряды всадников стали давить на передние, а те, в свою очередь, полностью потеряв и рассыпав строй, подставили себя под удар. В ход пошли мечи и вскоре мои легионеры уже создали впереди себя небольшую гору из трупов вражеских всадников. Тем временем выровнялись остальные ряды, и наш левый фланг единым строем встретил атаку вражеской пехоты.

Во время конной атаки я покосился на Флавия Аэция, верховный главнокомандующий восхищённо покачал головой и повернулся ко мне.

– Признаю, Алексиос, ваши легионеры действительно впечатляют.

Я довольно улыбнулся. Несмотря на весь происходивший вокруг ужас, я не мог не гордиться своей гвардией, она действительно была великолепна.

Рассвет тускло озарил поле битвы. Вчера ночью в кромешной темноте мы с трудом нашли дорогу к лагерю и только сейчас, с рассветом смогли вернуться, чтобы поискать тяжелораненых и подвести итоги сражения.

Больше всего пострадали аланы и вестготы, которым довелось испытать на себе всю мощь гуннской кавалерии. Те, кто сражались на левом фланге, отделались сравнительно меньшими потерями. Из моих легионеров погибшими и тяжелоранеными насчитали около полутора сотен человек. Не пережили эту схватку мой верный Агенор и хромой Петроний.

Их потерю я ощущал особенно тяжело, за все долгие годы я привык к ним. Агенору, который был моложе Кастула, я планировал доверить впоследствии все вопросы армии. Он быстро ухватывал суть идей, введённых престарелым легатом, проникался ими, а также отличался потрясающей преданностью. Его смерть стала во всех смыслах тяжёлым испытанием для меня.

Раздав необходимые распоряжения, я отправился на поиски скандинавов. С того момента, как они ворвались в сражение, закрыв собой брешь, созданную гуннами, я более их не видел.

Довольно скоро я обнаружил тех, кто остался от их отряда. Всего выжило около десяти человек, некоторые из которых имели лёгкие ранения, остальным повезло меньше. Среди распростертых на земле тел, я узнал здоровяка Гуннара, и воительницу Брунхильду. Практически все, с кем я успел подружиться. Из моих знакомых выжил только вождь отряда Торвар. Завидев меня, он грустно улыбнулся.

– Привет тебе, ярл Алексий.

– И тебе привет, – кивнул в ответ я, – у тебя много потерь, как я погляжу.

– Да, они достойно сражались и теперь направляются в Вальхаллу. Пару человек ещё живы, но это ненадолго, раны слишком серьёзные.

– Кто именно? – переспросил я.

– Хрольф и Брунхильда. Мы поможем им отправиться в последний путь, после чего поспешим на корабль. Конунг Олаф должен скорее узнать, что здесь произошло.

– Поможете отправиться в последний путь? – я начал догадываться, что имел в виду мой собеседник.

– Да, ярл Алексий, ты верно всё понял. Такие тяжёлые ранения уже не излечить, они в любом случае не переживут дорогу домой. Смерть от ножа поможет им попасть в чертоги Одина, они храбро сражались и заслужили это.

Меня взяли сомнения. С одной стороны лезть в чужие обычаи было глупо, а с другой, мне, как человеку, воспитанному моралью XXI столетия, была невыносима мысль, что тех, за чью жизнь ещё можно побороться, убьют свои же ради суеверного ритуала. И это была не мысль атеиста. Я уже знал богов, которым поклонялись эти люди и совершенно точно понимал, что им совершенно наплевать, как умрёт человек. Никакой Вальхаллы им не светит.

– Ты уверен, что их невозможно спасти? В моём войске есть прекрасные полевые лекари, позволь им осмотреть ваших раненых.

– Спасибо, ярл Алексий, я буду благодарен, если твои лекари осмотрят нас. Впереди долгая дорога и это нам не помешает. Но насчёт этих двоих – поверь, я прошёл множество сражений и знаю, как выглядят те, кому уже не помочь.

Я поспешил к своим легионерам. Помимо упрямства, вызванного гуманизмом, я руководствовался и другими причинами. Несмотря на то, что каких-либо специальных навыков и знаний, отличающих меня, как человека другой эпохи, у меня не было, всё-таки кое-что мне удалось вспомнить. Это произошло много лет назад, когда мы высадились в Греции после бегства из Олисипо. Увидев тогда работу местных докторов, до меня дошло, что в этом времени понятия не имеют о микробах, бактериях и прочем.

Объяснять это всё я не стал, тем более сам плавал в данных вопросах, но понятие стерильности, гигиены и обеззараживания при лечении я твёрдо вбил в голову всем медикам, кто работал у меня. Кроме того все, кто занимались медициной, были за мой счёт отправлены в лучшие библиотеки из тех, что сохранились на сегодняшний день. А их всё ещё было очень много. Медицина для меня, как человека остро опасающегося сгинуть здесь от её нехватки, всегда была приоритетом. Поэтому уровень смертности от ран среди моих людей был значительно ниже.

Полевые врачи как раз занимались нашими ранеными, Легат стоял здесь же, следя за порядком.

– Кастул, мне нужен один из лекарей, лучший, который у нас есть.

Легат озадаченно посмотрел на меня.

– Не спрашивай, просто назначь лучшего. Я должен оказать помощь кое-кому.

– Не забывай о том, что многим нашим людям тоже помощь нужна, – скривился он, однако противиться не стал. Подозвав одного из докторов по имени Люций, он передал его мне.

– Господину нужна твоя помощь. Отправляйся с ним, сделай, что он скажет, и немедленно возвращайся, у нас ещё много работы.

Люций кивнул, взял сумку с инструментами и последовал за мной. Скандинавские воины оставались на том же месте.

– Эти двое, – я указал на лежавших воинов, – тяжело ранены, есть вероятность, что они не перенесут дорогу. Мне нужно твоё мнение. После осмотри остальных и окажи необходимую помощь.

Люций склонился над Хрольфом и принялся осматривать раны. Выглядели они, надо сказать, страшно. Очевидно, доблестный воин, получив первые ранения, продолжил сражаться, отчего прежде, чем свалиться на землю, он принял ещё множество ударов.

Наконец, лекарь поднял голову и покачал головой.

– Боюсь, что ему действительно не помочь. Поражены важные органы, удивительно как он ещё держится, но даже будь мы сейчас дома, нам не удалось бы его спасти.

– Как я и говорил, – вздохнул Торвар, – сам видишь, ярл Алексий, моих друзей ждёт Вальхалла. Я благодарен тебе за помощь и за то, что попытался спасти их, однако…

– Погодите, – перебил его Люций, – кажется ей ещё можно помочь.

Мы оба разом повернулись к доктору.

– Ранение серьёзное, – пояснил он, – однако важные органы вроде не задеты. Она потеряла много крови, также в ближайшее время может начаться заражение, следует обеззаразить раны.

– Что сделать? – переспросил Торвар.

Я вздохнул, расклад получался невесёлый. Брунхильду ещё, вероятно, можно было спасти, однако это смогут сделать только мои доктора.

– Торвар, мы не сможем тебе провести базовый курс ле́карства. Просто поверь, мои люди много лет учились в лучших местах на свете, где учат лекарей. Думаю, они смогут спасти Брунхильду, но её придётся оставить у нас. Дорогу с вами она вряд ли переживёт.

Вожак посмотрел на меня не очень добрым взглядом. Затем повернулся к своим воинам, и они принялись долго обсуждать что-то на своём языке. Я терпеливо ждал, а Люций, тем временем, обрабатывал раны девушки. Молодец, парень, не теряет время, делает свою работу несмотря ни на что.

Наконец совещание закончилось, Торвар повернулся ко мне.

– Мы доверимся тебе, ярл Алексий. За время нашего похода ты понравился нам, и мои воины считают, что могут доверить тебе судьбу нашей подруги. Однако поклянись – если ты увидишь, что ей уже не помочь, то сам отправишь её в последний путь.

– Клянусь, – кивнул я, – однако надеюсь, что до этого не дойдёт.

Вскоре скандинавские воины похоронили своих павших собратьев, после чего распрощались и отправились в дорогу. Люций обработал их раны, я позаботился о том, чтобы им хватило провизии, а также ещё раз заверил, что прослежу за судьбой Брунхильды.

Далее я вверил её докторам и отправился на экстренное совещание, собранное Аэцием. На нём собрались вожди всех племён, примкнувших к нам, а также король Сангибар и молодой Торисмунд, сын павшего короля вестготов Теодориха. Я, хоть и не был вождём или королём, а всего лишь ректором провинции, попал туда как начальник лучшего отряда воинов.

Ситуация складывалась такая: Аттила после сражения отступил в свой лагерь, выстроил вокруг него укрепления из телег и засел в своей импровизированной крепости, из которой постоянно доносились шум, лязганье мечей, звуки трубящих рогов и прочая активность. Однако наружу оттуда никто не показывался, что навело военачальников на мысль, что дела у вождя гуннов плохи и, скорее всего, это уже его поражение.

Можно было постараться добить его, осадив лагерь и вынудив предпринять какие-то действия, однако время не играло нам на пользу. Теодорих мёртв, армия признала Торисмунда королём, однако дома оставались его братья, которые могли узурпировать власть в его отсутствие. Ему следовало как можно скорее отправляться домой и утверждать там своё право на корону. По крайней мере так настаивал Флавий Аэций.

Как мне показалось, он вновь превратился в ловкого дипломата, и его беспокоила не столько судьба Торисмунда, сколько то, что если сейчас добить Аттилу, вестготы вновь могут стать врагами Рима и больше не будет третьей стороны, которая могла бы их сдерживать. Поэтому хитрый политик всеми силами убеждал юного короля немедля собирать войско и спешить домой. В конце концов, решение было принято и Торисмунд, попрощавшись со всеми, собрал свою армию и отправился домой. Также отбыл Сангибар со своими аланами. На мой вопрос про то, можем ли и мы отправляться, Аэций ответил отрицательно.

– Пока рано об этом говорить. Я не планирую далее сражаться с Аттилой, однако и распустить армию ещё не готов. Поэтому твоих людей отпустить не смогу.

Я кивнул в ответ.

– Понимаю, тогда с вашего разрешения я возьму с собой небольшую группу, а также раненых и отправлюсь с ними. Дома ждут дела, и моё присутствие здесь вряд ли вам уже поможет.

– Хорошо, – согласился главнокомандующий, – можешь забирать раненых и отправляться. И прими мою благодарность. Я встретил тебя не очень тепло, однако теперь убедился, что ты прислал мне действительно лучших воинов. Да и сам ты хорош, – улыбнулся он, – броситься в гущу почти проигранного сражения готов не каждый правитель.

– Спасибо за похвалу, – ответил я, – хотя я это сделал скорее от безысходности.

– Не скромничай, – махнул рукой Аэций, – Сангибар от безысходности бросился назад, а ты вперёд. Это было опрометчиво, но смело. В любом случае я рад нашему знакомству. Когда война окончится, буду рад видеть тебя у себя в гостях, думаю, нам есть что обсудить.

На этих словах мы пожали руки и распрощались. Я собрал раненых, вверил Кастула с его легионерами в личное распоряжение Аэцию и отправился в обратную дорогу, размышляя о произошедшем и о сказанных напоследок словах Аэция. Возможно, всё не так и плохо. Если мне удастся договориться с этим человеком, кто знает, каких успехов мы сможем добиться с ним вдвоём.

Мы вернулись домой в октябре. Переход оказался долгим и трудным: с нами были тяжелораненые легионеры и Брунхильда. С ней было особенно сложно: в отличие от исхода из Олисипо, где нас сопровождали женщины, здесь сопутствовали только мужчины, и храбрая воительница оказалась единственной представительницей своего пола. При этом тяжёлые раненые требовали ухода.

С нами был один из лекарей легиона, тот самый Люций, который сказал, что Брунхильду можно спасти. Ему помогали добровольцы из здоровых гвардейцев, сопровождавших нас, превращаясь в санитаров: поднять, перевернуть, помочь с гигиеной.

Но как быть в случае с Брунхильдой? При всей своей суровости и отсутствии стеснительности, никто из легионеров особо не рвался выполнять эту работу, мои бойцы никогда не сталкивались с женщинами-воительницами, и не понимали, как себя вести. Иногда в голове копошилась подленькая мыслишка, что соратники валькирии подспудно руководствовались этим же соображением, когда хотели отправить её в Вальхаллу на Каталаунских полях.

Но вот она, моя Сардиния! Наконец-то я смог передать раненых в надёжные руки своих лекарей, и женщин-санитарок. Обнялся с женой и сыном, приказал подготовить хорошую баню. Решил сегодня отдохнуть и посвятить день семье, а завтра с утра заняться государственными делами. Приказал на завтрашнее утро созвать своих помощников с докладами. Всё-таки задал Марине вопрос, как обстоят дела.

– Как тебе сказать, – она пожала плечами, – в двух словах не опишешь, завтра поговорим.

– Ничего срочного нет?

– Ничего такого, что потребовало бы твоего вмешательства прямо сейчас. Отдыхай, тебе это необходимо.

И то правда! Я чувствовал неимоверную усталость, тело, да и мозг настоятельно требовали отдыха. Смыл с себя всю походную грязь, поел домашней хорошей еды и завалился в кровать, несмотря на ранний час.

Вечером пришла Марина, проверить, как у меня дела, мы отметили моё возвращение, как и положено соскучившимся друг по другу супругам, но встреча прошла скомкано, без огонька. Марина казалась уставшей, я тоже был не в лучшей форме, поэтому всё закончилось быстро и неинтересно.

Наутро, до часа, когда я назначил встречи с помощниками, мы с Мариной остались вдвоём, чтобы поговорить о делах. Я в двух словах рассказал ей о Каталаунском сражении, о встрече с правителем Аэцием, его признании моих достижений, упомянул и о скандинавских воинах, о Брунхильде. Потом осторожно спросил.

– Марина, что происходит у нас? Я же вижу, что ты чем-то встревожена!

– Даже не знаю, что тебе сказать, – она зябко поёжилась, – наверное, я просто устала. На меня свалилось слишком много забот, я была к этому не готова. Вообще говоря, всё нормально, торговля процветает, прибыли растут. Гао Чжимин приступил к выпуску бумаги особого, наивысшего качества, и требует расширения производства: мы завалены заказами на несколько лет вперёд. Лучше ты сам встреться со своими помощниками, выслушай их, потом сделай поездку по провинции, посмотри собственными глазами. А мне дай возможность два-три дня передохнуть, никого не видеть, кроме тебя и Марка, не решать никаких вопросов.

Она встала со стула, я поднялся следом, подошёл к ней, обнял.

– Прости, пожалуйста, я действительно поступил с тобой нехорошо, сбросив на тебя такую ответственность. Но я добился своего – разобрался в ситуации, и почти подружился с Аэцием, а это многое значит.

– Конечно, дорогой, ты всё сделал верно, у меня нет претензий, – я крепко обнимал Марину, просто физически чувствуя её усталость от этой необходимости самой решать столько вопросов, без моей поддержки, – я сейчас предупрежу Квинтия, чтобы он управлялся один, а сама буду отдыхать, восстанавливать силы… Да, совсем забыла: нужно назначить нового начальника стражи. Пока вместо него первый помощник.

– А что случилось с прежним?

– Не знаю. Он просто исчез, а я не знала, что делать. Ты уж сам разберись, – она вышла из кабинета.

Никогда я не видел Марину настолько потерянной! Наверное, действительно, не стоило взваливать на неё такую ношу, но, с другой стороны, на кого я ещё могу полностью положиться? Ничего, пусть действительно отдохнёт, а потом с новыми силами, к новым свершениям!

Явился первый помощник начальника стражи, худощавый, высокий Аппий Порций, доложил обстановку. Со своими новыми обязанностями он справлялся отлично и я назначил его начальником стражи на постоянной основе. Но по исчезновению прежнего начальника ничего не было понятно. Тот просто пропал – ни его самого, ни труп не нашли. Его жена показала странную записку, которую нашла в доме: «Земные радости больше не привлекают меня, я устал от них. Ухожу в монастырь, прощайте».

Никто не мог припомнить никаких обстоятельств, которые привели к такому итогу. За бывшим начальником стражи никто не замечал особой религиозности, да и слишком усталым тот не казался. Я поручил Порцию ужесточить дисциплину и ещё раз тщательно всё проверить, хотя в душе понимал, что вряд ли мы что-то найдём. Конечно, это было не очень хорошее событие, но и критическим я бы его не назвал.

В течение дня ко мне приходили мои помощники – поздравляли с возвращением, расспрашивали о битве с гуннами, докладывали о делах. Судя по их докладам, в моё отсутствие особых проблем не возникло, всё шло своим чередом. Пока не пришёл с отчётом главный финансист Авл Суиллий.

Мы сели проверять счета и финансы – сколько денег пришло и откуда, сколько потрачено и куда. Довольно быстро выяснился очень неприятный момент. Из разных источников поступили большие доходы – несколько тысяч солидов. Но в нашу казну деньги не попали. По плану они должны были пойти на закупку товаров для следующей экспедиции, а также, частью на укрепление обороны.

Суиллий доложил, что деньги должен был получить и раздать по назначению некий Клавдий Туллий.

– Так почему он этого не сделал?

– Я не знаю… Он мог передать деньги, но забыть принести расписки от получателей, водится за ним такой грешок. Дело сделал, бумаги получил, да на радостях завернул в какую-нибудь попину*, а там уже пошло-поехало…

– Немедленно найти Клавдия, – я еле сдерживался, чтоб не ткнуть своего финансиста мордой в стол с бумагами, – допросить его. Узнать у тех, кому предназначались эти деньги, получили ли они их. Я жду вашего доклада по этому делу.

Теперь следовало нанести визит главному жрецу Базаргану. Во-первых, так было положено по протоколу, во-вторых, хотелось бы знать, насколько жрец может быть причастен к этим неприятностям, и как вообще обстоят дела на его направлении.

Жрец принял меня со всей учтивостью, как всегда, говорил много и цветисто, но в основном на общие темы. Я остановил его поток сознания, и стал задавать конкретные вопросы.

– Уважаемый Базарган! Всё ли в порядке у ваших ремесленников, как поживают мастерские на нашем острове?

– Любезнейший ректор! Мне очень льстит ваше внимание к нашим скромным делам. Спешу доложить, что мастерские работают на полный ход, мы обучаем людей, и они очень довольны. Я надеюсь, ваши торговцы доложили, сколько товаров из наших мастерских поступает через закупщиков на торговые суда? («Что-то я не помню такого доклада, или просто не обратил внимания?» – мелькнула у меня мысль). Мы очень рады, что можем быть полезными для вас.

– Надеюсь, ваши религиозные вопросы также решаются благополучно?

– Будьте спокойны, ректор, – широко улыбнулся жрец, – с этим у нас всё в порядке!

– А как взаимоотношение с населением? Конфликтов никаких нет?

– Какие конфликты, дорогой Алексиос! – Базарган аж замахал своими короткими ручками. – Всё просто прекрасно! К нам проявляют полное уважение, и мы в долгу не остаёмся!

– Ну тогда позвольте откланяться, всего вам доброго, а меня ждут другие дела.

– До свидания, любезнейший ректор Алексиос!

– А кстати, – уже у самых дверей я повернулся, и задал жрецу главный вопрос, – в один из ваших монастырей ушёл мой чиновник, причём при весьма странных обстоятельствах. Вам ничего об этом неизвестно? Мой начальник стражи Марк Юлий.

– Да хранят вас боги, ректор, – лицо жреца выражало неподдельное изумление, – у нас нет никаких монастырей, мы никогда их не строили, и не собираемся строить. Такое понятие есть у христиан, но нам оно чуждо…

– Тогда я спрошу у них, простите за беспокойство!

– Что вы, что вы, – толстяк снова замахал руками, – всегда рад быть полезным.

«Старая сволочь что-то не договаривает! Скользкий, как угорь. И всё-то хорошо, и люди довольны, и монастырей у него нет! Не верю я ему, слишком мягко стелет!» – эта мысль не оставляла меня ещё долго.

Утром я вызвал в первую очередь Порция, и потребовал точной информации об имеющихся на острове христианских монастырях, пересказав сведения, полученные от Базаргана. Начальник охраны кивнул и ушёл исполнять поручение.

После этого на приём явился финансист Авл Суиллий и сообщил плохие новости: денег от Клавдия никто не получал, а его самого обнаружили в придорожной канаве, с проломленной головой. Никаких денег или бумаг при нём не оказалось.

Вот это уже была катастрофа! Мало того, что пропали значительные средства, которые должны были укрепить нашу казну. Меня совершенно не устраивал бандитский беспредел, который начал твориться на моей территории: это не просто пьяное ограбление – каким бы разгильдяем не был этот самый Клавдий, он бы никогда не пошёл кутить в попину один, без охраны, имея при себе такую сумму!

Здесь уже попахивает изменой на самом высоком уровне – слишком явно видно подготовленное и спланированное похищение средств и жалкая попытка выдать его за рядовое ограбление.

Теперь я дал условный сигнал своему главному осведомителю, Феликсу. Он не заставил себя долго ждать, и на следующий вечер, когда я, завершив тяжёлый и хлопотный день, вернулся домой, и собрался отдохнуть, явился ко мне домой. Мы встречались так, чтобы его никто не видел, а днём у меня в кабинете всегда слишком людно.

– Салют тебе, Феликс!

– Радуйся, ректор Алексиос! Хотя поводов для радости мало.

– Что-то случилось?

– Пока ещё нет, ректор, но, боюсь, что скоро случится.

– Рассказывай всё подробно, – от этого вступления у меня заныло под ложечкой, – ты голоден?

– Да, клянусь Юпитером, как сейчас следует говорить, – усмехнулся разведчик, – поесть не помешает.

Я приказал слуге принести мяса и вина, а тем временем Феликс начал свой рассказ.

– Как только вы уехали, жрецы стали разговаривать с нами совсем по-другому. Если раньше больше времени уделялось ремеслу, то теперь в основном стали говорить о Древних богах. Если раньше о христианстве молчали, то теперь стали насмехаться над ним, если раньше говорили, что ректор Сардинии даёт вам возможность жить и работать, то теперь всё добро стали приписывать молитвам на алтарях Древних. Да-да, появились алтари, стали проводиться языческие обряды, на которых жрецы молятся своим богам, прося их о помощи, и совершенно игнорируя ректора. А вот люди потом сами начинают роптать, шептаться, а затем и говорить вслух, что руководство провинцией заморочено христианскими пустословами, ничего не делает полезного, ректор вообще сбежал. Всё хорошее и полезное идёт только от Древних богов и их служителей.

– И поэтому пора сбросить ненавистное иго, и взять власть в свои руки, так?

– Нет, – покачал головой Феликс, – пока такие речи не произносятся. Но мне кажется, что это вопрос времени.

– Когда кажется… – я вовремя остановился, – сплюнуть надо через плечо! Не произносят крамолу и ладно. А что слышно в доме главного жреца? У тебя ведь есть там свои люди.

– Конечно есть, ректор. Там ничего особенного не происходит, да и сам жрец ни в чём не замечен. – Феликс помолчал, и добавил. – Скользкий он, конечно, этот Базарган, но пока против него ничего нет, абсолютно.

Мы поговорили ещё немного, я отпустил Феликса, выдав ему денег – и на текущие расходы, и в качестве награды. Нельзя сказать, что его доклад произвёл на меня особо гнетущее впечатление. Ведь поругать начальство или правительство, это – обычная народная забава, что в России, что в Риме. Что в пятом, что в двадцать первом веке! Но при этом, в самой глубине души ворочались нехорошие предчувствия.

А что касается Базаргана… Или старый интриган действительно не при делах, во что поверить трудно, или, что вероятнее, слишком хорошо маскируется.

Через пару дней пришёл с докладом Порций: он выяснил, что на острове имеется четыре христианских монастыря. Чтоб не терять времени, он поехал в один из них, а в остальные послал помощников. В результате допросов настоятелей, выяснилось, что в двух монастырях новых послушников не принимали уже полгода, в одном был приём троих в последний месяц, в другом – приняли одного.

Порций и его помощники осмотрели этих послушников и однозначно выяснили, что никто из них пропавшим Марком Юлием быть не может – трое были совсем юношами, а один – древним стариком.

Я поделился с ним своими сомнениями: не могли ли настоятели скрывать информацию? Тот покачал головой, отвергая такую возможность, но пояснил, что это нам ничего не даёт: ведь тот мог уехать с острова на материк Империи, где этих монастырей как зёрен в колосе.

Итак, этот вопрос тоже пришлось закрыть. Честно говоря, я быстро сбросил этот груз: другие проблемы волновали гораздо больше, а новый начальник охраны меня вполне устраивал, и я отложил поиски предыдущего. Ну, мало ли, вдруг просветление произошло у человека, уверовал реально, решил уйти от мирской жизни. А чтобы мы его не нашли, специально выбрал отдалённое место.…

Но на душе было неспокойно. Один уверовал, другому башку проломили, деньги исчезли. Жрецы на местах катят бочку, старый жрец прикидывается ягнёнком. Похоже, что назревает какая-то катастрофа. А что делать, чтоб её избежать – непонятно!

Вечером Марина отказалась от ужина, сидела нахохленная и раздражительная. Потом ей стало плохо, её просто выворачивало наизнанку в приступах тошноты. Пришёл лекарь, осмотрел её, и «успокоил» меня:

– С вашей женой всё в порядке, это не отравление. Просто она беременна.

– Как это? – тупо спросил я.

– Как это обычно бывает с замужними женщинами, – улыбнулся лекарь.

Следующие полгода я методично разгребал все накопившиеся дела. Поразительно: стоило мне оставить провинцию на совсем короткое время, как всё пошло наперекосяк. Крупные проблемы, вроде пропавших денег, или начальника стражи больше не всплывали, однако я догадывался, что их могли просто хорошо скрывать. В любом случае сейчас я, погружённый в дела и занятый своей беременной женой, никак не мог уделить этому достаточно внимания.

Через некоторое время стали приходить тревожные новости с материка. Вскоре после битвы на Каталаунских полях, Аттила отступил на север, тем самым, убедив всех в том, что угроза от него прошла. Пока Аэций наводил порядки в Галлии, вождь гуннов за зиму обогнул Альпы и уже на следующий год вторгся в никем не защищённую Италию. Один за другим разрушил несколько крупных городов, после чего отправил войско в столицу Империи – город Медиолан*. Там он захватил спешно покинутый императором дворец и учинил совершенно варварские бесчинства, уводя римлян в плен и разоряя виллы богатых жителей.

Как следовало из докладов, к нему даже выдвинулся на переговоры римский Папа Лев I, который, в отличие от императора Валентиниана, не побоялся встретиться лично с гуннским предводителем, прося его оставить Италию в покое и отпустить римских граждан.

Не знаю, что помогло больше: вмешательство Папы, тот факт, что Аэций своими оставшимися силами принялся бить по гуннским тылам, или чума, ударившая по кочевникам, но вскоре Аттила покинул столицу. Сам Аэций, как говорят, получил подкрепление от императора Восточной империи Маркиана и теперь старался выжать гуннов с территории страны.

Я же тем временем пытался навести порядок на своей территории, искренне надеясь, что Кастул с гвардией смогут вернуться домой невредимыми.

– Что, опять? – я тоскливо посмотрел на Иуста Аэлия, исполняющего должность начальника полиции.

– Опять, ректор, – Иуст посмотрел на меня с сожалением, – Устроила скандал из-за того, что какой-то заезжий легионер поднял её на смех, когда она рассказывала о своих военных подвигах. Хорошо, что мои ребята были недалеко, успокоили её.

– Каким образом успокоили? – мрачно спросил я. – Неужели кто-то смог её остановить силой?

– Что вы, ректор! Мы знаем, с кем имеем дело, – улыбнулся Аэлий, – нам просто удалось её уговорить.

– Где она сейчас?

– Ушла к себе в скверном настроении, но пока ведёт себя тихо.

– Хорошо, Иуст. Пострадавший воин претензий не предъявляет?

– Да вроде, нет. Он совершенно ошарашен тем, как его, боевого легионера, одолела женщина. Сейчас двое моих парней сидят с ним в попине, угощают вином и рассказывают о том, что за женщина его чуть не убила, – Иуст с трудом прятал улыбку.

– Ладно, пускай поят его и дальше, лишь бы он не поднимал скандала, – я протянул ему несколько серебряных монет, – отдай парням, пусть не жалеют вина, и проследи, чтоб легионер остался доволен и не поднимал шума. А ей скажи, что я хочу её видеть.

Оставшись один, я сжал виски ладонями, и медленно, с чувством, выругался по-русски. Несмотря на то, что в латинском лексиконе того времени было предостаточно горячих словечек, не уступающих русским, я в случаях эмоционального срыва, по привычке, бессознательно выдавал тирады на родном языке.

Выздоравливающая после ранения на Каталаунских полях Брунхильда доставила мне столько хлопот, что я иногда смутно жалел, что вмешался в естественный ход событий, пожалел женщину-воина и забрал вместе со своими ранеными. В покое и мире, при хорошем питании она быстро пошла на поправку, и через несколько месяцев уже ходила по двору, а вскоре стала выбираться в город.

Всю жизнь проведшая в войнах, походах и битвах, среди буйных и грубых предков викингов, она совершенно не знала мирной городской жизни, обладала своенравным и упрямым характером и продолжала вести жизнь воительницы. То устроит пирушку, где легко перепьёт любого мужчину, то нахамит важному чиновнику, то затянет среди ночи боевую скандинавскую песнь, подняв на ноги весь дом.

Распахнулась дверь кабинета и моя головная боль вошла внутрь.

– Ну, чего там у тебя? – довольно грубо спросила она. Вежливость и хорошие манеры не были её отличительными чертами.

– Брунхильда! Ну сколько уже можно бросаться на людей! Ты же не на поле боя, а в мирном полисе!

– А я не хочу жить в этом твоём вонючем полисе, где ни за какие деньги не достать настоящего хмельного мёда, где хозяева кабаков не хотят наливать мне вина, потому что я женщина. А если и уступают моему напору, то начинают возмущаться посетители. Я хочу назад, к своим друзьям!

– Твои друзья хотели помочь тебе умереть на поле боя! А я забрал тебя с собой, лечил, выхаживал, поселил в своём доме, терпел насмешки воинов и недоумение жены!

– А кто просил тебя это делать? Мои друзья проводили меня в Вальхаллу, я уже почти там была, вместе с Гуннаром, Хрольфом и другими. Я видела чертоги Одина, меня ждали за накрытыми столами мои отец и братья, чтобы пировать весело и славно, а потом сражаться и всегда побеждать врагов! Но ты не дал мне радостно умереть, а потащил в свой полис. Зачем? Что мне здесь делать? Тебе не нравится, как я себя веду, так отправь меня обратно, где я никому не буду мешать!

– Я не могу тебя никуда отправить! Ты не представляешь, какой долгий путь мы прошли от места битвы до моего острова! После того, как ты окончательно поправилась, я хотел отправить тебя с какой-нибудь торговой экспедицией, идущей в края, близкие к твоей родине. Но ты успела создать себе такую репутацию своими выходками, что тебя категорически отказывается брать на судно уже второй капитан.

– Если я буду знать, что еду домой, я не буду так себя вести!

– Тебе уже не верят. Попробуй вести себя хорошо здесь – скоро отправляется ещё одна торговая экспедиция в этом направлении, и я постараюсь уговорить взять тебя с собой.

– Ты должен приказывать, а не уговаривать! – фыркнула воительница, и покинула кабинет.

Вот ведь, до чего верно сказано: «Не делай добра, не получишь зла»! Из Вальхаллы её выдернули, понимаешь! Перевезли через море, вылечили, выходили, так нет, надо было дать торжественно сдохнуть, согласно своим верованиям. А мне наука – не лезь, куда не надо, умные скандинавы всё продумали до тебя: зачем возиться с тяжелоранеными, мучить их и себя, гораздо проще и гуманнее отправить товарища в скандинавский рай – Вальхаллу. Там добрый Один накрывает столы, там воинов ждут радостные сражения, а в конце – стаи девственниц… А кто бы стал там ждать нашу Брунхильду? Стайка девственников?

Тьфу на вас на всех! Катитесь со своими забобонами, тут и без вас тошно становится.

Утром я зашёл в спальню к жене (мы теперь спали в разных комнатах из-за её состояния), присел на кровать.

– Как ты?

– Да пока вроде более-менее. Может даже, потом займусь делами.

– Какие там ещё дела! Отдыхай, набирайся сил, – мне очень нужна была помощь супруги: Квинтий как раз уехал с товаром разведать новое направление, но я понимал, что толку с неё сейчас не будет, пусть лучше побережёт здоровье.

– Ладно, хотя какой там отдых, тошнит от всего, постоянно, – проворчала Марина, – лекарь говорил, что на большом сроке тошнота отступит, но я этого совсем не вижу… С Марком мне было гораздо легче.

– Ну давай, тогда, я побегу разгребать накопившееся!

– Беги, беги! – она вымученно улыбнулась. – Да, всё забываю спросить, почему ты решил остановить проект строительства для молодых семей?

– Я решил?

– Ну да! Меня мои служанки всё пытают, вроде слух такой был, а они же замуж собираются, хотят знать.

– А с чего ты решила, что это я его закрыл? – с трудом припомнил суть дела. Мы собирались запустить такой проект: строить для молодых семей качественные инсулы** с удобствами, по цене общедоступных, но ужасных по качеству. Для этого предполагалось выделить значительные суммы из казны, на условиях беспроцентной ссуды. Лар Септимий всё разработал, оставалось только дать проекту ход. Но тут началась война, и у меня просто вышибло из головы проконтролировать исполнение, я был уверен, что проект запущен и работает!

– Ну, а кто же?

– Слушай, честно говоря, я совсем забыл про этот проект. Сейчас вызову к себе тех, кто за него должен отвечать, и всё узнаю!

Я вызвал Лара Септимия, и он подтвердил, что все свои моменты по согласованию он выполнил, проект не удалось запустить сразу, он пролежал месяц в отложенных делах, а когда о нём вспомнили и решили запустить, что-то застопорилось.

– Я найду чиновников, которые занимались этим делом, и всё у них узнаю, – пообещал Лар.

– Нет, лучше найдите их, и просто приведите ко мне, не говоря, по какому делу. Я хочу посмотреть на их реакцию.

Вечером того же дня Лар явился ко мне в сопровождении двух чиновников – довольно молодых людей, имевших немного испуганный вид.

– Уже больше полугода назад вам было поручено реализовать проект строительства доступных инсул. Почему вы не дали ему ход?

– Но, господин ректор, – чиновники выглядели растерянными, – этот проект был признан не отвечающим нашим интересам, и его приказали закрыть…

– Кто! Кто отдал такой приказ?

– Вы… – выдавил из себя один из чиновников.

– К нам пришёл старший жрец Ардашир, и сказал, что вы отдали такой приказ перед самым уходом на войну, и попросили его проконтролировать исполнение этого приказа. Он и грамоту показал с вашей подписью… – тихо добавил второй.

– Та-ак, здорово! – мне стало не хватать воздуха. – А средства, выделенные на строительство?

– Мы про них ничего не знаем, – более уверенно сказали чиновники, – раз проект закрыли, то и деньги до нас не дошли.

– Всё, свободны, – я махнул рукой на выход: молодые остолопы, поверившие липовой грамоте какого-то жреца, помочь уже ничем не могли. И только сейчас до меня стал доходить масштаб катастрофы, обрушившейся на мою провинцию. Это был бунт и заговор, причём, ясное дело, раз этот самый Ардашир являлся первым помощником Базаргана, то соответственно, все нити снова вели к этому старому подлецу!

– Старая, хитрая сволочь! – рявкнул я на латыни, а потом опять сорвался на родной язык… Затем, выпустив пар, позвал слугу:

– Начальника стражи ко мне!

Вошёл Аппий Порций, вопросительно посмотрел на меня.

– Немедленно найдите Авла Суиллия и арестуйте его!

– Слушаюсь, ректор.

– Отправить его в тюрьму, в глухую камеру, на все запоры. Если попытается бунтовать, разрешаю дать ему пару хороших затрещин!

– Будет исполнено! – поклонился Порций.

Значит, меня жестоко обманули! Улыбчивый толстяк Базарган всё это время готовил переворот, и как только я уехал, начал его осуществлять. Древние боги усыпили мою бдительность, и нанесли удар в спину, все бормотания их эмиссаров про то, что на мои интересы никто не посягнёт, им нужно только укреплять своё влияние, не стоили ломаного гроша.

Ладно, посмотрим ещё, кто кого! Меня просто так, голыми руками не возьмёшь, я вам покажу! Конечно, новобранцы, которые остались на Сардинии вместо боевых легионов – не самая грозная сила, однако против монахов вполне сгодится. Но прежде всего, надо обезопасить жену и сына, здесь может начаться нехилая бойня.

Значит, надо им покинуть город, или даже остров. А куда можно уехать, где сейчас безопасно? Конечно, в метрополии, в Риме. Значит, в Рим? А кто там у меня есть, кому можно доверить безопасность своей семьи? Гай Антоний Север, влиятельный сенатор, мой покровитель и почти друг (насколько это возможно на таком уровне)? Наверняка он не откажет помочь, у него в доме будет спокойно и комфортно.

Но насколько надёжен этот человек? Он, прежде всего, сенатор, аппаратчик, как сказали бы в наше время, и свои интересы будет блюсти в первую очередь. Да и отношение его к Древним богам, от которых Марина спасается, довольно лояльное, судя по перстню с Юпитером.

Ага, вот! Кто совершенно точно не будет на стороне Древних богов – это христиане! Папа Римский – он уж точно прикроет и защитит жену и сына ректора Сардинии. Мы не были знакомы лично, но мой статус вполне позволял обратиться к нему с такой просьбой. И даже не нужно писать про опасность, это лишнее! Просто у моей жены тяжёлая беременность, она желает вместе с сыном посетить святые места, отдохнуть от суеты. Поэтому смиренно прошу принять её… – я быстро написал письмо, запечатал личной печатью.

Придётся Марине вручать его по приезду, нет сейчас времени списываться с папской канцелярией. Велел служанкам собираться и поспешил к жене. К счастью, моя верная подруга поняла всё с полуслова, и не стала противиться. А может, её настолько доконал токсикоз, что она просто до конца не поняла, в чём дело, и согласилась, лишь бы не думать. Марк ничего не знал про опасность, иначе бы не захотел от неё бежать. А так – поездка в Великий Рим, о котором столько рассказывал его наставник Кастул!

Вскоре мы прибыли в порт, где нас ожидал один из торговых кораблей, капитана которого я предупредил. У трапа я заметил группу христианских монахов, человек шесть, в одном из которых узнал авву Феодора, в своё время приходившего предупреждать меня об опасности.

Оказалось, что монахи собрались в Рим в паломническую поездку и уговаривали капитана взять их на борт. Однако тот совершенно предсказуемо отказывался, ссылаясь на мой приказ. А у меня тут же созрел план. Я отозвал авву в сторону, и предложил ему в обмен на проезд его вместе с монахами сопровождать мою семью до папской резиденции, помочь устроиться и попасть на приём.

К чести старого монаха, он не стал удивляться паломничеству жены своевольного ректора к христианским святыням, а только кивнул и пообещал быть Марине опорой и защитой.

Ну что ж, семью я обезопасил, бояться за них нечего. Пора было начинать борьбу, и для этого я решил не ждать, а самому нанести первый удар. Отправив корабль и вернувшись к себе, первым делом потребовал начальника стражи, которому приказал взять двоих легионеров и идти со мной. Когда мы уже были на улице, я вспомнил о вчерашнем приказе:

– Вы арестовали Авла Суллия?

– Вчера это сделали мои помощники, – слегка поклонился Порций.

– Отлично! Скоро кое-кто составит ему компанию! Идёмте!

Резиденция Верховного жреца находилась неподалёку, поэтому пришли мы быстро. Это была именно резиденция, канцелярия, присутствие. Покои жреца находились на втором этаже, а на первом располагался большой вестибюль, из которого вели несколько коридоров в разные кабинеты и службы.

Мы сразу прошли к кабинету Базаргана. Жрец был один, поэтому не пришлось ничего объяснять его посетителям, и выгонять их в коридор.

– Приветствую вас, Верховный жрец!

– И вам радоваться, ректор! Что привело вас ко мне? – Базарган подчёркнуто не обращал внимания на вооружённую стражу.

– Хочу прояснить кое-какие вопросы. Я говорил уже, что пропал мой бывший начальник стражи, ушёл якобы в монастырь.

– Любезный ректор, я ещё в прошлую встречу говорил вам, что у нас нет монастырей, мы здесь ни при чём.

– Кроме того, пропали деньги, полученные от торговых операций, а тот, кто их получил, был убит и деньги исчезли!

– Но причём здесь мы? Я много раз говорил, что нас не интересует торговля и прочая мирская деятельность, мы занимаемся только вопросами веры!

– Вопросами веры, говоришь? – я перестал сдерживаться. – Тогда почему твои жрецы в мастерских и попинах говорят о том, что жизнь налаживается только благодаря Древним богам, а ректор Алексиос трусливо сбежал якобы на войну? Почему твой первый помощник от моего имени закрывает очень важный проект помощи молодым семьям? И заметь, жрец, в этом случае также исчезают значительные денежные средства! Это тоже вопросы веры?

– Я не знаю ничего ни про какие проекты! Я не закрывал их!

– Это сделал твой первый помощник. А кто отдавал ему приказ?

– Я… я не отдавал таких приказов! – Базарган очень правдоподобно, на мой взгляд, изобразил удивление. – Сейчас я велю явиться сюда Ардаширу, и мы спросим об этом у него самого, – он подозвал прислужника и отдал ему приказ привести к нему первого помощника. И действительно, вскоре тот появился в кабинете Базаргана вместе с двумя молодыми, крепкими жрецами.

– Ардашир, ты отдавал приказ о закрытии проекта помощи молодым семьям?

– Да, я это сделал, – спокойно ответил помощник.

– Но зачем? – растерялся Базарган.

– Затем, что нечего тратить столько денег на пустяки. Они нужны будут для более важных дел!

– Но ведь ректор… – начал Базарган, но Ардашир перебил его.

– Ректору Алексиосу пора на покой. Он сделал своё дело, и мы в нём больше не нуждаемся.

– Ардашир, что ты несёшь? Ты пьян? Прекрати немедленно, иначе я прикажу тебя арестовать! В конце концов, здесь я главный, а не ты!

– Значит, и тебе пора на покой, старый дурак, – мрачно усмехнулся Ардашир, и слегка махнул рукой одному из молодых жрецов, стоящему за спиной Базаргана.

Тот сделал буквально полшага вперёд, в руке его тускло сверкнуло лезвие, и он коротко, почти без замаха ударил старика под левую лопатку. Верховный жрец грузно осел на пол, не подавая признаков жизни.

Я, потрясённый происходящим, судорожно попытался нащупать на поясе рукоятку меча, охрипшим голосом отдавая приказ Аппию Порцию:

– Немедленно арестовать Ардашира и его прислужников!

Однако начальник стражи не шевелился, словно не слышал приказа. Одновременно я понял, почему не мог нашарить свой меч – его крепко держал один из стражников. Другой профессиональными движениями уже заламывал мою правую руку.

– Что, думал, ты самый умный? – губы Ардашира скривились в неком подобии улыбки. Он не спеша прошёл вперёд, равнодушно переступив через тело Базаргана. – Прости, но нам не нужен герой-ректор, любимец и кумир народа. Люди должны любить только Древних богов. Ну, и нас, их скромных служителей! – он повернулся к начальнику стражи. – Приказываю арестовать бывшего ректора, и отвести его в подвал, в камеру. Если попытается бежать, или звать на помощь – заколите без сожаления.

– Ты слышал, Алексиос, что сказал новый Верховный жрец? – Порций ухмыльнулся мне в лицо. – Иди себе спокойно, словно ты не арестован. Если будешь вести себя хорошо, мы отведём тебя в подвал, потом будем судить, тогда у тебя появится шанс остаться в живых. Если нет – я заколю тебя на месте. Ты понял меня?

Мы шли по коридорам резиденции Верховного жреца, изображая группу единомышленников. Впереди один из стражников, внимательно осматривающий предстоящий путь и редких встречных. Я шёл за ним, второй стражник рядом, почти вплотную, прикрывая накидкой нож, направленный мне в печень. Завершал шествие предатель Порций, изображая на лице благодушную улыбку.

Я очень мало сомневался в серьёзности его угрозы заколоть меня в случае чего. Конечно, лучше устроить показательный суд, обвинить бывшего ректора во всех грехах и показательно отсечь ему голову (в возможность выжить в случае суда я, разумеется, не верил). Но как вариант, ректор, зарезавший Верховного жреца (тут уж сомнений нет, бедного старика повесят на меня однозначно) и убитый при попытке к бегству – тоже неплохо. Самое гнусное было то, что я ничего не знал о масштабе заговора – кто перешёл к Ардаширу, кто остался верен мне, и при этом не убит.

Нам встречались разные люди, и среди них были такие, которым в обычное время я мог бы подать сигнал, что со мной не всё в порядке. Но кто же знает, с кем они сейчас, и как отреагируют на мой призыв о помощи.

Когда мы спустились вниз и почти пересекли вестибюль, я увидел идущую навстречу Брунхильду – как обычно, походка развинченная, взгляд рассеянный. Почему-то на ней поверх обычной одежды была накинута широкая тёмно-синяя палла***. Я не сделал ни одного движения навстречу, но взглядом постарался привлечь её внимание.

Девушка приближалась к нашей группе, не думая сворачивать и уступать дорогу, и стражник, шедший впереди, уже напрягся, вынимая меч из ножен. На лице Брунхильды играла довольная улыбка.

– Ага, попался, хулитель Древних богов! – воскликнула она, и я с горечью подумал, что вот и пришло время рассчитываться за добро. Язычник язычнику глаз не выклюет. – Теперь-то ты за всё ответишь!

Стражник, хоть и успокоился немного, но меч в ножны не убрал, а Порций мрачно буркнул:

– Да, он попался, но ты, женщина, ступай себе, дай нам дорогу!

– Нет, все должны увидеть, что этот негодяй сделал со мной, – голос Брунхильды сорвался на визг, но при этом она смотрела мне в глаза ясным и твёрдым взглядом. Неужели… – смотрите все! – девушка быстрым движением стянула с плеч паллу, но вместо того, чтобы показать нечто ужасное на своём теле, одним движением скомкала её и швырнула в лицо стражнику, державшему меня «на ноже».

Тот инстинктивно дёрнулся назад, и я не упустил момент: согнувшись, поднырнул под него, и, перехватив руку с ножом, вывернул её так, чтобы по возможности сломать. При этом защитился его телом от пытавшегося достать меня мечом Порция. Брунхильда, тем временем, ловко увернулась от удара первого стражника, после чего достала короткий меч, спрятанный на поясе, и уже сама перешла в атаку.

У предателя не было шансов выстоять против неё, однако и я не особо годился в спарринг партнёры тренированному Порцию. Первое замешательство прошло и начальник стражи уже вовсю теснил меня мощными ударами, заставляя уйти в глухую защиту. Меч, отобранный у второго стражника, которым я прикрылся до этого, был длинноват для меня. Я тренировался в основном строевому бою с коротким гладием, а этот меч, хоть и больше годился для дуэлей, казался ужасно непривычным. Пришлось отступить.

Брунхильда вовремя оценила обстановку, сделала шаг навстречу и мы, не сговариваясь, поменялись соперниками. Теперь всё пошло как надо. Словно фурия, скандинавская воительница налетела на Порция, осыпая его шквалом ударов со всех сторон, в то время как я с особым удовольствием принялся за менее опытного стражника. Вскоре, уже вдвоём, мы отправили весь конвой туда, куда они перед этим препроводили несчастного Базаргана. – Быстро на выход, мечи забирай! – я слегка задыхался, но в целом мог бежать быстро. Мы взяли у убитых стражников их оружие и быстро рванули к выходу. Какой-то полоумный жрец кинулся наперерез, но моя валькирия, не снижая скорости, рубанула его мечом, и он покатился по полу, отчаянно визжа.

Ещё двое попытались атаковать меня, но я проткнул одного из них клинком, а второй благоразумно отступил. Мы выбежали на вечернюю улицу, и я повернул было в сторону дома, но Брунхильда схватила меня за рукав, потянула в сторону мелких домишек с огородами:

– Куда? Там у тебя уже наверняка полно жрецов, и мы не знаем, кто сейчас друг, а кто враг! Пока надо спрятаться и переждать!

Она была права, и мы побежали по тёмным, кривым улочкам подальше от города, который, скорее всего, уже был захвачен мятежниками.

Вскоре я окончательно запыхался – сказалось отсутствие тренировок на свежем воздухе. Погони не было слышно, и мы укрылись в каком-то полузаброшенном сарае на окраине города. Брунхильда выглядела вполне свежей, она внимательно осматривала окрестности на предмет наличия преследователей, но всё было спокойно. Я в изнеможении уселся на пол, привалившись к стене спиной.

– Брунхильда, – позвал я девушку, – спасибо тебе огромное за помощь, но откуда ты взялась в покоях жреца?

– Порций, – коротко бросила она.

– В смысле?

– Твой начальник стражи выдал себя, – воительница отёрла клинок и убрала его в ножны, – вчера я узнала о том, что твой счетовод арестован по твоему же приказу. Вот только за пару дней до этого Порций пригласил его к себе, сказав, что тому надо пару дней пересидеть, пока всё не уляжется.

– Они обсуждали это при тебе? – удивился я.

– Да, как и все, – пожала плечами девушка, – меня многие особо всерьёз не воспринимают, да и я в тот день малость перебрала, лежала за столом, почти отключилась. Но уши-то у меня чуткие.

Воительница усмехнулась и продолжила.

– В общем тогда я этому значения не придала, мало ли что у них за дела между собой, а вот когда позднее услышала о твоём приказе, всё поняла. Кинулась к тебе, да не застала, в приёмной сказали, что вы с Порцием отправились к жрецам. А здесь уже оракул не нужен, чтобы всё понять, так что раздобыла это тряпку и отправилась следом.

– Да уж, – у меня всё ещё бушевал адреналин в крови и от этого слегка трясло, – то есть ты уже наверняка знала, что я под арестом? Не сомневалась?

– А что сомневаться? – воительница усмехнулась. – Предысторию ты знаешь, а когда уже внутри я увидела вашу компанию, последние сомнения отпали. Эти три олуха шли как будто только что стащили чего, а ты – словно жертвенный баран, которого на заклание ведут.

Я шумно выдохнул. Конечно, помощь валькирии подоспела очень вовремя, но её снисходительный тон, и сравнение меня с жертвенным бараном не вдохновляли.

– Я же никак не мог ожидать от них такого! Следил за всем, руку на пульсе держал, сам везде лез, всё узнавал. И вот такое получил!

– Не знаю где ты там руку держал, но ты ярл! Ты должен не сам во все дыры влезать, возле них должны стоять твои люди, а тебе следует слушать, что они говорят и принимать решения. Сейчас ты похож на командира отряда, которому вдруг доверили, как это у вас называется, целый легион?

– Что ты в этом понимаешь, не говори нелепостей!

– Ладно, не буду. Куда мне, простой воительнице… Ты вот лучше скажи, что делать будем? Не вечно же сидеть в этом сарае.

– Надо пробиваться в порт. Там много кораблей – не все же они примкнули к мятежу.

– И куда потом? В Рим?

– Нет, в Рим нельзя.

– Почему?

– Нельзя, и всё, – мрачно буркнул я.

Меня самого раздражала сложившаяся ситуация. Император Валентиниан – безвольная тряпка, главнокомандующий Аэций сейчас с войском в походе, и главное – даже если мятеж подавят с помощью римских солдат, совершенно не факт, что мне вернут управление провинцией. Скорее поставят своего ректора, чтобы я в лучшем случае был при нём марионеткой.

– Ладно, а куда тогда можно? Где-то на острове спрятаться? Может, в христианском монастыре – ты говорил, что христиане не поддерживают жрецов.

– И что, сидеть там и ждать, когда мятежники сами себя перебьют? Нет, скорее они и до монастырей доберутся.

Я поднялся и стал разминать конечности. Увы, спрятаться точно не получится, да и нет смысла. Не для того я всё это время готовился.

– Надо добраться до Кастула с его легионерами, – сказал я, наконец, – с ними же вернуться и навести порядок!

– И как мы проберёмся в порт? Тебя же каждая собака знает – тут же сцапают… – она задумалась, а потом подскочила к двери. – Ладно, есть одна идея. Подожди меня здесь, я скоро!

– Да куда ты?

– На разведку, в город!

Я остался один в полутёмном сарае, хотя на улице было светло. Что за разведку затеяла эта чокнутая девчонка? При этом надо признать, многие неприятные вещи, сказанные ею, были правдой… Зря, наверное, я так грубо с ней говорил. Если бы не она, сидеть мне бы сейчас в подвале в ожидании казни…

Время шло, всё было тихо, но я начал нервничать, куда подевалась моя спутница. С её-то характером ввязаться в какую-нибудь свару проще простого. Наступал вечер, темнело. Что же делать? Идти в город на выручку, или ждать здесь? Невдалеке показалась фигура легионера, пробирающегося в мою сторону. Это ещё что? Одиночного воина никто бы не послал на поиски беглого ректора, может, боец просто заблудился? Но почему он идёт целенаправленно к моему сараю? В доспехе, шлеме, и с каким-то мешком за спиной…

– Эй, там, не вздумай огреть меня мечом, – приблизившись, сказал легионер хоть и грубым, но явно женским голосом.

Брунхильда! Я облегчённо выдохнул. Она зашла в сарай, скинула с плеча мешок.

– Там шлем, доспех, ещё какая-то хрень – для тебя. Одевайся и пойдём, будем изображать двух легионеров, шлемы надёжно укроют наши лица. Только говорить, если что, придётся тебе. Да, ещё там хлеб и вода, надо пожрать хоть немного. Это твоя доля, я свою по дороге слопала!

Я принялся надевать доспехи, одновременно отрывая куски хлеба и жадно их поедая, выпив предварительно всю воду из бутылки.

Да, с такой компаньонкой не пропадёшь! Пока я натягивал доспехи, оказавшиеся мне немного тесными, Брунхильда рассказывала последние новости.

– В городе, во всяком случае там, где я была, вроде тихо. Чёрные монахи-жрецы снуют, конечно, но, по-моему, их не больше, чем обычно. Не похоже, что были какие-то погромы, обстановка не сильно отличается от прежней. Ну и новобранцы мне не только доспехами помогли…

– Какие новобранцы? – у меня закралось тяжкое подозрение. – Ты… Что ты сделала с ними?

– Да не переживай ты так! Выманила двух подходящих, поулыбалась, поболтала с ними немного – вроде твоё бегство пока не сильно афишируют, это больше похоже на дворцовый переворот, чем на общенародный бунт. Потом мы выпили вина, и я намекнула мальчикам на продолжение. А когда мы отошли подальше, стукнула легонько по затылку, одного и второго! – усмехнулась Брунхильда.

Я покачал головой, но развивать тему не стал. В конце концов, оружие осталось при них, так что отделаются головной болью и покупкой новых шлемов. Вскоре я полностью облачился в доспехи и доел хлеб. Девушка подошла поближе, поправила шлем и какие-то детали на доспехе, усмехнулась:

– Вот сейчас никто не узнает сбежавшего ректора, ты теперь самый настоящий легионер, только откормленный слишком! – она улыбнулась, затем ещё раз поправила шлем.

– Ладно, сойдёт, – резюмировала девушка, после чего надела свой, – помоги застегнуть.

После того, как помогли друг другу одеться, мы быстро собрали вещи и двинулись в сторону порта, следовало поскорее убираться с острова. Вышли на узкую улочку и двинулись по направлению к порту.

Слава всем богам, наша пара ни у кого не вызывала подозрений – мало ли зачем два легионера зашли в порт – может, спешат с донесением, или им приказано встретить кого-то. Нам нужен был корабль капитана Каэлия – этот опытный моряк, ни разу не замеченный ни в каких неурядицах, насколько я помню, должен был стоять в порту. В его преданности я не сомневался.

Наконец мы нашли нужное судно. Один из матросов вызвал по нашей просьбе капитана Каэлия, тот вышел на палубу и вопросительно уставился на нас.

– У нас письмо от ректора Алексиоса, – сказал я негромко.

Каэлий удивился, но кивнул и велел пропустить нас на борт. Я подошёл к нему, сдвинул шлем на затылок. Капитан охнул, после чего схватил меня под локоть и потащил в сторону.

– Ректор! Как я рад вас видеть живым и невредимым! Жрецы распространяют слухи, будто вы убили Верховного жреца Базаргана и хотите вернуть власть христианам! Какой кошмар! Ну, теперь вы в безопасности! А что произошло на самом деле и кто эта девушка, одетая легионером?

– Базаргана убил его помощник Ардашир, – ответил я, – а меня хотел арестовать. Брунхильда помогла мне бежать и теперь нам нужно поскорее уехать отсюда. Снимайтесь с якоря немедленно, мы не можем ждать!

– Да-да, конечно, ректор! Сейчас, только догрузим несколько тюков и сразу отправимся. А вы пока пройдите в каюту, которую я вам предоставлю, отдохните!

– Капитан, я же сказал – немедленно! Чёрт с ними, с этими тюками, тут на кону не только наша жизнь, но и судьба всей Сардинии!

Капитан неохотно кивнул и подозвал к себе одного из помощников. Они долго переговаривались, яростно жестикулируя, но, в конце концов, помощник, сердито размахивая руками, пошёл выполнять приказ.

Каэлий опять вернулся к нам и повторил предложение спуститься в каюту:

– Сейчас мы начнём готовиться к отплытию, здесь будет много матросов, снующих по палубе. Они могут вас зацепить, да и вы будете им помехой. Лучше вам пройти вниз!

Мы кивнули и направились за капитаном. Каюта находилась у самой кормы и была изначально, судя по всему, техническим помещением, которое позднее переделали под жилое.

– А других свободных кают нет? – недовольно спросил я.

– Есть, но здесь вам будет безопаснее. Уж простите, учитывая ситуацию, лучше пока обойтись без лишнего комфорта.

Я ещё раз осмотрел предлагаемое нам пристанище: крохотное окно-иллюминатор, два узких топчана по бокам грубого стола, на которые были наброшены довольно тонкие одеяла. Да уж, здесь не то, что лишнего, а вообще никакого комфорта. Но капитан прав, хоть я и привык за долгие годы к роскоши, сейчас безопасность стояла выше.

Брунхильда тем временем, скользнув взглядом по внутренности каюты из-за моего плеча, даже не стала заходить внутрь:

– Здесь очень душно! – заявила она. – Я пока найду тихий уголок на палубе, чтобы никому не мешать и там посижу.

Капитан пожал плечами и отправился наверх руководить сборами. Я же пошёл за Брунхильдой. Хотя насчёт каюты я и был с ней согласен, однако стоит ей объяснить, что сейчас, возможно, не до капризов.

Девушка, тем временем, нашла какой-то угол со скамьёй, чем-то напоминающий “курилку” и устроилась там, укрывшись покрывалом. Я подошёл к ней и встал рядом. Мимо иногда сновали матросы, поэтому шлем я, на всякий случай, не снимал. Брунхильда же напротив, сняла шлем и остальное обмундирование, распустила волосы и теперь совсем не походила на грозную воительницу. Увидев, что я подошёл, она потянула меня за рукав, усаживая рядом.

– Посиди со мной, здесь холодно, – проговорила она, прижимаясь поближе и оборачивая покрывало вокруг моих плеч. Я хотел было возразить, однако мимо снова прошли несколько человек, коротко взглянув на нас и я решил не привлекать внимание спорами. Приобняв девушку, я наклонился к ней.

– Ты что делаешь? – тихо спросил я.

– Ничего, просто посиди здесь, – так же тихо ответила она, после чего положила мне голову на плечо.

Я обнял её, и мы продолжили так сидеть, наблюдая за работой моряков. Да уж, вот чего я точно не ожидал, так это подобного проявления чувств от этой всегда воинственной и, порой, грубоватой девушки. Непонятно было лишь, чего она добивается. Ей же известно, что я женат, да и вообще вроде как за ней подобного ранее не наблюдалось. Однако я не сопротивлялся и не убирал руку, мне самому начинало нравится то, что происходит.

Брунхильда потянулась, обвила меня второй рукой, притягивая к себе, а затем, щекоча моё ухо своим дыханием, еле слышно прошептала:

– Я не верю этому капитану. Он тянет время, чтобы не отходить в море.

Я резко напрягся, однако девушка сжала меня сильнее.

– Не показывай, что мы говорим, сиди спокойно и слушай. Капитан ссылается на погрузку, однако ничего не грузит на борт. Каюта, которая предназначена для нас, не запирается изнутри, зато снаружи имеет мощный засов. Нам нельзя туда заходить и там оставаться. Ступай к нему, пригрози чем хочешь, но заставь выйти в море, там я с ним разберусь.

Я медленно убрал руку и поднялся. Неужели Брунхильда права? Или это лишь её воображение? Найдя Каэлия, я отозвал его в сторону.

– Капитан, почему мы до сих пор не отчалили?

– Мы ожидаем разрешения от портового начальства. С минуты на минуту должен появиться посыльный.

– Мне плевать на ваших посыльных, – я вынужден был повысить голос, – своей ректорской властью приказываю немедленно выйти в море! Немедленно!

– Простите, но я не могу нарушить правила, перед отплытием следует дождаться…

– Капитан, эти правила установил я и они рекомендательные. Учитывая обстоятельства, разрешаю вам выйти из порта, не дожидаясь посыльного с новостями для передачи.

Теперь я и сам видел, что дело нечисто. Неужели капитан тоже был в стане моих врагов? Как бы там ни было, нам следовало немедленно уходить: если капитан был предателем, он, очевидно, послал гонца не к портовым властям, а к людям Ардашира, с известием, что беглый ректор находится на судне.

Возможно, он ждал, что мы с Брунхильдой зайдём в предназначенную для нас каюту, дверь запрут на засов и будут спокойно ожидать появления жрецов. Но почему он до сих пор не применил силу? Вряд ли он опасается сопротивления сугубо гражданского ректора и девушки, о реальной силе которой даже не догадывается. Похоже, что не вся команда на его стороне…

Ладно, оставим рассуждения, в любом случае надо выйти в море! Капитан вяло начал отдавать команды, а его первый помощник так же вяло их выполнять. Тогда я решил идти ва-банк. Выйдя вперёд, снял шлем и громко объявил.

– Я – ректор Сардинии, властью, данной мне императором, приказываю немедленно отправляться из порта!

На лицах присутствующих появилось удивление. Меня они, безусловно узнали, однако мои слова, очевидно, противоречили чему-то другому, что им говорили.

– На этом корабле всё ещё я капитан, – интонации в голосе Каэлия резко поменялись. Сейчас не оставалось сомнений в том, на чьей он стороне.

И тут появилась моя валькирия во всей своей красе – с мечом в одной руке и ножом в другой.

Капитан так и не понял грозящей ему опасности, и в следующую минуту упал на палубу, страшно крича и зажимая руками промежность.

– Быстро всем за дело! Помощник, принимайте командование, или с вами будет то же самое, – она кивнула на подвывающего капитана.

У меня меч также был наготове, поэтому матрос, решивший напасть на меня сзади, упал на палубу бездыханным – я не стал рисковать, а просто нанёс смертельный удар. На Брунхильду накинулось сразу трое, у двоих были ножи, у третьего меч. Пока я спешил на помощь, воительница расправилась с двумя из них, а я успел подбежать, чтобы покончить с третьим.

– Кто-то ещё желает задержаться в порту? – зло спросила Брунхильда.

Помощник обрёл резвость, матросы также забегали по палубе, раздался звук выбираемого якоря. Я не стал ломать голову, впечатлился моряк демонстрацией силы, или с самого начала не поддерживал бунт против ректора, но мы добились своего: судно стало выходить из порта в море.

Мы заволокли стонущего капитана в предназначавшуюся для нас каюту, поставили кувшин с водой, закрыли засов и забили в него клин так, чтобы нельзя было открыть быстро и без шума.

Потом я нашёл помощника капитана и популярно объяснил ситуацию:

– Я не знаю, что вы задумывали, но сейчас положение таково. Я – по-прежнему законный ректор Сардинии, а Брунхильда – моя помощница. Советую больше не делать глупостей. Вы должны доставить нас в Геную, а затем вернуться на Сардинию вместе с судном. Если опасаетесь мести жрецов, пересидите где-то. Когда там восстановится законный порядок, возвращайтесь и сообщите о себе. Преследовать вас не будут.

Мы с Брунхильдой заняли капитанскую каюту, но находились в ней и спали по очереди: один из нас всё время был на палубе. К счастью, проведенная нами демонстрация силы настолько впечатлила экипаж, что никто больше не пытался напасть. При этом если меня боялись просто как представителя власти, то перед Брунхильдой они испытывали какой-то животный, мистический ужас.

Через несколько дней корабль прибыл в Геную, там мы сошли на берег, чтобы купить лошадей и двигаться на розыски Кастула с легионерами. Деньги для этого, а также для питания в пути взяли, распотрошив капитанскую кассу.

– Возвращайтесь, – сказал я помощнику, – и помните, что я вам сказал.

– А что делать с капитаном?

– Содержать под стражей до моего возвращения. С этого момента капитаном становитесь вы.

Расставшись с кораблём и его экипажем, к обоюдному облегчению, мы с Брунхильдой отправились на ближайшее торжище: поесть, купить провизии в дорогу, послушать местные новости, и главное – найти лошадей.

В харчевне, куда мы заглянули, хозяин равнодушно принёс нам еду и кувшин вина, не удивляясь и ни о чём не расспрашивая. Ещё на корабле я предложил девушке придерживаться такой легенды: мы воевали в рядах римской армии, я был легионером, а моя спутница – воительницей в отряде скандинавских наёмников.

Оба были ранены, отправлены в тыл подлечиться, а также передать кое-какие донесения. Решили вместе отправляться назад, к своим. Прямо сейчас купим коней и отправимся. Однако «прямо сейчас» не получилось: общительная валькирия тут же обзавелась кучей друзей, с которыми пила, кричала, размахивала руками. Я тоже присоединился к компании, но был там просто «другом нашей славной Брунхильды»

С большим трудом я вытащил её из-за стола – нам действительно пора было в путь. Впрочем, сердиться на свою спутницу мне было трудно: во-первых, наши новые друзья помогли купить недорого действительно хороших лошадей, во-вторых, рассказали все местные новости и показали куда держать путь, во всяком случае, до ближайшего города, где можно будет узнать дальнейшее направление.

Новости в основном были именно местными, о бунте на Сардинии никто не говорил, очевидно, переворот и вправду получился дворцовым. Ректор, то есть я, бежал, а жрецы, скорее всего, назначили исполняющим обязанности кого-то из своих, налоги шли в казну, «император» Валентиниан своей окраиной не интересовался. Хотелось надеяться, что обойдётся без кровавых гонений на христиан: я хоть и не разделял их веру, но они были моими подданными, которые могли пострадать. Очень радовало, что Марина и Марк в безопасности и мне переживать за них не нужно. Да, надо скорее найти Кастула и возвращаться с ним и моим войском, наводить порядок. А пока пусть думают, что ректор где-то сгинул.

Мы ехали до самого вечера, почти не останавливаясь. Уже в густых сумерках прибыли, наконец, к постоялому двору. Несколько таких дворов было разбросано по кругу, центром которого служило помещение термы – говоря по-русски, общественной бани. Смыть с себя дорожную пыль и грязь требовалось однозначно, и мы решили после того, как устроим лошадей и снимем комнату, сходить в это заведение.

Номер, не сговариваясь, взяли один на двоих: негоже распылять свои силы, мало ли какой здесь в округе народ. Брунхильда осталась в комнате охранять наши вещи и деньги, а также заказать ужин, а я отправился в термы. Поскольку меня интересовали только гигиенические процедуры, управился быстро и поспешил назад. Теперь в термы ушла Брунхильда. Она тоже не сильно задержалась и вернулась как раз вовремя – нам принесли ужин.

С едой мы управились споро и наступило время сна. Кровать в номере имелась только одна, достаточно широкая, чтобы можно было спать, не мешая друг другу. Я задул свечи, быстро снял верхнюю рубаху и скользнул под одеяло. Брунхильда села на свою половину кровати, тоже стала снимать одежду. Я старался не смотреть в её сторону, но это было выше моих сил.

Вскоре она тоже легла. Повозилась немного, и тихо сказала:

– А здесь холодно… Одеяла тонкие. Под одним не согреться, надо оба вместе сложить!

Наверное, мне следовало вылезти из кровати, отдать девушке своё одеяло, а самому одеться и провести ночь возле остывающей жаровни. Но я поступил так, как от меня ожидали: укрыл спутницу своим одеялом, но при этом не ушёл, а сам оказался рядом с ней… Она и здесь взяла инициативу на себя, потому что в нашей паре всегда была главной, а я не мог, да и не хотел сопротивляться…

Хмурое, серенькое утро заглянуло в окно, выходящее на галерею, освещая комнату слабым, туманным светом. Я лежал на спине, обнимая сладко спящую у меня на груди Брунхильду. Она ничем не напоминала грозную воительницу, шутя расправлявшуюся с врагами, а казалась обычной девчонкой, встречающей рассвет в объятиях возлюбленного.

О, нет, вот только не нужно высоких слов! Мы не можем любить друг друга, у нас совершенно разные дороги и судьбы! Мне с ней очень хорошо сражаться и уходить от погони, она всегда прикроет спину и окажет помощь, но не сможет постоянно быть рядом. Она жёстче, сильнее, увереннее меня… Она – воительница!

А я люблю свою жену – верную помощницу, опору и друга, мать моего сына, и второго ребёнка, который, наверное, ещё не родился. И при этом Марина ведь тоже может зарезать грабителя, раздавить конкурента, приструнить подчинённых торговцев. Настоящая жена купца, ректора, а может, в будущем, короля Сардинии. И выбор в любом случае будет в её пользу… А мне, наверное, на роду написано, всегда быть рядом с сильной женщиной…

Какая-то тень заслонила окно. Человек, находящийся снаружи, аккуратно вынул раму, очевидно, заранее снятую с запоров. Отставил её в сторону, пролез в оконный проём. Повернулся к окну, помог забраться напарнику. Грабители? Однако незнакомцы прошли мимо шкафа и стали приближаться к кровати.

К счастью, её изголовье находилось в тени, поэтому бандиты не видели наших лиц. Я стал осторожно освобождать правую руку от сладкой тяжести, аккуратно пытаясь разбудить девушку и дать ей понять об опасности. Однако натолкнулся на её предостерегающий и совсем не сонный взгляд. Да уж, опасность она чувствовала в сто раз лучше меня, даже сквозь сон.

Разбойники стали обходить кровать с двух сторон. Ножи спрятаны за поясами, а в руках тонкие верёвки-удавки, для сонного человека лучше всего – тихо, аккуратно, чисто. Профессионалы. Пришли с конкретной целью – убивать. Я слыхал, как они это делают: подойдут к кровати, стукнут по плечу, бедняга подорвётся спросонья, сядет, шею вытянет, глазами хлоп-хлоп. Тут ему за спину зайдут, на эту шею удавку накинут, затянут потуже. И всё, нет человека…

Первый из них подошёл ко мне, но ничего не делал, ждал товарища, чтобы, значит, приступить к делу одновременно. Второй разбойник приближался к Брунхильде, ему оставалось сделать буквально шаг-другой. Но не тут-то было. Откинув одеяло, на него налетела обнажённая фурия и нанесла страшный удар ногой под дых, в солнечное сплетение, от которого он глухо ухнул, и сложился пополам.

Я ожидал нечто подобное, поэтому успел вскочить и наброситься на второго бандита, на несколько мгновений потерявшего связь с реальностью. Мой нож был далеко, поэтому я просто навалился всем телом на негодяя, не давая ему схватиться за клинок на поясе, нанося сильные удары, а потом колотя его бесчувственной головой об пол, как когда-то на дороге в Олисипо, отбиваясь от грабителей.

Хотел достать нож, чтобы покончить с ним наверняка, но увидел, что это уже лишнее. Нападавший был мёртв, как и его напарник, которому Брунхильда нанесла короткий «удар милосердия» снятым с его пояса ножом.

После этого девушка накинула тунику, подбежала к шкафу, открыла дверь, достала кошель с золотом, раскрыла его, положила рядом с одним из нападавших, рассыпав монеты по полу. Повернулась ко мне:

– Быстро давай, буди хозяина, сообщай о нападении грабителей.

– Это же не грабители! Зачем обманывать хозяина?

– А зачем ему знать, кто это такие на самом деле? Тебе придётся признаться, что ты ректор, ведь к простым легионерам наёмных убийц не подсылают!

И опять она опережала меня на целый шаг, как минимум! Я пожал плечами, и пошёл звать хозяина.

К счастью, с ним удалось быстро договориться. Мы рассказали, что проснулись ночью от шума, увидели двоих мужчин, открывающих шкаф, бросились на них. Завязалась драка, в которой мы, благодаря своему профессионализму, победили. Хозяин хотел огласки не больше нашего, поэтому нам быстро удалось договориться. Он позвал свою жену и вчетвером мы вынесли тела незадачливых «грабителей», выкинув их в старый, запущенный овраг.

Теперь наш путь пролегал по довольно широкой, оживлённой дороге, в сторону какого-то небольшого городка, в который планировали прибыть к вечеру и там переночевать, а потом двигаться дальше. Ехали молча, о прошедшей ночи мне думать не хотелось. Нет, воспоминания были очень сладкими, но терзало чувство вины перед моими женщинами – Мариной, за то, что ей изменил, и Брунхильдой, за то, что знал, что никакого продолжения не будет.

Девушка заговорила первой, но речь повела вовсе не о наших новых отношениях, а об инциденте с убийцами.

– Плохо дело, Алексий! Очевидно, шпионы жрецов выследили нас. Или на корабле, или уже здесь. Они не успокоятся, пока не покончат с тобой. Жаль, что мы не знаем, какие у них силы и возможности, но пока надо удвоить бдительность.

– И, по возможности, увеличить скорость передвижения, – добавил я.

– По возможности, – подтвердила Брунхильда, – чтобы не загнать лошадей.

Дальше мы двигались в молчании, перекидываясь только короткими репликами, необходимыми в пути, благо, дорога была довольно оживлённой и опасность здесь нам не грозила.

Вечером приехали в тот городишко, про который нам говорили, и тут нам крупно повезло: мы встретили обоз с продовольствием, который вёз пропитание для римского войска: солонину, муку, масло, вино. Они тоже остановились здесь на ночлег. Я переговорил с командиром охраны, рассказал нашу легенду, представил ему Брунхильду. Попросил разрешения примкнуть к его отряду, так как мы не знали дороги, обещая взамен нести дежурства по охране, и вступить, если нужно, в схватку.

Командир, хоть и без особого энтузиазма, дал добро, и ночевали мы уже с обозом. Таким образом, решались сразу несколько проблем: отпала необходимость искать дорогу, о совместном сне и проблеме отношений в густонаселённом лагере можно было не думать. Как и о вопросах личной безопасности.

Путешествие прошло спокойно и через неделю мы прибыли в расположение римских войск.

Всю долгую дорогу в обозе я предавался тяжёлым размышлениям. Что происходит в легионе Кастула? Война, судя по доставке продуктов и отсутствию беженцев, идёт успешно, о разгроме речи нет. Но не проникла ли измена в ряды легионеров? Эти жрецы, судя по всему, очень непросты, если выследили нас Брунхильдой и не убили только благодаря её изворотливости.

Нет, в своём друге я не сомневался, не может Кастул меня предать, не такой это человек! Если бы это случилось, мне больше некому было бы верить. Кроме своей жены и сына. А также скандинавской воительницы. И ведь не узнаешь никак! Оставалось надеяться на лучшее и двигаться навстречу войску.

Наконец, путешествие закончилось, мы прибыли в расположение войска. Попрощались с попутчиками и поехали искать своих. Вскоре я увидел лагерь наших легионеров. Что теперь делать? Кастула нигде не было видно. Отдыхает в своей палатке? Или мятежники сместили его и выбрали нового командира?

Я подозвал Брунхильду и попросил её отыскать легата, кто бы это ни был, и передать ему просьбу встретиться с неким центурионом, привезшим важное донесение. Если это мой старый друг, я поеду ему навстречу. Если же там человек чёрных жрецов… Об этом не хотелось думать, тогда придётся действовать по обстоятельствам.

Девушка поняла меня с полуслова и поскакала к большой палатке. Спешилась, стала говорить с часовым. Вскоре тот пропустил её внутрь, а через пять минут оттуда вылетела знакомая фигура, вскочила на коня и помчалась в мою сторону. Конечно же, это был старый вояка собственной персоной!

– Алексиос, дружище! Живой и невредимый! Я знал, что эти чёрные собаки врут, не верил им.

Мы крепко обнялись, я тоже был рад видеть Кастула в добром здравии и на прежней должности.

– А что, они тут появлялись, эти чёрные собаки?

– А как же! Приехали, привезли грамоты с печатью, говорили, что теперь власть – они. Сказали, что ты убил их главного жреца и разъярённая толпа тебя растерзала. Что на Сардинии теперь тишь и благодать, Древние боги воцарились прочно и нам нужно принести им присягу.

– И что же дальше было? Где эти… собаки? – мой голос слегка дрогнул.

– А, эти… – Кастул взял меня под локоть, подвёл к краю площадки, где мы стояли, и показал на небольшую рощицу, – все там, голубчики, висят, как положено изменникам! Мои ребята осерчали сильно, когда про твою «гибель» узнали, быстро с ними разобрались. Помяли от души, потом повесили. А я и не возражал! – легат расплылся в широкой улыбке.

К нам присоединилась подъехавшая Брунхильда, и мы, перебивая друг друга, рассказали, что произошло, как мы добрались, и какие приключения пережили. Стали подходить легионеры, поздравлять меня с возвращением, радоваться. Узнавали Брунхильду, тоже радовались её возвращению, но более непосредственно: обнимались, хлопали по плечу.

Мы с Кастулом отошли в сторонку для серьёзного разговора.

– Какая обстановка на фронте, что происходит?

– Аттила со своим войском отброшен за Дунай. Он всё ещё силён, однако мы нанесли множество ударов по их стоянкам, а кроме того, в его рядах вспыхнула страшная болезнь, унесшая множество жизней. Так что ему теперь понадобится время зализать свои раны.

– А не выйдет как в прошлый раз? – решил уточнить я.

– Вряд ли, – Кастул покачал головой, – тогда он нас, конечно, обвёл вокруг пальца, однако теперь иная ситуация. Кроме того, ты, вероятно обратил внимание, что состав армии несколько изменился. Император Маркиан также прислал свои войска на помощь, так что теперь против Аттилы вся мощь обеих частей империи, он не рискнёт нападать в этот момент.

– Так ты думаешь, что вы сможете отправиться обратно?

– Скорее всего – да, однако лучше тебе об этом поговорить с Аэцием.

– Он по-прежнему командует армией?

– Конечно, как иначе? Войска императора Маркиана также поступили в его распоряжение. На сегодняшний день он – одна из самых влиятельных личностей как в Риме, так и в Константинополе.

Поговорив с Кастулом ещё немного, я отправился в ставку Флавия Аэция. Главнокомандующий сидел в окружении своих прежних помощников, к которым присоединились также новые офицеры с пурпурными плащами. Очевидно представители Византии.

Завидев меня, он поднялся и дружески раскинул руки.

– Алексиос Деций, вот так встреча! Какими судьбами вас вновь занесло к нам?

Мы пожали друг другу руки, после чего Аэций представил меня остальным. То, что сам Флавий Аэций удостоил кого-то такой честью, не ускользнуло от любопытных глаз византийских гостей. Завидуйте, господа!

Мы прошлись немного, поговорили о ситуации на фронте. В принципе Аэций не сказал принципиально ничего нового, лишь расписал всё более детально. В конце концов я решился спросить то, ради чего приехал.

– У меня есть просьба. Я вижу, что вы ещё не распустили армию, однако учитывая, что сражений более не предвидится, я хотел бы забрать свою гвардию.

– К чему такая спешка? – удивился главнокомандующий.

– Не стану утомлять подробностями, скажу лишь, что пока шла война, некие недоброжелатели решили воспользоваться отсутствием моих солдат и устроить переворот.

– Что? – Лицо Аэция вытянулось. – Аттиан снова взялся за своё? Или это его прихвостни? Им что, недостаточно моего решения?

– Нет, в этот раз не они, этих недругов я взрастил, к сожалению, сам.

– Что же, понимаю, – мой собеседник кивнул головой, – такое иногда случается. В таком случае я отпускаю Кастула с его легионерами, пусть наведут там порядок. Ещё раз повторю, что мне было приятно иметь с тобой и твоими людьми дело, надеюсь в следующий раз увидеть больше таких солдат в своей армии.

– Спасибо, – улыбнулся я, – непременно увидите!

Горизонт пылал багровыми сполохами и дорога вела именно туда. Наши кони неслись, как сумасшедшие, и сумасшедшие всадники слились с ними в одно целое. Брунхильда припала к седлу, её волосы развевались по ветру, разорванная одежда открывала грудь и босые ноги до самых бёдер. На мне тоже были какие-то лоскуты – ветер, бьющий в лицо, не давал одежде удержаться на теле.

Воительница протянула руку вперёд и что-то прокричала. Я не слышал ни слова, но понял её сразу: там, впереди враги! Мы настигаем их! Меня переполнял восторг предстоящей битвы, я подгонял и без того взмыленного коня.

Пора! Мы выскочили из сёдел и стали на землю. Теперь на девушке был лёгкий доспех, в одной руке меч, в другой длинный нож. Я тоже успел облачиться в доспехи и вооружиться. Брунхильда весело, ликующе посмотрела на меня, махнула рукой с мечом, и мы ринулись в бой.

Ах, как лихо мы врубились во вражеские ряды! Как уверенно, чётко, слаженно работали наши мечи! Как сладостно нам было слышать крики поверженных и разбегающихся от нас врагов! Мы снова победили, мы самые лучшие здесь, и против нас бессильны любые недруги!

А вот и костёр возле большой палатки, стол, уставленный кувшинами с мёдом и блюдами с мясом. Как хочется пить после жаркой схватки! Я осушаю целый кувшин, моя подруга поступает так же. Хочется есть, но это подождёт. Другой, более сильный и властный голод заставляет нас отбросить оружие и соединиться в жарких, словно только что закончившийся бой, объятиях.

А потом нас опять ждут наши кони, и мы вновь помчимся вперёд, и ветер станет разрывать наши лёгкие, из которых будет рваться дикий, нечеловеческий клич: «О-о-оди-и-ин!!!»

Я вскочил спросонья, замотал головой – в лагере своих легионеров, в личной, положенной мне по статусу палатке, на походной кровати. Брунхильда, стоя у входа, смотрела на меня со странным выражением грустной ласки, что было для неё совсем нехарактерно.

– Что ты здесь делаешь? – хрипло спросил я, приходя в себя.

– Пришла попрощаться… Тебе приснился страшный сон?

– Н-не знаю… Странный сон, красивый, но не страшный. Там были кони, сражения, ветер. Там была ты…

– Бедный мой ярл! Ты совсем запутался, нельзя всё так усложнять… Помолчи, – она подошла к кровати, прикрыла мне рот ладонью, наклонилась к моему лицу, закрыв его своими волосами, – помолчи ради всех богов!

Потом мы лежали обнявшись, прильнув друг к другу, и говорила она, а я больше молчал.

– Я встретила своих почти земляков, они наёмники в войске вашего византийского императора. Их тоже отпускают домой и я ухожу с ними. Они идут в мои края, я не потеряюсь там. Мне было интересно у вас, но потом наскучило. Вы совсем другие, у вас иные боги и иные люди. Ты – ярл огромного острова, но совершенно не умеешь им управлять, хотя и храбр в битве. У нас бы ты не пробыл ярлом и недели. Такие нерешительные правители в наших краях не живут долго. Даже к себе в кровать я тебя положила чуть ли не силой. По-нашему, ты должен был взять меня ещё тогда, когда я пришла к тебе в кабинет, а ты стал меня уговаривать вести себя прилично, – она фыркнула, – но всё равно, что-то в тебе есть, ты не совсем похож на других. Наверное, поэтому я тебя и полюбила…

Она села на кровати и стала одеваться, а я молчал, не зная, что сказать.

– Ты не переживай, – она печально улыбнулась, – я на тебя не претендую, сегодня наши пути разойдутся. Вряд ли мы свидимся ещё в этой жизни, но я буду помнить тебя, ярл Алексий. Прощай!

Она крепко поцеловала меня в губы и выскользнула из палатки. Прощай, моя валькирия, я тоже буду помнить тебя. Твой конь понесёт тебя навстречу ветру и новым битвам, а я вернусь назад. Как бы там ни было, меня тоже ждут битвы, и неизвестно ещё, у кого они более жестоки…

Осень я встретил у себя на Сардинии, в качестве законного ректора, вернувшегося из изгнания. Мы свалились на мятежную провинцию с трёх сторон, блокировав все порты и гавани, благо, войск у меня теперь было предостаточно: ещё в Галлии к Кастулу с его показательным легионом прежнего римского образца стали прибиваться офицеры и солдаты, восхищённые возрождением старой доброй Римской Империи, пусть только в когортах и шеренгах могучего войска.

Не всегда удавалось сделать это достаточно спокойно, не нарушая тогдашнего полукрепостного порядка, не поощряющего такие переходы. Но сам Аэций подписал указ, дающий мне опять-таки чрезвычайные полномочия в этом вопросе и всё пошло гладко. Очевидно, правитель был заинтересован в создании такого мощного войска и доверял мне, имея в виду какие-то долгосрочные планы.

Кроме внешнего блеска все помнили замечательные победы моей гвардии на Каталаунских полях и в более поздних сражениях, поэтому и стремились присоединиться к Кастулу. Многие не могли этого сделать, так как были связаны контрактами и договорами, но настраивались сразу после их окончания ехать на Сардинию.

Чёрные жрецы не ожидали столь мощного напора, а их охрана, хотя по-своему тренированная и храбрая, серьёзного сопротивления легионерам оказать не могла. Ещё до высадки на берег я довёл через офицеров строжайший приказ: мирное население не трогать ни под каким видом, в крайнем случае – арестовывать до суда и разбирательства. Чёрных жрецов тоже не убивать без разбора, только тех, кто оказывает вооружённое сопротивление.

Вскоре активных мятежников на острове не осталось: все очаги бунта были подавлены, главари убиты или арестованы. Состоялись военно-полевые суды, при этом также не очень жестокие. Публично повесили только нескольких главарей: Ардашира, его ближайших помощников, а также с десяток головорезов, отличившихся особой жестокостью к населению.

Всё имущество жрецов и их учеников, общее и личное, мы конфисковали в казну, а их самих сделали рабами безо всяких прав, против чего больше всего возражали, как ни странно, всепрощающие христиане. Но я был непреклонен: требовались рабочие руки для восстановления экономики. Рабов сытно кормили, не били, не притесняли. Самым серьёзным ограничением был полный запрет на религиозную агитацию.

На первый раз провинившимся назначали розги, на второй – просто отсекали голову. После нескольких прецедентов, агитация прекратилась. Все алтари и культовые здания мы разрушили, поклонение Древним богам запретили. Вообще говоря, я очень хотел создать светское общество, полностью свободное от всяких религий, но Марина уговорила пока не делать этого.

Моя любимая жена с сыновьями – Марком и маленьким, родившемся в Риме Валерием, приехала сразу, как только получила от меня весточку, что порядок на Сардинии восстановлен. Я очень соскучился по ней и по Марку, радовался Валерию, которого назвали без меня, но имя мне пришлось по душе – в переводе оно означало «бодрый, крепкий»

Супруга тут же включилась в дела, стала собирать прежнюю команду, восстанавливать торговлю. Именно она категорически была против светского общества:

– Народ нас не поймёт! Может там, – она оглянулась, не слышит ли нас кто-нибудь, – в твоей Руси можно было жить без богов, но здесь этого делать нельзя. Людям нужны боги… – она помолчала и добавила, – или один Бог.

– Ты стала христианкой? – осторожно спросил я.

– Как тебе сказать… ещё не знаю. Ты знаешь, меня никто не агитировал, не убеждал, не призывал. Но на корабле монахи во главе с аввой Феодором окружили нас просто отеческой заботой, а в Риме я познакомилась с папой Львом I. Это замечательнейший человек – добрый, сильный, смелый. Как он рассказывал о святых местах Рима! Об апостолах Петре и Павле, о первых мучениках. Но ни разу не заставлял меня молиться, верить вместе с ним! Я увидела в нём обычного добрейшего человека, который искренне любил нас с Марком, но при этом совершенно не требовал принятия своей веры. Я и не приняла её, я всё ещё чту тех богов, которым поклонялся мой отец, но мне кажется, что жрецы, которые здесь были, поклонялись не им, а каким-то другим богам – злым и жадным. Так что пусть для народа будут христиане, а я ещё не знаю, в кого мне верить…

В конце концов я согласился: Да, я был против любых религий, но именно христиане казались мне наименьшим злом, ведь в своё время они спасли мне жизнь, сейчас точно также – жизнь моей семьи: останься Марина здесь, жрецы бы её или убили, или шантажировали меня её жизнью.

Я собрал самых значительных епископов и настоятелей монастырей, поблагодарил за помощь и стойкость и объявил свою волю: деятельность по их вере разрешена, можно свободно молиться, привлекать новых членов в общины, строить храмы. При этом предупредил строго-настрого – никакого вмешательства в светские дела! Советы я выслушать могу, но моё собственное решение по ним будет окончательным. Мне показалось, что мы поняли друг друга.

Если с христианами я разобрался и заключил нейтралитет, то с Древними богами всё было непонятно. Они никак не проявляли себя ни в реальности, ни в снах, через Максима Викторовича с Леной. Сначала я даже радовался этому – с ними говорить не хотелось вообще, но потом стал беспокоиться: это была серьёзная сила, которой стоило опасаться. Разумеется, разыскивать Древних я не стал, но «ходил осторожно», ожидая возможного ответа. Однако пока всё было тихо.

Новость пришла ко мне в конце сентября. Сначала я даже не мог её переварить в должной мере, настолько она казалась мне невозможной. Флавий Аэций убит!

Мелкий паскудыш Валентиниан, преисполнившись ревности и подозрительности, пригласил великого полководца к себе и, с помощью слуги, заколол мечом. Сволочь, тварь! Я мерил нервными шагами свой кабинет, напоминая со стороны зверя в клетке. И ведь я действительно ничего не могу сделать. Единственный человек, который помогал империи держаться на плаву, оказался убит малодушным, слабохарактерным, вздорным человечишкой, которого, в своё время, посадили на престол другие люди и который за время своего правления не сделал абсолютно ничего полезного. Сначала за него правила мать, потом Аэций, а сейчас что? Он собирается управлять самостоятельно?

Теперь я понял как должна была пасть огромная империя. Её разрушил не великий Аттила, а жалкий Валентиниан. Остановившись в центре кабинета, я сделал несколько глубоких вдохов и постарался успокоиться, сейчас необходимо мыслить трезво. Гибель империи началась, и теперь мне стоило понять, что делать. Какое-то время у меня есть, не думаю, что кто-то нападёт прямо сейчас. Хотя будь я на месте какого-нибудь варварского короля, лучшего момента для нападения было не найти.

Папа Лев I

Я подвёл сына к лежащему Кастулу. Старый легат ещё жил, однако это были его последние минуты. Со слезами на глазах, Марк опустился рядом со своим другом и наставником, тот с трудом улыбнулся ему в ответ. За все годы жизни, Кастул уделил моему сыну намного больше внимания, чем я сам. Он с детства учил его сначала сражаться, а после показывал и объяснял все тонкости подготовки солдат, основы стратегии и тактики. Несмотря на возраст, Марк сейчас понимал в военном деле гораздо больше меня, и ему нравилось этим заниматься. Каждую свободную минуту он старался вырваться и провести время с Кастулом, а тот, в свою очередь, относился к нему и как к сыну, и как к другу. И сейчас его наставник умирал.

– Отставить слёзы, легионер Марк Деций, – с трудом прохрипел Кастул.

– Да, легат, – не прекращая плакать ответил мальчик.

– Не плачь, – улыбнулся ему старый римлянин, – я умираю так, как всегда и мечтал. Мы отбили город, я могу теперь уйти на покой.

Откашлявшись, он взял ладонь Марка в свою, крепко сжал и заглянул ему в глаза.

– Береги мать с отцом, береги Рим и помни, чему я учил тебя. Теперь это твой путь.

Он отпустил руку Марка. Тот взглянул на свою ладонь и увидел в ней брошь с изображением I легиона, в котором когда-то служил Кастул.

– Прощай, Алексиос, – улыбнулся легат мне, – спасибо тебе за всё, я рад, что встретил тебя тогда.

– Я тоже, мой друг, – ответил я, пытаясь подавить предательские слёзы, – я тоже.

Я стоял посреди центральной площади Рима и наблюдал за тем, как жители занимались восстановлением города. Пленные вандалы использовались в качестве грубой силы, помогая исправить то, что они сами учинили, мои легионеры поддерживали порядок, не позволяя устраивать самосуды, а также вмешиваясь в те моменты, когда между гражданами начинался спор из-за прав на те, или иные ценности. Это удавалось с трудом, однако вскоре нашлись сенаторы, которые приняли на себя гражданские заботы.

Рим удалось отбить, однако его спасение было моим эмоциональным порывом, главная проблема по-прежнему оставалась нерешённой. Империя всё также находилась на грани гибели, повсюду её территории пытались занять другие варварские племена. У неё не было ни ресурсов, ни руководителей, а я не мог решить все её проблемы одним своим небольшим легионом. Кроме того, если до этого я старался найти своё место в имеющейся истории, только что я грубо нарушил её ход. Всё, что будет происходить с этого момента, станет частью совершенно новой истории.

Рим в этот раз спасён, но теперь мне предстоит решить, что с этим делать дальше.

Двое сидели за столом в просторной комнате загородного римского особняка. Хозяин, полководец Флавий Рицимер, высокий, худощавый мужчина лет пятидесяти, с грубым, словно вырубленным лицом, жестом отправил прочь слугу, принесшего вино и фрукты, сам разлил по чашам, разбавил водой. Приподнял свою чашу, поднёс к губам, отпил около половины. Взял из вазы большую фиолетовую сливу, надкусил.

Гость, Сергий Аттиан, был лет на пять моложе, крупный, с сединой на висках, черты лица имел утончённые, породистые. Всё выдавало в нём патриция из хорошего рода. Вино он отпивал маленькими глотками, отщипывая и отправляя в рот прозрачные жёлтые виноградины.

– Так что́ вы можете рассказать мне о нашем друге Але́ксие? – спросил хозяин.

– Я столкнулся с ним на Сардинии, тогда его звали Алексиос Деций.

– Он из Греции? – хозяин вопросительно поднял бровь.

– Никто не знает, откуда он, – раздражённо пожал плечами гость, – свалился к нам на голову, стал устанавливать свои порядки, проводить какие-то реформы. У меня имелись хорошие связи в Сенате, у Секста Фабия там вообще брат заседал, мы думали легко задавить выскочку, но недооценили его. Каким-то образом он заручился поддержкой самого Аэция, и мы проиграли.

– Вот как… Интересно, – Рицимер подлил себе ещё вина, – и всё же, вам не удалось выяснить, кто он и откуда?

– Не удалось. Я пытался разведать его прошлое, но там полный туман. Он появился в Олисипо за несколько лет до этих событий, имел большие капиталы, начал активную торговую деятельность. Но до этого ни в Греции, ни в Риме никаких сведений о нём не обнаружилось.

– Получается, что какой-то пришелец без роду и племени, сначала подмял под себя всю торговлю Средиземноморья, потом захватил Сардинию, расправившись с местной элитой, как с котятами, далее собирает под собой целый легион великолепно обученных воинов, и, в конце концов, отбивает Рим у вандалов.

– И теперь он может стать императором Рима! – с досадой воскликнул Сергий.

– А вы не хотите этого? – усмехнулся Флавий.

– Так же, как и вы! – сердито бросил его собеседник.

– Да, это так. Не хочу, – задумчиво ответил полководец

Я стоял на центральной площади Рима и напряжённо думал, что делать дальше. Вандалы, напавшие на Вечный Город, жестоко разбиты, их вождь погиб, его бывшие воины превратились в рабов, восстанавливающих то, что они сами разрушили. А что теперь делать мне? И кто я сейчас? Точнее, сейчас всё ясно, я командир, который привёл свои войска, знаменитый легион Алексиоса Деция, и теперь распоряжаюсь освобождённым городом. А дальше?

Рим ведь не просто полис. Это, несмотря на столичный статус Медиолана, главный город Западной Римской Империи, агонизирующей, полуразрушенной, но всё ещё великой. Её можно и нужно возрождать, не оглядываясь на то, как оно было в реальности. Теперь я сам создаю реальность, я, Алексиос Деций, освободитель Рима, решающий сейчас его судьбу, бывший московский менеджер Алексей Зайцев, пятнадцать лет назад мечтающий всего лишь о должности начальника отдела в снабженческой компании средней руки.

Ко мне подходили офицеры, спрашивали, обращались за указаниями. Приветствовали жители Рима, выражали благодарность, радовались. Надо было что-то делать, управлять всем этим движением, но я словно впал в ступор, как будто ожидал, что вот-вот появится кто-то большой и сильный, возьмёт всё в свои руки, а мне останется только снова стать прежним Алексием, ректором Сардинии, просто вовремя появившемся возле погибающего города со своим легионом.

Вот вдали показалась знакомая фигура в богатых церковных одеяниях, спешащая мне навстречу. Понтифик, папа Лев I, смело вставший на пути вандалов, не давший им полностью разрушить Рим, поддержавший меня в трудную минуту. Приблизился ко мне, радостно улыбаясь.

– Благодарю тебя, сын мой, храбрый Алексий! Ты одержал очень важную победу, и благодаря тебе Рим снова возродится! Каковы твои дальнейшие планы?

– Надо навести в городе порядок, организовать управление, решить вопрос власти, чтобы этот порядок поддерживала. А я, наверное, вернусь на свою Сардинию, конечно, когда решу здесь все вопросы и смогу передать управление новой администрации. Надо будет выбрать не только правителя Рима, но и всей империи, императора. Наверное, это должен сделать Сенат…

– Нет-нет! Я ведь совсем о других планах! О планах императора Рима Алексия Деция Либератора.

– Что? – я был поражён его словами так, что вышел из шокового состояния. – О чём вы говорите, Ваше преосвященство?

– О вашем правлении, император Алексий!

– Постойте, я не понимаю… Почему я?

– А кто, по-вашему, станет новым императором? Кто-либо из тех, кто сбежал или спрятался, трусливо пережидая нашествие врагов империи? Прикидывая, как можно будет устроиться при новой власти? Впрочем, прошу прощения, не мне, грешному, их осуждать. Но и поддерживать я их не буду. Я буду поддерживать вас!

– Но почему меня?

– Потому, что вы освободили Рим, и при этом сможете стать тем правителем, который возродит Великую, сильную Римскую Империю. Потому, что за вами воины-легионеры, словно пришедшие из тех времён, когда Рим был могущественным и сильным. Потому, что вас поддержит Святая Римская Церковь. Потому, что народ уже выбрал вас – я не зря упомянул имя Либератора, Освободителя. Так называют вас жители Рима, они подходят ко мне и со слезами просят молиться о новом императоре – Алексии Деции Либераторе, и могу ли я им отказать, тем более что я и сам возношу Господу такие молитвы!

– Но для меня… – я остановился, не зная, как деликатнее выразить мысль, что я не являюсь членом Римской Церкви, да и никакой церкви вообще.

– Я всё понимаю, – очень мягко сказал понтифик, деликатно прикоснувшись к моей руке, – не нужно идти против своих убеждений, нужно просто делать людям добро. Я с удовольствием вспоминаю встречу с вашей супругой и сыном в Риме, когда им грозила опасность. Она также не является христианкой, но живёт по Божьим заповедям, сама не понимая этого. Сказано Спасителем: «По делам их узнаете их». И поверьте, лучший правитель тот, кто живёт правильно и делает добро, чем тот, кто прикрываясь верой, творит беззаконие. Вера без добрых дел мертва. Дерзайте, император Алексий, я буду молиться о вас!

Лев снова улыбнулся своей мягкой улыбкой, и ушёл, оставив меня в глубоком раздумье. Вот, значит, как! Без меня меня женили, то есть посадили на царство! И что теперь? Неужели не найдётся никого более достойного?

В любом случае, пока нужно заниматься привычным делом – наведением порядка в освобождённом городе. Это моя обязанность, как главнокомандующего войска-победителя. Я приказал найти какое-нибудь помещение для временной резиденции, что было вскоре исполнено, и занялся решением насущных дел.

Прежде всего, написал письма – на Сардинию Марине и Агриппе Ассинию, экономисту, которому поручил управлять пока провинцией вместо меня, а также императору Восточной Империи Маркиану. Жене сообщил, что Рим освобождён, Марк жив-здоров и находится рядом со мной, и попросил быстрее приехать, её помощь мне очень нужна. Агриппе велел готовиться управлять провинцией и дальше – очевидно, в Риме мне придётся задержаться. Маркиана я поставил в известность, что войска вандалов разгромлены, их король убит, а я сейчас занимаюсь восстановлением города и наведением порядка. Кто будет новым императором, неизвестно, но горожане, воины и священство хотят видеть на троне именно меня. Запечатал письма и отправил их с помощью гонцов к адресатам.

Следующим посетителем в моём импровизированном кабинете оказался старый знакомец, сенатор Гай Антоний Север. Держался он вполне непринуждённо, широко улыбался и всем своим видом выражал радость от встречи.

– Приветствую вас, дорогой Алексий! Как я рад, что неприятель разбит, в Риме восстанавливается порядок, и руководите этим порядком именно вы! Я пришёл к вам как к законному правителю, и, надеюсь, по-прежнему, своему другу. Позвольте узнать, каковы ваши планы?

– Обычные планы по восстановлению законного порядка, надо вернуть город к нормальной жизни, собрать все драгоценности, отвоёванные у вандалов, возвратить законным владельцам…

– Я не об этом, – вкрадчиво улыбнулся сенатор, – эти дела необходимы, но для их исполнения достаточно поставить во главе разумного и авторитетного человека, и лишь контролировать его. Я о ваших императорских планах. Реальных кандидатов кроме вас нет, народ и церковь за вас, как и армия. Но вам нужна так сказать, политическая поддержка, чтобы стать законным императором!

– Я ещё не думал об этом. Возможно, найдётся более достойный кандидат, – я осторожно, чтобы не переиграть, «включил дурака». Надо немного потянуть время, прийти в чувство, оправиться от шока, вызванного такой стремительной сменой событий. Интересно, что на уме у старой лисы, аппаратчика до мозга костей, интригана высшей категории, но, надо признать, всегда играющего на моей стороне. Многие вопросы я в прошлом не смог бы решить без его помощи.

– Ваша скромность может соперничать только с вашим умом и рассудительностью, – снова улыбнулся сенатор, – давайте не будем ходить вокруг да около, мы с вами преследуем одну цель, только у нас разные инструменты и возможности.

– Какую цель вы имеете в виду? – осторожно спросил я.

– Возрождение Римской Империи! – отчеканил Гай. Что ж, поспорить с ним было трудно, я хотел именно этого. А вот что на самом деле хочет съевший стаю собак на всяческих околовластных играх, чиновник – надо ещё выяснить. Впрочем, в любом случае, ему лучше делать свои дела при стабильной, сильной власти.

– Да, это благая, хорошая цель. Я также её преследую, тут нам с вами по пути!

– Ну, вот и отлично! Очень рад, что мы с вами хотим одного и того же. Как летит время! Ещё недавно я приезжал к вам на Сардинию помочь решить вопрос с местными воротилами, а теперь вы без пяти минут император Рима, а я смиренно удостаиваюсь вашей аудиенции… Простите, ещё раз хочу уточнить: вы решили вопрос с политической поддержкой? Народ и церковь – на вашей стороне, но вам необходимо как минимум содействие Сената. Ведь, будем говорить откровенно, с точки зрения законности, у вас нет прав на престол. И если Сенат вас не поддержит, будет не очень хорошо…

– Но я надеюсь, что в Сенате у меня есть сторонники, и даже, – я сделал многозначительную паузу, понимая, куда клонит старый интриган, – друзья!

– Один друг. Надёжный, верный, поддерживающий будущего императора при любых обстоятельствах. Но Сенат состоит из множества сенаторов, и не все они станут друзьями или просто союзниками императора Алексия. Многие даже выступят против, простите, никому не известного плебея, выскочки, хоть и народного любимца. И найдут какого-нибудь родовитого индюка, не имеющего ни ума, ни воли. Народ это не одобрит, но кому интересно мнение народа!

Гай Антоний с сожалением вздохнул и развёл руками, а я, почти не слушая его витиеватую речь, ждал, когда он перейдёт к делу и назовёт свои условия.

– …таким образом, тогда удастся заинтересовать нейтральное большинство встать на вашу сторону, и содействие Сената вам обеспечено, а это уже победа. Против любимца народа, поддержанного большинством сенаторов, никто не посмеет возразить.

– И как мне заинтересовать это нейтральное большинство?

– Вам – никак! – обезоруживающе развёл руками сенатор. – Я же говорю, у нас разные инструменты и возможности. Я, например, совершенно бессилен на поле боя или в проведении торговых операций. А вы точно также беспомощны в политических интригах, даже в масштабе Сардинии, не говоря о римском Сенате. Давайте каждый будет заниматься своим делом, а вместе мы сделаем очень много: вы обеспечите сильную и процветающую империю, а те, кто вас поддержат в трудную минуту своими голосами – ощутимую материальную поддержку. К сожалению, бескорыстный патриотизм не является их достоинством.

– И что же взамен захотят сенаторы, поддержавшие нового императора?

– О, совсем немного, в масштабах императорской казны, разумеется. Понятно, что казна в данный момент весьма истощена, поэтому вполне достаточно будет дать им некоторые преференции в будущем. Одному – уменьшения ставки податей в его провинции, другому – снижение пошлины на товары, привозимые его кораблям, третий удовлетворится хорошей должностью для своего сына в канцелярии императора. Попозже я предоставлю вам полный список тех, кто будет вас поддерживать. Ну и, разумеется, список благодарностей, на которые они смогут рассчитывать.

– Спасибо за чистосердечие, мой дорогой друг, – я поднялся со стула, то же сделал и сенатор, – я очень ценю вашу преданность и откровенность, но мне нужно время, чтобы принять решение, ведь я даже не знаю, в каком состоянии римская казна. Давайте встретимся через два дня и вновь обсудим наши с вами дела.

– Понимаю вас, Алексий, но учтите, что время дорого! Очень дорого, в некоторых случаях даже дороже золота.

– Согласен, – я кивнул, – тянуть не буду. И уже сейчас могу сказать одно: своему другу в Сенате я могу обещать поддержку, привилегии и другие нужные и полезные вещи. А насчёт прочего – решим при следующей встрече. Всего доброго, мой друг!

– До свидания, любезный Алексий! Надеюсь, мы сможем договориться со всеми заинтересованными лицами.

Я устало опустился на свой стул. Создавалось полное ощущение, что легче выдержать бой с варварской конницей, чем приручать сенаторов и прочих политиков. Прав Гай Антоний, политика – это не моё. И, пожалуй, нужно осознать, что пора возвращаться на Сардинию. Если выполнить все условия сенатора, я стану лишь номинальным императором, марионеткой в руках Гая и его клики. Надо же! Мало им снижения податей и пошлин, так ещё и сынков их пристраивай! Нет уж, лучше иметь полную власть в провинции, чем сидеть болваном на имперском троне!

Следующему посетителю я был очень рад, хотя при этом чувствовал вину. Марк заявился в своём воинском облачении, с мечом на боку, причём выглядел совершенно по-взрослому, для своих двенадцати лет. Сразу было видно, что парень с полной ответственностью занимается серьёзным делом. А вину я чувствовал, так как снова забыл про сына, занятый государственными делами. Впрочем, парню уже пора переходить к самостоятельной жизни, мне только надо правильно его сориентировать и на первых порах поддержать.

– Салют тебе, император Алексий! – абсолютно серьёзно приветствовал он меня.

– И тебе салют, легионер Марк Деций, – так же серьёзно ответил я, – значит, ты тоже признаёшь меня новым императором?

– Ну, разумеется! Больше ведь некому. Вот я и хочу спросить: какие у тебя теперь планы?

– И ты, Брут! – я схватился за голову, но тут же взял себя в руки. – Извини, сын, просто мне сегодня этот вопрос задают постоянно. Я ещё сам не во всём разобрался, но с тобой мне нужно поговорить, рассказать тебе, какова ситуация в Риме, и что нам нужно делать. Тебе пора уже участвовать в управлении империей.

– Да, папа, я помню, ты у нас на Сардинии учил меня управлять.

– Верно, Марк, учил. Многое тут очень похоже, но всё равно, разница огромная: Сардиния и Римская Империя. На должность ректора провинции меня назначил викарий, которому я просто заплатил, и никаких подтверждений мне не потребовалось. А в Риме всё значительно сложнее. Конечно, император сейчас – фигура не столь значительная, как в прежние времена, но всё же очень важная. И многое зависит от личности этого императора. Не все сенаторы хотят видеть сильного правителя, им бы больше подошла фигура вроде недавнего шута Валентиниана, или кого ещё похуже…

– Но как же так? Неужели им, этим сенаторам, не нужна сильная империя?

– Может, и нужна. Но они в первую очередь думают не об империи, а о своих амбициях – власти, богатстве.

– Но почему же тогда император их не разгонит и не найдёт других? – воскликнул Марк.

– Не всегда это можно сделать вот так, запросто. Да и правитель иногда сам не хочет их разгонять. Они часть денег отдают ему, и он закрывает глаза на все их безобразия.

– Но ведь это неправильно! – горячился юноша. – Так не должно быть!

– Если я всё-таки стану императором, то обещаю, что так не будет…

– Почему же «если»? Разве тебя не признали? – удивился Марк.

– Признали. Папа Лев сказал, что народ хочет, чтобы императором был я, церковь меня поддержит, а в своих воинах я не сомневаюсь. К сожалению, этого недостаточно.

– Но почему?

– Потому что правитель почти всегда избирается из родовитых патрициев, аристократии, древних родов. А мы с твоей мамой плебеи, торговцы, хоть и очень богатые. Мне пришлось столкнуться с неприятием себя властителем Сардинии, только одной из провинций Империи. Местные аристократы воротили нос от меня, подчинялись, скрипя зубами и были бы рады сожрать с потрохами. Мне удалось победить их только с помощью Флавия Аэция, фактического правителя Империи. А сейчас я сам претендую на то, чтобы стать этим правителем, но у меня нет уже такого высокого покровителя!

– Мне очень трудно понять это… Насколько всё проще в легионе!

– Ты прав, Марк, армейская дисциплина во многом лучше гражданского разгильдяйства!

– Тогда надо сделать такую же дисциплину во всей Империи!

– Не так это легко сделать. Но попытаться нужно, иначе всё будет впустую… Ладно, сын, давай пока примем к сведению наш разговор, а сейчас я поручаю тебе важное дело: отыщи центуриона Меркурия Фавста и передай ему мой приказ: найти нам временную квартиру, чтоб можно было поспать, отдохнуть – нам по комнате и помещение для охраны, он знает, что нужно, да и ты подскажешь. Потом начнём искать постоянное место, а пока достаточно будет и этого.

Марк ушёл, а на меня навалилась страшная усталость. Нестерпимо хотелось упасть в кровать и крепко уснуть, чтобы восстановить свои растаявшие силы. Вскоре Меркурий Фавст явился ко мне и доложил, что хорошие комнаты для меня с Марком найдены и ожидают нас.

– Спасибо, – я слабо улыбнулся, – тогда я иду отдыхать…

– Прошу прощения, господин Алексий, но вас ожидает гонец от императрицы Лицинии. У него письмо к вам, – сообщил слуга.

Как ни хотелось спать, игнорировать важного гонца не следовало. Лициния была вдовой Валентиниана III, к которому я, мягко говоря, не питал симпатий. Но в то же время, не было никаких данных о том, что она поддерживала его в тех неблаговидных делах, в которых он был замешан.

Я вышел в смежную комнату, служившую приёмной, взял у гонца письмо, распечатал. Если отбросить витиеватые обороты придворно-дипломатического этикета, это было приглашение вдовствующей императрицы кандидату на престол на «чашку чая». И вряд ли это было пустым протокольным мероприятием, здесь явно крылось нечто важное. Я велел гонцу передать Лицинии своё согласие и отправился в «императорские покои».

Я неплохо отоспался, никто мне не мешал и не ломился со сверхсрочными делами. В городе было довольно спокойно, немногочисленные мародёры и грабители быстро отлавливались моими воинами и без колебаний умерщвлялись с полного одобрения жителей. Благодаря решительности легионеров в этом вопросе, грабежи на второй день прекратились практически полностью.

Вопросы, которые приходилось мне решать были обычной текучкой, ничего сложного. Марк находился под присмотром центуриона Меркурия Фавста, таков был мой приказ. Но выглядело это всё как будто два товарища, старший и младший, занимались общим делом. Вообще, я заметил, что воины относились к Марку не как к избалованному сынишке начальника, захотевшему поиграться в войнушки, а как к новобранцу, постигающему воинскую науку всерьёз. С ним делились знаниями, рассказывали и показывали всякие воинские премудрости, но при этом не забывали опекать его как младшего.

Таким образом, у меня не было повода беспокоиться за сына, пока он находился среди воинов, а я занимался государственными делами. Итак, Лициния Евдоксия. Из хорошего императорского рода, дочь Феодосия II. Дважды вдова – слабовольного и подлого, но законного Валентиниана III, а потом не вполне законного, но не менее подлого Петрония Максима, который вынудил её вступить в брак, чтобы его признали императором.

Впрочем, сейчас не так важны были деяния её бывших мужей, как её собственное отношение к нынешнему положению и ко мне лично, как будущему императору. Что захочет бывшая императрица? Предложит свою поддержку, но какой ценой? Да и в чём выразится эта поддержка? Насколько я знаю, её с дочерьми буквально сняли с вандальского корабля, готового отвезти их в рабство. Или, наоборот, будет просить поддержки у меня – она ведь теперь никто.

Ладно, посмотрим на месте. Предупредив слугу о своём местонахождении, я отправился во дворец Флавиев на Палатине, куда вернулась Лициния с дочерьми после освобождения от вандалов, и прихватил с собой нескольких легионеров – не столько из опасения нападения, сколько для солидности: негоже потенциальному римскому императору ходить в одиночку по городу!

Конечно, дворец сильно пострадал от разграбления вандальскими завоевателями, но Лициния принимала меня во вполне приличных покоях, очевидно, на скорую руку восстановленных.

Это оказалась довольно высокая женщина, с острыми чертами лица, ещё довольно молодая, но уже успевшая наполучать «подарков» от жизни. Несмотря на все пережитые неприятности, она сохранила родовитую выправку и стать. Приветствовала меня очень тепло, держала марку бывшей императрицы, но показывала, что это встреча на равных.

Мы уселись за небольшой столик с минимумом яств на нём: кувшин с вином, чаша с водой, фрукты.

– Прежде всего, я хочу поблагодарить вас за то, что вы освободили Рим и нашу семью – меня и дочерей. Я поздравляю вас с такой своевременной и мощной победой, и надеюсь, что ваше правление принесёт Римской Империи силу и процветание!

– Моё правление ещё под вопросом, – улыбнулся я.

– Об этом я и хотела с вами поговорить. – заявила Лициния. – Кроме вас сейчас нет реальных претендентов – вы кумир народа, за вами сильная армия, вас поддержит Святая Церковь. Жители Рима называют вас Алексий Деций Либератор, и это будет имя, с которым вы войдёте в историю возрождённого Рима.

– Вы прекрасно понимаете, что этого недостаточно, – решил я прощупать почву. Надо держать ухо востро, слишком много знает эта вдова, слишком быстро получает информацию – лучше иметь её другом или хотя бы союзником, чем врагом.

– Да, этого мало. Необходимо заручиться поддержкой Сената и правителя Восточной Империи. Есть и другие моменты, но мы перейдём к ним чуть позже. Простите, что вмешиваюсь в ваши дела, но у меня тут свой очень большой интерес. И я – ваш союзник. Возможно, главный. Я предлагаю вам очень серьёзную поддержку в обмен на безопасность меня и моих дочерей.

– А вам грозит опасность? – осторожно поинтересовался я.

– Не сколько прямая опасность, сколько очень шаткий статус. Я дважды вдова, и оба моих мужа не оставили в народе добрых воспоминаний. Поэтому, несмотря на свой древний и знатный род, я никогда не стану императрицей. Мало этого, в любой момент мне могут припомнить грехи и Валентиниана и Максима Петрония, и в лучшем случае выслать в глухую провинцию. А я хочу жить в Риме, удачно выдать замуж дочерей и не опасаться перемены в настроении плебса.

– И для этого заручиться поддержкой нового императора, оказав ему некоторые важные услуги?

– Именно так, будущий император Алексий! Простите, вы написали правителю Константинополя?

– Да, в первый же день. Я не говорил прямо, но намекнул, что народ видит императором меня, и я ожидаю поддержку от него.

– Конечно, ответа ещё нет. Но заверяю вас, что поддержки из Константинополя не будет – император Маркиан видит в вас соперника: он хочет, воспользовавшись неразберихой в Риме, получить власть над обеими частями Империи, и сильный правитель Рима ему совсем не нужен. Далее – сенаторы. Поддержит ли вас Сенат?

– Думаю, поддержит, – я решил не раскрывать все карты, – у меня есть там союзники…

– Но за поддержку они требуют слишком много денег, или, что хуже, слишком большое влияние в будущем?

– Да, примерно так… – притворяться, что у меня всё схвачено в Сенате, смысла не было: наверняка Лициния, проведшая всю жизнь среди дворцовых интриг и борьбы за власть, разбиралась в этих вопросах лучше меня.

– Ну, разумеется! Наш Сенат остаётся тем же, что и десятки лет назад. Теперь, смотрите: однозначно за вас церковь, народ и войска. Это замечательно для поддержки уже действующего императора, но не для нового. Константинополь не поддержит, в самом лучшем случае – сохранит нейтралитет. Сенат себе на уме: одной рукой поможет, другой постарается загрести себе побольше. И ещё, простите за откровенность, вы из купцов, плебей непонятного происхождения, как и ваша жена.

– А это так важно?

– Очень важно! Да, бывали у нас на троне императоры из плебеев, например, всем известные Август или Веспасиан, но это редкие исключения. Они принесли для империи много пользы, и за это все терпели их происхождение. Но, скажу откровенно, родовитый дурак имеет гораздо больше шансов стать императором, чем умница из простолюдинов.

– И что мне теперь делать? – мрачно спросил я. – Насколько я знаю, принадлежность к знатному роду не купишь ни за какие деньги!

– Верно, не купишь. Но в знатное родство можно вступить посредством брака!

– Что? Браком? Вы предлагаете мне вступить в брак…

– Нет, не предлагаю. У вас есть супруга, и насколько я знаю, ваша ближайшая помощница, и я не собираюсь разрушать этот союз. Но у вас есть сын…

– Два сына, – поправил я, просто, чтобы сбить собеседницу с позиции всезнайки.

– Неважно, – отмахнулась Лициния, – у меня тоже две дочери, но речь сейчас только о младшей из них, и о вашем старшем сыне, Марке. Они близки по возрасту, и если мы объявим об их помолвке, то оба получаем то, что нам необходимо: я – безопасность своей семьи и статус родственницы действующего императора. Вы – родство с дочерью законного императора Феодосия II, и вдовы также законного Валентиниана III, принадлежащей к древнему и знатному роду. И на престол восходит не безродный плебей, а человек, приближённый к императорскому роду, поддержанный церковью, армией и народом. В таком случае, содействие Маркиана и даже Сената становится желательным, но вовсе не необходимым! Что скажете на это, будущий император Алексий?

Всё-таки, врождённый менталитет изменить почти невозможно. Пятнадцать лет я живу в Древнем Риме, стал его частью, вырос из странника без роду-племени до богатейшего купца, правителя одной из крупнейших провинций, имею шанс взобраться на трон Западной Римской Империи, а мыслить продолжаю категориями московского менеджера среднего звена!

Ведь этот ход с помолвкой детей, моего сына с дочерью экс-императрицы, мне, как претенденту на престол, должен был прийти в голову сразу же, и разыгрывать его тоже должен был я. И при этом, понятие династических браков было мне хорошо знакомо, и пример бывшего мужа Лицинии, Максима Петрония, женившегося на ней ради легитимности я помнил, а вот надо же…

Очень хотелось надеяться, что императрица не заметила моего секундного ступора, и решила, что таким образом я добился от неё предложения, на которое сам рассчитывал. И следующий момент, где я снова повёл себя как житель XXI века – первая мысль возникла не о выгодах этого союза, а о том, согласится ли сын с моим решением. По нынешним «понятиям» я должен был просто поставить его перед свершившимся фактом, а не заниматься рефлексиями на тему прав и свобод подрастающего поколения!

Ну что ж, теперь нужно всеми силами добиваться выполнения договора – вряд ли я получу лучшую поддержку, чем этот брак. Очень плохо, что такое решение придётся принимать без Марины, но тянуть нельзя, с Марком я поговорю завтра же, а там буду уповать на благоразумие супруги.

… В эту ночь ко мне вновь явились старые знакомые – Максим Викторович и Лена. Давненько они не навещали меня в сновидениях! [1]

– Радуйся, император Алексий, – на древний манер приветствовал меня Максим Викторович. Лена ограничилась обычным «Приветом»; оба они выглядели дружелюбно и как-то даже торжественно.

– Здравствуйте, давненько не видались, – немного иронично приветствовал я их.

– Не было необходимости. Ты научился сам справляться со многими проблемами, и в нашей помощи особой нужды не чувствовалось…

– Да, ты права, особой нужды не было! Я сам прекрасно справился с вашими милыми жрецами, чуть не отправившими меня на тот свет и не разрушившими всё, что я успел создать!

– Ну, сам знаешь, чуть-чуть не считается, – широко улыбнулась Лена, – зато ты получил хороший урок, и отрастил, наконец, клыки…

– …которые весьма пригодятся тебе в ближайшем будущем! – закончил за девушку Максим Викторович. – Тебя ждут большие неприятности и крупные проблемы!

– Это угроза?

– Нет, что ты! Просто дружеское предупреждение – эти неприятности и проблемы идут вовсе не от нас, просто мы знаем чуть больше тебя. И мой тебе совет – те клыки, что ты отрастил, очень тебе пригодятся, держи их заточенными, и применяй без жалости.

– Ну всё, нам пора. Тебя ждут большие испытания, император Алексий Деций Либератор, но ты справишься с ними! – подвела итог Лена.

Так и не дав мне вставить больше ни слова, и оставив чувство недосказанности и лёгкой тревоги, мои собеседники исчезли, а я проснулся, чтобы встретить те самые испытания, которые меня ждут… Как он сказал? “Держи клыки заточенными и применяй их без жалости…” Без жалости… – ладно, разберёмся.

Я встряхнул головой, отгоняя мрачные мысли и позвал сына к себе, не дав ему снова улизнуть к своим друзьям-легионерам.

– Марк, ты помнишь наш разговор о том, что нужно для того, чтобы меня признали императором?

– Помню, конечно.

– И то, что одним из главных препятствий к этому является наше плебейское происхождение?

– Разумеется.

– Так вот, ты должен помочь мне преодолеть это препятствие.

– Я? – несказанно удивился Марк. – Каким образом?

– Самым простым – обручившись с дочерью Лицинии, вдовы Валентиниана. Она из древнего, знатного рода, но сейчас ей нужна наша поддержка. А нам нужна принадлежность к высокому роду. Тогда никто не сможет воспрепятствовать мне стать императором!

– Папа, но я не хочу жениться! Как же так? Я не стал ещё полноценным воином, не участвовал ни в одном сражении…

– Тебе вовсе не нужно сейчас жениться, ты ещё мал для этого. Мы просто объявим о твоей помолвке с Плацидией, а ты сможешь и дальше обучаться военному делу!

– А, ну если так… Тогда я согласен! – вздохнул с облегчением Марк. – Сейчас я ничего не должен делать?

– Нет, ты пока свободен.

– Тогда я побегу? Центурион Меркурий Фавст обещал сегодня показать мне несколько новых приёмов боя.

– Ну, беги, ладно… Только пока никому не рассказывай о нашем разговоре!

Наверное, парень ещё не понял всей ответственности предстоящего шага – для него более важным является сейчас новый приём боя. Ну что же, хорошо хоть не стал артачиться и сопротивляться!

Прошло несколько дней, и одновременно случилось два события, совершенно противоположных по своему значению для меня. Прибыл гонец из Константинополя, и пришло судно с Сардинии, на котором приехала Марина. Новости из Восточной Империи не порадовали: как и сказала Лициния, поддержки от Маркиана ждать не следовало. Письмо было выдержано в сухом и высокомерном тоне, в нём доводили до сведения выскочки-самозванца, что его власти в Риме не признают, и ему, напротив, следует признать власть восточного правителя, законного и могущественного.

Помимо оскорбительного содержания, письмо было написано не от имени императора Маркиана, а от его секретаря или помощника, что можно было расценить как плевок. Ну что сказать, пока у меня не было ни средств, ни возможности, ни времени разобраться с этим оскорблением, но я запомнил его крепко. Придёт время, рассчитаюсь.

Приезду жены я обрадовался чрезвычайно. Хотя миновало меньше двух недель, как мы расстались, за это время произошло столько событий, изменивших не только мой статус, но и окружающий мир, что мне казалось, будто прошли годы!

При этом я совершенно упустил из виду, что Марина приедет не одна, а с маленьким Валерием, кучей служанок и нянек. Разумеется, разместиться в наших с Марком комнатах все они не смогли. Пришлось пока потесниться: мы с сыном в одной комнате, Марина с малышом и двумя самыми необходимыми служанками – во второй. Завтра с утра придётся срочно решать вопрос с жильём.

Всё же мы нашли возможность уединиться в маленькой комнатке, пока Марк снова ушёл в легион, но только для того, чтобы спокойно поговорить. Как бы нам не хотелось более тесного общения, обстановка никак не располагала к этому. Прежде всего, я получил свою порцию упрёков за то, что взял Марка с собой, но после того, как я попросил прощения, вопрос закрыли и перешли к насущным делам.

Разумеется, основные новости Марина уже знала от капитана судна, на котором прибыла, но весть о смерти Кастула стала для неё шоком. Она горько плакала, не стесняясь слёз, хотя раньше я не замечал за нею особой привязанности к моему другу. Чуть успокоившись, она объяснила, что старый легат был для неё прежде всего другом Марка, а также нашей опорой, на котором держалась вся оборона и мирное существование со времён исхода из Олисипо.

Когда покончили с эмоциями, перешли к делам. Марина приняла известие о том, что меня прочат в императоры здраво: не впадая в восхищение, но и не отторгая такую возможность. И первый вопрос её был об императрице Лицинии – как она относится к моей кандидатуре, поддержит ли. Имел ли я уже с ней контакт?

– Было бы здорово заручиться её поддержкой, – вздохнула Марина, – она сама по себе не решает ничего, но у неё статус и принадлежность к древнему императорскому роду. А ещё у неё две дочери, а у нас двое сыновей. Если бы удалось уговорить её породниться, тогда тебе станет намного легче претендовать на престол. Валерий ещё слишком мал, а вот Марк…

– …Марк обручается с младшей дочерью Лицинии, Плацидией! Мы достигли соглашения об этом, но ждали тебя, чтобы объявить всем. Прости, что я принял такое решение без твоего согласия, но ждать было нельзя. Надеюсь, ты не будешь против!

– О чём ты говоришь, милый! Против! Я восхищаюсь тобой, ты всё решил абсолютно верно.

– Тогда завтра же объявим о помолвке?

– Конечно! И надо срочно решать вопрос с жильём, в этих комнатках слишком тесно.

– Да, верно, я почему-то не подумал об этом. Ты знаешь, я был у Лицинии, она снова заняла свои покои во дворце Флавиев на Палатине. Дворец достаточно большой, мы вполне можем жить там, когда я официально стану императором. Конечно, воины Гейзериха постарались и хорошо его пограбили, но, к счастью, они только снимали драгоценную золотую облицовку, камни и прочее, но сами стены не рушили.

– Тогда прикажи завтра найти нам временное жильё, комнат на пять, пока ты официально не станешь императором… Да и ремонт во дворце нужно сделать.

С приездом Марины события закрутились вихрем. На следующий день нам нашли просторное помещение со спальнями, кухней и даже водопроводом. Несколько слуг перенесли вещи, я приказал приготовить спальни, закупить продукты и организовать питание. А мы с женой и старшим сыном вечером готовились нанести визит во дворец Флавиев – посмотреть помещения для своей резиденции, а также познакомить Марину с Лицинией, а Марка с невестой – Плацидией.

Мы пришли заранее, чтобы внимательно осмотреть дворец, но вскоре поняли, что на это нужно потратить целый день – настолько он был огромен и величествен. Мне приглянулась его северо-восточная сторона, с аркой Тита и дворцом Домициана, который служил для представительства. Марина больше обратила внимание на примыкавший к нему дом Августа, где кроме парадной части имелась собственная жилая половина.

Полюбовавшись ещё немного на дворцовые строения, мы отправились в покои экс-императрицы, а сопровождавшие нас воины расположились во дворе. Лициния вышла к нам в сопровождении двух дочерей – шестнадцатилетней Евдокии и тринадцатилетней Плацидии. Старшая дочь показалась мне обычной, ничем не выделяющейся девушкой, впрочем, она мало меня интересовала, важнее было разглядеть невесту Марка, Плацидию.

Миниатюрная, худенькая, с острым носиком, похожая на лисёнка, она усиленно старалась казаться девочкой-скромницей, но в небольших глазках я разглядел прыгающих весёлых бесенят. Впрочем, вела она себя вполне пристойно, скромненько примостившись возле матери, изредка бросая на Марка любопытные взгляды.

Старшая, Евдокия, побыла с нами совсем немного, и вскоре удалилась по своим делам. Мы поболтали о пустяках, рассказали о впечатлениях от дворца. Лициния кивнула:

– Да, дворец огромен, и вы вполне можете поселиться здесь. Если хотите, я могу рекомендовать вам своего управляющего Афиногена, он хорошо знает дворец и может решить все вопросы с ремонтом и размещением.

– Был бы весьма признателен, – благодарно кивнул я, – у нас нет времени заниматься бытовыми вопросами.

Лициния улыбнулась и подозвала одну из служанок с приказом найти Афиногена. Вскоре в зал вошёл пожилой, но ещё крепкий, невысокий мужчина с густой чёрной бородой и пронзительными синими глазами. Выслушав Лицинию, он поклонился в нашу сторону и произнёс с сильным греческим акцентом.

– Буду рад служить господам!

Мы договорились встретиться завтра утром, чтобы приступить к подготовке жилья не затягивая, и Афиноген ушёл к себе. Обсудили с Лицинией церемонию помолвки и другие важные вопросы. Марк и Плацидия в решении вопросов не участвовали, да и в разговоры особо не вступали. Не знаю, как дочь экс-императрицы, но моего сына это мероприятие явно тяготило.

Вскоре мы распрощались и отправились домой. На мой вопрос, понравилась ли ему Плацидия, Марк скривился и высказался в духе настоящего воина и политика:

– Пап, если вам нужно, чтоб я с ней обручился, я обручусь. Но надеюсь, что пока вы не будете заставлять меня уделять ей внимание?

– Не будем, – улыбнулся я, – занимайся воинским делом, женщины пока подождут.

На что Марина фыркнула и отвернулась, чтобы скрыть смех.

Слух о помолвке сына освободителя Рима и дочери бывшей императрицы быстро разнёсся по городу, поэтому пора было предпринимать дальнейшие шаги. На следующее утро мы встретились с Афиногеном, показали и рассказали ему то, что хотели бы видеть в итоге, познакомили его с моим чиновником, уполномоченным решать финансовые и прочие вопросы, и занялись неотложными государственными делами. Приступать к ремонту дворца и организации жилья решили только после того, как я вступлю в императорскую должность. Как и предполагалось, уже вечером ко мне явился Гай Антоний с поздравлениями.

Покончив с протоколом, перешли к делу. Пора было срочно созывать Сенат и выбирать нового императора. После получения мною статуса родственника императорского рода оставалось получить поддержку Сената. Мне казалось, что других реальных претендентов не было – и теперь сенаторам предстоял небогатый выбор: утвердить меня, как избранника народа, войск и римской Церкви, или искать другого кандидата, больше устраивающего каждого из них, но не имеющего поддержки у остальных заинтересованных сторон.

Гай Антоний снова завёл речь о наградах для своих союзников, но не так уверенно, как раньше – он знал уже о моём новом статусе. Я подтвердил ему свою поддержку в будущем, когда получу реальную власть, но насчёт прочих прихлебателей высказался прямо: никаких скидок и снижений с моей стороны не будет. Гай заикнулся о должности для сына одного из них, но я прервал его, сказав, что даже обсуждать этот момент не собираюсь. Сановнику пришлось довольствоваться только призрачными обещаниями лично для себя – мои позиции сейчас были очень сильны.

Посоветовавшись с Мариной, я решил поговорить с Лицинией насчёт возможных союзников и противников: она многих знала лично, о других слышала из первых уст. На её оценки можно было положиться, так как она совершенно точно находилась на моей стороне.

– Кого вы знаете в Сенате, кому можете доверять? – был её первый вопрос.

– Я в хороших отношениях с Гаем Антонием Севером. Он в своё время помог мне удержать власть на Сардинии – не безвозмездно, разумеется. И потом оказывал мне множество услуг. Мы даже считаемся друзьями, – я усмехнулся, – насколько это понятие здесь уместно.

– Я хорошо знаю этого типа. Он никогда не будет претендовать на высокий пост, скорее готов заручиться дружбой с вышестоящими, а также с теми, кто готов ему платить. – Лициния задумалась. – Неплохой ситуативный союзник, он не будет плести заговоры за спиной, но всегда выберет сильного покровителя. Его можно держать в соратниках, но нельзя подпускать слишком близко.

Из потенциальных противников главный – Флавий Рици́мер, хотя официально он стать императором не может, так как считается германским вождём. Это опасный соперник, он рвётся не столько получить титул императора, сколько посадить на трон марионетку, своего человека, которого будет контролировать. Возле него крутится ваш старый знакомец, Сергий Аттиан. Но у него кроме спеси и знатного происхождения нет других достоинств. Да и послушной куклой он тоже не будет – слишком много гонора. Интересная фигура, к которой я советую присмотреться – Флавий Юлий Валерий Майориа́н, друг этого самого Рицимера. У него есть все данные для императорства: из хорошего рода, удачливый полководец, патриот Рима. Был дружен с самим Аэцием. Но у него есть один важный недостаток для того, чтобы составить вам конкуренцию: он абсолютно не властолюбив и не желает быть императором. Я бы советовала приблизить его к себе и доверить руководство армией, у него богатый опыт в этом деле.

– Но ведь он друг Рицимера, моего главного соперника? – удивился я.

– В последнее время они отдалились друг от друга, хотя по-прежнему считаются друзьями. Рицимер слишком циничен. Для него важнее собственные амбиции и контроль за будущим императором во всём. Майориан более прост и честен, он хочет видеть на престоле такого же патриота, способного возродить Империю. – она помолчала, потом продолжила. – Вы всё равно не сможете охватить все сферы государственной деятельности, а Майориан мог бы возглавить армию – ему можно полностью доверять.

Мы перебрали ещё нескольких известных Лицинии сенаторов, и пришли к выводу, что опасаться больше некого. Затем я попросил её написать письмо Майориану с просьбой содействовать мне – хотелось пригласить его к себе в ближайшее время.

– Почему ты так упорно отказываешься стать императором? – в сильном раздражении Рицимер отшвырнул серебряную чашу с вином, которая покатилась по мраморному полу, жалобно дребезжа.

– Я говорил тебе сотню раз, – пожал плечами его собеседник, Флавий Майориан, мужчина лет сорока, высокий, с породистым, немного усталым лицом, окаймлённым ухоженной курчавой бородкой, – я солдат, воин, а не политик. У меня неплохо получается командовать войсками на поле боя, но не выйдет разбираться в ваших хитросплетениях и словоблудиях!

– Но ведь ты будешь не один, – вкрадчиво сказал собеседник, – я всегда буду рядом, помогу, поддержу, объясню.

– Вот спасибо! Замечательная перспектива! Император Майориан принимает важное государственное решение и вертит головой: а где же мой верный Рицимер, чтобы подсказать, что говорить!

– Ну что ты, дружище, зачем этот пессимизм? У тебя будет куча советников, чиновников, порученцев. Ни один император не сможет самостоятельно справиться с таким громоздким механизмом, как Римская Империя, пусть даже это только Западная её часть.

– О, что я слышу! – воскликнул Майориан. – Ты поручишь эти дела каким-то советникам! Ты, который даже садовнику не доверяешь самостоятельно подстричь кусты в своём парке, или разбавить вино слуге.

– Да, я мало кому доверяю, ты прав. Но тебе я могу доверить почти всё…

– Вот именно, почти. Но тут ты прав, я не смогу самостоятельно решать политические моменты, здесь я даже сам себе не доверяю! И во́т что, объясни мне, пожалуйста, почему ты так настроен против Алексия?

– А почему я должен быть за него? – Рицимер так и кипел возмущением. – Выскочка неведомого рода, греческий купчишка, интриган, скользкий, как угорь!

– Он что, из Греции?

– Не знаю. Но ещё на Сардинии он назывался Алексиос. А теперь стал Алексием Децием, да ещё и Либератором, как именуют его приближённые подхалимы.

– Насколько я знаю, это прозвище возникло в народе, а не в среде его приближённых. Его боготворят воины, за ним Церковь и понтифик Лев. В конце концов, он создал римскую армию старого образца, знаменитый легион Деция!

– Знаменитый легион создал легат Кастул, а этот выскочка примазался к его славе. Я не доверяю ему, он ненадёжен! Пока ему везёт, но Римская Империя – это не его уровень! Он свою задачу выполнил, спасибо, и до свидания! Пусть отправляется на свою Сардинию, и сидит там тихо. И всё, хватит о нём! Я спрашиваю тебя ещё раз: ты принимаешь моё предложение?

– Давай не будем спешить, – немного подумав, сказал Майориан, – заседание Сената через три дня, так? Вот там всё и решим. Но предупреждаю сразу – мне твоё предложение пока не по душе.

– Хорошо! Не хочешь быть самостоятельной фигурой, императором Майорианом, твоё дело. Я предлагаю тебе другой вариант – триумвират, который мы изберём вместо Деция.

– Ты предлагаешь создать триумвират, как во времена Юлия Цезаря? И кто же в него войдёт?

– Ты, я и ещё один сенатор по имени Сервий Сульпий – толковый юрист и надёжный друг. Нас поддержит большинство, потому что у каждого из нас есть свои союзники и они будут плюсовать голоса за наш триумвират. А Деций – никто, у него практически нет союзников среди сенаторов.

– За него армия и церковь, и он теперь приближён к императорскому роду, – возразил Майориан.

– Не будь так наивен, мой друг. Близость к императорскому роду просто даёт ему возможность выдвинуть свою кандидатуру. А выдвинуться и получить должность – это совсем разные вещи. И церковь с армией в Сенате не заседают, и не голосуют, учти это!

– Ладно, там посмотрим с твоим триумвиратом.

– С нашим, дружище, с нашим! Вместе мы сила!

Когда Майориан ушёл, выражение лица Рицимера изменилось с радостного на озабоченное. Он налил полную чашу вина, выпил её залпом, отшвырнул пустой сосуд.

– Чёртов идеалист! – прошептал он угрюмо. – Изображает из себя спасителя отечества вместо того, чтобы подумать о себе и своих друзьях. За ним нужен контроль – паршивого купчишку Деция к власти допускать нельзя!

Майориан принял моё приглашение на обед, и пришёл ко мне за день до заседания Сената. Мы посидели за столом вместе с Мариной, поговорили о пустяках. Гость больше молчал, или ограничивался общими фразами. Я подумал, что о серьёзных делах он в присутствии женщины говорить не хочет, поэтому в нужный момент послал ей условный сигнал, и она ушла, сославшись на хозяйственные заботы.

Однако откровенного разговора всё равно не получалось. Майориан задавал вопросы, слушал ответы, но конкретных обещаний давать не спешил.

– Императрица Лициния говорила со мною и отзывалась о вас очень хорошо, – заявил он, – я беседовал и с некоторыми командирами вашего легиона, вы пользуетесь там большим авторитетом. В связи с этим, хочу задать вам один важный вопрос. Если вы станете императором, каким вы видите Рим вообще, и его армию в частности?

– Прежде всего, я хочу вернуть Империи былую мощь и славу. Сильную армию с помощью которой восстановить потерянные провинции. Зажиточное и богатое население.

– У вас большие планы, – он помолчал и добавил, – если вы действительно будете добиваться их исполнения, Рим, возможно, получит императора, в котором давно нуждается…

– Насколько мне известно, вы также имеете поддержку и могли бы стать императором. – осторожно спросил я. – И правили бы Римом не хуже.

– Да, кое в чём вы правы, поддержка у меня есть, но не такая мощная, как у вас, тут даже говорить нечего. Но главное то, что я не могу и не хочу быть императором. Я солдат, и не умею хитрить и искать обходные пути. Вы обладаете большей гибкостью, купеческой смекалкой, но при этом – прямотой и честностью. Я хочу остаться на своей должности, и в её рамках буду делать всё, что полезно для Империи.

– А если я смогу предложить вам более высокую должность, вы не откажетесь?

– Какую должность? – спокойно спросил полководец.

– Должность Легата Августа пропретора[2]. Да, пока у меня только один легион, но он укомплектован полностью. А желающих вступить в настоящую римскую гвардию становится всё больше. Не за горами время нескольких полноценных легионов, и пост пропретора станет востребован. Сейчас ваша должность больше декоративна, а я могу дать вам реальную власть над всей армией Западной Империи!

– Что ж, спасибо за доверие! – Майориан поднялся, давая понять, что разговор окончен. – До встречи в Сенате!

Я так и не смог уяснить, поддержит ли меня этот скрытный человек. Нельзя было понять, что у него на уме, но я видел, что хорошего в нынешней ситуации мало. Несмотря на возникшую приближенность к высокому роду, я по-прежнему не был уверен в исходе голосования в Сенате.

Сейчас там у меня есть только один союзник – Гай Антоний Север. Но где гарантия, что в критический момент он не переметнётся к моим противникам – если они станут одерживать верх…

Заседание Сената началось обыденно и спокойно. Слово взял Гай Антоний. Надо признать – говорить он умел. Очень аккуратно и в то же время убедительно сенатор увещевал слушателей в том, что сейчас нужно объединиться вокруг нового правителя, всячески помогать ему. Алексий Деций хорошо умеет и воевать, и торговать. Он создал настоящий римский легион и привёл его в самый подходящий момент, тем самым спасая Рим.

Слушали его довольно вяло, но при этом весьма благодушно, и я почувствовал уверенность в том, что займу императорский престол без особых волнений. Потом встал какой-то незнакомый мне сенатор и попросил рассказать, какие шаги я предприму для возрождения римской Империи и укрепления её авторитета.

– Прежде всего, я продолжу укреплять армию, формировать новые легионы, вооружать их. Мы потеряли много наших провинций, и теперь пора их возвращать. Я хочу возродить былое величие Империи, объединиться с её восточной частью, распространить влияние на земли, ныне захваченные варварами. Хочу вернуть авторитет императора, дисциплину в управлении, жёстко искоренить кумовство и коррупцию при этом заботясь о благополучии всех римских граждан. У меня есть программа по возрождению экономики. Я в своё время принял в управление Сардинию в весьма запущенном состоянии, и сделал из неё мощную, процветающую провинцию. Теперь я хочу сделать такой же мощной и процветающей всю римскую Империю! Постараюсь по возможности снизить налоги, но при этом буду строго следить за их уплатой.

– Ну вот, видите, нам предлагают очень хорошую программу, очень благородные цели! – довольно улыбнулся Гай Антоний. – Если никто больше не хочет высказаться, предлагаю приступить к голосованию.

– Позвольте мне сказать, – поднялся с места Флавий Рицимер – я узнал его по описанию, а глядя на озабоченное лицо Гая Антония, понял, что пришло время неприятностей.

– Вы так легко и спокойно приняли кандидатуру Алексия Деция, что мне остаётся только удивляться! Да, этот человек вовремя подоспел к воротам Рима со своим легионом, неожиданно ударил в тыл войску вандалов, разгромил их. Честь и хвала ему за это! Плебс рукоплещет, легионеры потрясают щитами, понтифик возносит молитвы о новом императоре-освободителе. Сенат благодушно слушает его речи и готовится возвести на трон. Наконец-то! Наконец-то в Риме будет править сильный и смелый император, всеобщий кумир и любимец!

– И что вам не нравится, сенатор Рицимер? – Гай Антоний Север выглядел озабоченным, но не растерянным. Наверное, ждал от Рицимера подобной гадости.

– Мне не нравится многое! И я удивлён, что вы не видите этого! Кто такой Алексий Деций? Откуда он взялся? Каковы его прежние заслуги? Не знаете? Очень жаль!

– Деций занимал пост ректора Сардинии, и при нём провинция добилась хороших успехов! – это сказал сенатор Кезон Клавдий.

– И какие же это успехи? – язвительно спросил Рицимер.

– Снижение налогов для народа, высокий урожай, развитие флота и торговли… – стал перечислять Кезон Клавдий.

– Верно, верно, не спорю. Вы забыли ещё упомянуть производство бумаги!

– Ну да, и бумаги тоже, – пожал плечами оппонент.

– А зачем это всё делал наш Алексий? Не для собственного ли обогащения?

– И что в этом плохого? Многие сенаторы имеют дополнительный доход.

– Сенаторы – но не император! Дополнительный доход – но не основной! – воскликнул Рицимер. – И кроме того, заметьте, какие цели ставит Деций: авторитет императора, дисциплина в управлении, жёсткое искоренение. Не кажется ли вам, что это цели диктатора, для которого важнее всего личная власть и благополучие! Он готовится породниться с бывшей императрицей Лицинией, но достигнув цели, не будет поддерживать римскую элиту, а по-прежнему станет заигрывать с плебсом, потакая его желаниям!

Сенаторы зашумели. Раздались одиночные голоса: «Верно говорит!», «Да-да, не будем спешить, не так всё просто!»

– И кого вы можете предложить взамен? – спросил упитанный крепыш с брезгливой гримасой на лице. – Император нужен в любом случае!

– Отнюдь не в любом, – живо возразил Рицимер, – есть вариант гораздо лучше! Я имею в виду триумвират – объединение трёх достойных мужей, которые будут править мудро и уверенно, и в то же время у них не будет возможности захватить власть в одиночку и установить диктатуру! Вспомните Юлия Цезаря – в тяжёлое время для Рима он смог создать триумвират, благодаря которому были приняты важные законы.

– Однако насколько я помню, триумвират не продержался долго, – возразил крепыш.

– Совершенно верно! Но только потому, что его участники подспудно стремились всё-таки получить единоличную власть. А в нашем случае такого не будет! Итак, смотрите: Флавий Майориан – известный вам всем полководец, храбрый, честный, который давно мог быть императором, но отказывался от этой чести, его стихия – война. Далее – Сервий Сульпий, юрист, знаток законов и римского права. Он никогда не станет императором, потому что это лишит его возможности разбирать судебную казуистику и выигрывать сложные процессы, что для него является смыслом жизни.

– А третья кандидатура, это, конечно, вы, – крепыш не скрывал своего сарказма.

– Совершенно верно, – просто ответил Рицимер, – я могу принести много пользы, вступив в триумвират, но, как вам известно, моя принадлежность к германским вождям закрывает мне путь на трон. Так мы сможем предотвратить возможную диктатуру, и в то же время получить сильную власть из людей, которых вы хорошо знаете, а не в виде тёмной лошадки и будущего диктатора из купеческого сословия – Алексия Деция!

Зал Сената одобрительно зашумел – Рицимер, безусловно, сделал очень сильный ход. Да что там, сильный! Это была его победа и мой полный разгром! Теперь надо думать о том, чтобы сохранить лицо и отступить с наименьшими потерями. Ну что же, кусок оказался не по зубам, придётся довольствоваться Сардинией. Жаль только одного – теперь уже ничто не спасёт Рим: эта троица быстро начнёт перегрызать друг другу глотки, и все байки велеречивого Рицимера канут в Лету; начнётся борьба за власть и гражданская война…

С верхних рядов поднялась знакомая фигура – Майориан, на которого я возлагал столько надежд. Ну что ж, давай полководец, добивай выскочку Алексия, жаль, что я в тебе ошибся…

– Разрешите мне сказать? – обратился он к сенаторам. Те одобрительно загудели.

Я посмотрел на своего союзника, Гая Севера. На его лице очень ясно отражалась внутренняя борьба, плавно переходящая в сожаление: «Ну что поделать, я старался как мог, теперь прости, друг, но мне пора засвидетельствовать лояльность к победителям!» Какая-то совесть всё же у закоренелого аппаратчика сохранилась – сожаление мне казалось искренним. А может, он просто понимал, что за место под солнцем при новой власти придётся побороться.

– Вы хорошо меня знаете? – тем временем вопросил Майориан.

– Знаем! – закричали сенаторы.

– Вы мне доверяете?

– У-у-у! Конечно, доверяем!

– Так вот, друзья мои, я человек военный и скажу просто, без околичностей. Задуманный этими людьми триумвират – дерьмо! Предложивший его человек, которого я считал своим другом, Рицимер и его клика – дерьмо! Те из вас, кто готов был его поддержать – тоже дерьмо!

В зале воцарилась мёртвая тишина: сенаторы, ещё секунду назад готовые рукоплескать новой власти получили такую мощную оплеуху, что просто не могли сходу переварить случившееся.

– Почему я так думаю? Очень просто, – вновь заговорил Майориан, – когда Деций излагал свои планы, он говорил о Риме. Сильном, мощном, возрождённом Риме. И его амбиции – не личная жажда власти, а огромное желание возродить Империю. А когда говорил Рицимер, я слышал только хитрую ложь о нежелании единоличной власти и сведение мелочных счётов. Да, этот человек не сможет взойти на трон, но он думал, что пока я буду заниматься войсками, а Сульпий – юридическими хитросплетениями, он будет самолично выдавать нам все решения в готовом виде. Я в этом дерьме не участвую! Салют, император Алексий Деций Либератор!

Что началось в зале! Сенаторы вскакивали с мест, кричали кто в поддержку, кто в препятствование, но чувствовался явный перелом в настроении. Из всех участников несостоявшегося триумвирата наибольшую симпатию вызывал Майориан, и именно он отказался в нём участвовать!

Оправдал мои ожидания и Гай Антоний. Широко улыбаясь в мою сторону, он призвал сенаторов к тишине, и предложил голосовать за меня – «честного римского патриота, освободителя Рима, объединителя имперских земель». Положа руку на сердце, я только сейчас окончательно понял, что победа осталась за мной – чутью старой лисы можно было доверять на сто процентов!

Так я официально стал императором Западной Римской Империи – Алексием Децием Либератором.

К счастью, римские традиции не предполагали никаких особых церемоний для вступления в должность нового императора, так же, как и празднеств или народных гуляний. Получил высокую должность – работай, занимайся делом, а мы поглядим, что ты за правитель, и стоит ли радоваться твоему правлению…

Я принялся разгребать завалы, оставленные мне предшественниками. Хорошего было мало. Какие-то законы, даже проекты законов, не прошедшие голосование, но почему-то затесавшиеся среди принятых. Проекты – и реальные, и недоработанные, и явно дурацкие, созданные лишь для того, чтобы показать бурную деятельность. Списки чиновников, из которых зачастую половина оказывалась «подпоручиками Киже» – никогда не существовавшими, разбежавшимися, и просто умершими.

Больше всего мне хотелось разогнать всю эту чиновничью свору и, если не отрубить им головы, то хотя бы отдать в рабы. Но этого сделать было нельзя по одной простой причине. Старый, изношенный, хлипкий механизм государственной римской машины кое-как, со скрипом продолжал работать, и оставшиеся чиновники тоже кое-как эту работу обеспечивали. Если их разогнать, работать будет некому, и вся эта хилая машина просто развалится.

Прежде чем разгонять и разрушать, необходимо подготовить замену – наверняка среди молодёжи найдутся честные, порядочные люди, готовые поднимать Рим. Но беда в том, что, скорее всего, у них нет никакого опыта, вообще понятия о государственной службе. Значит, одновременно поменять всех не получится – работа встанет: на одном энтузиазме далеко не уедешь.

Внедрять свои кадры постепенно – тоже не выход. Нового человека в системе эта самая система перемелет – либо уничтожит, либо заставит играть по своим правилам. Следовательно, нужен комплексный подход. После многочисленных раздумий я пришёл к такой модели. Вначале выявить более-менее здоровые кадры среди работающих – заместителей, помощников, просто толковых людей. Обучить основам управления адекватную молодёжь и разбросать её по различным службам и подразделениям, под руководство этих заместителей. Постепенно заменять не желающих работать на общее дело зажравшихся чинуш, но очень аккуратно, без фанатизма.

А самое главное, заняться юношами 12–17 лет, отправить их на учёбу (надо ещё решить, куда именно), обучать существующим премудростям по распределению: иных натаскивать в государственной службе, других – обучать наукам. Поднять на ноги весь Рим и провинции, отыскать не только перспективных ребят, но и учителей для них. Да, сейчас это может показаться блажью, но если не работать на перспективу, очень скоро можно слететь с императорского трона, и не факт, что при этом вернуться на ректорство в Сардинию!

Буквально на следующий день я начал знакомиться со своими министрами. Разумеется, так они не назывались, но для меня это было привычнее, я так и называл их в своих планах. Держал с ними нейтрально-дружелюбный тон, расспрашивал о работе, о планах на будущее, о пожеланиях – какая нужна помощь от центральной власти. Интересовался помощниками, вообще работниками, которые их окружают.

Напускал на себя простецкий вид, чтобы собеседник расслабился и говорил откровенно, но всегда в конце беседы очень жёстко давал понять, что держать меня за дурака не следует. Давала себя знать закалка менеджера XXI века и опыт работы среди зубастых коллег и хитроумных начальников, изображавших из себя своих в доску, но при этом, в нужный момент берущих за горло железной рукой.

Как я успел убедиться за годы жизни в Римской Империи, люди, во всяком случае, управленцы разного калибра во многом походили на своих далёких потомков, но и значительно отличались от них. Я многие вещи, привычные для них и впитанные, так сказать, с молоком матери, постигал годами, методом проб и ошибок, и зачастую проигрывал им в этом. Но зато эти довольно простые ребята понятия не имели об основах маркетинга – того, чему я был обучен, используя опыт развития рынка за полторы тысячи лет.

Это сочетание дало прекрасные результаты в случае с Мариной, когда мы направили оба вектора этих усилий в одном направлении, но если местные управленцы хотели добиться своего, обойдя меня, результат был прямо противоположным: наши усилия своим противоборством уничтожали возможный потенциал и таких работников я наметил на выход в первую очередь.

Очень трудно было научить чиновников такому понятию, как «работа в команде». Каждый думал только о себе, рассчитывал только на себя, и своих подчинённых просто использовал, как необходимые элементы управления. Они совершенно не понимали моих вопросов о своих помощниках и подчинённых – что о них говорить? Работают, и всё. Их нужно держать в строгости, и не давать поблажек. Им даже в голову не приходило, что мелкий сотрудник может подать интересную мысль, подсказать свежую идею.

Ну что ж, этому мы будем учить молодёжь, а пока нужно заставить работать имеющуюся структуру. В этом мне оказали неоценимую помощь Лициния, и, как ни странно, Папа Лев. Экс-императрица знала очень многих, понимала, кто чем дышит, и чего можно от него ожидать. При этом я видел, что её уровень позволяет увидеть и понять только вершину айсберга, крупных управленцев, приближенных к власти. Её советы и подсказки были чрезвычайно чёткими и полезными, но касались только верхушки чиновничьего аппарата.

Понять более мелких исполнителей мне помогал понтифик. В эту пору господствующей была христианская религия, и священники, не говоря о самом Папе, имели огромный авторитет. Я собирал обычных мелких чиновников на неформальные встречи с угощением, беседовал с ними, старался создать атмосферу доверия и понимания. Вначале меня дичились, не принимали, отделывались общими фразами. Но на второй-третьей встрече лёд начинал таять, мне задавали вопросы, и я также расспрашивал их о работе, жизни, планах.

Лев, присутствуя на этих собраниях, оказывал неоценимую поддержку – он пользовался народной любовью, и при этом в общении был прост и добродушен. Однако вскоре он препоручил эту миссию одному из своих священников – отцу Домини́ку, высокому, худому монаху с неизменными чётками в руках, справлявшемуся со своим делом не хуже Папы. В конце концов, видя столь значительных лиц, императора и духовного отца рядом с собой, проявлявших к ним искренний интерес, не чванившихся своим положением, люди начинали расслабляться и высказывать сокровенное.

Помимо ценных сведений, полученных мной в этих беседах, отец Доминик потом подсказывал, где проскакивала фальшь и неискренность, от кого не следует ожидать верной службы. Долгие годы служения и природная проницательность позволяли ему видеть человека гораздо глубже, чем я. Обычно, посещая наши собрания, он молча сидел в уголке, перебирая чётки и внешне отсутствуя.

Но иногда, во время особенно пламенной речи какого-нибудь чиновника, повествующего о своих заслугах, улыбался и покачивал головой, или бросал внимательный взгляд на говорившего. И часто такого знака было достаточно, чтобы тот сбивался, начинал мямлить, и даже признаваться в своих не совсем праведных деяниях. Обычно я старался поддержать такого «кающегося грешника», ставил его в пример другим, выражал надежду на хорошие дела в будущем.

При этом священник никогда не злоупотреблял своим положением и не ставил своё отношение к людям в зависимость от их церковности. Для него, как и для понтифика, всегда главным было подтолкнуть человека к добру в форме честного служения общему делу. Конечно, в иное время он занимался своими прямыми обязанностями – церковными службами, проповедями и укреплением христианской веры, но это была та часть его служения, которая меня не касалась.

Вскоре я наметил первые перестановки, но пока никаких шагов не предпринимал – заменять двух-трёх чиновников было бесполезно, первый шаг должен получится более решительным. И меня беспокоил очень важный вопрос – финансы. Управлял этой отраслью Гней Ульпий – человек очень умный, хитрый и скользкий. Ухватить его за руку, вывести на чистую воду я не мог: внешне Ульпий действовал безупречно, не давая ни малейшего повода к недоверию. Но я ясно видел, что большие деньги идут мимо казны.

На наших собраниях все финансовые чиновники держались обособленно, сплочённо, высокомерно. Весь их вид словно говорил: «Не трудитесь напрасно, дорогой император, под нас не подкопаешься! Правители приходят и уходят, а мы остаёмся. Довольствуйся тем, что получаешь, и не пытайся нас расколоть и пошатнуть». Разумеется, терпеть эту вольницу было нельзя, но и придавить её пока не представлялось возможным. Я сделал вид, что принял правила их игры, и стал ждать удобного момента.

Вопрос финансов стоял очень остро. Империя нуждалась в деньгах, а под носом у императора сидела кучка пауков, прочно присосавшихся к кормушке, и тормозила весь процесс возрождения империи. Этот вопрос надо было решать, но для этого требовалось проникнуть в самую суть, понять весь механизм, найти зацепку, чтобы вскрыть этот гнойник.

При этом я не мог брать на себя эту задачу – слишком много для этого требовалось сил, слишком много времени. А проблем хватало и без этого. Помимо обычных текущих дел, я хотел заниматься инвестициями в будущее – готовить кадры для управления, учить молодёжь, создавать и развивать науку, то есть, использовать весь свой потенциал управленца, свои знания и умения, накопленные в прежней жизни.

А тут ещё Карфаген. Наша родная, Римская провинция, захваченная в своё время вандалами. Тогда они были сильны, а Рим ослаблен. Сейчас всё было наоборот. У вандалов ситуация образовалась тяжёлая – безвластие, отсутствие сильного короля. Так что сейчас самое время воспользоваться ситуацией и нанести удар.

Идеальное время для нападения и завоевания потерянной территории. Ах, как мне сейчас не хватало моего старого друга-легата! Самому возглавить войско – идея неплохая, но что будет с Римом в моё отсутствие?

Что ж, у меня есть Майориан – он поддержал меня в трудную минуту в Сенате, пусть теперь покажет, на что он способен, как полководец! Конечно, я рисковал многим, но если Майориан управится с вандалами без моей помощи, можно будет спокойно решать внутренние вопросы.

– Дорогая моя, у меня к тебе очень серьёзный разговор, – начал я.

– Что-то случилось? – обеспокоенно спросила Марина.

– Каждый день что-то случается или может случиться. Деньги разворовываются, чиновники заняты своими проблемами, на будущее Рима всем наплевать, и вообще, многие просто тупо ждут, когда выскочка Алексий выдохнется, и его можно будет брать голыми руками. Я уже устал бросаться из стороны в сторону, чтобы гасить мелкие пожары, не говоря о новых глобальных проектах, которые я пытаюсь запустить, я тебе рассказывал о них: это обучение молодёжи, паровой двигатель и другие вопросы. Сейчас я занимаюсь вопросами восстановления чиновного аппарата, и это отнимает очень много сил и времени. В Карфагене создалась такая ситуация, что именно сейчас его можно освободить от вандалов и вернуть в нашу юрисдикцию.

– Я надеюсь, ты не собираешься сам возглавить этот поход, а на меня снова взвалить управление провинцией, то есть, что я говорю – целой Империей?

– Нет, конечно! Без меня здесь всё может развалиться. Я отправлю туда Майориана, думаю, ему можно доверять. А здесь есть одно очень важное дело, которое я не могу доверить никому, кроме тебя!

– Что ты имеешь в виду?

– Наше «министерство финансов» – сборище ядовитых и кровососущих пресмыкающихся, занимающихся разграблением казны и наполнением собственных карманов!

– Спасибо, конечно, мой дорогой, за доверие, я просто лопаюсь от гордости за себя, но не кажется ли тебе, что ты этим доверием немного злоупотребляешь?

– Может, и так. Но мне просто больше некому доверять. А если и есть, то эти люди просто не компетентны. Ты хорошо знаешь торговое дело, разбираешься в финансах, у тебя достаточно жёсткости, чтобы взять за шкирку нагадившего чиновника и ткнуть его мордой в дерьмо. Марк просто зациклен на военном деле, я, конечно, буду учить его премудрости управления торговлей и финансами, но это не его стезя. Валерий ещё слишком мал для какой-либо учёбы, а ты…

– … а я железная женщина, не знающая сомнений и колебаний, могучей рукой наводящая порядок среди негодяев-чиновников. Точнее, не совсем женщина, а нечто бесполое, суровое, непоколебимое, не ведающее слабости и сомнений.

– Что ты такое говоришь? – я испугался не на шутку. – Если ты помогаешь мне во всём, и я могу на тебя положиться, это совсем не значит, что я воспринимаю тебя так мрачно!

– Ну, а как же, меня нельзя мрачно воспринимать, иначе, кто будет разгребать твои завалы и решать проблемы? Ты когда последний раз интересовался моим самочувствием или настроением? Ах, нет, мне же не положено по статусу быть в плохом настроении, пить неразбавленное вино кубками, орать песни по ночам, как твоя скандинавская подружка, которую ты приволок с Каталаунских полей, лечил, выхаживал, позволял ей буянить, сколько захочется.

– Я спасся и победил жрецов только благодаря Брунхильде. А до этого она храбро сражалась, и я не мог оставить её умереть на поле боя.

– Ну да, ну да… Как же это я посмела! Пряталась в это время в Риме, где незнакомые монахи улыбались мне, интересовались самочувствием, утешали. За это время наслушалась столько ласковых слов, сколько не слышала от тебя за все пятнадцать лет! Куда мне до скандинавской валькирии!

– Марина, ты всё не так поняла…

– Да ладно, где мне, тупой, понять! Впрочем, хватит ныть. Не переживай, я сделаю всё, как надо – раздавлю гадючье гнездо недрогнувшей рукой и не подведу своего мужа – освободителя Рима! Салют, император Деций!

Марина вышла из комнаты, основательно хлопнув дверью, а я остался сидеть в полном ошеломлении – никогда ещё не видел свою жену такой…

C Майорианом я встретился в конце лета. Как и было обещано, пожаловал ему титул пропретора, который, при этом, пришлось заново возродить, поскольку его упразднили пару веков назад, когда вся система начала деградировать. Однако с момента его знаменательного выступления в Сенате, мне не удавалось поговорить с ним с глазу на глаз, последний приватный диалог между нами состоялся перед моим избранием, когда я пытался склонить его на свою сторону. Теперь же мы оба сидели друг напротив друга уже как император и пропретор.

– Так значит, – уточнил Майориан, – вы хотите первым своим указом выдвинуть войска на Карфаген?

Я испытывающе поглядел на полководца. Мне казалось, такая перспектива окажется более радостным известием для военного человека.

– А вы считаете это плохой идеей? Во-первых, эта провинция важна для Рима и как символ, и как одна из богатейших провинций прошлого. Возвращение её в лоно империи не только поднимет дух граждан, но и позволит вновь использовать её богатейшие ресурсы. Во-вторых, после разгрома короля Гейзериха и его войск, вандалы стали временно слабы и уязвимы. Если не нанести удар сейчас, через время там объявится новый король и вновь станет угрожать нашим границам.

– Однако и Рим сейчас не в лучшем состоянии, казна оскудела, поэтому считаю своим долгом сообщить, что такая операция может оказаться нам не по карману в данный момент.

– Всё верно, чиновники уже успели поплакать мне, что средств едва хватает на то, чтобы не помереть с голоду. С ними сейчас разбирается моя супруга, – я невольно поёжился, вспомнив наш последний с ней диалог, однако быстро взял себя в руки, – а пока что я добавлю средств из бюджета своих личных владений на Сардинии.

Майориан преобразился в лице и уважительно поклонился.

– Это весьма щедрый и благородный шаг, император, я рад, что не ошибся в вас! Немедленно приступаю к сбору экспедиции.

Я поклонился в ответ и попрощался с полководцем. Что же, в общем-то сработал закон вселенской справедливости. Средства, которые я столь щедро пожаловал из личной казны, и так принадлежали Риму. После смерти Флавия Аэция, когда в Вечном городе началась борьба за власть, я, как ректор Сардинии, распорядился придержать отправку зерна и прочих ресурсов в метрополию. В тот момент я не планировал спасать Рим и видя, что конец его уже близок, старался лишь сохранить ресурсы при себе в случае его падения.

Что же, сейчас ситуация поменялась, я стал императором и официально приказываю самому себе выдать средства, которые задолжал. Я усмехнулся, а затем поймал себя на мысли о том, что у меня есть ещё один вопрос, который срочно надо решить. По идее, заняв престол, я должен был освободить должность ректора и передать Сардинию другому должностному лицу. Однако я столько лет готовил её как своё личное владение, что подарить это кому-то другому я просто не имел морального права перед самим собой. Если я, пользуясь императорской властью, сейчас вручу провинцию себе, или своей семье, это тут же вызовет реакцию аристократии, которую ещё недавно пугали тем, что я стремлюсь лишь к личному обогащению. Что же, ещё одна задача, которую следует записать в свой ежедневник.

– Значит, вы говорите, что за данный период из провинций поступило сто тысяч модиев зерна: из них пшеницы – 60 тысяч, полбы – около 20 тысяч, ячменя –15, и так далее. Меньше половины ушло на внутренние нужды, а большая часть – продана. Так вот, по моим расчётам, весьма приблизительным, конечно, с учётом остатков, за прошлый месяц в казну должно было поступить только по этой статье около двухсот тысяч солидов. А по расходным книгам поступило всего восемьдесят тысяч. При этом ведь ещё есть виноград, различные овощи. А также другая продукция…

– Но, госпожа Марина, – Гней Ульпий усиленно изображал оскорблённую добродетель, – не все деньги поступают сразу. Некоторые купцы расплачиваются авансом, некоторые, наоборот, отдают плату потом. Есть и те, что берут зерно в кредит и платят частями.

– Господин Ульпий, не нужно мне растолковывать азы торгового дела – я достаточно хорошо разбираюсь в этом! В любом случае у вас должен быть чёткий учёт: столько-то зерна или другой продукции поступило, столько-то продано по такой-то цене, столько-то денег поступило в казну, столько-то должно поступить в такие-то сроки! И так по всем поступлениям: доходам и расходам. Я пытаюсь добиться от вас чёткого баланса: сколько денег поступило в казну, сколько и на что потрачено, и каков остаток. И эти цифры должны совпадать!

– А я пытаюсь вам объяснить, что не всегда есть возможность получить все деньги сразу, да и выплаты совершаются в зависимости не от поступлений, а от потребностей!

Вот уже битый час Марина пыталась добиться отчёта по финансам от начальника этой службы, иными словами, министра финансов Гнея Ульпия. Чиновник вёл себя внешне корректно и вежливо, но в каждой его фразе сквозило пренебрежение и уверенность в своей неуязвимости. Прямо не отвечал ни на один вопрос, забалтывал конкретные проблемы, всем своим видом давая понять, что он и его служба – орешек не по Марининым зубам, и ей не нужно пытаться сломать отработанную годами, или даже десятилетиями, систему, а просто довольствоваться тем, что Гней соизволит отдать в казну.

– Хорошо, – Марина делала вид, что всё в порядке, скрывая душившую её злость, – к следующему совещанию, в понедельник, убедительно прошу вас подготовить письменный отчёт по всем позициям поступлений в казну: продажа зерна, овощей, фруктов и других материалов и товаров. Для этого вам всем выдадут по несколько листов бумаги из Шёлковой страны и грифели, чтоб никто не мог сказать, что не нашёл материала для отчёта.

Чиновники разошлись, вежливо попрощавшись с начальницей, но пряча ехидные ухмылки: обломаешься, детка! Подумаешь, жена императора, не таких видали!

Марина дала волю чувствам только на веранде дворца, недалеко от своих покоев. Дворец нового императора ремонтировался быстро и добротно, при этом они с мужем решили сделать богатую отделку только во дворце Домициана – покоях для приёма. Остальные помещения, в том числе жилую часть дома Августа решили выполнить крепко, основательно, но быстро и с минимальным шиком, поэтому сейчас уже практически жили в новом дворце.

– Гиены, шакалы, мерзкие твари! – воскликнула в сердцах женщина, перейдя затем к совершенно ненормативной лексике: – Pedicabo ego vos et irrumabo, Cacatoros, Potes meos suaviari clune, – и в конце, после некоторых размышлений, добавила сочную русскую тираду, которой в своё время научилась у мужа. Что поделаешь, международная торговля в V веке не располагает к выражению чувств с помощью нежных элегий…

– О, боги, что я слышу! – послышался голос Лицинии. – У вас что-то произошло?

– Ничего не произошло! – зло буркнула Марина. Ещё эта, морда востроносая, до всего ей есть дело, везде лезет, крутится вокруг Алексия, вроде той скандинавской шлюхи. – Споткнулась и ногу зашибла!

Спустя два месяца мы вновь встретились с Майорианом. Пропретор выглядел подавленным и озабоченным, всем своим видом давая понять, что новости у него не самые лучшие. Быстро покончив с приветствиями, полководец сразу перешёл к сути.

– За это время я отправил гонцов множеству племён, однако мало кто согласился встать на нашу сторону в этом походе. Некоторые всё ещё сомневаются в нас из-за того, что Рим только недавно был взят, другие опасаются что после вандалов мы примемся и за них. Аланы, франки, литициане и бриолы не пришлют людей. Откликнулись сарматы и бургундцы, остальные пока молчат, однако подозреваю что на их помощь можно не рассчитывать.

– А что вестготы и аланы?

– Аланы обижены действиями Торисмунда, который атаковал их территории, несмотря на то, что они имеют статус федератов империи. И хотя Теодорих II сместил своего брата, аланы не простили обиды и не спешат высылать войска на помощь Риму, который не оказал им должной поддержки. Что касается Теодориха и его вестготов, то здесь всё ещё сложнее. С помощью Авита Петроний Максим добился их лояльности и даже признания себя их императором, однако сейчас они колеблются. Теодорих видел на престоле скорее самого Авита, чем вас, поэтому он тоже не спешит объявлять свою преданность и уж тем более отправлять войска.

Майориан замолчал, на его лице явно отражалась внутренняя борьба, словно он хотел что-то сказать.

– Я правильно понимаю, что нынешних сил не хватит для нашей задачи? – решил я немного помочь ему.

– Да, – оживился пропретор, – точнее сказать возможно и хватит, но я бы не стал так рисковать. Если мы не справимся, а это крайне вероятно, то все вокруг увидят нашу слабость и начнут действовать. Не подумайте, император, я не хочу показаться трусом…

– Стоп, – перебил я его, – мне не нужны безрассудные действия, поэтому я разделяю твою точку зрения. Мне необходим твой полководческий опыт. Что ты предлагаешь?

Майориан вновь потупил взгляд.

– В общем это… наши шансы резко возрастут, если вы позволите взять с собой ваш легион.

Я задумался над словами своего полководца. Этот легион был создан моим другом Кастулом по образцу римских легионов прошлого, которые я привык видеть в своём времени в кино, или же на картинах. В отличие от того, как выглядела сейчас современная армия, представлявшая собой по сути орды варваров, этот легион был одет в классическое римское обмундирование, вооружён прекрасным римским оружием, умело выполнял сложные построения, а также перестроения во время сражений, имел жёсткую дисциплину, а также, что крайне важно, был предан исключительно мне. Он был собран и содержался на мои деньги, солдаты любили и уважали меня и именно им я вверял собственную безопасность.

Сейчас мои люди размещались в Риме, попутно прикрывая Сардинию. Это не только не позволяло соседям воспользоваться ситуацией и вновь атаковать нас, но и удерживало моих недоброжелателей от активных действий против меня. Иными словами, передай я сейчас свой легион под управление Майориана, Рим и Сардиния окажутся без защиты, а я останусь гол перед лицом своих недругов. С другой стороны, если отказаться от миссии с Карфагеном, моё положение станет ещё более шатким, поскольку все вокруг заговорят о том, что император побоялся отправить своих людей в столь важный поход. Ведь по факту, все сейчас ожидали от меня решительных действий в адрес вандалов.

– Что же, хорошо, – я почесал подбородок, несколько оттягивая неприятное решение, – мой легион отправится с тобой. Я оставлю у себя лишь небольшую группу ветеранов в качестве личной охраны, остальные под управлением легата Максима Юлия поступают в твоё распоряжение.

Задуманное мною обучение молодёжи требовало чёткого плана. Необходимо было решить два вопроса: каким образом найти и отобрать способных юношей, и куда, собственно, их отправить. В эти времена роль университетов играли библиотеки в крупных городах. Такие библиотеки существовали и в Риме, но они были малочисленны в смысле рукописей, незначительны по содержательной ценности, и, кроме всего, вокруг них практически не функционировали сборища серьёзных учёных.

Я прибег к привычному, прекрасно себя зарекомендовавшему в прошлом методу: собрал капитанов и толковых купцов, которые находились сейчас на торговых кораблях в порту Остия. Мы поговорили на темы развития торговли и расширения наших экспедиций. С радостью я встретился с Квинтием, который фактически возглавил всю нашу торговую миссию, после того, как Марина стала императрицей.

Потом перешли к обсуждению образовательного вопроса. Библиотек, подобных римским, имелось множество, но какой смысл в них учиться, если такие же есть под рукой? На Востоке, в Персии существовали крупные учебные центры, но они не подходили из-за местной специфики: большинство рукописей на арабском, плюс насторожённое отношение местных жителей и правителей к римским гражданам.

В результате долгих обсуждений, и впоследствии раздумий, я остановился на знаменитой Александрийской библиотеке в Египте. Слыхал о ней, ещё будучи московским менеджером, помнил, что она была крупнейшей библиотекой своего времени, содержала уникальную коллекцию древних рукописей, но потом была уничтожена пожаром – то ли случайным, то ли умышленным. Когда именно это случилось, я не знал, но надеялся, что сейчас она ещё существует.

К счастью, те, кто побывал в Александрии, рассказали, что библиотека по-прежнему функционирует, правда, не совсем в том виде, что раньше. Пожары и впрямь уничтожили часть книг, а также само здание. Но в настоящее время бесценные свитки хранились в нескольких местах, а самое главное, продолжала существовать группа учёных, по прежнему занимавшихся их изучением.

Я тут же написал учтивое послание с просьбой принять для обучения группу молодёжи из Римской Империи, обещая щедро оплатить это, и присовокупив хороший аванс. Отправил в Александрию надёжного человека с охраной, и принялся за организацию набора «студентов».

Мне нужны были новые учёные, военачальники, управленцы, причём последние – не только в Рим, но и во все провинции. Для начала я решил сформировать первую партию учеников из римской молодёжи, организовав что-то вроде олимпиады-конкурса для юношей. Мне пытались навязать своих отпрысков сенаторы и прочие магнаты, но я твёрдо стоял на своём – поедут только те, кто действительно достоин. Причём семьям бедняков, отправлявших сыновей – будущих кормильцев, готов был выплачивать что-то вроде компенсации.

С юношами проводили беседы, ставили различные задачи, выясняли способности. Я старался сам проводить беседы, чтобы понять, кто из них наиболее достоин, применяя техники собеседования, принятые в моё время. Мне помогали знаток человеческих душ отец Доминик, толковый центурион Меркурий Фавст, некоторые учёные. Кроме юношей, я решил отправить и несколько взрослых, проявивших склонность к управленческой деятельности, чтобы поскорее заменить ими особо прогнивших чиновников.

Пусть первый выпуск произойдёт пораньше, это будет передовой отряд, задача которого тактическая – побыстрее вернуться и приступить к работе. Затем вернутся те, кто придёт им на подмогу, а параллельно отправятся учиться новые студенты. И наконец, элита, стратеги, которые займут потом самые высокие должности. Разумеется, Марк будет в их числе.

– Я надеюсь, что вы не сильно ушиблись, – Лициния появилась на галерее, улыбаясь, как ни в чём не бывало, – нога скоро перестанет болеть, а вам не стоит волноваться из-за таких пустяков, если дело действительно в них. А если что-то и впрямь серьёзное, может, я смогу помочь?

– А… – Марина устало опустилась на стул. Раздражение немного утихло, тем более что Лициния казалась искренней, – Сама ещё не знаю, мелочи это, или что-то важное…

– Наверное, погрызлись с нашими чиновниками?

– С чего вы взяли?

– Ну, я же не слепая! Вы и ваш муж затеяли хорошую бучу, решили навести порядок в римском гадюшнике, а местные обитатели этого самого гадюшника категорически против этого: им тепло, мягко, через них идут денежные потоки, и они сами решают, сколько оставить себе, а сколько, так и быть, отдать в казну.

– И что, так было всегда? – заинтересованно спросила Марина.

– При мне – да. А как раньше, не знаю. Может, в дни расцвета Империи было иначе, но я этих времён не застала. Скорее всего, приворовывали и тогда, а сейчас уже не приворовывают, и даже не воруют. Сейчас чиновник сначала набивает свою мошну, а потом смотрит, сколько ради приличия можно отдать в казну. Послушай-ка, моя дорогая, пойдём ко мне, выпьем немного вина, поговорим. Мы с тобой тянем одну упряжку, нам делить нечего. Мы обе императрицы – я бывшая, ты – нынешняя. И я хорошо знаю обитателей гадюшника, чтобы кое-что тебе подсказать.

Женщины расположились в уютной беседке на одной из галерей дворца. Сначала Марина держалась немного скованно, но потом, увидев искренний интерес и сочувствие, разговорилась. Рассказала о своих трудностях, о борьбе с финансовыми чиновниками: тяжёлой ноше, которую взвалил на неё муж.

– Да, мужчины, они такие, – улыбнулась Лициния, – хотя про Алексия мне трудно сказать плохое, он реально пытается поднять и возродить империю. И помочь ему нужно, и мы вместе ему поможем! У всех этих гадёнышей есть свои слабые стороны, у всех рыльце в пушку. Самый главный – Гней Ульпий, он очень хитёр, отлично маскируется, но я кое-что про него знаю. Он занимается махинациями с недвижимостью, очень хитро, через подставных лиц. Скупает участки земли, особняки, доходные дома – инсулы. При этом особняки значатся у него как небольшие хижины, чтобы уменьшить налог. Инсулы же, наоборот, выставляются как просторные дома с удобствами, чтоб взвинтить цены для арендаторов. Ну, и так далее. Если Алексий примет закон о налогах, где в декларациях нужно будет указывать истинное положение, да при этом создаст неподкупные комиссии, которые будут смотреть и оценивать реальные объекты, а не бумажки, то Ульпию придётся очень туго!

Дальше – Тит Аврелий. У него другое направление: специальные термы, скрытые от посторонних глаз. Там клиентов ждут особенно изысканные, необычные наслаждения.

– А что такого необычного может ожидать клиента в таких термах? Насколько я знаю, в каждой из них можно развлечься с женщинами на любой вкус!

– Да, конечно, если ты имеешь в виду обычных волчиц[3]. Такие развлечения не сильно одобряются, но они существуют на каждом шагу. А вот наш друг готов предоставить особо доверенным, и особо платёжеспособным клиентам гораздо более изощрённые удовольствия: совсем юных девочек, в том числе – патрицианок из хороших семей, и даже девственниц.

– Патрицианок из хороших семей? – воскликнула Марина, поражённая до глубины души. – Как это может быть?

– Бывает, увы. За такие удовольствия платят очень хорошо, а семьи патрициев часто нуждаются в деньгах. Ну, и некоторые девочки, с детства окружённые атмосферой разврата, сами напрашиваются на подобное – просто из любопытства. В провинциях таких заведений не сыщешь, это сугубо римское развлечение. Ну, остальные чиновники, рангом пониже, тоже имеют прегрешения, взятки, например. Вот и нужно будет бить этих типов их же оружием: если они почуют, что их неприглядные делишки всплывут, они быстро станут шёлковыми.

– Сенат заблокирует такие законы, император не всесилен, увы…

– Конечно, если Алексий вынесет в Сенат проект закона типа «О недопущении спекуляций с недвижимостью» или «Об искоренении малолетней проституции», ему не дадут их принять. А вот если завуалировать их суть красивым названием вроде «Об улучшении содержания объектов недвижимости», или как-то ещё… Это мы обсудим непосредственно с твоим мужем. И вообще, – экс-императрица оглянулась и понизила голос, – ему пора бы уже прибирать Сенат к рукам: на первом этапе дать им жрать побольше и послаще, но при этом ограничить в правах, а потом уже и паёк уменьшать.

– Послушай, Лициния, – осторожно спросила Марина, – если можно таким образом справиться с этим сбродом, и ты явно не сейчас это придумала, почему же до сих пор прежняя власть этого не сделала, и позволила Империи так низко упасть?

– А кто был прежней властью? Слизняк Валентиниан, которого я презирала за трусость и слабоволие? Он получал свою мзду, за него правили другие, его это устраивало. Возможно, это смог бы сделать Аэций, который был фактическим императором, но он не успел, да и был больше занят военными делами. О Максиме Петронии я вообще не говорю, он истерически пытался удержать власть, тут уж не до наведения порядка. А вот Алексию я верю, он сможет сломать эту махину!

– Отец, ты меня звал?

– Да, Марк, я хочу с тобой серьёзно поговорить. Тебе скоро тринадцать, ты достаточно взрослый для того, чтобы я начал привлекать тебя к управлению Империей, доверять тебе некоторые дела. Что ты думаешь об этом?

– Я тоже хотел с тобой поговорить, папа. Давно собирался сказать тебе, но не решался. Меня совершенно не привлекает политическая карьера, заседания Сената, чиновничья возня. Мой путь – римская гвардия, военное дело.

– Одно другому не мешает, Марк. Вспомни историю: Марк Аврелий, Веспасиан, Луций Север – были императорами, не оставляя армию.

– Я знаю про них. Но мне совсем не по душе такая деятельность! Я хочу быть военным!

– А если настанет необходимость управлять империей? Со мной в любой момент может случиться беда – далеко не все хотят видеть меня императором.

– Я всё понимаю, – Марк тяжело вздохнул, – если ты хочешь, чтобы я учился управлять и царствовать, буду делать это вопреки своему желанию. Мне знакомо понятие долга, и того, что я – сын императора!

– Спасибо, Марк! – я поднялся с места, сделал шаг вперёд и мы обменялись крепким римским рукопожатием – захватывая не кисть, а запястья друг друга. – Очень рад, что ты понял меня! Теперь смотри. Я собираю лучшую молодёжь Рима и ближайших провинций для того, чтобы отправить их учиться в Александрийскую библиотеку.

Там собраны мудрые книги со всего света, там собираются мудрецы и учёные: философы, математики, целители, историки. Разумеется, ты тоже попадаешь в число этих учеников. С вами едут и взрослые – они будут помогать вам выбрать то, чему стоит учиться, и учиться самим. Вы будете постигать сначала все науки понемногу, потом, постепенно, каждый выберет себе премудрость по вкусу: кто-то захочет стать учёным, кто-то управленцем, кто-то целителем. А кто-то, – я с улыбкой посмотрел на Марка, – полководцем! Ты должен будешь изучить самые значительные сражения прошлого, где побеждали не навалом, не численным превосходством, а умом, знанием стратегии и… В общем, как говорил какой-то полководец, забыл его имя, – я усмехнулся, – «Воюют не числом, а умением!»

– Спасибо, папа! – юноша вскочил, глаза его сияли.

– Погоди, сынок, – я поднял руку, как бы останавливая веселье, – у меня есть одно условие. Когда вернёшься в Рим, ты, как и все остальные, будешь сдавать испытания. Твои знания проверят наши лучшие полководцы, и вынесут решение, насколько хорошо ты постиг науку. Другие специалисты будут беседовать с учёными, врачами и так далее. Но ты должен будешь также изучить науку управления, и испытывать тебя буду я и мои помощники. Учти, это двойная нагрузка, но я верю в тебя и надеюсь, что ты не подведёшь!

– Хорошо, отец, пусть будет так! Но и с моей стороны к тебе будет просьба. У меня есть друг Рем, мы вместе учимся военному делу у центуриона Меркурия Фавста. Мне кажется, из него получится хороший воин, и я бы очень хотел, чтобы и он поехал со мной в Александрию.

– Я не отбирал ещё кандидатов на поездку, посоветуюсь с Фавстом, спрошу его мнение, и если парень действительно перспективный, то почему бы и нет? Тем более что и Фавст будет с вами в Александрии.

Мы расстались, довольные друг другом и новыми перспективами, открывающимися перед нами.

Сколько раз я убеждался, что строить глобальные планы и пытаться вписаться в них по своему усмотрению, с полной уверенностью, что всё так и будет – занятие пустое. У судьбы всегда есть своё мнение о развитии истории, которое кардинально отличается от нашего…

Вскоре все ближайшие планы по наведению порядка и отправке студентов в Александрию пришлось срочно отложить. Отвергнутый и униженный в Сенате Рицимер собрал банды каких-то окрестных варваров, и, пользуясь тем, что Майориан увёл не только более-менее регулярное римское войско, но и почти весь легион, созданный Кастулом, объявил меня незаконным узурпатором, потребовал сложить полномочия и сдаться. Рим снова оказался в осаде…

Я встретился с Рицимером примерно посередине между расположением его войск и городской стеной. Рядом с ним находилось двое телохранителей-германцев, оба огромного телосложения, с глубоко посаженными глазами, в которых хоть и не наблюдалось высокого интеллекта, зато с лихвой хватало животной ярости. Идеальные телохранители, которые не задают лишних вопросов и готовы в любой момент убить за своего господина. Со мной было двое моих легионеров, из числа оставшихся в качестве личной охраны. Оба ветераны, прошедшие со мной битву на Каталаунских полях против Аттилы, бравших штурмом Сардинию, захваченную языческими жрецами и их приспешниками, а также сражавшиеся под стенами Рима, освобождая его от вандалов Гейзериха. Не столь большие как германцы, однако обученные сражаться и готовые в любой момент отдать жизнь за своего императора.

– Приветствую тебя, Рицимер, – поприветствовал я своего оппонента, когда мы встретились.

– И тебе салют, купец Алексиос Деций.

– Ты знаешь, что теперь я – законный император, избранный гражданами Рима, церковью и Сенатом. Несмотря на твоё несогласие.

– Тем не менее, император Маркиан всё ещё не признал тебя, поэтому, несмотря на всё сказанное выше, ты остаёшься узурпатором.

– Брось, мы оба знаем, что это желательное, но вовсе не обязательное условие. И в любом случае, это наши с Маркианом дела, которые мы уладим в своё время. Так чего же ты пытаешься добиться? Власти?

Я многозначительно посмотрел на полководца и продолжил.

– Ты не можешь сам стать императором, однако я мог дать тебе хорошую должность. Не декоративную, а реальную, на которой ты послужил бы во благо Рима, но ты, вместо этого, пытаешься разрушить…

– Довольно! – сверкнул глазами Рицимер. – Мне не нужны твои подачки. Не знаю, откуда ты взялся и где получил состояние, на котором построил свою торговую империю, но я не доверяю человеку, у которого нет прошлого.

– То есть тому, кого ты не способен контролировать?

– Да, кого я не способен контролировать. И никто не способен. Не знаю, откуда ты взялся, но ты чужд этому миру, – Рицимер внимательно посмотрел мне в глаза, – чужак, невесть откуда взявшийся и кому сейчас одуревшие граждане с радостью дали в руки скипетр. Они вверяют судьбу всей империи человеку, у которого даже нет прошлого, однако никто не задался вопросом, почему Алексий Деций Либератор, так вовремя появившийся и спасший город не смог явиться раньше. Ведь новость о выступлении вандалов разнеслась быстро. Дурак Петроний не предпринял никаких действий, а я находился в дальних провинциях, однако ты, Алексий, был близко. Твоя Сардиния находилась прямо на пути вандалов в Рим, но ты не только пропустил их мимо, ты ждал несколько дней прежде, чем прибыть на помощь, предварительно согнав все свои торговые суда в гавань, словно готовясь к подобному. Возможно, остальным ты и задурил голову, но я не верю тебе. И уж точно не готов позволить тебе занять трон.

Я молча смотрел на него и не находил, что сказать. Этот человек оказался гораздо проницательнее, чем я думал и он подошёл почти вплотную к разгадке, которую, вероятно, разгадал бы, не будь она столь фантастична.

– Если я скажу тебе правду, ты всё равно не поверишь. Но я, как и ты, желаю Риму лишь добра. Хотя бы потому, что это и в моих интересах тоже.

– В таком случае, у тебя есть время до вечера на то, чтобы сдаться. После этого я буду вынужден взять город штурмом, пока не вернулись твои войска.

С этими словами Рицимер развернулся и зашагал прочь.

Вернувшись в город, я первым делом направился во дворец, где собрал срочное совещание. На него были приглашены Марина с Марком, папа Лев I, Лар Септимий, который помог мне с юридическими вопросами на Сардинии, а теперь последовал за мной в Рим, а также опцион Луций Антоний, выполняющий обязанности начальника охраны в отсутствии моего легиона. Я планировал провести собрание в узком кругу приближённых лиц, однако почти сразу прибыла Лициния, от которой, очевидно, ничего не оставалось в секрете. Немного подумав, я также позволил ей остаться.

– Какие требования выдвинул Рицимер? – сходу спросила она, поймав при этом недовольный взгляд моей жены.

– Полная капитуляция до вечера. Он понимает, что вскоре должен вернуться Майориан с войском, поэтому в его интересах решить всё максимально быстро. Лар, на что он может рассчитывать?

– Никаких существенных лазеек в законах нет, – ответил мой помощник, – в теории он может зацепиться за непризнание вас Маркианом, однако это слишком слабая позиция. Пока он будет раскачивать ситуацию, армия и народ быстро вернут вас на трон, поэтому самым логичным шагом было бы как можно скорее казнить вас, возможно подстроив смерть, а затем выдвинуть своего кандидата. Полагаю, что он обратится за помощью к Авиту. Тот возглавляет римское посольство при дворе короля вестготов Теодориха, который питает к Авиту большое уважение и симпатию. Объединившись, они могли бы опереться на военную мощь вестготов и посадить Авита на престол. Это позволило бы Рицимеру вернуть часть собственного влияния и планировать дальнейшие шаги. С Авитом ему работать проще и привычнее.

– То есть варианты у него есть, а значит, он пойдёт до конца, – я тяжело вздохнул и посмотрел на остальных, – у кого-нибудь есть идеи? Марина?

– Я в военном деле не понимаю, – буркнула она.

– Сенаторы вряд ли чем-то смогут помочь, – отозвалась Лициния, – да и противопоставить Рицимеру им особо нечего.

– А что граждане?

– Они в данный момент целиком на вашей стороне, – ответил понтифик, – правда не думаю, что это как-то поможет. Их мнение вряд ли будут спрашивать.

– Мне думается иначе, – ответил я, – Луций, через сколько по твоему мнению, Майориан сможет прибыть?

– Я отправил весточку почтовым голубем через Сардинию сразу же, как только Рицимер объявился у ворот, – ответил он, – всё как вы учили. Но даже если всё пройдёт хорошо и послание будет доставлено, то подкрепление прибудет не ранее, чем через несколько дней.

– Хорошо, значит, нам нужно продержаться это время. Стены города достаточно крепки и смогут выдержать осаду, я полагаю. Как считаете, если гражданам сказать что подкрепление в пути, они согласны будут оборонять город?

– Наверное… не знаю, – растерялся понтифик, – они горячо поддерживают вас, однако правильно ли просить их жертвовать жизнями ради удержания власти?

– Ваше Святейшество, – устало произнёс я, – если вы считаете что Риму будет лучше, чтоб я ушёл и оставил его на растерзание Рицимеру и вестготам – только скажите.

– Нет, я не это имел в виду…

– И, тем не менее, закончится всё именно этим. Сейчас речь не обо мне и моей власти, и даже не о жителях города. Сейчас идёт речь о выживании всей империи.

– Да, вы, пожалуй, правы, – кивнул головой Лев, – мне сложно взглянуть на ситуацию под таким углом, но я понимаю, о чём вы, и тоже считаю, что если вы сдадитесь сейчас, это окажется худшим днём в истории.

– Что же, в таком случае, – я обвёл взглядом всех собравшимся, – проследуйте за мной на центральную площадь.

– Граждане Рима! – Стоя на помосте, с которого много веков выступали глашатаи, оповещая жителей обо всех значимых событиях, я обращался к гражданам Рима, которые удивлённо смотрели на меня, стекаясь поближе. Ещё бы, сам император вышел к народу и общается с ними напрямую! А я продолжал говорить, работая диафрагмой, как когда-то давно меня учили на одном из тренингов по публичным выступлениям. Как же давно это было!

– Все вы знаете меня как Алексия Деция Либератора, явившегося к стенам Рима в трудную для него минуту! – Толпа одобрительно загудела. Я выждал паузу, давая им возможность выплеснуть эмоции, а затем поднял руку, призывая к тишине. – Вандалы считали Рим слабым и неспособным защититься. Они вообразили, что его богатствам место у них в королевстве, которое они построили, отобрав у нас Карфаген. Они полагали, что римским гражданам место в кандалах. Но мы с вами показали им, что значит Рим!

Толпа взорвалась радостными воплями, и в этот раз я выдержал паузу подольше, чтобы затем перейти к следующей части.

– Вы знаете, что первым своим указом я отправил свою армию в Карфаген, дабы наказать вандалов и вернуть провинцию в лоно империи. И когда я поступил так, мои противники решили этим воспользоваться! Пока мои войска освобождают Карфаген от вандалов, предатель Рицимер привел к стенам города других варваров, желая отнять у меня скипетр!

Среди граждан послышались недовольные голоса, а я, повысив голос, перешёл к главной части своего выступления.

– Я обращаюсь к вам, свободные граждане Рима! Стоит ли мне отдаться на волю этих людей и передать им город? Стоит ли позволить им казнить меня и вновь взять власть в свои руки?

Недовольные голоса переросли в гул, который стал нарастать. Вдохновлённые моей речью, люди гневно озирались по сторонам, словно в поисках тех самых недругов, которые хотят лишить их свободы и надежды. Не давая ситуации выйти из-под контроля, я поднял вверх обе руки, призывая к тишине и вниманию. Когда наступила тишина и все взоры обратились ко мне, я произнёс то, ради чего устроил всё это выступление.

– Мои войска уже выдвигаются обратно и через несколько дней будут в городе. Поможете ли вы мне оборонять его до этого момента? Поможете ли вы мне спасти Рим во второй раз?!

И тут вся толпа словно взорвалась. Они кричали так, будто это были не обычные граждане, а самые страшные воины, которых устрашился бы сам Аттила. Всё моё окружение, включая понтифика, изумлённо глядело на меня и на тот эффект, который я вызвал своей речью. Даже Лициния, всегда державшаяся гордо и несколько покровительственно, сейчас смотрела на меня с трудно скрываемым восхищением. Да, товарищи, психология толпы – это вам не придворные интриги, в которых вы всегда на коне.

Флавий Юлий Валерий Майориан, бывший ранее учеником самого Аэция, сейчас стоял посреди центральной площади Карфагена, отдавая распоряжения своим войскам. Город пал быстро, сопротивление оказалось весьма жалким и, практически незначительным. Вандалы явно были потрясены тем, что их король сгинул вместе со своим войском прямо у стен Рима, который, как они считали, уже пал перед ним. А теперь эти самые римляне явились к ним на порог. Когда город был взят, Майориан первым делом пресёк все попытки грабежей и мародёрства. Карфаген вновь возвращался в состав империи, и следовало не только обеспечить лояльность граждан, но и сохранить инфраструктуру, чтобы провинция как можно скорее приступила к поставкам зерна и золота в казну.

В данной ситуации полководец уже не один раз мысленно поблагодарил императора за то, что тот выделил ему свой легион. Сарматы, бургундцы и прочие варвары, воевавшие на его стороне, были совершенно необузданны и без поддержки легионеров Деция уже растащили бы город на части. Их сложно винить, как правило, они всегда отправлялись в такие походы, рассчитывая на богатую добычу, однако здесь им сразу обозначили, что разграбление недопустимо, а их самих Рим отблагодарит из собственной казны. Снова же спасибо императору, он выделил на это дело достаточно ресурсов из личных запасов.

Сейчас Майориану предстояло назначить лояльную администрацию и закрепить власть в городе, чтобы после вывода войск, провинция осталась верной империи. Его раздумья прервал гонец, примчавшийся со стороны порта.

– Пропретор, пришли новости из Рима. Рицимер осадил город и готовится к штурму. Император просит выслать подкрепление.

Майориан выругался сквозь зубы. Стоило ему вывести из Рима солдат, как Рицимер воспользовался ситуацией. На что он рассчитывает? В любом случае нужно отправлять войска.

– Когда было отправлено сообщение? – спросил полководец.

– Думаю несколько дней назад. Из Рима выпустили почтового голубя на Сардинию, затем ещё одного в южную часть острова, а оттуда срочно отправилась галера, на которой прибыл я.

– Значит, штурм уже идёт, надо поспешить.

Он хотел было уже отправить приказ о сборе войск, но остановился. Нельзя выводить всю армию, поскольку даже город ещё не полностью подчинён, не говоря уже обо всей провинции. Если сейчас оставить всё и уплыть, второго шанса может не быть. Вандалы мобилизуются, призовут союзников и, вероятно, ситуацией воспользуется Маркиан. Пропретор уже слышал о том, как войска восточной империи проводили здесь разведку перед тем, как он появился.

Можно взять с собой только легион Деция и вернуться с ним, однако оставлять город в руках варваров глупо. В лучшем случае они растащат его на части, в худшем – подчинят себе и затем придётся воевать против тех, кто сейчас сражался на твоей стороне. Вести их с собой в Рим тоже не вариант. Всё равно, что привести стаю волков в курятник, где завелась лиса.

Майориан зло сплюнул на землю. По всему выходило, что его руки сейчас связаны.

Заседание Сената сейчас больше напоминало суд присяжных заседателей… над императором. Осада длилась уже шестой день. Рицимер, как и обещал при нашей с ним встрече, повел свою армию в город вечером того же дня, однако неожиданно для него и для его армии, городские ворота не открылись, а на стенах их встретили разъярённые граждане, готовые закидывать войска камнями, обливать кипятком, а среди них находились мои телохранители, выкатившие на стены «скорпионы», привезённые мною с Сардинии для битвы с вандалами.

Войско у Рицимера было не очень большое, очевидно он не рассчитывал сильно застрять под стенами и сейчас его план рушился.

Тем не менее, беда пришла как обычно, совсем из другого места.

Сенат собрал экстренное заседание, на котором пожелал видеть меня и сейчас пухлый розовощёкий Валериан Красс активно сопя и жестикулируя, заканчивал свою речь.

– … и таким образом мы считаем ваши действия не просто неприемлемыми, но и противоречащими интересам общества и граждан Рима!

– То есть вы полагаете, – парировал я, – что город следует сдать варварам Рицимера, как это сделали вы, когда пришёл Гейзерих?

– Прекратите, Алексий, вы сейчас выступаете не перед плебсом на площади, не пытайтесь сбить нас с толку своими формулировками и сравнениями.

Я краем глаза посмотрел в сторону Гая Севера, мой «друг» сидел вновь с виноватым лицом и нервно облизывал губы. Значит ситуация явно складывалась не в мою пользу, а Север, как обычно при подобном раскладе, годился только на роль барометра: по его реакции можно безошибочно определить уровень давления, образовавшегося на заседании.

– Действительно не перед плебсом, – я понял, что придётся держать оборону самому, – ведь так презираемый вами плебс сейчас обороняет стены города, стараясь сдержать предателя, пошедшего против вашей воли в том числе.

– Рицимер, безусловно, погорячился, – вмешался другой сенатор, – однако борьба за власть была в нашей истории и раньше. У вас есть армия и ресурсы для того, чтобы вести её, не превращая Рим в поле битвы, а его граждан в своих солдат.

Зал одобрительно загудел, поддерживая выступающего.

– Да, согласен с вами, уважаемый сенатор, в нашей истории было многое, но как говаривал один мудрец, оценивать следует результат. И какой же результат видим мы с вами сегодня? Некогда огромная и великая империя сейчас теряет свои провинции одну за другой, наша армия стала посмешищем – Цезарь разметал бы её всю одним своим легионом, даже не напрягаясь, варвары ходят в Рим как к себе домой, поживиться добычей. И когда появляется человек, который имеет желание и возможности возродить империю, что делают сенаторы? Один стоит с войском варваров под стенами Рима, а остальные убеждают его в том, что возможно Рицимер не так уж и неправ?

– Вы пытаетесь играть на наших эмоциях, указывая на варваров, приходящих сюда как к себе домой и действительно, совсем недавно действия Петрония Максима привели к тому, что вандалы ворвались в город. И мы благодарны вам за то, что вы подоспели так вовремя, однако не стоит превращать в своих речах этот единичный случай в систему.

– Единичный случай? Уважаемый сенатор вероятно забыл о том, что за последние полвека это был уже третий случай нашего позора. Ранее вестготы вместе с местными рабами взяли Рим и подвергли его трёхдневному разграблению, а если об этом многие в силу возраста не помнят, то совсем недавно Аттила с его гуннами прошлись по империи словно по своему пастбищу, знатно попировав в императорском дворце в Медиолане. Это, по-вашему, не позор?

– Бросьте, Аттила, которого вы приводите в пример, был не единожды бит Аэцием и выгнан с позором из наших земель.

– Вы были там, сенатор? – я чувствовал, что начинаю терять самообладание.

– Простите?..

– Я спрашиваю вы были там, чтобы говорить что либо? Потому что я был. Я не только стоял рядом с Аэцием во время сражения, но и сам бился в рядах римской армии, сдерживая гуннов. И я видел, какой ад там был. И если бы вы сами там находились, а не слушали рассказы о битве, находясь в теплом помещении, то знали бы о том, что победить на Каталаунских полях нам удалось лишь чудом и даже это чудо после не помешало Аттиле взять столицу.

– Не нужно преувеличивать масштабы проблемы, – отозвался новый голос с дальней скамьи, – безусловно вы были там, что делает вам огромную честь, однако там, в пылу битвы, вряд ли вы могли оставаться объективны. Возможно, вам лишь показалось, что всё плохо, а опытный полководец Флавий Аэций смог сохранить самообладание и одержал победу.

В любом случае, мы собрались не за тем, чтобы обсуждать ваше участие в прошлых битвах. Сейчас мы, представляющие интересы граждан Рима, считаем, что вам следует прекратить гнать горожан на баррикады и вместо этого сесть с Рицимером за стол переговоров, где вы сможете цивилизованно решить все разногласия.

Невозможно было поверить. Эти напыщенные индюки прямо на ходу переворачивали факты, по сути одобряя переворот, устроенный Рицимером. Ну, конечно! Для них он был «своим» в отличие от меня, чужака, купчишки, к тому же затеявшему непривычные реформы, обожаемому «плебсом», как они презрительно называли свой же народ! Неужели они не понимают, что ни за какой стол Рицимер усаживаться не будет, а просто убьёт строптивого императора, то есть, меня? Я спешно стал прикидывать возможные варианты, когда в зал вбежал запыхавшийся гонец.

– Римские корабли на горизонте! Майориан с войском прибыл на помощь!

Буквально на секунду воцарилась тишина, словно пружина, сжавшаяся перед ударом. И в это мгновение с места вскочил Гай Север.

– Я призываю сенаторов довериться императору! Как видите, его армия всё ещё готова защищать город…

Продолжение речи я не стал дослушивать. Развернувшись, покинул трибуну и здание Сената, направившись в сторону городских ворот.

Завидев приближающихся легионеров, войска Рицимера стали спешно покидать укрепления и бежать. Очевидно, все были уверены в том, что жители города, в котором отсутствует военный контингент, не станут проливать кровь за междоусобные разборки знати. Войска Рицимера, скорее всего, не планировали грабить и мародёрствовать, их целью был лишь я, однако граждане, совсем недавно освобождённые мной, встали на мою защиту. То, что атакующим пришлось простоять почти неделю, безуспешно штурмуя городские стены, уже подорвало их боевой дух и вселило недоверие к своему предводителю, а когда на горизонте показался мой знаменитый легион, они и вовсе посчитали за лучшее ретироваться подальше.

Я был безмерно рад появлению Майориана и моих солдат, однако когда первые эмоции улеглись, я забеспокоился о другом. Если мой полководец и мои солдаты здесь, то кто остался в Карфагене? Неужели он вручил город варварам, которых привёл с собой? Накинув плащ, я приказал открыть ворота и направился лично встретить своих спасителей, которые встали перед городом и занимались тем, что отлавливали тех, кто не успел сбежать.

Вместе со мной шёл опцион Луций Антоний, а также Марк, который всё это время активно принимал участие в обороне, помогая Луцию, и теперь важно вышагивал рядом с нами не только как мой сын, но и как младший помощник опциона, командовавшего обороной.

Мы готовились уже к встрече своих друзей, когда Марк, приглядевшийся к солдатам впереди, резко остановился.

– Это не наши легионеры.

Суд проходил в большом тронном зале во дворце. Передо мной стоял закованный в кандалы Рицимер. Подавленный, но всё ещё гордый. Также присутствовали самые влиятельные сенаторы, некоторые придворные и Майориан.

Как выяснилось вскоре после того, как Марк заметил, что на берег высадились вовсе не наши люди, Флавий Майориан провернул поистине гениальный, хоть и рискованный ход. Оказавшись в патовой ситуации, он принял решение разделить армию. Варваров было больше, чем моих людей, но он взял лишь часть из них, сарматов, после чего переодел их в доспехи моих легионеров, выдав взамен последним облачение, которое освободилось.

В результате в Карфагене остались мои солдаты и часть варварского войска, которую мои люди вполне успешно были способны контролировать, а к стенам Рима прибыли переодетые сарматы, изображавшие легионеров Деция. Майориан посчитал, что одного вида их доспехов будет достаточно, чтобы заставить противников покинуть позиции и не ошибся. Акт устрашения сработал, город был освобождён, а те сарматы, которые прибыли с моим пропретором, даже не помышляли о том, чтобы воспользоваться ситуацией и пограбить город. Им явно пришлось по душе почувствовать себя римскими легионерами и примерить столь дорогие и качественные доспехи. Также их появление не вызвало недовольства горожан, которые, завидев псевдолегионеров, приняли их за настоящих, и не устроили панику.

Там в порту я встретился с вождём сарматов, где выразил ему личную благодарность за своевременную помощь.

– Не благодари, римлянин, нам понравился этот поход. Дважды обошлось почти без боя, а награду твой полководец обещал щедрую.

– Что же, сегодня же свою награду вы получите, но перед этим хотелось бы вас спросить, а понравились ли вам доспехи, в которых вы прибыли?

Варвары одобрительно загудели и закивал головами.

– Спору нет, римлянин, качество тут отменное, в таких сражаться было бы удовольствием, только щиты великоваты, да мечи коротковаты, нам это непривычно.

– Зато хорошо служит для строевого боя, которому обучаются мои легионеры. А раз уж мы обсуждаем это всё, то позвольте задать вопрос. Хотите ли вы оставить эти доспехи себе?

Сарматы недоумённо переглянулись и вновь согласно закивали.

– Было бы здорово, император, только что ты хочешь от нас взамен?

– Хочу предложить вам работу, – я внимательно посмотрел на тех варваров, что стояли возле меня, – вы примерили доспехи легионеров, и они оказались вам по плечу, однако вы сами признаёте, что несколько непривычны для вас. Я предлагаю вам стать моими новыми легионерами. Вы оставите всё обмундирование себе, вас возьмут под своё начало мои офицеры, которые станут обучать вас, а также прививать дисциплину. Сразу подчеркну, что это всё обязательные требования. Вы сформируете основу моего второго легиона, будете служить в моей регулярной армии, выполнять все приказы и идти туда, куда я скажу, не торгуясь и не пререкаясь. Вас возьмут на полное довольствие, ваши семьи получат в пользование земельные наделы, которые через пять лет службы, либо в случае смерти кого-либо, перейдут в вашу полную собственность. Также каждый из вас будет получать постоянное жалование такое же, как у моих легионеров. Однако сразу скажу, что я не терплю предательства и неповиновения и могу лишить таких людей всего вышеперечисленного. Так что скажете?

На ответ им понадобилось почти полчаса. Они посовещались между собой, немного поспорили, после чего сообщили, что согласны принять моё предложение.

Я ещё раз с удовлетворением убедился в том, что мои легионеры соблюдают железную дисциплину, и не колеблются при выполнении приказов своего императора. Сенаторы, потрясённые столь неожиданным для них решением, замерли на своих местах. Сам Рицимер, похоже, ещё до конца не осознал, что всё для него кончено, и по инерции сохранял независимый вид, а опцион Луций Антоний уже отдал короткий приказ, и трое стражников увели бывшего полководца из зала Сената.

Опцион лишь бросил на меня быстрый взгляд, как бы спрашивая подтверждения, и я, твёрдо глядя ему в глаза, слегка кивнул, тем самым утверждая приговор.

У сенаторов прошёл первый шок, и зал взорвался гулом возмущённых голосов. Члены сената повскакивали с мест, размахивали руками, кричали. Ко мне подошёл тот самый розовощёкий Валериан Красс, и, гневно сопя и брызжа слюной, потребовал отменить приговор.

Я обвёл взглядом беснующуюся толпу сенаторов, и поднял руку, призывая к тишине. Однако это не возымело никакого действия, и шум продолжался. И тогда я, набрав воздуха в лёгкие, рявкнул во всю мощь своего голоса:

– А ну, молчать! Молчать, я сказал!!!

От неожиданности на секунду установилась тишина, во время которой умница Луций отдал короткий приказ, и оставшиеся в зале легионеры выстроились у стены, демонстративно лязгнув мечами о ножны и перекрывая выход из зала.

– Вы хотели мне что-то сказать, сенатор Красс? – вежливо поинтересовался я у толстяка.

– Да, хотел! – несмотря на свою внешность рыхлого увальня, Красс трусом не был, и говорил твёрдо. – Я требую отмены приказа о казни Рицимера! Как он был прав, обвиняя вас в деспотизме! Вы хотите получить единоличную власть, уничтожить всех своих соперников, растоптать завоевания демократии и установить жёсткую диктатуру…

– Хватит, – я сказал это тихо, но очень твёрдо, – хватит заниматься словоблудием, сенатор! Вы, и вам подобные, прикрываясь идеалами демократии, хотите всеми силами избавиться от меня, как неудобного, непонятного, странного императора. Вам плевать на Рим, на его народ, на гибнущую империю! Вы хотели защитить своего парня – бравого Рицимера, который, отсидевшись в глухой провинции несколько лет, вновь бы вылез на политическую арену Рима и опять пошёл против меня. Чтобы в результате вы остались при своих привилегиях, доходах, умных, напыщенных речах и осознании своей непомерно раздутой значительности! Так вот, господа сенаторы, оставьте ваши мечты! Я пришёл сюда не для того, чтобы тешить личные амбиции, а для возрождения Империи. И если этому будет мешать ваша хвалёная демократия, то я упраздню её. Если нужна будет суровая диктатура, я установлю её. У меня достаточно сил и средств, чтобы добиться своей цели. Те из вас, кто готов заниматься возрождением Рима и принимает моё правление, как есть – добро пожаловать в наши ряды. Тех же, кто будет мне мешать и тянуть империю назад, я постараюсь убедить не делать этого. Но если что, смогу быть беспощадным, как вы, надеюсь, смогли убедиться…

В полной тишине я развернулся к выходу и покинул зал Сената.

– Наверное, тебе тоже не по душе пришлось моё решение? – мы с Майорианом остались наедине, в дальней комнате.

– Не могу сказать, что я с восторгом одобряю его, император, – после паузы ответил пропретор, – Флавий раньше был моим другом, мы оба ученики славного Аэция. Но последнее время он стал другим. Более жёстким, более самоуверенным, более упрямым…

– Я понимаю тебя, – вздохнул я, – поверь, мне очень нелегко было принять это решение. Рицимер не был прямым врагом Рима, он по-своему желал Империи добра, хотел видеть Рим сильным и независимым. Но при одном условии – своём полном контроле над императором и сенатом! Он был умён и проницателен, понимал многие неочевидные вещи, но не видел того, что губит, а не возрождает Империю… Мне жаль его, но иначе поступить было нельзя…

– Да, к сожалению, это так, – покачал головой Майориан, – если бы Флавий захватил власть, ничего хорошего Риму ждать бы не пришлось. А если бы остался в живых, он бы снова и снова предпринимал попытки такого захвата…

Очень скоро жизнь Рима вернулась в привычное русло. Сенаторы либо затаились, либо прониклись выступлением своего императора, и решили пока не дразнить гусей. Примерно через неделю после этих событий Марина проводила очередное совещание своего ведомства, и начала с обещанной проверки отчётов. Как и следовало ожидать, нормальных отчётов не сдал никто. Прикидывались тупыми: «Я не знаю, как писать эти отчёты, никогда мы не писали!», «Всегда рассчитывали на порядочность, нам рано или поздно всё равно все деньги заносили!», «Да не помню я, что было в прошлом месяце!», «Мне не до ваших отчётов было, я работой занимался!».

При этом чиновники даже особо не пытались прятать ехидные ухмылки: «Что, девочка, взяла нас? Не твоего масштаба это дело, успокойся уже!» Марина не злилась, внешне сохраняя полное спокойствие. Накануне она провела несколько встреч с Лицинией и Алексием, он обещал поддержку, а Лар Септимий помог набросать проекты законов, которые через несколько дней будут представлены в Сенат.

В конце слово снова взял Гней Ульпий.

– Госпожа Марина, очень жаль, что мы никак не можем дотолковаться до взаимовыгодного решения этих вопросов, но моя задача состоит в том, чтобы всё-таки уладить их ко всеобщему удовлетворению. Мы профессионалы своего дела, работаем очень давно, у нас богатейший опыт, вся система отлажена и чётко работает. Мы очень уважаем и нового императора-освободителя и вас, но, не в обиду будет сказано, вы имеете совсем другой опыт, даже самая мощная торговая деятельность отличается от финансовой, поэтому мы с вами и не можем наладить плодотворное сотрудничество. Ваш благородный супруг занят гораздо более масштабными проектами, и негоже ему отвлекаться на переделку хорошо работающей финансовой службы. Давайте не будем его огорчать и выставлять напоказ некоторые недочёты нашей работы, которые мы обязательно исправим. Это будет хорошо и выгодно и для римской казны, – Гней сделал короткую паузу, – и для нас, – теперь пауза была более продолжительной и сопровождалась внимательным взглядом в глаза Марины, – и лично для вас, как нашего руководителя. Вы понимаете меня?

Когда Марина выслушала главу финансового департамента, она слегка улыбнулась и развела руками:

– Увы, я плохо понимаю столь витиеватые речи, не хватает мне опыта и образования, я человек простой и бесхитростный, вижу, что мы с вами никак не можем сработаться, и кому-то из нас придётся уйти. Разумеется, речи о том, чтобы ушли вы, быть не может, без вас работа просто развалится. Потому ухожу я.

По рядам чиновников пробежала волна плохо скрытого весёлого торжества… Да, именно так они и планировали, просто думали, что это произойдёт чуть позже. Они знали что рано или поздно, сломают девочку, что та, конечно же, обратится к мужу за помощью и он, покачав головой, либо объяснит ей как делаются серьёзные дела, либо отправит на какую-то синекуру, чтоб не путалась под ногами. Теперь же оставалось дождаться, когда к ним пришлют другого человека, более толкового и сговорчивого. Мужчины за столом уже принялись перешёптываться, важно кивая головами и забывая о существовании в комнате женщины, опрометчиво решившей влезть не в своё дело.

Марина снова улыбнулась слабой улыбкой и направилась к выходу. Финансисты принялись вслух обсуждать какие-то свои вопросы, всем своим видом давая понять, что на этом поле ей больше нечего делать. Это вновь их территория, где они уже сейчас продолжат решать свои очень важные вопросы, от которых их перед этим отвлекли. Не доходя до двери, Марина остановилась и обернулась:

– Наверное, вам будет интересно узнать, чем я буду заниматься дальше. Ну, просто из любопытства… – несколько чиновников нехотя подняли головы, не понимая, почему эта женщина всё ещё здесь и почему она продолжает им что-то говорить, – так вот, у меня теперь есть гораздо более интересное дело. Мой супруг, император Алексий, подготовил несколько очень интересных законов, и я буду принимать непосредственное участие в их реализации, – Марина говорила очень тихо, глядя поверх голов чиновников, но слушали её сейчас все, не перебивая – то ли снисходительно разрешая высказаться напоследок, то ли чувствуя, что будет сказано нечто важное и неожиданное.

– Вот, например, закон о спекуляции недвижимостью – нельзя допустить, чтобы владельцы домов и особняков занижали их стоимость и уходили от налогов, или строили ужасные инсулы, выдавая их за комфортное жильё. Какие-то законы и ранее принимались, но в этот раз мы обойдёмся без полумер. Теперь за подобное можно будет лишиться не только доходов, но и головы – специальные комиссии будут строго проверять соответствие документов реальным объектам, – на этих словах улыбка сползла с лица Гнея Ульпия. – Кроме этого, император будет искоренять малолетнюю проституцию: как оказалось, какие-то недобросовестные люди привлекают к этому совсем юных девочек, развращая их за большие деньги, и при этом не платя в казну соответствующий налог. И наказывать за это также будут очень строго, без всякой пощады, – теперь улыбку согнал с лица уже Тит Аврелий. Впрочем, улыбаться перестали все присутствующие, – и за взятки тоже, кстати. Ну что ж, прощайте, работайте дальше без меня.

Она развернулась, и не спеша направилась к выходу.

– Госпожа Марина, подождите! – очевидно, Гней Ульпий соображал быстро, и раньше всех понял, что западня захлопнулась. – Нам бы не хотелось вот так расставаться с вами. Может, мы всё-таки попробуем сработаться? Мы… мы попытаемся вспомнить все доходы и расходы, и составить отчёты… Правильно я говорю, друзья? – обернулся он к своим соратникам. Неуверенно и растерянно, но те выказали согласие.

– Хорошо, – безмятежно проговорила Марина, – давайте попытаемся сработаться. Мы соберёмся через неделю, посмотрим ваши отчёты, а потом проведём ревизию казны. До встречи!

– Ну что, друг Гней? Попались мы в западню, как глупые волчата попались! Теперь, если предоставить этой… императрице реальные отчёты, она сама, или с помощью своего мужа быстро сообразит, сколько золота прошло через нас мимо казны! – долговязый, нескладный Тит Аврелий яростно тёр свой длинный подбородок, словно вымещая на нём свою злость.

– А если продолжать морочить ей голову, они сами вычислят всё, что мы присвоили, а главное, вскроют наш бизнес, и тогда, боюсь, нам придётся не просто потерять всё нажитое, но и составить компанию несчастному Рицимеру, так, Тит? – собеседник звучно хрустнул суставами пальцев.

– Именно так! Все наши финансовые операции зиждились на том, что император и Сенат не вмешивались в дела, а тихо получали часть дохода, и не лезли, куда не следует! А этот реформатор затеял такую бучу, что мало не покажется! Сенаторы затихли, а за него горой народ и войско.

– И святая римская Церковь, – раздражённо добавил Гней Ульпий.

– Вот и я говорю, – печально произнёс Тит Аврелий, снова вытягивая вниз свой несчастный подбородок, – его не перетащишь на свою сторону и не подкупишь. У него денег, по-моему, не меньше, чем в римской казне… его можно только свалить.

– Ага, свалить. Один такой валил, – горько усмехнулся Гней, – тебе напомнить, или сам ещё не забыл?

– Рицимер дурак! Он сделал ставку на варваров, а императора недооценил. А надо было проще – найти недовольного фанатика, пообещать ему всё, что он захочет, подослать к этому ослу со скипетром, ну и позаботиться, чтоб потом фанатика негодующая толпа растерзала. И всё, концы в воду. Сенат с радостью посадит на трон нормального императора, народ повозмущается, но куда он денется?

– А легионеры?

– А что легионеры? – раздражённо воскликнул Тит. – Они будут по-прежнему получать жалованье, им можно будет подкинуть какую-нибудь победоносную войнушку с богатой добычей. В конце концов, ведь императора никто не свергнет, и весь Рим его будет оплакивать …

– Да-а…Сложно. Тут надо всё продумать до мелочей. А договориться с Алексием, никак? – пальцы Гнея, сплетённые самым причудливым образом, хрустнули просто угрожающе.

– Никак. Разве что слёзно покаяться перед ним, дать адреса моих лупанариев[4], твои ведомости с истинными цифрами доходов, а потом приползти на коленях к Папе и попроситься в самый отдалённый монастырь замаливать грехи. Как тебе такая перспектива?

– Хреновая перспектива, – покачал головой Гней, – на таких условиях я договариваться не хочу. Но и фанатик с кинжалом под туникой – тоже так себе мыслишка…

В комнате повисла тягостная тишина – положение финансистов и впрямь было незавидное…

Теперь я смог немного передохнуть и заняться созидательной работой. Майориан приступил к формированию второго легиона, разбавив сарматов надёжными легионерами из старой гвардии, и офицерами, организовал обучение. Поставив дело на твёрдые рельсы, собрался обратно в Карфаген – сменить гарнизон, вернуть римских легионеров домой, обеспечить их новой экипировкой, производство которой надо было срочно разворачивать. Кроме всего, он должен был привезти туда десяток-другой лучших легионеров-сарматов нового набора, для того, чтобы убедить союзников-бургундцев последовать их примеру, демонстрируя себя в новом качестве.

Убедившись, что Майориан отлично понимает задачу и сделает всё, как нужно, я занялся отправкой первой партии студентов в Александрию. Вскоре пришли очень хорошие вести из Константинополя. Император Маркиан поздравлял меня с победой в Карфагене и выражал надежду на скорое восстановление былого величия Римской Империи.

При этом он не указывал мой титул, как, впрочем, и свой, используя христианское обращение «брат мой», как бы уравнивания нас с ним, но и не подтверждая мой императорский статус. Я решил не форсировать события, и не поминать старое, ответил достаточно тёплым посланием, также делая акцент на христианском братстве.

В качестве проверки наших новых отношений, поделился с ним планами отправки студентов в Александрию, формально числившуюся под протекторатом Византии, и попросил содействия. Маркиан ответил согласием. Если так всё и будет развиваться, возможно, мир с Византией будет закреплён – не обязательно пока стремиться к единовластию – пусть империя останется в виде двух частей, Западной и Восточной, но частей дружественных, союзных и равноправных. Замечательно, если так получится!

Первую партию я решил отправлять немедленно, пусть даже в меньшем, чем хотелось бы, составе. Собрал десяток взрослых – толковых, творчески мыслящих, желающих поднять империю, будущих сенаторов и управленцев. Юношей выбрал числом побольше, самолично беседуя и отбирая лучших, с треском выгоняя пытавшихся примазаться сенаторских сынков.

У меня было громадное преимущество перед даже самыми опытными руководителями и военачальниками: невероятно развившаяся за полтора тысячелетия система экзаменов и оценок. Я составлял всевозможные таблицы и тесты, используя опыт бизнес-практик XXI века, формировал вопросы и задания, на основе этого делал выводы. Эта система, абсолютно незнакомая современным управленцам, давала поразительные результаты – вдруг некие юноши, теряясь на простых заданиях, привычных своему времени, неожиданно выдавали совершенно ошеломительные решения, иногда раздражавшие преподавателей, но служившие для меня настоящим бальзамом. Зачастую достаточно было двух-трёх примитивных тестов, чтобы понять, что парень обладает отличными данными.

Критерий отбора был единственным: живой ум, желание учиться и преданность Империи. Познакомился с другом Марка – Ремом. Очень боялся, что он окажется неспособным к обучению, и ему придётся отказать. Но высокий, худощавый юноша произвёл на меня самое благоприятное впечатление, и по результатам испытаний перед самим Майорианом уверенно стал вторым, после Марка. Да и центурион Фавст также отправлявшийся с юношами, дал ему самые лучшие рекомендации.

В качестве наставников и старших ехали несколько взрослых, которые должны были кроме обучения заниматься коммуникацией с местными властями, организацией быта, а также следить за моральным духом студентов, не позволять им расслабляться, лениться, и интересоваться ненужными, вредными идеями, воспитывать в них имперскую гордость и осознание своей миссии.

Отправив первую партию студентов, в том числе и Марка в Александрию, я решил исполнить свою давнюю мечту – поехать на Сардинию, которую раньше готовил, как свою вотчину, своё маленькое царство. Собственно, мечта была гораздо обширнее: мне очень хотелось посетить Олисипо, откуда начался мой путь в Римской Империи, зайти в приютивший меня монастырь, на рыночную площадь, где я познакомился с самыми близкими людьми – женой Мариной и другом Кастулом. Навестить имение в Западной Аттике, как оно там?

Впрочем, я понимал, что вряд ли мне удастся при моём нынешнем статусе совершить такое путешествие, во всяком случае, в обозримом будущем, ведь пока Олисипо был плотно захвачен свевами, поэтому ограничился тем, что было реально – Сардинией. Тем более что там меня ждали не только личные, но и государственные дела.

Мы приехали с Мариной, маленьким Валерием, кучей слуг и нянек, верным Луцием Антонием, ставшим после отъезда Меркурия Фавста центурионом, и его легионерами – моей личной охраной.

Прежде всего, я встретился с Агриппой Ассинием, на которого возложил тогда управление провинцией. Мы побеседовали очень душевно и в то же время плодотворно. Не сказать, чтоб при Ассинии провинция стала развиваться семимильными шагами, но все достижения, которые я оставил, новый ректор бережно сохранил, укрепил и продолжил развивать.

Он не пускался в авантюры, не рисковал, не увлекался новыми проектами, но то, что хорошо работало, не трогал. В учётных книгах царил образцовый порядок, воровства, судя по всему, практически не было, налоги платились исправно. Немного поколебавшись, я всё же утвердил Агриппу ректором на постоянной основе. Прежняя мысль сохранить Сардинию как свою вотчину для отступления в случае чего, скорее всего потеряла смысл: если я полечу с трона, то упаду очень больно, и никто не даст мне счастья приземлиться в собственной провинции. А если благополучно царствовать и далее, то подобный «запасной аэродром» просто не нужен.

Следующий мой визит был к супругам Гао – Чжимину и Мэйлинь. Они по-прежнему обитали в том самом домике, который я выделил для них в своё время, им также прислуживала старая Агафья. Всё также Чжимин упорно не желал учиться языку и говорил только по-китайски, и всё также хрупкая кукольная Мэйлинь вела все переговоры – она изъяснялась теперь почти безукоризненно не только по-гречески, но и по-латыни.

Однако теперь зачастую у неё на руках помещался крохотный младенчик. Малыш постарше ковылял рядом, радостно гугукая по-китайски и улыбаясь. Я совершенно не помнил, когда он родился, и даже, когда мама Гао ходила беременная, хотя это всё происходило до моего отъезда в Рим, даже на совещании, где мы обсуждали нападение на Рим, Мэйлинь вроде присутствовала… Или китайцы так здорово маскировались, или мне просто было не до них…

Ещё из новшеств я заметил в самом дальнем конце двора крохотный, метра три квадратных, садик с какими-то вьющимися растениями и цветами, тщательно огороженный каменной стеной с узенькой калиткой. Как объяснила Мэйлинь, это личная вотчина Чжимина – он ежедневно уходит туда хотя бы на полчаса – посидеть в тишине, полюбоваться своими цветами, почитать стихи древних китайских поэтов, поразмышлять о бренности бытия.

В эти минуты никто не смел нарушать его уединение, даже Мэйлинь или дети. Зато благодаря этим медитациям глава семьи Гао в остальное время сохранял спокойствие духа, невозмутимость и добродушие.

При встрече я сначала хотел подколоть китайца на тему того, что вот, сбылась его мечта о покровительстве римского императора, причём этот самый император прибыл в его дом собственной персоной. Однако, присмотревшись, я счёл за лучшее на эти темы не шутить. Если остальные особо не изменили ко мне внешнего отношения в связи моим новым статусом, то Чжимин в силу восточного менталитета был немного подавлен значительностью события – для него личность императора была божественной, несмотря на то, что ещё пару лет назад они вместе с ним варили бумагу, ругались в процессе её производства, а потом пили старое фалернское вино во дворе возле остывающей печи.

С большим трудом мне удалось вернуть его на землю и перевести разговор на деловую основу: как продвигается изобретение паровой машины? Какие ещё новшества можно внедрить? Вопроса производства бумаги мы не касались: это дело поставлено было уже почти на промышленную основу, выпуском и сбытом занимались специальные люди, семье Гао просто отчислялись дивиденды с продаж.

Как выяснилось, паровая машина застряла на уровне идеи. Китаец уловил смысл работы парового двигателя и его преимущества, я хорошо представлял, как можно его использовать. Но вот саму механическую часть ни он, ни я не понимали как воплотить в жизнь. Я решил пока оставить этот вопрос до возвращения первых учеников из Александрии: среди них было несколько специальных людей, которые искали бы среди бумаг именно какие-нибудь изобретения – отвергнутые современниками, высмеянные и забытые. Среди них могли найтись те, что смогут нам пригодиться.

Ещё одним интересным направлением, которое развил Чжимин, были воздушные змеи. И не только примитивные квадраты из планок и бумаги для детской забавы, но и совершенно фантастические сооружения из тончайших листов, шёлковых лент, бамбуковых конструкций в виде драконов, птиц и фантастических животных. Поначалу мастер Гао думал, что их можно применить в военном деле, но ничего придумать не смог. Изготовление змеев приносило неплохой доход, но являлось скорее весёлой забавой для праздников.

– Я думал, что получится сделать такого большого змея, чтобы поднять в небо хотя бы одного воина с луком и стрелами, чтобы обстреливать врага с неба. Но у меня это не получилось, – с горечью поведал мне китаец через свою супругу..

Тогда я провёл во дворе небольшой эксперимент: велел соорудить примитивную печь для сжигания сухой травы, растянул над горловиной какую-то оболочку из тонкой шкуры, наполнил её горячим воздухом и завязал внизу. Несмотря на убогость конструкции и грубые материалы, это подобие воздушного шара смогло взлететь на несколько метров над землёй, переместиться к ограде, и сдуться, запутавшись в ветвях акации.

Чжимин, явно обладавший инженерным предвидением, был потрясён открывающимися перспективами. Я велел хранить тайну и готовиться: скоро приедут учёные, которые под его руководством станут изобретать многие интересные вещи, в том числе и этих совершенно необычных змеев.

Вместе с важными государственными делами я не забывал и о своей супруге. После нашей ссоры произошло много важных и не совсем приятных событий, мы внешне восстановили наши прежние отношения, вместе отбивались от неприятностей, поддерживали друг друга. Но между нами больше не было той душевности, когда мы понимали друг друга с полувзгляда; наши ночные встречи стали просто супружескими обязанностями, а ежедневные разговоры касались в основном вопросов управления империей.

Здесь, на Сардинии, мы как бы вернулись в прошлое, когда ещё не были правителями Рима и на нас не давил груз непомерной ответственности. И если потом я, будучи мужчиной, принял его как должное и приспособился к нему, то Марина, при всём её железном характере, оставалась женщиной. В какой-то момент она не выдержала не столько сам груз, сколько моё отношение к ней – исключительно как к боевому товарищу, надёжному плечу, на которое можно и нужно свалить дополнительную ношу. И история с Брунхильдой не осталась незамеченной ею, и вдвойне её задело именно то, что я в какой-то момент увидел женщину не в ней, а в грубой скандинавской воительнице.

В эти дни я почти не загружал её проблемами управления, она нашла своих прежних служанок, собрала весёлое сборище с играми, забавами и болтовнёй; они снова сплели кукол, как тогда, когда нужен был бамбук для производства бумаги, соорудили для них хижины.

Перед самым отъездом она днём позвала меня на прогулку, мы полюбовались куклами и их хижинами, вспомнили первую бумагу, которую делали все вместе, в обстановке жуткой секретности. Болтали о пустяках, смеялись каким-то шуткам, вспоминали весёлые истории из нашей жизни.

Потом она велела протопить баню для нас, вылила в воду настойку каких-то ароматных, душистых трав. После этого оставила служанок с нашим маленьким сыном в дальнем крыле, а мы провели волшебную, незабываемую ночь только вдвоём, сбросив, смыв, оставив за порогом все ссоры и недомолвки, как в прежние времена, и как в новом нашем бытии.

Я скомкал очередной лист драгоценной бумаги и выбросил его в ведро. Как и предыдущие, он был исписан и изрисован с обеих сторон. Я в который раз зашёл в тупик. Во времена расцвета Рима, его казна во многом наполнялась за счёт военных походов, сопровождавшихся сбором дани, притоком новых рабов и грабежами. Одной из причин упадка послужил тот факт, что территория империи, и без того огромная, прекратила дальше расширяться. Империя стала работать не на расширение, а на удержание, однако на смену рабовладельческому строю, подпитываемому постоянными войнами, не пришло ничего нового. Пытаясь выжить, государство сосредоточилось на добыче зерна, став аграрной державой, а, следовательно, бросив все усилия на добычу еды.

Придя к власти, я решил исправить этот момент, запустив новую экономическую модель, позволявшую наполнить страну товарами местного производства и обеспечив население деньгами, которые они смогли бы тратить. На первый взгляд всё было понятно. Строим множество фабрик, производящих товары, которые уходят на внутренний и внешний рынок. Население, получающее хорошие доходы, может позволить себе покупать эти товары, идёт развитие экономики. На деле же выходило так, что денег на старте нет ни у населения, ни в казне и мне как-то надо разорвать этот порочный круг.

Поднявшись из-за стола, я потянулся, спина предательски захрустела, напоминая о возрасте. Мне ведь уже пятый десяток идёт, как-никак! Взяв кружку с неким подобием чая, я поднялся, выглянул в окно и посмотрел на город. Несмотря на все проблемы, он оставался крупнейшим мегаполисом современного мира, сосредоточившим в себе капиталы и власть всей западной Европы.

От резко осенившей меня идеи, я чуть было не поперхнулся. Конечно! Ответ ведь лежал на поверхности! Мегаполис и капиталы! Быстро схватив новый лист бумаги, я стал фиксировать на нём план, который мне вскоре предстояло озвучить богатейшим и влиятельнейшим людям страны.

– Давайте ещё раз проясним, – пожилой и тучный Прокул Помпей погладил жиденькую бородку и задумчиво посмотрел на меня, – вы предлагаете нам внести деньги в открытие вашего нового предприятия и обещаете часть прибыли с него?

– Не совсем, уважаемый Прокул, я предлагаю внести деньги в развитие нашего общего предприятия, – оглядев присутствующих, я продолжил, – Каждый из вас будет иметь долю, соответственно внесённой сумме. В зависимости от размера этой доли, у вас будет определённое количество голосов в управлении предприятием, а также от этого будет зависеть размер прибыли, которую каждый из вас будет постоянно иметь с данного производства.

– Что значит «количество голосов в управлении предприятием»?

– Все решения о том, как развивать производство, что выпускать дальше, и прочее, выносят все участники коллегиально, но не равнозначно, а в зависимости от внесённой суммы. Например, вы внесёте тысячу солидов, а другие смогут побольше – две тысячи, пять, десять. И когда будем голосовать по важному вопросу, тот, кто внёс десять тысяч будет принимать решение, даже если остальные, кто внёс одну, две и пять тысяч все вместе будут против!

– Вон оно как, – задумчиво протянул Прокул, – интересно…

Очевидно, я заинтересовал его, да и остальных вносить побольше, но, разумеется, умолчал о пресловутом «контрольном пакете» из 51 %, который в любом случае будет находиться у меня, а, следовательно, и окончательное решение останется всегда за мной!

– И как же быстро мы сможем увидеть наши деньги, – поинтересовался ещё один финансист, сухощавый мужчина средних лет, – сколько времени понадобится, чтобы вернуть наши вложения?

– Уважаемые господа, – я постарался придать голосу убедительности, – вы знаете, что я не просто император с высокими идеями. В первую очередь я – предприниматель. Вы знаете, что мне принадлежит основная доля средиземноморской торговли, а также видели мои успехи в налаживании производств различных товаров на Сардинии. Вам известно, что я умею делать деньги и прошу вас довериться мне. Фабрика, которую я хочу открыть, будет производить вооружение и доспехи как для действующей римской армии, так и для продажи. Моими силами сформирован ещё один легион старого образца, его необходимо одеть и вооружить, а значит, первые крупные заказы поступят сразу же. Так что по моим предварительным подсчётам, весьма приблизительным, конечно же, вы сможете выйти на окупаемость уже через пару лет, максимум через три года. В штате будет работать человек, отвечающий за финансы, который имеет богатый опыт работы на моих предприятиях, он составит подробный план, с которым каждый сможет ознакомиться.

Несколько невероятно долгих минут олигархи перешёптывались между собой, искоса поглядывая на меня, после чего слово взял сенатор Кезон Клавдий, поддержавший мою кандидатуру во время того знаменательного заседания, на котором избирали императора. В отличие от моего «дорогого друга» Гая Севера, всегда державшего нос по ветру, Клавдий был более прямолинеен и не боялся высказать свою точку зрения, даже если она могла расходиться с «генеральной линией».

– Когда вы предлагали свою кандидатуру на пост императора, – начал он, – я задал вам вопросы о том, что конкретно планируется сделать. Что же, сейчас вы, очевидно, стараетесь претворить эти планы в жизнь. Скажу откровенно, для нас, людей старой закалки, ваши новшества кажутся непривычными, непонятными и немного пугающими, мы не привыкли так работать.

Сидящие за большим столом люди активно зашевелились и загудели, выражая своё согласие с выступающим.

– Однако, – Клавдий назидательно поднял вверх указательный палец, давая понять, что ещё не закончил, – лично я готов рискнуть определённой суммой, чтобы дать нашему императору шанс осуществить всё то, о чём он говорил тогда в Сенате. Возможно, Риму действительно требуется свежий подход, если мы не хотим чтобы империя прекратила своё существование.

Я выдохнул. Очевидно, Кезон Клавдий пользовался авторитетом среди остальных, поэтому после его выступления, один за другим влиятельные богачи осторожно согласились внести пусть и не очень большую, но вполне ощутимую сумму в развитие предприятия.

На самом деле я мог в данный момент обойтись и без них, наверное. Объединив возможности казны и собственные ресурсы, мне хватило бы средств, однако хотелось прикормить богачей, показать им возможности подобных “акционерных обществ” на заранее беспроигрышном и выгодном производстве. Я рассчитывал, что в будущем они активнее станут участвовать в подобных мероприятиях и это позволит раскрутить маховик плотных рыночных отношений внутри страны. И кроме очевидной выгоды от вливания капитала в открытие мануфактур, я надеялся добиться ещё одного эффекта: смены вектора мышления современных олигархов.

На мой взгляд, рыночные отношения, кто бы и как к ним не относился, это как законы природы: их не обойти. Сколько бы ни рождалось в мире идей вроде коммунизма, призывающих всех поставить в равные условия, на практике одни люди всегда будут активнее, инициативнее, хитрее и сильнее других. Все идеи по сдерживанию амбиций таких людей опираются на то, что за ними должна следить система, но парадокс заключается в том, что система состоит тоже из людей, а люди наверх проходят как раз те самые: активные, инициативные, хитрые и сильные. Поэтому вместо того, чтобы бороться с ветряными мельницами, лучше возглавить подобное движение.

Пусть богатые люди богатеют, однако их капитал служит также и обществу, чтобы не высасывать ресурсы у населения, а, напротив, давать ему возможность хоть немного, но увеличивать свои доходы. В открытии первых акционерных предприятий я планировал участвовать лично и сразу заложить ростки правильного развития, закрепив какие-то вещи законодательно. Разработанные совместно с Мариной и Ларом Септимием законы против махинаторов с недвижимостью и владельцев борделей я решил пока придержать. Пусть те, кто готов работать на моих условиях, получат возможность мягко свернуть свои не самые честные дела и направить ресурсы в развитие предприятий. Затем мы выпустим законы, которые ударят лишь по тем, кто решит пойти против меня.

Кстати, снова меня порадовал мой старый добрый Гай Антоний Север! Он явился ко мне приватным, так сказать, порядком, и заявил о своём желании вложить некоторую сумму в оружейное предприятие. Я испытывал смешанные чувства: забавляла осторожность аппаратного лиса, не желающего афишировать перед другими своё участие, и в то же время, радовало его решение – раз уж старый хитрюга почуял добычу, значит, моё дело верное!

Что же, теперь, пока будет идти подготовка к запуску первого производства, мне предстояло заняться ещё одним важным вопросом, который больше нельзя было откладывать: королевством вестготов.

Король вестготов Теодорих II был давним романофилом. Он сверг своего старшего брата Торисмунда, который был противником сближения с Империей. Ему нравилась римская культура, вся его политика была направлена дружбу с Римом и он даже признал в своё время Петрония Максима законным императором. Ради этого Максим направил к королю его давнего друга и учителя, привившего ему когда-то любовь к романской культуре, Марка Мецилия Флавия Эпархия Авита. Однако когда Петроний не справился с взятой на себя ношей власти, и всё привело к событиям, в которые мне пришлось вмешаться, сформировалась интересная ситуация.

Авит имел весьма знатное происхождение и прочные связи в Сенате, а также очень хорошие отношения с варварами, в частности с вестготами. Именно он, в своё время, убедил Теодориха I (отца нынешнего короля) вступить в союз против Аттилы, несмотря на то, что вестготы являлись тогда врагами Империи. Когда же вандалы, благодаря бездарной политике Петрония Максима атаковали Рим, нашлось лишь две силы, способные оказать им сопротивление. Это мой легион на Сардинии и вестготы, при дворе которых находился Авит. Однако он был слишком далеко, поэтому на помощь пришёл я, заняв теперь императорский трон. Подозреваю что в реальной истории, в которой не было меня, Рим был разграблен, а вестготы, как единственная мощная сила, привели на трон своего друга Авита. А теперь выходило, что я своим вмешательством не только спас Рим, но и лишил Теодориха II возможности привести на трон своего ставленника.

Придя к власти, я написал ряд писем, в том числе императору восточной империи Маркиану и королю вестготов Теодориху II. Последний до сих пор не ответил, что было с одной стороны не очень хорошо, но с другой, позволяло сделать ещё одну попытку наладить диалог, дипломатично списав прошлый раз на неудачу в доставке сообщения. Но меня ждала и другая неприятная новость. В начале нынешнего года, в возрасте 65-ти лет скончался император восточной (Византийской) империи Флавий Маркиан. Как раз вскоре после того, как наши с ним отношения начали налаживаться, и я почти добился признания им моего императорского титула. Сейчас ситуация складывалась таким образом, что и с запада, и с востока от меня находились соседи, обладавшие большой военной мощью и по-прежнему не признавшие меня законным императором Западной империи.

Пока шла подготовка к запуску производства, я совершил то, что было в порядке вещей в XXI веке, но весьма необычно для нынешнего времени: организовал рабочую поездку в дальние провинции, принадлежавшие аланам. Их королю я направил вперёд себя гонцов, которым поручил уведомить о своем скором прибытии и сообщить, что император желает лично посетить их с целью обсуждения торговых соглашений. Естественно это было полной чушью, тем более что для такого вопроса императору не нужно ехать так далеко лично, однако сколько я не ломал голову, объяснить иначе цель своего визита, не вызвав подозрений и опасений со стороны своих вассалов, у меня не получалось. Пусть лучше считают что купец, пробившийся на трон, по-прежнему мыслит категориями торговца.

Истинной же целью моего путешествия была организация встречи с соседями аланов, вестготами. Учитывая их молчание, отправлять приглашение королю в столицу, или даже нейтральную территорию, было опасно. Если они сомневаются в том, чтобы признать меня императором, такое приглашение поставило бы их перед выбором, заставив определиться с позицией, (а в нынешнем положении они скорее могли бы принять опрометчивое решение), поэтому я и хотел сначала встретиться с ними. Ехать же напрямую к ним означало поставить себя в положение просящего. Такие вот сложности дипломатии. Поэтому я и решил организовать поездку к более лояльному союзнику, а затем, как бы между делом, посетить и Теодориха II. При такой схеме я всё равно выглядел чудаком, но у меня появлялся шанс взять ситуацию в свои руки уже на месте.

Сначала я хотел попросить поехать вместе со мной Лицинию, однако быстро сообразил, что это плохая идея. Бывшая императрица хорошо разбиралась в столичных интригах, знала, чем живёт каждый сенатор и понимала все тонкости римской политики, однако мы ехали в королевство варваров, которые живут совсем иным укладом, да и женщина имеет у них совершенно другой статус.

Придётся рассчитывать лишь на свои силы. Поэтому я организовал экспедицию, в которую вошли солдаты моего легиона и некоторые купцы из моей личной торговой сети. С собой мы взяли некоторые экзотические товары из Китая, бумагу моего производства, а также несколько дорогих доспехов, которые нашлись в римском дворце и принадлежавших императорскому двору. Подносить дары должны скорее мне, однако я хорошо понимал, что в данной ситуации придётся проявлять максимальную гибкость и изворотливость и, вероятно, что-нибудь из этого мне пригодится.

Наша экспедиция отправилась с началом весны, следуя сушей как и шесть лет назад, когда мы двигались навстречу Аттиле и его армии гуннов. Тогда объединенная армия римлян, аланов и вестготов, под командованием Флавия Аэция, смогла нанести Аттиле поражение, хоть это и не остановило последнего. Теперь же мне предстояло вновь объединить эти три народа, но уже не против единого врага, а ради возрождения Империи. И почему-то мне казалось, что с очередным Аттилой всё было бы гораздо проще.

К королю аланов мы прибыли в середине апреля. Сангибар, которого я помнил ещё по Каталаунской битве, встретил нас с некоторой смесью осторожности и скепсиса, в озвученные причины моего прибытия он совершенно точно не поверил и пытался понять чего же мне от него нужно. Мои воины разместились в столице, вызывая у местных жителей не меньшие опасения и подозрения, а я, вместе с основной делегацией, был приглашён на пир, организованный в честь моего прибытия.

Государство аланов выглядело как типичное раннесредневековое королевство. Деревянные дома, обнесенные изгородью, ютились вокруг центрального здания администрации, служившего своеобразной крепостью, за которой могли укрыться жители в случае налета. Именно туда нас и привели. Пиршественный зал чем-то напоминал тот самый загородный дом, где обитали язычники, и с которого началось моё путешествие в прошлое. Деревянное строение с просторной трапезной, длинные столы, уставленные яствами, огни факелов. Казалось ещё немного, и застучат барабаны, начнут скандировать гости и в двери зайдёт Олег Борисов с дружиной.

Но в реальности всё оказалось гораздо прозаичнее. За столом расселись, очевидно, знатные и уважаемые жители, местные аристократы, затем в зал вошёл король Сангибар со своей небольшой свитой. Мужчина лет пятидесяти на вид, довольно крепкого телосложения, очевидно бывший ранее воином, однако давно не бравшийся всерьёз за оружие. Мы обменялись положенными приветствиями, после чего сели за стол. Обстановка держалась напряжённая, меня изучали, пытались понять зачем я здесь и чего от меня можно ожидать.

Сам король казался растерянным, вероятно перед моим непосредственным появлением он проводил совещание, касающееся этого вопроса, и мнения насчёт меня разошлись. Рядом с ним сидел мужчина лет тридцати пяти на вид, судя по всему воевода, который полностью сосредоточился на поедании птицы и, казалось, абсолютно не интересовался происходящим. По правую руку располагался пожилой господин, совершенно точно знатного происхождения, которое он старательно пытался скрыть. Это интересно! Кажется, что-то намечается.

Уж не ловушку ли мне приготовили? Нет, ерунда, они же не дураки и должны понимать, что подобного им не простят. И тут меня осенила мысль, чудовищная в своей простоте: а ведь если это заговор, то у них всё схвачено. В Риме наверняка за этим стоят сенаторы, которых не устраивает новый император, проводящий реформы и рубящий головы несогласным, а этот пожилой человек, видимо, их представитель здесь.

И кто им будет за меня мстить? Майориан? Учитывая, что у него есть армия, и он верен мне, его устранят точно также, причём одновременно со мной, а Марина не сможет взять ситуацию под контроль. Да, попал я, в очередной раз. Но почему они растеряны и словно не готовы к чему-то? Их смущает моя многочисленная охрана? Ерунда, если они рассчитывали что я приеду с десятком бойцом, то грош цена их заговору. Значит, разногласия коснулись чего-то более масштабного, поэтому пора взять ситуацию в свои руки.

– Уважаемый король Сангибар, – обратился я к нему, поднимая чашу с вином, – благодарю тебя за приём, вижу, ты чтишь древние законы гостеприимства.

Я взглянул на них, стараясь угадать реакцию. Возможно, если хозяева не уверены в правильности принятия подобного решения, напоминание о законах гостеприимства сдержит их от опрометчивого поступка. Однако никакой видимой реакции на свои слова я не заметил.

– Думаю, что и с моей стороны будет честно назвать истинную причину визита, – продолжил тем временем я. Сангибар заинтересовано посмотрел на меня, ожидая продолжения, пожилой мужчина внутренне собрался, словно готовясь распознать ложь в моих следующих словах, а воеводу как будто по-прежнему больше интересовала птица в его тарелке, чем всё происходящее.

– Римские императоры нечасто приезжают сюда на Север, – я вложил в свой голос максимум дипломатичности, накопленной за долгие годы ведения переговоров, – а когда всё же они приезжали, это редко сулило что-то хорошее народам, живущим здесь. Вы уже слышали, что меня называют в Риме не только освободителем, но и реформатором. Я действительно хочу изменить ситуацию к лучшему и надеюсь, что мне удастся это. В ваших краях находятся провинции, входящие в состав империи, но в данный момент смотрящие на титул императора с опаской и недоверием. Я мог бы и дальше сидеть у себя во дворце и раздавать приказы, но моей целью является не только величие Рима, но также и благополучие всех его жителей, независимо от удалённости. Однако я не намерен насаждать это благополучие твёрдой рукой, сжимающей клинок. Я произошел из семьи купцов и прежде чем стать императором смог построить богатую торговую империю, в которой трудится и богатеет множество моих партнёров. Став ректором Сардинии, я предоставил возможности развития сотням ремесленников и тысячам землепашцев. Все, кто решил со мной сотрудничать, смогли заработать богатое состояние и, тем самым, помогли заработать его и мне. И сейчас я прибыл к вам не просто как император, но как торговец, ремесленник и реформатор. Не для того, чтобы принести свои указы, а чтобы спросить вас, мудрых правителей, живущих здесь, совета. Совета о том, чего не хватает вам и вашему народу и что я смогу дать вам как ваш император и как ваш деловой партнёр.

Я замолчал и оглядел присутствующих. Все гости, знатные аристократы и влиятельные аланы давно смотрели на меня, не отрываясь. То, что я сейчас сделал, было выше их понимания. Король вместе со своей свитой обменялись серией многозначительных взглядов, словно ведя безмолвный диалог. Всё это продлилось секунд десять, показавшихся мне бесконечно долгими. Наконец Сангибар поднялся, вздохнул, словно окончательно принимая внутри себя результат недавнего безмолвного диалога и обратился ко мне.

– Досточтимый император Рима, так вышло, что сегодня я принимаю множество гостей, причём некоторые из них тебе не представлены. Прошу простить меня за этот ход, ты сам верно отметил: подобное посещение императором наших земель – огромная редкость, поэтому мы… эм… несколько растерялись в данной ситуации. Позволь исправить эту оплошность и представить моих гостей как положено. Римского военного магистра при дворе короля вестготов вы, безусловно знаете…

Вот оно! Конечно, я не знал Авита в лицо, поскольку никогда не встречался с ним ранее и старый хитрый лис знал об этом. Он убедился, что в моём окружении нет никого, кто мог бы узнать его в лицо и лишь после вышел на встречу со мной, дабы услышать, что же я скажу. А это значит что молодой мужчина, которого я принял за воеводу…

– … поэтому позвольте сразу представить вам короля вестготов Теодориха II, сына славного Теодориха I, сражавшегося с вами на Каталаунских полях.

Это насколько же их испугало моё восхождение на престол и мой визит сюда, что даже эти два короля, никогда не питавшие друг к другу симпатии, объединились между собой и устроили весь этот спектакль.

– Что же, с уважаемым магистром Авитом мы знакомы лишь опосредованно, нам никогда не доводилось встречаться. Я направлялся сюда в том числе с целью знакомства и весьма расстроен тем, что оно произошло при таких обстоятельствах, – я уже понял, что никакого заговора нет и решил взять реванш, перехватив инициативу и проучив этих конспираторов.

– Как уже ранее мной упоминалось, я – человек деловой, весь этот далёкий путь проделал с целью найти себе здесь партнёров, на которых смогу положиться и быть уверенным, что мои деньги, вложенные в развитие региона, не пропадут зря. К сожалению, я вижу, что с этим мне не повезло. Покажите мне мои покои, я переночую и с рассветом отправлюсь в обратный путь.

Первым среагировал Авит. Старый римлянин мгновенно скинул с себя образ гордого и независимого наместника, встал из-за стола, по-военному отсалютовал, после чего опустился на одно колено и склонил голову.

– Император! Прошу принять наши извинения за столь неподобающий приём и за доверие, которое мы не оправдали. Как военный магистр, я готов нести полную ответственность за произошедшее. До нас доходили разные слухи, в большей степени, очевидно, лживые, это заставило нас принять меры безопасности.

– И что же это были за слухи?

Оба короля вновь переглянулись, после чего король Сангибар скомандовал покинуть помещение всем остальным. Гости, с интересом и опаской наблюдавшие за происходящим, с сожалением поднялись и прошли к выходу, перешептываясь на ходу. Я также попросил свою свиту подождать снаружи. Когда в зале остались лишь мы вчетвером, я вновь вопросительно посмотрел на своих собеседников. Слово взял Теодорих младший.

– Император, около месяца назад к нам прибыл посланник от императора восточной империи Льва Макеллы, занявшего престол после покойного Маркиана. Он сообщил что вы, покончив с вандалами в Карфагене, намерены вести свои войска на нас, и предложил нам в этом случае защиту.

Вернувшись в Рим и собрав наиболее близких мне людей, я коротко рассказал о своём успешном визите к королю аланов. В результате переговоров мне удалось убедить обоих правителей заключить союз с Римом и присягнуть Империи на верность. Я поручил донести эти сведения до Сената и до населения – это было очень важно, Империя начала возвращать свои земли, теперь с нами снова был Карфаген, королевства аланов и вестготов!

Я распорядился распространить на новые земли римские законы, а также преференции и льготы для тех, кто станет развиваться в нужном направлении. Поручил Майориану начать формирование новых легионов, обучение воинов – бывших варваров, а ныне полноправных римских граждан.

Катастрофически не хватало людей: верных, надёжных, не косных, понимающих новые задачи. Таких ожидали из Александрии, самую первую партию, которые вот-вот должны были приехать. Привлекал и местные кадры – толковых молодых управленцев, воинов, патрициев и сыновей крестьян-колонов – всех, кто мог и хотел строить новую империю.

Срочно нужно было разворачивать оружейное производство – сенаторы и финансисты вложили деньги и ожидали прибыль, а вновь формируемым легионам требовалось оружие и доспехи. Начинать, точнее – продолжать уже существовавшее производство было приоритетной задачей, но это решало только тактический вопрос. Стратегически было необходимо разворачивать новое производство с нуля – строить не мелкие мастерские, а полноценный оружейный завод.

Загрузив работой все существующие мелкие производства, я поручил надёжным людям заняться строительством заводских корпусов, а сам принялся решать накопившиеся мелкие вопросы.

Приняв во внимание все свои ошибки по отношению к Марине, решил поручить ей важную, но не сильно тяжёлую работу: постепенно продвигать новые законы об учёте недвижимости и искоренении малолетней проституции. В её обязанности входила координация всех усилий, отслеживание результатов проверок, планирование новых акций.

При этом я старался уделять ей больше внимания, мы стали часто проводить совместные ужины, только вдвоём, или, ненадолго, в компании Валерия. Говорили не только о государственных делах, но и болтали о всяких пустяках, смеялись, переглядываясь иногда долгими взглядами и перекидываясь откровенными шутками, предвещавщими очередную чудесную ночь, как будто мы скинули лет по двадцать и только вступали в пору любви. Такие отношения явно шли на пользу не только Марине, но и мне: появилась бодрость, отступила хроническая усталость, мозги словно прочистились, а походка стала лёгкой и пружинистой.

Как мы и договаривались раньше, решили не форсировать установление новых законов. Сенат, хоть с некоторыми оговорками, и малым большинством утвердил их. Мы постарались довести эти новшества до всех заинтересованных лиц, но решительных мер пока не принимали, давая возможность отступить, сохраняя лицо и предоставляя возможность тихо свернуть свою деятельность и перенаправить средства на осуществление наших проектов, делая вид, что это сугубо их собственное решение.

Вначале, первыми ласточками, потянулись мелкие взяточники. Они рассказывали о своих преступлениях, каялись, возвращали полученные деньги, иногда сдавали более крупных акул. Практически всех прощали, обязывали прекращать подобную практику и отправляли обратно на свои места. Слухи о том, что никого не преследуют и не собираются казнить, быстро распространились среди чиновничьей братии, и вскоре пришла пора более серьёзных побед.

Одним обычным будним днём к Марине явился неприметный человек, передал салют от Гнея Ульпия и вручил письмо, которое попросил после прочтения сразу вернуть ему. В письме содержалась просьба о личной секретной встрече завтра вечером, в неприметном доме на окраине Рима. Разумеется, на такие условия встречи Марина не согласилась, и предложила, чтобы Гней явился к ней обычным порядком. Если же он этого не желает, она может только послать на эту встречу доверенного человека.

Немного подумав, визитёр сказал, что дело это весьма секретное, оно не для посторонних ушей. Если госпожа Марина гарантирует безопасность господина Гнея и сохранение его инкогнито, он согласен увидеться с ней во дворце Флавиев, рядом с императорской резиденцией. Марина, немного подумав, согласилась, но предупредила, что в любом случае придёт с охраной. Они договорились встретиться завтра, сразу после захода солнца, в одной из комнат Западного крыла.

Вечером Марина обсудила со мной происшедшее, и мы пришли к выводу, что вряд ли это покушение: тогда Ульпий не стал бы посылать сначала своего человека и тем самым раскрывать себя. Скорее всего, финансист хочет сообщить нечто весьма важное, имеющее значение для меня, как императора, но переданное через Марину, которую он хорошо знал.

Днём я приказал тщательно осмотреть предполагаемое место встречи, и незаметно наблюдать за ним. Разумеется, в соседних комнатах расположил охрану – надёжных, опытных легионеров под началом моего верного Луция Антония.

Когда зашло солнце, у одного из боковых входов мои наблюдатели заметили группу мужчин: одного гражданского, с ног до головы закутанного в плащ, и троих военных – явно его охрану. Эти люди вошли в замок и вскоре появились в комнате, предназначенной для встречи. Мужчина в плаще остался внутри, а его охрана расположилась в коридоре неподалёку.

Марина с моими легионерами подошла с другого конца коридора. Обе группы охраны встали друг напротив друга, демонстрируя скорее обычную осторожность, чем готовность сражаться. Марина вошла в комнату, освещённую светом факела. При её появлении мужчина откинул плащ на плечи, и почтительно поклонился.

– Приветствую вас, госпожа Марина, – глухо сказал он.

– И вам привет, Гней Ульпий! Что привело вас ко мне, и к чему такая таинственность?

– Дело очень серьёзное. Вы знаете, ну или догадываетесь о том, что в нашем департаменте занимались весьма неправедными делами, и новые законы, принятые императором, вашим супругом, непосредственно стали угрожать материальному благополучию наших людей. Император Алексий поступил весьма благородно, дав возможность свернуть неправедные дела, сделать вид, что их как бы и не было, тем самым подтолкнуть нечестных дельцов, – при этих словах он криво усмехнулся, – к тому, чтобы выйти из тени и вложить свои капиталы в новые проекты, получить пусть меньшую, но вполне легальную прибыль.

– Если всё пойдёт как задумано, то прибыль будет не меньшей, а возможно, даже и большей! – возразила Марина.

– Может, и так, сейчас неважно. Несколько дней назад у нас было что-то вроде закрытого совещания самых заинтересованных, самых приближённых лиц. Тех, кто прокручивал различные схемы давно и успешно, сколотив при этом изрядные капиталы. Почти все высказались за то, чтобы не идти навстречу императору, а пытаться сохранить свои наработанные схемы, спрятать подальше подпольные предприятия, продолжать с них наживаться. Когда я попытался возразить, и заметил, что новый император не даст этого сделать, Тит Аврелий, который занимается лупанариями с малолетними девицами, резко возразил, что императоры приходят и уходят, а мы должны продолжать наше дело. Когда я поинтересовался, что он имеет в виду, Аврелий изложил свой план свержения Алексия Деция, вашего супруга, императора Рима.

– Что? – Марина была в шоке. – Вы собираетесь свергнуть императора?

– Не мы, а Тит Аврелий с группой своих приспешников. Нас было девять человек на этом совещании, не считая его самого. Двое сразу сказали, что они в этом участвовать не собираются. Ещё двое колебались. Остальные выказали полную поддержку.

– А вы? С кем были вы, Гней Ульпий?

– Я с самого начала был против, но высказался в поддержку плана Тита Аврелия.

– Но почему?

– Потому что тех двоих, и ещё одного, который всё же решил к ним присоединиться, тут же зарезала охрана… «Нам не нужны трусы и шатающиеся. Теперь я вижу перед собой только верных. Слушайте мой план!»

– И что же за план был у этого типа? – Марина едва держалась, но не показывала вида.

– Завтра утром мы все должны явиться на приём к императору, признаться в своих прегрешениях, слёзно покаяться, рассказать обо всех своих схемах, даже принести сундук с золотыми солидами, якобы для казны. Когда Алексий откроет сундук, один из заговорщиков должен убить его мечом, ещё двое попытаются не дать ему убежать или выхватить свой меч. Потом всё будет представлено, как бунт одиночки, который не желает отдавать свои кровно заработанные солиды. Все остальные будут играть роль «Мы ничего не знали, это он сам придумал!» – всё-таки убийство императора не лучшая рекомендация для всенародного признания. Разумеется, благородные финансисты в порыве возмущения убьют дурака-одиночку, который пока даже не подозревает, что его ждёт. Кроме этого, другая группа должна поработать в Сенате – убить Кезона Клавдия, Прокула Помпея, Гая Севера, ещё нескольких сенаторов, лояльных императору. После этого заговорщики объявят новым императором своего человека, некоего Сергия Аттиана…

– Сергия Аттиана? – поразилась Марина. – Он тоже причастен к этому заговору?

– Вы его знаете?

– В основном его хорошо знает Алексий. Этот тип пытался уничтожить его ещё на Сардинии, восемь лет назад!

– Вот оно как… – задумчиво протянул Гней, – только ему не дали бы править, я уверен. Он нужен был как переходная фигура, тряпичная кукла. У заговорщиков есть своя кандидатура на престол, это сам Тит Аврелий. Сергий слишком самоуверен и неуправляем. Его подставят потом под гнев толпы, как убийцу любимого императора-освободителя. А Тит придёт как победитель узурпатора и убийцы, восстановит порядок, поскорбит об Алексии, и станет править, поддержанный Сенатом и не отторгнутый народом и армией.

– Почему вы решили предупредить нас?

– Я, госпожа Марина, прежде всего – финансист. Да, мне удалось заработать большие деньги на спекуляциях с недвижимостью, и раньше можно было заниматься этим довольно спокойно. Однако с приходом к власти вашего мужа, я понял, что безмятежные времена кончились. В том Риме, который он хочет построить, и уже успешно строит, не будет места таким дельцам. Я подумал, что если воспользоваться амнистией и спокойно вложить свои капиталы в новое дело, это будет гораздо выгоднее, чем продолжать заниматься спекуляциями и тем более, участвовать в государственном перевороте. Завтра я приду к вашему супругу вместе с заговорщиками, чтоб раньше времени не возбуждать у них подозрений. Прошу предупредить императора, что я на его стороне, но до поры до времени буду играть роль бунтовщика. Мне очень бы не хотелось, чтобы со мной поступили так же, как с прочими мятежниками. Сейчас я уйду, а в доказательство своей правдивости, оставлю как залог небольшой сундучок с солидами, часть своего капитала, который я бы хотел вложить в дело, которое развивает император. Салют!

Гней удалился, а Марина сразу бросилась ко мне, передать свой разговор с Гнеем Ульпием.

На следующий день я как следует подготовился к визиту Тита Аврелия. Когда разведчики доложили об его приближении, мои легионеры заняли соседние помещения, а трое самых ловких и натренированных, спрятались в моём кабинете, ничем не выдавая своего присутствия.

Тит Аврелий произнёс прочувствованную речь, выволок на середину кабинета сундук, открыл крышку. Я сделал вид, что хочу наклониться и рассмотреть его содержимое, и в это время на меня бросился один из них, доставая из-под туники короткий меч. Остальные также начали выхватывать оружие, но я со своими воинами ожидал этого и был настороже. Вспыхнула короткая схватка, в результате которой трое заговорщиков были убиты, а сам Аврелий попал в плен. Ульпий сразу бросился на пол и откатился в сторону. Мои легионеры были предупреждены и не тронули его.

Четверых заговорщиков, отправленных в Сенат, также обезоружили воины, ожидавшие их в засаде. Сенаторы, приговорённые к смерти, были спасены, а вот их несостоявшиеся убийцы жестоко поплатились.

Суд, а скорее, трибунал, состоялся на следующий день, и тут уж никто не подал голос против моего решения. Все заговорщики, а также несостоявшийся император Сергий Аттиан, были приговорены к смертной казни, и обезглавлены тут же на площади.

Таким образом, я выиграл ещё один раунд бесконечного поединка «Император Алексий против своих врагов». Сколько ещё предстоит таких раундов – не знал никто.

Наконец-то я дождался приезда в Рим первой партии из Александрии! В основном это были чиновники и управленцы, но также прибыл Димитриос, молодой грек из Коринфа – высокий, худой, кучерявый, носатый, фанатично увлечённый наукой и изобретательством. Способный учёный, заботой которого являлись забытые рукописи, чертежи всевозможных изобретений, похороненных и забытых. Я велел выбирать те из них, которые не просто описывали нечто новое и необычное, но содержали какие-либо описания и чертежи.

Димитриос привёз несколько пергаментов, глиняные таблички, а также кипу бумажных листов, на которые тщательно скопировал то, что нельзя было вывезти из библиотек. Я внимательно просмотрел эту кучу: то, что было написано на латыни и по-гречески. С арабской вязью помог мне разобраться Димитриос. Имелось много лишнего, но несколько бумаг содержали очень интересные описания некоего подобия воздушного шара и предтечи парового двигателя. Имелись и другие интересные проекты, но я пока отложил их на будущее.

К счастью, вопросы строительства оружейных заводов не требовали пока моего постоянного контроля и присутствия, поэтому я снарядил один из самых быстроходных кораблей и вместе с Димитриосом и его чертежами рванул на Сардинию, к Гао Чжимину и его Мэйлинь – наше головное КБ, как я мысленно его называл.

Когда наш славный Чжимин увидел чертежи и описание подобия воздушного шара, привезенные Димитриосом, он схватился за голову и начал громко причитать по-китайски. Невозмутимая Мэйлинь переводила его стенания на греческий:

– Как же я сам не догадался! Регулировка температуры! Корзина с печкой!

Как оказалось, наш китайский гений загорелся идеей воздушного шара ещё в предыдущий мой приезд, когда я продемонстрировал ему маленькую тонкую шкуру, поднятую ввысь нагретым воздухом. Надо сказать, что Чжимин проделал после этого большую работу: используя шёлк, сложенный в несколько слоёв, и пропитанный особым составом для герметичности, а также верёвки и другие материалы, он изготовил закрытую оболочку, почти не пропускающую воздух. Догадался даже вставить внизу медный обруч, вокруг которого закрепил концы шёлковых полотен, обмазав их по периметру огнеупорным составом на основе глины и получив таким образом горловину для накачки нагретого воздуха.

Но что делать дальше, он не знал. Построил небольшую печь с короткой трубой, в которой сжигал сухую траву, направлял горячий воздух внутрь шёлковой оболочки, отпускал свой шар в небо, держа за тонкую, но прочную верёвку. Вскоре горячий воздух остывал, и шар опускался на землю. Всё работало прекрасно, но как практически применить новое изобретение, китаец не знал.

Все свои усилия он тратил на то, чтобы получить более горячий воздух, который дольше не остывает. Его последние модели показывали относительно неплохую высоту и дальность, но этого всё равно было недостаточно для практического использования, да и сами по себе такие шары никакой опасности для противника не представляли.

Тут-то и подоспели мы с Димитриосом. Как оказалось, двести лет назад какой-то изобретатель соорудил некое подобие воздушного шара, но его изобретение не произвело впечатления на тогдашних правителей. Он не знал о существовании шёлка, поэтому оболочкой служила воловья шкура. Она имела большой вес и позволяла изготовить оболочку очень малого объёма, так как размеры имела ограниченные, а сшитые кустарным образом несколько шкур пропускали воздух, и были очень тяжелы, так что данная конструкция летала как крокодил из анекдота моих времён «низко-низко и недалеко».

Но зато неведомый греческий Икар додумался до того, что так и не смог постичь Икар китайский: подвесить под оболочкой плетёную корзину с небольшой печкой, способной поддувать горячий воздух в оболочку прямо в небе, тем самым увеличивая высоту и дальность полёта в разы.

Работа закипела. Димитриос и Чжимин целыми днями экспериментировали: приспосабливали плетёные корзины, конструировали лёгкие небольшие печи-горелки, искали наилучшие материалы для получения наивысшей температуры горения. Самое удивительное, что они как-то понимали друг друга, не используя при этом «универсальный переводчик» в виде кувшина фалернского.

Димитриос не пил вина вообще, что было довольно странно для грека, а Чжимин настолько увлекался процессом работы, что забывал о своём пристрастии, тем более что его друг Квинтий мотался по всему миру с торговыми экспедициями. Несколько раз в день изобретатели привлекали невозмутимую Мэйлинь, которая разъясняла и переводила непонятные моменты, а потом парочка какое-то время обходилась без неё. Китаянка при этом всегда была неподалёку, и в случае необходимости приходила на помощь.

Я порадовался успехам своих подопечных, однако призвал их не зацикливаться только на воздухоплавании, но и уделить внимание постройке парового двигателя. Кроме этого задумался о привлечении в группу кого-то третьего, обладающего не только инженерным мышлением, но и знаниями китайского и греческого языка, или хотя бы способностью к лингвистике. Всё-таки ребята занимались серьёзным делом, а не пустой болтовнёй, и языковой барьер всё же частенько становился препятствием.

Оставив Димитриоса с Чжимином работать дальше и выделив им на это значительные средства, я вернулся в Рим, налаживать оружейное производство и решать ещё множество важных дел. Проблемы заговоров и переворотов, похоже, были закрыты: народ, армия и церковь поддерживали меня как и прежде, а после того, как я не дал расправиться со своими союзниками-сенаторами, почти весь Сенат также перешёл на мою сторону, за исключением нескольких недовольных всем и всегда, но ограничивающихся мелкими пакостями и неспособных на полноценный заговор.

Теперь основной проблемой стали внешние отношения, и прежде всего – император Византии Лев Макелла, который пока не выказывал явной враждебности, но был явно настроен недружелюбно. Развившимся за время пребывания здесь чутьём, я понимал, что война с Восточной Империей не за горами, просто Лев пока не чувствует достаточно сил для её развязывания, и, возможно, ищет сильного союзника.

Ярким весенним днём в порту Остия пришвартовался корабль. Среди пассажиров, сошедших с трапа, выделялись двое молодых людей лет семнадцати на вид, оба высокие, крепкие, по-юношески свежие и красивые. Они выбежали на причал, радостно переталкиваясь локтями и посмеиваясь, вынеслись на площадь у порта, промчались сквозь какой-то переулок и снова оказались на площади, только уже на другой, поменьше, не портовой, а рыночной, окружённой забегаловками-попинами, торговыми лавками и прочими весёлыми заведениями.

Только тут остановились, чуть запыхавшись, и один из них спросил.

– Что несёшься, словно конь без колесницы?

– А ты чего замер посреди площади, словно колесница без коня? – парировал другой, и юноши вновь весело засмеялись.

– Ты куда сейчас, домой?

– Ну да, к папе-маме. А ты?

– А я в Легион, конечно. Наведу там шороха среди друзей!

– Эх! Я бы тоже в Легион заявился, только не знаю, что отец решит, куда меня направить…

– Ты его попроси, чтоб нас в один легион зачислили…

– Ещё скажи, в одну когорту. Тут ведь не он, наверное, решать будет, а легат Юлий. А если у отца будут какие-то планы насчёт меня, то он вообще может отправить куда-нибудь в провинцию. Эх, дружище, я сейчас готов горы свернуть, да и ты, наверное, тоже, с теми знаниями, что мы получили!

– Ладно, что сейчас гадать, давай-ка лучше заглянем в какую-нибудь попину, выпьем вина, теперь-то нам это можно по всем законам! – его более рассудительный друг перевёл разговор в практическое русло.

– А давай! О, вот как раз тут должна быть таверна толстяка Публия, помнишь?

– А то! Как мы туда пробрались впервые, делали вид, что уже взрослые, но папаша Публий сразу нас раскусил!

– Хотел выгнать, но я ему сунул серебряную монету…

– … он замахнулся было на тебя, а потом плюнул и принёс две чаши какого-то неимоверного пойла, от которого нас потом выворачивало наизнанку!

– Что-то я не нахожу его забегаловку… Вроде должна быть где-то здесь…

– По-моему, это она и есть. Только изменилась сильно: отстроилась, расширилась.

– Тогда – вперёд!

Они зашли внутрь, и удивились ещё больше: тут ничего не напоминало дешёвую попину, которую они помнили – чад из кухни, замызганные скамьи, галдящие посетители в грязноватой и бедной одежде. Сейчас здесь было чисто, стояли оструганные столы возле каменных скамей, а также крепкие стулья. Посетители также выглядели аккуратно и внушительно: группа немолодых легионеров сдвинула два стола, но вели они себя солидно, не кричали и не упивались вином – просто обедали.

Двое патрициев в богатых туниках. Четверо парней попроще. Ещё группка молодёжи. Какой-то мужчина в простой, но добротной одежде – ест свиную ногу с кашей, запивает пивом. Ребята заказали кувшин вина, овечий сыр и хлеб, выбрали столик недалеко от него, и не спеша принялись за трапезу, постоянно оглядываясь по сторонам, словно пытаясь разобраться в обстановке.

Их сосед доел очередной кусок и обратился к ребятам.

– Что, парни, из провинции приехали?

– Почему вы так решили?

– Да видно, что не местные, оглядываетесь, словно никогда в хорошей харчевне не были!

– Да нет, в хороших харчевнях мы бывали, и не раз, – возразил один из парней, тот, что повыше ростом, – просто раньше тут была дешёвая попина, а теперь…

– Теперь в Риме дешёвых попин практически не осталось, – назидательно произнёс их собеседник, – потому что нет на них спроса! А вы не знали? Тогда точно не местные!

– Неправда, мы из Рима, только давно тут не были!

– Только что из Александрии приехали, – добавил его товарищ.

– О, студенты императора! – обрадовался мужик. – Вернулись работать в Рим? И чем будете заниматься?

– Мы воины, легионеры, – гордо заявил высокий юноша.

– Ну, это совсем замечательно, легионеры! – у собеседника просто загорелись глаза. – Давно приехали?

– Только что…

Из-за стойки выглянул высокий, тучный хозяин таверны.

– Что тут за шум? – строго спросил он.

– Гляди, Публий, это ребята из Александрии! Наверное, скоро и твой Секунд явится!

– Наверное, – подтвердил Публий, – а эти ребята мне знакомы. Они года три назад, ещё совсем зелёные были, тишком сюда ходили, делали вид, что взрослые. А сейчас вон какие стали! – он одобрительно усмехнулся. – То-то я думал тогда, куда они делись.

К ним подошёл один из легионеров, обедавших рядом. Это был мужчина лет тридцати пяти, невысокий, коренастый с резко очерченным мужественным лицом, покрытым боевыми шрамами, пронзительными светлыми глазами.

– Опцион Урс Ганнибал, – каркнул он с сильным акцентом, и вопросительно посмотрел на ребят.

Парни автоматически, повинуясь отработанной привычке, вскочили со своих мест, вытянулись, и отдали воинское приветствие.

– Легионер Марк Деций, – доложил невысокий юноша, – прибыл домой после обучения в Александрии.

– Марк Деций? – вопросительно прищурился опцион. – Знакомое имя.

– Да, у меня много родственников, опцион, наше родовое имя очень распространено.

– Понятно. – Ганнибал повернулся к высокому юноше.

– Легионер Рем Сейвус. Также прибыл из Александрии.

– Почему не в своём легионе?

– Мы только что прибыли, ещё не распределены в легионы.

– Понятно, – опцион сухо кивнул и отошёл к своим товарищам.

– Вот так, ребята, у нас теперь порядки строгие, император баловать не даёт. Зато и живём мы благодаря его реформам гораздо лучше и богаче. Вот я, например, приехал в Рим, продал свой урожай зерна, накупил нужного, теперь собрал обозец небольшой, и назад, к себе!

– Вы землевладелец, помещик? – спросил Рем.

– Нет, сынок, я обычный крестьянин! Хотя, да, землю я почти выкупил в собственность, так что скоро стану землевладельцем. Благодаря Децию Либератору мы теперь совсем по-другому стали жить! Видели постройки на севере города? Это очередной завод – не мастерские, а большое производство. Там у меня старший сын работает, очень хорошо работает, мало того, что за труд ему платят, так он в том году все свои заработанные деньги в какие-то акции вложил, говорит, сам император обещал хорошую прибыль. И что вы думаете? Получил-таки прибыль, и какую! Мы и за землю взнос внесли, и опять этих вот самых акций купили. Сын говорит, на заводе сейчас молодой парень заправляет, тоже из студентов Александрийских. Всё с какими-то бумагами, чертежами – наука! Сначала посмеивались над ним, а когда деньги большие получать стали, рты-то позакрывали. Вот что значит учёность! Теперь младший мой землю тоже взял в аренду, выкупать будет. Я раньше с продажи урожая перед дорогой мог только полкувшина пустого пива себе позволить, а сейчас сижу вот, как патриций, обедаю. Так что вы, ребята, не топчитесь, если науку прошли, наверное, скоро в центурионы выбьетесь, а то и в легаты!

Парни посидели ещё немного, поболтали со словоохотливым крестьянином, перебросились парой фраз с толстым Публием и разошлись по домам.

– Марк, ну как тебе не стыдно! Когда корабль пришёл в порт, и когда ты заявился домой? Отец послал тебя встречать, а ты сорвался куда-то, разве так можно?

Мать, хоть и была очень рада возвращению сына, однако после первых объятий и слёз радости принялась отчитывать его.

– Ну, мам, – ломающимся басом гудел Марк, обнимая её, – ну вы чего, какое встречать, я что, маленький? Я легионер, между прочим!

– Легионер он! Взрослый, видишь ли! А то, что мать тут извелась вся в ожидании, он не понимает!

– Ну, мам! – опять гудел юноша, пряча глаза.

Наконец, мама немного успокоилась, стала расспрашивать, как он жил в Александрии, где спал, что ел. Повзрослевший сын старался отвечать, но толку от его ответов любящая мать не видела:

– Где ты там жил, на чём спал?

– Ну, где… В комнате с ребятами… лежаки у нас были, деревянные…

– Что, голые лежаки? – ужасалась Марина.

– Не, почему голые. Там сверху матрасы были…

– Из чего матрасы, не жёсткие?

– Не, нормальные такие… Не знаю, из чего.

– Боже мой, не знает он! А чем кормили?

– Ну, это… Едой, нормальной, хорошо ели.

– А что вы ели, конкретно, что?

– Ну, это… не знаю… Кашу там, мясо иногда, капуста ещё была.

Тягучий этот разговор был прерван появлением отца – императора Алексия Деция Либератора. Мужчины сначала отсалютовали друг другу, потом крепко, до хруста костей обнялись.

– Ну что, легионер, как самочувствие, какие ощущения?

– Прекрасно! Я чувствую в себе такие силы! Столько интересного, нового! Я раньше очень мало понимал в стратегии, тактике боя, а теперь…

– Как же так, Марк? – отец с сыном сидели после обеда в рабочем кабинете. Теперь настало время серьёзного мужского разговора. – Разве у тебя раньше были плохие наставники? Петроний, Кастул, центурион Меркурий Фавст? Разве они не научили тебя тактике и стратегии?

– Н-нет… как это, научили, конечно… – растерялся юноша, – но тут ведь совсем другое! Они учили меня сражаться, здесь и сейчас, а там, в Александрии я изучал совсем другие вещи… Я не знаю, как тебе объяснить…

– Понимаю тебя, – улыбнулся Алексий, – и сам сейчас попробую всё объяснить. Вот, смотри. Меркурий Фавст – центурион, в его подчинении около ста человек. Не будем сейчас подробно разбирать все тонкости командования центуриями и когортами, ты об этом знаешь лучше меня. У центуриона в подчинении находятся рядовые легионеры, деканы, опционы и прочие. Хороший центурион впоследствии может даже стать легатом – командиром легиона. Но вот подняться выше, стать легатом Августа пропретором уже может далеко не каждый, тут необходим не только боевой опыт, но и знания, которые достигаются образованием, изучением теории, военной наукой. Сейчас у нас есть три полных легиона, начинаем формировать ещё один. Ими командует легат Августа пропретор Флавий Майориан и пока он отлично справляется со своими обязанностями. Но что будет, когда легионов станет больше? Десять, скажем?

– Тогда нужно будет назначить ещё одного-двух пропреторов и дать каждому в подчинение по три-четыре легиона! – уверенно подхватил Марк.

– Правильно! Но тут возникают два важных момента. Первое – не так просто найти подходящего пропретора, это очень ответственная должность. А второе, и главное, над этими тремя пропреторами нужен свой командующий – главный, исключительный. И вот он-то должен обладать в полной мере боевым опытом, знаниями, умениями, и что ещё очень важно – быть природным командиром, главнокомандующим от бога, иметь не только знания, но и особую мудрость, чувствовать своих солдат, понимать замыслы противника, ну, и много ещё другого и важного.

– Но ведь, это, наверное, сам император? – Марк подался вперёд, глаза его горели.

– Возможно, и так. Сейчас формально таким главнокомандующим являюсь я. Но по уровню военного развития мой потолок – центурион, командир примерно третьей центурии. Я научился хорошо решать вопросы торговли, производства, управления, даже заговоры успешно ликвидировал. Но в военных делах я буду полагаться на мнение того же Майориана, или легата первого легиона Максима Юлия.

– Я понимаю, – задумчиво произнёс Марк, – ты поэтому и отправил меня в Александрию, чтоб я учился военной теории, а потом стал легатом Августа пропретором или… даже главнокомандующим!

– Почти верно, сынок, – император усмехнулся, – я отправил тебя, Рема, и других способных юношей, чтобы каждый из вас имел возможность показать себя, вырасти минимум до легата, а некоторые – ещё дальше. И высокие должности будут получать те, кто наиболее способен, умён, обладает широким стратегическим мышлением, кто получит хороший боевой опыт, и сможет применить его на практике. Конечно, я бы хотел, чтобы со временем этим главнокомандующим стал именно ты. Но сразу тебе скажу: если лучшие качества проявит кто-нибудь другой, например, твой друг Рем, то именно он и станет главнокомандующим! Ты понял, что я хочу сказать, легионер Марк Деций?

– Да, папа, я, кажется, понимаю тебя! Не знаю, есть ли у меня это самое стратегическое мышление, но я в Александрии изучил массу материалов, прочитал о многих битвах прошлого, мы с ребятами разбирали их, пытались понять, что именно произошло, и почему иногда побеждали те, кто изначально должен был проиграть.

– Ну, вот и отлично! Завтра отдыхай, побудь с мамой, а то она обижается немного. Поговори с ней, расскажи подробнее о своей жизни. И брат твой завтра будет дома, пообщайся с ним. Он, хоть и не по воинскому делу, как ты, но парень толковый, с ним интересно. Потом у вас будут испытания, сам пропретор Майориан будет принимать их. По результатам и решим, кто где будет проходить службу дальше. А у тебя впереди ещё один экзамен, по государственному устройству, не забыл, как мы говорили об этом?

– Помню, конечно, – улыбнулся Марк, – я готовился!

– Надеюсь, сын, ты меня не подведёшь! А теперь отдыхаем, уже ночь на дворе.

Несмотря на усталость, заснуть Марку сразу не удалось – так много событий произошло, столько разговоров! Отец очень умён, недаром он император. Как точно всё расписал, расставил по полочкам! «Эх, какие дела мне предстоят» – подумал юноша, счастливо улыбаясь.

Тихонько скрипнула дверь, и в комнату заглянула мама.

– Не спишь, легионер? – улыбнулась она.

– Да, что-то не спится. Отвык от своей комнаты, от мягкой кровати…

– Привыкай заново, ты теперь дома.

– Не-ет, куда мне привыкать. Сдам испытания и отправлюсь в какой-нибудь легион, а там не до мягких кроватей. Да и не люблю я теперь спать на мягком…

– Эх, ты, воин-легионер! Я так по тебе скучала, а ты только приехал и опять рвёшься куда-то.

– Я тоже скучал, мам, честно! Посиди со мной немного, ладно?

– Конечно, посижу! – Марина села на кровать к сыну, ласково взъерошила его коротко остриженные волосы. Марк взял её руку, прижался к ней щекой, прикрыл глаза. – Ты ещё посиди чуть-чуть, а я немного полежу, а потом мы ещё поговорим, – сонно пробормотал юноша.

Она дождалась, когда дыхание сына стало ровным и глубоким, наклонилась к нему, поцеловала. Поднялась, нагнулась над кроватью, поправила одеяло. Вышла, тихонько притворив за собой дверь. Проходя мимо кабинета, прислушалась, Алексий был ещё там. Наверное, занят государственными мыслями, или решает, куда отправить их мальчика. Очень хотелось, чтобы это было близко, может, удастся видеться с сыном почаще.

Ну, хоть Валерий пока при ней. Завтра он будет во дворце, и братья увидятся. Валерий не воин, его это не интересует, он читать больше любит, к наукам тянется. Может, тогда подольше с нею будет. Ладно, пора спать, поздно уже…

Утром Марк проснулся от воробьиного чириканья и солнечных бликов на потолке. Так здорово, опять радостное утреннее солнце, весёлые воробьи, свет и тени, играющие за окном в ветвях винограда! Как в детстве он любил просыпаться именно от этих бликов и чириканья! Юноша вскочил с постели, потянулся, разминая мышцы, накинул лёгкую тунику и спустился вниз, в маленький дворик с бассейном. Конечно, мама позаботилась о том, чтобы в нём была свежая вода подходящей температуры, как он любил.

Вдоволь накупавшись, Марк оделся и пошёл в комнаты. Мать уже сидела за столом, ждала его. Служанки подали лёгкий завтрак: тушёные овощи, печёную рыбу, пшеничный хлеб и сыр.

– Ты как сегодня, уже на службе? – спросила Марина.

– Нет, сегодня я вольная птица, – улыбнулся Марк.

– И что, к друзьям-легионерам сбежишь?

– Нет, мам, я сегодня дома, с тобой, с братом. Кстати, он уже приехал?

– Ещё нет. Днём приедет, наверное. Я хочу после завтрака провести тебя по дворцу, показать, как мы живём. И кстати, тебе нужно посетить свою невесту, Плацидию. Ты не забыл, надеюсь, что помолвлен?

– Я это… Ну да, помню, конечно, – заёрзал Марк.

– Помнит он… Сынок, не забывай, ты – сын императора и у тебя есть обязанности, этикет. Лициния с дочерью ждут нас вечером на ужин.

– А отец будет с нами?

– Не знаю, вряд ли. Он, как обычно, с утра в делах: Сенат, приём посетителей, ещё куча всякого. Да и не любит он эти светские мероприятия.

– Я тоже, честно говоря, их не люблю, – буркнул Марк.

– Для тебя – это сейчас обязанность, а отец уже может себе позволить иногда приёмы негосударственной важности игнорировать. Вот когда станешь императором…

– … тогда смогу избегать их? – с надеждой спросил юноша.

– Наоборот, тогда у тебя этих приёмов и прочих мероприятий столько будет, особенно в начале! Гораздо более нудных и неприятных, – засмеялась Марина.

– У-у-у, не хочу! Я лучше буду главнокомандующим, легатом Августа пропретором! И предпочту этим приёмам какие-нибудь учения и смотры войск, – скривился Марк.

– А пока ты ещё не император и не пропретор, давай-ка, выполняй свои обязанности, – ласково улыбнулась мама.

– Куда ж я денусь, – вздохнул Марк.

После завтрака они прошлись по дворцу, Марина рассказывала сыну о том, какие комнаты для чего предназначены – где проходят приёмы, где живёт семья, слуги, хранятся припасы; ей хотелось, чтобы сын оценил масштаб и сложность тех изменений, которые совершились после его отъезда, насколько лучше и богаче стал их дворец. Марк, как ей казалось, слушал невнимательно, витая где-то в своих облаках.

– Сынок, ну ты же совсем меня не слышишь! – в конце концов, возмутилась она.

– Слышу, мам, всё слышу, всё вижу и запоминаю!

– Что ты там запоминаешь, я вижу, тебе это всё неинтересно!

– Не запоминаю? – прищурился юноша. – А вот идём в мою комнату, и ты увидишь, как я не запоминаю!

В комнате Марк достал лист бумаги, грифель, и в течение нескольких минут нарисовал подробный план дворца, с указанием комнат и подсобных помещений, причём даже соблюдая масштаб. Марина, раскрыв рот, слушала, как он пересказывал все её объяснения, не понимая, как мальчик это всё смог запомнить.

– Мам, я ведь не зря три года учился на стратега, командира. У нас там был один александриец, старик-учёный Кахотеп. Так вот, он учил нас, что хороший командир должен уметь за секунду понять и запомнить расположение любой местности, дома и так далее, и знать, как применить особенности этой местности в предстоящем бою. Вот, смотри: в этой комнате я бы расположил лучников, в соседней – завалил окна камнями: они слишком велики, да и обстрел оттуда вести неудобно, в виду у них глухое пространство. А на верхнем этаже я бы… – тут парень сконфуженно остановился, – прости, мам, я увлёкся слишком. Дай бог, нам не придётся использовать наш дворец, как укрепление для боя…

Встреча с братом не произвела на Марка должного впечатления. Валерий в свои шесть лет сильно отличался от него. Если старший брат в том возрасте был крепким, сильным ребёнком и уже начал осваивать азы воинского искусства, то младший оказался худеньким, слабым на вид, и совершенно не интересовался военным делом. Предпочитал перебирать в библиотеке всякие книги и свитки, мечтать о разных изобретениях и открытиях.

Они погуляли в саду, повозились с Арктосом – большой белой собакой, охраняющей этот самый сад, искупались в бассейне. Марк пытался рассказать брату о великих битвах прошлого, о его собственных военных приключениях при освобождении Рима от вандалов, о могучем легате Кастуле. Пацан слушал его, раскрыв рот, но это было просто восхищение сильным, могучим старшим братом, где совершенно не проглядывало желание стать таким же, как он.

Вечером вместе с матерью отправились к Лицинии, совершать визит вежливости. Здесь Марку было ещё скучнее. Его наречённая Плацидия, несмотря на то, что была чуть старше, выглядела рядом с ним девочкой-подростком, которую к тому же мучили прыщи, поэтому её и без того иронично-саркастический тон и вечные подколки собеседника ещё больше усилились.

Марк, более сильный, по-военному простой и бесхитростный терялся на фоне её язвительных замечаний, а она, чувствуя свою внешнюю непривлекательность, ещё больше заводилась и цепляла юношу, привыкшего к суровому мужскому обществу, и не умеющего толком ответить вздорной девчонке. Марк с нетерпением ждал окончания визита, и вскоре они с матерью отправились к себе.

– Ну, и как тебе твоя невеста? – осторожно спросила Марина.

– Да ну её, – скривился юноша, – кривляка, воображала, одни пустяки на уме.

– Ну что ты хочешь, она ведь девочка и не может говорить с тобой о боях, легионах и воинской дисциплине!

Марк хотел ответить, что девочки не обязательно бывают такими нудными и бестолковыми, что они могут с интересом слушать твои рассказы, учиться под твоим руководством держать в руках короткий меч-гладий, и смотреть на тебя не с ироническим прищуром, а с восхищением.

Как дочка одного александрийского сановника, пожелавшего вместе с семьёй переехать в Рим. Её семья вскоре приедет сюда, на следующем корабле, и Агриппина тоже будет с ними. Они так хорошо проводили время в Александрии, хоть и редко, но очень славно. С ними всегда был Рем, но Марк видел, что девушка выделяет именно его, а Рем для неё просто хороший друг. Несомненно, их дружба в Риме не только продолжится, но и окрепнет!

Марина не успела толком поговорить с сыном: Алексий был уже дома, он сообщил, что на завтра назначены испытания молодых легионеров, и Марку следует сразу после завтрака явиться на главную площадь, чтобы участвовать в них.

После этого говорить с сыном стало бесполезно. Он умчался к отцу, они недолго о чём-то беседовали, а потом Марк отправился готовить на завтра свои доспехи. Он весь уже был в завтрашнем дне, на площади, вместе со своими друзьями-легионерами.

Испытания начались утром. Все двадцать восемь юных легионеров в полном боевом облачении выстроились на центральной площади. На помосте располагались главные экзаменаторы: сам император Алексий, пропретор Майориан, легат Первого Сардинского Легиона Максим Юлий, командиры Второго Сарматского и Третьего Италийского легионов, несколько значимых центурионов, в том числе сильно волновавшийся за своих подопечных Меркурий Фавст.

Внизу, отдельной группкой стояли менее важные центурионы, опционы, опытные легионеры, а позади них волновалась толпа горожан: родственники новобранцев, друзья и просто любопытные. Главнокомандующий Флавий Майориан хотел провести испытания где-нибудь в казармах, без лишней публики, но император настоял именно на таком формате. Мотивировал это тем, что население должно видеть, как подготовлены новые легионеры, насколько крепок их боевой дух, и убедиться, что налоги, которые они платят в казну идут на нужное дело. Кроме того, как впоследствии выяснил Марк, именно он придумал несколько «сюрпризов» для новобранцев, с которыми они столкнулись.

Протрубил корницен[5], призывая к тишине, и к перилам помоста вышел император Алексий Деций Либератор. Новобранцы одновременно и чётко стукнули мечами о щиты, военные вскинули руки в салюте, народ разразился приветственными криками. Алексий поднял руку, призывая к тишине. Люди поволновались ещё немного и затихли.

– Римляне! Воины и граждане! Сегодня мы приветствуем здесь, на Марсовом поле наших воинов-легионеров, прошедших обучение в библиотеках Александрии, будущих солдат и командиров наших доблестных легионов. Сегодня они будут давать отчёт, чему научились, как будут справляться с боевыми задачами, сможем ли мы на них положиться в вопросах защиты Империи. Я нарочно собрал вас здесь, чтобы наших воинов увидели не только военачальники, но и вы, их родственники – отцы, матери, сёстры, невесты. Сейчас мы проведём показательные построения, боевые упражнения, потом покажем тренировочный бой. Корницен, сигнал!

Резко взвыла труба и на поле к солдатам вышли опционы, деканы [6], рядовые легионеры-ветераны. Они быстро рассредоточили ребят, разбили на пары, которые по сигналу стали демонстрировать приёмы боя в парном сражении. Нападали, защищались, уворачивались от ударов, сами их наносили. Опытные бойцы ходили рядом, смотрели внимательно, запоминали все промахи или, наоборот, достижения юных легионеров, но не вмешивались, не поправляли, не подсказывали.

Затем в пару к юношам встали бывалые бойцы, и тем пришлось попотеть. Старые легионеры помнили, где у юных воинов случались проколы, и акцентировали именно эти моменты. Из двадцати восьми пар большинство новобранцев были «убиты» сразу, только четверо продержались несколько минут. Однако была ещё пятёрка самых лучших, которые сражались против ветеранов вполне достойно, чем заслужили бурное одобрение зрителей. С большой радостью среди них Алексий заметил Марка, против которого стоял коренастый, по всем признакам бывалый опцион. В числе устоявших был и друг Марка – Рем.

Опытные легионеры отошли в сторону, оставив новобранцев одних. Теперь они взяли в руки большие, тяжёлые щиты-скутумы, чтобы походным строем проследовать в казарму. Публика решила, что на этом испытания закончены, но вдруг командиры расступились, и на площадь с воинственным кличем ворвалась конница, вооружённая копьями и мечами. Она ринулась на растерявшихся легионеров, чтобы смять их строй, но вдруг из рядов новобранцев раздались громкие, чёткие команды и в считанные секунды разрозненная толпа растерянных воинов превратилась в некое подобие трамплина, созданного из скутумов, которые держали над головами молодые легионеры.

Конники, в запале продолжавшие скакать во весь опор, поневоле въехали на трамплин из щитов, который по команде начал подниматься задними рядами, опрокидывая, сминая и разрывая вражескую конницу. Раздался громкий голос Майориана, дававшему команду «Отбой», успокаивая и всадников и пехотинцев, возвращая их в реальность, чтобы учебная схватка не превратилась в настоящую. Народ разразился бешеными овациями во славу храбрых новобранцев, и их внезапно появившегося командира – стройного юношу с горящими азартом боя глазами, а также воинское руководство, поставившее такой чудесный спектакль.

Но и это было ещё не всё! Теперь из-за рядов военачальников вышли лучники, и стали осыпать новобранцев градом стрел. Конечно, стрелы были не боевые, а имели мягкий наконечник из морской губки, пропитанной синей краской – чтобы оставить следы на тех, кто не успеет увернуться, или закрыться щитом. И, разумеется, тетиву лучники натягивали вполсилы.

И здесь противника также ожидала «тёплая» встреча. Первый залп достиг цели, и доспехи нескольких легионеров покрылись синими пятнами. Но тот же юноша, взявший на себя командование, отдал новый приказ, и бойцы, ощетинившись скутумами, приняли на себя второй залп. Это была знаменитая «черепаха», когда щиты, выстроенные особым образом, плотно прикрывают строй легионеров.

Теперь они стали неуязвимы для стрел, и учебное сражение на этом закончилось – по знаку пропретора Майориана корницен протрубил отбой. В знак восхищения находчивостью молодых легионеров, бывалые воины выстроились шеренгой и проводили новобранцев, стуча мечами по своим щитам. А народ, полностью захваченный великолепным зрелищем, словно сорвался с цепи. И на главной площади Рима долго ещё не смолкали восхищённые овации.

Но если для публики спектакль закончился, то у легионеров впереди был ещё один раунд экзаменов, уже не тактика боя, а стратегия: то, что понадобится впоследствии не рядовым воинам, а командирам. Эти экзамены им предстояло сдавать в учебных классах, в тишине и отсутствии публики, и принимали его легаты и лучшие центурионы, командиры когорт и первых центурий.

Вечером во дворец, где Марина ожидала сына, прибежал мальчишка с письмом от Марка, где тот сообщал, что они с друзьями отмечают сдачу экзаменов, и он придёт домой поздно. Она вздохнула и ушла в спальню, понимая, что сын уже взрослый и не будет вечно держаться за край её сто́лы[7]. Для него сейчас очень важно быть вместе с друзьями, а мама… Мама всегда может подождать.

Вскоре явился Алексий, очень довольный, но при этом немного озадаченный.

– Как прошли экзамены у Марка? – кинулась она к нему.

– Думаю, что нашего сына ждёт будущее блестящего полководца… Я видел учебный бой на площади, Марк очень достойно сражался с каким-то бравым опционом, и тот так и не смог одолеть его. Потом выскочила конница, это был сюрприз, мальчишки не знали о нём. Мы хотели посмотреть, как они будут биться с конниками, когда те растерзают их строй. Но наш Марк проявил в полной мере свой командирский талант! Неожиданно для всех, он взял командование на себя, мгновенно перестроил ребят, встретил конницу «трамплином» и опрокинул её! Я видел этот приём в реальном бою, тогда, на Каталаунских полях. Но Марк не видел этого!

– Наверное, его научил этому Кастул… – тихо сказала Марина.

– Может быть. Но дело даже не в этом! Никто не ждал от новобранцев реальной командирской инициативы, все готовились посмотреть одиночный бой пехотинцев с кавалерией. Но Марк сломал все наши планы, он за секунду стал командиром, и принял единственно верное в этой ситуации решение! Потом вышли лучники с ненастоящими стрелами, оставлявшими след на щитах и одежде. Да, первый залп он пропустил, но тут уж трудно поставить ему это в упрёк – он же не настоящий командир, у него не было данных разведки, никто не ожидал появления лучников.

– И что же сделал наш будущий легат?

– Снова принял взвешенное, единственно правильное решение – построил легионеров «черепахой» и следующий залп лучников не достиг цели!

– Я не вижу в этом ничего удивительного, – пожала плечами Марина, – мне кажется, что это общеизвестные приёмы, он изучил их и с Кастулом, и вычитал в Александрийской библиотеке!

– Да, ты права, приёмы общеизвестны, и наверняка все новобранцы знали о них. Но дело в том, что Марк мгновенно вспомнил эти приёмы, а главное, в решительную минуту взял на себя обязанности командира, причём справился с ними блестяще! Но это ещё не всё. Потом был индивидуальный экзамен, уже непосредственно для будущих командиров. Его принимали лучшие военачальники, легаты, высшие центурионы и сам Майориан. Потом я разговаривал с ним обо всех парнях, об общем уровне подготовки. Он отозвался весьма благосклонно, указал некоторые недочёты, но в целом остался доволен.

– А конкретно про Марка он говорил?

– Да, говорил. Он заявил, что Марк – прирождённый полководец, и что прямо сейчас он мог бы служить опционом в центурии своего легиона, если бы не отсутствие боевого опыта.

– Ничего себе! – воскликнула Марина. – Впрочем, вчера он тоже проявил свои таланты – она рассказала мужу историю с планом дворца.

– Ну, вот видишь, – Алексий прислушался, – о, вот и наш полководец! Дай ему поесть, а потом я хочу говорить с ним.

Впрочем, парень явился к отцу почти сразу – он был слишком возбуждён для спокойного домашнего ужина, да и с друзьями они перекусили в таверне, а судя по блестящим глазам и разрумянившимися щеками, не обошлось там и без нескольких кувшинов вина.

– Ну, как тебе испытания, папа? – с порога воскликнул он. – Я здорово справился, правда?

– Правда, сынок, – улыбнулся Алексий, – но давай сразу договоримся на будущее: первое – хвалить тебя должны твои командиры, а не ты сам! Второе – не считай себя самым лучшим, и всё на свете познавшим, ты ещё толком не видел военной жизни. И третье – то, что ты узнал и чему научился, это малая капля. А то, что предстоит узнать – море. Ты меня понял?

– Понял, папа, – немного сконфузился Марк, – просто я очень радуюсь, что не подвёл ни тебя, ни центуриона Фавста, ни других учителей.

– И если бы был жив наш друг Кастул, он тоже порадовался бы за тебя, – улыбнулся Алексий, а Марк только кивнул.

– А теперь поговорим серьёзно, – сказал Алексий, – я беседовал с пропретором Майорианом, и он рассказал мне про твой экзамен – то, чего не было на площади, а проходило в учебных комнатах. Особенно ему понравилось, как ты ответил на вопрос, какая битва прошлого запомнилась тебе больше всего, и почему.

– О, да! Это битва при Алезии 500 лет тому назад! Я всегда восхищался гениальностью Юлия Цезаря в этой битве, ведь он победил врага, превышающего его почти в пять раз!

– А почему ему это удалось? – улыбнулся Алексий.

– Да потому что он был гениальным стратегом, а его противник Верцингеторикс просто обычным полководцем! Ведь ты сам меня учил, что воюют не числом, а умением!

– Я? – удивился Алексий. – Это сказал один очень мудрый полководец…

– Когда он сказал? Кому и где? – перебил Марк.

– Да не помню я, – воскликнул смущённый император.

– Зато я помню! Он сказал ещё: «Хочешь мира, готовься к войне», и «Плох тот легионер, который не мечтает стать легатом». Не скромничай, папа, мы твои высказывания помним и всегда применяем на деле! – расхохотался довольный Марк.

– Хм, да… Но давай-ка вернёмся к битве при Алезии. Кроме изящного решения, чем ещё прославил своё имя Цезарь?

– Тем, что он сам не лез во все дыры, а умело использовал потенциал своих подчинённых, в том числе – Марка Антония!

– Тоже, по-своему гениального полководца. – кивнул Алексий, – Да, сын, я вижу, что ты не подвёл меня, и даже превзошёл мои ожидания. Я решил пока отложить для тебя вопросы управления, мы будем ими заниматься постепенно, когда будет такая возможность. А пока пора тебе на практике изучить военное дело, достичь высокого уровня, понюхать, так сказать, воинскую дисциплину, поучаствовать, когда представится возможность, в настоящих сражениях. Ты должен будешь пройти полноценную воинскую службу в боевом легионе.

– Я готов! – воскликнул Марк. – Куда меня направят?

– Тебя ждёт почётное место легионера первой сдвоенной центурии, первой когорты, Первого Сардинского Легиона!

– Как? – юноша был явно ошарашен. – Простым легионером? Но ведь ты только что говорил про мои способности…

– Прости, сынок, но ты пока не сможешь быть командиром, ни легатом, ни центурионом, ни даже опционом.

– Почему, папа?

– Потому, что солдаты, которыми ты хочешь командовать – боевые легионеры, они знают, что такое воинская служба, и даже война, а ты постиг эти знания только в теории.

– Но ведь я могу возглавить тех, кто не знает службы, таких же новобранцев, как я!

– Можешь. Но в первом же бою вы будете разбиты, потому что настоящий бой отличается от постановочного как небо и земля. Ты будешь проходить настоящую легионерскую службу, в настоящем Легионе, под руководством настоящих боевых офицеров. И вот когда ты постигнешь эти основы, то сможешь идти дальше и стать впоследствии пропретором, и даже главнокомандующим! Завтра результаты распределения по легионам будут объявлены официально, все получат небольшой отпуск перед тем, как отправиться по своим местам – навестить родных, уладить личные дела. А мы с тобой поедем на Сардинию, там есть одно очень важное дело.

– Я всё понял, отец. Да будет так, как ты сказал…

На Сардинию выехали, не теряя времени, буквально на следующий день. Настроение у Марка было каким-то смешанным, неоднозначным. С одной стороны радовали успехи, которые он продемонстрировал всем, начало настоящей, серьёзной, легионерской службы. С другой – была разочарованность решением отца. Нет, он не сомневался в его правильности, за годы их общения Марк убедился, что Алексий не просто умён, но обладает какой-то высшей мудростью, незаурядными знаниями, недоступными простым смертным.

Однажды он даже попытался поговорить об этом с матерью. Она ответила, что отец просто очень умный человек, а должность императора иногда пробуждает некие резервы, ведь ему приходится решать задачи огромных, недоступных обычному человеку масштабов. Вроде объяснила всё логично, но у юноши осталось ощущение, что мать смущена и что-то недоговаривает, во всяком случае, вид у неё был немного растерянный.

Поэтому, немного остыв, он решил не бунтовать, а подчиниться и начать службу рядовым легионером. Но это – по возвращении домой. А пока предстояли важные дела на Сардинии.

Ещё на корабле отец начал посвящать Марка в некоторые моменты, важные для будущего полководца.

– Вот смотри, сын. Представь себя во главе римской армии. Тебе предстоит генеральное сражение с сильным, хорошо обученным, коварным врагом. Возможно даже враг имеет численное преимущество. За счёт чего ты думаешь одержать победу?

– Численное превосходство – не главное! Если мне предстоит такая задача, прежде всего, я проведу очень тщательную разведку. После этого буду определять, как поступить. Распределю свои войска, оставлю резерв, организую связь – систему сигналов. Возможно, применю какую-нибудь хитрость, всё зависит от данных разведки.

– Отлично, сынок! Способов достижения победы может быть множество, но разведка – это то, без чего обойтись невозможно. Теперь представь: ты организовал вылазки разведчиков, захватил пленных, к тебе примчались гонцы с секретными донесениями. Ты примерно представил расположение вражеских войск, расставил свои легионы соответственно этим данным. И вот, утро. Начинается бой, и вдруг выясняется, что войска противника расположились совсем не так, как ты представлял. Вместо лёгкой пехоты – тяжёлая конница, вместо конницы – лучники, и так далее. У тебя теперь тяжёлый выбор: принимать бой как есть, с малыми шансами на успех, либо пытаться перестроить свои войска, располагая очень ограниченным временем.

– Да уж, невесёлая перспектива! – заметил Марк.

– Очень невесёлая! Тем более что ты вообще узнаешь об этом только в ходе сражения, когда уже будет поздно. И далеко не всегда у тебя будет в распоряжении гора, с которой видно поле боя. Но вот представь, что у тебя есть возможность поднять своих наблюдателей в небо так, чтобы им было видно поле боя и даже подступы к нему. Ты не только будешь видеть построение вражеских войск, но и все перемещения, скрытые резервы, подходящие подкрепления.

– Это, конечно, здорово! Но каким образом можно поднять в небо наблюдателей? На крыльях?

– Нет, конечно. Люди с крыльями – это только красивая легенда. Мы поднимем людей в небо с помощью аэростатов!

– Аэростатов? Погоди, я попробую догадаться, это что-то греческое… Аэр – воздух, статос – стоять… Стоящие в воздухе?

– Да, Марк, стоящие в воздухе. Из нескольких слоёв шёлка делается большая круглая оболочка, в неё нагнетают горячий воздух, который легче холодного, атмосферного. За счёт этого оболочка становится шаром и поднимается в воздух. Внизу прикрепляется плетёная корзина, в которой могут находиться люди – один или несколько.

– И они получат возможность сверху увидеть всю панораму будущего сражения, а по ходу боя подсказывать, откуда могут ударить резервы, где группируются большие силы врага, куда нужно нанести удары. Это замечательное изобретение!

– Совершенно верно, сынок, ты очень точно оценил возможности применения аэростатов в разведывательных целях. При этом нужно понимать, что эти воздушные шары практически неуязвимы для противника: стрелы, даже выпущенные из самого мощного лука вверх, очень быстро теряют свою силу, и пробить оболочку просто не в состоянии.

– А корзина с наблюдателями? – возразил Марк.

– Корзины делаются очень прочными, из толстых прутьев, частого плетения, и самое худшее, что может случиться, это вонзившаяся в дно корзины стрела. То же самое – камни, пущенные из пращи. Оболочку они тем более не пробьют, и корзину тоже. А попасть в наблюдателя, высунувшегося наружу – это надо сильно ухитриться. Когда мы приедем, ты всё увидишь воочию, может, и подскажешь что-либо важное. Свежий взгляд всегда полезен.

Вскоре корабль прибыл на Сардинию. Алексий уделил буквально несколько часов встрече с руководством провинции, выслушал доклады, принял решения по важным вопросам. После этого они с Марком сразу отправились на остров, куда переехали два года назад все изобретатели вместе с оборудованием, чтобы не слишком бросаться в глаза населению – оборонные мероприятия это не игрушки.

Конечно, взлетающие аэростаты всё равно были видны, но Гао Чжимин вперемешку запускал причудливых воздушных змеев, которых потом привозили на праздничные ярмарки, выпускали в воздух, продавали с выгодой. Поэтому все так и считали островок мастерской по изготовлению игрушек для праздника.

Марк с отцом приехали рано утром и сразу отправились к изобретателям. Состоялся пуск аэростата с двумя наблюдателями на борту. Точнее, один из них управлял горелкой, подавая горячий воздух в оболочку для подъёма, и открывая специальный клапан вверху шара для выхода горячего воздуха, чтобы спуститься. При этом шар был привязан тонкой, лёгкой, но прочной верёвкой к специальному барабану с рукояткой, чтобы держать шар на привязи, отпускать и подтягивать в зависимости от ситуации.

Будущий военачальник смотрел на аэростат восторженным взглядом, но при этом не просто восхищался чудесным изобретением, но и оценивал его, вникая во все мелочи. Двое наблюдателей поднялись в небо, пробыли там не очень долго и спустились, повинуясь барабану, который вращал один из помощников Чжимина. Наблюдатель положил перед императором лист бумаги, на котором была нарисована грифелем панорама острова вплоть до дальнего берега со всеми рощами, речками и невысокими горами. Добросовестный наблюдатель отметил даже мельницу и небольшое стадо, служившие хозяйством при мастерских.

Марк наблюдал за этим запуском очень внимательно, похвалил изобретателей, выразил уверенность, что это изобретение станет очень полезным в будущих битвах. Вечером, когда они с отцом остались одни, он высказал свои впечатления.

– Какое прекрасное изобретение, я думаю, оно будет очень полезным. Но я не совсем понял один момент. Наблюдателей запускают до сражения, и также во время него?

– Да, ты прав. Я предполагаю запуск нескольких аэростатов, в зависимости от масштаба битвы и площади для наблюдений.

– А как полученные данные попадают к командирам?

– Через определённое время, достаточное для того, чтобы сделать нужные рисунки, шар опускают, и наблюдатель передаёт свой рисунок командиру через специальных гонцов.

– Это очень долго и громоздко! – воскликнул юноша. – Оно годится для предварительной разведки, но во время боя донесения будут поступать на командный пункт с большой задержкой. Ты же знаешь, что ситуация в сражении меняется зачастую очень быстро.

– У тебя есть какие-то предложения на этот счёт? – спросил Алексий.

– Да, есть. Аэростат связывает с землёй верёвка. Что мешает наблюдателю накинуть на неё прочную петлю с достаточным грузом и мешком для донесений? Груз будет тянуть вниз, и мешок, скользя по верёвке, очень быстро окажется на земле. Тогда можно оправлять рисунки и донесения, не опуская аэростат на землю! А ещё можно для самых важных и срочных сигналов придумать флаги разного цвета, которые наблюдатель вывесит из корзины аэростата, а военачальник увидит сразу, в тот же момент! Например, красный флаг означает «Внимание! Готовится конная атака!», синий – «В бой вступает резерв», ну и так далее. Флаги могут быть не только разноцветными, но и различной формы: квадратные, продолговатые, треугольные!

– Отлично придумано, сын! У тебя и впрямь мышление настоящего полководца. Я тоже понимал некоторую громоздкость такой конструкции, но как её ликвидировать, не додумался. Ты молодец, Марк. А теперь я хочу показать тебе кое-что очень интересное. Пойдём-ка со мной.

Они прошли вглубь территории на которой располагались мастерские, миновали охрану и зашли в большое каменное здание с крепкими железными воротами. Алексий зажёг светильники на стенах, и помещение озарилось неровным, колеблющимся светом. Посередине, на утоптанном земляном полу высилась железная громада на высоких колёсах.

– Что это такое? – спросил Марк.

– Это страшное наступательное оружие, сынок. Наша разработка, подобной которой нет, и не может быть ни у кого!

Марк обошёл странную повозку со всех сторон, внимательно её разглядывая. Она представляла собой прямоугольный короб, со всех сторон обшитый железными щитами, на четырёх широких колёсах с толстыми спицами, также обитыми железом. Сзади из него выходила вверх широкая труба, а передняя стенка была скошена сверху вниз.

– Это колесница? – неуверенно спросил Марк.

– Не совсем колесница, но похоже, – ответил Алексий, – я назвал эту штуку «машина смерти» или сокращённо – мамо́ртис. Он движется на вражеские войска, спереди у него есть отверстие для стрельбы из скорпиона – ты видел, как работает это оружие при освобождении Рима – внутри находятся несколько легионеров. Один управляет мамортисом, второй следит за двигателем, остальные ведут обстрел из боковых отверстий, они называются бойницами, применяя арбалеты, а не луки, так как внутри мамортиса тесно, и сложно как следует натянуть тетиву.

– А как впрягают коней? Этот мамортис, я вижу, очень тяжёлый, и нужна как минимум четвёрка лошадей…

– В том-то и дело, Марк, что лошади в мамортисе не нужны! Ты помнишь, почему в своё время воины почти всех государств отказались от боевых колесниц?

– Да, папа, помню, нам рассказывал об этом старый Кахотеп. Хорошую колесницу изготовить было очень дорого и долго, а эффективными они показали себя лишь вначале, когда только появились: к ободьям прикрепляли мечи, которыми поражали пехоту противника.

– А главное, они были чрезвычайно уязвимы, особенно для лучников, – добавил Алексий, – даже если просто ранить одного коня, колесница теряла управление, а прикрывать лошадь щитами – увеличивать нагрузку, терять скорость.

– И воины на колеснице легко поражались стрелами, – подхватил Марк.

– Вот поэтому мы и изобрели такой вот мамортис. Я в своё время тоже читал много умных книг, – император усмехнулся, – а Гао Чжимин и его помощники – очень хорошие изобретатели. Вот мы все вместе и изобрели паровой двигатель. Вместо лошадей мамортис будет двигать сила водяного пара!

– Водяного пара? И этого будет достаточно?

– Да, Марк. Завтра мы проведём испытания мамортиса в ходу, а до этого Чжимин продемонстрирует тебе действие парового двигателя. Это очень мощная сила, и кроме мамортисов мы будем использовать её для движения кораблей, наземных повозок – для перемещения грузов, поднятия тяжестей и прочее.

– Хорошо, папа. Я охотно верю, что сила пара будет двигать этот мамортис. Меня больше интересует, на что он способен в бою, есть ли у него слабые стороны и какие именно.

– Правильно мыслишь, сын! – улыбнулся Алексий. – Пойдём в дом, там поговорим обстоятельно.

– Смотри, Марк, – сказал отец, когда они расположились за столом в горнице, – мамортис – наступательное оружие. Вот представь. Неприятель развернул войска на поле, укрепился и ожидает твою атаку. Благодаря аэростатной разведке ты точно знаешь, где стоит его конница, где пехота, где лучники, откуда может ударить резерв. И вот – атака! Но вместо рядов пехоты или конницы, на врага движутся странные самоходные колесницы. Они осыпают неприятеля снарядами скорпионов, а в ближнем бою – ещё и арбалетными стрелами. Враг в растерянности – для стрел и копий мамортисы неуязвимы, а если у противника имеются такие же скорпионы, их удары опасны только сбоку или сзади. Почему?

– Потому что передняя стенка мамортиса скошена, и снаряд отбрасывается вверх! – возбуждённо воскликнул Марк.

– Отлично, сынок, ты понял правильно!

– Но при этом нельзя пускать мамортисы одной цепью, чтобы их не обошли сбоку или сзади, не перетащили туда скорпионы или баллисты! – добавил юный легионер.

– И это верно! Имея достаточное количество мамортисов, их нужно пускать как минимум в два ряда. Причём во втором ряду можно использовать более вместительные приспособления. Пусть их защищает не такая крепкая и тяжёлая броня, зато внутри будет находиться пехота – легионеры, которые в определённый момент смогут покинуть свой мамортис и броситься на неприятеля. А теперь скажи мне, если бы противник применил такое оружие против твоего войска, как бы ты с ним боролся?

– Ну, прежде всего, – задумался Марк, – я бы применил баллисты, которые могут метать камни в 1–2 таланта[8]. Мне кажется, такой снаряд если и не разрушит мамортис, то может значительно повредить его. Дальше – нужно использовать преграды, мешающие продвижению мамортисов: рвы, нагромождения камней и брёвен. Можно ещё заранее на пути их движения вырыть западни, типа волчьих ям – если они туда провалятся, и мамортису и экипажу придёт конец.

– Но все эти способы хороши только в одном случае: если противник ожидает наши мамортисы, имеет точные данные об их количестве и маршруте и, соответственно, готовит им «тёплую» встречу, – подвёл итог Алексий. – Поэтому я хочу применить их только в крупной, решающей битве, когда враг не будет ожидать ничего подобного.

– Папа, всё хочу тебя спросить, – задумчиво произнёс молодой легионер, – я в Александрии перерыл множество книг и пергаментных свитков, читал про многие изобретения, но ничего подобного твоим мамортисам и аэростатам даже близко не встречал. Где ты нашёл сведения о них? Или ты сам это всё придумал?

– Эх, сынок… Была в моей жизни одна очень странная библиотека, я слишком мало из неё запомнил, но некоторые вещи в голове осели. Она не сохранилась, Марк, сгорела дотла, а потом то, что осталось, утонуло. Не думаю, что мне удастся ещё что-нибудь вспомнить, но вдруг… А пока будем пользоваться тем, что мне удалось сохранить, например, это оружие. Оно чрезвычайно секретно, о нём кроме изобретателей и нас с тобой знает только главнокомандующий Майориан. Даже легаты не догадываются!

– Ого! – поразился юноша, – Получается, я, простой легионер, осведомлён о нашем вооружении лучше, чем командир моего легиона?

– Ты не простой легионер, Марк, ты – сын императора. Конечно, ты готовишься к карьере полководца, но в случае непредвиденных обстоятельств именно ты должен будешь стать императором! Конечно, нового правителя избирает Сенат, но если вдруг со мной что-то случится, ты должен будешь мгновенно заменить меня во всём, и тогда ни у кого не возникнет соблазна выдвинуть другого кандидата. Поэтому я и делюсь с тобой всеми секретами власти уже сейчас. В Риме, да и во всей Западной Империи сейчас у меня нет врагов – я имею в виду таких врагов, которые могут мне навредить. Возможные заговоры тухнут на уровне префектуры, сильная римская армия полностью на моей стороне, народ очень доволен моим правлением…

– Да, я сам слыхал, как крестьянин, очень довольный жизнью, благодарил за это именно тебя, ещё в день моего приезда из Александрии!

– Ну вот. Святая Римская Церковь также признала меня законным правителем, и всемерно поддерживает, несмотря на то, что я по большому счёту не верю ни в каких богов. Я, конечно, постараюсь продержаться на троне как можно дольше, – Алексий улыбнулся, – чтобы ты смог без помех закончить своё становление в роли полководца, но тут уж как получится.

– А кто может этому помешать?

– Внешние враги, Марк. Прежде всего – Восточная Империя, Византия. Император Маркиан сразу был против меня, но в последние годы наметилось некоторое потепление, я думал, что мы как-нибудь договоримся. Однако его внезапная смерть нарушила эти планы. Сейчас там правит Лев Макелла, по прозвищу «Мясник». Он не идёт ни на какие переговоры, я для него – досадная помеха его планам на власть над всей Римской Империей. Сейчас он опасается нападать, так как совсем не глуп, и видит нашу силу. Он пытался опередить нас в Карфагене, но мы успели раньше. Сейчас, скорее всего, он попытается договориться со свевами, это наши давние враги, и они охотнее пойдут на союз с нашими противниками, чем с нами. А он может пообещать им часть римских земель за помощь. Есть и другие «доброжелатели», ненавидящие Рим, которые могут объединиться против нас. Так что, война, я думаю, неизбежна.

– Да, – задумчиво протянул Марк, – как говорил один мудрец, «Хочешь мира…

– …готовься к войне!» – закончил Алексий, и отец с сыном понимающе рассмеялись.

Римский октябрь – это уже не лето, но ещё не совсем осень. Погода радует теплом и солнцем, но уже нередки дожди, налетает иногда холодный ветер, и всё говорит о том, что зима не за горами…

Молодые новобранцы Первого Сардинского Легиона съезжались в Рим из ближних провинций и пригорода, чтобы начать военную службу. Марк, приехал с Сардинии и в тот же день побежал в корчму толстяка Публия, где у молодых легионеров был негласный пункт сбора и обмена информацией.

Хозяин корчмы принимал записки и послания от молодых легионеров, их приятелей и подружек, передавал сведения, кто приходил на днях и когда обещал появиться вновь. Охотно отпускал небогатым новобранцам вино и простую пищу в долг, и частенько не требовал возврата.

За это легионеры всегда проедали и пропивали своё жалованье и родительские подарки только в корчме дядюшки Публия, которую так все и называли, полностью игнорируя официальное название «Золотой фазан». Сын корчемника, Секунд Публий, вернувшийся из Александрии, хотя и не достиг особых успехов в военном деле, также был зачислен в Легион и появлялся в отцовской корчме вместе с соратниками по своей центурии.

Марк пришёл в корчму уже под вечер, застал там несколько компаний молодых легионеров, заказал для всех несколько кувшинов вина, но надолго не задержался, так как не застал никого из друзей. Дядюшка Публий сообщил, что его друг Рем заходил несколько раз, и скорее всего, завтра с утра будет здесь.

С замиранием сердца Марк осведомился, не приходила ли в корчму девушка по имени Агриппина, не спрашивала ли о нём? За что Публия уважали и выбрали своим посредником молодые легионеры, это за его нелюбопытство к их личной жизни. Толстяк равнодушно принимал и передавал послания, никогда не позволял себе не только непочтительного слова, но и взгляда.

Толстяк только кивнул, и передал Марку записку – лист бумаги, сложенный в несколько раз и скреплённый восковой печатью и надписью «Марку Децию». Он разломал печать, развернул бумагу. Там было написано: «Я в Риме. Как только приедешь, дай мне знать. Агриппина».

Марк велел дядюшке Публию передать Рему, чтобы он его ждал, когда появится, а для Агриппины написал ответ на её же записке: «Завтра с утра буду в корчме, Рем тоже должен прийти. Ждём тебя! Марк». Вышел за дверь, поискал глазами уличных мальчишек, специально крутившихся здесь. Передал одному из них записку с повелением сегодня же доставить адресату, подкрепив поручение серебряной монетой.

Гонец умчался, провожаемый завистливыми взглядами приятелей, а Марк отправился домой.

На следующий день он уже с утра снова был здесь. Возле входа его перехватил вчерашний мальчишка и передал ответ Агриппины: «Завтра приду обязательно, только может, чуть позже. Непременно дождитесь меня!». Марк зашёл внутрь, поздоровался с Публием, сел за столик недалеко от входа. Заказал вино и сыр, стал ждать.

С дочерью местных александрийских чиновников Агриппиной они познакомились во время учёбы. Начиналось всё как лёгкие приятельские отношения: они гуляли втроём, вместе с Ремом, обсуждали прочитанное и свои новые знания, после, делились какими-то идеями, а затем, когда разговоры шли так легко и непринуждённо, им хотелось просто болтать между собой обо всём сразу и ни о чём конкретно. Казалось, что девушка была таким же товарищем, никому не отдавала предпочтения и держалась одинаково с каждым из них. Невысокая, порывистая, с вьющимися тёмными волосами, яркими глазами на лице с правильными, мягкими чертами, она была красива живой, не искусственной красотой. При этом имела не только острый ум, но и столь же острый язычок.

Однако вскоре стало понятным, что если с Ремом она оставалась в чисто приятельских отношениях, то с Марком всё было гораздо сложнее. Именно с ним она вела долгие беседы, слушала рассказы о его планах, училась под его руководством держать в своей тонкой, слабой руке легионерский меч-гладий.

Они по прежнему гуляли втроём, но в последнее время Рем всё чаще оставлял их вдвоём, ссылаясь на какие-то придуманные дела. Он не обижался на друга, не ревновал и не завидовал: Агриппина для него была просто хорошим другом, его, конечно, также интересовали девушки, но он предпочитал более простых и понятных девчонок с римских окраин.

Там, в Александрии всё это казалось мимолётным, несерьёзным увлечением. Но сейчас наступало другое время. Они вернулись в Рим, вот-вот должна будет начаться их взрослая жизнь, служба в Легионе, военная дисциплина, возможные походы и боевые действия. А кроме всего прочего, Марк понимал, что был не просто легионером, а сыном императора, и если мужская дружба от этого никак не страдала, то влюбляться он не имел никакого права, так как был помолвлен. Если бы девушка осталась в Александрии, всё бы закончилось для него немного болезненно, но быстро и ясно. Однако её родители захотели перебраться в возрождающийся и процветающий Рим, а она, естественно, последовала за ними.

В таких невесёлых мыслях Марк сидел в корчме, когда зашёл Рем и сразу увидел своего друга. Парни отсалютовали друг другу и крепко обнялись.

– Давно ждёшь? – спросил Рем.

– Да нет, не очень, – ответил Марк.

– Агриппина как? Подойдёт?

– Да, обещала, но может задержаться…

– Завтра в Легион?

– Конечно! Я со всеми, в общем порядке, – улыбнулся Марк.

Друзья поговорили ещё немного, а вскоре появилась и Агриппина. Она расцеловалась с ними, как и положено друзьям, но нельзя было не заметить, что если с Ремом это был именно дружеский поцелуй, то с Марком всё выглядело иначе – дольше, чувственнее, нежнее.

Рем усмехнулся, но виду не подал. Девушка села к ним за столик, Марк велел подать ещё фруктов.

– Ты надолго сегодня? – спросил он у Агриппины.

– На весь день! – улыбнулась та. – Вам же завтра в Легион, так? А там дисциплина, строй, учения. Когда ещё увидимся!

– Ну, если не уйдём из Рима, нас иногда будут отпускать в город, – отозвался Рем, – только как и когда, мы пока не знаем. Да и служить нам придётся в разных центуриях, а командиры вряд ли станут учитывать дружеские связи своих солдат при планировании их увольнений!

– Я буду сразу присылать тебе записку с мальчишками-гонцами, и ждать у дядюшки Публия, – воскликнул Марк.

– Я тоже, – усмехнулся Рем.

Они посидели ещё немного в корчме и отправились на Форум – потолкаться среди молодёжи, поиграть в подвижные игры, посетить театральное представление. Вскоре Рем познакомился там с весёлой девушкой Флавией, и парочки потеряли друг друга, ничуть при этом не расстроившись.

Марк и Агриппина возвращались уже в темноте, при свете редких уличных факелов, которые зажигали богатые домовладельцы. Они молчали, хотя Марку, и, наверное, его спутнице хотелось сказать очень многое. Остановились на одном из перекрёстков, едва освещённом слабым светом далёкого факела.

– Дальше не пойдём, – тихо сказала девушка, – мой дом уже близко, нас могут увидеть.

– Я постараюсь встретиться с тобой как можно раньше, – юноша смотрел ей в глаза, держа её ладони в своих руках, – но это не от меня зависит, в Легионе дисциплина строгая…

– Знаю. Как бы ни было, я буду ждать этих встреч.

– Я тоже…

Молодые люди потянулись друг к другу, юноша порывисто привлёк к себе тонкую фигурку, и они поцеловались уже по-настоящему, долгим, затяжным поцелуем. Потом девушка оттолкнула парня от себя, и бросилась в переулок, не сказав ни слова и не оглянувшись. На глазах у неё были слёзы…

А беспечный легионер, радостно улыбаясь и прислушиваясь к своим новым ощущениям, также направился домой.

В легионе Марк сразу же встретился с тем самым опционом, что подходил к ним в корчме в день приезда, а потом сражался против него в учебном бою на Марсовом поле. Воин обошёл со всех сторон ряды новобранцев распределённых в его центурию, покачал головой.

– Вы пришли служить в Первый Сардинский Легион, в первую центурию. Её командиром является центурион Нумерий Фабий, а я его помощник, опцион Урс Ганнибал, – он обвёл молодых легионеров тяжёлым взглядом и продолжил своим каркающим голосом с заметным акцентом, – и я буду требовать от вас железной дисциплины, беспрекословного подчинения, стойкости и мужества. Приказ старшего по званию для вас непререкаем и свят, вы бросаетесь выполнять его, не рассуждая и не задумываясь… Лечь на землю! – вдруг крикнул опцион.

По рядам молодых легионеров пробежала волна недоумения: кто-то дёрнулся вперёд, но неуверенно, кто-то оглядывался на товарищей, и только двое сразу, без раздумий упали ничком на землю: Марк и какой-то незнакомый парень с мрачным лицом, «украшенным» старым шрамом над правым глазом.

– Плохо, очень плохо! – разочарованно покачал головой Ганнибал. – Из восьми человек только двое показали себя настоящими, правильными воинами. Ну что ж, будем учиться военным премудростям. Сейчас вы получите оружие, и, кому необходимо, обмундирование. Два часа времени на это, потом, по свистку – построение, осмотр и обед. После этого я распределю вас по контуберниям[9], и мы займёмся строевой подготовкой.

После обеда новобранцы вновь выстроились на плацу, и началось распределение. По старой традиции первым выбирал новичка в своё подразделение декан первой контубернии – Авл Мавридий. Внимательно наблюдавший за новичками, он выбрал Марка, так хорошо показавшего себя при первом знакомстве с опционом. Во вторую отправился парень со шрамом. Прочие новобранцы ушли в остальные контубернии, по одному в каждую, где остальные девять легионеров были опытными бойцами.

Потом были строевые занятия, учебные поединки и прочая рутина. Для Марка все эти упражнения не представляли никакой сложности, он выполнял команды на автомате, без участия сознания. Потом всех новобранцев заставили бежать вокруг лагеря при полном боевом облачении и вооружении. По возвращении Ганнибал заставил новобранцев разуться и раздеться, и нашёл практически у каждого следы потёртостей и ссадин от неудачно подогнанной амуниции и обуви.

Здесь даже Марк не избежал потерь – на его правой ноге виднелась потёртость от плохо пригнанной сандалии. Без замечаний остался лишь новобранец второй контубернии, тот самый легионер со шрамом, имени которого Марк так пока и не узнал.

Вечером состоялась беседа командира центурии Нумерия Фабия с опционом Ганнибалом.

– Как тебе пополнение?

– Из тех восьми, что я принял сегодня, только двое почти полноценные воины. Ещё двое могут ими стать, но позже. Остальные особого доверия не внушают.

– Ну, ты учти, что это Александрийские студенты Алексия Либератора, они должны стать не столько хорошими легионерами, сколько грамотными командирами! – усмехнулся центурион.

– Ни один центурион не будет хорошим командиром, если был плохим легионером, и никто не убедит меня в обратном! – буркнул Урс.

– Да, тут ты, пожалуй прав. – согласился Нумерий. – А, кстати, ты знаешь, чей сын проходит у тебя службу?

– Не знаю, и не хочу знать! – перебил командира опцион. – Мне совершенно всё равно, кто отец или дед моего легионера, или другой родственник! Я смотрю только на его выправку, желание быть настоящим воином, умение и воинский дух. Мне важно, какой он товарищ, как поведёт себя в бою – закроет ли своего соратника, или будет спасать только себя. И моя задача не изучать родословную легионера, а делать из него настоящего воина!

– Ну что ж, поддерживаю! – кивнул центурион. – Хороший римский воин может получиться и из крестьянского сына, и из семьи торговцев, воинов, и даже – сенаторов и прочих правителей! Что у вас назначено на завтра?

– Завтра я отправлю их в серьёзный поход – на 17 или даже 24 римских мили[10], с полной амуницией, в один талант, чтоб вложились в норматив пяти часов, и посмотрю, как они это выдержат.

– Не слишком ли суровое испытание для новобранцев? Не все смогут его выдержать! Да и стандартная загрузка не равна одному таланту. В нём 60 мин, а новобранец должен нести только 47!

– Ладно, пускай несут как положено, 47 мин[11], хотя я считаю, что лишние 13 их не убили бы. А кто не выдержит, должен будет собраться и выдержать в следующий раз. Если не сможет – то в следующий. И так, пока не станет настоящим воином! А кто и после этого не сможет, или запросит пощады, тот пусть отправляется домой, к маме. Им не место в римском Легионе, особенно – в нашей центурии!

– Не могу с тобой не согласиться, – слегка улыбнулся старый вояка центурион Фабий.

Лагерь готовился ко сну, ждали сигнала горниста. Марк поднялся с бревна, на котором сидел, потянулся, разминая мышцы, и направился к казарме, где располагалась их центурия. Внезапно дорогу ему преградила чья-то неразличимая в сумерках фигура, и хриплый голос тихо произнёс.

– Постой, легионер, разговор есть…

– Какой разговор, о чём? – спокойно спросил Марк. Вряд ли это какой-нибудь заговорщик: просто так на территорию Легиона не зайдёшь.

– Ты ведь Марк Деций? – спросил неизвестный.

– Ну, допустим…

– Вот. А я Примиус Юлий, – собеседник придвинулся ближе, и Марк узнал новобранца со шрамом из второй контубернии.

– Я помню твоё имя, в Александрии о тебе говорили, но познакомиться нам не пришлось.

– Да, ты учился около двух или трёх лет, а я только полгода. Так что в военной премудрости ты, может быть, и лучше, но вот в реальном сражении сильнее буду я.

– Ты хочешь со мной сражаться? – усмехнулся Марк.

– Нет, что ты! Мы легионеры одной когорты, одной центурии. Просто я хочу сказать тебе, что я в этой центурии буду первым, лучшим из лучших! Я не знаю, чей ты сын, номен у тебя известный, и видно, что ты не из простых. А я – из крестьян, едва освоил грамоту, но не уступлю тебе ни в чём!

– Ну и отлично. Не надо мне уступать, хочешь быть первым – постарайся. А я приложу все силы, чтоб не уступить тебе!

– Вот и хорошо, – Юлий кивнул, и хотел повернуться, чтобы уйти, но всё же сделал шаг навстречу Марку, и парни обменялись крепким рукопожатием, невольно стискивая запястья друг друга изо всей силы.

Начались легионерские будни: строевые занятия, учебные поединки, марш-броски с полной выкладкой. Теперь Марк в совершенстве постиг науку подгонки одежды и вооружения, и никогда после них не оставался со ссадинами, мозолями и потёртостями. Его соратники-контуберналии, опытные бойцы, относились к нему с добродушным покровительством, но и с изрядным уважением: молодой новобранец никогда не ныл и не жаловался, на лету схватывал все премудрости воинского дела, почти всегда побеждал в учебных поединках, но при этом ни капли не заносился и не выпячивал своё явно высокое положение до поступления в Легион.

Молчаливый декан Авл Мавридий одобрительно кивал, глядя на юного легионера, лишь иногда поправляя его или подсказывая. Особенно интересно было наблюдать за негласным соревнованием Марка и Примиуса: каждый хотел непременно стать первым, будь то стрельба из лука, кавалерийская подготовка или учебный бой.

Легионеры первой и второй контубернии с азартом болели за своих, поневоле перенося личные достижения воинов на общий результат своего подразделения. Урс Ганнибал следил за этим соревнованием с отсутствующим видом, не выделяя никого из парней, только после учений, на общем построении, разбирал ошибки легионеров, и, как ни странно, больше всех доставалось Марку, хотя именно он зачастую был лучшим. Опцион придирался к каждой мелочи: недостаточно энергичному выпаду в учебном сражении, чуть сбитому дыханию после марш-броска.

Кроме этого, помощник центуриона методично и систематически подавлял малейшие попытки юноши проявить организаторские способности, подсказать какое-то решение, улучшающее или ускоряющее боевой процесс, любые намёки на свои знания, полученные в Александрии.

– Легионер Деций! Твоя задача сейчас – чётко и без раздумий выполнять приказы командиров! – говорил он. – Когда станешь центурионом, тогда и будешь учить других. А пока не лезь, куда не следует!

– Если я не смогу применять свои знания уже сейчас, то никогда не стану центурионом! – однажды осмелился возразить Марк.

– Станешь, – буркнул опцион, – если будешь слушаться старших по званию! – А пока – три круга бегом вокруг лагеря! В полной боевой амуниции!

Марк слушался команды, но внутри него всё кипело от возмущения. Впрочем, к началу третьего круга возмущение обычно улетучивалось…

Но главное противостояние с придирчивым опционом произошло однажды во время обычного утреннего построения. Ганнибал обнаружил у Марка помимо уставной бляхи их легиона другую бляху-брошь, старинного образца, с надписью «Первый Римский Легион».

– Что это значит, легионер Деций? – скорее недоумённо, чем сердито спросил опцион.

– Это память о моём друге, который и сделал из меня легионера!

– Немедленно снять неуставной знак отличия! – сердито каркнул Ганнибал.

– Нет, опцион, я не сделаю этого! – в звенящей тишине все услышали негромкий и такой неожиданный ответ одного из самых дисциплинированных легионеров.

– Что!? – казалось, опциона сейчас хватит удар. – Что ты сказал?

– Я не могу снять эту брошь. Это будет предательством моего друга.

– Хорошо, я понял тебя, – неожиданно спокойно проговорил Ганнибал, – иди в казарму, и там ожидай решения по твоему поступку. Я доложу о нём центуриону Фабию.

Он закончил смотр, распределив легионеров по занятиям, а сам отправился к центуриону. Внутри у старого служаки всё кипело от возмущения и разочарования.

– Что за брошь была у новобранца? – центурион Фабий казался скорее заинтересованным, чем возмущённым.

– Разве это имеет какое-то значение? Легионер должен носить только знак своего Легиона! – воскликнул опцион, но тут же, поймав насмешливый взгляд начальника, стушевался, досадуя на то, что его поймали на подобном же непослушании. – Виноват, центурион. Это была бляха со знаком Первого Римского Легиона. Но не нашего, Сардинского, а какого-то другого… Я не знаю, что это за знак.

– Та-ак… пошли кого-нибудь за ним. Я хочу сам посмотреть на эту бляху.

Вскоре Марк явился перед центурионом и чётко отрапортовал о своём прибытии.

– Покажи мне свою бляху, – спокойно произнёс Нумерий Фабий, – просто покажи.

Марк, немного поколебавшись, снял такую дорогую для него брошь, и протянул командиру. Тот повертел её перед глазами, рассмотрел надписи.

– Первый Римский Легион! Его нет уже больше тридцати лет. Это была последняя боевая единица старой римской армии, и все нынешние легионы Империи созданы на его основе и духе, особенно, наш – Сардинский. Начало их возрождения положил знаменитый Кастул, основатель той римской армии, которая пришла на смену полудикому варварскому сброду. Я в своё время служил под началом Кастула и хорошо помню его!

– Я тоже хорошо помню легата Кастула… – тихо промолвил Марк.

– Ты? – поразился Фабий. – как ты можешь помнить этого человека?

– Я не просто помню его! – горячо воскликнул юный легионер. – Он был моим наставником и другом, учил воинской премудрости, когда я был ещё совсем ребёнком. Я находился рядом с ним, когда наши войска освобождали Рим, он умер на моих руках, и перед смертью передал свою брошь воина Первого Римского Легиона! Я поклялся не расставаться с ней, чтобы стать достойным своего учителя и друга!

– Ты был учеником и другом самого Кастула! – воскликнул Фабий. Протянул юноше брошь, и тихо добавил. – Носи её рядом со знаком нашего легиона, я разрешаю это своей властью. Будь достоин памяти своего учителя, и не посрами звание его друга. Иди!

Когда Марк вышел, старый вояка повернулся к опциону, и, покачав головой, произнёс.

– Ты, Ганнибал, достойный и уважаемый воин. Но пришёл к нам позже, и не застал время становления новых римских легионов, которые возродил легат Кастул. Я провоевал рядом с этим человеком больше двадцати лет, но не стал его другом, а этот мальчишка на поле боя принял его последнее дыхание, и великую память… Пусть носит этот знак, я не вправе запретить ему…

– Но ведь это нарушение дисциплины… – начал было опцион, но командир остановил его взмахом руки.

– Мой приказ остаётся в силе… Можешь идти, опцион Ганнибал.

Через некоторое время Марк получил право на увольнение в город. Систему регулярных увольнений недавно ввёл его отец, император Алексий, и теперь даже новобранцы могли провести выходной день в Риме, посетить какую-нибудь попину, термы, и даже лупанарий. Конечно, Марк не собирался тратить свой выходной от строевых занятий день на подобные пустяки, а сразу помчался к дядюшке Публию.

Толстяк с сожалением поведал, что его друг Рем был здесь на прошлых выходных, поэтому надеяться на скорую встречу друзей не стоит. Не появлялась в корчме и Агриппина, но это было понятно – что толку постоянно спрашивать о своём приятеле, который не распоряжается собственным свободным временем, и не может заранее сказать, когда его ждать.

Марк снова отправил мальчишку с запиской к Агриппине. Вскоре тот вернулся, принеся нерадостные вести: девушка с родителями уехала в гости к каким-то родственникам и приедет только вечером. Молодой легионер щедро заплатил мальчишке, велел дожидаться девушку возле дома, и когда она приедет, любыми путями передать ей, что ожидает её у дядюшки Публия. А пока надо навестить родителей! Полдня на это вполне достаточно, чтобы после обеда засесть в корчме и ждать Агриппину.

Мама с братом были дома, отец ушёл по государственным делам. Марка встретили восторженными восклицаниями со стороны Валерия, и охами матери: «Как похудел бедный мальчик!». Тут же были мобилизованы повара с прислугой, и легионера усадили за стол «набираться сил». Надо сказать, что от голода Марк вовсе не страдал: в их контубернии вопросами пищевого довольствия заведовал изворотливый и хитроватый крестьянский сын Лукиан, который умудрялся в любых обстоятельствах добывать у интендантов всякие припасы и организовывать приготовление пищи для своих контуберналиев.

Ели легионеры всегда хоть и неизысканно, но весьма сытно, а что касается некоторой стройности и отсутствия полноты, то это вполне объяснялось их подвижным образом жизни и большими затратами мышечной энергии. Разумеется, все эти доводы ничего не значили для матери, и она с энтузиазмом принялась откармливать своего «бедного мальчика».

Валерий в это время с восхищением рассматривал доспехи старшего брата, его шлем и пояс, пытался примерить на себя. Но при этом Марк видел, что при всём восхищении, для мальчика это просто красивые и необычные игрушки.

Время близилось уже к полудню, и Марк начал беспокоиться, придёт ли домой отец, и если придёт, то когда? А пока он пытался отвечать на вопросы матери о своей жизни в легионе. Это было нелёгким делом – маму интересовали детали быта: где спит её сын, как питается, не обижают ли его командиры и старшие товарищи.

Но разве она поймёт и прочувствует суровый быт легионера? Разве расскажешь ей о том, что после всех ежедневных трудов и состязаний, он совершенно не чувствует жёсткость своего матраса, так как засыпает, не всегда успевая уронить голову на подушку? Разве постигнет она все тонкости суровых мужских взаимоотношений с соратниками-легионерами, бесконечные придирки служаки-опциона, захватывающий дух соревнования с Примиусом Юлием?

Нет, подобные вещи может понять только мужчина, воин, такой, как его отец! Долго ли его ждать? О, вот и он! Они успеют поговорить, и можно будет бежать в корчму дядюшки Публия, вдруг Агриппина уже освободилась?

Император Алексий явился домой в мрачном расположении духа. Он приветствовал сына, а на вопросительный взгляд жены развёл руками и сказал:

– Сегодня утром умер папа Лев.

– Как? – воскликнула Марина. – Папа Лев умер? Что произошло?

– Он был уже старым человеком, долго болел, но толком не лечился, и рано утром его не стало. Мне очень жаль, я потерял не только хорошего друга, но и верного союзника. Папа занимался вопросами веры и Римской Церкви, но при этом всегда беспокоился об укреплении нашей Империи. Он поддерживал меня во всех вопросах, хотя знал, что я не верю в его Бога. Это был удивительный человек, и мне очень не будет хватать его. И не только мне, но всей Римской Империи. Мы не знаем, кто займёт его место, но в любом случае, это будет неравноценная замена…

– Как он встречал нас в Риме, когда мы бежали от бунта язычников! – на глазах Марины блестели слёзы. – Ты помнишь, Марк? Несмотря на свой высокий сан и колоссальную занятость, он сам водил нас по Риму, рассказывал интересные и удивительные вещи. Он просто излучал доброту и любовь, и при этом не старался перетянуть нас в свою веру.

– Да, это его характер. Для Папы был важен сам человек, он во всех видел своих братьев и сестёр, и он любил нас всех… – император повернулся к Марку, – ты в увольнении, сын?

– Да, папа, сегодня до вечера.

– Тогда идём в мой кабинет, пообщаемся на государственные темы, – он слабо улыбнулся, – а потом мне надо будет вновь идти в Сенат, да и тебе, наверное, не терпится встретиться с друзьями.

– Как твои успехи в легионерской премудрости, как служба? – Алексий устало опустился в кресло за своим столом, потёр ладонью лоб.

– Да по-всякому… Бывает хорошо, бывает похуже. Я стараюсь делать всё правильно, как положено, результаты у меня отличные, но наш опцион вечно мною недоволен. Каждый день ругает, делает замечания. А хуже всего то, что совершенно не хочет прислушиваться к моим предложениям! Я ведь не зря так долго учился, у меня взгляд на службу немного другой, я вижу некоторые вещи не с позиции простого легионера, а с позиции будущего командира. Мне кажется, к моим замечаниям можно было бы прислушаться!

– Ты знаешь, сын, за подобные речи следовало бы тебя примерно наказать: лишить, к примеру, денежного довольствия, или подкинуть тебе дополнительных обязанностей!

– Но почему, отец? – воскликнул в недоумении юноша. – Я же хочу лучшего, стараюсь для своего легиона, для Империи!

– Вот поэтому я и не наказываю тебя, а только предупреждаю! Ты думаешь, что если получил много знаний, то теперь можешь указывать что делать боевым легионерам и даже командирам? Пока ты учился книжной премудрости, они проходили учёбу на полях сражений. Твой центурион Нумерий Фабий участвовал в стольких битвах, что, наверное, сам уже не помнит их количество! Ты знаешь, что должность центуриона первой центурии первой когорты легиона получить очень непросто. Не знаю про твоего опциона, но, судя по всему, это тоже боевой рубака. Если его взяли из Карфагена в Первый Сардинский Легион, находящийся на содержании самого императора, это тоже о чём-то говорит! Твои знания весят очень много, тут не поспоришь, но их время ещё не пришло, поверь мне. Когда ты будешь настоящим боевым легионером, а не желторотым новобранцем, они очень тебе пригодятся, и ты станешь командиром – не по родству со мной, а по своему боевому опыту! Ты понял меня, сын?

– Да, отец, – Марк, поднявшийся во время этого монолога, стоял теперь по стойке «смирно», опустив голову и глядя в пол, – я понял, что веду себя, как мальчишка. Обещаю тебе, что этого больше не повторится.

– Отлично, сынок, я очень рад, что ты понял всё правильно! Приведу тебе ещё одну пословицу мудрого полководца, можешь считать её тоже моим сочинением: «Тяжело в учении – легко в бою!». Ты с детства прошёл хорошую воинскую школу под руководством нашего друга Кастула, но это были ещё детские забавы. А теперь у тебя началась настоящая боевая подготовка. Сейчас ты – простой легионер, только постигающий азы, но в глубине души, для себя, помни, что ты сын и преемник императора. Но только – в глубине души! Внешне нужно оставаться рядовым легионером!

– Мне всё понятно, отец! Я не подведу тебя!

– Вот и хорошо, эту тему мы закрыли. Теперь я буду говорить с тобой, как со своим преемником. Скоро в Империи начнутся тяжёлые, смутные времена. Смерть Папы Льва случилась очень некстати, я не знаю, кто займёт его место, но я не вижу среди претендентов ни одной фигуры, сравнимой с ним по мудрости и преданности. Во многом его поведение сдерживало аппетиты Льва Макеллы, императора Византии, который спит и видит себя на троне объединённой Римской Империи. Сейчас его останавливает только отсутствие сильного союзника, но, насколько мне известно, он прощупывает почву в Персии, Шёлковой стране – Китае, может, и ещё где-то. Помешать ему мы не можем, но можем готовиться к будущей войне. Надо успеть сформировать хотя бы ещё два легиона, но это будут уже не полноценные кадровые легионы с постоянным составом легионеров. Командование и костяк будут именно кадровые, профессиональными, но большинство бойцов будут наёмными – их призывают на один-два месяца, обучают, а потом распускают по своим делам: обрабатывать поля, торговать, в общем, работать как обычно.

– Но почему мы не можем содержать профессиональную армию на постоянной основе?

– Потому что этого не выдержит никакая казна! Легионеры не создают ценностей, но их нужно кормить, одевать в доспехи, обучать. Трёх легионов вполне достаточно для мирного времени, чтобы мгновенно отразить любое нападение, а потом уже развёртывать резервные легионы.

Они поговорили ещё немного, Марк рассказал о своём соревновании с Примиусом, на что отец улыбнулся и напомнил, что главное – помнить о достоинстве легионера, и заботиться прежде всего не о личных достижениях, а о боевом духе Легиона.

После этого мужчины разошлись по своим делам: Алексий, озабоченный и угрюмый, и Марк, спрятавший пока отцовские наставления в глубину памяти, и больше занятый на данный момент сердечными переживаниями.

К радости молодого легионера, возле корчмы его поджидал мальчишка-гонец с коротенькой запиской от Агриппины: «Я на набережной Тибра, на нашем месте. Приходи скорее». Разумеется, Марк поспешил туда. Девушка прогуливалась по довольно глухой, малолюдной аллейке, которую они и называли «нашим местом». Она улыбнулась ему, протянула руки навстречу, поцеловала, но этот поцелуй был просто дружеским, да и обнять себя она не дала, мягко выскользнув из рук парня.

– Даже здесь есть глаза, – грустно улыбнулась она, – не надо давать пищу для сплетен!

Они пошли по аллее рядышком, но не держась даже за руки. Марк не понимал, почему подруга держится так отстранённо и холодно, ведь их последняя встреча закончилась таким жарким поцелуем!

– Ты с Ремом не виделась? – спросил Марк.

– Виделась, на прошлых выходных. Мы подождали немного у дядюшки Публия, но, когда стало ясно, что ты не придёшь, ушли. К Рему прибежала его Флавия, поэтому я вскоре их оставила вдвоём и пошла домой. А что нового у тебя?

Марк принялся рассказывать о своём легионерском быте, о соревновании с Примиусом, об истории с бляхой Кастула. Девушка вроде бы слушала внимательно, ахала в самых напряжённых местах его рассказа, уточняла какие-то детали. Но юноша видел, что по большому счёту, ей не слишком близки эти переживания, она занята совсем другими мыслями.

Он попытался развеселить подругу, рассказав забавный случай с их хитрым поваром Лукианом – как он добыл для сослуживцев поросёнка и приготовил его в самом лучшем виде, отбивая все претензии соседей на жаркое. Агриппина слушала его улыбаясь, но не засмеялась ни разу, хотя история и впрямь вышла смешная.

Так они побродили ещё около часа, потом девушка сообщила, что ей пора домой, у неё разболелась голова. Они расстались ещё на набережной – Агриппина заявила, что не желает, чтобы весь город видел их вдвоём. Марк хотел на прощание снова поцеловать её по-настоящему, как в прошлый раз, но девушка ловко выскользнула из его объятий, погрозила пальцем, и убежала, бросив на прощание: «Я буду тебя ждать!»

Марк вернулся в расположение легиона в растерянности и недоумении. Почему Агриппина себя так вела? Что он делает не так? Ведь всё было хорошо, почему она так холодна с ним? Наверное, у неё кто-то появился вместо него! Но зачем тогда говорить, что будет ждать?

Когда он явился к декану и доложил о своём прибытии, тот сообщил, что Марка желает видеть центурион Фабий, поэтому следует немедленно его разыскать и выяснить причину. Центуриона Марк нашёл очень быстро – тот был на своём обычном месте.

– Легионер Марк Деций! Тебе поручается очень важное дело. Завтра с утра ты должен отправиться в один из наших отдалённых гарнизонов, отвезти их командиру пакет. Пакет очень важный, секретный, поэтому мы отправляем не простого гонца, а одного из лучших легионеров. Завтра, в понедельник, ты выезжаешь верхом с раннего утра. К вечеру должен достичь расположения гарнизона. Передашь пакет только командиру лично в руки. Переночуешь у них в лагере, дождёшься, когда тебя отпустят – может, передадут с тобой другой пакет. В среду вечером ты должен быть на месте, разыщешь меня и доложишь. Всё понятно, легионер?

– Всё понятно, центурион! Я могу идти?

– Да, иди. Подготовь коня, сам поешь и отдохни. Пакет получишь завтра утром перед выездом.

Марк развернулся и вышел из кабинета центуриона. Прежде всего, сходил на конюшню, осмотрел коня, подготовил его к завтрашнему путешествию, подогнал амуницию. Следовало хорошо поужинать, но до этого его ждало ещё одно очень важное дело. В голове быстро созрел чёткий план, как выкроить не менее полусуток и использовать их с толком для себя.

Юноша написал записку, сложил лист бумаги, запечатал печатью. Вблизи ограды лагеря всегда крутились мальчишки, которые за небольшую плату бегали с разными поручениями, как и под корчмой дядюшки Публия. Марк выбрал наиболее смышлёного на вид, вручил ему записку и серебряную монету, подробно рассказал, куда отнести и кому отдать.

– Если всё сделаешь правильно, и я достигну своей цели, по возвращении заработаешь ещё пару монет! – строго добавил он.

Мальчишка умчался в вечернюю темноту, а Марк отправился в казарму, размышляя о том, всё ли он правильно сделал, и удастся ли его план…

– Легионер Марк Деций! Прибыл с поручением от центуриона Первой Центурии Первой Когорты Первого Сардинского Легиона Нумерия Фабия!

Только что прибывший в гарнизон стройный, подтянутый молодой легионер отдал салют и протянул командиру запечатанный пакет. Тот скользнул одобрительным взглядом по юноше (отличная выправка и бодрый вид, несмотря на проделанный долгий путь), осмотрел пакет на предмет целости печатей, вскрыл его и погрузился в чтение.

– Хорошо, – он отложил бумаги в сторону, – сейчас отправляйся в казармы, найди опциона Красса, скажи, что я приказал принять тебя на довольствие на сегодня и на завтра. Отдохнёшь, переночуешь с моими легионерами, а завтра я решу, когда тебе отправиться в обратный путь. Тебе всё понятно?

В казармах пожилой, неторопливый опцион Красс, неуловимо похожий на Урса Ганнибала, равнодушно выслушал молодого легионера, велел накормить его, указал на пустующую койку. Марк быстро расправился с ужином, и повалился на кровать, мгновенно уснув крепким сном здорового, сильного, уставшего юноши.

Утром, после завтрака, Марка вызвал командир гарнизона.

– Ты можешь отправляться в обратный путь в любое время, ответ на твоё донесение готов, – центурион показал на стол, где находился такой же запечатанный пакет, – особой срочности нет, сегодня ты имеешь право отдохнуть и двинуться в путь завтра с утра, да и коню нужен отдых.

– Благодарю, центурион. Но если вы сможете дать мне сменного коня, я хотел бы отправиться прямо сейчас.

– Коня мы тебе дадим. Однако ты можешь не успеть доехать сегодня, путь неблизкий.

– Я постараюсь успеть. В крайнем случае, заночую на каком-нибудь постоялом дворе.

– Ну что ж, пусть будет так. Я распоряжусь насчёт лошади.

Юный легионер вышел, забрав пакет, а немолодой центурион одобрительно покачал головой: отличный солдат, не стал злоупотреблять возможностью отдыха, а решил немедленно отправиться в путь, чтоб вернуться пораньше. Молодец!

Марк мчался на свежей лошади в обратный путь, обуреваемым противоположными чувствами: его план удавался, он сможет приехать на постоялый двор ранним вечером, и встретиться с Агриппиной в спокойной обстановке, не опасаясь чужих взглядов и возможных сплетен. Он должен выяснить с ней очень важный вопрос: она по-прежнему с ним, или у него есть соперник? Почему девушка ведёт себя так неоднозначно? Ему нужна определённость, он солдат, а не какой-нибудь хлюпик, которого можно водить за нос! Правда, существовала возможность, что девушка просто не сможет вырваться в такое путешествие, да ещё и одна, без сопровождающих, но Марк старался об этом не думать.

Однако при этом его смущало то, что пришлось лгать боевому центуриону, и оправдывать свой отъезд воинской дисциплиной. Впервые он покривил душой при выполнении своего долга, и хотя при этом и не нарушал присяги и никого не подводил, ведь срочности доставки никакой не было, всё равно эта задержка в полдня лежала на его легионерской совести…

Лошадь, которую ему дали в гарнизоне, оказалась сильной и выносливой, и Марк подгонял её изо всех сил, поэтому к постоялому двору, намеченному для выполнения плана, он добрался в десятом часу дня[12]. Отвёл лошадь на конюшню, поручил её заботам слуги, щедро оплатив их заранее.

Поинтересовался у хозяина, не спрашивал ли кто легионера Марка, не оставлял ли записки? Тот отрицательно покачал головой и развёл руками. Тогда парень снял номер, велел передать, если его будет спрашивать девушка по имени Агриппина, чтобы ждала его в этом номере, а он пока сходит в терму, смоет дорожную пыль.

Хозяин кивнул, принял плату, не позволяя себе ни малейшего намёка на скабрёзную улыбку или другое непочтительное поведение. Проявленная деликатность напомнила Марку толстяка Публия – очевидно, так было принято в среде корчемников: твоя забота принимать поручения посетителей и получать за это плату, а не хихикать над их личной жизнью.

В термах Марк хотел просто помыться, но банщик столь настойчиво предлагал ему укрепляющий массаж, что он согласился, строго предупредив, что его интересует именно массаж, а не услуги женщин-«волчиц». Банщик улыбнулся, и отдал Марка в руки двух бородатых здоровяков, которые принялись его парить, а затем жёстко мять все мышцы и косточки, обливать то холодной, то горячей водой, скручивать и растягивать тело, наливающееся сладкой истомой и одновременно силой.

В результате от усталости не осталось и следа, он вышел из терм как бы заново родившимся, и щедро отблагодарил массажистов и банщика. К его великой радости, хозяин сообщил, что совсем недавно приехала девушка, которая спрашивала легионера Марка. Она поднялась в один из номеров, как он и хотел. Марк тут же бросился по лестнице на второй этаж.

Девушка стояла у окна, глядя на улицу. Когда Марк вбежал в комнату, она повернулась к нему, её лицо озарилось радостью.

– Марк, дорогой, я приехала…

– Тебе удалось уехать, родная? Ты… ты действительно этого хотела?

– Да, я сейчас должна была рассказать тебе, как я сомневалась, как не собиралась никуда ехать, но я не хочу врать, я просто сломала все преграды, наврала родителям, что еду к подруге, напросилась в попутчицы к их знакомому купцу, уговорила и его ничего им не рассказывать. Я просто хотела быть с тобой…

– Агриппина, любимая, я так рад тебя видеть… Я ведь думал… Ничего не понимал…

– Не надо, любимый, не надо лишних слов, теперь мы наконец-то вместе, вдвоём. Иди ко мне, родной, поцелуй меня крепко и жарко, я просто хочу быть с тобой, по-настоящему…

Только подъезжая к расположению Легиона, Марку удалось немного привести в порядок свои мысли, вернуть их в русло легионерской службы. Он доложил о своём прибытии центуриону, передал пакет, полученный в гарнизоне. До завтра его освободили от занятий и велели отдыхать. Он отвёл лошадь на конюшню, пообедал. Поговорил с соратниками и вскоре лёг спать. Тело требовало отдыха, но сладостные воспоминания роем кружились в голове и не давали расслабиться.

С утра Марк включился в повседневную жизнь легионера и заставил себя сосредоточиться на привычных вещах. Разумеется, ему очень хотелось снова оказаться с любимой наедине, но он понимал, что каждую неделю его не будут отправлять в дальние гарнизоны с поручениями, да и Агриппине будет сложно отпрашиваться у родителей и ждать поездки знакомого купца в нужную сторону.

Немного подумав, Марк обратился к кашевару Лукиану. Хитрый крестьянский сын не только ловко добывал всякую вкусную еду, но и вообще был пронырлив и обладал всякими полезными знакомствами. Вечером после ужина Марк подошёл к нему и напрямую спросил совета.

– Хм, понятно, – повар отнёсся к проблеме с пониманием, задумчиво почесал подбородок, – но я не вижу тут особых сложностей. Многие владельцы харчевен имеют номера для сдачи внаём, и охотно предоставляют их в аренду нашему брату на одну ночь или даже на час!

– Я знаю про эти номера, – смутился Марк, – но это не совсем то… Я очень не хочу огласки, а не все владельцы харчевен умеют держать язык за зубами…

– Ага, понятно, – кивнул Лукиан, – твоя девушка из семьи патрициев, и её родители против ваших встреч!

– Да и мои родители тоже… – вздохнул Марк, – точнее, ни те ни другие вообще пока не в курсе наших отношений, и не одобрят их в любом случае.

Марк не стал углубляться в тонкости ситуации, рассчитывая, что высказанной информации для Лукиана будет достаточно. Так и получилось. Немного подумав, повар сказал.

– Есть одно решение, но оно потребует от тебя затрат. Ты парень небедный, как я погляжу, поэтому, думаю, сможешь его применить. Когда пойдёшь в следующий раз в увольнение, найди Гранатовую улицу, она отходит от Форума в его северной части. Где-то посередине стоит харчевня «Четыре цесарки». Зайдёшь туда и спросишь хозяина, Клавдия Траяна. Я передам тебе письмо, ты отдашь ему. Потом изложи свои пожелания, а Клавдий назовёт тебе цену. Просит он дорого, но и комнаты предоставляет хорошие, даже с отдельным входом. Марк горячо поблагодарил и обещал в первое же увольнение решить все вопросы.

Такая возможность представилась через две недели, в очередное увольнение. С вечера Марк взял у Лукиана письмо, и сразу отправился искать Гранатовую улицу и харчевню «Четыре цесарки». Передал письмо Лукиана мрачному, заросшему густой чёрной бородой Клавдию Траяну. Хозяин харчевни предложил несколько вариантов, из которых Марк, не колеблясь, выбрал самый дорогой, но и самый удобный: комната предоставлялась в его полное распоряжение, имела отдельный вход и водопровод, большое окно, выходящее в тенистый сад.

Он заплатил Клавдию Траяну залог за первый месяц и получил два ключа от комнаты – для себя и для своих гостей. Больше никто, кроме служанки для уборки туда заходить не будет, заверил хозяин. Цену, конечно, заломил несусветную, но Марк заплатил, не колеблясь – такой вариант давал ему и Агриппине возможности для свиданий в любое время.

Покончив с арендой комнаты, он поспешил к дядюшке Публию. Там его уже ждал Рем. Друзья крепко обнялись, радуясь встрече. Марк отвлёкся на несколько минут, чтобы написать записку Агриппине и отправить к ней гонца, затем вернулся за столик.

– Как дела, легионер? – улыбнулся Рем.

– Хорошо дела, легионер, а у тебя? – ответил привычной шуткой Марк.

– А у меня ещё лучше!

– Так давай закажем что-нибудь? А то я смотрю, у тебя кроме чаши вина ничего нет.

– Увы, мой кошелёк пуст, а в долги залазить не хочется, – развёл руками Рем.

– Ладно, эту проблему мы решим. Я, правда уже потратился основательно, но на пару кувшинов вина и жареную курицу серебра хватит!

– О, тогда отлично! А куда ты ухитрился с самого утра деньги растратить?

– А… так, было на что… – смутился Марк.

– Ого! Тайны первой центурии, где уж нам, провинциалам!

– Я комнату снял в городе. Для себя и Агриппины…

– Ну, ничего себе! У вас настолько всё серьёзно? Постой, но ведь ты помолвлен?

– Даже не знаю, дружище… Помолвлен, да, но я всё время забываю об этом. Я помолвлен по государственным соображениям, свою невесту не люблю совсем, это необходимость. А с Агриппиной – совсем другое.

– Вы встречаетесь тайно, в этой комнате?

– Я ж говорю тебе, комнату я снял только сегодня. И встречались мы, ну так, чтоб серьёзно, как взрослые, – Марк смутился, – пока только один раз. Но я уже не могу жить без неё…

– А она? – напрямую спросил друг.

– Не знаю, – Марк потянулся за вином, которое поставил на стол слуга, – я устроил встречу с ней на постоялом дворе, когда ехал с поручением в отдалённый гарнизон, на обратном пути. Боялся, что она не сможет приехать, или не захочет. Но она исхитрилась отпроситься у родителей, найти какого-то знакомого купца, который ехал в ту сторону, отыскать этот самый постоялый двор. В общем, мы там встретились… До этого я думал, что она играется со мной и я для неё – просто развлечение на досуге, – Марк замолчал, отпил хороший глоток.

– И что? – тихо спросил Рем.

– И то! – буркнул Марк. – Мы даже не успели ни о чём поговорить, бросились друг к другу, ну и… А потом она заявила, что купец, с которым они ехали, будет только завтра, и осталась со мной на всю ночь… Такие вот дела, дружище! А как твоя подружка, Флавия? – перевёл разговор Марк.

– О, моя Флавия – это сама непосредственность! Ты знаешь, нам с ней гораздо проще: мы оба свободны, никому ничем не обязаны, я голодранец-легионер, она – голодранка, продающая на улице цветы и фрукты. У меня родителей нет, её мать только будет рада, если я возьму её замуж.

– А ты хочешь этого? – заинтересованно спросил Марк.

– Даже не знаю, дружище, – пожал плечами Рем, – нам с ней хорошо вдвоём, но если вдруг мы расстанемся, никто в Тибр топиться не побежит. Я подожду, пока стану центурионом, и, если к тому времени мы не разбежимся, то женюсь на ней. А нет, так и нет! – подвёл итог юноша, и взялся за курицу с кашей. – Прости, дико жрать хочется!

Вскоре прибежала Агриппина, расцеловала обоих ребят, весело болтая о пустяках, но в этот раз отчётливо демонстрируя разное к ним отношение: сидела рядом с Марком, прижималась к его плечу, заглядывала в глаза. Они поболтали ещё некоторое время, Рем практически один умял курицу, предложил прогуляться.

– Вы – как хотите, а я на Форум! Погуляю, потолкаюсь среди народа, Флавия тоже туда подойдёт!

– Давай. Если что, может, там увидимся!

– Я не хочу на Форум, – тихо сказала девушка, когда они вышли из корчмы и пошли в сторону набережной, – давай погуляем где-нибудь вдвоём, где нас никто не увидит…

– Давай погуляем немного, а потом пойдём в одно местечко, где нас точно не увидит никто! – воскликнул Марк.

– А что за местечко? – ещё тише сказала Агриппина, прижимаясь к Марку.

– Пойдём, увидишь… – хрипло прошептал юноша.

Они быстро дошли до Гранатовой улицы, прошли через тенистый сад, и поднялись по задней лестнице на второй этаж, так никого и не встретив по дороге. Марк открыл дверь ключом, и они оказались в комнате, совсем одни. Едва закрыв засов, Марк повернулся к девушке, и принялся жадно целовать, распутывая складки её одежды. Агриппина вся подалась навстречу его рукам, порывисто отвечая на поцелуи, жарко шепча: «О, Марк, о, мой любимый!»

Был уже одиннадцатый час дня[13], когда Марк, собрав всю свою волю, оторвался от любимой и отправился во дворец, к родителям. Девушка сама выставила его из комнаты, притворно сердито шепча: «Ну, Марк, ну, милый, нельзя тебе оставаться со мной так долго! Если ты не появишься у своих родителей, в следующий раз тебе не удастся выбраться! Да и я отпросилась только до восьмого часа. Ну будь же умничкой, родной!»

Собрав волю в кулак, юноша выбрался наружу и поспешил домой, оставив Агриппине ключ от комнаты, и пообещав выбраться к ней в ближайшее время. Он не видел, как девушка опустилась на кровать, разглаживая ладонью простынь, где совсем недавно лежал её возлюбленный, и плакала горько и безутешно…

– А, наш легионер пожаловал! – на этот раз отец был в хорошем настроении. – Где так задержался, почему поздно? Друзья не дали убежать к родителям? Смотри, будешь бегать от нас, лишу финансовой поддержки, – весело ворчал он. – Ну, идём, побеседуем, пока мать нам стол накроет! Как у тебя служба, движется?

– Да, папа, движется хорошо, – парень с трудом пытался переключиться на темы воинской службы, – три дня назад опцион Ганнибал даже похвалил меня!

– Ну, вот видишь, а ты говорил, что он к тебе придирается. Мне кажется, что старый вояка видит в тебе будущего военачальника, и хочет, чтобы ты стал не просто отличным солдатом, а самым лучшим. Поэтому и цепляется к мелочам. Сбитое дыхание после марш-броска вполне простительно для обычного новобранца, но неприменимо для самого лучшего!

Марк рассеянно улыбнулся, и, чтобы показать, что поддерживает разговор, спросил.

– А как обстоят дела на Востоке? Лев Макелла не собирается нападать на нас?

– О, тут очень интересно складывается! – воодушевился Алексий. – С одной стороны всё не очень хорошо – император Византии ведёт очень серьёзные переговоры, с кем именно – пока мы точно не знаем. Но в ближайшее время будем знать! Некий очень важный византийский чиновник Димитриос Стратиотис, один из видных военачальников несправедливо обойденный императором, прислал ко мне гонца с письмом, предлагая сотрудничество взамен на хорошую должность в римском Сенате после нашей победы.

– Вот как! – вежливо восклицал Марк, вспоминая нежные руки, ещё так недавно обвивавшие его шею, и мягкие девичьи губы… – Теперь, значит, ты будешь в курсе всего, что творится в Византии.

– Да, Марк, именно так! Только учти, что это очень секретная информация, о ней никто знать не должен!

– Да-да, конечно, я всё понимаю, – кивал юноша.

Император Алексий был настолько увлечён этими новостями, что совершенно не замечал ни рассеянность сына, ни его отстранённую улыбку.

Вскоре Марина позвала мужчин к столу, и они продолжили общую беседу. Она снова интересовалась легионерским бытом, отношениями с сослуживцами и командирами, а также тем, не устаёт ли на занятиях её любимый сын – вон какой у него измученный вид. Марк рассеянно улыбался, и говорил, что у него всё в порядке. Они посидели ещё немного все вместе, а потом Марк ушёл – ему пора было возвращаться в Легион.

– Алексий, послушай меня внимательно! – Марина зашла в кабинет мужа и попыталась вытащить его из своих мыслей. – С Марком беда!

– Что? Беда? Почему беда? – Деций осознанно отреагировал только на последнее слово. – Что-то случилось?

– Ещё не случилось, но может случиться, если мы не примем меры! Ты видел, что творится с сыном? Он не слышал половины того, что ему говорили, отвечал невпопад, витал в облаках!

– Да ладно тебе! Парень просто устал, может, он не ожидал таких нагрузок и немного сломался. Ему надо немного перетерпеть…

– Алексий! – перебила его жена. – Очнись, спустись с командирских высот! Тут дело не в службе и не в усталости. Мальчик влюбился, и влюбился по серьёзному!

– С чего ты взяла? – опешил Алексий.

– Дорогой, не забывай, я женщина, мать. И вижу многие вещи, которые тебе недоступны. У парня серьёзная любовь, и он не видит ничего вокруг!

– Послушай, ну что особенного, если молодой, здоровый парень познает радости плотской любви заранее? Ведь жениться ему ещё рано, да и не питает он нежных чувств к своей невесте, Плацидии.

– Алексий, тут не просто плотское удовольствие! У него что-то серьёзное. Я не знаю, кем он увлечён, но это явно не примитивная постельная интрижка. Марк – сын императора, его женитьба на Плацидии – политическое дело, если он слишком увлечётся другой женщиной и откажется от этого брака? При всей любви к тебе народа и армии, при всей поддержке, трон может зашататься, и уж тогда Макелла не преминет воспользоваться такой ситуацией!

– Вот это да… – Алексий выглядел ошарашенным, – слушай, может всё не так плохо? Ну перебесится парень, переболеет, главное – не дать ему слишком увлечься. Давай, наверное, в следующий раз проведём с ним разговор, ну, типа, пора готовиться к свадьбе, хватит валять дурака…

– Какая свадьба, дорогой! Он ничего не достиг в жизни, у него ещё все мозги там, внизу живота.

– Я не говорю «жениться», я говорю «готовиться к свадьбе»! – улыбнулся Алексий. – Пусть просто до него дойдёт, что он имеет обязанности, которых никто не отменял. Давай пока не будем нагнетать панику, я в следующий раз поговорю с ним, как мужчина с мужчиной.

– Хорошо, милый, только не тяни. Через десять дней в Риме будет народный праздник, почти всем легионерам, ты говорил, разрешат увольнения. Вот и постарайся отвлечь мальчика от глупостей, поговори с ним.

– Хорошо, родная, я так и поступлю!

Марк вернулся в Легион вовремя, к началу второй стражи[14]. Легионеры расходились по казармам и контуберниям. К нему подошёл Лукиан, хлопнул по плечу.

– Ну как, договорился с Клавдием?

– Да, Лукиан, договорился, спасибо тебе большое! Я обязательно чуть позже тебя отблагодарю!

– Ладно, оставь эти счёты, мы же с тобой соратники. Пользуйся возможностью, пока молодой, я вот уже предпочту хорошо поесть и выпить, чем провести ночь с женщиной. Но хочу тебя сразу предупредить – будь осторожен!

– Ты это к чему? – удивился Марк.

– К тому. Люди – существа завистливые, даже лучшие из них, легионеры. Ты сейчас сияешь, как начищенный медный котелок, тебя переполняет счастье, это видно за километр. Не всем придётся это по душе, парень. Тебя и так не все любят, очень ты удачливый, ловкий, почти всегда первый. На твои военные подвиги ещё будут смотреть снисходительно, это всё же вклад в общее дело. А вот любовные подвиги тебе не простят.

– Так что же мне делать? Не любить?

– Любить-не любить, это твоё дело, друг. Но вот тыкать всем в глаза своим счастьем не стоит. Просто веди себя как обычно, сосредоточься на службе, не давай повода для зависти. Ну а в увольнении пользуйся своей комнатой, люби там твою подругу, но уходя оттуда, оставляй свою любовь за порогом! Всё, бывай, соратник!

Лукиан ушёл, а Марк крепко задумался над его словами. Пока что он вёл себя просто как влюблённый мальчишка, не думая о последствиях. Но сейчас необходимо применить навыки и умения будущего командира, максимально обезопасить не столько себя, сколько любимую, Лукиан сказал правду – их с Агриппиной любовь будет помехой для всех, им постараются помешать все окружающие, и в первую очередь – его родители. Значит, надо соблюдать максимальную осторожность!

Несмотря на усталость, Марк долго ворочался без сна, переживая разговор с Лукианом. Как бы там ни было, повар говорил дельные вещи. Их с Агриппиной любовь не нужна никому. Его родители давно сговорили ему в жёны Плацидию, все достоинства которой только в её царском происхождении. А что скажут родители Агриппины, если узнают их тайну? Тоже, поди, не обрадуются: ведь он не может жениться на их дочери!

Командиры Марка и соратники-легионеры тоже не поддержат его: кому нужен воин, думающий не о своём месте в общем строю, а о сложностях семейной жизни? Хитрый Лукиан преследует свою цель, наверное, хочет подружиться с успешным и богатым легионером, будущим полководцем. Только верный друг Рем однозначно на их стороне! Хотя… Марк и Агриппина являются его друзьями сами по себе, независимо друг от друга и своих взаимоотношений…

Ради праздника увольнение получили многие легионеры, и в городе из-за обилия молодёжи было шумно и весело. Старый, угрюмый, раздираемый варварами и уже почти умирающий город, оживший и пробудившийся семь лет назад, с каждым годом выпрямлявшийся и расцветавший, сейчас, во время праздника, был особенно хорош.

Веселье выплеснулось на улицы, то и дело попадались какие-то балаганы, импровизированные театральные площадки, всевозможные музыканты. Разыгрывались весёлые пьески, причём зачастую зрители вовлекались в действие, подавали реплики, свистели, даже пытались намять бока отрицательным персонажам.

Друзья – Марк, Рем и Агриппина тоже веселились вовсю. С ними не было подружки Рема, Флавии, но у неё имелась уважительная причина: уличная торговля цветами и фруктами в праздник шла вовсю, и у девушки сегодня был напряжённый рабочий день. Впрочем, в компанию друзей она так и не вписалась, оставаясь подругой Рема, с остальными плохо находила общий язык.

Оба они были из плебеев, бедняки римских окраин. Рем – дитя улицы, смутно помнящий свою мать, пропавшую ещё в его детстве. У Флавии – мать-подёнщица, вдова, зарабатывающая стиркой белья, трое младших братьев и сестёр. Марк с Агриппиной, хоть и не кичившиеся своим высоким положением, всё же были для них чужаками, и если Рем был связан с Марком узами крепкой, независимой от происхождения, мужской дружбой, то девушкам было сложно найти общий язык.

Центром тройки являлся Марк, поэтому и Рем с Агриппиной стали хорошими друзьями, а вот весёлая уличная торговка Флавия комфортно чувствовала себя только в компании Рема и таких же бесшабашных девчат и парней с окраин – весело посидеть в харчевне за кувшином вина, употребить крепкое словцо, оттаскать возможную неприятельницу за волосы.

Сегодня друзья проводили время втроём: до полудня решили гулять по улицам и на Форуме, потом Рем подождёт освободившуюся Флавию, а Марк отправится к родителям, потому что уединиться с Агриппиной у них не получится: во-первых, ей тоже нужно побыть с родителями, а во-вторых, в эти дни у неё возникли некоторые препятствия для физической любви…

Конечно, Марк был немного разочарован, но умело скрывал свои эмоции. Вообще, после памятного разговора с Лукианом, он старался внешне быть спокойным и сосредоточенным, выказывая свои эмоции только среди друзей. Сконцентрировался на военной службе, стал снова старательным и дисциплинированным воином.

А сейчас друзья веселились на полный ход. Проходили мимо какой-то лавчонки с необычными украшениями, оттуда выскочил старик-владелец, и буквально втащил их внутрь, ни на секунду не замолкая, предлагая свой товар. Среди разных безделушек Марк заметил очень необычное ожерелье из разноцветных кораллов на золотой цепочке, может, и не слишком ценное, но очень красивое и оригинальное. Попросил Агриппину примерить, и замер в восхищении, настолько замечательно оно смотрелось на девушке и как ей шло.

Затем выбрал серебряное ожерелье попроще, в виде ветвей каких-то цветов, переплетённых виноградной лозой и протянул её Рему:

– Это подарок для твоей Флавии, пускай порадуется!

Рассчитался с торговцем, и довольные друзья вышли на улицу.

Какие-то уличные артисты разыгрывали сценку с толстым патрицием, не вовремя вернувшимся домой, его женой и весёлым молодым соседом. Играли артисты скучновато, без огонька, и тут подоспела компания друзей, сходу решившая вмешаться и расшевелить артистов. Рем начал подавать реплики, характерные для простого парня с окраины, а Марк очень ловко изображал глупого надутого чиновника, пытающегося примирить всех.

Собравшаяся толпа стала шумно выказывать одобрение, на землю полетели медяки, артисты воодушевились, и спектакль закончился полным триумфом комедиантов, которым кроме всего Марк сунул целых полсолида, и ликованием толпы. Отсмеявшись и проголодавшись, друзья уселись в какой-то попавшейся на их пути харчевне, заказали еду и вино. Рядом расположилась компания знакомых Марку легионеров со своими подружками, среди которых был и Примиус Юлий. Компании весело приветствовали друг друга, но не смешивались.

Тройка друзей сначала продолжала веселиться, вспоминая забавное представление, в котором они участвовали, а потом постепенно перешли в разговоре на серьёзные темы. Парни рассуждали об ещё непокорённых варварских племенах вокруг Империи, необходимости побыстрее покончить с ними и присоединить эти земли. Агриппина больше слушала, пытаясь разобраться по мере своих сил. Заговорили о сложных отношениях с Восточной частью Империи – Византией.

– Почему Византия так плохо относится к Риму? – спросила девушка. – Ведь гораздо логичнее было бы объединиться с нами и совместными усилиями покончить с варварами.

– Тут вопрос во власти. Если империи объединятся, кто станет императором? – заметил Рем.

– Неужели это самое главное? – воскликнула Агриппина. – Почему нельзя править вдвоём, или выбрать кого-то одного?

– Мне отец кое-что рассказывал, – оглянулся по сторонам Марк и понизил голос, – Лев Макелла, правитель Византии, мечтает об абсолютной власти в Империи, его устраивает только один вариант – подмять под себя Рим и стать абсолютным правителем. Он готов даже заключить союз с варварами или с другими империями, только бы уничтожить Рим, как таковой. Скажу вам больше, он уже ведёт переговоры, то ли с Персией, то ли с Шёлковой страной, пока точно неизвестно.

– Ого! – воскликнул Рем. – Это очень серьёзные противники, и если ему удастся с ними сговориться, нам придётся туго.

– Не удастся, – ещё тише добавил Марк, – мы теперь в курсе всех его дел! Как только начнутся серьёзные переговоры, мы это дело поломаем!

– Прости меня, дружище, но, по-моему, ты заврался! Откуда ты можешь знать, что замышляет византийский император?

– Я, может, и не знаю, но знает мой отец!

– У него что, шпионы при дворе Льва Макеллы появились? – мрачно пошутил Рем.

– Не знаю, как шпионы, но архонт[15] Стратиотис теперь на нашей стороне, он хочет служить Риму!

– Ну, если так… Архонт Стратиотис – весомая личность, я слыхал о нём! – Рем уважительно покивал.

– Ой, мальчики, вам не надоело? – воскликнула Агриппина. – Архонты, шпионы, варвары! У нас, что, повеселее тем не существует?

– Мы воины, Агриппина, – пожал плечами Рем, – нам всегда интересны темы войн и подготовки к ним!

– А я девушка! И предпочитаю говорить о любви и прочих интересных вещах. Тем более, что время идёт, а нам скоро пора расходиться!

– Тогда будем говорить о любви! – Рем состроил комичную гримасу и важно произнёс: – О, моя любовь, несравненная жареная курица с кувшином доброго вина!

И тут же получил от Агриппины шутливого, но довольно чувствительного тумака…

Дома у отца с матерью всё было по-прежнему. Они с Марком уселись за стол в гостиной, не спеша обедали, разговаривали. На этот раз парень вёл себя как обычно, улыбался, отвечал на вопросы и не витал в облаках. Родители, облегчённо переглядываясь и переводя дух, решили, что в прошлый раз им всё показалось, а может, мальчик просто пережил мимолётное приключение и вернулся к реальности. Во всяком случае, когда отец осторожно поднял тему будущей женитьбы, сын отреагировал вполне спокойно:

– Да, папа, я помню о своих обязательствах перед Плацидией и не собираюсь от них отказываться. Но не рано ли затевать свадьбу, ведь я ещё ничего не достиг в жизни, я простой легионер и ещё слишком молод для создания семьи. Может, нам стоит подождать ещё пару лет?

– Может, и стоит. Но в любом случае, нам с мамой кажется, что тебе надо проводить с невестой побольше времени, привыкать друг к другу.

– Ну, не знаю…У меня свободного времени очень мало, я же на службе!

– Ага, на пирушки с друзьями и подружками время есть, – улыбнулся Алексий, – это же гораздо веселее, чем протокольные встречи с будущей женой!

– Ладно уж… Если так нужно, давай, я буду проводить одно из увольнений с Плацидией. – Марк помолчал, а потом хитро улыбнулся, – А ты прикажешь моему командиру давать мне дополнительное увольнение каждый месяц!

– Такое впечатление, Марк, что торговцем был ты, а не мы с твоей мамой, – засмеялся Алексий.

Потом юный легионер рассказал несколько забавных историй из воинского быта, которыми он пытался когда-то развеселить Агриппину, в том числе весёлый рассказ о дележе Лукианом жареного поросёнка. В отличие от неё, родители смеялись над ними от всей души.

Потом немного поговорили и о серьёзном. Свои порядки начал наводить новый Папа Гиларий. В отличие от своего предшественника Льва I, всеми любимого и горячо оплакиваемого, новый понтифик оказался дотошным и въедливым чиновником. Его мало интересовали живые люди, главным для него были даже не вопросы веры и церковных догматов, хотя и им он уделял должное внимание, а мелкие структурные и кадровые проблемы.

Алексий с негодованием рассказал, как он пытался выяснить с первоиерархом его позицию по вопросам отношений с Восточной Империей, заручиться столь важной для императора поддержкой. Но Папа два часа толковал о неправомерных с его точки зрения назначениях каких-то диаконов (даже не епископов или пресвитеров!), и требовал от него вмешаться в эти дела. Они так и не нашли общий язык, и расстались, недовольные друг другом.

Когда наступил вечер, и Марк ушёл в Легион, Алексий умиротворённо потянулся и заметил:

– Вот видишь, дорогая, я был прав! Парень тогда пережил первый сексуальный опыт. Наверное, это произошло прямо перед тем, как он пришёл домой, поэтому и был так рассеян и отвлечён. Теперь с ним всё в порядке, мальчик стал мужчиной. Это обычное дело. Когда я в его возрасте пережил подобное приключение, тоже несколько дней ходил, словно лунатик. А потом вернулся в нормальное состояние.

– Боже, какие вы, мужчины, примитивные существа! Одно только у вас на уме. Сам старый бесстыдник, и сына учишь не тому, что нужно!

– Наш сын – настоящий мужчина, и без меня всему научится самостоятельно!

– Так что ты можешь сказать по поводу своих новобранцев, Нумерий Фабий? Исполняется год со дня их назначения в Легион, они стали уже полноценными бойцами, а не новобранцами. Кроме того, все они прошли курс обучения воинскому искусству, их выбрали для этого, и они должны стать командирами. Кто из Первой Центурии, по-твоему, уже сейчас готов получить должность опциона, или хотя бы декана? – Максим Юлий, легат Первого Легиона проводил совещание со своими командирами центурий.

– Как по мне, прямо сейчас – никто, – ответил центурион, – я глубоко убеждён, что легионер, не побывавший ни в одной реальной схватке, командиром быть не может. Если предположить, что все они успешно пройдут боевое крещение, то я однозначно выделил бы троих: Марка Деция, Рема Сейвуса и Примиуса Юлия. Эти парни значительно выделяются на фоне остальных, и им можно было бы дать звание опциона с некоторыми оговорками. Ещё двое достойны стать деканами, а с остальными тремя следует подождать, они ещё не готовы.

– Ты упомянул о каких-то оговорках по предоставлению званий для этих троих. Объясни подробнее, что ты имеешь в виду?

– Некоторые оговорки не относятся к Марку Децию. Это прирождённый полководец, у него мышление воина, командира, стратега. Он живёт военным делом, для него всё остальное – только фон, быть легионером и полководцем – его судьба и призвание. У него лишь один недостаток – юношеская горячность и порывистость, но это пройдёт с течением времени. Я бы рискнул предречь для него карьеру верховного главнокомандующего, легата пропретора Августа. Рем Сейвус также очень хорош, прекрасно постигает науку, дисциплинирован и уверен в себе. Он может впоследствии стать отличным легатом.

– А что, по-твоему, помешает ему подняться выше? – быстро спросил Максим Юлий.

– Понимаете, легат, в отличие от своего товарища, Марка, Рем – отличный воин, но он легионер и будущий полководец только по разуму, а не по духу. Не знаю, как выразиться точнее, но, если вспомнить учебный бой на празднике посвящения в легионеры, ни он, ни Примиус не сподобились принять на себя командование, как это сделал Марк.

– Но ведь они и не обязаны были это делать, так?

– Так, легат. Принятие такого решения не входило в их обязанности, и они даже не задумались о такой возможности, мы разбирали этот эпизод с новобранцами. В этом и состоит отличие гениального полководца от обычного, пусть даже очень умного и толкового!

– Интересно рассуждаешь, центурион, – одобрительно кивнул легат, – а третий новобранец?

– Примиус Юлий очень способный легионер, у него острейший ум, он прирождённый стратег, и при этом ему нет равных в обычных солдатских премудростях: боевые поединки, стрельба из лука, конные состязания. У них с Марком негласное соревнование, кто станет лучшим из новобранцев. Но при всех успехах Юлия, он остаётся индивидуалистом. Для Марка, Рема и остальных, главное – достижение своей контубернии, центурии, когорты, они сражаются в строю, пока что каждый из них – простой легионер, занимающий в этом строю своё, предназначенное именно для него место. А ему важнее проявить именно себя, выдвинуться лично, стать первым и лучшим независимо от успеха своих воинов. После всяких состязаний, Марк, когда побеждает, всегда старается объяснить Примиусу его ошибки, показать, как достичь лучшего результата, и всегда радуется, когда видит успехи соперника – ведь это успех всей центурии. А Примиуса радуют только свои, личные успехи. Он будет хорошим легатом, наверное, но я бы не стал безоговорочно полагаться на него.

– Отлично, центурион Фабий! Ты прекрасно знаешь не только военное дело, но и своих солдат! После перераспределения новобранцев Легиона, я думаю, ты станешь командиром когорты. А теперь я слушаю командира второй центурии.

Лунный свет из открытого окна рассеивал полумрак комнаты на втором этаже харчевни «Четыре цесарки». По невероятному стечению обстоятельств влюблённым удалось выкроить целые сутки, когда их никто нигде не ждал, и они могли посвятить это время друг другу. Ночь приближалась к рассвету, и они отдыхали после очередных бурных и нежных объятий.

– Любимый, – тихо позвала девушка, – тебе было хорошо со мной?

– Конечно, родная! Мне было очень хорошо, я… я не умею красиво говорить, но ты для меня – весь мир, я очень тебя люблю…

– Я тоже, милый. Но мне страшно…

– Почему? Чего ты боишься?

– Я боюсь, что вот, кончится эта ночь, ты опять оставишь меня, снова станешь сыном императора, помолвленным с другой женщиной. Я снова буду ждать записки от тебя, врать родителям, бежать к тебе, наслаждаться минутами ворованной любви, но даже не сметь надеяться на что-то большее! Нет-нет, не надо оправдываться, любимый, говорить, что ты всё понимаешь, но сделать ничего не можешь. Я тоже всё понимаю: у тебя главное – Империя и её благополучие, потом твой Легион, твои родители, твоя будущая жена, и только потом – маленькая, глупая девчонка, которая тоже хочет своего счастья…

– Что ты говоришь, родная? Я очень тебя люблю, и не хочу терять…

– … поэтому вернусь на службу, буду делать карьеру, женюсь на той, которую не люблю, но не могу бросить из-за своего положения! Не надо придумывать никаких оправданий, тебе хорошо и так. Мы встречаемся один-два раза в месяц, ты убегаешь для этого со службы, потом будешь убегать ещё и от жены. Я не хочу такой любви, милый…

– Но что же мы можем сделать? Если я пойду против воли отца, у меня не будет возможности служить в Легионе, стать полководцем, а ведь без армии я просто умру!

– Да, всё верно, без своего Легиона ты умрёшь, а без меня нет.

– Без тебя я тоже умру, любимая…

– Послушай, Марк, давай убежим, вдвоём! Мне всё равно, куда и зачем, кем мы будем в том далёком краю, для меня главное – быть с тобой!

– Как, убежим? Куда?

– Ну, хотя бы в Египет, в Александрии у меня остались знакомства, нас пока спрячут, потом мы сможем перебраться ещё куда-нибудь! С твоими талантами ты можешь стать главнокомандующим любой армии!

– Нет-нет, что ты, любимая! Как я могу убежать? Я сын императора, я давал присягу легионера. Отец может лишиться трона, если я сбегу! И потом, Египет, Александрия, это протекторат Византии, а это сейчас наши враги. Если я так сделаю, то стану предателем изменником…

– Ты меня не любишь, Марк… Для тебя главное – карьера, служба, трон!

– Нет, это ты меня не любишь, если так! Ты предлагаешь мне стать предателем, отказаться от всего, что мне дорого и важно! А что будет с твоими родителями? Они ведь теперь на службе Рима и им тоже не поздоровится!

– Мои родители поддержат нас, я знаю точно! Они любят меня и будут на нашей стороне!

– Не надо больше говорить об этом, родная. Я никогда не стану предателем!

В комнате воцарилась тишина, изредка нарушаемая всхлипываниями девушки.

– Марк… любимый, прости меня, сама не знаю, что на меня нашло… Я очень боюсь тебя потерять, я не знаю, что делать… Конечно, для тебя очень важна твоя военная служба, отношения с родителями. Но твоя помолвка не так важна, твой отец достаточно силён, чтобы устоять, если она расстроится!

– Что ты говоришь, Агриппина? Как можно расстроить давно задуманную помолвку?

– Я не знаю, как! И мне всё равно, как! Мне нужен ты, весь целиком, без своей дурацкой невесты и противных обязательств! – почти кричала Агриппина.

Марк сидел на кровати, обхватив голову руками, и не знал, что сказать…

В тот раз они помирились, девушка немного успокоилась, больше эту тему не поднимала, и внешне у них всё наладилось. Но Марк понимал, что рано или поздно эту проблему придётся решать. Каким образом это сделать, он не представлял, и выхода из этого тупика не видел. Однако вскоре произошло событие, которое заставило на время отодвинуть решение этого вопроса.

В один из вечеров, когда Марк был дома, отец пришёл очень расстроенный и позвал его в свой кабинет.

– В Константинополе схвачен и казнён архонт Порфириос Стратиотис, который был моим информатором. Он успел сообщить, что Лев Макелла ведёт весьма успешные переговоры с Персидским царством. Также он договорился с нашими старыми врагами – свевами. Скоро война, и мы остались без своих людей в Византии!

– Откуда ты узнал об этом, папа?

– Помощнику архонта удалось бежать и спастись на одном из наших кораблей! Он сейчас здесь, в Риме, я надёжно спрятал его.

– Но как Макелла узнал, что Стратиотис против него? Я думаю, что не всё благонадёжно у нас в Риме, кто-то пронюхал об его решении и доложил Макелле.

– Нет, сын, это виноват сам архонт. Он ни во что не ставил своих слуг, и много болтал при них. Купался вместе с помощником в бассейне и обсуждал важные вопросы, при этом подставляя свой кубок слуге, который время от времени наполнял его вином!

– Не понимаю, почему тебя так это удивляет. Так делают почти все патриции, и в этом нет ничего необычного. Нет, предательство где-то здесь, в Риме, я уверен в этом!

У Марка на душе скреблись кошки – его совесть не совсем была чиста, ведь он поделился с друзьями секретной информацией. Разумеется, ни Рем, ни Агриппина предателями быть не могли, это совершенно исключалось. Но они могли проболтаться близким: его друг – своей девушке, Агриппина – родителям. Кроме того, во время их разговора рядом крутились легионеры его центурии, в том числе Примиус Юлий. Кто-то из них мог случайно их подслушать. А может быть и не случайно, а намеренно…

В этот раз, по настоянию Марка, тройка друзей собралась не за столом в таверне дядюшки Публия, и вообще, ни в какой другой таверне. Они прогуливались по аллейке в парке над Тибром, зорко следя, чтобы никто их не подслушал.

– Где-то кроется предательство! – возбуждённо говорил Марк. – Отец утверждает, что предатель находится в Византии, что Порфириос слишком много болтал при слугах, и кто-то из них донёс Льву Макелле. Я не верю в это! Большинство наших патрициев болтают при слугах, и не беспокоятся ни о чём. Домашние слуги не обладают достаточным умом, чтобы подслушать важную информацию, передать её кому-то и получить от этого выгоду! А вот в Риме вполне достаточно тех, кто понимает важность услышанного, и знает, как этим распорядиться. Я сделал ошибку, что разболтал сведения о Порфириосе Стратиотисе. В вас, своих друзьях, я нисколько не сомневаюсь, вы не можете быть предателями. Но, во-первых, нас могли услышать посторонние, а во-вторых, вы могли без злого умысла поделиться с кем-то из близких. Вы никому не говорили об этом?

Рем и Агриппина не успели ничего сказать: из-за поворота аллейки вывалилась шумная компания молодых легионеров, среди которых был Примиус Юлий, ещё несколько знакомых из второй контубернии, а также легионеры из других подразделений. Они шумно приветствовали Марка и Рема, подчёркнуто игнорируя Агриппину – их компания оказалась чисто мужской. Было заметно, что парни хорошо провели время в харчевне, и явно не ограничились одним кувшином вина.

– Мы идём состязаться в стрельбе из лука! – воскликнул Юлий. – Айда с нами, посмотрим, кто сегодня будет лучшим!

– Нет, спасибо, – улыбнулся Марк, – у нас немного другие планы…

– А, ну понятно, другие планы, – расхохотался Юлий, – куда нам, простым ребятам…

Марк хотел развернуть наглеца и заставить его пожалеть о своём поведении, но Рем остановил друга:

– Не трать силу на дурака, – улыбнулся он.

– Ты прав, Рем, Примиус Юлий – хороший легионер, но умом не блещет. Его сильно задевает, что я по итогам соревнований оказываюсь впереди, а он хочет непременно быть первым. Даже в ущерб общему делу…

– Ну и оставь его в покое, ваше командование само с ним разберётся…

– Ладно, пошёл он к воронам! Мы говорили о важных делах, о том, кто мог услышать наш разговор и проболтаться.

– А может, дело вовсе не в этом? – спросила Агриппина. – Может, враги узнали об этом совсем из других источников? Ведь не может быть, чтобы никто больше не знал об этом?

– Может, и так… Я хочу очень осторожно расспросить легионеров, может, кто-то слышал какие-то отголоски?

– А я пошарюсь среди родительского окружения – чиновников, аристократии.

– У меня знакомства совсем другие, – пожал плечами Рем, – уличные босяки, торговцы, матросы. Может, они и не вращаются в высших кругах, но кое-что слышат и видят.

– Очень хорошо, друзья. Но прошу вас быть предельно осторожными и внимательными, не лезть ни в какие авантюры, а если что-то проясняется, тут же сообщать мне. Не пытайтесь самостоятельно докопаться до истины, это может быть очень опасно!

Это увольнение оказалось скучным, и Рем очень жалел, что взял его. В корчме дядюшки Публия было пусто и тихо, его друзья приходили сюда несколько дней назад, и вряд ли появятся сегодня. Конечно, можно было написать Агриппине, но особого смысла в этом не было: ну, посидят они час-другой, поболтают, и что дальше? Ей же не он нужен, а Марк!

Он сунулся к Флавии, но там вовсю кипела работа: привезли новый товар, и вся семья занималась его разбором и сортировкой. В далеко не самом лучшем расположении духа, Рем забрёл в какую-то харчевню на окраине. Пересчитал серебряные монетки, заказал вино и сыр. На курицу денег явно не хватало. Вино оказалось кислым, а сыр твёрдым и несвежим. Надо доесть и допить это недоразумение, и возвращаться в Легион – хотя бы поспать завалиться пораньше!

В харчевню, пошатываясь зашёл явно небедный купец в хорошей одежде, уже изрядно выпивший. Обвёл глазами пустой зал, подошёл к столику Рема.

– М-можно? – полувопросительно спросил он, берясь за спинку свободного стула.

– Садитесь, – пригласил легионер. Конечно, компания пьяненького купца не совсем то, чего хотелось, но, может, он угостит нормальным вином?

Купец плюхнулся на стул, подозвал слугу.

– Дай-ка ты нам, братец, хорошего вина пару кувшинов, да свиной колбасы пожарь колечко-другое! Ну, и хлеба там, овощей… Не возражаешь, легионер?

– Не возражаю, – улыбнулся Рем, такая перспектива начинала ему нравится.

– Ну вот и хорошо. А то от запаха из твоего кувшина у меня челюсти сводит!

– На жалованье простого легионера особо не разгонишься, – пожал плечами Рем.

– Понятное дело, до легата ты ещё не дослужился. Ничего, сейчас мы это дело поправим. Давай, парень, ешь, пей! А может, ещё и курицу заказать? Жареную, а?

– Курица! Это, знаете, моя любовь, так что с удовольствием приму такой дар!

– Ну, вот и давай! А я поддержу наше славное воинство, ведь я сегодня такую шикарную сделку провернул, кучу денег заработал. А ты, сынок защищаешь нас всех, даёшь возможность мирно торговать… – купец пьяненько засмеялся, – каждому свой кусок пирога, как говориться…

– Ну, из меня торговец не получился, вот я и легионерствую потихоньку, – пробормотал Рем, расправляясь с курицей.

– А из меня воин не получился! И я торгую, как могу. Слушай, легионер, давай-ка я тебе кроме жратвы денег ещё подкину, а? Мы сейчас напьёмся, наедимся, а в следующий раз опять тебе придётся кислое вино пить с дубовым сыром? Не-е, я этого не допущу!

Купец опустошил кувшин, утёр губы, достал из-под складок одежды ещё два кожаных мешочка с деньгами, потолще и похудее.

– Так, это я себе отложу, – он подвинул к себе более толстый мешочек, – на новый товар, а это – тебе, воин!

Купец бросил кошелёк на стол возле Рема, махнул рукой: «Забирай, мол!». После этого его явно стало развозить, он бормотал что-то непонятное, размахивал руками, но до того, как упасть головой на стол, успел вызвать с улицы мальчишку, дать ему записку и монету.

– Сейчас племянник меня заберёт… – последние членораздельные звуки, которые от него услышали.

Марк пребывал в скверном расположении духа. Расследование, им затеянное, не давало никаких результатов. Агриппина, с которой ему удалось увидеться чуть ли не на бегу, сказала, что её родители узнали буквально на днях о казни Стратиотиса из своих источников, но за что он лишился головы, они не имели сведений. Расспрашивать более глубоко девушка не решилась. Или с этой стороны всё чисто, или происходит на таком уровне, куда ей нет доступа.

Рем также не сообщил ничего полезного, но удивил другим: у него откуда-то появились большие деньги, да и у его подружки Флавии тоже. На удивлённый вопрос друга, Рем сначала неуклюже отшучивался, а потом рассказал совершенно нелепую историю о каком-то пьяном купце в харчевне, который вдруг подарил ему кошелёк с солидами.

– Просто так, ни с того ни с сего, подарил тебе целый мешок солидов?

– Ну ты и скажешь, мешок, так, мешочек. Да и золотых там было не так много, серебра больше.

– Всё равно странно. Купцы – люди прижимистые, деньги считать умеют, а тут – здрасьте-пожалуйста, на́ тебе, незнакомый воин! Ты Флавии об этом рассказал?

– Ну конечно, не только рассказал, но и поделился с ней, чтоб она могла хороших товаров для торговли прикупить.

– И у дядюшки Публия вы вечеринку закатили, мне ребята рассказывали…

– Закатили, и что? Извини, дружище, ты как будто меня осуждаешь. Я всю жизнь на задворках рос, бурьян бурьяном, настоящий золотой солид в глаза не видел. А тут такое, сразу. Ты, конечно, замечательный друг, никогда меня в мою нищету носом не тыкал, наоборот, всегда помогал и поддерживал. Но, ты знаешь, мне самому хотелось зайти в харчевню к дядюшке Публию, и вот так, небрежно бросить этот самый солид на стойку: «Всем вина за мой счёт!» Ну вот и отвёл немного душу…

– Ладно, дружище, я тебя понимаю. Ты только не профукивай эти солиды по харчевням, сбереги до лучших времён.

– Нет-нет, погуляли, и будет. Я их зашил себе в пояс, оставил только немного, так, вроде резерва. И Флавии наказал, чтоб не тратила зря. Ну, она девчонка разумная, хорошего товара накупит, да с выгодой продаст.

– Слушай, Рем, а тебя не смутило, что солиды эти – византийские, мне дядюшка Публий говорил?

– Говорил же тебе, я впервые в жизни золотой солид в руках держал, откуда мне знать, римский он или византийский! Да и что удивительного, что у купца византийские деньги? Мы хоть и на ножах с ними, но войну пока не объявляли, торгуем потихоньку…

– Ладно, это я так, к слову пришлось…

Несмотря на то, что их разговор окончился спокойно и мирно, Марка не оставляло чувство какой-то недосказанности. Что за купец, ни с того, ни с сего отваливший первому встречному легионеру такое богатство? Отец часто рассказывал ему истории из их с матерью приключений на купеческом поприще, и никогда там не фигурировали такие вот приключения. Купец мог пожертвовать крупную сумму на храм – в благодарность богам, на какую-нибудь больницу для города, чтоб все знали, на чьи деньги она построена, в крайнем случае – вложиться в обучение перспективного молодого родственника – будущего помощника и компаньона.

Бывали у богатых купцов и загулы: с вином, флейтистками, даже драками иногда. Но это была некая разрядка, опять же для себя. А вот так сходу, не имея в перспективе никакой отдачи… Странно.

Когда он встретился с Агриппиной, она высказалась ещё более резко:

– Не верю ни в какого купца! Рем его просто придумал.

– Подожди, Агриппина, ты что, подозреваешь его в предательстве?

– Его – нет. Он наш с тобой друг. Просто большие деньги вскружили ему голову. Деньги, которые он получил не от какого-то мифического купца, а от своей подружки Флавии!

– Что ты такое говоришь? По-твоему, предатель, которого мы ищем – Флавия?

– Я не могу ничего утверждать, но смотри сам. Ты рассказал о Порфириосе Стратиотисе только мне и ему. Да, рядом крутился Примиус Юлий, но никто точно не знает, слышал он что-нибудь, а если и слышал, разболтал ли ещё кому-то. Но, во всяком случае, пока что Примиус так и не разбогател. Когда мы обсуждали поимку и казнь этого чиновника, ты спросил, не говорил ли кто из нас об этом своим близким. Тут появились твои друзья-легионеры, наш разговор смялся, и Рем так и не ответил тебе. Он вполне мог поделиться этой информацией с Флавией, просто так, не преследуя никаких целей. А уж она, или её мамаша своего не упустили, передали, кому нужно!

– Но ведь Рем далеко не дурак! Он бы непременно спросил, откуда эти деньги, и если бы узнал правду, отказался от них, он не предатель!

– Конечно, нет! Он просто бедное дитя римских окраин, не имеющий никаких доходов кроме жалованья легионера. А тут такое богатство! Его очень хочется оставить себе, тем более, что милая подружка нащебетала ему такую же басню про купца, в которую поверил ты, как его близкий друг. А он поверил Флавии, потому что любит её. А я не обязана верить ей, она мне не друг, и я не люблю её!

– Но у тебя нет никаких доказательств! Может, виноват всё же Примиус?

– Может, и он. Но я не очень верю в его вину. Это слишком притянуто за уши. Впрочем, я ни на чём не настаиваю, решать будешь ты.

После этого разговора настроение Марка стало совсем поганым, и он вернулся в Легион злой и раздражённый. А на вечернем построении легионерам объявили, что вскоре им предстоит поход на северную границу, где союзники Византии, старые неприятели Рима, свевы опять взялись за старое, захватили несколько римских поселений и объявили их своими землями.

Их легион назначается для усмирения захватчиков.

Подготовка к военному походу – не время для выяснения сложных вопросов и отношений в лагере. Воины занимались подгонкой вооружения, обуви, одежды. Острили и чистили оружие. Деканы и опционы оттачивали боевую подготовку: построение и развёртывание в боевые порядки, свёртывание шеренг для отхода.

Но, если разговоры и выяснения были не к месту, то для размышлений обстановка складывалась самая лучшая. Тренированное тело само выполняло все нужные движения, а его хозяин восстанавливал силы после ночного сна и снова тренировался, совершенствуясь для будущих боёв. Ел приготовленную Лукианом пищу, перебрасывался с товарищами немудрёными шутками, представлял, как они будут громить врага.

Однако внутри он замыкался в себе, превращаясь из рядового легионера в сына императора, пытающегося раскрыть предательство, виновником которого невольно стал он сам. До начала похода он просто обязан всё выяснить, развязаться с этим муторным делом. В голове зарождался план, с помощью которого можно всё это осуществить. Неприятный план, сложный, опасный. Но зато быстрый и надёжный.

Откуда вылезло предательство? Всё-таки подслушал Юлий, а потом разболтал или сам передал в Константинополь? Он просто болтливый дурак или сознательный шпион? Нет, дураком его назвать сложно, он чётко знает, чего хочет – стать лучшим воином и достигнуть пика военной карьеры. Тем более, сложно заподозрить его в сознательном шпионаже – свою карьеру легче сделать в Риме.

Рем и Флавия. Тут всё очень сложно. Марк никогда не задумывался, что значат деньги для его друзей и знакомых. Сам он не знал, что такое бедность, у него в кошельке всегда были серебряные и даже золотые монеты, он тратил их легко, не задумываясь, но при этом не шиковал – ожерелья, купленные девушкам на празднике, были самой дорогой его покупкой. Для него стало откровением признание Рема о том, что такое бедность.

Но если его друг был вне подозрений не только из-за его дружбы с Марком, но и по своему характеру, то с Флавией всё было не так просто. Рем имел хоть и небольшое, но стабильное жалованье легионера, пищу и кров, перспективу стать военачальником. Он не был обременён семьёй и заботился только о себе. С девушкой дело обстояло гораздо сложнее: большая семья, низкий заработок матери-подёнщицы, небольшой доход от уличной торговли, и никаких перспектив, кроме удачного замужества. Тему Флавии нужно продумать в первую очередь, глубоко и тщательно.

Самой непонятной оказалась ситуация с Агриппиной, точнее, с её родителями. Про них он знал только то, что её отец – бывший высокопоставленный чиновник из Александрии, а мать – аристократка, не последняя величина в светском обществе. Они решили перебраться в Рим, так как он давал гораздо лучшие перспективы для карьеры, но наверняка сохранили старые связи.

Конечно, таких людей не переманить деньгами, но у них могут быть какие-то идейные интересы. Агриппина говорит, что она им ничего не рассказывала, они сами узнали про казнь Порфириоса, но не про его работу на Рим. Однако, насколько они были честны с дочерью? Вполне вероятно, что они вели какие-то дела втайне от неё и пользовались другими источниками информации.

Конечно, по всем правилам, следовало обо всём рассказать отцу, чтобы он сам принял нужные меры. Но его отец – император, и мыслит другими категориями. Для него и Рем и Агриппина – всего лишь друзья сына, и подозрения будут падать на них точно также, как на прочих. А про Агриппину ему лучше вообще не знать.

Нет, он сам эту историю закрутил, ему и расхлёбывать. Совсем другое дело, когда он придёт к отцу, повинится в легкомыслии, представит предателя во всей красе, и приведёт ясные доказательства измены. Чьей измены? Это ему и предстоит выяснить.

– Слушайте, друзья, мне наконец-то удалось найти предателя, того, кто пересылает сведения в Константинополь!

– И кто же это? – воскликнул Рем.

– Имени я ещё не знаю, – развёл руками Марк, – но сегодня буду знать.

В этот раз в корчме у толстяка Публия его поджидали друзья в полном составе: Рем вместе с Флавией и Агриппина. У Марка не было увольнения, он приезжал в Рим по какому-то поручению своего центуриона. Ещё с вечера разослал друзьям записки с просьбой прийти в корчму и ждать его. Прибежал, запыхавшийся, выпалил главную новость, и вновь собрался убегать.

– Э, нет, постой! – Рем задержал друга. – Зачем ты нас собрал? Чтобы похвастаться, что раскрыл заговор, а потом убежать, оставив в недоумении?

– И правда, Марк, – включилась Агриппина, – что ты за спектакль затеваешь, оставляя нам роль зрителей?

– Извините, друзья, я немного забегался! Думал, что мне дадут полноценное увольнение, но вот, пришлось мотаться по делам… В общем, сегодня в порт Остия пришло судно из Византии, там есть один матрос, Спурий, моё доверенное лицо. Я связался с теми, кто знает тайные пружины, а он просто гонец, не вызывающий ни у кого подозрений. В восьмом часу он будет ждать меня в маленькой попине «Жареный петух» у рынка, чтобы передать запечатанный пакет из Константинополя, в котором будет имя предателя. Этот матрос ничего не знает, и знать не хочет. Ему поручили передать пакет, получить за это три солида, и забыть обо всём. Со всеми легионерскими поручениями я скорее всего немного опоздаю, но он будет меня ждать, ведь обещанные три золотых солида – не шутка для простого матроса. Я думаю, что вечером мне удастся снова вырваться в город, мы встретимся и обсудим, что делать дальше, ведь предатель станет нам известен. Всё, я побежал, до встречи вечером!

Восьмой час[16] объявили совсем недавно. В попине «Жареный петух» одиноко сидел парень лет двадцати пяти в матросской одежде и потягивал кислое пиво. Посетителей было мало, поэтому девушка, зашедшая в попину, сразу обратила на себя внимание. Трудно было решить кто она – девчонка из бедных предместий, или богатая патрицианка в поисках приключений, с ног до головы закутанная в коричневую накидку-паллу[17].

Без колебаний она подошла к столику, за которым сидел матрос:

– Ты Спурий? – резко спросила она.

– Да, Спурий, – подтвердил парень, пытаясь получше разглядеть незнакомку.

– Ты прибыл из Константинополя, ждёшь легионера Марка, чтобы передать ему пакет и получить вознаграждение в три солида?

– Точно… – парень замялся, не зная, как обратиться к незнакомке: почтительным «госпожа» или простецким «сестрёнка».

– Я подруга Марка. Он задерживается в Риме и не сможет прийти, попросил меня найти тебя и забрать пакет. Вот твои солиды, – монеты зазвенели по столу, а накидка-палла на секунду распахнулась у плеч, открывая шею, увитую ожерельем.

– Но… я ждал самого Марка…

– Ещё раз говорю, он не придёт. Он рассказал, как тебя зовут, откуда ты, передал деньги. У тебя есть сомнения?

– Н-нет… В конце концов, это ваши дела, – он сгрёб монеты, спрятал на поясе.

– Вот и молодец. Пойди, выпей хорошего вина, а не этой дряни, в какой-нибудь корчме поприличнее. Вот, тебе на вино, – она положила на стол несколько серебряных монет, – иди.

Матрос пожал плечами и покинул попину. Девушка, спрятав в складках паллы пакет, тоже оставила это мрачноватое заведение.

Ближе к вечеру в старом парке на набережной Тибра встретились двое парней. Один, помоложе и покрепче, в одежде легионера, и второй, постарше, в костюме матроса.

– Как всё прошло? За пакетом приходили? – спросил легионер, слегка волнуясь.

– Да. Почти сразу после восьмого часа пришла девушка, закутанная в паллу. Её можно было принять и за сбежавшую из дома патрицианку, дочь знатных родителей, и за плебейку из предместья. Впрочем, больше она походила всё же на девчонку с окраины, старательно изображавшую знатную даму. Хотя… ладно, неважно. Она назвала моё имя, рассказала про пакет и про то, что ты попросил её прийти вместо себя, – матрос усмехнулся, – потом выложила обещанные три солида, забрала пакет, и велела найти таверну поприличнее, даже серебра дала, чтоб я побыстрее убрался!

– Всё понятно, – грустно сказал легионер, – спасибо тебе, Спурий, ты отработал на славу. Гонорар за этот спектакль тебя устроил?

– О, да, конечно! Это мой самый отличный гонорар за годы лицедейства!

– Одежду матроса тоже оставь себе, пригодится в других пьесках.

– Спасибо, друг! Хочу спросить, ты выяснил всё, что хотел, я помог тебе?

– Да, дружище, я с твоей помощью выяснил всё. Кое-кто из моих знакомых оказался не тем, за кого себя выдавал, но зато близкие друзья остались вне подозрений…

– Ну, тогда прощай, легионер!

– Прощай, комедиант! Да, скажи мне ещё, просто для подтверждения, чтоб я уже точно знал всё до мелочей… Ты говоришь, на девушке было ожерелье, ты разглядел его?

– Подробно – нет. Но оно было необычное, и не думаю, что таких ожерелий у наших девчонок много.

– Я тоже так думаю, – горько усмехнулся легионер, – я сам покупал его для этой девчонки. Серебряные виноградные ветви, переплетённые с цветами. Жаль, что так получилось…

– Мне тоже жаль, друг. Но на ней было другое ожерелье: золотое, с разноцветными кораллами. Очень красивое…

Марк сидел в углу комнаты на втором этаже харчевни «Четыре цесарки». Его сознание словно раскололось надвое. Он почти наяву видел дрянную попину, комедианта, изображающего матроса за столиком, женскую фигуру, закутанную в паллу, над ним. Тонкая рука бросает на стол золотые монеты, палла сдвигается с плеча, открывая стройную шею, на которой так красиво смотрится золотое ожерелье с разноцветными кораллами!

Днём, у Публия, когда они встретились все вчетвером, оно было на ней, как, впрочем, и всегда: Агриппина никогда не расставалась с ним. Может, она потеряла ожерелье, а преступница его надела, чтобы бросить тень на неё? Или Флавия выпросила ожерелье на вечер – тоже, чтобы подставить Агриппину, ведь тот, кто помчится в попину «Жареный петух», пытаясь опередить Марка – и есть предатель, ему необходимо перехватить пакет со своим именем во что бы то ни стало!

Да-да, так, наверное, и есть! Сейчас Агриппина зайдёт в комнату, расплачется и скажет, что потеряла своё ожерелье. Или дала поносить Флавии, а та куда-то исчезла… Сейчас всё выяснится и разрешится, не надо паниковать!

Но в глубине души царил лёд. Страшная, неправдоподобная, жуткая правда леденила, разрывала душу острыми когтями, не давала дышать…

Дверь тихонько отворилась и в комнату зашла Агриппина. Цветное ожерелье привычно украшало её шею. Она хотела броситься навстречу, но её остановил взгляд Марка – в нём были холод, презрение, боль. И в самой глубине – отчаянная надежда. Он подошёл к ней, протянул руку, коснулся разноцветных камушков.

– Ты не теряла ожерелья? Никому его не давала?

– Что ты, любимый! Я никогда не снимаю его, даже ночью! – она попыталась погладить его руку, прижаться щекой, но Марк остановил её, ещё не грубо, мягко, словно отчаянно пытаясь сохранить шанс на спасение от жестокой правды.

– Ты не забирала пакет у матроса в попине?

– Зачем? Ведь это должен был сделать ты! Я была дома, а потом прибежала сюда, к тебе, увидеть тебя… узнать, чьё имя было в пакете…

Произнося последние слова, Агриппина потихоньку начала пятиться от юноши, потому что почувствовала холод и горечь, исходящие от него.

– Врёшь. Подло, цинично врёшь, как ты врала мне всё это время. Ты использовала меня, как сына императора, чтобы я предал отца, Рим, всё что мне дорого и свято! Когда я начал о чём-то догадываться, подозревать, но ещё не тебя, нет, ты подставила Рема и Флавию, подсунув им деньги через фальшивого купца. Наверняка, тебя научили этому твои родители, они выполняли задание византийского императора, хотели втереться в доверие, чтобы шпионить, ослабить Империю. Ты уговаривала меня бежать из Рима, бросить свою нелюбимую, но законную невесту, подставить под удар отца-императора…

– Да, я хотела, чтобы ты убежал из Рима, но убежал вместе со мной! – на глазах её блестели слёзы, она не вытирала их, только стискивала кисти рук, прижатые к груди. – Мне было плевать на Византию, на Рим, даже на своих родителей! Мне нужен был только ты – полководец, легионер, или тайный беглец – какая разница. Я любила тебя, и сейчас люблю, больше всех империй вместе взятых, больше жизни! Да, мои родители с самого начала решили действовать через сына императора. Тебя хотели подкупить, запугать, похитить. Потом послали меня, и я не справилась… влюбилась в тебя, и была готова на всё: предать родителей, Византию и её императора, весь мир готова была предать ради любви к тебе! А ты другой. Тебе со мной было хорошо, но ты не мог сделать ни шагу в сторону: ни от невесты, ни от родителей, ни от своего обожаемого Рима!

– Да, не мог. Я не умею предавать, но я тоже любил тебя. Знал, что никогда не предам Империю, своего отца, своих друзей. А ты готова была подставить под удар нашего друга Рема и его Флавию…

– Твоего! Твоего друга Рема! Я терпела его рядом, потому что это был твой друг, но ни секунды не колебалась, когда устроила эту комбинацию с пьяным купцом и его солидами! Но ты слишком лелеял свою проклятую дружбу, даже эту уличную торговку, его подружку до последнего старался не подозревать! Как же! Родина, долг сына императора, святая мужская дружба, воинское братство! Всё, что угодно, кроме обычной земной любви! И в конце концов ты устроил для меня комедию с матросом и письмом, в котором было имя какого-то чиновника, для отвода глаз! Ты даже не смог честно поговорить со мной, спросить прямо и чётко, попытаться найти какой-то выход. Но нет, тебе нужен был этот дешёвый спектакль, это ведь так похоже на тебя, ты у нас бо-ольшой артист, здорово играешь всякие роли! Как ловко тогда, на празднике ты изображал дурака-купца! Как сноровисто сыграл роль торопящегося по делам и опаздывающего на встречу с византийским матросом! И как здорово всё это время изображал влюблённого! Артист, комедиант!

– Я всё это время любил тебя, Агриппина. Любил, несмотря ни на что. Может, не так, как бы ты этого хотела, но любил!

– Правда, Марк? – девушка, казалось, ожила, вся подалась к нему, торопливо, глотая слёзы, шептала. – Ты действительно меня любил, ты не притворялся? Нет, о чём это я, конечно, любил! Прости меня! Я знаю, что ты любил меня, и любишь сейчас! Наша любовь жива, давай забудем всё и начнём сначала, убежим в дальние края, но не насовсем. Через два-три года мы вернёмся, попросим прощения у твоего отца, к тому времени забудется твоя помолвка, а я ведь тоже из знатной семьи! Нам разрешат быть вместе, ты снова пойдёшь служить в свой легион, станешь легатом…

– Нет, Агриппина, поздно, наше время ушло. Я не смогу стать предателем сам, и любить предательницу тоже не смогу. Я даже сейчас чувствую себя изменником, и у меня теперь только один выход. Прости…

– Любимый, не будь так жесток… Я хочу быть с тобой…

– Нет. Ты предала любовь, друзей, Империю. Хотела и меня сделать предателем и негодяем. Лишить власти моего отца – императора Рима. Прости, я не могу поступить иначе…

– Марк…

…Как красиво рассыпались разноцветные кораллы по деревянному полу, сплетясь в странную мозаику с алыми брызгами…

Юный легионер уронил свой меч, сел на пол рядом с той, что совсем недавно была его любимой, и зарыдал горько и безутешно, как не плакал уже много лет, с того дня, как войска отца освободили Рим, а на его руках умирал убитый вандальской стрелой друг и учитель, старый легат Кастул…

Когорты Первого Сардинского Легиона растянулись широкой цепью, охватывая довольно большое пространство. Разведка приносила разноречивые сведения – либо плохо работали разведчики, либо свевы быстро перемещались, вводя римских командиров в заблуждение. В конце концов, получили приказ медленно двигаться вперёд, внимательно обследую прилегающую территорию. Договорились о сигналах, призывающих наступать, отступать, спешить на помощь. Двигались днём, по ночам разбивая временные лагеря под усиленной охраной.

Первая центурия первой когорты таким образом оказывалась на правом фланге наступления, и соседствовала с другими воинами только с одной стороны. Вскоре поступил приказ всем резервам выдвинуться в расположение четвёртой когорты, которая столкнулась со значительными силами свевов. Центурион Фабий решил выслать на помощь вторую когорту в полном составе, а первую и третью растянуть более широко.

Так и поступили, но через несколько дней свевы снова атаковали поредевшую линию легионеров этих когорт. Снимать для укрепления дальние когорты было нельзя – там варвары тоже беспрерывно атаковали. Вообще, свевы избрали выигрышную для себя тактику: стремительно атаковали небольшими конными отрядами, смешивали строй, давали залпы из луков и стремительно отступали, не ввязываясь в тяжёлые позиционные бои, где преимущество было бы за римлянами.

Однако в один из дней свевы ударили большими силами по позициям третьей когорты – очевидно начиная генеральное наступление. Легат Максим Юлий приказал всем силам сосредоточиться на этом направлении, снял все резервы, оставив на правом фланге только первую центурию Нумерия Фабия. Эпицентр боя стал смещаться влево, в сторону четвёртой и даже пятой когорты, и первая центурия первой когорты осталась на правом фланге практически в одиночестве. Туда и ударили мощные силы свевов – отряды кавалерии, лучники и пехота…

– Зачем ты отпустил Марка на эту войну? Мальчик пережил такой кошмар, не пришёл ещё в себя, и может наделать глупостей!

– Каких глупостей он может наделать?

– Я не знаю! Он же совсем не бережёт себя, может полезть в самую гущу, искать гибель в бою!

– Наш сын – легионер, Марина. Бой – это его естественное состояние. Я очень люблю Марка, но никогда не буду беречь его от опасностей боя. Он никогда не исцелится от своей травмы, если будет сидеть в Риме, когда его друзья сражаются с варварами!

– Его друзья не переживали такого, им не пришлось перед походом убить свою возлюбленную, которая оказалась шпионкой!

– Откуда нам знать, что пережил тот или иной легионер перед боем? Может, он похоронил мать, а может, потерял сына. Я очень хочу, чтобы Марк вернулся из этого похода живым и невредимым, а главное – исцелённым от душевной раны. Тогда он сможет исполнить свою мечту и стать полководцем, главнокомандующим, Легатом Августа пропретором. Если же парень сломается, то его ждёт в лучшем случае карьера центуриона последней когорты в каком-нибудь захолустном резервном легионе.

– А для тебя так важно, будет ли наш сын пропретором, или простым центурионом?

– Для меня – нет. Но для Марка такая вершина карьеры станет катастрофой, которую он может не пережить…

Тяжело раненный легионер-разведчик добрался в расположение центурии буквально за половину дневного часа до налёта свевов. Успел доложить о готовящемся нападении, и упал на землю бездыханным. Воин не знал или просто не успел сообщить о количестве варваров, их составе и вооружении, поэтому крупных сил не ожидали. Рассредоточились боевой шеренгой, спрятали по флангам лучников.

Хотели сразу, по заведенному порядку строить укрепления, но не успели: действительность оказалась гораздо хуже ожиданий. Вначале ударили лучники. Их было так много, что несмотря на вовремя перестроенные «черепахой» ряды легионеров, потерь избежать не удалось. У варваров оказались очень мощные дальнобойные луки, стрелы которых пробивали доспехи, и только скутумы[18] могли защитить воинов.

Ужаснее всего оказалось то, что варварские стрелы легко долетели до командного пункта и нанесли непоправимый урон: среди убитых или тяжелораненых оказался центурион Нумерий Фабий. Жив ли военачальник, воины не знали, но командование взял на себя опцион Урс Ганнибал, который приказал приготовиться к отражению конной атаки.

Старый вояка не ошибся: вскоре на ряды легионеров налетела конница варваров. Тут уж римляне не ударили лицом в грязь – быстро образовали из щитов несколько трамплинов, и когда конники взлетели на них, подняли задние ряды, опрокидывая и сбрасывая друг на друга коней и всадников. Задние ряды конников продолжали рваться вперёд, внося ещё большую сумятицу в ряды свевов.

Вот тут вступили в бой уже римские лучники – их луки были не столь мощными, но били они с близкого расстояния, не спеша, тщательно прицеливаясь, поэтому урон варварам был нанесён значительный, а римские легионеры потерь почти не понесли – второй раунд схватки вышел явно в пользу имперских воинов.

После этого на поле боя образовалась небольшая передышка, но все понимали, даже новобранцы, что основная битва впереди, и это будет сражение пехоты. Несомненно, римские воины были лучше подготовлены и экипированы, их воинский дух преобладал над полудиким духом варваров, но судя по количеству конницы и лучников, численное преимущество пеших воинов у свевов также будет в несколько раз больше.

Рем отыскал Марка в строю, к счастью, друг был недалеко.

– Как ты, не ранен?

– Да нет, всё в норме, – пожал плечами Марк.

– К бою готов, коленки не дрожат? – улыбнулся Рем.

– Я готов ко всему, дружище, – снова пожал плечами Марк, – жду приказа, буду сражаться, тут, на своём месте в строю.

– Я тоже на своём месте, и тоже жду приказа. И бой нам предстоит нешуточный!

Прозвучала команда Ганнибала к построению, и Рем побежал на своё место. Мысленно послал своему другу салют, пытаясь хоть как-то укрепить его: Марк держал строй, выполнял команды, сражался, как и положено легионеру, но взгляд его был пустым и безжизненным. Рем не знал, как помочь другу – ведь в таком состоянии он не будет беречь себя, и может глупо погибнуть в не самой опасной ситуации.

Как и следовало ожидать, свевы пошли в бой великой силой. Римляне были построены в три ряда, и каждый последующий ряд прикрывал впереди идущий, давая возможность раненым или уставшим воинам из первых рядов отходить назад и направлять в бой более свежие силы. Легионеры поменяли свои громоздкие скутумы, предназначенные для защиты в общем строю на лёгкие, маневренные небольшие щиты. Кроме того, по старинному порядку вторая и третья шеренги состояли из более опытных воинов.

В обычном бою эта тактика хорошо себя показывала, но сейчас врагов было так много, что через небольшой промежуток времени всё смешалось в одну кучу. Умелые и дисциплинированные римские воины иногда просто не успевали применить свой опыт и выправку, свевы тупо сминали их количеством, и зачастую легионер не успевал выдернуть свой меч из тела врага, как на него наседало три-четыре варвара – плохо вооружённых, слабо подготовленных, но неуязвимых за счёт своего количества.

Марк на своём месте бился храбро и умело, применяя все выученные им приёмы рукопашного боя. Старался наносить короткие, режущие удары, не давая мечу застревать в теле врага. Сейчас он был бездушной и бесчувственной машиной для сражения, никакие посторонние мысли не отвлекали его от основной задачи – выстоять против полчищ врагов, отбросить их, перейти в наступление, или погибнуть на поле боя…

Незнакомый легионер слева от него умело рассёк мечом шею варвара, и тот упал, залившись кровью. На его месте выросло сразу трое, одного воин также успел поразить мечом, закрылся щитом от второго, выдернул меч и даже успел подрубить им одного из варваров. Но всё же упал, пронзённый коротким копьём. Справа рухнул, поражённый сразу с двух сторон мечами, кашевар Лукиан. Ещё один воин, из ветеранов, уже упавший на одно колено после смертельной раны, исхитрился в падении ткнуть своим мечом какого-то свева. Серьёзной раны нанести этим ударом он не смог, но варвар с криком обернулся, и тут же получил смертельный удар от Марка.

При всём умении и выучке римляне начали отступать, неся значительные потери. Почему нет команды к перестроению, ведь самое время сейчас? Почему молчит опцион Ганнибал? Марк переместился немного вправо, в сторону от основной битвы, и увидел командира, сидящего на земле и прижимающего руку к груди. Кровь сочилась между пальцев тонкой, но быстрой струёй. Двое легионеров прикрывали опциона от нескольких отбившихся от основной массы варваров, а он с мучительной гримасой поворачивал голову, пытаясь кого-то найти.

– А… вот ты… где… – прохрипел старый воин, увидев Марка, – принимай командование, опцион Марк Деций… мне конец… теперь ты опцион… лучший легионер центурии…

Последние силы, держащие Ганнибала, иссякли, и он упал бездыханным. Ему уже ничем нельзя было помочь, и Марк бросился на помощь двоим воинам, сдерживавшим свевов, рвущихся к нему.

– Принимай командование, Марк, – откуда-то появился Рем.

– Я не опцион. Я легионер. В общем строю, – Марку было трудно говорить, он тяжело дышал, пытаясь снова прорваться в гущу сражения.

– Ты опцион, тебя назначил командир!

– Я простой легионер.

– Ты сын императора! Принимай командование!!! Воины! – вскричал Рем. – Урс Ганнибал убит, но он назначил вместо себя Марка Деция, нового опциона. С нами опцион Марк Деций – сын императора Алексия Деция Либератора!

Он обернулся к Марку, ожидая увидеть тот же пустой взгляд, и готовый ударить друга, выбивая из его головы сонную дурь, но увидел перед собой прежнего Марка – сына императора и будущего полководца.

– Внимание, первая центурия! – крикнул новый командир. – Перестроиться боевым порядком, клиньями! Лучники, занять фланги! Все – в строй! Трубач, сигнал к атаке!

Какой-то легионер то ли из третьей, то ли из четвёртой контубернии выкатился из-под ног и завопил:

– Почему нами командует какой-то выскочка, новобранец? Что, у нас нет достойных деканов?

На секунду всё замерло, но помощь пришла с совершенно неожиданной стороны: рядом с паникёром очутился здоровяк Примиус Юлий, ткнул его кулаком – слегка, чтобы не выводить из строя.

– Заткнись, придурок! – и, обращаясь к Марку, воскликнул: – Вперёд, командир! Мы – за тобой!

Неожиданная передышка кончилась, словно кто-то отпустил давно сжимавшуюся пружину. В бой! Больше никаких сомнений, вперёд! Воодушевлённые уверенными командами, вестью о том, что с ними сын императора, легионеры буквально ринулись на варваров, сметая их со своего пути. Две мощные силы схлестнулись посреди поля в неимоверной, дикой схватке – немногочисленные воины-легионеры и неисчислимые варвары-свевы.

Вокруг молодого опциона падали друзья и соратники: схватился за голову и осел Примиус Юлий, дружище Рем стоял по-прежнему рядом, но левая часть его лица была залита кровью. Несмотря на потери, Марку казалось, что легионеров не становится меньше: почудилось, что справа рубится изо всех сил Агенор, погибший на Каталаунских полях, отчаянно отбивается от свевов хромой Петроний, оставшийся там же. А вон там, подальше, бьётся, как лев старый легат Кастул, погибший при штурме Рима!

Падают легионеры, но враг теряет в несколько раз больше своих бойцов и уже не атакует, а прилагает все силы, чтобы не побежать, спасаясь от этих непобедимых чудо-воинов.

А потом свевы всё-таки побежали, теряя оружие и вопя: с другой стороны на них летели воины третьей когорты, получившие призыв о помощи… Марк, несмотря на многочисленные ранения, вёл свою центурию до конца. И только когда от свевов остались лишь убитые и пленные, шатаясь, и вытирая кровь сделал несколько шагов навстречу командиру когорты.

– Мы не отступили, центурион. Мы сражались до конца! – и упал на землю.

Император Алексий Деций Либератор

На этот раз мои давние друзья, о которых я успел основательно подзабыть, решили встретиться со мной на новой локации: это была окраина какого-то хмурого городишки, заросшие мхом деревянные скамейки в глухом парке.

– Здравствуйте, ваше Величество! – на этот раз первой начала разговор Лена, в своём ироничном стиле. – Я знаю, что в Риме правителей так пышно не именуют, но как-то несолидно говорить взаправдашнему императору: «Привет, старина!»

– Ладно, какие там счёты между старыми друзьями, – я говорил почти искренне: во-первых, Максим Викторович и Лена оставались какой-то ниточкой, связывающей меня с прошлым, которое будущее, а во-вторых, хоть они и не появлялись давно, однако все их последние визиты были для меня исключительно полезными, призрачные товарищи всё-таки здорово мне помогали. – Чем обязан в этот раз вашему появлению?

– Ты знаешь, мы очень рады за тебя, – Максим Викторович улыбнулся, – ты всё-таки справился почти со всеми проблемами, и сейчас тебя вполне уже можно именовать Величеством.

– Спасибо, я старался… Ну, и вы помогали советами!

– Ты только не прогневайся, великий государь, – хихикнула Лена, – но расслабляться тебе рано. Тут, понимаешь, время такое, тишины и покоя не может быть по определению.

– Да я и не собираюсь расслабляться, у меня тут такая буча назревает…

– Это ты верно сказал, буча назревает мощная, – это уже Максим Викторович, – не скажу, что она будет последней, и потом настанет мир и благодать, но решающей станет точно!

– Ты как, свои клыки не затупил, надеюсь? – улыбнулась Лена. – Здорово ты тогда их в дело пустил! Ну, а теперь они тебе в сто раз нужнее будут…

– И не только, чтобы победить, Алёша. Ты должен будешь вышибить из этих негодяев малейшую попытку даже подумать о том, чтобы косо посмотреть на Рим, до десятого колена зарубить на своём носу!

– А кто же эти негодяи? Византия – мелковато, вроде?

– Не очень-то и мелковато, но сейчас они заручились помощью очень сильного союзника, сам знаешь, какого… Ну всё, пока, император, нам пора…

Как обычно, разговор прервался на полуслове. Я стоял на опустевшей аллее, под хмурым утренним небом, а мои собеседники просто исчезли. Хотел выругаться, но где-то далеко закукарекал вестник рассвета, и сон закончился. Я лежал на кровати в императорском дворце, утро вступало в свои права, а где-то среди хозяйственных построек очень слышно и пронзительно орал петух.

Я вернулся из поездки в провинцию, где провёл три дня, решая важные вопросы, поздно вечером, уставший до предела, и сразу лёг спать. Сейчас, разбуженный петушиными криками, вышел во двор и плюхнулся в бассейн чтобы взбодриться – эта привычка зажиточных римлян начинать утро с купания в бассейне мне очень нравилась, и я старался по возможности ей следовать.

– Как у вас тут дела, что Марк? Так и не успел с ним толком поговорить – то он лечился, то я мотался по Империи, – мы неторопливо завтракали с Мариной, решая важные государственные и семейные дела, – как наши будущие родственники, состоялась ли ваша встреча? Я вижу, что Лициния явно торопится со свадьбой, раньше за ней такой спешки не замечалось!

– Ясное дело, торопится! Раньше именно мы были больше заинтересованы в этом союзе, когда ты только завоёвывал авторитет, а Марк был неоперившимся новобранцем. Сейчас твой авторитет непоколебим, тебя любят, уважают и слушают. А Марк – молодой центурион, подающий большие надежды, имеющий все шансы стать в будущем императором.

– А может, просто дело в том, что она боится повторения истории с этой негодяйкой Агриппиной и хочет поскорее закрепить этот союз?

– Может, и так. Только я бы не называла её негодяйкой, – задумчиво сказала Марина, – конечно, она совершила негодный поступок, но ведь девочка не была в этом деле главной, её подговорили родители. А потом она полюбила нашего Марка, я знаю это. Она разрывалась на части, хотела быть с ним…

– Угу. Хотела, чтобы он убежал вместе с ней, бросив Империю, забыв свой долг!

– Да, ты всё верно говоришь… Но девочка действительно его любила. Это не просто шпионско-политические интриги, это очень несчастная, изначально обречённая любовь, причём обоюдная.

– А как Марк сейчас? Последствия ранений он вылечил, а вот что у него внутри?

– Ты знаешь, мне удалось немного поговорить с ним. Он, мне кажется, полностью выжег у себя в душе все малейшие движения в вопросах любви, женской привязанности и прочего. Он теперь только воин, и может любить лишь родителей и друзей-соратников.

– Так он что, теперь не собирается жениться? – спросил я.

– Я тоже задала ему этот вопрос, – улыбнулась Марина, – он покачал головой и сказал, что помнит о своих обязанностях и не намерен от них отказываться. Мне кажется, мальчик не хочет, чтобы мы или кто-то другой вспоминали эту жуткую историю, и говорили с ним об этом. Он не собирается делать глупости, это теперь воин и сын императора, а тема женской любви для него закрыта.

– А как же… Он ведь сказал, что свои обязанности помнит, значит, жениться не отказывается?

– Мой дорогой супруг, не путай, пожалуйста, вопросы любви и женитьбы, тем более, женитьбы по государственным причинам.

– Ну почему же? Мы же с тобой очень даже государственные люди, но ведь, кажется, любим друг друга? Или я ошибаюсь?

– Не ошибаешься, любимый! – ласково улыбнулась Марина. – Но ты забываешь, что мы с тобой полюбили друг друга, когда ты был ещё купчишкой средней руки, а я бывшей рабыней, ещё не до конца пришедшей в себя после этого. Поженились мы потом, а уж государственными людьми вообще стали гораздо позже!

– Да, ты права. А как всё-таки прошла встреча с Лицинией и Плацидией?

– Ты знаешь, очень неплохо, я даже не ожидала. Молодёжь совершенно неожиданно нашла общий язык. У нашей Плацидии с выходом из детства проявились очень положительные чёрточки, которых я, честно говоря, не ожидала. Во-первых – чувство такта. Я боялась, что девочка будет обижена и разочарована в своём женихе, который закрутил такой глубокий роман, игнорируя её, как женщину.

– Да ещё и со шпионкой, которую потом убил собственноручно! – вставил я.

– Нет-нет, дорогой, ты не совсем понимаешь женскую психологию. Все эти шпионы, заговоры, международные скандалы – это только фон, антураж. Гораздо важнее сам факт измены. Если бы Марк сделал это с какой-нибудь обычной девушкой, без всех этих заговоров, она страдала бы не меньше. Но здесь она проявила великую мудрость – просто сделала вид, что ничего не было. Она прекрасно понимает, что любви у них с Марком нет, это союз ради укрепления государства, поэтому и делает вид, что ничего не заметила.

– Н-да, здорово ты во всех этих перипетиях разобралась!

– Ты знаешь, Марк недолго был с нами, придумал, что ему нужно в Легион на службу и покинул нас, причём попрощался довольно тепло. Плацидия проводила его до выхода и вернулась, мы втроём ещё немного потрепались по-женски, это оказалось очень полезным.

– Ну что ж, я думаю, всю эту историю с Агриппиной пора забыть, нам сейчас не до любовных интриг.

– Какие-то проблемы в провинциях?

– Нет, дорогая, в провинциях только мелкие нестроения, нам грозят большие неприятности со стороны Византии, и, как я подозреваю, Персидской империи.

– Да, это чувствуется уже давно.

– Но сейчас всё может начаться очень скоро. Ночью мне опять являлись мои друзья, чтобы поддержать и подбодрить. Очевидно, рубка предстоит нешуточная.

– К сожалению, похоже, к этому всё идёт. Что у тебя на сегодня, какие планы? – Марина перевела разговор на текущие события.

– Хочу встретиться с Марком не на бегу, а основательно, поговорить по душам. Если он сможет, думаю взять его на Сардинию, мне скоро предстоит туда важная поездка.

– Хорошо, дорогой мой император. Только не напоминай ему ни одним намёком про эту историю с Агриппиной. Его душевная рана ещё не затянулась.

С одной стороны, Марина была права – столь тяжёлая травма будет затягиваться долго, но с другой стороны, нельзя позволить парню упиваться своей трагедией, а следует с головой окунуть его в воинскую жизнь, насущные проблемы. Я вспомнил итоги сражения со свевами.

Как выяснилось впоследствии, хитрый манёвр варваров был разработан заранее. Они стремительными бросками нападали на римских воинов то на одном фланге, то на другом, создавали впечатление крупных сил. А когда удалось растянуть силы легионеров и оставить первую центурию практически в изоляции, навалились на неё всей массой, чтобы смять, уничтожить, заставить бежать, и на их плечах ворваться в тыл остальным легионерам, используя эффект неожиданности, уничтожить как можно больше бойцов.

Но варвары не обладали пониманием того, что им противостоят не подобные им дикари, а римские легионеры – выученные, дисциплинированные, сильные духом. И небольшая центурия, всего сотня бойцов, смогла перемолоть огромные силы свевов, которые предназначались для победы над всем Сардинским Легионом.

К сожалению, погибли и были ранены очень многие. Сложил голову на поле брани боевой опцион Урс Ганнибал. Не стал лучшим легионером и Примиус Юлий, умерший от ран на третий день. Погиб молчаливый декан Авл Мавридий и весельчак повар Лукиан. Тяжело раненый центурион Нумерий Фабий так и не принял обещанное командование когортой – он выжил, но продолжать воинскую службу больше не смог. Лучший друг Марка Рем лишился левого глаза и приобрёл на его месте багровый шрам. Отмёл все попытки отправить его на пенсион, доказал, что с одним глазом будет сражаться не хуже, и его оставили в Легионе.

Марк потерял много крови, тоже заработал несколько шрамов, но не столь мощных, как у его друга. Он поправлялся долго и тяжело, лечился в небольшом городишке недалеко от места сражения, так как дорога в Рим ему не пошла бы на пользу. Самое главное, это стал в какой-то мере прежний Марк: храбрый воин, будущий полководец, достойный сын императора. Решением легата Максима Юлия, он получил звание центуриона и командование последней в когорте, шестой центурией, так как командиры подразделений назначались обычно в соответствии со стажем.

Опционом к нему согласились поставить Рема, также отлично проявившему себя в бою со свевами. Попросились к нему также многие уцелевшие легионеры из первой центурии, променяв почётный номер один, на молодого командира, к которому во время этого яркого боя прикипели всей душой. Начальство и на это пошло без возражений, в качестве поощрения храбрым воинам.

Я всё-таки решил взять Марка с собой на Сардинию. Он ещё не вылечился до конца и не был готов к службе, но для важной поездки сил было достаточно. Мы поговорили с ним, и Марк без колебаний согласился ехать – смена обстановки, обучение новым воинским премудростям, уход из-под опеки хоть и ласковой и любящей матери, к суровым мужским будням.

Как и в прошлое путешествие, мы начали серьёзный разговор ещё на корабле.

– Приближается война, центурион. И война очень серьёзная. Свевы получили хороший урок, они почти разбиты, но Макелла и не делал ставку на них. Конечно, в будущей войне будут сражаться и их остатки, и прочие варвары, но главная сила помимо византийского войска – это персы, Сасаниды. У нас с ними стычки и мелкие войны были постоянно, но крупных побед или поражений, потерь или приобретения территорий ни одна сторона не понесла. Сасаниды рассматривали нашу Империю, Западную и Восточную, как одно целое, слишком крупного и сильного врага, чтобы его можно было сходу победить. А сейчас Макелла-мясник заключил с ними союз против Рима!

– Но зачем ему этот союз? Ведь понятно, что персы заключают его не задаром, для удовлетворения амбиций византийского императора!

– Я не знаю всех планов и мечтаний Макеллы, а также запросов персов. Но, возможно, он хочет получить контроль над землями Армении и Месопотамии, через которые обеспечивается проход караванов с товарами в Шёлковую Страну. Кроме того, он просто одержим мечтой о подчинении и унижении Рима, захвата власти над обеими частями Империи. А персам он мог пообещать возможность пограбить и разрушить Вечный город, а также какие-нибудь земли, тот же Карфаген или что-то другое.

– Насколько я знаю, Лев Макелла очень жаден до денег, наверное, он ожидает притока золота в казну и в свои закрома?

– Да, это для него тоже важно, но, по-моему, там большу́ю роль играют амбиции. Похоже, что он вбил себе в голову, что войдёт в историю как покоритель и разрушитель Рима, но объединитель Восточной и Западной частей Империи, в которой главным станет Константинополь.

– Да, это тяжёлый соперник, – задумчиво отметил молодой центурион, – особенно потому, что он действует не разумом, а эмоциями.

– Верно, Марк. По моим сведениям, против нас будет большой численный перевес – персидские войска многочисленны. Основная сила персов – это конница: легкая, тяжёлая, конные лучники. Эти воины отлично обучены, хорошо вооружены, дисциплинированны. Пехота у них слаба, это скорее вспомогательные войска, обслуживающие всадников и осадные орудия. Также у меня нет сведений о наличии у них баллист, онагров и скорпионов, но эти орудия имеются в достатке у византийцев. Послезавтра мы приедем на Сардинию, точнее, на остров, где обитает Гао Чжимин со своими сотрудниками, и составим план действий.

За время, прошедшее с прошлого визита на остров, инженеры поработали на славу. В полной боевой готовности имелось шесть мамортисов, ещё два находились в процессе сборки. Также ожидали своей очереди два десятка аэростатов, причём среди них имелись не только небольшие разведывательные, но и новые конструкции, более тяжёлые, с толстыми, прочными корзинами.

Как объяснил «генеральный конструктор» Гао, это были не разведывательные аппараты, а боевые – на них размещалось кроме обслуживающего персонала несколько лучников и бомбометателей, имеющих в своём распоряжении амфоры с «греческим огнём». Сброшенные с большой высоты, они гарантированно разбивались и заливали всё вокруг горящей смесью. Лучники были вооружены мощными луками и достаточным запасом стрел. Мои конструкторы сами придумали эти новшества, и получили от меня заслуженную похвалу.

Все дни нашего пребывания на острове, мы с Марком во всех деталях изучали строение аэростатов и мамортисов, учились ими управлять, подавать сигналы, а также стрелять из лука и сбрасывать амфоры с огнём. Не то что мы собирались таким образом участвовать в бою, но твёрдо были убеждены в том, что командир обязан сам хорошо знать своё вооружение, чтобы уверенно командовать.

Перед самым отъездом я отвёл сына на небольшой, со всех сторон огороженный ипподром, и показал ему конное шоу со всадниками на стременах. Марк был просто потрясён! Сам отличный наездник, он сразу оценил преимущества стремян, и забросал меня вопросами: откуда я взял такую замечательную вещь, скоро ли мы увидим нашу конницу, снабжённую стременами, как и когда он может сам научиться пользоваться ими?

– Видишь ли, Марк, всё, что здесь мы готовим, является очень интересными сюрпризами для наших противников. И раньше времени мне бы не хотелось, чтобы они об этом пронюхали. Наши мамортисы – страшное оружие, но при этом очень сложное. Даже, когда противник увидит его в бою, он далеко не сразу поймёт, в чём его секрет, и как можно им воспользоваться. Аэростаты – тоже мощное средство, но принцип его действия довольно прост, и, если он попадёт в руки врага, разобраться в этой конструкции несложно. А вот стремена – самое понятное и наглядное изобретение. Толковый командир всадников, один раз увидев его в деле, очень легко разберётся в его устройстве, и сможет изготовить такие же, не хуже.

– И что мы должны делать, чтобы этого не случилось? – спросил юноша.

– Как применять наше оружие, мы поговорим на обратном пути в Рим, а пока будь готов к тому, что вскоре твоя центурия переедет на остров и разобьёт лагерь. Я обеспечу продовольствием и прочим необходимым, а твоя задача – сформировать боевое подразделение, оснащённое новейшим секретным оружием. Каждый мамортис нужно обеспечить экипажем: водитель, кочегар-истопник, стрелки из арбалетов. Для аэростатов изготовить достаточное количество печей, чтобы подавать горячий воздух. Сформировать экипажи, подобные экипажам мамортисов, для простоты также будем их называть водителем и кочегаром, а также стрелки из луков, метатели амфор с огнём, разведчики. Ну, и разумеется, конники. Их нужно очень быстро обучить пользоваться стременами, они должны ездить безукоризненно! Здесь есть хорошие наездники-кавалеристы, но их недостаточно, необходимо собрать большой отряд.

– И когда мы должны будем переехать на остров?

– Примерно через месяц. За это время твоей задачей будет присмотреться к своим бойцам, подумать, кто на что больше пригоден, мысленно распределить их по местам. Возможно, тебе приглянутся и легионеры из других центурий, мы решим этот вопрос. Можешь прямо сейчас привлечь к делу своего опциона Рема – он парень надёжный и головастый, хоть и с одним глазом! – я улыбнулся.

Вскоре мы вернулись в Рим. Марк принял командование центурией, и сразу проявил себя: довольно ленивое подразделение, особо не желавшее становиться лучшими, а просто выполняющее базовые обязанности легионера, сначала не приняли всерьёз юного центуриона. Но вскоре отношение к своему командиру поменялось. Марк, прошедший жестокое испытание, умел одним тяжёлым взглядом поставить на место и заставить не просто выполнять команды, а выполнять их быстро и качественно.

Опцион Рем Сейвус также не позволял лентяям расслабляться. В отличие от Марка он вовсю использовал свои голосовые связки, а уличное детство на окраинах сильно обогатило его лексикон, и грозно-весёлые тирады одноглазого опциона действовали весьма отрезвляюще.

Впрочем, особо закручивать ворот не пришлось: в основном бузили по инерции, не сильно заедаясь – сказывалась общая легионерская выучка, дух римского легиона. Да и воины, пришедшие из Первой центурии порассказали соратникам кое-что о своих командирах, и вскоре Шестая центурия стала одной из лучших.

Почти сразу Марк, оставшись наедине со своим другом и помощником, рассказал ему о ближайших целях их центурии, и в общих чертах описал новое оружие.

– Вот как, значит, – Рем почесал правую бровь, – особое задание, говоришь? Ладно, присмотримся к ребятам, кто на что способен.

Они ещё поговорили о новом назначении, потом перешли на общие темы.

– Как твоя подруга, не бросила тебя из-за потери глаза? – спросил Марк.

– Что ты! У нас, на окраинах, парни со шрамами в большой цене, – улыбнулся друг, – она так гордится моим увечьем, что мне даже неловко становится. Бросила, скажешь тоже! Она спит и видит, когда мы поженимся.

– Ну, молодец, девчонка! А… на меня она не в обиде?

– За что? – удивился Рем.

– Ну, я же подозревал её… тогда, – с трудом выговорил Марк.

– Да что ты! Она девочка простая, бесхитростная, никакой обиды на тебя не держит. А ты как, ну, с женитьбой… Извини, если не хочешь говорить, то и не будем.

– Да нет, ты знаешь, Плацидия выросла из своих детских выбрыков, оказалась вполне адекватной. Она очень хорошо себя ведёт, скорее, как друг, чем как невеста. В общем, когда придёт необходимость, мы с ней поженимся. Но, разумеется, ни о каких любовях речи быть не может…

– Понимаю, – Рем положил руку на плечо друга, сжал его, – всё, центурион, больше о бабах ни слова!

– Принято, опцион! – улыбнулся Марк.

В преддверии приближающейся войны я задумал протолкнуть в Сенате закон об особых полномочиях императора в случае войны. Мне совсем не улыбалось при необходимости принятия срочных решений во время военных действиях вязнуть в спорах с сенаторами, убеждать их, искать компромиссы. Я должен в это время быть единоличным правителем, диктатором в какой-то мере, и, если и советоваться, то только с военными.

Я начал готовить почву для принятия такого закона. Как обычно, написать его взялся Лар Септимий, а мне предстояло на ближайшем заседании этот закон утвердить. К этому времени явных врагов у меня не было, но и явных друзей поубавилось. Очень не хватало мудрого понтифика Льва, который поддерживал меня, и имел очень большое влияние. В какой-то мере его заменял отец Доминик, но недавно он пришёл ко мне попрощаться: новый Папа Гиларий отправлял его в глухой монастырь подальше от столицы. Я ничего не мог поделать – вопросы церковных перемещений и назначений были полностью в компетенции понтифика, тем более, такого формалиста и крючкотвора, как Гиларий.

В общем, со стороны Церкви ожидать поддержки нечего, главное, чтобы её глава не выступил против. Вся надежда была на то, что он не станет вникать в светские вопросы, не касающиеся церковной бюрократии.

Тяжелее всего Марку приходилось тогда, когда он оставался один, особенно вечером и ночью. Все, кто его окружал – соратники-легионеры, друзья и знакомые видели собранного, сосредоточенного центуриона, воина без страха и упрёка. И только самые близкие – родители и верный дружище Рем, понимали его состояние и догадывались о той страшной боли, которая разъедала его изнутри.

Все свои силы он направлял на воинское дело – помимо обычной ежедневной рутины, приглядывался к своим легионерам, обдумывал, кто из них на что будет способен, какую технику лучше освоит. По вечерам вместе с Ремом они составляли план освоения новой техники, расписание занятий, составляли списки необходимого оборудования.

За систему сигнализации и передачи команд вплотную взялся Рем, с дружеской грубоватостью заявивший своему центуриону: «Не ломай себе голову над этим, не засоряй мозги. Я сам всё продумаю, потом ты только глянешь, может, добавишь чего!».

Всё это успешно отвлекало Марка, но наступала ночь, он оставался один, и вновь ему чудились узоры из кораллов и алых капель на полу, вновь из ослабевшей руки со стальным стуком на пол выпадал гладий, вновь слышался тихий голос: «Любимый, не будь так жесток… Я хочу быть с тобой…». Он метался на своём жёстком ложе, ненадолго забывался тяжёлым сном, часто просыпаясь от собственного сдавленного крика. А утром, собранный, жёсткий и уверенный в себе командир вновь представал перед своими легионерами, ни единым намёком не выдавая перед ними свою боль…

Наконец, поступил приказ о скором отъезде на Сардинию. Марк выговорил себе ещё три десятка легионеров из других центурий, чтобы полностью укомплектовать будущие экипажи мамортисов и аэростатов, а также обслуживающий персонал.

Заседание Сената предсказуемо переросло в бурные дебаты. Лар Септимий постарался, и закон о чрезвычайных полномочиях императора не выглядел слишком уж диктаторским. Но мои друзья-оппозиционеры, наверное, подготовились заранее, и сходу обрушились на него с градом критики. Непримиримый Валериан Красс, внешне добродушный, рыхлый и розовощёкий, на деле же упорный и жёсткий противник, как обычно, сопя и брызжа слюной, обрушился со всей яростью на новый закон.

– Мы сразу говорили, что император Алексий хочет быть единоличным правителем с диктаторскими полномочиями! К сожалению, к нам не прислушались тогда, и что мы видим сейчас? Правитель хочет протащить закон, лишающий Сенат реальной власти, получить Империю в неограниченное правление, добиться абсолютной власти! Да, в проекте закона говорится о том, что он действует только на время военных действий. Но кто определяет, что такое военные действия? Любой конфликт в любом уголке Империи можно назвать войной, и получить под это дело неограниченную власть. А получив её, диктатор никогда с ней не расстанется! Став законным, так сказать, диктатором, всегда можно объявить новые законы, продлевающие военное положение на неопределённый срок. Я призываю сенаторов не утверждать этот закон, чтобы не превратить Сенат в сборище безвольных марионеток!

– Я полностью поддерживаю уважаемого Валериана Красса! – это уже Алфениус, высокий, худощавый обладатель мягкого и проникновенного голоса. – Вы только вдумайтесь, что предлагает нам император Алексий! Отныне любой конфликт приводит его к абсолютной власти. Сенат, состоящий из опытных, многократно проверенных в деле сенаторов, не сможет принять ни одного мало-мальски значимого закона, если его не утвердит император! И наоборот, если Сенат разработает хороший, правильный закон, но он не понравится Алексию Децию, его не примут! Так, может, сразу распустить наш Сенат, и принять главенство диктатора?

Зал зашумел, довольно одобрительно, и тут на трибуну взобрался сам понтифик. Интересно, что скажет Гиларий?

Талантом красноречия уважаемый Папа явно не обладал. Он принялся размахивать руками, несвязно бормотать о каких-то нарушениях мною законов и христианских правил поведения, но потом всё же взял себя в руки, и его речь стала более связной:

– Император Деций пугает нас угрозой с Востока, от нашего брата, императора Льва Макеллы. Ещё раз повторяю, брата во Христе, правителя восточной части нашей Империи. Это ли не нарушение всех христианских канонов, это ли не гордыня и самомнение? Вместо того, чтобы решить все недоумения с правителем Византии в духе братской любви и взаимных уступок, Деций готовится к войне! Этого допустить нельзя, и я, как верховный пастырь, призываю Алексия одуматься и смириться!

Вот это поворот! Интересно, понтифик и правда так думает, или его хорошо настроили против меня? Лучше бы и вправду это была его собственная речь, иначе придётся опять распутывать очередной заговор.

Гиларий закончил свою пламенную речь, и я взял слово.

– Уважаемые сенаторы! Хочу сразу внести ясность по некоторым вопросам. Первое, новый закон будет действовать исключительно в военное время. Второе – это не прихоть диктатора, а суровая необходимость. Когда идёт война, нужно принимать решения быстро и чётко, не вязнуть в долгих спорах, кто из нас брат, и с кем вести переговоры. Один раз вы уже пытались меня убедить «сесть за стол переговоров» с бунтовщиком Рицимером, а сейчас хотите, чтобы я пошёл на поклон к своему «брату во Христе» Льву Макелле, который сговорился с Сасанидами – персидскими язычниками! Простите, но мне такой брат не нужен, и я не считаю его своим братом.

– Позвольте спросить, уважаемый Алексий, – вкрадчиво поинтересовался Алфениус, – а что, император Лев Макелла уже ведёт войска Сасанидов на Римскую Империю?

– Я понимаю, к чему вы клоните, уважаемый сенатор. Вы, наверное, ждёте, когда византийцы вместе с персами подойдут к стенам Рима, и тогда соизволите развести руками и пробормотать что-то вроде: «Ну, вот, теперь все сомнения отпали, слово за вами, император!»

На этот раз одобрительный гул вызвали уже мои слова.

– Я в своих решениях опираюсь на данные разведки, и точно знаю, что сговор уже произошёл. Макелла хочет с помощью персидской армии разбить за счёт численного преимущества наши легионы, разрушить Рим, а затем провозгласить себя императором объединённой Византийской Империи. И плевать ему на то, что персы заберут часть наших территорий, с таким трудом отвоёванных у варваров, и что они потом начнут выживать со своей земли и самого Макеллу, для него главное – разрушить Рим, уничтожить его влияние, а в идеале – вообще сравнять Вечный город с землёй. Так вот, у нас есть, чем ответить всем этим захватчикам, наши легионы сильны, воинский дух на высоте. И мне очень жаль, что некоторые из вас всё ещё пытаются усидеть на двух стульях, угождая и Риму, и Византии. Так не будет, и я сделаю для этого всё!

Изрядно постаревший, но ещё крепкий сенатор Гай Антоний Север, с самого начала давший понять, что он ни капли не колеблется, очень буднично и спокойно объявил голосование. Явная оппозиция в лице Красса, Алфениуса, Гилария и ещё нескольких сенаторов осталась в явном меньшинстве. Их не очень убеждённые союзники предпочли воздержаться от голосования, а большинство сенаторов новый закон поддержали. С большой радостью я отметил, что кроме проверенных союзников – Кезона Клавдия, Гнея Ульпия, купца Прокула Помпея, и ставшего начальником полиции Рима Луция Антония, среди поддержавших были все молодые сенаторы из моих Александрийских студентов, которые совсем недавно вошли в Сенат: на их поддержку я очень рассчитывал.

На следующий день после заседания Сената у меня состоялся серьёзный разговор с сыном.

– Марк, положение таково, что война с Византией уже на пороге. Очень скоро тебе предстоит выезжать на Сардинию и там заниматься формированием особой центурии. У нас есть буквально несколько дней, чтобы успеть провести церемонию твоего бракосочетания с Плацидией. Ты сам знаешь, как важен этот брак для нас и для Империи в целом. Скажи мне, ты готов к этому?

– Да, отец, я готов. Но у меня есть некоторые просьбы. Пусть этот брак останется политическим решением и не влечёт за собой каких-то других обязательств. Я обещаю сохранять внешнюю благопристойность, выполнять обязанности по содержанию семьи, уделять приличествующее внимание законной супруге во время протокольных встреч, относиться к ней с должным уважением. Со временем нам необходимо будет обзавестись наследниками, я это понимаю, и не буду противиться. Но с другой стороны, мне совершенно не хочется постоянно находиться в одном доме с супругой. Также я сразу хочу предупредить, что вопросы любви и прочих подобных вещей для меня закрыты, и я не собираюсь это обсуждать. Если невеста согласна с этими требованиями, мы можем провести церемонию хоть сейчас. Да, и насчёт церемонии. Если есть такая возможность, мне бы не хотелось пышных торжеств с привлечением публики и родни, пусть всё будет очень скромно и тихо.

– Знаешь, Марк, – усмехнулся я, – ты меня не удивил этими требованиями, я ожидал от тебя нечто подобное. Но Плацидия – это просто чудо. Признаюсь тебе, я пару дней назад говорил с ней и её матерью – именно она, Лициния, настаивает на скорейшей свадьбе. Также она хотела бы провести церемонию по всем правилам. А вот твоя невеста приняла ситуацию с пониманием. Она сразу высказалась за то, чтобы всё было «скромненько и душевненько», по её словам. Время почти военное, не до празнеств. Мы пришли к выводу, что проведём церемонию венчания в главном соборе Рима, тут никак нельзя этого избежать. Потом будет небольшой обед в узком кругу, а потом придёт гонец и вызовет тебя в Легион – служба, что поделать! Ну, а после будет отъезд на Сардинию, наверное, начнётся война, походы, битвы. Тебе не придётся жить с женой в одних покоях хотя бы некоторое время. Потом решим этот вопрос. Но ты знаешь, я думаю, что тебе с Плацидией будет легко. Она или не претендует на твою любовь, или прячет это глубоко в себе. Старайся всё же не сильно обижать её равнодушием, и всё у вас будет хорошо.

– Ладно, отец. Я думаю, здесь не будет особых сложностей, – Марк помолчал немного, потом нехотя добавил, – как мне кажется, моя будущая жена довольно здравомыслящая особа…

Как и предполагалось, свадьба прошла именно по нашему сценарию. Венчание в базилике св. Петра очень нехотя провёл Папа Гиларий, только потому, что бракосочетание сына императора и дочери экс-императрицы по всем канонам должен был проводить именно он. Молодые выслушали все положенные молитвы, ответили «Да», лёгкой тенью обозначили супружеский поцелуй.

Оба вели себя естественно и достойно, не выказывая бурную радость, но и не отворачиваясь равнодушно друг от друга. В конце застолья, как и предполагалось, явился гонец с приказом Марку немедленно явиться в расположение Легиона. Все сделали вид, что огорчены этим обстоятельством, а Плацидия мягко улыбнулась, слегка притронулась к руке мужа, пожелала ему удачи в ратном деле, и вернулась к столу.

Через два дня центурия Марка погрузилось на корабль, который взял курс на Сардинию.

Прибыв на остров мамортисов, как окрестил его Рем, и это название быстро прижилось, легионеры первым делом начали устраивать лагерь. Для связи со мной привезли большие клетки с почтовыми голубями, при этом Марк очень строго следил, чтобы никто из легионеров не привёз на остров своих птиц, даже одного. Секретность необходимо было соблюдать на высшем уровне, поэтому и голуби допускались на остров только «государственные», приученные лететь прямо во дворец императора.

При этом, можно было отправить весточку родным – открытое письмо передавали Марку или Рему, они внимательно читали его, и если оно не содержало ничего подозрительного, отправляли обычным путём во дворец, с указанием передать нужному адресату.

По той же причине секретности Марк приказал отвести все корабли из гавани острова, они стояли на виду, и могли приплыть только по соответствующему сигналу. Что поделать, на карту было поставлено слишком многое, чтобы игнорировать меры безопасности и секретности.

Разбили палатки для легионеров, как обычно, по десять человек вместе с деканом. При этом пришлось увеличить количество контуберний до тринадцати, из-за тех самых трёх десятков легионеров, прикомандированных по просьбе Марка.

Когда немного наладили быт, центурион выстроил всех легионеров на площади, и показал технику в действии: из ангаров, фырча и плюясь паром, выползло несколько чудовищ-мамортисов. Легионеры, преодолев первый страх перед необычными машинами, окружили их плотным кольцом, восхищённо ахали, заглядывали в открытые люки.

Весь этот день посвятили знакомству с чудесной техникой: кто-то примеривался к арбалетам у бойниц, наводил пушку-скорпион, тренировался забираться и выпрыгивать из машин на ходу, а кое-кто уже примерялся к управлению машиной или к топке парового двигателя. Разумеется, одного дня на всё не хватило, и назавтра продолжили знакомство с этой удивительной техникой.

Когда легионеры освоились с паровыми чудовищами, пришла пора изучения аэростатов. Изобретение оценили по достоинству, однако далеко не все решились подняться в воздух в корзинах, подвешенных к разноцветным шарам. Оболочки продолжали делать, окрашивая яркими красками и узорами – у потенциальных вражеских наблюдателей они не должны были вызывать тревогу и ассоциироваться с боевым оружием – пусть воспринимают их, как яркие игрушки.

С течением времени страх перед высотой притупился, и многие поднимались в воздух даже с удовольствием. Пришла пора учиться применять новые знания на деле, и формировать экипажи мамортисов и аэростатов. Последние делились на два вида: лёгкие разведывательные, и тяжёлые боевые. В состав первых входил командир экипажа, «кочегар», обязанностью которого было следить за горелкой и выпускным клапаном, чтобы соответственно поднимать или опускать аэростат.

Каждый воздушный аппарат был привязан верёвкой к барабану, возле которого дежурил специально назначенный легионер, готовый в любой момент быстро притянуть аэростат к земле в безопасное место. В корзине также находился наблюдатель, умеющий чертить планы на бумаге. Это была самая ответственная должность в экипаже, и на неё назначались наиболее толковые и наблюдательные легионеры. В экипаж боевого аэростата, помимо командира и кочегара, входили легионеры с тяжёлыми луками и амфорами с «греческим огнём». Туда не включали наблюдателей, а корзина была более плотной и защищённой от стрел.

Каждый день воинов был наполнен работой и учёбой: изготавливали печи для наполнения аэростатов горячим воздухом, горелки для поддержания температуры в полёте, барабаны и верёвки, чтобы управлять аэростатами. Помогали собирать и испытывать новые машины-мамортисы, учились стрелять из тяжёлого лука с неба на землю, осваивали арбалеты, собирали материалы для изготовления «греческого огня».

Шили разноцветные флаги для сигналов – красные, жёлтые, синие и зелёные, различной формы – прямоугольные, треугольные и «ласточкин хвост»: прямоугольник с внутренним уступом. Учили сигнальную азбуку, разработанную Ремом. Ждали, когда придёт пора применить новые знания на деле.

Византийский император шёл напролом. Его войска вплотную встали на наших границах, но он не начинал боевых действий, пока не подойдут основные силы Сасанидов. Побеспокоившись заранее, я два месяца назад приказал командирам четвёртого и пятого вспомогательных легионов призывать своих резервистов и формировать полноценное войско. Потом отправил пропретора Флавия Майориана, командиров и первых помощников всех легионов – трёх основных, кадровых, и двух вспомогательных, на остров мамортисов, предупредив Марка голубиной почтой: встретить командование и показать всю боевую технику в действии.

Когда легаты вернулись, я собрал закрытое совещание высшего командования и спросил, каковы их впечатления.

– Мы потрясены! Оружие, действительно, мощное и неожиданное для врага. Почему вы не говорили о нём раньше, император? – спросил Максим Юлий, легат Первого Легиона.

– Я хотел полностью подготовить наши мамортисы и аэростаты: их идею мы почерпнули из рукописей, найденных в Александрийской библиотеке моими студентами. Затем нужно было воплотить эти идеи в готовые орудия, для аэростатов придумать шёлковую оболочку – крепкую, лёгкую, надёжную. Мамортисы работают на совершенно новом принципе – паровом двигателе, его нужно было сделать, испытать, построить первый десяток этих аппаратов. И теперь я показал вам не сырые идеи, которые требуют воплощения, а готовую боевую центурию, способную напрочь переломить ход битвы, даже с многократно превосходящим по численности соперником.

– Как вы думаете использовать эту замечательную центурию? Будут ли вооружены этим оружием другие подразделения? – это легат Третьего Легиона.

– Разумеется, впоследствии мамортисами и аэростатами будет вооружена вся римская армия. Но пока для решающего сражения с византийцами и персами нам будет достаточно нашей Шестой центурии. Я хочу не просто одержать победу на поле боя. Моя цель – дать понять всем, раз и навсегда, что Римскую Империю трогать нельзя. Что римская армия – это не только железная дисциплина, мощная пехота, конница и лучники. Это новейшее оружие, которого нет ни у кого, и которым умеют пользоваться! Мои студенты привезли из Александрии не только эти идеи, ещё множество интереснейших изобретений ждут своей очереди, и если кто-то сможет вскоре создать свои аэростаты и даже мамортисы, мы к этому времени будем иметь другое, более мощное и необычное оружие. Я хочу, чтобы правители всего мира искали нашей дружбы и покровительства, а безумцев, желающих пойти на нас войной, сами же быстренько нейтрализовали, как сумасшедших идиотов!

– Мы можем только приветствовать такие устремления, тем более, что они надёжно подкреплены новейшим оружием, – подвёл итог пропретор Майориан, – и всё-таки, у вас есть конкретный план применения этой техники?

– Конечно есть, пропретор. Сейчас я его изложу, а вы, как профессиональные военные, скажете, насколько он хорош. Итак, я предлагаю вначале изматывать нападающих в небольших позиционных схватках, даже где-то отступать, заманивать противника вглубь. Наверняка, вопреки этому, персы захотят встретиться с нашим войском в большом сражении, причём желательно, на открытом пространстве, так как их главный род войск – мощная конница. В обычное время мы всеми силами противились бы такому плану, а если и приняли бы большое сражение, то в укреплённом районе, а не на открытой местности. Но в данном случае, нам как раз подойдёт именно открытое поле, где можно будет применить мамортисы и аэростаты.

– Но, если мы будем заманивать противника в непривычную для нас обстановку, они поймут, что мы что-то замышляем, и не поддадутся на провокации.

– Разумеется. Противник нам противостоит очень серьёзный, и победить его будет сложно. Я думал над этим вопросом, и предлагаю такой план. Пусть персы теснят наши войска вглубь территории, в направлении Сарматской равнины. Это именно равнина – плоская, с малой растительностью и минимумом естественных препятствий. В обычное время наши войска приложили бы все силы, чтобы избежать сражения там. Но мы должны сделать вид, что нам приходится принимать сражение на этой равнине, у нас нет другого выхода. Как это сделать – решайте сами, с командирами ваших когорт и центурий, но решительный бой должен состояться именно на этой равнине. Враг вообразит, что нашей армии конец, и вскоре мы будем разбиты. Но его будет ждать жестокое разочарование!

– А как вы доставите туда всю эту технику? Это ведь задача не одного дня, – покачал головой легат Второго Легиона.

– Мы начнём постепенное перемещение мамортисов, аэростатов и прочего оборудования поближе к месту главного сражения, но пока что сосредоточимся в другом месте, недалеко от него. Когда время битвы станет более-менее понятным, надо будет очень быстро перебросить вооружение на место, и тогда мне нужны будут люди, чтобы они взяли на себя этот тяжёлый труд, а легионеры Шестой центурии смогли отдохнуть перед решительным сражением.

– В вашем распоряжении, император, будет вся Первая когорта, – поклонимся Максим Юлий.

– Отлично. И вот ещё что. У меня есть дополнительный сюрприз для наших противников – особый отряд конницы, также снабжённый кое-каким оружием, точнее оборудованием. Я готовил его в дополнение к легионерам Шестой центурии, там нужно не меньше трёх сотен. Это очень простое оборудование, вступление данного отряда в бой будет носить не только военный, но во многом и психологический характер. Я прошу понять меня правильно, вы увидите этот отряд в действии, и тогда поймёте, почему я не показал вам его заранее!

Наше совещание почти закончилось, и точку в нём поставил срочный гонец. Я вскрыл пакет и зачитал его содержимое: «Войска Византийского императора и персы начали наступление».

– Ну что же, война началась, слово теперь за нами! – я подвёл итог нашей встречи.

Император Восточной Римской империи или Византии, Лев Макелла, по прозвищу Мясник пребывал в чрезвычайно скверном расположении духа. Утром он имел очень неприятный разговор с персидским главнокомандующим, визургом[19] Афшином. Главный перс был недоволен отсутствием крупных военных побед – римляне искусно нападали небольшими отрядами, стараясь выбирать пересечённую местность, где не могла развернуться основная сила персидских войск – конница.

Если персидские войска начинали побеждать, римляне быстро отступали, перегруппировывались и нападали в другом месте. Это было совсем непохоже на их обычную тактику, и Лев Макелла не мог понять, что они замышляют. Генерального сражения всё равно не избежать, тогда почему римляне тянут время? Ждут подкрепления, или надеются измотать персов, чтобы неожиданно нанести удар?

Тема разговора сама по себе была неприятной, но даже не это выбило Льва из колеи. С самого начала всё пошло не так. Он ожидал, что к нему, императору Восточной Римской империи прибудет царь Персии, и они, как двое равных, станут обсуждать предстоящую военную кампанию.

Но вместе с войском прибыл главнокомандующий, визург Афшин, надменный, гордый, уверенный в себе. Он привёз дорогие подарки и цветистое послание от великого шахиншаха Кушана, ясно давая понять, что великий шахиншах – фигура гораздо более значительная и важная, чем какой-то византийский император, уровень которого не выше визурга Афшина.

Впрочем, и он не всегда удостаивал императора своим присутствием, а предпочитал вести переговоры через помощника, азата[20] Соруша, командира знаменитой персидской конницы. Но даже он, в сущности равный только легату, вёл себя надменно и заносчиво!

У Макеллы иногда создавалось впечатление, что персы терпят его власть до поры до времени, и пришли сюда не как союзники, а как завоеватели, и что после победы делить захваченные земли и богатства будут именно они, а ему достанутся лишь жалкие объедки – то, от чего соизволят брезгливо отказаться господа.

На фоне этих нестроений у императора также сильно испортились отношения с собственным воинством и духовенством. Народ роптал. Глухо, неявно, однако роптал. Очень мало кто с энтузиазмом поддерживал идею войны с братьями по вере и образу жизни, также именующими себя римлянами, принадлежащими к двум частям одной Империи. Военные выполняли приказы, но внутри желали мира. Народ вообще не понимал, зачем воевать с Римом.

Однако, повинуясь жёсткой дисциплине, и не желая отдавать победные лавры персам, византийская армия вместе с ними наносили римлянам чувствительные удары и заставляли отступать.

– И что вы увидели на Сарматской равнине, центурион Марк Деций?

– Вот, я составил подробную карту не только самой равнины, но и прилегающих территорий. Смотрите, справа и немного ближе находится возвышенность, гораздо более пригодная для развёртывания римских войск. Обычных войск, не снабжённых мамортисами и аэростатами. Если бы я был командиром этого войска, то постарался незаметно сосредоточить возле этой возвышенности не только войско, но и всё необходимое для постройки укреплений. Так, скорее всего, и подумает Макелла, он постарается отрезать наше войско от этой возвышенности, и выдавить на голую, ровную Сарматскую равнину.

Приближалось время генерального сражения, римские войска по-прежнему отступали, заманивая персов и византийцев вглубь территории, но бесконечно продолжаться это не могло – враг мог догадаться, что его водят за нос, да и наши войска потихоньку начинали роптать, желая сражаться по-настоящему. Легаты знали о конечной цели и отдавали нужные приказы, но центурионы, командиры когорт и центурий, выполняли их только из послушания, высокой легионерской дисциплины, в душе недоумевая – ведь они не подозревали о наличии у нас новейшего оружия.

Я вызвал Марка с острова мамортисов в Рим и собрал совещание легатов, а также их первых помощников для выработки плана генерального сражения. Марк был в этом собрании младше всех, как по возрасту, так и по званию, но никто не относился к нему с пренебрежением, наоборот, слушали очень внимательно.

– А на Сарматской равнине их будет ждать наше войско с аэростатами и мамортисами? – спросил один из легатов.

– Именно так, легат, – ответил Марк.

– Центурион Деций, как вы будете переправлять ваши орудия и где размещать? – спросил пропретор Майориан.

– Мне нужно переправлять не только орудия, но и ложное оборудование около Сарматской возвышенности, пока мы называем её так. Мы будем накапливать её там достаточно скрытно, но так, чтобы вражеская разведка имела полную возможность видеть это накопление.

– Разумно, – кивнул пропретор.

– Что касается нашего основного оружия, я предлагаю следующий план. Мамортисы, аэростаты и прочее оборудование мы погрузим на два корабля и доставим их в устье Змеиной реки, она протекает рядом с Сарматской равниной. На кораблях будет только экипаж и несколько легионеров для присмотра за техникой, основная часть будет переброшена пешим порядком, заранее.

– Достаточна ли глубина реки, чтобы там прошли корабли? – Майориан смотрел очень внимательно. – Кроме того, по вашей карте видно, что её русло довольно извилистое.

– Вы правы, пропретор, Змеиная река мелководна и извилиста, килевое судно с низкой осадкой может застрять в ней. Плоскодонное судно с высокой осадкой не сможет быть оснащено больше, чем одним рядом гребцов, а также серьёзным парусным вооружением. Таким образом, обычные корабли для данной цели не годятся.

– Если вы говорите, что обычные корабли бесполезны, но при этом предлагаете всё же использовать суда, следовательно, у вас есть не обычные корабли? – резко спросил Майориан.

– Да, пропретор, есть! Точнее, они будут готовы через несколько дней. Когда я в прошлый ваш приезд демонстрировал наше оружие, эти корабли существовали ещё только в чертежах.

– Что это за корабль, центурион? Расскажите подробно.

– Этот корабль не требует гребцов с вёслами и парусного вооружения. Он движется с помощью парового двигателя, который приводит в действие и наши мамортисы. Сзади корабля расположено гребное колесо, которое заменяет гребцов. Благодаря силе пара оно вращается, а его лопасти заменяют вёсла. По нашим расчётам такой корабль сможет двигаться минимум в два раза быстрее обычного. Он не зависит от ветра, его команда немногочисленна, гребцов на нём нет, поэтому его можно занять оборудованием и полезным грузом. Можно сделать как минимум два рейса из порта Остия на Змеиную реку, буквально перед самым сражением, а в порт начать завозить мамортисы уже сейчас, обычными судами. Если их достаточно замаскировать, никто не догадается о характере груза.

– Вы можете взять на себя полное обеспечение доставки оборудования на Сарматскую равнину, а потом проведение боя имеющимися у вас силами?

– Да, пропретор. Мои легионеры обучены и готовы к бою. Но мне понадобятся люди для дополнительных работ, чтобы мои бойцы пошли в бой свежими и отдохнувшими.

– Мы обговаривали этот вопрос с императором. В вашем распоряжении будет ещё целая когорта. Отныне центурион Марк Деций назначается командиром отдельной когорты, в которую войдёт нынешняя Шестая центурия. Когорта подчиняется непосредственно мне, а её командир, центурион Деций получает права легата.

Пропретор вытянул правую руку и словно воткнул свой указательный палец в Марка.

– Я оказываю тебе чрезвычайное доверие, центурион. От тебя будет зависеть исход не только сражения на Сарматской равнине, но и исход всей войны, судьба Римской империи!

– Я сделаю всё, что возможно, и даже больше. Мои легионеры не подведут ни меня, ни вас, ни императора. Мы обязательно победим!

– Скажи мне, сын, как тебе пришла в голову идея судна с паровым двигателем и гребным колесом? – мы с Марком сидели в моём кабинете и обсуждали результаты совещания легатов.

– Тут не только моя заслуга, – улыбнулся Марк. – Ты знаешь, мы иногда собирались на острове мамортисов с Гао Чжимином и Димитриосом. Оба они прирождённые изобретатели, мыслят совсем по-другому, чем мы, военные. Но я ведь недаром столько времени провёл в Александрийской библиотеке! Однажды, в какой-то вечер разговор зашёл о паровом двигателе, и Чжимин высказался на тему того, что хорошо бы использовать паровой двигатель не только на суше, но и на море. Димитриос упомянул римского инженера Марка Витрувия Поллиона, который писал ещё около шестисот лет назад о многозубых гребных колёсах, использующихся как одометр, прибор для измерения количества оборотов этого колеса, чтобы узнать пройденный судном путь.

– Но ведь это был только измерительный прибор, Марк!

– Совершенно верно. Но тут я вспомнил попавшийся в Александрии мне на глаза трактат некоего римского автора. Это были скорее обрывки трактата, он плохо сохранился, хотя был написан гораздо позже, около ста пятидесяти лет назад. Автор описывал огромный, массивный военный корабль с гребными колёсами, в которые были запряжены быки! О том, что такое судно было построено, не было никаких сведений. Но ведь быков можно заменить паром, тем самым увеличить скорость и маневренность, одновременно уменьшив размеры судна! Ну, а дальше уже изобретатели обошлись без меня, так что моя заслуга здесь минимальна.

– Твоя заслуга в том, что ты смог мгновенно оценить потенциал этого изобретения, найти возможность его военного применения и разработать план по его использованию в будущей военной кампании! А для нас сейчас важно именно военное применение. Ну что же, дерзай, Марк! От тебя сейчас действительно, зависит очень многое. Я уверен, что ты справишься со своей задачей самостоятельно, однако, если тебе потребуется помощь…

… – я обращусь к своему непосредственному командиру, легату Августа пропретору Флавию Майориану. Негоже перескакивать через голову прямого начальника! – покачал головой Марк.

Утро битвы на Сарматской равнине выдалось хмурым и облачным. Подготовку провели на самом высоком уровне, всё оборудование доставили к месту сражения, ночью переместили поближе к передовой. Чтобы скрыть доставку машин паровыми кораблями, выпускающими клубы чёрного дыма, Марк велел установить в разных местах печи, извергающие такой же дым, нарядить легионеров в цветные балахоны и устроить пляски вокруг этих печей, сопровождая их криками и завываниями – пусть враг думает, что римляне вернулись к язычеству, и молятся идолам о победе!

К рассвету всё было готово. Полтора десятка мамортисов замерли в линию, ожидая приказа к наступлению. Шесть разведывательных аэростатов поднялись в небо по всей длине будущего фронта, удерживаемые тонкими, но прочными канатами. Наблюдатели в их корзинах тщательно зарисовывали расположения вражеских войск и описывали их дислокацию. Вскоре по «верёвочной почте» стали поступать первые донесения, на основании которых лучшие художники рисовали полные карты – одну для предоставления главнокомандующему, другую – для своей особой когорты.

Командовал на позициях Рем Сейвус – командир когорты Марк Деций находился на главном командном пункте вместе с командирами легионов. Всё было прекрасно, за исключением одного важного момента: невозможности запустить боевые аэростаты с лучниками и метателями греческого огня.

С полуночи изменился ветер, и теперь аэростаты, которые предполагалось отправлять в свободный полёт с последующем приземлением далеко от вражеских войск, на нейтральной территории, стали почти бесполезны. Вместо полёта над позициями тяжёлой персидской конницы и артиллерии – баллист и онагров, которые являлись основной их мишенью, так как могли угрожать мамортисам, воздушные шары летели бы по самому краю вражеских позиций или над пехотными порядками византийцев. А против них предполагалось выпустить дисциплинированных и тренированных римских легионеров.

Рем выслал гонца на командный пункт, доложил обстановку. Ответ командующего его обескуражил: «Немедленно начинайте атаку вражеской конницы мамортисами. Следите за ветром. Запускайте боевые аэростаты только при его благоприятном направлении». Опцион цветисто выругался, но нарушать приказ не посмел и велел заводить боевые машины. Вообще говоря, другого выхода не было. Если дать противнику начать атаку, то мчащуюся конницу остановить гораздо сложнее. А сейчас мамортисы должны будут не дать ей прорваться, во многом благодаря фактору внезапности.

Но при этом, византийские наводчики неповреждённых баллист, оправившись от неожиданности, могут повредить боевые машины – ведь снаряд весом в один-два таланта может нанести им непоправимые повреждения.

Опцион приказал сигнальщику поднять комбинацию флагов, обозначающую: «Всем завести двигатели. Приготовиться к атаке. Выставить сигнал готовности». Сигнальщик находился перед строем боевых машин, его видели все. Таким способом подавать сигналы было гораздо быстрее и удобнее, чем бегать по цепи и заглядывать в каждый мамортис для передачи команды.

Один за другим из передних бойниц стали появляться синие флажки – сигнал готовности. Когда последняя бойница выстрелила синим флагом, Рем поднял вверх красный флажок и резко опустил его вниз: «В атаку!». Линия боевых машин окуталась чёрным дымом и мамортисы двинулись вперёд.

Конница персов, готовая атаковать, замешкалась: появления странных колесниц никто не ожидал. Они приблизились ещё немного, и из передних бойниц ударили скорпионы. Конники стояли плотными рядами, поэтому потери у них были огромными – массивные стрелы поражали за один выстрел сразу несколько всадников. Раненые лошади, падая на землю, сбрасывали седоков либо начинали метаться, ломая ряды.

Стрелки перезарядили скорпионы и ударили ещё раз, снова нанося неприятелю значительные потери. В тылу персов прозвучал сигнал горна, и конница отступила. Победа? Но нет, другие всадники, снабжённые мощными луками, рассыпались цепью, огибая линию боевых колесниц. Знаменитые персидские конные лучники! Быстро заняв позиции, они выпустили первые стрелы, не причинившие мамортисам никакого вреда.

Арбалетчики выстрелили из своих бойниц более удачно – с десяток всадников оказались убиты или ранены. Следующий залп персидских лучников нанёс потери и наступающим. На этот раз они стреляли не на ходу, а остановившись, и тщательно прицеливаясь по бойницам. Очевидно, это были натренированные стрелки, так как в цель попало немало стрел. К счастью, не все попавшие стрелы нанесли потери, часто не задевая никого из экипажа.

К римским арбалетчикам, которые вели огонь из мамортисов, присоединились лучники, выскочившие наружу из машин второго ряда. Завязалась стрелковая дуэль с переменным успехом: персы были мобильнее и имели более мощные луки, наносившие тяжёлые, в основном смертельные раны. Римские луки не обладали такой мощностью, но в ближнем бою это не имело решающего значения. Скорпионы пока бездействовали – персы старались не подставляться под их огонь и нападали в основном на флангах.

Вскоре персы развернулись и поскакали обратно. Римляне подобрали раненых и приготовились к продолжению боя. Однако за время конной и стрелковой атаки византийцы подтянули свои баллисты и ударили навесным огнём по мамортисам. Первый залп вышел неудачным – каменные снаряды в два таланта весом легли позади линии колесниц, а вот второй стал разрушительным: сразу три машины оказались повреждёнными, причём одна – очень серьёзно.

Я следил за ходом боя с командного пункта, где находились легаты и Марк. Он нервничал, но виду не показывал. Его когорта явно терпела поражение, во всяком случае, на победу в данной ситуации рассчитывать было сложно.

– Центурион Марк Деций, – негромко позвал Майориан, – почему ваши мамортисы отступают?

– Из-за того, что под утро переменился ветер, и мы не смогли запустить боевые аэростаты, которые смогли бы уничтожить вражеские баллисты.

– Я вижу целый ряд разведывательных аэростатов, которые успешно проводят разведку. Что мешает подняться боевым аэростатам? По-прежнему, противоположный ветер?

– Да, пропретор. Сейчас ветер немного утих, и есть надежда, что он переменится.

– Боевые аэростаты готовы?

– Разумеется, я утром приказал своему опциону быть наготове.

– У тебя ведь опционом одноглазый Рем? Это надёжный командир, но ты всё же отправляйся к своей когорте, сам проверь всё ещё раз. По-моему, ветер меняется, во всяком случае, я надеюсь на это. Скачи быстрее, нам пора побеждать!

Марк отдал салют и буквально полетел на свою позицию.

– И что нам дали эти хвалёные мамортисы? – скептически хмыкнул командир Третьего легиона, – они не выдержали и одного дня боя, и сейчас их просто раздавят камнями из баллист! Тоже мне, великое оружие!

– Легат, а где сейчас ваши воины?

– Как это где, пропретор? – удивился тот. – Сражаются против пехоты и конницы византийцев на левом фланге!

– Вот видите! Бой идёт с переменным успехом, но силы примерно равны. А ведь гораздо хуже было бы сражаться против тяжёлой конницы персов, которой в данный момент успешно противостояли наши мамортисы! Уверяю вас, легат, они бы смяли вас даже при вашем численном преимуществе! А так им пришлось отбиваться от странных, непонятных, мощных колесниц. Они понесли потери, и не только в живой силе, надломлен их дух, сломлен кураж! Конечно, сейчас они перегруппируются и снова пойдут в атаку, но той уверенности у них уже не будет! Ну, и учтите помощь разведывательных шаров. У нас перед боем была подробная карта вражеских позиций, мы знаем, где стоит их пехота, а где конница. Где прячется резерв, и так далее… Ага, вот и нужный ветер! Сейчас он задует, как следует, и всё только начнётся! Ну, давай, центурион! Слово за тобой!

Несмотря на то, что все легаты видели боевые аэростаты в действии, только мы с Майорианом понимали реальную силу этого оружия. Сейчас на поле боя сохранялось шаткое равновесие, которое неуклонно сдвигалось в пользу противника. Конница оправилась от удара, баллисты по-прежнему не давали применить мамортисы в полную силу, численное преимущество также было на стороне персов. По всем признакам, нашему воинству светило полное поражение.

И вот, наконец-то, с фланга, где была развёрнута когорта Марка, поднялся в воздух первый боевой аэростат! За ним ещё один, ещё. Большие, продолговатые, разрисованные цветами и драконами (браво, Чжимин!), шары выстраивались на заданной высоте, вытягиваясь в одну линию, с плотными корзинами, в которых сидели легионеры с мощными луками и амфорами с греческим огнём.

В нужный момент, повинуясь приказу, с аэростатов упали отрезанные верёвки, и они медленно поплыли над позициями противника. Персы попытались обстрелять их из мощных луков, но стрелы, поднимаясь ввысь, теряли свою силу и не могли навредить. Каменные снаряды баллист, хоть и летящие навесом, на большую высоту подняться не могли, а скорпионы, установленные практически стационарно, вообще не были приспособлены стрелять вверх.

Углубившись примерно на треть территории вражеских позиций, аэростаты начали свою разрушительную деятельность. Первыми вышли из строя баллисты и онагры: амфоры, сброшенные с большой высоты, разбивались, заливая всё вокруг кипящим огнём. Это оружие было знакомо и персам, и византийцам, но они никак не ожидали появления горящих амфор с неба!

Пылали деревянные конструкции баллист и онагров, в ужасе разбегалась прислуга – некоторые катались по земле, пытаясь сбить с себя пламя. Досталось огня и коннице с лучниками. Животные метались в панике, давя и топча всадников и попавшихся под ноги пехотинцев. А с аэростатов вместо горящих амфор полетели мощные стрелы. С первых залпов был расстрелян командный пункт, не защищённый от такой атаки, совершенно её не ожидающий.

Лучники целились тщательно, не опасаясь ответных стрел, выбивали конников – в первую очередь командиров. Аэростаты медленно и величественно уплывали за горизонт, постепенно снижаясь далеко за территорией, занятой врагом.

Мамортисы, больше не опасаясь каменных снарядов, развернулись и начали атаку на остатки конницы, тесня её и не давая перейти в атаку. Ряды легионеров, выстроившись боевым порядком, смяли и просто растерзали своих противников, деморализованных, перепуганных, растерянных.

Но враг был ещё не побеждён. Азат Соруш, командир персидской конницы, вывел мощный резерв, который рвался в бой, и при этом не был запуган мамортисами и аэростатами. Боевые аэростаты ушли, мамортисы работали на левом фланге, и Соруш благоразумно вывел своих всадников на противоположный край. В бой вступила хоть и обычная, не тяжёлая конница, не имевшая луков, но это были свежие силы, кипевшие решительностью переломить ход битвы.

Персидские конники сходу врубились в ряды легионеров с бокового фланга, нанося чувствительные потери при помощи коротких острых копий. Византийская пехота, до этого теснимая римлянами, воспрянула и ринулась в бой. Теперь пришлось туго нашим воинам.

– Мамортисы не успеют развернуться и быстро прийти на помощь! – воскликнул Максим Юлий. – Проклятые персы знали, где нанести удар!

– Пропретор Майориан, – я впервые решил напрямую вмешаться в ход сражения, исход которого балансировал буквально на острие, – если сейчас отдать инициативу врагу, нас могут разбить! И это буквально накануне нашей победы. Помните, я говорил ещё об одном секретном оружии, которое я могу показать только в деле? Ну, так вот, его время пришло! Позвольте дать команду?

– Разумеется, император! Нам сейчас очень нужен ваш резерв!

Я подошёл к самому краю командного пункта, нашёл взглядом неподвижную фигуру легионера немного в стороне, вынул жёлто-красный флажок, прицепил его к древку, и взмахнул над головой. Легионер вынул такой же флаг и дал отмашку. Я резко опустил свой флажок вниз, и мои специально подготовленные три сотни всадников с воинственным криком ринулись в бой.

Все легаты с пропретором во главе с изумлением наблюдали за всадниками, поднявшимися во весь рост на стременах и раскручивающих над головами пращи с тяжёлыми камнями, соблюдая чёткий строй, чтобы не задеть товарища. Камни полетели в персидских всадников, выбивая их из сёдел, разбивая головы. Разумеется, древние пращи не были каким-то чудом военной мысли, но обычный всадник не мог ими воспользоваться в полной мере из-за неустойчивого положения, сидя на лошади без стремян.

Мои кавалеристы-пращники поставили решительную точку в этом сражении. Персы, на которых обрушились все чудеса военной мысли из грозного войска превратились в толпу, захлёстнутую паникой и ужасом, также, как и их союзники-византийцы. Они побежали, сломя голову, бросая оружие и доспехи, не разбирая дороги, только бы скрыться от этого кошмара.

Возможно, это было жестоко и бесчеловечно с моей стороны, но я отдал воинам приказ убивать всех, кто не был ранен и не падал на колени, бросая оружие. Я хотел раз и навсегда вбить в головы всем идиотам из близких и далёких земель простую истину – Римская Империя священна! Она способна расправиться с любым врагом, и нападать на неё, значит, подписывать себе смертный приговор.

Кажется, это мне удалось…

– Ну, и как вы оцениваете результаты битвы на Сарматской равнине, Майориан? – мы с пропретором сидели у меня в кабинете и неспешно беседовали.

– Вы знаете, император, – пропретор задумчиво почесал правую бровь, – у меня сложилось двойственное впечатление. С одной стороны, ваши оружейные новинки – просто чудо, с другой – мне всё время кажется, что мы не использовали их возможности в полной мере.

– Интересно, – я подался вперёд, – что вы имеете в виду?

– Смотрите, самые большие надежды я возлагал на мамортисы, мне казалось, что эти колесницы одним своим видом наведут на врагов такой страх, что и сражаться особо не придётся. Но персы, хоть и растерялись вначале, быстро нашли способы противостоять им. Их лучники попадали в бойницы – особого вреда они не нанесли, но сам факт таких попаданий очень неприятен. Далее – пока наши лучники перестреливались с персидскими, византийцы подтянули свои баллисты, а камень весом в два таланта может полностью вывести мамортис из строя. Хорошо, что ещё не успели вырыть траншеи и ямы-ловушки!

– Но ведь благодаря мамортисам, вражеская конница выступила против наших войск гораздо позже и значительно ослабленной! – воскликнул я.

– Да, император, это так. Но я рассчитывал на лучший результат, чтоб хотя бы половина конницы оказалась разбитой и деморализованной. Персы очень быстро оправились от шока и начали сражаться против мамортисов чуть ли не на равных. А вот боевые аэростаты оказались врагу не по зубам – именно они в общем определили и предрешили ход сражения. На разведывательные шары почти не обратили внимания, они делали своё очень важное и полезное дело, и враг так до конца и не понял их предназначение.

– Всё верно, греческий огонь и прицельные выстрелы с неба оказались для наших неприятелей ужасным явлением, тем более, что аэростаты были для них неуязвимыми.

– Но! – Майориан назидательно поднял палец к потолку. – Ветер! Если бы он не задул в нужном направлении, не знаю, чем бы закончилось это сражение!

– Вы думаете, что без аэростатов мы смогли бы проиграть битву?

– Во всяком случае, если бы и победили, то гораздо большей кровью. И кроме того, враг понёс колоссальное моральное поражение. Персы растерянны, озлоблены на Льва Макеллу – ведь он пообещал им лёгкую победу. А византийцы в открытую требуют мира и союза с Римом. Война не окончена, но это вопрос ближайшего времени.

– Меня удивляет, как мог Макелла настолько принизить состояние римской армии! Ведь даже без мамортисов и аэростатов она очень сильна. Наша пехота – самая лучшая!

– Да, вы правы, персидская пехота против нашей ничто. Но их тяжёлая конница и всадники-лучники выше всяких похвал! Если бы не мамортисы, сражаться с ними пришлось бы нашим легионерам.

– Да, это было бы нелёгкое сражение! – тут я был полностью согласен с Майорианом.

– Ещё бы! Вы видели их луки? Они меньше и короче наших, но гораздо мощнее и дальнобойнее. Такой лук делают не из цельного куска дерева, а из разных материалов: рога, древесины и приклеенных сухожилий животных. Часть лучников умеет стрелять чрезвычайно метко – помните, как они попадали в бойницы мамортисов?

– Я так понимаю, что вы не в восторге от наших боевых колесниц? – осторожно спросил я.

– Нет-нет, что вы! Мамортисы просто замечательное изобретение, но их надо немного доработать, и всегда применять в сочетании с боевыми аэростатами.

– Кстати, об аэростатах… – я понизил голос, – мои учёные-изобретатели получили новое задание, разработать так называемый ходовой винт, который будет толкать аэростат в воздухе, а корабль в море!

– Как это возможно? – пропретор выглядел удивлённым.

– А вот, смотрите, – я взял со стола квадратный листок бумаги, прочертил диагонали, надрезал, наколол на длинную булавку. Получилась примитивная вертушка, которую в моё время умел делать каждый ребёнок.

– Смотрите, пропретор! Я держу булавку в руках, и дую на бумагу. Вертушка быстро крутится, правда?

– Д-да… крутится…

– Смотрите дальше! Я втыкаю эту булавку в деревяшку, которую ставлю в воду, – я подозвал слугу и велел принести широкую чашу с водой, – вот так. Теперь попробуйте подуть на вертушку, что получается?

– Деревяшка начинает двигаться! – воскликнул Майориан. – Но ведь этот же принцип используется на кораблях, только ветер толкает не вертушку, а паруса.

– Правильно! А теперь представьте себе, что некая сила вращает эту вертушку изнутри корабля, и она вертится в воде так, что словно отталкивается от неё. Имея в своём распоряжении паровой двигатель, мы можем вращать эту вертушку, а точнее, гребной винт с нужной силой и двигать корабль вперёд!

– Но ведь нечто похожее мне демонстрировал центурион Марк Деций… ваш сын. Только на корабле был не винт, а гребные колёса.

– Верно, гребные колёса. Их можно использовать и дальше, а на аэростатах нужно будет установить вот такие винты и не зависеть от направления ветра!

– Гребные винты на аэростатах? – пропретор был поражён. – И они смогут двигать эти конструкции в нужном направлении? Но постойте, тогда в корзине должен находится паровой двигатель и запас топлива! Сможет ли шар поднять это всё в воздух?

– Да, это важный вопрос, и пока, к сожалению, нерешённый. Я описал как бы направление, идею, которую мы почерпнули из Александрийских рукописей, и пока что мои учёные стараются решить эту задачу.

– Разумеется, император, ваши учёные просто молодцы! Неужели никто до них не сообразил порыться в этих древних манускриптах и создать такие прекрасные изобретения?

– Наверное, тем, кто был до них, просто не хватило смекалки и сообразительности, чтобы понять, какие возможности таятся в этих чертежах! Я собираю на Острове мамортисов лучших учёных и изобретателей, создаю им все условия, и вот, как видите, это даёт отличные результаты!

– Что сказать, император… Я человек военный, могу только оценить все эти новшества и изобретения, подсказать, в каком направлении их усовершенствовать. Но я никогда бы не догадался использовать пыльные рукописи в старых библиотеках для того, чтобы сделать армию сильной и непобедимой!

– Ну, видите ли, пропретор, я не очень силён в военном искусстве, вот и компенсировал это научными изысканиями. Для вас наука – не совсем понятная вещь, но на поле боя вам нет равных. У каждого свой талант!

– Может, и так, император, – улыбнулся Майориан, – но узнав вашего сына, я бы так не говорил! Парень удивительно и разносторонне талантлив. Командовать центурией на поле боя, будучи рядовым легионером, переламывая при этом неблагоприятное его течение, использовать изобретения, найденные в древних хранилищах для усиления мощи своих войск, самому изобретать такие отличные вещи, как корабль с гребными колёсами! Я думаю, что скоро мне придётся довольствоваться должностью его помощника!

– Эк вы хватили, – я покачал головой, – не спорю, мой сын талантлив, но ведь он ещё очень молод.

– Нет, нет, император, дело тут не в возрасте. Уж простите, но я – потомственный военный, разбираюсь в этом. Марк не просто талантлив, он гениален! – Майориан жестом остановил меня, пытавшегося ему возразить. – Говорю об этом только вам, наедине. Я не зря назначил его командиром отдельной когорты, дал права легата. Нынешняя война идёт к концу, персы разбиты, уцелевшие бегут к себе, навсегда зарекаясь воевать против нас. Византийцы отказываются идти в бой, требуя мира и союза с Римом. На какое-то время наступит мир и тишина, нас просто будут бояться тронуть. Но со временем многое забывается, и через время найдутся безумцы, возжелавшие нас укусить, попытаться сломить, завоевать. Мы с вами, император уже не молоды, скоро нам придёт время передавать империю и её армию молодым и сильным людям, таким, как Марк и его друзья. Так пусть они уже сейчас готовятся!

– У вас есть конкретные планы и предложения?

– Да, император, есть. Но это тактические решения, хоть и на перспективу. Сначала нужно решить очень важный вопрос. Византийская империя, как таковая, потерпела полный разгром. Её армия и население хотят развиваться вместе с нами, одним государством, с безусловным главенством Западной части, во главе с Римом. Сейчас настал наилучший момент для объединения двух частей, и я хочу прямо спросить у вас: вы готовы возглавить новую, единую Римскую Империю – Западную и Восточную?

– Наверное, да. Я не стремлюсь к власти ради самой власти, но объединение двух частей в одну Империю, как это было изначально – назревшая необходимость. Если армия и народ меня поддержат, я готов буду взвалить на себя эту ношу.

– Ну что же, я не сомневался в вашем ответе. Тогда я позволю себе предложить некоторые решения военного плана. Думаю, что команду ваших учёных-изобретателей нужно всячески поддержать и усилить, а также хорошо охранять. По-моему, там стоит сохранить отдельную когорту под командованием опциона Рема Сейвуса, присвоив ему звание центуриона …

– А Марк? Ведь он сейчас командует этой когортой?

– Марку надо расти. Я думаю начать формирование ещё одного легиона, где ваш сын будет командовать Первой когортой. Легатом этого легиона я поставлю Сервия Траяна. Это очень опытный командир, отважный воин. Но он уже стар, и через несколько лет получит почётный пенсион. Так вот, он начнёт формирование легиона, а Марк будет его первым помощником. Когда Сервий Траян уйдёт, ваш сын станет легатом вместо него.

– Ну что ж, неплохая перспектива. Заканчивайте войну, пропретор, и будем действовать, как договорились!

Даже в самые напряжённые моменты управления Империей иногда выпадают вдруг несколько часов покоя, когда не нужно решать какие-то сверхсрочные и сверхважные вопросы, принимать делегации, спорить в Сенате. Как я понимал Гао Чжимина с его крохотным садиком для уединения и строгим запретом беспокоить по любому поводу! Как завидовал своему «начальнику конструкторского бюро», понимая, что никогда не смогу себе позволить подобную причуду – что дозволено китайцу, не разрешается римлянину, пусть он даже император!

В этот раз такой подарок выпал мне с вечера, после трудного дня, заполненного делами. Я приказал помощникам все вопросы решать самостоятельно, или откладывать до завтра, распорядился приготовить хорошую баню и добрый ужин, а потом моя умничка Марина, как в старое доброе время помогла снять оставшееся напряжение с помощью восхитительной ночи любви.

Словно вернувшись в молодость, мы заснули только под утро, блаженствуя от возможности побыть вместе, не торопясь и не отвлекаясь, не думая ни о чём, кроме друг друга. Утром проснулись поздно, я узнал у помощника, что никто со срочными докладами не являлся, поэтому и завтракали мы с женой вдвоём, наслаждаясь хорошей едой и неспешной беседой.

– Как наш центурион? – спросила Марина. – Ты давно с ним виделся?

– Недавно. Он сильно переживал после битвы на Сарматской равнине, но я его успокоил, как мог.

– А почему он пережевал? – удивилась супруга. – Ведь битва закончилась полным разгромом врага, насколько я знаю.

– Да, верно, мы победили и разгромили всех, кого положено. Но Марк ожидал более внушительной победы, думал, что мамортисы сами по себе наведут такой страх, что неприятель побежит, сломя голову. Нет, эти машины действительно сыграли очень важную роль в сражении, оттянув на себя мощнейшую вражескую конницу. Но она не бежала от нас, а пыталась сражаться. А потом вступили в дело вражеские баллисты и вывели из строя сразу три мамортиса. То есть, против колесниц сражались, а не убегали от них в ужасе, как он предполагал. Боевые аэростаты не могли взлететь из-за встречного ветра, но когда им это удалось, нанесли противнику колоссальный урон.

– А что говорит по этому поводу пропретор Майориан?

– Ну, он способен видеть дальше, чем неопытный, хотя и толковый центурион. Мы с ним обсудили, что поправить и в каком направлении работать. Он очень доволен нашим новым оружием, одержанной победой. А главное, – я сделал значительную паузу, – он назвал нашего Марка не просто талантливым полководцем, а гениальным!

– Ох, ничего себе, – воскликнула Марина, – впрочем, я никогда не сомневалась в его гениальности, но то я, слабая женщина, а то – сам главнокомандующий! И что дальше?

– Дальше Марк отправляется командовать Первой когортой нового, формирующегося легиона, с ближайшей перспективой стать его легатом, а прежнюю когорту на острове мамортисов возглавит его друг Рем, который станет центурионом. Кстати, парень собирается жениться, его невеста из простой семьи, а сам Рем проявил себя верным, настоящим и преданным другом для Марка, поэтому я хочу сделать им сюрприз – явиться на свадьбу и благословить их, как император!

– Хм-м… – очевидно, Марина не была в восторге, – может, лучше сделать хороший подарок, и всё?

– Нет, моя дорогая. Это простые люди с римских окраин, и когда на свадьбе их дочери появится лично сам римский император и поздравит молодых… Ты не представляешь, какой авторитету них появится! Это будет ценнее любого подарка. Кроме того, Рему, как офицеру, и так положен земельный участок, и жалованье у него повысится.

– Ну, я бы всё же дала им денег на строительство…

– Ты знаешь, Марина, – я разделал очередное «персидское яблоко», как здесь назывались персики, – …это мои обожаемые фрукты, могу их съесть дюжину подряд… Рем приходил ко мне, как обычный посетитель, совсем недавно. Сказал, что во время той истории с Агриппиной, получил под видом подарка мешочек золотых солидов. Его таким образом хотели подставить на роль византийского шпиона. И вот теперь парень, имея полную возможность оставить их себе, принёс эти деньги, чтобы сдать их в казну! Ты представляешь?

– Вот это да! Я знала, что Рем – порядочный парень, но настолько…

– Ну вот. Теперь ты понимаешь, почему я не дарю им подарки в виде денег?

– О… Ты разрешил ему оставить эти солиды себе?

– Ну, разумеется! Парень был очень признателен, но, как и положено легионеру, не выказал этого явно. Сдержанно поблагодарил, отдал салют и удалился. Но я видел, что он благодарен от всей души. Это настоящий друг и преданный воин, и я позабочусь о нём и его семье.

– Правильное решение, дорогой! Настоящих друзей надо поддерживать.

– Ладно, вот я что ещё хотел спросить, как наш Валерий, я с ним давно не виделся, он ведь целыми днями пропадает в Римской библиотеке среди учёных, как Марк в своё время среди воинов!

– Да, ты знаешь, он скоро станет крупным учёным, или политиком. Изучил все законы, отлично разбирается в юридических хитросплетениях. Сам Лар Септимий очень хвалит нашего сына и прочит ему большое будущее.

– Н-да-а… Интересно получается, оба наших парня такие разные, но оба выдающиеся, талантливые, ну, и так далее. Не знаешь, почему? – задумчиво сказал я.

– Наверное, потому что отец у них – самый умный, самый выдающийся правитель и полководец, – хитро улыбнулась Марина.

– Ну, полководец-то из меня так себе… Но ведь и ты у меня умница и красавица редкостная. Ты знаешь, в моей Руси знали многое, о чём у нас пока не имеют понятия. Так вот, наши учёные заметили, что чем ближе родственные связи у мужа и жены, тем более болезненными, некрасивыми и даже глупыми могут родиться дети. И наоборот, браки, где молодые были из разных племён, далёких друг от друга, их потомки отличались отменным здоровьем, разумом и красотой. Вот тебе и разгадка!

– Слушай… Всё хотела тебя спросить, ты не будешь рассказывать детям о том, откуда ты, про свою Русь? – Марина упорно избегала понятий «прошлое-будущее», словно желая отгородиться от столь непонятных вещей. – Они не спрашивали тебя об этом?

– Мы с Марком однажды затронули в разговоре эту тему. Я сказал, что приехал из далёкой страны на севере, среди скифских племён, она называется Русь. Для него этого было достаточно, а вот Валерий, боюсь, начнёт задавать мне очень много вопросов! улыбнулся я. – Придётся с ним поговорить основательно, когда настанет время!

События последующих лет словно вобрали в себя весь позитив, недоданный мне в прошлые годы. Разбитая наголову армия персов бежала к себе, не помышляя о реванше. Войска Восточной Империи, Византии, сдавались целыми легионами и приносили присягу мне, римскому императору. Лев Макелла надеялся убежать вместе с персидскими военачальниками, но в суете всеобщего хаоса куда-то исчез: то ли был убит бывшими союзниками, то ли спрятался где-то в глуши под чужим именем.

Греческий патриарх, его союзник, призывавший народ против Рима был лишён сана и сослан в дальний монастырь простым монахом – замаливать грехи. Оставшиеся у руля военачальники и чиновники попросили меня принять их под своё покровительство, их поддержал народ и церковь, и как-то очень спокойно и естественно меня провозгласили императором объединённой Империи, Восточной и Западной.

Даже римский Сенат был почти единогласен. Постаревшие Валериан Красс и Алфениус, конечно, выступили против, но это было скорее протокольное возражение, они просто не могли выступить за меня в силу привычки. Их вежливо выслушали и оставили без должного внимания – большинство в Сенате прочно захватила молодёжь, мои бывшие Александрийские студенты.

К моему большому огорчению скончался Гай Антоний Север, мой союзник, в последние годы отбросивший малейшие колебания и всегда выступавший на моей стороне. Сейчас его поддержка была не так важна, но я огорчился чисто по-человечески, ведь по большому счёту сенатор, начиная с моих первых робких шагов в политике, был для меня первым и главным союзником и решателем всех вопросов. Пусть иногда хитрил, соблюдая свои интересы, но в конце концов всегда помогал. Я приказал отдать покойному все положенные почести, и вечером помянул его по обычаям своего времени, вдвоём с Мариной.

Марк принял своё новое назначение, как и положено солдату – без споров и возражений. Старый Сервий Траян присматривался к нему несколько недель, но вскоре разглядел в нём будущего полководца, и стал методично учить всем премудростям.

Как я уже говорил, моё воцарение на объединённом престоле прошло спокойно и уверенно. Никаких попыток мятежа или бунта не было даже намёком. Конечно, сразу навалилась куча вопросов и проблем, но это были рабочие вопросы, обычные для любой структуры в период расширения и становления.

Самое главное, я мог уже очень многое скидывать на своих помощников, осуществляя только общий контроль. Самый главный вопрос, который я решил самолично, с прицелом на далёкое будущее, был церковный. Я отлично понимал, что при всём моём отрицании религии, она нужна и народу, и правителям. Христианство утвердилось прочно и крепко, но уже стали намечаться противоречия между Западной и Восточной Церквями.

Как ни слабо я знал историю, мне отлично было известно, во что выросла вражда между ними, и как затормозило ход истории это разделение. Чтобы предотвратить подобное, я собрал в Риме нечто вроде собора, куда пригласил высоких чинов обеих Церквей, а также светских философов и мудрецов.

В течение месяца каждый день продолжались многочасовые прения и дебаты, многословные доклады, сыпались доказательства и контрдоказательства. В конце концов, я уяснил, что имеются два направления противоречий – богословское и, так сказать, житейское. В богословие я даже не пытался вникнуть, сосредоточившись на одном из основных вопросов: римские христиане полагали главой Церкви понтифика, римского Папу, первосвященника, а византийские утверждали, что главой Церкви не может быть один человек, только Сам Христос, а епископы решают вопросы коллегиально.

Когда стало понятно, что меня оба лагеря пытаются перетянуть на свою сторону, я вынес окончательное решение: Церковь едина для обеих частей Империи. В каждой части имеется свой правитель, но он не является наместником Бога и не обладает непогрешимостью. Все богословские вопросы решаются путём дискуссий, если не получается прийти к единому решению, это противоречие остаётся внутренним делом, и не мешает управлению. Священная Римская Империя – обе её части, а также присоединённые земли, является светским государством. Христианская Церковь признаётся единственной разрешённой религиозной организацией, которая помогает властям и воинству, но не претендует на собственную власть.

В конце своей речи я обвёл тяжёлым взглядом высокое собрание, и мрачно закончил.

– Мне нужна сильная, могучая, процветающая Римская Империя. Пока Церковь помогает в этом, и не пытается путать мирское с небесным, мы всячески поддерживаем её. Если она пойдёт против нас, вы знаете, что я не люблю шутить. Ответ будет максимально жёстким и быстрым. В конце концов, мир и взаимопонимание скорее ваши инструменты и цели, поэтому, надеюсь, вы меня поняли.

Прошло ещё пятнадцать лет. Это были спокойные, хорошие годы. Объединённая империя под моим руководством процветала и крепла, продолжала расширяться за счёт новых земель. Причём в основном это были не военные завоевания, а добровольные присоединения – те, кто шёл под наше управление, получали мощнейшую защиту от соседей-завоевателей, так как против Римской армии воевать никто даже не думал.

Наши мамортисы наводили ужас на пехоту и конницу, а боевые аэростаты успешно выводили из строя вражескую «артиллерию» – баллисты, онагры и скорпионы. Римская пехота, дисциплинированная и хорошо обученная, громила врага, а стременная конница разносила остатки вражеского войска в прах.

Вскоре после разгрома персов и объединения Империи, был построен первый управляемый аэростат. Он был большим, мощным, тяжёлым. Долго накачивался горячим воздухом, взлетал тяжело и небыстро. Но потом, набрав высоту и запустив винт от парового двигателя, становился абсолютным оружием. Не спеша облетал вражеские позиции, игнорируя попытки достать его из самых мощных луков, сбрасывал горящие сосуды с греческим огнём, поражал пехоту и конницу стрелами, выпускаемыми лучниками. Сделав своё дело, также неторопливо возвращался назад, а на поле выезжали мамортисы, за ними следом – непобедимая римская пехота.

Постепенно Римская Империя становилась единственным крупным государством на европейском континенте. Америка ещё не была открыта, Чёрная Африка оставалась в первобытном состоянии, а цивилизованная её часть – Египет, Карфаген и прочие страны, давно стали составной частью Империи. Более-менее серьёзную опасность могли представлять Китай, Индия, оправляющаяся от тяжёлого поражения Персия.

Но и здесь всё образовалось очень хорошо для нас. Ко мне прибыла представительная делегация от императора Китая и нам удалось договориться о разделе влияния в мире: мы не лезли в Азию, где Великая Шёлковая страна стала собирать под своё крыло все азиатские страны, а Европа и часть Африки осталась за Римом.

Каждый из правителей понимал, что нет смысла пытаться завоевать чужие земли: это было разрушительно с военной точки зрения, и с экономической тоже – проглотить такой кусок никому бы не удалось. Мы заключили с императором Китая мир, стали развивать взаимовыгодную торговлю, и пока что никто из нас не собирался нарушать этот союз. Однако я взял себе на заметку, что Америка ещё не открыта, китайцы не знают про неё, а значит, надо как можно быстрее её открывать, и открывать для себя. Приказал готовить мощный флот, а учёным попытался растолковать, куда плыть и что искать.

Кроме всего, мы, вслед за китайцами стали обладателями секрета пороха, и если азиаты придавали больше внимания разным салютам и фейерверкам для привития у народа восхищения перед императорской властью, то мы узконаправленно занялись развитием настоящей артиллерии и бомбометания.

Я приказал взять под охрану все библиотеки, расположенные на подвластной мне территории, развивать медицину, экономику, прочие науки. Продолжал рассылать лучших ребят по этим библиотекам и университетам, ковал, так сказать новые кадры. Строил университеты, школы для детей. К счастью, теперь мне достаточно было просто подать идею, озвучить закон и назначить ответственного. Дальше всё шло по накатанным рельсам.

Наши сыновья с большим успехом продолжали развивать и укреплять Империю. Марк очень быстро стал легатом, и старый Сервий Траян ещё до ухода на пенсию практически передал ему командование легионом. Новоявленный командир испросил разрешение именовать свой Легион Первый Флавиев Марсов, в честь своего учителя, легата Кастула, который в нём когда-то служил.

Такое разрешение было получено, и Марк продолжал носить бляху, полученную от старого легата, уже на законном основании. Впрочем, став легатом Августа пропретором, он так же не расставался с ней. Главнокомандующим всеми римскими войсками всё ещё был Майориан, но постепенно он всё больше отходил от дел, давая Марку возможность готовиться к вступлению в эту должность.

Они с Плацидией жили в северном крыле нашего дворца, спокойно и размеренно, у них родилась дочь Аврелия, а потом и сын Марк Алексий Деций. Плацидия оказалась идеальной женой – не лезла в дела мужа, не требовала излишнего внимания, и в то же время создавала все условия для комфортной и спокойной жизни – себе, мужу и детям.

Валерий вместе с новым Сенатом, создал (при моём непосредственном участии, конечно) новую модель правления – нечто вроде конституционной монархии: император правил по-прежнему, но постепенно многие вопросы стали решаться в Сенате, зачастую даже без его участия. При этом сенаторы успешно вкладывали средства в развитие промышленности, богатели, давая возможность богатеть и народу, и все вместе обеспечивали жизнедеятельность Империи, не давая даже в зародыше появиться антигосударственной крамоле.

Будущий император Валерий Деций, взойдя на престол, продолжал бы оставаться первым сенатором и править совместно с коллегами. Он также благополучно женился, но детьми пока не обзавёлся.

Рем по-прежнему командовал когортой охраны «конструкторского бюро», впрочем, выросшей до легиона, в связи с расширением военного производства и перевода его на материк. Получил звание легата и обзавёлся когноменом Лускус, что значит – Одноглазый. Они с Флавией, которая подарила ему уже пятерых детей, и, по-моему, не собиралась на этом останавливаться, вполне были довольны жизнью.

В общем, Империя процветала и укреплялась. А я, первый император Новой Объединённой Римской Империи, можно сказать, её основатель, угасал. Мои 73 года не являлись критическим возрастом даже в это время, но сказались многие факторы и болезни, а также то, что я, возможно, достиг своего потолка. Я преобразовал умирающее, раздираемое противоречиями, полуразрушенное лоскутное образование в единое, мощное государство, реально претендующее на мировое господство. Оставил стройную систему управления гражданским и военным порядком, которым успешно руководили мои сыновья и ученики. Я не собирался умирать прямо сейчас, но понимал, что это событие не за горами, при этом моя смерть уже ничего не изменит и не разрушит созданную мной Империю.

Мутноватый серый туман клубился над землёй, закрывая небо и рассеивая унылый полумрак. Я стоял на обочине какой-то дороги – грунтовой, полузаброшенной, давно не езженной и не знал, что мне нужно делать. Идти вперёд? Ждать неизвестно чего или кого? Слева, чуть в стороне обозначился какой-то силуэт – тёмный, но в то же время почему-то светящийся. Он не приближался и не удалялся, просто стоял на месте.

Туман стал редеть, свиваясь в кудлатые клочья и расползаясь по сторонам. Фигура в тёмном как-то незаметно приблизилась, не делая ни одного шага навстречу. Незнакомец откинул капюшон на своей чёрной мантии, открыл совершенно лысую голову, едва заметно улыбнулся одними губами.

– Не узнаёшь, Алексей?

Где я видел этого человека? Несомненно, видел, но где и когда? Наверное, ещё в той, прошлой-будущей жизни… на вечеринке в загородном доме… Стоп! Это же тот самый странный человек, который тогда задавал странные вопросы и рассказывал странные вещи! Он был связан с Максимом Викторовичем, Леной, Олегом Борисовым и прочими, по-моему, они называли его Старшим. Интересное дело!

– Вот мы и увиделись после стольких лет! Здравствуй, Алексей!

– Ну, здравствуй… – я хотел добавить частичку «-те», но остановился: негоже римскому императору выкать тому, кто фамильярно говорит ему «ты», – …Старший!

– Молодец, – одобрительно кивнул собеседник, – крепчаешь.

Я невольно оглянулся по сторонам, ища своих привычных собеседников, но Старший слегка отмахнул рукой.

– Не ищи своих знакомцев, они больше не явятся, эти люди сделали своё дело, выполнили миссию, и больше не нужны. Теперь с тобой буду говорить я.

– И о чём ты собираешься говорить со мной? – только сейчас до меня дошло, что говорим мы по-русски, а не на ставшей привычной мне латыни. Речь давалась мне легко, словно я все эти годы продолжал разговаривать на родном языке.

– Я думаю, что нам нужно подвести кое-какие итоги.

– Итоги моей жизни? Значит, я умер?

– Ты могучий император, Алексей, умнейший человек своего времени, но всё же, никак не избавишься от очень глупой привычки всё раскладывать по полочкам: круглое налево, плоское – направо. Жив-умер. Христиане-язычники. Верующие-атеисты. В ответ скажу тебе, всё гораздо сложнее. Но не будем отвлекаться. Прежде всего, я поздравляю тебя с успешным завершением твоей миссии, и благодарю за помощь!

– Что-что? – я был в шоке. – Какую миссию я успешно завершил, ты ничего не путаешь?

– Ту самую миссию, о которой я, а потом Максим Викторович и Лена говорили с тобой там, в твоём привычном мире.

– Погоди-ка, – я остановил собеседника, – прошло много времени с тех пор, но я отлично помню эти разговоры! Группа Максима Викторовича должна была попасть в Рим первого века нашей эры, найти золото, спрятанное в древнем храме, использовать его для дискредитации христианства вообще, и личности Христа в частности. Воцариться вместо него должны были древние языческие боги, разве не так?

– Опять ты за своё, Алексей – Старший вновь улыбнулся своей неприятной улыбкой, – Максим Викторович рассказал тебе ту версию, которую знал он сам и его друзья. Для них ты оказался роковой помехой, приведшей к гибели экспедиции, а ты при этом решил воспользоваться этим золотом для своих целей, разве не так? – передразнил он меня.

– До последнего момента – так. Но ведь потом мы достигли некоего соглашения, я старался помочь Древним богам, но они меня жестоко обманули, и я объявил им войну. Как видишь, эта война выиграна мною в союзе с христианами, хоть я и не ставил своей целью такой союз. Теперь Древние боги побеждены, я вошёл в историю, как император-освободитель, а Римская Империя стала ещё более могущественной, чем была!

– Из всего, что ты сейчас сказал, истиной является только последняя фраза, о могуществе Империи. Ты, хоть и не знал толком историю, и не разбирался в науках, всё же был человеком XXI столетия. Подтолкнул изобретателей в нужном направлении, заставил развиваться медицину, экономику и другие науки. Не хотел бы лелеять твою гордыню, но благодаря тебе, история всего человечества пошла совсем по-другому, и именно так, как нужно!

– Но ведь христианство…

– Да погоди ты, – отмахнулся Старший, – да, христианство стало господствующей религией, но в дальнейшем между Восточной и Западной Церковью не образовался такой ужасный раскол. Да, оставались противоречия, но они носили, так сказать, местный, локальный характер. Самое главное, мир перепрыгнул через мрачное, душное Средневековье, не было крестовых походов, костров инквизиции, охоты на ведьм. Церковники и учёные сотрудничали, вместо того, чтобы воевать! Не было столь опустошительных эпидемий и войн. Конечно, они случались, но по масштабам даже близко не стояли с теми, что происходили в реальной, так сказать, истории. Впрочем, что я тебе говорю. Посмотри сам, вот мир, который получился вместо этого, сравни сам!

Старший поднял правую руку, описал ею полукруг у себя над головой. Я подался вперёд и буквально впился глазами в некое подобие экрана. Это был город, очень похожий на Москву, которую я знал. Машин на дорогах стало меньше, они были немного странные, какие-то квадратные, на высоких колёсах. «Мода такая, что ли?» – подумал я. Пешеходы также больше напоминали сударей и сударынь: довольно длинные платья, широкие шляпы у дам, длинные пиджаки у мужчин. В небе кружили летательные аппараты, похожие на квадрокоптеры, высотные здания разнообразного дизайна тянули вверх бесконечные этажи. Небо в разных направлениях перечёркивали инверсионные следы реактивных самолётов.

Всё было здорово, красиво и технологично, но… если наука стала развиваться семимильными шагами, то и картинка должна была быть более динамичной, стремительной. Мода на ретро – это здорово, однако то, что я видел, вызывало умеренное удовлетворение, но никак не восторг.

– Нравится? – спросил Старший. – Это твоя Москва!

– Н-неплохо, – вежливо сказал я, – но мне казалось…

– Погоди. Ты в курсе, какой это год?

– Не знаю. Но ты говорил, что я увижу современность.

– Я так не говорил, сказал только, что это тот мир, который стал вместо прежнего. А год там, на картинке – 1739-й.

– Что!? – я был поражён до глубины души. – Какой год?

– Одна тысяча семьсот тридцать девятый от Рождества Христова, – отчеканил собеседник. – я не стану тебе показывать твой XXI век, думаю, будет достаточно тебе восемнадцатого!

– Но как же так? – я всё ещё не мог прийти в себя. – Получается, что я переломал все ваши планы, присвоил золото, разогнал служителей Древних богов, фактически запретил их религию, всемерно укрепил христианство, которое вы хотели разрушить, а теперь ты с довольным видом показываешь мне картинки будущего так, будто ты этого и добивался!

– А кто тебе сказал, что мы хотели разрушить христианство? – спокойно спросил Старший. – Ты услышал это от Максима Викторовича, который был одним из исполнителей. Да, задача его группы состояла в том, чтобы уничтожить христианство. Задача, но не цель всей миссии! Это был один из возможных путей, но я решил по-другому. Ты справился с миссией гораздо лучше, чётче, добился именно того результата, что мы ожидали. Пойми, главная цель была – не допустить падения Рима, не допустить Средневековья, забрать это время, потраченное на уничтожение цивилизации, на её возрождение! И пусть христианство стало господствующей религией, оно не свернуло в мракобесие Средневековья, а проявило только свои лучшие черты!

– То есть, ты хочешь сказать, что всё это время я, сам не зная этого, выполнял какую-то миссию? – я не мог прийти в себя от ошеломления.

– Вот опять ты пытаешься всё разложить по полочкам! – вздохнул Старший. – Что тебе не так? Хочешь самолюбие потешить, я, дескать, всех обманул, Древних кинул, оппозицию смял, христианскую Церковь подчинил! Смотри на вещи глубже, император! Какая разница, что ты там выполнял, кого обходил на поворотах… я тебе всё-таки кое-что покажу из современной истории, XXI века в новой реальности, может, дойдёт до тебя.

Старший вынул откуда-то из-за спины яркую цветную книгу с глянцевой обложкой.

– Конечно, в основном в то время пользовались электронными изданиями, но кое-какие книги издавали и на бумаге. Вот, «Историческая энциклопедия», год издания – 2005. Страница 451, Статья академика Игнатенко «Возрождение Римской Империи. Император Алексий Деций Либератор». Вот, открываем наугад: «В 455 году н. э. вандалы попытались завоевать Рим, и даже смогли захватить город. Однако одержать победу им не дал ректор Сардинии Алексий Деций, имевший в своём подчинении легион, созданный легатом Кастулом по образцу римских легионов времён расцвета Империи. Вандалы были разгромлены, а Алексий стал императором. Придя к власти, он стал преобразовывать Империю, укреплять её мощь. Это был образованнейший и умнейший правитель своего времени, который помимо тактических задач, стал решать стратегические. Он отправил в лучшие библиотеки того времени римскую молодёжь, стал развивать науки, насаждать знания. В результате Римская армия стала вооружаться такими мощными орудиями, которые сделали её непобедимой. Учёные изобрели аэростаты, наводившие ужас на врага, а потом и порох. Баллисты римлян громили неприятеля не просто каменными ядрами, а настоящими пороховыми бомбами…», – ну дальше понятно, там описывается и мирное строительство, и правление твоих детей и внуков…

– Ох, ничего себе… Не зря, значит… Надо же, в энциклопедию попал…

– Ну вот, видишь, не всё так плохо. А теперь – прощай, император…

Серый туман снова сгустился, стал каким-то колючим, стеклянным, и в то же время тёмным, непрозрачным. Меня подхватил невидимый вихрь, закружил, понёс вдаль – стремительно и неумолимо…

Пробуждение наступало медленно, всё тело ощущалось так, словно его переехало мамортисом. Когда я попытался открыть глаза, резко проникший в них свет ударил с такой болью, что их пришлось тут же закрыть. В этот момент я понял, насколько сильно болит голова. Создавалось ощущение, как будто я до этого весь вечер напролёт пил со скандинавскими воинами. Как же давно это было… интересно, как там сейчас Брунхильда? Жива ли она ещё?

Но ведь вчера я не пил, верно? Конечно, куда в моём возрасте. Тогда что же было вчера? В голове словно царил туман. Я постарался расслабиться и сделал десять глубоких вдохов, прочищая лёгкие и насыщая кровь кислородом. Стало немного легче и я осторожно приоткрыл глаза. Зрение фокусировалось с трудом и единственное, что покамест попадало в его поле, был белый потолок.

В голове начал проявляться последний разговор с мёртвыми богами в лице Старшего.

«Никак не избавишься от привычки всё раскладывать по полочкам», – вспомнились мне его слова, – «Жив-мёртв…». Так в самом деле, я ещё живой, или уже нет? Вряд ли после смерти может ощущаться боль, поэтому версию со смертью я отложил.

Повернув голову на бок, я увидел комнату, в которой находился. Дизайн был странный и непривычный, однако совершенно точно не относящийся к Римской империи. Гладкая, металлическая мебель, необычная отделка стен, снабженная множеством техники, а также совершенно точно ощущавшаяся в воздухе система контроля климата.

Да, я совершенно точно находился в привычной мне ранее «современности». Протянув руки к лицу, я стал растирать его руками, пытаясь привести себя в чувства и лишь через некоторое время с удивлением понял, что и руки, и лицо, принадлежат тому молодому 27-летнему мне, который много лет назад отправился на загородную вечеринку язычников, окончившуюся путешествием в прошлое.

Или этого всего не было? Нет, не могло не быть, несмотря на головную боль, я чётко помнил каждый прожитый момент. Битву нашей группы в лесу, жизнь в храме, поиск золота, выкуп Марины, наши с ней дела, нашу жизнь, становление меня как торговца, политика, рождение и воспитание наших детей, спасение Римской империи. Всё это было. Но, тем не менее, сейчас я нахожусь в XXI веке в чьём-то доме, куда меня, вероятно, отвезли после того, как я наклюкался медовухи на тематической загородной вечеринке. Может я просто схожу с ума? Или я принял какие-то вещества, после которых всё это родилось в моей голове и воспоминания, которые кажутся мне столь отчетливыми, сейчас начнут постепенно гаснуть?

Кряхтя и постанывая, я принял сидячее положение, а затем ещё неуверенно, но довольно твёрдо встал на ноги. Контроль над собственным телом постепенно возвращался.

Ещё раз оглядев комнату, в которой нахожусь и придя к выводу, что она принадлежит совсем не бедному человеку, я подошёл к окну.

Один взгляд в него вмиг заставил меня забыть и о жизни в Риме, и о том, что было до него. Перед моим взором раскинулась картина из какого-то фантастического фильма. С высоты птичьего полёта, на котором находилась квартира, виднелись аккуратные линии воздушных транспортов, плетущихся по своим делам. Линии располагались на разной высоте и позволяли обеспечивать отсутствие перекрестков. Шпили небоскребов упирались в облака, которые подсвечивались уходящим в закат солнцем. Подняв взгляд выше, я увидел огромную космическую станцию, висящую, вероятно, где-то на стыке верхних слоев атмосферы и открытого космоса.

В этот момент ноги всё же подвели меня, и я медленно осел на пол.

Сознание не справлялось с открывшейся реальностью, не могло охватить и переварить её, но даже без этого всё стало понятно. Старший сделал мне эдакий прощальный подарок, отправив вновь в молодое тело, обратно в XXI век, который, однако, выглядел теперь совершенно иначе. Ещё я понимал, что это и правда было прощание. Более ни Старшего, ни проекций Максима Викторовича с Леной, ни других проявлений Древних богов я не увижу. И вместе с тем я понял, что также больше никогда не увижу Марину, Марка, Валерия, Майориана и всех прочих друзей, которые у меня были. Вероятно, я всё же умер там, в Риме, но сейчас, после этого прощального «подарка», мне предстоит ещё пожить. Теперь в совершенно чужом и незнакомом мире, где я уже чувствую себя невероятно одиноким.

Медленно поднявшись на ноги, я вновь подошёл к окну и посмотрел на вечерний город будущего. Прекрасный, новый мир. Прекрасный и совершенно чужой, холодный мир, в котором мне предстоит ещё пожить…

— Да я тебя порву! Я тебя в капусту покрошу!

Совсем еще зеленый, но здоровенный подросток навис на ринге над поверженным парнишкой. Затем встал на цыпочки и совершал неприличные движения тазом.

Его соперник, только что пропустил «удар почтальона» и теперь встал на одно колено. Плотно пропустил, мне даже смотреть больно.

— Заканчивай, эй, хорош! — я двинулся к спортсменам, чувствуя, как от удушья, будто тисками сжимает грудь.

Астма, зараза, замучила. И воспитаннички туда же. Паршивцы, знают, что старику нельзя нервничать, а каждый раз одно и то же, доводят до белого каления это поколение зумеров.

Я подошел к воспитанникам и, прежде чем спарринг перешел в мордобой, рявкнул:

— Цыц! Шаг назад!

После пшикнул из ингалятора себе в рот, чувствуя как помогает спасительный аэрозоль. Стало чуточку легче, хотя последние месяцы приступы происходили чаще обычного, и с ними стало сложнее справляться.

— Тебе кранты, — зашипел рыжий здоровяк опоненту неудовлетворенный таким исходом. — Скажи своему папане, чтобы откладывал на похороны…

— Поговори мне! — я отвесил задире подзатыльник. — Чему я вас учил, спорт — это уважение! Такое поведение в зале — позор!

— Михал Алексеич, ну тут сопляк этот считает, что его отец с легкостью побил бы вас в реванше… — возмущенно возразил юный спортсмен, потирая место пропущенного подзатыльника. — Ему транда!

— Из секции исключу, если еще раз услышу подобное! — я не стал слушать дальше. — Предупреждаю последний раз, Крендельков.

— Ладно, тренер, — буркнул рыжий и смиренно опустил подбородок на грудь. — Я просто не смогу в другой зал, сами знаете, а наш закроют из-за его отца!

— Ну ладно, пацан точно ни при чем! Марш в раздевалку, и чтобы я больше не видел такие номера.

Чувства Кренделькова мне вполне понятны, но сын не отвечает за папашу… Он не виноват, что у него такой ушлый родитель.

Рыжий поплелся в раздевалку, шипя что-то под нос на манер «я тебя, падлу, всё равно на улице выщемлю».

Улица — это не про спорт. Хочешь закрыть вопрос, закрывай по-взрослому — в ринге, чем я этой парочке и предложил заняться, чтобы зарыть топор войны между ними. Но они этого не понимают.

Да и не только они… Спортсмен нынче обмельчал в подавляющем большинстве, единственное мерило успеха теперь — заработок. Никто больше не выступает за Родину, не защищает честь клуба… эх, было время, когда спорт был про соревнования и преодоление, а не про бизнес.

Я тяжело выдохнул, наконец, сумев полноценно наполнить легкие немного затхлым спортзальным воздухом. Вентиляция здесь ни к черту. Ремонт давно бы не помешал.

Наш конфликт с Витей, отцом поверженного мальца, был настоящим, как у Фрейзера и Али. Страсти кипели нешуточные, и глупостей мы понаделали столько, что на десятерых хватит. Да и сейчас конфликт не был закрыт, просто противостояние перешло за пределы боксерского ринга.

Я подошел к поверженному спортсмену

— Как ты, Игорек? Я говорил тебе не опускать руку — прилетит…

Малец был куда меньше рыжего Игната, но уже стоял, хоть и на нетвердых ногах. Он держал перчатки у подбородка, стиснул зубами капу и смотрел на уходящего обидчика волком.

— Размажу его, Михал Алексеич, к-клянусь… — злобно шипел он.

— Обязательно размажешь, — я сунул ингалятор в карман, взял Игоря за плечи и взглянул в глаза. — Только не сегодня. Сейчас за тобой приедет отец, а завтра я объясню, в чем ты ошибся, и мы всё проработаем. Сделаешь ещё шаг вперёд.

— Скажите, Михал Алексеевич, а правда, что мой папаня зал ваш закрыть хочет? — выдал вдруг подросток, все еще не сводя глаз с раздевалки, где скрылся обидчик. — Не прощу…

— Нельзя так про родителей. Это твой отец, Игорек, — заверил я. — Наши с ним дела — только наши.

— Так это правда?

— Тебя это не касается, — произнёс я потвёрже. — Иди, переодевайся.

Малец отрывисто кивнул, растер перчаткой разбитый нос и пошел в раздевалку. Рыжий оттуда уже выходил, что хорошо — пар ребята выпустили, эксцессов больше не предвиделось.

У Игорька, в отличие от его отца, дела в боксе шли со скрипом. Не зря существует мнение, что природа отдыхает на детях чемпионов. А папка у мальца был как раз таким. В семидесятых Союз не раз брал, Европу выигрывал… я отогнал не самые приятные воспоминания о прошлом куда подальше. Кто прошлое помянет, как говорится.

Свой главный финал я проиграл, и как раз его отцу. Все тогда было совсем не так однозначно, но история не терпит сослагательного наклонения. Да и чего вспоминать, если ничего не изменишь? Я остался в боксе тренером, последние лет тридцать тренировал детей, вкладывал душу, и всё в том самом зале, где мы с Витькой пахали плечом к плечу. А Витька… что Витька, он стал большим человеком. Политика и бизнес утянули его с головой… правда, сына Виктор Самуилович привёл ко мне в клуб, хотя в городе было полно других секций, куда лучше оснащенных и более современных. Не сравнится с моим обшарпанным залом со вздыбленным линолеумом и снарядами с сыплющимся песком. Я учил пацанов боксу, в советских традициях, без мишуры, и именно мои ребята брали места на областных соревнованиях. И он своего доверил, выходит.

Простил ли я Витька? Бог простит… Только руку ему я так и не пожал. Но дети не отвечают за родителей, поэтому двери зала открыты для Игорька.

Ладно, черт с ними, с воспоминаниями. Я устало потёр виски — в голове стучали молоточки. Возраст, однако. То колено стрельнет, то спину потянет, и приступы… врачи давно говорят, что вам, Михал Алексеич, надо бы, мол, отлежаться, прокапаться и пройти диспансеризацию. Только куда там, стоит дать слабину, с радаров пропасть и в больничку залечь (а это тебе не чек-ап для молодых да крепких, меня гиппократы, наверное, недели на две забрали б), и зал у меня, чую, тут же отожмут. Нехорошая ситуация сложилась в последний год, администрация почему-то тянула с продлением срока аренды, а само помещение зала, поговаривали, хотели признать аварийным. Хотя если ремонт капитальный замутить, оно еще сто лет простоит.

И да, администрация в данном случае — как раз мой давний соперник в ринге, Витек. Виктор Самуилович — теперь к нему только по имени-отчеству обращались. Сам же в этом зале пахал, кровь и пот проливал, зал из него человека сделал, не очень хорошего, но сделал, а он собрался пускать его с молотка.

Постояв в опустевшем зале, я бросил взгляд на нашу галерею славы — полосу из портретов ребят, наших воспитанников. В золотые для нас семидесятые секция гремела на весь Союз. Мы с Витькой заподлицо зачищали соперников в нашей весовой, проходились катком по бывалым и не очень.

Взгляд скользнул по фотографии в рамке — чернявый юноша с выпирающей челюстью, бычья шея… Витя Ермолин в те годы был сумасшедшим панчером. Физически мощных кубинцев ломал, как спички. Рядом висела фотография худосочного высокого спортсмена, игровика с кучей медалей на шее. Он смотрел с вызовом — мечтал тогда добраться до самой вершины — Олимпиады-80… это был я. Но 1979 год поставил крест на моей карьере. Сколько воды утекло, но я как сейчас помню злосчастные игры Содружества. Мы возвращались из ГДР, и на выходе из аэропорта нас тормознули менты для рядовой проверки. Я думал, что для рядовой. Когда осматривали мою сумку, нашли валюту. Немного марок. Откуда они там взялись? Да я до сих пор понятия не имею. Хотя нет — имею, к сумке никто не имел доступа, кроме моего тогдашнего соседа по номеру в немецкой гостинице — Витька. Дальше никто разбираться не стал — суд, три года колонии, где я и подорвал здоровье… Переболел тубиком. По итогу отбыл-то всего год и вышел по УДО. Но, вернувшись на ринг, полностью восстановиться так и не смог. Вчистую проиграл Витьку бой за право выхода на первенство Союза. И Олимпиада так и осталась далекой мечтой. Несбыточной для обоих — Витька, увы, проиграл тогда украинцу Савченко, будущему финалисту Игр, и на Олимпиаду тоже не поехал. В том, что это он подложил мне марки, он так и не признался, а я не спрашивал. Но больше некому было…

Я тяжело вздохнул, рубанул по мешку, и тот покачнулся с легкостью, как будто набитый пухом. Я всегда был того типа технарем, который и ударить может как следует.

— Здорово, Мишаня, — донеслось из-за спины.

На пороге зала стоял, прислонившись плечом к косяку, мужчина в строгом деловом костюме. Я почувствовал, как по коже разбегаются мурашки. Мерзкие такие, потому что он мне неприятен…

— Твой сын переодевается, — сухо ответил я. — Сейчас будет.

Я не собирался разговаривать с Витькой, много чести. После последних событий с залом — тем более. Но Витька, очевидно, сегодня решил пообщаться вдруг.

Подошёл к снаряду и пробил по мешку комбинацию, заканчивающуюся ударом по печени. У меня в сердце екнуло. Вот какую трубку мира ты приготовил, Витя. Ведь вот так он когда-то усадил меня на стул, и на третий раунд я так и не смог подняться…

— Как мой пацан? — буднично спросил он, поправляя пиджак и ослабляя галстук.

Несмотря на высокий полет, Витька явно до сих пор не привык к костюму и чувствовал себя в нем не очень уютно.

— Чуточку упорства, и все у него получится, — так же сухо ответил я,

Игорек как раз вышел из раздевалки — и, даже не посмотрев на своего папашу, двинулся к выходу. Витька попытался по-отцовски взъерошить ему волосы, но тот увернулся и поморщился.

— Иди в машину, нам с твоим тренером надо поговорить, — совсем другим голосом произнёс мой бывший друг.

Игорек так же молча удалился, а его папаша вернул на меня взгляд. Я знал, что разговор будет неприятный. Раз Витя не послал ко мне своих шестерок и юристов, значит, там наверху уже все окончательно решено.

Я посмотрел на него прямо, будто приглашая к поединку.

— В общем, новости не хорошие, Мишань, не обессудь, — ровно произнёс тот. — Зал закроют. Здесь будет торговый комплекс. Это уже решенный вопрос.

Бам! Вить снова ударил по мешку одиночным, будто подкреплял свои слова.

— Совесть продал? — я не отвел взгляд. — Интресно, за сколько?

Витя помолчал. Взывать его к остаткам совести не стоило, похоже, там даже и остатков уже нет. Но мне захотелось высказаться и продолжил напирать.

— Ты благодаря этому залу в люди выбился, а теперь готов по кирпичику разобрать и продать. Козел ты.

— Мишаня-Мишаня, каким ты был, таким остался, — картинно вздохнул тот и покачал головой. — Прошлым живешь, а надо настоящим. Я тебе реальные бабки предлагаю, в накладе не останешься, хватит тебе и на хату, и на нормальную тачку, еще и на житье останется. А ты цепляешься за эту рухлядь, — Витя, морщась, обвел зал взглядом.

И под его взором каждая трещинка, каждая потёртость будто становилась еще больше. Тьфу ты.

— А ты сыну своему скажи, что бокс городу не нужен. Он вообще-то мечтает чемпионом стать.

— Ну… Видит бог, я ни при чем. Иногда случаются вещи, от нас не зависящие. А бокс, что бокс — сегодня есть, а завтра перчатки на гвоздь. Не боксом единым… Ты, полагаю, лучше меня знаешь, какая жизнь непредсказуемая штука. Как в семьдесят девятом…

Витька хотел хлопнуть меня по плечу, но я отвел его руку. Было мерзко, что человек, с которым мы делили жилье, ели из одной тарелки и называли друг друга братьями, теперь так себя ведет.

— Пошел вон, — проскрежетал я.

— А если не пойду? Побьешь? — Витька огляделся, что-то ища глазами. Какого черта ему нужно? — У тебя хоть табуретка есть, Мишань?

— Какая еще табуретка?

Я уже задал вопрос, когда понял, что Витька издевается. Вспоминает мою сдачу в 79-м году.

Хотелось съездить разок по его наглой роже, но он благоразумно ретировался, а я сумел остыть. Уже из коридора еще раз Витя осмотрел зал взглядом дельца.

— В общем, Мишаня, бывай. Через пять рабочих дней ты получишь предписание по почте. Прислали бы по интернету, но ты такой дремучий, что у тебя его даже нет. Ведь так?

Он развернулся и зашагал к выходу, и каждый шаг отдавался эхом, которое умножалось в моих ушах. Знал ведь, что в зал нельзя заходить в туфлях, но на любые правила Витька чхал. Всегда.

Ничего, пусть идет, скатертью дорожка. А его этим предписанием я одно место подотру. Дождавшись, когда чёрная иномарка Витька отъедет от зала, я закрыл ветхие двери. Ключ оставил под ковриком, потому что вечно его терял, да и привычка старая, еще с советских времен осталась — оставлять там ключи. Да и воровать у меня в зале нечего. Кому нужны старые кубки и потертые боксерские мешки?

Стоя на крыльце, окинул взглядом здание спортзала. Конечно, тут требовался серьезный ремонт. Постройка старая, послевоенных лет, и теперь представляет собой жалкое зрелище — прохудившаяся крыша, стены с трещинами. Ребята, бывшие ученики, обещали помочь, дыры подлатать, поэтому есть за что бороться. Вот и поборемся, сдаваться я не привык.

Телефон в моей квартире надрывался. Звонили настойчиво. С женой я давно разошелся, толком даже не сойдясь, детей у меня не было, всю жизнь воспитанникам отдал. Душу вкладывал. Поэтому кто звонил, да еще настолько настойчиво, я не знал. Ученики, которые хотели меня проведать, всегда звонили на мобильный, они же мне его и подарили. А о том, что у меня дома стоит стационарный телефон, я, признаться, начал сам забывать.

— Слушаю!

Из динамика донесся мужской голос с кавказским акцентом. Я узнал говорившего, это был Леван — у него неподалеку от зала своя овощная лавка. Огурцы и помидоры у Левана отличные, я часто брал, так и познакомились, и за много лет сдружились.

— А, это ты, Леван, привет, дорогой, все в порядке? Чего ты вдруг на домашний решил позвонить?

— Не в порядке, Михаил Алексеевич…

И он начал говорить. Я вцепился в трубку, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

Выслушав, ответил коротко — лечу. И действительно вылетел из квартиры пулей. Новости пришли плохие — горел зал.

Пару километров, что отделяли зал от моего дома, я бежал так, как не бегал со временем боксерских сборов.

Припомнилось собственная эпопея с пожарными, которые долго время не выдавали мне разрешения из-за каких-то проблем с проводкой. Тогда, из-за отсутствия денег, я менял всю проводку в зале собственными руками. Нет, уж я точно знал, что проблем с проводкой быть не должно…

За несколько сот метров я увидел поднимающийся в небо столб дыма. Горело знатно, благо пожарные уже были на месте — до части тут рукой подать.

И здание вполне можно было спасти, горела-то крыша. Вот только тушить пожар никто почему-то не спешил. Я увидел расчёт, однако ребята пожарные вместо тушения, были заняты тем, что устроили себе перекур и безучастно наблюдали за тем, как огонь сжирает здание зала.

— Вы чего, мужики? Не тушите? Спасти ж можно, — дыша со свистом, я поравнялся с пожарными.

— Дядь Миш, ждём, — сообщил один из ребят, сразу меня узнав. — У нас одна машина пустая, вторая на дозаправке к гидранту пошла.

— Так вы пеной тушите, сгорит же к чертям!

— Нету пены. Вы погодите, пять минуточек, дядь Миш, и машинка приедет…

Я не стал дослушивать. Пены у них нет! Как же! Зажевал губу, уже более трезво оценивая масштаб бедствия. Пожар действительно не успел расползтись, и все шансы спасти здание имелись… но потом меня как осенило.

— А когда тушить начнете, зал зальет? — поинтересовался я.

— Угу, куда же без этого, — подтвердил пожарный.

Вытащил из кабины полторашку чистой воды и сделал жадный глоток.

— Вы не переживайте, мы аккуратно.

У меня снова сжало легкие, и я предусмотрительно вытащил ингалятор и брызнул лекарство в рот. Зал — это не столько крыша и стены, сколько то, что внутри. Медали, фотографии, грамоты, и все это уничтожит огонь или вода! Твою мать!

— Дай-ка! — я выхватил из рук пожарного бутылку с водой, хорошенько плеснул себе на рукав и пошел ко входу в зал.

— Вы куда, дядь Миш⁈

Вопрос остался без ответа, задерживать меня тоже никто не стал, только посмотрели как на безумца. Им этого не понять, другое поколение и ценности другие.

Я решительно подошёл к двери, полез под коврик и с удивлением обнаружил, что ключа нет месте. Твою дивизию!Больше того, дверь в зал оказалась не заперта.

Что происходит? Странно, а ведь я прекрасно помню, что запирал замок. Внутри было немало дыма, но не столько, чтобы остановить меня. Несколько человек, поняли, что я не шучу и пытались всё-таки меня задержать, но я нырнул внутрь и скрылся в дыму. Подбежал к импровизированной аллее славы нашего зала, благо расположенной в коридоре, у входа, и сгреб в охапку медали воспитанников. Сам зал, непосредственно место тренировок, утонул в черном дыму. С крыши сыпалось что-то горящее.

Как вдруг мысли мои оборвались. Всмотревшись внимательнее в дым, я увидел лежащего на полу мальца.

— Игорь!

Паренек не шевелился, похоже, успел надышаться угарным газом, и откуда он только взялся здесь? Он ведь должен был уехать вместе с отцом. На нем были надеты боксерские перчатки. Вот идиот, рвения у Игорька было не меньше, чем у отца, который всю спортивную жизнь пахал как проклятый. И он, зная, где я храню ключи от зала, решил устроить себе ещё одну дополнительную тренировку, чтобы рыжего побить. Вот паршивец! Решил сверхурочно заниматься. Знал, что я буду против, и поступил по-своему.

Я вылил на голову воду из прихваченной бутылки, подбежал к пацану, чувствуя как неприятно сжимает легкие от едкого дыма. Ни секунды не думая, снял футболку, хорошенько ее намочил и поднес ко рту и носу мальца.

— Держись, пацан.

Не хватало, чтобы он задохнулся. Взял пацана на руки и задержал дыхание. В молодости я спокойно мог не дышать минуту и больше. Но увы, подорванное здоровье тотчас дало о себе знать. В груди запекло, засаднило… мгновение, и я сделал первый глубокий вдох, наполняя грудь удушливым дымом. Упавший с потолка шматок чего-то горючего шлепнулся прямо на руку, сжигая кожу.

Голова тотчас закружилась, легкие-предатели зашлись в очередном приступе спазмов. Я еще сделал несколько шагов по направлению к выходу, когда почувствовал, что теряю сознание… Но успел увидеть, как уже почти на выходе из зала меня подхватили пожарные. А я бережно сжимал тело мальца.

Итогом геройства стало то, что я загремел в больницу. Терпеть не могу бездействие в горизонтальной позе и болячки, хотя кто ж их любит? Лечить никто не лечит, дай бог, чтобы не покалечили, больно у нас в глубинке врачи талантливые. Поэтому за свою длинную жизнь я был не частым гостем в больнице. И частить не собирался, даже со скидкой на возраст. Но увы, в этот раз прихватило так, что первые сутки я провел в реанимации. Первый раз разлепил глаза утром следующего дня. И обнаружил, что лежу в палате без соседей. Первыми мыслями было встать с койки и выписаться. А там дома сам как-нибудь очухаюсь, на мне раны заживают, как на собаке. Общительная молоденькая сестричка возилась с капельницей и, завидев, что я пришел в себя, сообщила:

— Вам Виктор Самуилович лечение оплатил.

Витька? Оплатил? Утверждение казалось сомнительным. Чтобы Витька раскошелился? Я огляделся. Просторное помещение, белые занавески, телек на стене, и ни следа присутсвия других пациентов. И тут до меня дошло, что я вообще-то в платной палате. Я хотел спросить насчет Игорька, но обнаружил, что на лице надета кислородная маска. И я с трудом чувствовал свое тело, едва шевеля конечностями. Похоже, выписку все же придется отложить. Черт!

Сестричка будто прочла мой вопрос в глазах.

— Игорь Фролов в соседней палате, он жив, состояние стабильно тяжелое.

Мне поплохело настолько, что я с трудом моргал, не говоря о том, чтобы пошевелиться. Но от слов сестрички стало спокойнее, что ли. Спас-таки пацана, ну не зря здоровьем рисковал. А вот с его папашей любопытней, неужто он решил ответить добром на добро? Мысль я сразу отбросил, обольщаться насчет этого человека мне точно не стоило. Крыши сами по себе не загораются. Что-то подсказывало, что слова о решении вопроса с залом были обыкновенной бравадой. Он просто хотел посмотреть в глаза поверженному противнику. Насладится мигом победы.

Подумав об этом, я почувствовал, как закололо в висках. Интересно, сколько мне еще вот так лежать овощем? А вообще я многое отдал бы, чтобы посмотреть этому мерзавцу в глаза. И такой шанс очень скоро у меня предоставился.

Когда я снова открыл глаза, то обнаружил, что Виктор сидел напротив койки, зарывшись лицом в широкие ладони. После встал, и оглядевшись, потянулся рукой к проводу прибора искусственной вентиляции легких.

— Тебе хрена ли надо? — я нарушил молчание, вернее, хотел бы, потому что рот закрывала кислородная маска.

На выходе получился болезненный сип.

Витька тотчас отдернул руку. Я краем уха услышал, как где-то стравило воздух или кислород. Бес их разберет. Я еще слишком туго соображал, чтобы понять, что происходит на самом деле. И не гюк ли это вообще? Витька приперся проведать! Глюк, конечно!

— Не знал, что ты в сознании, Мишань, но тем лучше. Ты меня слышишь?

Кивнуть у меня не получилось, но я моргнул, показывая Виктору, что внимательно слушаю.

— Ты меня прости, брат, виноват перед тобой, что так получилось, — ухмыльнулся он гаденько.

Но я на ту сторону не собирался, не дождется. Жалел я только об одном, что не могу высказать всего, что думаю и послать этого двуличного мерзавца. И не могу ему как следует вмазать коронный боковой. Чтобы сразу сестричка соседнюю койку поставила, но уже для Витька.

— Я ведь не со зла, Мишань, не мы такие, жизнь такая, — продолжал кривится собеседник.

Пока Витька говорил, я почувствовал, что воздуха мне катастрофически не хватает — и с каждым его словом всё больше. Похоже, что мой старый враг что-то повредил своей лапой, и прибор искусственной вентиляции засбоил.

— Ты же мне всегда как родной был, как брат… наверное, думаешь, что я мерзавец, — он хмыкнул.

Я понял, что он издевается, пользуясь моей неподвижностью.

— Нет, Мишань, я не мерзавец, это ты — напыщенный старый идиот, живущий прошлым, — тихо и холодно проговорил он, глядя в мои глаза.

Витька нагнулся, его лицо нависло над моим, он схватил меня за грудки. Больничная пижама затрещала.

— Ты мне, сука, сына угробил со своим боксом!

Я смотрел на него не моргая. Вот это поворот, как он все извратил, сука! Да я его сына спас, и он в отличие от папаши, мужиком рос! Растет…

— Ты вымирающий динозавр, таким как ты — уже не место в этом мире, Миша…

Витя вновь потянулся к трубке прибора. Я быстро смекнул, что происходит. Бывший друг решил мне «помочь» отправиться на тот свет. А вот выкуси! Собрав в кулак все крупинки собственных сил, я замахнулся и с хрипом ударил Витька. Не кулаком, а подвернувшейся под руку железным лотком каким-то.

Удар получился не слишком сильным, но точным — прямо в висок. Витька вздрогнул и рухнул на меня. Своим телом окончательно обрывая трубку спасительного прибора. Подача кислорода сразу прекратилась. В груди будто вспыхнул пожар, боль в висках усилилась. Я понял, что не могу вдохнуть, а перед глазами замелькали блики. Стал задыхаться. В голове мелькнула мысль, что отек легких не дает мне нормально дышать. Нахватался яду на пожаре, с моей-то астмой.

Это конец… На удивление спокойно подумал, что умираю. Только на душе стало немного паршиво, что умираю вот так — от рук человека, которого называл когда-то братом. Я так и не смог все исправить.

Мгновение, и мысли в голове замельтешили нестройными хороводами, начали путаться. Перед глазами появился тоннель с белым светом в самом конце, и меня начало в него затягивать. Хотя, наверное, это был всего лишь штампованный глюк. Но теперь уже не важно…

Умирать не так уж и больно… Но твою ж мать! Боже! Я бы все отдал за шанс исправить эту жизнь…

А потом как оборвало.

— Миха! Ты цел, Миха? Скажи хоть что-нибудь? — раздался пацанячий голос.

Я часто заморгал, фокусируя картинку. Ты кто будешь, голубчик? Надо мной буквально в полуметре нависла молодая лоснящаяся харя с деским румянцем на пухлых щеках. Глаза выпучены, как у лемура, под правым глазом расплылся лиловый фингал. А на шее — красный пионерский галстук. Толстый еще такой парнишка, аж пуговицы расходятся в районе пупка… так, стоп! Во-первых, какой я тебе Миха, к чертовой бабушке? Во-вторых, вообще какого лешего тут происходит? Я, кажись, помер, а если и не помер, то отключился из-за нехватки кислорода… или жирдяй — это привратник у входа в рай? Допустим, что я заслужил райскую жизнь, но почему в таком случае я сижу на пыльной земле, а сверху припекает вполне себе земное солнышко?

Рядом лежал кожаный мяч грязно-бежевого цвета, глаз невольно зацепился за необычную маркировку на нем. Штамповка на нем гласила: «мяч футбольный, Синьковская кожгалантерейная фабрика, ОСТ 62−42–75».

Рядом с мячом валялась раскрытая деревянная шахматная доска с потертыми клетками. Фигурки были разбросаны вразнобой по земле.

Вопросы закружились вереницей, ставя меня в тупик. Правда, особо не до подумать было, потому что толстяк вдруг схватил меня за грудки и принялся судорожно трясти.

— Вставай!

Ну и я недолго думая, на автомате влепил хулигану боковой в ухо.

БАМ!

А нечего руки распускать. Тело среагировало послушно, как будто не было на плечах почти семи десятков прожитых лет, щедро приправленных спортивными и бытовыми болячками! Удар получился плотным, но одновременно каким-то вялым, будто не ударил, а так, похлопал ладошкой по одному месту. Резкости не хватило.И силы. Вот и толстяк не упал, хотя даже в семьдесят в моих руках остался ещё, так сказать, динамит. На двоих таких пионеров точно хватило бы…

— Ты че, дурак? — обиженно выдал парень, его верхняя губа затряслась.

— Что происходит? — проговорил я и не узнал своего голоса.

— Тебя мячом припечатало. И ты такой, брык об землю! Я думал все… А ты ожил, фу-ух! И дерешься!..

Он попятился, схватившись за ухо. Блин, да он же ребенок совсем, лет тринадцать-четырндацать — школьник, просто здоровенный вымахал, особенно в районе пояса. Одет он был в белую рубашку с коротким рукавом, синие шорты выше колена и белые гольфы. На ногах простенькие сандали. Я разглядел на рубашке пионерский шеврон со звездочкой и тремя лепестками пламени на макушке. Вылитый пионер, образцовый, только пилотки не хватает.

Я вскочил и тотчас почувствовал легкое головокружение. Тянуло в районе правого виска. Чувство такое, будто мне этим самым кожаным мячом чуть голову не оторвали.

— Ты кто такой? — спросил я, но тут же запнулся.

Что еще за ломающийся голосок, как у Макара Гусева из «Приключений Электроника»? Свой голос я снова не узнал. Больше того, взгляд мой теперь упал за спину толстяка, где высился забор и ворота с невероятной надписью на щите:

«Пионерский лагерь „Искра“ КГРЭС номер 3 им. С. М. Кирова».

По левую сторону от щита на ограде застыл рисованный герб СССР, по правую — портрет Ленина. Ну и декорации…

Боковым зрением я видел, что всё происходит у небольшого пустыря, рядом с забором, в котором имелась дыра, достаточная, чтобы в нее пролезть.

Интересный Рай… Вот только в этом Раю вместо Адама и Евы ко мне от забора шла троица молодых, но крепко сбитых подростков явно хулиганской наружности. Ухмылочка дерзкая, и сквозь зубы умело сплевывают.

Мелькнула мысль, что вся эта детвора — не такая уж и мелкая, где-то на голову выше меня теперешнего. А вот я прям заметно уменьшился в размерах. Будто попал в чужое тело.

Явно обиженный толстяк, держась за ухо, схватил лежавший на земле велосипед. Я тотчас узнал «Урал» и поймал себя на мысли, что велосипед видится мне каким-то громоздким. Ну конечно — моя нынешняя оболочка не такая габаритная, как раньше.

— Ну все, Миха, нам теперь крышка… — толстяк неуклюже попытался оседлать велосипед, но из-за трясущихся от страха рук получалось скверно.

Он то и дело зыркал на приближающуюся троицу и облизывал губы.

— Куда собрался, а ну стой, Сеня! — крикнуло рыже-конопатое «чудо», выделяющееся из гоп-компании, явно вожак.

Пухлый, тем временем, вскарабкался на велосипед. Пускай едет, толку-то от него. С тремя у меня шансов справиться не очень много при нынешних моих вводных. И эти трое, к тому же, были не только высокие, но и, в отличие от толстяка, хорошо физически развитые. Спортивные. Конопатый, видимо главный из них, был широк в плечах. Второй имел бульдожью рожу, чуть побитую оспинами, и взгляд совсем не обремененный интеллектом. Еще и белобрысый. Третий высокий и худой, но не дистрофик, а жилистый.

Конопатый демонстративно размял шею и, переплетя пальцы, выгнул кисти ладонями вперед. Я за десяток метров услышал хруст костяшек, не предвещавший ничего хорошего. Они явно собирались отвалить мне звездюлей. С какого перепугу? Ну да ладно, потом разберемся о причинах и следствии. Что же, у меня для вас, парни, неутешительные новости. Вы не на того нарвались.

Я встал в боксерскую стойку, чем кстати вызвал неподдельное изумление на их лицах.

— Ребзя, он драться собрался! — загоготал Шпала.

— Ха-ха-ха!..

И все трое мигом набросились на меня. Но удовольствия «станцевать» нам не предоставили — со стороны ворот вдруг донесся крик.

— Вы что творите! Лев, а ну немедленно прекрати ребят обижать!

К нам торопилась здоровенная тетенька, по размерам готовая затмить даже толстяка на велосипеде. В спортивном костюме и со свистком, болтающимся в районе пышной груди. Рядом с ней семенил невзрачный мужичок с высоко натянутыми брюками, схваченными подтяжками, и с пышными усами, которыми он забавно шевелил.

Львом, судя по всему, звался заводила — конопатый. Если парочка его подельников остановилась, а толстяк Сеня вовсе струхнул, то Лев продолжил бежать на меня носорогом. Я встретил его с дальней руки, без замаха, прямым, попав в солнечное сплетение. Не челюсть же ломать — за такие дела с моей судимостью, пусть и погашенной, можно в колонию отправиться. Но удара вполне должно было хватить, чтобы усадить наглую рожу на пятую точку. Тем более, что этого он явно не ожидал, и секунду спустя, сидя на земле, принялся жадно хватать воздух. Глаза конопатый пучил теперь не хуже толстяка Сени.

Габаритная Женщина с большими грудями выросла между нами, сдув со лба упавшую прядь челки. Дружки Левы благополучно отошли подальше.

— Тамара Ипполитовна, Савелий Иннокентьевич, мы не при делах! — попытался отбрехаться шпала-блондин, корча невинную рожу. — Просто шахматисту мяч в голову попал! Через забор перелетел, мы за мячом полезли, а эти двое нарушителей тут! За территорией лагеря! В дырку пролезли, представляете?

— Я тебе дам «попал», Куропаткин! Случайно? Знаю я вашу компашку! — зарокотала гром-баба. — У нас по распорядку утренний туалет, а вы уже сыр-бор развели!

— Товарищи спортсмены, пройдите в лагерь, будьте так любезны, — подал голос усач, прежде внушительно прокашлявшись.

Выглядел Лева неважно, бледный как полотно и весь взмокший. Он тяжело поднялся и погрозил мне кулаком.

— Ну все, ты встрял, Карпов, блин… Урою, молись…

Он запнулся, схватил мяч и поочередно посмотрел на взрослых, но когда вернул взгляд на меня, глаза Левы говорили куда больше любых угроз.

— Ага, воротничок поправь, — я подмигнул ему, наконец опустив руки.

Глаза хулигана на секунду вспыхнули, но тут же погасли.

Троица потянулась к воротам. Это сюда они через дырку в заборе пролезли, а обратно — уже как положено.

Я не успел выдохнуть, как Тамара Ипполитовна подошла ко мне, взяла за плечи и, отстранившись на вытянутых руках, внимательно меня осмотрела, а потом обратилась к усатому.

— Савелий Иннокентьевич, проведите с хулиганами воспитательную беседу и сделайте замечание Виктору Палычу, в нашем лагере дети не должны обижать друг друга. Пусть оставляют всю злость в зале!

— Поговорю всенепременно, — буркнул себе в усы мужик, как будто нехотя. — Я сразу предупреждал, что нечего в лагерь велосипед брать, это чревато!

Он поглядывал на дырку в заборе, видимо, размышляя, что ее придется все-таки заделывать.

— Так, а вы… — Тамара поочередно посмотрела на меня и толстяка. — Если еще раз увижу, что вы через забор лазаете, то пеняйте сами на себя!

Во как… я спешно переваривал происходящее. Тамара Ипполитовна обернулась к толстяку, тот с такой силой вцепился в велосипед, что костяшки на кистях побелели.

— Шульц, с тобой-то все в порядке?

— Что с ним может быть, — снова пробурчал усач, вздохнув.

Очевидно, он считал всё происходящее абсолютно скучной и незначительной вознёй, но такой, от которой не отмахнёшься, как от наглого комара. Тамара Ипполитовна поднесла указательный палец к губам, призывая усача замолчать и спросила Сеню.

— Маме не побежишь жаловаться?

Толстяк замотал головой, хотя вид у него был, будто пацан вот-вот расплачется.

Интресно, кто его мама?

— Ну вот и хорошо, это взрослое решение, — как могло показаться, с облегчением заявила Тамара.

Затем она взяла меня за подбородок и внимательно осмотрела шишку у виска

— Миша, сходи-ка ты в медчасть, голубчик, пусть тебя посмотрят. Но одна нога здесь, другая там, — Тамара посмотрела на наручные часы. — Через пятнадцать минут начнется линейка! Всем пионерам быть обязательно, сам понимаешь. А ты, Сеня, его проводи.

Усач и гром-баба ушли, я слышал, как Тамара начала отдавать Савелию распоряжения по починке забора. Тот только коротко пожимал плечами и повторял, что нечего было разрешать брать велосипед. Я проводил их взглядом таких же выпученных глаз, как у Левы после моего удара. Что-то пошло не так, я уже понял что…

Так, стоп!

Какой, к черту, пионерский лагерь? Я ведь на больничной койке лежал, при смерти. Или из-за асфиксии пошли галлюцинации? Ну либо это действительно рай… Но при чем здесь пионерлагерь⁈

Я осмотрел себя. На мне был точно такой прикид, как у остальных: рубашка с коротким рукавом, шорты, пионерский галстук. Та же самая одежда, малость разве что испачкавшаяся.

Но самое главное! Я тоже был… пацаном! Самым обычным, с худыми коленками, невысокого роста. Ужасно захотелось посмотреть на свое отражение в зеркале.

Ощущения были непривычные. Как в бане хорошенько пропарился и всю дурь из организма выгнал. Там выходишь — и будто заново родился, так и здесь. Я чувствовал, что мое тело откликается здоровьем, ничего не ноет, не болит и не скрипит. Я оглядел собственные руки. Ни морщинки, кожа загорелая, под ногтями ободки грязи. Если это тело когда-то было не моим, то теперь оно самое что ни на есть мое!

Допустим, я в пионерском лагере, скорее всего, со спортивным уклоном (не зря нас назвали «товарищами спортсменами»). И у меня тело… пионера, подростка. Вводные более или менее понятны, хоть это и чересчур поразительно. Вот так смейся потом над буддистами, хорошо хоть не жуком-носорогом возродился… Почему именно жуком? Его, ползшего по ветке, накрыл ладонью толстяк. Поймав, засунул в спичечный коробок. На меня Сеня был явно обижен, за то, что я ему в ухо зарядил, но не воспользоваться шансом поймать насекомое — не мог. Помниться, такой жук всегда был предметом особого внимания ребят.

— Слышь, малой, ты извини, что я тебя по уху стукнул, а? Ну, попутал, — примирительно сказал я.

Я решил, что будет неплохо узнать от Сени чуточку больше подробностей нынешних реалий, а для начала нужно помириться.

Толстяк обернулся, пряча коробок в карман, и неуклюже переступил с ноги на ногу. Поскреб нос грязным ногтем и наконец выдал немного обиженно:

— Сам ты малой, Миш. И вообще, я еще шестьдесят второго года, а ты на три месяца меня младше. Понял?

Ага… Уже понятно — звать меня Мишей. Это гуд, не придется к новому имени привыкать. И год рождения путём нехитрых подсчётов дал понять время, в котором я оказался сейчас — середина семидесятых. СССР в самом расцвете. Огромный, величественный и непотопляемый… как «Титаник».

Толстяк смотрел на меня настороженно, и я вдруг четко понял, что меня окружают отнюдь не рослые подростки, просто мое новое тело было, так сказать, компактным. Средненьким таким. Скорее всего, роста во мне было метр шестьдесят, причём от силы. Толстяку я дышал если не в пупок, то куда-то в грудь.

— Да что-то не подумал, извини и за это тоже. Хошь? Я буду Малой, а ты Большой — идет? Пока не вырасту.

Логика была проста — если я каким-то макаром переместился в другое тело, причем в вполне себе уже взрослеющего паренька, то у того уже была своя жизнь, пусть и только начавшаяся. И если я начну не в тему вопросы задавать или нести бред, то так недолго белый билет схлопотать. А с толстяком мы, судя по всему, друзья. Потому он и обиделся, что я ему в ухо дал. Ну кто ж знал, предупреждать надо!

— Нехило тебя мячом припечатало… — он смотрел на мой висок, как будто и сам морщась от боли.

Я коснулся шишки пальцами и тут же отдернул руку. Шишак вон какой, не зря тянуло висок. Мячом так не могло, он мягкий. Наверное когда прилетело, я, то есть мой реципиент, упал и башкой припечатался о землю. Не зря Тамара послала в медпункт.

— Не помню, что случилось-то?

— Как что? я же говорил, тебе по скворечнику мячом прилетело, — захихикал толстяк. — Неужто не помнишь?

Получается, паренька, бывшего в этом теле до меня, тоже вырубило… и куда он теперь делся? И почему вместо него теперь я?

Ладно… Я не стал ломать голову, прикинусь, что просто не помню ни хрена. Бывают же всякие краткосрочные потери памяти после удара? Вот, будет мой случай.

— Сильно меня, похоже, приложили, — вздохнул я и осторожно добавил. — Ничегошеньки не помню. Год-то сейчас какой?

— Прикалываешься? — недоверчиво зыркнул толстяк, прищурившись. — Так-то семьдесят шестой на дворе. Хех! Нуты коры мочишь, Мих!

— Зуб даю, Сенька! Как у Жени Лукашина из «Иронии судьбы», память отшибло, — я намотал на ус дату, всё-таки правильно я сообразил, середина семидесятых.

Значит, у меня не только смена тела, но и времени. Здравствуйте, мои 70-е. Эх, вот бы еще в самого себя угодить, когда был молодой и дурной. Так бы и на Олимпиаду поехал, а зная, что Витьку доверять нельзя, с валютой бы в тюрягу не загремел. Но и такой новый шанс тоже неплох, правда? Лагерь, вроде, даже спортивный, сразу направление задано верно. Надеюсь, это все не глюки и я здесь подзадержусь… И не проснусь в палате или в морге. Хотя в морге не просыпаются.

Нет! Ну точно это никакой не сон. Такие детали невозможновыдумать. Говорят, во сне невозможно разглядеть собственные пальцы. А тут даже грязь под ноготками вижу. Как живую… И заусенцы погрызанные.

— Пить надо меньше! Надо меньше пить! — расплылся в улыбке Сеня, показывая свою кинематографическую осведомленность.

Я смекнул, что он парень добродушный, доверчивый и отходчивый. Кто он Мише? Товарищ? Друг?

— А чего это мы с тобой решили за территорией кататься? — я приподнял бровь и поморщился, в виске неприятно запекло.

На мимике надо пока экономить. Толстяк же отвел взгляд и пнул камушек. Зло так пнул, тема явно ему была неприятна.

— Так иначе они бы велик обратно забрали! Говорю тебе, Лева — дебил!

Ясно. Я, будто следователь, продолжил разматывать клубок, благо Сеня ничего не заподозрил.

— Это самое… — я наигранно поскреб башку. — Лева — это тот хмырь, который рыжий конопатый, убил дедушку лопатой? Самый здоровый из той троицы.

— Блин, мне бы вот так забыть, — мечтательно протянул Сеня и покосился на меня. — Может, тоже головой удариться?

— Ну это без меня. Если хочешь — бейся, только сам организовывай.

— Да шучу я… просто если ты Леву забыл, то быстро вспомнишь! — толстяк как-то невесело хохотнул и поник. — Он-то не забудет твою выходку. Сто пудов…

Еще яснее. Видимо, с Левой у нас сложились не самые хорошие отношения еще до сегодняшнего инцидента. Ну, буду иметь в виду при следующей встрече. Вообще похоже, что теперешний я не особо пользовался уважением среди сверстников. Ну, уважение — дело наживное, разберемся. Что я, себя среди юнцов не смогу поставить?

— Он тебе фингал повесил? — спросил я.

Брови у Сени сдвинулись домиком.

— Мих, а Мих, по чесноку только, ты придуриваешься? Ну как такие вещи можно забыть⁈ — он обходил меня по кругу, загребая за разговором сандалиями песок и камешки, и возмущённо пыхтел.

— Ничё не придуриваюсь! У меня эта… амнезия после удара. Частичная, слышь? Такое бывает, — заверил я.

— Э… амне… чего?

Сеня явно не знал этого слова, я отмахнулся. С этим, наверное, надо было до медпункта дотерпеть, а может, и вовсе промолчать. Впредь надо получше подбирать слова и вообще следить за языком. Не ругаться, например и поменьше умничать, а еще слов современных не говорить. Непросто будет сохранять образ юнца, когда ты считай что на пенсии и многое в жизни повидал и попробовал. Но придется справляться и получше вживаться в новую шкуру. Но черт побери! Она не такая уж и плохая. Ну хлипковат чуток, зато спина не ноет и астма не душит, дышу я ровно и свободно, а прыгучесть, как кузнечика. Ну, а мышцы, «мясо» и нарастить можно. Дело, так сказать, наживное. Но самое главное — все у меня впереди теперь. Уф… Пока даже не верится.

— Вообще-то, это они мне поставили фингал, когда вчера велосипед забрали! — с напором произнёс Сеня. — И ты сам предложил его сегодня выкрасть обратно и спрятать за забором!

Картинка окончательно собиралась в целое. У нас забрали велосипед, утром мы его собрались обратно отжать, только не вышло ничего. Велосипед наш, но нас спалили. Я кивнул. А Сеня в ответ громко фыркнул:

— Короче, все с тобой ясно, ты просто хочешь от тренировки увильнуть!

— По шахматам? — я скользнул взглядом по шахматной доске, так и оставшейся валяться на земле.

Сене она была до лампочки, значит, пинадлежала мне. Надо бы собрать фигурки, а то непорядок. Я нагнулся и начал собирать в доску ферзей, слонов и пешек. Во как, я оказывается юный шахматист, понятно почему Карповым кличут.

— Каким шахматам, ну ты и кукуруза, царица полей! Шахматисты не ездят в спортивные лагеря, тебя к легкоатлетам приписали в отряд! Не знаю, как ты умудрился такое провернуть…

Шахмат в спортивных лагерях, сколько помню, действительно не бывало. Видимо, я поехал сюда по блату и оказался формально приписан к легкоатлетам.

— А… ты в каком отряде? — уточнил я.

Надеюсь, за это толстячок не разобидится на меня окончательно. Но выдвинуть каких-нибудь предположений я не смог по одной простой причине. Если посмотреть на Сеньку, напрашивается вывод, что он и спорт — это два противоположных берега. И его присутствие в спортивном лагере идет в разрез с логикой, если только здесь у них борьбы сумо нет.

— Ха! Ни в каком, конечно! Мне ваш спорт противопоказан. У меня вегетососудистая дистония! — гордо сообщил он, как будто гордясь заболеванием. Эти сложные слова он знал хорошо. — Просто у меня тут мамка работает. Поваром в столовке.

— Везет же людям, — присвистнул я.

— Точно. Захочу и скажу ей, чтобы в суп этих уродов положили лапки дохлых тараканов! Прикинь!

Я улыбнулся в ответ, а Сеня продолжил:

— Ладно, тебе сказали в медпункт идти, так ты лучше иди, а то потом достанется от Тамары Ипполитовны. Я поехал.

Пацан сел на велосипед. Дзинь-дзинь!

Это Сенька с довольной рожей нажал на звонок. В прошлой жизни, когда я сам пацаном ходил, у меня был точно такой же велик. Правда, на моем еще нарамная сумочка имелась. Надо будет взять у Сеньки погонять. Хотя мне под нынешние габариты больше подойдет «Школьник» какой-нибудь, ну или «Кама». Урал большеват, сидушка высоко, но можно под рамкой ездить.

— Все, контуженный, я погнал! Мне-то, в отличие от тебя, можно за лагерем гулять!

— А медпункт где искать, подскажешь? — спохватился я.

Но толстяк уже отъехал. Я пожал плечами и решил, что и сам не потеряюсь.

Я зашел в ворота и оглядел лагерь, чувствуя, как по коже расползаются мурашки. Бли-ин, как все тут знакомо, воспоминания накрыли меня просто-таки с головой! В «Искре» имени Кирова, конечно, я никогда не был, но все здесь казалось таким знакомым и узнаваемым. В детсво с головой…

От ворот струилась заасфальтированная дорожка, разветвляющаяся паутинкой в стороны. Дорожку «охраняли» две деревянные свежевыкрашенные фигурки пионеров в почти человеческий рост. Один из пионеров застыл с собачкой, другой держал в руках раскрытую книгу. Я ради любопытства заглянул на страницы и обнаружил там выцарапанное послание: Маша + Коля. И чуть ниже: Сука. Правда, последнее кто-то пытался такими же царапинами зачеркать.

Дорожка шла к статуе Ленина, возле которой обычно во всех советских лагерях проходили линейки. По периметру зеленой территории расположились кирпичные и деревянные спальные корпуса с крытыми верандами, оштукатуренные и уже покрашенные в тематику Олимпийских игр. Всеми любимого Мишки здесь еще не было, он появится чуть позже. Но изображений олимпийских колец и спортсменов из разных видов спорта было хоть отбавляй.

Обособленно стояла «избушка», сложенная из брёвен. Библиотека, конечно. Тут же пищеблок, прачечная, небольшое общежитие для персонала, душевые и постройки административного корпуса и клуба.

Когда-то в таких местах я, будучи прилежным пионером, отдыхал, знакомился, влюблялся и отлично проводил время! И неудивительно, что на меня так накатило сейчас, что аж в глазах щиплет.

Я вздохнул, ощутив прилив эмоций, и рассмотрел большую спортивную площадку. Качели, горка для катания, рукоход, лестница… заметил «паучка», сконструированного полусферой, с пересекающимися лестницами-дугами. Рядом разместились беговые ролики, в наше время давно исчезнувшие. Вкопанные землю автомобильные шины, через котрые надо было упражняться — перепрыгивая. Но так никто не делал никогда. Вот и сейчас, ребетня скакала по ним сверху.

Все дышало простотой и практичностью. Спортивную площадку, как водится, успели подготовить к новому сезону и покрасили. Правда, в некоторых местах остались следы прилипших к краске газет.

Что было за площадкой, я уже не видел, но места в лагере было немало. Все утопало в зелени цветочных клумб и аллей. Тут же трудился пожилой дядечка, кто-то вроде садовника. Не помню, чтобы в пионерских лагерях имелись садовники. Наверное, просто в нагрузку обязали сторожа.

Невысокий крепкий старик с внушительной залысиной на макушке был занят тем, что пропалывал почву, и делал он это с такой тщательностью, будто цветы были его детьми. Никогда не понимал, чего так сверстников тянет к земле — еще успеешь в ней полежать.

На заборе, опоясывающем клумбу, кряхтел радиоприемник, подключенный к перемотанному изолентой удлинителю. Я узнал «ВЭФ-201», он же — главная рабочая лошадка 70-х годов. Помню, мечтал о таком аппарате и даже на него копил, стоил-то радиоприемник без малого сто рублей.

— В Москве продолжается строительство туристического гостиничного комплекса «Салют», приуроченное к проведению Олимпийских игр 1980-года… — вещал диктор из динамика.

Я решил подойти к старику и уточнить про медика.

— Дядь, а дядь, не подскажете, где тут медпункт? — спросил я, крепче перехватывая шахматную доску под мышкой.

Кстати, надо было спросить у Сени, на кой ляд нам с утра пораньше понадобилась шахматная доска, если мы с ним всё-таки не шахматисты. На линейку-то с ней не пойдешь и на велосипеде нормально не покатаешься.

Старик развернулся, и я увидел на его груди прицепленные наградные планки. Ветеран, значит, Великой Отечественной Войны. Так непривычно, что такой молодой… ну, как молодой, лет шестьдесят-то есть, но крепкий такой.

— А, это ты, сорванец, — он пошевелил седыми усами.

Вот тебе и очередной человек, который меня знает, а я его нет.

— Ага, — я нацепил улыбку.

Вообще чувство такое странное, когда первый встречный может рассказать о тебе больше, чем ты сам. Как у боксера после нокаута, когда на первых порах и не помнишь, что тебя нокаутировали.

— Как с шахматами успехи?

— Да нормально, дядь, — я коротко пожал плечами. — Карповым пока не стал, хотя некоторые вот обзывают.

Старик прищурился, посмотрел на мою шишку и зацокал.

— Во даешь, шахматист, кто тебя так? Доской по голове заработал?

Он снял резиновую перчатку и сунул руку в широченный карман штанов. Достал небольшую тоненькую брошюрку. Листы давно пожелтели, сама брошюрка была обернута в газетную бумагу.

— Держи! Думал тебе после обеда передать, но — раз встретились…

Старик с важным видом вручил мне брошюрку и по-отечески похлопал по плечу. Я что-то промямлил.

— Не благодари. Ипполитовна-то в курсе, что ты тут шлендраешь?

Я взял книжку, открыл ради приличия и прочитал название на титуле: «Программа подготовки юных шахматистов IV и III разрядов». Автором был указан Голенищев В. Е., год выпуска: 1969-й.

— Спасибо большое! Тамара Ипполитовна меня как раз в медпункт отправила.

— Расти большой, — хмыкнул старик.

Для виду я полистал пособие, рассматривая желтые странички с черно-белыми картинками, тоже немного выцветшими. Куча схем, шахматных ходов, без ста граммов не разберешься, как говорится. Никогда особо не разбирался в этой игре, и помнил разве что знаменитое «лошадью ходи, лошадью».

Сделав вид, что крайне впечатлен подарком, я сунул книжку за пояс, чтобы не таскать в руках.

— Медпункт там, — старик махнул на еще одну постройку в один этаж, больше смахивающую на вагон. — Поторопись, Алла сегодня в город собралась.

— Еще раз спасибо, — я благодарно кивнул. — Ну я пойду?

И уже собрался уходить, получив искомое, но старик добавил задумчиво:

— Ты это, Миш, подумал?

Ну вот, те самые моменты, из-за которых можно быстренько прослыть психом. О чем я тут должен был подумать? Я решил, что не буду переспрашивать, с такими как старик о договоренностях забывать нельзя. Добродушная его физиономия явно не зря контрастировала с холодным и вдумчивым таким взглядом.

— Думаю еще, — заверил я.

Постепенно, может быть, и выясню, о чём тут речь, а пока решил отбрехаться.

— Ну смотри, а то заходи ко мне, цветочки поможешь высадить. А с ребятами я поговорю, чтобы вас не трогали.

Я улыбнулся шире, снова буркнул что-то вроде «спасибо» и пошел к зданию медпункта. Выходит, ни для кого не новость, что мне местная шпана прохода не даёт. А насчет «с ребятами поговорю», наивный он всё-таки старичок. Вряд ли шпана его станет слушать. Он кто? Сторож, наверное, ну или завхоз, да еще и в глазах моих нынешних сверстников — доисторический динозавр…

Я подошел к двери, на табличке черным по белому было написано: «Медицинский пункт». Трижды коротко постучав, подождал, когда меня пригласят войти, но никто не ответил. В окна было не заглянуть, все они оказались завешены белой тканью, больше похожей на фрагменты простыни, вместо занавесок. Значит Алла успела смотать удочки чуть раньше, чем обещала. Так — значит, так, всё равно на деле в помощи я не нуждался, и подобные шишки обычно заживали на мне, как на собаке. Хотя зеленкой помазать все же стоило, чтобы воспитательница, или кто там она, успокоилась, а то ведь всю плешь проест.

Для приличия я подергал ручку, но дверь была заперта. Ну что же, не срослось. Я развернулся, собираясь уходить, как послышался шорох по ту сторону двери, следом раздался звук отщелкивающегося шпингалета и скрип петель.

— Мишенька, ты ко мне? — спросили звонким, как ручей, голоском.

Вот блин, не успел уйти. Я замер и медленно развернулся, мельком подумав — интересно, а в лагере есть девчонки? А то ведь без них скучно будет.

На пороге стояла девушка с волнистыми каштановыми волосами. Скорее всего, вчерашняя выпускница. А может, даже еще студентка, проходящая в лагере практику.

— Здрасьте, — я зажевал слова, чувствуя, что почему-то краснею при ее виде.

Девчонка же была не только красивой, отдаленно смахивая на Светлану Тома из культового «Табор уходит в небо», но и стильно одетой, что в Союзе встречалось реже естественной красоты.

Аккуратная блузка, кокетливый поясок, юбка чуть ниже колена, тоже в кассу. Блин, Алла, что ты делаешь, Алла, что ты делаешь со мной! Будь я постарше годков на пять… но есть как есть, для окружающих у меня пока на губах не обсохло молоко.

Я поймал себя на мысли, что засмотрелся на врача (или медсестру, я пока не знал точно), и поспешил отвести взгляд, чтобы не спалиться. В четырнадцать (мне примерно столько сейчас) до взрослых девчат, особенно таких модниц, как до Луны.

— Что случилось? — она вырвала меня из шальных мыслей.

И да, она явно переодевалась, чтобы уйти, поэтому и не открыла дверь сразу.

— Извините, не хотел никого отвлечь, у меня все в порядке, — заверил я.

Но девушка оказалась внимательной, еще секунда, и она воскликнула уже совсем другим голосом:

— Где же в порядке, Миша! У тебя гематома, и на лбу кровь. Вчера только Сеню лечила, а теперь ты!

Ну, в боксе и не такие гематомы встречаются, а вот кровь… не знал, что у меня кровь на лбу. Видимо, стесал лобешник при падении.

— Что же вам эти негодяи прохода не дают, — Алла всплеснула руками. — Заходи, я тебя осмотрю.

— Да это царапина, — я попытался отмахнуться, чувствуя неловкость.

Непривычно как-то, что за меня заступается девчонка.

— Заходи, кому говорю!

И Алла отошла от дверного проема, освобождая проход. Ну раз она настаивает, я не буду мяться и зайду внутрь.

— Присаживайся, а я переоденусь, нельзя проводить медицинские процедуры без соблюдения санитарных мер.

Она скользнула в подсобку. Я пожал плечами, сел на стул и огляделся. Взял со стола зеркальце, видимо, забытое Аллой, и впервые увидел в отражении нового себя. Из зеркала на меня смотрел мальчишка с загорелой кожей, с большими голубыми глазами и высоким лбом. А что, мордашка вполне себе не отвратная, даже где-то симпатичная, я улыбнулся сам себе и подмигнул. Что, Мишаня, повоюем?

Опустив зеркало, осмотрелся. На стене висел плакат для проверки зрения, неподалеку стояли весы и ростомер. Тут же старый лакированный стол из дсп и парочка грубо сколоченных табуреток, свежевыкрашенных.

Пока Алла переодевалась снова в халат, я решил не терять времени и провести эксперимент. Встал на весы и измерил рост. Я с некоторым унынием смотрел на эти показатели. Метр шестьдесят два и пятьдесят килограммов… Не густо, но для подростка вполне сойдет. Пока сойдет…

— Вырастешь еще, не переживай, — Алла вышла из боковой двери в белом халате, который шел ей не хуже прошлого наряда. — У меня брат до пятнадцати не рос и был метр с кепкой, а потом ка-ак вымахал! Меня перерос за лето.

И она показала рукой в воздухе отметку — сантиметров на десять выше собственной макушки. Утешение так себе, да и голос этот её сочувствующий…

Я не ответил, вернулся к стулу, сел и смиренно сложил ладони на коленях, как и подобает подростку… Будем играть новую роль, которую судьба мне уготвила.

Алла взяла со стола йод и вату, подошла ко мне:

— Голову повыше. Вот так, еще чуть-чуть, — она взяла мой подбородок и зафиксировала рукой.

Я даже сглотнул — декольте врачихи оказалось всего в десятке сантиметров от моих глаз. Она тем временем аккуратно обработала йодом рану, начало щипать. Я не показал, что испытываю боль, и вытерпел процедуру, как пленный партизан.

— Какой ты сегодня молодец даже не пикнул, — Алла выкинула ватку с йодом в железный лоток и следом взяла еще одну, но смочила ее уже чем-то другим. — Шишка у тебя серьезная, надо обязательно понаблюдать, голова не кружится?

— Неа, — выдал я, сдержавшись, чтобы не мотать головой.

— Ну-ка коснись пальцем кончика носа.

Я проделал манипуляции, и вышло это достаточно ловко. Алла оттерла ватой кровь с моего лба, пришлось немного потереть, потому что та успела запечься.

— Все, теперь я тебе повязку наложу, и завтра обязательно покажись мне. Хорошо?

Она взяла бинт и, сделав несколько витков вокруг моей головы, зафиксировала повязку, обрезав излишки специальными ножницами. Всегда было интересно, почему хирургические ножницы имеют такую необычную форму. Надо будет завтра спросить, потому что сейчас, закончив со мной, Алла заторопилась.

— Директор велел ехать в город, там лекарство нужно получить, — пояснила она, хотя могла бы ничего не говорить.

— Тамара Ипполитовна? —

— Миша! — Алла с укором посмотрела на меня. — Туда же? Шутишь?

— Эм… — я дал понять, что не понимаю, где пошутил.

— Не надо перенимать от Льва всякие глупости. Директор у нас Савелий Иннокентьевич, а Тамара Ипполитовна — старшая пионер-вожатая и тренер по гимнастике.

Понятно, значит, усач — директор. Ну неудивительно, что я попутал. Тут никаких подначек от Левы, в принципе, не нужно. Никогда не подумаешь, что директор — этот щуплый и безынициативный мужичок. Другое дело Тома, она из тех, кто коня на ходу остановит.

— А в какой город едете за лекарствами? — я решил переключить тему.

— Так в Ростов-на-Дону, других тут рядом все равно нет, — заверила Алла и ускользнула в подсобку, снова переодеваться.

Ага, выходит, лагерь у нас на Дону.

Переоделась Алла теперь куда быстрее, действительно торопилась.

— Михаил, мы с тобой заболтались. Передай Тамаре Ипполитовне, что сегодня тебе показан постельный режим.

Я решил не возражать, вышел из медпункта, бросив напоследок дежурное «до завтра». Повязка на голове давила и была жутко неудобной (а кроме того, выглядела наверняка совершенно идиотски и в целом не имела никакого смысла), но я не спешил ее снимать, чтобы никого не нервировать. За спиной Алла закрыла дверь медпункта и побежала к воротам. Там ее ждал молодой человек лет двадцати. Он был занят тем, что копался под капотом «Москвича». Но когда Алла подбежала, махнул рукой и закрыл капот. И чмокнул Аллу в щеку. Ясненько.

Понятно, что никакой постельный режим я соблюдать не собирался, а двинулся прямиком к корпусу, где уже собирались пионеры.

Пионеры выстроились у корпуса. Тамара Ипполитовна бегала вокруг с выпученными глазами и поправляла всем подряд галстуки, одергивала рубашки и подтягивала повыше шорты.

— Ребята, у нас с вами сегодня важное мероприятие, и выглядеть мы должны подобающе, — повторяла она.

Голос её слегка звенел от тревоги и постоянно прикладываемых разнонаправленных усилий. Я подошел к корпусу последним и, с шахматной доской под мышкой, оглядывался, пытаясь найти свой отряд.

Подсказку дал жилистый невысокий парнишка с кучерявыми, будто наэлектризованными волосами. Он энергично замахал рукой, как черпаком, подзывая меня.

Ладно, доверимся, я двинулся к нему, поймав себя на мысли, что начал привыкать, когда меня узнают те, такого лично я вижу в первый раз.

— Мих, чем отличается пионер от сосиски? — выдал он вместо приветствия.

— Пионер всегда готов, а сосиску готовить надо, — на автомате ответил я.

Присказка была весьма расхожа в мою бытность пионером, поэтому ответ вылетел будто сам по себе. Были и другие вариации на ту же тему, с яичницей, например. Пионер в галстуке и всегда готов, а яичница без галстука — и готова только через пять минут. Или так — у пионера галстук накрахмален снаружи, а у сосиски крахмал внутри.

— Напомни, как тебя? — сразу спросил я.

— Димка Шмель! Бз-з-з-з-з, — паренек расставил руки и изобразил подобие полета парящего над цветком насекомого.

Ходил он вприпрыжку, ловко перенося вес тела на носочки. Я тоже решил пошутить в ответ, вспомнив старую советскую загадку, пусть пацан переключится и не спрашивает вот это вот «с чего это ты мое имя забыл».

— Хочешь загадку?

— Валяй, — быстро ответил тот, краем глаза покосившись на Тамару, заканчивавшую всеобщий марафет в другом конце построения.

— Красная головка в дырку лезет ловко. Что это?

Пионер выпучил глаза, густо покраснев, но тут же сориентировался.

— Дятел!

— Далеко пойдешь, — я подмигнул пацану. — Ты легкоатлет, да?

— Ага, бегун.

Я окинул его взглядом, понятно, чего Шмель такой жилистый. Спрашивать, погоняло это у него или настоящая фамилия, я не стал, хотя определенное любопытство присутствовало.

— А че с башкой? — поинтересовался он, энергично почёсывая макушку.

Судя по всему, мы с ним за вчера не только успели познакомиться, но и начали общаться. Но не близко, если Шмель не догадался о моих проблемах со Львом и его прихвостнями.

— Бандитская пуля, — вздохнул я.

— Круто!

У пацанов этого возраста любые синяки, ссадины и шрамы всегда считались предметом особой гордости. Поэтому я вызвал интерес не только у Шмеля, но и у остальных ребят-легкоатлетов. Они то и дело на меня зыркали украдкой.

В нашем отряде насчитывалось три десятка человек, включая меня. Все такие же, как Шмель. Жилистые, высушенные, легкоатлеты ни дать ни взять. За исключением одного, выделялся пацаненок в очках с толстыми стеклами и роговой оправой. Интересно, плохое зрение не мешало ему заниматься спортом? Он что-то сосредоточенно бурчал себе под нос.

Протокольных рож, как были у Льва и его подельников, среди легкоатлетов не наблюдалось.

Я сразу смекнул, что деление на отряды здесь выстроено по спортивному принципу. Лев с блондином-шпалой стояли отдельно, в отряде с другими ребятами-боксерами. Кто-то из них демонстративно разминал шею, кто-то показывал технику в бое с тенью. А вот третий из гоп-компании был в другом отряде, судя по совсем не токим шеям и поломанным у некоторых его сотоварищей ушам — борцов. Эти тоже демонстративно делали махи руками. Отдельно стояли девчонки, стройные, миниатюрные, скорее всего, гимнастки, ну, или тоже легкоатлетки-бегуньи. Всего я насчитал четыре отряда. Причем легкоатлетов было больше всего.

А еще у каждого отряда было свое название. Это я понял из слов Тамары, старшая пионервожатая мухой кружилась между юными спортсменами, попутно раздавая свои распоряжения:

— Медведи, подберитесь, Орлы, вы выучили речевки?

Я припомнил, что в некоторых пионерлагерях была своя форма, причем отличающаяся от отряда к отряду цветом. Ничего подобного здесь не наблюдалось, да и в принципе речи хоть о какой-то униформе не шло. Рубашки у ребят были разных цветов, какие попадутся, а галстуки все были одного — коммунистически красного цвета, только разной степени линялости. Вывод напрашивался простой — в этом пионерлагере отдыхали дети простых трудяг, видимо, выделившиеся спортивными талантами. Ну или такие прилипалы, как я или Сеня, к спорту имеющие отношение лишь опосредованно. Лагерь небольшой, не Артек далеко.

— Шмель, а Шмель, а как наш отряд называется?

— Звездочки, — гордо выпалил пионер. — Я уже всех выучил!

И он не без удовольствия представил мне отряды. Боксеры оказались Орлами, борцы Медведями, девчонки-гимнастки — Искорками.

— Запомнил? — закончив, уточнил Шмель.

И взгляд сделал такой, учительский, будто собирался этот материал потом на контрольной у меня спрашивать.

— Если что, у тебя спрошу, идет?

— Замазали!

Вообще парень он был активный, каждую свободную минуту изображал полет шмеля. Бесцельный и бесшабашный.

Ждали мы, пока Тамара проведет осмотр надлежащего пионеру внешнего вида. Закончив и с горем пополам удовлетворившись, Тамара остановилась в дверях небольшой постройки, уперла руки в боки и свистнула в свисток, зажатый в зубах.

— Председателей совета отрядов приглашаю в Ленинскую комнату! Остальные — замерли и не расходимся!

От каждого отряда к ней потянулось по пионеру, в том числе и наш — тот самый парень в толстых очках.

Я поправил сползшую на лоб повязку и поймал на себе взгляд Льва. Он коротко провел большим пальцем поперек шеи. Шпала тоже решил себя показать и едва заметно постучал кулаком по нижней челюсти.

Ну-ну. Я не стал реагировать и спокойно отвел взгляд. Закончить разборку нам здесь никто не даст, хотя я прекрасно понимал, что конфликт на этом не будет исчерпан.

— Я так понял, будет торжественная линейка? — уточнил я у Димки.

Он внушительно кивнул и, заметив ползущего по земле муравья, наступил на него своей сандалией. Нагнулся, взял муравья двумя пальцами и невозмутимо принялся сосать его попку.

— Ну да. Вчера же перенесли из-за дождя, — произнёс он одним краем рта, не отвлекаясь от своей живой конфетки.

— Понятно.

Я поправил под мышкой шахматную доску. По-хорошему, от нее перед линейкой следовало избавиться. Я огляделся и, подойдя к стене корпуса, пристроил доску на подоконник. Украсть никто не украдет, а я позже заберу, хотя понятия не имею, зачем мне шахматы. Из меня шахматист, как из Майи Плисецкой тяжелоатлет. Но что было при мне, то и ношу с собой.

Подняв глаза, я заметил Сеню, он катил велосипед в паре десятков метров от корпуса. По его втянутой в плечи голове я предположил, что Сеня хочет, чтобы его рейд остался незамеченным. С той стороны, куда он шёл, тянуло выпечкой, так что не удивлюсь, если сын идет к мамке, стянуть булочку. А вообще, на месте его матери я бы-таки отдал сыночка в спортивный отряд, чтобы бока не наедал.

Правда, далеко уйти ему не удалось. Тамара вышла из Ленинской комнаты и заприметила толстяка.

— Авсентий! Иди-ка сюда!

Сеня замер, еще глубже втянул голову в плечи. Со всех сторон послышались смешки.

— Авсентий, ха!

Но моему корешку ничего не оставалось, как подойти к старшей пионервожатой.

— Чего, Тамара Ипполитовна, — полувопросительно буркнул он, вспыхнув густым румянцем.

— У нас у девочек некому знамя нести, понесешь ты! — сообщила она и тут же безапелляционно вручила ему знамя.

— Ну Тамара Ипполитовна! Ну я же не девочка…

— Вот потому что не девочка, и понесешь.

Такому аргументу сложно было что-то противопоставить.

— Ладно, — Сеня пожал плечами.

Тамара забрала у него, правда, с некоторым усилием, велосипед и, подкатив к корпусу, оперла его о стену.

Я видел, как завистливо и выжидательно посмотрел на велосипед Лев.

Взяв флаг, Сеня встал неподалеку от меня и рядом с другими председателями, которые тоже удостоились подобной чести. Не повезло пацану, и так над именем все смеются, а еще знамя девичьего отряда нести поручили. Это потом у молодежи мозги на место встанут, а в тринадцать-четрынадцать с девчонками конкурировали не хуже, чем друг с другом. Я подшагнул к нему и легонько ткул локтем в бок.

— Как покатался, Большой?

Хотел его отвлечь, но Сеня как-то не обрадовался.

— Фигово, земля не высохла. Как на вездеходе ездил. Теперь чистить ещё.

— Куда ездил?

Вопрос я задал для галочки, но Сеня вдруг вздрогнул.

— Да так, неважно.

Ого, как интересно — так нам есть, что скрывать. На колесах велосипеда и правда налипли шмотки грязи. Докапываться я не стал, все-таки нести знамя было довольно ответственной штукой. Обычно для таких дел знаменосцев мучили обучением, некоторой порцией муштры. Сеня на замученного был не похож, видимо, не в первый раз проводил лето в лагере и понемногу тут и там нахватался.

Тамара захлопала в ладоши, чтобы все притихли.

— Отряды, в шеренгу ста-но-вись!

Ребята быстро сориентировались, построились отрядами, и председатели затянули речевки. Я вздохнул и приготовился повторять. У нас дирижером выступил очкарик. Видимо, текст речевки он усердно и повторял, когда я его видел.

— Раз-два, три-четыре, три-четыре, раз два…

Мы замаршировали и подхватили:

Кто шагает дружно в ряд?

Пионерский наш отряд!

Кто шагает дружно в ногу?

Уступите нам дорогу!

Пионеры-ленинцы, ленинцы идут

Будь готов — всегда готов!

Я заметно выпадал из строя. Пионеров усиленно учили маршировать, и все речевки заучивались наизусть. И пусть наша смена только началась, большинство ребят бывали в лагере не в первый раз и все хорошо помнили. И если речевку я помнил, то маршировал неважно, все-таки пионером я был полвека назад. Кто же знал, что умение под марш поднимать коленки мне ещё пригодится.

Тамара Ипполитовна кружила вокруг и то и дело всех одергивала. Оно и понятно — к статуе Ленина мы должны были подойти во всем блеске и великолепии. Там, на невысокой трибуне, нас уже ожидали представители администрации пионерлагеря.

Они смотрели на пионеров важно и значительно. Кстати, место Тамары, как старшей пионервожатой, было как раз на трибуне, и муштровать нас должны были вожатые. Но так как за пионервожатых у нас были тренера, никто это делать особо не хотел.

Я прищурился от удивления, сообразив, что не все на трибуне для меня являются незнакомцами. Среди других я заметил того самого старика, с которым познакомился с полчаса назад.

— Равняйсь! — громовым голосом распорядилась Тамара.

Председатели начали выкрикивать названия. Когда Сеня выкрикнул: «Искорки!», вновь расползлись смешки.

— Равнение на знамя дружины! За отличное дежурство по лагерной столовой для поднятия флага лагеря вызывается Никита Попов и Дмитрий Шмелев! — объявила Тамара.

Шмель сразу приободрился, вместе с пареньком из отряда борцов подошел к флагштоку с приспущенным флагом и начал его поднимать. Вышло даже неплохо, без особых рывков.

Остальные ребята почти синхронно вскинули правые руки в пионерском салюте поднятому флагу. Я среагировал не так молниеносно, но тоже не отставал.

— Галстук нормально поправь, — зашипела мне на ухо Тамара.

Не знаю, что с ним было не так, но я на всякий случай выровнял узел.

Линейки мало кто любил, как и любые обязательные процедуры, но поскольку эта линейка была первая и проходила в торжественной обстановке, все ребята оказались увлечены.

Флаг оказался поднят и подхвачен ветром. Пионеры с восхищением смотрели на развевающееся полотнище красного цвета. Все это действо происходило под барабанную дробь пионеров-барабанщиков.

Я зыркнул было по сторонам, раздумывая, что может дать мне это место, куда я волей каких-то странных извивов судьбы попал. Но это было ещё не всё.

— Так, — подала голос Тамара, оборачиваясь к отрядам: — Буянов, Куропаткин, Мамедов и Рыжиков, выйти на середину!

— Фух… — Сеня облегченно выдохнул.

Фамилии Шульц не прозвучало, и он расслабился. Я стоял себе и щурился на солнышко, пока на меня не зашипели:

— Э, что стоишь?.

— Миха, ты же Рыжиков, зовут! — услужливо подсказал мне наш председатель совета отряда, с которым мы тоже, оказывается, успели познакомиться.

Я нехотя вышел из отряда, шагнул ближе к трибуне. Ощущения были такие, будто выхожу на расстрел. Гоп-компания уже вышла и стояла с испуганными лицами. Тишина давила, все обратились в слух.

— Перед всем коллективом сообщаю, что данные пионеры сегодня перелезли через забор, за территорию лагеря! — отчеканила Тамара звенящим и хорошо поставленным голосом.

— А че Шульца не отчитывают, — буркнул шпала себе под нос, переступив с ноги на ногу.

Я покосился на Сеню, тот старательно держал флаг и даже не моргал в нашу сторону. Я стоял по левую руку от шпалы и не преминул его поддеть, решив посмотреть на реакцию:

— Че, длинный, очко играет?

Он аж скукожился весь, но не отреагировал.

— Обычно за такие выходки пионеров ждет суровое наказание! — старшая пионервожатая важно подняла указательный палец. — Но на первый раз, ввиду того, что инструктажа вчера не было из-за дождя, предлагаю ограничиться строгим замечанием! Если еще раз подобная выходка повторится, то вы молодые люди, будете отчислены из лагеря, и мы сообщим об этом вашим родителям на работу. Правильно я говорю, Савелий Иннокентьевич?

— Да, — нехотя присоединился директор, несмотря на ранний час выглядевший взмыленным.

— Вам есть что сказать в свое оправдание? — Тамара поочередно посмотрела на нас строгим взглядом.

— Мы так больше не будем, честное пионерское… — отпустив голову так, что упирался подбородком себе в грудь, просипел Лева.

Остальные двое поддакнули главарю что-то невнятное.

Я решил помолчать, не люблю давать слово, когда не уверен, что смогу его сдержать.

— Вот и посмотрим! — примирительно сообщила Тамара.

А ничего так тётка, всё-таки для неё главное было не наказать, а воспитать. А что громкая да резкая — ну, это профдеформация от работы с особым контингентом. Подростками, то есть. Пристыженные, мы вернулись в строй. А старшая пионервожатая начала увлеченно рассказывать о лагере и его правилах.

Я заметил, как явно заскучавший директор достал маленькую фляжку и втихаря глотнул, рассчитывая на то, что его никто не увидит. Вон чего мужик красный как помидор, он, оказывается, не прочь заложить за воротник. Учтём как фактор.

— У нас в лагере имеется распорядок на день, который важно неукоснительно соблюдать, — Тамара подняла лист и зачитала распорядок.

Ничего необычного: подъем, зарядка, утренние процедуры, линейка, завтрак, ну и тренировка два раза в день. В воскресенье, так называемый, выходной — нет тренировок.

Пионерам, судя по их лицам, распорядок не очень нравился. Всем хотелось отдыхать — купаться, смотреть кино и танцевать с девчонками на дискотеке. Все это в распорядке тоже было, но не так часто, как некоторым бы в хотелось.

— Для особо одаренных подчеркну, — Тамара просверлила взглядом Леву. — Территория лагеря не просто так ограничена забором. — А потом расщедрилась: — Выходить за территорию можно, но не в одиночку и с разрешения ваших тренеров. У вас для таких прогулок будет целый час свободного времени! Савелий Иннокентьевич, товарищи физкультурники, вам есть, что добавить?

Начальник лагеря, как раз полезший по второму кругу за фляжкой, вздрогнул от неожиданности и замотал головой. Тренера тоже промолчали. Старшая пионервожатая кивнула и с сияющим улыбкой лицом повернулась к нам.

— На вас, дети, возлагаются большие надежды. Вы — лучшие молодые спортсмены со всей области, и именно вы…

Я ждал концовки организационно-приветственной речи:

— … Будьте готовы!

— Всегда готовы! — ответил я вместе с хором других голосов.

— И еще! Руководство лагеря всячески поощряет общественно-значимую активность. На ежедневных линейках мы будем выявлять отличников, не только среди отдельных пионеров, но и среди отрядов. Лучшие из вас получат ленточку на флаг и конфету «Ну-ка отними!».

Тамара вытащила из кармана конфету и показала на всеобщее обозрение. На обертке стояла девочка в синем в горошину платье с конфетой в руке, дразнящая белую собачку. Я сдержал смешок.

— Ну а сейчас мы идем на завтрак!

Закончив, Тамара захлопала в ладоши, и из динамиков заиграла решительная и радостная музыка. Барабанщики отбивали дробь. Линейка закончилась, и мы строем пошли в столовую.

Кстати, Тамара, помимо того, что была старшей пионервожатой, тренировала девочек. Именно она вела в столовую отряд Искорок.

— За мной, спортсмены!

Перед нами вырос уже знакомый мне мужчина, именно он отвозил Аллу в город на «Москвиче». На линейке он не был, но успел вернуться на обещаниях конфет и ленточек. Рожа его так и светилась от счастья. Еще бы! С такой красоткой кактался.

— Ты знаешь, что Роман Альбертович за сборную выступал? Прыжки в длину! — сообщил мне Шмель, которого до сих пор распирало от гордости, что именно ему доверили поднимать флаг.

Шмель снял галстук и сунул его в карман. Так делали и остальные, что формально являлась нарушением, но никто из тренеров, включая Тамару, не ругался. Я, не долго думая, снял свой галстук. Лето было впереди, и что-то мне подсказывало, что оно может стать самым удивительным в моей жизни.

Я понял, что старик, с которым не так давно у меня состоялся разговор, никакой не сторож и даже не завхоз и, конечно, не садовник. Он возглавил отряд Орлят — то есть, был тренером по боксу. Вот удивил… И надо сказать, что ребята в его отряде, включая и Леву, ходили у него по струнке.

Я несколько раз бросил взгляд на старика, сгорая от любопытства. Интересно, чем я так ему приглянулся, что он меня звал, скорее всего, теперь я это понял, на тренировку. Как-никак, я шахматист, попавший в спортлагерь по блату, да и то в отряд легкоатлетов… может, одной своей необычностью? Бог любит троицу, и когда я украдкой зыркнул на старика в третий раз, тот поднял глаза и подмигнул мне в ответ. Как бы к нему в отряд попасть? Не скажешь ведь в лоб, что я мастер спорта…Да и в нынешних кондициях «шахматиста», я толком сам не знаю, на что мое тело способно. Скорее всего, ничего выдающегося не получится показать. Техника техникой, а мышечная память, может, и вовсе у меня здесь отсутствует. Да и физика в боксе не последнее дело. Надо бы как-то себя испытать. Тело испытать…

Столовая располагалась в одноэтажной постройке из белого кирпича… Здание было построено в 1973 году, о чем свидетельствовали выложенные на фасаде цифры из кирпича красного цвета. Свежевыкрашенные деревянные окна столовой были распахнуты, и оттуда доносился запах выпечки, способствующий обильному слюноотделению.

Я не удержался и сделал глубокий вдох через нос. Сразу понял, что у меня урчит живот. Юношеский организм за время, что прошло с пробуждения, успел как следует проголодаться и требовал топлива. Потому завтрак был в тему.

Отряды, давно потеряв строй, гурьбой ввалились в столовую, но Тамара, как разъяренный тигр, выросла в проходе, расставив руки.

— Стоять!

— Чего стоять-то, жрать хочется, — забурчал кто-то из борцов, ему повезло, что старшая пионервожатая не услышала его наклёвывающийся басок. Да и говорил он так, чтобы не быть услышанным.

— Заходим по отрядам! Сначала идут Искорки. Так, Белозубов, нечего на меня так смотреть волком, мальчики всегда пропускают девочек!

— Ага, — зашептал недовольно Шмель. — Ща Шульц с девчонками пойдет и все сожрет, кабан. Видел, какой он Робин-Бобин⁈ Говорят, что за раз сжирает тройную порцию.Прикинь!

Я не удержался и хохотнул. По отрядам прокатился смешок. Сеня потупив взгляд, начал делать движения носком сандаля, как будто тушит окурок. Господи, ну какая ерунда их занимает.

Сеня действительно заходил с девчатами, так уж сложилось с построения, и это ему не особо нравилось. Обычно в столовых в пионерлагерях существовала очередность — у каждого отряда было своё время, отведённое на прием пищи, чтобы избежать столпотворения и нехватки мест. Сейчас же острой надобности в этом не было, поскольку пионеров у нас было примерно раза в три меньше, чем в обычном среднестатистическом лагере. Но старшая пионервожатая все же снова решила вставить пять копеек и взяла инициативу в свои руки.

Тренерам было до лампочки происходящее. Они встали чуть в сторонке и о чем-то переговаривались, пока Тамара налаживала дисциплину. А получалось у нее крайне неплохо.

Первыми через двустворчатые дверцы зашли Искорки и Сеня. Следом поплелись боксеры, а за ними борцы. Мы, легкоатлеты, зашли последними и минут десять переминались с ноги на ногу у входа.

— Угадаешь, чем нас сегодня будут кормить? — Шмель был занят тем, что принюхивался к запахам, добегавшим до дверного проёма.

— Запеканка творожная, — чётко определил я. — Ты в первый раз в лагере?

Мой последний визит в лагерь датировался десятилетиями назад, но сейчас все прежние воспоминания толика за толикой всплывали в голове. И я прекрасно помнил, что единственное, что могли подавать на завтрак пионерам из выпечки, были знаменитые творожные запеканки.

— Э… да, — нехотя признался Шмель. — Раньше меня родители к бабушке в деревню отвозили на все лето.

Домашний мальчик — вот это было не круто. Хотя тут всё зависит от того, какие приключения можно было найти в бабушкиной деревне.

— Как же тренировки? Пропускал? Бегунам нельзя пропускать. Да вообще, никому не желательно. Только шахматистам можно. Ха!

— А я ж только пошел на «легкую», — Шмель коротко пожал плечами.

Он снова принялся принюхиваться.

Столовка изнутри дышала свежестью, была хорошо освещена, на широких подоконниках кустилась герань и зеленели фикусы. Нас встречал самодельный плакат с надписью: «Приятного аппетита». На нем был изображен молодой улыбающейся поваренок. А второй плакат гласил: «Когда я ем, я глух и нем». Стены столовой были разукрашены олимпийской символикой и рисованными сценками с участием юных спортсменов. Чем мне всегда нравились такие рисунки, так это своей неповторимостью. Каждый был не похож на другой, и я, побывав в разных лагерях отдыха, мог это с уверенностью сказать. Вообще, в Союзе всегда умели создать свою атмосферу детства.

— Двери закрывайте, мухота налетит!

Слова Томы предназначались мне и Шмелю. Я решил особо не торопиться и все как следует рассмотреть, поэтому зашел в столовую в числе последних. Ну и теперь оглядывался, как баран на новые ворота. Ощущения, когда перед тобой оживает все то, что ты так хорошо знал когда-то, а потом не видел много много лет и считал исчезнувшим с лица земли, были несравненные. Будто заново родился. Хотя, это так и есть… Родился же? Не совсем, конечно, младенцем, но оно и лучше. Есть задел — возраста подросткового и мягкого. Лепи из тела что хошь…

Вернувшись, я плотно затворил двери. Вместо доводчиков в СССР ставили пружины или резинки, но здесь ничего подобного не было предусмотрено. Потому дверь нужно было вручную прикрывать.

— Ха! Ты был прав, запеканку подают!

Шмель, облизав губы, чуть не свернул голову, провожая одного из пионеров, уже усевшегося за стол. У него стояла тарелка молочного супа, стакан молока и творожная запеканка.

Я отрывисто кивнул, но промолчал. Не испытывал особой радости от надобности дружить с пацанами, по возрасту годившимися мне во внуки. Но теперешний возраст, скажем так, обязывал это делать, чтобы не особо выбиваться. Если это реальный СССР (а в этом я был уверен уже процентов этак на девяносто восем) то мое происхождение следует тщательно скрывать. Иначе либо в шпионы запишут, либо в фантазеры со всеми вытекающими медицинскими мерами.

Подходя к раздаче, я продолжил оглядываться. Столовую заполняло несколько десятков столов с деревянными столешницами, но на угловатых металлических ножках. Рядом с каждым — по четыре стула с. Когда пионеры отодвигали их от столов, чтобы сесть, раздавался скрежет и грохот, который множило эхо. От того внутри столовой было достаточно шумно. Тут и там пионеры занимали свои места. Обычно на столы заранее накрывали дежурные отряды и на раздаче никто не толпился, но сегодня малость не успели и все наверстывалось походу пьесы.

Раздача, где, несмотря на все усилия Томы, выросла шумная многорукая очередь, производилась у противоположной стены. Впрочем, очередь быстро таяла. Молочный суп и кипяченое молоко черпались из больших алюминиевых кастрюль с надписями «молоко» и «суп», нанесенными темно-красной краской.

Я по привычке начал искать поднос, но он не был предусмотрен. Берешь тарелку из стопки, стакан, ложку и становишься в очередь. Так мы и сделали, расположившись со Шмелем посередине нашего отряда.

На раздаче стояла женщина лет чуть за тридцать на вид в халате и косынке белого цвета. Круглое доброе лицо, искренняя улыбка, и отменная фигура из тех, где есть за что подержаться. Прищурившись, я посмотрел на неё внимательнее. Как это так? Почему мне её лицо кажется вдруг знакомым, ведь я никого здесь не знаю? Даже сердце вдруг забилось быстрее. Но, приглядевшись, я быстро смекнул, что это не кто иная, как мать Сени. Толстяк был похож на нее едва ли не один в один.

Она ловко черпала половником суп, наливая до сгибчика в тарелки пионеров. Рядом с кастрюлями лежал большой круглый противень с запеканкой, аккуратно порезанной на порции.

Работала повар быстро, потому что ей помогали два помощника — мальчик и девочка. Дежурные, удостоенные чести в первый день помогать в столовой. Эти роли, видимо, были распределены, пока я торчал в медпункте, получая свой марлевый головной убор. В их обязанности обычно входило поддерживать в столовой порядок и чистоту. Дежурные поправляли стулья, накрывали на стол, убирали грязную посуду. Или вот как сейчас, помогали повару на раздаче.

Обычно их назначали по очереди из каждого отряда, так что велик шанс, что скоро я буду сам стоять на раздаче. Поживем — увидим.

Я взял тарелку с немного стершимся изображением сирени, граненый стакан и алюминиевую ложку. Ну и пристроился за облизывающимся Шмелем.

— Ненавижу молочный суп, — прокомментировал Шмель со вздохом.

Я коротко пожал плечами. Не припомню, чтобы этот суп хоть кто-то любил. Но все же будет любопытно его столько лет спустя попробовать. Поэтому я протянул тарелку перед собой. Повар мне улыбнулась, видимо, узнав товарища сына, и от души налила белого супа в тарелку. Девчонка-помощница с довольным выражением лица плеснула мне в стакан молока. Ей явно нравилось, что именно ее выбрали на столь важную роль.

— Пожалуйста, кушайте на здоровье!

— Спасибо нашим поварам за то, что вкусно варят нам, — я подмигнул девчонке.

Та сразу засмущалась и начала проводить непонятные манипуляции со стаканами. Рожа у дежурного паренька на запеканках, судя по поломанному уху, из отряда Медвежат, наоборот, показывала, что ему тысячу лет не тарахтело какое-либо дежурство. Он косился за столики, где располагались парни из его отряда, и тяжко вздыхал.

Для запеканки отдельной тарелки оказалось не предусмотрено, ну что же, понесу в руках. На подносе оставалось три запеканки, поэтому, когда очередь дошла до Шмеля, он с надеждой спросил:

— А можно две?

— Рука в говне, — раздраженно буркнул борец, чтобы никто кроме нас не услышал.

И тотчас последнюю запеканку стянула чья-то рука, появившаяся у нас со спины. Шмель резко обернулся и лицом к лицу столкнулся с приспешником Левы, тем самым пареньком-борцом. Он забрал последнюю запеканку.

— Не успел? — с усмешкой выдал он, дырявя взглядом Димку.

Шмель, завидев борца, осунулся и замотал головой. Тогда борец перевел взгляд на меня.

— Ну? че зыришь?

Я не успел ответить, потому что вмешалась повариха.

— Так, мальчики, не толпимся! Проходим, ребята.

Борец хмыкнул и, стискивая запеканку, так что из нее на пальцы сочилась сыворотка зашагал прочь. Шмель замялся, виновато улыбнулся и отошел от раздачи, выдав скороговорку.

— Тебе смешно, а мне обидно, тебе говно,а мне повидло.

— Не обращай внимания, — я оглядел столовую, ища, куда сел наш отряд. — У нас с ними непонимание вышло утром, никак не успокоятся.

Я увидел, что Сеня сидит совершенно один и двинулся к нему, предложив присоединиться и Шмелю.

— Идем, ага. Тренер не поругает? — насторожился Шмель. — Ну в смысле, что мы не со своим отрядом сидим!

— Не попробуешь, не узнаешь. Но, думаю, ему будет все равно.

А про себя подумал, что пара нахлобучек от тренера мне будет даже выгодна. А тренера уселись за отдельный столик и действительно особо не обращали внимание на происходящее. Приутихла и Тома, которую коллеги затащили за столик.

Мы подошли к столу.

— Не занято?

Не дожидаясь ответа Сени, Шмель брякнул посудой о столешницу и с грохотом отодвинул стул. Я спешить не стал, спокойно расположился, присел и тотчас увидел, как лицо Шмеля краснеет, будто помидор.

— Бли-и-и-ин… — вскочил он со стула.

— Ты чего? — нахмурился я.

Сеня как-то странно заерзал, опустив глаза. Он уже доел суп и, подняв тарелку, допил остатки молока-бульена. Запеканки тоже не было видно — первой съел, похоже. Поэтому сразу засобирался на выход.

— Толстый, что за подстава⁈ Ты не мог сразу сказать⁈ — негодовал Шмель.

Я чуть наклонился и увидел, что своей пятой точкой Шмель уселся на запеканку, кем-то на стуле запасливо оставленную. Кем-то? Ясно кем! Судя по тому, как заторопился Сеня, на стуле лежала именно его запеканка. Что она там делала — другой вопрос.

— Ты нахрена это сделал? — я сразу дал понять Сене, что мы вычислили шутника.

— Так я не успел! Думал, Лева сядет… он говорил…

Щеки у него зарумянились от смущения.

— Я тебе вместо Левы в морду дам! — зашипел Шмель.

— Да это нечаянно, — сконфуженно пыхтел толстяк.

— За нечаянно бьют отчаянно! — продолжал заводиться Дима. — Миха, он мне поджопу запеканку сунул!

— Ребзя, успокоились, — миротворческим тоном произнёс я. — Сеня же сказал, что это не специально, думал хулигана проучить. Мир, дружба, жвачка. Все давайте, мизинчиками поручкайтесь…

Сеня извинился. Димка никак не отреагировал на извинения и принялся энергично растирать нос, соображая, что делать дальше. А вообще-то Сеня, конечно, молодец. Не ожидал я, что у толстяка хватит духа на подобный трюк.

А Шмель между тем переминался с ноги на ногу. Я прекрасно понимал, что он давно успел по десятому кругу прокрутить в своей голове, как товарищи поднимут его на смех, когда увидят пятно на заднице. Еще один друг, как объект насмешки, мне точно ни к чему — это лишнее внимание.

— Сядь, — сказал я ему. — Ща, давай поедим, а потом я что-нибудь придумаю. Не думается как-то на голодный желудок, идет?

— Зуд даешь? — с надеждой посмотрел на меня Шмель.

— Честно пионерское, — хмыкнул я. — Держусь за красное, — я коснулся галстука, давая понять, что мои намерения самые серьезные.

— Ладушки…

— Вот и славно, приятного аппетита.

Понятия не имею, как буду помогать Шмелю, но что-нибудь обязательно придумаю. Я наконец отправил себе в рот первую ложку молочного супа. Как же все-таки это вкусно. Наверное, схожие ощущения испытывают гурманы в каком-нибудь ресторане «со звездочкой», когда пробуют новое блюдо? Видя, какое удовольствие я получаю от еды, Димка подсуетился и тотчас подвинул мне свою тарелку.

— Махнемся на запеканку? А то я его в горшок с фикусом вылью…

Я покосился на запеканку. Для любого нормального пионера это был как минимум неравноценный обмен. Но я-то ненормальный, не долго думая мы обменялись блюдами, и теперь возле меня стояла вторая тарелка супа, а возле Шмеля — желанные две запеканки. И это если не считать третью, которая «этажом» ниже.

— Так че ты делать будешь, как пойдём… — начал было Димка, но я его перебил.

— Когда я ем, я глух и нем.

Тот возражать не стал, но покосился на Сеню, вовсе проглотившего язык. Нахмурившись и о чем-то задумавшись, Шмель вдруг подвинул к толстяку запеканку.

— Угощайся, че, ты ведь и правда не специально. Всякое бывает.

Сеня отказывать не стал, посветлел лицом. Начал уплетать, как и Шмель, на время забывший про свою пятую точку. Я тоже продолжил поглощать вторую тарелку супа.

К новым реалиям я начал потихоньку привыкать. Я не был исключением из правил, и часто в прошлой жизни размышлял, что был бы не прочь вернуться в юношеские годы. Во-первых, для того чтобы прожить заново счастливые мгновения и эмоции, которых зачастую так не хватало в рутине взрослого состояния. Ну и во-вторых, для того, чтобы исправить ошибки прошлого, каких у каждого вагон и маленькая тележка. Так вот, первое я считай уже сделал. Попал. А вот со вторым вопрос не решался столь быстро. Единственное, о чем я жалел в жизни и что хотел бы исправить, так это мой пропуск, как спортсмена, московской Олимпиады-80.

Помню, с какой одновременно радостью и грустью смотрел я на открытие Олимпийских игр в Сочи в 2014-м году, сидя на стадионе в первых рядах. Это были хорошие места — но я мечтал быть на других, внизу, на стадионе, в гуще спортсменов в нарядных бело-цветных куртках. Уже как тренер, но… Лучше как участник в далеком 80-м…

Так что если бог (или кто-то вместо него) услышал мои мольбы и решил помочь, то дело за малым — осталось новым шансом воспользоваться. Ясен пень! Я не просто так оказался в прошлом за несколько лет до начала Игр, так еще и в спортивный лагерь угодил. А значит, есть отличный шанс и время подготовиться и принять участие в Олимпиаде-80. Осталось только решить проблему, как из легкой атлетики официально переквалифицироваться в бокс из хиленького шахматиста.

Тамара засуетилась — взглянула на настенные часы. Видимо, время завтрака подошло к концу, потому что старшая пионервожатая встала из-за стола и задорон захлопала в ладоши, как делала, когда хотела привлечь внимание.

— Ребята, доедаем и идём к своимкорпусам! У нас трудовой десант, убираем территории от бумажек и мусора, а потом переодеваемся и первая тренировка!

Я сложил тарелку в тарелку, выпил молоко. Тренировка — это хорошо, там и посмотрим, на что способно моё новое тело.

— Мих…

Я поймал на себя взгляд выпученных глаз Шмеля. В них застыл немой вопрос — ты обещал, поможешь?

— Обещал, значит помогу, — заверил я паренька. — Ты поймешь, когда надо будет дергать.

— А что ты собрался…

Я не стал дослушивать, взял тарелки, чтобы отнести их в «грязное». Пошел мимо столика, где сидел наехавший на нас борец. Все просто, если надо отвлечь людей от события, например, от выпачканной в запеканке пятой точки, создай другое еще более яркое событие.

Борец уже поел и теперь зевал в кулак. Я подошел к нему и взглянул сверху вниз.

— Где и когда?

— Чего? — он посмотрел на меня как на идиота.

Но я продолжал говорить всё так же ровно, даже немного с пафосом.

— Ты мне хотел проблемы создать.

Остальные борцы за столом мигом замолчали и тоже уставились на меня.

— Вечером после отбоя, — проскрежетал мой будущий соперник.

— Готовься, груша, — я невозмутимо подмигнул собеседнику.

— Чего⁈ — завопил тот. — Да я тебе щас тарелку на голову надену, шахматист!

Сказано это было ради красного словца, но я на полном серьезе сунул борцу тарелку. Шмелю нужен был шанс уйти из столовой незамеченным. Ну а мне нужна была возможность кое-что поменять.

— Держи.

Он взял посуду. Правда не рассчитал, что одна из тарелок с остатками супа, и перевернул ее на себя.

Провокация сработала. Вся столовка сразу уставилась на борца, чья рубашка теперь была залита молочным супом. Я быстро обернулся к своему столику, понимая, что у меня есть всего несколько секунд.

Ну все, Шмель — улетай!

— Ты че⁈

— Ой! — я избразил недоумение и попятился, наблюдая как растекается суп по рубашке борца.

Он вскочил, расставил руки, будто боялся их запчкать о свое тело и, выпучив глаза, уставился сначала на свою рубашку, а потом и на меня. Видимо, никак не мог поверить, что у ботаника-шахматиста хватило духу сотворить с ним нечто подобное.

По столовой разнеслись первые смешки, а затем и хохот. И если в первые секунды борец еще размышлял, как реагировать, то смех сверстников не оставил ему выбора.

— Ну все… — проскрежетал он, распаляясь. — Тебе борода, щегол!

Я прекрасно знал, что дальше произойдет. И был готов. Когда борец разъяренным быком кинулся мне в проход в обе ноги. Проход был не подготовленным, в прошлой жизни мне ничего бы не стоило встретить противника прямым ударом вразрез, но с новым телом пришлось вносить коррективы. Не хотелось в первый же день ломать себе руку о крепкую голову (а в нынешних моих кондициях тем бы и закончилось). И я решил не изобретать велосипед и отскочил по прямой назад, блокировав проход, и навалился всем телом борцу на спину. Удержать я бы его не смог, слишком разница в весе и силе велика, но не попробуешь — не узнаешь! Другого варианта нет.

Впрочем, чем закончится эксперимент, узнать нам не дали. Я почувствовал на воротнике своей рубашки чью-то крепкую руку. Мгновение, и чужая рука, как пушинку, дернула меня вверх, поставив на ноги.

— А ну прекратить бардак! — послышался грубый голос с небольшим, но узнваемым кавказским акцентом.

Тренер по борьбе оказался достаточно проворным, чтобы предотвратить драку в самом её начале. Он встал между нами и удерживал обоих за шиворот. Я тут же принял спокойную позу, показывая, что не сопротивляюсь, мол, случайно все вышло, а вот оппонетн не прекращал попыток высвободиться. Дергался и зло бормотал.

— Марат, а ну немедленно прекращай! — осадил его взрослый.

Сил в тренере было явно побольше, чем в юном подопечном, и Марату ничего не оставалось, как успокоиться. Правда, для того, чтобы его удержать, тренеру пришлось сперва отпустить меня.

Я предусмотрительно отошел на несколько шагов назад, с ухмылкой смотря в глаза Марату. Пацан покраснел, тяжело дышал и, отчаявшись вырваться, снова посмотрел на растекшийся по рубашке суп.

— Что тут у вас? — осведомился тренер.

— Простите, извините, это совершенно случайно вышло, — я виновато пожал плечами и захлопал ресницами.

— Дзерон Карапетович, он специально меня облил! — зашипел Марат. — Я его в бараний рог скручу.

Помимо тренера вокруг нас теперь уже собрались другие взрослые. Я думал, что Тамара закатит по мотивам произошедшего скандал, но Дзерон Карапетович только весомо качнул головой, когда та попыталась влезть. Я с удивлением заметил, что старшая пионервожатая не ослушалась и застыла, как вкопанная, на месте.

— М-да… ну вы даете, — тренер взял салфетку и, не гнушаясь, как следует вытер суп с рубашки воспитанника. — Вот и всё.

Вышло так себе, рубашка-то была белой, и что-то мне подсказывало, что ее больше не получится отстирать. Тренер мельком взглянул на меня.

— Ты как?

Я почти сразу сменил ухмылку на выражение сожаления и в ответ на вопрос отрывисто кивнул.

— Чего суп не доел? — осведомился тренер.

Понятное дело, хотел проверить, всё-таки подстава это или случайность.

— Наелся, — я пожал плечами, все еще оставаясь начеку на случай, если Марат захочет кинуться снова.

— А зачем грязные тарелки понес? — продолжал расспрашивать тренер. — У нас есть ребята дежурные.

— Так я помочь хотел. Не привык ещё, как тут.

Дзерон Карапетович кивнул, обернулся к воспитаннику.

— Меня мама убьет, — зашипел Марат сквозь стиснутые зубы. — Пусть новую рубашку гонит!

— Не убьет, а вот если ты еще раз кинешься в драку на того, кто не может дать сдачи, то пеняй на себя, — строго отчитал его тренер. — Тебе понятно?

Если б это сказали мне, то мне захотелось бы послушаться — не из-за того, что тренер всерьёз чем-то угрожал, просто в его голосе слышалась спокойная уверенность в своей силе и правде — как и в том, что наши проблемы яйца выеденного не стоят. Марат склонил голову на грудь, сжимая и разжимая кулаки. Обидно, наверное, он-то искренне считает себя правым. Но ничего, пионерский лагерь как нельзя кстати подходит на роль «учителя» для таких горячих парней. Мне его воспитанием заниматься было не особо интересно, это пусть Дзерон Карапетович бдит. Но вот пару практических уроков этой шайке-лейке все же, хошь-не хошь, придется преподать. Только физику набрать надо…

Я чувствовал на себе взгляды пионеров. Те давно повскакали со своих мест и окружили нас, чтобы ничего не пропустить. Боковым зрением я видел, что Шмелю хватило мозгов воспользоваться суматохой — он, держась за пятую точку, встал из-за стола и незаметно, гуськом выскочил вон из столовой. Пока всё устаканится, он уже успеет переодеться. Сеня, как ни в чем не бывало, остался сидеть за столом, не зная, что ему делать. Его тоже можно понять, новые неприятности пацану были совершенно ни к чему.

— Пожали руки! — распорядился Дзерон Карапетович.

Спора тут не предполагалось. Он взял за локоть Марата и подвел ко мне. Тот никак не мог успокоиться и, стиснув зубы, со свистом дышал через нос. Однако ослушаться тренера борец не мог.

— Извини, — я подмигнул ему, протягивая руку. — Не хотел, оно как-то само вышло.

Марат нехотя протянул мне руку под строгим взглядом тренера, но жать по-настоящему, по-мужски не стал. Давал понять, что конфликт не улажен и рукопожатие ничего не означает. Ну кто бы сомневался, что нас ждёт увлекательное продолжение.

— Миша, будешь стирать Марату рубашку! — наконец, подала голос Тамара. — А вы, Дзерон Карапетович, объясните вашему воспитаннику, что пионеры себя так не ведут! Завтра мы еще разберем данное происшествие на утренней линейке.

Дзерон Карапетович не ответил, Тамара велела всем идти в корпус. Мы же с Маратом напоследок переглянулись, давая друг другу понять, что разговор будет продолжен после отбоя, как и договаривались.

Он явно не мог смириться, что какой-то дохлик-шахматист опозорил его перед всем лагерем. И уже вынашивал планы мести.

Примерно тем же были заняты дружки Марата, недотепы Шпала и Лева. Они снова принялись сверлить во мне отверстия своими взглядами и постукивать кулаками по бороде.

Понятно. Я теперь враг номер один для этой компашки.

Я не стал обращать внимание на немые вызовы, присоединился к своему отряду легкоатлетов.

— Ни фига!

— Как ты умудрился?

Вопросы посыпались со всех сторон. Ребята смотрели на меня с некоторой осторожностью и одновременно с сожалением. Каждый из них понимал, что одной только стиркой вопрос с Маратом исчерпан не будет. Наверное, поэтому хлопали меня по плечу, пытаясь приободрить. Я в ответ выдавливал из себя придурковатую улыбку, рано мне ещё выходить из образа шахматиста. Как говорится, всему свое время.

Пионеры дружной змейкой потянулись на выход из столовой, а оттуда к корпусу — переодеваться в спортивную форму, ну и немного выдохнуть перед предстоящей тренировкой. На трудовой десант никто не пошел. Территория итак чистая, просто формально его объявилили.

— Ребята, у вас есть на всё про всё десять минут! — сообщила Тома. — Потом все как штык на тренировку!

Тренера прошли в соседний с нашим корпусом домик, видимо, тоже переодеться. А Тома, поколебавшись, все же осталась с пионерами, из-за чего лица у Левы, Шпалы и, конечно, Марата, вытянулись кирпичом. Понятно, парни не хотели откладывать возмездие в долгий ящик и были не прочь показать мне Кузькину мать в корпусе. По горячим следам Марат что-то экспрессивно рассказывал своим корешкам и то и дело зыркал на меня исподлобья. И тот факт, что я всячески игнорировал их посылы, заводил ребят еще больше. Хочешь кого-то наказать — игнорируй его.

Бог с ними, я намотал на ус, что старшие в лагере живут отдельно, а это значит, что никто не будет стоять над нами цербером по вечерам и ночам.

— Давайте, дети, заходим, переодеваемся и сразу обратно, — поторопила Тамара.

Мне было любопытно увидеть место, где я буду спать ближайшие несколько недель. Нас встречал длинный коридор, как в общагах, с дверьми в палаты вдоль стен. На стенах, как и по всему лагерю, застыли талантливо отрисованные картины юных пионеров-спортсменов. Висела доска объявлений с расписанием нашего дня. Почтовый ящик, куда, судя по всему, следовало опускать письма родителям и получать их. Рядом с почтовым ящиком висел еще один — «предложения». Подобное я видел в детских лагерях впервые, но больно уж старшая пионервожатая инициативная. Ну и, наконец, здесь висели фотографии наших тренеров, с обозначением вида спорта и регалий. Я не без любопытства остановился поглазеть на «биографии». Остальные ребята гурьбой двинулись в конец коридора, в кладовую. В отсутствии шкафов или гардеробов, сумки и рюкзаки обычно хранились в отдельной кладовой со стеллажами.Хочешь переодеться — будь добр, топай в такую вот кладовку и бери из сумку то, что тебе нужно.

И пока ребята работали локтями, доставая свои рюкзаки и вещи из них, я изучил регалии здешних тренеров.

Тамара оказалась мастером спорта по легкой атлетике в дисциплине — толкание ядра. Она не раз занимала призовые места областных соревнованиях. Судя по тому, что крайнее ее достижение датировалось прошлым годом, она либо только-только закончила, либо продолжала выступления, совмещая их с организаторско-педагогической деятельностью. И, конечно, Тамара была комсомолкой. Наш тренер также был легкоатлетом, бегуном и комсомольцем, но уже кандидатом в мастера спорта. Достижения у него были чуточку скромнее, призовых мест он не так много занимал, но зато закончил среднюю общеобразовательную школу-интернат спортивного профиля. Куда любопытнее оказалась спортивная биография тренера по боксу. Григорий Семенович Воробьев оказался выходцем из легендарного института Лесгафта. Имел звание заслуженного тренера СССР, много выступал в свои годы по любителям, брал чемпионат Москвы по боксу и бронзовую медаль всесоюзного первенства. Ныне трудился тренером по боксу в детской секции от ЦСКА, а несколько его воспитанников доросли до чемпионов.

Серьезные регалии… я задумчиво поскреб макушку. Ну, теперь более или менее понятно, кто что из тренеров может предложить. Если я хотел перезапустить свой спортивный путь, то все шансы для этого предоставлялись в спортивном лагере — а конкретнее, мне надо попасть к Воробьеву. Другой вопрос, что с физикой шахматиста придется как следует повозиться.

Народа у кладовой заметно поубавилось.

— Миша, ты приглашения ждёшь? Проходи за вещами! Время! — поторопила Тамара.

Я подошел к кладовке, задумавшись, что вообще-то понятия не имею, какие из рюкзаков или сумок принадлежат мне. Но ломать голову не пришлось — в дальнем углу стоял рюкзак с нашитой на него черно-белой шахматкой. Отлично!

Перевернув рюкзак вверх дном и хорошенько тряхнув, я обнаружил спортивный костюм и кеды. Я даже бровь приподнял: если кеды были самыми обыкновенными, завода «Полимер», то в пакете лежал синий костюм с легендарными лампасами. В середине семидесятых подобный костюм был привилегией избранных. Среди народа даже ходила поговорка: «Сегодня носит „Адидас“, а завтра родину продаст».

Интересно, что же у меня за родители, которые способны дать своему сынку такую заграничную роскошь? Да и в лагерь записали явно как-то по блату. Я сгреб в охапку костюм и пошел в свою палату, благо Тамара решила меня проводить и я не заблудился. Все-таки костюм с тремя полосками — мечта каждого мальчишки, и теперь мне не отвертеться от просьб дать это сокровище поносить.

— Пять минут, — сообщила старшая пионервожатая и закрыла дверь в комнату, чтобы дать пионерам спокойно переодеться.

В палате сидели ребята из моего отряда, кто-то в трусах, кто-то уже переодевшись. На мое появление никто не обратил внимания, а я получил возможность оглядеться. Стены были побелены, на окнах висели простенькие шторки. У каждой стены стояло по десять кроватей, со всей тщательностью заправленных, между ними тумбочки, покрашенные в кирпичный цвет. По одной тумбочке на двоих. Жизненного пространства, конечно, минимум. Но всем хватало.

Найти свою кровать не составило труда, она была единственной свободной и располагалась у двери. Учитывая, что самые козырные места всегда располагались у стенки и у окна, получалось так, что мне никто не дал выбора при заселении.

Я бросил на кровать костюм, присел, почувствовав, как скрипнула пружина под ватным матрасом. Белое постельное белье дышало свежестью. Соседом по кровати, с которым я делил тумбочку, оказался Шмель. Он давно переоделся (все-таки из столовой-то первым ретировался) и встречал меня с широкой улыбкой.

— Вот это ты красавец, Миха! — рапортовал он.

Свои должны друг дружке помогать! — пожал я плечами.

Я нагнулся к тумбочке, чтобы сунуть в нее галстук. Выдвинул верхний ящик, обнаружил там мыло в мыльнице, зубные щетки и пасту. Нагнулся ниже, открыл дверцу и заглянул в отделения внизу. Одно из них моё, другое Шмеля, оставалось понять кому какое. Но тут Шмель пришел на помощь — в одном из отделений лежал апельсин, и пацан, кивнув на него, предложил:

— Угощайся! Апельсин бушь?

— Не, — буднично ответил я, сунул галстук в свое отделение, стянул брюки, и принялся расстегивать рубашку.

Раздевшись, я достал костюм и принялся его натягивать. Димка цокнул языком.

— Козырный у тебя, по ходу, папа! Адидас — это класс!

Я ничего не ответил, а накинул сверху олимпийку, которая оказалась немного великоватой по размеру. Идти в ней на улицу жарковато, но захотелось понять, как она на мне сидит. Ребята уже начали идти к выходу, не успев заценить мой спортивный прикид. Шмель тоже решил не отставать, но, приметив, что олимпийка висит на мне мешком и я ее собираюсь снимать, остановился:

— Мих, дай погонять?

— Да ты запаришься. Щас солнце выше встанет и припечет.

— С ума сошёл? Ваще пофигу! Дай, а?

Я пожал плечами и протянул Шмелю олимпийку. Хочет париться, его дело. Тот засиял и, тотчас ее надев, вышел. Мне осталось обуться и отправиться следом. Минуты, отведенные Тамарой, таяли. Носки я с собой не прихватил, поэтому решил заглянуть в тумбочку, где, вроде бы, их мельком видел. Ну, не натирать же мозоли на босу ногу.

Вытащив охапку носок, выбрал парочку серых, примерил кеды. Такая обувь плохо пропускала воздух, хотя для вентиляции были предусмотрены по два отверстия на каждом кеде. Вспомнилось, что в моей первой молодости много ребят жаловалось на то, что как не затягивай шнурки, обувь все равно болталась на ноге. И многие вкладывали в них отдельные войлочные стельки, но сейчас их под рукой не оказалось. Ну ничего, привыкну, румынские «Tomis» и немецкие «Romica» все равно появятся ещё только лет через пять.

Сунув лишние носки обратно в тумбу, я вдруг увидел у дальней стенки своего отделения какую-то деревянную безделушку. Не без любопытства достал, чтобы разглядеть. Безделушкой оказался кусочек коры, сточенный в форме сердечка об асфальт (помню, сам так делал в детстве). У того, кто делал сердечко, не очень вышло выдержать геометрию, но сделано было явно с любовью. Я повертел безделушку, обнаружил на ней выцарапанную букву «Л». Похоже, Мишка успел в кого-то втрескаться по уши. Люба? Лида? Лариса?

— Тебе особое приглашение нужно? — в палату заглянула старшая пионервожатая. — А ну, на тренировку марш!

Взвейтесь кострами, синие ночи!

Мы пионеры — дети рабочих.

По пути на первую тренировку у меня в голове играл старый добрый гимн юных пионеров. Вот так, десятилетия спустя, оказалось, что я хорошо помнил знакомые с детства строки песни.

А еще я поймал себя на мысли, что в лагере мне определенно нравится. Солнце выше забралось на небосвод, запели птицы, заискрились красками и зеленью клумбы с цветами. А еще воздух… Какой воздух… мать наша природа!

Раньше, в возрасте тех, с кем я теперь бок о бок шел на тренировку, я не придавал подобным мелочам значения. Теперь, когда в мои сознательные годы деревья в городах вырубали под застройку, а парки за здорово живёшь меняли на торговые центры, такие вещи ощущались особо остро.

Отряд у меня тоже попался здоровский, как и тренер. Роман Альбертович особо не заморачивался ходьбой строем, и мы шли как попало. Сразу было видно, что ребята в отряде дружные, никто не шагал в одиночку, все разбились либо по парам, либо большими кучками. Даже жаль, что придется из этого отряда уходить.

Пока же компанию мне составил Шмель, который был настроен не оставлять меня один на один с собственными мыслями. Он предпочел донимать меня расспросами формата «обо всем и ни о чем».

— Вот скажи, Миш, а какое твои шахматы имеют отношение к спорту?

— Тебе зачем?

— Ну как зачем, понять хочу. Вот смотри, — оживился Шмель. — Представь, если к тебе кто-то подойдет? Ну там, копейку стрельнуть захочет.

— Так.

— Вот борец или боксер его — дух-дух-дух! — Шмель показал несколько ударов и изобразил уклоняющуюся фигуру. — Мы, легкоатлеты, побежим так, что не догонишь. А вы, шахматисты? Вот что ты будешь делать?

Спрашивал Димка серьёзно, без подковырки, так что можно было бы нормально отвечать. Но что я ему отвечу, если сам никогда над доской не корпел?

— По обстоятельствам, — я пожал плечами.

Все таки одно из самых сложных, с чем пришлось столкнуться в новой реальности, было проникнуться интересами ровесников. Тут еще не обсуждали, кто круче: Чак Норрис или Брюс Ли, но в общем-то вопросы были очень схожими.

— Это как, по обстоятельствам? — не отставал Шмель.

— Если вежливо попросит, могу помочь, а если нет, то не дам и все, — разъяснил я.

А если он скажет — а ну копейку гони, редиска такая⁈

— Дам, только по башке, и не кулаком, а шахматной доской.

— Да?… ха, ну да, доска же вправду тяжёлая!

Тут я вспомнил, что после линейки так и забыл шахматную доску где-то на подоконнике. Интересно, какая её ждёт дальнейшая судьба — но если даже это моя собственная доска, то я по ней особенно скучать не буду.

Будь это обычный лагерь, то сразу после завтрака мне бы довелось участвовать в каких-нибудь подготовках к мероприятиям. Но здесь нас ждала тренировка, и мне было любопытно узнать, какая нагрузка положена легкоатлетам. Поэтому на тренировку я шел с удовольствием. Тренировка, пусть и по легкой атлетике, даст мне необходимые ответы по части собственной физической формы, что уже немало. Пока у меня об этом имелось весьма смутное представление. В боксе, как, в принципе, и в любой другой спортивной дисциплине, всегда важен фундамент. Он закладывается еще ребенку, когда ты приходишь впервые в зал. И у меня такой фундамент был в свое время, а вот насчет этого Миши, в которого я попал, оставались вопросы. И я не уверен, что моя старая мышечная память сработает вкупе с этим телом, но хотелось надеяться на лучшее.

— О чем задумался? — через пару минут молчания Шмель вернулся в разговор.

— Да так, есть о чем, — попытался отмахнуться я.

Это, конечно, не помогло.

— Леву с его ребятами опасаешься? Да, Мих, ты конкретно вляпался. И че теперь, будешь им по башке шахматной доской лупасить их? Всех не перебьешь… Может директору расскажешь? Или родакам позвонишь от директора?

Да не кипишуй ты так, Шмель. Разберемся…

Боксеры и борцы, когда мы вышли из корпуса, пошли тренироваться в другой конец лагеря. Но поскольку конфликт (или его часть) произошёл у всех молодых спростменов на виду, от вопросов и напоминаний мне было не отвертеться. Каждый первый в моем отряде смотрел на меня с некоторой жалостью и искоса, а каждый второй снисходительно подходил и похлопывал по плечу. Собственно, помощь никто не предлагал. Парни с отряда предпочитали меня заживо «похоронить». Ну да и флаг им в руки, ни на чью помощь я изначально не рассчитывал.

— Совсем-совсем не боишься? — все же уточнил Шмель.

Совсем не боятся только дураки и шизофреники, — отрезал я.

Впереди расстилалось футбольное поле с беговыми дорожками по периметру — альма-матер легкоатлетов. Тут нам и предстояло провести первую тренировку. Ребята слонялись и оглядывались, когда раздался свисток.

— По росту стройся! — распорядился Роман Альбертович сквозь зубы, в которых был зажат свисток.

Вот чем спортсмены точно отличаются от обычных пионеров — это дисциплиной. Еще секунду назад бродившие невпопад по беговой дорожке, ребята мигом встали в строй.

Роман Альбертович упер руки в боки и внимательно наблюдал за построением. На нем была майка, заправленная в потертые спортивные штаны темно-зеленого цвета, кеды, а на шее на веревочке висел свисток. В руках тренер держал планшетка, а за ухом тренера торчал огрызок карандаша.

Я, что неудивительно, оказался почти в самом хвосту строя. Обычно говорят, что таких не берут в космонавты, но туда я точно не метил.

— Ну что, соколики, с почином вас! Готовы провести месяц с пользой для своих спортивных результатов?

Пионеры дружно закивали.

— Вот и добро. Для тех, кто не из моей секции, солянка у нас сборная, напоминаю, что зовут меня Роман Альбертович, — на всякий случай представился тренер. — Мы все собрались здесь для одной цели. Каждый хочет улучшить за лето свои спортивные результаты. И моя задача — дать вам такую нагрузку, чтобы вы приползали в корпус с языками на плечах. А дальше дело за вами, заставлять никого не заставляю. Но не будете филонить и валять дурака, проглотите нагрузку и вернетесь из лагеря в совершенно другой форме. Все понятно, товарищи спортсмены?

Все снова закивали, только стоявший рядом со мной парнишка широко зевнул, но тоже кивнул. Роман Альбертович это заметил и добавил:

— Кто не выспался, у кого что-то болит или настроение нехорошее — можете не приходить, разрешаю. Поэтому те, кто планирует валять дурака — сразу сделайте шаг вперед. Закладывать вас перед Томой не буду. Без собственного желания, результатов не добиться.

Мне стало любопытно, найдутся ли желающие, но выходить из строя никто не спешил.

— Последний шанс, — Роман Альбертович расплылся в улыбке.

Никто не шевельнулся.

— Ну и отлично, а те, кто остались, будете у меня пахать, как трактористы в колхозе.

Подход у Романа был явно необычный и даже нехарактерный для советского человека. Неудивительно, что ему удалось очаровать врачиху буквально в первый же день.

— Блин, надо было успевать отказываться, — пробубнил стоящий рядом пацаненок и демонстративно закатил глаза.

Дальше тренер озвучил режим тренировок. Закончив вступительную речь, он достал из-за уха огрызок карандаша и взял наизготовку планшет.

— А теперь давайте познакомимся. Меня вы знаете. По очереди делаем шаг вперед, кто у меня не занимался, и называем свое имя. Поехали, хлопцы.

— Аминов Саня! — первым выступил вперед самый высокий пионер, которому впору было заниматься не легкой атлетикой, а баскетболом.

— Есть такой, — тренер сделал пометку на листе, как учитель в классном журнале.

Ребята охотно выходили, было видно, что им уже не терпится начать тренировку. Из всего отряда, помимо того самого Аминова, что был на голову выше остальных ребят, мне сходу запомнилась еще парочка ребят. Среди них Денис Сарыщенко и Коля Козадоев. А всё почему, оба были фактурные, слишком отлично сложенные для легкой атлетики, и было видно, что они занимаются с самого малолетства. Скорее всего, это не первая их смена в лагере спортивной направленности.

Перекличка сопровождалась едкими комментариями моего соседа.

— Прикинь, у это Слабодрышенко полная тумбочка бананов! А этот Козлодоев жрет леденцы.

Вряд ли он реально испытывал к ребятам такое уж неприятие, скорее всего, решил, что показное презрение — лучший способ показать свою «крутость». В этом возрасте свое, особое понимание крутости, что тоже понятно.

— Стукануть хочешь? — я покосился на паренька, внимательнее его оглядывая.

— Не… блин завидно просто! — честно признался он и как бы невзначай добавил: — Меня, кстати, зовут Немо.

— Да ну? Который капитан? — удивился я.

— Тс, потом расскажу.

Собеседник замолчал и сделал шаг вперед — подошла его очередь.

— Морозенко Леша, — представился он тренеру.

Я улыбнулся кончиками губ. Размышлять о сходстве Леши и капитана Немо я не стал, а шагнул вперед, тоже представившись.

— Ты у нас, кажется, шахматист? — припомнил тренер, внимательно меня рассматривая.

— Угу.

— А доска где? — гоготнули из начала строя.

— Доску хулиганы отняли, — поддакнул второй.

— Хулиганы зрения лишают, — вторил Аминов голосом эпизодического персонажа из «Джентельменов удачи».

Роман Альбертович не стал никого затыкать, только мельком взглянул на комментаторов, и те мигом прикусили языки.

— Тренироваться, что ли, будешь? У тебя же освобождение.

— Буду, — отрезал я.

Тренер задумался на секунду, потом кивнул. Конечно, задача ему предстояла не самая простая. Я думал, что он задаст парочку уточняющих вопросов, потому что шахматист в отряде легкоатлетов — это само по себе необычно. А шахматист с перебинтованной головой — вовсе как белая ворона.

Но ничего спрашивать он не стал. Вернулся к списку, на секунду окинул строй взглядом:

— Шульц Авсентий. Есть такой богатырь? Шаг вперед.

Понятно, что никто не вышел. Я даже и не знал, что Сеня тоже приписан к нашему отряду. Формально если только…

— Значит, отсутствует, так и запишем.

— А у Авсентия женская легкая атлетика, — выдал Леха Немо.

По строю расползлись предсказуемые смешки. Смех смехом, но если Сеня хотел провести в лагере счастливое лето без подковырок от других пионеров, то занятия буквально любым видом спорта для него — то, что доктор прописал.

Роман Альбертович отреагировал в своем ключе.

— Ну раз там женская атлетика, то у нас мужская? Поэтому — развернулись и побежали разминочные четыре круга! — раздался свисток.

Побежали. Аминов, как ведущий, задал темп, а я не успел тронуться, как тренер подозвал меня к себе.

— Карпов, иди-ка сюда.

Что же они с этим Карповым ко мне привязались. Пришлось подходить.

— Чего с головой?

— Издержки производства, — расплывчато ответил я.

— Ясно, издержки. Тебе, наверное, Алла освобождение дала, поэтому иди-ка ты в корпус и посиди там.

Алла и вправду рекомендовала мне полежать. Я обернулся в сторону корпуса, поскреб нос, и вернул взгляд на тренера.

— Тамара Ипполитовна разрешила заниматься, — заверил я.

На деле мне никто ничего не разрешал, но Тома видела повязку и значения не придала. А значит, что не запрещено, то разрешено.

— Ну раз разрешила… Ты ж смотри, от этого шахматы быстрее бегать не станут, другой у нас вид спорта. А за двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь.

Я промолчал, не собираясь отказываться от тренировки. Во дела, я, может, на Олимпиаду хочу поехать, а мне уже и потренироваться не дают.

— Ладно, давай тогда тихонько и спокойненько, в своем темпе пробежишь круг. Без героизма, а то мне тебя в медпункт потом на горбу тащить. Если голова заболит — тормози. Понял?

Я удовлетворенно кивнул, встряхнул плечами, выдохнул и побежал. Ни о каких поблажках самому себе не могло идти речи. Как я и говорил, хотелось проверить себя и поставить честный спортивный диагноз.

Чтобы догнать ребят, пришлось ускориться. Бег являлся частью тренировки в любом виде спорта (правда, насчет шахматистов ничего не скажу), поэтому базовые принципы мне были хорошо известны. Основа основ бега — правильное дыхание. На каждые два шага делаешь глубокий вдох, еще через два выдыхаешь. И так входишь в нужный ритм. Но на первой пробежке я решил не выдумывать велосипед и постарался дышать так же свободно, как и при обычной ходьбе, в так называемом «разговорном темпе». Когда говорить еще можно, а петь затруднительно.

Я довольно быстро сократил дистанцию и догнал отряд на заходе во второй круг. Легкоатлеты начали оглядываться. Шмель вовсе поднял над головой большой палец, не сбавляя темпа. Ну и второй круг я уже бежал в конце отряда, чем вызвал удивление на лице Романа Альбертовича, быстросменившееся ухмылкой.

— Шахматист, легкие не выплюнешь? — решил меня подначить Немо.

На щеках паренька появился румянец. Бежал он невероятно легко, как будто к кедам были приделаны крылья. Загляденье.

Я ничего не ответил, чтобы не сбить дыхание. Сосредоточился на технике бега, стараясь бежать приземляясь на переднюю часть стопы, а не на пятку. Получалось, правда, неважно, подошва моих кед была деревянная и портила любые начинания. Да, надо было Михе у родителей не костюмчик понтовый просить, а кроссы получше…

Первый круг я пробежал играючи, а вот на втором начались проблемы. Примерно на середине круга почувствовал, как закололо в боку. Темп все же оказался слишком высоким.

Су-ка…

Все-таки похоже, что ничего тяжелее шахматной фигурки здешний Миха пока не поднимал. Несмотря на то, что дышал я более или менее ровно, боль в боку начала усиливаться. Сам будучи тренером, я прекрасно знал, что в этом случае перетерпеть — не лучшее решение. Любой серьезный спортсмен при боли в боку тут же перейдет на шаг. Но расскажи об этом двум десяткам пацанов, которые тотчас примут тебя за слабака. Тем более, любопытные взгляды бегущих впереди пионеров нет-нет да мелькали по мне. Ребята хотели понять, на что способен шахматист и не проще ли его сходу записать в слабаки.

Поэтому ничего не оставалось, как стиснуть зубы и продолжить бег. Правда, не наравне со всеми. Догнать я их больше не старался. К третьему кругу я начал заметно отставать, а боль в правом боку усилилась. Завтрак в столовке прямо перед тренировкой давал о себе знать. Но а основном кололо все же из-за слишком быстрого темпа на старте. И если я не хотел опростоволоситься, следовало что-то делать с болью.

Что?

Я начал замедляться и глубоко выдохнул. Один раз, другой, пытаясь выдыхать на шаге левой и по максимуму задействовать мышцы диафрагмы, чтобы перенести нагрузку на «здоровую» сторону. Останавливаться совсем всё-таки не хотелось.

Пока я корячился, ребята обогнали меня на целый круг.

— Шах или мат? — послышались смешки.

Только Шмель, пробегая мимо, решил меня поддержать и похлопал по плечу.

Как бы то ни было, боль спадала. И я-таки добежал последний круг, когда ребята уже начали растяжку и разминку делать.

Недолго думая, я присоединился к разминке. Роман Альбертович только лишь мельком на меня взглянул, но останавливать не стал.

На разминке мы последовательно сделали вращения головой, круговые движения плечами, растяжку мышц спины и махи руками. С горем пополам дыхание начало восстанавливаться. Повороты корпуса с захлестыванием рук я делал, уже стабилизировав дыхание. Боль в боку тоже полностью исчезла. Под конец разминки сделали круговые движения коленями.

— Закончили! — раздался свисток.

Я поправил взмокшую повязку. По-хорошему бы ее уже снять…

— Все размялись? Готовы плодотворно позаниматься?

Э… а до этого что мы делали?

Выходит, дела средней степени паршивости, раз я выдохся еще до начала основной тренировки.

— Теперь бежим пятьдесят метров с захлестом ног, обратно возвращаемся с высоким подниманием бедра. Делаем три раза.

Роман Альбертович решил показать упражнение на собственном примере. Так-то ничего сложного… для Козодоева, который даже не вспотел, уж точно. Я тут же подметил, что движения тренера были отточены и выверены, ничего удивительного для спортсмена такого уровня.

— А где пятьдесят метров? — поинтересовался Шмель.

— Видишь то деревце? — тренер показал на небольшой саженец чуть вдали. — До него и обратно будем считать за один заход. Еще вопросы?

Вопросов не было.

Тренер тотчас взял свисток и дунул. Пионеры бросились выполнять задание. Я, стиснув зубы, двинулся за ними, но не успел. На плечо легла рука тренера.

— Для первого раза хватит, шахматист.

Зако-о-ончилась!

Ну, в смысле, тренировка. Фу-х!

Впечатления у меня были разномастно-удручающие. Как говорится, не было печали, купила баба порося. Я, стиснув зубы, удалялся от поля с тренирующимися пионерами. Шёл на прямых ногах, процесс крепатуры начался — и голени, и бёдра горели огнём. Мышцы основательно забились, нетренированное тело отвратительно перенесло нагрузки, а ведь это далеко не самые высокие.

Но пока есть как есть, бренная шкурка любителя шахмат не было адаптировано к физической нагрузке (он и тут планировал отсидеться на освободиловке, пока не появился я). Встряска от нагрузки, микроповреждения мышечных волокон — все это ускоряет синтез белка, и появляется боль. Но человек такая скотина, что быстро ко всему привыкает. И я привыкну…

Стоило отойти подальше и скрыться от любопытных глаз, как усталость навалилась на меня, будто лавина. Кололо в боку, нестерпимо хотелось пить. Я нашел фонтанчик для питья между корпусами. Повернул кранчик и с жадностью ловил ртом живительную струйку. Полегчало…

Диагностика проведена успешно — теперь-то точно понятно, что ничего тяжелее шахматного слона я отродясь не поднимал. Прежде чем хотя бы просто начать тренироваться, так, чтобы без акта самоубийственного пожертвования, придется перетерпеть. Завтра будет новый день и новая тренировка, и на ней будет еще сложнее.

Но где наша не пропадала, завтра подготовлюсь к тренировке. Кое-что было в моих силах. Во-первых, буду аккуратнее в столовой, хоть еда там и правильная, но не все подходит для нетренированного организма — привет, колющий бок. Во-вторых, надо будет как следует разогреться. Обычно хороший разогрев нужен перед силовой нагрузкой, а не перед… разминкой, которая сама по себе разогрев. Но в моем конкретном случае стоит воспринять её не как подготовку, а как главную задачу, перед которой явно не помешает разогнать кровь.

Есть и другая проблема, которая может подпортить далеко идущие планы. Часов у меня под рукой нет, но предположу, что сейчас нет и двенадцати пополудни. Вот тут-то и подвох, восстановиться с плотным пионерским графиком мне никто не даст. Обязательно припахают каким-нибудь трудовым часом. Так что поваляться в корпусе на кровати не выйдет… секунду, а у меня, вроде как, вполне себе официальное освобождение по медицинской части. И вопросов быть не должно. Хотя, зная инициативность Тамары…

Размышляя и приближаясь к корпусу, я заметил за ним под сенью сосен большой и длиннющий умывальник. Железный и выкрашенный в зеленый цвет. Здесь под открытым небом пионеры чистили зубы и умывались. Я завернул на тонкую асфальтированную дорожку, ведущую к этакому гигантскому корыту с кранами сверху.

Я подошел ближе, оглядел конструкцию и повернул вентиль. Умылся. Вода по трубам через кран начала стекать в корыто и уже оттуда уходила по водоотведению. Горячей воды, естественно, не было. Вообще, если ты едешь в лагерь, то про горячую воду в умывальнике можно забыть. Она нагревалась только в баках душевой, которая стояла отдельным зданием.

Снова захотелось пить, даже после фонтанчика. Есть сомнительное утверждение, что после тренировки некоторое время нельзя пить воду. Оно понятно, когда вес скидываешь, чтобы в меньшую весовую попасть. Жир начинает активнее расходоваться, организм берет из него воду, типа как у верблюда из горба.…………а так, я не сторонник терпеть жажду после треньки. Иначе обезвоживание и загустение крови можно словить. Хотя глыкать воду после тяжелой нагрузки тоже нельзя. Сердце еще молотится, как заведенное, а тут мы ему бац! И новой нагрузочки — дополнительная жидкость и гоняй кровь. Поэтому пить надо маленькими глоточками. И не холодную воду. Но выбора у меня особо не было, вода оказалась ледяной, будто из горного ручья, аж зубы ломит.

Напившись, умывшись и придя в себя, я подошел к стенду «Распорядок дня» — и решил, наконец, изучить расписание. Боковым зрением увидел бегущую компанию боксеров. И во главе змейки, в качестве ее головы, бежал мой новый «друг» Лев. Тренера я не увидел…

Я на секунду замер, проводил боксеров взглядом, их змейка быстро завернула за корпус и исчезла.

Бегать по пересеченной местности куда сложнее, чем по беговой дорожке стадиона. Но зато подобная нагрузка больше соответствовала той, с которой сталкивался боксер, выходя на ринг. И я, если планировал перейти в бокс, должен быть к этому готов. Хотя, как говорится, пионер всегда готов…

Продолжил осмотр стенда. На листе ватмана (находившегося под стеклом) через трафарет, вручную, чья-то заботливая рука нанесла распорядок дня поминутно. Причем к вопросу подошли творчески — тут не было банальных пунктов «подъем» и «завтрак», у кого-то отлично сработало воображение. Верхняя строчка распорядка выглядела так:

Час пришел, вставать пора, с добрым утром, детвора!

Впрочем, подъем меня мало интересовал. Я заскользил взглядом вниз, через «убери постель, умойся, на линейку быстро стройся» и «и тотчас же, по порядку, все ребята — на зарядку», дошёл до следующей активности сразу после тренировки. Понятно, впереди целый час тренировки, а за ним — условно личное время: «кто куда, кто в поход, кто в цветник на огород». Еще несколько часов.

Решено: пойду спать. Как следует выспаться сейчас категорически важно. А если та же Тома начнет приставать, сошлюсь на медицинское освобождение. Покимарю, иначе завтра не то что в тренировке не поучаствую, а ноги не смогу разогнуть. Буду ходить как бракованный Буратино, на прямых ногах.

Я поплелся к корпусу, мелькнула мысль не обходить здание, а залезть в окно, как в детстве. Все окна были раскрыты для проветривания. Тогда мне не придется петлять и обходить корпус, а можно сразу оказаться в палате своего отряда.

Мысль понравилась, и я решил ее реализовать — зашел со стороны окон и тотчас замер, как вкопанный.

Ну здрасьте…

Лева со Шпалой стояли аккурат за поворотом, в теньке, прячась от лучей забирающегося все выше и выше солнца. Лева оперся плечом о стену и наблюдал за своим товарищем. Шпала уселся на подоконнике и с чем-то возился на коленях.

Нет, засадой тут не пахло. Скорее всего, они-то даже не заметили меня у умывальника. Да и сомневаюсь, что у них хватило бы мозгов даже на такую засаду. Однако сразу кидаться на меня никто не стал, больше того, Лев и Шпала, меня не замечая, были заняты тем, что, увильнув с тренировки, курили.

Вернее, только планировали к этому делу приступить. Сигарет у них не нашлось, а если и были, то Тома их наверняка бы нашла. Но пацаны не были бы пацанами, не будь у них запасного плана. Вместо сигареты на куске газеты, покоящейся на коленях Шпалы, лежала щепотка рассыпного чая. Я даже мельком предположил, откуда ноги у этого чая. Мать Сени работала в столовой, и пацаненок вполне мог по указанию шпаны этот самый чай принести.

Шпала сосредоточенно крутил самокрутку, аккуратно оторвав полосу от газеты. Лев сушил намокшие спички — понятия не имею, где он умудрился намочить коробок, но тот немного раскис. Лева выложил спички на подоконнике, прямо под пригревающее солнце. Ну и лузгал семечки, терпеливо наблюдая за процессом.

— Вообще промокла, зараза! — прошипел Лев, сплевывая шелуху.

— А я тебе, Лева, говорил! — забурчал Шпала, которому явно не терпелось скорее покурить.

Я поймал себя на мысли, что вообще-то не испытываю совершенно никакого негатива к парням. Да, мы повздорили, да ребята что-то себе навыдумывали на ровном месте, но с кем не бывает. Я хоть и ребенок, но только внешне, а эта парочка — обыкновенные дети, ровесники моих воспитанников. Потому их увиливание от тренировки и курение на самом-то деле смущало меня куда больше, чем наша ссора. И я одернул себя от желания тотчас оттаскать их за уши.

Можно было попытаться скрыться, чтобы не попадать впросак, но тут у Шпалы упала самокрутка и, гонимая ветерком, прокатилась по асфальту в мою сторону. Шпала и Лева, проводившие самокрутку взглядами, тотчас увидели меня и вылупили глаза от удивления. Все потому, что я самокрутку остановил — наступил на нее кедом и растер об асфальт.

— Курить — здоровью вредить, — отрезал я. — Тренер за такие дела за уши оттаскает. — Я не смог остановиться и добавил с характерной интонацией бывалого педагога: — Вы же себя как спортсменов хороните!

Лица пацанов тотчас вытянулись, а в глазах полыхнула ярость. Единственная самокрутка, которую Шпала с такой тщательностью свернул, оказалась растерта по асфальту. А я нацепил на себя улыбку — мол, простите-извините, случайно вышло.

— Ты че, охренел, козел⁈ — Шпала спрыгнул с подоконника и сжал кулаки. — Да я тебя прямо здесь перемелю.

— А вы почему не на тренировке? — спросил я, будто был их тренером. — Видел, ваши корешки по лагерю бегают., а вы здесь шкеритесь.

— Тебе какое дело? — Лева сунул семечки в карман, отряхнул руки и направился ко мне! — Ну, щегол! Теперь тебя не никто не спасет! Молись!

Преимущество не на моей стороне сейчас явно. Устал, как собака. Быстренько придумал план интересный план.

— Я бы вам не советовал этого делать, — спокойно сказал я.

— А то че? — зашипел Шпала.

— Ха! Он нам что? Угрожает мелкий? — вторил Лева.

— Ниче, — я попятился едва заметным шажками.

Подальше от асфальта, ну или от греха. Потому что если я ненароком уложу одного из них мордой в пол, то ведь он может ударится головой об асфальт.

— Двое на одного? — хмыкнул я.

— Да я тебя один порву! — шипел Лева.

— Слышь! Я первый! — поддержал его друг.

— Один на один по чесноку слабо? — с вызовом произнес я.

— А давай! — Первым отозвался Лева.

— Вечером, как тренера разойдутся, устроим спарринг. Вы же боксеры, перчатки есть?

— Какие, на фиг, перчатки⁈ — возмутился Лева.

— Боксерские. Те самые, в которых вы друг дружке по башке стучите. Наденете и вдоволь настучите мне. Жаловаться не стану, и вы не трепите лишнего. Идёт?

Лев и Шпала нависали надо мной коршунами, но в драку не бросались. Хотя от потасовки нас отделяло совсем чуть-чуть.

— Шпала, держи его! — сухо распорядился Лев.

Я не успел даже посмеяться над тем, что угадал с его прозвищем. Шпала двинулся на меня. Я в ответ посмотрел на него очень серьёзно.

— Хотел по спортивному, но, похоже, придется с последствиями. Не обессудьте, если покалечу, — холодно проговорил я.

Я резко нагнулся и подобрал камень. Небольшой, чуть больше куриного яйца.

— Давайте начинать? — невозмутимо произнес демонстративно сжимая камешек. — Кто первый? У кого башка лишняя.

Лева растерянно захлопал глазами.

— Ты камень-то убери! Э! Ты чего⁈

— Короче, пацаны… Еще шаг — и я тебе голову проломлю, потом скажу, что нечаянно… И вообще у меня справка из медпункта (приукрасил я), что головой ударился и немного не в себе. Так что придется вам до вечера потерпеть. В перчатках будем драться. После отбоя на этом месте. Возражение?

Бинты мои, конечно, выглядели сейчас достаточным аргументом — и уж Лева прекрасно знал, откуда они вообще взялись. Окинув меня ещё одним взглядом, Лев и Шпала переглянулись. Замялись, Шпала остановился. Лев лихорадочно соображал. В этот момент вдалеке показались их соотрядники-боксеры, видимо, возвращающиеся с пробежки. Лев и Шпала их заметили.

— Порву, как Тузик грелку! — Шпала рванул на меня, но Лева его остановил.

— Слышь, если мы его сейчас побьем, то никто не увидит, и Маратик останется не при делах. Давай вечером, как и хотели.

Шпала скинул руку Левы с плеча и нехотя кинул на меня ещё один взгляд.

— Ты точно не зассышь?

— До вечера, — хмыкнул я, отшвырнул камень, развернулся и пошел в корпус. План поспать не отменялся.

Лева сгреб сушащиеся на подоконнике спички, сунул в заначку под подоконник. Вместе с другом побежал догонять других боксеров.

Мне снился огромный плюшевый медведь с пятью кольцами на поясе, взмывающий в небеса над Лужниками — самым крупным стадионом страны. Стоя на олимпийском пьедестале, я подпевал Лещенко.

Понятно, что к моменту, когда в воздух запускали мишку, турнир боксеров давно закончился, и более того, команда уже знала, что наша сборная выступила крайне неудачно. Но сон на то и сон — тут все происходило не так как было. Вернее — будет в недалеком будущем.

Мишка, держа в лапах ниточки воздушных шариков, взлетал над многотысячным стадионом, а ко мне подходила симпатичная девчонка, державшая в руках золотую медаль. Настоящую… А стадион пел:

— До свидания, наш ласковый Миша…

— Миш, а Миш, ну как ты себя чувствуешь?

Сон неожиданно оборвался. Ангельский голосок раздался над моим ухом. Зинка? Жена, в смысле, всплыло предположение на задворках сознания… но наваждение как рукой сняло вместе со словами, сказанными грубым мужским голосом:

— Да пусть пацан поспит еще!

Даже немного обидно стало, что и во сне мне так и не надели золотую медаль. Но реальность — она такая, накрыла меня с головой в тот же миг. Вспомнилось, что ни на какой я не Олимпиаде, а в теле мелкого пионера, в спортивном лагере.

Я поморгал и увидел перед собой Романа Альбертовича и нашу медичку. Алла заботливо склонилась надо мной и положила руку на лоб чуть ниже от бинтов, может, температуру решила проверить? Тренер стоял рядом с кроватью, скрестив руки на груди, и наблюдал за мной с некоторой тревогой в глазах.

— Здрасьте, — я широко улыбнулся, давая понять, что уже не сплю.

Врач и тренер переглянулись. Было видно, что, несмотря на строгий взгляд, Роман Альбертович беспокоился за меня. И явно почувствовал облегчение, когда я заговорил. Возможно, тренер сомневался, не зря ли вообще допустил меня до тренировки. Тут ведь дело такое — тонкое, случись что со мной, и отвечать ему, как ответственному лицу.

Понимая это, я не стал трепать человеку нервы и, бодро приняв вертикальное положение, сел на край кровати, подавив вырвавшийся зевок.

— Со мной все в порядке.

Часов на стене в палате не было, но зато наручные были на запястье Романа Альбертовича. Старый добрый «Полет». Вспомнилось, как в своем восьмидесятом я мечтал получить себе экземпляр от знаменитого часового завода — с изображением олимпийских колец. Тогда среди спортсменов это был последний шик. Да как-то не сошлось, а потом, собственно, не до часов было. Жизнь закрутилась, завертелась.

Я скользнул по циферблату взглядом и разглядел — начало второго. Выходит, я дрыхну четвертый час. Сразу после встречи с Левой и Шпалой я завалился спать, и надо сказать, что сон пошел на пользу. Чувствовал себя как свежий огурчик на грядке. Вообще молодой организм — это подарок судьбы, которым надо непременно пользоваться. Почти пропала забитость в мышцах, зато появилась куча энергии. Оставалось только пустить ее в правильное русло.

— Тамара Ипполитовна сказала, что ты проспал несколько часов и даже не пошел на обед, — сообщила Алла крайне серьёзным голосом, продолжая вглядываться в мои глаза…

— Так и есть, — я пожал плечами. — Решил прислушаться к вашей рекомендации и провести часть дня в постели.

— Голова кружится? Тошноты нет?

— Не-а. Все нормально.

Врач и тренер снова переглянулись.

— Поедем в больницу? Руслан Альбертович подвезет нас до города, — предложила Алла.

— Конечно, подвезу, — кивнул тренер. — Раз Алла Борисовна говорит, что нужно, значит, нужно.

Алла Борисовна, значит. Ну, буду знать, как Аллу по отчеству, главное, чтобы фамилия была — не Пугачева.

Я мельком заметил, как на секунду пальцы докторши переплелись с пальцами тренера. Всего на секунду. Но этого было достаточно, чтобы понять — ребята крутят Шуры-Муры. Ну что и требовалось доказать, собственно. Совет да любовь.

— Тебе нужно обследоваться, Миша, — настояла Алла.

Я на миг задумался. Предложение съездить в больницу звучало отлично. Проехаться в город, посмотреть, что да как. Будет неплохо осмотреться,.

Через несколько недель смена закончится, и надо будет решать, как двигаться дальше. От мыслей, что где-то там за забором у меня вообще-то есть мать и отец, я непроизвольно поежился. Даже не хотелось представлять, что после лагеря я вернусь в родительский дом, начну ходить в школу, и родители будут целовать меня в лоб на сон грядущий. Так себе перспектива, но учитывая, что мне всего четырнадцать, и по закону я еще не способен принимать самостоятельные решения, эта перспектива не такая уж и отдаленная. Но об этом подумаю попозже.

— Откажусь, Алла Борисовна, я полностью здоров, просто на тренировке немного устал, — заверил я.

На самом деле я понятия не имел, сколько времени займет дорога туда обратно. На сколько продлится обследование? Очередь в больничке явно будет..

Можно опоздать к драке, а мы с пацанами договаривались. А пацан должен слово держать… — Роман Альбертович, я же вам говорила, что его нельзя допускать к тренировке! — тут же возмутилась медичка.

— Алла… Борисовна. Роман Альбертович тут ни при чем, я сам захотел! Честное пионерское!

Для пущей наглядности я поднялся с кровати и встал на одну ногу, разведя руки. Подсмотрел приемчик у воспитанников, в последнее время стало модно таким образом показывать, что ты в адеквате и не потрясен после пропущенного удара. Поймав на себе внимательные взгляды врача и тренера, я решил усилить произведенный эффект и коснулся носа указательным пальцем. Сам поймал себя на мысли, что координация и вестибулярка у меня хорошо развиты.

— Видите? Все в порядке, не испытываю никакого дискомфорта.

Встав обратно на обе ноги, я заметил на нашей со Шмелем тумбочке тарелку с пюре и хорошо поджаренной котлетой. Есть хотелось, я не удержался и даже облизнулся.

— Это мне?

— Я решила, что после сна ты проголодаешься, — улыбнулась Алла.

— Точно. Голоден, как волк.

Кажется, мой аппетит убедил её в моем нормальном самочувствии даже вернее, чем тест на равновесие.

— Котлета куриная, только компот прихватить забыли, — подмигнул Роман.

— Ничего, без компота обойдусь, спасибо.

Я сел обратно на кровать и взял обед на колени. Вот молодцы ребята, заботу проявили. Не откладывая дело в долгий ящик, я приступил к трапезе и отправил первую ложку с пюре в рот. Вкусно-то как, как у мамки дома в молодые годы.

— Приятного аппетита, — тренер взъерошил мне волосы и обернулся к врачихе. — Раз у мальца порядок, предлагаю далее не смущать его нашим присутствием.

Он еле заметно подмигнул девушке.

Алла коротко кивнула, но потом, прикусив губу, всё же ещё раз смерила меня взглядом.

— Если что, я на месте, Миш, и ночью там же, мало ли что. Не забывай, что сегодня тебе показан постельный режим.

— Угу, — я уплетал пюре с котлетой за обе щеки.

Роман Альбертович, сунув руки в карманы, покачивающейся походкой двинулся к выходу из палаты. Чего-чего, а самоуверенности Роману было не занимать, поэтому готов биться о заклад, что не одна только наша докторша попалась в эти амурные силки. Алла же снова внимательно взглянула на меня, и только когда я показал ей большой палец и невинно улыбнулся, она развернулась и зашагала прочь.

А, а меня на несколько секунд ложка с пюре застыла в воздухе. Явно не специально, но девушка так виляла наливными бедрами, что я даже забыл, как жевать. Но все же спустя пару секунд отвел взгляд, рановато мне на таких девок заглядываться. Я с удовольствием доел обед и даже вылизал тарелку. Готовила мама Сени просто божественно. С радостью бы добавки попросил. Молодой растущий организм, тем более на фоне нагрузок, всегда отличается прожорливостью.

Кстати о Сене, пацан оказался легок на помине и будто прочитал мои мысли. Его физиономия появилась в окне палаты.

— Миха!

— Оу, какие люди в Голливуде! — улыбнулся я толстяку. — Заходи, дорогой, гостем будешь.

Об подоконник звякнула еще одна тарелка с пюре, но сразу с тремя котлетами. Неплохо, совсем неплохо. Как раз добавочки хотел. Вот говорят: твои слова да богу в уши… мне вполне хватило ушей Сени.

Обходить здание толстяк благоразумно не стал и собрался лезть через окно.

— Мих, подстрахуй!

Я подошел к окну, подал Сене руку, а второй оперся о стену. Для подстраховки, хотя если такой здоровый конь, как Сеня, решит на меня всерьез опереться, то тут не поможет ничего. Вылечу в окно пробкой.

Но, несмотря на свои немаленькие габариты и лишний вес, Сеня довольно проворно взобрался на подоконник. Видно, что не в первый раз уже. Как таковой помощи пареньку не потребовалось. Оказавшись в палате, он довольно выдохнул.

— А почему ты сказал: какие люди в Голливуде? Это потому, что я на Алена Делона похож? Да? — ошарашил меня Сеня.

— Ты? Э… — вопрос товарища поставил меня в тупик, мягко говоря. — А кто сказал, что похож?

— Мамка, говорит, мол, ты, Сеня — вылитый Ален Делон.

Я посмотрёл на его щеки. У Сени даже уши были какие-то мясистые.

— Ясно, ну да. В смысле, похож. Немного…

— Немного?

— Вылитый.

Понятно, что сходства между мальцом и актером было как между шваброй и лампочкой, но раз уж ему мама так сказала, то пусть будет так. Это их семейное дело, не стоит мне туда лезть.— Я тебе похавать принес, думал, ты голодный, — Сеня покосился на вылизанную тарелку.

Я с готовностью кивнул.

— Да это так, на один зубок, червячка заморил, от добавки точно не откажусь. Спасибо!

Я взял котлету. Сеня задумался, забавно пошевелил ноздрями, будто пытался уловить котлетный аромат.

— Давай на лампамам?

— Ага, — я подвинул тарелку Сене, хотя был почти на все сто уверен, что толстяк успел подкрепиться у мамки.

Он сел со мной рядом на кровать, и я сразу почувствовал, как приподнялись края матраса. Следом обратил внимание, что у Сени примята рубашка и отсутствуют две верхние пуговицы. Обычно в таком возрасте это свидетельствует о том, что кто-то взял тебя за грудки…

— Лютуют хулиганы?

— Ты про что? — Сеня покосился на меня, доедая вторую котлету.

Я кинул на порванную рубашку.

— Это… — толстяк поежился. — Я им чай принёс, заварку, как они просили, думал, отвяжутся, а они заставили меня спички тягать. А где я их возьму? Мамка меня убьет, если я спички возьму, и подумает, что я курю… а они один фиг не понимают.

— Так откажись, — я приподнял бровь.

Понятно, что за отказом от шпаны не последует ничего хорошего. Но если это не сделать, то запросы таких просителей будут только нарастать снежным комом.

— Ага, легко сказать, откажись… они сказали, что меня убьют, закопают — и никто не найдет, где зарыт, — вздохнул Сеня.

М-да…. я подвинул ему остатки котлет. Доедать не стал, хоть и хотелось, но всего должно быть в меру. Спортсмен всегда должен испытывать легкое чувство голода, не только на ринге, но и в животе. Очень хорошо сочетается со спортивной злостью.

— Ты, наверное, не знаешь. У одного из них батя милиционер! — добавил Сеня.

Вон оно что, я улыбнулся кончиками губ. Предположу, что папаша-мент — у Левы, раз он чувствует себя таким безнаказанным и борзым. На самом деле все, что называется, по классике. Обычно моральные уроды рождаются именно в благополучных семьях, причем куда чаще, чем в неблагополучных. Оттуда, наоборот, зачастую выходят честные и справедливые ребята, не все, конечно, но не суть. А причина такого поведения проста, как божий день — чуть что, и всегда можно либо за папину спину спрятаться, либо маминой юбкой прикрыться.

Такая вот синусоида поколений.

— Слуш, Сень, у меня к тебе предложение.

— Какое? — Сеня взглянул на меня, потом на недоеденную мной котлету, и, поняв, что я не буду ее доедать, отправил в рот.

— Тебе не надоело, что с тобой вот так обращаются? Ходишь тише воды ниже травы. А тебе ведь в лагере до конца смены жить.

Он шумно вздохнул. Кажется, даже для него котлета резко перестала быть вкусной, когда он представил всю череду вот таких дней.

— Надоело. Но что я могу сделать, если они меня собираются закопать! — искренне возмутился толстяк.

— Ну, допустим, забрать лопату и дать по башке разок? Давай, может, дадим им по башке?

Я понимал, что, если хочешь обломать рога гоп-компании, надо обзавестись союзниками. И Сеня, в котором было под килограмм девяносто веса, выглядел очевидным кандидатом.

— Ты чё, Миха! Давно в травмпункте не был? Как мы это сделаем? — воскликнул Сеня с таким видом, будто я сказал несусветную чушь. — Ну ты точно головой серьезно вдаренный…

— Я не о том. Тебя можно сломать, меня и любого другого. Любого, ты понял? — я выразительно посмотрел на Сеню, тот помотал головой, и я добавил с ударением. — Любого как и Леву, если делать это по отдельности.

Сеня крепко задумался, заерзал на кровати.

— Я это, никого ломать не собираюсь, — пробурчал он.

— Без шуток, ты на себя посмотри, — продолжил я. — Стоит тебе неудачно повернуться, и того же Шпалу ты раздавишь как муху. Ну сколько в нем килограммов, шестьдесят? Я пихнул его локтем в бок, подзадоривая. Давай же, Авсентий батькович!

— Не-е, он боксер, как даст в носяру! — смутился Сеня. — Да и мама мне не разрешает драться. И я боли боюсь. Понимаешь?

— Ну а мы маме не будем говорить, — я по-заговорщицки улыбнулся. — А в носяру ты и без того получишь.

Сеня по новой задумался, принялся снова шевелить носом, как будто собирался чихнуть. Убедить пацана в том, что он реально способен дать отпор местной шпане, оказалось задачкой не из простых.

Что-то такое я и предполагал, как говорится, у страха глаза велики. И изменить мнение Сени с первого раза не удастся. Поэтому додавливать я не стал, а пошёл другим путём.

— В общем, сегодня у меня после отбоя важный, так сказать, разговор с Львом. Приходи поглядеть, до чего договоримся.

— Махаться будете? А Тамара не накажет? — Сеня нахмурился.

— А ей мы тоже не скажем, — я снова подмигнул ему. — Правда, приходи, посмотришь.

— Э-э… — толстяку явно не нравился наш разговор, и он искал возможность его закруглить. — Блин, Мих, забыл — мне пора, мама просила заглянуть…

Я протянул ему руку.

— Так что, один за всех и все за одного? Будем как мушкетёры.

Сеня посмотрел на руку, но жать не стал, попятился к окну. Мушкетёр из него был так себе.

— Тарелки прихвати, а? Не в службу, а в дружбу.

Я сунул ему грязную посуду. Он взял ношу и выскочил из палаты так же, как заходил — через окно. Все-таки, при всем его лишнем весе, физические задатки у пацана были неплохие.

Вот только труслив. Надо его к себе поближе подтянуть. Ладно… Захочет жизнь изменить, и сам придет. Хотя шахматисту шкету сложно довериться, это тоже надо учитывать.

Я пожал плечами и зевнул, прогоняя остатки сна. После обеда наступал тихий час. Но поскольку я уже выспался, терять время не буду. Я поднялся с кровати, заправил ее так, чтобы у интересующихся сложилось впечатление, что я сплю, с головой накрывшись одеялом. Конечно, уловка вряд ли сработает, пацаны сейчас придут с обеда и быстро догадаются, но вот притупить бдительность Томы — хватит.

Закончив, я потопал к окну, которое, как выяснилось, отлично выполняло функции запасного выхода.

Сеню я позвал не просто так. Стоило собрать вокруг себя ребят и закрыть те недопонимания, что возникли в первый день, чтобы больше на это не отвлекаться. Я по-прежнему не горел желанием участвовать в подростковых разборках, а значит, чем быстрее разрешу вопрос, тем лучше.

Другой вопрос, кто пойдет в «дартаньяны» к слабаку, которому противостоят самые крутые пацаны лагеря из секции единоборств. Хотя нет, кто пойдет, и так понятно — такие же неудачники, как я сам. Но их надо для начала убедить.

Убеждать мне придется сегодня вечером, после отбоя. Там на разборках ударить в грязь лицом категорически нельзя. Кстати, другая положительная сторона тут в том, что мне представится отличный шанс стряхнуть ржавчину. И заодно вот этими кулаками заставить себя уважать… я сжал кулаки и приподняв их к груди, осмотрел. Запястье тонкое, сами кулаки — размера средненького, пальцы длинные, как у пианиста. Вспомнилась песенка:

Да у тебя же мама педагог!

Да у тебя же папа пианист!

Да у тебя же всё наоборот!

Какой ты на фиг танкист!

Замени танкиста на боксера, и выйдет просто-таки про меня песенка. Ну ничего, не беда… да? А вот и узнаем.

Как говорится, размер — это не главное. Известно, что при меньшей площади удара сам удар выходит на порядок чувствительнее. Простая физика, меньше площадь соприкосновения — выше урон. Другой вопрос, что такие ручки-веточки, если в удар вложиться, можно запросто сломать.

Я нанес пару ударов по воздуху и только укрепился во мнении, что, несмотря на мои былые спортивные регалии, придется ой как непросто. Да, из куска глины можно вылепить симпатичный горшок, а та же гусеница со временем превращается в бабочку… но работы здесь непочатый край, и я в самом начале пути.

Правда и то, что хороший большой боксер всегда побьет маленького бойца. И в форме и кондициях Левы с ребятами сомневаться не приходилось. Они тренированные, постоянно спаррингуют и выступают. Я же не просто заржавел (хотя по прошлой-то жизни поддерживал форму), но и растренирован. Но, в отличие от пацанов с разрядами юношескими, мое понимание зиждется на опыте мастера спорта с двумя сотнями боев по любителям. В общем, вся надежда на то, что опыт не пропьешь. И вообще надежда умирает последней…

Утренняя тренировка отчетливо показала мою околонулевую физическую готовность и. Осталось выяснить, как обстоят дела по части рефлексов и скорости. И насколько заготовка в виде нынешнего тела подойдет для моих далеко идущих планов. Допустим, в теперешнем состоянии я не выдержу на ринге и раунда. Однако если рефлексы и скорость на месте, этого раунда в принципе не понадобится. Отсюда главный вопрос на повестке дня — хватит ли мне сил свалить Леву разовым ударом?

С таким вопросом я решил заглянуть в боксерский зал. Тело нужно «обкатать». Привязать свои рефлексы к нему. Сейчас шел обед, а за ним начнется тихий час. Это значит, что у меня есть время для полноценного тест-драйва организма.

Я предположил, что тренера там не будет, а если будет… попрошусь на мешках поработать. Вдруг пустит?

Сказано — сделано.

Как настоящий белорусский партизан, я вышел из корпуса. Приметил, что школьники возвращаются из столовой. Тамара, как обычно, взяла инициативу в свои руки и самолично повела ребят на тихий час. Девчонки, видимо, по её соображениям, в сопровождении не нуждались, а вот за парнями старшая пионервожатая решила присмотреть.

Спорить с ней никто не стал, остальные тренера пошли к своему корпусу, тоже перевести дыхание после насыщенного начала дня. Среди них — тренер по боксу. Отлично, значит, на какое-то время зал в моем полном распоряжении.

Прислонившись спиной к стене корпуса, я дождался, пока пионеры зайдут внутрь. И короткими перебежками добрался к клумбе, где в первый раз встретился со стариком. Возле нее располагалось небольшое кирпичное здание зала — как по заказу, с открытыми нараспашку окнами.

Но все было слишком просто, а закон равновесия как раз заключается в том, что простое нужно чуточку усложнить.

Тамара вышла из корпуса, вытащила из кармана красную повязку дежурного, важно надела на себя и начала обход лагеря. Как назло, она двинулась сразу к клумбе у боксерского зала. Как будто медом намазано!

Блин! Сейчас засечёт!

Я огляделся, соображая, куда спрятаться. Такое впечатление, что у старшей пионервожатой нюх на нарушителей распорядка.

Тома угрожающе приближалась к боксерскому залу, и единственное, что пришло мне в голову — прыгнуть в клумбу. Да простит меня тренер… я благополучно перемахнул через низенький заборчик и затаился среди цветов. Для верности прикрылся клеенкой, защищавшей рассаду.

Тома, гордо поправляя повязку дежурного на плече, шла неспешным шагом и напевала песню.

— Заботится сердце, сердце волнуется, почтовый пакуется груз. Мой адрес — не дом и не улица…

Говорят, что талантливый человек талантлив во всем. У Тамары был приятный голос, но, подойдя к клумбе, она перестала петь и остановилась. Я, спрятавшись среди роз, замер и затаил дыхание. Увидит — будет крышка. И вместо зала придется выслушивать зачитываемые нотации. Но Тома лишь нагнулась к цветам, сделала вдох, и я впервые увидел на ее лице улыбку. При всей строгости это была самая обыкновенная девчонка, которую мог обрадовать такой пустяк, как вид и запах цветов.

Понюхав розы, старшая пионервожатая выпрямилась и пошла дальше.

— Мой адрес — не дом и не улица, мой адрес — Советский Союз! — послышался удаляющийся напев.

Пронесло. Я для порядка полежал в клумбе еще несколько минут. Потом осторожно вылез из-под клеенки и озадаченно осмотрел примятые саженцы… нехорошо получилось. Половина рассады выглядела так, будто тут самый настоящий сумоист приземлился. Садовод из меня так себе, дачи и той не было отродясь, но ошибки всегда надо исправлять. Я приметил лейку и полил цветы. Авось, поможет… Поскреб затылок, наблюдая, как вода жадно впитывается в разрыхленный чернозем. Не уверен, что поможет, но я, по крайней мере, старался.

Закончив, вылез из клумбы, отряхиваясь. Подошел к открытому окну и, встав на цыпочки, заглянул внутрь. По меркам семидесятых зал оказался хорошо оснащен. Дощатый пол недавно выкрашен в коричневый цвет. Стены покрыты краской темно-зеленого цвета до уровня человеческого роста, выше — побелены. У дальней стены, подвешенные на цепь, болтались несколько классических боксерских груш и мешков, все разной жесткости, формы и веса. Имелась скоростная груша и парочка настенных подушек. В центре зала стоял ринг, а в отдельной комнатке, рядом с кабинетом тренера, я приметил старые добрые советские тренажеры. На одной из стен висели большие зеркала, в которые можно было увидеть себя в полный рост. То что надо. Зал пустовал.

Тома могла в любой момент вернуться, поэтому я не стал долго размышлять. Подпрыгнул, уцепился за подоконник и оказался внутри. Зал был совершенно новый, и запах стоял соответствующий — дерева и краски. Я остановился и с удовольствием вдохнул, почти как вожатая над палисадником. Ух! Запахи новенького спортивного зала. Совсем как в молодости. Прежде чем начинать хозяйничать, я заглянул в раздевалку.

Никого.

В тренерскую тоже заглянул, чуть приоткрыв дверь. Тренер толком не успел обжиться, но на столе лежали какие-то грамоты, а в углу комнаты стояли кубки. Все это принадлежало юным воспитанникам и скоро будет висеть на стене. Я даже приметил несколько фоток с соревнований, а рассмотрев их, приподнял бровь, узнав знакомую рожу Левы. Талантливый, выходит, паршивец, раз удостоился…

Кстати, помимо прочего на столе стояла пепельница с окурками. В семидесятых курение было обыденностью и нормой. Курили поголовно все, даже включая некотрых спортсменов высокого уровня и тренеров. И то ли табак был чище, то ли еще в чем секрет, но спортсмены, смолившие по полпачке за день, добивались результатов, не выплевывая легкие. Сам такой был, пробовал, баловался и при этом успешно выступал. Другое дело, что без «соски» в зубах результаты были бы точно более высоки.

Ну да ладно. Время дорого, не будем транжирить.

В небольшом шкафчике хранились боксерские перчатки. Они мне и были нужны, чтобы начать. Я открыл дверцы, выбрал подходящие по размеру, надел. В свое время о такие вот перчатки было сломано много копий. Недостатков действительно у них хоть отбавляй. Это короткая манжета, не фиксирующая сустав. Сколько раз при плотном ударе у меня вылетала кисть — не перечесть. Или вот проблемы с набивкой, которая жила своей жизнью. Потому часто такие боксерские перчатки менялись именно что «как перчатки», и после всего нескольких тренировок могли прийти в полную негодность.

Мне повезло, перчатки были совершенно новые. Я сжал и разжал кулаки, ощущая приятное чувство предвкушения и одновременно нахлынувшей ностальгии. Плохонькие они или нет, но именно в таких перчатках я успешно выступал на протяжении многих лет. И, положа руку на сердце, даже не задумывался тогда о каких-то недостатках.

Правда, сейчас я не выглядел грозным бойцом. Увидев собственное отражение в зеркале, я улыбнулся этому немного нескладному пареньку. Действительно похож на обыкновенного шахматиста. Уши, руки-спички и экипировка.

Поехали, однако.

Я ударил перчатками друг о друга и подошел к мешку. Потрогал, проверил на жесткость, чтобы не дай бог не выбить кисть первым же ударом. Изобразил несколько ударов по воздуху и завершил довольно хлестким ударом сбоку, теоретически — в область печени. Вот так, давай. Кивнув всё тому же отражению, отошел на пару шагов и влупил двойку правый-левый. Снаряд даже не шелохнулся, а на его поверхности толком не осталось вмятин после удара. Сжал зубы. Ничего, Москва не сразу строилась. Я повторил комбинацию еще несколько раз и, наконец, почувствовав тело, повернул при ударе корпус.

БАМ!

Ну вот! Вмятина осталась, небольшая, но все же. Удар заставил грушу заметно раскачиваться. И… пока стоял да ухмылялся, на возвратном движении получил мешком в голову. И едва не оказался на полу.

Вот тебе и ошибка новичка!

Я попрыгал на челноке у мешка, в целом получалось лучше, чем можно рассчитывать. В следующие разы уклонился от мешка-маятника, и получилось тоже неплохо.

Колотить снаряды — занятие крайне полезное, это аэробная нагрузка, укрепление суставов и хрящей. Но за одну тренировку далеко не уйдешь, тут нужна системность с периодичностью.

Зато подготовить Леве сюрприз от юного шахматиста я уже вполне себе могу. Правда, это надо отработать на другом снаряде… я покосился на скоростную грушу. Поскольку у меня вся надежда на разовый удар (больше мне никто не даст), то будет неплохо приловчиться его бить. И попадать — не по здоровенному бревну, а в небольшой снаряд. А ещё серийность работы рук, ну и тайминг… то есть, время нанесения удара.

Опять же, за два часа удар не поставишь при всем желании, но особенности организма в этом теле почувствовать можно.

Я подошел к снаряду, стукнул по нему, и груша болтанулась, дважды ударившись о перегородку. Быстрая, зараза… но секрет работы на снаряде я хорошо знал, и даже последние годы легко работал по нему чуть ли не с закрытыми глазами. Тут все просто — работать надо без резких движений, без рывков и не вкладываясь в удар. Поймаешь ритм, при котором мешок трижды ударяется о перегородке, и дело в шляпе. На четвертый отскок надо бить удар.

Попробуем.

Я поднял руки, стукнул по снаряду, и мешочек лихорадочно забился на какой-то просто бешеной скорости. Легко сказать, а трудно сделать. Я дождался четвертого отскока и подключил вторую руку. Вышло скверно. Удар пришелся не по центру, перчатка зацепила край, и мешок, дернувшись последний раз, издевательски замер.

Б-блин… ну первый блин — он всегда комом.

Я предпринял новую попытку, легонько стукнув по мешку боковой частью перчатки.

Неудачно. Да чтоб тебя!

Я стиснул зубы, сосредоточился и предпринял новую попытку, затем еще и еще. По лбу заструился пот. Давай, родной… примерно с седьмого раза мне удалось подхватить темп и попасть по мешочку второй рукой.

Мешок начал в одном темпе отскакивать от перегородки, я добавил силу и немного скорости. Начало получаться, иногда удар смазывался, мешок останавливался, но я снова и снова подхватывал его. Теперь я знал ещё один секрет — я был левшой. Ух ты! Для бокса это неплохо!

Ударив раз пятьдесят, я отшагнул. Подхватил мешок на отскоке на вытянутой правой и вложился левым, с поворотом корпуса.

Промазал.

Что и требовалось доказать — мазать тем самым разовым ударом, который предназначался для подбородка Левы, я не имел права. Если не хотел проиграть в поединке. Именно этот удар следовало подготовить на скоростном мешке. Сложно, но можно, за неимением тренера, готового держать лапы, уж точно.

Я встряхнул руки, чувствуя, как начал ныть плечевой сустав.

Передохнув, я подшагнул, выбросил джеб и с минуту подержал ритм левой, на вытянутой руке. Так работать было куда сложнее. Но навык будто сам вспомнился, потому времени на адаптацию ушло куда меньше.

Левый-левый-левый, я подловил момент и резко подключил вторую руку, навстречу скоростному мешку, хорошо уложившись. Комбинация сработала, удар пришелся ровно в цель. Сделав паузу, подключил ноги, запрыгал и повторил комбинацию.

Отлично! Так его!

Ровно в цель.

боксе количество левшей достигает чуть ли не четверти. Более того, большая часть спортсменов использует в бою обе руки. Среди моих воспитанников таких вовсе было подавляющее большинство. Никогда не привязываю пацанов к той или иной стойке. И теперь вот не собирался делать это сам. Поэтому встал в стойку правши и начал работать на джебе левой рукой. Получалось хуже, чем левосторонний, но раз из четырех я все-таки попал.

Дистанцию старался держать побольше, бить Леву придется издалека.

Я понимал, что со стороны наверняка смотрюсь коряво и неумело, оттачивать движения только предстоит. Но кое-что уже точно было иначе — я глянул в зеркало и подмигнул тощему пацану. Тренировка приносила колоссальную пользу и возвращала уверенность в собственных силах.

Когда я в очередной раз закончил комбинацию прямым с рабочей руки, за спиной послышался сухой кашель.

— Шахматист, ты что ли?

Скоростной мешок остановился, я обернулся и увидел, что двери в зал открыты, а в проходе стоит тренер, опершись о дверной косяк и скрестив руки. Как он вошел, я не услышал, но судя по позе — он давно за мной наблюдал.

— Здрасьте.

— Решил цветочки пополивать?

Понятно, таки увидел, что я растоптал саженцы…

— Извините, случайно наступил. Они же вырастут?

— Да нечего извиняться, пацан. Я сам тебя пригласил, но не думал, что так скоро придешь.

Тренер оттолкнулся от проема и подошел ко мне.

— Раньше на скоростной груше приходилось работать?

— Не-а, я ж шахматист, — заверил я, утирая пот со лба.

Тренер кивнул.

— Встань в правостороннюю стойку.

Я послушался.

— Вот смотри. Когда стоишь в правосторонней стойке, чуть выше поднимай руку. У тебя не получается, потому что правая висит, на удар затрачивается больше времени, и ты не можешь поймать ритм.

Он поправил мой кулак, наглядно показывая, что имеет в виду.

— Ну-ка, сейчас попробуй.

Я повторил комбинацию, и на этот раз удар пришелся в цель, причем с запасом. Я хоть и был тренером, но увы, не мог видеть собственную работу со стороны, вот и выходили такие школьные ошибки. Поэтому подсказку с удовольствием принял.

— Может, в зал лучше придете, раз так неймётся? — тренер похлопал меня по плечу.

— В зал? Э…

Как говорится, я понял, что он понял. В смысле, догадался, с чего это я торчу здесь. Не меняя спокойного тона, он пояснил:

— Вы же с ребятами собрались морды друг другу бить. Будет лучше, если вы сделаете это здесь, в перчатках и по правилам.

Идти в несознанку я не стал.

— Не думаю. Это вообще-то принципиальный момент, — прямо сказал я.

Тренер только пожал плечами. Само по себе его предложение было неплохим. Я сам так решал конфликты между воспитанниками. В том числе, последний… но сейчас точно нет. Никакого зала. На улице нет ринга, и мне будет гораздо проще выбить Леву из привычной среды.

— Все с вами ясно. Перчатки хоть наденете?

— Если вы дадите, не откажусь. У меня из инвентаря только шахматная доска, — улыбнулся я.

— Дам, вот эти и забирай, только с возвратом. И еще, — он заглянул в тренерскую и через минутку вышел оттуда с новенькой капой в руках.

— Возьми, шахматист, пригодится.

Я принял капу с благодарностью.

— А вообще, Миш, ты хоть парень духовитый, но береги голову смолоду. Пацаны вряд ли туда придут, чтобы тебя пожалеть. Так?

В палате я оказался за пятнадцать минут окончания тихого часа. На цыпочках прокрался к своей кровати, там обнаружил, что мое отсутствие осталось незамеченным. По крайней мере, постель была ровно в том виде, в котором я ее оставил, никто её не разворошил, ну, тем лучше — не придется оправдываться. Хотя легенду на такой случай я благоразумно припас.

На удивление, ребята все спали, скорее всего, вымотались в первый полноценный день. Ну или, в отличие от отдыхающих в обычном лагере, прекрасно знали, что поспать между спортивными «подвигами» никогда не помешает.

Я сбросил с себя одежду, нырнул под одеяло. Теперь сделаю вид, что все это время проспал вместе с остальными, хотя сна, естественно, ни в одном глазу. Положа руку на сердце, у меня ощущался легкий мандраж перед предстоящими событиями. Тело охотно передавало «привет» и еще не было должным образом настроено. Но, как говорится, что для русского хорошо, то для марсианина смерть. Мандраж являлся важной составной частью психологической подготовки боксера. Сумеешь сделать мандраж, в основе которого стоит страх, своим союзником — и половина дела считай сделана.

Я улегся на кровать, повернулся на бок, но не успел закрыть глаза — с соседней кровати, точно также лежа на боку, на меня смотрел Шмель.

Вот ведь шпион!

— Миха, где тебя хрен носит? — зашептал он.

Не скажу, что я не доверял Шмелю, но пускаться в пространные объяснения (которые обязательно последуют, если хоть упомяну, что ходил в зал) желания не было. Поэтому я озвучил заготовленную на такой случай фразу.

— Ты чего не спишь? Живот скрутило.

Шмель переварил информацию и выпучил глаза.

— Ого, полтора часа?

— Что-то вроде того.

Я дал понять, что не настроен попусту чесать языком. Но Шмель не собирался отступать просто так…

— Ты черную руку видел?

— Кого? — буркнул я раздраженно.

— Видел, значит… — Шмель затаил дыхание и натянул по самые уши одеяло. — Пацаны говорят, что ночью она приходила и забрала мой апельсин.

Ясно. Видимо, кто-то сожрал апельсин и свалил все на мифическую черную руку. Что за черная рука, я хорошо помнил, этот персонаж был одним из самых запоминающихся среди страшилок в пионерских лагерях. Хотя в моем настоящем детстве ее называли «красной». Обычно черная (ну или красная) рука жила под кроватью, и ничего хорошего от нее не стоило ждать.

— Так ты ее видел, Мих?

— Неа, именно с ней как-то увидеться не довелось.

— А кого видел? — не отлипал Шмель.

— Матерящегося ежика.

Я решил пошутить, определенно давая понять, что не верю в сказки. Но, видимо, упустил, что имею дело с четырнадцатилетним пацаном.

— Серьезно⁈ — Шмель чуть с кровати не вскочил, последовало утверждение с выводом: — Я знал, что он существует! А если существует ежик, то, значит, и черная рука тоже есть.

— Железная логика, Дим.

— Блин, а скажешь пацанам вечером?

— Обязательно.

Не знаю, продолжил бы Шмель доставать меня, но оставшиеся до подъема пятнадцать минут прошли. Ну или старшая пионервожатая решила поднять нас чуточку раньше. Из коридора послышались приближающиеся шаги. Тамара и здесь подошла с выдумкой, поэтому, когда она застыла в дверях, я увидел в ее руках настоящий пионерский горн. Он сверкал в ее руках. Старшая пионервожатая поднесла инструмент к губам и хорошенько в него дунула.

— Дети, подьем!

Получилось эффективно. Все, кто спал (а большая часть уже ворочалась, просыпаясь) повскакивали с кроватей и, усевшись на краю матрасов, начали растирать сонные глаза, зевая во весь рот.

— Вот опять нам горн поет! Сладкий чай в столовой ждёт, — пропела Тамара. — После чаепития мы будем писать письма родителям! Нужно сообщить им, как вы тут устроились.

Я тоже поднялся, по новой оделся, и мы змейкой потянулись к выходу. Вообще, приходилось привыкать к здешнему распорядку. С годами спортивный график у меня отошел на второй план, хотя есть и пить я старался по расписанию. Но вот от того, что я не могу в любой момент поставить чайник и выпить растворимого кофе без сахара, я ощущал пока некоторый дискомфорт. Вообще довольно тяжело без некоторых привычных вещей. Тот же кофе я пил чуть ли не литрами. С другой стороны, может, оно и к лучшему, что сейчас мне такие вредные излишества недоступны.

Через пару минут отряды уже стояли у корпуса, продолжая зевать и продирать глаза. Тамара с довольным видом смерила нас взглядом и скомандовала идти в столовую. Кстати, в столовую-то мне и было нужно кровь из носу попасть.

На столах уже стояли стаканы с чаем, заботливо приготовленные нашими дежурными, у которых, похоже, не было тихого часа. Помогал дежурным Сеня, которого, видимо, просто не удалось уложить спать. Скорее всего, толстяк договорился с мамой, что взамен сна поможет в столовой. На меня он демонстративно не смотрел, хотя я махнул ему рукой. Похоже, что до сих пор был в не в восторге от моего предложения объединиться в отряд «сопротивления».

По сравнению с завтраком (обед я, по понятным причинам, не застал) рассадка происходила почти в полной тишине. Все-таки требовалось некоторое время на то, чтобы проснуться. Возвращению в тонус отлично способствовало овсяное печенье, которое полагалось к чаю.

Шмель на этот раз сел за другой столик, оставив меня в гордом одиночестве. Судя по его энергичной жестикуляции и косым взглядам на меня, он решил поделиться своими наблюдениями о Черной Руке и матерящемся ежике.

Я взял граненый стакан с теплым чаем, сделал глоток. Сахара сюда было вбухано столько, что, как говорится, «жопа слипнется». Но на вкус чай оказался очень даже ничего. Печенье было малость подсохшее и хрустело на зубах, но съел я его не без удовольствия. Все-таки вкус в советские времена был совсем другой. Никто не вбухивал в еду химию тоннами. Хотя есть мнение, что вкусовые рецепторы с возрастом немного атрофируются. Потому нам и кажется, что в детстве мороженое слаще было. Не знаю… Но мне в местной столовке все нравилось.

Я заметил, что косился теперь на меня не только Шмель. Я ловил на себе взгляды других ребят. Ничего удивительного, после утреннего инцидента с Маратом я стал главным предметом обсуждения мальчишек. Теперь все дружно гадали — какой будет расплата и когда она последует. Не исключаю, что Лева с пацанами уже успели пустить слух, что выяснение отношений назначено на вечер. И на меня, как на хромую лошадь, никто не ставил. Впрочем, понять их тоже можно.

Перекус надолго не затянулся, Тамара с важным видом сообщила, чем мы займемся дальше:

— Поиграем мы с друзьями и письмо напишем маме.

Я незаметно отбился от своего отряда и, убедившись, что Тамара на меня не смотрит, подошел к Сене, тот ка как раз начал убирать стаканы со столов. Писать письмо маме ему было без надобности — вон она, за линией раздачи мелькает.

— Дело есть, — серьезно сообщил я.

Сеня вздрогнул, обернулся и внимательно посмотрел на меня, будто ожидая подвоха.

— Ниче я не буду есть, — ответил он, видимо, уже попадавшийся на старый прикол.

— Я не про то, — сунув руку в карман, я достал капу, полученную от тренера, и показал толстяку.

— Это че?

— Капа.

— Э… — протянул Сеня, снова не поняв, что за резинку я держу в руке.

Да, от бокса пацан был максимально далек. Пришлось объяснить, для чего капа предназначена.

— А-а, всё-таки боишься, что Лев тебе зубы выбьет? — усмехнулся Сеня. — Че-то мне кажется, что твоя резинка тут не поможет…

Я нахмурился, намекая ему, чтобы не идиотничал, подколов и шепотков мне и так хватает, и тот недовольно добавил:

— Так а от меня чего надо?

— Капу-то нужно сварить.

— Ну и дела. Вот это кулинария.

Он всё ещё смотрел на меня со страхом и недоверием, во взгляде чётко читалось желание, чтобы я поскорее ушёл.

Если поможешь, дам тебе апельсин, идет?

Я прихватил с собой апельсин, без дела лежавший в тумбочке… По меркам пионерлагеря апельсин был настоящим сокровищем. Но поскольку на апельсин в любой момент могла позариться чья-то вполне конкретная «черная рука», я решил использовать актив, пока он не обесценился.

Сеня покосился на апельсин, сглотнул и облизал губы, видимо, предвкушая как это будет вкусно. Но быстро не сдался. Руку к апельсину не потянул.

— Как ее варят? — серьезно спросил он. — Ингредиенты, что ли, нужны?

Я объяснил несложную технологию. Сеня задумался.

— Ладно, мамка поставила варить на вечер компот. Пока не видит, я там твою капу сварю, гони апельсин.

Вот теперь он протянул руку, но я убрал свою.

— Утром стулья, вечером деньги, — улыбнулся я.

— Вообще-то, наоборот! — возмутился Сеня.

— Ничего не знаю, апельсин мой, условия тоже мои.

— Ладно… — Сеня огляделся. — За мной!

Мы проскользнули в святая святых столовой — кухню. Сеня вел себя крайне осторожно и делал все, чтобы остаться незамеченным. Из него определенно получился бы хороший Джеймс Бонд. Решительно взяв меня за руку, толстяк провел меня к плите, где стояла алюминиевая кастрюля необъятных размеров с непонятными буквами и цифрами на боку нарисованными тяп-ляп рыжей краской. И сейчас она медленно закипала.

— Подходит? Можешь сварить здесь, — буркнул он. — Только быстро, мама за картошкой пошла, скоро вернется. Тебе пару минут хватит?

— Вполне, — подтвердил я.

Вода не успела вскипеть, то самое, что мне и нужно.

— Кран где? — уточнил я.

— Зачем ещё? — Сеня с каждой секундой нервничал всё больше.

Он озирался так часто, что я заподозрил, что на две минуты его и не хватит — голова отвалится.

— Капу остудить.

— Вон там, быстрее только, блин, говорю же — матушка меня убьет!

— Не мельтеши, а стакан есть?

— С ума сошёл! В мойке, а там дежурные! — Сенькин шёпот уже с перепуга превратился в сип.

Ясно… я решил не заморачиваться. Опущу капу прямо в кастрюлю. Ну а чего, резина новая, никто и никуда ее не засовывал, поэтому компоту не повредит. Тем более, что Сенина тревога начала уже напрягать.

Сказано — сделано.

Я вытащил капу и подчеркнуто аккуратно сунул в горячую воду. Держать ее там следовало не дольше тридцати секунд, чтобы не испортить. А половины минуты будет вполне достаточно, чтобы резина как следует размякла. Засекши время, я вооружился половником, чтобы с его помощью вытаскивать капу обратно.

В нос ударил запах апельсина. Сеня не стал откладывать дело в долгий ящик и решил фрукт прямо сейчас слопать.

— Открывай холодную воду, — скомандовал я я, когда пришло время капу доставать.

Сеня молча сходил к крану, воду открыл. А я, ловко вытащив капу половником, бросился ее под эту самую воду подставлять. Через пять секунд закрыл кран. Ну все, управился. Взяв капу, я вставил ее в рот, аккуратно прижал пальцами. Зафиксировал. Не скажу, что она встала как влитая, по первой у меня даже появился рвотный рефлекс, но это дело исправимое. Достаточно подрезать у нее кончики.

Сеня наблюдал за моими манипуляциями с любопытством.

Мы почти закончили, когда с другой стороны кухни раздались шаги и оханья. Видимо, мать паренька несла картошку.

— Валим, Миха! А то меня матушка накажет!

Сеня потянул меня за руку. Мы побежали к выходу, но на пути случилось непоправимое. Сеня наступил на шкурку от апельсина, им же самим брошенную. Ну и начал размахивать руками. Я понял, что сейчас пацан распластается по полу, и решил его подстраховать.

Не помогло. Если бегемот падает, то его уже ничто не остановит.

Через секунду мы оба оказались на полу, а падая, Сеня задел кастрюлю с кипятком для компота. Та благополучно грохнулась, хорошо ещё, что не нам на головы. И кипяток волной разлился по полу, чудом нас не ошпарив.

Падая, кастрюля зацепила тарелку с сухофруктами. Тарелка разбилась, а сухофрукты разлетелись по полу, угодив в разлитую воду. Вот такой вот вышел компот.

— Бли-и-и-ин… мне крышка… — обреченно выдавил Сеня, потирая отшибленный зад.

Вообще, имей я в иные вводные, а не тело школьника, то остался бы да помог матери Сени ликвидировать всё это безобразие. Но обстоятельства складывались иначе… за такую инициативу мне попросту прилетит, а возможно, даже выгонят из лагеря. Мамка у Сени, видать, была крайне строгая. Вот тебе и сварил капу на свою голову, буквально.

Поэтому сопротивляться Сене, который тащил меня из кухни прочь, я не стал. Только оглянулся напоследок на устроенный кавардак. Осколки, яблоки, изюм, вода — и кастрюля на боку посреди всего этого. Приношу извинения поварихе заочно и в мысленной форме. Надеюсь, пацаны-дежурные помогут ей прибраться.

Мы выбежали из кухни, а затем и из столовки, остановились за углом.

— Фух, — выдохнул Сеня. — Пронесло!

Он сделал ещё два очень тихих шага и заглянул в кухонное окно, тут же присвистнув.

— Чего там?

— Матушка, похоже, здорово злая.

Я заглянуть через окно не мог при всем желании — роста не хватало.

Сеня перевел взгляд на меня.

— Это все ты со своим апельсином виноват, — обиженно заявил он. — Не знаю, где мама теперь будет брать сухофрукты для компота.

Допустим, что не я перевернул кастрюлю и не я бросал апельсиновую шкурку прямо на пол. Но Сеня прав, если бы я его не подбил, то ничего бы и не было. А за свои поступки всегда надо отвечать. В конце концов, кто из нас взрослый мужик — я или он?

— Газве, — прокартавил я, забыв вытащить капу. — Тьфу. Говорю, разве у твоей мамки нет запасов в кладовой?

— Нет… — вздохнул Сеня и погрустнел ещё больше. — Как думаешь, ее теперь уволят?

Уволить не уволят, но если сухофруктов больше нет, то вышло вдвойне нехорошо. Выходит, я из-за своей капы подставил женщину. Что ж, раз накосячил, то надо исправлять. Не сегодня, правда, сегодня и так дел выше крыши. А вот завтра можно подумать на этот счет.

— Когда ей компот нужен? Не в курсе? — уточнил я, засовывая капу в карман.

— Сегодня на обед был уже компот, теперь, наверное, завтра, в смысле, на обед, — Сеня пожал плечами.

Ну раз на завтра, то у меня еще есть время выкрутиться.

— Давай так, бандит. Я что нибудь придумаю.

— Да что ты придумаешь?.. — Толстяк махнул рукой.

Теперь я пожал плечами:

— Запомни, безвыходных ситуаций не бывает.

— Так Мюнхаузен говорил, но он был большой врун…

— Я не барон и я не врун. Не ной. Что-нибудь придумаю…

На этом разошлись. Удрученный Сеня развернулся и зашагал прочь. У меня было расписание, и просто так шарахаться по лагерю нельзя. Не исключаю, что Тамара уже обнаружила мое отсутствие, хотя прошло-то всего минут десять.

Я двинулся к беседкам. Беседок было несколько, все крытые, с длинными деревянными скамьями и такими же длинными столиками. В каждой беседке помещался один отряд. Все отряды, кроме легкоатлетов, были на своих местах. Нас же, как самый большой отряд, Тамара только рассаживала. Так что я вовремя.

— Так, семь, восемь, — она считала воспитанников по головам. — А где наш Михаил?

— Вот он, — сообщил я из-за спины старшей пионервожатой.

Тамара резво развернулась и поймала меня взглядом:

— Садись давай!

Я присел, снова оказавшись рядом со Шмелем. Похоже, он меня ждал. Стоило мне присесть, как Дима затараторил.

— Короче, сказал пацанам, что ты вечером нам страшную историю расскажешь.

— С чего бы вдруг? — я спешно пристраивал капу в карман, чтобы не выпала, и немного отвлёкся.

На столе лежали вырванные из тетради листки в клетку и карандаши. Некоторые уже вовсю строчили письма родителям.

— Ну так ты ежа-матерщинника видел! А Васек, — Шмель кивнул на пухлого паренька в конце стола, тот, высунув язык, старательно выводил каракули, — сказал, что однажды вызывал пиковую даму. Прикинь!

— Ясно. Разберемся. Тебе что сказано? Писать? Так вот пиши, — я похлопал по листку бумаги ладонью. — Как день прошёл, да что на обед давали.

Шмель начал писать, а я посмотрел на свой лист. Я-то писать никому не собирался. Что писать? Как я приехал? Может, в следующий раз и напишу… Хотя тут дело такое, я знать не знаю, какой у Миши почерк. Что если он будет другой?

Поразмыслив, я остался сидеть, не притрагиваясь к листку.

— Тамара Ипполитовна, а можно в туалет?

Руку поднял паренек, сидевший слева от Шмеля.

— Потерпеть не можешь? — поморщившись, выдала она.

— Неа.

— Давай, одна нога там, другая здесь.

Паренек выбежал из беседки и вприпрыжку, походкой кузнечика, припустил в сторону туалета. Ребята закончили свои письма, сложили в конверты, запечатали, облизав клейкую полоску, и Тамара принялась их собирать. Я так и остался сидеть. Во-первых, нечего давать, передо мной пустой лист. А во-вторых, даже если бы и было, куда письмо посылать? На деревню дедушке? Своего адреса я не знал.

— Михаил! — окликнула меня Тамара. — Чего спишь? Письмо давай!

— Я…

Я не успел придумать оправдание, почему не написал письма, как старшая пионервожатая схватила письмо Васьки, оказавшееся рядом.

— Ладно, сделаем скидку на то, что ты сегодня болен, — сказала она. — Я сама подпишу конверт и отправлю.

— Вообще-то…

Я хотел сказать, что мне и отправлять нечего, но Тамара не дала договорить.

— Вообще-то у нас сейчас игра в городки! Если ты собираешься играть, а я по глазам вижу, что собираешься, то давай догоняй ребят. Ждать никто не будет!

И она, сунув лист в конверт, облизала клейкую полосу и сунула «мое» письмо за пазуху. Ну ничего, почитает мама письмо Васька… все равно сразу будет понятно, что отправитель адресом ошибся. В общем, не буду заморачиваться. А в городки — с удовольствием сыграю. Сто лет не играл.

Этот — в гольф. Тот повержен бриджем.

Царь просаживал в «дурачки»…

…Под распарившимся Парижем

Ленин

режется

в городки!

— Дима, давай надевай! Поблинкай еще мне!

— Ну Тамара…

— Никаких Тамар! Это не обговаривается! Видишь, я сама ношу!

Тамара напялила на голову Шмелю пилотку.

Она стояла у входа на танцплощадку и вручала головные уборы пионерам. Почему-то именно сегодня на дискотеке нужно было быть в пилотках..именно мальчишкам. Никто не горел желанием носить их днем, а уж вечером, да еще во время дискотеки… в общем, ребята отходили от вожатой с кислыми минами.

Но быстро забывали о таком незначительном пустяке. Впереди нас ждала святая святых пионерского лагеря — дискотека.

— Так, Мишенька, ты надевай тоже, — Тома надела пилотку на мою макушку.

Я, в отличие от Шмеля, спорить не стал. Надо — значит, надо, вообще не вопрос. Собрался последовать за Димкой, но Тамара коснулась моего плеча.

— Забыла совершенно, что тебе конфета положена!

Она достала шоколадную конфету с изображением белого медведя и торжественно, все равно что кубок, вручила мне.

— Спасибо большое, а за что? — уточнил я.

— За победу в «городках»!

— А…

Я конфеты не ел, поэтому просто сунул в карман да пошел догонять Шмеля.

— Блин, я полчаса причесывался перед зеркалом!

Дима покосился на Тому, та уже благополучно надевала пилотку на следующего пионера. Тут же снял ее и сунул в карман.

— Гля, Мих, нормально волосы уложены?

— Тип-топ, — я показал большой палец.

— Фу-у-ух!

Дискотека проходила на большой круглой танцплощадке открытого типа. Пол из мрамора залитого бетоном. Со сцены-веранды звучал свеженький хит:

Не надо печалиться —

Вся жизнь впереди.

Вся жизнь впереди, —

Надейся и жди!

К мощным колонкам и катушечному магнитофону были подведены провода, тянущиеся через всю сцену к небольшой стеклянной хибарке, которую все называли «штабом». Рядом с ней, опершись о стену, стоял директор. Поглядывал на происходящее немного с ленцой, будто отбывал принудку.

Девочки одели свои лучшие вещи — платьишки и юбчонки по колено. Пацаны по большей части пришли в том, в чем были на ужине — футболки, те же шорты. Но были и такие как Шмель, готовившиеся к дискотеке со всей основательностью. Я принаряжаться не стал — надел свои адидасовские штаны и футболку. Удобно, если что… Ведь чуйка уже подсказывала, что дискотека станет временем не только для танцев. Поэтому капа лежала в кармане штанов, дожидаясь своего часа.

Женихом на выданье меня было сложно назвать, но несколько раз я поймал на себе взгляды девчат-гимнасток. В их глазах я немножечко вырос, когда проявил себя в «городках». Я улыбался в ответ, особо не задерживая взгляд. Так-то я хоть и в молодом теле, но рано еще думать о серьезности любовных похождений, да ещё с девочками. Вот если с Аллочкой… но тут, блин, точно рано! Жаль…

Я осекся, поймав на себе взгляд Яны. Было несложно догадаться, что на талантливую гимнастку имел виды Лева. По крайней мере, прямо сейчас он стоял напротив нее и что-то увлеченно рассказывал. А когда она не ответила на вопрос, боксер повернулся туда, куда смотрела девчонка. Ну и увидел мою довольную, улыбающуюся рожу.

— К-козел… — этих слов я не слышал, но легко считал с губ Льва.

Его перекосило. Похоже что ждать отбоя никто не собирался. Поиграв со мной в гляделки, Лева задержал Яну, которая убрала его руку со своего плеча. А меня поторопил Шмель.

— Пошли, чего встал! На Янку засматриваешься? Не по Сеньке шляпка! Она — звезда! Да за ней все пацаны бегают. Перед лагерем получила приглашение на Спартакиаду, прикинь.

Мы зашли на площадку, где уже вовсю танцевал народ.

— Блин, могли бы че-нить нормальное поставить, — продолжил возмущаться Шмель.

— Нормальное — это что? — уточнил я.

— «Ава», например, — буркнул Шмель и смерил меня снисходительным взглядом. — Мих, ты вообще хоть что-нибудь кроме Пугачевой или Лещенко слушал? Многое потерял!

Я промолчал, лишь вздохнул, вспомнив что в прошлой жизни у меня была целая коллекция дисков Лед Зеппелин, Скорпионс и Металлики. Хотя последняя сейчас еще даже не возникла. Джеймс Хетфилд еще сам ходит в школу где-то в далекой Америке.

— Ты про Аббу? — переспросил я.

— Э… — замялся Шмель, так что стало понятно, что на самом деле ни в какой «нормальной» музыке он не разбирается. Ну и мигом переключил тему, не желая попадать впросак. — Гля, как Сеня вырядился!

Я обернулся и невольно улыбнулся. Сеня напялил на себя модную рубашку с длинным воротником. Мало того, что рубашка была вправлена в обыкновенные шорты и не сочеталась с резиновыми сланцами через палец, так еще была маловата по размеру. Было видно, что Сеня старательно втягивает живот, чтоб не дай бог пуговицы рубашки не отлетели. Ничего, мода требует жертв. А рубашкой Сеня явно гордился. Завидев нас, помахал рукой и пошел навстречу.

— Ничосе ты нарядился! — завистливо протянул Шмель.

— А то! — ухмыльнулся Сеня.

— Дашь погонять?

— Не твой размерчик, Шмель.

Большинство пришедших на дискотеку просто стояли по периметру танцплощадки, глядя по сторонам и мялись, скрывая стеснение. Все ждали, когда кто-то из ребят начнет танцевать первым. И эту роль взял на себя Шмель, парень оказался отнюдь не робкого десятка.

— Ну че стоим, — он захлопал в ладоши и начал двигаться.

Причем танцевал он весьма необычно для середины семидесятых. Я даже тихонько присвистнул, глядя, как он расставил ноги, и принялся крутить туда-сюда руками, как на шарнирах.

— Ого, круто!

Соображает все же. До советских дискотек «стиль робота» добрался только после Олимпиады, а Шмель уже сейчас вполне себе неплохо танцевал, принося на танцпол глоток свежего воздуха. Видимо, родители у него, несмотря на железный занавес, тащили домой «запрещенку», оттуда пацан и нахватался.

Понятно, что танец не остался незамеченным, вокруг нас начал толпиться народ. Многие вовсе стали повторять движения. Я улыбался, из динамиков допевали свою «Не надо печалиться» «Самоцветы», и «робот» выглядел особенно забавно. Танец увидела Тома, и я уже думал, что она быстро закроет лавочку, но нет. Она похмурилась для виду и пошла заниматься своими делами, которых у любой вожатой вечно невпроворот. Директору же вовсе было все равно, он периодически тягал из кармана небольшую металлическую фляжку и хорошенечко к ней прикладывался.

Тренера тем более задерживаться на дискотеке не собирались. Всей гурьбой (включая подвыпившего директора) пошли в «штаб». Вся ответственность осталась на плечах Тамары, чему она с ее гиперактивностью, кажется, была только рада.

Меж тем, на танцпол пришли Марат и Шпала, этой парочке дискотека особо не тарахтела, но была у них своя цель. Они, видимо, науськанные Львом, косились на меня, будто хищники, поджидающие дичь в засаде. Куда-то запропастился сам Лев, причем вместе с Яной. Скорее всего, отошли на перекур, ну или заодно выяснить отношения. Наверное, боксеру не понравилось, что его дама сердца поглядывала на меня.

— Сень, а Сень, — позвал я толстяка, державшегося в паре метров от меня в подобии танца с полузакрытыми глазами. — Эй! Оглох?

— Ась? Ты меня? — он открыл глаза, остановился, смахивая выступившую на лбу испарину.

С таким лишним весом любые движения не в радость.

— Подойди-ка, — повелительно сказал я.

Дождавшись, пока Сеня подойдет, я продолжил:

— В курсе, куда пацаны ходят на перекур? — я кивнул на удаляющихся Шпалу и Марата.

— А тебе зачем? Ты ж не куришь! — удивился Сеня.

— Кто не курит и не пьет, тот не дышит и не бьет, — вспомнилась старая боксерская поговорка.

Я потянулся к карману, в котором лежала капа, пощупал ее. Сеня странно на меня покосился.

— Ты порой такое скажешь, что глаза на лоб лезут.

Наверное, из уст пацана всё это звучало действительно странно, но что уж теперь, слово не воробей.

— Да это так, тут услышал, там. Вот и пригодилось к слову. Так ты про курилку знаешь или у другого спросить? — я вернул разговор в нужное русло.

— Когда сюда шёл, видел, дымили у столовой, — признался Сеня.

— Ясно, — задумчиво протянул я. — Не в службу, а в дружбу, сходи в корпус, там у меня перчатки лежат.

— Какие ещё перчатки? Ты замёрз?

— Боксерские.

Сеня, конечно, и так догадывался, какие, но теперь окончательно переменился в лице и даже чуть не попятился.

— Э… зачем тебе сейчас боксерские перчатки, ты че?

Сеня все еще пытался втягивать пузо, но контролировать все время живот получалось слабо, потому рубашка незаметно вылезла из шорт и торчала дыбом, как навес над животом.

— Надо, Сеня, надо… — хмыкнул я.

— Ладно… — коротко кивнул толстяк, поправил рубашку. — Мне что за это будет?

Я достал конфетку, полученную от Тамары.

— Держи.

— Одну всего? — заныл Сеня.

— Как знаешь, могу Шмеля попросить….

Сеня помялся для виду, переступил с ноги на ногу. И наконец выхватил конфету.

— Добря! Схожу.

Я среагировал на необычное слово:

— Сенька, ты белорус?

— Минск! Беларусия, — гордо сообщил толстяк.

Ну и, не откладывая дело в долгий ящик, раскрыл фантик и сунул конфету в рот. Начал с довольным видом жевать, а перед тем как пойти в корпус, прищурившись, спросил:

— Ты че, махаться с Львом прямо на дискотеке собрался? Ну ты, Миха, отбитый!

Кажется, первый испуг у него уже прошёл. Я в ответ только загадочно улыбнулся. И не в первый раз поймал себя на мысли, что лицо Сени кажется отдаленно знакомым. Может, действительно на Алена Делона похож? Ха!

Самоцветы сменились Леонтьевым, а тот Аллой Пугачевой. Когда заиграл «Арлекино», девчонки озорно захлопали. Я испытывал смешанные чувства. С одной стороны, в середине семидесятых эта песня гремела суперхитом. С другой стороны, я знал, кто ее поет, и от услышанного были несколько иные впечатления, чем раньше.

Ну а потом Тамара, почему-то временно выступавшая диджеем дискотеки, врубила супер-популярного Антонова. Приятный голос молодого артиста затянул: «… для меня нет тебя прекра-а-а-асней», объявляя начало медленному танцу.

Что такое медленный танец на дискотеке — рассказывать никому особо не нужно. Самая долгожданная часть, причем неважно — четырнадцать тебе, тридцать или шестьдесят. Парни тут же разбрелись по площадке, приглашая девчонок на медляк. Те смущались, краснели, но ждали приглашения и с удовольствием его принимали. Правда, гимнасток на всех хватало, но тот же Шмель быстро подсуетился и уже кружил в медленном танце с одной из девчонок. Со свойственной ему беспардонностью что-то нашептывал девчонке на ухо. Та хихикала ему в плечо.

Мне пары не досталось, да я особо и не искал. Потому решил, что просто потанцую, сунув руки в карманы спортивных штанов и медленно покачиваясь из стороны в сторону. Но «неприятности» настигли меня сами.

— Пригласишь меня на танец?

Передо мной выросла гимнастка с густой чёлкой чёрных волос и симпатичным личиком. Может, показалось, но после разговора с Левой она выглядела подавленной. Вообще-то она была настолько мелкой, что тому же Льву была по грудь. Ну а мы оказались почти одинакового роста.

— Кавалер не будет против? — уточнил я.

— Лева? Пф… — объяснять дальше она не стала.

Я пожал плечами, а через несколько секунд мы уже кружились в танце. Танцевать я умел, а сама девчонка была гибкой, подвижной, все же гимнастка, потому танец получался ничего так. Я прекрасно понимал, что Яна этим танцем хочет зацепить именно Льва, и наверняка даже испытывает к нему какие-то чувства. Но, положа руку на сердце, я преследовал примерно те же самые цели. Не скажу, что девчонка мне не нравилась, но прежде всего мне импонировали устремившиеся на нас взгляды ребят. Все прекрасно знали, «чья» Яна и чем это для меня обернется…

Кстати, обо Льве, я краем глаза заметил, как Шпала и Марат подошли к какому-то пионеру. Шпала начал ему что-то говорить, а когда паренек посмотрел на него, как на идиота, сунул незаметный, но чувствительный боковой по печени. Видимо, чтобы пионер оказался сговорчивее.

Сработало.

Пацаненок, кстати, из моего отряда, подошел к Тамаре, стоящей у магнитофона, и что-то начал энергично объяснять, тыкая в сторону корпуса. Та покивала, насторожилась, посмотрела на «штаб», но потом вздохнула и пошла.

— А ты правда шахматист? Наверное ты такой умный, — отвлекла меня от наблюдений Яна.

Я собирался ответить, что никакой я не шахматист, а просто «на кружок ходил» (отвечать про вопросы о шахматах не хотелось), но сделать мне этого не дали. Разъяренный Лев растолкал танцующих и попытался схватить меня за шиворот.

Реакция не подвела, я вывернулся, отстраняя девчонку о нас подальше. Брюнетка отскочила в сторону.

— А ну пойдем, — прорычал Лев.

— До отбоя не терпится? — я на всякий пожарный сделал пару шагов назад, чтобы в случае его атаки успеть среагировать.

— Сейчас!

Ну-у… может, в этом и была своя логика. Тамару отвлекал пионер, а у нас появилась шикарная возможность разобраться с налипшими друг на дружку претензиями.

— Пошли, — согласился я.

Антонов продолжал петь из динамика: «Но я верю, что день настанет, И в глазах твоих лёд растает…». Однако вокруг не осталось ни одного танцующего.

Толпа тотчас расступилась, пропуская нас к месту, где должна была случиться драка. Оставаться на дискотеке никто уже не собирался, все пионеры, поняв, что к чему, двинулись за нами следом. Представляю, что испытает Тома, когда вернется…

Лев шел решительно, я за ним. Мы подошли к столовой, где в это время не было ни души. Я вытащил капу, сжал в кулаке. Старался вдыхать глубоко через нос и медленно выдыхать. Настраивался на бой, как в старые добрые. И Сеня еще куда-то запропастился с перчатками. А теперь вовсе вернется на дискотеку, а там — никого.

Лев, красный, как спелый помидор, остановился. Шпала лыбился и что-то шептал ему на ухо. Марат послал какого-то паренька встать на шухере, чтобы сообщить на случай, если придет кто из взрослых.

— Как вас бить-то, по одному или всех сразу? — я оглядел непутевую компашку.

Те растянули на лицах многообещающие ухмылки.

— Я первый! — Лев оттолкнул Шпалу и двинулся на меня.

— Мне оставь, не вырубай! — выдал Марат.

Нас тотчас окружил народ, всем было интересно поглазеть, как будут избивать шахматиста. Я же думал о том, как растянуть чуточку время и дождаться перчаток. Бить голым кулаком не хотелось. Во-первых, я взрослый мужик и детей так-то не бью. Во-вторых, если я «про спорт», то надо поберечь руки, на голых кулаках, когда кость в кость, очень легко получить травму. Ну и в-третьих, совсем не хотелось что-нибудь Льву ненароком сломать, правда, уж очень он напрашивался получить хороших тумаков.

И Сеня не подвел. Он протиснулся внутрь круга, сообразив, куда все исчезли с танцпола.

— Перчатки, Мих!

Запыханный толстяк вручил мне перчатки и тут же растворился в круге зрителей.

— Чтобы тебя ненароком не зашибить, — улыбнулся я, произнеся это достаточно громко, чтобы услышали присутствующие.

Лев выпучил глаза, опешив, но надеть перчатки мне всё-таки дал. Ухмыляясь, подождал, пока я натяну их на руки с помощью Шмеля (он завязал шнуровку).

И да, в-четвертых, что, пожалуй, самое главное… когда ты дерешься на голых кулаках, любая контактная защита (кроме уклонов и нырков) заканчивается ой как плохо. А вот за счет боксерских перчаток ты очень даже хорошо перекрываешься, и по тебе куда сложнее плотно попасть.

На это и делался мой рассчет.

Ну, погнали наши городских.

— До первой крови! — Шпала запоздало объявил «пацанские» правила.

— А это как получится, — пробурчал с гаденькой улыбкой Лев.

— Лежачего не бьем, а если хочешь сдаться — стучи! — вставил кто-то веское слово.

Последнее было милостиво адресовано мне. Никто даже не допускал исход, при котором я одолею эту тройную гору мышц.

— Ага! Сначала я ему по башке постучу! — Лев отодвинул Шпалу, чтобы ничто наконец не мешало драке.

Понятно, что никакого спортивного начала Лев в нашем бою не видел. Потому он даже не удосужился встать в нормальную стойку. Конечно, на фига? Шахматист против боксера — все равно что мопс против крокодила. Так, поднял руки проформы ради и попер на меня словно локомотив. Головой вперёд — неосмотрительно. Тактики никакой, если не считать оголтелого желания срубить меня с одного удара и втоптать в землю катком. Но обломается пионер…

— Размажь его!

— Мочи!

Публика перевозбудилась. Что нужно народу? Хлеба и зрелищ! На ужин все плотно поели, а вот зрелище легкомысленно обещал дать Лев.

В прежней форме я усадил бы его на пятую точку первым же встречным ударом, благо дыры между его кулаками были километровыми, хоть фигуристку в выбросе кидай. Плюс опущенное плечо, и печень на обозрении, как на выставке Ван Гога.

Но тогда — это не сейчас. А сейчас — это здесь… Я хорошо понимал, что в перчатках, формально десятиунциевых (а по факту — там, где ударная поверхность, почти нет набивки), у меня не хватит мощи решить вопрос разовым ударом. Лев поднимется, соберется в кучу, уже без понтов будет нападать и технику подключит, и тогда мне точно несдобровать.

Выход был один. Я высоко поднял руки, поставил на место локти и плечи, полностью перекрывшись от голых кулаков соперника. Ну и для верности согнулся бубликом. Главное натиск первый сдержать, а дальше — есть мысля!

Первый же мощный удар прилетел в перчатку, меня болтануло, как неваляшку, но упасть не дал второй удар, который меня в полете подобрал и выровнял. Лев лупил со всей дури, отводя руки и вкладывал всю силу и свою массу в каждый удар.

Я слышал его по-настоящему львиное рычание на каждом выдохе. Парень разъярился не на шутку. Лупил будто в последний раз в жизни…

Я выстоял, но пришлось тяжко. Стартовым натиском он заставил меня дезориентироваться и искать пятый угол. Я несколько раз натыкался на толпу пионеров, но дети — они куда кровожадней взрослых, поэтому меня плотно взяли в кольцо.

Большие перчатки помогали хорошо защищаться и, как перчатки инфилдера, ловили кулаки Левы, будто бейсбольный мяч.

— Получай, козел! — шипел Лев, взвинчивая темп. — Ты не знаешь, с кем связался!

Мне только этого и было надо. Не знаю, сколько придется отлеживаться после такой трепки и во что превратятся мои руки, но я вполне осознанно принимал весь урон из глухого блока. И чем сильнее были удары Льва, тем ближе я оказывался к поставленной цели. Прилетало настолько сильно, что несколько раз пришлось поднять колени для защиты, не по правилам — да, но хотелось хоть как-то смягчить удары.

Не знаю, сколько продолжался натиск, но после очередного сумасшедшего свинга меня бросило на землю. Я больно ударился локтем, прикусил капу.

— Первая кровь! Первая кровь!

Шпала втиснулся между нами, оттеснив Льва.

— Все, сдаешься? — Шпала вылупился на меня.

Я молча помотал головой. Еще чего не хватало. Я пока даже не начинал. Тогда Шпала решил, что хочет получить свою минутку славы, и возомнил себя рефери:

— Раз, два, три!.

Он начал отсчитывать мне нокдаун с настолько невозмутимым выражением лица, что позавидовал бы Миллс Лейн. Лева пренебрежительно и победоносно хмыкнул и отошел на несколько шагов, видимо, посчитав, что со мной все кончено. Продолжить у шахматиста, конечно, не хватит духу, ни сил.

Как бы не так, я пользовался моментом и несколько секунд сидел на земле, приходя в себя. Голова не плыла, он ни разу не попал вчистую (иначе я бы не сидел, а лежал), но передышка определенно требовалась. Я коснулся перчаткой лица и увидел, что, несмотря на защиту, у меня течет кровь носом. Но главное, что и у Льва легкие оказались отнюдь не без размера. Он переминался с ноги на ногу, опустив руки, а грудь быстро вздымалась вверх-вниз. Ага… Для него это был тревожный сигнал.

— Семь! — выдал Шпала.

Пора подниматься. Я гулко выдохнул и встал, занимая боевую стойку. Лев, на лице которого не было ни одной царапины, только что тяжело дышавший, широко раскрыв рот, теперь выпучил глаза. Да, братец, мы тоже не пальцем деланы. До тебя это чуть позже дойдет.

Болельщики взорвались одобрительным улюлюканьем. Так всегда бывало, когда явный фаворит начинает продувать темной лошадке. И тем самым забирает на себя симпатии зрителя. Плавали — знаем. Льву такое явно не понравилось, лицо его перекосилось в недовольной гримасе. Отчего и дыхание го еще больше сбилось.

— Точно махаться хочешь? — глядя на меня, уточнил Шпала.

Этот ещё не дал эмоциям полностью увлечь себя и смотрел на всё более или менее трезво — сообразно своим компетенциям.

— Продолжаем, — отрезал я, поднимая перчатки выше.

— Бокс! — Шпала разрезал воздух ладонью сверху вниз и спешно отошел с «линии боевого соприкосновения».

Энтузиазма у Льва чуть поубавилось. Но ударять в грязь лицом боксер совершенно не хотел. Собственная крутость, о которой в лагере едва ли не легенды слагали, вынудила его вновь пойти вперед с открытым забралом. Дыр в его обороне появилось еще больше, но я не спешил ими пользоваться — рано! Как бы ни хотелось, тут надо чуточку подождать.

И если в первой атаке Лев выжигал поле боя напалмом, то на этот раз количество ударов снизилось, скорость тоже заметно упала. Хотя свинги по-прежнему доносили чувствительный урон. И от каждого такого удара приходилось всем телом вздрагивать.

Я стискивал зубами капу и продолжал терпеть натиск.

— Ты… драться… собираешься⁈ — прошипел Лев между ударами.

— Так ты начинай! — ответил я через перчатки.

Слова еще больше взъярили соперника, и он кинулся на решительный штурм.

Ставка сработала. Я правильно предположил, что курение втихаря не доведёт пацана ни до чего хорошего, кроме проблем с дыхалкой. И бежал он на меня, уже вывалив язык едва ли не на плечо.

Шаг за левую ногу.

И! Удар!

Хук жестко влетел Льву в солнышко. Его проняло знатно, причем тряхнуло с головы до пяток. Дыхание, без того сбитое, помахало рукой. Как рыбу, выброшенную на берег, Льва согнуло, и он судорожно принялся хватать ртом воздух.

Шаг за правую ногу Р-араз! И я хлестко пробил ему по печени. Он попытался отмахнуться, снова со всей дури запустил свинг, но тут я отскочил.

У Марата и Шпалы глаза полезли на лоб. Руки у меня были отбиты, но чтобы Лев завалился на землю, сейчас достаточно было небольшого тычка передней рукой.

Я двинулся на него, готовя двойку…

Ошеломленный противник на миг попытался уйти в глухую оборону. а мне уж силы экономить не надо. Сейчас или никогда. Первый джеб примечатал его в челюсть, второй кулак выстрелил следом за долю секунды.

Лев почти упал, но оперся на руки болельщиков. В его глазах мелькнул страх и недоумение. А в мой голове пульсировала лишь одна мысль — добить!

Теперь я ринулся вперед, а противник собрал все силы и…

— Вы что творите! А ну прекращайте!

В центр круга, работая локтями, словно смерч, влетела Тома. За ней — чуть подвыпивший директор. С ними же тренеры — по легкой атлетике, боксу и борьбе.

Эх… Не срослось.

Тома застыла между нами, поочередно смотря то на меня, то на Леву.

— Уводите детей, — распорядилась она, побледнев.

Савелий Иннокентьевич мигом протрезвел, смекнул, видимо, что пока он забавлялся с алкоголем, запахло жареным.

— Это что здесь такое? Немедленно идите по палатам! — он закашлялся в кулак, видно слишком громко выкрикнул и его голос выпустил «петуха».

Воробьев без лишних разговоров подошел ко Льву и отвесил ему подзатыльник. Лев, который никак не мог отойти от последних и единственных моих ударов, втянул голову в плечи. Зыркнул на меня исподлобья и, развернувшись, зашагал в сторону корпуса. Руки у него оказались разбиты — на костяшках кровь, причем не только моя. Воробьев смерил меня строгим взглядом, в котором промелькнул секундный интерес. Шпала и Марат тоже смотрели на меня — и теперь уже совершенно по-новому. Видимо, не могли понять, что это такое только что произошло и какого фига их друган чуть вдруг поплыл.

— Миша, Мишенька… — ко мне подбежала Тамара. — Господи, у него кровь! Его избили!

— Я в порядке, — буркнул я, да только кто бы меня слушал.

Старшая пионервожатая энергично замахала руками у своего лица, как веером. Свежий воздух был ей необходим, чтобы не грохнуться в обморок. Да и вечером в лагере была знатная духота, что тоже, кстати, пошло мне только на руку.

— Чего вы стоите, ему надо срочно в больницу! Безобразие! Вы что натвориил? Надо вызвать скорую!

Ко мне подошел тренер по легкой атлетике, взял меня за плечи, заглянул в глаза.

— Живой, шахматист? — спросил Роман Альбертович.

Я отрывисто кивнул. Тренер осмотрел мои повреждения и хлопнул по плечу. Потом повернулся к вожатой и поймал её взгляд.

— Тома, успокойся, ничего смертельного. Так, ссадины. Алла помажет зеленкой, и завтра-послезавтра будет как огурчик. Тут ничего серьезного. Да, Миш?

— Со мной порядок, — повторил я. — Зеленка поможет. Жарко просто. Водички бы.

— Да он же…

— Тома никакой больницы не надо, — повторил Роман. — К Алле я его отведу прямо сейчас. Она сегодня ночует в лагере, посмотрит.

— П-ф… — выдохнула Тамара, только сейчас беря себя в руки. — Сегодня же требую собрать всех виновных, я им устрою! Я им покажу, как бои устраивать! Я в гороно сообщу!

— А вот этого не надо, подхватил девушку под локоток директор, — соберем, Тамара Ипполитовна всех причастных, накажем,, — директор было сунул руку за фляжкой, но опомнившись, передумал. — Нам такая слава ни к чему. Ничего же не случилось… Никто не травмировался, а вы знаете как там все раздуют? Хотитет весь педсостав под монастырь подвести? Своими силами справимся…

Директор мигом сообразил, как разрулить ситуацию, не зря он директор, хоть и пьяненький.

— Вы у меня на учет в детскую комнату милиции встанете, — погрозила Тома вслед уходящим Леве, Шпале и Марату. — Я все вашим родителям расскажу!

Она быстро сообразила, умерила молодой пыл и приняла условия директора и просто продолжала высказывать свое негодование.

Вряд ли эта троица слышала ее слова, потому что старшая пионервожатая сорвала голос, и свои угрозы теперь шептала.

Другие ребята тоже начали бочком-бочком да «по завалинкам» расходиться. Никому не хотелось попасть под горячую руку Тамаре. Они украдкой поглядывали на меня, и в их взглядах уже не читалась та жалость к смертнику, которая была в начале. У некоторых в глазах я прочитал явное восхищение. Может, показалось, а может и нет. Большинство школьников так и не поняли, что произошло. Лупил, лупил меня бугай, а потом бац! И напоролся на мою перчатку прямо своим солнышком. Конечно,случайно, а как же еще? Ведь не может же шахматист супротив самого Льва устоять. И после в конце схватки шахматисту повезло маленечко. Замахал он руками невпопад и случайно, конечно же, Леве в корпус и в жбан зарядил. А потом на самом интересном месте все прервалось вдруг — прилетела фурия. Тамара то бишь.

Ага… Пусть так и думают. Мне пока отсвечивать своими навыками ни к чему. Я все-таки пионер, а не пенсионер… Чувствую пока здесь себя, как в гостях татарин.

Что касается медпункта, показаться там все же следовало. Хотя бы для виду. Любой «битый» мальчик в пионерлагере обязан выполнять такие прихоти педагогов, как поход в медпункт…

Роман коснулся моего локтя.

— Пойдем. Перчатки-то снять сможешь или помочь?

— Смогу, — кивнул я потянув шнуровку зубами уже намеревался их ловко снять, но тут же опомнился, что сноровку боксерскую на глазах у взрослых проявлять не стоит…

А нет, не получается что-то, — сквасил я невинную мину, будто не справившись с перчатками… — Помогите Роман, пожалуйста.

Легкоатлет помог мне стянуть перчатки и даже не обратил внимание, что назвал я его без отчества. Видимо и некоторое уважение ко мне в этот момент передалось и взрослым. И они сейчас, пусть и ненадолго, воспринимали педагоги и тренера меня, как равного. Эх… Знали бы вы товарищи комсомольцы, сколько на самом деле мне годков. Как пел Вахтанг, мои года, мое богатство. Вот уж не знал, что это действительно так окажется…Со мной…

Роман задумчиво, скребя затылок одной рукой, а другой держа перчатки, пошел к «штабу». Драка дракой, а следовало закрывать дискотеку.

Я прекрасно понимал, что для всех, как тренеров, так и директора, все обошлось. У вот, есть такое подозрение, что не просто так они здесь очутились. Все таки о поединке знал тренер по боксу. Не удивлюсь, что он наблюдал за нами все это время, и в минуту «икс» все прекратил, чтобы не доводить до серьезных последствий. Хотя я то работал в перчатках, и серьезные травмы Льву не грозили. Так… Головой бы поплыл. Ладно, что уж теперь. Самое главное, что мой план удался. Но счеты с врагом еще не свел… Но тем интереснее жизнь — когда все спокойно и меланхолично, любой биологический организм деградирует. Нет развития…. Человек на то и человек, что постоянно боролся и выживал…

Вспомнилось вдруг современное поколение зумеров-блогеров. Любят они тепличные условия. Эх, не знаю, что дальше будет со страной и генофондом… а пока в этой стране с молодежью полный порядок. Надеюсь, это не мои старческие воспоминания, а действительно так. Что ж посмотрим…

А инцидент сегодняшний всяко попытаются замять. Если ни у кого нет серьезных повреждений (а у нас точно их нет), то куда проще забыть ЧП и не вспоминать, как давешний сон. Ни директору, ни старшей пионервожатой совершенно не нужно такое пятно в трудовой деятельности. А то ведь можно и директором перестать быть… и проблемы по партийной или комсомольской линии начнутся.

— Что, идем, драчун?

Рома сунул руки в карманы своих спортивных штанов и пошел в сторону медпункта. Я поплелся следом, шмыгая расквашенным носом. Прямого попадания по мне ни разу не было. Но несколько раз перчатки отпружинивали после удара, попадали в нос и некоторый урон все же имелся.

Но, говоря откровенно, я думал, что последствия будут немного серьезнее разбитых носа, губы и ссадин с тумаками. И то опыт. Заодно пойму, сколько времени понадобится организму на восстановление. Я почему-то называл себя организмом. Тьфу ты блин! Какой нахрен организм⁈ Это теперь я! Надо привыкать. Просто не освоил и не обкатал еще новую оболочку, вот и мыслю, как… Как пенсик. Нет… Определенно я уже чувствовал изменения не только физические, но и, что называется, в голове. Мысли роились и упорядочивались со скоростью звука. И это гуд! Вот что значит полноценное подростковое кровоснабжение головного мозга. Горы хочется свернуть и самое главное, кажется, что смогу…

Но справедливости ради,замечу, что в прошлой жизни в молодости на подобные повреждения я даже внимания бы не обратил. Все заживало, как на собаке. Как будет здесь — поглядим. Надеюсь, тоже «собакой» буду…

— Как вас угораздило то сцепиться? — спросил Рома, не слишком серьёзно, не наседая, но тоном умудрённого жизнью старшего товарища.

— Махаться предложили. Я и пошел, — я пожал плечами, показывая, что не готов рассказывать подробности.

До разбора полетов от старшей пионервожатой мне ещё следовало придумать легенду. В идеале, конечно, надо, чтобы всю гоп-компанию выперли из лагеря, и я забыл бы о них, но это вряд ли выгорит. Да и, честно говоря, не хотелось ломать ребятам жизнь (неизвестно,какие последствия их ждут после исключения из спортивных отрядов), да и ничего такого, за что должны лететь шапки, они не сделали. Хотя отнюдь не уверен, что полученный сегодня Львом отрезвляющий пендель сработает. Наверняка чуть очухается — и заново полезет в конфликт. И с Маратом ситуация та же самая. Что ж… Будем готовиться. Не мы такие, жизнь такая…

Пока мы шли в медпункт, тренер еще несколько раз на меня внимательно посмотрел. Видимо, размышлял — надо ли все же вести меня в город, в больницу. Я каждый раз ловил его взгляд, улыбался и кивал, что, мол, все в порядке.

— Мужиком растешь, — наконец, резюмировал он.

Мы подошли к медпункту. Алла, конечно, нашего визита не ждала. Медпункт был закрыт, свет в окнах не горел, но тренер, видимо, знавший чуть больше моего, всё равно трижды постучал в дверь.

— Открывай, сова, медведь пришел, — заявил Роман и добавил: — Я не один. Привел тебе партизана.

— Минуточку. Буквально одну минутку, — послышался голос Аллы.

Действительно не более чем через минуту дверь открылась. Алла была в макияже (это я сразу заметил, ведь такой я видел ее впервые) и одета в нарядное, чуть ли не вечернее платье. Видно, у них с тренером на сегодня намечалось романтическое свидание, что-то вроде ужина при свечах. И я со своими разборками нарушил парочке планы. Ну ничего, ночь длинная, все у них впереди.

— Не хотел помешать, — все же заявил я, хитро улыбаясь.

— Что стряслось? — Алла пропустила слова мимо ушей и наморщила лоб.

— Раненого тебе привел, не пугайся только. Миха молоток, — пояснил тренер.

— Опять бандитская пуля? — Алла закатила глаза, было видно, что она серьёзно к этому относилось, и её это сердило. — Заходите, я осмотрю. Тома в курсе?

— А, — тренер отмахнулся, взглянул на меня и не стал развивать мысль, вернее, ее скорректировал: — Сейчас она в себя придет, и обещает всем разбор полетов с директором.

Он едва слышно вздохнул, только для Аллы — мол, вожатая в своём репертуаре. Похоже, что Тому недолюбливали не только пионеры, но и коллеги по цеху. Ну, скажем так, есть почему не быть от нее в восторге.

— Так что случилось-то? — повторила Алла.

— Бандитская пуля и есть, — отбрехался я.

— Да что-что, пацаны, где-то зацепились, что-то не поделили, как следствие — подрались, — буднично сообщил тренер.

Пока он рассказывал, что стряслось, а Алла натягивала халат, я прошел к столу и уселся. Вообще, надо бы сделать так, чтобы дорожка в медпункт не становилась протоптанной. Я тут во второй раз за столь короткое время, так и привычку недолго завести.

— Голову подними, — попросила снова появившаяся передо мной медичка, взяв меня за подбородок.

Я сделал как велели, терпеливо дождался, когда она закончит осмотр. А краем глаза даже заметил, что в окне медпункта мелькнула черная челка. Янка, значит, решила лично посмотреть, что стало с ее… заступником? Ну, можно и так сказать, только с поправкой, что это она конфликт усугубила. Я дождался, когда милое личико появится в окне в следующий раз, и тотчас девчонке подмигнул. Даже через окошко я видел, как на щеках Яны вспыхнул румянец, и она снова исчезла из поля зрения. Вообще, девчонка рискует, надо в палате давно быть, а то можно ненароком под горячую руку Томы попасть. А сейчас её злобить точно не стоит.

— Да, слава богу, что ничего серьезного тут нет, — резюмировала Алла, закончив осмотр.

Взяла пузырь со спиртом, плеснула на ватку. Запах разнёсся по медпункту.

— Сейчас пощиплет, но ты потерпи, пожалуйста.

— Угу.

Тренер, скрестив руки на груди и опершись спиной о стену, наблюдал за манипуляциями медработника. Алла делал все очень аккуратно, ну а я ни разу не пикнул. Было как-то раз, когда на соревнованиях в Средней Азии пришлось зашиваться на живую, вот там было больно, когда обезболивающего у местных кудесников медицины не оказалось. А тут так — комариный укусик и тот больнее.

Однако адреналин быстро опадал, тело начинало чувствовать боль. Ночка мне предстояла не самая сладкая, хорошо хоть, я сегодня выспался на день вперед.

Ну и мысли тоже упорядочивались. Я отчётливо понял, что мне не хватило буквально пары секунд, чтобы добить Льва. Любой мало-мальски акцентированный удар привел бы как минимум к нокдауну. Сильно я бить не могу, но умею подключать пятьдесят кило своей массы в удар. А это уже не слабо…

Вывод? Он сам по себе напрашивался. Подойди Лева к драке с головой на плечах, шансов бы у меня не было, не буду лукавить и переоценивать свои силы. Но по итогу я выжал из ситуации тот максимум, который только мог и на который расчитывал. И ребята в лагере стали смотреть на меня совершенно другими глазами. Да, не как на победителя, но как на человека, который не даст себя в обиду — это точно.

Репутацию хлюпика я сегодня с себя сбросил.

— Выпей, станет получше, — Алла протянула мне белую таблетку обезболивающего.

— Спасибо.

— Не тошнит? — методично продолжала она расспросы.

— Ни в одном глазу.

— Посмотри на палец, Миша.

Она вытянула указательный палец и поводила им у меня перед глазами. Я с совершенно безразличным выражением лица проследил за пальцем взглядом — ничего интересного. Никакого сотрясения у меня не было.

Закончив, Алла побросала использованные ватки в железный тазик.

— Вам как-то поговорить бы с детьми, они же друг друга поубивают. Нашли самого слабого…

Она не успела договорить, потому что на рабочем столе зазвонил телефон. Алла и тренер переглянулись. Она подошла к столу, сняла трубку.

— Да-да, они у меня. С Мишей ничего серьезного, нет-нет — никаких сотрясений.

Потом послушала, что ей скажут в ответ. Я безошибочно узнал из динамика голос Тамары. Впереди ожидает разбор полетов, и Тома не стала откладывать его в долгий ящик. Реакция Аллы это только подтвердила.

— Уже идут. Я закончила как раз,- и она положила трубку.

— Вот и поговорим видимо? — спросил тренер.

Алла кивнула и махнула рукой в сторону телефона.

— Все собрались в штабе! Ждут вас.

— Идем, шахматист, — тренер положил руку мне на плечо.

Я молча слез со стула, поблагодарил Аллу, и мы пошли на разбор полетов по горячим следам. Свои позиции здесь я укрепил, теперь их надо защитить.

Местом «экзекуции» выбрали лагерный «штаб» — ту самую застекленную халупу рядом со сценой. Туда и повел меня Роман. По пути мы прошли мимо сцены. последние события пронеслись очень быстро, что никто не успел убрать магнитофон и колонки, так что при желании дискотека могла продолжаться. Другой вопрос, что желающих не нашлось.

— Голова точно не кружится? — осведомился Роман, открывая дверь «штаба».

— Точнее некуда, — заверил я.

Внутри я первым делом огляделся. Освещение здесь было откровенно скверным. На потолке на проводе торчала лампочка без плафона, вокруг нее вились мотыльки. Скрипучий деревянный пол, пыль. Помещение больше похоже на сарай. «Штаб», очевидно, использовался как место хранения утвари. В углах на полу лежали провода, смотанные как попало. По квадратам без пыли было видно место, где стояли колонки и магнитофон — когда их принесут, то поставят ровнехонько сюда же. Здесь же еще хранились и флаги для утренней линейки и барабаны.

На стене висел портрет Ленина. Под ним, за массивным столом, на крепко сбитых табуретках сидели тренеры во главе с Савелием Иннокентьевичем.

— Пришли! — прокомментировала Тамара наше появление, скорчив недовольную гримасу.

Старшая пионервожатая, сцепив руки за спиной, мерила штаб шагами, готовясь к разносу. Лева тоже был тут — стоял в уголку, совершенно подавленный. Склонил голову на грудь, переступал с ноги на ногу. Ха! Прямо невинное дитя. Он всем своим видом показывал, что виноват и в содеянном кается. Когда я зашел, пацан даже голову не поднял. Хорошо понимал, что пахнет жареным. Ничего, пусть понервничает, это ему только на пользу пойдет.

Тома одарила меня таким взглядом, будто я во всей этой истории и есть главный зачинщик. Про мое самочувствие она даже не спросила, видно, успела разузнать через Аллу.

Роман Альбертович молча последовал к столу, но занимать стул не стал, по-пижонски уселся на столешнице, скрестив руки на груди.

— Явились, не запылились, — парировал, наконец, Роман и улыбнулся Томе.

На стене слева висело старенькое лопнувшое зеркало, в нем я увидел собственное отражение. В ноздре ватный тампон, губа вымазюкана зеленкой, на подбородке и лбу ссадины, начавшие запекаться. Хе, герой.

— Полюбуйтесь на него, — Тома всплеснула руками. — Вот к чему приводит разгильдяйство! И это в нашем замечательном лагере, в котором зарождаются свои традиции и чтут пионерские правила и принципы…

Он замолчала, поежилась и добавила уже чуть ли не шепотом и будто не нам, а некоторым избранным присутствующим:

— Такими темпами дети друг друга скоро вообще поубивают…

Директор, сидящий по центру стола, густо закашлялся. У Савелия Иннокентьевича была привычно красная рожа, на лбу блестели бисеринки пота. Занят он был тем, что нервно растирал колени, покачиваясь взад-вперед.

— Ну вы тоже, такое скажете, явно преувеличиваете и приукрашиваете…

Он захотел промочить горло и потянулся к стакану с чаем, что стоял на столе. Стакан был воткнут в металлический подстаканник, такой, как выдавали в поездах.

— Так, ну, раз мы, наконец, в полном сборе, — Тома обвела присутствующих взглядом, удовлетворенно кивнула. — Начнем!

Я заметил, что старшая пионервожатая то и дело чешет локти, где от переживаний, видимо, у нее уже появилась сыпь — красненькие точки и островки. Ну неудивительно, с такими-то детками, никаких нервов не хватит. Все тренера сидели с невеселыми лицами и не спешили ничего начинать, потому Тома взяла инициативу в свои руки. Вышла на середину «штаба» и по-деловому уперла руки в боки.

— Савелий Иннокентьевич, вам слово. Я смотрю, у нас здесь нет полного понимания, насколько серьезна ситуация!

— Может быть, вы начнёте, Тамара Ипполитна? — директор отставил чай, рука ег при этом дрожала. — У вас так хорошо получается… сделайте одолжение, голубушка? А мы с удовольствием послушаем.

— Обязательно расскажу!

Тома обошла стол, встала у стены, прямо под портретом Владимира Ильича, и скрестила руки на груди.

— Напомню, товарищи, у нас не простой пионерский лагерь, — заговорила она. — Мы удостоились великой чести и доверия собрать лучших юных спортсменов в наших стенах. Возможно, что кто-то из них удостоится еще большей чести в восьмидесятом году, и будет защищать цвет родного Советского флага…

Все присутствующие в «штабе» сидели с унылыми рожами и откровенно скучали, нетерпеливо ерзая на стульях. Роман вовсе демонстративно зевал. С ним-то понятно, у мужика были совсем другие планы на вечер.

— Коз-зел…

Я не сразу понял, что шипение, в котором я едва разобрал слова, донеслось со стороны Левы.

Я украдкой переглянулся с ним, пацан не поднял глаз, но мой взгляд на себе почувствовал. Напрягся, украдкой поднял голову, и вся его обреченность мигом растворилась. Глаза совсем не по-доброму блеснули. Ну, всё ясно.

Кто бы сомневался, что гримаса осознания и раскаяния — напускная. Будь его воля, и он бы закончил начатое здесь и сейчас. Но поздно пить Боржоми… Шанс у него имелся, и он его благополучно профукал.

— Заткнись, — буркнул я в ответ, тоже едва слышно.

— Кхм-кхе, — Григорий Семенович заметил наши переглядывания и прокашлялся в кулак.

Дал понять, что внимательно за нами наблюдает — но не привлёк к делу Тому. Я тотчас отвернулся от Льва, и тот снова нацепил на себя маску агнеца.

Роман воспринял кашель Григория Семеновича по-своему, со вздохом оторвал зад от столешницы и потер ладони.

— Тамара, душенька…

— Тамара Ипполитовна, попрошу! — автоматически поправила старшая пионервожатая, несколько смутившись от того, что Роман сбил ее с витиеватой мысли.

Но вот Рому было не сбить.

— Да-да, так вот, Том, можно как-то ближе к делу? Сами говорите, что у нас лагерь спортивный, а это значит, что не только у ребят должен быть режим, но, в идеале, и у их тренеров. Напомню, нам завтра вставать в шесть утра. Не выспимся — и проведем тренировки из рук вон плохо. Мы ведь этого не хотим?

— Роман Альбертович, вообще-то я не просто так рассказываю, а про основы основ патриотического воспитания! — искренне возмутилась Тома.

Удивительная девушка. Я задумался, надолго ли хватит её пыла и веры? Наверное, ещё надолго.

— Да-да, прошу прощения, — Роман пожал плечами и со вздохом присел обратно на столешницу. — Продолжайте, прошу простить за нетерпение.

Тренер по легкой атлетике снова демонстративно зевнул. Ну не удивительно, будь я на его месте, то вовсе не реагировал бы так спокойно. Учитывая, что в медпункте Рому ждет Аллочка в интересном таком платьишке.

— Я… э… закончила уже, — фыркнула старшая пионервожатая, окончательно сбившись с мысли.

— В таком случае перейдем к непосредственной повестке нашего собрания, — пришел на выручку директор. — Предлагаю не откладывать и принять ответственное решение.

— Обязательно! — выдохнула Тамара и уставилась на тренера по боксу Воробьева. — Вы, Григорий Семенович, учите детей такому замечательному виду спорта, как бокс! Вот скажите, в боксе, насколько мне известно, существуют весовые категории?

Она сделала паузу, видимо, давая тренеру возможность ответить, но тот благоразумно промолчал. Смекнул, куда Тома клонит.

— Тогда скажите, наши пионеры разве находятся в одной весовой категории? Как вы не уследили, что такой большой спортсмен лупит маленького! Какой пример ваши боксеры подают остальным? Почему у борцов Дзерона Карапетовича железная дисциплина?

Насчет железной — поспорю. Марат, активный участник гоп-компании, как раз был борцом. Но Тома заводилась с пол-оборота, выпучивала глаза и перла, как танк. По-хорошему такие разборы, на которые она, кстати, имела полное право, должны были проводиться с глазу на глаз. Либо, по крайней мере, без сопливых свидетелей в нашем с Левой лице.

Вот и сейчас на лице последнего потихоньку расцветала ухмылка.

Директор, понимая, что Тома перегибает палку, вытащил носовой платок и принялся промакивать испарину со лба:

— Тамара Ипполитовна, давайте мы это потом обсудим, очень вас прошу. Георгий Семенович переживает не меньше вашего, как и мы…

— Савелий Иннокентьевич, — перебил директора старый тренер. — Товарищ старшая пионервожатая права. Каждый должен начать с себя. Когда все как один, тогда и дисциплина железная.

— Вообще-то неплохо будет понять, как вместо дискотеки дети очутились за столовой… — ввернул Роман.

Тома стала пунцовой, укол прочувствовала и сунула руку в карман. Оттуда появился сложенный вчетверо листок. Поняв, что Воробьева нахрапом не взять, старшая пионервожатая нашла себе новую жертву.

— Значит, так, товарищи, я все записала! — голос её зазвенел по-новому. — Завтра же позвоню родителям нашего хулигана по месту работы и расскажу, как они воспитали свое чадо. И не посмотрю на то, что мальчик перворазрядник. А еще я позвоню в инспекцию по делам несовершеннолетних, чтобы с хулиганом провели воспитательную беседу и, возможно, рассмотрели вопрос постановки на учет в детскую комнату милиции. Лев Игоревич, вы хоть понимаете, что своими действиями вы могли покалечить Михаила?

— Простите, пожалуйста, я больше так не буду, — проныл Лева, шмыгая носом.

Обращаться к ребенку по имени и отчеству было педагогическим приемом из «тяжелой артиллерии». Тома была не проста — явно имела какое-то образование, связанное с педагогикой.

— Может, сначала молодые люди сами расскажут, что произошло? — опять встрял Роман.

Лева затряс головой, облизал губы и забубнил себе под нос:

— Тамара Ипполитовна, я так больше не буду.

— Конечно, вы не будете, Лев Игоревич! — взвизгнула она. — В вас веса вдвое больше и сил…

— Тамара Ипполитовна, — старый тренер по боксу прихватил стакан с чаем у директора и протянул старшей пионервожатой. — Выпейте чайку, а Лева расскажет, почему так поступил. Расскажешь, Лев?

— Я правда так больше не буду, Георгий Семенович, Тамара Ипполитовна… честное пионерское, — закудахтал Лева, внешне совершенно точно готовый провалиться сквозь землю от стыда. — Папе только не надо говорить, а то он меня накажет!

— Это почему еще не надо, а бить других детей, выходит, надо? — Тома не отказалась от чая, взяла стакан, машинально отхлебнула, и металла в её голосе чуточку поубавилось.

Роман подлетел к Тамаре и зашептал ей на ухо:

— Милиция здесь явно лишняя, давайте решим вопрос собственными силами, в конце концов, все обошлось.

Старшая пионервожатая в этот момент пила чай — и от возмущения едва не подавилась.

— Роман Альбертович! Обошлось? Решить предлагаете?

— Ну а зачем нам милиция, зачем ломать жизнь пацану?

Все присутствующие, включая директора, закивали в унисон, поддерживая настрой Романа. Лев замер, втянул голову в плечи, ожидая решения. Насчет милиции я был согласен — лишнее. Но вполне может быть, что вся эта сценка разыгрывается лишь для того, чтобы Льва запугать. Тоже обычная практика — показать, что ещё раз и будет ата-та. Если парень не дурак, запомнит.

— Зачем, говорите, а я вот вам скажу сейчас, зачем… — недовольно зашептала Тома.

Я замер — у неё явно имелись ещё какие-то козыри.

— Так, молодые люди, закройте уши и зажмурьте глаза, мне кое-что надо сказать взрослым по-взрослому.

Тренеры переглянулись, а Роман Альбертович театрально закрыл уши ладонями.

— Вас это не касается! — зашипела Тамара.

— Простите, не понял, — хмыкнул Рома.

Сценка выходила занятной. Тому считали душнилой и, как я уже понял раньше, недолюбливали. Вся ее инициативность усложняла жизнь остальному педсоставу, но должностное положение старшей пионервожатой во многом развязывало ей руки. Единственный, кто мог сделать ей замечание по существу — Савелий Иннокентьевич, но тот предпочитал отмалчиваться в платочек (или в фляжечку). Боялся, видно, что Тома и до него доберется, и о его пагубной привычке станет известно начальству из области.

Так или иначе, мы с Левой по очереди закрыли уши ладонями и зажмурились. В отличие от Левы, который действительно старательно зажмурился и плотно прижал ладони к ушам, я, естественно, просто сделал вид, что выполнил просьбу.

— Не при детях будет сказано, товарищи, — продолжила Тома, понизив голос. — Но у нас с вами лагере имеются хулиганы, бандиты и будущие рецидивисты.

— Ба! — искренне изумился директор. — Поясните!

Старшая пионервожатая вытащила из второго кармана клочок газеты и положила перед Савелием. Делала она это настолько аккуратно, будто боялась оставить на газете отпечатки пальцев.

Или держала какую-то абсолютную гадость.

— Полюбуйтесь, товарищ Рябоконов. Чем у нас в лагере занимаются.

— Это еще что? — нахмурился Савелий, брезгливо приподнимая пальцами край газеты.

К счастью, тренеры стояли так, что мне было видно — оттуда высыпались крупинки какой-то высушенной растительности.

— А вот вы мне и скажите, — Тома оперлась о столешницу. — Очень уж похоже на кое-что, о чем вы наверняка тоже подумали!

Рома не стал гадать и развернул газету. Я чуть было не ахнул вслух. В ней оказался завернут… тот самый чай, из которого крутила самокрутки гопкомпания. Который Сеня скомуниздил у матушки.

— И о чем же таком вы подумали? — Рома взял щепотку, понюхал, удивленно приподнимая бровь.

— Гашиш это! — отрезала Тома уже совсем шепотом, прищуриваясь. — Представляете, в нашем лагере обнаружены наркотики.

— И где вы взяли эту гадость?

Рома скинул чаинки с пальцев обратно на газету, взял пустой стакан Савелия и плеснул в него горячую воду из банки с кипятильником.

Директор тоже зачерпнул «гашиша», понюхал, хмурясь и морщась.

— Теперь понимаете зачем нам нужна милиция⁈ — Тамара всех этих манипуляций не замечала. — И где бы вы думали, я нашла эту отраву? В тумбочке у Льва. И вы хотите решить это без милиции?

— Ну… Шерлок Холмс из тебя так себе.

С этим словами Рома взял газетку и высыпал растительную крошку в горячий стакан.

— Вы что делаете, Роман Альбертович! — опешила старшая пионервожатая. — Как же теперь… Это улики!

— Чаю хочу, — тренер пожал плечами.

Тамара Ипполитовна буквально поперхнулась собственным гневом.

— Какого чаю?..

— На газетке отборный индийский чай, — заверил Савелий.

Тома захлопала ресницами, понимая, что опростоволосилась.

— А вы запах разве не чувствуете? Я вот сразу запах почувствовал, — изумился директор и тут же поправился: — Запах чая, в смысле, я понятия не имею, как пахнет гашиш!

Ага, и водку я пью только по праздникам, подумал я.

— Я… С рождения не чувствую запахов… — призналась Тамара, опустив глаза.

Потупилась так, будто открыла про себя страшную тайну. Как Фиона из мультика про Шрека.

— Чай-то будете? — Рома, мило улыбаясь, чтобы сгладить момент, протянул стакан старшей пионервожатой и повысил голос: — Дети, взрослые поговорили!

Я раскрыл глаза и убрал ладони с ушей, Лев сделал то же самое. Судя по тому, что он сразу откликнулся, получалось, что всё-таки подслушивал разговор. По крайней мере, побледнел он как застиранная простыня.

Тома не собиралась сдаваться, подбоченилась и снова поперла буром на пацана.

— Так, Лев, расскажи-ка, где ты взял чай!

Я думал, пацану хватит мозгов сказать, что тот же чай ему дала с собой мама, но нет.

— Это не мое…

— Если не твое, почему тогда чай в твоей тумбочке? — уцепилась старшая пионервожатая, пытаясь загладить промах с «гашишем».

На этот раз на помощь воспитаннику пришел тренер.

— Мы сейчас не об этом, — возразил Воробьев.

— Как же не об этом, а если он чай со столовой стянул! Это, между прочим, государственное имущество! Вот завтра приедут его родители… и вообще, Георгий Семенович, почему дети на ночь глядя разгуливают по лагерю со спортивным инвентарем? Откуда ты взял перчатки, Лев?

Лев надулся, промолчал. Я понимал, что ещё чуть-чуть и он дрогнет. Все-таки четырнадцать — еще юный возраст, и даже если ты невероятно крут (как он считал), то противостоять со взрослым на равных практически невозможно.

Не то чтобы я испытывал к нему жалость, но не стоило забывать, что Лев прежде всего — обыкновенный ребёнок. И стоит старшей пионервожатой чуточку на него надавить, как он расколется. Того же Сеню сдаст… А он точно не партизан, расколется сразу. Я поспешил поднять руку.

— Перчатки я взял.

Все уставились на меня, большинство с удивлением, а Воробьев внимательно, будто что-то прочитал на моем лице. Вряд ли он беспокоился, что я его заложу. Не-а, во взгляде было что-то другое.

— Как — ты?

— А зачем, Мишенька?

— Ты же шахматист.

Вопросы посыпались со всех сторон разом. Я не стал ничего придумывать.

— Чтобы научиться боксу. Попросил Леву показать мне пару движений, да, Лева?

Пацаненок явно удивился, но, надо отдать должное, держал себя в руках и никак не выдал удивление.

— Угу…

— В смысле, пару движений, ты что, сам попросил его себя избить, Мишенька? — недоумевала вожатая.

— Это называется «спарринг», Тамара Ипполитовна, — поправил я.

— То есть, тебя никто не избивал? — выдохнул, не сумев скрыть облегчения, директор.

За столом начали переглядываться.

— Нет, конечно, просто мне надоели шахматы, и я решил попробовать новый вид спорта. Так что спасибо, Лева, что согласился помочь.

Я подошел к врагу, протянул руку для рукопожатия. Тот изумленно ее пожал с отвисшей челюстью.

Тома подвисла, переваривала новую информацию.

— Видите, как хорошо, никто ни в чем не виноват! — объявил директор, стукнув ладонями по столу. — Остальные вопросы предлагаю обсудить завтра на линейке, а сейчас надо расходиться, товарищи!

Роман, получив «вольную», как ошпаренный бросился к выходу. К Аллочке торопился. Остальные начали подниматься.

Тома с подозрением смотрела на меня, чуя подвох.

— Правду говоришь?

— Честное пионерское, Тамара Ипполитовна.

— Ну мы еще после линейки с тобой поговорим на эту тему, — угрожающе тихо пробормотала она.

Тамара стиснула кулачки, обернулась и собиралась уходить, но едва не столкнулась с выросшим за ее спиной Воробьевым.

— Голубушка, я боюсь, что Миша после линейки будет занят.

— Это еще чем! — вскинулась та.

— Тренировкой в моем зале, — заявил старый тренер.

— Ну что, не подеретесь, соколики? — Воробьев решил проводить нас до корпусов, как выразилась Тома, от греха подальше.

Всю дорогу тренер молчал, а когда мы подошли к корпусу, положил одну руку на мое плечо, а другое на плечо Левы. И повернул нас лицом к лицу, устроив своего рода стердаун у входа в корпус.

Лев был вымотан, все-таки оставил всего себя на поле драки, да и время было не детское, ближе к полуночи. Но тотчас в этой битве взглядов вцепился в меня глазами, полными обиды и злости.

Я чувствовал себя не лучше, был выжат как лимон, но какие-никакие силы остались. Все же на руку пошел дневной сон. Взгляд я не отвел. Если у него не хватает ума понять, что во время драки он оказался на грани нокаута, то пусть хотя бы знает, что меня не запугать.

Воробьев дал нам время поиграть в гляделки, а потом кашлянул в кулак.

— Будем считать, что один раз случайность, а второй — закономерность, — сказал тренер, дал нам переварить и добавил: — Еще раз такое повторится, шеи намылю. Хотите что-то выяснять — в зал! И мутузите друг дружку там. Все понятно?

— Хорошо, Григорий Семенович, — пробубнил Лева.

Я промолчал. Дождался, пока Лева первым отведет взгляд.

— Не знаю, как ты будешь просыпаться, но на тренировку как штык! — отрезал Воробьев. — Смотрю, тебе нагрузки не хватает, раз ты руками вне зала машешь? Так завтра увеличим.

Тот ничего не ответил, носом шмыгнул и сглотнул. Полагаю, что нагрузки на тренировках ему более чем хватало, и увеличивать ее он не особо горел желанием. Но тут Воробьев прав, я сам, будучи тренером, поступил бы точно также.

— Пожали руки! — порезче произнёс наставник. — Если какие-то у кого вопросы остались, в зал пришли, перчатки надели, и там хоть всю дурь из себя повыбивайте! — повторил тренер. — А за пределами зала — тише воды, ниже травы!

Лева нехотя протянул мне руку, я ее крепко пожал, чего не получил в ответ. Боксер не счел нужным зарывать топор войны. Ну и мое заступничество ситуацию не особо выправило. Видимо, не понял пацан, от каких проблем я его спас. Ну или понял, но все еще злился на меня из-за Янки. Когда в конфликт вмешиваются дела сердечные, так просто вопрос не решить. Ну, хочет конфликтовать, поконфликтуем. Я убрал руку, облизал пересохшие губы, почувствовав на кончике языка зеленку.

— А теперь по палатам разбежались, и чтобы я до утра никого не видел и не слышал.

Лев с обреченным видом поплелся в корпус, а меня Григорий Семенович задержал вопросом.

— Погоди, Мишутка. Ты мне вот что скажи, у тебя папа какого роста? — задумчиво поскреб он подбородок, рассматривая меня.

— Э…

Я замялся, такой простой вопрос поставил меня в тупик. Проблема в том, что я не то чтобы не знал рост своего теперешнего отца, нет. Я в принципе его не видел. Как и мать, впрочем. Потому пришлось выдумывать на ходу.

— Точно не знаю, но выше меня, — заявил я. — Не интерсовался никогда.

— Чем-то раньше занимался? Из спорта. Легкая атлетика?

— Неа, в футбол, может, с пацанами гонял во дворе. Но мне кажется, что у меня получится в боксе, — хитро ввернул я. — Всегда хотел попробовать свои силы.

Я понимал, что Воробьев пытается взвесить мой потенциал, как спортсмена. Очевидно, что тренер остался впечатлен моими задатками, на том же скоростном снаряде я отработал как минимум выше среднего. А когда у новичка, который прежде ничем не занимался, кроме шахмат, так здорово получается — налицо талант. Либо как минимум предрасположенность к спорту. Ну и задача такого тренера, как Воробьев, талант раскрыть. Именно так я думал, но Григорий Семенович, ничуть не церемонясь, мое представление поломал.

— Ты особо не обольщайся, шахматист. Я тебя не для спортивных достижений в зал позвал. Я ж вас, молодых, хорошо знаю, сам такой был. Завтра опять передерётесь, да только на этот раз исход будет для тебя иной, и зеленкой от Аллы ты уже не отделаешься. И вообще, еще не хватало, чтобы кто-нибудь головой о бордюр тюкнулся, — Воробьев даже, как мне показалось, чуть не перекрестился для убедительности.

Я молчал, показывая, что весь во внимании.

— В общем, походишь, под моим присмотром побудешь, пока у вас молодая кровь не остынет… договорились?

— Добро, — я коротко кивнул. — Спасибо за шанс, в смысле. Завтра обязательно приду на тренировку.

— Будь здоров, Мишка. Но завтра ты, пожалуй, дух переведи и к рекомендациям Аллы прислушайся. А там приходи, посмотришь, чем бокс от шахмат отличается.

Воробьев взъерошил мне волосы и, развернувшись, зашагал прочь, погрузившись в задумчивость. Я постоял еще у входа в корпус, размышляя, неплохо все в итоге получилось. Место под солнцем в лагере я шаг за шагом отвоевывал, в секцию бокса тоже попал в первый же день (пусть и под оберткой моего же «спасения»)… в общем, жизнь потихоньку налаживается. И все ценой нескольких ссадин, шишек и царапин. Нет, никто меня не освободит от реванша со Львом и выяснения отношений с Маратом, но я так-то ни от чего и не отказываюсь. Единственное, что тренер прав — надо перенести все выяснения отношений в зал. Там хоть можно безопасно все вопросы закрыть.

Но все это далеко идущие планы, ближайшая задача — как следует восстановиться. Само по себе восстановление мне было без надобности, с парой шишек и царапин я чувствовал себя на все десять баллов. Но в зал в таком виде меня и вправду никто здравомыслящий не пустит. Можно даже не мылиться. Впрочем, может, оно и к лучшему, мне ведь было чем заняться. Успею обдумать, как решить вопрос с Сеней и его матерью, а заодно сделаю пару заходов на турники, чтобы начать приучать тело к нагрузкам. Иначе на первой же тренировке по боксу я повторю свой опыт в легкой атлетике. Успокаивало, что в четырнадцать набирать форму — не одно и то же, что в тридцать. Поэтому привести себя в более менее спортивную кондицию я планировал за короткий промежуток времени. Возможно, даже за несколько недель.

Прокручивая в голове такие мысли, я зашел в корпус и двинулся к своей палате. Оглянулся — никто меня не подкарауливал и не выслеживал. Но это пока…

Пацаны давно спали и видели десятый сон. Свет в палате был выключен, и, чтобы никого ненароком не разбудить, я на цыпочках пошел к своей кровати. Несколько досок предательски скрипнули, но не беда. Однако не успел я усесться, как мои соседи один за одним повскакивали и загалдели наперебой, словно чайки. У кого-то в руках зажегся карманный фонарик.

— В окно не свети! Тамара спалит! Убери фонарик.

Фонарик погас а вопросы хлынули потком.

— Миха, ну как прошло?

— Ну что, Льва вздрючили?

— Что Томка сказала?

— А директор что?

Выходит, не спал никто, и все решили задать мне вопросы одновременно. Шмель, вскочивший самым первым, поднес указательный палец к губам и зашипел, призывая сбавить громкость. Все же окна были открыты, а та же Тома вряд ли успела улечься.

— Ребя, давайте тише! — призвал Шмель. — Миха все сейчас расскажет. Да, Миш?

Я вздохнул и кивнул в знак согласия. Где там мой сон? Помашу ему ручкой. Пришлось пересказывать в общих чертах содержание разговора с руководством. Пионеры слушали, развесив уши. Когда я, решив ничего не скрывать, пояснил, что смог Леву выгородить, посыпалась новая волна вопросов.

— Так и че, этого индюка как по итогу наказали? — объединил их Шмель. — Нафиг ты его покрывал? Гнать его из лагеря надо!

— Никак не наказали, — пожал я плечами.

— А я думал, родителям будут звонить! — Шмель аж поежился, представляя. — Повезло ему!

— Пусть живет, — улыбнулся я.

Но рано радовался. Расспросы на этом не закончились. Пацаны начали выпытывать, какой силы у Льва удар, насколько мне было тяжело выдержать его натиск. Я не то чтобы охотно, но на все вопросы отвечал — не бросать же доверительный разговор. Нужно налаживать контакт с новой для меня реальностью.

— Бьет тяжело, без лишней надобности связываться не рекомендую, — с серьёзным видом резюмировал я наш схватку.

— А ты знаешь, что Марат сказал? — спросил мальчишка с соломенными волосами и россыпью конопушек на щеках.

— Просвети, будь так любезен.

— Сказал, что со Львом тебе повезло, но ты так просто не отделаешься. И он тебя поломает!

— Ага, уже коленки трясутся. Поживем — увидим.

Пацаны продолжили галдеть, но теперь уж я попытался их закруглить.

— Давайте, может спать? А то так до утра можно из пустого в порожнее переливать.

Пацаны, замолчав, стали заговорщицки переглядываться, замялись, бкдто что-то держали внутри.

— Дим, ты скажи, — последовала коллективная просьба к Шмелю.

Что там такое они сами сказать не решаются? Тот уже знал — подобрался, сразу посерьезнел.

— Мих, тут, короче… Э-э…

— Чего, говори давай уже, — поторопил я, когда и Дима тоже замялся.

— Я рассказал все пацанам. Все как было!

— Ты про что? — вскинул я на него бровь.

Конечно, в душе у меня кольнуло, и я почувствовал на миг себя шпионом, провалившим явку.

— Я сказал, что ты видел его…

— Да кого его? — немного раздражало, что Шмель ходит вокруг да около.

Прокрутил в голове кучу мыслей. Кого я мог видеть? Мы в лагере на отшибе, и всех, кого видел я, видели остальные. Рожи-то одни и те же, благо не успели примелькаться.

Шмель все же сделал внушительную паузу перед ответом.

— Матерящегося ежика, — выдохнул он.

Тьфу-ты! М-да… дернуло меня за язык. Хотелось сказать, что вот вы такие большие, а в сказки верите, но зачем их обижать. Я сам в эти годы верил в Пиковую Даму, что появляется из зеркала, вызывал Пушкина и часто после страшных историй спал, до ушей накрывшись одеялом.

— Солома, покажи, — твердо распорядился Шмель.

Конопатый, к которому он обращался, тут же вытащил из-под матраса фонарик. Я безошибочно узнал модель — армейский карманный фонарик П2, мечта каждого мальчишки. Солома показал фонарик, демонстративно включил и выключил его, чем вызывал восхищенные перешептывания среди других пацанов.

Следом Солома достал авоську, всё оттуда же — из-под матраса.

— И что? — я приподнял бровь, пытаясь смекнуть, куда клонят пацаны.

— Мы решили его поймать! — заявил Шмель, у которого аж глаза блеснули. — Покажешь, где ты его видел?

Вот тебе и пирожки. Глаза блестели не только у Шмеля, но и у всех остальных. Вся палата была не прочь открыть ночную охоту. Я прекрасно понимал, что никакой отказ тут просто не сработает. У них аж свербило поймать этого ёжика. И все верили, что этот мифический персонаж по-настоящему существует.

— Вы время-то видели? — наконец, сказал я.

— Да все уже спят… — закивал Шмель. — Самое то…

Он как раз считал глухую ночь самым подходящим часом.

— Я не об этом. Ежик, зараза, умный и появляется только в определенное время. Сегодня мы его появление пропустили, так что можно выдыхать.

Пришлось выдумывать легенду матерящегося ежика на ходу. Пацаны слушали, открыв рты. И это было просто поразительно, ведь расскажи про этого ежика моим ученикам (из прошлой жизни), так они бы и ухом не повели. Ну, или пошли бы гуглить про ежа. А тут пацаны слушали раскрыв рты. Я поймал себя на мысли, что будь у меня в четырнадцать доступ к интернету, то я наверное бы чокнулся.

— Ты его что, снова видел? — прошептал Шмель, вырывая меня из мыслей, в которые я ушел с головой.

— Сегодня нет, как-то не довелось повидаться, — признался я.

— И когда он появится теперь, знаешь? — Солома, не сводя с меня глаз, достал из своего шкафчика яблоко, протер о майку и откусил кусок побольше.

— Похаваем, — мелкий пацаненок с клоком седины в черных как вороново крыло волосах ткнул Солому под ребро и кивнул на яблоко.

Шмель снова на них зашикал, а потом спросил меня:

— Так че, Мих, знаешь, когда ежик-матерщинник появится?

Хотелось сказать что-то типа «когда рак на горе свистнет», но, опять же, пацаны не отстанут, пока я не выдам им новую легенду матерящегося ежа. Пришлось снова включать воображение.

— Слышал, что обычно они появляются в полночь. Но это когда как и зависит…

— Они⁈

Ах ты! Дернуло же меня за язык.

— Ага, их несколько. Мама, папа, детвора, — закрутил я.

— Ни-фи-га… — поражённо протянул Солома. — Может, нам надо еще одну авоську найти? Ребя, у кого есть?

Пацаны снова загалдели.

— У меня нет.

— Может, я вытащу вещи из рюкзака — и туда их положим?

Я слушал возникший спор краем уха. Зевнул, поёрзал на кровати. Конечно, никакого ежика не будет ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо. Как и прочих пиковых дам и духов писателей, но пацаны, как ни крути, завтра пойдут его искать. Даже теперь не его, а их, по новой легенде. И придется показывать пионерам место для засады. Но утро вечера мудренее, подумаю завтра, чем обосновать, почему ежик не появится. Тут же, как на Олимпиаде или на рыбалке — главное не победа, а участие.

Ну а для того, чтобы прекратить сегодняшний полуночный галдеж, я решил зайти с козырей. Лег на кровать, снова зевнул и деловито сообщил:

— А сейчас давай спать, потому что есть поверье, что тот, кто заснет последним в третью ночь смены, того заберёт Черная рука, — со всей серьезностью заявил я.

— Э-это ты где такое узнал? — Солома побледнел и даже заикаться начал. — Р-расскажешь?

— Да было дело, в прошлом году в лагере у нас одного пацана…

Я не успел договорить, как пацаны бросились по кроватям. Ну вот и хорошо, а то иначе бы до рассвета куковали. Я отвернулся к стенке и закрыл глаза. Ну а через минуту я уже провалился в царство Морфея. Молодой организм быстро растет, но так же быстро устает.

Правда, как следует выспаться не получилось. До подъема оставалось часов пять. Но мне показалось, что не успел я закрыть глаза, как по руке что-то заскребло. Чувство такое, будто по коже гусеница ползает. Ну не Черная же рука пришла?..

Я отмахнулся, раздражаясь, что надоедливое насекомое не дает мне спать, но ощущения повторились. Я снова отмахнулся, а когда что-то станцевало у меня на руке в третий раз, открыл глаза, смутно понимая, что дело стремительно близится к рассвету. Ушла темнота, по палате расползлись лучи солнца. Я оборвал зевок, потому что возле кровати обнаружил не комара с мухой, а аж целого Сеню.

— Ох ты ж… Семен Семеныч, ты чего?

— Тс-с-с, — Сеня поднес указательный палец к губам и кивком показал следовать за ним — к окну, через которое он сюда залез.

Правильно, кстати, сделал, лишнее внимание нам совершенно ни к чему. Хотя пацаны, запуганные историей Черной руки, сладко спали на своих кроватях, будто убитые. Я нехотя продрал глаза, широко зевнув, встал с кровати и поплелся за толстяком.

Вылезли на улицу, к месту, где случилась стычка с пацанами. Сеня огляделся, вернул на меня взгляд. Я ежился от утренней прохлады, все-таки под одеялом-то куда теплее. Заметил, что к стене прислонен велосипед. Значит, Сеня собрался ехать. Только я-то тут при чем? Хотелось скорее вернуться в кровать и доспать положенный час или сколько там осталось.

— Тебе чего не спится? — недовольно спросил я, давя очередной зевок.

— Ты обещал помочь! — безапелляционно заявил толстяк.

— Чего…

Я запнулся, вспомнив — точно, матушка Сени ведь осталась без компота. Из-за меня осталась, кстати. И да, я действительно обещал пацану помочь. Что ж, слово не воробей, как говорится. Да и помочь действительно нужно. Блин, только где взять сухофрукты? Я задумался и припомнил вчерашнее яблоко. Солома с Седым собирались сегодня обносить некие сады. Хорька загонять, так это называлось. Конечно, яблоки еще не поспели, но черешня в моих краях уже ничего была.

— Слышь, а до сада с черешней колхозного тут далеко, не в курсе?

Сеня задумался, прищурился.

— Ну, километров пять… Только не говори, что ты собрался колхоз обносить.

— Сколько времени займёт съездить туда-сюда?

— Не знаю, минут сорок, — навскидку предположил толстяк. — Мих, ты че, на сады собрался?

— Не я, мы, — поправил я и кивнул на велосипед. — Запрягай коня. А я пока натяну шмотки. Время есть, мы все должны успеть.

Сеня так и остался стоять, хлопая глазами.

— Чего вылупился?

— А ниче, что там сторож в жопу солью из ружья стреляет, — растерянно прошептал толстяк. — Сыкотно так-то… говорят, что если попадёт, то потом целый день сидеть на ведре с водой, вымачиваться…

— А не сыкотно, когда твоей маме на ровном месте выговор впаяют? Скажут, что украла, например. Ничего, если придется, посидишь ради мамы.

— Ну-у… — Сеня озадаченно зажевал губу. — Ты-то сказал, что достанешь, я не думал, что придется в колхозе ягоду тырить!

Я твёрдо протянул руку.

— Давай тогда велик, я сам туда-обратно обернусь.

— Не… — протянул толстяк и обреченно вздохнул. — Ладно, поехали.

Я кивнул, перемахнул обратно через окно, чтобы переодеться. Через несколько минут мы уже катили на велосипеде Сени в местный колхоз.

От автора:

Друзья! Вышла горячая Новинка от Валерия Гурова! Попаданец в Древний Рим! Сулла вырезает сторонников Мария и всех сочувствующих. В теле патриция, внесенного в «списки смерти», оказывается наш современник.

https://author.today/work/353307

Какое здесь небо голубое, а еще солнышко светит и птички поют. Облака неторопливо проплывали над головой. Косая табличка с надписью «Достижения передовиков социалистического земледелия — всем колхозам» мерно покачивалась на ржавом заборе, чуть слышно скрипя. Красота одним словом.

— Мы на месте!

Сеня остановил велосипед у длинного, казавшегося бесконечным забора. За ним рядами тянулись кусты черешни. А между рядами уже стояло несколько зелёных эмалированных ведер. Не знаю, настало ли время сбора урожая, но часть этого самого урожая должна будет пойти на пионерский компот.

— Дальше сам, я на шухере постою! — заявил толстяк.

Это меня не удивило, я и не ждал, что он будет рваться, что называется, в первых рядах. Ну ничего, посмотрим.

— Через забор только? Нет никаких дыр или подкопов? — я решил на месте уточнить имеющиеся варианты, раз уж тут намечалось некоторое дезертирство со стороны моего друга.

— Угу… только через забор, — подтвердил Сеня.

Я кивнул, видимо, пацаны из нашего лагеря либо еще не успели прознать, что здесь есть такая сокровищница, либо знали, что без велосипеда добираться до колхоза далеко. Будь иначе, здесь были бы дырки в заборе… но у меня не осталось вариантов, кроме как перелезать через ограду. Ну, думаю, с таким препятствием я справлюсь без особого труда. Я критически осмотрел препятствие и вернул взгляд на своего друга.

— А ты чего не хочешь? Больше рук, больше ягод, — щедро предложил я. — Погнали вместе?

— Ну не-е… я пас, Миш, у меня сегодня болит живот. И вообще я себя неважно чувствую.

Ясно. Боится, что не справится через забор перелезть. Ну и не хочет на ровном месте опозориться, как ему кажется. Я почесал макушку. Самый обыкновенный дощатый забор, правда, чутка перекошенный. Перелезть через него не составит особого труда. Помню, в молодые годы через столько подобных оградок перелезал, что не сосчитать. Значит, тряхну сединой и полезу снова.

— Ладно, одна нога здесь, другая там…

Я запнулся, смекнув, что мы не озаботились, куда будем складывать улов.

— Слышь, Сень, а у тебя нет случайно с собой сумки?

— Да откуда!

— Тогда майку снимай, — распорядился я.

— Это еще зачем?

Он посмотрел на меня так, будто я его попросил отпечатки пальцев тут оставить. Я пояснил:

— Мешок сделаем, надо же куда-то черешню складывать.

— Вот ты и снимай, — буркнул Сеня, которому не хотелось оголяться примерно по той же причине, что и перелезать за забор.

— Я-то сниму, но у меня ягоды в ней поместится килограмма два-три от силы, а в твою раза в три больше войдет, — терпеливо объяснил я.

— Может, в руках понесем?

— А может, ты майку все-таки снимешь? Твоей же мамке компот нужен.

— Ладно, — толстяк вздохнул.

Слез с велосипеда, аккуратно его к забору прислонил. Начал снимать одежду, выходило скверно — футболка, несмотря на свои не самые малые размеры, была натянута на нем как на барабане. И чтобы её снять, надо ещё было поднапрячься.

— Тебе помочь? — уточнил я.

Сеня не ответил и с горем пополам таки стянул майку, от усердия даже запыхтел. С голым торсом он казался еще крупнее. И я подметил, что за немаленькой жировой прослойкой вообще-то скрываются неплохие физические данные.

— Держи, только не порви, — протянул Сеня, покраснев.

Я взял футболку и тотчас превратил ее в подобие мешка. Завязал рукава и горло. Сеня все это время критически оглядывал себя, старался втягивать живот и встать так, чтобы занять выгодный ракурс. Молодость зелена, лет через тридцать он перестанет смущаться своего тела. Я припомнил, что на редких встречах с одноклассниками, которые приурочивались к круглым датам и годовщинам, многие мои бывшие одноклассники немножко запустили себя и раздобрели далеко за сотку кило. Но никого из них это ни чуточку не смущало.

Проверив получившийся мешок, я заткнул его за пояс и двинулся к забору.

— Давай, постой на шухере, лады?

— Ага… слышь, Мих, только по чесноку ответь, — Сеня медленно набрал полную грудь воздуха и тяжело выдохнул.

— Спрашивай.

Я даже слегка развернулся к нему, показывая, что весь внимание, хоть момент и был неподходящим.

— Как думаешь, у меня правда сиськи как у бабы? — выдал вдруг толстяк.

Я сдержал улыбку.

— Пф… Это кто тебе сказал такое?

— Да одноклассники, — Сеня потупил взгляд. — Я им сказал, что на лето уезжаю в спортивный лагерь, а этот дебил Шулько принёс на следующий день… лифчик!

Толстяк аж кулаки сжал и брови свел так,что они «стукнулись» у него о переносицу.

— И че, ты ему по рогам за такое дал?

— Ну нет… — Сеня замялся. — Но сказал, что, когда обратно вернусь, у меня сисек больше не будет. Поспорили даже…

— На че?

— На десять музыкальных лосей!

— М-да… на фига спорил? Получать-то, небось, не хочется?

Такие щелбаны бывали побольнее обычных — зависит от мастерства ставящего, конечно.

Сеня ответил не сразу, задумался.

— Да думал, что здесь похудею, овощи там, фрукты. Оно ж, вроде, невредное и диетическое…

— Так оно и есть диетическое, — согласился я. — Смотря сколько и каких овощей и фруктов жрать, Сень. Картошка-то тоже овощ, но с ней не постройнеешь. И мамка тебя наверняка все время подкармливает?

Я вспомнил про конфету, которой совсем недавно ему «заплатил», но промолчал.

— Ну есть такое, — толстяк коротко пожал плечами.

Как любого пацана, его явно заботила тема собственного облика. Все хотели быть похожи минимум на Брюса Ли, но далеко не у всех получалось, как они ни старались. Ну или, как Сеня, просто ничего для этого не делали.

— Тренироваться тебе надо, брат, — заключил я. — Сам же говоришь, раз у нас лагерь со спортивным уклоном, то грех такой возможностью не воспользоваться. Ну и жрать поменьше тоже не лишним будет.

— Так а… про сиськи что скажешь? — еще больше смутился Сеня.

— Про сиськи не слушай никого, это бред. Скажи этому Шулько, что он просто женских ещё не видел, вот и сравнивает сам не знает что. Но если хочешь не пропустить десять музыкальных лосей по лбу, начинай заниматься. Я сегодня вечером на турники собираюсь сходить — присоединяйся. покажу тебе парочку упражнений. Ну аэробные нагрузки надо. Задатки у тебя хорошие, это я тебе по опыту говорю.

Я прикусил язык — не стоит лишний раз трындеть про какой-то там опыт.

Аэробика? Гимнастика бабская? — недовольно поморщился друг.

Не аэробика, а бег, плавания, велосипед.

Толстяк захлопал глазами, сразу ничего не ответил. Видно, одно только упоминание спорта вызывало у него некоторую аллергию. Наверняка с таким весом у него и от физкультуры освобождение есть.

— А, так ты тоже был жирный? — сообразил он.

— Нет, не был, — я покачал головой. — Товарищ у меня такой был… давно. Тоже не худой, рассказывал, что ему тоже лифчик носить предлагали. Издевались. Но когда за ум взялся и в порядок себя привел, на него девчонки начали смотреть. И пацаны, которые раньше его обижали, стороной начали обходить. Так что все в твоих руках, большой Сэ.

Я решил закруглить разговор и наконец пошел к забору. Скорее всего, мои слова Сеня пообсасывает с разных сторон, да и забудет. Как только мамка ему опять какую вкусняшку сунет. Но жизнь у каждого своя, кто-то готов шансом воспользоваться и плоды пожинать, а кто-то кладет на такие шансы… Потому как поступит Сеня — понятия не имею. Как говорится, чужая голова — потемки.

Я как следует схватился за забор и с кошачей ловкостью вскарабкался. Забор немного пошатнулся. На секунду показалось, что он завалится, но конструкция выдержала. Полез бы Сеня — и все бы полетело в тартарары. Так что будем считать, что толстяк оказался прав.

Сев на заборе, я оглянулся на толстяка. Забыл спросить, охраняется ли колхоз, нет ли… додумывать было некогда и ни к чему, тут же я увидел трусящего по дорожке между кустиками пса. Здоровый холеный кавказец патрулировал вмененную ему территорию. Меня псина, слава богу, каким то чудом не заметила. Пробежала дальше и вскоре скрылась. Такой если укусит разок, мало не покажется. Если еще прибавить, что я по размеру уменьшился вдвое, то пес вовсе представлялся мне этаким тиранозавром.

— Че сидишь? — спросил Сеня.

— А ты песика тут раньше не видел? — немного нервно переспросил я. — Такого прямо, немаленького!

— Видел…

— Твою пионерию, Сеня! Почему не предупредил, что здесь баскервили ходят? — зыркнул на него гневно.

— Да как-то не подумал, я-то в прошлый раз черешню рвал из-за забора… Что, не полезешь, Мих? — напрягся Сеня.

— Ну ты сам знаешь, что слово дороже денег, так что полезу, — заверил я. — Других сюрпризов, кроме собачки, не будет?

Сеня развёл руками, мол, не знаю. Ну да, это тебе не из-за забора втихую харьковать. Впрочем, назвался груздем — полезай в кузов. Я перекинул обе ноги, оттолкнулся от забора и ловко спрыгнул с высоты, оказавшись в траве, доходящей аж до колена. Чтобы не упасть, пришлось упереться руками о землю.

Ух… давно не приходилось вот так сигать с высоты, ощущения потому такие обостренные.

Я на несколько секунд замер, чтобы удостовериться, что не привлек шумом ничье внимание. Но кроме шелестящей от легкого ветра листвы услышал лишь стрекотание кузнечика. Выпрямился, отряхнул руки и, вытащив из-за пояса майку-мешок, двинулся к кустам. Нарвал ягоды, быстро как мог. Благо плоды крупные и собирать легко. Уложил все в «мешок». Правда это еще Сеня не догадался, что обратно он меня без майки повезет. Я поднял мешок и потащил к забору. Ткань легко выдержала вес, майка даже не растянулась.

— Ну все, теперь твоя мама точно будет довольна, — я показал толстяку добычу через забор.

И не понял, отчего вдруг у него так глаза округлились.

— М-мих…

Сеня аж челюсть отвесил.

— Ты че? Как будто привидение увидел!

Толстяк лишь молча тыкал пальцем мне за спину. Я быстро смекнул, что он не шутит, обернулся… Гребанный компот!

Песик, та самая кавказская овчарка размером с гиппопотама, застыл шагах в полста от меня. Собака прижала уши, беззвучно оскалилась. Вот же черт… мысли прервал свисток. Ко мне на всех парах бежал старик сторож с древней «берданкой» в руках.

— А ну стоять, пакостник, воровайка!

И да, с ним было еще несколько приблудных шавок! Моськи истошно лаяли. Сторож остановился, до него еще далкео, вскинул ружье и выстрелил в воздух.

Бах!

Стрелял он не дробью, а солью, крупной, что называется, лошадиной. Такой если попадешь в задницу, то мало не покажется. Ни фига он дает, совсем сдурел?

— Колхозное добро вздумал воровать⁈ Уши пообрываю!

Старик торопливо начал перезаряжать ружье, зыркнув на меня таким взглядом, что стало понятно — следующая порция соли прилетит прямехонько мне в задницу. И вообще, судя по всему, он не особо доволен, что я раскрыл роток на его добро!

— Мужик, не дури…

— Я те подурю, паршивец, так подурю, что будешь потом неделю с жопой в ведре с водой сидеть, — шипел старик, прикусив от стараний язык в уголку рта.

Дед почти перезарядился, а собаки бросились на меня. Не долго думая, я дал деру. Но сначала собрал силы в кулак и перекинул добычу через ограждение. Потом запрыгнул на забор и с проворностью макаки перемахнул через него. Адреналин здорово добавил прыти. Собачьи клыки лязгнули всего в нескольких сантиметрах от моих ступней. Ни разу не Яа́к Уудмя́э, но я перелетел по ту сторону забора с легкостью сайгака.

Овчарки, подбежав к забору, встали на задние лапы и заскулили. Кувырнувшись, я поднялся, помог Сене впопыхах сесть на велик.

— Валим, Миха! — орал тот.

Толстяк уже приготовился давить на педали со всей дури.

— А ну стоять, куда побежали! — блажил сторож, наконец, подбежав к забору.

Ага, прямо так мы и остановились. Спасибо, дяденька, но у нас куча дел, и мы вас больше не отвлекаем.

— Ща жопу солью продырявлю!

Понятное дело, стрелять он не собирался, так только — припугнуть. Но Сеня, судя по всему, ему охотно поверил и со страху готов был в обморок грохнуться. Толстяк закрутил педалями так, как, наверное, не крутил никогда в жизни. Собаки лаяли, следуя за нами вдоль забора. У меня на секунду проскочила мысль — если там впереди забор кончится, или в нем окажется какая то дырка, то нам точно не сдобровать. Но повезло. Сеня повернул руль, мы выехали обратно на дорогу, ведущую в лагерь, а забор со злым дедком-сторожем и его собаками — исчадиями ада, остался позади.

— Фу-у-ух! — обрадовано выдал Сеня, удерживая одной рукой руль, а ладонью второй смахивая пот со лба. — Пронесло!

Сеня завернул к обочине, чтобы отдышаться. Мне тоже требовалось перевести дух. Однако главная задача нашего визита в здешний колхоз все-таки была выполнена. Мы достали ягоду, и теперь у матери Сени не должно было случиться неприятностей. Ну а я сдержал свое слово. Правда, груз еще требовалось довезти. Путь от колхоза до лагеря был неблизкий. Но я наделся, что наша утренняя квота на поиск приключений на одно место была уже исчерпана.

— Ты как, брат? — отдышавшись, Сеня внимательно на меня посмотрел и изумленно захлопал глазами. — Целый? Я думал, он тебя пристрелит из своего ружья!

— Ага, ни царапины. Будем считать, что на этот раз мне повезло! — я подмигнул ему.

— Вот скажи, почему все сторожи такие дурные? Злющие…

Бабка выпить не дает.

И мы, не сговариваясь, хором расхохотались. Получилось действительно смешно. Опасно, но все же. Смеялись долго, прерывались, но только затем, чтобы переглянуться и рассмеяться с новой силой.

— Смешинка в рот попала! — хихикал Сеня.

— Ладно, поехали, — я утер выступившие от смеха слезы. — Время поджимает.

Никогда и думать не мог, что еще раз переживу такие знакомые всем с детства ощущения прилива адреналина. Тем более не думал, что в свои годы я хоть когда-нибудь смогу вот так совершенно искренне смеяться рядом с четырнадцатилетним мальчишкой, который годился мне во внуки.

Наверное, только сейчас я понял, какой шанс предоставила мне судьба. Я жил, и жил по-настоящему!

Мы сели на велосипед и поехали в лагерь.

В лагерь мы приехали в пять минут седьмого. Об этом свидетельствовали большие часы, установленные над входом в административного здания.

— Успели! — радостно сообщил Сеня.

Подъем был ровно в семь. Я удовлетворенно кивнул. Мы не просто успели, а с часовым запасом.

— Ну и все, а ты боялась, только юбочка помялась! — брякнул толстяк, вспомнив пошлую шутку, и сам же своей шутке заржал.

— Ты погоди говорить гоп, пока не перепрыгнешь. Нам же еще в столовку это добро надо пронести, — наставительно сказал я. — Ключи у тебя кстати есть?

— От столовки?

— Нет, от квартиры, где деньги лежат. Конечно, от столовки, блин! Как ты предлагаешь нам нести туда ягоды?

— М-м… — Сеня задумался, потер нос тыльной стороной ладони. — А через окно, не? Мамка вроде не закрывает окна, чтобы проветривалось.

Получалось, что само лето открывало перед нами все двери.

— Пойдет, — кивнул я.

В отличие от чуждой территории колхоза, здешние лазейки толстяк хорошо знал и за пару-тройку дней успел изучить все обходные тропы. Мы подъехали не к главным воротам (не дай бог кто из тренеров уже не спит), а чуть ниже, где под забор был сделан самый настоящий партизанский подкоп. Места под забором было вырыто достаточно, чтобы пролез не только я или тот же Шмель, но и гораздо более крупногабаритный Сеня.

— Ты сам, что ли, постарался? — догадался я, оценив ширину норы.

— Ну а кто! — толстяк надулся и чуть ли не оскорбился, будто я сомневаюсь в его силах. — Вчера часа два рыл. Мой секретный ход.

— А тебе на фига это? — уже спросил я, а только потом подумал.

Задавать такой вопрос четырнадцатилетнему пацану — путь не туда. Даже если особого смысла в секретном ходе не было, целью могло оказаться самое рытье.

Но Сеня все же нашел вескую причину, даже несколько.

— Во-первых, — он по-деловому загнул палец, — об этом ходе пока что никто не знает. Ну, кроме тебя. Во-вторых, через него я буду ходить купаться на речку, пока вы дрыхнете днем.

Я показал большой палец.

— Ладно, Сень, хватит болтать, я полезу первым, а ты мне добычу подашь.

— Идет!

Я снял майку, чтобы не перепачкаться, и пронырнул пулей по ту сторону забора, как жиром обмазанный. Подкоп со стороны лагеря оказался предусмотрительно завален сосновыми ветками.

— Держишь? — Сеня сунул в подкоп «мешок» с ягодой.

— Держу, — я перехватил мешок и вытянул.

За майку Сеня беспокоился не зря. Её теперь придется либо несколько раз стирать, либо вообще на выброс. Ну и подшить ее тоже будет не лишним. Надеюсь, это того стоило.

Вслед за мешком в подкопе появилась задница толстяка, почему то полезшего задом наперед. Он с трудом протиснулся в сделанный им же подкоп и, естественно, весь перепачкался в земле. Вылезши, принялся отряхивать пузо, колени и локти.

— Ну что, партизан, идем, будешь показывать, где окно?

Мы двинулись к зданию столовой, осматриваясь по сторонам. Опасность встретить кого-нибудь из тренеров, а то и директора с Тамарой, несмотря на ранний ещё час, была. Но обошлось без происшествий, если кто и проснулся раньше, мы с ним разминулись. Оно и к лучшему, желания прятаться по клумбам, как я это провернул вчера, особо не было.

На секунду я представил, как мы в этот момент смотрелись со стороны. Два партизана, бегущих по территории лагеря гуськом. Один из которых тащил в какой-то тряпке ворованные на колхозе ягоды. А второй был перепачкан с ног до головы в земле и бежал с голым торсом, сотрясая холодцом.

— Туда! — скомандовал Сеня, когда мы приблизились к столовой.

Мы обогнули здание и забежали с торца. Там действительно было приоткрытое окно. Сеня, видимо, зная эту «кухню», уверенно раскрыл его нараспашку.

— Ты откуда знаешь, что окно тут открыто? — улыбнулся я.

— Ну-у… знаю.

По красноречивому ответу я быстро смекнул, что Сеня не только ходит купаться на речку во время дневного сна, но и не прочь залезть в столовую для внепланового перекуса.

Ладно, это все лирика. Я подошел к окну, встал на цыпочки, чтобы заглянуть внутрь. Внутри не было ни души. Мама Сени приходила в столовку не раньше семи. Полтора часа ей вполне хватало, чтобы приготовить на всех завтрак. Не без помощи конечно кухработниц и дежурных из числа пионеров.

Без помощи залезть на кухню было довольно проблематично, поэтому я попросил Сеню подсадить. Тот подхватил меня под мышки и поднял. Сделал это толстяк с такой легкостью, что у меня сложилось впечатление — при желании он мог закинуть меня в столовую, особо не напрягаясь. Еще раз отметил про себя отличные силовые задатка друга.

Я закинул ногу на подоконник, забрался на него и, усевшись удобнее, показал, что готов забрать груз.

— Держи!

Сеня схватил мешок, поднял, я ухватился и через мгновение поставил добычу на пол в кухне.

— Ты сам-то залезешь? — уточнил я у толстяка.

Тот показал большой палец, дескать, щас, смотри, как могу. Попятился шагов на пять от окна. А потом с разбегу подпрыгнул и рухнул животом на подоконник. На кухне аж посуда звякнула. Зато еще через пару секунд Сеня, пыхтя, завалился внутрь. К тому времени меня осенило гениальной мыслью.

Я оглядел святая святых всех местных запеканочных гурманов, увидел ту самую кастрюлю, которая перевернулась вчера. Подошел и заглянул внутрь.

Пусто.

Я взял кастрюлю и потащил к раковине. Включил на полную холодную воду.

— Миха, ты че делаешь?

— Как чего, будем варить компот! — безапелляционно заявил я. — Наш косяк, нам его и исправлять.

— Да ну… — трухнул Сеня. — Мы?

— Ну да!

Я прокрутил холодную воду и распорядился оттащить кастрюлю к плите. Тот помялся, но пошел поручение выполнять.

— А че не полную налил? — осведомился он.

Как будто от этого она стала бы легче. Я пояснил:

— Так туда еще черешню добавлять.

Я же, пока Сеня тащил неподъемную (для меня нынешнего уж точно) кастрюлю, зажег на плите самую большую конфорку. Огромная кастрюля встала на нее, как влитая. Чтобы вода быстрее закипела, я накрыл кастрюлю крышкой и довольно потер руки.

— Я помою ягоду, а ты найди сахар.

Пока Сеня искал названное, я принёс ягоду к столу и высыпал. Взглянул на то, что осталось от сениной футболки, пожал плечами и бросил уже как ветошь на пол.

— А мы точно успеем до мамкиного прихода?

— Помнишь, ты про юбочку говорил? — я хлопнул его по плечу.

— Понял…

Нашли сахар. Подойдя к мешку с кружкой в руке, которой собрался черпать песок, я задумался. Вопрос такой — сколько сахара надо добавлять, чтобы у неизбалованных пионеров в одном месте не слиплось? Методом научного тыка сыпанул несколько кружек сахара — хватит с головой. Сам я сахар не любил и давно исключил из своего рациона. Но тут сладенького хотелось. Все же я ребенок.

Вода в кастрюле закипела. Ягода уже бурлила внутри. Еще минут десять, и можно смело выключать. Время засекать было не по чему, поэтому засеку «на глазок». Но слишком уж все проходило гладко. Жизнь убедительно научила меня — когда у тебя все слишком хорошо, непременно жди жопу. Опыт и на этот раз не подвел.

— Мих… — послышался испуганный шепот Сени.

— Ну? — откликнулся я. — Ты чего в штаны наложил?

Толстяк стоял у окна и теперь резко присел на корточки, как будто увидел за окном Чёрную руку (с ней, как и с матерящимися ежиками, мне только придется разбираться вечером).

— Там мамка с директором идут!

— Куда?

— Сюда, блин!

Кажется, лимит приключений мы всё-таки не исчерпали, а вот удача где-то прохудилась и больше не укрывала нас.

— А чего это они так рано? — возмутился я.

— Ну все, мы пропали! — Сеня, как обычно, начал сгущать краски и от страха пунцовым сделался.

Я подошел к окну, выглянул так, чтобы остаться незамеченным, и увидел, натурально, директора с мамой Сени. Они шли прямиком в столовую. Оставаться здесь было небезопасно.

— Че делать? — заистерил толстяк.

— Снимать трусы и бегать. Валим на фиг! — я бросился к окну и тут же перемахнул через подоконник.

Судя по топоту, раздающемуся сзади, Сеня рванул следом.

— А мы компот не выключили!

Мы оказались на улице и притаились. Толстяк испуганно таращил глаза.

— Как же так, за такими вещами надо следить! — послышался приближающийся голос нашего директора. — А если бы вода попала в розетку? Представляете, что бы произошло? Остался бы весь лагерь без света…

— Я совершенно не специально, Савелий Иннокнетьевич, — отвечала женщина.

Она не возмущалась и не оправдывалась, голос её был, на удивление, очень мягким и спокойным. Я рискнул, поднялся на цыпочки и решил подсмотреть, как дальше будут развиваться события. Заглядывал не в окно кухни, а в соседнее окно, там директор и мама Сени остановились. Они стояли друг против друга, и, как мне показалось, расстояние между ними было далеко не рабочим. Опа…

— Че там, — зашептал Сеня, боясь высунуть нос.

— Порядок, не переживай.

Я подумал, что ему, во избежание лишних вопросов, смотреть в окошко как раз-таки не надо.

— Ми-и-их… — вдруг еле выдавил он.

— Да чего? — раздраженно огрызнулся я.

— Я, кажись, футболку на кухне оставил…

Мне захотелось хлопнуть себя ладонью по лбу. Ну вот какого, спрашивается? Кто же оставляет такие улики⁈

— Может, пока они не пришли, я слажу?

— Да сиди уже, лазальщик, — я вздохнул, понимая, что если хочешь что-то сделать хорошо, сделай это сам.

Если запустить на кухню толстяка, то он с перепугу, как слон в посудной лавке, половину кухни разнесет. А попадаться нам нельзя, иначе придется за ворованные с колхоза плоды объясняться.

— Ну-ка, подсади! — распорядился я.

Сеня среагировал молниеносно и едва не закинул меня на кухню — мне показалось, что я сейчас полечу, как камешек, выпущенный из пращи. Я, стараясь не издавать звуков, пробрался к столу, у которой бросил майку. Для этого пришлось пулей проскочить мимо двери. Благо, директор и сенина мамочка стояли спиной к проходу, и меня никто не заметил. Майку удалось схватить, а вот дальше началось самое интересное. Не успел я прошмыгнуть обратно, как директор и мама Сени за каким-то фигом решили зайти на кухню.

— Вы мне можете объявить выговор, это ваше право, я все пойму и приму, — говорила женщина.

— Вы вынуждаете меня это сделать, но я так в жизни не поступлю! — отвечал директор.

Пришлось срочно искать укрытие. Поскольку пути назад не было, я спрятался под столом, надеясь остаться незамеченным. Из моего укрытия было не видно ничего выше пояса, но вот туфли директора и босоножки мамы Сени прошли буквально в полуметре от меня. Благо ни тот, ни другая меня не заметили. Вот тебе и плюс, когда ты мелкий и компактный.

— Может, заварить чай вместо компота? — предложила женщина, в сердцах взмахнув руками.

Я не без удивления обнаружил, что туфли у директора начищены, а брюки выглажены, что было совсем на него не похоже, вечно он ходил помятым. Ну а в нос ударил терпкий запах тройного одеколона.

— Верочка… успокойтесь… для меня самое главное, чтобы вы не пострадали, — признался директор.

У меня аж глаза на лоб полезли. Я видел парочку от пояса, и от моего взгляда не ушло, как директор коснулся своими пальцами руки мамы Сени. Будто случайно. Та руку не отдернула.

— Я мужчина неженатый. Вы тоже женщина свободная. У меня самые серьезные намерения, поймите. У нас в стране разведенная женщина смотрится чуждо. Ради вас я готов на самые серьезные поступки… — залопотал Савелий Иннокентьевич.

Ничего себе, я даже заморгал, не веря, что это происходит взаправду. И для верности глаза протер. Но ничего не изменилось, Савелий Иннокетьевич все еще держал мамочку за руку.

— Давайте сварим чай, да хоть кисель, мне совершенно все равно на… — директор запнулся и выдал: — Так вот же у вас варится компот!

Я на секунду представил, что сейчас происходит в голове мамы Сени, которая совершенно не понимала, откуда взялась кастрюля с компотом на печке. Неожиданно злосчастный компот произвёл просто-напросто турбо-эффект на припарадившегося Савелия. Он заохал:

— Вы… слукавили… вы просто захотели поговорить со мной наедине! — директор едва не задохнулся от счастья, сделав, как ему казалось, единственно верный вывод из ситуации.

Женщина побежала выключать компот, который как раз дошёл до нужной кондиции.

— Савелий Иннокентьевич, я понятия не имею, что происходит…

Следующие минут пять я слушал завуалированные признания в любви директора и ответный смущенный, но всё-таки довольный шёпот женщины. Нет, лишнего себе Савелий ничего не позволил, да и мама Сени, как мне показалась, придерживалась в этом взглядов по советски немного пуританских, в хорошем смысле этого слова. Но ворковали эти голубчики будто влюбленные школьники.

Вообще, конечно, забавно получалось, когда только они успели друг на дружку виды заиметь? С другой стороны, оба взрослых и свободных человека, так что почему бы и нет! Единственное, надеюсь, что Сеня этого не видит и по-прежнему боится заглянуть в окно. Надо думать, что Вера, чьего отчества я пока не знал, не захотела бы разбираться с удивлением сыночка прямо сейчас.

Наконец, они ушли, не заметив подвоха, хотя мне пришлось довольно длительное время провести под столом. Зато главная задача, замести следы, оказалась выполнена. Я бросился к окну, перемахнул через подоконник, как заправский легкоатлет в беге с препятствиями.

— Сеня, держи… — выдохнул я, но пацан куда-то исчез.

Я замолчал, пожал плечами. Не хотелось думать, что толстяка спугнул вид признающегося в любви директора. Но у меня особо не оставалось времени на эту тему размышлять. Часы на административном корпусе показывали без десяти семь. Туда-сюда, вот и провозились мы с компотом почти целый час.

Пришлось брать ноги в руки и бежать к нашему корпусу. Через десять минут общий подъем, а меня нет в кровати. Не скажешь же, что я задержался, наблюдая за воркованиями директора и поварихи.

Уже приближаясь к корпусу, я увидел заходящую туда Тамару. Ну почему она хотя бы раз не может проспать?

Кабанчиком я обежал корпус, перелез через окно, уже в пути сбрасывая с себя одежду. И в тот момент, когда дверь открылась, прыгнул в кровать, заходя на низкую посадку.

— Подъем, детвора! Всем доброго утра!

Фух! Успел!

Тамара, полная сил и готовая к новым свершениям, громыхала на всю палату. Пацаны, зевая в полный рот, пробуждались. Я сделал вид, что сам крепко спал, и, зажмурившись, потянулся. А когда открыл глаза, увидел Тому, та грозно уперла руки в боки и сдвинула брови домиком.

— Михаил!

Мать моя пионерия, отец мой комсомол! Ну, на чём же я прокололся?… Мелькнула в голове лихорадочная мысль.

— А? — зевнул я, изображая пробуждение на всякий пожарный. Усиленно делал вид, что спросонок и не очень соображаю, что происходит.

— Я разве не предупреждала, что вещи надо убирать! Это что такое?

Старшая пионервожатая схватила мою сброшенную в кучу одежду и положила на кровать.

— Больше так не буду, Тамара Ипполитовна, — дежурно ответил я, радуясь, что успел таки проскользнуть незамеченным.

— Если бы не твои травмы, пошел бы… дежурить! Ты у меня допрыгаешься, Рыжиков! — она погрозила пальцем и тотчас переключилась на остальных пионеров. — Дети, встаем, у нас впереди важные мероприятия!

— А нельзя передать Черной руке через матерящегося ежика, чтобы она Тамару Ипполитовну… — прошептал Шмель широко зевнул с лёгким стоном, — забрала?

— Да мне че-то кажется, что Черная рука от нее будет тикать без оглядки, — хохотнул Солома.

Небольшой разговор, разумеется, слышали ребята с соседних кроватей. И несколько человек захохотали в голос. К ним по принципу домино присоединились остальные, и вскоре все палата ржала.

Тома не поняла сути и только порадовалась нашему жизнелюбию:

— Ну хорошо, что проснулись, сегодня предстоит важный день, — многозначительно проговорила она и с этими словами вышла из палаты.

— Ребята, нам с вами предстоит комплекс упражнений, утренняя гимнастика, — вещала Тома своим не слабым голоском.

Мы собрались на футбольном поле, сонные как мухи. Переминались с ноги на ногу и ждали, чтобы все это поскорее закончилось.

— Комплекс рассчитан на десять дней. За это время мы должны его освоить, а потом будут новые упражнения. Так что запоминайте.

Я ловил на себе взгляд Яны, которая с любопытством смотрела на меня украдкой и о чем-то перешептывалась с подружками, улыбалась. Но каждый раз специально отводил глаза. Тактика, конечно, рискованная, потому что по заветам классика «чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей». А мне, хоть и нынешнему пацану, но все же прожившему жизнь взрослого мужика, хотелось уменьшить интерес к своей персоне. Вот косилась бы на меня так Аллочка, да еще после отбоя… я повёл плечами, отгоняя наваждение.

Формально я мог и не ходить на зарядку, прикрывшись тем, что во вчерашней драке я потерпевшая сторона, хотя бы и чисто физически. Но разминка, а зарядку вполне можно таковой назвать — крайне полезная штука. Особенно, учитывая мое намерение сходить на турники. Да и останься я в палате, то наверняка бы заснул. Все-таки спать довелось всего ничего.

А вот остальные стояли с недовольными рожами, явно с удовольствием бы увильнули от такого сомнительного на их взгляд занятия. Тома, понимая, что любая обязаловка никому не нравится, притащила на поле музыкальное сопровождение в виде радиоприемника «ВЭФ-201». Из динамика послышалась приятная классическая мелодия.

Я хорошо помнил, что на советском радио существовал целый отдельный блок, посвященный зарядке — диктор под приятную и легкую музыку просил «открыть форточку, не бояться свежего воздуха» и прочее. Но у нас диктором будет Тома.

— Дети, первое упражнение! Шаг вправо в стойку, ноги врозь, руки к плечам, кисти в кулаки. Вот так! — она сопровождала упражнение наглядной демонстрацией. — Поднимаемся на носки, руки вверх — делаем вдох, приставляя правую. Возвращаемся в исходное положение и делаем выдох.

Я прекрасно знал упражнение, но делал вид, что старательно повторяю за вожатой.

— Теперь повторяем, меняя ноги. Повторяем пять раз!

Несмотря на свою довольно тучную комплекцию, Тамара была невероятно гибкой и хорошо подготовленной. Я бы даже сказал, воздушной.

Нечто подобное я всегда давал на разминке воспитанникам. Упражнение способствовало разогреву суставов, растяжке и улучшению кровообращения. Может быть, в третьем тысячелетии экипировка и шагнула далеко вперёд, но советская зарядка оставалась вполне себе актуальной. Правда, сегодня не все пионеры делали её с охоткой, большинство просто отбывало номер. Я тихонько вздохнул. Потом, лет через пятнадцать, они поймут, насколько важно хорошенечко размяться. Это понимание отчетливо приходит вместе со спортивной старостью и помогает достичь спортивного же долголетия.

— Далее руки на пояс, — распорядилась Тома, переходя к следующему упражнению. — Отставляем назад правую ногу, медленно опускаемся на правое колено. Руки разводим в стороны ладонями вверх, во-о-от так! А теперь из этого положения давайте прогнемся в пояснице и сделаем вдох. Медленно. Отлично, Куропаткин, не ленимся! Фролов! Смешинка в рот попала⁈ Может вместо меня встанешь? Нет? Продолжаем… На выдохе выпрямляемся — и повторяем на каждую ногу по пять раз! И раз! И два!..

Тамара, помимо того, что в глазах пионеров она была самой противной вожатой, являлась замечательным педагогом. Поэтому, видя, что подопечные откровенно скучают, решила всех взбодрить.

— Умнички, а теперь посмотрим, какие вы у нас ловкие и умелые? Кто не справится с упражнением, тот выбывает! А кто остается, тот побеждает.

Знает чем зацепить пацанов. Азарт победы у них в крови. Никому не хочется прослыть проигравшим-выбывшим.

Подростки разом оживились, прекратили зевать, вытянули шеи, заинтересовались. Тамара расцвела и, энергично захлопав в ладони, показала первое упражнение.

— Выпрямились! И, не сгибая ног в коленях, коснитесь-ка пальцами земли. И-и! Раз!

Я думал, будет что-то посерьезнее, но старшая пионервожатая, видимо, решила пойти от меньшего к большему, что логично. Все до одного, конечно, легко выполнили упражнение, включая даже и Сеню (да, он тоже на зарядку пришел и даже успел отмыться от земли). В принципе, когда тебе тринадцать-четырнадцать, всё успевать довольно просто, не то что когда тебе за шестьдесят. Лева с пацанами и вовсе начали выпендриваться и выполнили упражнение с подчеркнутой вальяжностью. Ничего удивительного, Льву-то во чтобы то ни стало хотелось показать свою крутость. Тем более, после вчерашней осечки.

— Ну это легко, — сама себе сказала Тома. — А вот так?

И она наклонилась назад, сгибая ноги в коленях и доставая пятки пальцами. Никто не выбыл и на этот раз. Все-таки ребята все до одного были хорошо подготовлены в спортивном плане. Нам с Сеней пришлось чуточку сложнее, но и я, и он тоже справились. Если не играючи, то хотя бы на «пойдет».

— А еще сложнее? — предложила Тома, удовлетворенно кивнув.

Она встала в позу оловянного солдатика, развела руки и коснулась лба сначала правым, потом левым коленом, не теряя равновесия.

— И раз, и раз, повторяем!

Вот тут-то и произошел первый массовый отсев. Не справились борцы, имеющие самую плотную комплекцию. Тот же Марат старался изо всех сил, но всё равно между лбом и коленкой осталось ещё сантиметров пятнадцать. Непросто пришлось и Леве, но тот, стиснув зубы, все повторил.

По итогу выбыло семь человек — пятеро борцов, включая Марата, а также Солома и (кто бы мог подумать!) Сеня. Они отошли и, сидя на корточках, теперь наблюдали за оставшимися.

Мне упражнение далось легко, всё-таки я пока худощав и хорошо складываюсь, как кузнечик. Играючи выполнили упражнения девчонки-гимнастки, которые, если будет надо, могли коснуться лба не только коленом, но и мизинцем ноги. Легкоатлеты также не отставали. Причем Шмель, которому, как и Леве, непременно хотелось показать собственную крутизну, начал демонстративно зевать. Мол, ерунда.

— Легкотня, — фыркал он.

Шпала, как и Лев, справлялся не без труда, и пыхтел так, будто на кону стоит жизнь. А все потому, что девочки в ответ на такую нагрузку только мило улыбались. А я уверен, что не только Лев положил на наших красоток взгляд.

— Та-а-ак, — потянула Тамара. — Вы все большие умнички, у кого не получилось сейчас, обязательно получится в следующий раз. А теперь самое сложное! Без рук!

Она легла на живот, не задев земли локтями и ногами, и быстро вернулась в исходное положение. Поднявшись, отряхнулась и улыбнулась.

— Ну-ка, повторите?

— Тамара Ипполитовна, — забурчал Шпала. — Может, какое другое упражнение? Это прям не хочется!

— Захочется, Антоша, — отрезала старшая пионервожатая.

Шпала, оказывается, у нас Антон. Антон-ган…н в общем, буду знать, как его побольнее ковырнуть, если понадобится. У меня упражнение получалось из рук вон скверно. Я долго пытался понять, как его делать правильно, и даже поймал ухмыляющийся взгляд Левы, у которого, напротив, все получилось образцово показательно. Я пожал плечами, а вот хрена вам, не буду я выбывать, не дождетесь! Я сел на корточки и кувыркнулся через голову, распластавшись на животе. Не совсем, конечно, честно, но ведь без рук? Тамара аж глаза выпучила, а Шпала, который уже выбыл, начал возмущаться.

— Нечестно!

— Это, Антоша, называется сообразительность! — заверила вожатая.

Она глянула на часы и дала последнее упражнение. Встала на колени и с махом рук поднялась. По итогу невыбывшими оказались девчонки, большая часть легкоатлетов, Лев с еще тремя боксерами, два борца.

Ну и я, несколько неожиданно для себя самого, оказался в числе «выживших». Не самое плохое тело мне досталось. Надежда не умирает, а живет и здравствует.

— Зарядка окончена, а теперь бегом убирать постели, умываться — и марш на линейку!

Пацаны и девчонки гурьбой пошли в корпус, а мне пришлось задержаться.

— Лева, Миша, на минуточку ко мне, — позвала старшая пионервожатая.

Мы подошли, и Тома смерила нас очень педагогичным взглядом поочередно.

— Итак, Михаил, сегодня у вас вместе со Львом ответственное мероприятие!

Ага, очередные педагогические ухищрения. Ну-ну…

— Какое? — уточнил я, не забыв изобразить легкое удивление.

Лев промолчал, но было видно, что напрягся. Желваки ходили под кожей. Хотя он старался выглядеть беспечным.

— Вы вдвоем, мальчики, займетесь уборкой территории нашего замечательного лагеря!

И сияет. Как Кремлевская ёлка.

— Ну Тамара Ипполитовна, — попытался возразить Лев.

— Ничего не знаю, ваши недостойные пионеров поступки следует исправить поступками хорошими и общественно значимыми. Возражения не принимаются, инициатива приветствуется.

— Бляха цекатуха… — процедил Лева едва слышно.

— Чего-чего ты там сказал? — насупилась пионервожатая.

— Блин, говорю, — не растерялся Лева.

— Какой еще блин? — не сдавалась та.

— Да… слышал, что блины на завтраке сегодня будут.

Я ухмыльнулся изворотливости паренька.

— Тамара Ипполитовна, раз мы дежурные, можно тогда на линейку не идти? — спросил я.

Ну а чем черт не шутит? На линейку идти совсем не хотелось.

— Еще чего, пойдёте как миленькие! — фыркнула Тамара. — Хотя… если после завтрака у вас вместо знамен будут метлы и совки, то почему бы и нет. Ладно, пионеры, вы все поняли?

— Угу, ага, — ответили мы практически синхронно.

На самом деле идея с уборкой территории для меня была ни в кулак, ни в дулю. На день у меня уже были выстроенные если и не наполеоновские, то планы. И совсем не хотелось от них отказываться. Однако отказаться от уборки я тоже не мог, тут добровольно-принудительный порядок, так сказать. Поэтому недовольное лицо Левы мне откликалось, скорее всего, со стороны я смотрелся точно так же. Зато на линейку мы-таки не пойдем. Ну хоть что-то хорошее должно же быть.

— А кто хорошо себя будет вести и справится с порученным, тот после сна пойдет купаться на речку! — выдала Тома.

Мы с Левой переглянулись и зашагали в разные стороны. Жопа об жопу и кто дальше прыгнет. Уходя с футбольного поля, я решил подойти к Сене. Хотелось поинтересоваться самочувствием толстяка и узнать, что он видел… вернее, видел ли в столовой. Он сидел у большого камня, непонятно откуда взявшегося на территории лагеря, и внимательно на него смотрел.

— Сень! — подошел я к нему со спины и окликнул.

Он вздрогнул, резко подался вперед и накрыл ладонью землю, но, видимо, вышло что-то не то. Раздосадовано всплеснул руками.

— Ну блин! Ты ящерицу напугал!

— Ящерицу? — я с интересом обошел камень и заметил под ним небольшую норку, видимо, туда и ушла рептилия.

— Зелёная, королевская! — толстяк показал ладонь. — Сантиметров пятнадцать… без хвоста.

— Чешешь, — хмыкнул я.

— Честное пионерское…. — Сеня предвкушающе покосился на норку рептилии. — Зеленая, как малахит. Серых здесь — как кизяков в коровнике, а вот зеленушка редкая. Так ты чего хотел?

— Да так, — я пожал плечами и сделал вид, что не в курсе. — Ты же утром куда-то дернул, даже не предупредил. Чего испарился?

— Не хочу говорить об этом, — буркнул Сеня и снова уселся на камень.

Я заметил, что он приготовился к ловле ящерицы и притащил с собой железный красный контейнер с мамкиной кухни. Красный такой, с белыми точками и плотно закрывающейся крышкой. В контейнере были аккуратно сделаны надрезы для вентиляции. Ну, чтобы ящерка не задохнулась.

— Не видишь я занят? — раздраженно добавил он.

— Как хочешь, — я не стал спорить, видя, что толстяк пребывает не в лучшем расположении духа.

Видимо, все же стал свидетелем амурных дел матушки с директором.

— Ящерицу-то помочь поймать?

— Сам справлюсь.

Ну, сам — значит, сам. Я хорошо помнил, как в детстве ловил ящериц. А потом ходил с ними везде, где только можно. Ну и где нельзя тоже. Пару раз даже засыпал с прыткой красоткой, поставив у подушки коробку из-под обуви, в которую ящерку поселил. Другими словами, я прекрасно понимал, что если Сеня поймает ящерицу сам и она к тому же и правда окажется зеленой королевской (так называли больших ящерок, о которых мечтали все), то внимание ему будет обеспечено. Поэтому пусть ловит, а у меня все по графику. Идем заправляться-умываться.

Я догнал остальных только у корпуса. Той же веселой гурьбой ребята разошлись по палатам. Заправить постель — дело скучное и рутинное, но в пионер-лагере можно узнать тысячу и один способ, как это нестандартно сделать. Солома, например, высоко подкинул простыню, и та с удивительной точностью спикировала на матрас. Шмель вовсе ловко завернул в рулон вокруг подушки простыню… ну а я, как человек в этом плане консервативный, просто все аккуратно разгладил. Наверное, поэтому провозился дольше всех, и закончил тогда, когда весёлая пионерская масса с зубными щетками, пастами, мыльницами и полотенцами наперевес двинулась к умывальнику.

— Кто последний, тот икра карася! — выдал Шмель.

В детские игры не играю, но тут пришлось напрячься, чтобы не стать на сегодняшний день рыбьей икрой. Почему-то не хотелось…

Пионерская лавина лихо вывалилась к умывальнику, где нас, зевая, встретил Роман Альбертович. Ни минуты без присмотра. Каждому отряду выделялось свое время на утренние процедуры.

— Вован, ты карась! — заржал Шмель, указывая на прибежавшего последним белобрысого пацана.

— Блин, да я мыльницу забыл! Пришлось возвращаться…– оправдывался тот, но было уже поздно.

— Карась! Карась!

Разумеется, никто не стал его слушать, все заржали, тыкая пальцем. Вот так и прилипают кликухи.

— Э, трудовая молодежь! — вмешался Роман. — Давайте, рыла ополаскиваем и на завтрак!

Выглядел тренер помятым, видно, драки драками, а свидание с Аллой никто откладывать не стал. Ну не одному мне спать по четыре часа.

Я наклонился к раковине, и вовремя — мимо меня пролетел и с плеском шмякнулся в соседа водяной заряд из чьей-то пригоршни, стоял гогот. Но в целом, когда Роман Альбертович скомандовал шагать в столовую, все более или менее с поставленной задачей справились.

— Я думал, ты карасем станешь, — захихикал Шмель, по-шмелевски спикировав передо мной с расправленными «крыльями».

— Похож разве? — я приподнял бровь.

— Да не особо, — признался он и вдруг застыл как вкопанный.

— Чего?

На лице у него была написана работа мысли, и в следующий момент он выдал:

— Тю, так у тебя ведь погоняла нет! Давай придумаем?

Я постарался отвертеться от навязчивого пацана.

— Нету сейчас, потом само прилипнет.

Тот удовлетворился ответом, но в целом я понял, что насчет моего погоняла он уже активно размышляет.

Завтрак выдался на славу. Манка, которую нам предложила мама Сени, оказалась пальчики оближешь. Все-таки, когда женщина не испытывает недостатка эмоций, блюда у нее выходят вкуснее обычного. По известной примете — она должна была пересолить, но нет, самое-то. Либо приметы врут, либо не люб ей директор. А мама Сени буквально сияла от счастья. Если спросить мое мнение, то шансов на отношения между директором и поварихой — кот наплакал… но, к счастью, у меня мнения никто не спрашивает. Лагерь отдыха — дело такое… природа, романтика и все дела. Даже взрослые ведуться. Что уж теперь.

Были, конечно, и убежденные «противоманночники». Мне даже удалось заполучить в добавку порцию Соломы, который отказался её даже пробовать. Мол, с садика манку на дух не переносит, с тех пор как воспитки заставляли вылизывать тарелку.

Как бы то ни было, из столовой я выходил сытый и в предвкушении предстоящего совместного мероприятия со своим старым недругом и новым напарником Левой.

Ребята учесали на линейку, которая должна была вот-вот начаться, а я, как и просила Тамара, пошел в «штаб», где уже бывал накануне. Лева уже стоял там и своими перемазанными в зеленке руками боксировал с тенью.

Тамара вышла из «штаба», держа в руках метлу, совок и ведро для мусора.

— Так, мои хорошие, сегодня ваша задача — пройтись возле корпусов и собрать все фантики до единого! Особенно от ирисок. Они маленькие и липучие! — старшая пионервожатая сложила принадлежности у наших со Львом ног. — На все у вас два часа.

— Кто будет подметать? — буркнул себе под нос Лев и кивнул на меня. — Этот?

— Не «этот», а Миша. Кто будет подметать, а к то совок держать, вы уже сами разберетесь, без меня, но чем быстрее закончите, тем быстрее освободитесь. Будьте умницами!

Тамара одарила нас своей улыбкой и зашагала на линейку.

Мы оба посмотрели на хозяйственные причиндалы, а потом на друг друга. Предстояло выяснить, кому достанется метла. Ощутить себя дворником ни мне, ни Леве не хотелось.

Лев небрежно оттолкнул ногой метлу.

— Пф… еще чего не хватало! Не буду я ничего мести.

Несчастный инструмент обречённо покатился в мою сторону.

— Во как, а кто будет?

— Ты мети! — безапелляционно выдал он.

— А чего так? Метла гавном намазана? — я изогнул бровь. — Не сахарный, не растаешь.

— Того так, — раздраженно буркнул Лев. — Я тебе че, дворник с метлой! Пацаны ржать будут!

Ясно все. Пацаны. Ну увидят они нас, и что? Понятно, что у каждого по-своему шарики заходят за ролики. И Лев вот решил, что работать метлой — непростительная слабость для пацана.

Я прищурился.

— Ты че, ни разу не был на школьном субботнике?

— Вообще то я освобожден от подобного рабского труда! — гордо выдал Лев.

Ну да, ну да, это же подающая надежды молодая звездочка советского спорта. Как я мог об этом забыть.

Мне лично было глубоко фиолетово на то, что и кто подумает обо мне. Тут главное, что я сам за себя знаю. Поэтому я взял метлу, совок и зашагал к одному из зданий, вокруг которого белели бумажки и прочие фантики.

— Пойдем уже, на месте разберемся, кто и за что будет отвечать, — бросил я Льву через плечо. — Ты хоть ведро возьми, или это тоже «пацаны не поймут»?

Он не ответил, пыхтел и нехотя поднял ведро. С угрюмым видом пошел за мной, оглядываясь на каждом шагу.

— Что ж оно, падла, такое ржавое, — бурчал он со спины. — Я как в совхоз нанялся, еще кирзачей не хватало.

Я вспомнил, что в эти времена в советских совхозах действительно существовала практика найма школьников на сезонные работы. Например, нас стрижку овец.

Я не удержался и решил немного подсыпать перцу, чтобы Лева особо не расслаблялся.

— Да не бойся, не увидит тебя твоя Яна, у них только линейка началась!

— Да я не поэтому, — буркнул Лев и сразу как-то голову в плечи втянул. Потом выпрямился и добавил: — Мне вообще на нее по барабану, сама вечно путается под ногами и прохода не дает… Тоже мне! Фифа нашлась! И не таких видали!

— Ага-ага, — я сделал вид, что проникся оправданиями.

Дать ему, что ли, пару дельных советов, как за девчатами ухлестывать? Я все же решил оставить советы при себе, тем более, Лев не спрашивал.

Мы подошли к дорожке у здания, на которой начиналось «царство брошенных фантиков». Я оценил фронт работы. Выводы напрашивались неутешительные. Повозиться с таким количеством гектар площади придется чуть ли не до вечера. Нас не артель, а пара школьников. Тома все-таки нашла идеальный способ нас проучить.

Я с надеждой поднял глаза на небо, может, дождик планируется, и погода «нелетная» образуется. Но на небе не было ни единой тучки. Ладно, ничто так не дисциплинирует и не облагораживает человека, как общественный труд. Льву тоже будет полезно, возможно, чуточку скромнее станет. Ну а еще, труд, вроде как, сближает и уменьшает агрессию, глядишь, сейчас приберемся — и на доклад Томе в обнимку пойдем. Маловероятный сценарий, но чем черт не шутит? Мы, в конце концов, всего лишь набили друг другу морды…

— Ну что, освобожденный, кто что будет делать? — окликнул его я, подойдя со спины. — Чтобы по-честному, предлагаю на камень, ножницы, бумага.

Лева резко обернулся, шагнул ко мне и, нагнувшись, уперся мне в лоб своим лбом, как носорог во время гона.

— Слышь, дохлый, еще раз к Яне полезешь, убью, понял меня? — зашипел он.

Я не сдвинулся с места, хотя не помешало бы отступить на шаг… но сейчас любое движение задним ходом могло быть воспринято, как слабость. А слабость ни в каком виде нельзя показывать, Лев только ее и ждал. Поэтому, будто вросши ногами в землю, я холодно ответил:

— Как в прошлый раз? А папка не поругает своего героя?

Лев тоже встал как вкопанный, тяжело дыша и буравя меня взглядом. Мне даже старый прикол вспомнился — подойди вплотную к собеседнику, упрись лбом в его лоб, и увидишь циклопа. Глаза при такой дистанции как бы сливались в кучу.

— А я тебя в зале уработаю, если тебе смелости хватит на спарринг выйти! — проскрежетал Лев.

Я наконец решил сделать шаг назад, и, улыбнувшись кончиками губ, ответил так же спокойно. Хотя мысли о том, что может в любой момент закончится кредит выданного спокойствия, все же присутствовали.

— Замётано. Выдыхай, береги дыхалку. А как в зал придем, так и поговорим, — отрезал я.

С этими словами вручил Льву метелку. Тот растерялся от такого поворота.

— Давай, ты по эту сторону бумажки собираешь, а я по ту, и все довольны.

Лев еще несколько секунд раздувал ноздри и пучил глаза, но в целом подросток успокоился. Развернулся и ушел на другую сторону дорожки, с метлой в руках. Фантики лежали на земле вперемешку с тополиным пухом, которого намело столько, что можно пуховые ванны устраивать.

Я вернулся к нашей задаче и поскреб макушку, размышляя как бы это трудовое дело оптимизировать. Тут бы вторую метлу, чтобы в две руки… Пока я думал, Лев оценил ситуацию по-своему. Он с невозмутимым видом вытащил из кармана коробок спичек. Достал из него спичку, чиркнул, поджигая.

— Ты че творишь?

— А че? Зачем убирать, так сгорит, — Лев невозмутимо пожал плечами — Дохлый, ты вроде в шахматы играешь, а голова не работает! Моя работа будет закончена, а ты махай метлой, если в этом твоё призвание.

Какие шахматы… Сгорит-то он сгорит, но… Я кинул взгляд на здание — окна оставили открытыми, занавески, облепленные тополиным пухом, весело болтались на ветру. Перед глазами промелькнуло, с какой легкостью сначала загорятся шторы, а потом прожорливое пламя перекинется внутрь здания.

— Не вздумай! — закричал я, делая шаг вперед, выставил перед собой руку и попытался остановить Льва.

— Да ладно, не ссы…

Он ухмыльнулся и разжал пальцы — спичка, как в замедленной съемке, упала прямо в пух. Гори, гори ясно, чтобы не погасло. Я вытаращился на вспыхнувшее пламя, резко расползшееся в обе стороны дорожки.

— Туши, блин, туши! Все спалишь к чертовой бабушке! — я ткнул пальцем на окна.

— Что спалишь… — Лев осекся, увидел порхающую занавеску.

Доля секунды ушла на то, чтобы у боксера запустился мыслительный процесс, и как только это произошло, он схватился руками за коротко стриженную башку.

— Бли-и-ин!

Он бросился тушить пух и попытался его топтать сандалиями. Вышло со средней степенью паршивости, искорки всё равно бежали и бежали вперёд, пух, конечно, не бензин, но горит на ура.

Что ж, если я не хотел, чтобы результатами нашего труда оказалось сожженное здание, пора включаться. Я схватил ведро с водой и побежал тушить.

Успел.

Правда, пришлось ведро вверх дном перевернуть. Мутноватая вода хлынула на асфальт и потушила огонь, когда до занавески оставалось метра три. И, перемешавшись с пухом, в сероватую кашу, растеклась по дорожке. Вместо пожара получилось небольшое подтопление.

— Фу-у-у-ух, я думал, кранты, — с облегчением выдохнул Лев.

Спасибо он не сказал, да и я не то чтобы ждал его благодарностей. Вместо этого Лева развернулся ко мне и с ухмылкой сказал:

— Че, как теперь будешь это убирать?

Задачу мы себе действительно усложнили, но вот с предложением прибраться, когда я только что спас Леве пятую точку, он, конечно, погорячился…

Я снова поднял метлу и вручил ему.

— Ты знаешь, у меня что-то после вчерашнего болит голова, а доктор прописала мне покой… — ухмыляясь, поведал я. — Да и собственные косяки надо учиться самому исправлять.

— А ты? — оторопел от моей наглости Лев.

— А я пойду на турниках побарахтаюсь. Если ты еще не понял, то завтра жду тебя в зале на спарринг.

— Офигел совсем? — только и выдал Лев

— Не больше твоего, — я хлопнул его ладонью по плечу. — Так что давай сам, если, конечно, не хочешь, чтобы Тамара от слов к делу перешла.

Я развернулся и пошел прочь, хлюпая сандалиями по мокрому асфальту.

— Через час приду, проверю!

— Да ты… ты… — Лева аж дар речи потерял. — Иди ты на хутор, бабочек ловить, козел мелкий!

— Бегу и спотыкаюсь!

Попыток догонять меня боксер не предпринял. Видимо, до сих пор пребывал в недоумении от моей наглости.

Турники я приметил ещё тогда, когда шел на тренировку Романа Альбертовича. Располагались они возле забора и прятались в тени деревьев. Пацаны пока не успели их облюбовать, тем лучше, я хотел провести первую полноценную тренировку наедине с самим собой, подальше от любопытных глаз. К тому же, незаметно начало припекать летнее коварное солнце, и тень была весьма кстати.

По пути я решил не терять время и как следует размяться. Делал поочередно махи руками, зашагивания и круговые вращения шеей. С телом я пообвыкся и хорошо его начал чувствовать. Теперь оно казалось не таким хлипким, как в первые часы, а возможно, я просто привык — и начал вести себя с ним как раньше, то есть, как спортсмен, что, хочешь — не хочешь, тонизировало.

По пути лучше оставаться незамеченным, поэтому я нет-нет, а оглядывался. Играла музыка, а значит, линейка все еще шла. Тем лучше, сразу за ней у ребят пройдут тренировки, отряды разбредутся, а у меня будет около полутора часов свободного времени. Правда, на тренировку все полтора часа выделить явно не получится. Не оставишь ведь Лёву там одного, поэтому придется на полчасика к нему наведаться и принять работу. Ну или помочь ему, чтобы самому не влетело от Томы.

Кстати, Тома… я вдруг увидел старшую пионервожатую, стрелой влетевшую в «штаб». Она пробежала так быстро, что едва землю по пути не вспахала.

Хлопнула дверь.

На линейке по-прежнему играла музыка, в смысле, урочное мероприятие продолжалось, а значит, тем более удивительно, что Тома его покинула. Странно…

Одолело любопытство, и я решил заглянуть в «штаб» через открытое окно. Если Тома так нервничала, то случилось, видимо, что-то экстраординарное.

Только что? Вот и посмотрим.

Я первым делом услышал всхлипывания, доносящиеся из открытого окна. Неужели плачет сама железная Тома? На неё это вообще было не похоже. Встал на цыпочки и аккуратно заглянул в окно. Тома сидела за столом, спрятав лицо в ладонях, и приговаривала сама себе:

— Ненавижу, ненавижу его…

Кого, почему? Кто нашу Тамару обидел?

Я увидел на ее платье расплывшееся пятно. Судя по всему, старшая пионервожатая что-то на себя пролила. Ну или, если делать вывод из ее слов, то пролил все же кто-то. Директор — свою чекушку? Так Савелий, вроде, не пьет после знакомства с мамой Сени.

Вообще удивительно уже то, что Тома платье надела, и оно, кстати, ей шло. Лишний вес был только побочным эффектом широкого спортивного костюма, а на деле отсутствовал. Тома просто имела круглое лицо, но в платье даже выглядела немного протянутой. Интересно, кстати, когда она успела в платье переодеться — и почему сделала это перед тренировкой?

Долго ломать голову не пришлось, старшая пионервожатая сама назвала имя виновника.

— Ну, Роман, ты у меня еще попляшешь!

Вон оно что, неразделенная любовь к тренеру по легкой атлетике? Или Роман Альбертович просто водит девчонок за нос? И теперь Тома узнала, что он провел ночь с Аллой… вообще любопытно, конечно, получается. У директора шуры-муры с поварихой, Тома и Алла в любовном треугольнике с Ромой. Я улыбнулся мыслям. Ну, по крайней мере ясно, что ничего серьезного, и Томе помощь не нужна. А со своими любовными делами пусть разбираются сами. Тамаре Ипполитовне достаточно почаще в таких вот платьишках ходить, и Рома точно будет у ее ног…

Я уже собрался уходить, нечего греть уши, но осекся и даже сглотнул. В этот момент Тома поднялась из-за стола и начала стягивать с себя платье. Я, как порядочный мужчина, хотел отвернуться. Пришлось даже приложить некоторое усилие, чтобы заставить себя отвести взгляд. Почти получилось — почти, потому что в этот момент Тома обернулась.

Секундная пауза.

Я резко пригнулся, стукнувшись головой о подоконник.

— Кто тут! Шею намылю! — заверещала Тома.

Чего сразу шею-то… случайно вышло. Я, пригнулся, отпрянул от окна. Вляпался на ровном месте! Почувствуй себя пареньком из фильма «Малена». Кстати, Тома отдаленно даже смахивает на Монику Беллуччи.

Послышался топот Томы, она побежала к окну, а я, пригнувшись, поспешил подальше, вовремя скрывшись за углом.

Несколько секунд сидел, упершись спиной в стену «штаба», ожидая, что Тома выскочит. Так и произошло. Старшая пионервожатая, успев переодеться в спортивный костюм, вышла. Любовь любовью, а тренировку никто не отменял. Я сначала напрягся при мысли, что она обойдет здание, заглянет за угол и застанет там меня, но этого не случилось.

Пронесло.

Я утер тыльной стороны ладони выступившую на лбу испарину. Необычные давно подзабытые ощущения, нечего сказать.

Линейка, кстати, подошла к концу и ребята потянулись на тренировки. Я тоже засиживаться не стал, и через несколько минут уже был на небольшой спортплощадке. Из головы никак не выходило то, что я увидел в «штабе»…

Спортплощадка с турниками и рукоходом сразу навеяла теплые воспоминания. Мне ввиду спортивного прошлого (прямо как Леве) приходилось бывать на подобных площадках нечасто. Но всегда хотелось это исправить. Чем были хороши такие площадки, так это своей универсальностью. При желании здесь даже можно было пройти полноценный сбор по ОФП. По крайней мере, все для этого необходимое тут имелось.

Тут тебе и турники, и перекладина, и брусья… даже канат есть, правда, его роль выполняла железная труба. А еще здесь были пеньки, зарытые в землю. При должной сообразительности на таких отлично тренируется координация и вестибулярный аппарат. И то, и другое в боксе — штука незаменимая.

Я довольно потер руками, предвкушая хорошую тренировку, когда за спиной раздался голос:

— Мих, я тоже хочу!

Сеня.

Я обернулся и увидел лыбящегося толстяка. Тот держал в руках коробку, из проделанных отверстий для вентиляции торчала трава.

— Поймал? — подмигнул я.

Приятно было видеть его таким довольным.

— А то!

Сеня с гордостью поставил на однин из пеньков коробку и аккуратно приоткрыл, боясь выпустить ящерицу. Я заглянул внутрь и увидел среди травы ту самую королевскую зеленуху.

— Поздравляю… а хвост-то где?

— Да отвалился, блин… — с сожалением выдохнул Сеня. — Но скажи, она ведь и без того крутая, да?

Ящерица, перепуганная до смерти, сидела на дне, рядом валялись дохлые комары, которыми Сеня предусмотрительно запасся для её прокорма.

— Вообще бомба! А хвост отрастет.

— Если бомба, то водородная.

— Ладно, закрывай коробку, будем пахать.

Сеня показал большой палец, крышку закрыл. И с трепетом отнес коробку подальше. Я, честно говоря, думал, что у толстяка не получится поймать рептилию. Но Сеня раз за разом меня удивлял. А еще я не думал, что он придет. Настроение еще час назад у него было ой какое подавленное. Надо будет ему майку отдать, кстати — уж больно он за неё переживал, когда мы в колхоз отправлялись.

— А че делать будем? — воодушевленно спросил толстяк.

— Всего понемногу, — заверил я, снимая собственную майку.

Будь я в возрасте Сени, то испытывал бы точно такое же стеснение относительно своих физических данных. Если полных обычно сравнивали с женщинами, то таких как я — со стиральной доской. Тельце у меня и вправду, хоть стой, хоть падай. Но это дело поправимое, и править будем прямо сейчас.

Сеня тоже не растерялся, обнажился по пояс и принялся разминаться, как мы делали утром на зарядке.

Я, с секунду поколебавшись, все же сказал:

— Сень, а Сень, чего ты утром из столовки слинял? Я твою майку у себя оставил, если че…

Толстяк резко перестал разминаться и посмотрел на меня хмуро.

Сеня тяжело вздохнул, отвернулся делая вид, что увидел что-то интересное, и так же тяжело выдохнул.

— Зассал, — выдал он как на духу.

— Ты, получается, свалил…

— Сразу, как ты майку выкинул, — перебил Сеня самообвинительным тоном.

— И ты не видел и не слышал, почему это твоя мама с директором решили на кухню наведаться и о чём говорили? — прямо спросил я.

Сеня не успел ответить. Из ближайшего кустарника разнесся шорох, ветки раз двинулись и к нам вывалился Марат с злой ухмылочкой.

— Ну че, дохлик, вот мы и встретились! Марат демонстративно щелкнул костяшками рук.

Обиделся таки.

— Тебе че надо? — я смерил его взглядом, одновременно делая несколько шагов назад и разрывая дистанцию.

— Иди сюда, гаденыш!

Понимая, что борец не настроен на диалог, я приготовился. Принял стойку. Обычно ноги я держал широко, но тут сознательно сделал среднюю постановку ног. Руки высоко не поднял, намеренно, чтобы не открывать низ. Марат, увидев что я поднял кулаки, от ярости стал пунцовым. Перешёл в атаку, Кинулся в проход, но дистанция была слишком велика, и я ушел от прохода резким шагом в сторону. Вытянул переднюю руку, контролируя дистанцию. Тут главное не попасться, Марат крупнее и скрутить в бараний рог меня, как два пальца.

— Куда убегаешь⁈ — зашипел борец, отряхивая коленки.

Марат снова кинулся на меня. Я выбросил быструю двойку навстречу, вложился. Удары пришлись плотно. Но не всё так просто, борец твердо стоял на ногах. Он уцепился в мою ногу руками, но загрузиться на плечо я ему не дал. И пользуясь его непрочным хватом надавил всем весом на шею, сбивая захват.

Шаг в сторону.

Двойка. Бам! Бам!

Все наглухо в бубен Марата. Броня у пацана была как у носорога, его даже не повело, рисковать и проводить новую серию я не стал, снова разорвал дистанцию. Отпрыгнул, вытягивая перед собой руку. — Завязывай! Я не дам себя бросить, а тебе по чердаку прилетит.

— Замочу, козел! — Марата бесило, что он не может меня сгрести и шмякнуть о землю.

Он вновь поднял руки и двинулся на меня как бык, на красную тряпку. Я продолжал пятиться, понимая, что если кардинально ничего не поменять, следующий проход Марата станет последним для меня. К тому же я приближался к пенькам и чем ближе, тем меньше места оставалось мне для маневра.

Следовало рисковать… и я рискнул.

Я обернулся и бросился на утек. Марат бросил стойку и с воплем побежал следом. То, что и было нужно — он опустил руки, из ног исчезла твердость. А я подбежав к пеньку прыгнул и оттолкнувшись от него, пробил навстречу борцу супермен панч. А вот это уже по настоящему плотно! Удара Марат не ожидал, и несясь как паровоз, наткнулся на мой панч, сам того не ведая, удвоив урон от удара.Щелчок кость в кость. Мой кулак как молот обрушился на его массивный нос. Марат вздрогнул, попятился с выпученными глазами. Из носа по подбородку хлынула юшка.

— Охренел… — выдавил он.

Добить его оставалось делом техники, но я не сдвинулся с места.

И остановил Сеню, который с запозданием но был готов кинуться в драку. — Говорил же не надо. Кровь плохо отстирывается. А с такими темпами тебе будет не в чем ходить.

— Тебе повезло! — Марат затряс башкой, сжимая пальцами, как прищепкой ноздри.

— Везет тому кто везёт, — твердо ответил я. Марат промолчал и спотыкаясь, бросился прочь. Я проследил пока он скроется из виду.

— Ни фига ты дал! — изумился Сеня. Он держал в руке какую-то корягу, видимо ей собирался Марата обхаживать.

— Хочешь также — вперед, — я кивнул на перекладину.

— Ты про мамку мою говорил, что то случилось?

— Да там ничего особенного, — я отмахнулся. — Они не поняли ничего, долго думали, откуда на кухне взялся компот. Я дождался, как они уйдут, и тихой сапой навострил лыжи.

— Пронесло, так пронесло, — Сеня прищурился: — Ты на меня не в обиде?

Я покачал головой. Может, это, конечно, было и не совсем по-товарищески, вот так дать драпака и бросить меня одного, но у меня как гора с плеч упала. Я-то думал, что придется смотреть, как пацан наматывает сопли на кулак, успокаивать, но повезло. А он тоже хорош, чертенок этакий. Выходит, так неохотно разговаривал, понимая, что не прав — и, видимо, был не готов в этом признаваться. Но дозрел. Ну ничего, спишем на молодость. Все же оно лучше, что паренек ничего не узнал. А там тренироваться начнет — и не до мамкиных любовей будет.

— Ладно, как говорится, было-было-было-было, но прошло, — припомнилась старая песенка, я со вздохом взглянул на костяшки, бить открытой рукой без перчатки затея не лучшая. — Давай как теперь не будем терять время и начнем тренировку. И… Че вылупился?

Я коснулся щеки и глянул на живот, полагая, что вымазался где-то, и потому Сеня так на меня смотрит.

— Ты прям в рифму! Пушкин, блин, — ответил тот.

— Это я не специально, — я припомнил, что в середине семидесятых знаменитая песенка еще не появилась, хотя в моих-то воспоминаниях она прочно соотносилась с советским временем.

Мы действительно заболтались, и я позвал Сеню к перекладине.

— Ну что, боец, готов к труду и обороне?

— Всегда готов, угу.

— Ты смотри, через год спортсменом можешь стать, — я по-доброму похлопал толстяка по пузу, заметив, что он расслабился и перестал втягивать живот. — Медаль подумал, куда вешать будешь?

— А, поживем — увидим!

Сеня вновь втянул живот, но через секунд десять пузо снова оттопырилось. Ничего удивительного, даже для таких нехитрых манипуляций нужны прокачанные мышцы пресса.

Мы встали у турника. Я смерил взглядом расстояние от земли до перекладины и озадаченно поскреб макушку. Вот о чём я вообще не подумал! Высоковато. С моим ростом в от горшка два вершка вот так с ходу не запрыгнешь. Пришлось изворачиваться. Я огляделся, ища что-нибудь на роль подставки, чтобы с ее помощью зацепиться за перекладину.

Сеня быстро сообразил, что я хочу, и кивнул на небольшой камушек неподалеку.

— Пойдет, может?

Камушек лежал всего в десятке метров. Я окинул его внимательным взглядом — вроде бы, пористый, легкий. В детстве всегда задавался вопросом, откуда брались такие вот камни, подчас совершенно причудливой формы. И, если честно, с годами лучшего объяснения, чем «строители оставили» в голову так и не пришло.

Я пошёл за камнем, боковым зрением видя, как Сеня что-то бубнит себе под нос. Может, к тренировке настраивается? Пусть, дело полезное.

Я сел на корточки, аккуратно камень поднял и увидел во влажной земле под ним дождевых червей. Рай для рыбака, ни дать ни взять. А еще под камнем оказалась целая колония жучков-солдатиков.

Взяв камень, который только с виду казался лёгким и удобным, я попёр его к перекладине.

— Сень, фу-ух, там для твоего варана корм, глянь, — сжав зубы от напряжения, с трудом бросил я толстяку.

Тот заинтересовался и пошел смотреть, продолжая что-то нашептывать себе под нос.

Я приволок камень, бросил у перекладины, подровнял. Во-о-от, пожалуй, так куда лучше. Встав на камень, потер ладонь о ладонь, проверяя сцепку, и подпрыгнул, ухватываясь за перекладину. Отлично!

— Ни фига, у солдатиков тут туча, вот это Дракон наестся! — послышался довольный голос Сени, успевшего дать прозвище зеленокожему дружку. — Спасибо, Мих!

— На здоровье, — буркнул я, продолжая покачиваться на перекладине, как лист на ветру.

Что висишь, качаясь, тонкая рябина… А что, ручки у меня и впрямь пока тоненькие.

Сеня сбегал за коробкой со своим Драконом и принялся ловить солдатиков, чтобы отправить их к ящерице.

Я же сосредоточился, закрыл глаза. Я знал немало ребят, которые считали, что подтягивания требуют должной физической подготовки — и поэтому даже не пробовали. Некоторые вовсе были убеждены, что если ты никогда не занимался спортом, то когда ты в первый раз запрыгнешь на турник, с ходу подтягиваться не получится по определению. Так-то оно, вроде бы, и так, но не так страшен черт, как его малюют. Подтягивания важно правильно делать и задействовать нужные мышцы. Но это все теория, а как на практике — сейчас узнаю. Я переставил руки на перекладине, чтобы выровняться по ширине плеч. Несколько секунд провисел в таком положении. Да-а. Придётся непросто, но пробовать надо.

Я облизал губы, подышал и полностью расслабился, готовясь сделать рывок. Начать следовало с лопаточных подтягиваний, чтобы приучить нетренированное тело к подобной нагрузке. Вот я и напряг лопатки, чуть опустил их, но выдвинул вперед грудь. Тело охотно откликнулось. Но, сделав лопаточные подтягивания всего несколько раз, я почувствовал, как начали ныть руки. Предсказуемо. Но я если честно, ожидал, что будет гораздо хуже. Однако форсировать тоже не стоит, себе дороже. Сделаем ещё пару раз, да и хватит. На этот раз на выдохе, рывком подтянулся с помощью лопаток — и на долю секунды зафиксировался в верхней точке. Дальше медленно, на вдохе расслабился. Так гораздо лучше, еще два повторения — и дело в шляпе.

Вообще, конечно, самому смешно, я-то и в свои немолодые годы до сих пор делал по пятнадцать подтягиваний за раз, за милу душу. Но ничего, посмотрим, к концу смены может буду летать на перекладине, как Чкалов в небе.

Занятый такими оптимистичными мыслями, я сделал второе повторение, а на третье не сразу понял, что произошло. Меня вдруг подняло вверх, где я за малым не стукнулся зубами о перекладину. Ох ты же, японский городовой! А за спиной послышался гогот Сени. Он подкрался сзади и решил «помочь», взяв меня под мышки и подняв на вытянутых руках.

— Ты че делаешь!

Я спрыгнул с перекладины, сделал мах, расслабляя мышцы. Руки потряхивало.

— А че ты как сосиска на веревочке болтаешься, — толстяк продолжал хихикать.

— Сам сначала попробуй! дружески поддел его я. — Давай-давай, ты же сюда тренироваться пришел.

Сеня не заставил себя просить дважды, подошел к перекладине и, чуть подпрыгнув, повис. Я знал, что ему придется куда тяжелее моего. Во-первых, толстяк ни сном ни духом о правильной технике. Во-вторых, у Сени имелись проблемы с лишним весом. Поэтому если я напоминал на перекладине болтающуюся сосиску, то Сеня больше смахивал на сардельку.

Толстяк мигом покраснел, заблестел бисеринками пота, а всего через несколько секунд спрыгнул с перекладины.

— Извини, — громко произнёс я, — я так тебя не подниму, как поднял меня ты. Придется учиться самому!

— Ниче се, это тяжело! — выдал изумленный Сеня. — Чуть руки не оторвало!

С такой-то жо… пардон, лишним весом. В общем, неудивительно.

— Раньше, значит, не пробовал?

— Не-а…

Сеня уже понял, что рановато надо мной посмеялся. Я кивнул, оглядел площадку, приметил железный теннисный стол.

— Идем-ка.

— Зачем?

— Покажу пару приемчиков.

— Ну пошли, — с сомнением протянул толстяк.

И главное, откуда столько недоверия? Наверное, вспомнил, как я, когда только очухался, зарядил ему в нос. Ну, прощенья просим, я тогда и не знал, что он «из нашей команды».

Мы подошли к столу. Я осмотрел его, попробовал, насколько надежно он стоит на ножках. Стол стоял, как влитой, самое то.

— Лезь под стол, — распорядился я.

— Э-э… — Сеня по привычке даже слегка попятился.

Ничего, я тебе больше не дам прятать голову в песок. Назвался груздем — иди, получай нагрузку.

— Лезь, кому говорю! Ты же хочешь научиться? — настаивал я.

Сеня помялся, но под стол полез. Выглянул, хлопая глазами.

— И че?

— Че че, давай ложись на спину. Вот так, выпрямись, руками возьмись за стол, ага.

Сеня нехотя выполнил мои распоряжения.

— Хорошо, только туловище держи ровно, не надо задницей провисать.

— Ты точно не прикалываешься?

— Да выше же жопу подними!

С горем пополам, с причитаниями и вздохами, Сеня таки сделал все правильно, как я просил. Я удовлетворенно кивнул.

— Смотри, как дальше, — я сел рядом с ним на корточки. — Набираешь воздух в легкие, и на выдохе притягивай грудь к столу. Только не одними руками, а вместе со спиной.

— Это как это, спиной? — толстяк всё ещё ждал подвоха.

Привык, что все его шпыняют. Но я уже вошёл в режим тренера — мне стало легко, будто больше можно не притворяться.

— Вот, лопатки у тебя, — я коснулся его спины в районе лопаток. — Представь, что ты сутулишься, и тебе надо выпрямить плечи. Ничего сложного, важно приловчиться.

— Мне так мамка все время говорит — Сеня, не сутулься, — фыркнул толстяк.

Мол, раз мама всё время про это тадычит, то точно фуфло. Ага, конечно.

— Правильно говорит мама, давай, поехали, хватит болтать!

Сеня сосредоточился, прочистил горло — для солидности, наверное — и сделал первое подтягивание. Тяжело, но сделал.

— Вот до сюда, подбородком дотягиваемся до стола, обратно делаем вдох, жопу не отклячивай!

Сеня сделал все так, как я сказал, но хватило его на один раз. Он разлегся под столом и зажмурился.

— Не могу больше, хоть убей. Где ты такого нахватался… Кто это придумал, так с людьми…

— Там, где нахватался, там больше нет, — я подмигнул ему и выпрямился. — Для первого раза пойдет, но в следующий раз можно и лучше. Вылазь давай, что разлегся, не на пляжу.

— Да спина болит! Пошевелиться не могу, — заныл толстяк, тело которого предсказуемо отвергло нагрузку.

— Поболит и перестанет.

Поглядев на Сенино кислое, где бледное, а где красное лицо, я смекнул, что на первой тренировке все же стоит ограничиться более приземленными упражнениями, как скручивания, приседания и отжимания. К чему мы и приступили. Если на перекладине мы смотрелись сосиской и сарделькой, то на отжиманиях, скорее, смахивали на ленивца и тюленя.

— И сколько раз надо?

Мы с Сеней приняли упор лежа, готовясь к отжиманиям. Про «сколько раз надо» вопрос был чисто риторический. Надо много, хотя бы три подхода по двадцать раз. Раньше мне такое количество было нужно исключительно в рамках разминки. Теперь же вопрос звучал скорее так — сколько мы протянем. А вот ответа на него у меня не было.

— Как пойдет, — шепнул я. — Давай, поехали. И р-раз!

Я, стиснув зубы, в локтях опустил туловище, почти коснувшись земли. Сеня остановился на половине. Оба выпрямились. Отжиматься было, конечно, проще, чем подтягиваться, поэтому мы, хоть и с трудом, сделали целых… три повторения. На четвертый у Сени задрожали руки, и он завалился на землю, лицом вниз, дыша как паровоз. Мне удалось чуточку побольше, я сдался только на шестом разе.

Потом были скручивания. Я сделал целых десять повторений, чувствуя, как печёт мышцы живота. Сеня уперся — и сделал семь.

Заканчивали мы приседаниями. Я предложил толстяку взяться друг другу за плечи и приседать одновременно. Так и сделали, на пятый раз Сеня взмолился:

— Может, хватит, Мих, ноги ведь отвалятся…

— Не хватит, — пропыхтел я, — еще… столько же.

На седьмое повторение друг уже почти не сгибал ноги, но я видел, что он старается изо всех сил.

Наконец, закончив немудреную тренировку, мы обессилено свалились на траву. Легли на спины и уставились в голубое небо. Мышцы приятно тянуло. Для первого раза все вышло довольно удачно. Я знал, что при должной регулярности и должном же питании плюс восстановлении (сон и отдых) у нас быстро получится улучшить собственные результаты. Главное — упереться, не сдаваться, а там все будет.

— Может, спорт — это не мое? — абсолютно несчастным голосом протянул Сеня. — Чувствую себя, как разбитая уличная ваза… такие бетонные, у школы стоят.

— Твое не твое, а завтра жду тебя на тренировке, как штык! — отрезал я.

Гулко выдохнул, поднимаясь, и протянул руку толстяку. Он нехотя поднялся, хотел, видно, еще полежать — кто из нас ленивец, а кто тюлень, можно ещё поспорить. Я и сам был не прочь, но нельзя. Надо было возвращаться, иначе начнут искать.

— Идем?

— Пошли… во, я, кстати, придумал, зацени. Стало-стало-стало, но ушло, — выдал Сеня.

Я сделал вид, что мне забавны его стихотворные пробы.

— Пошли уже. Дракона только своего не забудь.

Мне показалось, что, не напомни я о ящерице, Сеня благополучно оставил бы добычу на спортплощадке.

— Точно… — толстяк поплелся за коробкой.

Поднял крышку, заглянул.

— Че-то он не хочет есть «солдатиков», — озадаченно протянул он. — Может, невкусные?

Посмотрел бы я на самого Сеню, если б его запихнули в ящик из-под обуви. Ящерица испытывала шок, и без должного ухода такая пленница не проживала больше недели. После того, как Сеня наиграется с новым питомцем и перед всеми похвастается, надо будет предложить ему идею, подкупающую своей новизной. Например, выпустить рептилию восвояси.

Сеня, который, оказывается, приехал на велике, аккуратно закрепил коробку с Драконом на багажнике и, звякнув звонком, укатил.

Мне надо заглянуть к Леве и посмотреть, как он справился.

А Лева справился, надо отдать ему должное. Когда я вернулся, он почти закончил. Мокрым пухом оказалось буквально забито ведро. И даже окна на здании были вымыты.

— Привет трудовой молодежи! — подошел я. — Даешь пятилетку за четыре года и двенадцать месяцев?

— Очень смешно, обхохочешься, — недовольно фыркнул Лев. — На! Сам заканчивай!

Я отнекиваться не стал. Подметать или мыть было больше нечего, а выбросить пух в мусорку, так и быть, помогу.

Я взял ведро и потащил его по дорожке, мусорка у нас располагалась неподалеку от главного корпуса, буквально в ста метрах от места, где Лев убирал пух. Там-то мы и встретились с Тамарой, выскочившей из-за угла. Она резко остановилась, держа в руках два стакана с молоком, накрытые овсяным печеньем.

— Вот они где, а я вам решила организовать перекус. Кто хорошо работает, тот хорошо куша…

Она запнулась и посмотрела сначала на меня, тащившего тяжелое ведро одной рукой, а во второй — метлу и совок. Потом на Льва, ничем не обременённого. Дружелюбная улыбка тут же пропала с её лица.

— Я не поняла, Лева ты опять Мишу заставил убираться, а сам тунеядничал⁈ — старшая пионервожатая строго сдвинула брови.

Кстати, одета она была снова в бесформенный и мешковатый спортивный костюм вместо так идущего ей платья.

— Тамара Ипполитовна, да нет же, это я все убрал, а этот… — попытался оправдаться Лев, но Тома его перебила.

— Не этот, а у него имя есть. Миша у нас такой же пионер, как и ты, и другие ребята, — старшая пионервожатая прочитала нотацию Льву. — А я-то думала, ты такой умничка, взялся за ум, все вместе убрали, но ты, оказывается, еще тот лоботряс.

— Тамара Ипполитовна, вы не так поняли…

— Все я так поняла! Никакого тебе молока и печенья, отдам обе порции Мише.

Она развернулась ко мне, протянула стаканы с молоком. Я не дурак, отказываться не стал. Тома взъерошила мне волосы, влажные после тренировки.

— Устал, аж вспотел весь. Не то что этот лоботряс!

— Мне молока… — протянул Лева.

— У нас кто не работает, тот не ест!

Тома развернулась и зашагала прочь, бросив напоследок, что Лева может, конечно, попросить меня поделиться.

— Но я бы на его месте, — кивнув на меня, добавила она, — ничем с лоботрясами не делилась.

Мы снова остались вдвоем. Лева предсказуемо попер на меня буром.

— Ты че молчал?

— Меня, так-то, никто не спрашивал.

— Охренел?

— Уже отвечал на этот вопрос, — я отпил молоко, довольно причмокивая. — С пенкой любишь?

— Ага…

— Ну, в следующий раз, может, достанется.

Такой выпад Лева уже не выдержал и бросился на меня с кулаками.

— Погоди так переть, я молоко разолью! — предупредил я.

— А мне так и так ничего не достанется! — обиженно возразил пацан.

Я не стал дальше шутить над пареньком и протянул ему его стакан с печеньем.

— Бери уже, заслужил. И запомни, кто не работает, тот ест. Учись студент, — я озорно подмигнул ему.

— Спасибо, — буркнул Лева. — Но я тебя все равно завтра уделаю!

Весь час, отведённый дневному сну, я спал как убитый. Стоило коснуться головой подушки, как меня вырубило. Оно и к лучшему. Какая-никакая, но у нас с Сеней была тренировка, и логично было восстановиться.

Кстати, залог хорошей формы — отнюдь не интенсивные многочасовые тренировки. Всегда говорил ребятам, тренирующимся по два раза в день — не переусердствуйте. Без должного восстановления такие тренировки только вредят

Снов мне, правда, не снилось, но стоило открыть глаза, как я тут же вспомнил, где нахожусь.

Сначала я почувствовал, как что-то щекочет мой нос. Как будто вожу носом вдоль птичьего пера. Ощущения прекратились, и я было собрался доспать законное время, но через несколько секунд все повторились в районе лба. Я потер лоб ладонью…

— Какого…

По коже лба расползлось нечто мягкое, как будто желе, а в нос ударил резкий запах мяты. Разлепив нехотя глаза, я уставился на… перо! Висевшее на нитке перед глазами. Нитка соединялась с «удочкой» — тонкой веткой, которую кто-то сунул в палату через открытое окно.

Перо резко отдернули, а я спросонья уставился на свои вымазанные в чем-то белом руки.

Зубная паста!

— Эй, че за ерунда!

— Блин!

Со всех сторон послышалось недовольное бурчание сонных пионеров. Я вскочил с кровати, подбежал к окну, но шутников и след простыл. Что это за розыгрыши такие, когда до «королевской ночи», когда вымазюкивание пастой входит в обязательную программу, еще как до Луны?

Своя порция зубной пасты досталась и другим однопалатникам. Еще точнее — каждому пацану из соседей по кровате. Пионеры сидели на кроватях и, не до конца проснувшись, осматривали себя и друг дружку.

— Во козлы, подловили! — искренне возмутился Шмель.

У него зубная паста оказалась в волосах.

— Миха, засёк кого? — сквозь зубы зашипел Солома, у него паста была рамазана по скуле.

— Слиняли! — я еще раз выглянул в окно, но никого не увидел.

Выходит, шутник пробрался в палату через открытое окно. Кого-то вымазал сразу, а кому-то, как мне, показал «высший пилотаж зубопастового мастерства». Выдавил мне на ладони пасту и сделал со своей удочкой так, чтобы я вымазал сам себя.

Почему же я говорил о шутнике в мужском лице?

Да потому что девчонкам такой бы фокус вряд ли бы удался. А вот парням, еще и точившим на меня зуб… козлы, блин, малолетние! Это ж надо настолько филигранно подойти к выполнению розыгрыша. Ни я, ни другие пионеры даже не заметили ничего. Еще по прошлой жизни я знал, что если хочешь, чтобы пострадавший ничего не заметил, нагрей пасту до температуры тела, зажав тюбик под мышкой.

Видимо, шутники и такие нюансы знали.

Но мои умозаключения о хулиганах-пацанах разбились о слова Шмеля.

— Ребзя, это, по ходу, девчата! Зуб даю!

И Шмель в доказательство своих слов поднял перед собой девчачью заколку.

— Вот паршивки… — забубнили с галерки.

— Ниче се девки обнаглели! — поддержали другие.

— Так! — Шмель упер руки в боки и с важным видом сообщил: — Предлагаю не откладывать месть и сегодня же устроить к ним вылазку после отбоя!

— Операцию назовем «Возмездие»! — последовало рацпредложение.

Пионеры одобрительно загудели.

— А как же ежик-матерщинник? — вспомнил Солома. — Мы же его ловить собрались.

Черт, а я-то думал, они теперь про него благополучно забудут.

— Точно, — Шмель задумчиво поднял палец. — Ежика никто не отменял. Тогда операцию «Возмездие» проведем завтра. Так даже лучше.

— С чего это? — возмущённо переспросили с дальней кровати — там, видимо, руки отомстить чесались сильнее.

— Как раз никто не будет ожидать проникновения на вражескую территорию.

— Не, завтра долго ждать… — снова возникли возражения.

Вот так, пока я вытирал полотенцем пасту со лба, разгорелся спор. Кто-то считал, что надо обязательно идти и ловить ежа, и, что называется, «первым делом самолеты». Кто-то, напротив, полагал, что месть не должна быть холодной, а ежик-матерщинник никуда не денется. Меня лично устраивал второй вариант, который позволял не ломать голову над тем, как выкрутиться из нелепой истории со страшилками. Конечно, меня попросят показать его в следующий день, но я вполне обосновано скажу, что кина… тьфу ты, ежика не будет!

Однако пионеров надо было чуточку успокоить, поэтому я поднялся с кровати и захлопал в ладони, привлекая внимание.

— Так, спорщики, давайте проведем голосование! Кто за то, чтобы устроить «Возмездие» девчонкам сегодня? Кто за то…

На втором пункте большая часть присутствующих подняла руки, включая Шмеля и Солому. Проводить второй круг смысла не имело, ежик-матерщинник выиграл с отрывом.

— Та-а-ак! — послышалось со стороны входа. — Что это у нас за митинг и голосования?

Старшая пионервожатая зашла в палату.

— Белов, ты чем измазюкался? Гляньте, и Коротышко чумазый… — Тома запнулась, поняв, что в пасте вымазан весь отряд. — Что это такое происходит!

— Это не мы, Тамара Ипполитовна, — пропел Шмель.

— А кто, домовой? — раздраженно фыркнула старшая пионервожатая.

— Ежик-матерщинник, — шепнул Солома, подняв волну хохота в палате.

— Посмейтесь мне, всю пасту небось перевели, и чем теперь будете зубы чистить? Эх… — Тамара махнула рукой. — Давайте все умываться, потом в столовую за вкуснейшим чаем — и потом купаться!

Пионеры ответили дружным «ур-р-ра!» и, похватав полотенца, бросились отмываться от пасты.

В столовой давали чай, причём настолько сладкий, что про такой говорят, что кое-что может и слипнуться. Я последние годы не употреблял сахар, но этот чай выпил с удовольствием. А вот Шмель поднял стакан и нахмурившись, в него всматривался.

— Ты чего там увидеть хочешь? — поинтересовался я.

— Да пленка на нем, что ли, какая-то, — задумчиво протянул он.

— Это чайные сливки.

— Чего? Какие, нафиг, сливки, — Шмель поморщился.

— Так окисляются полифенольные соединения, так называемые катехины, — я уважал чай, поэтому достаточно много о нем знал, ну и решил поделиться, чтобы посмотреть реакцию паренька.

— Бе-е, гадость!

Я с ухмылкой наблюдал, как Шмель недолго думая отлил прозрачную пленку в горшок с фикусом. Остальное всё-таки выпил.

— Ты эти поли… что-то там — только что придумал?

— Забей. Пошли купаться.

Тома велела нам зайти в палаты и взять купальные принадлежности. А через двадцать минут мы, как и было анонсировано, собрались у корпуса на смотр.

— Так, детвора, все надели головные уборы? Кто не надел, ни на какую речку не пойдет.

Надели все — это тебе не на дискотеку пилотку напяливать. Мне пришлось покопаться в рюкзаке, чтобы найти плавки и совершенно дурацкую панамку зеленого цвета, больше напоминающую малоразмерный чепчик.

— Тогда все за мной, шагом — марш!

Отряды потянулись к воротам, заведя пионерскую песню. Вместе с Томой, как всегда, взявшей на себя организаторские функции, с нами пошли Роман Альбертович и Аллочка. Первый выполнял роль плаврука, а вторая просто обязана была присутствовать на пляже, как медработник.

Я помнил о любовном треугольнике между ними и не без любопытства поглядывал за тем, как Тома, Рома и Алла реагируют друг на друга — и тут было на что посмотреть. Всегда жизнерадостная Тома держалась подчеркнуто отстраненно, делая вид, что не замечает сладкой парочки. Самой парочке, кажется, вообще не было никакого дела до старшей пионервожатой. Я боковым зрением пару раз заметил, как Рома и Алла будто бы случайно касаются друг друга пальцами рук.

До пляжа было минут десять ходьбы неспешным шагом. А когда мы, наконец, пришли, я увидел реку с песчаным берегом — ну просто мечта пионера. Тут же был и небольшой, но аккуратный и чистый пляж с большим железным навесом, спасающим от жаркого солнца. Имелись две металлические кабинки-раздевалки, а на самой реке плавали ядовито-красные буйки.

Пионеры оживились.

— Классно как!

— Вот бы побыстрее купнуться!

Но Тома стальным голосом велела всем идти под навес. Рома в это время прошелся по пляжу, и, удовлетворившись, дал отмашку Томе, что можно начинать.

— Пионеры, построились! Разбиваемся на десятки. На первый — второй рассчитайсь!

Мы с охотой построились и выполнили поручение.

— Первый!

— Второй!

Я был из вторых, тех, кому предстояло остаться с Томой на берегу, пока первая десятка не искупается. Шмелю повезло больше, он попал в отряд купающихся, к Роману. Я пока что смотрел на всё с берега.

Рома тем временем умело воспользовался шансом произвести впечатление и на Тому, и на Аллу — стянул с себя майку и шорты, в одних плавках и панаме представ в образе бога Аполлона местного разлива. Алла, сидевшая под железным навесом, аж румянцем пошла, а Тома демонстративно отвернулась и начала нас, как цыплят, пересчитывать. Вся энергия неразрешённого конфликта уходила в непривычно строгий инструктаж.

— Так, правила, — рублеными фразами говорила Тамара. — Слушаем вожатых и без разрешения не заходим в воду, за буйки не заплываем, не ныряем, не подкидываем и не топим друг друга. В воду забегать нельзя, таскать друг друга на горбу — тоже. Ну и главное, не придуриваемся! Вопросы?

— Что это значит: не придуриваемся, Тамара Ипполитовна? — невинным тоном поинтересовался Солома.

— То и значит, кто вздумает прикинуться тонущим, мигом отправится на берег. Или вообще домой.

В последнее ребята явно не поверили — все поняли, что у старшей пионервожатой просто плохое настроение. Но присмирели.

— А что можно-то, Тамара Ипполитовна? — вдруг усмехнулся от кромки Рома.

Как будто решил, раз дети Тамаре не перечат, сам выполнить эту функцию.

— В вашем случае, Роман Альбертович, можно должным образом работать и обращать внимание на детей, а не на сопутствующие факторы!

«Сопутствующий фактор» мило улыбался неподалёку. Рома благоразумно промолчал, с улыбкой зашел в воду и поднял руку, показывая сигнал готовности. Купаться плавруку было запрещено, и все время захода в реку Рома должен будет просто стоять в воде.

— Дети, заходим в водоем, — распорядилась старшая пионервожатая.

И началось. Понятно, что никто не стал выполнять указ заходить в воду шагом, и вся пионерская орава бросилась в реку как на абордаж, с визгами и воплями. Там, под одобряющее ничегонеделание Романа Альбертовича, ребята начали один за другим нарушать Томины запреты. Оно и понятно, никто бы не стал примерять роль отдыхающего в Ниле бегемота. Дорвавшись до воды, пионеры принялись нырять, подкидывать друг друга с плеч и, конечно, топить.

— Рома, следи за ними… Рома, Шмеленко захлебнется! Коротышко, ты куда полез! — разорялась со своего места Тамара.

Ясное дело, старшую пионервожатую никто не слушал.

Сам же Рома выставил в сторону Томы большой палец, показывая, что все держит под контролем. Она лишь всплеснула руками и с обреченным видом вздохнула. Мол, все равно эти паршивцы не станут ни слушать, ни слушаться. Но поскольку ей остро требовалось что-то (на самом деле не так важно, что именно) контролировать, он переключила внимание на оставшихся на берегу.

— У вас тоже правила есть, — забухтела она. — Запрещено покидать территорию пляжа, подходить к реке без моей команды… слышишь, Гена, тебя касается! Куда полез?

— Да я просто ножки помочить, — Гена, вздыхая от жуткой несправедливости, зашел в воду по щиколотки и собирал ракушки.

— Запрещено! — рубила наша руководительница с плеча.

Я подумал, что ещё немного — и земля под нашим лагерем расколется от гнева Тамары.

— Ладно, Тамара Ипполитовна…

— Песком или камнями не швыряемся, никого никуда не зарываем! — не иссякала та. Все понятно?

В ответ пионеры промолчали. За них говорили их убитые горем лица. Очевидно же, что на пляж и идёшь за тем, чтобы пошвыряться песком и друг дружку в него позарывать.

— Мура какая-то, — прокомментировал Солома.

Мне лично было до лампочки на все эти подростковые игрища. Полежать на пляже, позагорать, ну, может, еще глянуть на дефиле Аллочки, когда она пойдет купаться…

Но всеобщая подавленность, как тёмное облако, стала наползать и на меня. Тогда я все-таки поднял руку, чтобы задать вопрос.

— Да Мишенька, говори, — совсем другим тоном произнесла Тамара.

— А что делать будем, раз ничего нельзя?

Будто вернувшись из забыться и вспомнив, что она хорошая вожатая, Тамара с наигранной живостью произнесла:

— Можем… можем поиграть в города! Посмотрим, кто из вас хорошо учился на уроке географии. Ну-ка, Пермь! Теперь вы, на букву «м».

— Мухосранск, — буркнул Солома.

Ох, зря он лез под горячую руку.

— Очень оригинально! Обхохочешься, — отреагировала Тома, голос её обиженно дрогнул, но она сдержалась. — Ну раз играть не хотите, давайте я расскажу вам одну замечательную легенду…

Вожатая не успела договорить, как посыпались предложения.

— О Соме-людоеде?

— Лучше о катакомбах на дне!

— А правда, что здесь в роще маньяк?

Я слушал краем уха. От нечего делать нашел какую-то ветку и начал водить ей по песку. Старшая пионервожатая начала рассказ, правда, не о соме-людоеде и не о маньяке с катакомбами. Рассказывала она про КГРЭС имени Кирова. Пионерам было чуть больше, чем неинтересно, они зевали и с тоской поглядывали на плещущихся в воде товарищей.

Ко мне подсел Солома, который некоторое время молча наблюдал за моими художественными стараниями, но потом протянул мне термос.

— Будешь?

— Это что?

— Шиповник остался, мама с собой давала. Прохладненький, — пояснил он.

Я отказываться не стал, глотнул шиповника. Было довольно жарко, поэтому освежиться не мешало.

— Эт ты че рисуешь? — заинтересовался Солома.,

— Это… — я взглянул на свой рисунок. — Не знаю, наверное, Олимпийские кольца.

Я особо не задумывался, что рисовать. Но кольца как-то сами по себе вышли из-под моей коряги.

— Круто, — заверил Солома. — Только шахмат же на Олимпиаде нет?

Я ничего не ответил. Тома, как заведённая, вещала, как полвека назад товарищ Ленин поставил задачу разработать и реализовать план по электрификации страны. По крайней мере, это её немного успокаивало. Так, глядишь, мы и до конца смены как-то уцелеем.

— Херня война, главное — маневры, — хмыкнул Солома. — Короче, есть тема, как наверняка поймать ежика-матерщинника!

— Вываливай, — без особого интереса сказал я, продолжая подравнивать и дорисовывать олимпийские кольца.

— Ты в курсе, что обычно ежи жрут?

— Как-то не приходилось интересоваться.

— У меня в селе, когда я к бабушке езжу, ежей полно, поэтому знаю. Больше всего ежики обожают саранчу!

— Пилипенко! — вдруг заорала благим матом Тома на одного из пионеров, который поплыл к буйкам. — А ну вернись!

Скорее всего, паренек не услышал, ну, или сделал вид, что не слышал вопль старшей пионервожатой. По крайней мере, он продолжил плыть. Зато Аллочка от таких криков вздрогнула.

Рома, последовательно выполнявший роль хорошего полицейского с пряником в противовес плохой Тамаре с кнутом, с усмешкой выдал:

— Тамара Ипполитовна, буйки на то и стоят, что до них доплывать можно, а вот за них — нельзя. К тому же, Виталик раньше занимался плаваньем и имеет юношеский разряд. И на воде держится как поплавок, в отличие от некоторых.

Последние его слова долетели прямо в цель. Тома надулась, выгнула грудь колесом, но промолчала. Не знал, что она плавать не умеет. Ну вот что с ними делать? Взрослые, вроде бы, люди… Ну не мне же их разводить по углам.

— Так? И? — я покосился на собеседника, который уже навострил уши, явственно услышав в словах Романа подколку.

— Забыл, че говорил…

— Саранча, ежики, — напомнил я. — Продолжай.

— А! Ну как, поймаем кузнечика, положим в банку и сделаем ловушку на ежика-матершинника.

— Не боишься, что он тебя пошлет с такими планами? — я улыбнулся. — Всё-таки матерщинник.

— Не-а.

— И что ты будешь с ним делать, когда поймаешь? — мне был не особо интересен ответ, но время до нашего заплыва хотелось скоротать.

— Как что, — Солома перешел на заговорщический шепот. — Говорят, что ежик знает такую матюгню, которую никто никогда не слышал.

— А как узнать, что это матюгня, раз ее никто не слышал и не знает?

— Натурально. Уши завянут…

Тома, оказывается, исправно следила за временем купания и дала отмашку Роме выводить пионеров на берег.

— Наконец-то! — Солома поднялся с песка и отряхнулся.

Пионеры на берегу оживились, настал черед строить угрюмые рожи искупавшимся. Ясное дело, никто не горел желанием выходить на берег.

— Посчитаемся! — Тамара принялась поголовно считать вышедших из воды.

Роман Альбертович вышел из реки, кинув на берег взгляд из-под поднятой брови — настала очередь Тамары Ипполитовны заходить в воду. Наша десятка подошла к берегу. Я обратил внимание, что Тома действительно боится воды и заходит в реку опасливо, даже не моча купальник. Освоившись, Тома распрямила плечи, поправила шляпу и, сдержавшись и не став многозначительно оглядываться на Рому, дала отмашку, что мы можем заходить.

— А-а-а! — с воплем, как в последний бой, в реку бросились пионеры.

Тома даже не предприняла попытки ругаться, потому что одновременно увернуться и не выглядеть беспомощно — в старшую пионервожатую полетели брызги. Солома и вовсе специально топал так, чтобы брызг было побольше, а разбежавшись, сиганул в воду бомбочкой. Тому обдало волной.

— На берег пойдешь! — пригрозила она, но никто не слушал.

Я, в отличие от пацанов, не стал бежать, а спокойно и даже в некоторой степени вальяжно зашел в воду. К воде надо попривыкнуть, как-никак.

— Умница, Миша, хоть у кого-то мозги есть! — прокомментировала Тамара, отряхивая модную соломенную шляпу.

Я боковым зрением заметил, как Рома, рассадив детей под навесом, раз-раз — и незаметно зашел за раздевалку. Немного помедлив, поднялась Алла и двинулась в ту же сторону. Молодые, что с них взять, тем более, первая десятка пионеров приступила к поеданию съестных запасов, которые предусмотрительно взяла доктор.

— Ой, куда ты! — вскрикнула наша вожатая.

Я инстинктивно обернулся, всё-таки детской беззаботности во мне давно нет, и увидел, что Тома уронила шляпу. Та, подхваченная течением, начала уплывать. Причем плыла она довольно быстро.

Я решил Томе помочь и поплыл было за шляпой, но та категорически отвергла помощь и указала мне рукой на мелководье.

— Я сама!

Старшая пионервожатая попыталась шляпу перехватить, но ничего не вышло. Она зашла по пояс, потом по горло, но шляпу продолжало быстро уносить в сторону буйков. Не зевай, на то и ярмарка, мне ее теперь тоже не достать.

Я думал, и для Тамары это очевидно. Однако Тома не привыкла проигрывать и решила таки предпринять рывок. Зря…

В смысле, шляпу-то она достала, но когда, довольная собой, попыталась найти ступнями речное дно, то ушла под воду.

Я бросился на помощь тонущей Томе, оттолкнувшись от дна. Плавал я всегда неплохо, даже выше среднего — в смысле, речку, на которой мы купались, я мог бы переплыть от одного берега на другой и обратно и еще бы остался резерв. Но как это будет в нынешнем теле, я не знал. Впрочем, через несколько гребков сомнения рассеялись. То ли под влиянием адреналина, то ли от того, что я всё больше становился хозяином этого тела, но чувствовал я себя в воде, как рыба.

Приблизившись, я крепко обхватил старшую пионервожатую за плечи — сзади, чтобы Тамара с перепугу не вцепилась в меня и не потащила на дно. Учитывая, что она как-никак килограммов на дцать больше меня, такой поворот стал бы серьезной проблемой.

— Держись, — коротко бросил я, чтобы хоть как-то ее успокоить.

Я впервые видел вожатую настолько беспомощной. Тома вряд ли отдавала себе отчет в действиях, потому что все-таки попыталась в меня судорожно вцепиться. Ну нет, дорогуша, так мы только вместе пойдем на дно, я ж ведь не пенопластовый. Я аккуратно сунул руку Тамаре под подбородок и подтащил девушку к себе, она коснулась моей щеки своей щекой, отрывисто дыша.

— Спокойно, слушай меня, иначе мы вместе пойдем ко дну, — забулькал я ей на ухо.

Было не до вежливостей. Следом я сжал ее плечо, не давая перевернуться и вырваться, и поплыл боком, гребя одной рукой.

То ли Тома переутомилась, то ли доверилась мне, то ли вовсе потеряла сознание. Но сопротивляться она перестала. Разобрать я не смог, потому что вес Томы практически не ощущался в воде. Это нас и спасало. Я только старался удерживать ее так, чтобы она снова не нахлебалась воды. Волны хоть небольшие, но все же были.Пришлось как следует выложиться физически (вот и еще одна незапланированная тренировочка в копилку будущих побед), прежде чем удалось коснуться ногами дна реки. Еще несколько гребков, и я уже плотно стоял на песке. Самая сложная часть была преодолена, дальше будет проще.

Так ведь? И тут от усилий слегка закружилась голова и перед глазами замелькали блики.

Фу-у-ух, тяжко…

Пионеры, наконец, смекнули, что происходит. Перестали беситься и с выпученными глазами наблюдали за тем, как я тащу вожатку к берегу.

— Тамара Ипполитовна утонула!

— Кто-нибудь! Помогите!

Ребята явно не знали, что делать — все просто замерли в воде, глядя на нас. На помощь бросился Солома, и вовремя бросился, потому что хоть вода и помогала, но я уже всё равно, что называется, наелся, а ближе к берегу мне приходилось тащить Тому на горбу.

На берегу тоже поняли, что происходит что-то не то, повскакивали, выбежали из-под навеса, подошли к воде. Опомнился Роман, пулей выскочивший из-за раздевалки. Следом выбежала растерянная Алла — босиком и с косыночкой набекрень, а во взгляде плещется страх и стыд. Любовнички, блин, а если бы меня не оказалось рядом?

Рома забежал в воду, помог нам выволочь Тому, уложить ее на бок на песке. К нам хлынули пионеры — и те, кто был на берегу, и те кто купались в речке, смыкая круг, но Рома развел руки, останавливая ребят:

— Не подходим, не толпимся! Ей нужен воздух, — отрезал он.

Я присмотрелся к нашей вожатой — жива? В отключке? И тут заметил, как она несколько раз моргнула и зажмурилась. Очнулась, значит. Вот лиса! Ну еще бы, я чуть пуп не надорвал, чтобы старшая пионервожатая не нахлебалась воды. Понятно, что тонула она вполне по-настоящему, и напугала тоже. Но теперь очнулась, и,понимая, в какой ситуации оказалась, решила разыграть драму до конца.

— Тома, держись!

Рома бросился на колени, взяв за плечи, повернул Тамару на спину и коснулся ее губ своими губами. Искусственное дыхание, рот в рот. Я сдержал улыбку — Тамара, наверное, только и ждала этого. Однако искусственное дыхание само по себе — не очень приятная процедура, потому при первом же выдохе Тома чудесным образом воскресла. Закашлялась, сделала глубокий вдох, до конца играя выбранную роль несчастной жертвы. Я внутренне восторгался. Все-таки талантливый человек талантлив во всем. Старшая пионервожатая при желании смогла бы с легкостью поступить в то же Щукинское училище.

— Слава богу, спасли, — прошептал тренер.

Однако от утопавшей не отошёл — Рома вообще, как оказалось, был хорошо знаком с правилами первой помощи. Он дождался первого вдоха «утопленницы» и сразу, подхватил за талию и перевернул её на живот. Аккуратно повернул голову, схватил чье-то полотенце и накрыл старшую пионервожатую. Тамара и слова не успела сказать. Закончив манипуляции, тренер поднялся и отступил, освобождая проход подбежавшей Алле.

Но та к Тамаре даже не подошла. Она прошила светившегося радостью от спасения Рому взглядом, сердито сжала кулачки, развернулась и с хмурым видом зашагала прочь. Поняла, значит?

— Алла! — окликнул её спохватившийся Рома.

Но та даже не обернулась, шла быстро и скоро растворилась в чаще, отделявшей речку от лагеря. Тома пришла в себя, села на песок, обернувшись в полотенце. Несколько секунд приходила в себя, глядя то вниз, то вверх и делая глубокие вдохи и резкие выдохи.

Шмель откуда-то приволок ей шляпу, которую, видимо, прибило к берегу.

— Тамара Ипполитовна, ваша шляпа, — испуганно пробормотал он.

— Спасибо, Димочка, — старшая пионервожатая поблагодарила пионера и тут же впилась глазами, в которых заискрились огоньки, в Романа. — Роман Альбертович, а где вы были! Я вообще-то только чудом не утонула. И почему моим спасением занимался Михаил, за что ему, кстати, большое спасибо…

Тома бросила на меня признательный взгляд.

Я скромно пожал плечами, молча ожидая, как выкрутится из непростой ситуации Роман.

— Тамара Ипполитовна, я правда рад, что с вами все хорошо, а отсутствовал я… ну, понимаете ли, отошел…

Намекал, что приспичило.

Пионеры, которым явно необходимо было расслабиться после всего увиденного, захихикали. Тома тяжело поднялась, вручила полотенце Шмелю и надела шляпу — по волосам и спине у неё из-за этого потекла вода, но ничего, внимания на это она не обратила.

— Но все хорошо, что хорошо кончается… — прошептал Рома едва слышно.

Чувствовал себя тренер явно не в своей тарелке, поэтому решил прикусить язык. Хотя я на его месте задался бы вопросом — какого вообще лешего Тома полезла в воду, не умея плавать. И что нас ожидает завтра, если тренеры, вожатые и медики не договорятся между собой. Я, например, ожидал тут получить хорошую физическую форму, а не статус участника войны домов Монтекки и Капулетти.

О том, что старшая пионервожатая обвела его вокруг пальца, тренер не догадался. А может, и не догадается, если его разъярённая Алла не надоумит. А Томой я даже немножечко гордился. Только что тонула, а сумела повернуть ситуацию в свою пользу. Молодец все-таки девушка.

— Дети, давайте-ка все дружно поблагодарим за героизм и проявленное мужество вашего товарища Михаила, — Тамара, наконец, решила выделить меня, но, как обычно, по-своему, на публику. — Спасибо тебе, Михаил!

— Спаси-и-ибо… — нехотя потянули пионеры.

— Так, я не поняла, а где Алла Викторовна? — Тома захлопала ресницами, деланно удивляясь.

— Ушла, — вздохнул Рома, быстро смекнув, куда клонит вожатая. — Видимо, какие-то срочные дела образовались.

Было ясно, что сказать ему, по крайней мере, при детях, попросту нечего.

— Интересные такие дела… — воспламенилась Тома. — Что же, дети, в отсутствие медицинского работника купаться в реке строго-настрого запрещено.

— Ну Тамара Ипполитовна, — канючили пионеры, не горя желанием уходить. — Ну мы же осторожно!

— Нет, не положено, — победно отрезала Тамара. — Дружно переодеваемся в сухие вещи и возвращаемся в лагерь! Спасибо Алле Викторовне скажите.

— Ребята, Тамаре Ипполитовне в любом случае надо зайти в медчасть, так что даже без Аллы Викторовны остаться не получится, — вставил Рома, за что удостоился прожигающего взгляда старшей пионервожатой.

Ну да, правда глаза режет.

Как бы то ни было, купание подошло к концу. Мы построились и замаршировали обратно в лагерь, правда, без песни на этот раз.

Я решил немного заняться самообразованием и, сходив в библиотеку после ужина, взял почитать Александра Дюма. Оригинальничать не стал, выбрал «Трех мушкетеров», как раз давно хотел перечитать. В библиотеке попалось, на мой взгляд, лучшее издание — 1967 года, с иллюстрациями и послесловием, выполненное в запоминающимся стиле — обложку венчала рамка с завитушками и узнаваемым рисунком Кускова. На тёмно-кирпичном кожзаме обложки по мосту скакали четверо мушкетеров. Самое забавное, что такой талмуд аж на семьсот страниц стоил 1 рубль 35 копеек, и это было оттиснуто на обложке. Со средней зарплатой в сто пятьдесят рублей можно было купить больше сотни таких вот книжек. Во время же, из которого я сюда попал, той самой медианной зарплаты едва бы хватило на три десятка. А потом все удивляются, почему дети тупеют и не читают. Да потому что за стоимость такой книжки можно на месяц оплатить мобильный интернет, и останется на газировку.

Помню, как в детстве часами рассматривал картинки в этой книге, да и вообще перечитал всего Дюма до дыр. Но все равно каждый раз, открывая книгу, я как будто прочитывал историю заново. Так и сейчас, читал медленно и за несколько часов дошёл только до главы, когда Д’Артаньян отправился на дуэль с теми самыми тремя мушкетерами.

— Мих, ну собственно — готово! Посмотришь?

Это Солома плюхнулся на мою кровать.

Я помолчал, дочитывая главу. Не люблю, когда хоть какое-то дело остаётся незаконченным. Сразу после ужина пацаны начали выпытывать из меня место появления ежика, и я назвал первое, что пришло мне в голову — небольшой палисадник за нашим корпусом. И все это время ребятня была занята конструированием ловушки. Видимо, что-то у них таки получилось.

— Че молчишь?

— Дай главу дочитаю, и скажешь.

Он согнулся, чтобы подсмотреть, что написано на обложке.

— Мушкетеры? Да я сто раз читал, хочешь, расскажу?

— Я хочу, чтобы мне Дюма рассказал, можно? Подожди, осталась последняя страница.

Вообще я знал, что чтение в палате пионерлагеря — идея так себе. Постоянно будут отвлекать конским ржанием, громкими голосами и топотом.

Солома набрался терпения и подождал, пока я закончу главу, правда, прежде еще пару раз спросив — скоро ли я. Закончив, я отложил книгу, не закрывая, корешком вверх.

— Ну?

— Говорю все готово, посмотришь?

— Ты про что? — я решил немного подрессировать Солому.

— Ну помнишь, я тебе на пляже рассказывал про ловушку на матерящегося ежика? Мы с ребзей все собрали! Но обязательно нужны мысли по ее усовершенствованию. Ты как человек, который в шахматы играет, наверняка дашь подсказки!

— Ну пойдем, посмотрю, — без особого энтузиазма согласился я.

Покосился на книгу и все же решил ее закрыть, сунул в тумбочку.

Час назад мы успели поужинать и разбрелись по палатам. Наверняка, какие-то активности на вечер были предусмотрены. Но тренер по борьбе, который подменял Тамару (Алла рекомендовала ей провести остаток дня в постельном режиме, и на ужин старшая пионервожатая не пришла) сказал, чтобы мы сегодня посидели в палатах и отдохнули.

Солома провел меня прямиком за корпус, где компания ребят была озадачена подготовкой ловушки для ежика.

Я увидел два вставленных в землю колышка, поперек которых оказалась поставлена палка. Держалась она на специально подготовленных засечках на колышках. К конструкции была привязана капроновая нить, которую другим концом привязали к дереву, добиваясь нужной тяги. Между колышками висела петля. Я быстро смекнул задумку пацанов — как только еж зайдёт в петлю, верхняя палка конструкции слетит, и сработает подъемный механизм.

— Лихо вы придумали, — прокомментировал я.

— Это не все, — важно сообщил Шмель, который, конечно, тоже был здесь. — Чтобы ежик точно не убежал, мы усовершенствовали конструкцию!

Шмель потыкал пальцем вверх. Я поднял голову и вздрогнул… ох ты ж! На дереве была установлена ни много ни мало, а здоровенная металлическая бочка.

— Вы где ее взяли, блин!

— Солома притащил, — признался Шмель.

Ребята были довольны, я же чуял, что всё это ещё выйдет кому-нибудь боком.

— Может, без нее обойдемся? А если кому-нибудь на голову упадет? Потом одним только медпунктом не отделаешься.

Не знаю, откуда взял эту отнюдь не маленькую бочку Солома, и как пацаны ее затащили на дерево, да и знать не хочу. Но если такая на голову упадет, будет больно.

— Ну нет, Миха, ты не понял, — возразил главный конструктор Солома. — Ежик, если его просто в петлю поймать, может высвободиться, а тут, когда его бочкой сверху накроет, бежать-то будет некуда. Амба!

— Да я ж не спорю… — я почесал затылок, еще раз осмотрел конструкцию, не внушающую доверия. — А почему вообще ежик именно сюда должен прийти? Напомните-ка.

— Так вот же, — Шмель показал мне литровую банку, доверху забитую кузнечиками. — Я наловил.

— Ясно…

Шмель поставил банку между колышками, а Солома взял длинную сухую палку и протянул мне с напутствием:

— На! Проверишь конструкцию лично.

Я палку взял, посмотрел на бочку, на банку с кузнечиками и вернул взгляд на Солому.

— Кузнечиков не жалко? а то пришибет.

— Не боись. Все рассчитано, — важно заверил Солома.

Ну да, ну да — конструкторское бюро имени Миля. И отступать тут, кажется, некуда.

— Вы только подальше отойдите, — предупредил я пацанов.

Те сделали несколько шагов назад и замерли в предвкушении. Ну, с Богом, как говорится. Я ткнул палкой в петлю, предусмотренную малолетними конструкторами для ежика. Веревка натянулась, сбивая с колышков перегородку, и петля, обхватив, как надо, мою палку, резко потянула ее вверх. Ветка дерева выпрямилась, как пружина. Я вовремя отпустил палку, сам отпрыгнул назад — бочка торжественно грохнулась на землю. Произошло ровно то, что задумывали юные конструкторы — бочка накрыла два колышка, но вместе с тем сломала мою палку и разбила вдребезги литрушку с кузнечиками. Насекомые, почувствовав свободу, попытались дать деру, но не тут-то было — бочка завалилась и задавила несчастных попрыгунчиков всей своей массой. Покатилась дальше, пока не уперлась в ствол дерева.

— Представьте себе, представьте себе, и нету кузнеца, — я чуть переиначил популярную детскую песенку.

Солома, Шмель и другие ребята, выпучив глаза и открыв рты, смотрели на результаты эксперимента.

— Че-то мы, по ходу, не рассчитали… — наконец, выдавил Солома.

— Самую малость, ага, — согласился я.

Нет, ну конструкция была хороша, но доработки определенно требовала. Ну и приманку новую тоже где-то надо теперь достать.

— Блин, и банки нет, куда новых кузнечиков можно посадить… — задумчиво прошептал Шмель.

— Вы там отрегулируйте, кузнечиков поймайте, а я пойду книжку почитаю?

Однако стоило мне развернуться, как я столкнулся с Сеней, вывернувшим из-за угла. На плече толстяка сидела та самая ящерица, которую Сеня, судя по всему, замордовал уже настолько, что рептилия даже не пыталась бежать.

— А че это вы тут делаете? — с интересом поинтересовался толстяк.

Я видел, как блестят его глаза. Ну конечно, толстяка так и распирало от гордости, что он наконец явился к ребятам аж с целой ящерицей. Да еще и беспрекословно сидящей на плече.

— Ни фига! — Шмель аж подпрыгнул на месте при виде ящерицы. — Королевская!

— Дай погладить? Кусается?

— При желании может палец оттяпать, — Сеня засветившись от счастья, что наконец получил всеобщее внимание, показал палец с кровоподтеками. — В меня она вцепилась, когда дрессировал. Но тебя не тронет, я ей скажу.

Пацаны тут же окружили Сеню, начали гладить ящерицу подушечками пальцев, касаться ее и трогать. Гладили аккуратно, а всё-таки по-хорошему сегодня вечером ящерицу следовало отпустить на волю. Надо будет обязательно Сене об этом сказать.

— Так а вы-то че тут делаете? — снова спросил толстяк.

— Мы… — Шмель замялся, раздумывая стоит ли Сене, который как бы вне нашего отряда, знать о готовящейся операции по поимке ежика-матерщинника.

Поймав взгляд Соломы и получив утвердительный кивок в ответ, Шмель таки вскрыл карты. Сеня воодушевленно выслушал.

— А можно с вами?

— Нужно, — мигом согласился Солома, и быстро стало понятно, что он на это согласился отнюдь не из-за ящерицы. — Бочка, зараза, тяжелая, вдвоем не затащишь на дерево, пупки наломаешь, а в тебе дури — как в быке. Поможешь?

— Не вопрос, помогу чем смогу, — Сеня охотно согласился, взглянув на бочку.

Произведя нужный эффект, толстяк засунул ящерицу в коробку от обуви, крышку надёжно закрыл.

— Ну все, куда бочку тащить?

Сеня нетерпеливо потер ладони.

— Слышь, Сень, — Солома покосился на то, что осталось от кузнечиков после встречи с бочкой. — А твоя ящерка не хочет помочь общему делу?

Пришлось участвовать в работе КБ пионерлагеря по разработке ловушки для поимки ежика-матерщинника. Работа оказалась выстроена на высшем дворовом уровне. То есть, безучастным не остался никто.

Роль инженера занял Солома, он с важным видом ходил вдоль палисадника, сцепив в замок руки за спиной. Он и руководил всем процессом. Никаких измерительных инструментов у него, понятное дело, не было. Мерил шагами, локтями, а где надо поточнее — пальцами и ладонями. Потом садился возле дерева, брал остро заточенный об асфальт колышек и делал расчеты, с важным видом прикусив язык.

— Так, Шмель, подвинь колышки на два пальца, Муравей, коробку отодвинь на пол-ладони! Сеня, опусти чуточку пониже бочку, — по результатам таинственных вычислений лихо распоряжался он.

Конечно, в таких расчетах погрешность была плюс-минус километр, но указания Соломы все выполняли охотно.

— Ну что, давайте, что ли, проверять! По идее, должно получиться здорово, — удовлетворенно осмотрев получившуюся конструкцию, Солома дал добро на начало нового этапа испытаний.

Моей задачей в конструкторском бюро было приведение ловушки в действие. Пока пацаны считали и переставляли колышки и бочку, я нашел новую палку взамен утраченной.

— Ну, с богом, подальше только отойдите, — я снова предусмотрительно отогнал пацанов.

Ткнул палкой, запуская механизм. Как и в прошлый раз, петля затянулась, и бочка (которую было решено опустить пониже, чтобы она не переворачивалась при падении) сорвалась вниз.

И, черт возьми, не знаю, вправду ли считал что-то Солома или просто сидел с умным видом, и это случайность, но все исправно сработало. Бочка упала на землю и встала как влитая. Будь там на самом деле ежик, дать деру у него бы ни за что не получилось.

— Ну ваще! — выдал высшую похвалу Шмель, одобрительно похлопав Солому по плечу.

Пацан, чья минута славы после долгих трудов наконец настала, возгордился и выгнул грудь колесом.

— Я ж говорил, что получится! Но надо еще раз проверить — контрольный запуск!

Все согласились, Шмель по новой установил колышки, Сеня втащил бочку на дерево, а Муравей натянул веревки. А я встал наизготовку, все это дело запускать.

Бух. Бочка снова упала вниз и, даже не шелохнувшись, застыла.

Ну что сказать, по итогу, после серии пилотных испытаний, ловушку удалось довести до ума. Падение бочки удалось отрегулировать так, что она приземлялась ровно по центру ловушки и больше никуда не переворачивалась. Ценой всего этого стали несколько ссадин, шишек и, конечно, жизней ни в чем не повинных кузнечиков. Ящерица в испытаниях участия не принимала. Сеня наотрез отказался ее давать. И правильно сделал.

— Ну все пацаны, давайте разбирать, оставлять так нельзя — заметят, или кто, не дай бог, в ловушку угодит, — скомандовал я.

Спорить никто не стал, хотя собрать эту конструкцию было довольно-таки непросто. Пока ребята разбирали ловушку на детали, я решил подойти к Соломе.

— Как это ты между тренировками успел так натаскаться в точных науках?

— У меня отец ученый, физик на атомной станции, — хмыкнул пацан.

— Неплохо, тебе бы куда в институт технический учиться. Планируешь?

— Да фиг его знает, это ведь не то, — ответил он с большим сомнением и пояснил: — Это ж в обязаловку, а в обязаловку никакого кайфа…

Закончив, мы пошли в корпус и разлеглись по кроватям. К ночному приключению все было готово, и остался, пожалуй, самый сложный этап — переждать тот час, который остался до отбоя. Все сгорали от нетерпения, а оставшееся время было решено занять расспросами о том, что это за ежик такой матерящийся. Все в него верили, сработал эффект коллективного сознания. Мне тут же была адресована просьба рассказать историю о нем.

— Миха, ну расскажи! — попросил Шмель, усевшись на кровати напротив и положив подбородок на ладони.

— Да, расскажи, — в голос загомонили остальные, тоже скучковавшиеся вокруг меня.

— Тише вы! Ладно, это страшная тайна вообще-то… — вздохнул я. — Но с вами я могу ей поделиться, вы же будете держать язык за зубами?

Мне захотелось немного добавить нотку драматизма. Получилось, ребята серьезно закивали.

— Я могила.

— Вообще никому не скажу.

— Да ни в жисть…

— Поклясться, быть может? — зашептал Муравей.

— Не, ребзя, обойдемся без клятв, на слово верю, — заверил я и начал рассказ. — В общем, этот ежик когда-то был самым обычным ежиком. Только говорящим.

— Когда-то — это когда? — не сдержался Солома.

— Не перебивай и узнаешь, — я подмигнул пацану.

— Тс-с, — Солома жестом закрыл рот на замок.

— Когда точно, никто не знает, но говорят, что в эти годы Хеопс строил свою пирамиду…

— А разве в Египте есть ежи? — недоверчиво спросил Муравей. — Там песок, солнце и крокодилы, вроде.

За что тотчас получил затрещину от Шмеля с комментарием: «Ты что, баран? В Африке водятся ушастые ежи, в 'Мире животных показывали».

— Так вот, — с ударением произнес я, — раньше ежик был еще тем добряком. Он охотно всем помогал, ничего за это не брал и не просил. Но однажды нехорошие люди обманули ежика и посмеялись над ним, обзывая матерными словами.

— Вот козлы… американцы наверное, буржуи? — прошипел Шмель, ерзая на кровати.

— Тогда еще не было американцев, дебил, — выдал обиженный Муравей, потирая затылок после затрещины.

— Слышь, сам дебил!

Драться не стали, уж больно пацанов заинтересовал мой рассказ. Я внушительно пожал плечами. Мол, кто теперь знает, кто и когда это с ежом сделал, история умалчивает.

— Ежик разозлился и запомнил те матерные слова, которыми его обзывали. Он перестал приходить к людям, но стал много ругаться и делать всякие пакости. По мелочи сначала, а затем все больше и больше. Естественно, люди реагировали на действия ежика — ну, как обычно бывает, когда молоток на ногу уронишь? Вот, а он все запоминал.

Видя, что ребята потихонечку начинают зевать из-за того, что ежик у меня получался слишком «гладким», я решил добавить в рассказ перчинки.

— Так вот, теперь когда он слышит, что кто-то говорит матерное слово, то он появляется и своими маленькими лапками… душит матерщинника! — я резко схватил Шмеля, сидящего на кровати напротив, за грудки. — Вот так!

— Мама! — Шмель с перепугу аж с кровати вскочил. — Я чуть в штаны не наложил!

— Так тебе и надо, — забурчал Муравей.

— И еще, — я обвел пионеров взглядом. — Нельзя подпускать его к шее, иначе из его маленьких лапок уже не выбраться. Поэтому как только почувствуете, что он карабкается по вам… а вообще-то тогда уже всё, вас уже не спасти.

— Может, свет надо включить? Или слово какое волшебное сказать? — предположил Солома, которому не особо понравилось, что от ежа, как оказалось, нет спасения.

— Не поможет. — скорбно помотал я головой. — А еще ежик — уже не тот ежик, что раньше. Теперь у него вот такие вот кровавые глазищи, — я соединил средний и большой палец в колечко. — Клыки размером с ладонь и сам он размером с собаку!

Пионеры восхищенно молчали, впечатленные историей о ежике, полностью выдуманной мной. По итогу любопытство взяло над страхом верх.

— Миш, а как его всё-таки вызывать? — спросил Солома.

— Позвать, наверное ж? — предположил Муравей, протирая свои очки.

Я поймал себя на мысли, что паренек реально похож на насекомое со своими лопоухими ушами и пушком под верхней губой. Ну и очки отдаленно напоминали глаза муравьишки.

— Верно, но не просто позвать, а сказать особое заклинание. Ежик-матерщинник, появись. Три раза, хором.

— А как понять, что мы зовем именно ежика-матерщинника? — спросил Солома.

— Сам подумай, — я не успел придумать ответ.

— Э-э… сказать матерное слово? И он придёт душить?

— Бинго!

На этом историю пришлось сворачивать. В корпус заявился Роман Альбертович.

— Так, бойцы, по кроватям и спать!

Мы молча переглянулись, улеглись. Теперь «час икс» настал. Роман изумился, что вслед за отбоем не последовало просьб на манер «ну еще пять минуточек», выключил свет в палате и вышел. Мы лежали с закрытыми глазами на кроватях, дожидались, когда Рома уйдет из корпуса. Он заканчивал обход по палатам боксеров и борцов. Там как раз раздавались голоса с просьбами о дополнительном времени. Поэтому минут десять нам пришлось полежать в темноте и в полной тишине.

— Всем приготовиться. Готовность номер один! — в темноте раздался таинственный голос Шмеля.

Как мы и договорились еще днем, каждый в знак готовности постучал по ножке кровати. Получилась мелодия. Проснулись и те, кто успел за время обхода закемарить, раздалось еще пару ударов, но запоздалых и из мелодии выпавших.

— Муравей, ты че, заснул, — растеклось шипение через несколько кроватей.

— Сам ты заснул!

— Ребзя, а ну заткнулись!

Послышался хлопок двери, Роман закончил обход. Шмель поднялся с кровати, подошел к окну на цыпочках и удостоверился, что тренер ушел в свой корпус.

— Встаем!

Мы начали подниматься и наспех одеваться. Шмель решительно поднялся, встал посередине комнаты, держа фонарик в руках.

— Ну что, страшно? — он поднял фонарик и, включив его, посветил лучом себе в лицо, зловеще добавив: — Один из нас может не вернуться в палату!

Потом, выключив фонарик и сунув его в карман шорт, уже спокойным голосом Шмель добавил:

— Это последний шанс отказаться. Желающие есть?

Все промолчали. Пионеры сидели с перепуганными лицами, но отказываться от своей доли адреналина никто не собирался.

— Что ж, в таком случае сезон охоты на ежика-матерщинника открыт!

Идти через коридор было рискованно, тем более, из палат соседей все еще слышались скрипы и перешёптывания, никто не спал. Поэтому вылезали через окно. Ребята выстроились в очередь и один за другим залезали на подоконник, а оттуда спрыгивали вниз. Оказавшись на улице, гуськом двинулись за корпус, освещаемые только светом луны. И через пару минут прибыли на место. Там уже стоял Сеня, держа в руках коробку со своей ящерицей, которую было решено использовать в качестве приманки. Я было заикнулся, что ежики ящериц не едят, но в ответ получил: «еще как едят, они и змею ядовитую сожрать могут, а уж ящерку и подавно».

— Солома, командуй, — прошептал Шмель.

За несколько попыток сборка ловушки была доведена до автоматизма. Солома установил колышки, Сеня притащил бочку, а Шмель полез на дерево, чтобы там все закрепить.

Ловушка была готова.

— Ну что, начинаем?

Я раздумывал над тем, как объясняться, когда ежик не появится. Пока ничего путного в голову не приходило.

— Ну че, Миха, теперь командуй ты!

— Так, товарищи, прячемся в кусты и занимаем позиции. Смотреть в ту сторону, откуда появится ежик, нельзя, — пояснил я, изо всех сил стараясь потянуть время до своего краха. — На счёт три зовем нашего ежа. Сеня, ты готовь ящерицу.

Сеня кивнул, пошел и поставил коробку перед колышками.

— Почему смотреть-то нельзя? — заладил Шмель.

— Потому что кто первый обернется, того ежик может придушить.

— А… — такое объяснение, конечно, было всем понятно.

— Ну ты, конечно, можешь рискнуть, если смелый или если жить надоело, — добавил я.

Шмель промолчал, но по выражению его лица было понятно, что оборачиваться он не собирается. Все спрятались за кустами, отвернулись. Я заприметил камушек, поднял, сжал в кулаке. Ну и тоже, конечно, отвернулся. Задумка была проста — подобрать момент и кинуть камень в колышки, чтобы привести в действие ловушку. В смысле, когда ежик в ответ на наши призывы так и не появится.

— Все готовы? — уточнил я.

— Готовы, — ответил по-ночному приглушённый хор голосов.

— Ну, тогда начинаем на счёт три!

— Говорить после трех? Или вместо трех?

— Муравей, ты можешь заткнуться!

— Говорю «три» — и произносим заклинание, хором… но лучше шепотом, — пояснил я.

— На фига шепотом-то? — поинтересовался Солома.

— Чтобы ежика не спугнуть, — отбрехался я.

Не хватало ещё на весь лагерь поорать. Наверняка никто из старших в такое детское время еще не спал.

— Поехали! Раз, два, три…

— Ежик-матерщинник, появись! Ежик-матерщинник, появись! Ежик-матерщинник, появись, — зашелестели голоса пионеров.

Пока ребята произносили заклинание, я попытался улучить момент, чтобы швырнуть камень. Не вышло. Говорили слишком быстро, я даже не успел толком прицелиться.

Повисла гробовая тишина, ребята не то что не шевелились, но даже боялись сделать лишний вдох. Ежик, по понятным причинам, всё никак не появлялся.

— Не вышло? — перепугано спросил Солома.

— Нет, он нас не услышал, — подтвердил я.

— Надо громче? — предположил Шмель.

— Громче точно не надо, надо слаженнее. Давайте по новой. Раз…

На счет три все снова затянули заклинание, и действительно на этот раз вышло даже более синхронно, чем начале. Я обернулся и швырнул камень в колышки. Тот пролетел в нескольких сантиметрах от ловушки. Близко, но мимо.

Су-ка.

Пришлось срочно искать новый камень. Благо недостатка в них не было.

— Бог любит троицу, давайте пробовать еще раз.

— Не-ет. Наверное, дело в том, что он не поймёт, что мы зовем именно его? — предположил кто-то из пионеров, в темноте я не разобрал. — Миш, ты ж сам говорил, что надо как следует выругаться?

— Погоди, давай попробуем еще раз, — вдруг задумчиво протянул Солома. — Мне кажется, он нас слышал.

— Почему?

— Я, вроде, слышал какой-то шорох…

— Я тоже слышал! И я! — послышались реплики.

Я ждать и прислушиваться не стал — людям, вон, уже ёжики мерещатся, спать давно пора.

— Ладно, ребзя, пробуем в третий раз. Раз, два, три!

По кустам пополз шепот заклинания. Я поспешил обернуться, чтобы швырнуть камушек, и тут… за спиной раздался грохот. Такой грозный звук ни с чем не спутаешь. Бочка сорвалась, упала. Единственное, что я успел увидеть, был взлетевший в воздух белыми брызгами букет из жасмина. И в этот самый момент я отчетливо понял, что что-то пошло не так.

— Е* вашу мать! — донеслось из бочки. — Выпустите!

Пионеры встрепенулись, начали разворачиваться с глазами навыкат. Ну и одновременно гурьбой вывалили на дорожку перед бочкой.

— Матерится! Поймали! — радостно заверещал Шмель, хлопая в ладоши.

Пионеры радостно подбежали к бочке

— Мать вашу за ногу! Выпустите, кому говорю! — донесся оттуда голос, уже поувереннее.

— Нельзя его просто так выпускать, — зашипел Солома. — Он нас передушит!

— Точно!

В это время из бочки постучали.

— Э-э-э-э, ребят, — я попятился. — Не уверен, что это ежик.

Слова остались без внимания. Пионеры бросились к бочке, хватая кто палки, кто камни на случай, если ежик-матерщинник на них нападет. Я вздохнул, понимая, чем все может обернуться, посмотрел на разбросанные вокруг беленькие цветочки. Коробка даже не помялась — ящерка Сени не пострадала. Ребята недолго думая начали дубасить по бочке всем, чем только придется.

— Бей ежа! — разносились призывы.

Мне захотелось за голову схватиться.

— Переворачивай! — скомандовал Шмель толстяку.

Пацаны встали вокруг бочки. Такое впечатление, что никто не собирался пленника выпускать живьем, ну или мои слова о смертельной агрессии ежа так перепугали пионеров.

Сеню не понадобилось просить дважды. Он одним махом перевернул бочку, пацаны тотчас замахнулись палками и…

— Идиоты! — с выпученными глазами заорал не кто иной, как Савелий Иннокентьевич. — Дебилы!

Не знаю, как он уцелел после падения бочки, но, слава богу, никаких видимых повреждений на нем не было. Сложения он был далеко не богатырского, это его и спасло — в бочку поместился со свистом. Скорее всего он присел, когда споткнулся. А может успел пригнуться инстинктивно, когда сверху послушалось шуршание. Но никто этого не видел и доствоерно не знал, я мог лишь предполагать. Савелий Иннокентьевич ошарашенно хлопал глазами и пытался поправить непослушные очки. Правда, обе их линзы были разбиты.

— Пацаны… это точно не ежик…

Шмель нерешительно попятился. Отступили другие пацаны. Савелий, держа в руках огрызки некогда прекрасного букета, пошатываясь, поднялся.

— Высеку! Жопы будут гореть!

Он замахнулся на подвернувшегося под руку Солому и от слов перешел к делу.

— Не надо! Мы ловили ежа, — заверещал тот.

— Валим, ребзя, — Шмель принял единственно верное решение.

Бросил палку и понесся прочь. Смекнули, что дело пахнет жареным, и остальные. Сеня схватил свою коробку из-под обуви, запрыгнул на велосипед и укатил в темноту. Остальные ребята бросились врассыпную, как тараканы на кухне. Я тоже не стал задерживаться и рванул так, что пятки засверкали.

От автора:

Друзья! Вышел новый том Авиатора! Лётчики СССР противостоят пилотам палубной авиации США в Средиземном море. На первый том скидка 50% https://author.today/work/355802

— Кажись, пронесло, — дрожащими губами проговорил Шмель.

— Я же сказал, что это не ежик, — раздраженно прошипел я. — Какого рожна вы стали по нему долбить?

Лично я не чувствовал никакого облегчения. Проступок был серьезный. На секундочку, ежики ежиками и игрульки игрульками, но мы поймали в ловушку директора пионерлагеря. Не знаю, как Савелий Иннокентьевич удосужился влезть ногой в петлю и куда он вообще смотрел. И какого лешего он бродил ночью по окраине территории лагеря? А, ну да, там жасмины цветут. Однако тяжеленная бочка свалилась ему на голову. Только чудом она его не убила и не покалечила, тут можно смело начинать верить в потусторонние силы. Закончится все могло куда печальнее — и объяснять, что мы ловили говорящего ежа, пришлось бы в милиции, инспектору по делам несовершеннолетних. Дорога в спорт уж точно была бы закрыта навсегда. Я даже хотел перекреститься, но вовремя вспомнил, что сейчас так не принято.

— Ты что, ежа не можешь от директора отличить? — не выдержал я.

— А как, блин? — возмутился Шмель. — Матерится? В ловушку попал? Попал. Появился сразу, как только мы его вызвали? Все совпадало!

Аргументы виделись весомыми, так сразу и не поспоришь. Действительно, все так совпало, что хоть стой, хоть падай.

По итогу всей этой катавасии мы спрятались в каких-то кустах и минут пять наблюдали за тем, что директор будет делать дальше.

Савелий Иннокентьевич долго высвобождал ногу из петли. Выпутавшись, внимательно осмотрел ловушку, потрогал бочку, подергал за верёвку. Понятно, что все детали указывали на какой-то умысел, но вот какой — директор вряд ли мог догадаться.

— Вот пакостники… — разнеслось его шипение.

Потом он собрал остатки помятых цветов обратно в букет, разочарованно взмахнул руками, погрозил кулаком в темноту и с жалобными вздохами зашагал прочь.

— Интересно, куда он с цветочками намылился на ночь глядя? –задумчиво протянул Шмель. — Еще нарядный такой.

Всё-то ты заметишь, Димка.

— Кто ж его знает, — абстрактно ответил я, мол, не интересно мне совсем.

Хотя куда собрался директор– догадывался. На ночное свидание с Верой, мамкой Сени. И своей ежовой ловушкой мы испортили мужику всю малину.

— Как думаешь, че теперь будет, а Мих?

— Что бы ни было, надо возвращаться в палату и укладываться. Если сейчас Савелий Иннокентьевич поднимет лагерь на уши, то нам следует быть готовым к обходу.

На том и сговорились. Мы вылезли из кустов, что стало знаком для остальных, притаившихся кто где. Все пацаны были перепутаны до чертиков. Попасть в этот лагерь ещё нужно было суметь, так что вылетать отсюда никто не хотел.

В палату возвращались так же, как и выходили — через окно. А оказавшись внутри, молча и быстро разделись и улеглись спать. Ежика, конечно, никто так и не поймал, но острых эмоций хватило и без него.

Стоило мне коснуться головой подушки, как я тут же заснул. И через несколько часов крепкого сна проснулся от звона колокольчика. Это Тома вернулась к работе после вчерашнего ЧП и будила пионеров.

— Подъем, дети, подъем!

Я потянулся в кровати, понимая, что вот теперь — действительно пронесло. Если утро такое спокойное, значит, директор не стал никого поднимать на уши. Может, хотел, чтобы его ночные похождения остались в тайне? Либо ждал утренней линейки, чтобы там устроить разбор полетов. Но это уже не так страшно, попробуй докажи, что это мы — те самые сорванцы, устроившие Савелию веселую ночку. Хотя скорее всего, директор не горел желанием выставлять напоказ некоторые детали — например, что делал после отбоя, наряженный в костюм и с букетом жасмина, а ведь это непременно выплывет. Правило «отбой для пионеров, а не для вожатых» никто, конечно, не отменял, но все же.

— Миша, доброе утро, — Тома неожиданно выросла перед моей кроватью. — Оденься на линейку понаряднее.

— Зачем? — я потер кулаками глаза, давя из приличия зевок и прогоняя остатки сна.

— Узнаешь! Так надо! — таинственно сверкнула она взглядом.

Ну надо так надо. Хотя где же мне взять что-то нарядное?

Чем хорош сейчас мой организм, так это огромным запасом энергии. Ты можешь спать всего пару часов — и на следующий день чувствовать отлично. И не только у меня так. Почти у всех подростков. Потому пионеры, заснувшие далеко за полночь, были такими же активными, как всегда. Мне и самому понадобилось пару зевков и пригоршня холодной воды в лицо, чтобы сонливость будто рукой сняло.

На зарядке я уже был бодр, и организм с радостью поглощал первую на сегодня нагрузку. В этот раз зарядку вел тренер по борьбе, который, в отличие от Томы не стал превращать её в соревнование. Мы сделали комплекс стандартных упражнений и почапали переодеваться, чтобы отправиться на линейку.

Ничего нарядного я в рюкзаке, что предсказуемо, не обнаружил, потому оделся точно так же, как в первый день. Любопытно узнать, чего задумала Тома. Вряд ли для втыка за ночной инцидент надо было бы особо наряжаться.

Но гадать долго не пришлось. Мы последовали на линейку, привычно горланя песни. Построились, выслушав уточнения по распорядку сегодняшнего дня, и Тома взяла слово.

— Поскольку Савелий Иннокентьевич неважно себя чувствует, — начала она, — я вместо нашего уважаемого директора проведу награждение выделившихся за вчерашний день детей.

Директора действительно не было на линейке, я поспешил скрестить пальцы за то, чтобы с ним ничего не случилось. Хотя ночью он уходил весьма бодренько.

— На открытии мы с вами договорились, что будем выделять ребят, которые своими делами этого заслуживают, — с воодушевлением сообщила старшая пионервожатая. Я приметил в ее руках грамоты. — И вот у нас есть первые герои!

Слушая вполуха, я оглядел площадку. Вот тренеры: Григорий Семенович дежурно серьёзен, Рома стоит смурной, Дзерон Карапетович скучающе глядит в небо. Алла Викторовна — как и всегда, в сторонке, но сегодня она какая-то блёклая, без яркой помады и без блеска во взгляде. Тома же жизнерадостно вытянула грамоту перед собой и начала зачитывать ее текст. Я притаился — неужели за спасение утопающих?

— Грамота лучшему пионеру Мише Рыжикову, хорошему дисциплинированному организатору отдыха, лучшему борцу за знания от пионерского лагеря со спортивным уклоном «Искра», — опустив грамоту с типовым текстом, она улыбнулась и дала пояснение уже от себя: — Вчера Михаил с доблестью справился с поставленной задачей очистить наш лагерь от тополиного пуха.

А, вот оно что — Тамара нашла способ не упоминать произошедшее с ней и при этом как-то поощрить меня. Но всё-таки выходило не совсем красиво. Я покосился на Льва, все же уборка лагеря была делом его рук, а я так — можно сказать, мимо проходил. Лева с ухмылочкой смотрел себе под ноги. Вслух, значит, решил не возмущаться.

— Михаил, ну где ты, прошу! — позвала меня старшая пионервожатая.

Пионеры ответили вялыми аплодисментами, на что Тома тут же погнала волну.

— Ура, дети, ура! Миша это заслужил.

Идя к Тамаре, я хлопнул Льва по спине с намерением исправить ситуацию.

— Пошли, тебя это касается в первую очередь.

— Меня никто не вызывал, — фыркнул Лев.

Ясно, теперь будет ломаться как отличница. Здоровый мужик, по сути, а обидки детские. Я пожал плечами и прошёл вперёд. А когда поднялся к Томе, и та протянула мне награду, где в шаблон про «лучшему борцу за знания» синей ручкой была вписана моя фамилия, то снова посмотрел на него.

— Ура, дети, ура!

Вожатая вновь призвала к аплодисментам, показывая, как надо хлопать, на своем примере. Хлопая, покосилась на меня.

— Так держать, Михаил.

Я улыбнулся натянуто. Про то, как я ее спас, она, значит, умолчала, хотя это куда больше заслуживало награды, а теперь удивлялась, почему все не аплодируют отчаянной уборке пуха. С другой стороны, ничего удивительного. Тома не хотела, чтобы о конфузе на пляже кто-то узнал. Не среди пионеров, а по-настоящему. А насчёт пуха…

— Можно слово победителю? — осведомился я.

— Конечно! — обрадовалась Тамара Ипполитовна.

— Ребят, спасибо за аплодисменты, но будет честно, если награда найдёт своего героя. Без Левы, который додумался вымочить весь пух, я бы ни за что не справился! — я вытянул награду перед собой. — Лев, выходи давай, она твоя. Впишем и твою фамилию туда.

Тома растерялась, а Леву быстро вытолкнули вперед другие пионеры. Пацан, весь в красных пятнах, подошел ко мне, выхватил награду. Неужели так смутился? Да нет, Лёва был зол.

Как я уже говорил, у пацанов этого возраста своя логика, о которой я на минуту забыл. Дипломчик за участие в «общественных работах» — это чуть ли не позор. Потому-то Лева и бесился.

— Держи, поздравляю, — я поймал его настроение и издевательски улыбнулся. — Дома папке своему покажешь и на гвоздик в спальне повесишь.

Прости, чувак, не быть нам по одну сторону баррикад.

— Ну ты и козел! — еле слышно прошипев, набычился Лев. — Ну все я теперь тебя точно урою!

— Дети, — опомнилась Тамара. — Что же, похлопаем Льву!

И теперь уж народ расстарался.

— Ты труп, Мишаня, — под грохот насмешливых рукоплесканий цедил Лева сквозь натянутую улыбку и еле сдерживаемую гримассу.

— Так, ребята, у нас новенький, — тренер стоял перед шеренгой боксеров, скрестив руки на груди. — Зовут Миша, весом мухач, шахматист. Но выразил заинтересованность попробовать себя в боксе. Прошу отнестись с уважением. Пусть пацан попробует и решит для себя, понравится ему у нас, так сказать, в гостях — или лучше вернуться за шахматную доску.

Григорий Семенович говорил тихо и спокойно, но с твёрдостью. Это был не тот добрый дед-сосед, что пару дней назад снабдил меня книжкой с шахматными премудростями. Теперь он ясно давал понять, что пренебрежения в своём зале не потерпит, но и от меня ждал старания взамен на этот аванс.

— Всем ясно?

— Ясно… — протянул хор голосов.

Сразу после линейки мы разошлись на тренировки, и теперь я стоял рядом с тренером и всем телом ощущал легкий мандраж. У боксеров за спиной — уже годы тренировок. У меня этих лет, конечно, как у здесь присутствующих пацанов вместе взятых, но я все равно переживал. Способности нового тела были мне плюс-минус известны, поэтому по части физики никаких чудес я не ждал. Совершенно точно придется туго — именно с таким настроем я заходил в зал. Но тяжело в ученье, легко в бою. Я рассчитывал, что дотяну до спаррингов, а там дело такое, глаза боятся — руки делают. В любом случае, мне надо доказать тренеру, что никакой я не гость, а самый настоящий постоялец зала. Потому что именно к тренеру Воробьеву я стремился попасть всё это время, как только разобрался, где нахожусь.

— Так он дохлый, — послышался первый едкий комментарий.

— Может, сразу Аллу Викторовну позвать?

— С носилками…

Боксеры захихикали. Имеют право, мне бы тоже в их возрасте было смешно при виде такого доходяги, как я теперешний.

— Мнение при себе держим, — отрезал тренер. — Себя вспомнили, как в зал пришли!

Смельчаков возразить не нашлось. Я сразу понял, что слова тренера здесь — сродни закону. Правильно, стоит таким малолетним шалопаям показать слабину, так они на голову сядут и не слезут.

— Сегодня работаем в парах, — объявил тренер. — Нагрузка минимальная, я знаю, что вчера было тяжело. Но разминки никто не отменял, пятнадцать-двадцать минут.

Я с трудом сдержался, чтобы не выдать вдох облегчения. Разминку-то я уж точно вытяну.

— Бородин, разворачивайся и легким бегом десять кругов! — за сим тренер свистнул, давая старт тренировке.

Бородин, довольно фактурный парень с выделяющимися скулами, задал темп бега. С бегом у меня пока не особо складывалось, но я стиснул зубы и настроился, что десять кругов вокруг ринга не в самом большом зале я как-нибудь отбегаю. Но тренер решил иначе.

— Шахматист, ходь сюда, — подозвал он меня без лишнего шума. — На, учись — скакалка для боксера, как для шахматиста доска. Без нее никакого бокса не будет.

Он вручил мне скакалку и кивком показал на место возле зеркала, где я могу со снарядом поупражняться. Я взглянул на скакалку, потом на тренера и кивнул. Как говорится, понял и принял. Перспектива провести разминку в обнимку со скакалкой, кстати, мне нравилась куда больше. Главное, чтобы мышечная… хотя пока даже не мышечная, а моя память не подвела.

Я подошел к зеркалу, повращал шеей, поднял несколько раз колени и сделал махи, чтобы хоть как-то разогреться. Тренер ничуть не лукавил, говоря, что без скакалки бокса нет. Скакалка, помимо обычного разогрева, улучшала работу ног, выносливость, ударную мощь и дыхалку. Но был у скакалки очевидный минус для новичка — на ней необходимо ещё уметь работать.

Прежде чем начать, я встал на середину скакалки одной ногой и вытянул рукоятки, которые остановились в точке выше плеча. Длина была оптимальна для новичка, но я недолго думая укоротил скакалку так, чтобы рукояти доходили до подмышек. Разминка разминкой, а мне нужно произвести впечатление. Поэтому повышаем ставку. Короче мах, выше скорость — вот только при такой длине гораздо проще сбиться с ритма.

— Смотри не споткнись, шахматист, — послышался едкий укол со смешком со спины.

Боксеры пробегали уже четвёртый круг, и я чувствовал взгляды на своей спине. Всем так и не терпелось увидеть, как я сяду в лужу. Ну-ну, ждите. Я закинул шнур за спину, под колени. Слегка согнул руки, вытянув чуть вперед. Попробовал привстать на носки и обратно на ступню. Следом выпрямил спину и чуть отвел локти. Ну, погнали!

Я сделал первый прыжок, удачно, но во второй прокрут скакалка ударила по ногам. Блин… за спиной тотчас раздался хохот. Смейтесь, смейтесь. Я размял кисти, вдохнул и выдохнул через нос, стараясь не обращать внимания на вновь посыпавшиеся подколы боксеров, носящихся по залу приставным шагом, как стадо баранов на выпасе.

Ну, с богом — я запустил по новой попытку. Григорий Семенович не смотрел на меня, но я знал, что он прекрасно видит буквально всё, что происходит в зале.

Переброс скакалки. Подскок.

Скакалка свободно прошла круг второй, третий, четвертый раз… сохраняя темп, я начал прыгать, наблюдая за собственной техникой в зеркале. За спиной как-то сразу притихли. И теперь уже с любопытством смотрели на меня.

А на это что скажете?

Я подпрыгнул чуть выше, крутанул кистью рукоять сильнее и сделал два двойных прыжка подряд. Чуть не сбился, поэтому третий прыжок пришлось отменять.

— Ого! — удивленно прокомментировали боксеры, которые уже сменили приставной шаг на ходьбу.

«Ого» будет сейчас. Я продолжал прыгать, видя через отражение в зеркале, как за мной с любопытством наблюдает тренер. И решил рискнуть. Выбросил пятку правой ноги вперед, перенося вес на левую ногу, и начал одно из самых сложных упражнений со скакалкой — «пятка-носок». В зеркале я видел, что за мной наблюдает не только тренер, но и боксеры, те даже остановились, прекращая разминку. Увы, у меня начали забиваться икры, и пришлось отменять планы показать нечто еще более сложное. Я остановился и развернулся, пожимая плечами — мол, сами мы не местные, не из боксерского зала, но кое-что у нас тоже получается.

Боксеры стояли с открытыми ртами — вот так новичок, ну и ботан! Тренер задумчиво гладил подбородок пальцами.

— Чего встали, работаем! Ходьба с хлопками, два круга.

Пацаны, оглядываясь с любопытством, приступили к упражнению, высоко поднимая ноги. Тренер подошел ко мне.

— А ты точно шахматист? Где так лихо работать на скакалке научился?

— Папа гонял, на заднем дворе, — я дружелюбно улыбнулся. — Григорий Семенович! Разрешите в парах постоять?

— Голеностоп разминаем, — на секунду отвлекся тренер, свистнул и вернул на меня взгляд с прищуром. — А в парах ты тоже на заднем дворе стоял, Михаил?

— Не доводилось, — вполне серьезно ответил я.

Глаза тренера превратились в две щелочки. Он ничего не сказал, но дунул в свисток, останавливая разминку.

— Закончили! Бинтуем руки, надеваем перчатки.

Я знал, что никого сходу не пустят ни в какие пары на первой же тренировке, но получить шанс все же решил.

— О-очень хочется проверить себя, тренер.

— И с кем хочешь постоять?

Я не сразу понял, почему он спрашивает, и быстро выдал ответ. И только в следующую секунду догадался, что тренер был в курсе про все дела в лагере.

— С Левой? — снова прищурился он. — Хм, кто ж тебя поставит с разрядником? Уверен?

Я не отвел взгляд. Наоброт, смотрел только твёрже.

— Вы сами сказали, что вопросы надо закрывать в зале, а не за его пределами.

Тренер задумался, кивнул.

— Ладно, Мишка, надевай перчатки. Лева, постоишь с новеньким? — окликнул он боксера.

Лева подошел, снисходительно на меня взглянул. Злости на меня у пацана, конечно, только прибавилось. Утренняя линейка привела его в бешенство. Тренер, подойдя к нему, что-то зашептал на ухо. Наверное, предупреждал, что меня не стоит подвергать «первобытному избиению». Лев выслушал, совершенно серьёзно покивал.

— Так точно, тренер.

Я пошел бинтоваться и надевать перчатки, а прежде надел капу, лежавшую в кармане. Ее я предусмотрительно притащил с собой. Ко мне снова подошел тренер и вручил бинт.

— Пропустишь, и сразу остановлю.

Я взял бинт, размотал. Бинт был самый обыкновенный, без петельки под большой палец, но с прорезанным для этого отверстием.

— Давай покажу? — предложил тренер.

Отказываться я не стал, не скажешь же, что меня папа научил ещё и руки бинтовать. Это не нужно шахматисту.

Тренер сунул мой большой палец в это отверстие и трижды обмотал бинт вокруг запястья. Потом сделал оборот вокруг указательного пальца и следующим витком прижал большой палец вовнутрь. Старая советская школа бокса, у меня аж тепло по душе разлилось. Столько воспоминаний нахлынуло. А ведь сейчас я в начале своего пути… Можно пройти его заново, попытаться избежать прошлых ошибок и поражений…

Дальше бинт пошел на вторую кость. В принципе, этого уже было достаточно для защиты руки — именно двумя косточками наносится правильный удар. Но тренер счёл меня махровым новичком и забинтовал и косточку безымянного пальца. Помог надеть перчатки.

— Не дури только, я за тобой слежу, мне ж потом за ваше хулиганство отвечать, — легким хлопком по спине он отправил меня ко Льву.

Тот успел перебинтоваться, надеть перчатки и теперь с нетерпением переминался с ноги на ногу, скаля зубы с капой. В глазах его горело нетерпение.

Ребята разошлись по парам и терпеливо ждали отмашки.

— Руки пожали! — скомандовал тренер. — Лев и Михаил, вас тоже касается!

Я как ни в чем не бывало протянул сопернику перчатку. Лев нехотя стукнул по ней своей.

— Готов? — я изогнул бровь.

На этот раз Лев не собирался даже разговаривать и вообще был максимально собран. Усвоили прошлый урок. Фух, непросто придется, но парочка сюрпризов у меня для него есть.

— Вольный бой! — тут же прозвучал свисток.

Лев не бросился в драку, а невозмутимо подшагнул ко мне передней ногой и выбросил сдвоенный джеб. У меня мелькнула мысль, что он таки хочет побоксировать… но мысль оборвалась третьим ударом с его задней руки, завершая комбинацию под названием «удар почтальона».

Удар пришелся на блок, но меня слегка отбросило назад, все же разница в весе была, если без шуток, колоссальная. Ладно… что-нибудь обязательно придумаем. Я обратил внимание, что другие ребята за нами наблюдают, боксируя вполсилы и завернув головы в нашу сторону. Ну конечно, каждый присутствующий был в курсе конфликта и ждал его развязки. А потом и вовсе встали, и тренер даже ничего им не сказал. Момент напряженный.

Лев победоносно скалился. Я только выше поднял перчатки. Не успели мы сблизиться, как он атаковал правым крюком на скачке. Снова болтануло, хотя удар и пришелся в блок. Пропускать так быстро и тем самым заканчивать бой я был не намерен. Расслабиться он мне не дал и тут же, сменив стойку, лупанул крюк, но уже левой рукой. Я удара ждал и уклонился. Но Лев (все-таки талантливый сукин сын) разогнул меня обратно апперкотом. Удар я видел, даже защиту поставил, но качнуло меня так, будто резвый конь копытом ударил.

мельком я видел, как обеспокоенно смотрит тренер, готовый в любой момент спарринг остановить. Чтобы этого не произошло, мне самому необходимо было предпринимать атакующие действия. Да и иначе Лев меня просто расстреляет с дистанции. Прошлые ошибки он выучил и не собирался повторять.

Но ведь и я пришел в зал не с пустыми руками. Пора вручить сюрприз пацану.

— Нападай, — Лев проложал скалиться.

Как скажешь. Я подшагнул и выбросил сдвоенный джеб, метя в корпус. Лев легко такое заблокировал. В ответ ударил резким джебом и сместился с линии атаки, приглашая меня снова атаковать. Голова от удара болтанулась, но я снова подшагнул и воткнул сдвоенный сопернику в корпус. Лев блокировал удар, сместился в другую сторону и снова отмахнулся от меня, как от назойливой мухи.

— Последний шанс, дохлик, — процедил он.

Последний так последний. Я вновь повторил свою, казалось бы, бессмысленную комбинацию, которую Лев с легкостью блокировал. И от этой кажущейся легкости Лев непроизвольно опустил руки, посчитав, что после комбинации я снова отступлю. Я сумел убедить его, что на большее не способен. Поэтому смещение он начал, чуть опустив левую руку от подбородка, чтобы снова отогнать меня джебом. Этого момента я как раз и ждал — и вместо того, чтобы отступить в третий раз, я обрушил боковой на скачке на его подбородок. Вложил все силы.

БАМ!

Удар лег плотно, и Лев на секунду (как мне показалось) будто бы станцевал чечетку на нетвердых ногах. Капа вылетела на пол. Парни в зале таращились на нас, окончательно забыв про тренировку и взяв нас в кольцо.

— Ах ты, сука! — Лев, выпучив глаза, забыл не только о предупреждениях тренера, но и вообще о боксе и кинулся меня «убивать».

Пришлось перекрываться, как тогда, во время уличной драки. Но даже за градом ударов я почувствовал, как по груди растекается приятное тепло удовлетворения. Ну а Лев, что Лев — напором он попросту снес меня на пол.

— Стоп!

Тренер вклинился между нами.

— Ты что творишь! — он отвесил Льву звонкую оплеуху. — Я тебе что сказал? А ну марш в раздевалку, пока не успокоишься!

Лев, стиснув зубы, тяжело дышал.

— Чего уставились, работаем! Не в цирк пришли!

Никто не ослушался, и парни продолжили боксировать. Лев, опустив голову, поплелся в раздевалку. Тренер подошел ко мне, протянул руку, помогая встать.

— Получил чего хотел?

Я скрыл улыбку и повёл плечами. Хоть и проиграл, но вполне был доволен боем. Льву пришлось попотеть. И в челюсть ему знатно зарядил. Самое главное, я понял, что могу развивать свое тело дальше в нужном мне боксерском направлении. Понимание техники есть, а физику нарастим.

Вдруг в зал залетела Тамара — на сей раз перепуганная.

— Михаил, вот ты где! Бегом переодевайся, там твои родители приехали!

Я опешил.

— Чего? Какие еще родители?.. Мои⁈

— Что ты там им в письме написал⁈ — голос Тамары как-то тревожно дрогнул.

— Я? В письме?..

Я смотрел то на тренера, то на Тамару, которая специально с жирным намёком держала дверь зала открытой.

А в голове завертелись лихорадочные мысли. Вот блин! Письмо! Это же не я его писал, я же чужое отправил…

Мать наша пионерия! Мой едва наметившийся путь к спортивной славе мог быть преграждён обстоятельствами о которых я пока даже не задумывался.

Родители — грозная сила, а для меня — ещё и неведомая. Сработает ли она в моих интересах? И кто вообще эти люди?..

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Боксер: назад в СССР

— Так, Михаил, — Тамара по-деловому уперла руки в боки. — Родители ждут тебя на проходной.

— Ага…

По привычке мне хотелось добавить: «подождут», но я вовремя прикусил язык. Нужно как-то не слишком выходить из роли пацана, хотя временами так хочется, что хоть лоб расшибай. Впрочем, это здесь я уже делал.

— Хорошо,то есть.

— Конечно, хорошо! Только, Мишенька… — пионервожатая сузила глаза. — У нас ведь точно все в порядке? Тебе в нашем лагере нравится? Да? Ты ведь, — она особенно выразительно на меня посмотрела, — не жаловался папе и маме?

— Лучше некуда, Тамара Ипполитовна, — я внушительно кивнул и отрапортовал: — Лагерь «Искра» имени Кирова — лучший лагерь в мире. Так что вам не о чем беспокоиться. Видимо, родители просто соскучились. Не терпят даже короткую разлуку.

— Ясно.

Тома смерила меня строгим взглядом, этак оценочно, как будто я — товар на прилавке и сейчас имею ненадлежащий вид. Потом поправила мне взъерошенные волосы, придавая мне необходимую «ликвидную кондицию».

— Ты точно им ничего не писал… такого, чтобы не пришлось краснеть? — заговорщицки зашептала Тома.

— Не-а, — медленно покачал я головой. — Ну, тогда я пойду?

— Ступай! — благословила она и сделалась прежней строгой дамой. — Кстати, ты не видел Леву? Он мне срочно нужен.

— Так вон… — я обернулся, желая показать на хулигана, с которым только что стоял в паре, но Левы, оказывается, и след простыл. Поэтому пришлось менять показания. — Н-не видел. Видимо, пошел переодеваться.

— Ладно, Мишенька, твои мама и папа ждут тебя в грибке на входе.

Старшая пионервожатая быстро потеряла ко мне интерес и пошла к тренеру. Не знаю, зачем ей так резко понадобился Лева, но да и бог с ними. У меня теперь вырисовывалась задачка поинтереснее, так сказать, с повышенным уровнем сложности. Когда перерешаешь обычные, потом обязательно дают со звездочкой. Знакомство с родителями, которых я в глаза не видел и даже не знал, как оные выглядят. И как-то я не подумал, когда отправлял письмо другого пацана, что в нем за содержание. Как бы я Тамару ни заверял, но вот закавыка — ничего хорошего там точно нет, раз родители приехали сразу же. Не компот же местный пробовать приехали. Ну и ладно, будем разбираться по ходу дела. Придется импровизировать. Раз уж к телу пацана привык, то и с родителями вопрос как-нибудь решу.

Перед тем, как уходить, я, как водится в спортивных секциях, получил разрешение у тренера покинуть зал.

— Родители приехали, — объяснился я, аккуратно разведя руками.

Тренер лихо подмигнул мне и улыбнулся кончиками губ.

— Давай-давай, Шахматист. Родители — дело святое.

Хотел я или нет, а это прозвище, похоже, крепко ко мне прилипло. Ну что ж, тоже неплохо, Шахматист — это когда головой думаешь, что я всегда и делал, будучи на ринге.

— Отец-то не станет ругаться, что сын так кардинально спорт поменял? — спросил тренер, картинно вскинув бровь.

Ответа вопрос не требовал, да и вниманием тренера в этот момент уже завладела Тамара, искавшая Льва. Оказывается, пацаненок при ее появлении и вправду учесал в раздевалку. Тома, конечно, не Павлов, но от общения с ней некоторые рефлексы вырабатываются. А насчет того будет, ли ругаться мой отец или нет — узнаем. Скажу что-нибудь, например, что понял — не мое это, за шахматной доской сидеть. С такими мыслями, я двинулся на проходную пионерлагеря.

— Куда намылился, ребятенок? — дежурный строго посмотрел на меня.

— Так меня мамка с папкой в беседке ждут, дядь.

По такой причине обязательно пропустят.

— А, вон чего, ждут, — он махнул в сторону рощицы из тополей. — Во-о-он там твои родители.

В тени тополиной рощи я увидел небольшую беседку в форме грибка. Выкрашена она была в цвета мухомора — красная крыша с белыми круглыми пятнышками, правда, немного пожелтевшими со временем. Видимо, на этот сезон никто не стал ее перекрашивать. Внутри беседки, за столом, действительно сидели мужчина и женщина. Аг… Мои… родители.

Не похоже, правда, что они меня особо заждались, потому что были заняты выяснением отношений. И стоило подойти ближе, как я услышал содержательный диалог. Вернее, монолог, потому что разговаривала только женщина.

— Володя, милый мой муженек, я тебе сколько раз говорила — ну дату отпуска не подписывай без согласования со мной! Ну неужели тебе так сложно это запомнить!

Над хлипеньким мужичком килограммов шестидесяти возвышалась необъятная тетенька в свободно сидящем сарафане в цветочек, похожем на полевую ромашку. На ее голове красовалась дулька из волос, как у Фрекен Бок. Для полного сходства с героиней ей только фартука не хватало. На лбу колоритной дамочки блестели капли пота размером с крупный бисер. Пухлые, будто вечно надутые, губы были выкрашены красной помадой.

— Прости, Верочка, мастер мне выбора не дал, — Володя вжимался в спинку скамьи спиной, будто желая провалиться сквозь землю.

Жену он явно боялся. Ну есть, так-то, из-за чего. Грозная мадама продолжала:

— Ты вилку сразу готовь, лапшу с ушей снимать. Хочешь дома в отпуск отлеживаться, на диване в зюзю? Ишь, мастер ему не дал, видите ли! Да твой мастер мне после прошлого раза божился, что ничего подобного больше не повторится. И твоему сменщику я звонила, он согласился подвинуться, за бутылку!

Мужичок носил очки в толстой оправе, перемотанной изолентой. Сейчас оправа сползла ему на переносицу. Смахивал он на интеллигента, имел рано проявившуюся лысину и длинную челку, которую зачесывал назад, чтобы эту лысину скрыть. На отъявленного пьянчугу похож не был, но это дело такое — дыма без огня не бывает, как известно.

Епрст… И эта милая парочка, судя по всему, и есть мои родители. Не так я их себе представлял, совсем не так… Я помялся в паре десятков метров от беседки. Подходить совсем не хотелось, знакомиться — тем более, но особого выбора у меня все равно нет. Надо как-то теперь общий язык находить, особенно если я хочу благополучно вернуться к тренировкам.

С тяжелым вздохом я все-таки шагнул к беседке. Чую, с такой-то мамой, разговор предстоит непростой.

— Привет, родители, — с этими словами я сел на скамейку рядом с папой Володей. — Рад вас видеть. Ну, как дорога?

Ругань сразу прекратилась. Папа Володя и Фрекен Бок, ну, в смысле, мама Вера, мигом переключили на меня внимание. Причем уставились выпученными глазами, как будто не я их вижу в первый раз, а они меня. Мама Вера даже растерянно ресницами захлопала, открыла рот, чтобы что-то сказать, но осеклась. Из-за моей спины вдруг донесся взволнованный женский голосок.

— Мишенька, сыночек, мы тут!

Бляха-муха! На меня будто чан с холодной водой опрокинули. Выходит обознался я с родителями? Я перекинулся коротким взглядом с Верой, как выяснилось, хоть и мамой, наверное, но не моей. И медленно развернулся к голосу.

Передо мной стояли двое относительно молодых родителей. Мужчина — брюнет, среднего роста, с широкими плечами, выделяющимися скулами и с ямочкой на подбородке. Женщина — в синем платьице чуть ниже колена и с курчавыми каштановыми волосами, миниатюрная, как девчата-гимнастки.

— Здравствуй, сын! — мужчина обеспокоенно смотрел на меня, пытаясь понять, в порядке ли я прямо сейчас, или нужно срочно вызывать машину с мигалками.

— Здрасьте… — собственным родителям, конечно, следовало бы сказать что-то более приветливое, но как-то ничего в голову не пришло. — Извините, теть, дядь, обознался. Зрение плохое стало…

Я отбрехался от изумленной Фрекен Бок, у которой челюсть отвисла, и бодро вышел из беседки. Там тотчас попал в объятия миниатюрной мамы. Та стиснула меня так, что едва кости не затрещали. Материнская любовь — она такая. И, кстати, я, похоже, именно в мамку пошел, если по комплекции судить. Папа-то вон какой здоровый лось.

— Сыночек, мы так соскучились с папой.

Честно говоря, было не похоже, что папа скучал. Он скрестил руки на груди и сверлил меня суровым взглядом из-под густых бровей.

Меня, наконец, отпустили из крепких женских объятий. Мать отстранила меня на вытянутых руках, бегло осмотрела, что называется, «на сохранность».

— Вы своему чаду очки выпишите, товарищи! — послышался едкий голос моей несостоявшейся мамы.

Высказано мастерски — шепотом, но так, чтобы все слышали.

— Пойдем, Володя, у ворот подождём!

Фрекен Бок буквально поволокла за собой муженька. Учитывая вводные, будем считать, что с родителями мне повезло. По крайней мере, гендерные роли тут распределены куда более внятно. Да и внешне они довольно приятные люди.

— А ты почему пошел в беседку к этим людям? — буркнул новый, то есть настоящий, папа.

— Да просто хотел спросить, к кому пришли тетя с дядей, — я коротко пожал плечами. — Может, они бы нам грибок уступили. Ничего такого, пап.

Слово «папа» прозвучало из моих собственных уст настолько чужеродно, как будто я говорил его с полным ртом картошки, не прожевав.

— Не разговаривай с незнакомцами, это запрещено семейными правилами, — отрезал мужчина, толком меня и не слушая.

— Угу… — согласился тотчас я.

Чем быстрее я на всё соглашусь, тем лучше. Благополучно вернусь в ограду лагеря и снова возьмусь за перековку себя. Однако интересно — у нас, оказывается, какие-то семейные правила есть. Буду знать, правда, неплохо бы увидеть список, что попадает в «нельзя», а что в «можно».

Мама продолжала меня внимательно и крайне обеспокоено осматривать.

— Сынок, не бойся, говори все как есть, мама и папа рядом…

Я озадачился. Что ж такое-то?

— Да все в порядке, мам, даже не знаю, что говорить, — я коротко пожал плечами.

— Гена, нашего сына еще и запугали, — женщина всплеснула руками, закатывая глаза.

— Сын, а ну говори! — велел отец.

Да что говорить-то, вот бы знать… на выручку мне пришла та самая несостоявшаяся мать. Проходя к воротам, Вера на секунду остановилась и с милой, дружелебной, но одновременно фальшивой улыбкой спросила у меня:

— Мальчик, а ты Левушку не видел?

Я потряс головой, и тетка тотчас потеряла интерес. Еще и потому, что увидела у ворот старшую пионервожатую. А с ней того, кого она и искала — Льва.

— Пошли, Володя, будешь за своего непутевого сына объясняться, — зашипела Вера сквозь зубы. — Или ты думаешь, что я отдуваться за тебя опять буду?

— Верочка, не выдумывай…

Парочка направилась прямиком к воротам. Интересно получалось, это, выходит, родители Льва! Ни фига себе, а ведь пацан говорил, что папа у него — милиционер, важная шишка и вообще весь из себя такой крутой. Соврамши, значит. Хотел себе цену набить для пацанов. Вот это поповрот…

Лева косился на меня исподлобья. Понял, что я все понял — и от того его аж в крапинку высыпало. А если я другим пацанам расскажу, что его папаня никакой не мент, а простой и незадачливый работяга, который еще и проблемы с выпивкой имеет?

Хотя напрягался он не только из-за меня. Что-то подсказывало, что с Томой у его родителей предстоит не самый приятный разговор. Понятно, что бежать к пацанам с флагом разоблачителя я не собирался. Но отличный козырь в рукав всё-таки получил.

Тут я отвлекся на недовольное шипение отца.

— Мымра какая… я буду жаловаться!

Угрозы моего отца предназначались старшей пионервожатой, пусть та их и не услышала. Я ничего понять не мог, почему он вдруг так отзывался о Томе.

— Пойдемте присядем, — мама взяла меня за руку, как маленького мальчика, и повела в беседку.

Папа, громко и недовольно хмыкнув, пошел следом. Мы расположились в теньке тополей и некоторое время сидели молча. От меня, конечно, ждали исповеди. А я морально приготовился открещиваться от любых слов, написанных в письме, хотя и не знал его содержания. Мама, сама того не ведая, несколько облегчила мое положение. Залезла в сумку, достала конверт и мягко, но решительно положила на столешницу письмо.

— Ты ему зачитай, Оксана, — буркнул папа. — Раз не хочет признаваться, то память ему освежи!

— Сейчас, Ген…

Они даже не поняли, что это не я писал, видимо почерк писаки оказался очень похожим на нынешний мой.

Ну вот, теперь как зовут предков — я знаю. Оксана взяла в дрожащие руки письмо, ее глаза тут же увлажнились, и она начала читать:

— Д-дорогие мама и папа…

Голос у матери дрожал, поэтому Гена потянулся, забрал письмо и уже сам продолжил чтение. Я подметил, что у него хорошо поставленный голос, как у диктора с радио.

— Дорогие мама и папа, пишет ваш нелюбимый сын из пионерлагеря, который я ненавижу всей душой… — Гена поднял взгляд и посмотрел на меня поверх письма.

Строки были буквально пропитаны такой вот «болью». Вспомнить бы, блин, кто такое своим родителям накатал.

Дальше больше, после слезливого начала началась конкретика. автор письма жаловался на «Чёрную руку, которая приходит по ночам» (логически напрашивалось утверждение, что писал наш, легкоатлет). Так вот, якобы Черная рука уже кого-то похитила, но тренеры это покрывают. И «если вы не приедете, я стану следующим, за кем она придет». Во как, ну у подростков всегда было бурное воображение. Но от следующих слов у меня на затылке волосы зашевелились.

— Папа, мама, любимые! Немедленно заберите меня из лагеря, — продолжал Геннадий с выражением читать чье-то письмо. — Нас с другими ребятами заставляют работать, хотя детский труд запрещен! Только нашу старшую пионервожатую это не волнует. Если мы не будем слушаться, то она угрожает оторвать нам уши. А мне еще уши нужны.

Отец закончил чтение. Со вздохом положил письмо на стол, вернул на меня строгий взгляд своих выразительных карих глаз.

— Подожди, Гена, ты не все дочитал, — Оксана уже смахнула слезы и снова взялась за листок. Вот здесь: а еще в столовой кормят несвежей манной кашей и вонючим компотом, от которых у меня несварение желудка.

Понятно, автор попался сильно впечатлительный. Видимо, не ожидал, что в лагере будут давать нагрузку. Тоже мне, спортсмен!

— Сынок, ты у нас мальчик взрослый. Так давай поговорим, как два взрослых человека.

Папа положил свою ладонь поверх моей. Я думал руку убрать, но потом как будто разрядом меня прошибло, волосы встали дыбом, а по телу расползлось тепло. И ощущение такое, словно что-то родное почувствовал. Любопытная штука, конечно, все эти нейронные связи. Будто родную генетику почувствовал.

— Не бойся, расскажи нам правду.

— Мы с папой не будем ругаться, а поддержим тебя и защитим. Что тут происходит?

Пока родители с грустными глазами уговаривали меня на «чистосердечное», я готовил «оправдательную» речь. И между делом скользнул по подписи внизу письма, от удивления даже бровь приподнял. Внизу листка, вырванного наспех из тетрадки, красовалась нарисованная шариковой ручкой пчёлка — а вернее, шмель.

Так вот оно что. Пионер, пишущий о Черной Руке — легкоатлет, а нарисованный шмель напрямую показывает на автора сей нетленки — это никто иной, как Димка Шмель. Интересно бабки пляшут, не подумал бы, что Димон вот так вот сопли на кулак наматывает.

Но написанное в письме, помимо того, что являлось полной чушью, все же требовало объяснений. И я, шумно выдохнув, пустился в объяснения.

— Ничего из того, что там написано — не является правдой, — уверенно заявил я. — Нас хорошо кормят, никто никого не обижает и не заставляет работать. И уж тем более никто не угрожает моим ушам. Просто…

Я виновато-театрально опустил глаза и совсем по-ребячески поковырял по столешнице указательным пальцем.

— Мне очень хотелось домой в первый день, и я наплел с три короба всякой ерунды. Пока письмо дошло… В общем… Теперь мне так стыдно… я правда не думал, что вы приедете.

Гена нахмурился, скрестил руки на груди. То, что у меня строгий папа, мне стало понятно сразу — на него, в большей степени, и была рассчитана пафосная извинительная речь. А вот мама пуще прежнего расчувствовалась. Слезы, которые она хоть и с трудом, но сдерживала, снова выступили на глазах и двумя капельками скатились по щекам.

— Сынок, как ты мог думать, что мы не приедем, мы с папой сразу же написали отгулы!

— Я, между прочим, берёг этот отгул, чтобы с мужиками поехать на рыбалку! — возмущенно вставил папа.

— Дорогой, мы обещали Мишутке, что не будем его ругать, если он ответит честно, — напомнила мама, сжимая руку мужа.

— Обещали… — раздраженно пробубнил отец и снова перевел взгляд на меня. — Ты точно никого тут не прикрываешь?

Я снова потряс головой. Папа, однако, моим объяснением не удовлетворился, нервно сжал губы. Могу представить себя на его месте. Ехать черти куда, чтобы услышать, что у сына разыгралась фантазия… ну откровенно так себе. Хорошо ещё, что Тамара сейчас была занята и разговаривала с родителями Левы, иначе бы ей пришлось ой как несладко. И в оправдание она бы наверняка сказала, что я тоже далеко не ангелок.

— Тебя пчелы, что ли покусали? — мама аккуратно коснулась пальцами шишки на моем лбу.

Я невольно отдернулся.

— Какие пчелы, Оксана, это шишак!

Тут уж он поднялся и стукнул кулаком по столу.

— Решено, сейчас же собираешь вещи, мы тебя забираем из этого лагеря и везем домой. Оксана, иди и прямо сейчас сообщи этой мымре, что сын поедет с нами.

Мама действительно уже собралась идти, но этого я допустить не мог. Я не дам им разрушить мою еще толком не начавшуюся спортивную карьеру!

— Мам,пап! Мне здесь все нравится. Это самый лучший лагерь! Чесслово!

То, что прокатило с Тамарой, на Геннадия не подействовало.

— Как же нравится, если недели не прошло, а тебя уже тумаками кормят! — не собирался сдаваться папа. — Оксана, я же говорил, что шахматисту нечего делать среди этих невоспитанных головорезов — борцов и боксеров! Миша у нас головой думает, а не кулаками!

— Отец, — твердо ответил я. — У тебя уже взрослый сын, я способен принимать решения самостоятельно. И я никуда не поеду…

Мать начала охать, ахать и причитать. Отец напрягся. Видно, что раньше сын с ним так не говорил. Вообще, наверное, варежку лишний раз не раскрывал.

— Я же говорила, что Мишеньку ни в коем случае нельзя отдавать в спортивный лагерь… — совсем уж обреченно вздохнула мама, будто уперкая отца.

Словно у меня было не пару шишек, а я лежал больной при смерти.

— А ты заладил, — продолжала она, — армия, ГТО!.. Посмотри, к чему привело твое желание сделать из Мишеньки настоящего мужчину! И вообще — от армия не для него, у него будет освобождение!

Я впитывал, как губка. Вон почему, оказывается меня в лагерь-то выслали. Мужика настоящего делать. Интересная логика, самого вовремя на спорт не отдали, а в лагерь спортивный — так езжай.

— Говорил, Оксана, — отец грохнул кулаком по столу.

Правда, тотчас начал этот кулак растирать. Руки у моего папаши были явно нежные, не рабочие и, похоже, ничего тяжелее ручки не поднимали. Кстати, интересно, кем он работает? Инженер, наверное…

Обсуждение сводилось к тому, что я из-за спортивного лагеря рискую потерять «форму», которую к началу осени набрал. Вроде как, впереди у меня предстоял серьезный турнир по шахматам, где можно было получить юношеский разряд.

— А тут ему все мозги отобьют! — мама всплеснула руками. — Так, что он все комбинации забудет.

Я сдержал улыбку. Представляю, какой шок будет у родителей, если они узнают, что никакой формы и в помине нет и я вообще ничего не помню из шахмат кроме того, что конь ходит буквой «Г». Надо здесь и сейчас обозначить родителям, что ни в какие шахматы я играть больше не буду. Пусть воспринимают как хотят, но у их сыночка появилась «новая любовь».

— И где твоя доска, Михаил? — строго спросил папа. — Ты же раньше ее везде с собой носил, ни на минуту не расставался.

— Спал даже с шахматами под подушкой, — страдальчески вздохнула мать, мол, куда вы удалились, младые дни. — И что мы теперь скажем твоему школьному тренеру? Он ведь такие надежды на тебя возлагает!

Ну то, что доску с собой таскал, тоже правда. Даже хватило мозгов с ней на велосипеде кататься… выходит, серьезное было увлечение у пацана. Я тоже в молодые годы, как на бокс пошел, перчатки в кровать клал. Не помню, правда, для чего, но искренне верил, что такие простенькие манипуляции позволят быть ближе к цели.

— Где доска, не знаю, — честно ответил я, пожимая плечами. — Вот что… Я для чего вам писал на самом деле. Я тут решил, что с шахматами все. Теперь буду заниматься боксом. Вы же, надеюсь, не против?

— Как⁈ Каким еще таким боксом? — у мамы аж глаз задергался.

— Обыкновенным, — улыбнулся я.

— Но ведь это… — она запнулась, пытаясь подобрать нужное слово. — Это мордобой, Мишенька! Ума от бокса у тебя точно не прибавится! А если по голове прилетит, о господи боже мой, даже думать об этом боюсь!

Судя по тому, что родители пеклись за меня, все равно, что твой садовник за розы, я был не только единственным, но и излюбленным сыном. Потому новость о том, что их аленький цветочек теперь вместо бережного ухода будет по голове получать, папу и маму, мягко говоря, ошарашила.

Ну а насчет бокса, я бы поспорил с доводами. Бокс — это, по сути, те же шахматы, только думать надо в разы быстрее. Даже не столько думать, сколько соображать. Будешь соображать, и когда настанет время уходить из спорта, будешь готов к любым поворотам в жизни. Вон некоторые депутатами становятся, мэрами или, как Витька, крупными бизнесменами. Это я в прошлой жизни в тренера подался, не хотел с любимым делом расставаться. И концентрация в боксе такая, что ого-го, главное, не превращать его в тот самый мордобой, с которым многие этот замечательный спорт путают.

Я все же не удержался и озвучил родителям свою точку зрения.

— Знаете что, мам, пап. А мне вот кажется, что от шахмат развивается остеохондроз и геморрой. И если много думать, то можно инсульт схлопотать. И вообще, шахматы учат тому, что в жизни надо много думать и мало делать, а бокс учит лучше думать и быстро делать.

Я ни в коем случае не критиковал шахматы, но искренне верил в то, что говорил. Но маме эти слова не понравились.

— Сынок, это ведь очень опасно! Знаешь, сколько людей после этого твоего бокса умирает! Инвалидами становяться. Гена, ну как он не поймёт! Скажи ты ему!

А это как посмотреть, смерти в боксе действительно случаются, но ведь и шахматы — вид спорта не такой безопасный, как кажется. В смысле, если с такой колокольни смотреть. Я лично помнил несколько случаев, когда шахматисты умирали прямо за шахматной доской. Правда, эти случаи были из довольно теперь отдаленного будущего, поэтому я решил привести другой пример. Тоже для наглядности.

— Мам, пап, а вы мне скажите, по улице гулять безопасно? Мало ли, молния по тебе ударит или кирпич на голову упадёт? — я приподнял бровь.

— Сынок, что ты такое выдумываешь… — запричитала мама.

— Мам, а ты в курсе, что статистика — вещь упрямая. Скорее, тебя молнией пришибет, ну или кирпич на голову грохнется, чем ты умрешь на ринге. Это я к тому, что из-за таких случаев народа даже больше умирает.

— Господи, где он только этого понабрался…

— Погоди, Оксана, я скажу! — строго перебил отец.

Я думал, что он сейчас начнет пытаться задавить меня родительским авторитетом, но нет. Папа одернул брюки, присел передо мной на корточки. Положил руку на плечо и заглянул мне в глаза.

— Сыночек, а как же наша мечта? Ты же обещал пойти по стопам дедушки, в честь которого ты назван, — мягко, даже вкрадчиво проговорил отец. — Ты же понимаешь, что лишишься своей самой заветной мечты?

— Понимаю, но я просто передумал пап, так бывает. У меня другая мечта. Не обижайтесь.

Положа руку на сердце, у меня не было совершенно никакого желания обижать родителей. Тем более, они на первый взгляд производили благоприятное впечатление людей разумных и адекватных. Как на самом деле — это, конечно, еще предстояло узнать. Но очевидно, что если сразу не проговаривать то, чего хочешь, то желания выберут за тебя.

Однако отцу мои слова совершенно не понравились. Он изменился в лице, поднялся. Я решил вдогонку подвести небольшое резюме нашему разговору:

— Мам, пап, послушайте. Мне очень нравится в лагере. Меня никто здесь не обижает, ни к чему не принуждает и ничего делать не заставляет. Я хочу здесь остаться и заниматься боксом. А шахматную доску можете домой забрать, а то фигурки потеряются.

— Михаил! Я не узнаю тебя, — папа хлопнул себя по лбу. — И что выходит, мы зря приехали? Между прочим, мне с трудом отгул дали на работе, и для чего? Чтобы узнать, что мой единственный сын балбесом растет!

— Милый, не надо так говорить, — мягко поправила Оксана.

— Да не грусти ты так, пап, может, я еще чемпионом стану. По боксу только. Дед гордиться будет, а тебе на работе еще завидовать будут. Не всем шахматистами дано быть.

Отец покивал, задумался и перевел взгляд мне за спину, подозрительно прищурившись. Он явно был уже готов к новому раунду.

— Так, Михаил, я хочу немедленно поговорить с вашим этим тренером по боксу! Он, видимо, не в курсе, что у тебя освобождение от физкультуры так-то!

Никаких проблем со здоровьем я, честно говоря, не ощущал. Не исключаю, что прежний Мишка получил такое освобождение через «воспаление хитрости». Да, пацан имел далеко не лучшие физические кондиции, но однозначно был полностью здоров. Ну или болячки с моим появлением в этом теле попросту испарились, что вряд ли. Однако у отца была на это своя точка зрения, он продолжал распаляться. Бывает. Даже самые хорошие и прогрессивные родители не любят, когда их не слушают собственные дети.

— Бокс, еще чего не хватало, я категорически запрещаю! Да это даже хуже, чем детский труд! — он снова потряс листком письма. — Куда смотрит директор лагеря! Веди меня к тренеру, показывай, куда идти, Михаил.

Отец продолжал хорохориться, но я аккуратно взял его за руку.

— Пап, не надо. Ты же хочешь, чтобы твой сын был счастлив? А счастливым можно быть только тогда, когда занимаешься тем, что тебе нравится. Бокс мне нравится, а шахматы — ну, шахматы нет.

Мама тяжко вздохнула и, хорошо зная, как обращаться с мужем, ласково приобняв его, чуть отвела его в сторонку. Что-то промурлыкала на ухо, после чего отец остыл.

— Пусть попробует, он уже взрослый и вправе набивать себе шишки, — ворковала мать, неожиданно выказавшая мне поддержку, может, надеялась, что я быстро остыну к новому увлечению.

— Вот именно что шишки! Но у нас ведь турнир шахматный на носу, готовились сколько…

— Ничего страшного, ему только четырнадцать, — Оксана крепче обняла муженька, не оставляя ему путей отступления. — А то ведь и правда, за шахматной доской у него другой жизни нет. Так хоть, может, с ребятами пообщается, со сверстниками, за себя научится постоять. Ну а к шахматам потом вернется.

Вот женщины — они всегда женщины. Знают, когда и что нужно говорить мужчинам. Всегда поражался их такой прозорливости.

— Он уже постоял за себя, вон, весь в шишках и синяках, — забурчал отец, но теперь куда более смиренно.

— Пусть пробует, ты посмотри, как у него горят глаза… только ради этого стоило сюда приехать. Я давно не видела его таким счастливым. Да ты ведь и сам шахматы бросил, отца ослушался.

— Было дело.

Тут, видимо, папа что-то важное вспомнил, потому что кивнул, вернулся и взъерошил мне волосы.

— Что, сын, мама говорит, что надо тебе пробовать. Но когда будет родительский день, мы вернемся и еще раз обязательно поговорим. Чтоб наверняка.

Я хотел ответить: «а может, не надо, еще соскучится не успею», но прикусил язык. Судя по глазам родителей, у них и так небольшой шок от знакомства с обновленной версией своего отпрыска. Пусть это сначала переварят, а дальше будем смотреть.

— Оксан, может, у их старшей пионервожатой хотя бы уточнить, когда на родительский день приезжать?

— Может, потом позвоним по телефону… — прошептала Оксана. — Там у нее, похоже, какой-то важный разговор. Не будем мешать.

Предполагала она не просто так. Все время, пока мы сидели в беседке, из соседнего корпуса то и дело доносился ор матери Левы. Не завидую пацану, явно попал под раздачу.

— Ты права, — быстро согласился отец. — Сынок, ну, так мы, наверное, пойдем.

Мама спохватилась, полезла в сумочку и достала пригоршню сосательных конфет.

— Твои любимые, Мишенька.

Скорее всего, родители уже успели поговорить с Тамарой, когда только приехали, пусть и кратко. Тем лучше, не хотелось мне в подобных разговорах участвовать. Но главное, что ко мне у Томы не возникло никаких вопросов или жалоб. Значит, не такой уж и плохой из меня пионер, раз никто не жалуется.

Мы тепло попрощались, я взял конфеты. Хотя никогда не любил сосательные. Мама поцеловала меня в макушку, отец по новой взъерошил волосы. И они пошли по грунтовой дороге, ведущей от лагеря, к стоящему у обочины автомобилю. Отец поставил красную «копейку» в теньке, поэтому машину я сразу не заметил. Неплохо так, у меня еще в семье и собственный автомобиль есть. Это нынче далеко не у каждого.

Прежде чем папа уселся за руль, родители еще раз помахали мне на прощанье. Я натянул улыбку и помахал в ответ.

Можно сказать, что первое знакомство с родителями прошло куда лучше, чем я ожидал. Даже договориться удалось гораздо более легко, чем могло быть.

Я уже думал уходить из беседки, когда из корпуса вышли Тамара, родители Левы и сам пацан. Правда, Лева таки вышел не совсем сам. Мама буквально вывела его за ухо.

— Я больше не буду, честно, пожалуйста…

— Конечно, не будешь! Надо же, позорище растет! — цедила его мать. — А если тебя из лагеря выгонят! А что мне потом на работе говорить?

Лева был весь взъерошенный и смотрелся откровенно жалко, втягивал, как черепаха, голову в плечи. Видимо, пережил трепку. Не лучше, кстати, выглядел и отец Льва. Тома тоже чувствовала себя не в своей тарелке в компании мамы Льва. Но не лезла, ничего криминального, по факту, не происходило — воспитывают, как могут.

— П-простите, — трясущимся голосом говорил его папаша, заливаясь потом.

Ставить Леву в неловкое положение я не стал. Спрятался в беседке так, чтобы меня не было видно. Мне не сложно, а пацанская честь — она как хрусталь. За происходящим я продолжил смотреть через щель в оградке беседки. Не спиной же мне поворачиваться.

Что хотел сказать дальше папаша, я не узнал, потому что супруга заставила его послушно замолчать, ткнув хорошенечко локтем под ребра.

— Тамара Ипполитовна, мы заверяем, что такого больше не повторится! — перехватила она инициативу. — А если повториться, то звоните… на домашний телефон. На работу звонить не надо.

Горе-мамаша замахнулась на сынка, Лева автоматически вжал голову в плечи, видимо, поучать от матери затрещины ему было не привыкать.

Тамара, которой явно было не по себе (хотя она самолично вызвала родителей в лагерь), тотчас навострила лыжи.

— Вы знаете, меня там другие дети ждут, не могу оставить без присмотра, так вот, рада была знакомству, приезжайте на родительский день, у нас предстоит замечательная программа. Я искренне верю, что Лева исправится после нашего разговора…

— На домашний звоните! — отрезала мать, попросту не став слушать. — Если этот сорванец не исправится.

— Да-да…

Тома мелкими шажками ретировалась. Леву еще для порядка отчитали, а потом и его родители развернулись и зашагали прочь. Судя по всему, у них машины не имелось, потому что матушка Льва едко отсчитывала муженька за то, что им придется идти в Тмутаракань, то есть на остановку общественного транспорта.

— Не хватало еще автобус пропустить! А если мест не окажется?

Папаня не возражал, как и Лева, молча слушал, втягивая голову в плечи. Для боксера, кстати, хороший навык, вот так перекрываться, однозначно пригодится. Ну а совершенно разбитый Лева остался стоять у ворот, стискивая кулаки и зубы. От обиды и несправедливости у пацана на глазах выступили слезы. Губы дрожали.

— Ненавижу вас… лучше бы меня в детский дом отдали! — услышал я.

В отличие от меня, мать и отец Левы даже не повернулись помахать сыну на прощание.

Зато теперь понятно, почему пацан растет такой злой. С такой-то мамашей-тираном и папой-валенком.

Мне вдруг захотелось выйти из своего укрытия, где я явно засиделся. И поддержать пацана, это ему явно требовалось. Представляю, каково ему теперь в одиночку такую психологическую травму переживать. В будущем молодежь и куда из-за меньших причин с ума сходит, родители к психологу тащат… в общем, я выпрямился, как можно незаметнее подкрался ко Льву и положил руку ему на плечо.

— Зря ты стесняешься родителей. Они тебя любят, по-своему, но любят, — тихо проговорил я, не заботясь о том, что слова прозвучат слишком взросло.

Лева вздрогнул, медленно обернулся.

— Пошел ты, Миша! Это все из-за тебя! А если скажешь кому…

Он не договорил, к горлу у него подкатил ком. И, чтобы не расплакаться, Лева резко развернулся и зашагал прочь. Я не стал его останавливать. Пусть дуется лучше на меня, хоть переключится. Подождав, пока он уйдет, я пошел в зал.

В зал я вернулся в тот момент, когда все ребята давно разошлись. Да и то воспользовался тем, что Томе после встречи с родителями Льва явно потребовалась небольшая пауза. К тренеру у меня был серьезный разговор. Формально я был приписан к ребятам легкоатлетам, поэтому появляться на тренировке боксеров, особого права не имел. Но хотел им обзавестись.

Тренер был занят тем, что подметал зал от налетевшего из открытого окна тополиного пуха. Как и в первый раз, когда мы встретились у палисадника, он слушал радио. Приемник, подключенный удлинителем, транслировал дневной выпуск новостей. Но даже несмотря на довольно громкий звук, он обернулся, стоило только мне переступить порог зала.

— Ты, Мишка? — улыбнулся он, убавляя громкость. — Наш пострел везде поспел! С родителями повидался?

— Да. И повидался, и попрощался, — кивнул я.

— А чего за срочность была такая, стряслось что?

Я рассказал тренеру ровно ту легенду, что уже выдал маме и папе. Мол, в первый день мне совершенно не понравилось в лагере и так далее.

Тренер внимательно выслушал, посмотрел на меня с прищуром.

— Папа-то не ругался из-за твоего нового увлечения?

— Остановились на том, что бокс — это спорт настоящих джентльменов, — я улыбнулся. — Тренер, хотел тут с вами поговорить…

— Льва куда потерял? — он мягко перебил меня, но так, что возражать желания не нашлось.

Была у него все-таки та самая харизма, без которой не воспитать настоящих чемпионов. Я ее хорошо чувствовал. Даже удивительно, что дальше секции в пионерском лагере тренер до сих пор не ушел по карьерной лестнице.

— У Льва состоялся, хм, чуть более напряженный разговор с участием То… старшей пионервожатой.

Тренер как-то тяжко вздохнул, как будто был в курсе проблем Льва с родителями.

— Надеюсь, вы не удумаете разборки продолжать вне зала? — строго спросил он и, не дожидаясь ответа, добавил: — Один раз я глаза закрыл, а во второй накажу так, что методы Тамары покажутся сахаром. Все понятно?

Понятно-то понятно, я сам против мордобоя на улице, но тут не я зачинщиком выступаю. Вслух я все же отрапортовал, что мне все ясно и ничего подобного больше не повторится.

— Ладно, верю, Шахматист. О чем хотел поговорить — давай.

— Тут такое дело, тренер, решил у вас попроситься в бокс перейти.

Я, как на духу, выдал, что сегодняшняя тренировка мне очень понравилась. Теперь, дескать, жить не могу без бокса и мечтаю перезаписаться именно в боксеры из легкоатлетов. И вообще, я крайне мотивированный и готов на тренировках пахать, как лошадь.

Тренер внимательно выслушал. Погладил пальцами подбородок.

— Ты где раньше занимался, шахматист?

— В школьном шахматном кружке, — припомнил я.

— Я про единоборства, ходил небось раньше в зал?

— Неа, — было неприятно так нагло врать тренеру, но приходилось.

Хотя ложь мои слова или нет, это еще как посмотреть. Но если брешешь, то делай это нагло!

— А на скакалке где так научился пахать?

— Оно как-то само получается. Да и во дворе пробовал.

— Хм… — тренер задумался.

Я, сам будучи тренером, прекрасно понимал, что такая работа со скакалкой или на снаряде возможна только в одном случае — если ты вундеркинд от мира бокса. Такие бывают, тот же Лагутин или, скажем, Попеченко тому пример. Другой вопрос, что это большая редкость, за всю свою многолетнюю тренерскую карьеру я лично видел всего пару таких ребят. Один в итоге взял Россию в среднем весе, а второй обленился и бросил тренировки… Но даже такие жемчужины, и те далеко не сразу приходили к подобным результатам. Поэтому старик был немало озадачен.

— Ясно все с тобой, шахматист, — наконец заговорил он. — Только, во-первых, у нас мест лишних нет. А во-вторых, в твоем весе у меня паренек уже есть.

Так я думал вы меня уже согласны взять, считал, что вопрос решенный. Сами же меня ребятам представили.Честно говоря, — прямо выдал тренер. — Я думал ты побалуешься и сбежишь на половине тренировки. А ты упертый оказался, и черт побери, еще и талантливый… Чего греха таить, есть у тебя задатки, этого не отнять. Вот только, говорю, же. Есть у меня в твоем весе человек, и количество воспитанников секции бокса строго согласовано. Максимум у меня сейчас набран. Лимит, понимаешь? Даже не знаю, что и делать.

Я попытался сообразить, о ком говорит тренер, но не вспомнил ни одного пацана в зале из своей весовой. Если он и был, то на сегодняшней тренировке точно не присутствовал. И тренер подтвердил мои мысли.

— Артём Коган, талантливый парнишка, приедет на днях. Левая у него… как конь копытом бьет, — тренер как-то мечтательно вздохнул. — Чемпион будущий. И может даже — Олимпийский.

Во как! У меня, оказывается, уже сейчас конкурент вырисовывается копытный. С олимпийскими амбициями. Интересно только, почему тогда он в лагерь едет с опозданием? Спрашивать я не стал, туда дальше само прояснится. Но, если уж совсем по чесноку, то такой конкурент мне был нужен, как воздух. Тем более, талантливый, чтобы спортивную конкуренцию мог составить. Много с другими весами в парах не постоишь. Да, удар у ребят тех, кто покрупнее, тяжелый. Но скорость при такой работе падает и реакция замедляется. Поэтому спарринг-партнер из своей же весовой — то, что доктор прописал.

А вашему Артему разве спарринг-партнер не нужен? Погоняю его, сам подтянусь, — я расплылся в невинной улыбке. — Или еще пригожусь как-нибудь.

Тренер снова покосился на меня, чуть удивленно. Но никак мои слова не прокомментировал.

— Хм. Поговорить-то я про тебя поговорю. Но ручаться ни за что не стану. Хотя ты парень со своей изюминкой, и в зал тебе надо походить. Так что ты приходи, если Ромка, то есть Роман Альбертович, будет не против.

— А скажите, от кого решение зависит, от Тамары Ипполитовны? — уточнил я.

— Если бы! От директора зависит, а с ним любое дело делать через… — тренер осекся, махнул рукой и пробурчал себе под нос: — Вот пил бы я так… а у меня даже бутылки нету.

Вон оно что. Ну, если вопрос записи меня в секцию стоит бутылки водки, надо будет как-нибудь раздобыть. Где, правда, взять водку в пионерском лагере? У того же директора разве что, но не подгонишь же ему собственное пойло. В общем, надо поразмыслить на досуге. Сейчас же я, по сути, получил то, что хотел, сам тренер был не против моих занятий в его секции. Так что теперь — полный газ.

— Ну, доволен, Шахматист?

Я закивал.

— Спасибо за доверие!

— Иди, тебя дружок твой тут уже искал.

— Это какой?

— Сынок нашей поварихи. Имя из головы вылетело.

Тренер развернулся, сделал погромче приемник и вернулся к своим делам. Интересно, зачем меня толстяк искал, что аж в зал пошел? Я вышел на улицу, и ответ не заставил себя долго ждать.

Из-за угла корпуса послышался совсем слабенький свист.

— Мих! Мих, сюда иди!

Я сразу узнал голос шебутного толстяка, зашел за угол и увидел Сеню собственной персоной.

— Ты че по углам шкеришься?

— Да дело секретное! Особой важности.

Выглядел толстяк возбужденно, как, впрочем, почти всегда.

— Ну выкладывай, помозгуем.

Он набрал полную грудь воздуха и затараторил на выдохе:

— Помощь твоя нужна! Тут неподалеку одно местечко есть, о котором никто не знает… красотища, блин! Берег реки, холмик, ивы свисают. Ты еще спрашивал, куда я все время езжу, так вот — туда! Знаешь, как там классно книжки читать!

— Так, а от меня что нужно? У меня времени читать нет. Так что как-нибудь без меня, но за приглашение спасибо.

— Да ты не понял!

— Так говори понятнее.

Сеня быстро облизал губы, щеки у него мигом залило румянцем. Раз такая реакция, то вопрос действительно деликатный.

— Короче, мне тут одна девчонка понравилась, хочу ей свидание провести. Пикник и все такое, — признался он. — И лучше этого места не найти!

Я хотел спросить, как могу в этом помочь, так как по прежнему не понимал, чего от меня хочет толстяк. Я же не Сирано, чтобы на свиданиях дежурить с подсказками. Но Сеня сунул руку за пазуху и вытащил оттуда сердечко из кусочка сосновой коры. Такое я уже видел, когда только тут появился, причем в собственной тумбочке.

— Короче, дело такое, ты ведь мелкий… не обижайся только! В общем, поэтому я решил попросить тебя подложить вот это ей в тумбочку, — он протянул мне изделие, такие штуки пацаны вытачивали из фрагментов коры трением об асфальт. — Ты сделаешь это незаметно!

Я взял сердечко, повертел. Выточено безупречно, со знанием дела. Ещё один талант у Сени мне открылся. И надо сказать, что руки у Сени росли из того места, что надо. Сердечко получилось почти идеальной формы.

— Допустим, помогу, а что мне за это будет?

— Сахара дам погрызтьь!

Сеня вытащил вслед за сердечком рафинированный сахар, целую жменю. Опять, наверное, у мамки стянул в столовой. Вот говори не говори, а сисьски, налегая на сахар, точно не убавишь. Но не стану же я у него по карманам лазать с обысками. Ладно, с другой стороны, малый дает самое ценное, что только у него есть, значит, дело действительно важное. Да и мне помочь не в лом, Сеня — человек полезный и надежный. Заодно сам меньше сахара сожрет. Возможно.

— Идет, скажи кому класть? Тамаре? — я шутливо подмигнул.

— Ты че! — Сеня аж перекрестился и еще сильнее покраснел. — Вике, из девчачьего отряда…

Я попытался вспомнить, что за Вика, но как-то не вышло. А вообще забавно так, не один Лев, оказывается, по гимнасткам сохнет.

— У нее тумбочка вторая от двери, со стороны окна.

— Не вопрос, а как твоя Вика узнает, куда и когда идти?

Я спрятал деревянное сердечко в карман. На нем действительно не было имени ни адресата, ни отправителя. Ну и никакой информации о месте и времени встречи.

— Вот так, — Сеня достал следом конверт с приклеенной на нем маркой с рисунком советской автоматической станции «Луна». — Тут все написано.

— Угу… вторая тумбочка от двери со стороны окна, верно запомнил?

— Да, да!

Он уже разве что не подпрыгивал.

— Сахар давай, — я вытянул руку ладонью вверх.

— Так ты еще ни сделал ни фига, — возмутился Сеня.

— Утром деньги, вечером стулья, фирштейн?

Сеня со вздохом положил на мою ладонь рафинад. Несколько кусочков, но явно не все.

— Не катит, давай все, что есть.

— Ну бли-и-ин…

— Ничего не знаю, будешь жрать сахар — и тогда не только сиськи вырастут, но и задница.

Толстяк помялся, но все же вытащил еще с десяток кубиков сахара. Правда, выражение лица его было такое, будто он желает мне этим сахаром подавиться.

Я рассовал рафинад по карманам. Есть этот сахар я точно не собирался.

— Только не читай! — попросил Сеня.

— Не имею привычки. Тем более, ты ж там, наверное, в любви признаешься?

— Не твое дело… — толстяк аж голову в плечи втянул.

Вот такая она первая любовь, лет через пять будет вспоминать о Вике с улыбкой на лице. Я потрепал Сеню за плечо, чтобы успокоить.

— Не дрейфь, мне как раз через девчачий корпус возвращаться, все будет. Ты, главное, свиданку так организуй, чтобы незабываемые впечатления остались.

На этом разошлись. Все корпуса в лагере имели типовую планировку, и палата девчонок располагалась также, как и моя палата. Залезть внутрь через окно и оставить записочку в тумбочке Вики не составит особого труда.

Я подошел к корпусу, огляделся, чтобы остаться незамеченным. У окна встал на цыпочки, дабы заглянуть в саму палату. Там, предсказуемо, не было ни души. Как тут чистенько, постели ровные, не валяется никаких камней, веток и рогаток. Девчонки, что тут еще сказать.

Я перемахнул через окно, оказавшись внутри палаты. Подошел ко второй кровати, как и просил Сеня. Достал конверт и сердечко и, открыв тумбочку, положил их туда. На самое видное место. Вика по-любому полезет в тумбочку — и надо, чтобы она увидела передачку сразу. Ну а пойдет она на свидание или не пойдет — это уже дело не мое.

Справившись, я уже собрался уходить, как мой взгляд упал на торчащий из-под подушки корешок книги. На нем красовалась надпись: «Ящеры древних морей». Внутри аж заскребло все. Не может быть!

В свое время я не один год охотился за этим изданием. Свой экземпляр формально первой части, «По путям развития жизни», у меня был. А вторую часть издания 1965 года мне всегда хотелось заиметь.

Я аккуратно вытащил томик из-под подушки. Погладил тканевую серую обложку и черно-белый рисунок ихтиозавра. Не твое — не трогай, как говорится, но я все же открыл энциклопедию. Прежнего прилива эмоций, правда, не было, но поглазеть интересно. Несколько минут я сидел на кровати и листал одну за другой страницы «реликвии». Рассматривал цветные картинки с изображениями морских гигантов. Добрался до половины, когда из коридора послышались шаркающие шаги. Блин! Не вовремя!

Удрать к окну не успел. Дверь скрипнула, что-то грохнуло, как будто захлопнулось… я принял единственно верное решение — спрятался под кроватью и замер, чтобы не заметили. С энциклопедией в руках! Затея так себе, но афишировать, что я лазал по девчачьей палате, тоже не хочется. Придется отсидеться, то есть, отлежаться.

В палату зашла девчонка, что-то напевая шепотом себе под нос. И похоже, что девчонка оказалась той самой любовью Сени. Вика, к счастью, меня не заметила, но села на кровать, под которой я прятался, и полезла в тумбочку.

— Ух ты…

Понятно, что первым делом она наткнулась на конверт и лежащее сверху сердечко. Послышался звук, с которым порвалась бумага, и Вика вытащила письмо. Мне на секунду стало любопытно, станет ли она читать вслух, все равно ведь одна, но нет — читала девчонка про себя.

— А я думала, что нисколечко ему не нравлюсь… — донесся шепот и следом хихиканье.

Выходит, любовь у них была взаимная? Ну, не зря мучился, гляди, на свадьбу позовут и детей нянчить.

— Куда книжка подевалась? — вдруг озадаченно протянула Вика.

Заметила-таки… я не успел довести мысль до конца, как девчонка нагнулась, заглянула под кровать и уставилась на меня выпученными глазами.

— Ты⁈

— Э-э…

— Что ты тут делаешь, мелкий!

Я замялся, не скажешь же что-то вроде: «а мы тут плюшками балуемся». Да и вообще ничего толкового не скажешь!

— Динозавров смотрел!

Я сунул ей энциклопедию и спешно вылез из-под кровати, бросившись наутек. Выпрыгнул в окно…

Радовался звук разбитого стекла.

Захлопнулось это самое окно, а все из-за сквозняка, потому что дверь в палату осталась открытой. Ну а я в спешке этого не заметил и не просчитал.

Стекло брызнуло в стороны, я кувыркнулся и вляпался ладонью в осколки.

Ай!

На запястье тотчас появился разрез. Ничего серьезного, но — вот же, блин!

Я сжал и разжал кулак. Нет, порядок, все шевелится, никаких серьезных порезов, и слава богу, это не должно помешать тренировкам. Не хватало только на ровном месте получить травму, руки надо беречь.

С Викой нехорошо вышло, но не смертельно. Что нет книжки, она заметила сразу. Ну я бы, честно говоря, тоже заметил, все-таки довольно редкое это издание. Теперь надо надеяться, что девчонка не заложит меня Тамаре, еще этого только не хватало. Хотя шанс на это совсем маленький, старшая пионервожатая выпьет из нее все соки, тут все-таки окно разбито. Это не хухры-мухры.

Я сидел в кустах неподалеку от корпуса девочек, когда на горизонте появилась тушка подстрекателя этого происшествия. Сеня, пока я занимался черт-те чем в палате девчонок, никуда не уехал и дожидался, чтобы узнать, чем все закончится.

— Ну че?

Толстяк уселся рядом со мной прямо на землю, не без труда подгреб ноги к груди и положил подбородок на колени. При виде моей окровавленной руки, присвистнул.

— Как ты умудрился окно расфигачить?

— Как-как, молча… не доглядел.

— Бли-и-ин… ща, погоди.

Сеня, не вставая, куда-то потянулся, а потом, выпрямившись, вручил мне средство от всех бед — листок только что сорванного подорожника. Советский дворовый антисептик.

— Приложи, только сначала послюнявь.

Я знал, что подорожники помогали, но тут все же придется идти к Аллочке в медпункт. Шить, конечно, не потребуется, но нормально продезинфицировать порез надо. Ну и чтобы не мешало, можно повязку наложить. Но от подорожника Сени я тоже не отказался.

— Короче, вручил я твое послание Вике, — хмыкнул я.

— И че… И как… — толстяк аж запинаться начал от волнения.

— Ну-у-у, — я чуть потянул время ради собственного удовольствия и интриги. — До потолка от радости не прыгала, но довольная была. Дальше давай сам, девка-то явно к тебе неровно дышит. Если судить по ее возгласу, когда она записку прочитала. Ты же в письме представился?

— П-правда? — Сеня аж дыхание затаил.

— Как есть. Ладно, бывай. Схожу в медпункт.

Из нашего укрытия было хорошо видно разбитое окно палаты, и туда на всех парах уже летела Тамара. Лицо ее было настолько перепуганным, как будто не окно разбилось, а произошёл ядерный взрыв. Ну как минимум. И чего она так все близко к сердцу принимает? Мужика ей надо нормального и некогда будет мелочевкой себя загружать…

Сеня тоже наблюдавший за этим, вдруг как-то поменялся в лице. Решимость, что ли, в глазах появилась. Ну ему-то что, шею намылят мне. А он пока будет с девчонкой природой любоваться… надо будет, кстати, разведать, что там за место такое, дюже романтическое.

Я со вздохом поднялся и уже собрался уходить, как Сеня вдруг заявил:

— Мих! Давай скажу, что это я окно разбил…

— Ты? — я так и замер, повернул в его сторону голову.

Кажется, в этой панде просыпается-таки маленький лев.

— Да, ты же по моему делу в палату к девчатам лазил. Так будет честно, — дрогнувшими губами пробормотал толстяк.

Ну что ж, желание похвальное. Я покосился на Тому, та внимательно изучала место происшествия. С таким важным видом, будто в лагере не окно разбилось, а кого-то убили, а она не старшая пионервожатая, а старший следователь городской прокуратуры. С ней рядом уже стояла Вика, видимо, объяснявшая Томе, как так вышло, что стекло вдребезги. По крайней мере, девчонка что-то рассказывала, жестикулируя, а Тамара внимательно слушала и кивала.

Сеня, окончательно набравшись смелости, начал подниматься, но я положил руку ему на пухлое плечо.

— Сиди уже.

— Почему?

— По кочану и по редиске. Я там кровушки пролил, как ты это будешь объяснять, герой? — растолковал я.

— Точно! Давай, может, мне тоже руку порежем? — толстяк принялся оглядываться, ища, видимо, чем это можно сделать. — Естьпроволочка? Ее можно об асфальт заточить и…

— Не надо, — я покачал головой. — Тебе еще с Викой идти на свидание. Так что выдыхай. Только это, на встречу чистые вещи одень, усёк?

— Ага… — Сеня растерянно оглядел свой наряд — шорты были благополучно перепачканы в земле, а на майке имелся заметный развод от чего-то съестного. — Спасибо тебе, Мих, выручил.

— Спасибо в карман не положишь, — дежурно ответил я и, наконец, вышел из кустов, оставляя толстяка парить в романтических грезах.

Первая любовь — штука такая, пусть наслаждается пацан. Я двинулся к медчасти, по моим прикидкам, «жить» мне осталось недолго. Минут через пятнадцать «Везувий» в лице Тамары начнет извержение, и старшая пионервожатая поставит лагерь на уши, чтобы меня найти. Повезло еще, что родители успели уехать. А то было бы показательное выступление Томы в «штабе».

Дверь в медпункт была открыта, окна тоже были нараспашку. Жара сегодня стояла летняя, как и положено. Но, к моему удивлению, Аллы на месте не оказалось. Я заглянул внутрь, огляделся, зашел. Может, оно и к лучшему, что ее нет? Сам по-быстрому намажусь зеленкой, забинтуюсь — и делов. Вообще, конечно, странно, что Алла вот так оставила двери нараспашку. Понятно, что с закрытыми дверями тут самая настоящая баня получается, а все-таки чудно.

Я без колебаний прошел к столику с лекарствами, окинул столешницу взглядом. Нашел зеленку, бинт, вату и взял ножницы. Сел на табурет и приступил к несложным манипуляциям. Сначала как следует обработал рану перекисью, а потом взял пузырек с зеленкой. Пузырек был совсем новый, поэтому пришлось помучиться чтобы его открыть. Всегда ненавидел, как по-дурацки советская зеленка была запечатана. Вот ведь, не поддается! Ногти у меня были коротко стрижены, ими не подденешь, поэтому я не долго думая прикусил пробку передними зубами, потянул. Не идёт, не идёт, и…

Епрст!

Вот знал же!

Я потянул пробку чуть сильнее, и она выскочила, как из бутылки шампанского. Пробка-то осталась у меня в зубах, а вот пузырек в руке дернулся, и зеленка благополучно разлилась — на пол, на шорты и на руку. Я, естественно, тут же бросился ее оттирать. Только вот фигушки. Получилось только еще больше перепачкаться. Теперь я как зеленый человечек. Так просто зеленку не ототрешь, каждый знает.

Ладно, в конце концов, это не мне на свидание идти. Я махнул рукой, намазал рану и наложил поверх небольшую повязку. Критически осмотрел получившийся результат. Рука была почти полностью залита зеленкой. Вот есть Черная Рука, которой только Шмелей пугать, а теперь есть еще и Зелёная. Смотрелся я действительно колоритно. Последняя надежда была на спирт, которым можно было зеленку оттереть, но спирт оказался надежно спрятан. Я облазил всю медчасть, но так его и не нашел.

Зато нашел кое-что другое… на тумбочке Аллы лежал тетрадный лист, а на нем неровным почерком было выведено заглавие: «Аллочка». Соответственно, ниже текст письма, написанный как будто небрежно. Читать чужие письма — совсем нехорошо. Я и не собирался этого делать, но невольно, периферическими зрением зацепил пару строк. На листе были записаны стихи. Причем явно не собственного сочинения, а классика Есенина — «Вы помните, Вы все, конечно, помните». Понятно. Шуры-муры местечкового разлива. Любопытства ради я глянул одним глазком на подпись автора. Кто бы сомневался — труд наваял Роман.

Я улыбнулся одними кончиками губ, поймал себя на мысли, что хочу скомкать это письмо и выкинуть. Нет, ну кто ухаживает чужими стихами, да еще такими? Сдержался. Алла мне действительно нравилась, но, ввиду разницы в возрасте, каких-либо шансов у меня даже не проглядывалось. А принцип «да не доставайся ты никому, пока я подрасту» — откровенно так себе и эгоистичен. Поэтому, вздохнув, я положил послание на место.

Задерживаться не стоило. Аллочка могла в любой момент вернуться. Я прибрался, как мог, и собрался на выход. Но сначала решил немного схитрить. Взял пузырек, вернул на место пробку, но закрыл не до конца. Положил пузырек на пол, рядом разлитой зеленкой. Пусть Алла думает, что это пузырек такой, бракованный. Оттереть зеленку с линолеума при наличии спирта можно без особых проблем, главное чтобы не засохла.

Закончив, я вышел. Вовремя, доктор уже возвращалась в медчасть, мелькая прекрасными ножками с белыми тонкими ремешками сандалий. Меня она не заметила, я шустро спрятался за углом, чтобы не объясняться. Но вот подавить в себе любопытство не смог. Может, мне надоели детские ухаживания, и я решил поглядеть на взрослый романтик? Подошел к окну и решил поглазеть, как Алла отреагирует на послание. Скорее всего, стихами Есенина Рома решил оправдаться за случай на пляже.

Алла даже не заметила пролитую на пол зеленку, а сразу двинулась к тетрадному листку. Как будто знала, что он будет там, ну, или у женщин шестое чувство на такие дела особо развито. Как бы то ни было, она взяла листок, жадно пробежала глазами по строкам, а потом прижала письмо к груди.

— Конечно, я тебя прощаю, Ромочка — произнесла она в воздух.

Ну кто бы сомневался.

— А это… что? — взгляд Аллы упал на пролитую по линолеуму зеленку.

Она подняла пузырек, внимательно осмотрела, топорща пальчики, чтобы не вляпаться.

— Бракованная, что ли…

— Михаил!

Я шел к расписанию, глянуть, что там предстоит делать по распорядку, когда сзади послышался голос Томы. Вот умела она так прикрикнуть, что на верхних частотах уши закладывает. Я автоматически спрятал руку, измазанную зеленкой, за спину, а пальцем второй руки прочистил ушную раковину.

И, естественно, приготовился к тому, что старшая пионервожатая поднимет ор до самых гор. Меня поведут к директору, и, возможно, даже по новой вызовут родителей… А ведь только с тренером всё устаканил. Эх, ладно, первый раз, что ли?

Я медленно обернулся, готовясь увидеть Кракена, всплывшего из пучины океана, но Тома неожиданно встретила меня доброжелательной улыбкой.

— Ты чего тут без дела слоняешься?

— Расписание решил посмотреть.

Лицо ее мигом посерьезнело. Заметила, что я прячу руку, а на такие вещи у нее прямо нюх, как у гончей на зайца.

— Что с тобой, почему руку прячешь?

— Да… пустяки, — я с невозмутимым видом пожал плечами. — Ничего особенного.