Вечером не было света, зато удалось найти идеальный массажер для стопы. Для устранения зажима подошла рифленая крышечка от фумигатора, которую можно было придавить и катать подошвой вместо резинового шарика. Понемногу увеличивал давление, поворачивая ногу, приближаясь к очагу. Вот оно – между костями плюсны большого и указательного пальцев. В эпицентре мясо затвердело до консистенции замороженного полуфабриката. Сидя на кровати, подсвечивал телефоном – так процедура приобретала мистический антураж. Шел плотный, тяжелый ливень, гремела гроза, раз вспышка молнии совпала с приятным и болевым ощущением: попал в самый нерв. Из кондиционера в пластиковое ведро текла дождевая вода. Проблема с коленями иногда переходит в зажимы мышц на подошвах. На этот раз тревожила левая нога – психосоматическое последствие любовных переживаний.

Выспался хорошо, второе января. День, когда смотришь вдаль и начинаешь планировать жизнь на год. Вышел на балкон вдохнуть утро после дождя и вспомнить сон, чтоб сделать по нему конспект в телеграм-канале. Балкон издавал странный запах. То ли это так пах промокший насквозь коврик, то ли сладкая вонь исходила из прогнившего дома. Запах напоминал о каком-то алкоголе, который пил слишком давно и редко, чтобы точно определить. То ли абсент, то ли самбука. Сладкое, навязчивое ощущение, как влюбленность. Вернулся в квартиру, заварил растворимый кофе, умылся, посидел за работой, но опять потянуло выйти. Запах работал с сознанием не напрямую, пробуждал не воспоминания и ассоциации, но будил дремучие чувства.

Вчера был выходной, а на сегодня несколько дел, за которые не удавалось взяться в полную силу. Занимался ими несколько часов. В десять не выдержал, взял телефон и открыл аккаунт Д. в «инстаграме»[1]. Неоконченное дельце ушедшего года и размазанной любовной истории.

Пролистал все посты за последние недели, дошел до публикации, где Д. унизила и унизилась. Все было попрежнему. Обвинения в супружеской неверности, в том, что возвращал ее путем обмана и симуляциями психических расстройств; о собственном равнозначном поведении и неверности Д. умалчивала. А еще до кучи нелепый лайк друга Кирилла Рябова под этой публикацией. («Хаха, бля, вот я лох, придется теперь посты читать, чтобы не лохануться так опять!»)

Такие разборки ощущаешь всем телом, ток проходит от кончиков пальцев в сердце, где возникают разряды омерзительной щекотки. Чтобы не исчезнуть от обиды, написал Д. с вопросом, где пост-извинение?

Д. оказалась онлайн и сразу ответила, что она извинилась в личке.

– Но ты же сказала, что напишешь пост. Зачем было говорить?

Д. записала голосовое сообщение:

– Какая разница? Всем насрать, что я написала. Сколько там у меня подписчиков? Тыща? А сколько раз ты про меня писал?

– Никогда не писал про тебя такое. Обвинения плюс твое реальное имя, ты чего?

– А песни? Разве по ним что-то неясно? Или книги?

– Это другое. Это все-таки не жизнь.

– А что, «инстаграм» – это жизнь?

Через несколько минут переговоров заблокировал Д., лег на кровать хлебать обиду. Тысячу раз понимал: просто игнорировать, другого не дано. Но держать это в себе не мог, потекло. Написал свой ответ. Но не в «инстаграме», а в «телеграме» (чтобы подписчик не мог поставить лайк или прокомментировать) – про неуловимый запах алкогольного напитка и обиду на Д., замаскировав ее в подробностях утра. Читатель откроет канал, прочтет злой короткий текст о какой-то бабе, а затем наткнется на рекламу «только для тех, кто знает, в чем разница Мане и Моне…», которую никак не убрать.

Запах. Коктейль с аперолем пил единственный раз в жизни, пять с половиной лет назад. Через пару месяцев после женитьбы, и чувства были на пике. Летняя прогулка по Петербургу. В гости приезжал друг.

Таврический сад, приятный вечер после жаркого дня. Очень не хотелось их покидать, но пришлось отскочить на работу (фотографировал в клубе). Вернулся к ночи.

Купили ингредиенты для коктейля «Апероль-шприц».

– Как с бабками? Неужели хватает? – спросил друг. Выпивали прямо на улице Восстания, рядом с коммунальной квартирой, комнату в которой снимали с Д.

– Почти. Вроде бы издательство начинает приносить, плюс тысячу платят за фотки одного концерта. С издательства на жилье, получается, идет, с клуба – на подножный корм.

– Так ты отлично устроился. Хотя мне нравится моя работа.

Приятель был товароведом в «Магните».

– А он все время жалуется, все ему не так. Да, песик мой? – сказала Д., потрепав по щеке, самый нежный из ее жестов.

– Любая реальность заслуживает критики.

– Смысл жизни в том, чтобы не работать или полюбить работу! – сказал друг.

– За это и выпьем.

Такое письмо из прошлого, вот что таится в этом запахе. Поэтому и психанул и полез ворошить ее аккаунт. Найти смелость для контактов с людьми и сходить в парикмахерскую, тогда равновесие восстановится.

Уже два дня, как закончил прошлую книгу, но до сих пор не сбрил ее с головы. Это ритуал.

Мужички, которые там работают, разгребали последствия непогоды. Мыли швабрами тротуар, стряхивали воду и грязь со всех предметов. Встал рядом, чтобы не мешать им.

– Что хотел, брэт? – спросил модный бородач порусски.

Растерялся, замешкался, ответил:

– Ай вонт ту шейв май хеад, – и снял капюшон, провел рукой по голове.

Парикмахер показал большой палец:

– Тэн минэт.

– Охуенно.

Парикмахер протянул сигаретку. Давно не курил, и тут аж пришпилило.

– Кайф. Кул.

Сел на бордюр и решил ждать, сколько бы ни пришлось. Так надо побрить свою башку, так надо все сбрить с нее, весь этот прошлый годик. Парикмахер и его товарищ из табачного ларька счистили грязную воду с тротуара, вытряхнули коврики, отмыли витрину.

С собой был фотик, достал его и сделал несколько кадров лужи для видеоклипа. Мусор, листья, бычки красиво двигались по воде в зернистом ч/б. Погода была хорошая, как конец апреля или начало мая в России.

Парикмахер просто сидел и курил. Время шло.

Вспомнив о посетителе, парикмахер предложил кофе.

Отказался. Кажется, прошел целый час разглядывания улицы и наблюдения за туристами и местными. Ладно бы убирались, нет, парень теперь просто сидел, чего-то ждал, курил, курил еще, потом взял себе завтрак. Досчитал до ста, потом еще раз, посчитал количество квадратов плитки между парикмахерской и тротуаром, посчитал столбцы пачек в табачной лавочке.

Выгадав момент, когда парикмахер куда-то отвернулся, встал и пошел оттуда. Ладно, завтра, ладно, не в этой парикмахерской.

– Сэнк ю фо сигарет! – крикнул ему с другой стороны дороги.

Добрался до скал, в любимое место – там почти всегда никого. Скакал по камням, несколько раз едва не свалившись в воду. Добрался до любимого каменного выступа и нырнул, желая оставить в море все былые обиды. Сколько раз нырял в морскую воду, каждый раз это работает. Вода слегка мутная после грозы, но все равно красивая, было приятно смотреть сквозь ее пыльную голубизну на пузырьки и просветы от солнца, что, как мечи, отрезали от собственного опостылевшего опыта.

Греясь на камнях, опять разминал стопу и думал: «Иначе нельзя, нужно было написать Д. и написать о Д. Не надо себя винить за это». Теперь есть шанс, что судорога отпустит.

Война с бабами никогда не закончится, любовь не раздавить колесом времени. Какая я молодец, что сама себе помогла и додумалась до этого, на-на-на-на! О, я поняла, что любовь к себе важнее всего, оп-оп-оп-оп! Да, а токсичные абьюзеры идут на хуй! Тысяча лайков, слова поддержки в личку, чик-чик-чик-чик. Ворочу носик, если ты токсик. Стоп! На чей донат построена история твоих веганских сырников? Поддержали тебя ненастоящие друзья, так как ты искала поддержки в своем пиздабольстве! Вычисляй медвежью услугу по их гнилым, чмошным лайкам. Это все шелуха, накипь, крысы, а не люди!

Спрятал всю свою морду в просторный капюшон. Не загорать же? Солнце грело через толстовку, было приятно лежать лицом вниз на утесе, посмеиваясь и слушая шепот моря: «Прости меня, прости нас, боже».

Запрыгнул в аккуратную синенькую маршрутку спереди. Водитель спросил что-то по-арабски. Это был хороший знак.

– Нема бэй, – ткнул в прейскурант и протянул ему пятерку.

Водитель дал сдачу, два фунта. Отлично, ведь такая цена – для местных, и если удается получить сдачу, то день точно сложится. Первое время драли втридорога. На следующей остановке маршрутку тормознули русские туристы – компания из трех человек. Они спросили, сколько стоит проезд до их отеля.

– Пять доллар! – сказал водитель.

– Это как вообще? Какие пять долларов?

– За всех! Все – пять доллар.

– Нет, мы не едем.

– Хорошо, три доллар. Пятьдесят фунта.

– Сорок пять! – сказала женщина. – Сорок пять за троих.

Они сели. Смотрел в окно: пальмы, пустырь, море вдалеке. Никто, кажется, не находится так далеко от понимания сути денег, как мы, русские. С одной стороны, это печальный факт, но с другой – повод для странной гордости.

Сказал Д.:

– Когда ты украла у меня деньги, даже это было не такое зло! Не такая подлость, как соврать мне, что будет этот пост! Пообещать извиниться – зачем тебе это надо было?!

– Какие деньги украла? – опешила она.

Стало больно, как будто с силой швырнул камень и теперь видно, как он разбивает незримый барьер. Что-то, о чем нельзя вспоминать и говорить, пустоту, которую заполнить можно только предательством и болью.

После этого заблокировал ее.

Зачем вспомнил опять? Видимо, все-таки немецкие корни дают о себе знать. Слишком мелочный для русского. Вечные эти мысли о долгах и ярость из-за чужой беспечности, из-за того, как люди их могут не закрывать. Как они спят, если кинули кого-то по мелочи, если не вернули долг? С другой стороны, как спать спокойно, если на счете много денег? Обязательно нужно просадить их, избавиться. Быть рядом с нулевым балансом. Обязательно избавиться от квартир и шкафов, оставив только минимум одежды и инструменты для творчества: ноутбук да фотоаппарат.

Почему сказал, что украла? Что имел в виду? Все это было уже пять лет назад. Но не мог простить, не мог избавиться от этой детали. Ведь тогда из-за нее процессор и перегрелся; тогда впервые попал в психбольницу.

Ведь когда ты расстаешься с человеком – ты не можешь брать у него деньги, не можешь оплачивать свое жилье и пропитание деньгами того, кого бросаешь? Не можешь расстаться с ним за его счет, так ведь? А она смогла.

Тогда и сейчас. В тот раз кинула на деньги. В этот раз, насрав на имя и фамилию в своем дурацком «инстаграме». Неужели иначе, по-хорошему, никак было не расстаться окончательно?

– Зис плейс, мэн.

Указал водителю, где остановиться, перебежал дорогу. Проезжающий мимо таксист просигналил, зазывая воспользоваться его услугами, хотя видел, что я только что вылез из маршрутки. Прошел мимо пункта охраны в свой модный квартал. Взял в маленьком магазине быструю лапшу, питу и банку бобов в тахине. Полосатый кот, один из величайших красавцев, сидел на мусорке и цепко смотрел глаза в глаза. Попробовал его погладить, но он свалился в бак, уронив его и тут же выпрыгнув с визгом.

Квартира встретила приятным сквозняком и максимально возможной для арабского мира чистотой. Запах выветрился. Бывшие равны друг другу. Год закончился, и слава богу. Оставалось еще две недели в полном одиночестве.

Но это не рассказ о том, какая Д. сволочь, а я – молодец.

Лета издала грудной вопль и швырнула в меня телефоном. Я был пьян, был в эйфории наших безумных ночей; был между двумя безднами и поэтому легко поймал крутящийся айфон SE двумя пальцами левой руки.

Там показывали какое-то мерзкое видео.

– Ты что, крошка?

Попытался обнять ее, голую, на матрасе. Электричество мигало всеми лампами, такое случалось, когда Лета злилась. Котик забрался на шкаф и оттуда панически шипел и попискивал. Я дотрагивался ладошкой до матовой кожи жопки Леты, и меня пронзало ее отвращение.

– Какой ты мерзкий, мерзкий, мерзкий, озабоченный, и гнусный, и грязный!

Тогда я всмотрелся повнимательней в видос на телефоне, что ставился мне в упрек. Да, это была плохая идея – поручить Лете вести мой «инстаграм». Первым делом она отписалась от всех баб, с которыми я некогда кувыркался, за исключением бывших жен. Как она их всех вычислила, непонятно! Может, есть какой-то плагин? Но тут жена моего друга скинула в личку ностальгический видос, как я лижу пальцы ног одной шлюшке на праздничной кухне в Перми.

Поэтому Лета и заартачилась:

– Не трогай меня, не трогай!

– Да я, на хуй, даже не посмотрел ни на кого за эти три месяца! – заорал я и выбежал на улицу.

Это был город Воронеж, падал снег, от меня шел пар. Мы были в туре. Поэзия, видео, концерты, книги, поклонники/цы, и Лета работала моей музой. А я – ее музой. Я писал стихи, она писала картины; я снимал видео, она монтировала; она сделала слепок моего хуя и планировала запустить мерч. Лучшая пара: красивый, испитой 35-летний ребенок и греческая богиня-подросток. Она родилась на Кипре меньше двадцати лет назад, а меня воспитывали духи Сибири.

Все на улице существовало в своем сонном ритме, и необходимо было немного разогнать реальность. Я набросился на старую кирпичную стену и начал колошматить ее кулаками и коленями. Такое бывает, когда ты влюблен и обижен. Я выбил несколько кирпичей из кладки, проделав работу, с которой справился бы не каждый экскаватор. Победив стену, успокоился, стрельнул сигу у ошалевшего от такого шоу пьяного бродяги и пошел обратно.

– Что с тобой?

Лета прильнула ко мне горячими поцелуями, так что я упал на пол.

– Почему ты в крови, малыш?

Я заорал:

– Ты злая! Шея, потрогай шею! Ниже, плечи, они рваные! Лечи, дура ты маленькая! Из-за тебя связки все порвал!

– Ты чего, любимый? Что ты с собой делал, идиот ты?!

Я мычал и сучил ногами.

– Как больно. Тварь ты тупорылая, это из-за тебя. Я порвал связку, мырка ты ебаная!

– Ну зачем ты лизал ноги этой… какой-то конченой проститутке? Зачем ты это делал? Ты кто – просто хуй на ножках? Почему ты это делал? Почему было не подождать!

Она ударила меня несколько раз, сидя на спине, как в седле. Было очень больно, но плевать, лучше уж так, чем никак.

– Да потому что я тогда не был с тобой знаком! Не было меня, считай! Призраком был.

Я взял зубами какой-то предмет. Не важно, наверное, игрушка, с которой ебался кот организаторши сегодняшних чтений. Будь я без Леты – и ей бы присунул, это как пить дать, я узнаю своих по первому жесту. Простые святые бляди скромных способностей, видевшие 100+ мужиков, – они дают тебе энергию жить, продлевают здоровье на несколько лет, мне с такими необходим периодический обмен бациллой. Маленькая баба (Лета-а!) же не ведала своей силы и могла меня уничтожить. Лежал лицом в пол, а она сейчас должна была освоить потаенную медицину. Эта процедура была очень болезненная.

– Поворачивай вспять, – сказал я.

Вернее, хотел это сказать, но сказал:

– А-аваячайявпат-т-т-т.

Лета трогала меня, и я знал, что у нее получится. Нет, я не знал, но верил, что только с ней это в принципе возможно. Я видел, как поезда задерживаются на вокзале, чтобы она успела в них запрыгнуть. Я нюхал ее, когда она злилась, и наблюдал вагинальные выделения в эти страшные моменты. Она была и впрямь как мертвая, как река покойников. А в следующую секунду она превращалась в прекрасный цветок, и ветер вслед за запахом помойки приносил аромат чистого берега Средиземного моря. Люди интуитивно боялись перечить ей, ее воля подчиняла мир, дорисовывала или уродовала. Для нее я нащупывал верлибры, которые помогали цветам не завянуть без воды или спасали людей от похмелья. Лета подплыла ко мне в Черном море и поссала мне на ногу под водой ровно через год после того, как жена отказала мне в таком подарке на день рождения.

Лета попала пальцем в то место, где я порвался, воюя со стенкой.

– Жопа ты с волосами! Говно раздавленное! – завопил я.

Через минуту я был невредим.

– Как это случилось? – спросила она.

– А то ты не знаешь? Давай спать.

– Ты мухлюешь.

– Нет. Давай спать.

– Мы и так во сне. – Она повалилась, как от хлороформа.

– Вот и спи.

Сам я спать не мог. Сидел над Летой: ребеночек после горьких слез и криков. Будто ничего не было. А мне теперь несколько дней не спать, пытаясь замедлиться и сжать покадровую память в глубинное понимание природы вещей.

Хуя замахнулся!

Я ходил по квартире, мычал басовую ноту. Кот шарахался по углам. Лета свернулась как младенчик, а я не мог лечь рядом, так хорошо она спала, дура психованная. Я любил ее, но не во всю силу, я не был готов принадлежать маленькой девочке с замашками монстра. Она чувствовала, что я всего лишь аферист-полукровка. Рано или поздно ее гнев обратится против меня на все сто процентов. На полу валялась калимба, я уселся над своей бабенкой и забренчал примитивную песенку, замедляя скорость ударов в минуту, успокаивая сердце в ожидании нового дня и еще одного маленького безумного приключения.

Хорошо было вечером и ночью с Ж., до некоего момента. Обнимались, закидывали друг на друга ноги-руки, говорили ласковые вещи, что говорят только в первые дни после полного приключений запоя. Похоть и страсть в этих отходняках открывают новые границы, а звон нежности обретает глубину и полифонию. Смотрели сериал «Клан Сопрано», плакали и смеялись. Все не мог надышаться ее кожей, ощупывал волосы и спрятанные в них уши. Но позже, когда уже отложили ноутбук и укутались в одеяло, Ж. напомнила:

– Ты завтра установишь фотошоп. На свой ноутбук. Ты не забыл?

– Не забыл. Пункт номер три. После поликлиники и массажа, аккурат перед встречей с Тиссераном. Я обязательно постараюсь… Или, может, давай возьмем оба ноутбука? Они же не такие тяжелые.

– Ты меня дрочишь за каждую лишнюю вещь! Берем только самое необходимое! Ноешь из-за своих коленей, и тут мы берем еще один ноутбук? Не видишь тут противоречия, а?

Ж. вдруг начала плакать:

Четыре человека мчатся по трассе через осенний лес. В данный момент музыка не играет, разговоры не ведутся. Автор сидит спереди, поставив ноутбук на колени, плотно придерживая его ладонями. Сглаживая тряску на кочках, постоянно заботясь о балансе, не так легко набирать и формулировать. Чтобы не позволить дорожной лихорадке унести в сон праздности, приходится быть как никогда сконцентрированным. Но у автора нет возможности отложить свой танец одержимого – нужно жать на клавиши, а то вместо книги придет психосоматика.

За рулем – молодой и похудевший с прошлого тура на двадцать кило Сергей Зиллион, сзади жена и напарница автора по многим авантюрам Ж. (вроде бы читает книгу с телефона), а также ближайший долгоиграющий другколлега К. Сперанский, репер, лентяй и писатель (сейчас он либо читает, либо смотрит в окно). До Нижнего Новгорода еще примерно часов пять, в багажнике – пачки и пачки книг для продажи на концертах. Даже если вычесть личные отношения, череду историй, что связывает этих людей, все равно невозможно вообразить, что руки, рабочий ноутбук, зелено-желтая прокрутка природных массивов под серо-голубым навесом, гудение покрышек и пустой кофейный стаканчик в дверной ручке на периферии зрения имеют четкие границы и оторваны от приложения «Пэйджс», в котором автор привык набирать текст.

Последние шесть, а то и восемь лет автор пользуется связкой приложений «Заметки» и «Пэйджс» настолько плотно, что эта привязанность уже близка к мещанской или даже сентиментальной. Если в какой-то момент придется пользоваться, например, ненавистными «Вордом», «Гугл-доком» или «Оупен-офисом», автор вряд ли потеряет рабочую энергию, но уж точно скривится и несколько раз произнесет производные от слова «ебать».

Остановка – купить кофе – поссать. Затем завязавшаяся беседа между Ж. и К. Сперанским. Все отвлекает, все возвращает в повседневность, и то, что секунду назад казалось поэтичным вступлением, интимным и чувственным, вдруг предстало подобием какой-нибудь шутливой оды бутылке пива или «И тебя любит даже Вовка, а зовут тебя морковка…». Автор оторван от текста, что теперь для него как ненужный ублюдок, и тоже становится участником диалога.

Спрашивает К. Сперанского:

– Ты текст про Ярославль прямо в телефоне написал?

– Да.

– И как тебе? На заднем сиденье? Не укачало?

– Ну лучше на ноутбуке, конечно.

– Давай и ты с ноутом сядешь! Да, уже совсем перестанем отрываться от труда.

Ж. добавляет:

– Ага, и Зиллион пусть ведет и печатает одновременно.

– Далеко мы тогда не уедем.

Зиллион говорит:

– А Жука предлагал мне заплатить за то, чтобы я угробил всех. Но я пока не придумал, сколько это стоит.

– Сто тысяч получит твоя вдова! – отвечает автор. – У меня на карте НЗ.

Автор показывает К. Сперанскому изображение с рабочего стола. Это один из любимых снимков, «классических».

– Опять поставил твою хату на обои!

– Ну все, скоро мы оттуда съедем.

На секунду – автор в том дне. День рождения, исполнилось 35 лет, проснулся в гостях у К. Сперанского. Пока тот спал, сфотографировал часть комнаты: окно, стену, отклеивающиеся обои, постер, похищенный коллегой в варшавском хостеле, с рекламой романа «Серотонин», портреты Беньямина и Бодлера, пришпиленные на канцелярские кнопки.

К. Сперанский спрашивает:

– А ты в «Пэйджс» печатаешь?

– О да, в «Пэйджс»! Как раз пытаюсь сейчас описать, почему именно в нем. Но суть этой любви неуловима. Наверное, в дизайне дело и связке «Пэйджс» – «Заметки». А еще в том, что при большом желании сразу можно сделать под верстку книгу. Пару раз мне это удавалось, хотя и с ограничениями. Но полюбуйтесь, как в нем выглядит моя будущая книга, как приятно скроллить, на эти линии, расстановку блоков.

Остальных как будто эта реклама не трогает.

– А ты в чем? – спрашивает Ж.

– В «Гугл-доке», – отвечает К. Сперанский.

– О, у нас на работе обязательно кто-нибудь испортит что-нибудь в «Гугл-доке», и потом все на ушах ходят. И как тебе он? – спрашивает Ж.

– Мне нравится. Ну я же один, иногда Жуке вот расшариваю, чтобы поправил. – К. Сперанский обращается к автору: – А покажи заметки? Ты удаляешь лишние?

Автор показывает.

– Порядок. Ты настоящий редактор.

– Ну да, я же издаю книги.

Ж. начинает рассказывать:

– Да я иногда, засыпая, слышу: чш, чш, чш, так он все лишнее чистит. Спать не ляжет, пока там порядок не наведет. И сразу из корзины удаляет.

На этом комплиментарном отзыве автор (он же редактор) приходит к выводу, что можно закончить запись и немного поспать до приезда в город. Эта идиллия гаснет, она все тусклее с каждым часом дороги, которая длится и длится, а потом эта пробка на въезде в город, и уже темно. Автор, открыв багажник, смотрит на эти книги. «Это невозможно», – говорит он себе. Придется чекаться при слушателях, раскладывать книги. «Я их ненавижу», – говорит автор.

– Ебаные книги!

– Да что с тобой?

Очень хочется есть. Но в то же время тошнит после дороги.

– Под этим темным небом! Клянусь! Что я перестану их печатать! Писать! Да, сделаю перерыв. В них, блядь, даже смысла нет. Год за годом я пишу их, издаю, продаю, оформляю, таскаю по городам. Порчу свои колени. Зачем? Это же просто набор знаков, просто все равно вот, что я бы сейчас писал вот такую важную и великую литературу хаха00123к4нахуй![!!!!!!!!! афывпжфпалжпо фалып фошфгпрнсшгрмтжфшойцзшупоКЖШАРОИАЖЛПТЬМЖЫ ВШ ТАПжвылтмргыурапныжщвшпроэшоЫЭВПшо2. 7…

… 937589427568914г5еозорфвпош;.109384218466543№ %:,Ш09э/эюэюэжюэжю жюэбэдьфжлвыоащжшфоцшуог

«Ни при каких условиях не пей первую рюмку!» Это правило хорошо известно анонимным алкоголикам, тем, кто в ремиссии, и тем, кто отмеряет минуты и дни, оставляя запой все дальше позади. Если ты бросил, просто иди на свет, за медалями, лучше не развязывать, ква-ква, хрю-хрю. Что значит «лучше»? Знаю, что тяга сильнее меня. В то же время слово «зависимость» не совсем понятно. Я зависим только во время запоя, зависим от крепкой выпивки и тяжелого куража, от сексуального желания и чувства прекрасного; от магии, момента, когда мысль обретает волю и та высвобождается в вечер. Во время трезвости, будто не моргая, наблюдаю, как крутится мирная, скучная, иногда тревожная и отвратная, скупая на события или дребезжащая и денежная, суетливая, с болезнями и выздоровлениями, мелкими делами и предательствами, временами творческая и стремительная и в то же время тормознутая, оглушительно чужая жизнелента конвейера, в конце которой обманчивый туман всех оттенков сразу.

Загадка-пустышка.

Жара стояла невыносимая, и студентка из Ростова позвала погулять.

– Выпей, ты слишком скучный!

– Я посмотрю, как пьешь ты. Мне нельзя.

– Почему нельзя?

– А то ты не знаешь!

Она сидела на теплых камнях с банкой пива, заманчивой и в то же время отвратной жижей. Купили ей во «Вкусвилле», с ароматом манго, а себе я украл гранатовый сок. Внимательно смотрел на горло студентке, ощущая механическую связь с ее кадыком и представляя вкус напитка. Зная, что стоит нам выпить вместе, похоть или даже страсть снова возникнет. Мои ноги омывали воды цвета чая. Берег Невы в районе Рыбацкое. Зайдя в реку, я отделил в кадре свою трезвость от ее готовности выпить.

– Ты помнишь, что я посвятила тебе стих? – Она швырнула в мою сторону несколько камешков.

– Нет, зато я помню, что ты просила тебя душить во время ебли.

Студентка закрыла один глаз, видимо, чтобы четче меня увидеть в этом зное:

– Не было такого!

– Да, такого, кажется, не было. Но было здорово.

Как-то раз я проснулся с ней в Ростове после чтения стихов. По многокомнатной квартире бегали дети разных возрастов; этот мужик, владелец культового клуба «Подземка», был чрезвычайно плодовит. Мне выделили хорошую отдельную комнату, где я развлекался со своей студенткой, и это была редкая чувственная радость, на той грани, когда ты трезвеешь, но остаешься страстным, и это длится и длится. Может быть, утром студентка, тихонько пробираясь к выходу через завалы игрушек, вешалок с одеждой, колясок и велосипедов, осталась незамеченной. Легко могла сойти за одну из дочек или их подружек. Упреков со стороны владельца клуба не последовало, в конце концов, он производил вид человека, который повидал многое и не был ханжой. Мы еще встретились позже, чередой баров студентка проводила меня на поезд. Она потеряла телефон и одновременно спешила и не спешила оставить меня на перроне, но, отрубаясь на верхней полке, я успел прочесть СМС, что таксист вернул ей телефон. Ничего бы это не значило, но эти штучки, такие женские, такие милые и однообразные, с годами трогают все сильнее, а выглядишь ты сам, в них увязший, все нелепее. Я ничего не ответил, и она прислала еще одно сообщение: «Не могу не улыбаться. Шутка про пописать на руку до сих пор смешит». Тур продолжался еще несколько дней, городов и интрижек, а закончился сексом в туалете бара с бывшей женой и рехабом под Петербургом. Там я провел полтора месяца, читая книги о наркотиках и алкоголе, читая классику и чуть ли не каждый день дроча на воспоминание об этой студентке, ее кудрях, грудях, голосе и непосредственности.

На днях она написала, что несколько часов проведет в Петербурге. Будто сон ожил, и можно было все, но ничего толком не происходило.

– Ты меня заблокировал. Почему?

– Не помню. Но как только вышел – разблокировал же?

Я вылез на берег, сел к ней, поцеловал в шею, она отстранилась.

– Слишком жарко.

– Согласен. Смочи ноги.

– Не хочу.

Она показала свой телеграм-канал. Я долистал до того стиха, первого, он был посвящен мне.

– Удивительно, у тебя родился телеграм-канал. От меня.

– Я в тебя влюбилась вообще-то.

Смутно припоминал какой-то дурацкий телефонный разговор, но так и не понял, отчего заблокировал ее: потому что надоела или чтобы избежать искушения ответных чувств? Шо то хуйня, шо это хуйня. Нужно было еще два часа провести с ней, а что говорить? Становилось скучно настолько же, насколько было жарко.

– Давай я скатаюсь с тобой до центра, – предложил я.

«Оставаться трезвым внутри своего опьянения», – говорил один приятель. Так он стоически решил проблему алкоголизма. Такое мне недоступно. В метро было приятно, прохладно. Студентка достала наушники, общаться со мной, видимо, и ей надоело. Я достал карманный фотик, попытался ухватиться за черноту туннеля, какие-то трубки там, жилы-сплетения, стены несутся мимо в дверном окне, и чтобы «не прислоняться» постепенно размывалось по ходу моего видео вместе с отражением человеческих фигур. Видео длится секунд тридцать, и в конце двери раскрываются – а я вдруг выхожу, поворачивая камеру на сто восемьдесят градусов. Студентка смотрит на меня как на чудного дальнего родственника, с легкой тревогой и сомнением, и нас отрезает друг от друга.

Поезд уносит ее обратно в прошлое. Появилась радость, что творчески я преодолел этот день. Никому показывать такое я, конечно, не стану, этот артхаус личного пользования. Но обязательно сохраню, такая находка ничем не уступает хорошему верлибру, миниатюре или песне. Спасибо, что трезвый. Спасибо, что ничего не возникло, спасибо дням, спасибо зною.

Впервые становится покойно за долгие-долгие дни.

Это случилось через два часа. Я сидел в баре «Харатс» на Невском, где работала Камилла, моя давняя подруга, у которой иногда ночевал. Просто так можно было и покувыркаться с тоски, но ведь мы любили друг друга иначе. Как сводная родня. Камилла радовалась мне, как старшему брату, хоть и целовала в губы. Я брал у нее скейт или кепку, приносил ей ужин из «Фалафель-кинга», она же наливала мне воду со льдом, безалкогольный сидр, если я заходил в ее смену. Отказывалась брать деньги, просила встретить водопроводчика, если сама не могла из-за работы. В общем, была моим спасением в это лето.

Передо мной стоял американо и лежала раскрытая книга «Возможность острова», читал я ее раз седьмой или восьмой. На середине едва заметно заплакал и понял, что не прощу себя, если не напьюсь за здоровье старика.

– Это невозможно! Бедный автор! – крикнул я Камилле.

Она оторвалась от клиента и спросила:

– Что, мой поросеночек?

– Я хочу выпить с тобой самого дорогого рома, какой у вас есть!

– Это твое решение?

– Это мое решение. Правило будет нарушено!

– Поддерживаю, – сказал постоялец, который до этого болтал с Камиллой у стойки.

– Ему тоже налей, этому розовощекому молодцу!

Камилла улыбнулась постояльцу так, чтобы тот понял – нет смысла обижаться.

– Когда я пью, деньги тают!

Скука месяцев трезвости и мучительность запоя ничего не значат. Есть миг, когда берешь холодную рюмку, или стакан, или бутылку, или пластиковую стопку, – зазеркалье разбивается, и впрыгиваешь в тело, которое покинул. Он прыгает одновременно с тобой, и вы становитесь одним целым со своим двойником, у которого есть все то, чего нет у тебя, и отдаешь ему все свое взамен, оживляя развалины ойкумены.

Каждый день – бесконечное при ключение. Пошли на пляж, который недалеко от дома. Все не мог нахвастаться, как там кайфово. Вчера там купался, было очень хорошо, чисто и пусто, но сегодня приплыли ебаные в рот медузы. Их было очень много, как шаров для боулинга в рассказе «Океан, полный шаров для боулинга». Было страшно заходить, пару огромных медуз приметил, прямо размером с голову и с красно-залупным ядром в центре, такая если тебя ужалит – наверняка карачун наступит. Смешно, что эта медуза с ядром была один в один пластинка одного из альбомов музыкальной группы, где я пою реп. Но ладно, все-таки занырнул и задел некоторых малюток. А потом не выдержал – схватил одну здоровую тварь и кинул на берег. Она была очень мерзкая и склизкая. Короче, это исповедь (худший жанр всех времен и народов) – сегодня я убил медузу, древнейшее животное, живучее, как мусор.

Сидя на кровати, разминал икру и хлебал кофе с тумбочки. Мысленно составлял список дел на день. Переключился на разминку стоп, пытаясь отвлечься от одной из навязчивых мечт. С чашкой в руке стоял за шторкой (не доверяя этому балкону и виду): поочередно на левой и правой ноге. Вот так и увидел с восьмого этажа во дворе женщину. Она шла через сопку под плотно-серым небом по своим делам, но остановилась, чтобы секунд пятнадцать балансировать на одной ноге на тропе, ведущей к парковке. Так и застыла, аккурат между мусоркой и детской площадкой. Потом – сменила ногу. В руке у нее была бумажная чашка, а во рту сигарета. Вот так день начинается с этой странной рифмы, с этого двойника. Стоять на ноге через восемь этажей от человека, стоящего на ноге, – лучшее занятие для ищущего поэзии в этой ссанине дней.

Женщина выпустила дым (в такую погоду, в дни тайфуна, он выглядел очень плотным) и продолжила путь.

Было желание провести стрим – гадание по Акутагаве, даже уже анонсировал, но дочитал книгу, и последний рассказ (хотя в книге он был предпоследний – как знал, оставил почему-то именно его напоследок) «Зубчатые колеса» так надавал по ебалу, так впечатлил, что теперь не уверен, стоит ли по данному писателю гадать вообще. Понятно, что это просто игра – гадание в ютубе, но с некоторыми вещами такие игры плохи.

Повезло, что, когда его дочитывал, в окно услышал мелодию колоколов, и концовка текста смягчилась благодаря этим нежным и глубоким звукам, разлетавшимся по району. Боль веков приглушилась, осталась тяжелая печаль, пронзительно-тоскливая мелодия литературы. Тем не менее решил, что нужно сходить в церковь, может быть, поставить свечку за этого тревожного самоубийцу и непосредственного модерниста. Да если не свечку, то хотя бы просто там постоять. Вроде бы за самоубийц свечки ставить нельзя, и души их не упокоятся никогда, но, может быть, вообще души поэтов никогда не упокоятся. Вместе с Ж. (она сейчас читает «Поправки» Франзена) прошли через парк прямо к храму; на стоянке дети играли с игрушечными ружьями.

– О, они играют в войну! – удивилась Ж.

Поднялись по ступенькам и попали внутрь. На входе рука вдруг дернулась и сама перекрестила туловище. Удивился как бы со стороны этому произвольному жесту. Шла служба, и ее вел ребенок лет восьми-девяти, очень напыщенный пацан в золотистой мантии. Людей на службе было совсем немного, однако по кругу помещения ходили девочки в косынках и ставили свечи, вид при этом у них был самый высокомерный. Пацан тоже не отставал, интонировал, как сам патриарх, но, к счастью, отсюда видно было только его спину. Испытав тошноту, вышел, прошелся вокруг, сфотографировал памятник императору; вскоре вышла Ж.

– Вот это была жуть! – сказала она.

– Ага, я думал, пиздюк лопнет.

Сходили на пляж недалеко от дома. Искупался, вода была цвета глины. Во рту все еще ощущается металлический глиняный вкус. После дождя бывает так какое-то время, что поделать. Но, сидя на берегу, помянул некоторых людей, близких и не очень, молча пялясь на воду, – тихо, тихо, спокойно и тихо.

Вспомнил одну из бессонниц – вероятно, спровоцированную кинофильмом, в котором некоторое зло нападало на людей и губило их. В кульминационной сцене главная героиня забралась в заброшенный амбар, оборудованный для церковных служений, и спасалась от этого зла, очертив вокруг себя и своего ребенка белый круг. Не запомнил, чем все кончилось. Восьмилетний (примерно как и сын героини) тогда, всю ночь не спал, тихо ступая по квартире и коридорам собственной памяти, не в состоянии уснуть. Отец несколько раз просыпался и пытался отчитать или усыпить уговорами. Мачеха сказала: «Нельзя ему такое смотреть!» Потом отец просто вырубился, за ним и мачеха. Времена у них были тогда не из легких. Было одиноко и свободно, такой внезапный опыт призрака-отшельника, первый и самый свежий детский и чистый опыт – полежал в постели, в комнате со сводным братом и сестрой, которые мерно похрапывали. Слушал их дыхание, они здесь и не здесь. Но так мог выдержать не более пятнадцати – двадцати минут – снова встал. Выходил через проходную комнату с отцом и мачехой, сопевшими на диване, на цыпочках в ванную и там сидел в темноте. Самое странное в таком состоянии – слушать метроном настенных часов или капающей воды, который тебя настигает в любом уголке квартиры. В какой-то момент надежда на утро истончается до невидимой ниточки, особенно если это зима (а была зима, начало девяносто четвертого). Но хотя бы несколько минут сна в таких случаях спасительны. Вот ты уже с другими детьми собираешься в школу.

Это ощущение безвременья – бесконечности мига, из которого не выбраться, – последний раз настигло в конце февраля, но вот вернулось ненадолго сегодня ночью, когда дождь стучал по подоконнику одинаковыми ударами через определенные интервалы. Луп барабанных капель длился секунд семь и, кажется, совсем не имел никакой интонации, просто ритм, скорость. Но какое имеет значение скорость без точек А и Б? Неправильно использовать понятие «скорость», если речь идет о метрономе. Он звучит, работает и в вакууме, где нет физического тела, лишь как напоминание, что пытка продолжается, а интервал уже вообще перестает иметь значение. Из постели смотрел в окно, в потолок или утыкался в простыню, и вот этот абзац из Акутагавы несколько раз вспоминался почти дословно:

Около двух недель завязки, и на место тяги к алкоголю приходит новая страсть.

Ж. улетела в Петербург; оставшуюся часть тура мы поедем втроем, мужской компанией.

Вечером листал «Авито»: сначала объявления в текущем городе, затем в городах, где скоро окажемся. Кое-что добавил в избранное. Ночью ворочался в постели, хотелось ощущать некоторые фотоаппараты в руке. С тех пор как отдал К. Сперанскому свой «панасоник», захотелось купить себе новый, но другой. Захотелось навигации по этому меню (самому удобному на рынке), захотелось назначить пару функциональных кнопок. Нужен был фотоаппарат, которого у меня еще не было, пусть дешевый и с маленькой матрицей, зато смогу дотронуться до дальней точки мира! Призрачное продолжение руки, с ним я смогу фотографировать дальние объекты, хоть и в ужасном качестве, но я же не извращенец! Мне нужно лишь прикоснуться к горизонту, не запятнав его, не сделав объектом искусства, не сделав тем, что можно продать или использовать в коммерческих целях. Просто памятная карточка, шумная, затертая, пиксельная, как сама жизнь. Записка, которую никому не покажешь, которой не похвастаешься.

Выезд из Уфы в Челябинск в десять утра плюс-минус. В два ночи я встал и написал продавцу. Оказалось, что он работает в ночь, поэтому не спит. Договорились, что заеду к нему утром.

– Это настоящая страсть, ты босс, заедем, – сказал Зиллион.

Крюк небольшой, потеря времени – где-то полчаса.

Поскольку у нас с Зиллионом режим питания, когда мы остановились в поселке, он сказал:

– Вы не против, если я сразу позавтракаю?

– Кажется, за этим домом есть водоем, можно позавтракать с видом на него.

Зиллион неопределенно махнул рукой. К. Сперанский вылез из машины и побежал в сторону соседнего двора к турникам. Я направился к подъезду, откуда должен был выйти продавец. Скучный и тусклый пейзаж, нулевая температура, облезлые дома. Кто-то просыпал очистки от овощей под крыльцом, на них слегка поскользнулся, но не упал.

Продавец вышел, мы пожали друг другу руки.

– Сейчас, – сказал он. – Карта форматируется.

– Там и карта есть. Шик. А я свою держал наготове.

Я взял в руки фотоаппарат. Все ради этого эротического момента. На экране пипетка наполнялась бледно-голубой заливкой, и это было как завораживающий танец. Чтобы скрыть волнение, я говорил: «Мы музыканты, да, едем в Челябинск, но по дороге планируем заехать на озеро. Там и хочу опробовать ваш суперзум».

– Ну при дневном свете он нормально снимает, – сказал продавец.

Вызывает доверие, не буду его описывать, но было понятно, что это хороший продавец. Он был одет во что-то, лет ему было сколько-то, че о нем сказать? Мужик с «Авито», обычный нормальный тип.

– Готов.

Вскинул ружье, навел на К. Сперанского и стал плавно зуммировать. Это как снайперское ружье с холостыми патронами. Несколько выстрелов угодило в моего коллегу, пока он развлекался на турниках. Но К. Сперанский был так далеко, что даже не заметил призрачных пуль. Эквивалентное фокусное расстояние – 600 миллиметров, на такое я еще ни разу в жизни не фотографировал.

– Я могу укокошить любого в этом квартале!

– Укокошить? – удивленно спросил продавец.

– Все хорошо, – сказал я.

Перевел пять тысяч рублей, получил в подарок штатив и широкоугольную насадку, сел в машину. Как и Зиллион, я пытаюсь жрать по системе восемь на шестнадцать, строго с одиннадцати до девятнадцати, и поэтому сейчас же принялся распаковывать заготовленную пищу, положив фотик на колени и поглаживая его. Еда – фотик, фотик – еда, – все мои нужные вещи.

К. Сперанский залез на заднее сиденье и, достав вчерашний мой фотоаппарат, стал снимать, как я ем, лаская свой сегодняшний фотоаппарат.

– Это мой малыш, сынок мой, – приговаривал я.

– Видит бог, – сказал Зиллион, – я найду себе такую же мощную страсть. Это теперь смысл моей жизни!

В дороге настраивал меню, изучал цветовые профили, пытался сделать так, чтобы внутрикамерный джейпег устроил меня. Когда укачивало – снимал дорогу. Полнота жизни, извилистый путь, горные пейзажи под ранним снегом, ничего лучше уже не будет, не торопись. Ты умер, ты в раю, тебе не надо на галеры, смотри сон, пока он тебе снится, ничего не бойся, друг! Часы до озера летели, голод нарастал. Мы въехали в город Миасс. Туалеты на городском пляже были закрыты, и мы поссали в более-менее укромных кустах. Одинокие люди, статисты в нашем сне, бродили по завезенному белоснежному песку в своей неуместной здесь зимней одежде. Времени у меня не было, я уже начинал мерзнуть и терять энтузиазм, поэтому, бросив своих коллег, побежал через привозной песок к каменистому берегу и к прозрачной воде. Вскинул фотик, приблизил, захватил некоторую часть окружающего пейзажа и прохожих, а потом поставил его на камни, чтобы заснять свое погружение, стал раздеваться.

Вот и все, когда фотоаппарат снимает, как я погружаюсь в холодную, чистую воду, ныряю, пытаюсь плыть в этом холоде, выбегаю на берег и начинаю одеваться, мне уже неинтересно, что там вышло. Хотя, конечно, я смонтирую что-то из данного материала. Но вода – главная сила, остальные не сравнятся с ней, и чем больше и чище водоем, тем сильнее насрать на все остальное. Остальное рябь, и все мои страсти – рябь.

На въезде в Челябинск я рассказывал Зиллиону:

– Эта модель вышла в две тысячи десятом году. Наверное, для того времени он хорошо технически укомплектован. Хотя снимает мп4 только в эйч ди. Зум у него темноват, вдали вечером не наснимаешь четких кадров, это да. Но работает и настраивается все дай бог, ты можешь полностью вручную управлять выдержкой, диафрагмой и ИСО, такое смартфон тебе не позволит даже сейчас. «Кэнон» до сих пор ограничивает в своих мудацких камерах видеорежимы, даже в полнокадровой за сотку тысяч рублей. Фокус у нас тут достаточно хорош, стабилизация в объективе опять-таки. Я даже могу сохранить тут несколько лиц, твое и мое, например, и Костика! – Я ткнул назад на К. Сперанского, который до сих пор пытался согреться и продолжал подергиваться на заднем сиденье.

Сегодня моя очередь ездить спереди, а тут был подогрев, повезло же мне.

– То есть эта модель культовая стала, что она семьдесят тыщ стоит теперь? – спросил Зиллион.

– Да нет же, ты чего! Она стоит пять тысяч. Я купил ее за пятерку.

– Подожди… Ты же собирался за семьдесят покупать?

– Если упадут деньги с концертов, то мы завтра скатаемся под Челябинск и купим еще один фотик. Там есть выгодное предложение. Смогу в туре поиграться и продать дороже на пятнадцать в Питере.

Зиллион восхищенно помотал головой.

– Значит, мы полагаемся на судьбу! – сказал Зиллион.

– Во всяком случае, не спорим с ней, да.

– Видит бог! – повторил Зиллион.

– Когда-нибудь и у тебя, – закончил я за него.

Мы приехали по адресу, уже темно.

Я вытащил карту памяти, чтобы слить видосы, но оставил фотоаппарат в дверце автомобиля. Не знаю почему, захотелось его бросить там одного. Чесались руки совершить подлость, он уже мне наскучил; хотелось непонятно чего. Ничего не хотелось, все у меня было. В лифте мы завели старый разговор про дрочильню, в которую кто-нибудь из нас обязан сходить в этом туре.

Курган – город, имеющий свой, строгий стиль, без излишков. Торговый центр «Гиперсити» как тихая громада, и в ней не рассчитываешь перебрать ярких красок, обожраться радуги, как это случается в тэцэшках более крупных городов.

Утренний фуд-корт. Слышно плач ребенка, бессмысленную тынц-тынц-петлю – музыку таких мест, рекламные репродукторы, возникающие с разных сторон, как неуверенные спорщики. Людей немного, сонно принимают пищу, не отрываясь от своих смартфонов.

Вошел сюда двадцать минут назад прямиком из холодного осеннего утра. Нужно оглядеть это место – поле вчерашней битвы. Только съел невеганский завтрак (куриный ролл, пирожок со смородиной и кофе), зашкварился не только по этике, но и вмазался сахаром. Сахар – заменитель героина. Почему-то показалось, что нужно таким образом надавать себе лещей, осадиться, чтобы не выбиваться из коллектива. Ведь коллеги совершенно беспринципны: жрут мясо в каждый прием пищи, еще и смакуя, смеясь, жир сочится с их пальцев, попадись им голый ангел или ребенок, насадят на член или шампур. Раз до сих пор выбывал из коллектива, не покинул наше гастролирующее трио – то и нечего корчить из себя святого.

Жри говно, мразь, убивай, падла, если не в силах оставаться собой, пропусти мир через свои кишки, стань ебаной мразью, здесь, в ТЦ.

К вчерашней битве. Накануне были здесь с любимыми и уважаемыми коллегами К. Сперанским и Сергеем Зиллионом, собирались поужинать перед концертом. Уже неделю не ел суп, даже дольше. Всю дорогу грезил о классическом мисо-супе с водорослями и шелковистым тофу. Когда подошли к местному Sushi, оказалось, что там три мисо-супа: с лососем, с креветками, с угрем.

– Черт возьми, – сказал. – Это ж какими говноедами надо быть? Совсем решили выбора не оставить? Дайте мне сюда вашего повара, я из него суп сделаю!

– Э, ну ладно, ладно, спокойно, Жука. – К. Сперанский потянул за рукав. – Пойдем в «Ленту», там затаримся и в клубе пожрем.

– Да вы поешьте тут. Я поищу себе что-нибудь.

– Давайте будем все вместе, вместе же пошли, – сказал Зиллион.

– Да не оборачивайтесь на меня!

– Не переживай! В «Ленте» есть все.

Вряд ли мои нежные и добрые коллеги издевались. Они всерьез полагали, что хочется быть третьим лишним рядом с любителями пожрать жареные пуповины и котлеты из кала. Есть упряжка, и вот ты – лишняя собака, и мы везем вместо саней продуктовую тележку. Хотелось отдохнуть вне команды, предложил расколоться.

– Не, я лучше делегирую все Косте по поводу еды, – сказал Зиллион. – А сам как лох рядом похожу.

Как же он был прав. Оказавшись один, я ничего не выиграл. До этого часы поездки в автомобиле смотрел в окно, смотрел вглубь себя, а теперь все эти полки и люди замелькали вокруг. Просто мазня, какой в ней смысл, как из этого можно выбрать что-нибудь съесть? Если свобода выбора существует, то выбор ты должен сделать за миллисекунды, а потом делать его снова и снова, пока не иссякнут силы, и, обернувшись – в память о том, как жал эту кнопку, – уже не понять, наваждение ли это было, или «я же правда старался!».

Встроился в некое движение. Очередь к раздаче, приближаешься, так сказать, к готовой еде. Женщина-шар взвешивает, упаковывает, надевает на руки пакеты. Люди едут по конвейеру, пустые, уже изъеденные адом повседневности. Котлеты, мясо, мясо птицы, салат с крабом, рыбный салат, селедка под шубой. Кроме винегрета нет ничего, что подходило бы для питания.

– Ребята! Вам подсовывают пиздец!

Спрыгнув с этого состава, стал бродить по лабиринту. Товары не имели значения, есть только лабиринт. Злость побеждает тревогу. Тут нужно идти на компромисс, то есть стать покойником при жизни, пиздаболом и трусом. Обнаружил себя у супов быстрого приготовления. Ведь был же такой – «Горячая кружка», гороховый, без молока и костей в составе? Покупал его прежде в сети «Лента». Но в этом конкретном магазине Сатана поработал не на шутку! Скорее, бегом мимо касс самообслуживания. Не поел, ну и ладно. Выходя из лунатического сна, ступил на эскалатор, который привез к заведению «Кебаб».

– Ну его к черту.

– Что, простите?

– Греческий салат и американо.

Сонная прелестница взяла щипцы для пыток и стала накладывать ими с раздачи. Я смотрел как завороженный. Послал ей мысленный сигнал: без сыра, без сыра, он слишком вкусный, этот сыр, и я хочу его есть, но не клади сыр, позволь мне хотя бы разочек еще поесть в соответствии с тем, как должно питаться свободному человеку. Считав сигнал, она все сделала красиво, мне досталась зелень.

– Соевый соус?

– Как-как?

– Соевым соусом полить?

– Да, и маслом. И кусочек черного хлеба, прошу.

Это была одна из лучших трапез в жизни. Торговый центр – просто один из миров, не лучший и не худший, не добрый и не злой. Сытость, как опьянение, затуманила, спасла меня от сути вещей, по сути, уничтожила душу, и та перестала колыхаться в огне. Вернулся к кассам самообслуживания «Ленты» и стал выглядывать прелестных своих, интеллигентных коллег. Они как раз пробивали еду и складывали ее в огромный пакет: сельдерей, корейская морковь, пальчики девственниц, крайняя плоть сельских ребятишек в маринаде. Взяли что-то и для автора – доширак и спаржу. К. Сперанский расплатился, и они вышли ко мне, ничем не прошибить их. Святые люди, мои коллеги! Поехали в клуб давать концерт.

А теперь утро, снова здесь. Вгрызался в куриный ролл, из которого сочилась сладкая сила массового бессознательного, отрезанный от себя, просил добавки, заедал героиновым пирожком. Раньше часто посещал торговые центры, гулял по ним, чтобы добраться до себя, наблюдая за людьми, а потом ковидные ограничения разрушили эту привычку. Спецоперация на Украине вылечила людей от ковида, и теперь снова можно резвиться! Но, похоже, кто-то, автор, размяк за это время. Теперь это уже не наблюдатель зоопарка, а экспонат. Хоть и спасаешься от этого ощущения, набирая этот текст. Но ничего не нужно, говно разливается по нутру.

Надо еще пойти прикупить шмотку. Толстовку, свитшот, что станет преходящей оболочкой на несколько городов. Свитерок, которого не хватает в гардеробе, чтобы отдать дань уважения ТЦ «Гиперсити» за то, что тот был так нежен, когда ебал своего непокорного слугу, показывая цену морали.

Ебал, да не выебал до конца! Надо снять перед ним шляпу!

Протеиновые батончики посыпались на пол у касс. Даже не знал, что они тут продаются, возникли из ниоткуда, и сразу – в виде водопада. Собирал, мешая утренним покупателям «Спортмастера», которым приходилось перешагивать через автора. Очередь была длинная, решил пойти наобум – встал у свободной кассы, предвидя, что там скоро появится продавец.

Когда пришла женщина с бейджиком «директор», то сразу сказала:

– Отойдите к концу очереди.

– Я без шпаргалок. Специально здесь встал и стою.

– Ну ладно, давайте. – Она пожала плечами, готовая поверить и обслужить.

Но очередь уже загудела. Презрение уже потекло. Застукали за мухлежом. Бросил шапку «Каппа» и флисовую кофту неизвестного бренда на стойку, чтобы вырваться из лап «Гиперсити». За ворота магазина, за двери центра, из пасти дракона. На парковке было хорошо впустить в себя холод. Вот уже показался «форд» Сергея Зиллиона, скоро коллеги заберут меня, и мы поедем дальше, и нас ждут новые небольшие концерты и города, очередные столовые с минимумом постных позиций, где я буду смотреть, как товарищи насилуют и грабят, восхищаясь их святости и обывательскому похуизму.

Я сел в автомобиль. Сегодня моя очередь ехать спереди, и Зиллион уже заботливо включил подогрев сиденья.

– Едем, босс?

Плацкартный вагон покачивается. Перед пробуждением, как водится, снятся эротические сны. Уже слышишь тихие переговоры пассажиров, спешишь, лежа на животе, вдавливаешь твердый до сумасшествия хуй в эржэдэшный матрац, чувствуешь приближение проводницы.

Она скажет над головой:

– Просыпаемся! Просыпаемся! Осталось полчаса!

– Полчаса до чего? – спросишь у нее неузнаваемо шершавым голосом.

– До N., – отвечает со смешком эта потасканная женщина.

До N. Не до Страшного суда же.

Такая же потасканная тебе снилась, и ты был так близок к оргазму, и так неловко сейчас оказаться в вагоне. А за окном тупой пейзаж налип, а каждый день в наши дни есть Страшный суд.

Глянешь на телефон, недовольно ответишь, что проводница лжет. Сорок минут еще. Она отрезала лишние десять минут, десять сладчайших минут, которые в твоем похабном сне могли растянуться на полгода.

– Дура, – тихонько.

Потянешься с верхней полки к столику за бутылкой воды, недоумевая, как та реальность тает так быстро. Лес сменяется пригородом, упущен тот мир, упущено наваждение. Есть только поезд, и ты – один, но приключения не зовут, и сердцу не на что отозваться.

Ребенок заорет как резаный, и под успокоительный шепот его матери, когда стояк утратит болезненность, пойдешь к туалету, нагнувшись над парашей, ссать, наблюдая падение своей пизанской малютки, чистить зубы и вспоминать, куда теперь тебя угораздило приехать. Прогонять в голове речь для литературной презентации, трек-лист поэтических чтений или маршрут до товарищей, с которыми намерен отправиться в небольшой оздоровительный запой.

Это был последний день пьянки. Вчера мы с друзьями представили музыкальный альбом, на презентацию которого почти никто не пришел. Люди боялись, что их схватят прямо на улице, повсюду менты, повсюду пьяные, повсюду митингующие, автозаки и сирены. Музыкальный продюсер пробежал из такси в клуб и трясся в гримерке, не желая выходить на сцену со своей гитарой. В очередной раз все ожидали конца света. Кто-то спешил уехать из страны, кто-то пытался поскорее вернуться, чтобы погибнуть с родными. Помню, мы прогнали что-то грустное со сцены, сыграли пару песен и сели пить с несколькими слушателями, как перед расстрелом. У меня наутро было похмелье на восьмерочку, но настроение ровное, сквозь которое разглядел некоторую для себя пользу: спецоперация отменила коронавирус.

Еще вчера меня не хотели заселять в гостиницу, потому что антиваксер, а сегодня проблема отвалилась. Стало возможно посещать кафе и бары без куар-кода, а также я спокойно заселился в свой номер. Долго ехал в лифте, потом прошел по длинному, душному коридору, вспоминая фильм «Бартон Финк». Было ощущение, что на этаже больше не живет никто и что стены вот-вот загорятся, такая это была душниловка. Приложил карточку – дверь отворилась, и вот мой апарт-отель изнутри. Душ есть, кровать есть, даже маленький гардероб – с этим все хорошо. Но мрачно и безжизненно до жути. Распахнул окна и выглянул наружу: ничего воодушевляющего. Квадрат двора и решетка повторяющихся окон. Хоть сразу прыгай на потеху зябнущему охраннику, выжить – шансов ноль. Разложился: трусы, носки по полкам, фотоаппарат, зубная щетка, блокнот. Кажется, все мои дела были закончены, и я готов был войти в образ поэта-боксера.

Я зашел в бар, смутился, вышел и быстро пошел к бару напротив.

Мне пришлось перечитать «Роттердамский дневник» дважды и еще все стихи Бориса Рыжего. Создать персонаж до сих пор не удалось, как играть, я не знал – зато удалось оказаться за стойкой.

Бармен уставился выжидающе.

Деньги были, к тому же на днях дадут аванс, а там встретим очередной конец света.

– Лучше уж быть пьяным и похмельным, чем просто похмельным! – пробормотал я.

Бармен начинал терять ко мне интерес.

– Бутылку рома. Нет. Простите.

– Прощу, если разберешься.

– Бурбона.

Я сомкнул веки и представил себе ее большие красивые зубы, голубые глаза, смешливое лицо. Ж. встретила меня сегодня утром у такси, на пробах грима. Провела по большому комплексу, в котором были выстроены павильоны и просто сдавались офисы. Ж. была ассистентом по актерам на «Рыжем» и видела мои пробы, поэтому говорила со мной как со знакомым. Но я пока этого не понял и похмельным своим умишком решил, что она заглянула в душу, до самого дна. Без возражений принял ее в свое сердце.

– Идем-идем.

– Надеюсь, ты знаешь куда. Прости, что опоздал, со мной такого никогда не случается. Одна знакомица выключила будильник.

– Конечно, не случается.

– Я просто у нее ночевал, ничего такого.

– Это уж как тебе угодно, не осуждаю.

Мне уже было все ясно. Когда гримеры наклеивали мне шрам, Ж. спросила, разглядывая меня через зеркало:

– Надо музыку поставить. Что будем слушать?

– Поставь Канье Уэста, например. «Айм э гад».

Ж. очень обрадовалась и сказала:

– Минуточку занимательных фактов! Канье говорит, что для разговора с Богом достаточно пятнадцати минут! Все, что длится дольше, уже не важно.

– О ком вы вообще говорите? – спросила гример.

– А еще Канье говорит, что отказался от нейролептиков, потому что он особенный. Потому что нейролептики делают тебя обычным, не пророком, не гением, не Иисусом.

Заиграла музыка.

– К тебе не клеится грим, пил, что ли, вчера? – спросила гример.

– Чуть-чуть. У меня была презентация.

– Та-а-ак. Ну будем пробовать разные варианты.

После проб грима я поехал в книжный магазин и купил две книги, свою и своего друга, редактором которой был: «Девственность» и «Щель». Впервые я покупал свою книгу в магазине, с такого незатейливого подарка-подката собирался начать наши отношения. Потом я пил с друзьями, потом заселялся. Кажется, я хожу кругами, ведь уже дошел до сцены в баре, соберись, похмельная голова. Да, значит, это было воспоминание, это я прокручиваю, уже сидя в баре через дорогу…

Бармен поставил бутылку и две рюмки.

– А зачем две?

– Разве ты не с ним?

– Вроде нет, но можно и две рюмки.

Парень рядом повернулся ко мне и пожал плечами:

– Наверное, пересекались где-то.

– Бурбон будешь?

Он посмотрел в кружку пива, которое пил, подумал, кивнул.

– Ты музыкант? – спросил я.

– Нет, скейтер. Но все равно, одна хуйня. Вот он и подумал, что мы вместе.

– За мир, – сказал я, на что тот слегка наклонил вбок голову и прищурил глаз. Нет ли подвоха?

Мы быстро выпили бутылку, и я, изогнувшись под стойку, чтобы меня никто не слышал и чтобы не мешала музыка, стал записывать голосовые друзьям из Украины, а потом слушать их ответы. Было ощущение, что мы теряем связь навсегда. Говорили спокойно, но алкоголь делал свое дело – я заплакал. Тоска по Одессе, которая никогда уже не встретит как друга, чуть накренила, и я упал вместе с барным табуретом.

На улице было свежо, и я почти протрезвел, почувствовав, как леденеют слезы.

Ж. ответила сразу.

– Ты ведь уже дома? – спросил я.

– Дома! Но я еще работаю.

– Можно я приеду к тебе? Мне нужно отдать подарки. Свою девственность и щель моего друга.

– Что это и как этим пользоваться? – засмеялась она.

– Лучшие книги нового сезона.

– Я еще работаю!

– С актерами, что ли? Они у тебя дома сидят, актеры? Тогда тем более, я же главный актер. Я должен быть там, работай со мной!

– На телефоне работаю.

– Попробую не мешать.

Она продиктовала адрес и подробности: арка, угол двора, код домофона, лестница. На такси пять минут. Большая часть съемочной группы жила в районе Петроградки, что было удобно. Все было просто, но я тыкался в приложении, и ничего не выходило. «Яндекс-такси» вылетало, интернет пропадал. Такое случается всегда, когда я в полную силу занимаюсь творчеством или, как оказалось, если я влюбляюсь (последний раз до этого я понастоящему влюблялся, когда у меня не было смартфона). От магнитного поля электроприборы перестают нормально работать. Снова набрал Ж.

– Не можешь найти арку?

– Прости, не могу вызвать такси! Пожалуйста, вызови мне за наличные! Я же уже в образе, в девяностых!

– Окич! – Она не усмехнулась. Наверное, привыкла: актеры что дети.

– Ау, ау! Детка!

– Иди на голос, иди на мой голос. Тебе на самый верх, на мансарду, решетка не заперта.

– Принцесса в высокой башне! Я бегу.

Спотыкаясь и падая, я добрался до шестого этажа столетнего дома с высоченными потолками. К этому моменту упал несколько раз на колени и слегка запылился. Обнял ее в дверях и ввалился внутрь.

– Я расцелую все твои глаза и зубы.

– Поздравляю, – сказала она, слегка отстраняясь, то ли чтобы получше разглядеть меня, то ли чтобы увернуться.

– Это был путь, как у Путина.

– Ага, как у последнего, банкетного, – сказала Ж., закрывая дверь.

Снял куртку, она провела меня на кухню – я выложил книги на стол. Свои козыри.

– Держи подарки.

– Спасибо, это действительно мощно придумано.

Ж. разглядывала обложки. Тут все было каким-то особенным. Разноцветное тихое освещение, цветы, высокие потолки-скосы, обитые деревом, – мансарда художника или ангела.

– У тебя нет мужа или хахаля, который нас убьет вот таким ножом?

– Недавно закончился один.

– Качество хахаля или он сам?

– С ним все в порядке, да. Набор качеств у него есть, как и у любого предмета.

– Физического предмета.

– Физмета так называемого.

Целовать ее было приятно и немного опасно. Соразмерные моим мясистые губы все же не могли скрыть эти зубы. Рот ее напоминал красивый и в то же время опасный цветок, она могла укусить, как кусает лошадь. Игра «уходи – иди сюда» длилась несколько часов. Мы будто танцевали танец вокруг разложенных на столе рабочих бумаг – режиссерский сценарий, вызывные, номера телефонов съемочной группы. Она могла смотреть прямо в глаза, и этой ночью у меня мелькнуло видение – мы обмениваемся кольцами на пруду в Калининграде. Иногда телефон звонил, мне приходилось сидеть с чаем, пока Ж. решала дела.

– Сколько можно? Они тебе хоть платят?

– Первые смены всегда так.

Только в четыре часа нам удалось перейти в спальню. Где еще час ушел на то, чтобы слетело нижнее белье. Этот дом станет моим. Ж. почувствовала, что я задумал, и сказала:

– Не в меня.

– Я буду кончать только в тебя.

– Что, блядь?

Ж. собрала мои вещи и полураздетым вытолкала на лестничную площадку.

– Да поехали вместе!

– Нельзя! От гостиницы! Нельзя вместе, меня зашеймят.

Из открытой двери она целовала меня, одновременно вцепившись в хуй и прогоняя. Я уже оделся, но она не удерживалась и падала на колени, чтобы снова расчехлить. Этюд «пошел-на-хуй-я-тебя-люблю».

– Дай хоть трусики с собой, пожалуйста!

– В другой раз обязательно. Увидимся через полтора часа.

Светало, и я шел до гостиницы пешком по серому, грязному Петербургу. Был первый день весны, но ею пока не пахло. Принял душ, почистил зубы, и у меня оставалось лишних двадцать минут. Красная лампочка на выключенном кондиционере мигала, и я вспомнил, что все это было со мной. Наваждение короткое, а ад бесконечен. Резко я увидел, к чему это приведет. Все они посланники ада, кроме ангела, кроме моей Ж. Я покончу с собой в образе Рыжего, фильм – это приманка для тщеславного, я должен играть максимально посредственно, иначе попаду в капкан. Показалось, что время остановилось, и я молился в нем: о свете, о Ж., о том, чтобы у нас была семья и дети. Пусть фильм получится калом, все равно не бывает хороших байопиков, хуй с ней, с моей карьерой, даже творчество, если оно каждый раз заводит обратно в ад, зачем оно нужно? У нас будут дети, несмотря на все эти спецэффекты: приклеенные ядерные грибы по бокам, таяние ледников, нависшие над городом летающие тарелки. Железное здоровье тиранов и вирусы, нашествие дельфиновебак, у нас будет здоровая ватническая семейка, которая существует вопреки движению современного мира на самое дно. Лампочка подмигивала глазами электрочертей, но удавалось обратить это мигание в четкий и размеренный ритм метронома, обезоруживая зло любовью и надеждой. Я застыл, не позволяя миру выдавить меня в окно.

Отпустило. Размял колени, отжался и вышел.

– Привет.

Я уже сидел в машине, когда влез оператор Андрей.

Мы пожали друг другу руки, подсел еще кто-то из администрации, поехали. Представлялось, что кино уже идет и это Андрей создает атмосферу. Наш проезд, и как он смотрит в окно, цепко, и его глаз лучше любой камеры. Настоящий мастер неторопливого кино, за которое дают премии на лучших кинофестивалях. Мысленно я разбивал ночь на сценки и монтировал под стиль Андрея, представляя, сколько материала бы вышло и какого качества.

– Странно ехать на работу в эти дни, да?

Андрей задумался. Он был в теплой куртке, плотно упакованный кинораб, опытный и готовый провести на морозе много часов. Мудрое бородатое лицо было обрамлено шапкой и капюшоном. Глаза как у совы, одновременно мудрые, внимательные и равнодушные. Сквозняком или тупой философской мыслью его было не застать врасплох.

– Да, будущее утратило свое обманчивое очертание, – ответил Андрей.

– Сказал как стих написал. Грядущее как сон.

Он отвернулся к окну:

– Работаем, что еще остается.

По неопытности думал, что у нас первый съемочный день. Оказалось – «разгонка сцены» с каскадерами. Меня даже не стали переодевать, только надели налокотники и наколенники. Квартал состоял из двухэтажных бараков, перекошенных лавочек и развалившихся дорог. Внешне это вполне соответствовало знаменитому Вторчермету конца девяностых, каким я его видел в документалке и каким его воспевал Рыжий.

Я стоял у киоска – единственная дорогостоящая декорация, имитация среди застывших вне времени мест. Художники смастерили ларек на славу, со всеми нюансами, напичкали продукцией, популярной в те поры (да и сейчас), сделали съемный козырек, чтобы сбивать его и устанавливать снова для каждого дубля.

В ужасе, среди каскадеров я стоял на стылой грязи. Каскадерами, как псами, управлял тренер. Несмотря на минусовую температуру, я был в поту. Каскадеры выглядели как настоящие гопники: уши борцов, лица потеряли форму от ударов. Мы все делали медленно, разучивая танец, с каждой попыткой чуть-чуть ускоряя ритм. Режиссер Семён и оператор Андрей стояли неподалеку. Андрей держал смартфон, выстраивая кадр, иногда делая поправки и рассказывая Семёну, какой будет сцена.

Я ловил случайные реплики тренера, ничего не понимая после всех этих ночей и нескольких дней возлияний:

– Учим хореографию… бей его сильнее… бей его в защиту… уходи… падай на маты…

Последовательность постоянно путалась. Раза с третьего я выбрал два маяка: обаятельная женщина-шар, каскадерша, играющая ларечницу, и персонаж Гутя. Женщина-шар как солнце, вокруг которого происходила потасовка, когда один из бугаев промахивался, пытаясь ударить меня, и ломал ларек. На меня нападали гопники, а потом я видел руку друга.

– Гутя! – радостно кричал я, и вдвоем нам отбиваться стало легче.

Где-то там с распечаткой сценария и бутылкой воды маячила Ж. Она была далеко. Шли часы, добавлялись подробности. Менты вытаскивали меня из грязи потасовки, я орал, путал их с гопниками и бил одного. Раздавался выстрел, после чего меня запихивали в собачник уазика.

Все это нужно было отрепетировать так, чтобы в нужный день снять одним кадром, без склеек.

– Выпей воды. Ты как? – Ж. протягивала мне бутылку, и кошмар рассеивался. А потом еще несколько тренировок.

Мы ехали в такси. Я, Ж. и актер, мой новый друг, спаситель Гутя. Все трое оказались на заднем сиденье, я посередине. Они о чем-то разговаривали через меня, Гутя рассказывал об одной из своих ролей:

– Федорченко – художник, он не совсем понимает. Выставит кадр, и ты должен сыграть, хотя технически у тебя нет условия лицом пошевелить…

Спереди сидел какой-то парень из групповки, непонятно, почему он оказался на репетиции и почему его развозили с нами. Сидел он там вообще? Тоже в бомбере, как и я, только у него был черный, а у меня бирюзовый. Такая подробность, прости, дорогой читатель. Тачка дергалась, опять замирала в пробке.

– Что еще играл последнее время? – спросила Ж.

– Зощенко недавно сыграл, это будет хороший фильм.

– Остановите, – сказал я.

Я перелез через Гутю. (На самом деле его зовут Костя, но для меня он навсегда останется Гутей.) На четвереньках выскочил из тачки и пополз к тротуару. Парень из групповки приоткрыл дверь и сказал:

– Хуя его.

Я попытался встать:

– Мне просто надо подышать.

Но опять начал падать на обочину, прикрыв морду руками, чтобы не потеряла товарный вид.

– Ты че, после спидов? – спросил Гутя, поднимая меня и подпирая плечом.

– Давайте отпустим водителя и парня, – попросил я.

– Ты живой? – спросила Ж.

– Да никаких спидов, не спал просто. Пил просто много. Отпустите, пожалуйста, парня… давайте присядем где-нибудь.

Обнаружил себя в замечательном месте, кафе «Фалафель-кинг». Ж. поставила передо мной кофе и фреш. Она наклонилась ко мне и смотрела в глаза, красивая, с глазами, волосами, носом и зубами. Ж. была в дурацкой шапке, дутой куртке, что делала из нее пингвина, а за спиной висел вечный рюкзак, набитый распечатками сцен, вызывными, пауэрбанками, бутылками воды, зарядками и, не знаю, какими-то женскими штучками.

– А Гутя где?

– Да какая разница. Как ты, Жэка?

– Нормально.

Она сняла рюкзак и села рядом.

– Я хочу быть с тобой.

Ж. молчала какое-то время, пока я обнимал ее.

– Да это я сама тебя нагадала, по кастинг-листу.

– Я боюсь ехать в гостиницу.

– Возьми себя в руки. Я буду с тобой, но я не нянька. Хотя нянькой я уже работала.

– А есть разница вообще?

Сделав несколько звонков, я выбрал пункт назначения и сказал Ж., куда мне вызвать такси.

– До завтра.

– До сегодня давай.

– До завтра.

Ей самой надо было в офис, ее такси приехало первым. Но Ж. все-таки сперва усадила в тачку меня, и я, действительно как ребеночек, смотрел через стекло, и разлука резала, и не верилось. У детей и поэтов не бывает завтра.

Я приехал в гости к своей подруге Полине. Сперва мне нужно было оттереться: джинсы, бомбер. После драки с каскадерами местами налипла грязь. Я оттерся мокрым снегом у падика под новой высоткой спального района. Разогнулся и шагнул в дом, голова кружилась, временами я был близок к обмороку, но через секунду опять случался бодряк.

Мы были с Полиной и ее парнем на кухне. Она нарезала салат, парень подавал овощи и тофу. Полина была добрая девчонка, выглядящая как хиппи и принимающая таблетки от биполярного. Пылкая и с хорошим запахом. Это, наверное, не имеет отношения к делу? Но имеет отношение к ощущению уюта. Даже беспорядок прощаешь девчонке, которая пахнет фруктами, а не рыбой. Да, она же моя бывшая любовница, меня, кажется, и так уже раскусили. Если баба пахнет потом и в раковине у нее гора грязной посуды, тяжело бывает расслабиться в ее обществе. Но Полина не такая, она опрятная, и немного грязной посуды в раковине не мешало, пол-то был чистый.

Сука, голова сейчас лопнет, где я, кто я.

Рукодельница, миниатюрная художница, сочинительница песен, двум пальцам тесно, ха-ха. Еще у Полины был ребенок от заезжего американца, дочка Ева. Сейчас Ева была в садике. Полина жаловалась, что теперь не может получать алименты из-за санкций. На то, что пацифик на ее искусственной шубке начал вызывать осуждающие взгляды.

– Реально не хочется же войны, – резюмировала она.

Хотя за окном серое небо, казалось, вот-вот упадет на землю, мне было уютно сидеть с ними, с Полиной и ее спокойным парнем-программистом.

– Давай я скину тебе немного бабла?

– Да перестань.

Перевел ей несколько тысяч.

– Мне так хорошо. Ты спасла меня сегодня, я не знал, к кому ехать.

– А то у тебя баб мало.

– Я сегодня встретил свою жену, – сказал я. – Ой, то есть вчера встретил.

– Вы уже с ней?

– Смотря что.

– Ну как ты понял?

– Она так посмотрела на меня. И процитировала Канье.

Полина искренне обняла меня и поздравила. Мы включили послушать новый альбом моей реп-группы.

– В этой суете не было даже возможности спокойно послушать. Когда он уже выложен – это совсем другое чувство, – оправдался я.

– Да я знаю! Я же выпускаю треки! – шутливо надулась Полина.

Мы вложили айфон в стакан и расселись на полу вокруг него. В первом проигрыше Полина сделала комплимент звуку. А через сорок минут ее парень сказал:

– Кажется, мир вокруг догнал ваши песни. Не самая легкая музыка, не игра.

– А ты в курсе, да?

– Да, но лет пять назад перестал слушать и ходить на ваши концерты.

– Вырос! – усмехнулась Полина.

– Теперь, может быть, схожу, – ответил парень серьезно.

Когда Полина пошла забирать дочку из садика, я решил спуститься с ней, а потом вызвать такси. Нечего засиживаться. Я проводил ее до дверей, немного посмотрел через окна, как она входит в помещение, как ищет Еву среди детей, как разговаривает с воспитателями. Ничего не выйдет. Стоило достать телефон – начиналась паническая атака. Полина собирала Еву минут пятнадцать, а я так и стоял у входа.

– Прости, можно остаться у вас?

– Ева, скажи «привет» Жене!

Я поприветствовал ее дочь, она что-то залепетала мне. Мы пошли на детскую площадку. Полина позвонила парню и давала четкие указания. Ева тем временем взбиралась на качели. Постелить мне в детской, выдать нейролептик и оставить одного в тишине – командовала Полина. Сама она собиралась погулять еще какое-то время, пока не вымотает Еву.

– Это почти невозможно!

– А есть какой-то алкоголь? – спросил я у парня, когда он меня впустил.

– Немного водки, но она давно стоит.

Не зная, что выбрать, я запил нейролептик водкой, в бутылке было чуть больше половины. Я влил в себя водку огненной спиралью.

– Тебе даже запить не надо?

Я помотал башкой, зная, что нужно прочувствовать вкус, – так есть шанс, что подействует.

– Ох, – сказал я, указывая на свою башку. – Какая сука мозг. Просто дозу требовал.

Парень не удивился и провел меня в комнату. Кайфа было на несколько секунд. Водка сняла ломку, болевые ощущения прошли. Но я знал, что это на короткий срок, и нужно было попытаться уснуть прямо сейчас, чтобы не сорвать смену. Свернулся клубочком под диваном, один в комнате без света. На улице что-то происходило, громыхало, кричали рептилии и пели люди, ездили автомобили, но бомбы пока не летали. Нейролептик подоспел минут через двадцать. Ощущения были странные: тело размякло, но разум так и не хотел погружаться в сон.

«Пожалуйста, – говорил я, трогая свою голову. – Успокойся, малыш».

Мозг требовал еще водки.

– Поа-ауста. Усни-и-и. Пашутиа.

Я нашел самое неудобное положение, вырубился. Слышал сквозь сон, что Полина и Ева вернулись. Ева что-то говорила на таком же языке, на каком мог говорить я сам. Мне снилось, что мы с ней ровесники. Я проснулся и увидел, что прошло не больше пятнадцати минут. Проблемы у меня были со сном, координацией, мышлением и речью. В договоре было прописано, что следить за своим состоянием, чтобы быть готовым к съемкам, обязан я сам.

Я набрал Ж. и сказал:

– Жэ-э. Нэ-э. Зна. Смо. Гу… Ли. Ли. Се… Семе… Семе… Знаш. Шраф.

Она грустно засмеялась и попросила изложить письменно. Руки едва слушались, но с трудом мне удалось написать ей сообщение в «телеграме»: «У меня отказаала реччь. Я выпил нейролеептик. Простите, если яяя вас пдведу».

Ж. записала нежное и доброе голосовое сообщение:

– У тебя есть пять часов. Попробуй поспать и приезжай на площадку. С утра я тебя наберу.

– Несмагу ес. Прастии, – ответил ей. – Я боюс.

– В любом случае это всего лишь фильм. Но мне еще нужно работать.

Мне удалось проспать минут сорок – и это было подарком судьбы. Спасибо, ебаный алконаркомозг, что дал это время телу. В пять утра я уже ходил на цыпочках по комнате, вертел в руках детские игрушки, пытаясь заново научиться говорить и изучая вызывной, что прислала Ж. в «телеграме».

– А. А. А. Э. Э. Э. Раз-два-три, жопа.

Можно было справиться, если посылать сигнал немного раньше. Требовалось время. Несколько лет назад я тоже играл в кино одного психа, и там мне приходилось днями управлять моторной лодкой. Сейчас было схожее ощущение, будто моему телу нужно время, чтобы сделать поворот. Сигнал – пауза – сопротивление воды – победа над инерцией – слово или действие. По съемочному плану на сегодня мне предстояло кататься на санках с женой и ребенком. Нужно лишь научиться немного предугадывать будущее, и все получится.

– Одним планом, да?

Длинный диалог, прогулка вдоль парка, семилетний сын тянет: «Поехали с горки!» – и скатывается вниз, хватаешь жену, усаживаешь на сани и скатываешься с ней вслед за сыночком – в это время оператор тоже прыгает на сани и следует за вами.

И так всего-навсего полдня.

Куда ты заводишь нас, тщеславие?

Судя по всему, предполагалась внушительная массовка из детей.

Сегодня играем в так называемый «детский кегельбан».

Дай бог детишкам удачи!

– Как же Канье был прав! На хуй нейролептики! – бормотал я, летя в неизвестность, пытаясь управляться хоть как-то с этими санями, а спереди сидела актрисажена – зажатая от рыданий девушка.

Хахаль бросил ее сегодня. Эмигрировал, ведь страшно стало оставаться в стране по имени РФ, где все мы, герои этого рассказа, сейчас находились. Спереди – шевелящийся лес ребятишек, ни один из них, я уверен, не бронеударный; сзади – огромная конструкция с оператором, его помощником и камерой, носящей сексуальное имя Алекса. Стоила она больше, чем я заработал за свою жизнь. Я почувствовал, что теряю управление, но мне удалось направить актрису по безопасной траектории, а самому завалиться назад и замедлить скорость.

– Как же ты был прав, гений! – шептал я, выкапываясь из сугроба и оглядывая площадку.

Костюмеры с тулупами и шапками наготове бежали к нам из-за края видимой реальности. Сквозь контузию едва слышно было команду:

– Детям оставаться на местах! Детям оставаться на местах! Никто не двигается, с горки не катаемся!

Кто-то обнял меня сзади через поясницу, я посмотрел вниз и увидел, как ладошки любимой протягивают мне грелки для рук.

С небес на землю я вернулся по реплике:

– Там вообще-то тампон!

– Ого, я реально не заметил. А сразу почему не сказала?

– Не успела. Задумалась.

На несколько секунд я замер в темноте и только сейчас почувствовал легкий запах крови.

– Ничего, у меня пятерка по анатомии, что бы это ни значило.

Маленькими поцелуями я спустился по ее телу. Тут нужно не переиграть, правильно настроить голос, наверное.

– Главное – доверие, – сказал я так, что она прыснула. – Нет, подожди, расслабься, пожалуйста. В нужных местах.

Операция заняла около пары минут. Я успел довольно глубоко его утрамбовать, но быстро выработал метод. Запустив два пальца левой внутрь, поставил на лобок пальцы правой. Человечек будто бежал по велодорожке – указательный, средний, указательный, средний заменяли ему ноги, выталкивая тампон.

Когда победно выкинул его в урну, Ж. сказала:

– А ты хорош.

– Вообще, я ни с кем еще не был так близок.

– Быстро продвигаемся. Второй день знакомства.

Процедура очень возбудила меня, и постель быстро окрасилась кровью.

– Тут не меняют белье. Так и оставлю до самой «шапки», буду спать в твоей крови.

– Так и будешь.

Но ночевать в гостинице мне больше не пришлось.

Ж. приняла душ и помогла создать уют. Мне бы даже в голову это не пришло, но она сказала:

– Этот свет любого с ума сведет. Конечно, будет неуютно.

– А я-то думаю, в чем дело.

– Ты же снимаешь видео! Как?

– Не знаю, я специально свет никогда не выставлял.

Она зашла в маленькую гардеробную комнатку, осмотрела, какие у меня есть вещи. На одну лампочку надела красный носок, мерч легендарной группы «Ленина пакет». Так в освещении появились теплые тона, будто у постели горел огонь. На торшер повесила футболку нейтрального, серо-зеленого, цвета. Я разложил ужин из пакета магазина «Перекресток»: винегрет, печеный картофель, морская капуста. Налил яблочный сок в винные бокалы.

– У тебя до сих пор…

На моем лице все еще оставался узор из месячных, но не хотелось его смывать. Казалось, это поможет ритуалу. Мы взялись за вилки, и я произнес речь:

– Спасибо за этот вечер, за эту еду, за то, что смена закончилась и никто не пострадал. Мы готовы работать завтра. Спасибо миру, что он не взорвался сегодня, хоть и катится неизвестно куда. Мы постараемся делать свою работу и особо не скулить. Что-то еще добавить?

– Приятного аппетита. О главном забыл.

– Приятного аппетита, – протянул бокал, и мы чокнулись.

Уже с набитым ртом я оправдался:

– Это я украл у Тимати Шаламе. Но я не шучу, это от сердца.

– А, точно. «Не смотрите наверх»? Я смотрела…

Спать все еще было невозможно. Ж. быстро вырубилась, за что я ее не виню. Я решил посвятить йоге эти несколько часов. В темноте вспоминал приемы, пытаясь хорошенько растянуть каждую мышцу. На удивление мне было спокойно, организм привык к бессоннице и, видимо, отключал какие-то отдельные участки, давая отдохнуть остальным. Вечером после неудачного подкидывания ребенка в кадре и долгих часов катания на санках продюсеры отправили меня к мануальщику. Тот сперва сказал, что моей спине пиздец, но потом заметил:

– Я еще не видел, чтобы мышцы восстанавливались так быстро.

– Потому что я в психозе, – заметил я.

Мануальщик присел рядом с массажным столом посмотреть глаза в глаза. Это был красивый лысый мужчина под шестьдесят, похожий на мистера Проппера из рекламы моющего средства, сухой и умудренный опытом. Но я заметил по стенам старые фотографии, на которых он маслянистым геркулесом позировал в гейской униформе культуриста.

– Да, проблемы с головой мне знакомы не понаслышке, – сказал он.

В общем, вправил мышцы, поставил банки, прохрустел позвонками, и я был почти как новенький. Но сегодня мне грозила самая суровая смена, переработка была заложена в план. Сперва все актерские сцены, диалоги, а когда световой день закончится, драка с каскадерами уже будет происходить в реальной скорости и без матов, а не как на репетиции. Мозг требовал водки, но я пытался заговорить его. Сонный танец, стояние на голове, «Россия мордой вниз», «пиндосы на хую», «не можешь срать – не мучай жопу», любые движения годились. Обязательно – постоять на голове.

– Ты такой милый, – шепнула Ж. сквозь сон, и я чуть не сломал шею.

Лунатичные упражнения под «яндекс-радио» по группе Portiqo Quartet продолжались, пока у Ж. не сработал будильник. Но я уже знал, что сейчас она его выключит. До следующего оставалось минут семь. Как раз чтобы покурить в окно, глядя на рассвет, и заварить чай из пакетиков.

Ощущение включенной камеры и съемочной группы за кадром, персонала, который одновременно видишь и не видишь, создает ощущение сна, с точностью до мига воссоздающего чужое воспоминание. Я – Борис Рыжий, каким его видят авторы фильма, «выбившийся в люди», но постоянно возвращающийся к своему родному району Вторчермет. Мне нужно зайти к моему другу, который сейчас пытается слезть с иглы. Я с недобрым предвкушением иду к двухэтажному бараку по заледеневшей грязи. Моя потрепанная дубленка расстегнута, на голове нет шапки, я вижу пар, но не чувствую холода, как не чувствовал бы его человек, который знает, что увидит друга в последний раз.

Монотонная музыка подсказывает мне, что это всего лишь сон, что этот момент мне уже не переменить и не повлиять на него. Что это такое, нежный скрежет электричек. В реальности такого не бывает, музыка не подвластна никакому ритму, она случайна, как случайно несовпадение электрички с графиком, скорость ветра, посторонний шум, любые актерские неточности. Железная дорога обрамляет этот район-декорацию с двух сторон, закручивая сцену в мелодичную воронку. Не важно, получится ли кино, но мы показываем этот этюд – со всей техникой, плейбеками, костюмерами, вагончиками, механиками, желтым туалетом и буфетом – для машины, для железнодорожного монстра, а не для людей, которых он давно перерос в своем самосознании. Монстр дает людям рычаги управления, люди собрали его по интуитивному озарению, но он переживет их (нас) всех.

Я у подъезда, и мне страшно взяться за дверную ручку. Одна из бабушек со скамейки окликает меня:

– Ой, это Боря, что ли? Боря!

– Не узнать его совсем, – замечает вторая бабушка.

Справляюсь об их здоровье, видно, что они немного суетятся и выпадают. Скорее всего, придется делать дубль. Да что там, у нас времени до обеда.

– А ты к Серёже, что ли?

– Ой, Серёжа совсем плох.

Слышу свист от соседнего барака. Вглядываюсь туда через мерзлый воздух.

– Гутя!

– Здорово, брат!

Не спеша к нему, так, чтобы камера, которая сейчас есть мой босс, успевала лететь за сценой. Искренняя радость не для персонажа, а для меня самого – увидеть его сейчас. Он был без костюма, но уже в образе, когда спасал меня раз за разом во время «разгонки» сцены драки. Теперь сливаются две реальности, дружат и актеры, и их персонажи, и все, что происходит между нами, происходит по-настоящему.

– Наливай ему!

Гутя представляет меня братве. Я выпиваю, пищевод обжигает по-настоящему, для меня это не вода, а спирт. Гутя дает мне краткое резюме:

– Своих пацанов не забывает! Да?

– Спирт, что ли? – Я еще не опомнился от дозы. Как я ее ждал, и мозг обманул сам себя, говоря этой сцене «спасибо, спасибо, спасибо».

– А ты думал? Говна не держим. Дай ему запить.

Память сообщает мне вкус технического спирта, который я пил в свои пятнадцать. Но мне сейчас и тридцать шесть, и двадцать шесть, как было Рыжему.

– Держи морс вишневый.

Делаю глоток. Гутя спрашивает:

– Ты к Серёге? Пиздец, в натуре, жаль пацана.

Электричка дает очередной аккорд. Но я не даю себе проснуться, хотя камера смотрит сейчас прямо на меня, как микроскоп на бактерию. Главное – не встречаться с ней глазами, тогда сцена будет разрушена.

– Думаешь, не слезет?

– Я хуй знает. Это все хачи – травят народ, дурь свою толкают…

Пока Гутя рассказывает про знакомых пацанов, я разглядываю тех, с кем задействован в сцене. Подобраны эти люди хорошо, видно, что за каждым актером своя сложная судьба, и за пару дублей они живут в этой долгой сцене, снимаемой без монтажных склеек. Гутя хвастается своей девчонкой – размалеванной фифой, сидящей на багажнике «Нивы», та встречается со мной оценивающим взглядом.

– Ну ты-то как? Все стихи свои сочиняешь? – осторожно киваю, вспоминая свои реп-тексты и верлибры, сопоставляя их с тем, что писал сам Рыжий. – Тебе надо это… Группу собрать.

– Да ну на хуй, я же петь не умею.

«Да так и сделал, собрал», – ухмыляюсь про себя.

– Фанера, брат. Сейчас же все под фанеру. Еще по одной?

– Не, я к Серёге.

Очень сложно разорвать эту связь с Гутей, но я здесь не за тем. Возвращаюсь к первому бараку, стряхиваю грязь с ботинок и поднимаюсь на второй этаж. Какой-то бомжеватый дед сидит на лестнице, отгибается, пропускает меня. Команды «стоп» отсюда не слышно, да я и забыл, что она должна прозвучать. Стучусь. Неужели никого нет дома? Мать Серёги куда-то вышла? Сам-то он не может открыть, приковал себя наручниками к батарее, переламывается. Прикладываю ухо к двери. Ладно, подожду на подоконнике. Достаю сигарету, протягиваю деду, он тоже охотно угощается.

– Как сам, дед?

– Да ничего. Замерз. Жду, когда позовут.

Понимаю, что это дед из массовки, и начинаю смеяться. Опять я забыл, кто я есть.

– Ты куда пропал?

Ж. заходит к нам, в руках у нее дымится чашка чая.

– Мне нужно пять минут, дубль будет?

Ж. достает рацию из кармана своей огромной куртки:

– Кать, Кать. Прием. Жене нужно пять минут согреться. Дубль будет?

– Пять минут есть. Дубль будет. – Тон меняется на командирский: – Срочно утепление актеру принесите!

Уже стемнело, и железнодорожную музыку перекрывала песня группы «Руки вверх!». Между дублями я старался ни с кем не разговаривать, скуривать одну сигарету, а потом переминался с ноги на ногу. Костюмеры подносили утепление, но я отмахивался. Держал в голове исходные: Серёга умирает от ломки, мне опостылел весь мир.

Декорации восстанавливали, и драка снова начиналась. Здоровяк пытался ударить меня, но я нагибался, так что тот ломал фасад киоска. Козырек падал мимо, тут мне дозволялось пнуть каскадера, после чего на меня несся мужик со шрамом и дубиной.

Я сходил на несколько занятий по боксу, но, к счастью, тренер заболел и толком бить я не научился. Несколько раз я промахивался и ударял каскадеров. Учитывая состояние на грани сна и яви, постоянную возможность свалиться в психоз, лишняя моя сила могла бы лишить кого-нибудь жизни. «Не научился бить, и славно», – подумал я. Чувство реальности снова отказывало мне, я начал ловить психоделический кайф, так как эта драка по своей логике и движениям сильно напоминала одну драку из моей юности.

Раз за разом я ударял чье-то туловище о ларек и кричал:

– Ну ты-то куда, сука? Тебя домой отправить?

Они окружали меня и били, но я снова видел Гутю, который несся на помощь. Мы хватались за руки, он вытягивал меня из месива, и бились спина к спине. Но преимущество было не на нашей стороне. Меня каждый раз побеждали, я слышал вой сирены, слышал:

– Стоять, сука!

А когда кто-то вызволял меня, не успевая определиться, бил мента в челюсть. Звучал выстрел, меня запихивали в собачник, и в самый успешный дубль я хорошенько ударился головой о крышу. Мусорская машина поехала, но я чувствовал, что камера, нацепленная на кран, продолжает смотреть на меня сквозь боковое стекло. Здесь открывалась возможность маленькой импровизации:

– До дома-то подкинете?

– Ебало завали, – отвечал мне мент.

Мы сидели с актером-ментом в машине. Он смотрел на телефоне карту боевых действий. Где-то шла война, и актеру-менту было страшно или, во всяком случае, не по себе. Мне было страшно оттого, что я сходил с ума. Как-то мы должны были помочь друг другу, и я спросил:

– Слушай, что мне такое сделать, чтобы вернуться из образа?

Актер-мент отключил экран и посмотрел мне в лицо:

– А что с тобой?

– Я не актер просто, и че-то меня кроет. Даже когда я слышу «стоп».

Он поворочал в голове мои слова.

– Ну ты, может, там, стихи пишешь или музыку? Или, не знаю, дети у тебя есть?

Я сделал два кивка и один раз помотал головой.

– Ну вот. Сходи в вагончик, включи телефон. Ответь на сообщения, песню свою послушай. Напомни себе, кто ты.

– Спасибо, это очень хороший совет.

– Не за что.

Актер-мент уставился обратно в свой телефон. В детстве я играл в игру «Рэд алерт», где в альтернативной реальности влияние Сталина разливалось кровью по карте мира. На экране происходило нечто подобное с регионами Украины: кровавая заливка наполняет изначально бесцветные географические отрезки. Я пошел к вагончику, вспоминая, где видел актера-мента. Точно, он играл в фильме, тоже полицейского. Фильм снимал тот же режиссер, Семён, что снимает этот фильм, о Рыжем. Точно, тот фильм был по пьесе моего друга Димы. Точно, я же писатель и музыкант, а в кино попал скорее случайно. Так-так, точно. Помню, я же все помню: меня позвали на пробы, я не хотел играть самоубийцу и одновременно хотел. Я пришел встретиться с режиссером пьяный в жопу, а еще и со своим другом, но его не пустили. Друг сидел в коридоре, это меня обидело. В разговоре с Семёном я посмотрел ему в глаза, как будто пытаясь вспомнить, кто он такой, и сказал:

– Бля, ты же играл роль у главнейшего гомосека России? – и заржал.

После такого поведения меня, естественно, утвердили. Я зашел в теплый вагончик, уже не обращая внимания на стоны электричек, и растянулся на лежанке. В райдер у меня было вписано одно спелое авокадо каждый день. Сейчас я сожру его, и с собой кончать мне не придется.

В городе-герое Кирове есть район Метроград, выстроенный вокруг гипермаркета Metro. Пару месяцев назад побывал в этом сказочном месте впервые, а потом побывал еще раз – и моя книга обязана этому короткому пребыванию, состоящему из двух фаз.

Дверь в квартиру открыл сонный приятель, переводчик, с которым мы давным-давно сделали книгу мемуаров Деборы Кертис, вдовы певца Йена Кертиса, который покончил с собой. Книга эта была для моего издательства успешным проектом, но отношение к ней сформировалось не сразу. Как будто с каждой сотней проданных нами книг росло мое недовольство тем, что вдова ездит в магазин за продуктами на собственной обиде, как, например, это сделала дочка Сэлинджера. Но последняя хотя бы не продюсировала фильмов на тему. В какой-то момент я пришел к выводу, что автор может сделать только как Лев Толстой: написать в соцсетях, что, типа, вот мои тексты, я помру, а вы, народ честной, что хотите, то и делайте с ними. Только нужна звездочка о том, что, когда появится пизда-вдова, юридический кукиш покажите ей.

Мне снился кошмар. Погребенный под искореженными неподвижными телами, искал проблеска, пытался вдохнуть. Тела голые, я голый, почти ничего не видно, задыхаюсь, но при этом двигаю тазом – хуй стоит. Цепляюсь за что-то мягкое, женское, вот-вот задохнусь в истоме.

– Ой, привет. Все хорошо.

– Ему что-то приснилось, – и похмельный смех.

Нам пришлось познакомиться заново. Их звали Надя и Вера.

– Да ладно! Любы только не хватает.

– Ты не первый, кто так шутит.

– Дай бог не последний.

Я отполз на край постели, нашел бутылку, влил в себя остатки настойки.

– Вот как он начинает свой день.

– Писатель же.

Тут же я нашел остатки минералки. Боль начала проходить, пришел первый кайф, и я сказал, обнимая двух девчонок сразу:

– Отныне вы мои жены: Наденька и Верочка. И я тоже ваша жена, Женечка.

– Это и была моя цель, – сказала Наденька.

Нужно было похмелиться. Мы немного покувыркались, но я еще не привык к их габаритам, поэтому не сказал бы, что получилось качественно. Но они казались радостными, смеялись. Я лег на спину и застонал:

– Пожалуйста, помогите. Во мне яд.

Четыре руки и два рта спасли меня. Кончил себе на живот и услышал:

– Ну наконец!

– Да уж, всю ночь скважину бурили.

«Надя нежная, Вера, типа, остроумная», – подумал я.

«А может быть, все наоборот», – подумал я.

«Надо похмелиться», – подумал я.

Они быстро оделись, нужно было лишь перейти дорогу. По запаху арахиса с глутаматом я вспомнил, что мы здесь были вчера вечером. Я попросил рассказать, как они оказались у меня.

– Смотри, – сказала Наденька. – Хоп.

Она показала фотографии на телефоне. Я пью ягермайстер на сцене. Я зарылся лицом в волосы Верочки. Мы втроем на заднем сиденье автомобиля – селфи, сделанное длинной рукой Верочки, Наденька целует меня. На последней: я и Верочка поменялись джинсами; она уже надела мои, они ей в обтяжку, а я еще стою на одной ноге – Верочка придерживает меня, пока я натягиваю ее варенки. На мне они висят. При этом Верочке приходится уворачивать таз, потому что я умудряюсь одной рукой тянуться к ее пизде.

– Так все началось.

– Вы такие разные и такие классные.

Вчера был концерт в Калининграде, на который не приехал мой напарник К. Сперанский. Ходили слухи, что Москву вот-вот закроют на карантин и его не отпустила невеста. У меня все было хорошо, я уже снял за копейки квартиру на Балтийском море, но выступать одному было как-то грустно и обидно. Я спел несколько репкомпозиций, а потом предложил уважаемой публике напиться.

– Да ты уже бухой! – орали мне.

– Правильно, слезай, на хуй этот реп! – орали мне.

Тем, кому затея не понравилась, раздал мерч – собственные книги, а с остальными ушел в загул. Но на К. Сперанского затаил некоторую обиду: для него это не призвание, и он не станет со мной отплясывать караоке и орать реп на тонущем «Титанике». Он предпочтет, как тот дед, потонуть в каюте, прижимая к себе свою старуху. А ведь могли бы оба сплясать последний танец.

– Знаете! С такими женами, как вы, я готов к концу света! – произнес я тост. Мы чокнулись крафтовым, и понеслась. – Если вы, конечно, настоящие маленькие оторвы.

– Ну мы же здесь.

– Хотя я упиралась.

Здесь был самый богатый выбор пива, что я встречал в жизни.

– Вы заметили, что ваши pussies пахнут этими орешками?

– Мы так глубоко туда не зарывались!

– Не надо, у меня мелькают некоторые кадры.

– На людях их не пали, ладно? Кадры свои.

– Они же в голове.

– Тс, – Верочка приставила палец к губам.

Похмелье быстро устаканилось, перешло в магический полусон. Мы вышли к морю, взяв, конечно, шкалик коньяка для согрева. Наденька – маленькая, черноглазая, умная и грустная. «Покорная», – догадался я, но инициатива была ее. Верочка – высокая, мощная, с этой грудью для испанской дрочилки, кудрями и взглядом одержимой. «Ревнивая, – догадался я, – любит, когда ее втягивают в авантюры».

– Можете ничего не рассказывать, я уже все про вас понял.

У Наденьки с собой был пленочный фотоаппарат.

– Мы сейчас найдем сухое дерево. Вы будете позировать.

– Какое дерево? Ты бредишь?

Но пройдя пару сотен метров, мы действительно нашли раскидистое сухое дерево. Оно одиноко валялось на белоснежном песке, на который ветром надувало волну за волной. Верочка расстегнула пальто, потянула руками края в разные стороны, это был первый ход. Я разделся до трусов и футболки, стуча зубами, забрался к ней под пальто, это был второй ход. Зима еще не закончилась, и мои босые стопы сразу онемели.

– Не волнуйся, Женечка, – шептала Верочка. – Мы выпьем этот коньяк и купим еще. Мы согреем тебя. Мы создадим чатик на троих и никогда не будем общаться иначе.

– Да она ведьма, ты слышала, Надь!

– Слышала и полностью поддерживаю. Она ведьма, но добрая.

Прогулка пошла мне на пользу. Я был в состоянии приготовить суп, салат, поджарить соевое мясо со специями. Также сварил удон. Помимо небольших доз крепкого, мы выпили пару бутылок вина и пошли в постель. Главное – разобраться с ритмом и очередностью. Если исходить из того, что Верочка – центр наших развлечений, а я – инструмент, можно было порадовать обеих, а потом и себя.

Кажется, в стену стучали.

– Первый раз кончила с другим человеком, – сказала Наденька.

– Дай бог не последний.

– Да, для старичка неплох, – сказала Верочка. И приказала: – Поцелуй меня.

Я сказал:

– Крепко-крепко обнимите меня с обеих сторон, потому что мне страшно.

– Чего, дурачок? Чего ты боишься?

– Того, что у меня есть все. Два фотоаппарата, две девчонки, один ноутбук и даже гитара.

– У нас тут богатенький папик, а?

– Раскулачим буржуя.

Отроческая мечта осуществилась. Помню, полжизни назад прочитал повесть Мураками про пинбол, и там тоже герой жил с двумя девчонками. Тогда-то я и понял: со мной тоже это случится. Нужно было идти за добавкой. Мы втроем стояли в лифте, я нажал кнопку «1». Двери стали закрываться, стало слышно быстрый шорох тапок. Что-то приближалось.

– Трахайтесь потише! – сказал злой старушечий голос, и мы поехали вниз, слушая механический скрежет тросов. Девчонки рассмеялись.

– Полтергейст, блядь, – сказала Верочка.

Я переставил кровать к другой стенке. Примерно две ночи из трех они проводили у меня. Когда девчонки не приезжали, я брал книгу, блокнот, ручку и шел в бар один. Наденька работала администратором в парикмахерской, Верочка училась. К счастью, им было чем заняться. Скоро обещали ввести полный карантин, даже между городами области, и я не знал, предложить им расстаться или провести это время вместе.

– Вы первый посетитель с книгой, – сказала мне барменша.

– Сочту за комплимент.

– Вам интересно? О чем вы читаете?

– Оу, – я как-то нелепо улыбнулся.

Похоже, я могу кому-то понравиться вне сцены. Может быть, расцвел благодаря своему роману с Н. и В. Барменша мне улыбалась, и во взгляде ее было юное одиночество.

– Книга и книга, – сказал я, развернув ее так, чтобы не видно было название. Это был роман «Глотнуть воздуха» Оруэлла. По моей просьбе Наденька привезла несколько книг в мягкой обложке, так как книжные уже позакрывались. Пока барменша наливала мне пиво, я спросил, можно ли ее сфотографировать на телефон.

– Да, конечно, – она улыбнулась.

Я скинул снимок в чат и написал, что, кажется, меня попытались склеить.

– Не, четвертая будет уже лишней! – ответила Верочка.

Согласился.

Отключил телефон и написал стихотворение. Вернее, что-то между верлибром и реп-текстом. Все-таки какая-никакая, а работа над новым альбомом у нас с К. Сперанским шла. Как бы я ни ревновал его к семейной жизни, интерес к слову он не утратил.

Пиво уже совсем перестало действовать. Крепкое работало: немного лечило желудок и помогало в сексе, но спалось все равно тревожно. Бодрствование было истончено. Мне все чаще хотелось остаться одному и напиться до беспамятства. В какое-то утро, не желая похмелиться, я оформил заказ: антидепрессанты и таблетки, блокирующие тягу. Несколько месяцев возил рецепты на них, но все казалось, справлюсь сам.

Просыпаясь у меня, девчонки садились на кухне, курили одну за другой и часами говорили о вещах, суть которых я не мог уловить. Они ставили современные песни, а я нервничал. Мой ноутбук стоял на подоконнике в спальне, призывая делать хоть какую-то работу. Продвигать книги, писать рассказы, вести социальные сети, да хоть продать что-то на «Авито». Деньги заканчивались.

– Мне нужно устроить голодовку, – объявил я. – Почиститься хотя бы двое суток.

В отходняках меня мучили видения, в которых Наденька и Верочка приходили, чтобы забрать остатки моей души. Все сексуальные моменты накладывались неудержимым слайд-шоу, а я неумело подыгрывал под эти видения на гитаре. Возникали резкие запахи, пиздятина смешивалась с глутаматом, а барменша лила в стакан тину из реки мертвых.

«Ты такая хорошая, сердце мое родное!» – написал я Наденьке вне чата.

«Ты такая сексуальная, крошка!» – написал я Верочке вне чата.

Я лежал в ванне, когда раздался протяжный звонок. Соседка, видимо, смирилась со стонами и скрипами, но неумелой гитарной музыки терпеть не смогла. Я замер и ждал. Звонок все не умолкал, тянулся и тянулся, как крик в ночи. Я психанул, попытался встать, но упал и ударился затылком.

– Да сука, умри! – Перегнулся через бортик и выпал на коврик, вышел в коридор, разбрасывая ошметки пены.

Открыл дверь, голый:

– Что? Что? Что?

В подъезде никого не было.

На следующий день позвонила Верочка. Она приехала на электричке, и я ее встретил на пустой станции. Верочка чуть не раздавила меня в объятиях.

– Завтра уже нельзя будет ездить без пропуска, – сказала она.

– Только сегодня не берем алкоголь, ладно?

– Да легко. Это ты у нас алкаш.

Я не стал спрашивать про Наденьку. Мы легли в постель, но ничего не было.

– Вы такие хорошие, что уже невозможно.

– Мы? – Верочка вцепилась мне в сосок и сжала его.

– Ты, ты. Ты хорошая.

Я уже получил посылку с таблетками. В моем случае побочным эффектом ровного настроения было полное отсутствие либидо.

В последний день февраля я пришел на берег ночью. Раздевшись догола, стал медленно входить в воду. Главное – контролировать дыхание и не пытаться покорить море, а быть покорным ему. Если удастся отрешиться от себя, судорога отступит. Надо зайти хотя бы по пояс, и тогда уже можно будет нырнуть. Сильнее всего холод ощущается макушкой свежевыбритой головы.

Позавчера плыл в закат. Вода была теплой, даже слишком. В какой-то момент резко обожгло шею и грудь, дыхание перехватило. Зуд как от дроби мелкого горящего песка. Без сожаления подумал: «Утону. Может быть, медуза ужалила?» Но я не ощутил прикосновения, не почувствовал на теле ее слизи; повертелся в воде и никого не увидел рядом. Вдруг все движения стали отнимать много сил. Плаваю я вдоль берега, поэтому просто нужно было повернуть в сторону мели, преодолеть метров двадцать – и можно было ногами поймать дно.

Ж. погуглила: действительно, мои вздутые покраснения, гористые образования на коже больше всего напоминали ожог от медузы. Ну что ж, на день или два придется отказаться от плавания. Главное, чтобы на работе это не сказалось. Хотя мне не верится, что медуза была. Если только ментальная. Летом во Владивостоке я написал стихотворение о медузах и даже убил одну, а теперь настигло возмездие, ее боль догнала меня спустя несколько месяцев.

Хорошо помню день, когда начались проблемы с кожей, когда пришел зуд. Часто я думаю, что этот зуд – медленный огонь ада и он пробирается сквозь иллюзию текущей жизни. В ту ночь, двадцать с лишним лет назад, с 31 октября на 1 ноября, я подобрался близко к тому, чтобы лишиться невинности, и, думаю, лишился бы ее, если бы не был настолько пьян.

Был день рождения Вовы Коня, ему исполнялось шестнадцать, и родители оставили нам квартиру (половинку в частном доме) в полное распоряжение. Мне, десятикласснику, готова была отдаться жирная девушка из техникума. Я сидел с ней в комнате, зарывшись в сиськи, а потом дотронулся до вагины и понял: дело на мази. Она разделась, а я вышел в гостиную (зал – так говорят в Сибири), выпил рюмку самогонки, вернулся, улегся рядом с ней и вырубился, не успев стянуть с нее одежду.

Наутро был сильный мороз, и, когда у себя дома я отогрелся, тело покрылось красными волдырями, которые чесались до невозможности. Были выходные, и я старался не подавать виду, чтобы родня не заметила новоявленного дефекта.

– Когда это началось? – спросила врач-педиатр маленькой больницы нашего пригорода.

– В субботу, вместе с похмельем.

– Где был до этого?

– На дне рождения Конева.

– Один спал?

– Нет. С девушкой. Но ничего не было.

– Значит, девушка тебя и заразила чесоткой.

Я получил направление в кожвендиспансер и поехал на Южный с этой бумажкой. С собой у меня был пакет вещей, которые нужно было обработать.

– Господи! – сказала очкастая бабуля-врач. – Ты как ее запустил? Такой чесотки поискать надо! – Она повела меня по коридору, завела в комнату наподобие пустой спортивной раздевалки. – Снимай все вещи.

Она вышла и вернулась с двумя пиалами омерзительно пахнущей мази.

– Давай двойную порцию.

Бабуля-врач помотала головой:

– Такой чесотки поискать надо. Мажься весь. И сиди тут полчаса, одежду обработаем и вернем тебе. Потом три дня не мойся.

Я остался один и намазался до ушей, весь, не считая лица. Жгло невероятно, особенно в паху. Я стал, пританцовывая, ходить по помещению, потом, чтобы отвлечься, открыл дверь, ведущую непонятно куда. Там спиной ко мне стояла девушка и тоже намазывалась. Рядом с ней деревянная лавка, на нее упало несколько капель, как будто сперма. Это было так красиво и трогательно, я прикрыл дверь, но не мог отделаться от картины. Как же хотелось трахаться, даже из адского пожара. У меня случилась эрекция, отчего зуд в паху усилился до предела.

– А-а-а! Прости, прости, прости! – скулил и бормотал я.

Вернувшись домой, я решил, что надо признаться родителям.

– Мои вещи нельзя стирать с вашими и меня нельзя трогать. У меня чесотка.

Отец молча стоял, разглядывал меня, нахмурившись. Мачеха посмотрела на мои руки и живот:

– Это аллергия, а не чесотка, – но все равно на всякий случай помыла руки.

Аллергия звучало лучше, но я все равно принялся убирать всю комнату.

– Ваньку на всякий случай не трогай, не пускай к себе, – сказал отец.

– Ну конечно. Любимца вашего.

От мази мое тело покрывалось корками-коростами, как будто я упал с велосипеда и прокатился по асфальту. Несколько дней не ходил в школу, читая Макса Фрая, прыгая в своей маленькой комнате-камере, иногда чуть не залезая на потолок, расчесываясь и отрывая от себя куски засохшей красной кожи.

– Носорог надел наряд, не избавился от крошек! Зуд пройдет навряд ли! Но на всякий будь хорошим!

Это повторяется каждый ноябрь. Зуд возвращается ко мне с первыми заморозками или настигает в жаркой стране.

Вчера был душный день. То, что я не искупался, на работе никак не сказалось – написал то, что собирался. Вечером мы с Ж. собирались в ТЦ, но я прилег после обеда и погрузился в шестнадцатичасовой сон, только проснулся съесть салат на закате.

– Я сейчас встану, – говорил я.

– Ты такой горячий, – сказала Ж. – Спи, сколько надо.

Ночью она легла ко мне:

– Ты уже остыл.

Даже петухи не сильно мешали мне. Ночной дождь приглушал их вопли и вопли других существ с фермы, может быть, птеродактилей? А потом мы услышали крик слона. Мне снилось, что мы с К. Сперанским пришли на турник, где на нас напал удмуртский карлик.

– Йошкар-йошкар, – кричал он, и для меня это значило: «Пошли на хуй, гадкие реперы».

К. Сперанский прописал ему с ноги, карлик упал и застыл, будто прикидываясь мертвым. Вокруг летала камера, в которую нужно было отвечать на вопросы зрителей, но я оттолкнул ее, и мы спустились к водоему. Это была черная вода, мертвая вода, а медузы были прозрачные и как будто излучали свечение из глубины, наполняли эту темноту.

– Одна из них меня ужалила.

– Хорошо, что все обошлось, сынок!

Я проснулся. Никаких следов на теле больше не было.

– Все прошло? – удивилась Ж.

– Костик приснился, наверное, поэтому.

Мы поехали на пляж Surin, наш любимый. Там не было никого, только таец с палками наподобие лыжных ходил туда-сюда.

– У моей бабушки тоже были такие, – рассказала Ж. – Вот эти штуки внизу, эти платформочки, они называются башмачки, и, когда они у бабушки стерлись, я ездила в Финляндию за новыми, ла-ла-ла.

Ноябрь 2022 года; начиная с нулевого – это моя двадцать третья победа над адской чесоткой.

Наверное, несколько дней прошло в беспамятстве. На сером, беспросветном отупении начала проявляться рябь. Возникали какие-то картинки, словно из девяностых. Маленькая столовая без окон с алюминиевой посудой, лавка, обитая клеенкой. Овсяная каша и сладкий чай, вялые мужчины и подростки в старых клетчатых пижамах. От помещений исходил запах ушедшей эпохи. Подростки хватали серый хлеб, опережая мужчин, и двигались как в другом времени. Старые санитарки вели в душ, где помогали намылить неуклюжее тело. «Давай теперь сам». Руки пытались слушаться, но у них ничего не получалось. Потом толерантность повысилась, и появились проблески сознания. Память зашевелилась вокруг женского лица. «Жена» – губастая женщина, разрушительная воля в стройном, немного не дозревшем теле. Кожа, татуировки, а за ними – ее имя. Произнести имя, даже мысленно, было очень больно, и серая пелена начинала рассеиваться. Что-то подсказывало, что, какой бы спасительной серой гаванью эта пелена ни казалась, от нее стоит оттолкнуться, разрушить ее и вспомнить себя через боль. Когда события удалось связать в более-менее внятный нарратив, было раннее утро. Во внезапно заработавшем уме включился калькулятор, и удалось вычислить, что до ближайшей дозы часа три, и за них нужно успеть немного разобраться, пока разумение снова не погрузится в анабиоз.

Одинокая шлюпка покачивается на поверхности сна в неопределенном затоне. Вот-вот запищит комар, он где-то рядом, делает сейчас очередной маневр, чтобы зайти на посадку. Духота, поиск пульта от кондиционера, попытка сбежать в новый сюжет, не успеть проснуться. Комнату заполняет прохлада, и звуки дождя почти всегда в радость, можно спрятаться под одеяло, как под брезент, и отдыхать. Умиротворение длится недолго, пружина работает, и, предчувствуя будильник, заведенный на 7:10, автор застыл на пороге пробуждения. Волна переворачивает шлюпку, накрывая другим сном. Этот сюжет – старый знакомец автора, он звучит рефреном, иногда целиком, а иногда, даже в реальности, небольшими фрагментами. Можно отправлять письма с описаниями снов самому себе на почтовый ящик – и потом доказать, что люди воруют реплики из твоего подсознания.

Автор и его друг К. Сперанский на кухне при почти посторонних бабах спорят о какой-то мелкой лжи последнего. Загнанный в угол тупой логикой, К. Сперанский теряет азарт и улыбку в глазах и говорит:

– Да и ладно. Я же не амбарную книгу пишу. Лови, если тебе так хочется.

Автор вспоминает эссе «Дальний остров», где Франзен рассказывает, как ему удавалось подобным образом подловить Д. Ф. Уоллеса и от этой ловли на слове самому же становилось тошно.

– Тебе логика, что ли, нужна и последовательность? – К. Сперанский пятится к подоконнику, садится на него и закуривает с перекошенным лицом – то ли от брезгливости, то ли от скуки, которую воспевает всю свою жизнь как высшую добродетель. К. Сперанский сворачивает самокрутку, закуривает, прикрывает глаза и откидывается назад, но, не рассчитав силы, разбивает спиной стекло. Автор испуган, время для него замедляется настолько, что он способен разглядывать сценку, каждое стеклышко, как в фильмах конца девяностых и начала нулевых по заданной тогда еще братьями Вачовски моде.

Автор считает нужным проанализировать свои чувства, капризные и детские. Они не говорят: «Что я наделал, сгубил товарища!» Они не говорят: «Счастливого пути твоей душе, брат!» Чувства автора кричат: «Я не хочу в это верить, пусть так не будет!» Неприятие смерти, необходимости ее засвидетельствовать, оказаться рядом с моментом перехода – вот что испытывает автор.

– Нет! Оставьте мне борхесовский мир! Сновидца и призрака, ебаные в рот гады! Смертью умирать должны те – телесные, что умеют наживать подкожный жир, сокровища и потомство!

Не проговаривая это вслух, но используя веру в бесконечность своего наваждения, испуг за товарища и нежелание спутниц засвидетельствовать его кончину, автор пытается повернуть время вспять. Одна из почти посторонних баб делает обратное движение, зашивая ножом помидор, и вместе с автором возвращает К. Сперанского в кухню. Стекло склеивается, спорящие съедают несколько реплик, и автор на этот раз держит рот на замке в нужный момент. Точка ставится в моменте, из которого пресекаются любые фатальные последствия.

Мы не сдвинули кровати, иногда обнимались, но не более того. Спали по отдельности. Д. смотрела сериалы, едва продвигалась через книгу I LOVE DICK, которую я перевел как «Я обожаю хер». Но, кажется, ни мой хер, ни мой вариант рая не интересовал Д. Южно-Китайское море для нее было слишком грязным и буйным, подъем в горы – слишком крутым, опасность кражи личных вещей – слишком волнующей. Позже она скажет, что у нее была депрессия и я должен был протянуть руку помощи, поговорить о сокровенном: о ее работе, о ее образе бизнеследи; поговорить и послушать, как иногда умею. Вместо этого просыпался в пять утра и выходил на пробежку, развлекался на турничках и плавал, пытаясь забыться. Между мной и женой, получается, образовалась стена; рукоблудие я также не практиковал этот месяц, пока Д. была рядом. Просыпался от стояков, но мысли о побеге во французский легион, презрение к своему образу жизни быстро перенаправляли поток крови. Я бежал, пока в один из забегов колено резко не подвело меня. Вскрикнул и упал на тротуарную плитку между огромным строящимся гостиничным комплексом и серым морем, из которого залупой торчал надувшийся мусорный пакет. Азиат-бегун притормозил, чтобы не споткнуться об меня, и, вопросительно глядя, потянулся помочь мне. Я остановил его жестом. Показал большой палец и уселся на задницу, чтобы посмотреть на рассвет, массируя коленную чашечку. Несколько лет все было в порядке, и вот проблема вернулась, какая винтовка, какой рюкзак на плечи, калека? Так мне остались плавание, подтягивания и вечерняя бутылочка местной самогонки, которую я, как настоящий алкаш, пил на берегу в одиночестве, тайком от Д., а потом старался дышать в сторонку. Когда я вез ее в аэропорт по дороге вдоль гор и небольшой чемодан лежал у меня на коленях, испытал чувство облегчения: можно наконец нормально напиться. Мы прошли несколько очередей, и в последней из них, на вылет, Д. сказала:

– Езжай, не надо сантиментов.

– Почему бы не развести их?

Мы обнялись, и она сказала:

– Пока, муж.

– Пока, жена.

Отойдя на несколько метров, все-таки остановился и стал смотреть, как Д. показывает паспорт, чтобы пройти на вылет. Поймаю взгляд, и все у нас наладится. Подал ей мысленный сигнал: «Обернись». Но нас уже было не расколдовать толстовскими трюками. «Ни разу за целый месяц», – прикинул я, она как будто стала мне сестрой, ничего не могу поделать с этим чувством. Прикинул, что осенью близость у нас была лишь раз, а сейчас уже почти новый год. Может быть, дело в романе, который я недавно начал писать. В нем таилась непроглядная тьма, которую я как будто преодолел в юности, но вот вернулся, чтобы мифологизировать этот процесс преодоления. Расплачиваясь на парковке, еще придумывал отговорки, но, когда мчался по трассе, уже не терпелось затариться алкоголем. Заехал в супермаркет, набрал пива, большой пузырь крепкого, тофу и кимчи. Пить и пердеть в ожидании Никиты, который вот-вот прилетит.

Этот рассказ посвящается тем светлым и добрым дням, когда он заработал себе прозвище Тиссеран. Скоро это с ним случится, смотрите дальше, уважаемые коллеги!

Под нами жили два чувака, я думал, что они американцы. Мы с Д. не открывали сушилку, ведь чуваки постоянно курили и смотрели мультфильмы. Но, оставшись один, я сел с банкой пива и принялся вдыхать запах их сигарет с удовольствием, слушая, как Рик Санчес распинает своего внука Морти. Я же могу познакомиться с кем-то, чего такого?

Не выдержав, взял пузырь из холодильника, глотнул и перегнулся через перила:

– Хай, гайз!

Один из парней повернул голову вверх, увидел меня и бутылку, кивнул и жестом предложил спуститься.

Они оказались канадцами.

– Это мой друг Лиланд, он не пьет! – сказал мне мой астральный братец. Буду его называть просто канадцем, потому что имя я так и не запомнил. Дональд, кажется, такой у него ник на «фейсбуке», но это просто аккаунт, представился он точно как-то иначе.

– Я Женя, но можешь звать меня Юджин.

Мы пили всю ночь и о чем-то разговаривали. Канадец сказал, что они здесь пережидают, ведь пока им нельзя возвращаться домой. Рыжий здоровяк Лиланд молча наблюдал за нами. Вместо того чтобы рассказывать о себе, я врубил канадцу свой видеоклип, у которого были английские субтитры.

– Это моя работа. Музыка, стихи, книги.

– Круто. Ты депрессивный мужик, как Лиланд!

– Это нормально, что мы тут пьем? Мы его не нервируем? Можем подняться ко мне.

– Все хорошо, Юджин, не бери в голову.

Подошло время ехать за Никитой, и я сел на мопед. Ехать-то я мог нормально, но сложно было держать равновесие, когда останавливался на светофорах. Так, раз затормозив, я забыл упереть ноги и свалился, расцарапав предплечье. После этого решил не останавливаться даже на красный – все равно дороги были почти пустые. Настало утро. В аэропорту немного протрезвел, но не смог найти на табло чартер Никиты. Проторчав там какое-то время, вернулся к себе, скинул адрес Никите в «телеграме» и вырубился.

Меня разбудил звонок:

– Я внизу! У гостиницы!

– Отлично, поднимайся.

– Деньги не поменял еще. Спустись, пожалуйста.

Пока мы обнимались, таксист ждал у своей машины.

– Ты уже в запое? – спросил Никита.

– Одной ногой.

Таксист вопросительно дернул меня за рукав. Я порылся в шортах, отдал ему все, что было. Немного не хватало, но, увидев мой мутный взгляд, таксист махнул рукой и уехал. Мы скинули вещи Никиты и пошли в обменник.

Пока я зарывал резервные банки пива «Сайгон» в песок, Никита завел рассказ о своей девушке, которая собиралась замуж. Его план был смел и прост: дойти пешком из Петербурга до Тюмени и расстроить свадьбу. Может быть, я не очень хорошо понял суть, так как больше смотрел на его бороду, в которой запутались песчинки, на нос и щеки, на которых покраснением начал проявляться ожог.

– Я выйду в апреле, – сказал он.

– Вроде облачно, но надо все равно крем купить.

– Все время рассказываю об этом, чтобы не отступить. Я должен пройти до нее пешком.

– А спать где?

– В палатке. Буду находить места, ставить палатку. В городах, если есть знакомые, останавливаться у них.

– Хорошо, я пока сниму у тебя квартиру. Мне кажется, я к тому времени уйду от Д.

– Да ладно?

– Поживу у тебя, пока происходит твоя инициация.

За это мы и выпили.

– Ты помнишь персонажа по имени Тиссеран? – спросил я.

– Конечно. Это же мой любимый литературный герой!

– Так вот, Тиссеран – это ты.

Никита задумался и почему-то обрадовался:

– Правда, сходство есть. Тиссеран! Пиздатое прозвище, спасибо.

– Только, судя по описанию, он был немного уродливее. К тому же так и не лишился невинности. Но твоя трагедия в том, что тебе это ничего, кроме боли, не дало.

– Тиссеран, да. Нормально.

Пошатываясь, я пошел в воду, нырнул сквозь волну и пробил голову о камень. То же самое когда-то случилось с моим отцом, приблизительно в этом же возрасте. Мои воспоминания покрыты красной пеленой, сперва надо снова почувствовать этот тупой удар, чтобы раскрыть их.

– Ты, кстати, смотрел бордели? Вьетнамки славятся этим ремеслом.

– Ты в порядке?

Я потрогал залысину:

– Наверное.

– Шишка на глазах растет. Конечно, смотрел, но пока не определился.

– Не очень-то и хотелось, честно говоря.

Никита высказал сомнения, что я позвал его, чтобы писать музыку.

– Как будто тебе просто нужно было с кем-то бухать.

– И то, и другое. Музыка везде.

Пару дней он изучал окрестности, а я вставал с кровати, только чтобы выпить и закусить. Тут же ложился обратно. Когда Никита звал меня куда-нибудь, я отвечал:

– Я проклят. Я не могу. Мне больно.

Никита принялся читать форумы ходоков. Это мутные айтишники, которые пишут длинные отчеты о проститутках, используя формулировки типа «приятный пользовательский интерфейс».

– Давай, приходи в себя. Я нашел отель, куда нам надо ехать.

Некоторое время я лежал, думая, ехать или продолжать напиваться. Рвать меня начнет дня через три, до этого времени я не слежу. Проветриться бы не помешало.

Я встал, умылся, смазал подмышки дезодорантом и сказал:

– Ладно, поехали умирать.

Никита позже скажет, что ему стало страшно и у него начались шугняки. С его слов, я вел мопед не очень хорошо, и он вцепился в меня, чтобы не свалиться. Я подрезал автобус и, когда водитель засигналил, послал ему воздушный поцелуй.

– Осторожнее, пожалуйста! – сказал Никита.

– Тогда не держись за меня, блядь.

Сознание понемногу возвращалось, но я не был готов пойти туда сразу. Мы сели на ступеньки, и я вдруг сказал:

– Валера, парень моей матери, был очень хорошим человеком.

Слезы покатились по моим щекам. Стал рассказывать о том дне, когда мне было восемь лет. Как я шел из школы, как посмотрел на часы и подумал, что уже нет смысла идти к матери на работу. О том, что мне, как ребенку, казалось, что я бы мог предотвратить трагедию. Но главное, что меня поразило: когда Валера понял, что выстрелил в мать, он сразу же пальнул себе в сердце. Помню, как сидел рядом с отцом, который приехал из соседнего города, и он все это рассказывал мне, без оценок, не поясняя и не комментируя. Отец говорил со мной как с равным, и я не плакал. Но подумал, что это и есть настоящая любовь. Умереть вместе. Мне стало стыдно за свои мысли, вот отец, сидит рядом, а я думаю о другом мужике с восхищением, а о своей матери не как о жертве, а как о провокаторше. Я винил себя, что при отце решился восхититься героической смертью убийцы матери.

– Потом я сказал себе: ты должен умереть раньше, чем твоя мать. Мне недолго осталось.

– На кого был похож Валера? – спросил Никита. – Из наших общих знакомых.

Немного подумав, я назвал одного парня из Рыбацкого, Кузьму Сопа. Нежного здоровяка и рэпера, у которого недавно умер пес.

Я встал:

– Ладно, пошли?

За стойкой регистрации стояла дама, и Никита спросил:

– Вере из массаж-румс?

Она переспросила, потом кивнула, отвела нас к туалетам.

– Че? – сказал я.

– Ладно, – сказал Никита.

Мы зашли в разные кабинки и поссали. Из коридора маленькая дверь вела во внутренний дворик. Меня это все начало нервировать:

– Блин, хотя бы шкалик надо было взять.

– По ходу, это обычный отель.

Я потянулся, пытаясь заглянуть в одно из окон.

– Что ты делаешь?

– Хочу увидеть хотя бы что-нибудь. Райских любовников.

На этих словах откуда ни возьмись появился парень в мундире.

– О, зэ вэйтер! – махнул ему я.

Тот сразу все понял, кивнул нам. Пошленько улыбаясь, Вэйтер сказал:

– Кам виз ми.

Он провел нас к другой стойке регистрации и достал из ящика стола меню, где с ошибками на английском были написаны виды массажа. Мы выбрали «ВИПмассаж» и заплатили. Вэйтер поманил нас рукой, повел коридорами. Гремя ключами, он открыл два номера, в один из которых зашел Никита. Я направился во второй, но Вэйтер тронул меня за плечо, распознав босса, и подмигнул:

– Гив ми э типс, энд йо герл вил би бьютифул, – заявил он.

Я нежно взял его за ухо и часть лица, как гребаный Тони Сопрано:

– Ай вонт агли герл, плиз. Ай донт лайк бьютифул герлз!

Передразнивая, подмигнул ему, но, кажется, Вэйтер ничего не понял и не смутился. Я протянул купюры, небольшую сумму, двадцать или пятьдесят тысяч донгов.

Внутри я немного растерялся, номер был слишком хорош, не рассчитывал на такую роскошь. В центре комнаты – мраморное джакузи. От предвкушения я уже возбудился, ожидая, присел на край и стал легонько надрачивать. Так давно этим не занимался, что уже был готов кончить, но старался дышать глубоко и сдерживаться. Вошла небольшая вьетнамка в кимоно, кивнула мне и жестом велела полезать в ванну. Я сполоснулся, схватил ее руку и положил себе на хуй.

– Вэйт, вэйт, – сказала она, вытягивая меня из ванны.

– Сюда, – добавила вдруг по-русски.

Я лег животом на кушетку, а она елозила по мне. У меня уже голова разрывалась, я развернулся, на этот раз положил обе ее руки себе на хуй и поцеловал ее в губы. Моя правая утонула в ее черных кудрях. Я просунул палец в пизду, и девушка засмеялась, уворачиваясь:

– Иф ю вонт бум-бум, гив ми фифти долларс.

– Конечно, я хочу бум-бум. Вэйт!

Вспоминая примерный курс, я потянулся к шортам. Но с собой у меня были только мелкие бумажки. Прикрывшись полотенцем, вышел в коридор и постучался к Никите:

– Пожалуйста, дай мне пятьдесят долларов!

Еще раз постучался:

– Если ты, конечно, еще не начал!

Стукнул еще разок:

– Если начал, то не открывай!

И еще три удара:

– Это вопрос жизни и смерти!

Запомнил его удивленное и слегка обиженное лицо. Самому ему в итоге не хватит на бум-бум. Никита протянул деньги, второй рукой прикрывая свою здоровенную унылую корягу. Я вернулся, положил деньги на кушетку и, схватившись за бедра, уткнулся в кудри лицом.

– Изи, изи, – сказала девушка.

Я быстро надел гондон, что она мне вручила, и, поставив раком и держась за грудь, сделал несколько фрикций. Представлял в этот момент продавщицу кукурузы, которая каждый день так ласково приветствовала меня. Хотелось удержаться, но не получилось, я прижался к аккуратной смуглой спине и кончил в гондон, прошептав ей:

– Милая женщина, спасибо тебе большое.

Мелькнули сценки из невозможной жизни, где я усыновил ребенка продавщицы кукурузы, вложился в несколько лотков, нанял персонал и остался с ней здесь, в Нячанге.

Девушка указала на мусорное ведро, куда нужно было выкинуть гондон, а сама накинула кимоно.

Когда Никита вышел, я уже пил сидр.

– Я отдал тебе свою еблю, – печально сообщил он.

– Но она же отдрочила?

Я протянул ему бутылку.

– Толком не встал.

– Прости, думал, у тебя еще деньги с собой.

– В том-то и дело. Не надо было тебе отдавать.

Мы пошли в сторону мопеда, и Никита сказал, глядя в асфальт:

– Я отдал свою еблю. Всегда так. Так получилось, что ты – тот человек, у которого это случается. Завидую этой способности.

– Ты не знаешь моего перерыва, во-первых. А во-вторых… Сходи еще раз завтра. Хочешь, вместе сходим, я угощаю.

Некоторое время не удавалось найти мопед. Никита сказал:

– Я пойду пешком. Мне надо прогуляться.

Я смекнул, что ему надо пойти домой и посмотреть порево. Но он потом расскажет, что боялся снова ехать со мной на мопеде. Боялся, что Бог накажет его за похоть и мы разобьемся. Я заблудился в нескольких кварталах, так прошел час или два, пока я искал свой среди сотен других мопедов. Ходил, ходил, грустнел и грустнел, как вздувающаяся к центру земли шняга Тиссерана. Был убежден, что все потеряно и мопед угнали, сел под фонарем, с которого по-азиатски свисал здоровенный моток проводов. Вот он, малыш, я увидел его, своего пони! Мопед ждал меня как ни в чем не бывало. Даже ключ торчал в замке зажигания.

2

– Да что с тобой? Пошли в горы, пошли гулять! – Тиссеран аккуратно дергал меня за ногу.

– Да не хочу я ничего. Выпить еще можно!

Я приоткрыл один глаз и попробовал разглядеть его. Кажется, Тиссеран посвежел от утреннего купания, а я еще даже не трезвел.

– Ты серьезно?

– Когда появятся силы встать, я снова напьюсь.

– Лучше побереги их. У меня же завтра день рождения.

– Это я и делаю. Коплю их.

– Ты хоть помнишь, что альбом ночью выходит? Да и новые песни надо писать.

– Когда-нибудь потом, брат.

Мой отказ спровоцировал внезапный ход:

– Тогда я пойду в кафе, буду ловить взгляды женщин и неловко улыбаться, пытаясь познакомиться таким образом.

Я зажмурился и сказал:

– Тебе жить.

Прихлебывая, я сидел один в комнате и изучал историю вкладок, пытаясь постичь и осознать цепочку, по которой Тиссеран достигает желаемого порноролика. Его страсть и боль – детская невинность в робком теле. Как-то раз я сказал, что у меня виртуальный роман, уже пару месяцев я дрочу только на Гэбби Картер. Он внимательно, исподлобья посмотрел, как ее трахают, и сказал:

– Да, ты бы испортил такую девчонку.

Я поймал себя на мысли, что просто злюсь на него: при всех своих недостатках Тиссеран не был злым. А во мне было нечто гнилое, и оно маскировалось порывами самоотверженности, приступами щедрости или попытками вдохновить кого-то. За всем, что я делал, таилась ехидная крыса. Пройдя по всем вкладкам, я вдруг испугался: «Что, если он нарушает договор и трогает кнопки после своего члена? Не грыз ли я ногти, пока шарился в его следах и открывал вкладки с порнхаба?» Злясь, я принялся оттирать ноутбук и клавиатуру влажными салфетками.

Пару месяцев назад у Тиссерана в Рыбацком мы писали альбом Rocky & Chonyatsky, который как раз должен был выйти ночью. Я отошел на кухню на пять минут, заварить чай, а когда вернулся, обнаружил Тиссерана совершенно забывшимся. Одной рукой он давил на клавиши синтезатора, подыгрывая гитарной партии, потом брался за мышку, меняя звук в секвенсоре, а вторую запустил в трусы и медитативно, в такт собственной музыке подрачивал.

– Никита, ну ты и желудь! – сказал я.

– Ха, ой, прости, забыл, что ты здесь.

Поправил наушники, изменил выражение бровей с блаженного на деловое и, придвинув голову к экрану, Тиссеран продолжил ковыряться в треке.

– Ну и парень!

* * *

На этом месте сделал перерыв и подумал, что сам не понимаю, к чему это все рассказываю. Очередной этап на безалкогольных столбиках – написать несколько коротких рассказов и один длинный, с завистью и злобой глядя в пьяное прошлое. После завтрака, выходя из кухни во двор, собираясь вернуться в комнату к письменному столу, поскользнулся и нелепо упал на бетонный пандус. Бултыхаясь, скатился в грязную траву. У нас с Ж. был спор о Боге, и меня сильно зацепил и взволновал ее солипсический взгляд. Ж. увидела мое падение через стеклянную стену, и хозяин увидел в этот же миг. Оба подбежали ко мне и принялись поднимать, как статую.

– Да все нормально!

– Би кэйфул, би кэйфул!

– Дай я тебя обниму, – сказала Ж.

«Вот бы бросить эту книгу», – подумал я. «Не писать бы книг», – подумал я. Но потом представил момент, когда черновик будет готов и можно будет посидеть над ним, вычеркивая, переписывая и расширяя. Обязательно откроется подлинный кайф, не как от выпивки или даже покупки фотоаппарата, не как оттого, что тебя лапают и награждают поцелуями чистые бабенки. А как если ты по глупости нырнул в глубокий колодец и тебе, по счастью, удалось выбраться.

* * *

– Нам нужно туда сходить снова, – сказал Тиссеран. – Там вкусное пиво, и я познакомился с официанткой.

– Русская, что ли?

– Да, русская. Она знает макулатуру.

– Зачем нам свой самовар в чужой стране?

– Позовем ее вечером выпить с нами, пойдем.

– Снова отдашь мне свою еблю? – Но я уже очнулся, и хотелось пережить приключение: – Как ее зовут?

– Эльза.

Девчонок с таким именем я не встречал, поэтому решил побриться. Ночью мы пили с ней, валяясь на песке. Мне нравилось смотреть, как приходят парочки местных, едят свою еду, обнимаются и смеются. У них все нормально, у вьетнамцев. Целые компании расстилали циновки и пили «Сайгон», закусывая мелкими шашлычками. Огни горели за спиной и отражались в воде. Я прочитал стихи из черновиков, и Тиссерана это порадовало.

– Не знал, что ты пишешь хокку, – сказал он. – Думал, что все уходит в песни, в работу.

Эльза оказалась миниатюрной и дерзкой девчонкой с почти прозрачной кожей и большими зелено-голубыми глазами, презирающими любую опасность. Она скрестила ноги в белых кедах, на ней была толстовка с капюшоном и легкое платье. Говорила Эльза мало. Помню, что, когда Тиссеран спросил, какую музыку она любит, та резко ответила:

– Не хочу я ничего рассказывать!

– Ха, так его! – сказал я.

– Почему не хочешь?

– Это же ваша работа, музыка? Зачем о ней сейчас говорить? Отдохни, Никит.

– Ну это ж не официантом работать, – заметил я.

– Ты охуел, что-то против имеешь? – зыркнула Эльза.

– Ей палец в рот не клади. – Я поводил указательным по ее губам, она слегка прикусила его.

– Вообще, ты права! Нам всем надо отдохнуть.

Помню, что мы тянули ее в разные стороны и она то материлась, то смеялась. Тиссеран говорит, я вел себя диковато, хватал ее за задницу, но и Эльза быстро напилась. Помню, как прыгал по воде, падал на песок, смеялся, высвобождая боль уходящего года. Видимо, в один из этих моментов мое чуланное «я» зашвырнуло вдаль айфон 7+, что достался мне от Д., когда ей купил новый в качестве извинения за свои измены. Так вместе со всеми стихами телефон утонул в море. Я специально не синхронизировал заметки, мне тогда казалось, что ничего хорошего под копирку не написать. Эльза свернулась клубочком у меня на коленях, а я гладил ей за ухом.

– Ну вот и зачем? – спросил я Тиссерана, глядя на звезды.

– Что – зачем?

– Она здесь.

– Я все слышу! – сказала Эльза.

Тиссеран сказал, что не позволит мне провожать ее одному.

– Да не, мы сами справимся.

– Нет! Я иду с вами! – настаивал он и смотрел на нас с укором, как ребенок.

– Ладно, пошли, – сказала Эльза.

Он шаркал ногами, плетясь метрах в десяти, а мы шли, взявшись за руки. Когда мы останавливались, чтобы поцеловаться, Тиссеран тоже замедлялся.

– Зачем он это делает? – спросила Эльза.

– На самом деле он прав. Не знаю, как это объяснить, но прав. Можем ходить кругами, пока не отвалится и не захочет спать.

– Нет, я устала. Спокойной ночи.

Я повернулся и громко сказал:

– Ну что за ебаная хуйня? Я хочу проводить Эльзу. Почему ты нас не отпускаешь?

В ответ мне сперва завыли собаки, а потом Тиссеран сказал:

– Сегодня я не буду оставаться один. Пошли домой.

Говорил ли я это вслух, точно не знаю. Упрекал ли его в том, что купил ему билеты на самолет? В том, что я его благодетель и без меня его музыка никому не нужна? Да простят меня боги, если так. Ночью я внезапно проснулся и с криком соскочил с кровати. Голова болела так, что терпеть было невозможно. Я прополз до ванной, и меня вырвало. Чувствуя испуг Тиссерана сквозь боль, я был рад, что сейчас не у Эльзы.

– Ты во всем был прав, ликуй! Ты почувствовал?

– С тобой все в порядке, Женя?

– Нет, конечно, я подыхаю.

Спасибо маме Тиссерана – у него с собой была аптечка. Я выпил несколько таблеток анальгина. Согнувшись пополам, волоча за собой одеяло, вышел на общий балкон. Шел мелкий дождь, некоторые капли задувало под козырек, здесь было получше. Я бросил одеяло на лавочку, лег поверх и уснул, плотно держа руками голову, чтобы не треснула. На рассвете меня разбудил писк комара, долетевшего аж до седьмого этажа. А может быть, это был звон в ушах.

* * *

С утра я сухо поздравил Тиссерана и попросил у него телефон, чтобы послушать новый альбом на берегу. Эту традицию нарушать не хотелось, когда что-то появляется в сети, доступное для слушателей, ты уже понимаешь, что правки не внести, и можешь оценить, что у тебя вышло. Я представлял разных слушателей, в разных уголках России и мира, что у них на уме? Тиссеран спродюсировал альбом наших с К. Сперанским верлибров Rocky & Chonyatsky, самый спорный лонгплей. Я сел в парке с бутылкой воды и банкой пива – но понял, что не запомнил пароль разблокировки экрана. Тогда я решил немного позаниматься на брусьях и турниках, представляя, что музыка звучит. В это время Тиссеран плакал на общем балконе. Туда вышла покурить русская женщина, что жила и работала в Нячанге, и спросила:

– Что с вами?

– У меня сегодня день рождения, и мне очень одиноко, – сказал Тиссеран сквозь слезы.

Женщина угостила Тиссерана сигаретой. Продолжая плакать, он попытался с ней познакомиться. Женщина ушла, Тиссеран продолжил рыдать. Когда я вернулся с прогулки, его уже отпустило – я застал его с ручкой и тетрадкой. Тиссеран писал стихи на уже сочиненную музыку, стихи к песням, которые станут моими любимыми.

Я ехал в ТюменьХотя знал, что ты нашла человекаИ не связать этот бежевый вечерС дрожанием приборной панелиМы хотим, чтобы любили наш каменьДаже когда умрем, ноДеревья – протянутые к небу рукиИм все равно, какая птичка на них поет

– Ну как, послушал?

– Пароль забыл. Давай вместе послушаем и пойдем завтракать.

Ж. упрекает меня, что я пишу гадости про Тиссерана, а себя выставляю героем-любовником. Ж. права, конечно, для этого я пишу книги в принципе, но, когда я скинул Тиссерану прочесть черновики, он сказал, что ничего унизительного для себя в тексте не видит. Даже помог мне прояснить некоторые моменты.

– Давай послушаем.

– Прости, что предъявил тебе за билеты. Вчера ты меня разозлил. Я не считаю себя благодетелем и думаю, что это скромный гонорар за твою работу.

По его виду я даже не понял. Может быть, я отругал его только в уме и зря сейчас поднял эту тему? Пока играл проигрыш в первой песне, я спросил:

– Слушай, я не домогался продавщицы кукурузы? У меня странные вспышки.

– Да не было вроде такого. Тихо, давай послушаем.

* * *

В кафе нам позволили сесть со своим крепким, когда мы заверили, что купим еды и пива.

Тиссеран спросил у канадца:

– Какой смертью ты бы хотел умереть?

– Разбиться на мотоцикле, – не раздумывая ответил канадец.

Дональд, или, может, его звали Крис, показал фото своего малыша:

– Разгонюсь на нем до двухсот миль. Фак еа!

Мы выпили ром и водку. Не помню уже, кто и что пил, чередовали крепкое с крепким, запивали пивом.

Канадец сказал:

– I’m a dog.

Он был пьян и немного рассказал о себе. У него было двое детей, с которыми не повидаться. Задница прострелена новым парнем бывшей жены. Канадец встал, стянул купальные шорты и показал нам шрамы от дроби. Кажется, никто из посетителей не обращал внимания. Канадец сетовал, что, когда вернется домой, ему снова, скорее всего, придется вырывать зубы покойникам, и из банды не уйти.

– Тс-с, – сказал я. – Нам это знать не надо.

– Я собака, – повторил канадец.

Тиссеран указал на меня и сказал:

– Посмотри на его пальцы. У него тут написано: «Я пес». Вы братья.

Протянул кулак, чтобы канадец рассмотрел мою татуировку на костяшках.

– Дог бразер! – сказал я.

Мы обнялись, еще выпили. Как же хорошо стало в этом дешевом ресторане, и я не знаю, что с этим делать, когда доверять мозгу в вопросе пьянок и кайфа и как потом не давать ему топлива годами? Как не убить себя в этой кутерьме, ведь была дружба и радость, день рождения Тиссерана. Была вкусная закуска, от головной боли совсем ничего не осталось.

С неба свалился этот мужик – крепкий, лысый, с красным от пьянки детским лицом.

Он с ничего начал цепляться ко мне. Поманил пальцем и сказал:

– Ты идешь вверх, тебе туда нельзя. Прямо можно, но нельзя налево.

– Да не слушай ты этот пьяный бред, – сказал Тиссеран.

Но для меня это было не бредом, а цитатой из книги Газданова «Пилигримы», которую я перечитывал за пару дней до запоя. Возникло предощущение трагической неизбежности. Не подавал виду, отмахнулся от мерзкого русича жестом, как от мухи. Русич сказал, что мне надо быть с ним повежливее, так как он высокопоставленный мент. Вот так и сказал: «Высокопоставленный».

– Где поставили? Индокитаем руководить? – удивился я. – Ну оштрафуй нас или посади.

Тот привстал как бы в танце и погрозил мне пальцем, держась за стул.

– Что он хочет? – спросил Тиссеран.

– Да хрен поймешь его, дурака.

Наши с русским ментом глаза встретились. Мне стало очень неприятно и жутко. Как же он вылез из книги в жизнь? Чтобы развеять дурман, я сказал отчетливо:

– Какой-то мусор. Что он решил про себя вообще?

Канадец подскочил и начал толкаться с ним. Кажется, разок он ударил по нашему отечественному салу.

Мы с Тиссераном расплатились и вывели канадца из бара.

– Плиз, плиз! – говорил Тиссеранчик.

Канадец ругался, используя слово «фак» во всех мыслимых комбинациях. Застыл и красиво, как опытный боксер, ударил по трансформаторной будке. Мелкий дождь падал на наши лица.

– Я потерял телефон в баре!

Канадец побежал обратно, а Тиссеран рванул за ним:

– Пожалуйста, никакого насилия в мой день рождения! Не нужно насилия!

Слово violence повисло надо мной на улице. Я побоялся идти за ними – просто сел на бордюр под серым небом. «Ну все, сейчас начнутся неприятности», – я был уверен в этом. Но никаких неприятностей не случилось. Тиссеран отговорил канадца бить нашего соотечественника. Канадец растворился в ночи. Мы смочили лица в море, а потом стали собираться встречать Эльзу. Она уже как раз заканчивала смену и махнула: «Ждите!»

– Прости, что вел себя как обезьяна, – сказал я, целуя ее в щеку.

– Прости, что капризничал, – сказал Тиссеран. – Сегодня я вам мешать не буду, правда.

– Все нормально, о чем речь вообще? Вы что, в Челябинске не были? – удивилась Эльза. – С днем рождения, Никита!

3

Эльза арендовала маленькую, темную студию. Говорить было не о чем, мы по очереди забежали в туалет прополоскать детородные органы и сразу разделись. С улицы светил фонарь, это, похоже, не понравилось Эльзе, и она принялась двигать большие, тяжелые шторы. Ее маленькая бледная грудь и несколько родинок на животе высвечивались из темноты электрическим светом.

– Нравится? – спросила Эльза с пьяным смешком.

– Конечно.

Я начал разворачивать гондон. В какой-то момент жизни уже решил никогда ими не пользоваться, чтобы не утратить к ней вкус. Но на днях попалась квадратная упаковка на кассе минимаркета, и есть три причины (от наиболее важной к наименее), почему сейчас я решил воспользоваться одним из презиков:

1. Упаковка напомнила мне об отрочестве, в таких же продавались дешевые презервативы Desire. Каждый был упакован в пластиковый прямоугольник, который удобно разрывался, и ты тянул за резинку, помогая гондону выбраться из тесноты и стать круглым. Несколько раз я надевал их, чтобы летом ходить по улице, любуясь на девушек. Можно было незаметно поглаживать себя, кончить, не запачкать трусы при этом и не вызвать подозрений.

2. Недавнее посещение борделя доставило мне почти забытую радость кончить, не вынимая хуя. Пусть сквозь латекс, но все-таки так приятно ощущать стенки вагины, когда кончаешь. Хотелось повторить.

3. Поскольку секс через гондон мало отличается от онанизма, решил практиковать его, пока официально не расстанусь с Д. Так немного успокоить свою совесть.

Эльза упала спиной на кровать и подняла колени, подставив мне выбритую кукольную дырку. Я встал на колени, какое-то время купал свое лицо между ляжек, потом встал, потянул ее за руку, чтобы она села, и уткнулся мошонкой ей в лицо. Как мне показалось, она немного растерялась, но быстро сообразила. Я уже был близок к алкогольному отравлению, нервные окончания были словно рассыпаны по всему телу и выбирались за его пределы.

– Как хорошо, – сказал я, приколачивая Эльзу своим тощим тазом к твердой кровати.

– Мне тоже хорошо, – прошептала она.

Я засунул большой палец ей в рот:

– Кусайся. Сжимай.

Она больно меня укусила, я в ответ плюнул ей в лицо и доложил в рот еще несколько пальцев, нагоняя темп. Эльза сильно застонала, я достал руку изо рта и запихал средний палец ей в зад, как бы здороваясь с хуем через тонкую стенку. Левой я схватил ее за голову, мешая телу извиваться. Она вся задрожала, и я обильно, вжавшись в нее до самой глубины, кончил. Сердца колотились, как проклятые.

– Слишком хорошо.

Я вышел в маленькую прихожую на свет и понял, в чем дело. Гондон разорвался и свисал ветошью с круглого основания.

– Поздравляю.

– С чем?

Эльза выглянула ко мне, щурясь и прикрывая грудь.

* * *

Отвез Эльзу на собеседование и ждал под высоткой-гостиницей. Было очень хорошо прикладывать холодную бутылку к лицу и смотреть на облака. Но стоило сделать глоток, настроение резко поменялось, и я решил: надо вылить и завязать. У меня осталось шесть недель, и вместо того, чтобы писать мощнейшую книгу, плавать и приводить тушку в форму на турниках, я поддался дешевой мечте о курортном романе и целыми днями пил. Надо было тут же закрепить решение, но ручки и тетрадки не было, телефон был утерян. «Поэтому пиши стихи в уме, пиши стихи пальцем в дорожной пыли», – приказал я себе. Вообразил тетрадь, несколько раз повторил каждую строку. Зааркань слова, и день – навсегда твой.

Я здесь.Одной ноге в трезвом дне.Почти иду,почти не двигаюсь с места.Почти мечтаю,почти запретил себепрыжок вниз —с небесв мир животной жизни.

Бородатый здоровяк вышел с Эльзой, пожал ей руку на крыльце, она увидела меня и махнула:

– Я здесь!

Сделав разворот от маленького винного магазина, подъехал к ней. Эльза села сзади и сразу обняла меня. Почувствовав губы на шее, спросил:

– Ну как?

– Тебе тоже предложили работу. Но я сказала, мой парень – музыкант, ему такое не надо.

Мне стало не по себе от титула «парень». Эльза держалась за меня одной рукой, а другой, видимо, продолжала переписку по поводу работы. На светофоре она протянула свой телефон мне и показала:

– Вот.

– Что там?

Я разглядел, что бородач из отеля скинул ей в «телеграм» скриншот с «айтюнса» с моей песней, сообщив, что она была у него в трек-листе.

– Ты приносишь удачу, – сказала она.

– Так говорил один мой любимый друг. Но пока я удачу принес лишь ему. У остальных чаще отнимаю.

Обычно я не загадываю желаний на номерах автомобилей, но тогда, стоило мне подумать о Кирилле Рябове, как вперед меня, не дождавшись зеленого, выехал мотоцикл с номером «777», а у Кирилла есть книга с таким названием. Я не загадал желание, но сделал ставку: если она не залетела, это просто интрижка. Через сто метров Эльза слезла у своего рестика. Она поцеловала меня и пошла. Я наблюдал, как начальник отчитывает ее:

– Элза, Элза! Двенти минэтс, ю а лэйт!

Она скорчила такую смешливую гримасу, что мне опять стало очень покойно и хорошо. У меня возникла бредовая гипотеза: сперва надо кончать внутрь, а потом уже разбираться. Каким-то образом то, как Эльза отражает нападки своего босса-вьетнамца, оказалось сейчас доказательством моей правоты.

* * *

В тот день мы поднимались в горы, и остался снимок: вспотевший и уставший, но удовлетворенный сложным подъемом – преодолением похмелья Тиссеран прищурился и посмотрел куда-то в сторону, а сзади под ним – море. Его лицо благородно в этот момент, и хочется поверить в этого парня, преодолевшего – возможно, ненадолго – свою слабость.

Я погрозил ему пальцем:

– Ты перешагнул через свою арку, Тиссеран!

– Какую арку?

* * *

– Но ты меня не знаешь. Я тебя, кстати, тоже.

– А что я должен знать еще? Ты родилась в Челябинской области, недавно окончила институт по специальности «преподаватель английского». Веса в тебе чуть больше сорока килограммов.

– У моей мамы рак, например, это.

– Сочувствую.

Мы голые сидели на балконе, выходящем во двор. Я глянул через прутья перил на кучу мусора, в которой копошилась бездомная собака, и присоединился к ней в поисках честной формулировки.

– Никто никого не знает. Я чувствую, что так надо, что я не могу уже просто спать с кем-то без готовности размножиться.

– Но я-то еще могу. Мне двадцать два.

– А мне сколько?

– Говоришь, как будто тебе лет пятьдесят.

Ночью мне было плохо, и я лежал, уткнувшись лицом в матрас, на животе. Эльза залезла сверху, аккуратно растянулась на мне: рука на руку, нога на ногу, влагалищем к копчику. Как будто я был формочкой. Ощущение приятной тяжести заполнило меня, и отходняк тихонько обошел стороной, так я и вырубился, и через пару часов проснулся. Эльза до сих пор спала, лежа на мне. Я аккуратно выбрался из-под нее, обнял и погрузился в полудрему.

Это были последние дни Тиссерана в Нячанге, и я должен был его прокатить по каким-то местам, выбранным им самим. Но я знал, что Эльза вот в эти самые минуты собирается идти за таблетками, которые принимают в течение сорока восьми часов после того, как в тебя кончил нежелательный мужик.

Я заблудился в трех знакомых кварталах и ездил кругами, не в состоянии найти заправку, пока в глазах все не пошло каруселью, потом вспышка и темнота.

Я даже забыл, что Тиссеран сидит сзади.

– Да пидор ты тупой! – заорал я сам себе и принялся колотить по рулю. – Месяц живешь тут и ни черта не запомнил!

Несколько раз я дал себе по лицу. Это помогло. Мир приобрел очертания, а я не свалился в обморок.

Тиссеран отпрыгнул на пару метров и сказал:

– Ты действительно псих! Что с тобой?

– Да я же чуть нас не убил. Прости, мне надо побыть одному.

Я пошел на берег, скинул футболку и отплыл максимально далеко от берега, стараясь ни о чем не думать. Лучше всего помогает нырнуть и смотреть в грязно-синюю воду и на собственные деформации в хрусталиках глаз. «Мушки летающие» – так это называют, насколько я помню. Лучше всего их видно, когда смотришь на небо или в воду. Одиннадцать раз заныриваешь и гребешь, пока легкие не загорятся, – вынырнул, чтобы только вдохнуть, и снова, и снова. А потом разворачиваешься и смотришь на город мечты, нищеты, дешевого тофу и кокосового сока, на гору и группу китайских туристов, на маленькие отсюда спортивные зоны с беговой дорожкой, тренажерами и турниками. На серпы и молоты, нелепые и утопические. Я становлюсь соучастником убийства, нарушая последнее табу – убивать свое потомство. Это же тебе не курицу на обед сожрать, блядь!

Но дома я открыл «телеграм» и увидел сообщение:

– Я никуда не пошла, просидела дома, потому что испугалась этого ящера.

Не сразу понял, что изображено на фотке, так как освещение было недостаточное. На ладошке у Эльзы лежал хвостик геккона, который тот отбросил от испуга, напугав и ее.

* * *

За ужином Тиссеран рассказал о романе, который задумал. Это заняло сорок или пятьдесят минут. Все начинается на работе. Главный герой, как и сам Тиссеран, проработал несколько лет аниматором на детском мультсериале «Смешарики». Он хочет познакомиться с женщинами-коллегами, в частности с одной, которая кажется ему горяченькой. Как-то на корпоративе подходит заговорить с парой телок у кофемашины.

Уродливая подруга сказала:

– Ей нравятся парни красивые и высокие, – оборвав ухаживания.

После этого начинается схоластическое повествование о том, как принять мстительное решение и стать одним из посетителей борделя. Герой старается выбрать лучший вариант для своего бюджета, читает все форумы и отзывы на каждую сотрудницу. Ему кажется, что с этой милой девчонкой с татуировками он сможет раскрепоститься. Раз она разрисовала свое тело картинками, значит, они смогут поговорить о музыке. Общий язык – основа. Но и там, в борделе, случается нелепая ситуация. Между героем (Тиссераном!), пока он принимает душ и ложится в постель, и девушкой-проституткой, помогающей ему раздеться и изучающей его тело, случается примерно такой диалог:

– Чем ты занимаешься?

– Работаю в «Смешариках» аниматором.

– Да ладно! Ты врешь?

– Зачем врать о таком? Вот мой пропуск.

– Прикольно. А еще что делаешь?

– Еще играю в группе. Недавно мы выступали на разогреве у «Ночных грузчиков».

– Да ладно! Это же моя любимая группа! – вскрикивает девушка.

– Слушай, ты же сама врешь.

На что девушка начинает читать ему мой реп-текст. После этого начинается полоса невезения, ебля как будто и там, в тексте Тиссерана, и в исходном событии ускользает от него, кайфануть не удается.

В общем, большинство сцен были продуманы до мелочей.

– Если этот роман будет называться «Тиссеран», я его издам. Могу прямо сейчас аванс перевести, – заверил я. Пусть не в таких подробностях, но все это я более-менее слышал. Сейчас же хотел подыграть, чтобы посмотреть на заинтересованность Эльзы. – Ты бы прочла такую книгу?

– Да, по-моему, интересно! – сказала она с участием, какого я от нее не ожидал.

Даже немного заревновал. Когда я зачитал им четверть своего свежего романа, то у меня возникло впечатление, что Эльза даже не слушала.

– Спасибо, ребята, – сказал Тиссеран, пригубив пиво, слегка усталый от изложения фабулы.

Кафе находилось недалеко от нашей гостиницы. Если приглядеться, можно было увидеть продавщицу кукурузы и ее сына, игравшего рядом. Смутное чувство возбудило во мне желание сделать нелепый ход. Я взял Эльзу за живот и сказал:

– Прикольно, если ты залетела.

Тиссеран заглянул исподлобья мне в лицо и перевел взгляд на Эльзу.

– Ты кончил в Эльзу?

Рука непроизвольно поднялась над столом, и я показал два пальца, но говорил при этом совсем другое:

– Это же все равно что называть женщину пиздой! Почему так говорят: «Кончил в Эльзу»?

– Да он вообще ебанько, – не по-доброму сказала она, вытаскивая лист салата из тарелки и оглядывая его в нерешительности. – Даже с женой еще не расстался.

Я уже ничего не понимал. Память, как грозовая туча, накрыла колодец души.

– Простите, мне нужно в туалет.

Наблюдал сценку. Парень в плавках, с сигаретой в зубах ковырялся в песке на рассвете. Девушка из воды крикнула:

– Мне тут страшно без тебя!

Парень застыл, пока эхо ее голоса не растеклось в разные стороны и не исчезло, и тогда ответил:

– Ну и хуле теперь?!

Он продолжил похлопывать по песчаной полусфере, которую смастерил, жмурясь от дыма. Девушка ударила по воде.

Прошел дальше, туда, где кончаются маяки рыбацких ловушек. После девятичасового сна было тяжело заставить себя стоять на одной ноге, тянуться, напрягать и растягивать мышцы, браться за зарядку вообще. Сидел и смотрел на морскую бесконечность, пока не пришел рыбак в надувной ярко-оранжевой жилетке со спасательным кругом такого же цвета, с тазиком. Рыбак подплывал к каждому поплавку из пенопласта, тянул за веревку садок и вытряхивал его в свой таз.

Ну что ж, дальше лениться невозможно, станет совсем грустно. Скинул белую майку-алкоголичку, поднял ветку – соорудил белый стяг не чтобы сдаться, а чтобы обозначить место, к которому нужно вернуться из заплыва. Туда, в сторону никого.

Ноябрь – худший месяц, но сегодня его последний день. Есть еще февраль, но тот на 1,75 дня короче, поэтому занимает второе говноместо. Плавание, пусть непродолжительное, неспешное, ленивое, заменяет и пьянство, и молитву. Плыть равно трезветь, трезветь равно жить, равно бороться. На первый взгляд трезвость лишена поэзии и куража. Но ведь это все уловка, поэзию нужно разглядеть, как разглядывал ее Шаламов в условиях Колымы. Все трансцендентные выводы есть выводы, сделанные в ледяном, трезвом одиночестве, а магия запоя – уловка. Но не нужно сейчас придумывать эти сопливые обоснования, просто смириться, что кайф с каждым годом жизни добывается все сложнее и некоторые инструменты уже не удержать. Безветренно, вода спокойна и чиста. Стайки мальков вынырнули неподалеку. Устал, перевернулся на спину, блаженно под небом – не поверить, что завтра начнется зима.

Выходя, остановился у края перед сушей. С волной несколько рыбок почти вынесло на берег, они испуганно ударились о стопы и рванули на глубину.

Покидая пляж, уже в который раз наткнулся на странную семейку. Четыре человека с лопатами роют себе ямы, как могилы, и до головы закапываются в песок. Бабка, хромой дед и двое молодых. Бабка зарывается самая первая, пока другие еще готовятся погрузиться. Старая голова грибом торчит из песка, как кочан капусты в этой панамке. Встретились взглядами, и она счастливо улыбнулась из-за гигантских очков. Сказала на местном языке что-то вроде:

– Уля-ла! Тя-а!

Качок-альбинос занял турники, вокруг бегает его здоровенная собака. Пошел в сторону, под сень хвойного леса, но пес успел подбежать и лизнуть руку.

– Скажи своему боссу, чтобы не затягивал там!

Небольшой круг по тени, снова вышел на пляж, из леса вьются эти прекрасные цветы, которые после дождя пахнут гнилью. Как же узнать их название? Качок почти освободил турники, разулся, оставив кроссовки и рюкзак тут, побежал со своим псом.

Запрыгнул на турник, глядя на море, и не думая подтянулся одиннадцать раз. Нечетные числа нравятся больше, поэтому остановился на одиннадцати. Для пятнадцати еще не созрел, а тринадцать хочется пропустить. Поэтому пока одиннадцать. После – еще пять или семь обратным хватом. Не думать об этом, не гнаться за результатом. Скоро завтрак – но сначала обязательно выпить кокосовой воды с пометкой: удержаться от ненависти к себе за такое

Последний день ноября не ушел так сразу, одним текстом тоску было не заговорить. Вспоминал каждый – все ноябри за последние лет семь; эта бесовская песнь звучала в конце каждой осени, сквозь любую жизненную удачу, реализацию творческого проекта, чистоту водоема, эйфорию любовной связи, внезапные отпуски или заработок.

Выбрались с Ж. через большой мост на материк, была даже зыбкая туристическая цель – попасть на старый красивый причал, до которого минут сорок езды. Был там с Д. еще при другом короле и в другое время, до войны и коронавируса, хотел нырнуть с семиметровой высоты исторической постройки, но Д. запротестовала: «Опасно!»

Припарковал мопед напротив магазина «Лотус», через дорогу от него. По системе питания восемь на шестнадцать установил пять вечера крайним сроком принятия пищи. Оставалось тридцать минут.

– Сперва смотрим направо, потом налево, – пробормотал то ли себе, то ли Ж.

– Направо и налево, – согласилась она.

Дошли между двух джипов до клумбы, разделяющей полосы движения, а потом занырнули на маленький рынок перед супермаркетом.

– Похоже, тебе не очень тут нравится? – поинтересовалась Ж.

Казалось, что не подавал виду, но воздух вокруг меня электризовался.

– Испытываю некоторый ахуй. Пойдем быстрее.

Но и в «Лотусе» ходили вдоль рядов и не могли выбрать, что съесть. Ладно, вот же салат-бар.

– Как они живут здесь, что за место? – сказала Ж.

– Это моя паника на тебя перекинулась.

Что было не так – непонятно. Те же местные милые люди, те же продукты, но эта спешка вовремя поесть и успеть искупаться до наступления темноты, эта попытка действовать не обособленно, а маленькой командой в очередной раз выявила мое неумение адаптироваться к желаниям второго человека. Взяли не то, салат не тот, соус не тот – ежедневные проблемы беложопых людей. В голове крутились афоризмы Эмиля Чорана, любой из которых можно было сделать слоганом для вылазки в магазин: «Мазохист способен искать смысл во всем на свете», – и тут же мужик с обложки его книги, вбивающий себе в нос гвоздь посреди изобилия товаров.

– Я расплачусь, а ты иди пока на рынок. Сок купи и еще что-нибудь.

– Кукурузу возьму, например!

Ткнул пальцем, корн. Нет, это для салата, только для салата, не отдельно. Берите салат. Махнул на нее рукой, стало стыдно за этот жест. Только что видел сок, но где он теперь?

– Да ладно, поехали лучше отсюда, – сказала Ж., как только вышла. – Может, на берегу будет магазин?

Ответил резко:

– Давай ни на что не рассчитывать. Не люблю я эти «может».

– Хорошо, хорошо.

Перешли дорогу, рывками сняли сквозь зной шлемы с руля. Появилась собака Deus ex machina. Она вынырнула из-за маленького магазина мебели или упала с неба и, неестественно изгибаясь, словно пытаясь увернуться от невидимых ударов, сделала дугу перед мопедом.

– Бля-а, да что это с ней?

Хребет богособаки был изъеден лишаем, она гадила на бегу, сбрасывая маленькие зеленовато-рыжие бомбочки. Они не взрывались, но сообщали нам, что жизнь может быть мучительнее, чем кажется. Едва успели направить весь поток сострадания в ее сторону, собака убежала за машины, не переставая метать дерьмо по пути.

– Ну и что мы будем делать? Ехать дальше? Как жить-то?

– Сама не знаю.

Свернули с главной дороги влево, еще метров пятьсот, и вот он – мост в никуда.

– А раньше здесь вообще ничего не было.

Сейчас же появились навесы-палатки с лапшой, овощами, газировкой. В одном месте удалось купить к ужину кукурузу, которая была уже немного заветренной.

– Солт, солт, – сказала Ж.

– Ноу солт. Ноу солт!

Откусили по разу. Ж. не могла есть без соли. Ощущалось, что эта кукурузина пролежала на жаре пару часов. Продавщица направилась в соседнюю палатку, вернулась с баночкой.

– Сэнк ю.

– Может, выкинем ее лучше? Она уже не очень.

– Нет, я ее точно буду!

Высыпали пакетик кешью в салат, сели, глядя на каменный пеший причал, по краям которого рыбаки установили десяток удочек. Под причалом в тени спали собаки. Надвигались тучи.

– А ведь не так плохо?

Прошли весь причал, обернулись и увидели красивую радугу.

– Так стало людно, даже нырять не хочется.

Лай собак, детские крики, радуга – все это вдруг смыло мощнейшим ливнем. Бежали обратно метров сто пятьдесят и, когда попросились в одну из кафе-палаток, чтобы спрятаться, все уже насквозь промокли. Вспыхнула молния, рвануло, будто что-то взорвалось совсем рядом.

– Ду ю вонт рейн шауэр! – сказала девчонка-продавец и засмеялась.

Выглянул – хорошо, что не в мопед.

– А я тоже решила, что по мопеду нашему, – сказала Ж. – Знаешь, откуда берутся молния и гром? Это потому что тучи наползают друг на друга и электризуются.

– Конечно, слышал в детстве.

Откуда-то из-за палатки вышел смеющийся дед, слегка испуганный, но и радостный небывалому шоу. Дед ткнул пальцем в дерево, по которому минуту назад ударила молния. Вопреки дождю обугленный ствол дымился.

Вот как бывает.

Начал говорить Ж. о том, что не дает покоя: об идиоме и ее возможном происхождении и об этом приеме в драме. О том, как она обыграна, например, в книге «Повелитель мух».

– Я не помню, читала в седьмом классе. Что за идиома?

– «Бог из машины».

– И как она обыграна?

– «Вы ведь все англичане тут, не так ли?» Джентльмены, типа, не так себя должны вести, говорит в конце дядя с корабля, помнишь?

– Это насчет того, что они Хрюшу убили? Вроде помню.

– Да, вот в фильме «Апокалипто» Мэла Гибсона помнишь конкистадоров в конце?

– Это помню.

– Тоже можно назвать «богом из машины». Но в данном случае этот прием вывернут наизнанку, он показывает: ваши распри – ничто перед реальным пиздецом.

Стряхнул дождевую воду с сиденья. Сели и поехали. Дорога домой кажется одновременно спокойнее и быстрее.

– Надо успеть, пока наш дядя не закрыл кухню. Очень хочется выпить чашку чая.

– Ты был молодцом, я раздобуду тебе чай.

– В чем это?

– Что?

– В чем молодцом?

– Почти не психовал!

Ж. погладила кончиком пальца по мокрой шее, обняла. Колесо мопеда разрезало реку воды, текущую по дороге. Воздух был свежий, чистый, дышать им было очень приятно.

Ощущение легкости обманчиво. День не будет простым. Стоит пройти до туалета, умыться и почистить зубы, взглянуть на себя в зеркало – мятые странички комикса всплывают в сознании. Даже думая и вспоминая, нужно отказаться от местоимения «я», таково золотое правило. Тогда мозг для бесов превращается в тонущий корабль, они покидают его, перебираются на волосы, вглядываются в среду, ищут место, куда бы им перебраться. Выпить воды с лимоном, сделать зарядку, как бы тошно ни было. Это первые шаги. Нет, даже не полную зарядку, но несколько упражнений на растяжку, чтобы разогнать кровь, дать подействовать остаткам спирта, получить совсем легкий кайф. Потом уже – первая чашка кофе, и она разрушит остатки этого кайфа. Никакой еды. Последняя доза алкоголя была выпита в районе полуночи, по правилу шестнадцати часов позавтракать так, чтобы не захотелось запить еду водкой, получится не раньше четырех дня. Прохладная вода набирается в ванну. Нужно раздеться догола, сесть на корточки, а лучше встать на колени, включить машинку и сбривать с себя порочный опыт десяти пьяных дней. Первые из них были похожи на сказку: зашли с женой в бар, заказали бурбон, наговорили друг другу нежностей. Потратили лишние деньги, проснулась страсть. На третий день она забирала из гостей, где упал в туалете и не смог подняться. На четвертый – ехал в бизнес-классе «Сапсана» в Москву на озвучку фильма «Рыжий». Терпел, не пил, хотя там можно было выпить на халяву. Купил себе шкалик только перед тем, как пойти на студию. Стоял перед микрофоном и старался сделать все максимально быстро и качественно, жалел, что оставил бутылочку с водкой в кармане куртки. Видел свое лицо на большом экране, вставляя реплики в рот персонажу, в очередной раз огорчился: ни одно кино, в котором участвовал, не получается. Самое хорошее снято еще в студенческом общежитии, безделица под названием «Перечитывая Жака Лакана» лучше всех вместе взятых ролей, сыгранных позже. Сколько было импровизации в «Рыжем», каким хорошим казался созданный образ поэта. Но продюсеры поимели режиссера, и все лучшее осталось за кадром, если судить по тому, что видел на экране. Все хвалили этот фильм, но стало понятно, что хороший он на фоне того говна, где им обычно приходится работать. После озвучки остался в Москве на пару дней и пошел вразнос. Наслушался друга о его похождениях и с утра не смог подрочить. Как же хотелось вставить. Друг дал номер телефона. Перевел восемь тысяч проститутке, но, сидя у нее в ванной, вспомнил данное себе слово: не изменять хотя бы в текущем календарном году. Дальше будет яснее, дальше будет проще. Понял, что хуй все равно не встанет, ведь это того не стоит. Ради такого унылого прикола не сможешь нарушить слово. На проститутке были колготки в сеточку, на столе лежала шапка Санта-Клауса, почему-то стало понятно, что она потребительница мефедрона. Спасибо, не нужно, деньги можешь оставить себе. Какое облегчение испытал, когда садился в такси. Какое-то доброе знание, и всего за восемь тысяч. Выпивал с одним режиссером, на него последняя надежда, накидали тезисно, какой фильм можно сделать вместе. Референс – «Головой о стену». Сценарий напишем вместе с великим гением Кириллом Рябовым. Первые пучки волос падают на кафель. Каждый раз удивительно – насколько темнее они стали с годами, в детстве были совсем светлые. Когда очередной клок долетает до пола, он вспыхивает маджентой по краям, энергия светится вокруг, искажая реальность аберрациями, затухает. Так выглядят бесы, у них нет хвостов, головы и конечностей. Они впадают в спячку, очнутся где-то на свалке, где воет ветер и мусорные пакеты прогрызают крысы. Через несколько перерождений они доберутся до очередного человека. Обратно ехал в вагоне-ресторане, хотя в кармане лежала бутылка коньяка. Было настолько одиноко, хотелось познакомиться и выпить с двумя лесбиянками, но решился только чокнуться с ними банкой пива. «Можно ваш автограф?» – какой-то парень. Спаситель! «Давай лучше выпьем, я лечу похмелье, собираюсь напиться». Чувак согласился, представился. Оказалось, он фотограф, и его зовут Марат. «О, насильник! Прекрасно!» Дело в том, что одна из моделей обвинила его в изнасиловании. Читая (год или два назад?) этот срач в интернете, не поверил ни ей, ни ему. Выпили, поговорили о фотоаппаратах. Показал ему свой: «Сейчас пользуюсь „Олимпусом“». – «Да, у них отличная цветопередача». Отошел позвонить жене. «Я скучаю, познакомился с фотографом-насильником, ха-ха». – «Я с Ксюшей, помнишь Ксюшу? Ага, та самая Ксюшка. Мы придем тебя встретить». Рассказал ей про проститутку: «Ты моя бусинка, спасибо, что рассказал». Жена, похоже, тоже выпила, и хорошо. Марат спал стоя, положив голову на стол в вагоне-ресторане. Прошел на свое место, глотнул коньяку. Вода холодная, но нужно не поддаваться, не трястись. Просто дать холоду подлечить тело, зажать нос и погрузиться в ванну с головой. Раз-два-три… Удается продержаться до пятидесяти. Тело начинает гудеть, желание быть здоровым преобладает над жаждой кайфа. Время для настоящей мощной зарядки, но сперва нужно постоять на голове, пусть все остатки спирта стекут в мозг, из которого были изгнаны бесы. Они с волосами в мусорном пакете, завязанном узлом. Встаю, а нет, сука, не встаю. Никакого «я». Поцеловал жену в каждый зубик, пока шли по перрону. «Привет!» – сказала красотка Ксюша, прежде видел ее пару раз. Пошли есть в «Фалафелькинг», было очень вкусно, запивали коньяком. «Хочется домой, помыться, в бар не хочется!» Жена сказала: «Пойдешь с нами?» А Ксюша ответила: «Это не закончится тройничком?» Жена сказала: «Как получится». Застыл со своим сейтан-бургером. Стоя на голове, важно довериться кайфу, но при этом не набрасываться на него, как бомж. Проявить уважение, иначе можно и сдохнуть. Потом, поставив тело на ноги, включить негромко музыку и начать танец. Тело нужно ублажить, вспомнить каждую мышцу, немного потянуть каждую связку, пальчики, мочки ушей. От затылка до стоп – все это храм, в котором сейчас проходит капитальная уборка. Картина до сих пор здесь, в этом кабинете. Жена и Ксюша водили руками по холсту, стоял сзади и смотрел в нерешительности. Можно удержаться же, думал. А потом принялся стягивать с них одежду, ощущая безусловную любовь. Неужели оно может получиться только случайно и только после того, как откажешься от чего-то? Тело помнит себя, и сейчас лучшие часы, чтобы поработать, чем еще занять себя в эти часы? Для чтения слишком возбужден своей борьбой. По пути в кабинет через спальню на глаза попадается красавица-жена, вот она, спит, уставшая от приключений. Обнять ее и забыться. Разбудить пистоном, кончить куда-нибудь в угол комнаты. Слизь должна выйти, там бесов не меньше, чем было в голове. Еще через пару дней превратился в скотину. Хотел отлизать подружке жены, для которой сняли видео. Она шьет одежду, пьяные, делали ролик для ее инстаграм-магазина. Жена была моделью. Казалось, что снимали полную чушь. Потом поднялись домой, пили вино, самый безумный напиток, особенно после крепкого. «Катенька, останься!» – схватил ее в коридоре, поднял на руки, понес в кровать. Подружка жены нервно смеялась и отбивалась, жена замерла в кухне. Черная птица нависла тенью над разумом. Остались вдвоем с женой, и она принялась крушить кухню. По осколкам за ней в кабинет: «Прости, прости, прости!» Она легла под столом, лег напротив. Вдруг почувствовал всю ее боль и усталость, взял за руку и сказал: «Я не уйду». Обида разделилась поровну, попытался втянуть все вместе с виной. Пусть жена отдыхает и спит. Лег в гостиной смотреть тревожный древний сон – пройти в одиночестве через лес, через гущу дремучей тоски.

Спустился в магазин. Крупа, авокадо, еще овощи для салата. Десерт сразу положил в карман, своровал себе небольшую скидку. Лимонад без сахара. На кассе самообслуживания встал за человеком, второй автомат не работал. Человек расплатился и повернулся на выход. Вместо лица – зернистая текстура, просыпанная гречка.

– Не кричи, не подавай виду, – сказал себе тихонько.

Уставился на свои продукты, стал пробивать их на сканере и складывать в авоську. Сделал глубокий вдох, когда боковым зрением через витрину увидел, что человек вышел из магазина и идет по Большому проспекту.