© Д. Кудров, 2021

© ИД «Городец», 2021

© П. Лосев, оформление, 2021

Я спускаюсь к реке по опустевшей улице, и мне не о чем более думать: нет, я не утерял всякую мысль, я не утерял (как водится, по какой-нибудь поэтической причине) способность к мысли или (того глупее) предался чувствованию. Мне больше не о чем думать: все продумано (шутка, в некотором роде, фигура речи) до определенного (кем?) предела, и что за этим пределом, мне знать нет не только необходимости, но теперь и желания. По опустевшему городу я спускаюсь к реке – город съеден, как мысль, додуман до предела; у города нет края (он ширится домами-муравейниками – вчера край, а сегодня новый квартал: рядом автобусная остановка, супермаркет, детский сад, школа, больница, ипотека и хороший процент по кредиту, – он ширится кладбищами, кои, по мне, делать бы лучше подобно высоткам, только под землю их врыть, – низотки, домовины-муравейники, зеркальные кварталы, катакомбы и град подземный – не мысль, а маниловщина), как и у мысли, но есть граница, похеренное имя, забор, за который не ступи, не потому что нельзя, а потому что там не город, потому что негород. Всех загнала болезнь, и не сама болезнь, но страх, предчувствие – неживой город или город неживых, не знаю, как лучше (интересант). А между тем внезапная апрельская жара и сезон пыли – с востока тянет пески и зловоньем. Разложение и распад города, живописные руины, былое и трупы прошлого: сталинский ампир и брежневский модерн, николаевская русь-псевдорусь. Все по швам трещит: штукатурка осыпается, дерево гниет, бетон крошится. Милые развалины, я не то что привык – я люблю. И на дух не переношу новострой (врыть бы его в землю – мертвым мертвое). Может быть, потому, что в руинах я родился и я рос (взрослел и утверждался), (старел и осквернялся) я страдал среди новостроек. Я (некое обобщенное Я, которое больше всякого нечестивого «мы» и подлого «все») ничего, что не рушится, не гниет, не трещит, и знать не желаю: это не жизнь, это не к смерти. Можно даже положить это моим политическим манифестом, положить и забыть, потому что мне, человеку руин, чужды эти дурно пахнущие манифесты (в городе руин не осталось свободных мраморных плит для лозунгов, в городе руин не осталось гравировщиков).

Я иду вниз, я спускаюсь по спуску (зыбкая лестница, сквозь которую вольно растет трава, когда лето) вниз, в низину, в низовье, чтобы смотреть вверх, чтобы увидеть его, чтобы обозначить его – верх виден исключительно из низины, если только спуск не слишком крут и не ограничивает низину, наподобие перечеркнутой таблички, низина – неверх. И не лишь потому.

Я иду по ее следу, я преследую ее, я ищу ее. Ищу N. Ищу место, где бы N отсутствовала совершенно, где бы N не была вовсе, где N нет, где N зияет и опрокинута в высоту, потому наиболее зрима. Странное дело, обреченное дело, больное дело. Сплошная чепуха. Сумятица. Искать N в сезон пыли, когда сама она что пыль. Это я теперь определил, кажется, наверняка (дань великому стилю, а не ради красивого слога… что взять с жителя руин?).

Я всю (что есть) свою (и не только) жизнь (не сказать что патологически долгую, но субъективно длинную) отдал N, не поискам (ищи – не найдешь), но самой N (не сказать что нарочно, что по здравому разумению, но угодил в невольники – как бы иначе), я любовался ее всегда удаляющейся спиной, я поднимался и падал в вихре, образованном ее бегом, я слеп и прозревал в ее сокрытии (но кем? но кого?) – я не верил, но видел, видел со спины; со спины, когда пас овечьи стада под тенистыми сводами Александрийских стен или сдавал внаем детское тело свое ушлым американским искателям приключений в Танжере, когда от Самарканда гнал караван и задыхался от смрада следов, им оставленных, когда вытаскивал деньги из растопыренных карманов барыг и пьяниц в барах Нью-Мехико, сливал бензин на сибирбией заснеженных магистралях – опять же фигура речи, виподобная N. Но Ви существовала, по крайней мере, мыслилась таковой преследователем. N никогда не была или точнее всегда была каким-то недостающим образом (никогда полностью, но всегда в некоторой степени; в отличие от Ви, которая всегда уже была, N еще никогда не была, потому что полнота N говорила бы о моем отсутствии), и преследователь обречен, и преследователь раздавлен, и преследователь уничтожен самим преследованием – только так, не иначе – его должно разрушить, чтобы возникла N; в этом-то и загвоздка: N никогда не сможет быть утверждена. Фам фаталь. N – не распад, но N обнаруживается в распаде, N – не отсутствие, но N является в исчезании.

N, в некотором роде, – метафора, но только в некотором роде. Иначе ее не изъяснить. Возможно, погоня за N есть преследование при помощи метафоры, погоня за N подобна поэтическому акту, который некоторые называют ситуацией вдохновения или экстатическим восторгом. Только и это сравнение крайне неточное, крайне ущербное. Если я и уподобляюсь поэту, то исключительно ради упрощения задачи; если я и похож на поэта, то на поэта стыдливого – такого, которому противно и стыдно все поэтическое в нем, и не пастернаковским образом – сама преследуемая сущность отвергает поэтическое, она тяготеет (и это заключение на основе только непосредственного опыта) скорее к религиозному, не в смысле поклонения, а в смысле следования – робкого и решительного одновременно. Божественная интермедия (межсезонье, время пыли и пыльные времена – вынимаю том Валери поплакать; не знаю по-французски и пользуюсь авторитетом переводчика, своего рода тоже преследователя) и по-божески лечь головой меж двух подушек – застрял между пятым и двадцать пятым в низотке. Низотка, по распространенному среди низинщиков/низотчиков/ низунов мнению, есть место максимального убытия N, но мне пути туда нет, пока нет, все еще нет: ни пути, ни дороги, ни вэйа. У бытия за пазухой. Запазуха бытия. Показухино пузо.

Я спускаюсь вниз по лестнице, где нет (еще) трав на месте трещин и сколов, но плотно забито мусором: окурками, фантиками, склянками. И дома (дома ли?) оставлена мать – семипудовая некупчиха, которая жаль, что не я; оставлена в болезненном состоянии (у нее нечто с ногами, что, по словам врачихи, такой же семипудовой, не мудрено при семи-то пудах) стоном отпугивать худо-бедных наемщиков дальней комнаты, а без наемщиков никак не выжить теперь, слишком прожорлива становится N, слишком откормлена становится своим искателем. Была студенточка – худа (как и все прочие), нечистоплотна, казалось бы, что хуже? и та не вытерпела – голова у нее, мол, пухнет, сессию сдать не может (тут, явное дело, не в стонах беда и не в запахе, но в общей студенточкиной нечистоплотности), – жаль, ходила цаплей по коридору, оставляя на полу кофейные подтеки, и пахла немытыми подмышками по всей кухне (в этой густоте чудилась было N, чудилось была). Был дворничик-бурят, так же худ, но щеками щекаст (работник зари), пил азербайджанский чай и уходил в темноту, подолгу занимал ванну (не промочить глаз послесонно, не продрать) и выл монгольское – ничего не говорил (он нем и косно изъяснялся записочками, особенно на бумажках, которые что ли воровал в ЖЭКе) и громко смеялся (и в этом молчаливом смехе казала свой длинный нос N, майоров нос из неленинградской повести, неюжной непоэмы непушкина (а мне, стало быть, быть назначено в присутствии к трем по поводу, разумеется, присутствия) про немаленького (все еще) нечеловека).

Была тетка, отцова сестра, на дух не переносившая некупчиху, но была мало, но мало быть и планировала, поскольку, сделавшись паломницей, собиралась посетить несколько монастырей в округе и одну церковь. Тетка замоталась в черное и пошла просить прощения к некупчихе по поводу некой застарелой истории, по поводу повода для обиды, но только пропахла мазью вишневского (некупчиха переняла привычку бурята молчать: не онемела, конечно, но дула щеки и хохотала, если устанет стонать) и уехала на такси просить того же у сил недосягаемых, но не настолько, как N.

Я же отправился к графине на поэтический (хотя собственно поэтического там было до обидного мало, хотя я и не сильно люблю, только если по-настоящему – да где уж теперь это настоящее (графиня, кстати, уверена, что где-нибудь непременно) присутствует?) вечер: много пили, много хохотали (по поводу, например, неожиданного послания в фейсбуке от Жоржика, который был кем-то убежден, что графиня умерла, и писал разубедиться), много вспоминали и вдруг выяснили (еще один повод для смеха, но заразительнее бурятского (некупчихино дешевое дрожание не в счет) я вряд ли когда услышу) нечто занятное относительно памяти или ее отсутствия: сличали друг дружные воспоминания двадцати или болеелетней давности по поводу случая, в свидетелях коего мы все (за редким исключением, хотя и обидным для исключенных) состояли, и ни один из рассказов не был явлен похожим на прежний (для чистоты в полной предрассказной тишине сделаны салфеточные записи).

После графини пришлось ехать на дачу (салфеточная запись внезапно указала место возможного столкновения/натолкновения с/на N; и вряд ли в этом возможном виднелась некая схема) и вспоминать путем/вэйэм недавнее послание Д., который просил позвонить ему в Бордо, где несколько лет назад выкупил у к смерти больного поэта-эмигранта квартирку и намертво в ней закрепился, чтобы спускаться вечерами к реке и там пить не вино, а водку, потому что привык (хотя я подозреваю, что скорее боялся обвинения в претензии, ибо неэмигрант, непоэт, нефранцуз), и рассказать про снесенный деревянный особняк в Уст. переулке, где напротив росла рябина (рябина, кстати, так и растет), возле которого тоскливо нам плакалось позднеосенним утром после танцев, водки, анаши в квартирке очередного его попечителя, когда внезапно вывалились из такси, за которое (не внезапно) оказалось нечем заплатить – и пузыри рябины, и облезшие доски особняка, и слёзы, и тоска, и (внезапное sic.) чувство отсутствия не только денег, про которое он всем потом рассказывал и, кажется, продолжает теперь.

Я спускаюсь вниз низа по спуску лестницы, лестничному спуску, я держусь за холодные перила, на коих остались еще пятна зеленой краски, в тон кроне, если и когда лето. Я наверняка знаю (см. пер. с дат. «иметь верное знание», ср. иметь скверное знание) о недостаточном отсутствии N даже в низовье: не зову, не плачу (плач над низиной, верховный стон, верховой вой, май долгий вэй по ж. дороге на дачу, где сирень и сарайчик (там заросли и дебри с тех пор, как некупчиха перестала ходить и взрыхлять)), не жалею, не думаю. Спускаясь к спуску, купил книгу в книжном и банку пива в пивном, чтобы по пути (помню лавочку, но не обнаруживаю, может быть, ее, как и особняк) выпить и читать из английской поэзии (по-английски я знаю, потому сам себе искатель – и все же чем дальше, тем жальче подобие), сидя под деревом, которое, покуда еще пыль, стоит ни за чем, не для меня стоит, качаясь и на ветру постанывая, что некупчиха, но та и не на ветру и почти не стоит. Выпить, читать и не думать, потому что о чем? потом и мыслей никаких, разве так – настроения: получить завтра деньги за комнату – запланировать покупку билета и обратно до станции Увр., там уже отмечено, но всё же, но всё же, тем более, давно не был, так что вдруг, а на дальше сил нет, денег, времени, мыслей, отвратительное желание, холодильник скоро сломается, ноутбук уже сломался. Буду ехать на станцию и читать из английской поэзии (еще останется) или Генона, все-таки особенно упоительно, если ехать на пригородном, читать и ухмыляться среди дачников и дачниц с кульками и корзинками. Или у себя, когда сам дачник, в зарослях под стрекот кузнечиков, жужжание жука и хруст хрущей, один других жирнее – гони, не отгонишь, – или в сарайчике с чаем, где руки не дошли/сил не хватило повесить липкую ленту, потому мухи, и какая-то даже привычка к мухам возникает, потом, если зной и сентябрь, курить возле пыльного окошка, возле облетающей паутины и снова – из такой-то поэзии… или радио, где тоже по-английски, словно окраины Ридинга и недача, или песни, или академическая, чтобы и не читать вовсе, а так – закрыть глаза (см. пер. с англ. «сомкнуты веки его, как уснул, дом без него, не его ли был дом? не его, и стул не его есть») и дышать пыль, и вот как будто бы нечто вспоминать (например, как Жоржик выудил из графини приличные деньги, где-то две, кажется, сотни на верное дело (ему немец что ли (немца в глаза не видел никто кроме Жоржика) предложил что-нибудь перекупить и перепродать, и снова перекупить, и снова, и снова), но как-то неудачно запнулся о торчащий из набережной штырь, ожидая немца (или шведа), и выронил сумку с деньгами в ранневесеннюю воду, нырнул (по его словам, а по мне, так сразу в уныние), поплыл и почти утоп (лежал в больнице с воспалением (надо полагать, воспалившимся от уныния, потому что воспаление в нем было до немца/шведа/ скандинава (или южанин, хотя южанину даже и Жоржик бы не поверил) и после), куда графиня вместе с Д. и со мной приносили ему водку и бразильский орех, и весело пили, свесив с лавочки (тут так и есть не обнаружена) ноги прямо в лужу, и закусывали из кулька), но не утоп и снова выудил из графини, которая про те постаралась забыть (все-таки Жоржик славно, не боясь усилить воспаление, изобразил Офелию в прибольничной луже), примерно столько (при всем том, кажется, патологически любил графиню) же или даже больше, но вроде бы нечто опять пошло не так) или не вспомнить (надо бы продолжить эксперимент графини), или вспоминать не то, что было (как всегда: завтрашний джем в английской провинции среди русских дачников), но то, что будет (как наиболее верный непуть к N), планирует быть, но посредству забавного свойства памяти уже было и никогда не повторится (вечно вчерашнее повидло русских джентльменов в английской пасторали), или так расфокусировать зрение, как солнце съедает полоску отдаленного леса/удаленного луга.

Я опускаюсь по спуску ведущей вниз низины лестницы, лестничный спуск по воспоминаемой листве будущего лета, хотя гниль и ошметки осеннего листопада возникают то и дело среди насоренного: окурков, фантиков, склянок (весело играющих на солнце/с солнцем/в солнце/солнце (пьяный Жоржик играл Офелию в луже, Д. играет поэта в квартирке мертвого неподдельного поэта-эмигранта в Бордо, куда поэт еще и едва живым удрал от премерзкой своей Лидии Николаевны) как солнце, спускающееся во внизовье), среди коих находима лежит десятирублевая монета, как прибавка.

И всё же настроения: идти на работу, быть рабочим, работающим, быть в работах, быть нанятым человеком, в нанятом состоянии, в нанятии находиться, ибо N прожорлива, ибо графиня потратилась на Жоржика (Жоржик, несмотря на разницу во времени, пишет графине каждое утро – у него, вероятно, ночь) и зареклась, но и мне в чужом нет нужды (см. пер. с нем. «чуждое чужое на чужбине, дру́гое друго́е на дороге» и ср. пер. с дат. «он глух ко мне и друг»), лучше быть в найменных/нэйменных/наименованных/ поименованных (см. пер. с англ. «и огласите его… и он стал оглашен пред взглядами нашими»), быть в прейскуранте, быть проскомидированным. Нужно быть в работе, нужно ходить в работу, присутствовать в присутствии, подзаработать заработок. И в путешествие, странствие на подзаработанное, приработанное, проработанное, уработанное, сработанное с работопожалователя, найменшика, нэйменщика, арендатора имени или обретателя (это, конечно, повод для мысли, но можно ли что-то обрести от жителя руин?). Идти путьми за N, странничать странами, предшествовать и послешествовать, влачиться волостьми, волоситься властвовать над низовниками/ низинщиками/низунцами. Странницами и странцами по страницам из стороны в сторону сторониться сторонников страны стран, чужбины чужбин, другого других, друга другов.

И где бы тебе выдали место?

А в мужниных устах она становилась Люсеттой, etc., etc.

Etc., что значит: напыщенный и насыщенный цветастыми метафорами и аллитерациями дрожащих абзац о сердечных заботах (от зыби к озябанию) девы и мужа ее, в цветах увенчанного.

Но, что ценно для двоих, место забот покоилось не занято.

Люсетта, производное от Людмилы, – имя домашнее или даже шифр, исключительно его к ней обращение, подчеркнуто исключительное, и не потому, что оригинал ей никогда не нравился (или даже раздражал – в школьной юности она подписывалась Люсиль М., вычурно под вычурными и неуклюжими столбцами верлибра), но по особенности его положения – некоторого выпадения из ряда ее многочисленных товарищей и товарок.

Он – заочный аспирант и в университетских коридорах появляется редко, но несмотря на это, становится ею отмечен в один из первых дней первого курса – пронеслась, промелькнула над всеми (помимо всех) его темная курчавая голова, отрешенная, замкнутая в себе самой. Потом она путается и плутает, утверждая, что ни разу его не видела до кафедральной встречи, бывшей сильно позже описанных событий, то есть когда она сама готовила кандидатскую к защите. Но тут, конечно, можно отразить удар тем, что он к тому времени – сам кандидат, уже оставил службу в толстых журналах и года три (если не четыре) преподавал, более того имел непосредственные отношения с ее научным руководителем, – и она просто обязана была его отметить, заметить, etc. Другое – отражать удары не всегда хотелось, и первый разговор состоялся именно на кафедре: пил чай возле окна, кажется, заклеенного и законопаченного на зиму (она говорит про июнь) – сидела на диване и, постукивая острым носком туфли, ждала неизвестного. Нескончаемые исчисления поэтических имен и невразумительная болтовня вокруг недавнего происшествия – преподаватель был удушен в своем подъезде студентом-неудачником (студента потом признали душевнобольным, а насчет оригинальности известной работы удушенного подняли большой спор). Далее были те самые многочисленные ровесники (ее, не его) и студенты – перво-, второкурсники, – самый старший – Игорь, мордатый (толстоватый, в ее варианте), все равно был моложе, – и мужу приходилось слишком (более чем… он, что называется, испил сей стакан) за свою уже-не-юность переживать. Но то было единственным, в чем она могла мужа упрекнуть – он не давал поводов к любимому ее занятию, зато никогда не был кем-то из них, затаившихся на групповой фотографии, равно как не был и кем-то из других, фотографий с которыми она избегала вовсе, – у него были свои интересы.

Люсеттой она стала как бы в ответ на те самые возрастные колкости: она ему старик, он ей – поэт. вульгарность: Люсетта и султан, Люсетта и великая французская революция, Люсетта утопилась, Люсетта возвращается домой. Тут, кстати, возникает (особый, что называется) интерес к эволюции имени: после Люсиль появилась Люся Море (верлибр сменила ироническая стилизация), потом Л. и только затем Людмила (никакой иронии, никакой игры). И еще, к слову, муж несколько раз интересовался, а как, мол, говорят они, как называют ее, ведя, допустим, указательным пальцем от пупа к нижней губе, дабы скользнуть меж склизких зубов под самый язык. Она не отвечала, но проговаривалась: вроде как Люся (Люсетта вздрагивала и кривилась), и даже более того (однажды): ей нравится или она сама того просит. А вот и повод для мужниной обиды, дружеской ссоры (тарелки не летели, но ваза пострадала): Люсеттой Мариной она подписала собрание стилизованных под похабные моряцкие песни стихов. И ладно подпись, но именно это стало первой (единственной) выпущенной ее книгой, хотя в издательстве темном и сомнительной репутации. Ирония, издевка и его успокоение – мужнина Люсетта оказалась куда привлекательней Людмилы, про которую, собственно, даже не скажешь, чья она есть, – ее, Людмилины, стихи появлялись по одиночке (реже парой) в журнальных публикациях раз или два за год и никакого энтузиазма у издателей не вызывали, в отличие от ее научных и/или критических работ, тоже где-то в связи с поэзией.

Люсетте это смешным не казалось, то есть теперь она даже не переживала, в тридцать три понимание куда важнее, по ее словам, чем… и она задумывалась, и проваливалась в дурную рекурсию, и продолжала сидеть на диване, постукивая туфлей и поглядывая на часы, пока муж измерял глубину внезапно обнаруженного болота. Но у него, а это важно, свои интересы, т. е. во многом их интересы совпадают, и не только в области современной поэзии, – подмигивание, улыбка, и вот она уже всплеснула руками и, скрипнув, хлопнув дверью, застучала всё быстрее и быстрее каблуками по пустому университетскому коридору, где (наверняка) в перемену-перебивку, когда пустота восполнится, она обнаружит другую голову, которая и помимо, и поверх (то, что всегда ее, т. е. еще один способ восполнения), и взамен, но в отличие от мужниной не все интересы разделяюща, только (и вот он снова углядел иронию) колкости будут отпущены теперь ей и, возможно, самой ей.

Удивительно и странно для поэта, по свидетельству мужа, бездарного (для свидетельства у мужа были все его основания), а для литературоведа еще удивительнее: книг ни Людмила, ни Люсетта, ни даже Люся читать не любила (Люся в виде исключения любила слушать стихи или стишки (sic.) всегда нынче юных, пегих (гутен хам, что значит: славный окорок, детка) и пряных своих трахальщиков, мальчиков-под-лязг-бокальчиков). Дело не в любви – дело в страхе, в болезни, в боязни, в болязни – так муж подглядел в некотором черновике, что лежал забыт на диване в гостиной, там же продуктовая метафора: луковица романа, облезлые слои, за коими кукиш, ничто, дырка – все, что осталось от обгрызенного бублика. Еще раз луковица Романа: и некий Роман (студентик, положил муж), стягивающий с нее трусы. Никакой, след. заметить, ревности тут не было, по крайней мере, к луковице. Мужа в этой проблеме интересовало иное: Л., как человек, с теорией литературы знакомый не одним глазом, должна понимать – никакого истлевания, исчезания в процессе чтения не происходит, а происходит нечто обратное, но Л. отмахивалась, утверждая вместо читателя визионера, коему достаточным для прыжка поводом окажется название. Или вот (еще одна нелепица/не лепится): любая история, утверждала Л., в миллионы раз меньше истинных событий, положенных в ее основание. Умоляю, Люсетта, истинные события – это и есть сама история, вся целиком, до каждой паузы и запинки, – улыбка, отмашка. Но это, что называется, мужнина преамбула, которая почти целиком сама Люсетта, пусть и появляется/стучится иной раз кто-нибудь другая: Люсьен, Мила, Людочка и ни то, ни другое, ни третье.

Люсетта же нервно спала в кресле под торшером и как бы в бреду мешала мужу тем, чего сама же болезненно боялась, хотя (по мужу) находила некоторую увертку в виде якобы полуночного бреда: обрывки, оговорки, преувеличенные частности (подробное, например, описание кроватной спинки или ресницы, плавающей в глазу Д.) и преуменьшен-ные общности. Но могла ли она представить, что он/ муж/слушатель в качестве предутреннего теперь уже бреда собирает из этих арабесок вполне себе завершенный и годный в употребление витраж? И, более того, делает вывод – ему лестный (но не более), она же будет отнекиваться в очередной раз, мол, никакой курчаво-смуглой головы там и тогда она не видела, а если бы и видела, то все бы поняла еще тогда и там, и оно очевидно, и очевидно до неприличия; тут она, конечно, преувеличивает – ему бы только улыбаться, ей раздражаться и шикать со злости, взмахивая руками.

В полуночных обрывках/отголосках/следах нарратива на протяжении зимы настойчивым паттерном проявлялся Д. (вычурный французский вариант Даниила или Данилы) – настойчивость стала непереносимой на исходе, как помнилось мужу, января, поскольку в ней обнаружилась вовсе для Л. не свойственная привязанность: трахальщики появлялись и уходили, могли идти вереницами самых разных имен (запомнилось: Пэтр, Митра, Кармайкл, Добромир, Ральф, Жюстин, Клариса), но никогда не повторялись, разве некто Вано прочерчивал зигзагообразный узор в этой проскомидии без края; Д. не исчезал. Исчезал сон, и Люсетта писала до утра, исчезал бред, и Люсетта спала до обеда, исчезали, в конце концов, списки. Д. не исчезал. И что оставалось бедному мужу, бедному и старому (тут ему около сорока, но в сравнении с ними – студентики, как считается, никогда не стареют, – и в этой нескончаемой весне живи, человеческое в нечеловеческом), измученному ильмовым кошмаром жены? Выследить подлеца, истребить и забыть. Покуда подлец не стал мороком их общим. Преследование – февральское досужее мужа, благо, жена с каждой ночью все глубже погружалась в ужас вспоминания – так к началу мая муж обзаводится вполне подробной (на деле худой и бедной) картой ее полуночного бреда.

И вот Л. едет куда-то (допустим, в Калугу или Тверь), главное, что едет от центра. Она говорит: прочь, дальше. Едет куда-то (вероятно, конференция), главное, что по делу, по некоторой причине. И вот Л. сидит в просторной, но душной и пыльной аудитории, пытаясь средоточить внимание на докладчике – внимание рассыпается/засыпается. Докладчик простирается за кафедрой и бородат не по годам (Люсетта обзывает его джутовым джентльменом) с бородавкой на лбу и протертыми локтями пиджака – над пиджатчиком жужжит муха. Муха не унимается. Л. гадает, кто же ей больше опротивел. За ними шершавая зелень доски. И Л. смотрит в окно, где зелень другая. Июнь. Тут показания никогда не плутают. Думает о сне, думает о гостиничном номере, где скрипучая кровать (две одноместных), полированный шкаф-пенал и обширная ванна, в которой ночью лязгается слушать стишки, и вязко смотрит в окно. И вот она: Люсетта, или уже Люся, или еще Людмила, утопающий взгляд которой он мог бы заметить в новости бликующего стекла, смотрит туда, где среди кустов и дубов столпотворят студенты и студентки. А он, одинок, долговяз и покоен, вдумчиво покачивается в глубине вздыбленного портика, по разреженному стуку правого ботинка о брусчатку и частому подниманию-опусканию головы (смуглой-курчавой (тогда лишь догадка, мужнино додумывание и лесть самому себе (как и вся сцена, впрочем, тоже) – он ни разу (!) не лез в ее записные книжки, телефоны и дружеско-любовный эпистолярий) она делает догадку (как бы в ответ мужу – кто раньше?), будто он ожидает; его волосы шевелит сквозящий меж колонн ветер, попутно задувая в глаза пыль и песок, отчего он, устав жмуриться, поднимает голову, и обнаруживается радужка цвета липового меда и вместе с ней странная порывистость, которая отдается покалыванием в пятках и сухостью во рту, и праздничность, усиленная полуулыбкой его узких губ и узорчатой тенью остролистного клена на его вздуваемой белой рубашке; он глубоко дышит, вжимая ладони в карманы темных брюк. И вот он: как бы врывается в сумеречную зелень приинститутского сквера худым своим (своим!), праздничным своим, одиноким (отделенным своим) телом. Л. силится как-то его назвать, обозначить, дать ему имя, предугадать, еще больше – обозначить себя подле, продлить Л. Тень от дерева, тень от куста, пыль – это дневное, в сумерках все расплывается/сливается, вплавляется друг в друга – дерево в тень, тень в дерево, зелень плывет в него. Отделим лишь фонтан: но брызги словно не падают на лоб, а проступают – и уже он сам есть фонтан. И бронзовый бюст (допустим, Кирова или Энгельса) склоняется над его полной праздничностью/ полой будничностью и пристально вглядывается в приоткрытый, полный ожидания ледяной газировки рот. Тут Л. подмечает духоту, навязчивую непроветриваемость ночи и, как бы пытаясь миновать ее, подходит к фонтану. И вот они: уже о чем-то говорят. Л., вероятно, просит сигарету, или, вероятно, ей нечего уже просить. И Л. как бы зависает и над собой, и над ним, как бы видит сверху/снизу/со всех сторон и боков, но он не называет ее, и даже не идет за ней (те бегут, только рукой махни (Пэтр, Микаэль, Долли, Герда – ледяное сердце), но тех она видит разве что снизу, а чаще в разрезе). Она движется по пятам. Волочится.

Духота разрешается дождем (Л. и рада, и клянет духоту, как несбывшееся ожидание). И вот они: стоят под козырьком крыльца, за спиной облупившейся бордовой эмалью пузырится и блестит дверь, над козырьком (из-под не увидать) дрожит дождь, он то ли держит ее за руку, или она сама ухватилась, у него та же полуулыбка – рот полу(недо)открыт/ недо(полу)закрыт, и темнеет высунувшийся, вышедший (сам собою) за козырек ботинок. И он не называет, а называется (Л. произносит вульгарный французский вариант). И он не называет: в этот раз. Только однажды, в следующее появление/проявление он именует ее в фойе кинотеатра, когда она засмотрится на расписание ну-кому-это-интересно фильмов, но она вряд ли расслышит в криках обступивших ее еще более детских голосов – Льууу… а дальше (что дальше? шепот, шелест, сюсюканье или удар?) он промолчит.

За дождем будет такси и неопрятная, почти детская возня на заднем сиденье и вожделеющий глаз усача-таксовича-везутчика в зеркале (прочь, пакость, вошка) – по двум адресам, по первому Д. скроет вязкая темнота, везутчик резко погасит фары – она передернется, по второму – законная цепочка придорожных фонарей, врезающаяся в горизонт, что ее списки, произвольно обрывающиеся, но по-настоящему без конца.

По следу первой следует вторая – у второй нет иной (добавочной) причины, Л. едет к Д., и только так, едет от центра. Муж пытается вспомнить, что было между, – тем более, вторая поездка датирована октябрем или началом ноября (всплывают помимо прочего: пальто, лужи и даже снег). Кажется, Люсетта перестала просыпаться по ночам, кажется, Люсетта перестала уходить из дома на выходные, кажется, Люсетта перестала колоть мужа его неюностью, кажется, Люсетта именно тогда заигралась – за два месяца напечатала с десяток стихотворений и один рассказ (Линор Лу (перевод с нем.), Лиа Лю (перевод с вьетнам.), Лиза Лин, Лида Лесюк, Лина Луговая, etc.). Вторая поездка длится вечность: Л. договаривается, Д. исчезает, Д. просит, Л. спешит, Д. меняет планы, Д. хочет приехать, Л. отговаривает. И вот: Л. едет, теребит книжку и выкидывает наконец в окно, где долгие (ничем не примечательные) леса, поля (еще лежат не завалены снегом, но в ожидании), кривые дачи, трубы и заводы (по обыкновению или необходимости, серые). И Д., который уже никуда не врывается, но мельтешит перед глазами, видится в чужих затылках: такой-то Д., очень даже Д., более чем Д. И она, Л., на платформе, на вокзале областного центра (Калуги или, допустим, Тверская обл.) кутается шарфом от ветра и в поисках такси, где толстый (они все такие) везутчик сонно молчит и ничего о Д. не подозревает, как не подозревает, что является лишь/исключительно орудием ее удаления от центра. Д. стоит, Д. ждет где-то на окраине окраины, его колотит (заморозки в околотке) на трамвайных путях с сигаретой в кулаке, впрочем (замечает Люсетта в другую ночь), Д. совершенно не курит, в пальто, с рюкзаком, тем самым (муж поминает З., который поминает Витгенштейна, Люсетта пучит глаза). Д. значительно бледнее, и черные кудри убраны под шапку. Глаза, радужка цвета темного липового меда, только и есть напоминание о празднике. И вот тут Д. зовет в кинотеатр, и ему неважно вовсе, что там показывают и кто все это смотрит, это не представляет никакого интереса для них обоих. И вот Л., почти им обозначенная, становящаяся, но так и не ставшая, возится, и опять по-детски, на сиденье заднего ряда, пока Д. завороженно внимает фильму, который да-кому-это-вообще-интересно. И возится от того, что зрение всего и разом более не возобновимо.

И Л., бросив возню и тихомолко, в фойе, где всё те же дети ждут то ли мультфильма, то ли взрослых, то ли когда сами повзрослеют, звонит снять номер и плохо слышит говорящего с ней. И комната, должно быть, та же, хотя (в другой раз она выражает подозрение), может быть, этажом или даже двумя выше – фонарная цепочка словно удлинилась. И шкаф-пенал полирован и стар, как в родительской квартире, но Д. (она многажды это повторит – муж будет исколот вполне) этого не знает, не может знать, для Д. этого не существует (Д. сказал бы, будь он глупее (а он не глупее разве?), старинная вещь), это помимо Д., – и когда Д. кончает в пятый или в шестой раз, Л., кажется, пытается навязать: моя юность, до чего ты… или пришло с границы донесенье, что варваров в помине нет; или обрывается, или молчит – боится испуга. Д. полуулыбается или недоухмыляется, засыпая на скрипучей покойке. Она разглядывает его, головой упирающегося в кроватную спинку, фонари, упирающиеся в горизонт, и список, упирающийся в его имя. И Л. наматывает на указательный палец серебряную цепочку, подаренную ему отцом, и Л. водит пальцем вокруг его соска и, кажется, повторяет его имя, и ей кажется, что имя как имя, но после него ничего не следует, словно ничего не может идти следом, словно слово, лишенное валентности, и, кажется, она нечто еще говорит относительно окраинного пустого пейзажа, но внезапный крик за окном (вошка-таксович до кого-нибудь все же добрался) ее сбивает. Л. засыпает под черной его подмышкой.

И вот: Л. и Д. спят на одноместной кровати, вторая пустует, и, когда они просыпаются, Д. говорит, мол, эта пустая кровать – его кровать. Л. встает нарочно скидывать с нее одеяло. Д. идет в душ, где сырой резиновый коврик и остриженные лобковые волосы в умывальнике, где едва теплая вода, и, оставшись одна, Л. бросается к окну учить пустой вид: церковь раз, панельный дом, дорога, продуктовый, церковь два, дома, дома, дома вдоль дороги и фонари вдоль дороги, церковь три… Вот она: говорит, что на груди его лежа любит лизать дебри потных его подмышек или засыпать, уткнувшись в них носом. И вот он: уже использовал одноразовый гель для душа, и уже (вместо Л., по ее просьбе) отдает ключи ключнице (сегодня ночью я одна), и виновато недо(полу)улыбается, и вызывает две машины, и Л. чуть не плачет, проступает (на этот раз не усилием поэтической воли) слеза лишений (Л., лишенная детской шалости на заднем сиденье на зависть таксутчику). Д. обнимает ее (по иным показаниям, обнимает Л. – Д. плачет).

И вот они: едут в разные стороны (Л. не помнит водителя этого раза). У Д. дом с видом на реку, и он гуляет с собакой, а вернувшись, снимает майку и повторно ложится спать. За окном: ветер, река, нецентр. Л. протягивает билет заспанному контролеру с глиняного цвета лбом, зевает, прикрывая рот подушечкой ладони и представляет, что там, в нецентре, где река, ветер, мост, собака и постоянно две удаляющиеся друг от друга машины, и в доме с видом на воду засыпает сама Л., не то что Люсетта, или Людмила, или Люда (не одна из), не та, что имеет должность и коллег, товарок и любовниц, приятелей и трахальщиков, не та, что имеет мужа и некоторые лит. таланты, просто некая Л., помимо всего этого (как некий Д., исхитрившийся проскользнуть (склизкий слизень) мимо всего и нигде не занять места), как некий Д. (она, кстати, думает теперь, что, может, и не было в действительности никакого вульгарно-фр. варианта, она сама его навязала, или думает кстати, что он вовсе ей не назывался, а имя украдено ее воображением со случайной fb-страницы) с виноватой/ невинной недо(полу)улыбкой/полу(недо)ухмылкой перед ключницей, водителем, родителем, сукой-собакой, потому что не в центре, где тесно, не видно и почти ничего нельзя. Но потому только и можно. Всё можно, как по пути в Итаку. И даже сказать Д., что смотри, мол, выпал снег и, кажется, кончилась ночь, то есть так светло, так мерцает где-то на окраине/в нецентре, что кажется: вот-вот наступит долгий без конца день, только до того ты успеешь еще несколько раз выспаться.

И вот – усердно составленная карта, которая, правда, ничего дать не может: ни мужу, ни самой Люсетте. Д. есть и ненаходим: он как бы в каждой точке ее и как бы одновременно. Люсетта продолжала бредить, иногда кстати и весьма продуктивно. Но муж купил беруши и снотворное, правда, Люсетта сильно по этому поводу разозлилась (во второй раз пострадала та же ваза). Более того, в марте ее посетила вовсе отчаянная мысль: после очередного полуночного разговора она положила голову на мужнин живот и сказала, что почему бы не с ним. Муж, конечно, вскрикнул и психанул, муж даже начал искать новую квартиру: мерзавца уничтожить не удалось, оставалось ждать, а ждать лучше в безопасном месте. Но мерзавец появился снова, спустя зиму и март, когда Л. извелась-истратилась, перебрала все возможные псевдонимы и подставные биографии (ей удалось выступить на одной конференции под тремя разными именами с тремя критиками никому, кажется, кроме нее неизвестной теории в отношении новейшего стихосложения), в конце концов, она исчерпала все возможности одной этой истории, т. е. то, чем она так болязненно болела. Д. стоял быть встреченным около полуночи в непоименованном баре совершенно случайно (хотя муж и сейчас отметает – так в третий раз падает ваза – всякую внезапность в этой истории) и явлен мужу. Тут Л.: как бы исчезает, как бы выбирается, вылупляется из себя самой, р(Р) оман вырастает из луковицы. И муж как бы кивает ей, как бы ощущая медовую праздничность, и на улице, где ждет такси, будучи отослан домой, как бы ощущает конец зимы, как бы видит готовность зелени вырваться из-под еще обледенелых веток.

Они мало говорят, как и прежде, они выбегают в улицу вслед за мужем, врываются в желтое везутчиково логово, и Л. завороженно принимается за детскую возню там, где привычно, но тут же отмечает (она точно помнит: светофор горит красным, усач косит карим, за окном река, за другим отточие фонарей, меня ты ими пригвозди), возня перестает быть собой, перестает быть детской. И Д. хочет нечто сказать и начинает обращение, но Л. ладонью зажимает взбунтовавшийся рот, как бы вдавливая смуглое и курчавое в спинку сиденья. И Л. отстраняется, Л. смотрит в окно: машина едет переулками, машина никуда не удаляется. И Д. нечто говорит, Д. болтлив: теперь он тут, теперь, ему кажется (ему кажется!) навсегда, да, работа (у него работа – не та, не там – тут). И после утомительной (неутихающей, как муха возле джутового рта) болтовни Д. они стоят в подъезде: Л. тяжело дышит (муж хихикнул), Д. клацает квартирным ключом и, скрипнув дверью, зовет Л., но (благо!) лязг мусоропровода и треск не позволяют расслышать. Л. сбегает. Д. оставлен стоять пригвожденной к придверному коврику тенью: из квартиры тянет вареным мясом, неудержима его ботинком, на лестничную клетку вырывается кошка.

Люсетта, бедняжка (и муж ее бедняжка), что-то шипит и пишет, вернувшись, потом исчисляет имена (Антуан, Фаррах, некто Григорьевич) и засыпает, оставляя мужа с довольно скучным романчиком, где осколки нарратива (худые и бедные) едва просвечивают сквозь лирические отточия.

Начать хотя бы с того, что у Ильи Алферова ответственный и достойный бизнес, и по его мнению, и словами бывшей жены, которая, конечно, не сильно в это вникала, и потому не особенно многое может сказать, разве что «достойный» не предполагает особенно больших доходов, а по совести – она вообще никаких не замечала. С одной стороны, после того, как Коленьки не стало, у нее появилось и пошло в рост отвращение ко всему материальному, беспокоилась, может быть, только за Оленькино благополучие (по привычке относимое на счет денег), с другой – она и раньше не сильно вникала в Илюшины дела, так, ненароком, за ужином, между прочим, и то, если Илюша к ужину успевал – обычно сидел в редакции до полуночи – она и в этом нисколько не сомневалась, и не потому, что у нее отсутствовало, что называется, критическое мышление (в чем почти невозможно заподозрить выпускницу философского факультета, правда, один приятель француз подшучивал, мол, дела с критическим мышлением у русских обстоят примерно так же, как и с философией), а потому, что сомнения оборачивались для нее настоящей физической болью: сначала сводит челюсть, потом дергается веко и острая, как при гайморите, боль меж бровей, которая, несмотря на все таблетки-уколы, только усиливается с каждым часом и с каждым оборотом сомневающейся мысли; в студенческие годы ее несколько раз забирали на скорой, потом лечили от гипертонии, мигрени, того самого гайморита и почему-то от камней в почках – толку не было; потом в состоянии кромешного отчаяния (онколог говорил, беспокоиться не о чем, ни малейшего подозрения, и не назначал МРТ) пошла по бабкам, и вспомнились очень кстати слова знакомого фольклориста, что настоящий целитель деньгами брать не будет – она носила то кур, то гусей, то странные сладости (и всё втридорога с лучшего рынка, и всё боялась не застать, не увидеть, каким Коленька вырастет: будет ли на Илюшу похож или на нее больше, и не лицом, конечно), но и целители нисколько не помогли – помогло внезапное увлечение готовкой, и даже не столько готовкой, сколько просмотром кулинарных ТВ-передач, и всякий раз, когда наступали сомнения (имеется в виду, конечно, не любые, а непосредственно к ней относящиеся – отвлеченные операции удавались ей без лишних проблем), она принималась резать, отбивать, жарить, проговаривая шепотом последовательность действий, словно сама кухарка-телеведущая, а напротив поставлен некий наблюдатель-оператор смотреть за ней в камеру, и ему же время от времени улыбалась, и только это, пожалуй, выручило после того, как Коленьки не стало: почти сразу, месяца не прошло, она решила вернуться к преподаванию, но не продержалась даже семестра (за что приятельница и заведующая кафедрой античной философии сильно на нее обиделась и не снимала трубку почти год), потом по совету – естественно сомнительному – и рекомендациям старого Илюшиного друга – вроде как близкое общение с детьми должно поспособствовать – перешла работать в лицей при университете, откуда сбежала с головной болью меньше чем через месяц посреди урока, но вдруг ночью разбудила мужа найти видеокамеру, свет, звук – муж сделал, даже помог с режиссурой нескольких выпусков для ее кулинарного youtube-канала, который сразу же привлек внимание, и не только готовкой, даже не готовкой вовсе, рецептами иного толка, как бы психологического, но это уже без Илюшиного участия – он же, если где-то разговор вдруг сворачивал в сторону ее нового увлечения (правда, оно приносило доход гораздо больший, чем его достойный бизнес), снисходительно мотал головой или отмахивался ладонью, потому что теперь Илья Алферов сам страдает от головных болей (и не только головных), бессонницы, нервных подергиваний, и ему иногда кажется, что так он отдувается как бы за двоих, с другой стороны, переживает, конечно, за Алика, но второй месяц уже хочет всё переиграть, и не совсем еще понимает почему, но одно сомнение – и не его, между прочим, сомнение – никак не оставляет в покое – и поделиться бы с женой, но нельзя, и как бы сам Алик не поделился, хотя ему-то что?

Сначала Илья Алферов полагал, дело в простом любопытстве: все же он отец, и где-то сын, и алименты алиментами, но и увидеть хочется, тем более пятнадцать, уже и поговорить можно, рассказать, почему оно так вышло, прощения попросить. На этом «прощения попросить» у него все и сошлось – ни туда ни обратно, совесть заела что ли, или совесть заело – вспомнил он юношеские попытки быть поэтом, неподцензурным. Пишет колонку, и вдруг ступор, чужой текст вычитывает – то же самое, все к одному сводится, везде вина неискупимая, дом совести, Одиссей Телемаку, или Коля сидит в гостиной с книгой и как бы одним видом своим укоряет, или Колю с тенниса забирать – но ведь и того тоже (про то, что тот Алик, Илья Алферов еще не догадывается – с Тамарой договорились, без подробностей, никому от подробностей лучше не будет, алименты алиментами) кто-нибудь забирать должен, но никто не забирает (что Тамара до сих пор одна и с тремя сыновьями, ему говорит мать еще зимой, хотя и у матери, должно быть, некий свой мотив на этот счет имелся), и увидел, подглядел. Алик лениво курит, развалившись на лавке во дворе, и смеется над, видимо, шуткой приятеля, пока Тамара жалуется и на Алика, и на других двоих, и на все остальное, и мешает ложечкой уже остывший чай – Илья Алферов перестает коситься в сторону окна в попытке припомнить и сопоставить ту Тамару и теперь, что в запыленной прокуренной кухоньке усердно размешивает сахар, который и положить забыла; и вроде бы даже припоминает, но – тускло, засвеченно, туманно – пятнадцать все-таки лет (он там давно уже – пишет, переводит, преподает, дело вот даже затеял, про которое позже говорит Тамаре, что социально ответственный бизнес – Тамара безучастно улыбнулась, – он, наверное, как и прежде, все переделывает трехкомнатную квартиру в своем Коломенском, как и прежде, вспоминает Тамара, тогда у него Оля в школу пошла только; а сама Тамара тут, и где бы ей еще находиться, а мужа и не было – так жил с ними, спокойный такой, добрый, но Алика, правда, избаловал, близнецов – тех не очень, конечно, ну ясное дело – его, а тут как же, ответственность: хочешь мороженое, хочешь газировка, приставка, потом подрос – деньги пихать стал; вот и смотри теперь: лоб вырос зажравшийся, чего хочу, то и ворочу, а школу закончить не может: что тут школа? не школа, слово одно, ходи да сиди смирно, но нет – вот придет сейчас, поспит-поест, и только его видели, к утру явится пьяный, если у бабки не заночует), с женой поругался, и как на случай в Ростов позвали курс читать, все-таки родина, детство, мать не видел сколько лет, и жена отдохнет, и Илье Алферову как-то полегче, и книгу соберет, издательство давно просит, правда, внезапно как-то стало не до книги и не до лекций. Лежит у нее в общежитии: кровать одноместно скрипит, он болтает без умолку, сам себе надоедает, и только замолчит, она снова просит что-нибудь рассказать этакое. Что во мне такого, спрашивает, он молчит, она еще раз, он думает, потом вдруг, сам от себя не ожидая, сам над собой посмеиваясь, ты русская, понимаешь, да нет, не понимаешь, он и сам, если честно, не очень понимает, неуловимое, неуловимое такое понятие, и знаешь, что самое в этом смешное: такое странное чувство возникает от него, какой-то экзотикой пахнет – она смеется в сумеречно-зеленый глянец стены и куда-то все уходит, дальше и дальше, в свой рабочий поселок, в пригород, в прокуренную кухоньку на верхнем этаже двухэтажного дома, где гудят трубы и облупилась штукатурка. И когда Илья Алферов снова глянул в окно, то сквозь пыль удивился внезапной перемене: он теперь как бы сам стоял по ту сторону – не то чтобы Алик сильно на него похож, Илья Алферов ниже и в плечах уже, и голос (теперь Алик молчал в тени сиреневых кустов и смотрел на Илью Алферова, но смех застрял в голове и вряд ли уйдет до самого рассвета) ниже, но все же: это сам Илья Алферов стоял внизу в сиреневой и липовой тени и сам на себя смотрел, не некто похожий, а сам он, стоял и смотрел, смотрел и во все глаза, смотрел со всех сторон, стоял в другом, в чужом (но то чужое, как свое собственное) теле, человеческом своем, немертвом своем, в своем собственном теле: убраны в карманы спортштанов ладони, широкие плечи скрадываемы солнцем, и широкая, необъятная голова, и темнота волос бликами световых пятен, и широкая грудь, спина, живот – скрытые в черноте одежд, ухмылка-улыбка, длительность тишины, обрываемая за лесополосой лязгом внезапного поезда, и шаг за шагом он, Илья Алферов или другой некто, или Алик, или никто из всех, шаг за шагом будто уходит, удирает скрыться в черноте дверного проема, слиться с тем, что за дверью, и шуршать по лестнице, и хлопнуть квартиркиной дверью, и молча идти мимо кухоньки, усмехнувшись проходя, и включить глухой стук песни в спальне, и громче, и еще громче, и еще, или недвижим с места и глядит неизвестными глазами его же отца из-под липы, и отца отца, и далее, настоящих имен которых он не знает, никогда не знал, не узнает, но и в этом ничего страшного, только оторопь, озноб, ослепительно-тусклый свет съедает голову (и с другой стороны тоже), после солнца снег, звезды, дождь, цветение герани на подоконнике, и сирень за окном (не разобрать, где за), и смех, и крики его детей, гоняющих собак под деревьями, и ночной вой собак под фонарем, и фонарь за фонарем, за фонарем, за фонарем, и так до конца улицы, до охристого горизонта, где позже чернота перекопанного поля врезается в кобальт всегда хмурого утра, где наступает дождь, и старуха-мешочница в сумерках, и драный мешок на ее правом плече, и мерзлая свекла, падающая бурыми плевками из мешка кормить крыс, червей и ворон, и крик ворон, не молкнущий над серым зданием поселковой школы, где стеклом дребезжит метель, и темный шар головы, и он говорит ей и сам смеется, скрипит кровать в узкой комнате общежития, темные плечи распадаются.

И еще, и это на удивление Ильи Алферова, Алик оказался довольно разговорчивым, и никаких, кажется, обид не таил, но оказался во второй уже приезд Ильи Алферова, когда они несколько часов гуляли вдоль железной дороги. Содержание разговора Илья Алферов теперь припоминает смутно, но вот ощущение, которое не прошло сразу, но только усилилось, помнится совершенно отчетливо и наталкивает его на новую волну сомнений. После, конечно, стало ясно, что не только в любопытстве дело: встречи с Аликом как бы переиначили Коленьку, как бы сместили акценты, и Коленька явился вдруг чрезмерно занудным, скучным, послушным, рассудительным – и все-то он знал: где-что-лежит, как-что-будет, кто добрый, кто злой, и какая-то у него социальная ответственность, долгие расспросы-разговоры – Илья Алферов включал музыку громче, когда вез сына домой из школы, и не отвечал на сообщения в мессенджерах, и на звонки-то отвечал через раз, а то и через два, потому что никакого оцепенения, загадки, несовпадения, обещанного конфликта. Теперь, возможно, Илья Алферов понимает, что как бы сам ожидал, даже неким образом подгонял подмену: это ее Коленька, послушный, причесанный, умненький, и Оленька ее, и даже он сам, Илюшенька, тоже ее. Алик другой: от скрипучей кровати, сквозняков, осыпающихся потолков и засранных туалетов. И, чтобы совсем не расстраивать жену, поселил его в Олиной комнате (Оля, редко теперь появлявшаяся в родительском доме, ночевала, если вдруг, в бывшей Колиной спальне (по еще одному сомнительному совету после сороковины спальню отремонтировали, так чтобы совсем ничего не осталось), потому что селить туда ребенка, другого ребенка, совсем не Коленьку, совсем на Коленьку не похожего, было как-то неэтично, неправильно, словно замену нашли), жена против не была, тем более если Тамара (тут она слышит Тамарино имя во второй раз, про сына же знала с самого рождения, но никогда не спрашивала) так тяжело заболела, а бабка с тремя не справляется, разве только переживала, как сам Алик осилит перемену места: московские школы – дело другое, то есть, если у него в сельской все так плохо выходило, тут может совсем не получиться, потому предлагала устроить Алика в какую-нибудь специальную, для сложных детей, тем более сколько их сейчас появилось – исключительно в интересах ребенка; и относительно себя полагала, что может с таким не справиться. Илья Алферов успокаивал – он почему-то в те дни сомнений не знал, все ему казалось правильным и разумным, тем более сам Алик почти даже с радостью воспринял новость о переезде, только сказал уже в машине, что будет сильно скучать по всему этому, и спросил, когда станет можно вернуться. Илья Алферов в ответ удивился, мол, по чему же тут скучать можно: по трубам гудящим или по грязным подъездам, которые ремонта лет тридцать не видели? Алик пожал плечами – тем более сам Алик пожал плечами, широкими, шире, чем у Ильи Алферова, и кивнул (впрочем, он и потом всегда так делал, даже когда Илья Алферов начал беситься по этому поводу и устраивать скандал, потому что никак не понимал, что это движение значит, или какой-нибудь дурацкий ухмыляющийся смайлик, злоебучий смайлик в ответ на пространный, и не только пространный, но и душеполезный монолог Ильи Алферова в Fb; со временем Илье Алферову пришлось осваивать другие платформы для общения с Аликом, но и там Алик был каким-то неуловимым: вот еще онлайн и сразу же нет). Но главным во всем этом оставалось одно: жена ни на секунду не должна была заподозрить, что он, Илья Алферов, этого своего сына любит хоть немногим, но больше Коленьки, потому что Коленька – это, конечно, святое, Коленька в три года уже читать начал и решал логические задачки, к пяти прямо-таки на лету рифмовал эти самые задачки и делал маму, папу, маминых-папиных приятелей их героями, за что его особенно любили и дергали за вполне упитанные щеки (и эти упитанные щеки были, конечно, поводом для головных болей у матери, несмотря на увещевания врачей, что оно пройдет и ребенок не превратится в бочонок жира, потому что вот у Оленьки никаких щек не было – и наступили детские диеты и дробное питание для всех, что Илью Алферова естественным образом нервировало, и он устраивал скандал, после чего они молчали почти месяц, но жена решительно стояла на своем – с Аликом Илья Алферов этой воли давать ей не собирался и не дал, когда у Алика начались те самые (которые она прогнозировала, словно накликала) проблемы в школе: Алик то ли пьяный пришел на урок, то ли укуренный и прямо с порога принялся всех посылать к хуям, перевернул парту, сломал нос однокласснику (за что Илья Алферов устал платить) и т. д., но все обошлось, успокоилось, пока не повторилось снова: и в третий, и в четвертый, и, кажется, в седьмой раз – Илья Алферов воли жене не давал, только когда все едва не обернулось уголовным делом, он решил перевести Алика в частную школу, и тем не менее не в закрытую (приятели и жена за ужином в один голос рекомендовали некую, название из головы Ильи Алферова вылетело сразу же, под руководством выдающегося шестидесятника где-то рядом с черноморским курортом, правда, раздался один усомнившийся голос, мол, то не школа, а самая что ни на есть секта), не в интернат, но в очень даже приличную, даже в очень актуальную, в которую многие хотели, но одновременно опасались, этакий вариант Саммерхилла, где ни звонков, ни отметок, ни обязательных предметов, где не осуждают, не досаждают, и всем почтение, но и стоило это почтение Илье Алферову около половины зарплаты – пришлось социально ответственный бизнес делать чуть менее ответственным, жена не заметила), потому Илья Алферов затеял долгий разговор с Аликом, купив для того шесть банок пива (внезапно выяснилось, что без пива никакие долгие разговоры с Аликом невозможны – Илья Алферов заподозрил в этом след Аликова отчима и однажды даже не промолчал по этому поводу – Алик пожал плечами), тему которого (помимо, конечно, пустого навсегда места, на которое Алик претендовать не должен) смутно еще представлял, слишком многое хотелось сказать, слишком многое вертелось в голове целыми днями – неумолчный разговор внутри себя, бескрайний внутренний монолог, обращенный к Алику (что для Ильи Алферова особенно удивительно – не было в этих словах ни капли злости, как обычно в таких случаях, мог целыми днями, а то и неделями вертеть внутри себя злобный, желчный ответ на кем-то обнародованную мысль), только, сев в кресло напротив Алика и выпив банку пива, ничего дельного произнести не смог, во всяком случае, ничего Алику понятного, так, нечто про архетипы (попутно обругал Юнга и охуевших (так и сказал) юнгианцев), нарративы, социальные маски, и что Алик умный, конечно, парень, но совсем не умеет это использовать и все себе же во вред делает, а научись, так горы бы и свернул, потому что в нем, в Алике, есть такая степень свободы, о которой многим лишь мечтать и мечтать, вот хоть бы ему самому (ночью, правда, как-то противно стало от этого своего высказывания), Алик же сильно расстраивался по поводу не купленных Ильей Алферовым чипсов или сухариков к пиву, рассказал пару историй, не имеющих к делу никакого отношения, и переключился на видеоролики в телефоне; Илья Алферов еще некоторое время продолжал говорить фоном вдруг почему-то о Канте (он вроде как слышал, что фоновая речь крайне важна для подростков, не сама по себе речь, конечно, но ее содержание исподволь формирует личность и ее качества), но потом и сам переключился на рабочие письма.

Ближе к Новому году (Алик уже месяц учился в другой школе, а Илья Алферов, вернувшись из командировки, по случаю принялся за длинный текст относительно сложности и противоречий воспитания чужого ребенка (что называется, не «с нуля»), обращенный к вопросу усыновления; особая сложность ему виделась в тех непознаваемых и невесть кем и когда оставленных следах, с коими бороться совершенно бессмысленно, разве что можно обернуть их на службу себе), внезапно объявилась Тамара, то есть Алик ее объявил: она позвонила, сказала, что совсем разболелась, что лежит в больнице, что нужны деньги на операцию. Илья Алферов не спал всю ночь и очень боялся заподозрить в чем-то Алика; утром вместе с ним полетел в Ростов, пытался дорогой снова поговорить, но ничего не вышло – на будущее решил все монологи сохранять в заметках, над чем позже Алик долго и грубо смеялся. Тамару к их приезду уже выписали – она сильно похудела, но довольно много и живо говорила, не всегда, правда, понятно, о чем и к чему, но Илья Алферов не решался перебивать. До утра ждал Алика, который почти сразу ушел повидаться с друзьями, но не вернулся даже утром, перезвонил к обеду сказать, что в Ростове и будет, если все правильно сложится, завтра вечером, на что Илья Алферов внезапно и довольно громко разозлился (вечером сильно об этом жалел), но в ответ получил «хватит ныть» и гудки и весь следующий день только гудки и слышал, пытаясь работать в неуютном номере ростовской гостиницы, пытаясь, пытаясь, пытаясь, да так ничего и не вышло – больше всего Илью Алферова раздражало, что любая его речь теперь оборачивалась несуразным, но обязательным моралите. Алик перезвонил к вечеру – Илье Алферову пришлось выкупать Алика из машины ППС, где Алик с друзьями были заперты до приезда взрослых: сделка была быстрой (только, видимо, для приличия Илья Алферов показал паспорт), но чересчур унизительной и вызвала волну сочувствия к Алику – снова пришлось перед ним извиняться, и снова, как показалось Илье Алферову, Алик ничего не понял, то есть в таких случаях, которых было столько, что все и не вспомнить (еще до появления Ильи Алферова), извиняться приходилось обычно Алику, но Илья Алферов обставил происходящее иным образом и сделал это, надо полагать, сознательно, хотя и без какой-нибудь там задней мысли, то есть это он, Илья Алферов, и все они, взрослые, безусловно виноваты, что дела обстоят именно так, что даже призванные закон охранять с легкостью и некоторой радостью его нарушают; Алик в ответ – в первый вроде бы раз – попытался нечто воспаленной речи Ильи Алферова противопоставить: это сам Алик и его друзья нахерачились водки и уебали случайному мужику веселья ради, а после этих самых ментов хуями покрывали – Илья Алферов усердно мотал головой и доказывал обратное, пока Алик и Аликовы друзья ели картошку с бургером и листали Instagram. Тамаре между тем становилось хуже – Илья Алферов пытался переводить деньги (бизнес стал совсем почти безответственным), но они не всегда доходили: Тамара и сама не понимала причин (пользоваться картой она не могла, потому что должна была во всех, кажется, банках и микрозаймах) – Илья Алферов предложил несколько вполне законных махинаций, но Тамара испугалась – в итоге пришлось Алику ездить к ней раз в месяц и самому возить деньги на лечение, только и лечение не сильно помогало, операций сделали уже не меньше шести, уколов, таблеток вообще неисчислимо, но, возвращаясь, Алик неизменно говорил, что матери становится все хуже и хуже, и эти его поездки, как позже понял Илья Алферов (разрешил себе понять), были обязательным условием, которое Алик, скорее всего, выдвинул Тамаре, но ни сейчас, ни позже Илья Алферов не позволял себе злиться на Алика, делать его виноватым, то неизвестно чьи следы, неизвестно чья рука. Тем более, чем дальше, тем лучше все становилось, тем больше возникало внезапных пересечений, внезапных точек соприкосновения: во-первых, как обычно это было, Алик перестал требовать чего-нибудь (чаще денег) и научился просить и даже принимать отказ, во-вторых, охотнее стал включаться в беседу и, более того, нечто говорить в ответ на монологи Ильи Алферова, в-третьих, он наконец-то научился бросать мусор в разные пакеты, и жене Ильи Алферова не приходилось больше их перебирать, в-четвертых, нечто было еще, нечто неуловимое, но потому особенно для Ильи Алферова важное – Алик как-то иначе стал носить себя: немного изменилась походка, движения перестали быть слишком резкими и одновременно ленивыми, голос мягче, школьные отчеты короче, но оптимистичнее: Алик выбрал курс практической философии и ни разу его не пропустил, что вызвало особенную улыбку у жены Ильи Алферова – хотя с ней Алик сошелся даже ближе, чем с Ильей Алферовым, спровоцировав тем самым сильные приступы его ревности, но Илья Алферов высказать этого не захотел – крепче обнимал жену перед сном и говорил, как здорово у нее получается с Аликом и жаль, она решила завязать с преподаванием, спрашивал, что Алик думает дальше, собирается ли в одиннадцатый класс, что говорит про Тамару и ее болезнь, поскольку сам жутко боялся задавать Алику настолько прямые вопросы – жена не отвечала, посмеивалась; тем более однажды Илья Алферов уже пытался (забрал Алика с баскетбола и вез домой): Илья Алферов, с чего, уже не помнит, заговорил вдруг о мастурбации, и это совсем и вдруг Алика смутило (тут вспоминается Коленька, который всегда сам и крайне настойчиво приставал с подобного рода вопросами), Алик пожал плечами и сказал, что ни разу даже не пробовал и не собирается, Илья Алферов, ответственный водитель, даже отпустил руль всплеснуть руками такому наглому и неприкрытому вранью (следующий день Илья Алферов вспоминал удаленный уже из памяти ростовский двор, где мастурбация входила в перечень смертных грехов – тут и углядел главное отличие Алика и от себя, и от Коленьки (у Коленьки вообще никакого двора не было (школа, теннис, плавание, книжки), Tg и Fb разве что (Илья Алферов однажды озаглавил колонку «Facebook – новый двор», и в том же Fb ему прилетело (дворовая лексика), мол, двор, конечно, не Facebook)), и в этом отличии, надо полагать, вся Аликова загадка и разрешалась – не он сам таков, условия таковы – Илья Алферов не медля приступил к подробному изучению вопроса), мол, как же в таком случае он справляется, в ответ Алик громко рассмеялся и сказал, что просто: если вдруг – мочится. А потом Новый год, и даже не сам Новый год – тридцать первое: Оленька с мужем уехали в Неаполь, жена Ильи Алферова страдала от головной боли еще с ночи так, что забыла прокомментировать праздничный выпуск своего кулинарного шоу, а Илья Алферов с Аликом вместе поехали по магазинам; и ничего вроде бы особенного: полчаса в очереди, час в пробке, встретили Ильи Алферова старых приятелей, посидели в ресторане, посмеялись, поболтали, сходили в кино (совсем уж нелепый фильм, который и смотреть неизвестно кому и от которого Илья Алферов долго нос воротил, но ничего – посмотрел, посмеялся, забыл, – в конце концов, не все подлежит обсуждению), пытались даже вытянуть некую безделушку из стеклянного куба в супермаркете, но напрасно потратили тысячу, зато всю дорогу домой Алик вспоминал эти нелепые попытки Ильи Алферова и танцы возле куба и долго над ним смеялся, чему Илья Алферов только рад, как рад, что гостей много звать не стали, так: вшестером посидели, вина выпили – Алик долго от вина отказывался и по своей привычке даже стал требовать водки, наедине, конечно, и в кухне, но быстро успокоился, забросил телефон и слушал непонятные разговоры друзей Ильи Алферова (культурный фон, а не учебники, пишет Илья Алферов в Fb), и под утро – за сигаретой, на которую Алик уговорил почти не курящего Илью Алферова – Алик сказал, наверное, был бы совсем другим, если бы рос тут с самого детства, в ответ Илья Алферов обнял Алика – и простояли так почти целую минуту (знаешь что, Алик, у тебя и без того все отлично сложилось: широта взгляда шире, и две точки зрения всегда лучше и полнее одной), Илья Алферов долго смотрел на Алика, уснувшего в гостиной под бубнеж «Крысятника» (фильм за фильм), и все время стоял в глазах Коленька, который никогда подобного трепета не вызывал – ну спит и спит; а после внезапно и непереносимо захотелось есть и танцевать и, включив наобум песню в телефоне (вдруг заиграло «Русское поле экспериментов»), Илья Алферов, пока звучала песня, доел все, что к тому моменту на столе оставалось (оставалось многое), и думал – в кого это Алик такой плотный? Но, по примеру жены, гнал от себя всякое сомнение.

К майским праздникам Тамара разболелась совсем – она по-прежнему не отвечала на звонки Ильи Алферова, и если ему удавалось с ней поговорить по Аликову телефону, то больше молчала или шептала так, что ничего Илье Алферову разобрать не удавалось: Тамара вроде бы не вставала с кровати, бабка сломала ногу и тоже через силу передвигалась – близнецы лишились присмотра; так что, хочешь не хочешь, Алику нужно теперь вернуться – Илья Алферов дал, конечно, решительный отпор – даром он что ли третий месяц переминается с ноги на ногу в прихожих отдела опеки и попечительства, – но это так, на словах, на деле Илью Алферова пугала сама мысль об Аликовом отъезде – за отъездом виделась длительная, ноющая, словно боль в животе, тупая скука темных вечеров, в которые не пойми какая сила удерживает от самоубийства. Илья Алферов оплатил сиделку, но и сиделка помогла мало: в конце мая сам Алик порывался уехать, устроил скандал, кричал, что если Илья Алферов не оплатит ему самолет, поезд, автобус (мог бы, конечно, скопить, но не скопил, и не его, Ильи Алферова, дело, на что Алик карманные деньги расходует (удивительно, в Москве Алик друзей не завел, почти все вечера и выходные проводил дома, и хоть бы девушку нашел, предлагал Илья Алферов, но Алик утвердил, что все они, конечно, бляди – забыл, правда, добавить, усмехнулся Илья Алферов, что московские), тем более сам Илья Алферов говорил, что спрашивать не станет, это мать Алика, отчим Алика, бабка – те, да, спрашивали, а Илья Алферов не станет, потому что Илья Алферов, отец, Алику доверяет), Алик уедет попутками и, если доведется вдруг свидеться снова, руки не подаст. Илья Алферов окончательно разругался с партнерами, поднял наценку до максимальной (как тогда представлялось), снова принялся писать о еде и ресторанах в издательстве, с которым, думал, навсегда попрощался (громкий хлопок дверью не забыли, но и свято место может оказаться пустым, тем более если с критикой, как с философией), терпеть молчание жены, молча сносить угрозы развода, но перевозить и селить в бывшей Коленькиной комнате больную Тамару (Тамара совсем уже кожа да кости, серая, что пыль, и вряд ли надолго хватит), не спать ночами от Тамариных стонов и кашля (благо, ростовская сиделка приехала вместе – Илье Алферову даже в больницу не пришлось таскаться и самому вызывать скорую), только раз Тамара настойчивым криком звала его и потом в бреду нечто говорила так, что Илья Алферов опять не смог разобрать ни слова, но выходило – звала близнецов, и сиделка, привыкшая уже к ее сбивчивой речи, потом подтвердила, мол, сильно она за них переживает – им же в апреле двенадцать исполнилось, а бабка не очень-то смотрит, накормить накормит и в телевизор, они-то не Алик, он хоть и утроба ленивая, но самостоятельный, неглупый, эти же – в отца, дураки и бездари, но добрые, а что может хуже доброго идиота быть, так что, если Илья Алферов попробует им тоже какое-никакое место найти, Тамара и умрет легче. Пришлось близнецов селить в комнату к Алику (благо, дело (совершенно социально безответственное) стало приносить видимый доход), но Тамара и к осени страдать не прекратила: впала в тяжелое, но стабильное, по словам врача, состояние. На этом жена Ильи Алферова, может быть, доход от достойного бизнеса заметила и даже оценила, но сдерживать себя не смогла и съехала: сначала на дачу, а после, плюнув Илье Алферову в лицо (глаза маленькие, поросячьи, как была дурой, так дурой осталась, нет-нет, материальное ее, конечно, беспокоит мало, а как иначе: с университета сразу к Илье Алферову жить – только фикция это все, так, слова, разотри-забудь, потому что какая может быть социальная ответственность без материального, и кому ты к чертям, тварь, нужна, какие к черту кулинарные шоу, тупые псевдопсихологические высеры, когда три рта охуевших кормить нужно – тут Илья Алферов не сдержался, тут Илья Алферов сказал, что думал и что не думал (и думал, что не думал), и уебал неразжатым от начала скандала кулаком, потому что при всей этой ее как бы нежности, эмпатии (Коленька, Оленька, Илюшенька), этой ее социальной, блядь, ответственности (сироты, леса, больные – фонды, хосписы и проч., и проч.), при всем вот этом вот, она как была сучарой, никому за так ненужной, так сучарой и сдохнет, потому что никто кроме него, Ильи Алферова, пусть да, безвольного, ни одна душа человеческая с ней рядом существовать не сможет и не захочет, и не его это желание подмены-замены-перемены – как угодно называй (да и само это желание (сама же просила, сама же захотела услышать) потому только и появилось), – толкнуло твоего Коленьку (Колю, Кольку) с девятого этажа (вот сама погляди – насмешка есть насмешка, символ, синхронизация – как ты там это называешь (ты, сука, ведь Юнга на самом-то деле не читала)?: он не из спальни прыгнул, не из гостиной – из кухни, из твоей ебаной кухни – и только яблоки с подоконника вслед посыпались), и Оленька сбежала от тебя подальше, потому что никому ты не нужна, потому что херня это все, болтовня тупая твоя, сюсюканья эти (и еще два раза в живот), а не любовь – любить ты не можешь) после желчного его Fb поста, где он со звериным запалом громил ее кулинарное шоу (не ясно, конечно, только ли желчь Ильи Алферова стала поводом для плевка; по словам самого Ильи Алферова, его личное раздражение возникло от взлетевших после поста просмотров шоу почти-теперь-нежены-уже, так, во всяком случае, он заключил в комментариях под постом Юлика Сперанского, бывшего коллеги по небывшей теперь редакции, с которым они устраивали регулярные Fb-срачи несколько лет подряд, в котором Юлик Сперанский настаивал на том, что шоу Ильи Алферова уже-бывшей-почти-жены не про кулинарию вовсе и даже не про психологию, но про деконструкцию гендерных ролей, Илья Алферов ответил в том роде, что Юлику Сперанскому, конечно, виднее, потому что это он, Юлик, учился с ней на одном курсе и тогда еще трахал холодное, что труп, ее тело, и не только ее, а всей русской кинокритики, которая сама мертвее всякого мертвеца, потому что он, Юлик Сперанский, некрофил, но почти сразу же комментарий удалил) прямо в зале суда (и хорошо, что совместно нажитым теперь считалось почти все: не только квартира в Коломенском, но и Оленьки однушка в Митино, и квартира матери бывшей-почти-жены Ильи Алферова, которую они оформили куплей-продажей, чтобы не платить по долгам придурошной старухи (Илья Алферов до сих пор дергался, вспоминая костлявые ее пальцы, тянущиеся под тяжестью перстней к полу, и легкий, всей жизнью отточенный до совершенства, отталкивающий жест ладонью, и жуткую вонь немытой посуды с кухни – и прямая спина, убранная в палантин, и ты, сучара, так подыхать будешь: одна в пустой квартире на юго-западе – это у Ильи Алферова трое несовершеннолетних и жена-теперь-почти, между прочим, от онкологии умирающая, и это Илье Алферову причитается), отправилась жить в материну квартиру, которую терпеть не могла и с детства еще боялась, и каждый ее квадратный сантиметр отдавался головной болью, и каждый злоебучий сантиметр заставлял вспоминать и сомневаться, рыдать и вздрагивать, курить ночами на тесном балкончике (за балконные перекуры отец когда-то чуть все волосы ей не выдрал – и мать только руками разводила, мол, тебе не раз говорили, а теперь реви сколько влезет, может, полегчает, только реви тише, потому что отцу вставать рано, потому что отец во благо народа, а ты, тварь, позоришь, и как ему соседям в глаза после такого, свою дочь воспитать не смог, зато народным образованием занимается, потом отец хрясь об угол кухонного стола за ночные прогулки в черемуховых кустах, и сам же на этой кухоньке удавился – долго смотрела, пока нога дергаться не перестала, и позвонила в скорую), но месяца не прошло, уехала жить к Юлику Сперанскому.

Тамарина мать оказалась старухой не менее придурковатой, но более вонючей: сама источала отвратительный запах и оставляла склизкую свою челюсть на раковине, за что Илья Алферов даже кричал несколько раз, но крик не помог – помогла пощечина, и та ненадолго; и ладно бы челюсть, не в одной челюсти дело: балкон, вечно завешанный одеждой, следы обуви по всей квартире, сама обувь и носки, крысой смотрящие из каждого угла, фантики, пакеты, какие-то коробки, крики близнецов, чашки с недопитым чаем, бутылки, окурки, пачки из-под сигарет, трусы, игральные карты, мячи – старания клининговой службы исчезали за час. И Аликовы бессонные ночи, проводимые за компьютерными играми (теперь Илья Алферов делил комнату с Аликом, бабка с близнецами переселились в гостиную, уже бывшую (какое такое общее пространство, тут все пространства общие: пьяные близнецы залетали в его с Аликом спальню среди ночи и прямо с улицы, не разуваясь и не снимая курток, играть в злоебучую онлайн-игру, и подзатыльники, которые теперь Илья Алферов раздавал со странной легкостью и воодушевлением (какие сомнения? в минуты скорби мой народ сомнений не знал), помогали слабо, разве – по синяку на брата успокаивало до следующего утра; сиделка переехала в бывшую комнату Алика, мол, задыхается от запахов спирта и лекарств, которые не исчезали даже после длительного и для Тамары вредного проветривания, зато исчезали вещи (часы, кольца, что-то из одежды и мебели, даже телевизор) – Алик кивал на близнецов, близнецы на Алика, сиделка сказала, мол, старуха, потому что притворяется на счет ноги, старуха, после третьего удара все же рухнувшая на пол, сдала Тамару, которой совестливо, что до сих пор не померла и обуза, и со слезами схватилась за ногу, Алик пожал плечами (ни о какой практической философии речи больше не шло, Алик третью неделю не выходил из дома – близнецы только успевали ему за пивом бегать и про себя не забывать), усмехнулся и заключил, что бизнес Ильи Алферова нужно расширять и лучше всего в Ростов, да и дядька знакомый на этот счет у Алика имеется – дядька, некий дальний родственник Аликова отчима или самой Тамары, и правда, подъехал, едва Илья Алферов успел кивнуть в ответ; дядька дело как полагается сделал, даже процента большого, видимо по-родственному, не назначил; Илья Алферов и презентацию организовал (сил хватило), и приятели Ильи Алферова, которых он видел теперь все реже, сочувственно похлопывали по плечу, потом репостили, но слишком быстро репосты удаляли, что в очередной раз вызвало в Илье Алферове приток желчи, желчь разлилась большим постом с критикой всех социально ответственных проектов и дел, которые, по словам Ильи Алферова, нужны были исключительно в самооправдание, потому что сидят все подле стола барского и жрут крошки, что из господинова рта сыплются, а дальше носа своего видеть не хотят и не видят, потому что им позволено тут сидеть, потому что они и нужны только во искупление вины господской, назначены в должность совести – и за эту претенциозность Илью Алферова не только комментировать перестали, но вовсе подвергли остракизму и при встрече старались руки не подавать, один только Юлик Сперанский чуть что – сразу обниматься лез, но Илья Алферов полагал: это Юлик Сперанский за одну давнюю сплетню мстит, которая и не сплетня вовсе, а так – проболтался пьяный и даже кому не помнит (поднимается Илья Алферов среди ночи воды попить и видит, как на кухонном столе этот самый ростовский дядька, даже еды не убрав, трахает больную Тамару, и что Илья Алферов в ответ сказать может? она-то ему вроде и жена, но исключительно формально, чтобы детям после смерти ее не пришлось горько хлебнуть, потому развернулся-ушел, и сил уже никаких – забегался, истаскался; или у Юлика свои какие-то извращенные представления о морали – с кем поведешься (получается, взял себе Юлик Сперанский Илью Алферова в несчастные собратья, потому что и за Юликом была одна неприятная история, одна сплетня, но кто теперь разбирать будет (Илья Алферов тогда ресторанами заведовал в издании, Юлик – фильмами (это был сам по себе повод для иронической вражды, мол, один про материальное, второй про идеальное – вода и камень, или вода камень точит (Илья Алферов, конечно, полагал, что вода – это именно он и есть, потому что с Юликом на премьеру – там рюмка, еще одна, и в ресторан (позже смеялись, что такой вот генезис ответственного потребления в России (про Россию и потребление Юлик написал довольно, стоило только издание поменять (тут Илья Алферов не удержался и съехидничал, мол, правда за ним была, потому что на фильмы плевать все давно хотели, есть и есть, а вот насчет вкусного сэндвича до сих пор интерес имеют и иметь будут (кого растил, того и вырастил – где-то в пучине Fb-срача ответил Юлик да еще и четыре дурацких смайлика оставил (только и сам Юлик к этому процессу выращивания имел отношение более чем непосредственное (Юлик, конечно, отношение имел и поесть рад не менее Ильи Алферова, только чепухой всякой не занимается, и какой достойный-журналист-за-сорок про жратву писать будет (и никаким достойным бизнесом и семьей иногородней тут не прикроешься (а Илья Алферов ничем прикрываться не собирался (Илья Алферов жует яблоко у раскрытого окна и думает потолки на кухне белить – пожелтели от Аликовых с сиделкой сигарет – и штукатурка посыпалась

Или если в вагон вваливается компания полупьяных подростков: они кричат и друг друга не слышат, они закидывают ноги в грязных кроссовках на сиденья, матерятся через слово, толкаются и обнимаются, оскаливая ряды ровнобелых зубов, звенят бутылками в рюкзаках и, замечая вдруг наблюдающего, бросают на него недобрый взгляд. И наблюдающий, словно уличенный в неприемлемом, стыдливо отворачивается, поскольку наблюдающий не из тех, кто будет учить, отчитывать и наставлять, поскольку наблюдающий и сам теперь, да и прежде, ничего не знает, хоть он и вдвое почти старше. Он другое высматривает (и были бы наблюдаемые немногим прозорливее), он, можно сказать, наслаждается хором надломленных не далее как вчера голосов, замерев в ожидании одного – самого редкого, но самого весомого, перед которым вдруг расступится все – интерлюдия, соло на трубе. За окном как обычно: леса сменили поля, за полями река, мост, деревня, карьер, который за годы (от них до него – все может уместиться в метр) совсем почти срыли, и оплывающий шар солнца, схватившийся над зыбью деревьев, и конец внезапно знойного октябрьского дня, и они скрадывают кофтами свои широкие темневшие плечи, когда вываливаются из намеренно противоположного тамбура на одной с ним станции и бредут в темноту переулка, где раньше был бар, еще раньше – городская баня, и следом он, положив ногу на ногу на заднем сиденье такси, захлопывает дверь, чтобы еще сорок минут, от станции к дачному поселку, его не оставлял смутный, расходящийся рябью от центра, стыд – он в очередной раз оробел, не смог скрыть смущения и даже страха, трепета, чуть не ссыпал в их руки всю пачку сигарет, когда они, ехидно ухмыляясь, затребовали две (ну так, может, и три) вместо одной – тут-то и обнаружил молчащего в хоре, чуть более бледного, в бейсболке козырьком назад, с толстой и крепкой, вроде древесного ствола, шеей, которая словно насильно стянута воротником футболки, и кофта узлом на выступающей груди, – он-то ничего не спросит – самодовольная ухмылка, тишина, барабаны, труба.

Только мать останавливает, потому что в Москве не виделись, так вот хотя бы здесь, потому что здесь она еще с самого утра (отец приболел, ехала первым экспрессом), потому что все изменилось, все не то, все почти не узнать: сосны срубили, река заросла, иссохла, совсем узкая стала, дома перекрасили и перестроили, да и карьер по дороге срыли – тоже заметила.

После бабкиной смерти на дачу переехала ее сестра: одинокая, тихо одуревшая от полного безлюдья еще в московской однокомнатной квартирке и окончательно тут сошедшая с ума, тоже по-тихому. Потом звонила дачная соседка, заметившая нечто неладное, – мать приехала обнаружить труп. И кроме трупа хлам, бабкина сестра сохраняла все: коробки из-под конфет, тортов, обуви, бытовых приборов, газеты, журналы, бумажные и полиэтиленовые пакеты, бутылки. Стеллажи на террасе, используемые прежде для банок с вареньем и соленьем, были забиты книгами, комод – бабкиными письмами и дневниками ее сестры (писем писать ей было некому): двадцать семь толстых тетрадей убористым и совершенно неразборчивым почерком, даром всю жизнь работала учителем, даже бабкин почерк врача был гораздо понятнее. Тетради и письма сожгли. Книги оставили будущим хозяевам, слишком долго пришлось бы вывозить.

После чая и непродолжительного разговора не мог заснуть, как и тогда здесь: в мансарде, на узкой скрипучей кровати и твердой влажной подушке. Поднялся ветер, и всю ночь в окно стучала ветка (или не стучала, но должна была стучать), грызлись где-то собаки, скреблась мышь или крыса, а к утру забарабанил по металлической крыше дождь. И уже в рассветной полудреме послышался вдруг бубнеж Гордона с первого этажа (то ли про шаровую молнию, то ли про половую жизнь пчел, то ли про странные свойства памяти и времени), приоткрыл глаза и наблюдал красное свечение в лестничном проеме.

На даче вместе с бабкой провел два лета и один сентябрь, время особенно громких родительских склок: после первого лета обнаружил разбитый телевизор, порванные занавески, разрезанные отцовы рубашки, которыми полнился ящик для ветоши, и почти постоянное отсутствие самого отца, который, по словам матери, неделями пропадал на конференциях, мать же в редкие дни его присутствия обязательно читала лекции вечерникам и засыпала в гостиной, утомившись от проверки контрольных работ. Я, как и всё (почти) лето на даче, валялся на диване: читал (зимой я отрыл среди отцовых книг, которые то упаковывались в коробки, то снова возвращались на полку, Харитонова, и никак не мог остановиться в перечитывании) и задумчиво курил, что, кстати, напоминало: не все лето было проведено так. К августу, устав от бабкиных монологов (она, видимо, полагала, что некто в тринадцать может с интересом слушать историю интриг, развернувшуюся в городской поликлинике лет сорок или того больше назад и местами уворованную из сериала про скорую помощь, который вечерами иногда некто слышал, скучая над томами летнего чтения, привезенными матерью в прошедшие выходные), стал ходить на реку, где случайно был обнаружен не занятый веселящимися компаниями незнакомых мне сверстников и закрытый тенью двух крупных дубов и трех плакучих ив берег, и сидеть в этом укрытии днями: так же читал, бросал ветки или камни в воду, мастурбировал – мысль быть застигнутым не оставляла и несла особенное удовольствие; жаль, дебри никого не прельщали, лишь однажды девушка пристроилась поссать в укрытии ивовых листьев (мне достался блеск влажной ее спины), но, видимо, окрапивившись или испугавшись моего резкого выдоха, взвизгнула и убежала, или, раскорячившись животом в землю, обнаружил под дубом прикрытую листом подорожника и россыпью гальки пачку сигарет, сразу же выкурил две (на второй сильно раскашлялся) и стал думать об их владельце, представлять его (ее сразу стала отброшенной) и, чтобы сличать, решил дождаться и подглядеть, укрывшись в глубине дебрей, где роились жирные мухи, несло стоялой водой, и нога угодила в неопределенного происхождения густо-черную слизь. Купальщиков уже не было слышно, видимо, устав радоваться, разбрелись по домам, и глухой свет едва пробивался сквозь прибрежные заросли, проявляя наросты паутины на ветках, и в набухающем стрекоте кузнечиков слышалось сопение и шарканье, когда был ошарашен внезапной вспышкой возле воды, словно взрывом фейерверка, и хотел было бежать к этому всплеску, но удачно себя удержал на месте, чтобы сбросить зловонные кеды и босиком прокрасться туда, где на корточках лицом к воде с короткими темными волосами и в черном балахоне сидит он – приподняться и передернуться, резкий поворот, тяжелый или гневный взгляд, несколько секунд совершенной тишины (глохнет стрекот и шорох) и едва переносимые муки ожидания, и глаза, в темноте не разобрать, но, кажется, карие и подсвеченные сигаретой. Он тяжело вздохнул и снова отвернулся.

– Ну? – спросил он раздраженно и с щелчком пальцев бросил окурок в реку.

– Так, – и долгое молчание (окурок шипит, всплеск, смешок). – Это… Я тут сигареты нашел днем, и вот опять думал и захотел. Но это твои, наверное. Но я брал уже, но одну.

– Ладно, – он улыбнулся половиной рта. – Бери, если так. – И протянул пачку.

Старательно вынул сигарету себе, потом ему, он вроде как передумал уходить. Молча курили и смотрели на воду (точнее он молчал и смотрел, я же все время хотел что-нибудь сказать, только не знал что и косился на него).

– Давай, – сказал он, докурив.

– Пока, – ответил я и бросил, повторив за ним, окурок в воду.

Ночью бубнил Гордон, я не мог кончить уже полчаса, образы все время соскальзывали в мысль о забытых в дебрях кедах, которые, как наутро выяснилось, кто-то, разумеется, стащил, разумеется, кто-то из весельчаков-купальщиков, мне же осталось лишь плюнуть в пустое место.

– А ты что думал? – качала головой бабка, водя костлявым пальцем над коробкой шоколадных конфет, принесенной утром благодарным за быстро вылеченную припухлость дачником. – Люди сейчас такие… Да всегда такие: глупые и жадные. Не все, конечно, но ты поди отличи, когда так оно перемешалось. Вот была у меня медсестра в отделении – молодая такая девочка, исполнительная, семья опять же прекрасная. А как иначе? К нам тогда без семьи попасть никак, если по молодости. Оно, может, кстати, и хорошо, что так было. А про нее касательно и слова плохого не скажешь – добрая такая, всякому поможет, а кому не поможет, того утешит. И самой от того неловко становилось, вроде радуюсь, но думаю – что же ты такая, за что извиняешься? Год-другой, стали препараты пропадать, ну, сам понимаешь, не аспирин. Главврач на санитара, мол, пьяница был, теперь совсем совесть потерял. А мне так сразу ясно стало. Ну заикнулась, ну а дальше-то что? Я терапевт, он главврач, мало ли за самой грешков? Да и, надо полагать, было меж ними нечто. Вот тебе и красавица, и умница, а ты – кеды, кеды… Мать приедет – отругает.

Виделись с ним еще несколько раз – вечерами встречались в дебрях и курили, рассматривая воду и прибрежных водомерок, пока позволял свет стремительно укорачивающихся дней, пристально изучая наполовину высохший ельник и кусты дикого шиповника на противоположном берегу, – он ничего не говорит и задумчиво глядит в расходящиеся от его плевка круги на воде, мне и сказать нечего, радуюсь только, что сдерживаю очередную глупость в уме. Его дача через две от нас, вход увит виноградником так, что с улицы и дома не разглядеть, живет в пристанционном городе, на год старше и почти на голову выше, молча чему-то посмеивается водянистым ртом и снова сплевывает в реку.

– Летаевых сын, – говорила бабка, увидев нас возвращающихся с реки. – Клубнику у меня воровал, пока в детсад ходил. Подрос – теперь грабит. Это он Ивановых дачу обнес, что на въезде с елкой такой голубой, раскидистой. Они поехали в Германию на зимние, а не как обычно, он и ограбил, несильно, конечно, но спирт весь вынес и телевизор. Телевизор мать потом вернула. Это он же наверняка твои кеды и утащил. И какие у тебя с ним интересы?

Никаких интересов – по крайней мере, в том августе – не отыскалось, даже в самых темных тайниках речных зарослей, которые на следующее лето оказались ему бесполезны – я увидел его из окна мансарды через несколько дней после приезда: он шел по узкой дачной улице, задевая темной головой обступившие улицу ветви садовых деревьев, пиная ржавую железную банку – звон взметнувшейся над крышей гниющего сарайчика банки не исчезает и дребезжит эхом до позднего вечера, – шел, как всегда, вдумчиво и медленно, словно учился бережному отношению к собственной телесности, и, совершенно не таясь, курил. Я хотел окликнуть его, но стало неловко – вдруг или наверняка забыл, и только проследил до поворота его смуглые плечи и так же короткие темные волосы; и бежать бы на улицу, чтобы как будто случайно столкнуться (если через огороды) возле разлапистой, допустим, ели, но остановлен матерью у самой калитки и отправлен поливать огород. Теперь ситуация переменилась: мать приезжала каждые выходные, чтобы избежать лишних столкновений с отцом и контролировать меня и бабкино здоровье: я стал слишком многое, по материным словам, себе позволять, бабка же стала понемногу сходить с ума; оплачивать услуги сиделки они с отцом, конечно, не могли, и подобием сиделки должен был стать я. Мать даже купила мобильный телефон и звонила каждый вечер: узнавать про бабкино здоровье у меня, у нее про мое поведение, но мы, поругавшись в обед, к вечеру успевали помириться, и она не рассказывала матери, что учуяла от меня табачный запах, я же молчал про ее неудачную попытку убить себя: очевидно, серьезного делать она не собиралась, да и гвоздь в прихожей вряд ли бы выдержал бабкино грузное теперь тело.

А он в саду: лежит, закинув руку за голову, дымит дымом, и дым мгновенно сдуваем, и едва заметен запах паленой травы, лежит, разглядывая истошно синее и чреватое бурей небо в ряби яблоневых ветвей и листьев, слегка этому усмехаясь половиной рта и как бы проваливаясь, как бы утопая в бирюзовом свечении некошеной травы, в мерцании далекой грозы за увитым виноградником обветшалым плетнем. Я вглядываюсь в покрытый пятнами кариеса зуб и какой-то странный, отчего-то пришло на ум (или мимо ума), «сладостный» блеск в самих собой хохочущих глазах, словно потерявший источник себя солнечный блик в сумерках, вдруг охвативших узкую комнату внизу многоэтажного дома, где за мутными стеклами, дребезжащими в облупившейся раме, истлевает снег и апрельская наледь без удержу блестит к самому горизонту через пустошь, отороченную зыбкой полоской леса – не избежать столкновения.

– Тошно тут, – сказал он. – Я в город хочу.

– А в городе разве не тошно?

– В городе дело есть. – Приподнялся он и внимательно на меня посмотрел.

– И что не едешь? – Я отвернулся и закурил.

– Долго. Может, со мной?

– Вряд ли. Кто меня пустит?

– В субботу?

– Нет, ну я бы поехал. Но мать…

И когда, после так и не случившегося дождя, в навалившейся духоте – бабка уснула (теперь она принимала таблетки и ночного Гордона не дожидалась) – я не то чтобы тихо, наоборот, даже нарочно хлопнув дверью, вышел на улицу, где стоял он, плечом уперевшись в забор, с двумя банками пива и полулитровой бутылкой водки. И мы не понимали, куда идти: сначала сидели на досках, сложенных возле его дачи, потом на лавке у меня в саду, еще прогулялись до реки – он плавал, я не хотел, но все равно залез в воду и лежал у берега, вдавливая свое худое и сводимое судорогой тело в каменистое дно. И вот когда он, наплававшись, подошел ко мне, я увидел черный силуэт – темноту, объятую темнотой, – и приподнялся на локтях, чтобы нечто сказать ему, хотя даже пьяному казалось, что произношу исключительную глупость, меня вдруг стошнило – мутная кашица медленно проплыла мимо долгих его ног. И эти ноги, и руки, и туловище, на котором проглядывалась еще большая темнота сосков, и темнота подмышек, дебри – всё слишком, всё чересчур, словно Алиса, он рос и не мог остановиться – уже все окна и двери повылетали, доски треснули, фундамент лопнул – он ширился. Я блевал. И вода шелестела. И трава пахла бирюзой. И он смеялся. Так: тихо с постепенным нарастанием, сначала бас, после высокие, и отсутствие середины, и это отсутствие как-то особенно остро ощущается, хочется опереться и встать, но опереться не на что. И он протягивает руку – я карабкаюсь по ней, к самому его лицу, к самой голове, где блики ровных зубов, сладкий запах пота и холодный запах реки. И всё же: так далеко до этой его головы, и мокрые волосы переливаются в бледном свете, как крона после дождя.

– Крона, – сказал я, выбравшись на берег.

– Корона, блядь. Хватит уже, – останавливал он.

Но я не останавливался: меня пугало его молчание – и здесь на берегу, и когда мы долго ходили по темным улицам дачного поселка: в узком доме горел свет и за окном несколько голосов нескладно, но протяжно пели, мы перепрыгнули (он – одним махом, я же взбирался и медленно, нащупывая носками кед почву, спускался) через шаткий забор соседнего поросшего крапивой участка, и тут он внезапно приказал молчать.

– Да я и не особо, – ответил я шепотом, чему он в очередной раз усмехнулся, наматывая на кулак майку, и разбил окно: неожиданно глухо звякнуло стекло, назойливо и нудно простонала рама. Мы влезли в дом.

Пытаясь не коснуться стекла и не шуметь, я поцарапал ногу и, чтобы рассмотреть рану, сел на стул, но стул скрипнул и обрушился – лежать и глядеть на далекую его голову, которая заходится в смехе и не старается более быть тише. Я попытался смеяться вместе с ним – нелепость и глупость.

Успокоившись, он стал ходить по маленькой комнате, отворяя дверцы шкафов, выдвигая ящики, пока я продолжал сидеть на полу и тереть ногу. Он зажег свечу, сунул ее в пустую бутылку и поставил на пол возле меня, сам сел напротив, глянув слишком как будто серьезно, припухлым или вспученным взглядом (может, всего-то и была игра огня в темноте), словно сейчас расплачется (потом глядел так еще несколько раз, но всегда в темноте: под столбом фонаря, в свете фар, из-за горящей спички, когда учил меня прикуривать на ветру; каждый раз мне хотелось его успокоить, унять чудовищное несоответствие, и стоило сделать одно движение навстречу, взгляд снова становился прежним, хохочущим, словно ничего не происходило).

– Завтра в город поедешь? – спросил он.

– В какой? – отчего-то поинтересовался я. – В город.

– Ну да. – Он кивнул, прикрывая ладонью глаза (длинные, но вместе с тем непропорционально крупные пальцы, до невозможного коротко обрезанные ногти, но тем не менее отороченные черной дужкой грязи – еловый лапник, по которому возвращаешься из школы в звенящий избытком света январский полдень и который обнаруживает вдруг смердящую, хлюпающую, кишащую белесыми личинками бурую слизь под тонким слоем хрустящего под ногами снега). – Дело есть.

– Поедем, – я потерял всякое сомнение, испугавшись вдруг, что он уедет без меня и мне придется провести весь вечер одному, затем еще и еще до конца лета – на дачу он не вернется, его пребывание здесь теперь не обязательно, теперь излишне. – А что ты вообще в городе на все лето не остался?

– Не знаю… На самом деле типа наказание. Меня на второй год оставили – мать орать, я послал, вроде того. Ну и батя въебал, смотри… – Он указал на тонкий шрам над губой, не замеченный мной ранее. – И на дачу отправил. Сам-то не приезжает почти, а я бы машину взял, и покатались бы.

– Меня отец тоже бил, – сказал я, разглядывая колышущийся на его темном животе, убегающий следом за линией черных волос, от пупка вниз, едва заметной желтой полоской, свет. – То есть… батя. Я, знаешь, назвал бабку сумасшедшей и тупой сукой, но он, может, не так сильно, чтобы переломы, но ухо горело весь день потом. Да, пиздил… А в городе что? – Так, – засмеялся он и громко срыгнул. – Есть там дело одно, одна. Мы с ней до лета, а теперь, когда я уехал, так вот.

– А, – я кивнул и закурил. – У меня в Москве тоже.

– И чё?

– Ну так… Ну она со мной в классе, то есть в параллели. И мы только один раз, перед самым концом уже, и я уехал, так что не знаю.

– И чё? Кровь была?

– Много было, много, ну я с ней раз, а вообще, до этого встречался – она старше, там не было, но и не девственница вроде. – Я приподнялся и посмотрел в окно. – Кто-то идет, кажется.

– Не ссы, показалось.

– Ну кто знает!

– Идет – ему хуже. Пусть идет. А у моей крови не было, это не всегда обязательно.

– Наверное, – пожал я плечами.

– Давай.

Мы поднялись, он посмотрел на мою ногу и, мотая головой, сказал, что все должно быть в порядке и к утру, мол, заживет, потом спустил шорты и поссал на свечку.

К утру царапина не зажила – ныла вместе с бабкой, которая не могла докричаться меня всю ночь. Я молча наблюдал за бегающим по саду облезлым серым псом: пес метался от нужника к сараю, словно не мог найти выхода из очерченного кем-то круга. Как сидел у нее на Соколе и, наблюдая в окне такого же точно пса и ворон, которых тот гонял по пустому заснеженному двору, жевал резиновые горелые ее оладьи, пока с холодильника бубнили про ревность и деньги калифорнийские школьники; она еще стояла у плиты, и трещало сливочное масло, превращаясь в запах сладкой гари, и звенел в глубине квартиры телефон, который было принято игнорировать, только если не окажешься случайно рядом – во двор входили четверо, подобные тем, от которых я жался к стенам темных, сквозящих школьных коридоров, и мгновенно скрипучим всполохом черноты исчезают вороны, и пес, поджав хвост, семенит в сторону котельной; четверо пристально и по-хозяйски глядят в окна домов из огромных дутых курток и пинают подхваченную от мусорных баков бутылку, в приоткрытую форточку вторгается матерная ругань, перебивая загорелых американских подростков; со двора и за котельную, где неаккуратное черное граффити и разбитый асфальт, едва пробивающийся из-под окурков, через дорогу, где никогда не закончится стройка, и только на этом коротком отрезке, пока длится шествие через двор, словно в рапиде, можно услышать хруст и шелест другой речи, которая пахнет морозом, пóтом и сладостной гарью сливочного масла.

– Дашь мне денег? – спросил я, когда бабка наконец перестала ныть и заскрипело кресло-качалка. – Зачем тебе деньги?

– Надо.

– Всем надо.

– Я в город хочу.

Она прекратила качаться, резко сдернула очки и прищурившись посмотрела на меня.

– Мать ругать будет, – сказала она и заулыбалась.

– Ну, а если ты ей не скажешь?

– Значит, не будет. Правда, мне вот нужно письмо отослать, ты бы мог заодно.

– Хорошо.

– И записать, потому что мало того, что видеть почти не вижу, так еще и руки от этих таблеток ходуном ходят.

Письмо было длинным, в шесть, кажется, листов, так, что у меня самого затряслась рука, невероятно жалостливым и одновременно мерзким, и совершенно бессмысленным: адресат, как следовало из ее же недавних рассказов, был несколько месяцев как мертв, но я не стал об этом напоминать. Начиналось письмо с пересказа последних и пустяковых событий, потом она жаловалась на мать, отца и особенно на меня – мой удивленный взгляд вовсе ее не смутил, – после подробно описывала болезни и особенно страхи, связанные с тем, что она более не способна становится контролировать речь и поведение: говорит что думает, делает что изволит; но она ли это делает? она ли пытается вспороть вены в бане или повеситься на террасе, и это не в какую-то там темную отчаянную ночь, а при свете дня; живой труп, смерть при жизни, и ничего нет страшнее, словно любовник, охваченный страстью и потерявший себя в фантазиях, изменивший себе в угоду объекту воздыхания, и нет ему успокоения, нет ему возврата, не оттого ли юноша ветреный себя уничтожает? И в конце просьба приехать, забрать, чтобы никогда никого она больше не видела. Или истребить.

Да обеда я пытался читать, ну только водил глазами по одной странице и никак не мог понять написанного. Дошел до его дома, но на стук никто не вышел, только из огородных зарослей прокричала его мать, что он вроде как спит и дверь не заперта, входить я не стал, но чуть было не прокричал ей в ответ, мол, как же так, как же он спит, если мы вот-вот должны ехать, но вспомнил – о времени не условились, и ушел ждать к себе в мансарду, и даже сам попытался уснуть, чтобы сократить время, но подумал вдруг, что бабка может не услышать его стука, и спустился вниз.

Когда он вошел в распахнутую дверь, откинув ногой тюлевую занавеску, я лежал на диване, укрывшись пледом, и мастурбировал, на его «едешь?», плотнее укутавшись, пробормотал, что у меня, кажется, озноб, что заболел после вчера, что думал, будто он с утра собирается ехать, даже заходил к нему, а теперь уже поздно и мы вряд ли успеем на последний из города автобус. Он пожал плечами и вышел. Я скинул плед и побежал за ним.

Автобус опаздывал, и дачники протирали носовыми платками блестящие, словно бронза, от пота лбы и нервно поглядывали на запястья, и тот же пес, высунув язык, обнюхивал их тюки, сумки и ведра. Он сидел на пригорке, обмотав футболкой голову, и медленно курил, словно ничего не ожидая, и сесть бы с ним, но нечто пригвождает быть в ряду нервных и одутловато охающих дачников – усмехнулся и подмигнул; слишком долго я, кажется, вглядывался.

– Что? – спросил я.

– Да так, – ответил он, – ты дрался когда-нибудь?

– Ну, типа того.

– Что значит типа?

– Вроде как.

Всю дорогу молчали: не говорил он, я не знал, что сказать – боялся очередной глупости, еще одного непопадания в непонятные его мысли, только косился в его сторону, всякий раз отводя взгляд или закрывая глаза, когда он поворачивался в мою. Иногда, устав, видимо, от однообразия законного леса, он рассматривал пассажиров (и тут мне вроде даже удавалось сойтись с ним, если не в словах, то в действии, только и это было фантазией: он смотрел не на них, он смотрел как-то сквозь, словно все они были заранее уже мертвы и теперь только мозолили глаза, мешались назойливым своим присутствием, они не делали что-то и почему-то, они беспричинно занимали место, мельтешили; не таким же ли быть и мне в его взгляде?). Весомое место, оправданное, занимал только он сам и делился им с теми, кто был ему сопричастен, и эти сопричастные, его друзья (в список которых я внесен не был и потому нервничал и тяжело дышал не выдуваемым из салона запахом солярки, как и прочие пассажиры), встретили нас возле привокзального бара.

Сопричастные подобны ему, каждый по-своему и чем-то одним: Михась (прочие имена сглаживаются, это услышу еще), например, смуглостью, другой – хохотом глаз, следующий – полным небрежением к происходящей вокруг жизни; он первым протягивает руку (не мне), в другой сжимая двухлитровую бутылку пива, и сквозь зубы, похлопывая по спине (не меня), говорит нечто вроде – хули ты про нас совсем забыл. Меня они как бы не замечали: жали руку, но слегка касаясь, ради приличия, ни о чем не спрашивали и даже не смотрели в мою сторону (даром, что я сидел рядом с ним и теперь, кажется, будто прижимался), когда достали вдруг из рюкзаков еще несколько таких же бутылок и продолжили пить на склоне за баром. Я был каким-то досадным допущением: даже не чем-то вроде его младшего брата (там все же кровь общая), но скорее на правах дальнего родственника, слабоумного приемного сына двоюродной материной сестры.

Они (я оставался наблюдать) были полностью поглощены беседой, которая незаметно перетекла в муторную возню: они то обнимались, то нелепо, как бы играя, били друг друга кулаками, то, сцепившись, чуть ли не катились вниз к самым железнодорожным путям. После, захмелев и устав, видимо, от ненастоящих драк и возни, они стянули футболки и улеглись загорать. Я засобирался домой, и он меня не остановил, только крикнул, когда я уже почти скрылся за краснокирпичным коробом бара:

– Чувак, до автобуса еще часа два.

Это вполне сошло за просьбу вернуться. Я снова уселся рядом с ним и выпил, кажется, залпом полбутылки пива, закрыл глаза, лег и на некоторое, крайне, правда, короткое время, почувствовал себя таким же сопричастным не им, но хотя бы происходящему, несмотря на то что ничего не происходило. От опьянения осталась только сухость внутри и снаружи: иссушающий ветер задувал пыль, которая липла к влажному неповоротливому телу; хотелось уйти, скрыться в прохладной тени дворовых или парковых зарослей, но в то же время никаких сил хотя бы открыть глаза или перевернуться на живот не осталось.

После, уже в сумерках, когда последний автобус уехал, двинулись в сторону многоэтажек, сменив пиво на вино (долго искали в карманах рюкзаков и потом еще дольше считали липкими пальцами мелочь): они уселись на лавку (по пути прибавились двое), мне же пришлось стоять и занимать себя курением, в их разговоры и шутки я по-прежнему не вписывался: свой круг, замкнутая цепь, с плотно скрепленными меж собой звеньями. Оставалось ждать внезапного разрыва, спровоцированного, быть может, алкоголем, который все расшатает и разболтает – пустит внутрь до тех пор чуждый элемент. Но ничего не расшатывалось. Он только изредка посматривал на меня и подмигивал, непонятно даже зачем: то ли словно обещал этот самый разрыв, то ли самодовольно глядел, как я наслаждаюсь его безусловным превосходством, если не над ними, то уж точно надо мной (я так же подмигиваю однокласснице, когда протягиваю под партой скомканный лист с ответами на итоговую контрольную по английскому языку). Круг остался неразомкнут, но он, бросив едва слышное «я ща», резко встал и направился в сторону дороги, потом так же внезапно остановился под фонарем и, выхваченный из темноты световым столбом, громко скомандовал мне:

– Пошли!

Я вздохнул, рефлекторно улыбнулся и тут же попытался улыбку скрыть, но они, кажется, заметили, записав ее в счет моей слабости и еще большей, чем у них, от него зависимости, так, словно он и мне целку порвал.

И снова молчаливое шествие, снова непонятно куда, и еще раз я пытаюсь что-то выяснить, теперь в отношении его приятелей, но в ответ получаю только отмашку: ну, со школы, Михась, тот с технаря, кто-то так… по соседству, обычное дело, в общем, да и какая разница.

Никакой разницы и никакого интереса к ним уже нет. Мы пересекаем несколько дворов и останавливаемся возле последней в ряду пятиэтажки, которую сзади обступают огороды частного сектора.

– На третьем этаже седьмая квартира, – сказал он, указав головой в сторону подъезда. – Позвонишь и позовешь Славу.

– Зачем?

– Да так, ничего такого, – пожал он плечами. – Скажешь, его Лена внизу ждет.

– Какая Лена?

– Река, блядь, – усмехнулся он и, недолго помолчав, добавил: – Сделаешь?

– Хорошо, – прошептал я и поплелся к подъезду.

Внутри было темно: лампочка горела на последнем этаже, ничего не освещая и только уточняя темноту, пахло мочой и жареным, вроде сырниками или блинами. И меня мгновенно пробил озноб, внезапный холод, от сочетания утренних запахов и темноты.

Дверь открыл парень, не сильно его старше, но сильно как будто выше, что, на самом деле, только казалось – и без того худое тело съедалось ярким оранжевым светом из прихожей, на улице выяснилось, что он и ниже, и с небольшой сутулостью. Он вышел из подъезда, посмотрел по сторонам и сдавленным гундосым голосом спросил:

– И где?

– Что? – усмехнулся я в ответ.

– Лена, дебил! – кашлянул Слава.

– Лена в Сибири, – рассмеялся я, поняв затею.

– Какая, к чертям, Сибирь!

Слава подошел ко мне ближе, и тут же за его спиной возник острый край корявой неструганой доски, и не успел Слава развернуться, как доска врезалась в его ухо, от чего он пошатнулся и сел на одно колено, прохрипев невнятное, и кроссовка ударила в лицо и – уже завалился и стонал в голос – несколько раз в живот. Слава пытался ухватиться за кроссовку, но руки его дрожали и пытались укрыть голову, по которой кроссовки били, словно по мячу. Я стоял в нескольких шагах и не понимал, что делать: то ли самому пнуть, окончательно присоединившись, то ли продолжить наблюдать. Я вглядывался в яростное и радостное лицо и пытался угадать, чего оно от меня ждет теперь, но оно, кажется, ничего не ждало – самозабвенно колотить по обездвиженному телу.

– Может, пора? – крикнул я, услышав шаги в подъезде. – Там идут уже.

Он очнулся и, словно ничего не произошло, пошел в темноту. Я глянул последний раз на Славу (Слава что-то хрипит кровавым ртом, выплевывая сгустки бордовой слизи) и пошел следом, даже не пытаясь теперь выяснить по поводу Славы, Лены, пятиэтажки, доски, реки, огородов, крови – всё одно, историй навалом, причины одинаковы, некого только пытать об этом, но другое дело, как он его неповторимо и доской, потом с ноги, глянь только на кроссовки, и ведь даже, как было условлено, пальцем не тронул, правда, не тронул, а ее, как ее, какая киска, неповторимая, единственная в своем роде, и каждая целка – новая целка, другой такой нет, а что за этим, то неважно, нет дела и неуместно, один хуй – никто не досмотрит и не поймет.

Назад не вернулись, купили пива на вытащенные из Славиного кармана деньги в одиноко светящемся на окраине пустыря ларьке, попинали сдувшийся баскетбольный мяч возле скособоченных деревянных ворот, прошлись по скверу, где он ловко вытащил почти полную пачку сигарет из куртки уснувшего на скамейке алкоголика, и отправились на вокзал ждать первого автобуса.

– Что домой не пошел? – спросил я.

– Да ну, – хмыкнул он. – Там батя, – и замолчал. Потом посмотрел на меня и, покачав головой с постоянной своей ухмылкой, добавил:

– Ну, спрашивать начнет, что пришел, что на даче не сидится, что пьяный и все такое опять. Короче, зачем проблемы лишние.

– Ну да, – согласился я. – А мать?

– Что мать? – сцедил он слюну.

– Не начнет спрашивать?

– Не, ей и так типа понятно все. Или без разницы.

Он подбрасывает пустую бутылку и на лету пинает ее в сторону осыпающейся автобусной остановки – бутылка внезапным всплеском бурого застывает посреди белесого неба эхом звенеть дорогу назад, обнаруживая углубление, червоточину на сглаженном невинно-голубом небе, как муравьиное шествие посреди до блеска начищенного кухонного стола. И эта внезапная рытвина с каждой минутой только ширится (как мы повторяемся день за днем и ночь за ночью, и так до самого конца лета: бухаем и плаваем пьяными, угоняем мотоцикл и катаемся на мотоцикле, курим гашиш за сараем и смеемся над бабкиными рассказами, мастурбируем (и он смотрит в журнал), отправляемся в город и в центр города), рытвина и примета надвигающейся засухи, такой, что не продохнуть.

Мы выкурили последнюю, одну на двоих, сигарету возле ворот его дома, он курил быстро, урывками и щурил от слишком яркого солнца уставшие глаза, снова пах здешней травой, а не пылью районного центра, и не был равен (как в центре) себе, не удерживал себя больше: не только пах, но и был травой и росой на траве, и мокрыми кроссовками, и сигаретой, и мухой, и ее жужжанием, и скрипом калитки, и самой уже калиткой, за которой скрылось «до вечера» его смуглое тело, и своим телом он тоже был, и отсутствием себя, и воспоминанием о себе, и слишком раскинувшимся кустом шиповника в зарослях на другой стороне реки.

А бабка лежала головой в духовке, сжимая в руке забытое мной письмо. Пришлось долго оттаскивать ее тело, потом поливать водой и бить по щекам: она кряхтела, дергала руками и губами пыталась захватить побольше воздуха, выхаркивая звуки, которые никак не могли сложиться в слова. По-настоящему она очнулась только к обеду: я лежал на диване и, приподняв край одеяла, смотрел, как она на коленях ползет до кресла-качалки, чтобы подтянуться и подняться, но кресло скрипит и качается, только издеваясь над ней.

– И если уходишь надолго, не забывай газ перекрывать, – повторила мать в следующий свой приезд. – И когда спать ложишься, а то будет нам всем, конечно, радость.

Бабка ничего ей не рассказала про инцидент с духовкой, я промолчал тоже, сказав только, что она, конечно, может догадаться в очередном припадке пустить в комнату газ.

В конце августа заболел и остался лечиться и выздоравливать на даче. Температура спала через три дня, и я, все еще кашляя, стал выходить на улицу, но делать там теперь было нечего: он с матерью уехал в город, и на калитке висел ржавый амбарный звонок, отозвавшийся громким лязгом на мой отчаянный пинок. Даже купальщики, несмотря на то что днем стояла тридцатиградусная жара, исчезли. Я ходил по берегу, кидал в воду камни, курил одну за одной, сидя в зарослях, и долго не мог после этого откашляться, вечерами водил глазами по страницам привезенного матерью «L’Éducation sentimentale», там, по ее словам, все было крайне доступно в отношении словаря, но ровно настолько, по моим ощущениям, скучно. Бабка перешла на новые лекарства и все время спала. Несколько раз начинался дождь, и я выходил в сад, валялся в мокрой траве, желая заболеть еще сильнее и подольше не возвращаться в Москву, но потом подскакивал и быстро бежал в дом, утвержденный в мысли ехать туда завтра же. Но кашель не проходил, и меня не выписывали. Мать решила, что если до воскресенья ничего не изменится, заберет меня в Москву, чтобы показать нормальным врачам, но еще больше ее беспокоила бабка, которая теперь очевидно не могла оставаться одна:

– С одной стороны, квартиру ее можно сдавать будет, а с другой, у нас и втроем сильно не развернешься.

В пятницу на приеме выяснилось, что лучше не стало: кашель ослаб, но хрипы усилились. Врач, толстая тетка с апатичным лицом, постоянно повторяла про курить вредно, и мои уверения в том, что я и сигарет-то в руках ни разу не держал, ее вовсе не убеждали, она только всплеснула руками в ответ и стала рассказывать теперь уже о вреде алкоголя и наркотиков.

– Да хоть бы так, – ответил я, усмехнувшись (усмешка, впрочем, не особо удалась, и она, будь хоть немного повнимательнее, обязательно бы заметила эту неуверенность). – Всё лучше, чем проторчать жизнь в этой завшивленной поликлинике и читать морали тем, кому на них совершенно плевать.

В ответ она только цокнула языком и принялась что-то писать в амбулаторной карте.

– Вот в Москву езжай, умненький ты мой, – добавила она, откинув ручку. – Пусть они тебя и лечат, там-то всех вшей давно повывели.

– Идиотка! – крикнул я, хлопая дверью.

Худая старушка, провалившаяся в ободранные буроклеенчатые кресла напротив кабинета, сочувственно покачала головой, когда в ярости (но то была недостаточная, искусственно раздутая ярость) я выбежал из кабинета. Тупица, идиотка, дура – повторял я, пока шел до автобусной остановки, и не потому идиотка, что проторчала до пенсии в этой вонючей поликлинике, ее, в конце концов, дело, а потому, что приписывает незнакомым, чужим (да если бы и не чужим, невелика разница) дурацкие свои (свои!) мотивы – ну угадала, что с того? Могла и не угадать. И после, уже в Москве, я много раз раздражался (и опять недостаточно), когда проснувшаяся вдруг бабка начинала объяснять мне причину моих же участившихся прогулов школы, потому я постоянно пытался объяснить всё, до самого начала, высказать полностью, утвердить себя, чтобы тебе не пришло в голову что-нибудь за меня додумывать, приписывать мне мысли, взявшиеся не пойми откуда на мой счет. На дачу я не поехал, но дошел до его школы, уселся на лавку возле турников, которая была достаточно удалена от входа, но вход при этом отлично просматривался. Встретиться нужно случайно, иначе что ему вообще со мной встречаться, зачем такой приятель, который специально ждет тебя возле школы, таких у него сколько угодно. Его не было: вышли уже первоклассники за руки с бабками и матерями, потом пяти– и шестиклассники, потом все остальные… Он не выходил. Или был не замечен среди своих городских друзей – перебрать в памяти эти вываливающиеся из черноты дверного проема с криком и смехом компании и все равно не услышать среди них его смеха, не увидеть головы, которая должна была особым (темным) образом выделяться, торчать над всеми остальными.

Зато появился Михась – внезапно выпрыгнул из кустов, и все в том же летнем виде: перепачканная машинным маслом футболка, мятые безразмерные шорты и стоптанные кроссовки с обширной дырой на боку. Он лениво и неуклюже протянул мне пухлую, такую же, как футболка, грязную руку:

– О! – удивился Михась. – Здорово!

– Привет. – Я нехотя прикоснулся к его ладони.

– А ты что тут? – Удивление, перебиваемое недоумением – всегдашнее выражение его лица. – Кого ждешь?

– Никого, – хмыкнул я. – Так, гулял, опоздал на автобус.

– Сигареты есть?

– Нет.

– Понятно. А что не в Москве?

– Болею.

– Ну чего, повезло, как говорится, а приятеля твоего нет.

– И что с того?

– В смысле?

– Ладно, – махнул я рукой. – Где он?

– Не знаю, дома, наверное. Его поперли со школы.

– Из-за чего?

– А хер знает.

Михась тяжело вздохнул и не попрощавшись побрел дальше в поисках сигарет или машинного масла. Я тупо уставился в распахнувшуюся черноту за внезапно отворившейся дверью, из которой вываливаются шумным потоком дети в разноцветных спортивных костюмах – и чернота колышется, переливается бензиновой пленкой на солнце, как отсвет свечи на смуглом его животе, разверзается, делимая надвое пухлой белесой рукой, приближается и обнимает сладким запахом сливочного масла, бордовыми, бурыми сгустками слизи и накалившейся асфальтовой крошкой, аммиачным запахом дебрей, стелется еловым лапником и ползет пустырем, разрешаясь у самого горизонта безымянными могильными плитами, и вдруг схлопывается внезапным скрипом, так, что даже эха после себя не оставляет. Только смятение и оглушающую тишину.

В городе пусто: редкие пенсионеры плетутся неизвестно куда, сжимая в трясущихся ладонях бидоны, сумки, блестящие ручки стонущих тележек, смущенные и испуганные дети жмутся к заборам, и облезлые псы нечто вынюхивают на тротуарах и ловко вытаскивают из помойных баков пакеты, и начинают под ногами гнить листья, и копошатся мухи на буром кишками наружу кошачьем трупе, и пчела бьется в пыльный витраж, и падает в окурки, из-под которых едва виднеется серая высохшая земля, и трещит в сквере костер, и несет гарью, и не продохнуть, не проморгаться в этом дыму, и хрипы усиливаются, и маячит среди серости бирюзовая макушка ели и стучит ветка, и барабанит дождь. И нет ничего хуже осенне-дачной сырости: мягкотелые, разлагающиеся яблоки на садовых тропинках, неуютные вечера повышенной влажности, и постоянство истошной тишины, и теперь, в украденное у осени время, снова оказаться здесь – испытание тоской, запустелостью покосившихся и словно навсегда запертых домов, и, может быть, хорошо даже, что тебя здесь нет, я же в отместку принялся бы надоедать тебе хандрой и чтением Валери или Кокто, и, может быть, еще лучше жечь дневники и письма, смотреть, как разросшийся от них костер выхватывает случайные куски ночного сада, и, может быть, лучше в последний раз одному спать под влажным одеялом, в последний раз смотреть на мокрую траву за окном, закрывать в последний раз дом, в последний раз вызывать такси по этому адресу, и может быть, такси – это самое из всего лучшее, такси до самого дома, потому что ты лучше прочих знаешь, как я терпеть не могу вокзальную толчею, очередь за билетом и опаздывающие электрички или вечных старух с тюками, или плачущих на весь вагон детей, или жующих толстяков на соседнем сиденье, или храпящего рядом старика, норовящего завалиться на плечо, или музыкантов с сиротскими голосами, или шествие толпы, убегающей от контролеров, и самих этих важных контролеров, или попрошаек, или торговцев едой, газетами, книгами, торговцев невероятными вещицами, которые обязательно сломаются в этот же самый вечер.

Я не был у тебя дома. И она, кажется, всего один раз. До этих пор. Тут нечем дышать и окна настежь не помогают, тем более смотрят на юг (когда я перестаю вас слушать, то упираюсь взглядом в лес и полагаю, что никогда больше стоять здесь не буду), тут повышенная влажность предметов, словно твой рыхлый пес, высунув шершавую слизь языка, облизал им все стены и мебель. Привез ли ты это с собой, или это всегда здесь было? Но о таком не спросишь… теперь. Приступы твоей астмы, кажется, участились, и твоя безучастная дыбом коротких волос голова покрывается пленкой пота, стремительно вписываясь в окружающее пространство. Твой апатичный взгляд мелькает внезапно в скрипе окна и тут же (обещанный ветер) исчезает, ты все больше молчишь и, кажется, ждешь моего ухода, кажется, ты сдерживаешь какие-то слова к ней, я не должен их слышать, кажется – она понимает это и устраивает пытку не для тебя только: хватает за руку и пристально смотрит, срывая мое неловкое усилие сбежать в туалет. Ты тяжело дышишь, гладишь или взрыхляешь пса, переключаешь телевизор от одной мельтешни к другой и не можешь в этом переключении остановиться.

Потом, когда мы возвращаемся домой, она говорит, что это нормально, что так всегда бывает, что это синдром и синдром пройдет. Но синдром или нет – оно не проходит: я вижу тебя каждый день, и мы не здороваемся (сначала ты только киваешь, но потом исчезает и это). Когда умолкает шипение телевизора и родительский шепот в гостиной, я перебираюсь к ней, утыкаюсь в ее подмышку, обвожу пальцем ее пупок и говорю ей не о твоем непривычном взгляде, не о кивках и не об их исчезновении, не о словах, все же дошедших до нее сквозь телефонный треск, не о слизи песьего языка – это не важно, только прыжок.

Потому что сначала был прыжок… со шведской стенки, пока другие бросали баскетбольный мяч сквозь кольцо, и растяжение (ублюдочный жирный К. говорит, что это, скорее всего, трещина, и долго гогочет в болезненном удалении). Родители на работе: материн телефон всегда занят, отцов я не знаю, и она тоже – сидит дома и почти не кашляет (простыла, устроив легкий сквозняк в гостиной, что лучше всего, по ее словам, сочеталось с органными переливами The Doors). Потом случайно, по поводу, кажется, некой справки, в медицинском кабинете появляешься ты быть назначенным в мое сопровождение: мы долго скрипим и скользим по снегу, я все время чихаю от удвоенной снегом избыточности солнечного света, нога невозможно ноет, скрипит внутри, как бы подвывая нашим шагам, и ты каждый раз останавливаешься: щурясь ждешь, когда мне станет легче – мне неловко (особенно если смотреть не в сторону щитовой, а прямо и на тебя): я вижу тебя, кажется, во второй раз. Прошлый: ты читал дурацкое стихотворение по случаю, одиноко стоя на скрипучей сцене актового зала, и линялая зелень портьеры, казалось, едва сдерживается упасть тебе на плечи и последними силами обрамляет тропические фотозаросли в глубине; позже, застигнутый нашим вопросом, ты смущенной улыбкой оправдаешься: тем более ей и самой через год грозят дурацкие шарики, ленточки и стишки на случай. Она громко смеялась и мотала головой – ты докучливый гость и не найдешь места, где бы сейчас укрыться, собирался уходить, но она заберет твою голову одеялом: внутри мы долго и тихо смеемся, как бы не давая смеху воли, пока не приходит приступ – ты задыхаешься. Она срывает одеяло и обвиняюще на меня смотрит: вот видишь, ты очень, очень душный человек, говорит она.

Ты придерживаешь меня, пока мы медленно поднимаемся на пятый этаж, сажаешь на холодную шершавость лестницы между третьим и четвертым осмотреть ногу – я иногда подергиваюсь и скулю. Выше и позже указываю на дверь: осыпающиеся фасеты бурого дерматина, вдавленная клавиша звонка, глухой кашель коростеля и вороний отзвук в заиндевевшем подъездном окне – ты звонишь сам, словно я утерял способность даже к этому действию, и нервно постукиваешь тяжелым мокрым ботинком, словно решая, оставить ли меня один на один с ней или… но дверь распахивается приторно-сливочной гарью, не оставляя возможности выбирать. Ты неслышно говоришь, не двигаясь от порога – я смотрю в потолок, где черные потеки и дрожит фрагмент паутины, смотрю, как нервно подергивается твоя голова и пальцы протяжно стягивают шерстяную шапку и не знают, как с ней быть дальше.

Ты остаешься непонят, и в прихожей мне самому приходится объяснять про шведскую стенку, растяжение и ублюдочного К. В ответ она картинно ругается, передразнивая мать, но игра ей стремительно надоедает, и мы идем в кухню: тюлевая занавеска вздувается – we’ve lost our good old mama… (может быть, решила еще неделю провести дома). Она тоже никогда с тобой не общалась, припоминает разве дурной стишок, еще некий поход, соревнования, знакомых приятелей, художественную школу, и в общем, конечно, виделись, но не то чтобы… и живешь ты в последнем по улице доме, за которым город внезапно обрывается в лес.

Меня оставляют болеть с ней, и мы смертельно друг другу надоедаем: она целыми днями читает и слушает отцовы пластинки, ответом я ухожу в гостиную смотреть телевизор, но она назло делает громче – и я бы взял нож бегать за ней по квартире, но теперь она мстит. Ты приходишь после уроков, и мы смотрим «Чужого: воскрешение» (ты не говоришь о причинах прихода, но и я не спрашиваю), она снова делает громче, и мы ничего кроме The Doors не слышим. Возвращаются родители, и нам самим приходится сидеть в спальне: она, уже без музыки, закрывает глаза книгой и только глухие смешки оттуда – мы молча играем в нарды.

После навязчивый ужин, и мать пытает тебя насчет подготовки к институту: говорит о своей подруге – подруга, мол, прекрасно репетирует по математике; отец сонно смотрит в телевизор – некий генерал никак не прилетит с подарками к жене, к жене, к жене, муторно сквозь сизый шорох настаивает особый корреспондент, и галстук в ответ седовласо оплывает. В спальне: скучнее нардовой погремушки игры не придумали – она вслух читает «Без дна», и на обложке сверкает золотое «Секс-пир» (отец немного нервничает по поводу ее чтений и таро, но чаще покачивает головой и выходит из комнаты), в гостиной: втроем смотрим «Теорему», и ты говоришь, твоя мать не допустила бы, особенно, когда тебе самому было четырнадцать. Она смеется и хочет увидеть лицо твоей матери, когда та застанет нас смотрящими видеопорнографию – ты не сразу соглашаешься, но она убеждает и приносит черную без надписи коробку с кассетой, но позже просмотр отменяется – внезапная болезнь твоего отца.

И что у вас общего, говорит она, никаких у вас дел и быть не может, потом… он же спортсмен, пловец там, или бегун, или беглец, и все время с кем-то по дворам ходит, с тобой же никто и разговаривать не захочет. Не бегун он вовсе, плююсь в ее сторону комнаты, его взяли однажды, а он завалил, ты, идиотка, думаешь, он к тебе что ли приходит? Было бы логичнее, покачивает она головой и бросает в плевок мою футболку.

В апреле начинаю прогуливать: остаюсь дома до ее возвращения смотреть «Хэллоуин» или «Детей кукурузы» или сажусь в автобус и еду на другой конец города, где водонапорная башня и карьер. Несколько раз ты тоже пропускаешь уроки, тогда мы идем на котлован за больницей ловить тритонов, ты говоришь, что чаще не можешь, иначе не получишь аттестат. Она никогда не прогуливает, потому сухо хихикает, если родители узнают о моих пропусках: мать несколько дней молчит, отец цокает, что хуже вымысла и вранья придумать нечего. Я пересказываю его слова ночью под одеялом и чувствую, как в ответ она пожимает плечами.

Первый раз под одеялом у тебя случился приступ, и нас это веселило, но потом ты бледнеешь, и мне приходится наспех рыться в твоем рюкзаке – сам как будто задыхаюсь в пыльной прихожей – в поисках респиратора; так происходит несколько раз, но потом ты, кажется, привыкаешь. И мы занавешиваем окно забраться под одеяло: она говорит о черной мессе и про жертву и, словно ужалив, дергает волос у меня из подмышки, в ответ я скулю и кусаю ее плечо, ты в жалость гладишь мою голову.

Летом обнаруживается душитель: о нем судорожно шепчут родители, скрипят двери в подъезде, и она, и ты. Нам нелепо запрещают гулять в темноте – я говорю отцу, что, должно быть, душитель душит днем, когда все ясно и видно, то есть, я говорю, что, если бы сам был душитель, душил бы в духоте и при свете: никаких шорохов, видений, никакой мглы, лишь фетровая шляпа, сдуваемая вниз, и лимфоузлы безучастных доселе лиц – ночь банально черна и чересчур соучастна, чтобы душить. Отец цокает в кухню смотреть особого журналиста, который телеграфирует о ежедневных разведках боем и про генерала (генерал не возвращается домой), и про жену генерала, которая в самом верху аэропортовой башни плачет своего небесного Одиссея.

Душитель душит шелковым платком, говорит она, она говорит, что прочла об этом в газете, и у мертвых остается щегольской след на шее, алая припухлость, душитель душит детей, даже подростков, слагая тела в удивительные и печально-нежные композиции – голо и утвержденно. Она рисует композиции мертвецов и вешает их по стенам, мы красим: в спальне, в гостиной, в кухне и в туалете. Она режет внешнюю сторону руки, растирает по шее кровь и, передав тебе тетрадный лист, озаглавленный «Hymns», просит нас заунывно (только без шуточек) петь по написанному и обещает нечто после, говорит, мол, случится подвижка, но ничего не происходит, и ты снова начинаешь задыхаться… от избытка, может быть, горящих в закупоренной комнате свечей или от духоты за окном – в этот раз приступ проходит сам. Ты падаешь на колени и упираешься ладонями в ее грудь, начиная всем голосом кричать то, что успел запомнить, я повторяю за тобой – на ее шее вроде бы проступает тонкая алая линия.

Крыса под полом крысят родит, воет она утробно, козел в козлах крапиву крадет, колесо крестом катится, каждому кукиш кажет, нет вам дня, нет вам солнца, и заря обагрила дороги ваши… прокляните день его, прокляните свет его, прокляните рабов его, прокляните жизнь в нем, прокляните истину его, да будут открыты вам настоящие имена ваши, утробно вопит она.

Мы едва успеваем убраться к приходу родителей – на ней еще остались следы крови, и мать с подозрением смотрит на тебя, говорит, мы ужасные дети, и своим бешеным воем пугаем соседей, и почему нам, как всем прочим, не гуляется днем по улице, только знай воздух выжигают и сектантство разводят. Но после уличной прогулки мать с таким же подозрением смотрит на мою разбитую губу и опять на тебя, но ты упорствуешь, не отвечая. Отец смеется, что губы в кровь за избыток книжек и фильмов, что зря с нами связался, играл бы дальше мячом на площадке.

Я остаюсь дома и никуда не хожу, она тоже, ты берешь деньги, оставленные матерью на еду, идти в магазин, пока родители в деревне хоронят деда, но вместо еды, кажется по тайному с ней сговору, приносишь вино. Жаль, что без нас уехали, говорит она, я никогда не видела мертвецов в жизни и похорон не видела. Мы пьем и пересматриваем «Зловещих мертвецов» пока в спальне – каждый бес-головорез за мною рыскал по пятам… (ее сильно смущает твоя кассета, но со временем соглашается и включает в список для сквозняков). После, уже в темноте, мы смотрим, как в новостях вереском осыпаются смоляные бороды южных командиров и отрешенно молчат северные солдаты, превращаясь в дрожащую красноту указательной линии посреди географической карты. Наверное, если не поступишь, говорит она, эти бородатые командиры и тебе горло отрежут. Ты молчишь, падая в темноту ковра, и продолжаешь дневное: your cool face, your cool face, your cool face… как бы требуя сквозняка в ночной духоте.

К полудню гроб возле подъезда: сопящие тетки убраны в черноту платков, и вспучены лиловым лица сутулых мужчин… пятеро парней в плечистых пиджаках отнимают гроб у плачущей бордовым хрипом тетки и несут гроб в автобус. Ты говоришь, что в гробу Пашка, твой сосед, и этот Пашка удивительно и нелепо умер: его вроде направили в Дагестан, но где-то в казарменном нужнике он развлекался противогазом и, развлекаясь, задохнулся, в том смысле, что мастурбировал. Нелепо, но жутко, отвечает она, такое и в прощальном слове не скажешь, и на памятнике не выбьешь, такое, может быть, знать не хочешь и забыть не получается. Мы едем с процессией в автобусе: душная длительность удваивается водкой от задних сидений, дребезжание городских рытвин сменяется пылью одноколейной дороги и торным кладбищенским лесом. Обернувшись, я вижу ублюдочного, жирного К. и шары его сальных щек, бликующие на солнце. Она говорит, что К. – брат мертвого солдата-мастурбатора. Я скрываю смех, она в ответ шикает и продолжает пристально вглядываться в лица процессии, которые то стремительно растворяются в слепящем свете, то рывком всплывают из внезапной темноты.

В ельнике кладбища душно и потно. Бордовая женщина обретает гроб и опять начинает хрипеть, над ней и над гробом священник невнятно бубнит, трое с конца автобуса сосредоточенно пьют водку за облупившимся железным столом, коленями упираясь в подбородки друг друга. Она, вспоминая что-то, щурится и вдруг шепотом начинает читать гимны, ты повторяешь за ней, я присоединяюсь еще тише. Гроб долго не погружают в могилу, и тетка уже не хрипит, и эхо вроде бы и должно вернуть обрывки молитвы священнику, но лениво вязнет среди разлапистых елей. Устало процессия змеится к телу, огибая венки, могилы, ограду, и целует тело в лоб (ты наблюдаешь, я тоже), она прижимается дольше других, и на нее нервно косятся и шепчут. Когда мы собираемся уйти и гулять по кладбищенскому лесу, я сталкиваюсь между оград с ублюдочным жирным К. и говорю, что его-то наверняка сожгут, потому что такое только начнут опускать – тросы сразу же лопнут, он не отвечает, но осенью припоминает это со всей ясностью – мне пришлось изображать смертельно больного и просить о домашнем обучении, – остается узкий шрам на подбородке, и меня с этим шрамом (мерзко запечатленный К.) – в гроб и закопают.

Она пьет захваченное от вчерашнего вечера вино, сидя на могильной скамье и закинув ноги на ограду, я с интересом разглядываю поросшие кустарником могилы, ты с интересом разглядываешь ее. И потому, что разглядывание скоро надоедает, я мочусь на могилу и ожидаю какую-нибудь ее реакцию, но реакции не следует. Мы пешком и молча до вечера возвращаемся в спальню залезть под одеяло и слушать, как она пересказывает порнофильм с мертвецами. Ты перестаешь задыхаться, и не только под одеялом, несмотря на удушающий зной июля, – из окна по утрам несет болотом, трупы душителя разлагаются быстрее, чем их успевают найти – напрасный труд. Мы ходим в лес, пытаясь обнаружить мертвеца и вычурность его позы или, может быть, душителя и его щегольски-алую ленту, но видим только прозрачно-белесые сгустки трупных червей, покрывающие бурое тело мертвой лисы (она рисует лису, вернувшись). В августе едем в деревню, где кривой, почти рухнувший дом, от которого кислое послевкусие во рту, и где родители пытаются вернуть прежний вид запущенному дедом саду, но мать еще в машине говорит, что это никак не поможет дороже продать участок. Отец только глушит причитания нервным шипением радиоведущего о все не приезжающем домой генерале, и о горьких слезах жены его над Дунаем, и об ослином ухе, наблюдая в зеркале, как я и она изводим тебя, сидящего между: поочередно щиплем за ляжки или втыкаем в поясницу булавку (ты пытаешься делать вид, что ничего не происходит, и лишь изредка попискиваешь от боли). В полдень ты находишь нас (мы, сговорившись, оставили тебя наедине с родителями делать кислый, как дедова избушка, и алый холодник) в кустах шиповника, щиплющими теперь друг друга, но только ты успел присоединиться, щипки надоели, она оттягивает тебе синие джинсовые шорты насыпать туда малины и раздавить. Я со смеху переворачиваюсь на живот и стучу о землю ладонями так, что царапаю их в кровь шипами шиповника. Ты, видимо, думаешь, у меня истерика, как в тот раз в школе, и ложишься рядом успокаивать. Братец у меня дурачок, хохочет она, оставь его в покое. И тоже ложится, взлохматив твою лохматую голову. В таком, кажется, виде нас обнаруживает мать – мы замолкаем и бездвижно на нее смотрим. Она молчит. И так почти минуту… или вроде минуты. Называет нас ужасными, неугомонными детьми и уходит. Позже отец борется с шиповником при помощи ножа, но шиповник поддается плохо, оставляя тонкие алые отметины на его щеках и руках.

Мы уходим в лес. Но этот лес – без душителя и его мертвецов – кажется скучным, сам словно мертвец и растет тут лишь по деревенской необходимости. И ты почему-то решаешь, что лес – лучшее место рассказать о проваленных твоих экзаменах в институт и что, видимо, в сентябре тебя отправят в армию, тем более приступы исчезли и с марта был только один, когда мы жгли свечи и пели гимны, и тот прошел сам собой. Она говорит, что наша квартира слишком благостно повлияла на твое дыхание, и еще говорит, если родители не продадут кислую избушку, то ты мог бы спрятаться в ней на сколько захочешь, а мы будем тебя навещать. Я предлагаю скрыться втроем, и она со всего размаха дергает меня за волосы.

Мы возвращаемся в квартиру, и ты не приходишь два дня. Она говорит, это моя вина, говорит, что я всегда перетягиваю на себя одеяло, и не только в буквальном смысле, мол, если ты начинаешь говорить, я сразу перевожу всё в дурацкую шутку или, когда шутки не выходит, то в еще более дурацкий и нелепый скандал. И вообще, если я каждому поперечному-встречному стану рассказывать про мечту стать душителем, меня непременно отправят в дом дураков, хотя мне и без того, она говорит, там будут рады. Я по привычке загнал ее в угол кухонным ножом, но она перестала, кажется, бояться ножа и только мне подыгрывает. На следующее утро ты оправдываешься очередной и внезапной болезнью отца.

У тебя день рождения, и мы идем за больницу на котлован. Она подначивает нас искупаться в стоялой воде, из которой доносится кряхтение жаб и скользят водомерки, она говорит, не будет переживать, если такого идиота проглотит вонючее болото. Ты снимаешь футболку и лезешь в котлован. Я отворачиваюсь слушать треск проводов, разрезающих духоту вечера, и не смотреть на нее и на тебя тоже. И вдруг возвращаюсь, оглушенный твоим пронзительным криком – ты бледно и бешено стоишь на берегу и говоришь, на тебя нечто шипело из осоковых зарослей и внутри клыкастый блеск золота и смоляной прищур. В ответ мы громко смеемся, но ты, видимо, не шутил и потому складываешь в рюкзак вещи. Душитель, говорит она. Про него все давно замолчали, отвечаю ей – его задушило наше завшивленное местечко, он ушел туда, и там смогут его по-настоящему оценить. Она стремительно идет в заросли. Тут жуть, кричит она, давайте сюда, я одна заблужусь или утопну. Мы идем и долго (до самых сумерек и тумана) разгребаем осоку, но причин шороха и вспышки там не находим. Он не шутил, говорю ей под одеялом. Может, и шутил, говорит она, кто его разберет, и вообще, чего ты в нем нашел? Не знаю, говорю, он тебя раздражает? Может быть, отвечает она, может быть, и нет.

Последний раз ты видишь нашу комнату в дымке (под окнами жгут листву), в саванне: она навесила простыней и марлю от жирных сентябрьских мух. Марля вздувается, тяжелое солнце оглушает (снятые в стирку гардины способствуют), умножаясь зеркалом над ее кроватью и глянцем платяного шкафа; я внутри тюлевого балдахина, свесив руку с кровати, лежу и постанываю от духоты бабьего лета и садня-щей на подбородке раны и сам удваиваюсь зеркалом; она курит на подоконнике, откидывая волосы, настырно липнущие к губам, выкрашенным по случаю в красный, и она хохочет сквозь тенистые переливы заоконной листвы на ее белой сорочке – in a desperate land.

Мы верим и ждем, и тебе не забыть. И лучше забыться от казарменных пыток в этой разыгранной нами сценке на все два изъятых года, если не отрежут твое бедное горло вересковые командиры в душном погребе почти рухнувшего войной дома.

У нее нас было двое. Я и Маруся. Нет. Сначала была только Маруся, очень долго. Они сидели в кабинете, что-то разговаривали, рисовали. Целыми вечерами. Потом Маруся рассказывала это нам, медленно и прикрывала глаза. Прикусывала вдруг нижнюю губу, замолкала и улыбалась. Да и как-то плевать было: и на Марусю, и на нее.

Что она мне? Ходит по коридору – высокая, серьезная, щурится иногда. Потом стало понятно, что она даже меня ниже.

И с Марусей теперь почти не говорили, так… если вечером встречались на лестничной клетке и курили – три или четыре за раз. С ней опять, переспрашиваю. Да, сидели Барскову читали, отвечает, в город к ней ездила, у нее, знаешь, муж. Муж и муж, говорю, что ей без мужа-то? А я вот удивилась – думала, она лесбиянка. Одно другому, сама понимаешь. И тут Маруся опять улыбнулась. Растерла бычок о перила и ушла. Не то, что раньше. Раньше мы все время проводили вместе. Но и тогда было так: она обижалась и ничего не хотела. Всегда нужно что-нибудь придумать, как-то ее задобрить.

Ты мудак, говорит, ты такой, блядь, мудак. Ты только о себе и думаешь, тебе же на всех плевать. А потом говорит: обними меня, посмотри на меня, как будто влюблен. Но я нет. Да знаю, что нет. И я смотрю. Не так, ладно, всё, пока. И уходит. У нас даже секс был, когда я в седьмом классе еще учился, когда мы только приехали.

Лежим на диване, днем, что-то смотрим по телевизору. Она поднимает юбку. Лизнешь, спрашивает. Я киваю. Лезу туда, трусы стягиваю. Ну, говорит. Что «ну»? Давай, говорит. Прям вот так? Ты совсем дурак что ли? Ладно, ладно, не обижайся. Ой, ну всё, вздыхает и приподнимается. Я сжимаю ее запястья, как-то даже слишком сильно, и тогда она улыбается. И потом мы долго смотрели в окно и ели чипсы.

С ней она меня даже знакомить не собиралась. С ней меня Сашка познакомил. Когда стали говорить, словно она не просто так с Марусей вечерами там сидит, Сашка в этом ее кабинете (ну или где-нибудь около) возник. Да ничего у них такого, говорит. Да мне так вообще похуй, говорю. А она такая, ну, нормальная, говорит. Что значит нормальная, говорю. Ну, не злится типа, простая такая, говорит, сидели там, болтали. И что болтали, говорю. Так, говорит, чепуху всякую, не то что Маруся, как обычно теперь: молчит, зыркает, как, блядь, крыса. Ну, это ты сам виноват, говорю. Нет, говорит, у нее идея какая-то, а я типа помешал. Что не ушел тогда, говорю. А вот хуй ей, говорит, пошли со мной завтра? Я кивнул.

У нее белая блузка. И синяя юбка. Прямая спина. Смотрит пристально. Будто улыбается. Или не улыбается. Будто сейчас засмеется. И все выше и выше. Потом скидывает туфли, тяжело вздыхает и как-то плавно садится на стул, почти падает. Маруся, и правда, зверью на нас глядит. А Сашка даже говорить пытается, но оно как-то плохо у него выходит. Я молчу, словно боюсь ее даже. Или нет – другое что-то.

Как уроки, вдруг спрашивает. Хорошо, отвечаю я, точнее, так себе, как обычно. Маруся прям злится, стулом бы в меня кинула. Сашка смеется. Может, поиграем, спрашивает она. Ты хотела рисовать для спектакля, говорит Маруся. Потом, отмахивается она. Потом, потом, как обычно, ты ничего не успеешь и будешь ночами сидеть, Маруся злится. Во что поиграем, спрашиваю. В карты, у меня есть карты, она даже не смотрит на Марусю, только не для игры. Тем более, говорит Маруся. Таро, и мы поиграем в ассоциации. А может, ты погадаешь, спрашивает Сашка, ты умеешь? Она приподнимается и покачивает головой. Не буду, говорит, не время. И снова садится.

Вечером она уезжает в город. Мы возвращаемся домой. У меня мокнут ноги от снега. Маруся молчит и тяжело вздыхает. Сашка несмешно шутит. Почему ты такой идиот, говорит ему Маруся. Ого-го, смеется Сашка, это ты опять так просишь полизать или, может, у тебя и вправду с ней что-нибудь было? Идиот, Маруся кричит, ну а ты чего молчишь? А мне-то что, говорю. Не, чувак, Сашка хлопает меня по плечу и смеется натужно, я думаю, все мы в этом как-то замешаны, так что нечего теперь задний ход давать. Опять эти твои идиомы, Маруся ускоряет шаг. Снег почти растаял. Возле Сашкиного дома трещит фонарь. И бледно светит.

Может, ко мне, спрашивает он. К тебе мы ходить больше не будем, кричит Маруся, да, неужели ты не заметил, что мы не ходим друг к другу с сентября? Ну, полтора месяца не так уж и долго, Сашка жмет мне руку, а вот он ходит. Да мне плевать, идите только без меня, Маруся стоит поодаль и злится, ты к нему? Да, отвечаю, я всего-то… пару раз был.

В комнате душно. Мы курим и пьем чай. Я опять пишу за него эссе по истории. Он закидывает ноги на спинку дивана и читает Р. Барта. Потом я плачу, и он прижимает меня к себе. Почему я плачу? Я думаю, потому… что он ничего не знает про тех, которые успокаивали меня с сентября, когда мы перестали ходить друг к другу. То есть мне отчего-то стыдно.

Как будто я должен писать за него эти эссе и сочинения, хотя Барта читает он, а я почти ничего в этом не понимаю. И слушать, как он жалуется на Марусю, как она его унижает и унижает. Как и меня. Как в той школе, когда мы не приехали. Но я никому и ничего не говорю про это, и не потому, что мне стыдно – там было некому, а теперь незачем. Тогда (там) мама приходила из школы и молча на меня смотрела, и утром, и на следующий вечер. Я в ответ тоже молчал, думал про себя, как она, должно быть, и хотела. Думал, чтó я не так делаю. Но ничего не менялось, я ничего не менял. Мысли, которые никуда не привели. Потом сбежали, не потому что меня травили в школе – началась война, брат уехал в Киев и не вернулся. И не все там ясно было, но я все равно чувствовал, что оно именно оттого, и потому несколько раз говорил маме, что люблю ее и постараюсь делать все по-другому, но не делал и даже не понимал, правду ли говорю. И еще было: нашел справку, которая освобождала меня от уроков, но выяснять, зачем она ее спрятала, стало бессмысленно. И тут (теперь) она опять приходит и молчит, не знаю, по какому даже поводу. Не знаю, что теперь я должен о себе думать. Потом приходит отец. И он молчит тоже. Об издевательствах я говорил один раз, Марусе, когда только приехали. Она меня жалела, но потом вспоминала и говорила, все оттого, что я такой мудак.

Я прижимаюсь к Сашкиному животу и пытаюсь ему мастурбировать. Становится только грустнее и противнее. Как дела, спрашивает он. Я пожимаю плечами. Я не понимаю вопроса. И он больше не спрашивает. Целует меня в шею и сжимает задницу. Странное дело, говорит он, нам бы теперь, блядь, в овражек какой-нибудь и застрелиться втроем, не знаешь, есть тут какой поближе? Мне-то откуда знать, отвечаю, я приезжий. Уже года четыре как приезжий, пора бы местность выучить… или быть уезжим, там-то у вас все хорошо теперь? Может, и хорошо, может, и уеду, когда школу закончу. А куда ты уедешь: к себе или в Киев? К себе. С автоматом бегать хочешь? Может, и хочу. Я вообще не знаю, чего теперь хотеть, мне не по себе как-то. Я вот думаю: а вдруг Маруся и вправду с ней спит, говорит Сашка. Ну спит и спит, что с того? Ну тогда и мы можем, будет у нас не треугольник, а квадрат. Нет у нас никакого треугольника. Но был же, да и теперь есть, только как-то по отдельности, завтра опять к ней пойдем.

Треугольник появился в мае: Маруся предложила Саше меня. Вроде как из интереса. До этого я особенно даже с ним не разговаривал. Саша сказал, что это из-за Бертолуччи, будто я похож на M. Питта. И все лето мы провели вместе. Или у Маруси на даче. Или у Сашки в квартире. В моей всегда была мама, и по вечерам я стал говорить ей, что люблю, еще чаще и больше раз. Брат оказался жив. Отец вроде бы видел его в новостях по телевизору, когда показывали националистов. Потом они нашли запись на ютубе. Вроде он, а может, и нет. Пытались даже как-то связаться с ним, но в Киев никто не поехал, и все оказалось бессмысленным. Жив, ну и что с того? Первый раз я взял Марусю за плечи, и, когда попытался придвинуть к себе, она подскочила и вскрикнула. Но потом вернулась на место. Ей было больно, но вроде как нравилось. И так до конца августа.

В сентябре появилась она. Все медленно стало разваливаться. Она преподавала литературу в пятых и шестых классах, и мы не пересекались. Я даже не сразу ее заметил, только когда Маруся стала ходить вместе с ней по коридорам. Несла учебники, тетради или картон с красками. Зачем тебе, спрашиваю. Хочу, отвечает Маруся, мне с ней интересно. Пойдем сегодня к Сашке, спрашиваю. Если успею, отвечает Маруся. А на выходных, спрашиваю. Что на выходных, удивляется Маруся, я в городе буду в субботу, мы с ней декорации придумываем для спектакля.

На следующий день ты не приходишь. Мы остаемся втроем. Маруся молча рисует на картоне черную дверь. Я разглядываю карты. Дурак, говорю, а почему у дурака нулевой номер? Потому что любопытный очень, говорит она и пьет вино из чайной кружки.

А зачем тебе школа, спрашиваю. Интереса ради, отвечает, вина не хочешь? Маруся замирает и смотрит на меня. Я соглашаюсь, в основном назло Марусе. Ты рисовать умеешь, спрашивает она. Ничего он не умеет, огрызается Маруся. Нет, соглашаюсь я с Марусей. Ну что-нибудь же ты должен уметь, говорит она, у всякого человека найдется талант. У него талант быть мудаком, шепчет Маруся. И это тоже уметь нужно, говорит она и поднимается со стула. Я смотрю на нее снизу вверх. Смотрю, как задирается ее блузка, когда она поднимает руки. Она вроде даже замечает это и улыбается. Хочу кофе, говорит, поехали в город, я вас угощу.

Маруся садится рядом с ней. Я сзади разглядываю разбросанные книги: Барскова, Целан, Гегель, Беньямин, Херсонский, Степанова. Почитай вслух эту, говорит она, пока на светофоре стоим. Раб Божий не знает хозяина, читаю, но догадывается о том, чем все закончится, что случится потом, когда снова нечто возвратится в ничто, и вновь соберется вселенная в точку, дальше не слышу сам себя, потому что она открывает окно, чтобы выбросить окурок. Ничего, что я курю, тебе не мешает, спрашивает. Я мотаю головой, потом говорю, что нет, не мешает.

Мы долго сидим у нее в гостиной. Она снова просит читать стихи, и только я замолкаю, подсовывает мне новую книгу. Что читать, спрашиваю.

Читай наугад, смеется. Давайте погадаем, говорит Маруся. Потом, отмахивается она. Я смотрю на Марусю. Маруся прикусывает нижнюю губу. Ну вот, говорит она, у всякого человека есть свои таланты. Он бубнит, огрызается Маруся. Так и надо, Маруся, улыбается она, это более чем уместно. У тебя муж есть, спрашиваю я. Она кивает и вопросительно смотрит. В смысле, когда он вернется, смущаюсь я, а мы тут сидим, это же ничего? Но вы же дети, говорит она, да и вернется он не скоро. Она раскрывает окно и закуривает. Маруся тоже берет сигарету. Снова идет снег. Я думаю про тебя, и опять становится не по себе. И, кажется, я заболеваю. Тебе холодно, спрашивает она, ты так дрожишь. Все в порядке, говорю я, кажется, температура. Она трогает мне голову. Проводит рукой по волосам. Нет никакой температуры, смеется она, симулируешь. Я же говорю, он мудак, Маруся захлопывает окно. Еще вина, предлагает она. Я киваю. Да он и так уже набрался, говорит Маруся, да и ты… Боже, Маруся, что ты такая серьезная? Не знаю, говорит Маруся, тошнит меня уже от него, куда ни пойду – везде он. Первая любовь, говорит она, что поделаешь. Ты что, рассказала ей, спрашиваю. Ой, да ладно, отвечает Маруся, было бы из чего тайну делать. Может, и было, шепчу. Не ругайтесь только, говорит она и наливает мне вина, ну вот вы на митинги ходите, а зачем? Ну… это важно, Родина, говорю, справедливость. А что значит справедливость, спрашивает она. Это когда учитывается голос и мнение каждого, говорю, когда любая речь важна. Тогда это не речь каждого, это речь меньшинства, говорит, не бывает же у каждого своей неповторимой речи. Ну… многие лишены голоса, говорю, многие не могут себя выразить. Почему же это ты говоришь, говорит, за многих. Да, потому что он мудак, и плевать ему на всех кроме себя, говорит Маруся. А то тебе не плевать, говорю. Стихи, стихи, говорит она и протягивает мне книжку Шварц. Ну, мотаю головой, мне как-то неловко читать от женского лица. Ничего, ничего. Я читаю. Шварц я в детстве еще полюбила, то есть классе в десятом, говорит она, примерно в вашем возрасте. А сколько тебе, спрашиваю. Дурацкий вопрос, дурацкий, говорит она, прямо как ты. И все же, настаиваю я. Двадцать пять, отвечает, очень, очень дурацкий.

Потом я сам наливаю себе вина. Маруся курит возле открытого окна. Сидит на подоконнике. Ты отвезешь нас, спрашивает Маруся. О, удивляется она, детям пора спать? Пора, отвечаю я. Она смеется. Нет, я довольно много выпила, говорит, сами как-нибудь. Я не заходила домой, говорит Маруся, и денег на такси не брала. Ты в долг хочешь или так просто, спрашивает она. Все равно, отвечает Маруся. У меня ни так и ни так нет, говорит она.

Жадная она, говорит Маруся в маршрутке. Она и не обязана тебя возить, говорю я. Никто никому не обязан, говорит Маруся. Потом Маруся заходит к себе в квартиру. Мы даже не прощаемся. Я поднимаюсь выше, чтобы покурить на лестничной площадке. После спускаюсь и иду к тебе.

Он у себя, говорит твой отец и тяжело уходит в кухню. Он тоже молчит, спросил я потом. Нет, ответил Сашка, он на редкость разговорчивый, просто пиздабол какой-то, особенно когда выпьет, и жалостливый такой становится, мерзко. Мой даже плачет, сказал я, но все равно молчит. Из-за брата, спросил Сашка. В том числе, сказал я, то есть брат, он же хоть что-нибудь смог, а этот… сбежал и всё, только и повторяет, что как-то оно неожиданно вышло, а как будто это бывает ожиданно, как будто они там годами погреба оружием заполняли. Да, говорит Сашка, и нахуя такой отец, вот он и молчит, с другой стороны, у него хотя бы выбор был, была возможность и повод завалиться, а этот всю жизнь, длинную и никчемную, только орет, что я бы туда, я бы сюда, а на самом деле ни туда и ни сюда, тупица-блядь-дебил, придурок хуев со своим лубочным мистером президентом, со своим ебаным народом, совесть и честь, ебать эту совесть и честь, пустые слова, откуда у холопа честь, только рот, набитый гранатовой кашей, говно, деньги и пустое слово, означающее, и долги, долги, и совесть в долг, всё, блядь в кредит, мистер масленичный президент, сказал то да сказал это, какой, блядь, мудозвон этот масленичный мистер президент, тараканий бог, как велик и светел ебаный пряничный мистер президент, говно стекает по трубам, телефоны не звонят и никто не отвечает, лишь бы не смерть, не сейчас, всего бы до завтра, до утра пролежать, а потом еще и еще, словно сквозь стекло, где в лиловом отсутствии плавает-плавится снег и никто ничего не знает, ни руки, ни ноги, сплошные отточия – и ни одно предложение не заканчивается, а они будут: будут петь, покупать себе тугие лица, кривляться, а другие, чтобы тем мягче спалось, превращаться в перегной, это для того тебя в школе лупили, для того в сортире запирали, ссаными тряпками в лицо кидали, шнурком душили ботинковым, чтобы кому-то послаще пелось и легче спалось, чтобы кому-то на твоих травмах дом выше строился, лицо крепче держалось, они свое отпоют и уйдут – другим долги оставят, а те третьим, и так до нескончаемости, говоришь ты. И папироса прожигает ковер. Я медленно сосу и впиваюсь пальцами в твою спину. Хочу, чтобы оно не прекращалось. И какое-то время так есть. Ну ты уходишь, как скорый, как твой пересказ Делеза из памяти, как запах анаши из комнаты.

После молчание, стыд. И подозрительная тишина дома – и за окном железная дорога, но поезда не едут часами. Никуда с Киевского вокзала.

Брат старше на восемь лет. Потому мы с ним почти не знакомы. Когда-то он забыл меня в парке. И сказал, будто я сам сбежал. Ну сбежал и сбежал. Все опять замолчали. Ночью брат принес пакет шоколадных батончиков и был пьяный. Мы спали в одной комнате. Он занимался плаванием: ездил в Киев, в Минск, в Москву, еще куда-то. Я не ездил и ничем не занимался. Специально и назло. Брат разъебал мне губу, когда увидел, что курю. И ничего не знал об издевательствах, потому что учился на другом конце города. Они бы его боялись. И еще: он кого-то убил. Сидел в комнате с ножом, футболка в крови и пальцы, тяжело дышал. И прибегал его друг что-то кричать. И родителей не было. Они наверняка бы замолчали, да так, что никто не услышал бы. И потом он тоже, скорее всего, кого-нибудь убил, и, может, не раз, и даже не десять раз. И он знал зачем, знал, к чему это все. И он не бежал, как мы – его одного было как будто больше, чем нас всех вместе. И ебал какую-нибудь прорусскую блядь, закинув за спину автомат. И радовался апрельскому солнцу, как оно оплывает над лесом. И стрелял в темноту леса от радости. Стрелял, чтобы это стало хотя бы чуть тише. Потому что, если так громко, то тоже слишком стремно, наверное.

В сентябре, когда появилась она и мне было неловко ходить к тебе без Маруси, я стал ездить в город к ним. Сейчас можешь, они писали и спрашивали, место есть. В машине готов? Могу сам подъехать, писали. Просто нужно слить, ты же понимаешь. Не знаю точно, понимал я или нет. После уроков я и Маруся шли к ней. Ты почти не приходил. Маруся все рисовала и рисовала эту черную дверь. Я читал стихи.

Она развалилась на стуле. На меня все так давит, говорила она, эти старые глупые женщины, ну чего они понимают, чего они хотят, уволить бы их всех разом. Я только теперь заметил, что у нее большая грудь. Она тоже меня заметила и покачала головой. И улыбнулась. У нее длинные пальцы, которые всегда перебирают что-то невидимое. Она глубоко и легко дышит. И всегда готова рассмеяться. Она распахивает окно, достает сигарету и так стоит. В школе она не курит. Говорит, это же самый страшный для женщины грех, по их, конечно, мнению. Почему тебе так оно важно, спрашиваю. Мне лично нет никакого дела, говорит она, ну если его не учитывать, мне жизни вовсе не дадут. И зачем тебе в школе жизнь, спрашиваю. Важно, очень важно показать альтернативу, что все может быть по-другому, говорит она, что мир не состоит из одного только крика и насилия, я хочу оградить их, детей, коих мне вверили, от всей этой нескончаемой вони и грязи. Это что-нибудь изменит, спрашиваю. О, это изменит многое, просто само знание о возможности другой жизни меняет все. И ты с ними тоже вино пьешь? С ними, нет, конечно, нет, вы же другое дело, вы такие, юные друзья, с вами можно. Нам не нужна альтернатива? У вас все и без нее неплохо получается, рассмеялась она. Так, может, и у них получится, спросил я. Она покачала головой.

Маруся заболела. Мы остались вдвоем. И теперь я рисовал за Марусю эту черную дверь. Хотел позвать тебя, но стало опять неловко.

В субботу гуляем с ней в городе. Она наливает в кофейные стаканы водку. Все время рассказывает студенческие истории. Жила в Москве, снимала комнату в Кривоколенном. Писала стихи и чужие дипломы. Ночью шла в бар знакомиться и с кем-нибудь уходить, так… для развлечения, чтобы потом бросить у самого дома и рассмеяться в лицо. Было еще два студента-сокурсника. И оба в нее влюблены. И, кажется, друг в друга. Еще некий профессор в очках – тоже в этих двоих влюбленный. Ни слова про мужа и про переезд. А почему ты не в городе работаешь, спрашиваю. Так вышло, смеется. Теперь ноги не мокнут, а мерзнут. Снега больше нет, и, наверное, не скоро еще будет.

Согреваюсь у нее в квартире. Сижу на полу, читаю вслух Беньямина. Она развалилась в кресле с бокалом вина. Мне не наливает и не предлагает. Пробую взять сам. Нет, нет, нет, говорит она, тебе хватит на сегодня, лучше полезное что-нибудь сделай, домработница вот заболела. Все болеют, говорю. Что поделать, вздыхает, вирус. Я подметаю пол, чищу рыбу. Мерзкое и долгое занятие. На даче брат ловил карасей и отдавал мне. Я сидел возле берега и медленно их скреб. Ловить не нравилось. Он возвращался и жарил карасей на костре. На тяжелой чугунной сковородке. Он, кажется, умел жить в тишине, в одиночестве. Она никогда меня не отвозит. Однажды дает денег на маршрутку. На сигареты, смотри, не потрать, говорит. Не потрачу. Да ладно, засмеялась, да ладно. Хотел зайти к тебе или к Марусе, но так и не решился. Сказал, что люблю ее. Потом вернулся и сказал еще раз. Она кивнула и сказала, что тоже. Дозвонилась до брата и плакала. Он теперь вроде женат. Живет в Одессе. Красивый город – был в детстве и почти не помню. Знаю только, что там жила К. Муратова, пока не умерла. Ее Маруся очень любит. И ты. Я – нет. Наверное, я вообще никого и ничего не люблю. Мы уехали внезапно. Ночью. Когда успокоилось. До отъезда неделю спали в подвале. Снаружи гремело. Мама говорила, что это гроза. Я делал вид, что верю, зачем-то. Днем во время физкультуры насрали в рюкзак. Мыл его в луже не тащить говно домой. Чтобы не оправдываться. И ночью уехали. С собой три больших клетчатых сумки. На улице подозрительно тихо и холодно. И в машине не теплее. Ехали в темноте. Иногда даже без фар. Пил слишком сладкий чай из термоса. В окно смотреть не хотелось. Родители молчали. Было не страшно, а как-то не по себе, почти как стыдно. И долго, до следующего вечера, стоим на границе.

У меня день рождения, позвонила она. Я не знал, удивился я, поздравляю. Приезжай, пожалуйста, просит. И Маруся приедет, спрашиваю. Нет, нет, нет, говорит. Я приезжаю, и никто не открывает. Она спускается вниз, выходит на улицу. В красном платье выше колен, в черном пальто. Она дрожит. Я хочу ее обнять. Даже пытаюсь. Она меня отталкивает. Пьет из бутылки вино. Можно мне, спрашиваю. Мотает головой. Зачем ты приехал, спрашивает. Ну ты же сама, говорю. Ну и что с того, говорит, что ты все время за мной бегаешь, между прочим, в школе уже говорят. Что говорят, спрашиваю. Да ты сам знаешь, говорит, и тебе, должно быть, только в радость, конечно, такой дурачок такую училку трахает – всем бы хотелось, а тут ты. Ничего никто не говорит такого, говорю. Дурак становится императором, смеется, за кокетливую ножку. Я ее обнимаю. Она хохочет. А, впрочем, пошли, говорит.

В квартире полно людей. Во всех комнатах, на двух этажах. Меня никто не замечает. И я никого не узнаю. В гостиной поет женщина под гитару. И почему-то пристально на меня глядит. Очень долго. Пока песня не заканчивается. Будешь официантом, она появляется внезапно, наливай всем. Я наливаю. Когда все уходят, собираю бутылки и мою посуду. Потом пол. Она садится на журнальный столик. Закидывает ногу на ногу. Был у меня один, говорит, я его даже побаивалась, писал стихи, поэт вроде, приходит вечером и смотрит на меня, да как страшно… мне кажется, я очень попадаю под влияние других, и тогда меня несет черт знает куда, вот почему я замуж вышла, потому что это все стало совсем уже невыносимо, а он хорош, и все время в командировках, видел мужа, видел, спрашивает. Я киваю. И усерднее тру пол. Он же красавчик, говорит, ой, и не мотай головой, тебе же вполне понятна суть мужской красоты, пойдем, говорит. Мы идем в спальню.

Она раскрывает гардероб и бросает на кровать платья. Как тебе, спрашивает. Нормально, говорю, платья как платья. Нравится, спрашивает. Ну да, отвечаю. Наденешь, спрашивает. Зачем? Тебе же пойдет, говорит, очень пойдет, а я не буду смеяться, правда. Не, говорю. Ну что «не», говорит, в детстве же наверняка материны платья мерил. Ну, может, говорю. Чем мои хуже, говорит, я смеяться не буду и Марусе не скажу. Я надеваю короткое зеленое платье. Она красит мне губы и веки. Обводит глаза карандашом. Ты такой дурацкий, говорит она. Обещала же не смеяться, говорю. Я и не смеюсь, говорит, дурачок, это же комплимент. Я возвращаюсь в гостиную и продолжаю мыть пол. В ее платье. Она фотографирует. И льет на пол вино. Ты специально, спрашиваю. Нет, говорит. И скидывает со стола тарелку. Оно само так, говорит. Поднимись, говорит, посмотри на меня. Я смотрю. Она улыбается и мотает головой. Маруся говорит, говорит, что вы опять на митинг ходили, что на этот раз? Пенсия, говорю. Пенсия, пенис, говорит, и какое тебе дело до пенсии, что тебя туда тянет? Справедливость, говорю. Какая к черту справедливость, говорит. Ну, я же объяснял уже, говорю. А толку от твоих объяснений, говорит, маленький тупой пидорас. Она достает с полки Фихте и читает. Вот, вот, указывает пальцем в книгу, читай. И тычет книгой мне в лицо. Тупица, кричит, маленькое дерьмо. Я читаю. Где твоя ебаная родина, спрашивает. Я молчу. Мой пол, кричит, это все, что ты можешь. Я снова сажусь на колени. Она бьет меня книгой по голове, потом пинает. Даже пол помыть не можешь, кричит, где тут справедливость, когда у меня пол грязный, а ты, маленькая дрянь, про родину рассуждаешь, какое ужасное слово, твоя родина в овчарне, кусок говна. И пинает ногой в бок. Родина есть предрассудок, говорит она, что бы это ни значило, плачет и хохочет.

Утром она пишет эсэмэс. Просит приехать. Я отказываюсь – мне в школу. Она говорит, что больна. Она говорит, что муж приехал и бьет ее. Я говорю, смогу только после уроков. Она звонит. Я не отвечаю. Выключаю телефон.

Ночью пытался зайти к тебе. Стоял в подъезде и курил. Два раза прошла твоя старуха-соседка – когда поднималась, хихикнула. Я вышел на улицу и обошел дом. В твоей комнате горел свет. Простоял целый час, чтобы замерзнуть. Потом пошел к себе. Родители спали – теперь так всегда.

Там спали меньше. Еще до войны. Родители долго смотрели телевизор. Я слышал бубнеж из комнаты. Брат возвращался сильно за полночь и ругался с матерью в коридоре. Потом, наверное, приходил отец, и они замолкали. Брат не раздевался и падал на кровать. Я что-то спрашивал у него, он не отвечал. Когда все началось, спать стали еще меньше, телевизор не смотрели. Свет выключали. Потом спускались по вонючей лестнице в подвал. Брат оставался в квартире.

Утром пошел к Марусе. Точнее подождал ее в подъезде. Что, говорит Маруся. Ты выздоровела, спрашиваю. Ну, как видишь, говорит. Ты злишься, говорю. Нет, говорит. Что тогда, спрашиваю. Ничего, говорит, вы мне все надоели, все трое. И она, спрашиваю. И она, говорит, теперь и она, говорит, твоими стараниями.

Она пишет: приезжай, или я сдохну. Приезжай, я с утра пью. Водку пью. Хочу выстрелить себе в лоб, пишет, у меня пистолет есть. Я приезжаю. Она открывает дверь и молча идет в спальню. Ложится на кровать и плачет. Полежи рядом, говорит. Обними меня, говорит. Я обнимаю. Что с тобой? Ты сегодня милый, говорит, и послушный. Прижмись, говорит. Ты помнишь наизусть? Ну… может, Пушкина, говорю. Нахуй мне Пушкин, говорит. Не знаю, говорю. Ты не выучил ничего из того, что читал. Нет, говорю. А нужно учить, я много знаю, с детства еще, я целыми книгами учила, ты что, ничего в детстве не учил, спрашивает. Не особо, отвечаю, зачем? Кухаркин сын, говорит, у тебя стояк что ли, тварь, ублюдок, не трогай меня, отпусти. Она вытаскивает из-под подушки пистолет и направляет на меня. Вон отсюда, урод, говорит. И сталкивает меня с кровати. Иди, блядь, говорит, за дверь. Я иду. Она кидает в меня туфли. И в коридоре продолжает толкать. Я падаю с лестницы, разбиваю лоб. Вон, говорит, хуесос. И указывает пистолетом на открытую дверь кладовки. Туда иди, говорит. Я захожу. Пылесос, швабра, коробки. Она захлопывает дверь и закрывает на замок. Вот и сиди там, ублюдок, говорит, кухаркин сын, чему тебя только учили! Я сижу. Несколько часов. Потом начинаю стучать. Слышу, как она ходит по коридору, но не открывает и ничего не говорит. И только после – еще через час или полтора, – когда я начинаю стучать ногой в дверь, она подходит и дергает ручку. Плачь, мой мальчик, говорит, плачь, лампой пустой светит вечность в углы. Но я не плачу. Я привык к темным закрытым пространствам. Я просидел всю ночь в пластиковом нужнике. Нестерпимо воняло говном, но было уже плевать. Какое-то время я задыхался, но не от дерьма, и дрожал. И все равно не плакал. В лагере для беженцев. В субботу – шестую, наверное, от нашего отъезда, – потому что праздник и фейерверки в городе по эту теперь сторону. И меня никто не искал. Родители так и спали в палатке до утра. Зато плачет она. Открывает дверь, садится рядом и плачет. От нее пахнет водкой. Обними меня, говорит. Я слушаюсь. Ты хороший, говорит, очень хороший, не то, что я. Дрожит и плачет. Какого цвета у меня волосы, спрашивает. Золотые, говорю неуверенно. Она вздыхает.

Я опять не захожу к тебе, хотя думаю о тебе всю дорогу домой. Она вызвала такси и заплатила. Домой не иду тоже. Он пишет, что приедет сам. Я жду возле вокзала. Жду долго и замерзаю. Снега нет.

В машине тепло, даже жарко. Ему больше сорока. Очень худой и скрипит зубами. Сразу начинает целовать и дрочить мне. Кресло заедает и долго не откидывается. Сними футболку, пожалуйста, я печку включил. Хорошо, говорю. Нравится постарше, спрашивает. Я киваю и переворачиваюсь. Сначала пальцы, потом ладонь входят медленно и больно. Я прикусываю рукав своей куртки. Вот так, точно, вот так, повторяет он, вот так. Я кричу, про себя, никто не слышит, но все заполняется звуком. Нормально, спрашивает. Нормально, отвечаю. Он нюхает табак. Я отказываюсь. Посиди так, без футболки, говорит, у тебя красивое тело. Я улыбаюсь и мастурбирую. В детстве я почти не говорил ей, что люблю. Но и ее почти никогда не было. То есть она всегда была где-то около, в другой комнате. Молча меня стерегла. Сегодня я повторяю это раз десять. И даже больше. С тобой все хорошо, спрашивает. Да, говорю, все обычно. Что-то смотрит в телевизоре. У нее свои интересы.

Только потом я могу пойти к тебе. Ты передаешь мне бутылку. Я затягиваюсь. Долго кашляю, но ничего не происходит. Поимел ее, спрашиваешь. Нет, мотаю головой. А хочешь? Не знаю, думаю, что нет, говорю. Ты гладишь меня по голове, накручиваешь волосы на свои пальцы. Ты смешной, говоришь. Мне страшно, говорю, все время хочется кого-нибудь убить, и не просто так, а видеть, как у него вываливаются кишки, как он задыхается и блюет кровью, как пузырится его блевотина на тротуаре, как дергаются его руки, испачканные дерьмом, как стекают сопли по его подбородку и смешиваются с кровью, как он закатывает глаза и пытается из последних сил сжать нечто в ладонях… или она. Может, это и нормально, говоришь ты, мы же не знаем наверняка. Или это, говорю я, такой родовой порок. Ну, во всяком случае, это не повод для стыда, говоришь ты, все довольно дерьмово, так почему бы и не хотеть это все уничтожить, да еще и с такой радостью, я знал одного пацана, который ебал овец и был счастлив – насколько это вообще возможно с овцами – и не видел в этом ничего ужасного, ничего постыдного. А если я счастлив, говорю я, только когда какой-то старик, мерзкий, отвратительный, делает мне фистинг и мне больнее некуда. Ты смешной, говорит, так вот: тот пацан, он просто никому об этом не говорил, и все заебись. Ты о чем вообще, спрашиваю, это типа шутка? Ну типа того, говоришь ты.

Она выздоровела и опять шла по коридору с Марусей. Всё, как и было: тетради, краски, картон. Потом я захожу в кабинет. Они сидят на полу, рисуют и громко смеются. Маруся замолкает и смотрит на меня. Я же говорила, говорит, что он мудак. Обе смеются. А тебе идут платья, говорит Маруся. Она перестает смеяться. Подходит ко мне. Извини, говорит, случайно. Гладит меня по плечу. Маруся продолжает рисовать. Собственно, почему вы все время ругаетесь, говорит она. Он пидор и спит с моим парнем, говорит Маруся. Ты сама предложила. Так теперь ты с ним спишь без меня, говорит Маруся. Это несправедливо, она наливает вино в чайную кружку и садится за стол. Почему, спрашиваю, да не сплю я с ним, да и вообще я не пидор, может. Да, говорит Маруся, ты – мудак. Тут, правда, несправедливость как она есть, говорит она, неужели тебе больше не с кем, неужели у тебя все так плохо? Вы совсем что ли ебанулись, говорю я и ухожу. Хлопаю дверью. А потом думаю, что зря. И сижу рядом с кабинетом. Они не выходят. Смеются: громче и громче. Дрочу в туалете. И мажу спермой дверь. Но дверь так и остается дверью.

Дома никого, и поезда не идут. В кухне звонит отцов телефон, никто не отвечает. Так и звонит, пока не замолкает. Потом еще. Я подхожу. Долго разглядываю в сумерках свечение номера. Да, говорю. Это брат. Как правда, вроде. Где родители, спрашивает. Я не знаю, где родители. Ушли куда-то. Вышли куда-то, говорю, наверное. Сам как, спрашивает. Как обычно, говорю. Приезжай, говорит, возвращайся. А ты где, спрашиваю. В Одессе, говорит, тут хорошо, тут море. Ты женат теперь, спрашиваю, родители говорят. Вроде того, говорит, неважно, не имеет значения. А что хорошего, спрашиваю. Море, говорит, говорю же, жизнь, настоящая. Нас хотели убить, говорю. А теперь, спрашивает. Что теперь, спрашиваю. Теперь не хотят, спрашивает. Вроде нет, отвечаю. И что, так лучше, спрашивает. Не знаю, говорю, родителям лучше вроде. Ну на то они и родители, говорит, а ты что? Я, говорю, на митинг ходил вот, против пенсии. Против пениса, спрашивает. Пенсии, говорю, повышение пенсионного возраста, знаешь, тут такая проблема. Хуевая, говорит, проблема, здесь нет таких проблем, здесь море, возвращайся, говорит. Это странное какое-то возвращение, говорю, мы же не оттуда уехали. Откуда мы уехали, говорит, там уже ничего нет. Ну значит, говорю, и возвращаться некуда, а вы хотели нас убить. Кто мы, говорит, я не хотел вас убивать. Ну кто-то же хотел, говорю, и школу закончить нужно. Заканчивай и приезжай, говорит, сколько тебе еще. Я в десятом, еще долго, говорю. Так значит, приедешь, спрашивает. Приеду, говорю, куда-нибудь. В квартире никого. Я включаю и выключаю телевизор. На улице идет снег.

Она пишет, что приезжай, что плохо получилось в кабинете, нужно поговорить, пожалуйста, что я добрый, добрее всех, кого она знала. Она вызывает мне такси, но я отказываюсь и еду на маршрутке.

По пятницам они были изобретательнее. Ссать мне на голову после физкультуры надоело. Надоело кидаться в меня едой. Стало скучно, буднично. В пятницу они закрыли меня в классе. Окружили. Двое удерживают за руки. Еще один зажимает между ног голову. Воздуха не хватает. Я кашляю. И уже не сопротивляюсь. Другие спускают штаны. Херачат по заднице. За прогулы, смеются, за двойки. Потом брызгают в лицо из пол-литровой бутылки ПВА. Белый клей капает из носа. И толкают ее мне в задницу. Я чувствую, как клей брызгает в прямую кишку. Кто-то поднимает меня. И застегивает штаны. Когда-нибудь это все ебнется, думаю я, и вы вместе со всем этим, твари. И я буду ни при чем. А после заходит немецкий учитель. Смотрит на меня синими глазами из-под очков и ставит двойку. Я рад – ему нет до меня никакого дела. И никогда не будет.

Маруся сидит за столом у нее на кухне. Она рядом. Мы есть хотим, говорит она. И что, говорю я. Там в холодильнике еда, говорит, погрей и принеси нам. Я так и делаю. Паста с морепродуктами. Две порции в двух пластиковых контейнерах. Я на три разделю, говорю. Нет, говорит она, пусть будет две тарелки. И подай нам, говорит она. Я ставлю перед ними две тарелки. Принеси салфетки, говорит, возле раковины. Кладу на стол салфетки. За стол не садись, говорит она, садись на пол. Зачем, спрашиваю. Садись, пожалуйста, на пол, говорит, на пол… и сними свитер, у нас тепло. Снимаю свитер и сажусь на пол. Свобода, говорит, что значит быть свободным? Говорить то, что ты думаешь, делать то, что считаешь нужным, говорит Маруся. Нет, свобода – это границы, постоянное ощущение дискомфорта, это не место, говорит она, это стремление, желание, свобода – это вожделение, свобода не существует вплоть до момента ее исчезновения, она возникает как возможность ее же утраты. Она берет пасту из тарелки и бросает на пол. Ешь, говорит, пожалуйста, ешь, тебе нужно поесть, я не хочу, чтобы гости остались голодными.

Я ем. И мне даже вкусно. Сними футболку, говорит, тут достаточно тепло. Я не хочу, говорю. Пожалуйста, говорит она и на меня не смотрит. Я делаю, что она просит. И ешь, говорит, все делают то, что хотят, по крайней мере, они так думают, но это не делает их свободными. Маруся смеется. Может, стихи почитаем, говорит Маруся. Нет, нет, нет, качает она головой, у него красивое тело, правда? Он худой, говорит Маруся. Да, но это можно было бы принять за некий аристократизм, говорит она, но он кухаркин сын, возьми книгу со стола и почитай там, где заложено. Я читаю. Она ходит по комнате. Потом садится рядом со мной. Ты послушный сегодня, говорит, милый мальчик. И начинает душить меня шарфом. Снимай штаны, говорит, и трусы снимай. Я снимаю. Милые мальчики, говорит, всегда носят белое белье. Отсоси у него, говорит Марусе. Не буду, говорит Маруся. Тварь, говорит она, ты сюда, сука, зачем вообще пришла, соси у него, пожалуйста. Маруся плачет, но подчиняется. Я пытаюсь ослабить шарф. Она сдавливает крепче. Маруся плюется спермой. Слизывай, говорит она, ты что ли пол тут мыла, слизывай, он заслужил, чтобы его сперму глотали, шалава. Маруся ревет и лижет пол. Подними ноги, говорит мне. Я поднимаю. И скольжу по кафелю. Дышать почти не могу. Лижи зад, говорит Марусе, медленней лижи и глубже. Она перестает меня душить. Переворачивает на живот.

И кладет мою голову на колени. Продолжай, Маруся, говорит. И гладит меня по голове. Маруся громко дышит и мучительно мычит. Я мастурбирую и плачу. Когда Маруся останавливается, я кончаю. А теперь сам слизывай, говорит она, так справедливо. Я облизываю пол. Маруся вытирает слезы. Одевайся и уебывай, говорит она, идиотка, и если хоть полслова… хоть кому-нибудь… только попробуй, блядь тупая. Маруся уходит.

Спермы на полу больше нет, но я продолжаю лизать. Плачь, говорит она, плачь. И я плачу. Мы ждали всю ночь, и взрывы к утру действительно прекратились. Мама вытащила меня из машины и потащила в лес. Все срали прямо возле обочины, но она все равно тащила меня в лес. И через метр, прямо за кустами, мы увидели тела. Они лежали ровной линией: какие-то голые, некоторые в форме. Белесые и разлагающиеся лица. Расходятся за деревья в обе стороны и длятся в туман. И жуткая вонь. Это они хотели нас убить, спрашиваю я. Не знаю, говорит. Я плачу, кажется, и хочу домой. Она молчит.

Я прихожу к тебе, твой отец что-то мне говорит и называет хлопцем. Напишешь сочинение, спрашиваешь ты, мне. Я киваю. Ты меня обнимаешь. Тебе со мной нравится, спрашиваешь. Да, отвечаю, думаю, что да. Но я не знаю, так ли это на самом деле. Мне не страшно с тобой, говорю. Ты меня трахаешь. Медленно и не больно. И еще некоторое время я не хочу уходить, пока не вспоминаю, что с тобой мне стыдно.

Дома тишина. Я приоткрываю дверь в родительскую спальню и говорю ей, что люблю, шепотом. Она спит и не слышит. Я сажусь на пол и шепчу это, кажется, целый почти час. Пока меня не перебивает фейерверк и следом за ним стук поезда.

Она убила муху ударом рекламной газеты. Следом еще одну и еще двух. И дальше, и больше. Она прекратила считать. Мухи всюду: ползают по журнальному столику, заставленному пустыми пивными банками (иные сплюснуты, скручены, сломаны), по дивану, в прошлом имевшему цвет, видимо, кремовый, теперь же бледно-желтый с обширным, контуром в чью-то (его, разумеется) спину пятном, по стенам с не до конца оборванными слоями-обоями – до ремонта плохи дела их совсем не дотянулись. Мелкие мухи и пузатые с зеленоватым брюшком: зеленоватые садились ей на колени, когда она таилась и не дышала, чтобы подпустить мух ближе и резким движением прихлопнуть, но они словно того и ждали – на каждую убитую возникало три новых. И еще: вонь, источник которой определить – тщательно и долго всматривалась – так и не удалось.

Вы бы хоть ленту липкую повесили, говорит она, указывая пальцем на люстру, но вместо люстры обнаруживает лампочку, болтающуюся на длинном – пыль и жир – проводе. Не начинай, пожалуйста, говорит дочь, я тебе потому и не звоню, ты специально, специально затем и приехала, специально нас злить, неужели тебе оставить меня и его сил не хватает, займись другим, придумай какой-нибудь план.

Так не дождалась К., так чашки чая не выпросила, так села в поезд и в слезах, и никто не проводил; и плакала, кажется, до самой Москвы, хотя немного того стыдилась, отмахивалась от назойливых расспросов купейного соседа. Но усатый, немногим ее старше, не унимался в попытке разузнать причину расстройства, пока не выбился из сил и, откинув голову, захрапел. Она прилегла, но вместо сна заревела сильнее: не на то она рассчитывала, не такой встречи ждала, то есть понятно еще до отъезда было, что никаких объятий, трогательных вздохов, сентиментальных рассказов и дочериного раскаяния быть не будет, но последняя переписка все-таки наталкивала на мысль, что ее примут, что ее хотя бы не выгонят, то есть, даже если бы и выгнали – не беда (тут можно обидеться, тут можно ждать покаянного письма или звонка), нет же – ее вынудили, обвинили, ее заставили, получается, что она сама (в очередной раз, и дочь непременно это заметила) повела себя непоследовательно: приехала обвинять, приехала лишь затем, чтобы высказать свое недовольство, свое омерзение, а таким гостям не рады.

Она сокрушалась месяц – я слушал. Дочь отгораживала, делала не женщиной – матерью, гипертрофировала материнское в ней (мать, как и полагается, вскакивала, например, ночью посмотреть, уснула ли). И это успокаивало – никаких разговоров о совместной жизни, просьб о разводе – и настораживало: беседы исчерпывались дочерью (четыре часа мы сидели в машине возле школы, пока та сдавала государственный экзамен, как вариант, или уезжала на ближайшей попутке с дачи (за полгода свободные выходные выдались), едва дочь позвонила сказать нечто про неаккуратность некоего парня в отношении даже не телесном, но скорее этическом), только давно это было: словно не год прошел – век. Потому, когда возле дочери появился другой тоже не сильно аккуратный, но теперь в отношении всего, парень, и дочь внезапно съехала (что называется ни слова), и только на следующий день был звонок (конечно, она вскочила и заметалась по квартире с истерическими всхлипами и вскриками, что сразу поняла, что дочь ни в какую студенческую поездку не собиралась, пыталась даже как-то вычислить адрес нового ее места жительства, но дочерины подруги неохотно отвечали на вопросы или вовсе не снимали трубки, как знала, что суки и твари), мне подумалось, она успокоится, но зря подумалось, – всему конец больница. И мне теперь самому пришлось везти эту дочь к ней для примирения, но и примирения не получилось – дочь недолго, для вида, поплакала и сказала, что в конце месяца уезжает в Тамбов, потому что у ее К. с работой как-то не клеится тут, а там померла бабка и квартира освободилась, то есть грех, конечно, не поехать, то есть тут они вряд ли с этой квартиры что выгадают, то есть какие у нее варианты, то есть она вообще-то и сама хочет, поскольку теперь жена и все в этом роде.

Так бы ему и закончиться. Дочь в Тамбов. Мать свободна, и мать спокойна. Но дочь, исчезнув из разговоров (по настоянию психотерапевта и к моей радости), исчезла самым дрянным образом – она дырой зияла в почти постоянном молчании о ней, только иногда мать вспоминала больничный разговор, и, кажется, для того лишь, чтобы тишину немного смягчить, вспоминала со злостью: ее удивила и поразила чудовищная перемена во всей дочери: во взгляде, в движениях, в тембре голоса. И самое страшное: эта отвратительная пошлая мещанская логика. Она никак не могла понять причины: случается ли такое, чтобы некий мужчина, коего она, кстати, ни разу не видела, даже фото, мог так привязать, так манипулировать, так уничтожать? Эта вроде бы незначительная мысль привела ее в Тамбов, но и там никаких успехов: не увидела, не узнала, не поняла. Но не унялась. Мысль стала самодостаточна, вела в некотором роде самостоятельную, от нее независимую жизнь.

Встречал ее возле университета: до темноты прождал, на звонки не отвечала, поднялся на кафедру – и там не обнаружил, ушла, сказали, часа два как, а то и больше, даже спецкурс не отвела. На следующий день видно, что оправдывалась, пыталась нечто скрыть: разминулись, забыла, пошла домой. То ее, разумеется, дело, правда, внезапные исчезновения слишком настойчивы стали и даже назойливы, потому виделись теперь редко (пришлось побегать за больной женой, потом что-то еще и что-то еще другое, подумалось даже, будто в возрасте дело и никаких чужих головных болей перенимать сил уже нет, несмотря даже на скрытый в них потенциал восторга, и не только физического), но даже про эти редкие встречи она забывала, отключая телефон или чаще не отвечая, и дома не появлялась или просто не зажигала ламп и таилась в темноте спальни от долгих и настойчивых моих стуков и звонков в дверь, выходила разве что соседка развести руками и попросить не будить ребенка. Потом в одном из длинных сообщений она туманно призналась, что и то и другое верно: иногда лежала не в силах открыть или скорее не в желании, иногда, ведомая тамбовским вопросом, искала ответы в отдаленных московских районах, может быть, в Тропарёво или в Крылатском:

долго стояла возле метро или продуктового в ожидании спины, ибо ничего кроме спины, даже не спины, а последствия спины (пятна и диванной продавленности) она не знала и даже подсмотреть не смогла (конечно, она не первым же поездом уехала, а сидела еще на лавке возле соседнего дома и вроде бы даже увидела, но опять только со спины), но то, что увидела, знала теперь твердо и, обнаружив более-менее похожую, следовала за ней сквозь темноту дворов. Она ждала лица, но внезапно повернувшиеся (интересно, конечно, ведь преследуемый как-то понимает, как-то ощущает, что это не просто так плетется некто позади в квартирку общего их муравейника, а именно за ним следует, по его следу, по его душу спешит) оказывались не теми: сильно старше, сильно проще, сильно глупее (и такое происходит, писала потом, когда глупость на лице проступает), сильно заспаннее. В К., безусловно, все это должно было быть, но то ли в других пропорциях, то ли чем-то еще дополненное, потому что если нет, тогда следовало бы признать, что она дочь свою знать не знает, никогда не знала и вообще дочь она в таком случае очень условная – что-нибудь кроме внешних примет должно же ей было от матери передаться? Тут и у меня некоторый вопрос закрался, правда, озвучил я его сильно позже, в коротком телефонном разговоре, когда связь с ней была почти потеряна: в какой степени на этого К.

похож я, в каких пропорциях смешаны во мне эти свойства? Она только злобно усмехнулась в ответ.

О том, что она снова отправилась в Тамбов (и, вероятно (я несколько раз бывал возле ее дома: свет в окнах квартиры никогда не горел, соседка ее не видела, почтовый ящик полнился счетами), до сих пор не вернулась), я узнал сильно позже ее отъезда, потому не мог видеть ее состояния, что, может быть, и к лучшему. В подобных ее припадках (очень отдаленно они напоминали истерику, тут я точно сказать вряд ли могу, но, пролистав некоторое количество сайтов и проглядев какие-то видеоролики, убедился, что истерика представляет из себя немного иное) становилось страшно скорее за себя, думалось (и как-то (чудом, возможно) удавалось оставить это на уровне несбывшегося) – возьмет сейчас что потяжелее и голову проломит, бывало, впивалась ногтями в предплечье или спину, бывало, вгрызалась, сосредоточивала в тебе все зло мира, все мировое зло (ранее, когда выдавалось свободное от дочери время, она рассуждала на тему природы зла (имеет ли зло онтологический статус?) и решала, что имеет, но в недавнем сообщении, вдруг вспомнив об этом, себя опровергла) – и никуда не убежать, трясешься уличенным в краже шоколада ребенком в глубине непомерной, словно городская площадь, кровати и сам себе ужасаешься. Как это происходило с ней в одиночестве и кто нес ответ, я и предположить боюсь. Несколько дней телефон ее был недоступен, после она позвонила сама и сказала, что уехала на конференцию в Софию, еще позже, среди ночи, шепотом рыдала: дочь повесилась, вот, видимо, прямо над этим проклятым диваном, потому что уже тогда над ним торчал огромный ржавый гвоздь, тогда уже она могла догадаться о ее замышлении или, если не было еще никакого замышления, то должна была понять, что если гвоздь есть, то он непременно будет использован, он непременно предназначен (какого черта вбивать в комнате огромный гвоздь?) именно для нее, потому что К. никакой гвоздь не выдержит; но внезапно успокоилась и, не дав мне ничего сказать, попрощалась.

В ночь отъезда ей звонил вроде бы сам К. рассказать о смерти, и вроде бы, не собрав даже вещей, она первым же поездом выехала в Тамбов, и вроде бы этот К. ее даже встретил на вокзале, и вроде бы она даже ничего не сказала ему – молча тряслась в машине до дома, и дома тоже молчала, и спала в гостиной на том самом диване, точнее не спала, а смотрела в потолок, где рядом с лампой теперь была подвешена липкая лента – неизвестно зачем, никаких мух теперь не было, – впрочем, утром все же заметила двух, почти обездвиженных на стиральной машинке, и, воспользовавшись их сонным состоянием, прижгла одну сигаретой.

Я смотрела в окно, звонит она в день похорон, в Софии сегодня очень тепло и солнечно: чудесное место, прекрасная страна; смотрела в окно с самого рассвета и думала, может быть, стоит сюда переехать, может быть, ты оставишь уже свою идиотку и переедешь со мной, тут, должно быть, хорошо гулять вечерами – только стекло все портит, они не помыли стекло, пятна и паутина, и под окнами мусор и лужи, грязные лужи, вчера был дождь, и солнце отражается в лужах, или, быть может, оно не отражается, а там и есть, все же тебе нужно решиться оставить идиотку, жаль, ты нерешительный, хотя какая разница.

Про похороны она и позже молчала, а поминки шли в каком-то подвальном ресторанчике или клубе, и в соседнем зале на сцене настраивали инструменты музыканты для вечернего концерта. Удивительно, но поминали, кажется, не ее дочь: во-первых, она не увидела ни одного знакомого лица (из Москвы никто вовсе не приехал – кажется, никого и не звали), во-вторых, все, что она слышала от собравшихся о покойнице, никакого отношения к дочери не имело (какая же она, к чертям, отзывчивая, хозяйственная и дружелюбная, какая она, нахуй, гостеприимная (вы квартиру-то их видели?), что вообще значит «добрая», кого вообще можно так характеризовать? а где заносчивость, интеллект, красота, чувство вкуса и меры?), в-третьих, из головы не шел дешевый обитый отвратительной (красного оттенка) тканью гроб и страшно раздутое лицо дочери (подмена, вертелось на языке, но дело в том, что подмена произошла давно, и хоронить, и поминать следовало, видимо, тоже давно). Потом был глухой красный предсумеречный свет в подъезде, опять сквозь запыленные и побитые стекла, и смешки сквозь всхлипы, и всхлипы сквозь смешки ее дочери тамбовских товарок; следующее окно забито фанерой, и красной внезапной вспышкой в полутьме деревянная дверь, которая приотворилась и с застрявшим в ушах до самого утра скрипом выпустила рыжего кота, и снизу (ниже товарок, еще ниже), куда метнулся, унося красноту с собой (дверь оказалась бледно-, бледнее кота, рыжего цвета, ржавое дерево), кот, баритон К. кричит матом не понять о чем, голос заполняет пролеты – источником явился не только низ, но и распахнутое настежь окно (очередное): К. стоит возле подъезда, указывая рукой в сторону мусорных баков, куда ведет дорожка газетных обрывков, К. расплывается в мареве, и голос его расплывается (удваивался, утраивался, образуя вихри эха), и вот уже пробежали мимо и вверх смешки и всхлипы, впрочем заглохли ненадолго, огибая ее замершее тело, и в этой внезапно образовавшейся совершенной тишине утверждение мягкости: «ебаный в рот», как рык мотоцикла секундой позже, ворвавшийся с пустыря за соседним домом и поглотивший воспаленную красноту сумеречный кобальт; К. шуршит кроссовками по лестнице подхватить ее под руку и довести до квартиры на верхнем этаже, где еще долго, до полуночи, пили на кухне водку и говорили о покойнице, которую она и знать не знала.

И она не уходит, улыбается пьяным дочериным товаркам, лениво натягивающим куртки и протискивающим ноги в сапоги почти до самых колен (от чего морщится на секунду и снова улыбается, словно через силу, но невольно и в действительности), захлопывает дверь и тяжело вздыхает, усевшись на тумбу. И в этот раз она ложится в гостиной слушать заполнивший квартиру храп К. и смотреть, как разрезают бурое небо ветви деревьев за окном. Потом пришлет мне снимок: она с дочерью на Балтийском побережье (Паланга, 2012), где дочь еще едва достает ей до плеча, и обе щурятся от солнца, и обе в одинаковых платьях: я пытаюсь всмотреться в их лица, но что-то мешает, может быть, знание о теперешнем ее состоянии, знание о дочериной смерти или наоборот, нечто от меня скрытое; они чудовищно тут похожи (было не так, как мне вспоминается, разве что цвет волос и глаз), она курит и прячет сигарету за спиной, но, видимо, боится прожечь платье, она, видимо, застигнута фотографом и вовсе не рада позировать, не готова проявить радость, дочь улыбается, и что-то вроде бы говорит фотографу, и протягивает ему руку с надкусанным яблоком, и словно пытается присесть. Она приписывает: мы тогда до жути друг другу надоели и, вернувшись, еще месяц почти не разговаривали, и теперь не хожу и не ходила на кладбище: ни на десятый, ни на сороковой: не ходила и свечек не ставила. К. ходил, и его мать ходила. Теперь она здесь и жарит картошку (она похожа на твою жену, такая же идиотка). Слезно смотрю на ее толстые мокрые руки. Она младше меня на пять лет. Но она старуха. Может быть, она старухой и родилась. У К. нет отца, он умер: сидел два года, вышел и на следующий день попал под машину – перебегал с водкой под мышкой (убогая анатомическая подробность) в неположенном месте (или как раз в положенном). К. отвратителен всем: он чешет живот под футболкой, когда стоит захваченный утренним солнцем в прихожей и смотрит на кухню, от него разит пивом и потом, когда он возвращается с работы, он смотрит чудовищную чушь по телевизору целыми вечерами, он почти всегда молчит и громко гогочет. Я не знала ее или: я знала и вдруг это знание потеряла – я помню это чувство, внезапное, словно укол иголкой во время шитья, и почти сразу же исчезающее. Когда умерла мама. В апреле, и я шла с защиты, и было слишком солнечно, как не бывает: свет проницал всё. Она долго болела, ее три раза оперировали и держали в больнице; когда отец привез ее обратно домой, мы знали, что привез ее умирать и что вряд ли она проживет больше месяца, но она прожила почти два. И все же, я помню внезапность этого известия: сестра стояла возле университета, ждала – и сразу стало понятно, зачем она ждала. Мы молча ехали в вагоне: я боялась сказать что-нибудь, точнее, я пыталась, но сестра сразу шикала, ей вместе с теткой предстояло мыть маму, и, кажется, она готовилась. Дома врач уже ушел, и мама лежала в спальне, но я не зашла. Потом тетка. И шебуршание из спальни, слишком громкое, усиленное светом. Мне казалось, такое должно происходить в темноте: и руки моющих труп женщин выхватываются слабым светом настольной лампы или торшера. Я увидела ее омытой и одетой, но еще не в гробу – почему-то ее снова вернули в кровать. И я не узнала: долго рассматривала лицо, и все вроде было на месте, но все было не так, словно разобрано и неправильно собрано обратно. А должна ли была? Дело не в том, что мама умерла, дело в том, что остановилась жизнь – не ее, а вокруг нее. И это шебуршанье, насекомое какое-то шевеление из спальни было последним отзвуком жизни, после которой остается или наступает твердость, ледяная твердь – и только стук коньков. Само же исчезание жизни началось задолго до громыхания земли о гробовую крышку: вот мама выходит замуж (я смотрю альбом), вот родилась сестра, вот я, и круг жизни становится уже: другие заботы, меньше друзей, меньше интересов, потом болезнь и весь маршрут от поликлиники домой. А что если перемена участи? Другой город, другая страна, другая жизнь? Это тоже смерть? Приходит другое, пусть такое же нетвердое, но все же совсем другое. И дочь я не узнала: вероятно, она точно такой и была, как говорили новые ее приятельницы, как говорил К. и его мать, вероятно, но это было уже другое. И неузнавание все длится и длится: я силюсь понять перемену, стараюсь узнать эту другую, но не могу остановить работу сознания по сравнительному анализу. Глупо, крайне нелепо, смешно пытаться узнать того, кто теперь и слова про себя сказать не может – вот хоть бы дневник вела. А так: кому доверять? Кто знал эту другую, не мою дочь? Может же и такое быть, что эта другая не состоялась, так и не стала до конца другой, не успела – вышла из пункта А, но до пункта Б так и не добралась. К. уходит от ответов, ему, кажется, стыдно. Он уверен, что я виню, но это не так. Она многое говорила обо мне К. и почти всегда со злости. Он меня тоже не узнает. И я с ее слов не то что сама по себе есть. Что бы рассказала обо мне, например, университетская уборщица? Нужно ли знать (со всех ли сторон? во всех ли подробностях?) эту захламленную женщину с татуировкой на фаланге большого пальца левой руки? Там затерт некий вензель, просто закорючка. Встретила ее несколько лет спустя на автобусной остановке: спрашивает, какой телефон можно купить внуку в подарок, я пожимаю плечами (значит ли это, что, по ее разумению, я хорошо разбираюсь в электронике? или ей просто хотелось нечто сказать, просто завязать диалог, которого, конечно, не вышло бы, даже не подъедь в это мгновение автобус), разводит руками (я наблюдаю отсутствие татуировки и сомневаюсь, что передо мной именно университетская уборщица) и говорит, внук сильно огорчится и будет зол, если телефон окажется каким-то не тем, отвечаю (или только хочу, потому что автобус уже приехал и ждет, когда я войду, и я не отвечаю и вхожу, уборщица или нет остается): просто подарите ему деньги, сам купит, но что она могла сказать? да и почему внук станет возмущаться? зачем такому вообще делать подарок? И я припоминаю первый его документальный фильм, который так и остался не смонтирован валяться в архивах киностудии (ему самому не понравилось, он вычеркнул фильм, изъял): окраина города (по-моему, он снимал в Дубоссарах), подростки, четверо парней, идут к заброшенному кинотеатру, периодически прикладываясь губами к бутылке пива, которая одна на всех, в ржавчине теплого октябрьского полудня, ухмыляются крупным планом, скрывая неуверенность, вожделение и страх, пинают камень, и медленность этой проходки (все не заканчивается, отчего только усиливается желание остановить фильм или выбежать из зала) усиливается крупными планами сальных волос и сыпи вокруг рта одного из персонажей; наложение диалога из другой сцены: слышен звон бутылки, пинаемой наподобие мяча, и удушающий монолог о лишении девственности некой Киры с первого этажа, произносимый надломленным (истонченный и хриплый) голосом, определить обладателя которого невозможно, – страх от невозможности себя изъять, отказаться от роли наблюдателя нарастает. Потом они рассказывают истории в обветшалом кинозале, подсвеченные желтым на фоне кресел с изорванной красной обивкой, но видны только портреты, которые смеются, или безэмоционально смотрят в камеру, или подмигивают, но не говорят; голоса за кадром (и до того похожи, что сливаются в один): долго били кого-то рангом в их полувзрослой иерархии ниже, сначала ногами, после доской, ехали куда-то на мотоцикле, но мотоцикл заглох и занялись наебом водителей, убалтыванием и шантажом, чтобы разжиться бензином, и прочая чепуха, которая малоинтересна режиссеру; камера фиксирует шевеление на заднем плане: пробежала крыса, качается лампочка на тонком проводе, ботинок выстукивает ритм; голоса приглушаются шорохами, стуками, шагами, завыванием ветра. Далее (или, может быть, это отрывок из другого его фильма): старик курит старательно папиросу, дым пробегает к потолку и возле иконы Богоматери фиксируется стоп-кадром, и рассказывает (речь снова оторвана от производителя речи) о племяннике, вернувшемся из Испании, где прожил два года, и в этот же вечер убитом по поводу старого долга, и долга неденежного; но старик почти сразу теряет нить повествования, сбивается на детские свои воспоминания, рассуждения о потустороннем, о войне, о взрывах, которые он слышит каждую ночь, о подвале, куда его уводит дочь или внук, когда начинается обстрел, о крысах по углам подвала, в отношении которых он так и не понял: в действительности ли они, или только ему кажется, или кажутся ему не только крысы, потому что он вроде бы путает войны и бежит утром по Ленинграду за куском селедки, которую припрятала для него с матерью бабка, но бабку он застает уже мертвой, а селедку так и не находит – вместо селедки они едят детский окорок, или не они, но соседи, помнит еще отъеденный палец у бывшего одноклассника, и видно, что у самого четыре пальца: камера изучает тело старика во всех подробностях, – ускользает не только сюжет, ускользает сам персонаж, как и режиссер годы спустя ускользнет в безумие. Последнее, что останется – фотокарточки с Балтийского побережья, назойливое подглядывание, где лица пойманных врасплох выражают лишь омерзение. Я не пересматриваю его фильмы, не потому только, что не хочу вспоминать, но потому, что каждый раз они вызывают одно и то же чувство – обволакивающий страх, ощущение необратимости не зависящего от тебя происходящего, когда ты поставлен невольным наблюдателем чужого (во всех смыслах, тебя не касающегося) страдания и обречен, помимо всего прочего, постоянно ловить себя на мысли, что никакого желания помочь другому, как-то облегчить боль другого у тебя нет, а есть только желание перестать наблюдать за ним. Этот дурной сон, осознаваемый сном, который никак не заканчивается – просыпаешься и снова проваливаешься назад. В дурном сне она держит отца за руку, в дурном сне он ведет ее в заброшенное здание кинотеатра и говорит, как рвет целку Киры, как унижает и уничтожает, в дурном сне он – все его герои-люмпены, все вместе, в одном целом. Но не в дурном сне ничего общего он с героями своих фильмов не имел, и герои – не настоящие люди, все равно игра, монтаж, звук. Может быть, потому они и не говорят, может быть, их закадровая речь им же самим придумана и как бы втиснута, что создает ощущение духоты, дурного сна, который не может вместить впечатления долгого утомительного дня и превращает их в страшные назойливые формы. Старик сопит, камера изучает пыльные углы комнаты, долго дрожит паутина в углу окна, за окном кричат дети, тарахтит мотоцикл, стучит молоток, старик говорит что-то про Моисея, про смерть и посмертную жизнь: никакого такого особого места для вечных мук не предусмотрено, все в одной храмине сидят, только некоторым хорошо сидится, как с чаем после бани, а иным омерзительно и стыдно. Обособленное омерзение от К.: весь вечер смотрит в телефон, сидя на диване с пивом, и телефону смеется. Мы не говорим, укоряем друг друга. Он ждет моего отъезда, но я назло не еду: я жду восстановления, как воздаяния. Омерзение медленно, но неотвратимо, как октябрьский вечер, скатывается в темноту, обращается сладостью, нетерпением, которое необходимо, иначе оборвется нечто невидимое и всеобразующее, преодолевать, продлевая муку предвкушения того, что неопределимо и потому не представляется. К. курит анашу, придавив собой табурет посреди кухни и лицом напоминая нелегала-таксиста, виденного несколько раз на юге Италии – муж одергивает, как бы предлагая лазейку: спешим смотреть место для съемок, потому приходится ехать так, и тут вообще-то плохо с транспортом, и никаких иных причин; я считывала это в его вопросительном взгляде и кивала, тем более дочь слишком быстро уставала на жаре и требовала внимания плачем. Протяжно во внезапном и безудержном октябрьском лете скрипит железная карусель во дворе, когда я мою заплесневевшие углы его (теперь только его) спальни, вечером все в том же молчании К. везет меня к реке, его шестерка всегда глохнет – три или четыре хлопка. Мы видим разное, гуляя по набережной, и молчим: она тоже гуляла тут, тоже с ним, но что она углядела? Мост, церковь, длинные лавки, фонтан, встроенный в реку, уродливую эстраду с ротондой, железные лодки, рыбака и шашлычную? Мы переходим на другую сторону, и город внезапно обрывается – поле с редкими деревьями, отороченное вдали шоссе и лесополосой, тень пробегает по его вспотевшему затылку, он чему-то вдруг усмехается, провоцируя на вопрос, но после морщится и отмахивается. Я помню эти игры и легко поддаюсь: до полуночи мы пьем водку в шашлычной, почти не закусывая – нелепые и несмешные истории, от которых хочется смеяться, он щерится на хамоватого пропойцу, когда выходим курить, пропойца исчезает в дебрях, слышатся хлябающие шаги и лягушки, неутихающий скрип колеса обозрения и захваченные дождем детские машины в пустом парке аттракционов, он кричит нечто мне и сквером удаляется в сторону улицы, где нет уже машин, где желтый свет фонарей и пузыри в лужах, где пустой автобус и скрюченный водитель постукивает по колесу, где трое идут в нашу сторону, мокрые волосы и сыпь на лице, усмехаются и неосторожно шутят на счет моего мокрого платья и возраста, двое бегут, один лежит и хрипит в кровь, слезы и мокрое от дождя лицо, К. нависает над ним, извинения сквозь всхлипы, я принимаю, оставляю мокрый след на заднем сиденье шестерки, К. спускается к ручью забрать пакет с анашой, спертый воздух внутри разбавляется внезапным, впущенным с улицы холодом, я говорю, когда он садится в машину и подмигивает, что, кажется, теперь точно осень, пожимает плечами, похуй, хоть зима, мягкие икры, охваченные волосами, черная полоска, разделяющая живот пополам, веселый, веселый, веселый, не может не быть добр, не может не быть справедлив и прав, прав или уверен, что прав, одно и то же, долго не наступает утро, сумерки весь день, в спальне слышно шуршание машин и не слышно дворовых детских криков, лает собака, кровать без тела, влажное пятно на простыне, высыхание памяти, штаны без него, футболка под мышками просолена и тверда, тюремная песня без слушателя, когда по звонку он уходит выпить пива и поболтать с дружком во дворе, сладость и шипение картошки на сковороде, нудный треск холодильника и мышь за раковиной, ожидание смерти, когда и кто тебя омоет, соляной раствор, огурцы, квашеная капуста, переданная его матерью, которая зло смотрит в последнюю встречу, он шикает на нее, она не перестает звонить, говорю, что идиотка, и прикладываю после лед к губе, не может не быть добр и прав, когда снег, и кровь, и моченые яблоки, и утреннее пиво после ночной водки от Козлихи со второго этажа, снова некто Кира с порванной целкой стонет возле мусорного бака, он ждет под окнами, машина греется и выхлопы застывают в морозном впервые воздухе, куртка на искусственном меху накинута на плечи, он играет ножом-бабочкой, оставляя под окнами следы плевками, на рынке шумно, нервная очередь за творогом и сметаной, мужские майки и трусы, раскупаемые женщинами, подступающая тошнота в мясном, мат и стук топоров, сладостное спокойствие свиных голов, запотевшие окна и пар изо рта, рты, рты, рты, рытвины прирыночной площади и ряды машин, говорит, что и сам не понимал, потом вроде понял, а теперь вовсе забыл, как так вышло, мог бы лечь спать, но не лег, все равно, злая игра, спор, разбитые кулаки, выбитые костяшки, всегда пиздеж из-за постоянной нехватки денег, какие-то мутные встречи и лица, утренняя электричка из Внукова, сон в тамбуре, украденный шоколад и газировка, только-то из нежелания оставаться у себя, делить двушку с родителями, искать работу и не находить никогда, искать и не находить ничего. Она долго отказывается, и первый, и второй вечер, но потом безвольно кивает, – ей нравится, что не разрешаю сверху, скверный опыт общения. И как бы опять игра: не отвечать на сообщения, встретившись, делать вид, мол, ничего такого не происходило, подмигивать и улыбаться, если в компании, не звонить. Как бы ничего и не должно было длиться, мы и без того втроем в однокомнатной, до города долго ехать, работу искать и лень, и все равно ничего приличного – хочется еще движения и погулять, зачем гробиться раньше времени? Только не так оно вышло, по-дурацки. И вот стоим женаты, никому не говорим, лучше, и кто знает: сегодня так, завтра иначе, чего всех баламутить? Въебали водки вечером, пацаны пришли, подружки ее какие-то, круг общения. Ну и на хату денег нет, к ней жить – не хочет, в Тамбов – я не хочу, там родители, нытье, головная боль. Удачно бабка умерла – жалко, конечно, даже психанул, но время у всех подходит, чего уж? Поехали. Она перевелась в институт. Хуже, говорит, но разницы никакой, тем более не ходила, дома валялась, дипломы за деньги, еще там что-то, не вникал. Потом приезжает С., у меня голова пухнет от ее нытья; неделю дома, пива нет, денег тоже, просыпаюсь и хочу покончить с собой, смотрю в окно, но оттуда – только покалечишься, и хуй бы там было. Она ни готовить не может, ни полы помыть – сиди в пыли и голодный. Только пельмени варит или яичницу. Приходит мать – и та причитает. Приезжает С., в машине хриплая поет про поло головой и афганцев, и у самого голова разрывается; С. ничего приличного слушать не может. С. говорит, у меня со вкусом проблемы. Да, да, ему бы мои проблемы. Едем: солнце медлит сквозь лесопосадки вдоль. Чувство, что всё забыл, все выветрилось, – сухой ветер в машине, сухой сентябрь, сухо стучат подшипники. Не узнаю, словно никогда не был – знакомая дорога до поселка, где жил С., теперь его родня, – нехватка одного, не понять: может, чья-то рука выхватила нечто, скривила землю, в горизонт за деревьями? Мука ожидания и томление: сладость во рту, липкие ладони, стиснутые зубы, гнилое солнце от степей и с ветром, сухие губы, жажда – не утолить. Арбузные развалы до конца пути. Это появляется рано, наверное, в детстве: жду под окнами, когда Л. закончит обедать, слушаю бубнеж приемника с первого этажа и перебивки громким шебуршанием и причитанием, появляется Козлихина голова в окне, со спины ее накрывает волосатое тулово и рывками почти выталкивает на улицу, и так повторяется: Козлиха громко и коротко выдыхает (спускается Л. и говорит, всего-то ебля в жопу, с ней так всегда, и если сильно хочется, она за десятку сосок даст подержать, ну а дальше сколько заплатишь), отвлекает свист за коробкой, спешу, но там никого – крепко зажмуриться до белизны в глазах и продышаться. Так и сейчас: выхожу поссать на обочину, мимо девятка с цыганами, и, если вдавить глаза, не дышать, прикусить губу, то память восстанавливается, но медленно. С. говорит, ему снился дядин дом, и вся переставленная мебель, и что-то с комнатным углом, он вроде скривлен – это может значить, может быть, близкую смерть хозяина. Его дядя на корточках посреди двора раскуривается анашой – дым не уходит, – он приветствует нас затяжным кивком. Мы пьем красный чай, чай приносит его новая жена, молчит и похожа на больную галку. Скрипят яблони, и все в яблоках. Дядя говорит, счастлив был однажды, а это так, кивает в сторону галки: однажды почти втроем, еще до армии, в городе, когда ходил в гости к школьной подружке, целовал ее руки, везде за ними был ее младший брат. Потом повезло: появилась опять астма, и два года по госпиталям, и никакой войны, Махачкала там, или Грозный – тогда повезло, сейчас и разницы никакой, за Сирию всяко хорошие деньги дают. Горечь во рту: в глубине огорода горят покрышки. Чувство гордости и горечи, когда такое в нашей семье: отца посадили – мне двенадцать, мать говорит, что теперь поголодаем. Л. ведет к пустому бараку, показывает, как получить, что хочешь: снимает платье с третьеклассницы, гладит клитор, я только до головы дотрагиваюсь. Знаю: не отвечать на ментовские вопросы, во всем здании запах мочи.

Мать причитает всю ночь: позор и за отцом пойду. Отца амнистируют через два года – возвращается, – и узнать его ничего теперь не поможет. Отец пьет и вспоминает войны, которые, говорит, старательно забывал: мысль появится – сигаретой об ногу, беда – не в мыслях, в ощущениях, словно током ударит, и всё, ничего не поделаешь, водка и плясать до утра, растрясти это дело. В тюрьме не то: куда там бежать? И время, время, время, как не два года – два века прошли. Солнце надоедливо, тускло, назло засядет на горизонте – вот и все войны, куда ни глянь. И стонет посреди руин красная гранатовая кашица – не убежишь. Как недобитая свинья: С. промахивается – поросенок с разбитым в кровь рылом рвет из земли кол и с визгом в сторону, откуда гарь. И не найти. В темноте уезжаем. Дома дольше молчим, никто ничем не занят, жить в долг и на материны подачки, мать говорит, что надо, коли работать не можем, как убогие, переезжать к ней, комната пустует, а квартиру сдавать. Ничего не отвечаем, заводим кошку. Кошка падает из окна и убегает. Может быть, в Москву? Молча думаем или не думаем, просто спим. Страшно всегда спать: приезжают родители, отец машет возле машины, мол, спускайся, поедем, мол, быстрее, опаздываем, спешу, накинув рваную куртку, сухое солнце на лестнице – пролет за пролетом, этажей двадцать, свет ярче, и ничего не видно, холод перил, словно ладонь по льду, – слишком давно их не видел, и не сразу узнаю; на заднем сиденье, чтобы доспать, но сон быстро обрывается, мать расталкивает, просыпаюсь и упираюсь в зеленую печь, все в доме слишком яркое и не то, узнаю родительскую квартиру, но чудовищный ремонт; на террасу, родители пьют чай, сообщить им о перемене, никто не слышит, улыбаются, словно идиот… отец тянет хлеб с маслом, вертит пальцем у виска, мол, смотри, смотри, я настоящий, и все тут настоящее, мама настоящая, смотри, смотри, мы поесть любим… знаю – всё обман, и мерцающий за окном кусок реки, и не стерпеть обидно, потому что спал и думал сквозь сон, хорошо, что они приехали, хорошо за разлукой, что люблю, что хорошо, что всё по-настоящему, и – обман, втирательство, уловка; поджигаю, и все горит: дом, сарай, машина, и плачут, и стонут в огне. К утру обмякла, и голова распухла. И смотрит – обвиняет, с ненавистью, и пригвоздиться бы рядом. Так сейчас и всегда будет: знаю, она ненавидит. Стоит напротив и ненавидит. И хоть бы на секунду делась куда! Нет. Стоит и ненавидит. Сидит и ненавидит. Вечность укор. И вдруг – какие-то секунды – закрывает глаза, и успелось подумать, не она это, ничего от нее: ни доброты, ни любви, ни терпения. Всё – ненависть, презрение. И в то же время. Или кажется, что сам, словно в зеркало смотрю: сам, но в ее как бы обличье; и стыдно и страшнее: значит, нет ее, не было ее, только я, исключительно и навсегда. И не может, чтобы так, не должно: вот я, вот она, как и хотел, как и хотели, но страх, стыд, маятник в часах, недвижение стрелок, сладость во рту, распаленное желание, и нельзя его применить, и ожидание третьего – он никогда не входит, но выдает себя громким дыханием за дверью.

У Лёни Брюса гудело и стучало уже четвертый час подряд. Рахим не мог уснуть или хотя бы задремать, что само по себе было неприятным и к тому же сильно походило на его послеклинические ночи (сон урывками и часы раздумий): он ворочался в постели, и каждый поворот отдавался болью в спине, он прикрывал голову подушкой (отчего невольно вспоминалась жена), он гладил периодически подползавшую к кровати дряхлую таксу, которая скулила в тон гудению, кажется, блендера или пылесоса на верхнем этаже, он вставал и долго курил в туалете, где звуки становились несколько тише, он даже стучал в потолок, забравшись на стул, с которого едва не рухнул, и даже пожалел, что не рухнул, потому что верно – никто бы его собрать уже не смог.

Рахим прошелся по вытянутому, словно кишка, коридору несколько раз, прижавшись лишь однажды к стене, когда головокружение действительно грозило обернуться обмороком, запил надвигающуюся тошноту пилюлей, ворча нечто о ближневосточных эмигрантах, от коих вскорости никакого спасения не будет: шалман, бедлам, хафла и шабнишин, если ему память не изменяет; всюду кишлак и бивуак, тут и винить некого: умирание в южном стиле – сам себе устроил; пыльная квартира двоюродного дяди, которого и видел-то пару раз в жизни, и его же едва живая (скоро за шестнадцать перевалит) таксочка – Аделаида, Адель, Адочка, названная в память о любовнице, встреченной во время берлинской командировки, наверное, еще году в 86-м и внезапно объявившейся в Казани десять лет спустя так, что дядюшку чуть инсульт не разбил, в дневнике отметил: «Узнать в этой старухе ничего более нельзя, и старуха-то не лицом, а всем своим видом»; дневники жены его (встречались и вовсе раз, когда приехали посмотреть, как Рахим снимает казанских гопников в 92-м, но никаких подробностей и впечатлений: «видели Тамариного сына: кажется, удовлетворенным» – «удовлетворенным» Рахим несколько раз обвел карандашом) состояли из только прилежно датированных (иногда даже почасовно) бытовых подробностей (после даты обычно следовало от одного до пяти недлинных предложений); Рахим бросил читать стопки тетрадей (ее – тонкие и в линейку, дядюшкины – крупноформатные и все в черных обложках) вместе с идеей превратить их в фильм (представлялся закадровый голос и кадры кинохроники), когда дочитал до причин именования собаки: из дядюшкиного сознания не только не ушло впечатление от чудовищной перемены, случившейся с берлинской его знакомой, но превратилось в не менее чудовищные кошмары по этому поводу (были даже зарисовки на полях, рождающие не ужас – неловкость за неумелого рисовальщика), и когда жена стала расспрашивать насчет произносимого во сне имени, дядюшка сказал, что уже третью ночь ему снится такса, которую так именно и зовут, пошел – купил; этот глуповатый и стыдный анекдот вряд ли мог быть включен в фильм, но и вымарать его тоже не получилось – он тенью лег на в общем-то интересный и небанальный дядин дневник, основными мотивами которого были два страха: страх женщины и страх смерти; но теперь в каждом обороте чувствовалась рука пустоголова и пошляка. Рахим бросился писать Юлику Сперанскому, несколько лет собиравшему книгу о нем, но, как повелось в последние месяцы, видимо от очередных неудачно подобранных лекарств, едва начал писать, забыл основную мысль; да и книга, надо думать, никакая не появится, во всяком случае, при Рахимовой жизни, как и все остальное: ретроспектива, затеянная издательством, где Юлик Сперанский служил (нашлись клиенты поважнее), книжка рассказов (умер редактор, передали другому, другой недоглядел), про фильм он и мечтать боялся.

Гудение сверху меж тем сменил электронный бас и неровный стук басового барабана, что вывело его из оцепенения и напомнило: хотел писать про Махалу, про старичка, состояние которого мало отличалось от теперешнего самоощущения Рахима (даже ощупал себя): спутанность сознания, плохая память, трясущиеся руки; он иногда (правда, в таком никому кроме врача не признаешься) думает, что все воспоминания в нем, как в старичке из Махалы, перепутались и нет никакого способа их распутать и отделить от домыслов и снов; старичок умер в последний день съемок, и жаль – не осталось пленки снять похороны, вот теперь сиди и гадай: умер ли, если пленка ничего доподлинно не сохранила? Или первый игровой сценарий по Кокто, но француз с украинской родословной, согласившийся финансировать фильм и обещавший фантастический бюджет, исчез, едва успел прилететь в Москву (в аэропорту сел в машину, но к офису машина приехала без пассажира, водитель только разводил руками и тупо пялился в одну точку), пришлось адаптировать сценарий, но адаптация получилась неопрятной: российская провинция 1999го вовсе не Париж 1920-х, исчезала убедительность самого действия, только и на это исчезание ни денег, ни воодушевления не нашлось, осталась десятиминутная пробная сцена: осень, солнце, комната, затянутая простынями, и кто-то курит в этих простынях, дым расползается, сгущаясь под потолком, стоп-кадр и громкое тяжелое дыхание с другой стороны кадра. Или первый фильм – проба, может быть, пера, тоже неудачная – хотелось медленных проходов, преломленного света, надвигающейся осени, конца мира среди руин – приехали в августе, пока над городом еще не осел дым перестрелок и взорвавшихся снарядов, но долго, почти месяц, искал места, выбирал персонажей, делал пробные дубли, и за это время внезапно захлестнувшее ощущение катастрофы выветрилось: люди возобновили обычную свою деятельность, словно не было никакого замученного на мосту человека с выцарапанной V во всю спину, потому он больше следил за природно индифферентными жучками, крысами, птицами, лужами и грязевыми сгустками, которые имели свою неорганическую, но органикой рожденную жизнь; помнит первый колкий комментарий – и не от всякого там критика-искусствоведа, от жены, – мол, делает он вовсе не документальное кино – пытается подчинить естественный ход вещей своим извращенным замыслам и желаниям; а все оттого, добавила она значительно (кажется, у него уже появились первые признаки болезни) позже, что он попросту боится любого независимого от него движения – никто не обязан соответствовать его эстетическим представлениям, ничто не обязано существовать в им навязанной логике.

Сейчас независящая и не подчиняющаяся не только его желанию, но и желанию всех жильцов дома жизнь, вероятно самая естественная из возможных, длилась и не собиралась подходить к завершению, наверху. Люди, знакомые мало и незнакомые совсем, лениво передвигались меж комнат, четверо, переплетаясь руками и ногами, валялись на диване, вслушиваясь в муторно-хриплый речитатив из динамика, который обрывается внезапно и сменяется треском и шипением пластинки; в спальне, развалившись в кресле и покачивая ногой, бывшая Лёнина жена сосредоточенно втягивала дым анаши, источаемый новым (и куда более сговорчивым) мужем, сгруппировавшимся с обхватом коленей на потрепанном афганском коврике подле кресла так, что она большим, выкрашенным в лиловый пальцем ноги ударяла его по макушке. Лёня приподнял голову с кровати, откидывая тяжелую набухшую и неизвестную руку, чтобы ухватиться за отблеск раскачивающегося в такт (некто в гостиной очнулся и перевернул пластинку) музыке лакированного ногтя и за подернутое густым дымом в нуаровом свете прикроватной лампы лицо его обладательницы, чтобы утвердиться в сотый, наверное, уже раз – он ее не знает и знать не хочет; юноша бледный, шепчет она, отметив его просыпание, со взором голосящим, и приподнимает голову (по шее скатывается капля пота или воды) обнаружить внушительный Лёнин стояк, который он, поднявшись с кровати, пытается скрыть накинутым на все тело одеялом. Мой мальчик, твой голос звучит у меня внутри, густым шепотом напела бывшая жена и движением рук как бы предложила разделить с ней воображаемый танец; мальчик, мальчик – так до сих пор она и зовет его, и не только она, хотя мальчику уже за тридцать и седина в смоляных волосах, но теперь представляется, что мальчиком ему и умирать – лет, может быть, в сорок в этой же или в подобной спаленке – охваченным слабым свечением лампы, в запахе гашиша, под маршевые звуки электронных ударных (там, между прочим, завопила труба, разбудившая часть гостей, и на кухне снова загудел блендер смешать коктейль из текилы и грейпфрутового сока) в сумбуре вялых голосов из соседней комнаты, носить до сорока в себе детское, чреватое, но не разразившееся, всегда еще не: невинное, неубоявшееся, несогласившееся и неотказавшее; чтобы вытравить лошадиной дозой клозапина надвигающуюся зноем обязательную свободу выбирать, и не только теперь, но все чаще и чаще последние два месяца, особенно если остается один, если заканчиваются деньги на телефоне и не с кем в случае чего связаться, срабатывает накопительный эффект, и вот он сидит – тупо глядит в стену, по которой бешено скачет солнечный блик, невесть откуда взявшийся (за окном внезапно разразился послеобеденный дождь), сидит, сжимая и разжимая кулаки или прикусывая в кровь губу, или не может совладать с мельтешней нелепых человекоподобных образов, внезапно оказавшись посреди улицы, – только помнит, что они, конечно, люди подложные, они – уловка, сатанинская пляска, но, успокоившись, проморгавшись после душа, впадает в забытье, прерываемое резким уколом трезвого, как в этот момент кажется, раскаяния – никто не виноват, никто кроме него: главное, не пытаться (после развода он наверняка это знает) вину загладить, не пытаться восстановить им нарушенное равновесие, потому что трезвое есть, в самом деле, лишь иная глубина оцепенения, от такой трезвости ума может разве что задрожать пол, застучать паркет; ему же остается вопрос насчет перетекания его внутренней бури во внешнюю среду, насчет равномерного распределения тепла во вселенной, насчет соседа, которого, наверное, должно колотить в спровоцированном Лёней ознобе, и если видимое не есть игра воображения, то ему удивительно, почему оно, словно декорация плохого фильма, не рухнуло до сих пор.

Соседа, может быть, и колотило, но по иной, не зависящей от Лёни Брюса, причине: собственно, снотворное действует быстро, и тогда шум – не помеха, но частичная потеря памяти пугала, и невозможность разгрести и систематизировать бывшее заставляла трястись не хуже, чем при лихорадке, которая настигает Рахима на перегоне между Тетово и Арачиново – бледный, сам едва на ногах, Фазли Белио приносит ему в наспех установленную палатку (говорят, что дорога перекрыта и пути не будет еще дня три-четыре) ведро с родниковой водой сбить температуру; веки так до конца и не разлипаются – только пухнут под тяжестью мокрой тряпки; Фазли Белио заходится в смехе, что-то рассказывая, но его не понять – болезнь отняла и то неуверенное знание языка (способность понимать некоторые часто повторяющиеся слова), что было, – прокашлявшись и сплюнув харчу на выцветший брезент, расчесывает усы вынутой из нагрудного кармана с трезвящим блеском раскладной расческой и, приобретя тем самым серьезный вид, мастурбирует – сперма лениво капает на укутанные в спальный мешок ноги; еще несколько часов спустя Рахим слышит доносящийся из деревни вой плакальщиц, среди которых он проведет следующую неделю, соглашаясь мысленно со своим смертным в длинной комнате на шесть кроватей – плакальщицы приходят на двор вечерами, омыть и отпеть, Рахим не может их видеть, но живо представляет кадры не снятого еще фильма, где плакальщицы среди сосен в раздуваемых халатах протяжно и безъязыко поют, когда же болезнь отступает, когда появляются силы встать и дойти до окна, он оказывается разочарован – ни халатов, ни сосен, ни скорби: грузные женщины в дешевом цветном тряпье, какими полнится всякий город; съемочную группу он нагонит спустя еще неделю, но в разграбленном состоянии – остался лишь короб пленки и светофильтры, которые оператор разрежет на кусочки и раздаст стремительно сиротеющим детям. К этому фильму, который сложился в его сознании, но так и не был зафиксирован (вообще неснятое гораздо интереснее, и будь у Рахима здоровье, оформил бы неснятое в книгу), он неоднократно возвращался в редких интервью и теперь в диалогах с Юликом Сперанским: Фазли Белио настиг Рахима в последний деревенский день, его почти мертвого и без правой ноги уложили в коридоре шептать нечто про уносящие юность поезда, поезда, поезда – отчего-то на русском, и Рахим, уткнувшись лбом во влажную и пахнущую плесенью глинобитную стену темного (в самом конце тускло горела и покачивалась лампочка, только темноту усиливающая) и длинного коридора, вслушивался в его захлебывающийся в сгустках харкоты и крови голос; был ли он омыт и отпет, более не узнать: утром, когда Фазли Белио еще подергивал рукой и перемежал тихие и короткие стоны с хрипом, приехала машина везти Рахима в уже освобожденный город. Подобным образом теперь скулила и хрипела таксочка, она подползала, волоча за собой задние лапы, к топчану, где Рахим за ноутбуком пытался составить слова в письме и удержать логику рассказа, и выхаркивала на сползший с топчана ковер с афганским орнаментом кровавую кашицу, от чего Рахим передергивается и прикрывает ладонью нос, справляясь с расползающимся воспоминанием, чему только способствуют гудение и стук, он пытается сформулировать мораль истории, которая, конечно, окажется неприемлемой для редакции, и, если публикация все же (все же надежд почти не оставалось) состоится, будет вымарана (Рахим раздражается, но пытается к происходящему относиться сочувственно: тенденция есть, и она катком проходится по сознанию, но уезжает и уносит юность, юность, юность… нечистоплотное желание навязать всему логику редакции, вычистить, как они говорят, лишнее и расположить в удобоваримом контексте): европейская культура прожорлива и неповоротлива, как семипудовая купчиха, подобно Сатурну она поедает своих, и не только, детей, колонизаторы и трикстеры остаются колонизаторами и трикстерами – все съедено и переварено: культура желудочных соков, богиня суглинка и мать сыра земля (глаза-угольки, мерцание в нефтяной полынье, сероводородная вонь волосатых подмышек – леса и степи твои, но лесом помнит, степью отпоет, нефтью омоет). Сам волочился не хуже Адочки и, сев на колени, вытирал успевшую уже въесться в ворс темную с кровавыми прожилками слизь.

Не мудрено громом в ночи разразившейся цыганщине под стук и скрежет просочиться этажом ниже бурым набуханием водяных скоплений в темном углу ванной комнаты – то пел, разумеется, свою в годах затянувшуюся песнь певец окраин и околоточный поэт, вечный семинарист и студентик, Лёня Брюс, в аккомпанементе протекающей с прошлого лета трубы, которая то внезапно взвизгивала, пугая таксочку или самого Рахима, и неслась фруллато по выбоинам в коридорной стене и закоулкам вспоминаемого, то басовой синкопой сопровождала очередную навалившуюся духотой Рахимову бессомнию, отыгрывая узоры горных расщелин, паттерны буераков и круговорот глиняных лиц, отороченных пурпурным вереском одной на всех бороды, то расцвечивала вязкие Лёнины грезы о собственном истлевании и эпизоды его поэмы без конца о ненаходимости некой N, которую лирический субъект, научившись волком выть и реветь, призывает в сумеречных полях картофельного края. Лёня выпил уже четыре текила-грейпфрут, но замутненность сонного зрения не только не пропала, но даже усилилась вместе со стояком и приобретенной блевотной сухостью во рту – теперь, сидя на клокочущем унитазе, можно только, затаив дыхание, жмуриться и апатично двигать рукой, перемежая воспоминания о запрокинутой голове бывшей жены с не воплощаемой ни телесно, ни лицом N, вслушиваясь в монотонное гудение и стук дождя, усиленный вентиляционной шахтой, откуда дует старческим покашливанием и проклятиями в его адрес, которые разъедают воображаемое, иссушая, и горелой проводкой, и склизкой подвальной сыростью – смотреть на выползающую из-под унитаза припухлость воды и мочи на кафельном полу и собственное в ней отражение, зауженное, затемненное, заторможенное, бас-бас шахт-тромбона (внезапный тромб и шаткая мертвецкая в тускнеющем янтаре единственной лампы) и пик-пикколо флюгергорна регулярных извивов медного змеевика, змеящегося плющом к заплесневевшему потолку, где в контрдансе скачут четыре гипертрофированные анашой и четырьмя же текила-грейпфрут (или более прочего истончающие фантазмы смерти, неуловимой N и отпрысков кольцевой загадки Кавафиса) мухи. Потом в набухшем водой, но на поверхности иссушенном теле появляются наподобие землетрясения толчки, если прислушаться – дрожит и стучит нечто ниже сердца, связанное с пищеварительной системой, например, селезенка, и воротит, но не выворачивает, так – серебристые нити, как вырванный волос у сребробородого суфия одиночно покоится на эбеновом плато молитвенного стола, слизи дрожат от приоткрытого рта к оцепеневшим пальцам, дрожат и, истончаясь, тянутся – тоньше и тоньше. Или убившие себя оба родителя – ее приготовления заняли, кажется, год: продажа, покупка, залоги, налоги, оформления, четыре письма детям (он так и не решился вскрыть, лишь закрасил черным фломастером кремлевскую башню и берег Камы в левом углу конверта), открытки родственникам и друзьям, потом пустить газ и под раскаты Равеля укрыть его и себя стеганым одеялом в закупоренной берлинской квартирке с окнами в глухую стену – тоже толчками отзываются среди утреннего вороха слов в шестую седмицу, когда еще спать бы, но свернувшийся в расщелине плотных штор щебечущий свет заставляет растягивать себя и подниматься, тоже толчками, прочь из зыбкого полусна; или, если сказать неуместное, когда на злом и затхлом теткином попечении, толчками до самого утра отзывается затрещина очередного ее любовника, который, как и все прочие, кожа да кости и усы, в пол стремящиеся; или утром, вспоминая предстоящий шабнишин, ехать в ушатанной девятке Ильяса вдоль рассветного и пятном оплывающего над высушенной степью солнца, обгоняя исцарапанный и пыльный фургон – вместо стекла дрожит полиэтиленовая пленка, глухо расплывается уныние блатной песни и матерные крики, заглушаемые визгом клаксона, когда Ильяс подрезает, видимо преодолевая таким образом тошнотворную тишину; или суд, где неизвестность более не пугает и разрешение ожидается тоже толчками, дремой стянутый взгляд судьи из-под нависших старостью бровей толчками, простуженный и прерывистый прокурорский голос толчками, глухой шепот и шелест адвокатова костюма, шарканье, шиканье, шорох; или шершавый вкус анаши и арбузные шары вдоль шоссе, и перекатывание грейпфрутов на заднем сиденье, и звон бутылок, и звонок бывшей жены, внезапный – тоже толчками. И искаженная морда таксы толчками в Рахимову без того больную ногу, которая все еще ноет, особенно при внезапном изменении погоды, перепадах давления и прочего, ему неинтересного – неправильно сросшаяся кость и долгие утренние сумерки в Ботлихе, где за дребезжащим отблеском стекла с наростом пыли (хочется думать, что пепла) возится убранная в дутую прорезиненную куртку и окутанная паром старушечья спина над широкой бадьей, когда Дадаш протягивает туго закрученную папиросу и сморщенно ехидно улыбается, обнажая золото зубов, мол, ничего подобного с тобой и быть не могло: Иса заговорит с тобой или даже запоет тебе голосом темнокожего Артура Ли, или сам Артур Ли, если Артур Ли и есть Иса, что очень может и да при подобном-то раскладе; Дадаш цедит дымящийся в рифму с бадьей чай, и на сморщенном темном лице медленно проступают утренние блики, пиздец, конечно, говорит Дадаш, отмахиваясь, словно от мошкары, и щурясь – всех, думал, тут переубивает, перекалечит, только что им теперь вспоминать, тем более перед камерой, и если другие увидят, то к чему это все, неправильно как-то получится, неуважительно что ли – они и сами иным образом вещи такие полагают, – и лучше уж Рахиму шмальнуть, а там видно будет, когда остальные проснутся, и улыбается растрескавшимися губами, потом шепчет самому себе, чтобы еще раз отмахнуться, и медленная голова седая, как охвативший ее дым, ритмично раскачивается, и yeah, said it’s all right тянет или вдруг слишком быстро, так что слова истлевают – магнитола Дадаша, не умолкавшая весь ухабистый и нудный путь из Махачкалы в его разбитом фургончике, то есть, надо думать, шепнул Егор, тут люди мрут, война, и все такое, а Дадаш устроил себе нечто вроде лета любви – сердце апокалипсиса получается, тьма здесь и сейчас, здесь-тьма, но Рахим разводит плечами, чтобы потом злобно удивиться (и навсегда попрощаться), как Егор ловко и подло смонтировал «Дидойского ездока» из забракованного Рахимом материала, где Дадаш слишком ехидно смеется, слишком свободно переходит на русский, вкручивает английские фразы, Дадаш веселится – кому это надо? только если бы эти его вылазки, путешествия обернулись трагедией, но трагедии не бывать: Дадаш едет в Стамбул, в Будапешт и оседает где-то в спальных районах Вены или Кракова, играет этно-рок, или психо-фолк, или нечто в этом роде и строчит огромные посты, переходя с языка на язык, скучный персонаж, как и сам Рахим, сам Рахим, сам Рахим – сморщенные руки, мореное лицо, изюм, урюк, крысиные глаза, юбки и штаны трясутся над сутулостью куртки, старухин кашель, как бы не дотерпеть, как бы не так, или так: брошенный умирать, и тело в язвах в какой-нибудь избушке, в каком-то ауле, в каком-то шатре, цыганщина и только, чтобы приютили, бросили кость и динар, и вот: никому не нужный, прокуренный, жалкий, ничтожный, бывший документалист, экспериментатор, автор известного в узких, в расщелинах, в оврагах, лежать на смердящих подстилках, мешках, изодранных половиках в углу сарая, где навоз и жук-могильщик, и толчками в пухнущую, раскисшую, как мякиш в поилке, голову вездесущая крыса – не крыса, а Иса, говорит Дадаш, – кирпич говорит глине, он ринулся в бой, глина говорит кирпичу, он извергал бой, кирпич мертвенно молчит и бледнеет, бой его отвергал, продолжает глина, он потел в потогонии внутренних пыток, избыток быта, бытовка, бывалка, вот-бывалка, из письма Ясперса к М. Х., ясновиден день, новый, не подступи, и в сердцевине газовой лентой шелестит вода, истощая каменистое дно, нет, какая-то иная песнь, голоса плакальщиц, Рахманинов для хора, церковничья музыка, снег до рамазана, епископ Китиона, бегство в Египет, пыльны-безвидны Александрийские пустыри, нечто вроде пяти перепевов, нечто вроде отсчета утопленников, нечто вроде мужофелия, осоловелофелия, нечто вроде дети и руины, подземные дети и не болит голова у дятла, бег за поездом, вечная утрата на время, временная пропажа навсегда, нечто вроде столпник, нечто вроде утро утраты или утрата утра, или мякиш пухнет в сердцевине откровения now, нечто вроде здесь-открове, от крови оторванный, кому ты нужен-мужен, жена и смех в рапиде, жена кивает, она и муж в Бордо на мопеде к реке, где русский эмигрант непоэт пьет водку в одиночь, зыбко, хлипко, тошно расходятся круги от центра, брошенный женой камень летит не унимаясь, будет дочь, муж вернется, и будет дочь, муж будет не муж, муж будет отец, но слаб-неприкаян отец твой невестный, Рахманинов для хора, картофельный край, 1915 г., тропизмы Черняк – все, что ты ей оставишь, не будет плодов и золота тоже не будет, I’m a loser baby, so why don’t you kill me? дадададаш, это не Ли, не Артур, даже не Брюс, Сергей Эфрон в спальных вагонах, или много надежд, или звезда хранит, и убит, может, не в первом, может, во втором, в отца, как говорится, так почему бы, дорогая дочь, сразу его не подстрелить, беден, бел и мертв милый твой ребе, там там в картофельном раю, ничто в потогонный полдень, где третий, идущий за нами в крысятник, срань, что бросил снимать Джармуш в шестой день, никто не воскрес, не проснулся в раю, тем более, говорит дэди, странно, говорит дятел, что головы как нет, дадададададада, Lucifer go to sea, Иса не возвращается, шепчет маус, этот Иса – нечто необъяснимое, отвечает дудочник, пока оператор Егор оперирует воздух, бледный торс обнимаем синей пошлятиной небес, оператор Егор взявши топор, и двор, и затвор, и велик Тор, не Тор, а Иса, это во-первых, никаких войн, никакого Тамерлана, никакого Ли, только Брюс и брют, и брюк Егоровых ущелье пред ущельем, где в сердцевине шелестит сердцевина, медленно, страшным образом, оползание и перелом, и нечто не его болтается и отдаляется, боль как будто не здесь есть, боль припоминается, и завтра припоминается, и не есть припоминается, но прибудет и прибывает – тогда на Рахимов крик прибегают сонный Дадаш и Егор тащить его от ущелья. Был крысятник – стал клоповник: скрипит под Рахимом больничная койка, и с обратной стороны матраса обнаруживаются медленные шершаво-серые клоповьи угодья: безвидные равнины, рассекаемые оврагами рванины, и рытвины крысиных дыр. За неподвижную марлю фрамуги едва проникает воздух, Рахим потеет, составляя обгрызенным карандашом дагестанский травелог на вспухших страницах выцветшей тетради, и заоконный свет, сталкиваясь с кронами, расщепляется и межует дым – внизу незнакомая еще речь мешается с русским и стуком игральных костей о фанерную доску шеш-беша, и непоправимо утвержден в палате запах гари и муравьиного альдегида. Или иная палата, где писать уже было нечего – нечего и некуда – заунывный и без конца соседский шепот, тревожный молчальник на другой кровати с постоянным апельсином в руках, и та же марля, порванная в центре и цвета утренней мочи – сидящие на подносе склянки анализов в процедурной, где быстрая сигарета с позволения грузной няньки, и нянькины слезливые в половину лица глаза, и сердобольный нянькин критерий, и одышка после мытья полов, – и паутина в углу, и трепещущая муха, и конверт с фотографиями, переданный женой, где взморье и внезапно пойманная неожиданность счастья на лицах, цветник на дочерином платье, газовая лента, вплетенная в косу, всплеск воды и световые пятна, где густая сосновая зелень и песчаный глянец стволов, и вздуваемый ветром профиль жены, и легкая сосредоточенность взгляда, и случайно обнаруженный ужас. Ужас в помойных баках за уходящей в длительность больничной стеной, где нянька находит ровно отпиленную с чернотой впалых вен ногу, ужас в пунцовой тишине молчальника, в кривлянии шептуна, в шатании прикроватной тумбы, в коридорном окне – желтоватый квадрат в околотке непреодолимо узкого кротовьего хода, влекущий световыми бликами только вымытых нянькой полов, ужас в недостатке белизны санитарских халатов, ужас в покачивании докторской головы, ужас в его всегдашнем цоканье и шелесте конфетной фольги, которая не выпускаема им из рук, ужас в его да-конечно-но-все-же, ужас в рыжей полоске воды, ужас в облупившейся раковине. Бедный и бледный Рахим на коленях, в стекающей с него мыльной луже, посреди замызганной ванной комнаты, где бурый кафель и клоповья зелень стен, стоит и плачет, и воет шепотом, чтобы не услышали и не увели в окончательную тишину, в покойницкую, и два кубика трифтазина, когда за глухой в четыре кирпичных ряда стеной жужжит предзакатный майский жук, и хрустит хрущ, если вдавить его в асфальт, но лишь однажды, и пухнет сирень, врезаясь в окна первого этажа, когда трамвайный динь, и разбегаются двое по разные стороны трамвайного пути, и сходятся вновь проводить светящийся вагон, уходящий в сумеречную длительность переулка, и некто в обступившей желтизне машет им в случайное приветствие, и двое машут в прощальный ответ, и в доносящемся от реки смехе сворачивают к рынку, где последняя торговка вяжет тюки, и шелестят машины, и мерцает, мерцает, мерцает, и стучится майский хрущ об источник света, и никто ему не открывает – рванут дверь, и швабра с кафельным отскоком ударит в его и без того больную ногу, в тихую, в молчальню, и два кубика в шеш-беш. Шуршит полиэтиленом таксочка, забившись в темный кухонный угол, и снова, видимо, выхаркивает кровавую слизь – у Рахима и сил уже не осталось ползать за ней по всей квартире и тереть пол: тяжелая с хрипотцой одышка, вспотевший лоб и несложившееся письмо Юлику, который прислал между тем очередной ряд вопросов относительно последней трилогии Рахима, может быть, и зря прислал, потому что чем дальше работа над книгой, тем яснее желание прекратить, кому нужны старческие его мысли над паром от мало кем виденных фильмов – старческие, прожорливые мысли, когда каждое предложение нужно перепроверять и переделывать, вычеркивать абзацы, вспоминать то, что вспоминать не хочется, да и в другом дело, даже захоти он – вспоминаемое не вспоминается, лоскутное одеяло, дырявое: что ни слово – прореха. И потолок – прореха… мельхиоровый орнамент подстаканника погружает в недолгую дрему, из которой тошно выныривать, и закладывает уши, и в глубине антресоли среди вороха чужих дневников бряцают ветхие игрушки для елки, и уже не угадать: all tomorrow’s parties или подземные грозы, или откровение-сейчас печального воскресного шута, когда за приоткрытой дверью скулит Аделаида и когда Рахим обнаруживает свободное уже от туч предутреннее небо и его протяжно-покорную готовность принять необратимость дневного света.

Пепел, кажется, неосторожно опускается на голову старика-зануды из 76-й, так во всяком случае говорит бывшая жена, высунувшись в окно прямо поверх его спины – тоже продышаться, потому что анаша, и пот, и цитрусовые, и почему эти четверо на диване устроили нелепую подростковую возню? и, да, Лёне нужен некто рядом, чтобы просто наблюдать, чтобы это все не обернулось очередным кошмаром, как с родительской квартирой, ушедшей за так брату и его дружкам-бандитам, или закладки в окраинном парке, чтобы уйти от кредиторов, или вот эти вот приживальщики, которых притащил Ильяс из… кто бы его знал? Мимо ее громоздких наставлений Лёне следует проходить молча, даже выражением лица не показать свое несогласие или, что еще хуже, безразличие: кивнув, скрыться в продолговатой темноте коридора, ведя дрожью пальцев по выбоинам декоративной штукатурки и нащупывая в ней некое подобие оврага или высохшего русла, или упереться лбом в стену и слушать рябью по ней расходящееся дребезжание бас-бочки из гостиной в туалет, потом в шахту и обратно, или выпить в кухне еще две или три текила-грейпфрут (толку-то?) и трепаться с Ильясом и его новым дружком о какой-нибудь чепухе; дружок в этот раз, кажется, мимо всех Ильясовых предпочтений: сухой чухонец-хохотун в психоделической рубахе, худой в плечах и раскатистый в голосе – дружок заливается смехом, цедя сквозь кашель нечто вроде анекдота, нечто вроде забавного дела из жизни, нечто вроде истории в тему и на случай, жаль, никто кроме Лёни слышать его не может: Ильяс нехотя отрывается от темноты липкой столешницы и, не продирая глаз, поглаживает узкую ногу дружка, остальные двое весело, поддерживая общий тон истории, храпят, сложив головы на покатые плечи друг друга, – да, да, да… эти его дружки, которых невесть откуда… Лёня-то имен знать не знает, знает ли имена Ильяс? и если дружки внезапно возникают посреди разговора, то называемы признаком или кличкой, или «ну тот второй», и было ли так всегда? всегда ли так в присутствии Лёни? прожорливость памяти: статус увиденного, модус услышанного – вот Ильяс шлет непомерное сообщение, которое и читать ни сил, ни желания, потому что, как это завелось еще лет пять назад, оно наверняка включает обязательные обвинения в бесчувствии, корысти или этической неразборчивости, но, продрав от недосыпа глаза, Лёня удивлен списку извинений и неловким покаянием: неказистая игра в одного, самолюбование, вожделение, дрочка, дрочка, дрочка за страшной спиной твоей, но не только, щемящее чувство, сентиментальное, всепрощающее, так не понять – друг или кто? или тайное воздыхание, слежка, хождение по пятам, чтобы якобы случайно встретиться, якобы случайно совпасть в маршруте магрибского путешествия, якобы случайно в случайном номере спать валетом, принюхиваясь к потным ногам твоим, ощупывая пяткой волосы на икрах твоих, подло разглядывать спящего тебя, и так далее вереница кошмаров и обвинений – устранение света в продолговатой комнате, блуждание пыли по клоповьим углам, иссушенное тело мухи в прошлогодней паутине, рекурсия одиночного танца в разбитом зеркале, где навязанная простота курортной песенки в радиорубке за окном: я – это ты, ты – это я, и ничего не надо нам – локус повседневного умирания от Профсоюзной до Высокой Горы, гений пустого места, где ты плачешь слезами лишений, застигнутый внезапной необходимостью платить по счетам, раскуриваешься и идешь на поводу Жана Жене, Батая, Гийота, милый французик-пошляк, промотавший родительское наследство, отпрыск коммерсантов, отошедших в черноту четверговой пустоты, скромный предобеденный сон буржуа в бывшем имперском околотке, ты никогда не был по-настоящему здесь, как умирающий документалист из неоконченной твоей поэмы, стремительно оборачивающийся восточным подобием Жиля де Рэ, как вечно невозвращающийся генерал, из неснятого им фильма, ты спишь, и сон твой – Египет, прости, прости, прости мою скрытность, мое предательство, мои ужимки, я низко влачился к тебе, я осыпался, как пляжный песок с твоих алеющих пят ялтинским утром, я отсутствовал, пока неразложима лежит полнота сумеречного бедлама, инфляция длительного всматривания, и я – вот, обнаружив чудо об экстропии, способен стоять перед тобой, способен к различению и работе ума, способен хотя бы внутри этого, как ты говоришь, околотка, способен хотя бы потому, что ничего, кроме твоих фантазий и призраков, за его забором, где рос дикий шиповник, нет и быть не планирует, не такой уж, милый Лёня, и околоток этот твой околоток – ни империи, ни солнца, ни возраста и люди в томных одеждах, – как и ты, и ты, и ты, знаешь ли, мой милый Лёнечка, тебя и самого не было быть, всё выдумка, воображение вожделеющего и путь члена, и, возможно, ты в очередной раз проклянешь меня, назовешь меня клопом и ублюдком, из тех, которые под хоровой улялюм несутся на бежевом порше в межеванный ад люциферовых жилищ и кварталов, дай же им еще больше разнообразия под куполом ботанического сада и не втопчи их в обезвоженную солнцем землю, которая адамой уходит к пыльному горизонту, похрустывая и осыпаясь стуком коня бледного и юноши на теле его дрожащего, не собирай корабля Тесеева, не звони по ним телефонными переливами и, пожалуйста, чаще спи, милый мой Лёнечка, в тени кипарисов и кедров ливанских. Или, оставив в покое липкую голову Ильяса, и хронические хрипы хрупкого его чухонца, и сухой храп застольщиков, разглядывать в шифоньерном зеркале, откинувшись в потом пропитанном кресле, так словно оно само этот пот источает, в расщепленном полусвете настольной лампы, такое же истонченное и чахнущее свое тело и не узнавать себя в потогонии зеркального танца, словно с той стороны, укрывшись под слоем амальгамы, зло смотрит иной отпрыск мертвых родителей, брат-бандит, лесной рыцарь, лесной царь, плут и блуждающий, сусальный Иван, и, назвав его именем, небрежно выведенным дрожащим фломастером чуть выше пупка, дрочить, покрываясь едкой испариной, образуя с ним некое дебристое крысиное подобие небесного союза или вечной зазеркальной брани Шема и Шима… или прокрасться. Снять шорты, из широт выписав поэму об N карандашным росчерком в настежь окна, и лечь рядом с женой, всегда бывшей, или между женой и мужем, как уже было, когда жалость ее поглаживаний и его угрожающее сопение, как сцепка соперников во втором акте неснятого фильма теперь уже выписанного из квартирной ветхости документалиста и приживальщика (всюду кукушкины отпрыски), или душить жену и мужа ее подушкой, душить и не задушить – отмененная сцена, инфляция будущего, напрасный труд зрителя и читателя или ничего из вышеперечисленного – Лёня стоит посреди кухни, отказывая чухонцу и чахлому его члену, и чтение наизусть поэмы Элитиса не тревожит, как и возродившийся за окном дождь, жирными подтеками сочащийся сквозь прогнившую раму.

И потеки Адочкиной слизи не сдерживают более куски бумажных полотенец, сбитые Рахимом в упругие шары, которые перекатывались в сквозняке из угла в угол и даже вызывали недолгий интерес таксочки, теперь, набравши бурой слизи, скукожились и сгустками налипли на рассохшуюся паркетную доску и не сдерживали… пока, отвернувшись к стене, Рахим пытался прочесть последнее письмо Юлика, текст которого слишком полнился отсылками и цитатами, потому приходилось раз за разом сплавляться в электронных словарях – тем более действие пилюли, видимо, подходит к завершению: в голове снова возникло глухое гудение, нога заныла с новой силой, пальцы не могли нащупать нужных клавиш, – в письме говорилось нечто относительно М-теории, сквозь которую Юлик пытался описать трилогию (Рахим полагает, что дело исключительно в нежелании заметить очевидное, дело в идиотии этического, в их чертовом подземном соборе, в соглашательстве, или глупости, или в страхе оказаться не у дел, только к дьяволу такие дела), но вдруг выяснил – последние фильмы Рахима не слишком отзывчивы к подобного рода генерализациям: фильмы как бы существуют в лакуне, в огороженном пространстве, где действуют совершенно другие законы, не антонимические, но совсем иной природы, как механика существует относительно земного пространства и не собирается падать, несмотря даже на ученые спекуляции вокруг. Например, морская длительность: ровная зыбь воды, уходящая в белый шум, в рапиде протяжно сменяется прибрежным свеем обнаружить иную жизнь: жучки, паучки, муравьи, стремящиеся в закадровую неопределенность – и нежно пробиваются подростковые усы Саши Устинова, и раскидистая монстера за его спиной проступает сквозь телевизионные помехи и вздрагивает между лиловым и желтым, пока старый тапер играл атональное и тревожное на глянцево-эбеновом рояле посреди зардевшегося гостиничного номера и в отражении чернеющей крышки трещал пожар выпуска новостей: оглушая атональность, торопливый тенор телеведущего исчисляет имена задохнувшихся в удушающем дыму офицерского дома – после пыльные коридоры, драцены рядами, словно проваливающиеся в сыпучую темноту стен, и красная портьера концертного зала, где на сцене снова возникает пианист: морщинистые руки, как из глины, перебирают цветовой ритм клавиш, возвращая наблюдателя к начальным кадрам – теперь песок покрывает тонкая корка снега, сметаемого порывами ветра, и сгорбленная старушка в черном балахоне ходит вдоль берега и, останавливаясь, сокрушенно смотрит в Улиссову морскую удаленность – Рахим просит дольше держать ее сжимающие красноту яблока руки в кадре, но оператор размывает и яблоко, и руки, и саму старушку, более интересуясь прибрежной линией, где в отдалении покачивается лодка и вздувается дырами парусная белизна над ней, где некто бежит в противоположную от них сторону, и надломленный крик бегущего случайно и незаметно настигает звукооператора, врезаясь в повествование, и эхом не покидает и, видимо, уже никогда не покинет Рахима, устранившего внезапное глухим циклом прибойного ритма. Или вершина Саур-Могилы в следующем фильме, где мемориальные руины, по которым нервно гранатовыми всполохами крадется солнечный свет, и бряцает колокол сквозь гомозню утробных звуков, и седовласый генерал апатично поднимается по склону, перебивая равномерное движение внезапными остановками отдышаться – тяжелое захлебывающееся дыхание окутывает, постепенно устраняя весь звуковой фон, генерал сплевывает в траву жевательную резинку, и осклизшая резинка в цейтрафере мгновенно обрастает темной муравьиной вязью; нужно было знать, знать и думать, шепчет генерал из-под взъерошенных усов, вглядываясь в руиновые переливы света, думать и знать, такую ведь жизнь похерили, и, может, оно по делам нашим, а не по делам, так по разумению, но ничего-ничего, ров сделаем, стену поставим, жить будем, и никто нам не указ, никто нам не генерал, как не станет мучителя, и не будет грабителя, и кипарисы, кипарисы, кипарисы вдоль столичного теперь проспекта – камера срывается в раскрошенный бетон солдатского черепа обнаружить в засвеченной глубине вязкое кишение червивого покрова. Рахим почти готов устранить Юлика, его вычурную, нелепую интерпретацию киноязыка, но пальцы стаккато отскакивают от клавиатуры, и «нет» виснет в липком воздухе комнаты и в Адочкином сопении из-под топчана. Потому что есть третий, о котором Юлик умалчивает (и умалчивает, надо полагать, нарочно или не выдумал до сих пор, как его вычистить, как устранить ненужное), потому что есть еще кто-то, мимо которого ворохом пронесутся киноведческие статьи, сопутствующие тексты, выморочные и вычищенные интервью, и останется только повествование, схваченный во времени взгляд, если этот кто-то не выдуманная для оправдания своей жизни и дела фигура – Рахим вообще-то сомневается относительно высшего смысла и предназначения, о чем сообщает жене – жена сидит в сквозящем больничном холле и словно утопает в тускло-зеленых дерматиновых креслах (остальные торчат потемневшей фанерой в длинный, не умещающийся в кадр ряд – он как бы присматривается, как бы примеривается к новому фильму, который так никогда и не будет снят), тоже пытаясь в ответ (на чем она, по крайней мере, настаивает) быть до конца с ним честной, потому что ни ей, ни дочери не будет от игры в семейную жизнь никакой пользы, одна головная боль и беды, и болезнь его тут ни при чем, все было до, и ей, видимо, стоило решиться раньше и не ждать в неунимающейся ночной тишине звонка о его смерти или пропаже, не ждать вовсе не случайного его срыва, и теперь уже можно, и никакого смысла длить совместную их муку более не существует – и два на два стучат кости шеш-беша, и узкая темнота в упокойницкой, а после прочь из Москвы в пестроту и пустоту восточной прихожей вечным учетником психоневрологического диспансера, чтобы ни одна якобы живая душонка, ни одна крысиная морда, никто и ничего, жаль, нервы ни к черту, общая слабость и, конечно-конечно, тщеславие. В-третьих, от Веселой Горы до Счастья (в чем подсуетилось сильно бледное подобие Дадаша – чем ближе, тем труднее даются Рахиму имена, – очередной беспечный трикстер за сотню долларов в сутки) в металлическом отдалении звучит «Verlorne Müh’» Малера, некто на переднем сиденье вроде бы подкручивает громкость, но звук лишь более расщепляется: нервно движется бабка-кулечница за окном, тюки тянут к земле, засаленная косынка падает на глаза, торчат безразмерные спортштаны из-под заношенного плаща, вдруг резко сворачивает и решительно устремляется в непроглядность поля, ей вслед лает такой же заношенный пес, как бы отговаривая и подергиваясь в пляске святого Витта на обочине, но до конца не решается ступить в шелест жухлой травы, и словно на его призыв двое мордатых выскакивают из бежевой шестерки: крикливо матерясь, грузные тела в черных кожаных куртках бегают вокруг машины в подобии танца, старательно нагибаются заглянуть под кузов, пинают дорожные камни, задирая головы, словно пытаются нечто разглядеть в затянутом тучами небе, один долго стучит кулаком о крышу, и на его призыв из машины тянется дрожащая рука отдать сигарету и спички, спичка мгновенным всполохом отрезвляет, разъедая влажную серость пространства, – позже он сипло говорит, что тут не особо и тронуло, так, отзвуки вроде, запахи, дым, и, со свистом затягиваясь окурком, кричит синюшной женщине в машину, видимо жене, что, как он и говорил, нехрен вообще было ехать, в ответ женщина вздрагивает и плотнее вжимается в кресло, словно пытается с ним слиться до полного исчезновения, второй с прищуром и сухой улыбкой, обозначившей отсутствие переднего зуба, смотрит из-под широких темных бровей, упираясь щеками в поднятый воротник куртки, начинается снег, собака не унимается, проезжает грузовик, из окна наблюдают, колкая пороша обжигает, на горизонте дымит, слышатся гулкие раскаты, шелестит гравий, поднимается тяжелая пыль от обочины, скособоченно-вязкий взгляд водителя, окно за машинным окном, за окном рябиновая краснота, чернота поля в снеговых наростах, длящаяся до горизонта, глухие покашливания в тусклой красноте грузовой полости, гулкость вороньего крика темнеющими сгустками, испещренность молочного неба, плеск воды внизу обрыва, сиреневый сухостой, отгораживающий низ, тление недокуренной сигареты в каменном углублении, бурые пятна на замше ботинка, подергивания ноги в синеве штанов, щелчки внутри камеры, вязаная шапка оператора, белесые вкрапления в густоте микрофонного меха, сверкание позолоты зубного протеза, неистребляемость сухой ухмылки, квадрат головы, присвист, харчок, летящий на обочину, внезапный гул от горизонта – и грязное гудение гуляет выше молочных хлопьев снега и как бы источая этот снег, и в удалении предобморочный пронзающий свист.

Гудение и стук – темнотой коридора, где ощупью затвержена в памяти стена, неровные шаги (Рахим считает до двадцати) почти без опоры, но и таблетки теперь начинают работать – не унимаются, только ему думается – шабнишин исходит не сверху, но из него самого: нечто клокочет внутри агонизирующей головы и миазматически плещет наружу удариться в потолок и обернуться – Адочкина грязь и скверна, гранатовое месиво липнет к ногам по всей квартире, смрадом усиливая гулкое потолочное дребезжание, – и переселенцы матерятся в распахнутом заоконном пространстве, где дождь, дождь, дождь и жирными каплями опадает с деревьев слишком влажное, так что слипаются глаза и липнут ко лбу волосы, и липкая седина серебрится в отзеркаленном комнаты, прилипает к ладоням шерсть – Адель где-то (неопределимо где, особенно если ноет спина) назойливо и все громче хрипит, разбивая птичий свист и наперебой ругани ближневосточных мигрантов, – смерть в липком, и сам себе устроил: дядюшкина квартира и онегинская строка неоконченной поэмы Лёни Брюса – стройный уже почти неюноша, в подобие смуглолицым подросткам послевоенных поселков, в их продолжение, он спешит пролетом лестницы сверху, обрамляемый усиленной яркостью окна, накидывая на ходу разноцветную рубашку, в неистребимости маслянистой гари облупившегося подъезда – здесь да пребудет клоповья возня придверного коврика – приторными кругами расходится потовый всплеск чужого тела: тление, что не уймется еще к рассвету, – который, конечно, не китаец, не кореец, и только некоторое упоминание о казахском в разрезе глаз, в упругости, собранности, телесной нерасточительности, который, конечно, необладатель фамилии от имени, где восточные единоборства нисходят в западный символизм, где равновелики война и поэтическое в рекурсивности схватки – или всё, что есть, что названо, что поименовано, есть не более чем Рахимов замысел и новый сценарий документального фильма о том, чего нет в конвенциональной плотности утверждений о правах существующих, есть не более чем уловка доморощенного призрака убедить в своем наличии, физическом присутствии, пусть и неким газоподобным образом, документ мертвеца; некто, кто-то, проскользнул с верхнего этажа – еще долго щелкали ключом в дверном замке – в сторону автостоянки приятельски обнять водителя девятки, сесть в машину и устремиться в сторону города, – дядюшкины дневники только врут о шумном соседе и неудачном самоубийстве: дядя вызывает пожарных – с утра стоит непереносимая гарь во всей квартире, – пожарные ломают дверь, где сгоревшая пепельница окурков, штора и дряблое тело посреди кухни, Аделаида выскальзывает из дядюшкиных рук обнюхать и облизать.

Иногда и самому Рахиму мечтается о подобном в дыму, когда страх удушения сменится неотвратимой негой и вязью тишины, вроде охристого приближения ночи, вроде больничного сна после череды приступов, вроде премьерного показа – еще нервно, нога произвольно постукивает о паркетную доску смотровой, отдаленно и глухо присутствует страх невозможности, но расщепление стремительно размывает острые углы утвержденных ранее предметов, – вроде распознания наваливающегося сна и робкой готовности его принять, отказавши подкроватному кашлю таксочки, новому письму кинокритика, прозвеневшему с письменного стола, стукам и гудениям сверху, которые четвертый уже час не давали заснуть.

Внезапно скрипучие (кипучие/могучие/ничем необоримые) половицы под тяжестью ее зыбких шагов стонут, и следом озябает дверь родительской спальни (однажды едва не завалила экзамен по вине недочитанных «Старосветских помещиков», с тех пор грешит на Гоголя в случае всех своих неудач), и появляется на кухонном пороге фигура матери, охваченная рябью тускло-желтого света. И Таня едва успевает подумать, что мать за последнее время слишком уж располнела, как та принимается Таню отчитывать за ночные перекусы и не слишком серьезное отношение к собственному здоровью да и к родительскому, впрочем, тоже, потому что нельзя вот так, безответственным громыханием и скрипами, будить среди ночи пожилых людей с расшатанными нервами и чутким сном, и в скорости Таня сама обязательно поймет и про расшатанность, и про чуткость, поскольку не вняла материным увещеваниям, не осталась в Москве на приличной должности и за приличные деньги, но исключительно в силу глупости своей, которую переняла, разумеется, и от отца, и от матери его, и даже от старшей сестры, и даже от сомнительной и неизбывной этичности русской литературы 19-го века, вернулась в родной Кайзерсашерн или Гаммельн, но и того ей мало: пошла по родительским пятам в школу работать (мать дни до пенсии считала, да виду никогда не показывала, а, вероятно, стоило), и все надежды теперь на аспирантуру только, хотя б и заочную… правда, тут еще и в отце дело, который сам в дурь оделся, отказался от должности школьного директора и, разругавшись с новой администрацией, тоже сбежал на пенсию – вот и сидят теперь дома, друг другу надоедают, перебивая вязкую оловянность тишины частными уроками. Таня в ответ молчала и пряталась за чашкой уже давно выпитого чая, разве что выразила недоумение по поводу некоторых материных придирок, мол, мать в Москве не жила и потому ничего не знает ни о приличной работе, ни о приличном доходе, половина которого уходит на аренду квартиры, оставшееся на одежду, еду, транспорт, когда уж там и о какой аспирантуре мечтать – нет, не приходится, – тем более где в такой суматохе самообеспечения найти время на чтение, библиотеку и диссертацию, кроме того и прочего в школе она действительно хорошо устроилась: ее все помнят отзывчивой и прилежной отличницей, никто не придирается, никто не досаждает, часов сверх меры брать не заставляют, разве только подвел внезапный инсульт Нателлы Борисовны (директор позвонила, едва Таня успела открыть «Шинель»), и Тане, да и то потому только, что некому больше (разве что Хворева свободна, но у этой явные признаки старческого маразма), пришлось взять классное руководство в одиннадцатом. И за этот поступок мать еще раз и с новой яростью принялась ее ругать: Таня и видом не сильно их старше, и характером слаба, и опыта никакого, потому хорошее из этого вряд ли выйдет – очередная жертвенная корова. Про себя Таня, разумеется (только вслух не сказала – по всему видна кротость, отнесенная матерью на счет опять же слабости), понимает, что вовсе она не жертвенная корова, не козел отпущения и не проклятая часть, потому что есть некто другой, и вот этот некто ничего хорошего ей не сулит, и не в том даже роде, что она чувствует опасность, от него исходящую (тут все схвачено, тут ничего из ряда вон), и тем более не принимает это на свой счет (на ее счет все складывается благополучно), а в том, что сам он находится в крайне невыгодном положении, как есть (по всем счетам и статьям) откормлен изрядно и готов к закланию (эта мысль была схвачена как бы в ответ на материны причитания и сделала очевидным ранее непонятное, как солнце, следующее за ночным разговором, освещает темные углы просторной спальни, и возле комода лежит внезапно обнаружена утерянная несколько дней назад заколка схватить волосы в хвост и не распускать до самого вечера) – всегда так с ними, слишком неудобными для школы, для общества, для целого мира, но только весь этот целый мир не понимает, насколько самим неудобным неудобно, жутко и кромешно быть неудобными – бедный, бедный мальчик. Таня и сама имела опыт неудобства, приобретенный, правда, случайным образом, на семинаре по психологии (того ли ты ждал?): профессор (заскорузлый плешивый старикашка в круглых роговых очках, который все время словно гладит невидимого и такого же старого, почти мертвого, такого же, как он, плешивого кота и который все двадцать минут ее ответа на экзаменационный вопрос не сводит взгляда с (вовсе небольшой и непримечательной) ее груди) усадил группу в круг и на скомканных листах раздал каждому задание – ей предписывалось: «все оспаривать, ни с чем не соглашаться, обвинять и ненавязчиво оскорблять оппонента» (у других, как позже выяснилось, значились только темы, которые те должны были называть и обсуждать с группой); Таня, будучи прилежной отличницей, коя не просто так свой хлеб ест, оспаривала всякое утверждение, разрушала всякий аргумент, а в отсутствии должных для этой операции знаний, как было в записке велено, переходила на оскорбления, хотя и крайне осторожные, но никакого удовольствия (может быть, только в самый момент выпада, когда страх перед уничтожающей речью преодолен, но сама речь еще не возникла) не испытала – отчаяние, разрушающая ненависть и боль от неодобрительных взглядов одногруппников, которые она отмечала еще, кажется, неделю после семинара, несмотря даже на то, что перед каждым извинилась и рассказала про тайное поручение, обозначенное в профессорской записке.

Вот и он сообщил ей нечто подобное, оставленный для разговора после уроков: про страх, про боль и про отчаяние.

– Тебе самому-то нравятся эти драки, вызовы родителей, директорские морали, двойки и постоянные разборки с участковым?

– Ну так… может, и нравятся.

– Послушай, я понимаю: это твоя позиция. И она определенно заслуживает уважения: противостоять большинству невероятно сложно, нужна большая храбрость и сила воли. Но вот сейчас, на секунду, прекрати быть бесстрашным, прекрати играть навязанную тебе роль. Все же за твоими действиями стоят эмоции, желания какие-то.

– Может, и стоят. Только вы-то мне кто, чтобы я так сразу перед вами всё и выложил?

– Никто. Вот именно, что никто. И потому мне плевать на эту твою социальную роль, потому мне ты сказать, возможно, только и можешь.

Он в ответ обычно рассмеялся и пожал плечами, и так было еще несколько раз, пока он не вырубил случайно забредшего в школьный туалет студента политехнического колледжа, расположенного через дорогу, а после директор, родители, полиция, учет. Тут он и рассказал ей все то, что она так долго выпытывала: и про страх, и про отчаяние… но в конце добавил, как и прежде скрывая кулаком ухмылку:

– Учителя хуже ментов.

– Это что значит? – удивилась Таня. – Я, правда, не поняла.

– Так, ничего. Сам не понял.

И ушел, как обычно, ушел, оставив ее в одиночестве взламывать, вскрывать его непонятный и очередной афоризм.

– Все это дурной и скучный спектакль, – говорит она А. Г., учителю математики, немногим ее старше и в очках, которые обязательно, и от того накатывает омерзение, вызывают к существованию профессора-психолога. – Шутка, несерьезное отношение к работе, к детям, к себе самим. Я не понимаю, чем они вообще заняты здесь. То ли учат, то ли не учат, то ли воспитывают, то ли не воспитывают; и эти тоже хороши: не учатся, а только изображают. Дурацкая игра, паршивый сериальчик.

– А ты чего хочешь? – он и вопрос задает с профессорской улыбочкой, за которой непременно сокрыто второе дно, тайная комната. – Во-первых, денег им не платят за соответствие всем образовательным стандартам, с которыми, кстати, если кто из них и попытался ознакомиться, то все равно ни бельмеса не понял. Во-вторых, это просто обычное дело, и никто из них, и я в том числе, не ставит сверхзадач и не собирается умирать за великую идею.

– Тогда сидели бы в офисе, бумажки бы свои перекладывали… Какая, к черту, разница? Да и денег больше бы получали.

– Ну… это ты слишком поверхностно глядишь на офисную работу, все-таки не просто так эти бумажки перекладываются. И потом, дался тебе этот… как там его?

– Да! Дался. Вы ему все одиннадцать лет жизни не давали, выгоняли, унижали, третировали и сплетни в учительской распускали.

– Лично я здесь так долго не работаю и его знаю разве понаслышке, но, если уж третировали и выгоняли, значит, были на то причины. Не трогай его, и он всех замордует. Вообще, не очень понятно, с какого его в старшие классы потянуло – экзаменов он все равно не сдаст.

– Это называется низкие ожидания, если вас долго именовать коровой, то вы однажды замычите. Между прочим, он вполне умный парень, и стоит ему захотеть, он непременно всё сдаст, и очень даже неплохо сдаст.

– Да, имел я честь разок с ним общаться, и вовсе даже не отрицаю, что он умный парень, в чем-то и меня, и тебя умнее. Только загвоздка: он, как бы это сказать, варвар и живет по своим варварским законам. Они все так живут, потому, когда темнеет, нормальному человеку на улицу страшно выйти.

– Нормальному? Это римлянину что ли?

– Ему самому.

– Допустим так. Я по ночам не гуляю, потому не очень хорошо знакома с теневой стороной жизни. Но с этим что-то же нужно делать? Они не от хорошей жизни ночи напролет пьют и дерутся. Они защищаются, потому что место, загончик, им отведенный, все, что у них есть. Это нападение – признак отчаяния и страха.

– Вряд ли, вряд ли: по мне, так оно дико им нравится. У варваров боги жестоки и страшны.

– Никчемная метафора, честное слово. Все-таки не в империи живем.

– Я боюсь, что и твоя ничем не лучше.

Внезапно липкий линолеум (она сама вчера еще разлила вино, он же не вытер, он вообще не чуток к порядку: всюду бумаги, книги, немытая посуда на всех столах и тумбах), и под ним, должно быть, серая пыль бетона и полое пространство другой квартиры, как кротовья нора, крысиный ход, испещренность бетонного монолита (они сами зубами своими выедают в цельном, твердом куске камня себе и детям своим жилища: комнатки, и кухоньки, спаленки, и кладовочки, и отхожие места), полая, да полная нажитого за скучную театральную жизняночку всякого, такого же, как и они, телесного добра – добротность плотной, но чревато-червленой частной плоти; внезапная поверхность притягивает, приклеивает ее спину к себе (внезапная сцепка), когда А. Г. безучастными (зачем повторять назубок известное (тем более тогда, сильно позже зачета, чтобы никакой вдруг корыстной мысли не закралось, известной своей способностью к истощению твердого материала, профессор дал знать о слабой заинтересованности ей и женским вообще (тогда на какой счет, гадала она, было то изучение непримечательной ее груди, или то вовсе не профессорских застекольных глаз ощутила она присутствие), но она все же настояла на своем и даже сама оплатила гостиничный номер и обильную его выпивку), если никаких открытий, никаких отмычек, никаких новых прочтений это повторение не предполагает?) рывками вдавливает в пол ее назло, видимо, его безучастности слишком страстное и оттого чуть не бьющееся в ознобе (она впивается ногтями в плечи, хватает за волосы, силится откусить язык) тело, и так до тех пор, пока А. Г. не отталкивает ее от себя, утверждая взглядом присутствие в комнате чего-то, в иных случаях называемого инфернальной жутью, доморощенным призраком, черной в своей полноте материей, и она вслед за ним отрывается (не оставить бы тут всю плоть свою) от липкого линолеума. И потому, может быть, она не делает одолжение зловонной самовлюбленности А. Г., которая, по ее же словам, порождает не потусторонние сущности, коих, по здравому пониманию происходящего, быть не может, но нечто вроде эгрегора, оттягивающего не только ее ментальное равновесие и здоровье, но и его сексуальное влечение, и не сообщает ему об инциденте (и никому не сообщает), хотя это умолчание сообщается, по ее ощущениям, с корыстью и проявляет те же самые свойства.

Несколько дней назад он писал в Instagram, а после звонил утвердить авторство и неподложность послания, в коем сообщалось о нечеловеческих и почти с жизнью несовместимых травмах его двоюродной сестры, о жуткой автомобильной катастрофе, бывшей причиной травм, и о необходимости материальной (ну… тут чем богаты и кто сколько, от рубля до бесконечности) помощи, при том сообщалось настолько безыскусно, что авторство опровергалось в считаные секунды, стоило скопировать сообщение в поисковую строку. Таня слегка обиделась: он посчитал ее, видимо, достаточно для дрянной этой дудочки глупой, но разоблачать не решилась, все-таки в разоблачителе (особенно столь наивно сконструированных тайников) присутствует нечто низменное и даже подлое. Деньги она отдала, причем посчитала и за себя, и за него: такое именно количество, чтобы, когда тайник будет вскрыт (в этом она не сомневалась, для этого она, всего вероятнее, и решилась изображать дурочку (того ли ты ждал? или, действительно, в делах возвышающего обмана являешься полным профаном, Бенни?), но дурочку непростую (те еще вороны и хабалки базарные), дурочку сострадающую (тем более, что такую он и должен наблюдать каждую их беседу), дурочку с деревянной дудочкой, потому что только сострадающей душе и можно вверить сокровенные свои мысли, чувства, желания и просить совета относительно дальнейших своих действий; сострадательной, но не отчаянно тупой, не умеющей отличить спектакля от действительности), он мог бы восстановить изначальное равновесие и тем самым подняться над своими страхами, над своей ролью и сдернуть карнавальную маску жертвенного козла, обнажив чистые черты человеческого лица.

– Понимаешь, – она говорит, когда он слишком занят телефоном (и это, возможно, исключительно ей назло). – Стремление помочь другому человеку, особенно небезразличному, иногда заслоняет разум, способность критически мыслить.

– Бывает, – пожимает он плечами.

Она то ли оправдывается, то ли намекает, потому что после инцидента он стал непроницаем еще более: посчитал ли он ее дурой, или наоборот (хотя почему наоборот, если дураков жалеть принято?) испытывал и скрывал таким образом чувство стыда?

Друзей ни в классе, ни даже в целой школе у него не было (весь круг общения за пределами очерченной территории), потому в ее распоряжении мог оказаться только Валера, с которым он сидел за одной партой и который без того постоянно искал с ней встреч.

– Валера, вот ты, – Таня поправила волосы, несильно уже стянутые (и снова испытала внимание, устремленное на ничем не примечательную ее грудь). – Куда после школы собираешься?

– Я думаю. – Валера пошатнулся на стуле от легкого дуновения ветра из впервые в этом году приоткрытого (вчера только сама расконопатила) окна. – Экзамены, надеюсь, хорошо сдам, а там посмотрим, выбор будет.

– Вот я и спрашиваю: выбор между чем и чем? Все у вас неопределенность какая-то. Вот и сосед твой по этому поводу молчит. Может, тебе говорил?

– Какой сосед?

– По парте же.

– А что он? Он и аттестат вряд ли получит, и экзамены сдавать, может, даже не будет.

– Это ты не загадывай. Ты с ним вообще общаешься?

– Ну так. Общаюсь.

– Только в школе или вообще?

– По-разному, но в школе в основном, я гуляю мало, я – книжный червь. – И передернулся, содрогнулся всей своей долговязой несуразностью (всё так – видеть их рядом смешно – антагонист). – Это вы с ним по душам говорите, а я так – шутки шучу.

– О чем шутки-то?

– Обо всем. – И смахнул сальную челку. – Шутки и шутки, шепотом на задней парте, что их в уме-то держать?

– Жуткие шутки и смешки, – постучала она пальцами по столу и улыбнулась специально натужно.

А. Г. болеет и почти все время молчит, позволяя ей говорить почти без умолку, только однажды замечает, что дело не в том, что кругом сплошной спектакль, а в том, что ее снобизм и гордыня не дают ей об этом молчать, и отворачивается к стене, дернув на себя одеяло так, что она чуть не падает с кровати – и потом десять минут всегдашнего его безучастия.

– Даже так, – говорит она, покачивая головой. – Раёк и его публика.

– Тебе чуть обороты сбавить и говорить попроще.

– Как ты?

А. Г. для слез нужен, для таких, которые от жалости к себе, от затаенной злости и сокрушенности, особенно, если он просит фистинг или что-нибудь в этом роде, – иначе не выходит, – А. Г., как и она (тут нет места самооправданиям и переодеваниям), истончен, редуцирован почти до чистого сознания – телесность слишком для него (и для нее) обременительна; потому в отношении плотском с постоянством и настойчиво присутствует нужда нечто придумывать, в противном случае плоть бунтует и выказывает исключительное право на управление всей конструкцией через головные боли (у нее), покалывание в пояснице (у него), панические атаки (у обоих) – бремя плоти и страх перед ней, и жалость к себе, так, чтобы проплакаться ближе к рассвету, пока А. Г. мастурбирует, отвернувшись к стене, прежде испытав боль отказа в обычном ее устранении внезапно (никакой закономерности, по крайней мере, она в этих вспышках не заметила, все же А. Г. был продлением ненавистного профессора, и если желание вызывал, только желание почувствовать себя сломленной, просящей, требующей без всяких на то оснований) распалившегося чувства обиды на себя саму и на все себя саму обступившее.

Он в этом смысле был А. Г. (да и прочим многим) противопоставлен: он чешет промежность, не обращая внимания ни на кого, как естественное движение, как занятие от мужского неотделимое, не требующее сокрытия и спроса, он говорит, что никогда и ни при каких обстоятельствах себя не удовлетворял и удовлетворять не станет, но есть у него на этот счет несколько номеров, или то тут, то там сами собой возникают случайные пизденки, девочки, шкурки, то есть, надо полагать, женского рода телесности, предназначенные исключительно для ебли. Подобного рода телесность была обнаружена ей после новогодней дискотеки: непревзойденно тупая и в этом тупоумии истеричная ученица восьмого класса, уведенная им в школьный подвал (в крысятник) под робкие смешки невесть откуда взявшихся нешкольных его приятелей. Само собой, это происшествие ничего кроме омерзения у нее не вызвало, но омерзения такого рода, что заставляет причинять боль своему клокочущему отвращением телу (и не в силу замещения или других психоаналитических бредней), дабы убедить себя в том, что за биологической активностью (суетливостью) материального есть нечто иное: А. Г. в учительской, когда школа совсем обезлюдела, сажает ее на не отобранную у старшеклассников бутылку из-под водки со слегка (самой ей) покоцанным краем.

Он же никаких желаний не вызывает – на чем она особенно настаивает в ночных переписках с университетской еще приятельницей, хотя, возможно, нечто сам на этот счет предполагает, но это исключительно его заботы: его слишком много, его более чем достаточно, он все покрывает и сам собой целиком удовлетворяется: нет в нем червоточины, необходимой ущербности, через которую она могла бы проникнуть. Предельная человечность, утверждает она. Он заходит к ней в гости поиграть с собакой и в скрабл, у него трепетные отношения с младшей сестрой (он встречает ее возле музыкальной школы и провожает домой, несет скрипку и покупает мороженое, хотя мать запрещает, и мороженое падает на ее застиранное темно-синее (она и сама как бы темно-синяя) платье беловатыми сгустками), и друзья, которых принято называть верными, потому что сам верный (в том смысле, что по себе судит, потому еще, что слишком велико и близко искушение предать – складка в сюжете жизни и картины несостоявшегося предательства), и друзья его, охваченные праздничным первомайским солнцем, потные тела которых он похлопывает во дворе у турников после изнурительных вечерних упражнений, и пот влажной рябью и зыбью расходится по упругой юношеской коже в соленом и перламутровом стремлении разъесть, как он одним ударом ноги сносит фанерное перекрытие меж кабинками в школьном туалете, и завуч ведет ее к месту преступления указать трясущейся от злости рукой на обломки, но она только морщится от сладко-резкого запаха, пытаясь – безрезультатно – отвести взгляд от унитаза, где смердит не хуже темно-коричневая с белесыми вкраплениями слизь. И еще позже – в директорском кабинете, где вынуждена в очередной раз отстаивать право всякого (всякий, правда, в плотной записной книжке уже не умещается) ребенка на небольшое хулиганство, снова морщится и вздрагивает, когда за длинный стеллаж вроде бы мелькает крысиный хвост.

– Дорогая моя, – утверждает директор. – Еще Мариетта Аркадьевна, только я сюда поступила, говорила, что всему свое место, каждому своя роль. Я же не собираюсь его камнями закидывать или в колонию определять, а хулиганить он может сколько его душе угодно, мое дело указать на это ему самому, в первую очередь, определить степень нарушения и в зависимости от этого наказать. Такова уж моя роль. И ничего поделать с этим я не могу, да и не особенно хочу.

– Но он же ребенок, а не преступник! – Таня тяжело вздыхает и старается не думать о крысином хвосте. – Не спорю, только вот преступники не сами собой возникают, но вырастают из таких вот обычных и даже вполне милых детей.

– Вот вы же сами проводите эту линию, вы же сами своими словами делаете из него преступника. Но можно ведь иначе подойти к его поведению, как, допустим, к высказыванию, жесту, сигналу о помощи. – Вот, пожалуйста, вы и подходите, Танечка, вы же – классный руководитель, только не перестарайтесь, потому что эти, как вы говорите, его сигналы сильно участились в последнее время, может быть, дело в весне, может быть, может быть… а может, нет. И все время разговора ей казалось (может быть, дело в хвосте, может быть, в норах, вырытых под директорским креслом и под директорским кабинетом, в норах, которыми крыса соединила меж собой все классные комнаты – добавочные коридоры, дубли, невидимые лазейки), будто кабинет директора окутан едва заметным то ли дымом, то ли паром; и этот не-дым-не-пар собирается над головой грузной старой женщины, обволакивает портрет президента и затрудняет дыхание любого сюда вошедшего, только директорше дышится тут легко и не-дым-не-пар (такой же грузный, как она, такой же фиолетово-бледный, как ее шапкоподобная прическа – он от нее рожден, она его источает) обволакивает всё, всё покрывает легкой и липкой испариной: высокие под потолок шкафы, толстые папки и худые книги, столы и стулья, глухо дребезжащий телефон и монитор, где не кончается спектакль в декорациях школьных коридоров и фойе, шкатулку с лакированным портретом Пушкина, две хрустальные вазы, наполненные затхлой водой, стебли цветов, дрожащие за стеклом и покрытые слизью, сами почти увядшие цветы, разлапистые пальмы возле окна, за которым другие заросли, и дети, играющие в прятки, и стол, и карандаши, и ручки, и стиральные резинки, и тетради, и блокноты, и скрепки, и кнопки, и магниты, и батарейки, и линейки, и крошки печенья, и что-то еще, что-то, от чего начинает тошнить, и она спешит прочь из кабинета.

Что-то еще присутствует и в разговоре с ним (что-то еще другое), навязчивая липкая пленка; всегда присутствует, с первого еще раза, но у липкости обнаруживается вдруг странное свойство: лента-мухоловка, от которой невозможно оторваться и уже не хочется.

– Нам нужно очертить границы, – говорит Таня. – Некоторое подобие границ.

– Зачем? – Он удивляется и ударом о край стола вскрывает бутылку пива.

– Хотя бы за этим, – кивает она на бутылку и пытается смахнуть с платья пивные брызги.

– А что такого? – удивляется он (она отмечает некоторую наигранность удивления). – Все равно никто сюда не войдет.

– Не в этом же дело. – Она глубоко вздыхает и смотрит в окно (и тоже отмечает заготовленность жеста). – Просто, если я соглашусь на такие вот с тобой отношения, то ничем не смогу тебе помочь.

– Какие такие? – Опять удивление.

– Приятельские, – усмехается она и еще раз утверждает: – Приятельские.

Он улыбается, растягивает «а» и делает непомерно долгий глоток, показывая пальцем, что ей стоит дождаться, пока он глоток завершит, и придержать мысль. Она дожидается, разглядывая пузырящееся в бутылке пиво и весело скачущий его кадык.

– Мне не особо помощь нужна, – пожимает он плечами в тихой отрыжке. – Извини.

– Я не в том смысле.

– Да похуй в каком. – Он решительной рукой утверждает пустую бутылку на краю стола и быстро уходит.

Она злится и как бы в ответ ударяет ударом руки рядом с бутылкой, но в кабинете никого, чтобы утвердить резво брызнувшую ярость, только бутылка, потеряв равновесие, вздрагивает и разлетается бурым мерцанием по линолеуму напомнить о своем отсутствии липкими пятнами и окропленным кровью краем столешницы на следующее утро: Таня вздрогнула, углядев под батареей очередной крысиный хвост, и неглубоко порезала указательный палец, пискнув, что эта вездесущая крыса. Она злится еще раз и еще раз ударяет ладонью об стол, но теперь ночью и дома, чем в очередной раз нарушает беспокойный материн сон, и мать снова отчитывает: ей неприятен и даже отвратителен А. Г., отвратительны его ужимки, интеллектуальные подмигивания, словно он обладатель секретика, который они должны непременно разгадать, ранние его залысины, брешь между зубов, обходительность (и это не она приняла ее в качестве заискивания, просто разницы между тем и тем никакой нет – синонимы), меж тем он заляпал весь галстук соусом (Таню и саму в этот момент передернуло), и если он того не заметил, то по причине тугоумия или занятости игрой в интеллигента, но еще вероятней (тут мать стучит пальцем по столу с такой силой, что соседские темноквартирные мыши разбегаются по углам) всё он видит и замечает, но цену (и она не выше червонца) свою хорошо знает, потому понимает, что только так – за самоуважение возьмет. Таня не соглашалась, но в ответ только мотала головой – мать и слова не дает вставить в свой на час затянувшийся монолог, – и кошка рыже металась возле балконной двери, словно чуя неладное – мышиную, крысиную, может быть, возню в межквартирной полости.

– И похуй, – кричит Таня. – Похуй, похуй, похуй.

А. Г. долго не открывает, и в ожидании она пытается задержать зубным скрежетом злость на мать, зарыть себя в злости, но злость не уходит, злость не исчезает, как заря за подъездным забором: была бы мать права, хоть раз была бы права, но мать не понимает, и в этом непонимании мать остается неуловимой и неотделимой. Потом размазывает по своему животу сперму А. Г. и полагает, что то могла быть сперма другая, и есть ли у спермы вообще хозяин, или сперма – независимая субстанция, ничья, сама-по-себе-слизь, овладевшая мужскими и через мужское женскими, сама-по-себе-слизь, которая вторглась уничтожить живое, по-настоящему живое, не родящее от семени слизи, но родящее собою само, и нужна ли ей на животе другая сперма (его сперма… если допустить-таки к ней суверена), потому что никакого (ни малейшего) желания он не вызывает – страшный плут и загадыватель, – как и все, возможно, прочие, как и сама она – никчемные актеришки, маски, мясные куклы в дурном спермином спектакле. А. Г. проводит влажной ладонью по ее плечу – она вздрагивает, быстро встает с кровати, впопыхах одевается и уходит утром быть в душном автобусе среди гомона подростковых голосов и обвиненной А. Г. в беспечности и безответственности.

Но она не слушает привычный его телефонный бубнеж, она набирает гневное сообщение тому, которого не дождались, а теперь опаздывают к началу спектакля в областном драмтеатре, набирает сообщение, пытаясь одновременно скрыть гнев и дать понять, что дурацкую эту поездку организовала исключительно для него, что плевать на всех, может быть, хотела, что и спектакль выбирала не абы как, но такой, который мог бы ему понравиться, и если не эти ее усилия, то так и останется он болтаться меж подъездом и турниками с проклятой своей бутылкой пива и восьмиклассницей-блядью, но потом внезапно удалила набранное и написала только: «Что случилось? Почему не поехал?»

И на обратном пути добавляет: «И хорошо, что не поехал». – «Почему?» – «Спектакль – дрянь». – «Я не люблю театр». – «Почему?» – «Потому что хуйня». – «Может быть, может быть, но всем вроде понравилось». – «Хорошо. И проблем никаких не было». – «Это ты на себя намекаешь?»

Позже он говорит, что хочет в армию, чем вызывает удивление:

– Ты и тут никому подчиняться не можешь.

– И что? Там другое.

– Почему другое?

– Просто другое.

– Может быть, тебе в школу милиции пойти?

– Сдурела, – рассмеялся он. – Мусора – пидорасы все.

– Так, – улыбнулась она. – Это я, допустим, догадывалась. Но почему?

– По кочану, блядь.

– Тогда, может быть, в пед? Будешь учителем физкультуры, как вариант.

– Ага, смешно.

– С этим-то что не так?

– Я говорил. Еще хуже.

– И я?

– Ну… – ухмыльнулся он. – По-разному.

Таня пересказывает это А. Г., от чего испытывает едва заметное омерзение и задыхается, как в директорском кабинете, А. Г. в ответ тоже ухмыляется и говорит, что это вполне здравые мысли, чем провоцирует ее на новые обвинения, мол, это они, суки, и вся система образования, вся государственная система, и все, все старались и работали на тюрьмы десятилетиями и веками, и наизусть цитирует из Фуко. А. Г. в конце ее долгоотчаянной речи замечает, что он не образовательная и тем более не государственная система и что, возможно, этот ее как-там-его сам никоим образом не против ни одной из вышеперечисленных систем.

– Конечно, – разводит она руками. – Потому что никто ничего ему не сказал.

– Ну вот ты и скажешь. – А. Г. смеется и отворачивается к стене.

– Скажу, – Таня шепчет и силой поворачивает его обратно.

Она садится на бледные его ноги и резкими рывками начинает дрочить, он пробует остановить движение, но она не поддается – улыбается над ним, закрыв глаза, и, кажется, не слышит, что он говорит, и в ответ на очередную просьбу остановиться она бьет его ладонью по лицу и только быстрее начинает двигать движение рук. Она называет его паскудой, блядью, ебаной подстилкой и, когда член становится достаточно твердым и распухшим, садится на член, словно прыгает, так, что А. Г. воем от боли воет и прикусывает собственное плечо. Она зовет его крысой, она просит его реветь, она впивается ногтями в его ягодицы, на ее руки брызгами брызгает кровь, она растирает кровь по своему животу, она царапает его грудь, она пропихивает кулак ему в задницу (профессор, видимо, в стремлении отпугнуть говорил про средневековые пытки с ведром, крысой и анусом, где крыса, посредством ведра лишенная воздуха, принуждена была пробуравливаться), он мычит коровой, скулит псом, козлом блеет и, кажется ей, плачет. И ничего не говорит утром.

И в классе тишина, и она улыбается, закинув голову, приподнявшись на цыпочках, предполагая некоторую мистику в произошедшем ночью, словно (да, может быть, без всяких словно и как бы) открыла темный чулан, тайную кладовочку, перехитрила хитреца и разоблачила загадывателя, вывела крыс из крысятника. Все слушают только ее, все записывают, стараются по крайней мере, каждое и веское ее слово. И он. И даже он.

– «Тесто» позволяет нам подобраться к центральному мифу всего корпуса, небольшого, надо сказать, его текстов, – говорит она, стоя у настежь раскрытого окна, за которым зыбким удушьем черемухов цвет. – Это мистерия зерна: зерно вынуждено испытывать колоссальные страдания, предсмертные муки, но это та смерть, которая дает новую жизнь. Смерть и жизнь, как две стороны одной медали, одной монеты. Семя, упавшее в плодородную, согретую солнцем почву разрывается и дает побеги.

– А может, мы на пикник пойдем? – перебивает ее девичий голос, но она слишком занята собой, зерном и почвой, чтобы понять, кому этот голос принадлежит. – Пока крысы все зерно не пожрали. – И долгий смех по всему классу.

– Отличная мысль, – соглашается Таня и смотрит на него, он улыбается и кивает в ответ. – Нужно только определиться с датой.

– А что определяться, – говорит он. – Погода отличная, пятница, так что сегодня и пойдем.

– Но нужно и у директора спросить. И бумаги, разрешения, инструкции, – она закрывает окно, потому что запах черемухи становится едва переносим.

– Какие к черту инструкции, – возмущается он. – Ты же сама говорила…

– Все-таки не ты, а вы, – перебивает она.

– Ну хорошо, хорошо, – усмехается он. – Вы же сами говорили, что прока никаких в этих инструкциях нет.

– А давайте так. – Нина Савостикова оборачивается с первой парты к классу. – Мы сами пойдем на пикник, нам же самим по себе никаких разрешений-инструкций не нужно, а Татьяна Евгеньевна случайно нас встретит.

– Случайность – это выход, – утверждает он.

Таня опять слушала материны наставления и домыслы по поводу работы, мужчин и теперь еще подруг – все старательно тянули Таню в самую тягучую и темную трясину. После позвонила А. Г. и хотела предложить составить компанию, но А. Г. не снял трубки, да она и сама передумала его звать, вместо того написала другому уточнить, не планируют ли его одноклассники сильно на пикнике напиться – ей же вовсе не хочется оказаться внутри истории подобного рода, и в ответ была успокоена, мол, если и выпьют, то так, слегка и для нее незаметно.

Но обманул, потому что плут и хитрец: упрашивать начала Савостикова, которая отплясывала минуту назад под невнятно-омерзительную, но прилипчивую песенку, глухо стучащую в не понять чьей машине, и отплясывала так, что почти рухнула с обрыва в реку – даром, не Катерина, тут же некто шутит из зарослей, откуда тянет жженой травой.

– Нет, – Таня скрещивает на груди руки. – Давайте не переходить границы, кроме того, я не сильно люблю алкоголь.

– Да мы уже выпускники практически, – не унимается Савостикова, и все остальные кивают. – С нами можно. Мы, думаете, кому расскажем, что ли?

– Я не думаю так, – вздыхает Таня. – Не в этом дело.

– А в чем? – Выходить ему из зарослей, отбрасывая правой рукой от лица ивовую ветку.

– Даже не начинай, – гневно смотрит на него Таня.

– А я и не начинаю. – Достает он из-за спины литр-бутыль водки.

– Прям сразу! – удивляется Савостикова. – Прям так? А Татьяна Евгений?

– Ей похуй, – он усмехает и делает долог глоток прям из бутыль.

– Дайте стаканы, потому что так я не буду, – стон Савостикова и ивикова ветвь.

– То есть его заявлень, что мне, как он сказав, похуй… – Она поднимает себя, отринув наг и плед. – Этого вам хват? И так?

– Успокойся уже. – Он, пристально и туплёно ее осмотрев. – Сидим тут, отдыхаем, все заебись, нормально все. А ты так – мимо проходила, случайно заметила. Поругалась, успокоилась. Эту часть завершать можно. Ко второму акту переходим, плавно.

– Тот где несешь? – говоряща там Таня, сдерживаем подступающ ком, продирая всквозь черемоховые дебри воз и духа, сколзь заикаем распад стиксансиса. – К чему?

– Да ладно, – продолжать ему свой ухмылят черемоухой червивленной своей ухмыл-успешкой. – Уже бы, блядь, определилась с кем ты? Весь год, блядь, бегала за мной, ноги, блядь, раздвигала, вино хуярили каждый день вместе, а как при всех так я-ни-при-делах-я-блядь-ничего-не-хочу. Чего бояться?

– Никто, – шибчет она, зачем-то поправляй и потом отряхивав юбки, медли разворачивая, и уходить, слышит толь уж и то сильно позже и уже сильным вдаль, со всех глух, слово со дна колодца, как нектым кричащ крик про забывшу ее сумку.

Но тяж-сумка ей мало заботится, она танеет, встоя близ мононастрыской стены под плющ, и сама стенится, сама плющом увещивается, стой и обождет, коли придет он, так извивится, прийде извиться, прийдеделать ей нужно-ненужное, прий и будь унимающ страх нее и смрад черемух и мух, и будущ руби, выкорневывавай и зги палющ, приде объясни чину слов и дел, уйми бы смрод мертв их и мрущ их, и мух омерзев, и озверев одиночь, и варево рух, и мор черемух смеркающих, но в мест приход и слизь, и подлизь в запазуху показухи громным жирслизнем, она бы трях и невытрях дрожащих рук, но давить болотны слизи и буры слизи, покрывши ей со спины и усеяв ладони, слизь ходит смердеть. И еще, след и смрада, Валера-Лера несущий нее тяж-сумку. Ей. Принес и молча. Молча, и не уходя.

– Валера, жди ж назад, – просила б она.

– Это, да, – отвеч поправляющ очки Валера. – Он же соврал?

– Какая, Валера, праздница?

– Соврал?

– А ты будь верующ, если скажу, соврал?

– Поверю.

– Тогда соврал бы. И что ж?

– Не знаю, – жмет Валера-Лера плеч и сновь поправляющ очки. – Может быть, до дома… Я провож.

Она возьми и нет не откажи от: идущи и держащи б Валеру-Леру за руку, и липнет ли темнота та и тошнота та слизи ли и слизняка, и вновь обрятшего умиранку меж дух их и них ладноней, и у ней. И желтится желтым пятность окон, и шелестится шелестом машнин и их шнин, и пыльностью пыла пыль, и муж-майские жуки жукуют и женихуются в, и сирень сира, и черемуха мха, и набоковый вой, и гумиль миль, и рилькой рил, и валера ли вера, и тракккль, и тарахтит трактор, и бездомный трактир, и трапеции мусорных браков, и крысы ссы в тракте коркрысиных брегов, и глыбным пометом оглушена глуше роптать тропка, и перламутромым мутром бензину зиять луж, и ложиться лож фонарем вдоль за, и брусчатка брустит на впоперек, и скрипучее (кипучее, ебучее, ничем неопалимое) качание каченелий, изморох покой-коленей, сирень скоро скорой да сиреневый морок, и солдатской сирены ворох, и мухи орденов мертвым, и посмертным награда града, и притоны в затонах тонут, и быть тайной твоею ею, и стать Таней твоей ей и в там-там-тамбовских лагерях, и в пустреалитической финале, и лавки, лавки, лавки, лавочки, студенствующие и студенторки, птушники по лавкам и птушницы со скамениями, и бурыми рам склюнками, и бирюзоевых соевых стеклящ, и бутыль был подвбрасывал воздох, продроуз маргарзинов, и маракет корзих сынов, и мрут голопсов влажный, и книжный витрит, и литр направовлений, клоузетками и жмурналами, табачащих улововки и мороженщиков, платьми, брюченькой, спортштанцовкой, где меж бы их и ней церковица, и стоит священ, и машина священа, и машина бога священа, и хор, и хора, и калина-калина, и приоравши, и повстречавши, и охуевши, и одумавшись, холодными губами, горящих крысятников, кинотеатерами, в ночном сеансе, в ночном брении, в ночном конферансье, и ночными загадками, и ночми в дороге, и ночми тропинки и пинки, и ночми и лазейки, подземные и ходы, поездом под, сам самолетом под, трамвайчик чик и под, и подземные люди, подземельные дети, подземельные голуби глыби, подземка рек и адама рекла, залежи лежа, дежа туже, твердь тверже, хлябь хлябей, слизь слизей, скопление скоплений, и подземные церкви, и подземный собор, и наночное проминаж по трауротуару грез, и потные наночные сообщенства, и робкие наночные злица, и круги злиц, и круги дорог-рог или круги ха-ха-ходов, или круги да-да-домов, или круги глаз аз, или круги под глазы аз, где желтят кварты вокон цельноцелебных выпять этажей, и всё ближе к тверди невестной липкие ладони соул даты – удержат ли они смердящие хляби таней?

– Ну вот, – говорит Валера, открывая дверь в подъезд ее дома. – Пришли.

– Вижу, – кивает она. – Валера?

– Что? – Он поправляет очки, но как бы в обратную сторону, чтобы обрести не отчетливость, но размытость.

– Выеби меня.

– Что? – повторяется он, только «что?» теряет в этот раз призвук заученного.

– Там. В кустах. В черемухе. Внутри.

Валера молчит, смотрит растерянно и без фокуса в темноту двора, слегка удерживаясь за белизну черемуховых сгустков и нарастающий рык трактора. И кладет дрожь руки ей на плечо и пытает попытку целовать, целуя, но лишь прикоснулся губами к носу ее – и отпрыгивать в зафонарную тьму.

– Валера, какой же ты, Валера, идиот. И спрашиваешь еще, как мне помочь? А я скажу, Валера, скажу как. Пойди и убей его. Пойди и отомсти. За меня, Валера, за меня. Но ты не пойдешь. Ты пальцем его не тронешь. И никого не тронешь. Ты, пидор, заявление напишешь, ты, пидор, такую бумажку выпросишь, чтобы он к тебе на километр не приближался. Ты, Валера, его боишься. Ты – трус, Валера. Никчемность. Оплошность. Случайность. Крыса, Валера, крыса. И всё у тебя от страха. И ты уебище, Валера. Ты, Валера, – уебище. И я, Валера. Тоже. Уебище.

N спускай к реке, и пусть ее назовут Кэти А. – плоские камни в карманах холщового платья, – вписав в покойницкий ряд однозвучий. Золовка покупала пакет молока в магазине без людей (зато некому толпиться на выход), когда Э., коммивояжер, прибыл кораблем и оказался мертв, чтобы не обнаружены его документы, где имя, прописка, статус – упокоен руками пьянь-могильщика, добрый друг всех горбатых, под червленым крестом с вензелем Э., и никто из прежних не помышлял о его теперешнем месте положения. Не памятно и не бывше, но над кладбищенской гладью кругами кружили восемь вспученных чаек, словно нутром наружу и в уподобие невротического танца Й. К., фигурами рыночных ворон мелькали и носились, врозь и кучами, как круги на воде. На воде баржа. В барже пусто. Веское место. Говорили, она любит праздные дни, апельсиновый оранж и менять прически – теперь некому, – и волком выть у городской стены – теперь некому: баржа раскачивается в гейзероподобных всплесках воды, выхолощенная гладь и антонимическая монотонность ветряного свея, где острием торчат осколки устричных раковин, как эпитафия Диоскурам, как память в себе – теперь некому: песок к песку. По течению ниже, заводь или омут (или всё – омут), гниль ивняка и жабьи фрагменты, смрад, коего нет, и тени ее детей еще вздрагивают в песчаном беже, о которых говорили, что они скрытны и снуют наподобие крыс, она и сама говорила, что ундергунт, говорили, она бьет детей, но дети молчали и призрачно стояли за котельной, где односложное граффити и оранжевым мелом чудо об апельсине, дети в прибрежном удалении, чтобы она могла выкрикивать их имена к обеду, говорили, будучи оглашенными, они вереницами сквозьпригородной магистрали змеились домой, названные детьми подземелий, по обиталищу матери.

Парковые дубы тоскуют о кроне, приготовляясь в паутине к невозможному ископанию, и если подняться по бывшему лестницы, прокрасться сквозь ильмовый сухостой, корневую корчу самшита и плюща возле покрытых бурыми наростами железных прутьев и крошащихся бетонных скоплений – списанный лествичный скверн, куда бликуют квартиркины окна – бывшее тех, что говорили о ее мертвом мальчишке Э., который прибыл кораблем в годы времянок, когда жир вменен и обнажен лежал в утробе ее нефтеповода: золовка стоит в кухаркину, и вся кухаркина, вся квартеткина, вся лествиничная площадь, весь дворовой скверн, весь градишко, весь неимперский материк, все вненемировое, вся нетленвселенная смердит соляркой – кухаркина девчушка вчерную шпарит яичко по сковородке, – там рыхлит огородница-червь тучноземлистую полость скверна.

Солнце проходит зенит, и никем не тронутые кипарисы поют в удалении скрип, бряцает никчемная тетрадрахма, брошенная суховеем на ошметок брусчатки, и некое сияние у проржавевшей калитки, говорили, словно так рыдали плакальщицы возле ее крыльца, когда за юным Э. приходят тюремщики увести в неотвратимо-дальнюю комнату тамариных садов, и говорили, будто так заоконно гадали цыгане на спящего в мертвецкой Сережу, и кто-то разбудил беглеца напеть ему вешнее о березе.

Жалостливый взгляд фиксатора над окольным упраздном, стыдливая пустошь площадей, тишина колокольных переливов, клокочущая чаща квартальных застроек, фрагменты асфальта сквозь жирные пятна сфагнума, глинобитность поселковых стен, отблески заиндевевших вагонов, стоны автомобильных дверей, соляные наросты стадионов и утробный вой труб – лоснится сквозь все кротовий караван, чуждая свет и несвет, в мглистом своем неразборе приглядывается лес, словно ее Себастьян в гиацинтовых сумерках говорит нечто насчет кровати и лязга кроватных пружин в матрасной глубине, там, где клоповьи скопления и что-то тяжело дышит по утрам, потом ты идешь в сад (есть странная прелесть домовладелицы, тем более, это лучший год твоей жизни), но сад стремительно ветшает, несмотря на все ваши усилия, и сквозь всполохи бузины ты слышишь, ему говорят, он всегда будет с ним, лучший год, когда вы жили на Земле, говорит он Кэти, отрываясь от травистых ступенек и летних сумерек, и велосипедная мимолетность желтых снопов, ночь, лбы и твой мертвый мальчик (четвертый выкидыш за год) на шестое утро недели.

Трамвай скособочен. На обочине дорог. На дороге знак. Знак выгнут, покачиваясь. Шершавая череда бензоколонок трещит памятью петролеума, кровоточит родник низины выговорить, выблевать и выхаркать (будет исключитель последним кровяным сгустком (кровь как дерьмо червленое или кровь хуже), последним сгустком слизи) оставшееся о тех, кто говорил, словно она заражена в самом ее основании, и вся речь ее клокочет сонмией своего же истока, кто говорил, что после Себастьяна ничему не быть, читая, что во веки веков динь-динь травмайный, но мальчишка стоял приставлен тотальным их наблюдателем, институтом вчерашней витальности (покуда даже в самой черной точке неистребимо лежало подлое их желание утверждаться и утверждать), ей сотворен и ей приставлен, когда пришли червы и черви стяжать сукровицу, взрыхлить и увлажнить – и вспять и опять. Кречел всех биографий.

Машинерия повествующего экзоскелета, ночной травелог из пункта в пункт, ультрафиолет, низкий уровень света, низкий уровень воды, окраины карты: вспоротое брюхо лисы, стадо хромых овец, облезлый лось, пузатая лошадь, напоровшаяся на штырь дорожного знака, сизые холмы голубей, покрытые радужной слизью, ошметки ворон, въевшиеся в застывший асфальт, аршины гор, вершины низин. Темные потоки грязи и камней. Тонкая корка снега. Волокнистый бумажный ландшафт, речная ветошь и ледяной обрыв, достигший моря, дом на краю тишины, эбеновая башня сирого спутника, говорили, Жак сидел в ней годами, отрешенно наблюдая ритмику волн у береговых линий Алфея, и составлял поэму ночных путешествий Кэйт, другой же Клеопа сам видел подобное нечто, но о нем говорили обратное, опираясь на свидетельство Жака, со слов Эсхина записано скверно: не все же тебе, дорогой Жак, изощрять меня колумбарами, прими меня как естьствую, как обглоданный лихоим народцем истов плюнутой по-русски твоей грязной матери – волосы прибывшего в порт коммивояжера сладостно опадали завихрениями, ведь, дорогой Себастьян, он тобой вылитым явился, да и я воронил там, на пристани, где маслянисто болтался корабельный трос вроде крысиного хвоста, но сам слишком забыл давление вчерашнего нит-нит-мейра, а теперь: и дрожь дождя, и червлен свет фонаря, и мерцанием аптекарским крещен, как прошлой осенью в позорном твоем вольгцваген, задымлен внутри, и ты, втиснут улицей, сообщал прежуткое, мне отверзлась сама его суть и телеология, и немногими прилив-отливами бензин-световых пятен на свету, и дождьми с улицы гонимы.

Если глаз движим на север, то по колкому берегу усохшего моря в глубине ямы покоится обглоданный кривой остов, и темными лентами вверх колышутся муравьиные потоки, говорили, Кэти А. в тайном сговоре любила китовое мясо и патлатого китобоя, а его девочка Рахиль, узнавши, долго плакала на заднем сиденье до усрачки укатанного своего Эм-Джи, когда увидела только списавшегося с флота и бравурно шагающего от пристани в бар мальчишку-коммивояжера в черных джинсах и замшевой куртке и признала в нем если не Измаила, то хотя бы придурковатого юнгу Пипа (стабильность самовнушений: Э. никогда не был китобоем или моряком – только торговец благовониями с берегов Алфея, кит никогда не был чем-то большим, несмотря на попытку Жака выдать его живым еще прототипом книжных тварей – ничто не способно сдержать лавину, даже черная башня, где все совершается по исключительно внутреннему распорядку, потому что Кэти боится за выскобленного Сережу: докторица, сказавши о причинах в ее, собственно, ручных нит-нит мейрах, а тот, что священ, называет второго кокаиновым отпрыском). Каждое утро на берегу ты ожидала приливовых новостей, и пенелопая пена пенилась подле ног, и падал снег – все-таки лучшее для тебя время (устричные пения и перемена семи блюд, которые оставили тебя безразличной и голодной), – муж уходит не возвращаться, девушки вокруг скучно спорят об Эвтерпе и греческих поэтах, ты ждешь короля пиратов в надежде стать белокожей его подругой, красивой и богатой, одной из этаких собственниц, ты хочешь пирата, потому что с детства мечтаешь жить среди чудес, и Клеоповы мэйры тебе больше не в радость, но твоя до блеска начищенная киска, ее глянцево выбритая гладь, из которой эаловым оком вожделенно кровосочит и сукровица – тебя воротит, ты говоришь им, что сама купишь устриц, но ты отправляешься к реке ловить, где безызъянолико спит король всех парадов и браконьер.

Древесину поднимай от низин – Вёрджил купит сигарет, как в том романе, и вообще, говорили, она давно уже всё, – ископай, выписав из градусов дней, хал, сквайр, и фиксируй. Рукава темных дорог – рукава рек, вулканическая порода, течение магмы, бурление смрада, болотистость кипений, прибрежное негородов, мглистые испарения, случайные выбросы газа, газовые облака, мемориальные монументы, топь магматических сгустков, железные прутья тел, бетон черепов, слоение черепков крыши, пузыри земли, вздымание почвы, надвижение беспочвенности и бескровности, изначальный негрунт, – говорили, Кэйт вплавь движется на обломке испаньолы к льдистым пещерам, укрывая собой вспоротый рюкзак Людвига – теперь некому, – на счет которого и мальчишки Э. никто не знал, где был его и его дом в великом эллинском мире, но мертвеца вне дома могли нечестиво бросить лишь греки, чтобы над ним кружили кругами вороны и чайки наружу, обклевывая его и его грязный истов, еще: кусты, кабан, запущенный сад, травистые ступени камня, какая-то Кэти А., голос, который говорит, он всегда с ним да пребудет – томительна снотворная безгрешность, множество летних дней в сумеречном отдалении, скрипучие велосипедные прогулки, соседская дочь на дачном концерте, сотворенная в блаженстве болезни, певучая дверь парадного крыльца, рига на лугу, темный скверн, чужой стол, пустые места, шум базаров, эбеновые вещицы, притиранья и благовонья. Дорогой мой Сережа, писала Кэти контурным карандашом по стеклу, ты и подумать не можешь теперь, как низка я и пал, но еще не испытываю даже близость конечной строки: говорю, варю и заговариваюсь, потеряв вязкое желание к речи, вожделев иного языка, за виваут, за сумбур, как с тленным во рту: я рыб этих тлен, я за род их в своем лице, если еще нечто и некто держит меня, некто думает обо мне, ставит свечку пред черн-доской и пьет за вбитое мое в зловонных храминах этих нахождение. Кочевника из меня не дышло, я жалок и приувяз к дому, да и гори он огнем, но все еще ты, как обещановстречен, и я тебя называю, говорю к тебе в ожиданиях позор твоего вольгцваген, что мчит меня в заугольный туман переулком. Грешен и каюсь, блажен и преосуществляюсь, мой дорогой Себастьян, тебя нет, нет, нет, и на самых к тебе подступах это незнание всего непереносимей, и тебя нет, там и тебя нет – нет как нет, там как там, – так, может не может, разумнее мне остаться здесь-тут, на подступах, на цыпочках, на цепи, у парадного подъезда, в квартиркином, в кухаркином, угольном моем мирке, где ты кажешь себя хотя бы в своем отсутствии, потому как же я, не ничтожество еще, могу просить у тебя сил для полного своего устранения, если там за поворотом, там, где дно не одно, и все не недо, а нет, самого Ты и не будет, любовь моя, я забыл присутствовать, помышлять и промышлять, забывать и прозябать, любовь моя, дай же мне воли не памятствовать к тебе, любовь моя, не держи меня, пока ты меня, пока всё – не ты, пока ты – не ты. И нит-нит-нит. И так.

Сквайр, ниже ямной глубины, бывшего уровня океанических вод, сквозь ледяную коросту ущелий, где в нефе царится некая черная мальта, заиндевевшие сталактиты и сталагмиты, кастрированный Кастор крестит крест, полинялый Полидевк льнет к оку леди Даян, ледяная царица склонилась дебристой киской над каиновым мальчишкой в гиацинтовой тени, трехчастное яйцо Немисиды, встревоженные барофилы снуют в пространстве, олиготрофия среды, экстропия закрытой комнаты, холодный, покрытый льдом спутник некой далекой планеты. Кэти мечтает о камине, об уединении, тем более природа более не чересчур, нерастительна и пуста. Она крепко держит рюкзак, ждет своего вылета, она любит его, любит его: это мир, это река, это буквы, это кипарисы и кедр, это раковина, это устрица, это мясо: сырое, шершавое, шелковистое, кремовое – это боль.

Тяни вниз, юнга Пип, механика реки – пусть ее назовут авто всех биографий, киска, – в мертвецкой не осталось свободных коек, бросай склизкое на пол. Золовка Зоя стоит в каламбурий за молоком, но зола никому больше не верит: касса свободна, выход дальше по коридору, в дамской уборка. Мне же в этих недо вековечные куковать, в этих твоих недо, любовь моя, и куковать к тебе. И чем же я еще? Я растрачен, израсходован, распущен на скляночки и пустяки. Всё боль. Всё память позорного твой вольгцваген, и твое лицо, над медью ледяное, как сама поэзия, как папироска, как недо утренних сумерек, как всеночность огней, как вечнозрящее око, как запустыренность сквернов, как голубица твердь взрыхляющих, и всклизь дождевой заоконник, и обледающий вертер, и алойминиум крови, и динь-динь из травмайного угла, и перезвон белого, и литания дна, кое всегда и никак, и ты меня все еще и темнемногое нет.