© Грушевицкий В.И., перевод на русский язык, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

В тени бетонных и стеклянных зданий Гинзы, торгового района Токио, начиная с четырёх часов пополудни, уже встречаются мужчины и женщины в роскошных кимоно. Это театральная публика или люди, собравшиеся на приём. Они равнодушно проходят по маленьким торговым улочкам мимо магазинов, украшенных транспарантами. На некоторых дверях висят большие венки из цветов; на ленточках написано, что сотрудники такого-то кафе или такой-то парикмахерской празднуют день покровителя или отмечают очередной юбилей своего заведения.

Между аллеями и дорожками большого сада, среди альпийских горок и кустов, скрывается пагода с выгнутыми крышами и стенами, покрашенными в весёлые цвета. Вход в её сумрак, пронизанный золотистым сиянием от множества странных идолов, охраняет страшный деревянный великан. На морде у этого доброго духа зверская гримаса, которая вкупе с огромной саблей призвана устрашать демонов, злоумышляющих против прихожан и прочих посетителей.

В другой пагоде под нарисованным на потолке вестибюля драконом на полу очерчен круг, рядом табличка на двух языках предлагает хлопнуть в ладоши именно в этом месте, «чтобы услышать удивительный рёв священного дракона».

Какой уважающий себя японец забудет отломить кончик хвоста на статуэтке молодой кошки или рискнёт завести у себя в саду пруд со стоячей водой? И длинный хвост, и стоячая вода привлекают таящихся во мраке демонов, следовательно, необходимо лишить их привычных земных убежищ.

В стране, где костюмы и обычаи, искусство и традиции, декор и цветы на каждом шагу рождают торжество красок и волшебную атмосферу, фантастическое всегда живёт рядом, будучи свободным от угроз, приводящих в беспорядок разум западного человека. Оно не просто пронизывает жизнь японцев, а становится хотя и неожиданным порой, но природным явлением.

Фантастическое с точки зрения Запада не воспринимается таковым японцами, а потому не содержит зловещих таинственных ритуалов, пугающих человека, обладающего картезианским воображением. В Японии сама смерть сняла с себя пугающие одежды, в которых она является западному воображению, превратившись в добродушного привратника, охотно открывающего двери загробной жизни в обе стороны.

Нет страха и траурных красок, но это не значит, что японская фантастика довольствуется полутенями, лунным светом и позолоченным картоном при создании мифических существ. Просто драконов в ней поменьше, чем в греко-римском фольклоре.

Около пятидесяти рассказов, собранных Лафкадио Хирном (1850–1904), являются переложением устного фольклора или пересказом старых книг (например, «Собрание ста рассказчиков историй о сверхъестественном»); они отлично передают японский характер.

История человека-акулы, чьи слёзы превращаются в рубины, напоминает сказку «Ослиная шкура»; рассказы о людоедах – «Пожиратель трупов», «Безголовый призрак» – похожи на сказки о душах, заключённых в телах зверей и птиц или в заколдованных предметах. Легенды о вампирах, жаждущих отведать молодой крови, ведьмах, чьи злые чары переживают их смерть; мёртвой женщине с руками, продолжающими жить; странных королевствах; настоящем городе Кер-Исе, поглощённом то ли волнами и пространством, то ли тьмой и временем; истории, где смельчаки рискуют собой ради того, чтобы разорвать ткань времени, – всё это аллегории и мечты, свойственные японскому менталитету.

Во многих историях о привидениях фантастическое, сверхъестественное содержит элемент двусмысленности, помогающий адаптировать эти легенды для западного сознания. Добрые и любезные призраки – почти всегда женщины – приходят вечером или ночью, очаровывая таких же приятных молодых людей, которые разочаровываются, видя, как их посетительницы исчезают с рассветом, подобно истаявшему золотому сну, как в «Истории Ито Норисукэ», печальному, как в легенде о призраке из «Пионового фонаря», страшному, как в «Истории о зелёной иве».

Эти темы как раз вполне соотносятся с западным воображением, что и продемонстрировал Вашингтон Ирвинг, написав в 1824 году «Случай с немецким студентом», изданный в сборнике «Рассказы путешественника». Ему предшествовал труд Николя Ленгле дю Френуа, в 1774 году выпустившего «Историко-догматический трактат о явлениях». В нём рассказывается о дурной шутке, которую сыграл дьявол с неким молодым лордом. Дворянин дождливым вечером находит у своего порога молодую девушку, приводит её в дом, а утром просыпается рядом с отвратительным трупом… Демоны шалят как с добрыми христианами, так и с японцами.

Столетия спустя, пренебрегая законами времени, демоны проникли в работы доктора Зигмунда Фрейда. В «Фарфоровой лавке, переполненной ненавистью» призрак демонстрирует настоящую психоаналитическую проекцию, тонкую нематериальную фантазию, которая в иных случаях проявляется благодаря магическим свойствам ткани или бумаги.

В западном воображении метаморфозы происходят неожиданным, а иногда и пародийным образом, переходя из одной твёрдой формы в другую. Яркий классический пример – Золушка с тыквой и мышами, превращёнными в королевскую карету. В Японии трансформации носят более творческий характер: вместо того чтобы изменять формы, они их создают, материализуя чувство или эстетическую концепцию, когда животное, изображённое на рисунке, оживает. Зверь потакает инстинктам, иногда агрессивным и кровавым, прежде чем воссоединяется со своим статичным двухмерным изображением, как в «Мальчишке, рисовавшем кошек».

В отличие от чисто психического феномена, демонстрируемого в истории про фарфоровую лавку, здесь материализация имеет основой всего лишь рисунок. Основа слишком тонкая для пародийной трансформации, к которой стремится западная магия. Наоборот, воображаемое черпает силу воздействия из диспропорции между хрупким исходным материалом и конечным результатом. Изображение увядает, когда отделяется от своего исходного носителя (как в истории «Картина, имеющая душу»), нарисованная женщина обретает плоть («История о том, кто влюбился в портрет»), огонь сжигает ткань, а затем и весь город («Великий пожар от платья с длинными рукавами»).

Эта способность порождать чудеса, дарованная бумаге, холсту, шёлку, лишь отражает принципы цивилизации, где хрупкие вещи играют такую привилегированную роль, которую европейское искусство подчёркнуто отводит благородным материалам: камню или металлу. Точно так же рельеф страны и её сырьевые ресурсы объясняют обыденность, свойственную японским вампирам.

В стране, где дерево, картон и бумага составляют среду обитания чаще, чем камень, где ландшафт исключает горные хребты и ущелья с крутыми склонами, подражатели графа Дракулы физически не могут жить в причудливых замках, вросших в грозные скалы. Подобно вампиру из японской сказки, жившему на дне реки, им приходится довольствоваться убежищами, которые предоставляет природа. Благодаря простому и надёжному обиталищу вмешательство вампиров в дела людей кажется ещё удивительнее.

Заросшие цветами деревенские кладбища, простота культовых сооружений, утопающих в садах, вместо печальной и величественной торжественности, принятой на Западе; простая, без малейшего признака таинственности архитектура японских зданий, отсутствие драматизации смерти, лишённой мрачной легенды и авторитарной роли, что является обычным атрибутом в христианстве, – всё это обстоятельства, которые объясняют вторжение призраков в привычную нам вселенную и связь, которую они часто поддерживают с людьми. Когда живые осознают свою ошибку, они разочаровываются, иногда пугаются. Порой и мёртвые отказываются соотносить своё поведение со знакомым обликом, проявляя агрессию. Однако тот ужас, который они внушают, лишён парализующего эффекта, свойственного европейским призракам. В результате встреча со сверхъестественным часто становится для живых просто очередным испытанием, своего рода инициацией, и завершается победой человека над призраком благодаря отваге и прежде всего хитрости.

Но японское воображение не только распахивает двери смерти. Оно подводит основание под концепцию перевоплощения: люди, предназначенные друг другу, после смерти и нового рождения опять находят тех, кого знали в прошлой жизни, в другом месте и в другом времени.

Так рождается своеобразный религиозный колорит, характерный для японских авторов, а вовсе не для западных. Он придаёт специфическую окраску некоторым метаморфозам, которые заметны в «Истории Зелёной ивы», «Смерти дикой утки». Если бы эти чудесные превращения произошли по воле волшебной палочки феи или по прихоти западного чародея, истории всего лишь потревожили бы ум любопытного читателя, как ни странно, добившись успеха. В Японии же они обращаются прямо к сердцу, поскольку в их основе лежит непостижимый закон переселения душ.

Эти рассказы часто имеют трагический финал, описывают душераздирающие разлуки, зато благодаря метаморфозам оставляют героям надежду на то, что в бесконечности, где они теряются, возможно всё. Ничто не является окончательным, история может начаться снова, а время и жизни людей – лишь круг без начала и конца.

Трагедия, слитая с надеждой, – вот мораль, которую Лафкадио Хирн предлагает осознать читателю. Недаром он сам нашёл в Японии умиротворение, которое положило конец его мучениям.

Лафкадио Хирн – яркий пример человека, оторванного от корней. Лишённый семьи, он с шестнадцати лет оказался предоставлен сам себе и пережил много невзгод. В двадцать один год Хирн перебрался в США, начал подрабатывать в газетах, но в целом влачил довольно жалкое существование.

В поисках недостижимого идеала он всеми силами стремился укорениться в новой культуре, после семи лет жизни в Новом Орлеане попытавшись обосноваться на Мартинике. Командировка в Японию открыла перед ним неожиданную возможность отыскать в этой стране приют, которого ему не удалось найти на Западе. Хирн принял буддизм, женился на японке, дочери знатного самурая, родившей ему нескольких детей, и наконец отыскал, пусть и ненадолго, настоящую гармонию в жизни, чему во многом помогли истории, которые он собирал.

В своих книгах Хирн стремится передать поэзию этих историй и отправляет послание, полное надежды, западным читателям, не испытывая ни малейшей злобы к тем, кто так и не признал его своим.

Франсис Лакассен

Давным-давно в маленькой деревушке жили замечательные люди – бедный фермер со своей женой. Все их силы уходили на то, чтобы прокормить детей. Когда старшему сыну исполнилось четырнадцать, он уже мог работать вместе с отцом, а маленькие дочери стали помогать по хозяйству матери, как только научились ходить.

А вот самый младший ребёнок в семье совсем не годился для тяжёлой работы. Это был на редкость сообразительный мальчик, намного умнее своих братьев и сестёр, но физически он оказался настолько немощен, что окружающие сомневались, удастся ли ему вырасти. Родители понимали, что фермера из него не получится, и лучше мальчику стать священником. Однажды они отвели младшего сына в деревенский храм и спросили старого доброго монаха, не хочет ли он взять их мальчика в помощники и научить его всему, что тот должен знать.

Старик ласково поговорил с мальчиком, задавая при этом очень непростые вопросы, но парнишка отвечал так разумно, что священник согласился принять его послушником и обучить всем премудростям храмовой жизни. А там, глядишь, он и священником станет.

Мальчик на лету схватывал все, чему его учили, и был очень послушным. Но оказался у него один недостаток. Он любил рисовать кошек, изображая их именно там и тогда, где вовсе не следовало, в том числе во время учёбы.

Стоило мальчику остаться одному, как он тут же начинал рисовать – на полях священных книг, на всех свободных местах в храме, на стенах и балках. Священник пытался отучить его от этого пристрастия, но не преуспел.

Мальчик рисовал кошек, потому что иначе не мог. У него был явный талант, так что вряд ли в будущем у него бы получилось стать алтарником, ведь хороший послушник должен всё свободное время уделять изучению книг.

Однажды, когда он только что набросал несколько весёлых рисунков кошек на бумажной ширме, старый священник строго сказал ему:

– Мой мальчик, тебе придётся сейчас же покинуть храм. Ты никогда не станешь хорошим священником, но, возможно, окажешься великим художником. На прощание я дам тебе один очень важный совет, постарайся никогда не пренебрегать им. Избегай по ночам больших пространств; ищи какое-нибудь маленькое убежище.

Мальчик не понял, о чём говорит священник. Что значит «избегать по ночам больших пространств»? Он думал над этими словами, собирая свои нехитрые пожитки, и всё равно не понимал, а переспросить не решился и просто попрощался со стариком.

Ему не хотелось покидать храм. Мальчик вышел за ворота и стал думать, что теперь делать. Домой идти нельзя: отец рассердится и накажет его за непослушание. Тут он вспомнил, что в соседней деревне есть очень большой храм. Говорили, что там служат несколько священников. Мальчик решил пойти туда и напроситься к одному из них в помощники.

А вот чего он не знал, так это того, что большой храм закрылся, а священники разбежались, напуганные демоном, поселившимся там. Нашлись храбрецы, отправившиеся в храм ночью, надеясь убить демона, но больше живыми их не видели. Однако мальчику никто об этом не сказал, так что он направился в соседнюю деревню, рассчитывая на более или менее благожелательное отношение.

До деревни мальчик добрался уже в темноте; люди спали. Но храм на холме в конце главной улицы был хорошо виден, и там горел свет. Те, кто рассказывали мне эту историю, уверяли, что демон нарочно заманивал путников. Мальчик пошёл прямо к храму и постучал в дверь. Изнутри не доносилось ни звука. Он постучал ещё несколько раз, но и тогда никто не открыл. Тогда мальчик легонько толкнул дверь и обрадовался, обнаружив её незапертой. Он вошёл в храм: там горела единственная зажжённая лампа, но никого не было видно.

Мальчик решил, что кто-нибудь из священников вернётся, и присел на лавку подождать. Тут он приметил, что всё в храме посерело от пыли и покрылось толстым слоем паутины. Мальчик подумал, что священникам точно не помешает помощник, который бы мог прибрать тут. А ещё его порадовали большие белые ширмы, на которых можно было нарисовать множество кошек. Он долго шёл, устал и всё-таки принялся искать банку с краской. Нашёл одну, развёл чернила и сразу же принялся рисовать.

Мальчик рисовал и рисовал, пока усталость окончательно не сморила его. Он собрался лечь прямо на землю возле ширмы и тут вспомнил напутственные слова священника: «Избегай по ночам больших пространств; ищи какое-нибудь маленькое убежище».

Храм и в самом деле был очень большой, и мальчик был в нём совсем один. Тут он, вспомнив слова священника, почувствовал безотчётный страх. Побродив по храму, он нашёл небольшой чуланчик, заперся там и вскоре заснул.

Среди ночи его разбудил страшный грохот, который сопровождался звуками борьбы и пронзительными воплями. Мальчик испугался и побоялся даже нос высунуть из своего закутка, чтобы посмотреть, кто там дерётся. Так он и лежал, затаив дыхание от страха.

Свет погас, но ужасные звуки продолжались, более того, нарастали, и весь храм начал трястись. Наконец всё стихло, но мальчик по-прежнему боялся пошевелиться. Так и лежал в оцепенении, пока утреннее солнце не пробилось сквозь щели в маленькой двери.

Тогда он осторожно вышел из своего укрытия и огляделся. Пол в храме заливала кровь, а посреди самой большой лужи лежала огромная крыса чудовищных размеров, больше коровы. Настоящий демон! Но кто же мог убить такого монстра? Мальчик не видел ни человека, ни животных. И тут он заметил, что морды у всех кошек, нарисованных им накануне вечером, измазаны кровью. Мальчик понял, что именно они убили демона. И одновременно ему открылся смысл слов старого священника: «Избегай по ночам больших пространств; ищи маленькое убежище».

Прошли годы. Мальчик стал известным художником, и некоторых нарисованных им кошек до сих пор можно увидеть в Японии.

Е го зовут ба´ку, или сирокинакацуками, и его основное занятие – пожирать сны. Каких только описаний он не удостоился! В одной моей старой книге говорится, что у самцов баку тело лошади, морда льва, хобот и бивни слона, лоб носорога, хвост коровы, а лапы тигра. Самки выглядят совсем иначе, но в чём именно состоит различие, манускрипты умалчивают.

Во времена древнекитайской культуры изображения баку висели во многих японских домах. Предполагалось, что они наделены той же благотворной силой, что и оригинал. О таком влиянии изображений баку в одной моей старой книге приводится следующая легенда:

В «Сёсэй-Року» рассказывается, что Котэй, охотясь на восточном побережье, однажды встретил баку, у которого было тело животного, но говорил он по-человечьи. Котэй сказал:

– Мир в наши дни тихий и спокойный – зачем нам всякие невероятные твари? Если баку всё-таки нужен для уничтожения злых духов, то пусть лучше висит в домах на картинках. Если и появится какое-то злое предзнаменование, оно уже не сможет причинить никакого вреда.

Затем следовал длинный список злых предзнаменований и признаков их обнаружения:

«Если курица снесла мягкое яйцо, имя демона – Тайфу.

Если найдёшь переплетённых змей, имя демона – Джинзу.

Если собака бежит с вывернутыми ушами, имя демона – Тайё.

Если лиса говорит человеческим голосом, имя демона – Гвайшу.

Если на мужской одежде заметна кровь, имя демона – Юки.

Если горшок с рисом заговорил человеческим голосом, имя демона – Кандзё.

Если ночью приснился кошмар, имя демона – Рингецу».

А в другой книге было указано следующее:

«Всякий раз, когда происходит одно из этих ужасных чудес, надлежит призывать баку, и злой дух тут же уйдёт на три фута под землю».

Но я не могу рассказывать вам о злых предзнаменованиях: они относятся к страшной и малоизвестной сфере китайской демонологии и, по правде говоря, имеют мало общего с японским баку.

Японский баку наиболее известен как пожиратель снов. Примечательно то, что поклонение ему обычно выражалось в написании золотыми линиями китайского иероглифа, соответствующего его имени, которое обычно писали на лакированных деревянных подушках высокопоставленных сановников и принцев. Этого было достаточно, чтобы защитить спящего от дурных снов. До наших дней дошло совсем мало таких подушек; да и сами изображения баку (или хакутаку, как его иногда называют) нынче стали редки. Но среди простого народа сохранилось старинное заклинание: «Баку кураэ! Баку кураэ!» – «О баку, сожри мой дурной сон!» Чтобы избавиться от кошмара или другого неприятного видения, надо трижды быстро повторить это заклинание. Баку поглотит дурной сон и превратит несчастье и ужас, которые он сулит, в радость и удачу.

* * *

В последний раз я видел баку одной особенно жаркой ночью.

Я проснулся в час быка, испытывая отчаянье. Баку вошёл в окно и спросил меня:

– У тебя есть что-нибудь поесть для меня?

Я с благодарностью воскликнул:

– Конечно! Послушай, добрый баку, я расскажу тебе свой сон!

Я стоял в большой комнате с белыми стенами. Горели лампы, но на голом полу я не видел своей тени. Зато на железной койке лежало моё бездыханное тело. Как наступила моя смерть и когда? Я не помнил. Возле кровати сидели шесть или семь незнакомых женщин в чёрной одежде. Не знаю, были они молодыми или старыми. Почему-то я решил, что они должны охранять меня. Они сидели молча и не двигались: не было слышно ни звука, но я знал, что уже поздно.

А ещё я чувствовал тяжесть; что-то подавляло мою волю, какая-то безликая сила, которая постоянно нарастала. Женщины, охраняющие меня, начали украдкой посматривать друг на друга, и я понял, что они напуганы. Одна из них молча встала и вышла из комнаты. За ней последовала другая, а потом ещё одна. В конце концов вышли все. Двигались они легко, как бесплотные тени, и я в конце концов остался наедине со своим собственным телом.

Лампы горели ярко, но ощущение ужаса в комнате становилось всё нестерпимее, и я понял это почти сразу после побега женщин. Мне казалось, что у меня ещё есть время, поэтому я медлил, думая, что не будет никакой опасности, если мне придётся остаться ещё ненадолго. Причина задержки крылась в моём чрезмерном любопытстве: мне хотелось повнимательнее рассмотреть свой труп, увидеть его поближе… Я подошёл, стал смотреть на него и удивился, когда мне показалось, что он стал неестественно длинным, а затем у него задрожало веко… впрочем, наверное, причиной тому был мерцающий свет лампы.

Я наклонился, внимательно и очень осторожно рассматривая тело, опасаясь, как бы не открылись глаза.

«Это я, – подумал я, склоняясь над койкой. Но – как странно! – тело как будто стало ещё длиннее. – Нет, наверное, это всё же не я… Но тогда кто же?»

Страх, который невозможно было описать словами, сковал меня по рукам и ногам, и я боялся, что глаза вот-вот распахнутся.

И так и произошло! Какой ужас! А тут ещё тело заревело и бросилось ко мне, его челюсти клацнули и вцепились в меня, вцепившись, оно потянуло меня на себя. О, что это было за безумие! Глаза существа, его стоны, прикосновения… Моё сердце не выдерживало, ужас объял меня целиком. Сам не знаю, каким чудом мне удалось нащупать топор. Я бил это кричащее создание, рубил его, раскалывал на части, пока оно не рухнуло к моим ногам бесформенной, отвратительной, дымящейся кучей. Какой ужасной смертью я погиб!

– Баку кураэ! Баку кураэ! Баку кураэ! Сожри, о-баку, поглоти этот страшный сон!

– Нет, – ответил баку. – Я не ем счастливых снов, а этот приносит счастье и снится тем, кого ждёт большая удача… Топор Доброго Закона уничтожает чудовище, которым являешься ты сам. Лучше этого сна и быть не может! Друг мой, я верю в учение Будды!

И баку вылетел в окно. Я проследил за ним взглядом и увидел, как он уносится над залитыми лунным светом крышами, перепрыгивая с фронтона на фронтон странными безмолвными прыжками, словно большая кошка…

Когда-то в Эдо, в районе Рэйгандзима, стояла большая лавка богатого торговца фарфором по имени Кихэй. У Кихэя много лет служил приказчик по имени Рокубэй. Под его руководством дела шли замечательно; в конечном итоге торговые интересы Кихэя стали простираться так далеко, что Рокубэю понадобилась помощь в делах. Он испросил и получил разрешение нанять способного помощника и пристроил на эту должность одного из своих племянников, молодого человека двадцати двух лет, изучавшего ремесло в Осаке.

Он оказался отличным работником, иногда даже превосходившим в делах дядю, несмотря на весь опыт Рокубэя. Торговый дом процветал, Кихэй был в восторге.

Однако примерно через семь месяцев после вступления в должность здоровье молодого человека серьёзно ухудшилось, и он оказался на грани смерти. Призвали лучших врачей Эдо, однако никто из них не знал природу его недуга. А раз непонятно было, чем юноша заболел, то и лекарств не назначали, но высказывали мнение, что подобную болезнь могло вызвать только скрытое горе.

Рокубэй предположил, что племянника гнетёт любовная тоска, поэтому он сказал ему:

– Ты ещё очень молод. Я думаю, у тебя появилась какая-то тайная привязанность, которая приносит тебе несчастье и может разрушить здоровье. Доверься мне. Твои родители далеко; я здесь вместо них и, если тебя терзает какое-то беспокойство или душевная боль, готов сделать то же, что и твой отец. Если тебе нужны деньги – не стыдись, скажи мне, даже если речь идёт о приличной сумме. Я помогу, а если не хватит, уверен, Кихэй с радостью сделает всё возможное, чтобы ты был здоров и счастлив.

Это доброжелательное предложение, казалось, смутило молодого человека. Некоторое время он молчал, но наконец заговорил:

– Я навсегда сохраню в сердце твоё щедрое предложение. Моя болезнь не из тех, с которой могут справиться врачи, и деньги тут ничем не помогут. Дело в том, что здесь я подвержен такой напасти, что мне жить не хочется. Днём и ночью, в лавке и в моей комнате, в одиночестве или на людях меня преследует и мучает призрак женщины. Стоит мне закрыть глаза, как он хватает меня за горло и душит. Как же давно я не вкушал сладостного ночного отдыха. Я не могу спать!..

– Почему же ты раньше молчал? – спросил Рокубэй.

– А что бы мне дал разговор с тобой? Этот призрак – не дух умершего. Его питает ненависть живого человека, и притом того, кого ты хорошо знаешь.

– Кто же это? – спросил удивлённый Рокубэй[7].

– Хозяйка этого дома, – смущённо пробормотал молодой человек, – жена господина Кихэя… Это она хочет моей смерти.

Рокубэя новость ошеломила. Он не сомневался в том, что племянник сказал ему правду, только не мог понять причину такой ненависти. Икирё может вызвать либо несчастная любовь, либо яростная неприязнь, и тогда он может появляться без ведома хозяина. Несчастная любовь здесь вряд ли подходит: жене господина Кихэя всё-таки далеко за пятьдесят. С другой стороны, что ещё мог сделать молодой работник, чтобы вызвать ненависть, способную породить икирё? Вёл он себя примерно, вежливостью обладал отменной, с обязанностями справлялся прекрасно. Загадка. И она весьма беспокоила Рокубэя. После долгих размышлений он всё же решил посоветоваться со своим господином и умолял его помочь разобраться в этом деле.

Кихэй тоже пришёл в замешательство, однако за сорок лет, что он знал Рокубэя, у него не было ни малейшей причины сомневаться в словах приказчика. Поэтому Кихэй позвал жену и тщательно расспросил её, по ходу дела поведав то, о чём рассказал больной молодой человек. Жена побледнела и заплакала, но после некоторых колебаний откровенно ответила:

– Думаю, то, что рассказал твой новый сотрудник об икирё, правда, однако я старалась ни словом, ни взглядом никогда не выдать своё отношение к нему, которого не могла изменить. Ты знаешь, что этот человек весьма ловок в делах, у него получается всё задуманное. С некоторых пор он приобрёл у нас в доме немалое влияние; рабочие и подмастерья смотрят ему в рот. А наш единственный сын, которому надлежит унаследовать наше состояние, сущий простак, им легко управлять. Я давно думаю о том, что этот ловкий молодой помощник при желании легко может обмануть нашего ребёнка и лишить его всего имущества. Подумай сам, ему не составит труда развалить наше дело, облапошить сына и пустить его по миру, сделав всё это без малейшего риска для себя. Поэтому я боюсь и ненавижу твоего сотрудника. Случалось, я желала ему смерти; даже подумывала, не убить ли его… Понимаю, что такая ненависть предосудительна, но ничего не могу с собой поделать. Целыми днями я желаю ему зла, поэтому не сомневаюсь в достоверности того, что он поведал Рокубэю.

– Что за чушь лезет тебе в голову! – воскликнул Кихэй. – До сих пор этот молодой человек не сделал ничего такого, что могло бы бросить на него тень, а вот ты причинила ему жестокие страдания. – Хозяин задумался. – А что если я отправлю его вместе с дядей в другой город, чтобы открыть там ещё один наш магазин? Может, это позволит тебе отнестись к нему более снисходительно?

– Если я не буду видеть его и слышать его голос, – ответила женщина, – и он покинет наш дом, думаю, я смогу контролировать свою ненависть.

– Что ж, надо попробовать, – продолжил Кихэй. – Потому что если ты не уймёшься, то прикончишь его своей ненавистью и будешь виновна в смерти человека, от которого мы видели только хорошее. Он поистине образец слуги.

Кихэй спешно озаботился открытием новой фарфоровой лавки в другом городе и назначил Рокубэя возглавить его вместе со своим племянником. И действительно, после этого ирикё перестал мучить юношу, и вскоре молодой человек пошёл на поправку.

В закатный час они вступили на склон горы. Ни единого признака жизни не было вокруг – ни капли воды, ни травинки, ни тени пролетающей птицы. Царило запустение, лишь увеличиваясь по мере подъёма. Вершина горы терялась в заоблачной выси. Тогда бодхисаттва[9] сказал своему юному спутнику:

– Ты увидишь то, что хотел. Но место, где ты сможешь прозреть, далеко, а дорога трудна. Следуй за мной и ничего не бойся. Сила пребудет с тобой.

Чем выше они поднимались, тем глубже становился сумрак вокруг. Не было никакой торной тропы, ни малейшего следа человека; путники пробирались через бесконечное нагромождение глыб, оторвавшихся некогда от горы. Каждый шаг мог оказаться последним, ибо камни шатались и поворачивались под ногами. Временами целые пласты с грохотом обрушивались вниз, а скала под ногами вдруг отзывалась гулкой пустотой. В вышине мерцали звёзды, но темнота вокруг казалась ещё гуще.

– Не бойся, сын мой! – призвал бодхисаттва, уверенно шагавший впереди. – Как бы ни была мрачна дорога, тебе ничто не угрожает.

Так они поднимались под звёздами всё быстрее и быстрее, ибо сила, неведомая прочим людям, наполняла их и помогала идти. Они миновали места, окутанные туманом, и теперь у их ног расстилался безбрежный и беззвучный молочный облачный океан.

Час за часом длился подъём. Незримые толщи расступались по сторонам, с глухим треском возникали трещины, и при каждом разломе вспыхивала и гасла череда бледных холодных огней. Однажды под руку ученику попалось что-то гладкое, по ощущениям совсем не похожее на камень. Он поднял странный предмет и успел заметить, как перед ним мелькнула гримаса смерти.

– Не задерживайся, сынок, – поторопил его учитель. – До вершины ещё очень далеко.

Они шли дальше сквозь мрак. Под ногами то и дело раздавался слабый и едва заметный треск, холодные огни вспыхивали и гасли. Наконец на краю ночи появилась серая полоса, звёзды в небе стали бледнеть, а на востоке чуть забрезжила новая заря.

И всё же они продолжали свой быстрый подъём. Нечеловеческая сила наполняла их тела, а вокруг расстилались только стылые пространства, заполненные мертвенным холодом, и безмерная тишина. Но золотой пожар зари на востоке разгорался всё ярче.

И вот тут немыслимая гора впервые явила молодому паломнику крутизну нагого склона. Вид его внушал трепет и зловещий ужас, ибо ни одного ровного клочка земли глаз уже не встречал. Вокруг громоздились чудовищные груды черепов, обломков и костяной пыли. Отовсюду скалились беззубые челюсти, а разбитые скелеты вызывали в памяти морской берег, усеянный обломками раковин.

– Не бойся, сын мой! – снова прозвучал голос бодхисаттвы. – Только сильный духом достигнет вершины, где можно узреть истину!

* * *

Мир позади растворился; не осталось ничего, кроме облаков внизу, неба вверху и груды черепов, исчезнувшей из виду. Затем вместе с паломниками, поднявшимися на вершину, взошло солнце, но его лучи вместо тепла принесли острый, как клинок, холод. Огромная высота, бездна и тишина пугали, сковывая движения молодого путника. Ноги уже не слушались, и силы внезапно отхлынули от него. Молодой человек застонал, как спящий, которому привиделся дурной сон.

– Поспеши, сын мой! – воскликнул бодхисаттва. – День короток, а до вершины ещё далеко!

– Не могу! – возопил молодой паломник. – Я очень боюсь! Силы покинули меня!

– Они вернутся, сын мой, – ответил бодхисаттва. – Оглядись вокруг. Скажи, что ты видишь.

– Не могу! – Ученик, задрожав, бросился к наставнику и прильнул к нему. – Я не могу смотреть вниз, ведь вокруг сплошные черепа!

– Верно, сын мой, – с улыбкой сказал бодхисаттва. – Ты ещё не понял, из чего сложена эта гора?

– Страх отнимает у меня разум! – выкрикнул ученик. – Это же черепа людей!

– Верно, – кивнул бодхисаттва. – Это Гора черепов. Знай, сын мой, все они принадлежат тебе. Каждый из них в своё время был прибежищем твоих мечтаний, заблуждений, снов и желаний. Здесь нет ни одного чужого черепа. Все они твои, скопившиеся в течение бессчётных прошлых жизней.

Когда-то в провинции Мусаси жили два лесоруба: Мосаку и Минокити. Мосаку уже был стариком, а его напарнику Минокити исполнилось восемнадцать лет. Каждый день они вместе отправлялись в лес, подальше от своей деревни. На пути им предстояло пересечь широкую реку с переправой. Там не раз пытались построить мост, однако его неизменно сносило паводком.

Как-то раз, когда они возвращались домой морозным вечером, началась буря. Возле переправы выяснилось, что лодочник уже перебрался на другой берег. Мороз крепчал, ветер хлестал всё яростнее, так что у них и мысли не возникало переправляться вплавь. Пришлось воспользоваться хижиной лодочника, лесорубы порадовались, что нашлось хоть какое укрытие. В хижине не оказалось ни жаровни, ни очага, чтобы развести огонь, – было лишь две циновки. Мосаку и Минокити поплотнее закрыли дверь и улеглись спать, накрывшись соломенными плащами. Поначалу они не особенно мёрзли и надеялись, что буран скоро утихнет.

Старик почти сразу заснул, а Минокити долго не спал, прислушиваясь к завыванию ветра и снегу, бившему в деревянную дверь. Какой ужасный буран… Становилось холоднее, и Минокити дрожал, лёжа под соломенным плащом. И всё-таки сон сморил молодого парня.

Неизвестно, сколько прошло времени, но Минокити разбудил снег, падающий на лицо. Дверь хижины оказалась распахнутой настежь, а в их маленькой комнатке, освещённой снегом, маячила фигура женщины в белом.

Миг – и она оказалась посреди хижины. Склонившись над Мосаку, незнакомка дохнула ему в лицо, и дыхание её было подобно маленькому снежному смерчу. Вдруг она повернулась к Минокити и склонилась к его изголовью. Он пытался вскрикнуть, но тело ему не повиновалось, и крик застрял в горле. А незнакомка наклонялась всё ниже… вот её лицо почти коснулось щеки Минокити, и он увидел, что она была очень красива, но выражение её лица пугало. Женщина долго рассматривала его, а потом улыбнулась и сказала:

– Я собиралась обойтись с тобой, как со всеми остальными, но что-то мне тебя жалко стало. Ты молод и красив, Минокити. Пожалуй, я не стану губить тебя. Но смотри, если расскажешь кому-нибудь, даже матери своей, о том, что видел этой ночью, тебе не жить! Помни, что я сказала!

Отвернувшись от него, женщина вышла из хижины. Минокити понял, что подвижность вернулась к нему, вскочил и выглянул за дверь. Да только ничего не увидел, кроме летящего в лицо снега. Он закрыл дверь и положил у порога несколько поленьев. Минокити старался уверить себя в том, что дверь распахнул ветер, а женщина, которая ему привиделась, была лишь снежным отражением, но успокоиться никак не мог. Он позвал Мосаку, но старик молчал, и это испугало Минокити. Он протянул в темноту руку, коснулся лица старого дровосека и почувствовал, как его ожгло холодом. Старик умер.

К рассвету непогода улеглась. Утром пришёл лодочник и нашёл в своей хижине бесчувственное тело Минокити рядом с насмерть замёрзшим Мосаку. О юноше позаботились, отогрели, и вскоре Минокити пришёл в себя, но промёрз он изрядно и потом долго болел. Да и смерть старика очень его расстроила, хотя о том, что привиделось ему в хижине во время бури, Минокити никому не рассказывал. Поправившись, он вернулся к своему занятию: каждое утро отправлялся в лес, а возвращался уже в сумерках с вязанками дров, которые его матушка потом продавала в городе.

Прошёл год. Однажды вечером Минокити возвращался, как обычно, домой и по дороге нагнал девушку, шедшую в ту же сторону. Она была высокая, изящная и очень красивая. Когда Минокити вежливо поприветствовал её, девушка ответила таким приятным голосом, будто рядом певчая птица пропела. Раз уж им оказалось по дороге, вскоре они разговорились. Девушка поведала молодому дровосеку, что зовут её О-Юки[11], она с недавних пор сирота и теперь идёт в Эдо, где у неё оставались друзья, которые обещали подыскать для неё место служанки. Минокити уже через пять минут разговора был очарован привлекательной спутницей, а чем больше он смотрел на неё, тем более красивой она ему казалась. Он поинтересовался, не обручена ли она. В ответ девушка рассмеялась, сказала, что не связана никакими обязательствами, и в свою очередь поинтересовалась, женат ли Минокити. Он отвечал, что из родных у него осталась только мать, но и она пока не заводила разговор о достойной невестке. После этих взаимных признаний молодые люди некоторое время шагали молча, но, как говорит пословица, «при желании глаза говорят не хуже губ». На подходах к деревне Минокити и О-Юки настолько освоились друг с другом, что лесоруб предложил девушке переночевать у них в доме. О-Юки засмущалась немножко, но потом согласилась и отправилась вслед за ним. Мать Минокити встретила незнакомку приветливо и, не в силах устоять перед невероятным обаянием О-Юки, очень быстро привязалась к ней. Она принялась уговаривать девушку погостить у них ещё и отложить отъезд в Эдо. Так и получилось, что О-Юки осталась в доме Минокити, поскольку его мать нашла-таки себе достойную невестку.

Она и правда оказалась хорошей невесткой. Когда мать Минокити умирала, перед смертью она благодарила жену сына. О-Юки родила мужу десятерых детей, все оказались красивыми и отличались удивительно белой кожей.

Соседи не могли надивиться на О-Юки. В то время как другие женщины в деревне старели рано, она, даже став матерью десятерых детей, выглядела такой же молодой и красивой, как и в тот день, когда впервые пришла в деревню.

Как-то раз, когда дети уже спали, О-Юки шила при свете лампы, и её лицо заливал белый свет. Минокити долго разглядывал её, а потом сказал:

– Знаешь, смотрю я на тебя, освещённую этим нежным светом, и вспоминаю один случай. Мне тогда было лет восемнадцать. Я встретил женщину, которая была очень похожа на тебя и оказалась такой же красивой.

– И где же ты её встретил? – спросила О-Юки, не поднимая глаз от работы. – Расскажи.

И Минокити поделился с женой историей о той ужасной ночи в хижине лодочника, описав женщину в белом, которая с улыбкой наклонилась над ним. Не забыл он и о старом Мосаку, который тихо умер в ту ночь.

– Не знаю, было это во сне или наяву, но только раз я видел существо столь же прекрасное, как ты. Я очень испугался тогда и понял, что эта женщина не была человеком. Её кожа сверкала ослепительной белизной! До сих пор не знаю, что случилось: то ли это был сон, то ли я по-настоящему видел снежную женщину!

О-Юки бросила шитьё, грозно встала и, наклонившись над мужем, закричала ему в лицо:

– Это была я! Ты видел меня, О-Юки! И я предупреждала, что тебе не жить, если ты скажешь кому-нибудь хоть слово о той ночи! Только ради детей, которые спят сейчас в соседней комнате, я оставлю тебе жизнь! Но берегись! Хорошо заботься о них, и, если они хоть раз пожалуются на тебя, я разделаюсь с тобой так, как ты заслужил!

Она всё кричала, и голос её слабел, становясь едва слышным, как свист ветра. О-Юки растворялась в белом тумане, прекрасном и сверкающем, который закрутился смерчем, взвился к потолочной балке и втянулся в дымовое отверстие. И О-Юки больше никто и никогда не видел.

На дороге Акасака, ведущей в Токио, есть откос с названием Кии но кунидзака, что означает «Склон провинции Кии». По одну сторону от дороги можно увидеть глубокий старинный ров с высокими, поросшими травой берегами, которые поднимаются к богатому саду. По другую сторону тянутся высокие стены императорского дворца. В то время, о котором идёт речь, уличных фонарей и повозок здесь не было, и окрестности сразу после наступления темноты словно вымирали. Припозднившиеся пешеходы обходили это место десятой дорогой, лишь бы не подниматься по склону в одиночестве после захода солнца. А причиной тому был барсук-оборотень, которого называли мудзиной. Он частенько появлялся здесь.

Последним видел его старый лавочник из квартала Кёбаси, который умер лет тридцать назад. Он рассказывал, как однажды ночью спешил, поднимаясь по склону Кии, и вдруг на краю рва увидел молодую женщину. Она была совсем одна и, казалось, горько плакала. Лавочник испугался, что женщина хочет утопиться, и остановился, желая помочь. Она оказалась миниатюрной и изящной, очень хорошо одетой, а волосы были уложены в такую причёску, какую носят девушки из хороших семей.

– О-дзётю, многоуважаемая![12] – воскликнул он, подходя ближе. – Не сокрушайся так! Скажи, что стряслось? Может, я сумею помочь тебе?

Он был добрым человеком и действительно хотел её выручить, но девушка продолжала рыдать, заслоняя лицо широким рукавом.

– Достопочтенная госпожа, – ласково сказал он ей, – пожалуйста, ну послушай меня. Знаешь, молодым девушкам не стоит сидеть здесь в такой час в одиночку. Не плачь! Ты только скажи, чем тебе помочь, и я постараюсь справиться с твоей бедой.

Продолжая всхлипывать и стонать, девушка медленно встала, по-прежнему не поворачиваясь к торговцу лицом. Тогда он тронул её за плечо и снова обратился к ней.

– О-дзётю! Послушай меня, пожалуйста, хоть немного…

Девица наконец повернулась к нему и плавным жестом опустила руку с широким рукавом, словно стирая слёзы с лица. Да только никакого лица там не оказалось и в помине. Был просто гладкий овал. Ни глаз, ни рта, ни носа…

Лавочник завопил и в ужасе помчался вверх по склону. Он нёсся по пустынному и тёмному берегу, не останавливаясь и не смея оглянуться, пока прямо перед ним не затеплился огонёк, столь маленький и слабый, что его можно было принять за муху, светящуюся во тьме. Но это оказался всего лишь фонарик странствующего продавца собы[13]. Его тележка стояла на обочине. Для несчастного лавочника, пережившего такое потрясение, сейчас годилось любое общество, и он бросился к продавцу, издавая одни лишь панические вопли: «А-а-а! А-а! О-о!»

– Корэ-карэ! Что с тобой? – грубо прикрикнул на него продавец собы. – Что ты орёшь? Тебя ранили?

– Нет, – едва смог выговорить, задыхаясь, лавочник. – Я не ранен, но… А-а! А-а-а!

– Кто ж тебя так напугал? – усмехнулся продавец собы. – Что, грабители на дороге?

– Нет! Я видел… там, у рва… женщину… и она… она… я даже сказать тебе не могу, что она мне показала…

– Что она такое могла тебе показать? – ухмыльнулся продавец собы, знакомым жестом проводя по лицу.

Из-под руки явился совершенно гладкий, лишённый всяких черт овал, больше всего похожий на яйцо. И в этот миг стало совсем темно.

Почти пять столетий назад жил на свете самурай по имени Исогай Хэйдадзаэмон Такэцура. Его господином был Кикудзи из Кюсю. От многих предков, которые также были воинами, Исогай унаследовал недюжинную силу и способности к боевым искусствам. Уже в юном возрасте он мастерски владел мечом и прекрасно стрелял из лука, не хуже своих наставников. У него были все достоинства для того, чтобы стать отважным и умелым воином. Неудивительно, что во время войны Эйкё[14] Исогай удостоился многочисленных высоких почестей. Однако позже на дом Кикудзи обрушились всяческие беды, и в конце концов Исогай оказался без хозяина. Он мог бы легко поступить на службу к другому даймё, однако благородный воин никогда не искал выгоды для себя и предпочёл сохранить верность господину, оставив мирские заботы. Исогай обрил голову и стал странствующим монахом. Теперь у него было новое имя – Кувайрё. Да только под коромо[15] монаха продолжало биться отважное сердце воина. Как и прежде, он презирал опасности и путешествовал в любое время года по самым неблагополучным землям, проповедуя буддизм. А время-то было лихое. Много бесчинств творилось на дорогах. Для одинокого путника они представляли двойную опасность, будь он хоть трижды монахом.

Вот как-то раз случилось Кувайрё бродить на землях провинции Кай. Однажды темнота застала его в горах вдали от всякого жилья. Пришлось ему заночевать под звёздами, и монах приготовился отойти ко сну. Дорожные неудобства никогда не тяготили Кувайрё: он и голый камень считал подходящей постелью, если ничего лучшего не попадалось, а корень дерева легко заменял ему подушку. Тренированное тело бывшего воина казалось выкованным из железа. На погоду – росу, дождь или ветер – он просто не обращал внимания.

Едва Кувайрё устроился, как на дорогу вышел человек с топором и большой вязанкой дров за плечами. Он увидел монаха и замер от удивления. Некоторое время они разглядывали друг друга, а потом дровосек сказал:

– Господин, должно быть, вы человек не робкого десятка, коли устроились спать в таком безлюдном месте. Здесь вокруг полно призраков. Вы что же, совсем не боитесь никакой нечисти?

– Друг мой, – рассмеявшись, ответил Кувайрё, – я всего лишь странствующий монах, плыву по течению, ветер меня подгоняет[16]. А нечисти я не боюсь, если ты имеешь в виду всяких лис-оборотней и призраков. Зато люблю тихие безлюдные места, подходящие для медитации. Я привык спать под открытым небом и не научился ещё бояться за свою жизнь.

– Да уж, – уважительно протянул дровосек, – воистину надо быть смелым человеком, чтобы выбрать такое место для ночлега. Знаете, господин монах, у здешнего перевала очень дурная слава. Слышали, наверное, как говорят: «Благородный муж от опасности держится подальше». Вот я и хочу вас предупредить, что спать здесь не следует. Дом у меня бедный, но всё-таки я осмелюсь предложить вам ночлег под крышей. Угостить мне вас, правда, нечем, но хоть переночуете по-людски.

Кажется, дровосек предлагал ночлег от чистого сердца. Кувайрё понравился уважительный тон бедняка, и он решил принять его предложение. Новый знакомец повёл монаха по узкой тропе, которая вилась между деревьями среди огромных камней. Через некоторое время они добрались до поляны на вершине холма, освещённой луной. Кувайрё увидел перед собой небольшую хижину, из которой сочился свет. Дровосек отвёл монаха под навес, который стоял рядом. Здесь из бамбуковых труб текла вода. И хозяин, и его гость омыли ноги. Кувайрё заметил за домом огородик, а дальше располагалась роща из кедров и бамбуков. Сквозь густую листву виднелись лунные блики, дрожащие в струях недалёкого водопада. Похоже, вода падала с большой высоты. Отсюда она походила на колышущуюся в лунном свете длинную белую ленту.

Войдя в хижину вслед за своим провожатым, Кувайрё увидел троих мужчин и женщину. Они грели руки возле ро[17], устроенного прямо в земляном полу. Все низко поклонились монаху и приветствовали его самым учтивым образом. Кувайрё удивило, что бедняки знакомы с правилами обхождения. «Хорошие люди, – подумал он, – наверное, кто-то учил их манерам». Он повернулся к дровосеку (остальные называли его арудзи – хозяин) и сказал:

– Сдаётся мне, не всегда вы были дровосеком. Ваша речь и слова ваших домочадцев более сообразны людям из хорошего общества.

– Вы не ошиблись, господин, – с улыбкой ответил дровосек. – Это сейчас я живу так, как вы видите, однако некогда занимал совсем иное положение. Было время, когда я служил весьма высокопоставленному даймё и занимал в его окружении не последнее место. Но я слишком любил вино и женщин, и эти пристрастия привели к дурным поступкам. Вот и в моём случае себялюбие стало причиной падения знатного дома и гибели многих людей. Мне пришлось бежать на чужбину. Теперь вот молюсь, чтобы у меня появилась возможность исправить причинённое зло и вернуть былое величие дому моих предков, только пока не придумал, как это сделать. Теперь я искупаю свои ошибки искренним раскаянием и помогаю в меру сил другим несчастным.

Кувайрё приятно было услышать столь правильные речи, и он сказал арудзи:

– Друг мой! Мне не раз случалось наблюдать, как беспутные молодые люди годы спустя становились мудрее. В священных сутрах сказано, что чем глубже погряз человек во грехах, тем выше может он подняться в праведности благодаря искреннему покаянию. Не сомневаюсь, у тебя доброе сердце, и, надеюсь, судьба ещё проявит благосклонность. Сегодня ночью я буду читать сутры и молиться, чтобы ты обрёл силу, преодолев свои недостатки и искупив прежние ошибки.

Вслед за этим Кувайрё пожелал арудзи доброй ночи и отправился в маленькую комнатку, где уже была приготовлена постель. Вскоре обитатели хижины уснули, а монах принялся читать сутры при свете бумажного светильника. Он долго молился, а потом открыл окно, чтобы ещё раз полюбоваться видом окрестностей.

Ночь была прекрасна. На небе не было ни облачка, не ощущалось даже малейшего дуновения ветерка, в ярком лунном свете каждый листок на деревьях отбрасывал чёткие чёрные тени, на траве мерцали капли росы. Доносился неумолчный мелодичный стрекот ночных цикад и глухой рокот близкого водопада. Шум падающей воды пробудил у Кувайрё жажду, и он вспомнил о бамбуковых трубах за домом. Очень тихо, стараясь ничем не потревожить обитателей хижины, Кувайрё сдвинул ширму, отделявшую его спальню от большой комнаты, и при свете лампы увидел на полу… пять безголовых тел!

На мгновение он замер, полагая, что в доме совершено чудовищное злодеяние, но уже в следующий миг бывший самурай заметил, что нигде не видно крови или следов борьбы. «Так, – подумал он, – либо это морок, насланный злыми духами, либо меня занесло в жилище рокуро-куби[18]… Помнится, он читал когда-то, в старинной книге говорилось, что тело рокуро-куби надлежит тут же перенести в другое место, тогда голова уже не сможет вернуться на шею. Если голова вернётся и не найдёт своего тела, она станет биться об пол, громко пыхтеть, скакать, как мяч, охваченная сильным страхом, и в конце концов умрёт. Ладно. Если это жилище рокуро-куби, вряд ли они желают мне добра, а значит, я буду прав, если последую указаниям мудрой книги».

И вот Кувайрё поднял тело арудзи за ноги и выбросил в окно. Он проверил дверь и обнаружил её запертой изнутри. Значит, головы местных обитателей выбрались наружу через дымовое отверстие в крыше. Кувайрё открыл дверь, вышел в сад, а потом направился в рощу, откуда доносились растерянные голоса. Монах прокрался в тени деревьев и, найдя себе хорошее укрытие за кедром, затаился и увидел… пропавшие головы его хозяев, которые перелетали с места на место и разговаривали на лету. Это не мешало им ловить насекомых и рыться на земле и между листьями, отыскивая червяков. Вдруг голова арудзи перестала жевать и произнесла:

– А этот странствующий монах, которого я привёл вчера в дом, довольно упитанный! Мы вдоволь им насытимся. Зря я разболтался с ним на всякие душещипательные темы. Сидит теперь, сутры читает, душу мою спасает! Попробуй возьми его, пока он молится! Правда, до утра недолго, поди, уснул уже. Эй, кто-нибудь, а ну-ка, слетайте, посмотрите, чем занят этот парень!

Женская голова немедленно поднялась и легко, словно летучая мышь, метнулась в сторону дома. Вернулась она очень быстро и ещё издали хрипло и испуганно закричала:

– Монаха нет в доме! Он ушёл и куда-то запрятал тело нашего хозяина! Я его не нашла!

Лицо арудзи исказила чудовищная гримаса: глаза вылезли на лоб, волосы встали дыбом, зубы заскрежетали, и у демона вырвался яростный крик:

– Моё тело нельзя трогать! Я же не смогу вернуться! Что мне, умирать теперь из-за этого монаха?! Ну, погодите, я доберусь до него! Разорву в клочки! Сожру с потрохами! Эй, смотрите, да вон же он! За деревом прячется! Видите этого негодяя?

Головы разом развернулись и вслед за предводителем бросились на Кувайрё. Однако монах уже приготовился к схватке. Он выломал подходящую дубину и принялся от души охаживать злобные головы. Вскоре четыре из них не выдержали и разлетелись, не помня себя от страха, только арудзи, несмотря на град ударов, раз за разом отчаянно бросался на своего обидчика и в конце концов вцепился мёртвой хваткой в рукав монаха. Кувайрё прихватил голову за волосы и пару раз так огрел её дубиной, что голова взвыла и вскоре перестала дёргаться. Похоже, умерла. Однако мёртвые челюсти так и не разжались, и, несмотря на всю свою недюжинную силу, Кувайрё так и не смог оторвать её от рукава.

Вернувшись в дом, Кувайрё застал там остальных рокуро-куби. Они стояли на коленях и держались за свои израненные головы, которые снова приросли к телам. Завидев в дверях монаха, демоны взвыли и с воплями «Монах! Монах!» поспешно скрылись в лесу.

Небо на востоке окрасилось в рассветные тона. Начинался день. Кувайрё знал, что рокуро-куби при солнце бессильны. Он посмотрел на голову, измазанную кровью и глиной, так и болтавшуюся у него на рукаве, и рассмеялся: «Ничего себе миягэ!»[19]

Затем он собрал нехитрые пожитки и, спустившись с горы, спокойно отправился своей дорогой. Вскоре он, не останавливаясь, добрался до города Сувы в Синане и зашагал по главной улице, а голова так и болталась у него на рукаве. При виде этого ужаса женщины падали в обморок, а детишки на улице с плачем разбегались в поисках укрытия. Поднялась немалая суматоха, которая утихла лишь с появлением торитэ – так в те дни называли стражей закона. Он арестовал монаха и отвёл его в тюрьму. Там все решили, что Кувайрё – убийца, а его жертва перед смертью вцепилась ему в рукав. Кувайрё в ответ на это лишь улыбался и молчал. Проведя ночь в тюрьме, наутро он предстал перед судебными чиновниками. Они потребовали объяснить, как получилось, что монах расхаживает по городу с головой убитого им человека, да и зачем ему вообще понадобилось всем вокруг объявлять о своём преступлении, цепляя её на рукав?

Кувайрё расхохотался, услышав эти вопросы, а потом сказал:

– Господа, я и не думал цеплять эту голову себе на рукав. Она сама ко мне прилипла против моей воли. Но никакого преступления я не совершил, потому что эта голова принадлежит не человеку, а оборотню. Да, я убил его, но мне пришлось пролить кровь, защищая себя.

И он, рассказывая о том, что с ним случилось, вновь рассмеялся, вспомнив о встрече с пятью рокуро-куби.

Однако судьи юмора не оценили. Они решили, что Кувайрё, будучи закоренелым преступником, издевается над ними, и постановили казнить его без дальнейших промедлений. Приговор не поддержал только один совсем старый судья.

На протяжении всего разбирательства он молчал, но, услышав вердикт коллег, поднялся и взял слово.

– Для начала надо бы осмотреть мёртвую голову, поскольку до сих пор никто этого не сделал, – предложил он. – Если монах говорит правду, голова подтвердит или опровергнет его слова. Сейчас же принесите её!

Принесли голову, всё ещё сжимавшую зубами рукав коромо, и положили перед судьями. Старик внимательно осмотрел её, повернул и обнаружил на затылке несколько странных красных иероглифов. Он показал их остальным судьям, а затем попросил обратить внимание на то, что голова не была отрублена, так как нет никаких следов меча или ножа. Напротив, было похоже, что она отошла от тела, как лист отделяется от дерева, легко и естественно. Тогда старый судья сказал:

– Я убеждён в правдивости слов монаха. Перед нами голова рокуро-куби. В книге «Нан-хо-и-буцу-си» сказано, что на затылке настоящего рокуро-куби всегда присутствуют красные иероглифы. Вот, можете убедиться, что они не нарисованы краской. И мы с вами знаем, что рокуро-куби обитают в провинции Кай с давних пор. А вы, господин, – обратился он к Кувайрё, – оказались крепким монахом и проявили недюжинное мужество! Оно скорее присуще воину. Возможно ли, что до пострижения вы были самураем?

– Вы угадали, господин, – ответил ему Кувайрё. – Прежде чем стать монахом, я служил моему господину, но и тогда не боялся ни людей, ни демонов. В миру я носил имя Исогай Хэйдадзаэмон Такэцура. Возможно, кто-то из вас ещё помнит его.

При упоминании этого имени по залу суда прокатился восхищённый шёпот. Несколько человек вспомнили Кувайрё, и уже в следующую минуту он оказался не перед судьями, а в окружении друзей, которые стремились выказать ему своё почтение. Монаха торжественно проводили к дому местного даймё. Там его приняли со всей возможной любезностью, прекрасно накормили, и даймё преподнёс ему дорогой подарок. Покидая Суву, Кувайрё чувствовал себя настолько довольным, насколько это возможно для монаха, находящегося в этом мире. Что до головы, то он забрал её с собой, объяснив, что предназначил голову в качестве миягэ.

Что ж, история о голове подходит к концу, и нам осталось рассказать немногое.

Пару дней спустя в глухом месте Кувайрё остановил грабитель. Он потребовал, чтобы монах отдал ему свои вещи. Кувайрё тут же снял коромо и подал грабителю. Только тогда разбойник заметил то, что висело на рукаве. Он был храбрый человек, но тут опешил, выронил одежду и отпрянул, а потом закричал:

– Да что ж ты за монах! Ты же в тысячу раз хуже меня! Мне случалось убивать людей, но и в мыслях не было прогуливаться с чьей-нибудь головой на рукаве! Похоже, у нас с тобой одинаковое призвание, но ты меня переплюнул! Эта голова мне пригодится! Ею я буду людей пугать. Продай её, а? Я тебе предлагаю за эту голову свою одежду и ещё пять рё.

– Ну, если очень хочешь, – отвечал Кувайрё, – я с радостью отдам тебе голову вместе со своим коромо. Только я должен предупредить тебя. Это не человечья голова. При жизни её носил на плечах оборотень. Хочешь купить – покупай, только как бы потом у тебя неприятностей не было.

– Ну ты силён, монах! – восхитился грабитель. – Мало того что человека угробил, так теперь ещё и оборотнем его обзываешь! Ну ладно, я серьёзно. Вот тебе деньги, а здесь моя одежда. Забирай, а голову отдай мне. И нечего тут шутки шутить!

– Бери, бери! – ответил Кувайрё. – Только я говорю правду. Настоящая-то шутка в том, что ты дурак, братец, если платишь деньги за голову демона!

Кувайрё засмеялся и пошёл своей дорогой.

Итак, грабитель заполучил голову и монашеское коромо и некоторое время выдавал себя за монаха-оборотня, пугая людей на дорогах. Однако, добравшись до окрестностей Сувы, он услышал всю историю головы и очень испугался, подумав, что дух рокуро-куби вполне мог доставить ему немало неприятностей. Поэтому он решил отнести голову туда, откуда она взялась, и похоронить её вместе с телом. Разбойник с трудом добрался до хижины, одиноко стоящей в горах провинции Кай. Там никого не было, и тела, конечно же, тоже не нашлось. Так что пришлось ему похоронить одну голову в роще позади хижины. На могиле разбойник поставил надгробье, а по возвращении заказал службу сэгаки за упокой духа рокуро-куби.

Те, кто рассказывал мне эту историю, утверждают, что могильный камень рокуро-куби, как стали называть его в народе, стоит там и доныне.

В городе Удзи, в провинции Ямасиро, около шестисот лет назад жил молодой самурай по имени Ито Норисукэ, чьи предки принадлежали к клану Хэйке. Это был красивый юноша с любезным характером, образованный и обученный обращению с оружием. Но его семья обеднела, а у юноши не оказалось покровителя среди военной знати, поэтому будущее Ито Норисукэ было туманно. Однако он жил себе спокойно, изучал литературу и имел, как говорит японский сказитель, «в друзьях только луну и ветер».

Однажды осенним вечером Ито Норисукэ прогуливался в одиночестве на холме Кото и встретил девочку лет одиннадцати-двенадцати в богатых одеждах. Ито Норисукэ подошёл к ней и заговорил:

– Скоро солнце сядет, юная госпожа, и это очень уединённое место. Не заблудились ли вы?

Она весело взглянула на него и смиренно отвечала:

– Вовсе нет! Я служу августейшему дому, который находится в окрестностях, просто зашла сегодня слишком далеко.

Ито Норисукэ легко поверил, что эта юная особа, несомненно, принадлежит к высокопоставленному кругу. Его удивило лишь то, что он не знал ни одной знатной семьи, поселившейся по соседству.

– Я иду в Удзи, там мой дом, – сказал он. – Возможно, вы позволите мне сопроводить вас, а то здесь уж больно пустынные места.

Она любезно поблагодарила юношу и с удовольствием приняла его предложение.

Дальше они шли, беспечно болтая. Девочка говорила о погоде, цветах, бабочках и птицах; рассказала о том, что однажды была в Удзи, и описала ему достопримечательности столицы, где родилась. Время летело незаметно. Ито Норисукэ с удовольствием вслушивался в нежный голосок.

Наконец за поворотом прямо в густой роще показалась деревня.

Молодые деревья отбрасывали на деревню густую тень так, что дома скрывала тьма[20]. Солнце уже скрылось за горизонтом.

– Теперь, господин, – сказала девочка, указывая на узкую тропинку, отходящую от главной дороги, – мне нужно туда.

– Тогда позвольте проводить вас домой, – предложил молодой человек.

Было так темно, что он шёл по тропинке на ощупь, но девочка остановилась перед небольшим решётчатым забором, за которым виднелись огни дома.

– Вот здесь, – сказала его новая знакомая, – и расположена та благородная обитель, в которой я служу. Раз уж вы так беспокоились за меня, господин, не соизволите ли зайти и немного отдохнуть?

Молодого самурая очаровала простота приглашения, и он согласился. Кроме того, ему было любопытно познакомиться с высокопоставленными людьми, которые выбрали столь заброшенную деревню своим местом обитания. Он знал, что иногда знатные семьи переселялись в провинцию, и это, естественно, не нравилось правительству, поскольку зачастую приводило к политическим неурядицам. Ито Норисукэ посчитал, что, вероятно, встретит здесь каких-то добровольных изгнанников, уехавших по схожим причинам.

Юная спутница открыла для него ворота, и самурай оказался в странном, но очень уж маленьком саду, по которому протекал извилистый ручей.

– Соблаговолите подождать минутку, – попросила девочка. – Я объявлю о том, что вы удостоили нас своим появлением.

И она поспешила к дому. Жилище было довольно большим и казалось очень старым на вид – таких домов не строили с давних времён. Раздвижные двери стояли нараспашку, но что за ними, разглядеть не удавалось, несмотря на свет, озаряющий комнату, – мешал великолепный бамбуковый занавес, закрывающий всю галерею. За ним двигались женские тени. Внезапно в ночи раздались звуки кото. Удивительно красивая музыка, лёгкая и прекрасная настолько, что самурай едва поверил своим ушам. Пока он слушал, его охватила странная смесь нежной радости и печали. Он недоумевал, как женщина могла так играть… Да и женщина ли то была? Быть может, эта музыка неземная? Самурай не знал ответа на этот вопрос, но чары мелодии, казалось, проникали в самое сердце.

Нежная музыка смолкла. Рядом с Ито Норисукэ опять появилась девочка.

– Господин, – пригласила она, – прошу вас войти.

Она подвела его к двери. Самурай разулся. За порогом его ждала пожилая женщина – наверное, рохо, хозяйка дома. Она провела его через множество комнат в большой хорошо освещённый зал. Затем весьма велеречиво предложила Ито занять место почётного гостя.

Зал поразил молодого самурая не только размерами, но и красивым богатым убранством. Вскоре одна из служанок принесла угощение. Он приметил, что чашки и блюдца отличались тонкой ручной работой. Их украшал сложный узор, говорящий о высоком положении владельцев.

Любопытство самурая нарастало. Какой же благородный человек избрал это уединённое обиталище и что побудило его стремиться к одиночеству? Но тут хозяйка прервала его мысли.

– Я не ошибусь, если скажу, что вижу перед собой Ито Норисукэ из Удзи?

Самурай поклонился. Странно. Он не называл своего имени девочке, поэтому, когда пожилая женщина задала вопрос, немного встревожился.

– Пожалуйста, не вините меня за нескромность, – продолжала она. – Старуха вроде меня может позволить себе задавать любые вопросы, не опасаясь прослыть излишне любопытной. Когда вы вошли в дом, мне показалось, что я вас узнала, вот и спросила, чтобы рассеять сомнения, прежде чем мы заговорим о другом. Я должна сказать вам нечто важное. Вы часто ходите через эту деревню, и наша хозяйка, госпожа Химегими[21], видела вас однажды утром. И с того момента не может забыть. Она даже заболела, столь усердно размышляя о вас, и мы все очень переживали. Вот почему я взяла на себя труд уточнить ваше имя и спросить, откуда вы родом. Я уже собиралась писать вам письмо, а тут вы сами появились у ворот вместе с нашей маленькой служанкой. Не могу передать, как я счастлива вас видеть. Такое удачное совпадение, что я и не знаю, верить ли в него! Я очень надеюсь, что к нашей встрече причастен бог[22], связующий людей нитями счастливых союзов. И теперь, когда такая удача привела вас сюда, вы, может быть, не откажетесь порадовать сердце нашей госпожи Химегими, если не будет никаких препятствий для вашего союза.

Ито Норисукэ не знал, что на это отвечать. Если женщина сказала правду, ему предоставлялся исключительный шанс.

Только сильная страсть могла заставить женщину знатного рода искать любви безвестного самурая, лишённого хозяина, состояния и, как следствие, будущего. С другой стороны, Ито Норисукэ был честен и понимал, что не пристало молодому человеку устраивать свои дела, пользуясь женской слабостью. К тому же все обстоятельства его приключения казались загадочными и потому не могли не тревожить. Но разве можно было отказываться от столь неожиданного предложения? Всё это сильно беспокоило юношу.

После некоторого молчания он отвечал:

– Не существует никаких препятствий, способных помешать нашему союзу. У меня нет ни жены, ни невесты, ни каких-либо иных отношений с женщинами. До сих пор я жил с родителями, и они пока не заговаривали о женитьбе. Но должен сказать вам, что я бедный самурай и у меня нет покровителя среди высокопоставленных людей. Я не собирался жениться, пока не смогу улучшить своё положение. Вы своим предложением оказали мне большую честь, но я сомневаюсь, что достоин внимания благородной молодой девушки.

Пожилая женщина улыбнулась, как будто эти слова её вовсе не огорчили, и сказала:

– Давайте не будем принимать решение до того, как вы познакомитесь с нашей госпожой. Увидев её, вы, быть может, больше не станете сомневаться. Соблаговолите проследовать за мной. Я представлю вас ей.

И она повела его в очередной зал, усадила на почётное место и попросила подождать.

Впрочем, очень скоро женщина вернулась в сопровождении госпожи Химегими. Узрев молодую хозяйку дома, Ито Норисукэ почувствовал странную смесь удивления и радости. Похожее чувство он уже испытал в саду при звуках кото. Никогда в жизни самурай не встречал такой красавицы. Казалось, вся она светилась, и сияние просачивалось сквозь одежду, как лунный свет проходит сквозь лёгкие облака. Её распущенные волосы развевались при каждом шаге, подобно ветвям плакучей ивы на весеннем ветру, а губы походили на цветы персика, влажные от утренней росы. Ито Норисукэ пришёл в восторг от этого видения. Только один вопрос занимал его: уж не сама ли дева-ткачиха, обитающая у сверкающей Небесной Реки, предстала перед ним?

Пожилая женщина с улыбкой повернулась к девушке, которая молчала и краснела, опустив глаза, и сказала:

– Дитя моё! Именно в тот самый момент, когда мы меньше всего на это надеялись, тот, кого вы хотели встретить, приходит к вам по собственному усмотрению. Я вижу в этом счастливом проявлении волю богов и плачу от счастья. – И она действительно расплакалась. – Но, – продолжала она, вытирая слёзы рукавом, – всё в ваших руках. Вы вольны немедленно разойтись, в чём я, правда, сомневаюсь, или обменяться клятвами и разделить свадебный пир.

Ито Норисукэ молчал. Удивительное видение, явившееся его глазам, лишило его воли. Появились слуги с едой и вином. Молодые люди принесли друг другу свадебные обеты, и началась подготовка к свадебному пиру. Однако Ито Норисукэ никак не мог сбросить с себя оцепенение от нежданной радости. Небывалое приключение, невиданная красота невесты привели его в восторг. Радость, доселе никогда им не испытанная, переполняла его сердце, подобно всепоглощающей тишине, но спустя некоторое время он всё же пришёл в себя и смог без смущения произнести несколько слов. Юноша выпил вина и начал даже слегка подтрунивать над сомнениями и страхами, одолевающими его. А невеста, подобно лунному свету, почти не шевелилась и не поднимала глаз, а когда Ито Норисукэ обращался к ней, только улыбалась или вдруг краснела.

Наконец самурай обратился к старой служанке:

– Не раз случалось мне в своих уединённых прогулках проходить через эту деревню, но я и не подозревал о существовании вашего уважаемого жилища. Стоило мне переступить ваш порог, как я задумался, почему столь знатные обитатели выбрали такое уединённое место… Теперь, когда мы с вашей госпожой обменялись обетами, я недоумеваю ещё больше, ведь до сих пор не знаю даже имени её августейшей семьи.

При этих словах на лицо старухи набежала тень. И невеста, доселе не размыкавшая губ, вдруг побледнела и, казалось, очень забеспокоилась. После нескольких минут молчания пожилая женщина ответила:

– Я не могу больше скрывать от вас нашу тайну. Теперь, когда вы стали одним из нас, это и вовсе бессмысленно. Узнайте же, господин, что ваша жена – дочь Сигехиры Кё, великого и несчастного полководца.

При этих словах юный самурай содрогнулся всем телом. Сигехира Кё, знаменитый воин и государственный деятель клана Хэйкэ, был погребён столетия назад. Ито Норисукэ вдруг понял, что всё вокруг: и комната, и свет, и праздничный пир – всего лишь видение далёкого прошлого. И перед глазами у него не живые существа, а тени давно почивших людей. Но ледяной холод сковал его ненадолго. Вокруг него творилась магия, и чем дальше, тем её было больше, но самурай не чувствовал страха. Пусть жена его из Ёми, мира мёртвых, но он уже отдал ей своё сердце. Кто возьмёт в жёны призрака, тот и сам станет им. И Норисукэ готов был умереть тысячу раз, лишь бы не омрачить словом или взглядом чело прекрасной призрачной девы, находившейся пред ним. Он не сомневался в истинности чувств жены, ему сказали правду; если бы у его хозяев были дурные намерения, они бы солгали. Мысли и эмоции вихрем проносились в голове самурая, но решимость принять странную ситуацию такой, какой он её видел, не ослабела ни на миг. Соответственно, и действовать Ито Норисукэ намеревался так, как если бы его действительно выбрала дочь великого полководца.

– Печальная судьба! – воскликнул он. – Я слышал о жестокой участи, постигшей Сигехиру Кё.

– Да, – отвечала пожилая женщина сквозь слёзы. – Действительно, печальная судьба. Под командующим убили лошадь, она упала и придавила всадника. Он звал на помощь, но те, кто жил благодаря его щедрости, в час опасности покинули нашего господина. Он попал в плен. Его отправили в Камакуру, где с ним обходились недостойно, а потом предали смерти. Членов клана Хэйкэ начали выслеживать и убивать. Жене и дочери генерала, присутствующей здесь, пришлось скрыться. Когда до нас дошло известие о смерти Сигехиры Кё, горе было слишком сильным, и его жена не могла этого вынести. Девочка осталась на моём попечении, и больше некому было заботиться о ней, так как родственники её умерли или пропали без вести. Крошке было всего пять лет. Я была ей нянькой и делала для неё всё, что могла. Мы скитались, год за годом переходя из одного места в другое под видом паломников… Но зачем сейчас эти печальные воспоминания! – вдруг воскликнула женщина, вытирая слёзы. – Прости старуху за её глупое сердце, которое никак не может забыть прошлое. Посмотри, маленькая девочка, которую я вырастила, теперь стала настоящей принцессой. И если бы мы жили в добрые времена императора Такакуры, ей была бы уготована прекрасная судьба! Однако теперь у неё есть желанный муж, это же величайшее счастье… Ладно, поздно уже. Для вас приготовлены брачные чертоги, и вы можете любить друг друга до самого рассвета.

Она встала и раздвинула ширмы, отделявшие пиршественный зал от соседней комнаты. Ещё раз поздравив молодых и сказав им радостные слова, она удалилась, а молодой человек остался наедине с женой.

Некоторое время спустя, когда они лежали вместе, Ито Норисукэ спросил:

– Скажи мне, моя возлюбленная, когда ты впервые захотела стать моей женой?

Происходящее всё ещё казалось ему реальным настолько, что он уже не думал об иллюзии, в которой пребывал. Жена ответила ему голосом, похожим на воркование горлинки:

– Мой августейший владыка и муж, впервые я увидела тебя в храме Каменной Горы, Исиямы, куда отправилась с приёмной матерью. И с этого момента мир для меня преобразился. Но ты не можешь помнить об этом, потому что наша первая встреча случилась не в твоей теперешней жизни, а очень-очень давно. С тех пор тебе пришлось пройти через множество смертей и рождений, воплотиться во многих телах! Но я всегда оставалась такой, какой ты видишь меня сейчас. Я так сильно любила тебя, что мне не досталось ни нового тела, ни другой жизни. Мой дорогой господин и муж, я ждала тебя на протяжении многих столетий.

Ито слушал эти странные слова без страха и удивления. Ему ничего не нужно было ни в этой жизни, ни во многих последующих, кроме объятий жены и её нежного голоса.

В храме неподалёку прозвучал колокол, знаменуя наступление рассвета. Зачирикали птицы, деревья зашептались от утреннего ветерка. Вдруг старая няня отодвинула ширму в брачный чертог и провозгласила:

– Дети мои, пришло время расставаться. Днём вам нельзя оставаться ни на мгновение вместе, иначе это обернётся бедой. Вам нужно попрощаться.

Не говоря ни слова, Ито Норисукэ встал. Он не очень хорошо понял прозвучавшее предупреждение, просто смирился с судьбой. У него больше не было воли. Всё, чего он хотел, это сделать счастливой свою призрачную жену.

Она же протянула ему маленькую тушечницу с искусно вырезанными иероглифами.

– Несмотря на молодость, мой господин, ты учёный муж. Не пренебреги же этим маленьким подарком. Он имеет странную форму, потому что был сделан очень давно. Его подарил моему отцу император Такакура. Уже по этой причине он представляет огромную ценность.

Взамен Ито Норисукэ просил принять в качестве подарка когай[23] с ножен его меча, украшенный золотыми и серебряными вставками, а также изображениями соловьёв и цветков сливы, символов счастья. Потом появилась уже знакомая ему маленькая девочка, чтобы проводить через сад, а жена и няня вышли к порогу дома.

Когда он обернулся у подножия ступеней, чтобы поклониться в последний раз, старушка сказала ему:

– Мы снова увидимся в следующем году Кабана, в тот же час того же дня того же месяца, когда вы пришли сюда. Сейчас год Тигра, значит, вам придётся подождать десять лет. Но есть причины – я не стану их называть, – по которым нам придётся встретиться в другом месте. Мы собираемся отправиться в окрестности Киото, где живёт добрый император Такакура, наши предки и многие другие родственники. Все сторонники клана Хэйке будут рады вашему визиту. В назначенный день за вами пришлют паланкин.

Звёзды мерцали в небе над деревней, когда Ито Норисукэ покинул поместье. Но стоило ему выйти на открытую дорогу, как он увидел, что над безмолвными полями занимается рассвет. Подарок жены самурай нёс на груди. Её чарующий голос всё ещё звучал у него в ушах, однако, если бы не чернильный камень, которого он время от времени изумлённо касался пальцами, Ито Норисукэ бы воспринял воспоминания о той ночи как чудесный сон, полагая, что жизнь по-прежнему принадлежит ему.

Молодой самурай понимал, что сам осудил себя, но эта мысль не вызывала сожалений. Её затмевала боль разлуки и мысли о всех тех годах, которые должны будут пройти, прежде чем перед ним снова предстанет это видение. Десять лет! Сколь длинными покажутся ему дни! Но он не надеялся понять загадочные причины, по которым невозможно было встретиться раньше. В конце концов, тайны мёртвых ведомы лишь богам.

Теперь во время уединённых прогулок Ито Норисукэ частенько заходил в деревню у холма Кото, смутно надеясь хотя бы мельком заглянуть в прошлое. Но никогда больше, ни днём, ни ночью, не суждено ему было найти безыскусные ворота и войти под своды тенистой аллеи. И девочка, гуляющая в одиночестве на закате, также ему не встречалась.

Жители деревни, с которыми он беседовал, считали, что молодого человека околдовали. Они утверждали, что в этой деревушке никогда не жил ни один высокопоставленный человек. И никто не видел в окрестностях сада, который описывал Ито Норисукэ. Правда, недалеко от того места, на которое указывал самурай, когда-то стоял большой буддийский храм, но сейчас от него осталось лишь кладбище. Ито Норисукэ обнаружил его посреди густой рощицы. Некоторые могилы ещё виднелись под слоем мха и лишайника. Когда-то их оформили в древнекитайском стиле, но надписи с течением времени вытерлись так, что их уже было и не прочитать.

Самурай никому не рассказывал о своём приключении, но вскоре его родители и друзья заметили перемену в нём самом и в образе его жизни. С каждым днём он бледнел и худел, хотя врачи не находили у юноши никаких признаков недуга. В конце концов он стал походить на привидение и бродил по окрестностям как тень. Ито Норисукэ всегда витал в своих мыслях и предпочитал одиночество, но сейчас он, казалось, был равнодушен ко всему, что когда-то доставляло ему удовольствие, даже к своим литературным занятиям, на которые уповал, стремясь к успеху. Когда его мать однажды заговорила о женитьбе в надежде на то, что это пробудит в сыне его прежние желания и интерес к жизни, он заявил, что дал обет никогда не жениться на живой женщине.

Месяцы тянулись очень медленно.

И вот наконец наступил год Кабана. В осеннюю пору Ито Норисукэ прекратил прогулки, некогда так любимые им. Да и ходить он уже не мог, как и вставать с кровати. Жизнь утекала из его тела, и никто не догадывался о причине. Но спал Ито Норисукэ теперь так крепко и подолгу, что родные пугались, принимая этот сон за смерть.

И вот однажды его внезапно разбудил детский голос. Возле постели самурая стояла та самая маленькая служанка, которая десять лет назад привела его к воротам исчезнувшего сада.

Она поздоровалась с ним и сказала с улыбкой:

– Мне велено передать, что сегодня вечером вас ждут в Охаре, в деревне на Великих Равнинах, недалеко от Киото, где находится наша новая резиденция. За вами уже прислали паланкин.

Передав послание, девочка исчезла.

Ито Норисукэ понял, что его ждут там, где нет солнечного света. Однако сообщение вызвало у самурая такую радость, что у него хватило сил встать и позвать мать. И тогда он впервые рассказал ей историю своего брака и показал подаренный чернильный камень, попросив, чтобы тушечницу положили вместе с ним в гроб. И вслед за тем Ито Норисукэ умер.

Чернильный камень похоронили вместе с ним, но перед траурными церемониями его осмотрели учёные. По их мнению, тушечницу следовало датировать эпохой Джо-Ан – 1169 год нашей эры; на ней стояла печать художника, жившего во времена правления императора Такакуры.

Около двухсот лет назад в Киото жил купец по имени Казария Кьюбей. Его магазин находился на улице Тера Мачидори, к югу от проспекта Симабара. У него работала служанка Тама, уроженка провинции Вакуса.

Кьюбей и его жена очень хорошо относились к Таме, и казалось, что она искренне к ним привязана. Однако Тама никогда не старалась принарядиться, как другие девушки; в выходные она носила рабочую одежду, хотя ей не раз дарили красивые платья. Тама служила Кьюбею почти пять лет, когда однажды он спросил её, почему она никогда не озаботится поухаживать за собой.

Тама правильно поняла скрытый упрёк хозяина и покраснела, а потом со всем почтением отвечала:

– Я была единственным ребёнком у родителей, поэтому, когда они умерли, мне самой пришлось справлять по ним службы в храме Будды. Денег мне было взять неоткуда, но я решила обязательно поместить их ибай[24] в Дзёракудзи, а нужные обряды оплатить, когда заработаю. Поэтому я и стараюсь экономить. А мои платья… возможно, я перестаралась, раз вы находите мой вид неподобающим. Но сейчас у меня уже накопилось около ста момме серебра, так что я постараюсь больше уделять внимания своему внешнему виду. Надеюсь, вы извините, что я не делала этого раньше, одеваясь слишком безыскусно и небрежно.

Простое признание молодой девушки тронуло Кьюбея; он уверил её, что она вольна одеваться, как ей угодно, и похвалил её за внимание к памяти родителей.

Вскоре после этого разговора Тама смогла поместить посмертные таблички своих родителей в храм Дзёракудзи и оплатить все необходимые обряды. На это ушло семьдесят момме, остальные тридцать она попросила хозяйку сохранить для неё на будущее.

Однако в начале следующей зимы Тама внезапно заболела и вскоре умерла в одиннадцатый день третьего месяца пятнадцатого года Гэнроку (1702 год). Кьюбея и его жену сильно опечалила эта потеря.

Десять дней спустя в дом залетела огромная муха и принялась кружить над головой Кьюбея. Он удивился. Обычно в сильные холода никаких мух не бывает, а такие большие и вовсе появляются только в разгар жаркого сезона. Муха бросалась на Кьюбея так настойчиво, что в конце концов он поймал её и вынес на улицу, стараясь, однако, при этом не сильно помять насекомое, ведь он исповедовал буддизм. Но муха почти сразу вернулась. Хозяин снова поймал её и вынес на улицу. Однако она появилась и в третий раз.

Жена Кьюбея сочла это странным.

– Мне вдруг показалось, – сказала она наконец, – что наша Тама вернулась.

Иногда умершие и вправду возвращаются в виде насекомых, особенно если после смерти переходят в состояние гаки[25].

Кьюбей рассмеялся.

– Надо было пометить её, тогда мы бы знали, она это или какая-то другая муха.

Он поймал назойливое насекомое и сделал ножницами небольшие надрезы на концах крыльев, а после отнёс муху подальше от дома и выпустил на волю.

Муха вернулась на следующий день, но Кьюбей всё ещё не верил, что эти визиты имеют какое-то мистическое значение. Он опять поймал муху, покрасил ей тельце и крылья в красный цвет, отнёс гораздо дальше, чем в предыдущий раз, и отпустил. Через два дня в дом влетела красная муха. Теперь уже и Кьюбей перестал сомневаться.

– Наверное, это действительно наша Тама! – сказал он. – Видно, чего-то хочет. Только вот чего?

– У меня же до сих пор хранится тридцать момме её серебра, – ответила его жена. – Думаю, она хочет, чтобы мы отнесли эти деньги в храм и заказали для неё буддийскую службу. Тама очень беспокоилась о своём следующем воплощении.

Стоило ей произнести эти слова, как муха упала с бумажной ширмы, на которой сидела. Кьюбей поднял её и понял, что муха мертва.

Супруги решили немедленно отправиться в храм и отдать священнику деньги молодой девушки. Тельце мухи уложили в коробочку и взяли с собой.

Дзику Сёнин, настоятель храма, выслушал историю о мухе и заявил, что Кьюбей и его жена действовали в соответствии с обычаем. Он провёл сэгаки в память Тамы и над трупиком мухи продекламировал восемь строф сутры Мётэн. А коробочку с останками насекомого закопали в храмовом саду, а на могиле поставили сотобу[26] с соответствующими надписями.

Ёкаи спрятались в этом портрете. Найдите их, чтобы освободить девушку.

Внимание, некоторые из них очень хорошо спрятаны.

К концу периода Эдо появились первые наборы гравюр с изображениями ёкаев, этих колоритных персонажей, известных по всей Японии.

В это же время появились первые анаморфозы и оптические ящики, позволявшие усилить перспективу. Эта техника породила новый раздел игр, связанных с письмом, рисованием, раскладыванием и вырезанием.

Асоби-э (шуточные картинки) и омоча-э (развивающие гравюры) предназначались и для детей, и для взрослых. В них отобразился юмор той эпохи.

Игры со словами, ребусы, скрытые идеограммы требуют определённого знания литературы; другие развлечения или бумажные игрушки предназначались для развлечения самых маленьких.

Ниже мы приводим некоторые исторические игры, переосмысленные для нужд нашего времени.

Правила игры

Первый ход делает самый младший участник, затем очередь переходит по часовой стрелке.

Игрок бросает кубик и двигает свою фишку на столько позиций, сколько выпало на кубике.

Если фишка оказывается на уже занятом поле, вторая фишка возвращается на то место, откуда сделал ход первый игрок.

Если вначале игрок выбрасывает цифру 6, он сразу переходит на поле 9.

Дружелюбные ёкаи – Хитоцумэ кодзо (клетка 5), Касабакэ (клетка 7) и Хатахиро (клетка 14) – позволяют игроку сделать второй ход в соответствии с количеством выброшенных очков.

Недружественные ёкаи – Хокигами (клетка 3) или Татэкурикаэси (клетка 13) – вынуждают игрока вернуться на два поля назад.

Если игрок попадает на поля со злыми ёкаями – Окикумуси (клетка 2), Доротабо (клетка 15) или Канибозу (клетка 17) – он пропускает ход.

По прибытии в центральную клетку 18 игрока поздравляет Бакедануки и объявляет победителем танца ёкаев!

Первый ход делает самый младший участник. Затем играют по часовой стрелке.

Игрок бросает два кубика и продвигает свою фишку на выпавшее количество очков.

Если фишка попадает на уже занятое поле, вторая фишка возвращается на то место, откуда сделал ход первый игрок.

Если в начале игроку выпадает цифра 9 (6 и 3), он переходит сразу на поле 15.

Если он выбрасывает 4 и 5, то переходит на поле 23.

Поля 3, 8, 16 и 27 позволяют игроку удваивать количество очков, полученных при броске.

Поля 4, 9, 13 и 25 вынуждают игрока пропустить ход.

Если количество очков грозит выходом за пределы поля, игрок может повторно бросить кубик.

Победителем считается тот, кто первым добрался до Сон Гоку (поле 30)!

Патрик Лафкадио Хирн родился в 1850 году на греческом острове Лефкас, находившемся в то время под британским протекторатом. Его отец-ирландец был военным врачом. Первые годы его жизни оказались непростыми: после смерти родителей он воспитывался у своей тёти в Дублине; в шестнадцать лет потерял глаз во время игры с одноклассниками. Из Ирландии уехал сначала в Англию, затем во Францию, а позже переселился в Соединённые Штаты и стал журналистом «L’Enquirer». Примерно в это время он знакомится с послом Японской империи и узнаёт об этой стране. В 1874 году, когда смешанные браки были ещё под запретом, Хирн женился на цветной женщине Алетее Фоли. Когда об этом браке стало известно, Хирну пришлось уволиться и стать сотрудником газеты «Cincinnati Commercial». Он интересовался креольской культурой Нового Орлеана, в 1885 году опубликовал словарь креольских пословиц, а также кулинарную книгу. В 1889 году газета «Harper's Monthly» отправила его корреспондентом в Вест-Индию. Год спустя Хирн по приглашению своего знакомого посла переехал в Иокогаму, где также работал журналистом в англоязычной прессе. Он женился на дочери самурая Коидзуми Стесуко, в 1896 году получил японское гражданство под именем Коидзуми Якумо. Тогда же он заинтересовался традиционными японскими историями о призраках и ёкаях и начал писать на эту тему. Путешественник в душе, он жил в Кобе, Мацуэ, затем в Токио, получил должность профессора Университета Васэда. Хирн переводил на английский Флобера, Анатоля Франса, Теофиля Готье, Гюго, Мопассана, Мериме, Нерваля и Золя. В 1904 году он умер от сердечного приступа в Токио. В Японии его помнят до сих пор.

ИЗДАНИЯ ПОСЛЕДНИХ ЛЕТ

* Душа Японии: Кокоро / Перевод Е. Маурина; под ред. Е. К. Симоновой-Гудзенко. – М.: Изд. дом «Муравей», 1997.

* Японские квайданы. Рассказы о призраках и сверхъестественных явлениях. – М.: Современный литератор, 2002.

* Причудливый мир Лафкадио Хирна / Сост. и пер. А. Б. Танасейчук. – Саранск, 2010. – 168 с.

* Волшебные истории о таинственном и ужасном / Сост. и пер.: А. Б. Танасейчук. – Саранск, 2014. – 140 с.

* Мальчик, который рисовал кошек (японская народная сказка) / Перевод Бориса Вайнера.

* [world.lib.ru/u/usmanowa_l_r/hernrus.shtml Мимолетные впечатления о незнакомой Японии]

* Сакура шестнадцатого дня / Сост. и пер. А. Б. Танасейчук. – М.: Престиж Бук, 2015.

* Призраки и чудеса в старинных японских сказаниях. Кайданы / Сост. и пер. О. А. Павловская. – М.: ЗАО «Центрполиграф», 2019.

АВТОРСКИЕ СБОРНИКИ

* «Душа Японии» М.: т-во скоропеч. А. А. Левенсон, с., С. Лорие, 1910

* «Японские рассказы кн.1» Вильна: Эдитор (Образцовая библиотека № 24), 1911

* «Квайдан. Японские сказки» М.: Польза. В. Антик и Ко (Универсальная библиотека № 469–470), 1911

* «Кокоро» Петроград: Светоч, с., Е. Маурин, 1918

Бенжамен Лакомб (1982-)

Французский писатель и иллюстратор, родился 12 июля 1982 года в Париже. Один из ведущих представителей новой французской иллюстрации.

В 2001 году поступил в Парижскую Национальную школу декоративного искусства (ENSAD). Одновременно с учёбой работал в рекламном деле и занимался анимацией. В девятнадцать лет выпустил свой первый комикс и проиллюстрировал несколько книг.

Его дипломный проект – детская книга, изданная «Editions du Seuil Jeunesse» в марте 2006 года. В следующем году она вышла в издательстве «Walker Books» (США), после чего еженедельник «Time Magazine» (США) назвал её в числе десяти лучших детских книг 2007 года.

С тех пор Бенжамен Лакомб написал и проиллюстрировал около двадцати книг. Многие из них были переведены и отмечены наградами по всему миру. Среди них «Бэмби», «Волшебник страны Оз», «Кошачьи проделки», «Шерлок-кот» и другие.

Он регулярно выставляет свои работы в галереях, сотрудничает с Ad Hoc Art (Нью-Йорк), Dorothy Circus (Рим), Maruzen (Токио), Nucleus (Лос-Анджелес) и Galerie Daniel Maghen (Париж)…

БИБЛИОГРАФИЯ НА ФРАНЦУЗСКОМ ЯЗЫКЕ

* L’Esprit du temps, tome 1 – 2003, Éditions Soleil

* Le Petit Chaperon rouge – 2004, Éditions Soleil, collection Soleil Jeunesse

* L’Esprit du temps, tome 2 – 2005, Éditions Soleil

* Cerise Griotte – 2006, Éditions Seuil Jeunesse

* Le Chat botté (texte de Perrault) – 2006, Éditions Hatier

* Longs cheveux – 2006, Éditions Talents Hauts

* Pourquoi la carapace de la tortue… (texte de Mimi Barthélémy) – 2006, Éditions Seuil Jeunesse

* Destins de chiens (texte de Sébastien Perez) – 2007, Éditions Max Milo Jeunesse

* La Funeste Nuit d’Ernest (texte en collaboration avec Sébastien Perez) – 2007, Éditions Sarbacane

* Les Amants papillons – 2007, Éditions Seuil Jeunesse

* L’Enfant silence (texte de Cécile Roumiguière) – 2008, Éditions Seuil Jeunesse

* Généalogie d’une sorcière (coffret collector) contenant les livres:

– La Petite Sorcière (texte en collaboration avec Sébastien Perez) – 2008, Éditions Seuil Jeunesse

– Grimoire de sorcières (texte en collaboration avec Sébastien Perez) – 2008, Éditions Seuil Jeunesse

* Blues Bayou (illustrations de Daniela Cytryn) – 2009, Éditions Milan Jeunesse

* La Mélodie des tuyaux – 2009, Éditions Seuil Jeunesse

* Les Contes macabres, volume 1 (texte d’Edgar Allan Poe) – 2009, Éditions Soleil, collection Métamorphose

* La Grande Journée du petit Lin Yi (texte de Brenda Williams) – 2009, Éditions Milan Jeunesse

* Blanche-Neige (texte des Frères Grimm) – 2010, Éditions Milan Jeunesse

* Il était une fois… – 2010, Éditions Seuil Jeunesse

* Le Carnet rouge (illustrations d’Agata Kawa) – 2010, Éditions Seuil Jeunesse

* Rossignol (texte de Sébastien Perez) – 2011, Éditions Seuil Jeunesse

* L’Herbier des Fées (texte en collaboration avec Sébastien Perez) – 2011, Éditions Albin Michel

* Ondine – 2012, Éditions Albin Michel

* Swinging Christmas (texte en collaboration avec Olivia Ruiz) – 2012, Éditions Albin Michel

* Madame Butterfly – 2013, Éditions Albin Michel

* Notre-Dame de Paris, intégrale (texte de Victor Hugo) – 2013, Éditions Soleil, collection Métamorphose

* Memories (préface de Sébastien Perez) – 2013, Éditions Daniel Maghen

* Léonard & Salaï, volume 1 (dessin en collaboration avec Paul Echegoyen) 2014, Éditions Soleil, collection Noctambule

* Les Superhéros détestent les artichauts (texte de Sébastien Perez) – 2014, Éditions Albin Michel

* Marie-Antoinette, carnet secret d’une reine (préface de Cécile Berly) – 2014, Éditions Soleil, collection Métamorphose

* Facéties de chats (texte de Sébastien Perez) – 2015, Éditions Margot

* Alice au pays des merveilles (texte de Lewis Carroll) – 2015, Éditions Soleil, collection Métamorphose

* Frida (texte de Sébastien Perez) – 2016, Éditions Albin Michel

* Alice, De l’autre côté du miroir (texte de Lewis Carroll) – 2016, Éditions Soleil, collection Métamorphose

* L’Ombre du Golem (texte d’Éliette Abécassis) – 2017, Éditions Flammarion

* Carmen (texte de Prosper Mérimée) – 2017, Éditions Soleil, collection Métamorphose

* Curiosities (préface de Sébastien Perez) – 2018, Éditions Daniel Maghen

* Le Magicien d’Oz (texte de Sébastien Perez) – 2018, Éditions Albin Michel

* Les Contes macabres, volume 2 (texte d’Edgar Allan Poe) – 2018, Éditions Soleil, collection Métamorphose

«Жизнь – сон, смерть – время пробуждения; человек проходит между ними, как призрак».

Восточная мудрость

Небольшой добровольный взнос, который платит постоялец после заселения в гостиницу.

«Со всем почтением», «августейший» и т. д. – японские выражения вежливости.

Лёгкая двухколесная тележка, запряжённая местным жителем.

Согласно японской мифологии, это место для долгих созерцательных прогулок.

Упоминается в свитках классической японской поэзии. Следуя западной временной шкале, Урасима отправился на рыбалку в 477 году нашей эры, а вернулся в 825 году.

Буквально «живой дух», то есть призрак ещё живого человека. Икирё может отделиться от тела под влиянием ненависти, преследуя и мучая человека, к которому испытывает сильную злость.

Икирё способен видеть только человек, к которому приходит этот призрак. Другой пример этого любопытного убеждения можно найти в книге Лафкадио Хирна «Из глубин Востока: размышления и постижения в новой Японии», с. 171, глава «Каменный будда».

Этот рассказ изначально был первым в книге «В призрачной Японии» и назывался просто «Фрагмент». Он следовал за фронтисписом под названием «Гора черепов» и включал в себя в начале и в конце многоточие, подразумевающее, что история не завершена.

Бодхисаттва для буддистов является тем, кто достиг возможности просветления, но отложил свой уход в нирвану, потому что ранее дал обет спасти всех живых существ.

Снежная дева, или Снежный призрак. Обычно предстаёт в виде прекрасной молодой женщины, чьи ласки приводят к смерти.

Это имя, означающее «снег», довольно распространено в Японии.

О-дзётю – вежливое обращение к незнакомой девушке. Означает «благородная дама».

Гречневая лапша.

Период Эйкё длился с 1429 по 1441 год.

Верхняя одежда буддийского священника.

Так в средневековой Японии называли дзенбуддийских монахов.

Небольшой камин, встроенный в пол. Ро обычно состоит из неглубокой выемки квадратной формы, облицованной металлом и наполовину заполненной золой, на которой греется антрацитовая плита.

Призрак, способный отделять голову от тела, отправляя её на поиски пищи; после насыщения голова возвращается к телу и прирастает к шее.

Подарок, который дарят друзьям по возвращении из путешествия. Миягэ, как правило, местного производства, то есть происходит из того места, где побывал путешественник. Именно это так забавляет Кувайрё.

Если вам не приходилось бывать в средневековых японских деревнях, вы едва ли представляете, насколько там темно даже в ясную и тёплую погоду. В окрестностях Токио до сих пор встречаются такие деревни. Не видно не только домов, но и ничего другого, кроме густых крон вечнозелёных деревьев. Обычно это молодые кедры и заросли бамбука; они служат защитой от гроз, а также являются источником строительных материалов. Деревья посажены так близко друг к другу, что между стволами невозможно пройти. Они стоят прямо, как мачты, а кроны переплетены, образуя крышу, сквозь которую не проникает солнце. Каждый домик расположен на отдельной полянке, деревья вокруг образуют живую изгородь намного выше крыши. Под ними всегда сумрак, даже в полдень, так что дома всегда прячутся в тени. При входе в деревню сразу же становится не по себе, поскольку вокруг стоит темнота, а не лёгкие сумерки, имеющие особое очарование. Сколько бы домов ни насчитывалось в деревне – пятьдесят или даже сто, – кругом не видно ни одной живой души. Разве что невидимые птицы щебечут, петух кричит да цикады поют. Стрекочут, правда, они едва слышно, так как любят солнце, а не тёмные рощи, и предпочитают деревья за пределами сёл. Иногда доносится звук невидимого челнока: чака-кон, чака-кон! Но этот знакомый шум в зелёной оглушающей тишине кажется почти сверхъестественным. Причина безлюдья в том, что все взрослые, кроме нескольких дряхлых стариков, в поле; женщины носят младенцев на спине, а большинство детей постарше ходят в ближайшую школу, расположенную неподалёку. В этих тёмных деревнях, где всё тихо, вспоминается Конфуций: «Древние ничего не желали, если у них была пища, мир давал им достаточно; они не делали ничего, и всё преображалось; их молчание было сравнимо с бездной, и никто не думал о войне».

Почётный титул, состоящий из humié («принцесса») и kimi («государь», «госпожа», «господин»).

Великое божество Эммуси-но-Ками, покровительствующее Изуме.

Шпилька или широкая игла, которую носили в кармане ножен японского меча с внешней стороны (омотэ). Её предназначение было универсальным: предмет использовали как бытовой нож и хозяйственный инструмент. Шпильку из двух половин использовали в качестве палочек для еды в походе и как оружие.

Буддийская погребальная табличка.

Голодные духи.

Длинная доска, на которой записаны обеты. Их устанавливают на буддийских кладбищах.