В безопасности, которую ощущал с родителями, сразу же забывал о другом мире, детском садике. Там никогда не было чувства, что ты – часть целого, нервы были напряжены, и регистратор работал непрерывно: глаза, руки, дистанция, паузы, новая напасть, крик, толчок, выработка модели поведения, одинаковые ситуации, новые ситуации. Много детей, несколько взрослых. Кто-то толкался, кто-то плакал, воспитатели ругались, редко хвалили, но и от этой похвалы было не по себе.

Больше всего нравились занятия по рисованию, в них погружался полностью. Карандаши разных цветов, и с их помощью можно было изобразить на бумаге воображаемый объект. Нарисовал на альбомном листе арбузы: один, второй, третий. Зелено-желтые, полосатые и с хвостиками. Оказалось, что их много, у каждого свой размер и свои полосы, у каждого свой круг, свой характер. Арбузы горкой лежат в кузове грузовика. Под грузовиком – камни. Из окна кабины видно голову человека в фуражке. Даже показалось, что услышал, как человек что-то насвистывает.

– Выйди сюда, Женя! Посмотрите, ребята, какой рисунок.

Воспитательница Ольга Борисовна вывела меня на центр ковра.

Вот оно, мучительное детсадовское «я», оно так же разглядывает себя, как и все дети в этот момент.

Первый раз на сцене.

– У нас здесь будущий художник! Садись, молодец. Отдам твоим родителям.

– О-о, вот будущий художник, – сказал кто-то, и кто-то хихикнул.

Я прошел обратно, но не понял, что это было, почему меня сейчас показали другим. Почему кому-то это показалось смешным? Замешкался, и это почувствовал какой-то ребенок.

На прогулке он набросился с воплем.

Оказавшись вниз головой в сугробе, я заплакал. Полное поражение, где-то за деревянной верандой я пытался вырваться, но меня крепко держали и называли художником.

– Витя Карлов! – так я узнал имя обидчика. – Не трогай его! Ну что ты делаешь! Сейчас я тебе уши надеру, в угол пойдешь!

– Это не я.

Воспитательница засмеялась. Витя Карлов был кудрявый, и через пару лет я пойму, что он красавчик и никто из взрослых женщин просто не мог на него злиться.

– Художник! – сказал Витя Карлов, отпуская плачущего меня.

Вечерами часто оставался последним ребенком под надзором усталой воспитательницы. В спальне и на кухне никого, свет горел в одной комнатке, за окнами почти ночная темнота. Игрушки были собраны, и их трогать уже было нельзя, но можно было разглядывать картинки в книжке. Можно было лежать на ковре, иногда я прямо так засыпал.

– Что мне с тобой делать?

У матери были вечерние смены на радио, отец ездил на работу в областной центр. Кемерово – так назывался большой город, наш, маленький, в часе езды, назывался Березовский.

Воспитательница вздыхала, брала в руки вязание.

Я начинал догадываться, что тот счастливый сон о любимой семье, о маме и папе, их руки и голоса, сестра, которая хоть и норовит съесть мои сладости, но могла бы защитить от Вити Карлова, узнай, как он обидел меня, – тот странный и счастливый сон есть такая же жизнь, как и эта. Они, может быть, даже связаны, неразрывны. Сейчас отец придет за мной, я скажу! Надо рассказать им, что сюда отправлять меня больше не надо. Наверное, надо сказать не отцу, а маме, она поймет.

Даже представил себе, как скажу:

– Я больше не буду ходить в садик, дома посижу.

– Ну и правильно, если тебе не нравится, – скажет мама.

– Не нравится. Дома могу рисовать, пока ты на работе. А сестра будет кормить, когда со школы придет.

Но никогда не получалось поймать точку перехода. Я не был один и тот же, обладал разной волей в «Елочке» и дома. Не удавалось примонтировать один мир к другому и стать своим адвокатом за пределами тюрьмы.

Объединение случилось позже, ближе к лету.

Витя Карлов жил в соседнем доме и позвал поиграть вместе на улице.

– Женя! Эй, художник, идем!

С одной стороны, было понятно: он такой же, как и тот парень в садике. Но не набрасывается, не дерется, не втаптывает в землю. Я шел за ним, как за героем сна.

– Давай на качелю? – сказал Витя Карлов.

– Давай.

Покачались на качелях.

– Пойдем лопухи жрать! – предложил Витя Карлов.

Мы гуляли за домами, и он показал, что у лопуха есть вкусное, сладкое основание. Потом его позвали ужинать, крича в окно. Он ответил так нежно и искренне, не поверишь, что он мог напасть на прогулке:

– Я иду, мамуля!

А мне Витя Карлов сказал:

– Хочешь, я в детском саду тоже буду добрым?

– Да.

4

Мне уже было четыре, а все еще не получалось написать собственное имя. Кажется, на свете вообще мало людей, которые привыкли к своему имени и уж тем более полюбили его.

– Пиши: Ж-е-н-я.

– Я пишу.

– Нет, ты пишешь «жена».

– «Женя»! Я пишу «Женя». Не «жена»!

Мое имя было одновременно мужским и женским. Еще буква «н» меня смущала, я не мог отделить ее от буквы «л» и произносил всегда что-то между двумя звуками, закрепленными за этими символами. «Ль-нь», где-то около них. А смягчающие сложные гласные: «я», «ё», «ю» – вообще были недоступны для моего понимания.

– Я учитель русского языка, а сын не может имя написать, – говорила мама, глядя мне в лицо. – Зато ты у меня такой красивый, белобрысый.

Она утешала меня, играя с волосами, и это было обиднее всего.

– Некрасивый. Некрасивый! Я некрасивый!

Убежав в нашу с сестрой комнату, заплакал. Хотелось быть умным, а не красивым.

– Опять нюни распустил! Девчонка.

Может, я и есть девчонка?

Во-первых, я трус.

Во-вторых, у меня женское имя.

Пусть у меня есть писька, а не дырочка, не пушок. Но в остальном же похож на девчонку? Глаза у меня голубые, как у сказочных красавиц. Волосы светлые, каку блондинки. Если мне сказать грубое слово, сразу же плачу. Мне нравится рисовать, и я не могу никого ударить. Я ни разу в жизни никого не ударил, даже когда нападали. В детском саду дети бьют друг друга, кричат друг на друга, а я всегда боюсь, убегаю, если надо разозлиться, прячу лицо в руки. Сестра может толкнуть меня. Один раз она щекотала меня, и я завыл.

Возникло матерное слово. Сам не понял, как оно вырвалось.

День был выходной, все были в сборе. Слово висело перед нами, все уставились на него.

– Дикобразка, – поправил я себя. – Я так хотел сказать.

Папа подошел ко мне и легонько ударил по губам. Больше я на сестру не кричал, сразу плакал.

Мама усадила меня на колено:

– Ничего, ты научишься писать. Давай порисуем пока?

– Я девчонка?

– Нет, ты мальчик.

– Он девчонка! – засмеялась сестра.

Приснились огромные куклы. Я лежал в деревенском домике, каким его видел в сказках по телевизору. Большие злые куклы пили чай. Я зашевелился, начал подниматься на постели. Изображение было черно-белым, но я светился, мои руки были цветными.

– Пряниками сыт не будешь.

– Да, нужно положить на хлеб ребенка.

– Хорошенькую девочку.

– Хорошеньку тепленьку белобрысую девоньку.

Не очень понимая их разговор, я попытался выбраться из кроватки. Одна из кукол заметила меня и облизалась:

– Какая здесь маленькая милашка!

– Ням-ням! – подхватила вторая.

– Ням!

С воплем я подскочил на своем кресле-кровати и из детской побежал в родительскую комнату, проходную. В Сибири мы называли их «зал». Я думал, что мама меня утешит и уложит между собой и папой. В зале я взобрался на их кровать и попробовал завернуться в одеяло. Меня тут же подняли в воздух.

– Тихо! – очень зло сказал папа.

– Ты что орешь? – сказала мама.

Папа быстро отнес меня на кухню. Не включая света, усадил на табурет и держал, пока я не успокоюсь и в темноте не разгляжу его лицо. Папа тоже был черно-белым. Его строгое имя «Игорь» было не сократить. В мамином «Ирина», или «Ира», тоже был звук «р-р». Даже сестру Олю можно было называть «Ольга», и это «га» в моем представлении, несмотря на дурацкие ассоциации, было подобием стержня. Но мое «ге», и особенно когда мама говорила «Евгеша», было признаком слабого человека, которому нет спасения. Мне нужна была лингвистическая опора. Волос отца было не видно, только лицо без очков, чужое лицо, и я сейчас понял, что его волосы – темные. Потому они и слились с ночью.

– Нельзя. Сестру разбудишь. Так нельзя, – сказал папа.

Он все же смягчился, видимо, поняв, как тяжело мне сдерживаться, чтобы молча плакать, а не рыдать в голос.

– Тихо, тихо. Все хорошо.

– Можно я посижу на кухне?

– Надо ложиться.

– Там куклы.

Папа отвел меня обратно и стоял в темноте некоторое время.

– Не надо елозить. Надо спать, – сказал он.

Я замер и старался не шевелиться весь остаток ночи. Моя сестра посапывала во сне. Это была самая первая бессонница. Зато родители оставили дверь открытой, мне было слышно, как они переговариваются шепотом. Кажется, даже свет в туалете включили для меня, и я видел его рассеянные остатки. Родители уже не злились, тихонько говорили о каких-то своих делах, пока опять не заснули, уже ненадолго, до раннего папиного будильника.

Часто я слышал фразу от взрослых: «Мне бы твои проблемы». Предполагалось, что настоящие проблемы у них. Ближе к отрочеству мне приоткрылась тайна: они часто говорят, не думая, и часто внаглую врут. Проблему взрослых меньше, не считая тех, что остались из детства. В остальном же быть взрослым – ерунда, легкотня!

5

Кто-то из детей спросил: «Ты веришь в Деда Мороза?» Подобный вопрос, казалось, имел религиозно-философский смысл. Подразумевалось, что, отвечая на него, ты сразу допускаешь некоторые «но» и где-то остановишься. Я верю в чудо, но отказываюсь верить, что за любым чудом стоит Бог. Я верю в Бога, но свою свободу ставлю выше этой веры. Я должен был верить в Деда Мороза и принимать тот факт, что его образ вселился в случайного дяденьку из подъезда.

Короче говоря, я ответил:

– А кто это?

– Ты че, дурак? – ответил мой собеседник и засмеялся.

За неделю до новогодних праздников нас расставили в круг с детьми из другой группы. Ольга Борисовна ходила и говорила:

– Возьмите за руку кого-то, кого вы не знаете, ребята! Пусть у вас появится новый друг, потому что это Новый год! Познакомьтесь с тем, кто стоит рядом, улыбнитесь ему!

– Старый друг лучше новых двух!

– В Новый год случаются чудеса, Карлов.

Я боялся Ольги Борисовны. У нее было имя, каку моей сестры. У нее было отчество, каку Пугачёвой. Было видно, что это сильная женщина. А главное – у нее были темные волосы. У моей сестры тоже были темные волосы, и я считал всех шатенок и брюнеток женщинами уродливыми, сильными, хитрыми и злыми. Сестра всегда съедала свою сладость быстрее меня и просила поделиться с ней. Если я не хотел, она льстила, становилась нежной. Мне было неловко, хотел избавить ее от необходимости так себя вести. «В следующий раз, – объясняла она, – ты съешь свое быстрее, а я поделюсь с тобой. Не могу же я снова тебя обмануть?» Каждый раз попадался на эту удочку, хотелось дать шанс, и от воспитательницы, тоже Ольги, да еще и Борисовны, ожидал подобной разводки когда-нибудь.

Обведя меня вокруг пальца, как мне представлялось, Ольга Борисовна засмеется, как Пугачёва в песне «Арлекино». С ней – полное подчинение, не позволял себе никаких вольностей.

С одной стороны меня взяла за руку девочка в платье. Она улыбнулась мне. С другой стороны был пучеглазый пацан.

– Нужно крикнуть! Давайте все вместе! Де-душ-ка!

Все подхватили и стали звать Деда Мороза. Вышла воспитательница чужой группы, крупная женщина с толстым лицом.

Дети завизжали.

– Это… это же ваша воспитательница?! – сказал я милой девочке. – Посмотри. Посмотри, ваша.

Девочка отдернула руку и смерила меня взглядом, как дурачка больного.

Воспитательница в костюме Деда Мороза доставала из мешка конфеты и раздавала нам. Конфету я взял с радостью, но так и не понял, почему все называют ее Дедом Морозом.

Дома родители устроили нам с сестрой сюрприз. Папа вышел на лестницу и вернулся с каким-то мужчиной. Мужчина покачивался от усталости, но в глазах его были огоньки. Он пил шампанское, догадался я. На мужчине был такой же костюм, но синий, а не красный.

– Что надо сказать? – шепнула мама.

– Здравствуй, Дедушка Мороз, – подсказала сестра.

Ей уже было лет десять. Она косилась на меня, кажется, наслаждаясь моим замешательством.

– Здравствуйте, – сказал я.

– Дедушку Мороза называют на «ты»! Повторяй! «Здравствуй, дедушка».

Я не мог сказать «ты» незнакомцу. Когда он ушел, я спросил у мамы:

– Дедов Морозов много или он один?

Она даже задумалась.

– Он один, настоящий. Но мы можем попросить его помощников нас поздравить.

Догадался, что Дед Мороз – такая работа. Как воспитатели, как мама работает учителем и еще на радио, или как папа работает репортером, но тоже мог бы работать учителем, потому что он филолог. Настоящий Дед Мороз живет на Севере, раздает задания, обучает других Дедов Морозов. Даже женщина может поработать Дедом Морозом. Вот почему воспитательница изобразила из себя Деда Мороза, ей, видимо, не хватало денег, у нее было много детей или больные родители – так я это понял.

Я мог бы поверить в далекого Деда Мороза, в его образ, но не стал бы называть так воспитательницу.

6

Никто из детей не любил суп. Обычно на обеде мы издавали стоны, когда его разливали. Воспитательница делала «пш-шик», начиналась трапеза. Почему-то сильнее всего нам не нравился борщ, терпимым был рыбный, а лучший – гороховый суп, постный. Я слегка зажимал нос и старался не думать о блюде, съедал быстро. Это сослужило мне дурную службу, я заработал репутацию едока. Мне стали класть немного больше.

– Можно мне сегодня поменьше? – попросил я бабулю в белом колпаке.

– Женечка, тебе же надо расти. Не скромничай!

В моей тарелке было супа до самых краев.

Свекольный бульон, одновременно сладковатый и солоноватый, с крапинками жира, подрагивая, ждал меня. Я не мог не доесть, тогда бы воспитательница огорчилась, бабушка в колпаке бы покачала головой.

Отчего-то все, что я делал, выделялось особенно. Уже тогда проявлялся мой основной талант – сцена. Стоило пошутить кому-то, никто не замечал, но если я повторял шутку, сразу же становился объектом внимания. Положительных сторон в детском саду от этого не было. Можно было стать козлом отпущения. Например, один раз на сончасе парнишка завернулся в простыню, как младенец, и сказал:

– Я куколка.

Мне так понравилась шутка, что я ее повторил значительно тише:

– И я куколка.

Тут же услышал мощный голос Ольги Борисовны:

– Кто там куколка? Женя Алёхин? Спать в углу собираешься?

Каким-то образом она среагировала именно на мой голос, на повторение, а не на саму шутку. Когда в соседней с ней спальной комнате двадцать перешептывающихся детишек, некоторые даже перелезают на койки к противоположному полу, чтобы потрогать пипки. Нет, она слышит из этой кучки именно меня.

Суп. Суп. Супец. Слезы текли, я взял ложку, но горечь рыданий не зашла, и меня слегка вырвало в тарелку. Я думал, что никто не заметил, взял ложку с супом и рвотой, продолжил измываться над собой.

– Ты что? Посмотрите, плохо ребенку. – На этот раз спасла Ольга Борисовна. – Заболел, что ли? Не ешь, не ешь это. Давай, умойся и чай сразу бери. Сладкий чай лучше выпей.

Дома мне разрешалось не доедать суп.

– Почему я должна доедать, а он нет? – говорила сестра.

– Ему еще можно.

– Я в его возрасте доедала!

– Я доем гороховый, – сказал я. – Хоть каждый раз буду доедать его.

На свою беду, доел. Я помню чувство триумфа. Один раз оно возникло, я ел как взрослый, до конца.

Теперь мне приходилось сидеть над тарелкой. Рассольник, о. Щи. Борщ, эта жуткая свекла. А если в нем плавали кусочки лечо, как, например, у бабушки, мне приходилось оставлять их на потом, а потом, в конце, набирать в рот, делать вид, что приспичило, и выплевывать в туалете.

Я думал, что папа во всем на моей стороне, но он был непреклонен. Если уж они с мамой о чем-то договорились, то он превращался в робота, лишь бы все было по правилам. Его лицо не дрогнет, он будет смотреть на тебя, как машина, как угол дома на проезжего велосипедиста.

Все давно доели, сестра и мама ушли. Я сидел на нашей кухне в этот майский день, и борщ передо мной, и я слышал, как на улице играют дети. Папа сидел в зале, может быть, с книгой или газетой. Я слышал шорох страниц. Почему, почему я в тюрьме? Я никогда не задумывался, что происходит в раковине. Казалось, там просто исчезают остатки еды.

– Это мое! Мое! Отдай сюда!

– Сам забери! – кричали дети на улице.

Как захотелось туда, даже быть одним из тех, у кого что-то отобрали.

Тихонько слез с табурета, оказался на полу с тарелкой в руках, мне не было видно устройство раковины. Почти наобум пришлось поднять тарелку выше головы, чтобы вылить туда суп. Аккуратно я поставил пустую тарелку на стол. Сердце громыхало.

– Спасибо!

У себя в комнате я стал собираться, чтобы пойти гулять.

Я слышал, как папа прошел в кухню и остановился там.

Потом его руки подняли меня, отнесли на кухню, и я увидел, что суп никуда не делся. Он был в раковине. Кусочки картофеля, капустка и тертая свекла, а также гадкая разварившаяся морковь.

– Никогда. Не. Ври, – сказал папа.

Он говорил сквозь зубы, это было очень страшно. Я чувствовал боль напрасно выкинутых овощей через папино острое и жгучее спокойствие. Это был совсем другой папа, не тот, что гулял со мной по тайге или читал «Денискины рассказы». Это был такой же папа, каким он бывал, когда мама злилась и кричала и прыгала на него с кулаками. Папа, на время превратившийся в камень. Гордый папа, который стерпит мамины упреки, что он слабый, бедный, глупый, – а потом ему вдруг захочется сломать шею собственному сыну, голубоглазому блондинистому нытику.

В следующий раз моим надзирателем была сестра. Я целый час просидел над тарелкой. Целый час смотрел в суп, суп шептал мне, суп что-то пел.

– Пожалуйста, – говорил я. – Пожалуйста, отпусти меня.

– Нет. Я исполняю волю папы и мамы. Ты должен съесть.

Она вышла в подъезд поговорить с кем-то из подружек. Я пробежал в коридор и прислушался. Курят небось, в то время родители все время нюхали сестру, когда она возвращалась домой, и каждый раз, стоило ей выйти в подъезд, в голове возникало слово «курит». Аккуратно я отнес тарелку в туалет. Вылил суп, вернулся на кухню, поставил тарелку по центру стола.

Прошелся ершиком по унитазу, никаких следов.

– Пусть тайное не станет явным, пусть тайное не станет явным.

Я оглядел себя, мне показалось, что я весь сияю. Отрепетировал улыбку и позвал сестру – проверяй!

7

У родителей было много работы, и сестра стала забирать меня из садика. Это была другая Оля, вежливая с воспитательницей, не злая со мной, новенькая. Мне показалось, что ее заменили ночью. Она могла дать мне жвачку или рассказать что-то, чего никто мне еще не рассказывал.

– Ты говоришь и ходишь во сне, потому что ты Рак по гороскопу.

– А ты кто?

– Лев. Я сильная. А Рак – это знак Луны и воды. Ты думаешь медленно, но смотришь в глубину. Ты будешь заниматься творчеством.

– А что значит творчеством?

– Ну вот ты любишь рисовать. Творить. Наверное, родители тебя отдадут в художественную школу. Или станешь газетчиком, как папа. Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

Я слышал от других детей, что они хотят стать водителями автобуса и космонавтами, певцами и актерами, путешественниками и спортсменами. В автобусах меня всегда укачивало, ездить я не любил. Чтобы стать космонавтом или спортсменом, не было примера. Это все из того мира, где жил Дед Мороз. Я хотел быть как папа.

– Я как папа, я буду писать в газету.

– Папин хвостик. Ты читать хоть научись!

– Научусь, когда мне будет шесть!

– Я научилась в четыре! Ну ладно, не обижайся. Все, хватит жевать. Прошло пятнадцать минут. После еды пожуем.

Мы заворачивали жвачки во вкладыши, чтобы потом посыпать сахарным песком и снова жевать.

Один раз сестра обняла меня и сказала:

– У меня нет никого ближе тебя. В тебе половина маминой крови, половина папиной. Точно так же и во мне. Никого роднее, чем я, у тебя не будет. Если тебя кто-то ударит и пойдет кровь – это и моя кровь. Запомнил?

Это я запомнил хорошо. Я сразу увидел картину, как из крови бабушки и дедушки появился папа и какая часть меня от покойного маминого отца, а также ее матери, которую мы никогда не видели.

Сестра напоила меня чаем и накормила хлебом с маслом. Включила мне телевизор, сама села за уроки. Раздался телефонный звонок. Я заподозрил неладное и, пока она собиралась, занял позицию в коридоре.

– Нет! – сказал я. – Нет! Нет!

– Да, но я скоро вернусь.

Я заорал:

– Нет, нет, нет.

Когда я выпрыгнул за сестрой в подъезд, она впихнула меня в квартиру:

– Не будь ты таким трусом! – Захлопнула дверь и закрыла меня на ключ.

Не прекращая орать и плакать, я обошел всю квартиру, включил везде свет. Где-то удалось дотянуться, где-то пришлось подставить табурет. Я вспомнил детей, как они шептали на сончасе. Покойники хотят жить, покойники идут за нашими телами. Черному человеку нужно мое сердце. На улице темнело, надвигалось время покойников. Особенно им нравится мясо детей младше семи лет. Свет не спасал от страха. Дети не врали, они видели, как труп подмигивал из гроба. Оторванная голова лежала с краю. Что за глупости, думал я, почему я ничего такого никогда не видел. Но теперь каждый предмет у нас в доме что-то говорил мне, стремительно передавал опыт. Мир мертвых набросился со всех сторон. Здесь умерло много людей. Они когда-то трогали эти стены, ходили по этому полу. Мылись в нашей ванной – нет, я ведь не включил там свет! Я уставился в телевизор, заткнул уши и стал тихонько гудеть:

– О-а-о-о-о-о-а-а-а-а-а-а…

Но не удавалось заглушить страх.

Я вскочил на диван и закричал:

– Отстаньте! Отстаньте, мертвецы поганые! Пусть все исчезнет! Пусть я умру! Отстаньте!

Свет погас. Я выглянул в окно. Он не горел не только в нашем доме, но и в соседней пятиэтажке, не горели также и фонари во дворе. Полная тьма. На ощупь я пробрался в коридор и спрятался в шкафу.

Никакие руки меня схватили, страх вдруг схлынул. Ушел так же, как и пришел. Опыт предметов и покойников по-прежнему проникал в меня, но я перестал его бояться.

– Ха-ха, – сказал я в этой темноте.

Звук собственного голоса даже не пугал меня, хотя квартира явно слышала и отражала мои робкие смешки.

Через несколько минут свет включился. Вот и все, больше можно было не бояться одиночества. Мне просто стало скучновато, хотелось увидеть родителей. Часы показывали около восьми, скоро можно будет услышать мамин голос по радио. Я оставил свет на кухне, включил приемник и с удовольствием прокрутил рифленое колечко УКВ. Ловило всего две станции, и я всегда, прежде чем поймать мамину, слушал чуть-чуть другую. Скоро через помехи расслышал песню группы «Кар-мэн»:

Я проиграл давным-давно —И теперь опять ищуЯ хозяйку казино,Но мексиканское виноЦенит доллары и кровь,Вместе быть не суждено…8

Папа рассказал:

– Я был рад, когда меня приняли в октябрята, а особенно – когда в пионеры. День стоял погожий, и чувство причастности к чему-то возникло. Я знал, что надо стараться жить как порядочный человек. Просто стоял в галстуке, счастливый, уши развесил, радовался и Ленину, и построиться линейкой с одноклассниками…

Ради этого мне хотелось пойти в школу. Там будет больше свободы и больше ответственности. В садике перед завтраком я мыл руки и вспоминал папины слова. Я тоже вырасту и буду стараться. Радовался утреннему свету, и чаю, и еде. Но не успел взять ложку, чтобы собрать остывающую кашу по краям тарелки, как меня прервали и подвели к плачущей девочке.

– Он?

Девочка горько кивнула.

– Я ничего не делал! – опешил я.

– Он меня ударил.

Она указала на умывальную комнату. Я вдруг четко вспомнил, как заходил туда, как мыл руки и представлял себе юного отца, такого же очкарика и усатого, только в красном галстуке и белой рубашке. Но я никого не ударял, я улыбнулся своему отражению и помыл руки, как и полагалось перед едой. В отражении я увидел эту девочку, Нину. Она тоже улыбалась, кажется. Но она пережила это же утро как-то иначе.

– Ты должен извиниться, – сказала воспитательница.

– Я ничего не делал.

– Он плохой.

Воспитательница, на этот раз это была Раиса Евгеньевна, сжала мою руку. Из-за ее отчества я хорошо к ней относился, до этого момента. Думал, что, раз папу ее зовут так же, как и меня, она не обидит.

– Я ничего не делал.

– Пока не извинишься, никто за стол не сядет.

Они заставили меня это сделать.

Как будто этого мало было, скоро я снова стал козлом отпущения. Сперва был интересный урок: нам выдали рисунок, где был изображен медведь, вернее, его контуры, внутри медведь был пуст, чистый лист. Мы макали кисточки в краску, ставили точки разного диаметра и цвета, закрашивая медведя каждый на свое усмотрение. Окрас приобретал узор, фактуру. Я просто закрасил медведя и получил удовольствие, он получился коричневого цвета, с проседью. Но одна девочка сделала очень красиво, в его шерсти будто отражалось немного солнечного света. Совершенно заслуженно ее рисунок повесили на канцелярскую кнопку в игровой комнате.

Кто-то нарисовал на нем черную худую снежинку. Не снежинку даже, не знаю, что это такое было. Но случился переполох. Собрали всех.

– Кто? Это? Сделал?

Я впервые услышал, чтобы вопрос так подробили на три части, и это впечатлило.

Двое детей, девочка и мальчик, указали на меня.

– Это не я, – ответил я без таких внушительных интервалов.

Мне никто не поверил.

– Это очень плохой поступок. Твои дед и бабушка были бы расстроены.

– Почему?

Оказалось, что это – нехорошая метка.

Всю первую половину дня, до обеда, нужно было отстоять наказание в углу. В какой-то момент воспитательница сжалилась, принесла мне книгу-раскраску и табуретку.

– Признайся, расскажи, зачем ты это сделал?

– Это не я.

– Это очень страшный знак.

Я привык, и мне даже понравилось сидеть в углу. После сончаса две воспитательницы впервые на моей памяти собрались вместе, чтобы провести экспертизу. Я рисовал этот знак последним из детей и специально загнул один конец не туда.

– Да нет. Это точно не он, – сказала воспитательница.

Мой рисунок показали всем.

Еще несколько рисунков. Какой больше походит на оригинал?

– Он прикидывается, – сказала одна девочка. – Мы видели, как Женя Алёхин нарисовал.

Я посмотрел на нее, мое сердце сжалось от обиды.

– Не такой он умный, – услышал я.

Мысленно я ответил: «Такой умный! Посмотрите, как я нарисовал!»

– Наказание снято с Алёхина. Кто это сделал? Признайтесь, или будет хуже.

Одновременно я слышал «Ура-а!» и «Фу-у», может быть, это звучало только в моей голове. Это «фу» было предвестником открытия в стиле Ганди или Майка Тайсона о том, что выкрутиться, солгав, – участь хуже гордого поражения.

Никто не взял на себя ответственность за содеянное. Дети вернулись к своим делам и игрушкам, взрослые – к своим. Справедливость не восторжествовала.

В этот вечер перекладывал кубики, пока другой мальчик рассказывал мне, что такое свастон. Я ответил, машинально перестраховавшись:

– А я не знал, что это. Даже рисовать ее не умел.

– Я умею, – ответил мальчик. – Но нарисовал не я.

Вдруг промелькнула идея. Может быть, это все-таки я уснул среди бела дня и сам того не заметил? Бабушка и тетя рассказывали, что, когда я ночевал у них в Кемерове, я вставал с постели и разговаривал с ними. Просил воды, а когда бабушка шла за стаканом – уже опять сопел под одеялом. Еще я говорил тете про жвачку и мужика с вкладыша, который приходит ко мне. Спустя час сна вылез из постели, объяснял недоумевающей папиной младшей сестре: «Мужик в очках и нарисованных штанах – это он!» – но ничего этого не запомнил.

Может быть, во мне жил злодей, мелкий фашист, и это он нарисовал знак.

9

Когда мы говорили «бабушка» и «дед», всегда подразумевали родителей папы. У них была обычная семья, как у нас, из которой вышел, отпочковался папа. Он был старшим сыном, у него был брат (наш дядя) и сестра – наша молодая тетя Лена, которая была старше моей сестры всего на шесть лет. То есть она была моей сестре одновременно старшей сестрой и тетей.

Но еще была баба Клава (или «бабка Клава», так почему-то называл ее папа), это мамина тетя, но она относилась к маме как к дочери. У нее тоже был свой дед. Не знаю кто, муж или сожитель, просто собственный дед.

– Я люблю Ирку как родную дочь, а тебя как родного внука, – говорила бабка Клава. – Мать Ирины, невестка моя, дурная была, гулящая. А я всегда заботилась о мамуле, защищала, ругалась с этой дурой!

Слова эти я не понимал, но запоминал и обдумывал. Чем была дурная? Почему это плохо – быть «гулящей»?

Бабка Клава говорила всякое такое вечерами. Она со своим дедом Витей, трактористом, курила папиросы и пила крепкое вино. Запах дыма смешивался с кислым запахом алкоголя, был сильным, но не противным.

– Глянь, какие светлые волосики у него, – сказала бабка Клава своему Вите. – Хоть с папиросой кури их, такой хорошенький.

– Ну не ласкай его, как кота, пусть сам бегает, – отвечал дед Витя.

Несколько дней я гостил у них в частном секторе. С утра я побежал в деревянный туалет, но бабка Клава остановила меня и протянула стакан.

– Каждое утро писяй сюда, ангелок мой.

– Зачем, баба Клава?

– Но ты никому не говори. Это тайна. Никому, понял? Мне нужно это как лекарство.

Я очень удивился, но стал по утрам исполнять ее просьбу. Она знает, что ей надо, и я никому не расскажу – так я думал, наполняя стакан, а потом разглядывая свежую пену на просвет.

Бабка Клава вставила два пальца в рот и свистнула соседским детям. Она велела им брать меня играть и чтобы не обижали. Эти дети отличались от тех, что жили в пятиэтажках. Тут подростки общались с мелкими, брали с собой гулять, спокойно говорили при нас про траханье, использовали грубые слова, а малышню это, казалось, не волновало и не смущало. В детском саду я всегда удивлялся, если кто-то из детей мог играть с игрушками разного масштаба. Мне же очень нравились модельки машин, потому что я точно знал, что они в сорок два раза меньше реальных автомобилей, и мог мысленно уменьшить себя в сорок два раза, чтобы сесть внутрь автомобиля и проехать мимо кубика, который приблизительно становился как гараж или фрагмент дома. А теперь я стал частью команды из больших и маленьких детей. Я даже был не самым младшим здесь. Как – такие игрушки разного масштаба – мы находили себе развлечения: лазили по разрушкам и стройкам. Если малыш спотыкался, я мог помочь ему подняться.

Мы шли вдоль ямы, выкопанной экскаватором, там я засмотрелся вниз. Высота была небольшая, как когда стоишь у нас дома на балконе. Мы жили на втором этаже. Я шел по краю и все смотрел, смотрел вниз. Да, та же пара этажей. Грунтовые воды где-то собрались в лужи, земля казалась упругой и мягкой, где-то каменистой, где-то валялись фрагменты труб. Вдруг я подумал, что если упаду, то со мной ничего не случится, просто будет глухой удар. В следующий миг очнулся от того, что кто-то бил меня по щекам.

– Живой!

После этой реплики пара сильных рук подкинула меня наверх, и уже другие люди подхватили тряпичное тело.

Тут уже была бабка Клава, а все дети выглядели испуганными. На всякий случай я старался стоять как ни в чем не бывало.

– Ты куда подскочил?

– Все, посиди, не вставай.

– А что случилось? Почему вы собрались?

– Он просто туда смотрел, смотрел и свалился!

– Нет же, он спрыгнул.

– Пойдем домой, все, – сказала бабка Клава. – Ой напугал! Напугал ты нас, дурачок!

Я думал, что меня накажут или отругают. Но бабка Клава как будто и думать забыла о моей отключке. Они закурили свои папиросы, и я услышал:

– Я пью Женькину мочу.

«Как! Теперь же не сработает! Ты же сказала, что это тайна». Мое лицо заполыхало, я буквально чувствовал жар.

– Совсем дура, что ли, старая? – спросил бабкин Витя.

– Это нужно мне как лекарство. И как компресс.

На что он покрутил пальцем у виска и не стал спорить. Несколько раз хотел рассказать папе или маме. А иногда просто другому ребенку в детском саду. Про то, как упал, про бабушкино странное лечение. Пить мочу! Но нет, нельзя было, и я долго хранил эту тайну. Они оба уже давно мертвы, и я себе позволил проболтаться, с учетом того, что бабка Клава проговорилась первой.

10

Первые дни я не мог привыкнуть к яркому свету. Жара стояла совсем другая, не как в Сибири. Она легче переносилась, в этом теплом южном воздухе было приятно находиться, и силы на игры всегда можно было черпать из природы. Есть хотелось постоянно, и южная еда была вкуснее. Каждый овощ или фрукт как будто уже посыпан сахаром! Вечером, ложась в кровать, я сразу же вырубался на сетчатой койке под перешептывания папы и мамы. Кажется, и они были рады, иногда даже целовались, и мама хихикала.

Я много бегал босиком по песку, по голубой соленой воде, которая пенилась волнами и была гораздо теплее, чем вода в реках Барзас или Томь, которые я знал. Пахла морская вода совсем по-другому и сразу поднимала настроение. Вечером мы гуляли по тихим скверам, и один раз папа поймал ежа. Мы взяли его с собой в комнату и поили молоком из блюдца.

– Можно мы его оставим?

– Если мама разрешит.

– Тогда ему нужно имя.

– Ежик. Се-рёжик?

– Серёжка. Ёжка.

Так и стали его называть – Ёжка. Он не был пугливым, всегда куда-то бегал, собирал мелкие палочки, ошметки листьев и кусочки мусора, гнездился по углам и оставлял маленькие какашки, которые было легко убирать.

На пляже папа протянул сестре картонный стаканчик и сказал:

– Попробуй.

– Я тоже хочу.

– Давай, совсем немного.

Я глотнул гулкой, живительной, вязкой жидкости.

– Еще! Что это?

– Это вино. Много тебе не надо. Хватит. Лет через десять еще попробуешь, – сказала мама и засмеялась.

От вина мое зрение как будто сразу настроилось, и мне больше не было так ярко. Стало легче концентрироваться, среди многих голосов купальщиков выделять один, отсекая остальные. Легче стало формулировать свои мысли в голове.

– Вино, оно волшебное, да?

– Если немного, то да.

Помимо «Денискиных рассказов», я еще очень любил мифы о Геракле. Папа сказал, что он жил не очень далеко отсюда, в таком же климате. Мы поплыли на остров на катере, и там было совсем немного людей. Папа взял меня с собой в воду и ходил по глубине, а я болтался у него на шее.

– Расскажи еще раз про Медузу! И про гидру!

– Задержи дыхание! Ныряем. Три, два, один.

Мы погружались под воду и терпели, сколько можно, без воздуха. Потом я хватался за волосы папы, тянул их, и мы выныривали.

Чтобы не напекло головы, мне и сестре купили одинаковые панамки. Когда мы возвращались с острова, небо стало тучным. Шел легкий дождик, потом прекращался. Море потемнело, волны увеличились, холмики вырастали и прятались тут и там на водной поверхности. Мы вышли за несколькими пассажирами на трап, и сестра взвизгнула. Панамка слетела с ее головы. Произошла одна из наших семейных историй, папа сделал из нее газетную заметку, а я через двадцать лет написал рассказ, где, правда, переместил себя в отца, а место действия – в Таиланд. В общем, папа в тот день решил, что он умеет плавать не «как топор», как принято было говорить у нас о его способностях, а неплохо. Папа нырнул с причала, но панамку уносило. Я смотрел за папой, думая, что ему конец.

– Вот же куда полез! – сказала мама.

Папа что-то кричал оттуда.

– Папа, давай к нам! – крикнула сестра.

– Пусть кинет круг! Скажи, пусть кинет круг.

Мужчина, который пришвартовывал катер, казалось, был недоволен. Он некоторое время наблюдал, как папа барахтается, но все-таки поверил, что это не шутка, и как-то лениво, но далеко и точно швырнул кругом в сторону папы. Когда его вытащили, я спросил:

– Папа, а почему ты не утонул?

Я сам не понял тогда иронии, мне просто казалось, что он получил какой-то случайный выигрыш. Что нарушил жанр, что случилась какая-то внезапная удача. Что мы должны что-то судьбе.

Ёжка полетел с нами. Из Анапы в Москву, из Москвы в Кемерово, и на автобусе домой – в Березовский. Он жил с нами год или чуть меньше. Один раз Ёжка забрался к папе в сумку, в ту же самую, в которой проделал огромный путь через страну, и уехал с ним на работу. Может быть, начал скучать по югу. В другой раз папа вскочил ночью по телефонному звонку и наступил на ежика. Папа неделю хромал, ежик, со слов папы, выжил, но страдал поносом эту же неделю. Когда папа и мама развелись, они отдали Ёжку в школьный живой уголок.

Мы, дети, остались с мамой.

11

Я зашел домой, а они уже вовсю ругались. Но на этот раз было страшнее, чем обычно, – на меня мама даже не обратила внимания, не понизила громкость. Она как будто летала вокруг папы, толкала его и кричала. Я проскочил в нашу с сестрой комнату, перешагивая через папины трусы и рубашки, разбросанные повсюду, спрятался в углу и закрыл уши. Ёжка выбрался из-под кровати, испуганный и маленький зверь, подбежал ко мне, я протянул к нему ногу, аккуратно дотронулся носком до колючек. Ёжка понюхал меня и опять убежал. У него был свой особый, легкий топот, который можно было расслышать ночью или ощутить, сидя попой на половицах. Только мы с папой, казалось, замечали этот топот и любили его обсуждать.

– Уходи! Уходи! Уходи! – было едва слышно через мои пальцы, затыкавшие голову.

Мне стало очень обидно за папу. Почему он должен уходить? Куда уходить?

Я залез на свое кресло-кровать и зарылся в подушку.

Я гудел себе под нос «м-м-м-м», «а-а-а-а», чтобы не слышать никакой ссоры. Потом появились мамины руки, они трогали и гладили меня; я раздраженно дрыгался, стряхивал их. Мама забралась ко мне, и я почувствовал, что она плачет, содрогаясь всем телом.

– Зачем ты прогнала папу?

– Я не прогоняла его.

– Прогнала. Прогнала!

Она обнимала меня, целовала мои волосы и глаза.

– Не прогоняла, а вынудила уйти. Прости меня, сынок, прости меня.

Я вырвался и пошел в зал, оттуда открыл дверь на балкон. Ёжка был уже тут, под ногами. Кот подпрыгивал и бегал вокруг него, пытаясь схватить через шторку. Ёжка не боялся кота. Горькие мысли вспыхивали, образы, картинки. Папа сейчас уже едет в Кемерово, трясется в тошнотворном автобусе и теперь будет жить на работе, в редакции, или (почему-то представлялось, что именно один) у дедушки и бабушки на недостроенной даче. Редко воображение так четко рисовало картинку. Папа бродит по кабинетам и цехам редакционного комплекса «Кузбасс», в пыльных очках и с не стриженными неделями усами, и ему больно и горько, он уже заблудился среди типографских станков, папа тонет в свежих газетах. Он соскучился по сыну и дочери, и он любит маму. Но она! Она его прогнала!

Со злостью я подумал, что маме нужно умереть, чтобы я жил с папой.

– Сука ты, – тихо прошептал я.

Я стоял на балконе, смотрел во двор. Мамин голос позвал:

– Евгеша, иди сюда. Обними меня. Малыш мой, обними меня, пожалуйста. Я тебя очень люблю.

Мы долго сидели рядом на собранном кресле-кровати. Мама как-то скрючилась, глубоко дышала себе в колени. Она была очень беззащитна, даже юна. Они оба были небольшого роста, но мама – ниже папы, хоть и старше на год. Волосы ее немного кудрявились, на коже лица выступили покраснения. Есть какие-то вещи, которые мне были всегда известны, по крови: что папа никогда бы не нарушил слово и умер бы за любого члена семьи, что нашел бы способ справиться с противоречиями и пусть не сразу, но разобрался бы в любой ситуации, если речь шла о нашей семье. Но в нем не хватало чего-то, маме этого было недостаточно. Она (как и сестра) была чуть-чуть сумасшедшей, эмоции захлестывали их: как ярость, так и любовь. От папы слово «люблю» я не слышал, зато и мокрым полотенцем от него не получал по хребту.

12

Мне не нравилась осень, слякоть и грязь. Но случалась пора, которую называли бабье лето. Листья уже начинали желтеть, трава высыхала, но вдруг воцарялись теплые дни. Мы с мамой оговорили, где я могу гулять один, и я не нарушал правила. Я знал, что мы живем на Комсомольском бульваре, наш дом – девятый. Сразу за ним, более длинный, одиннадцатый, в нем жил Витя Карлов. Пятый, седьмой, третий так же стояли в ряд, как поставленные ребром кости домино, и рядом с ними можно было бродить, выбирая детскую площадку на свой вкус. Ближе к проспекту Ленина, переходить который мне не разрешалось, пока не пойду в школу, были дома из красного кирпича: пятый и первый. За проспектом, самой широкой дорогой в городе, находилось здание администрации, там работала мама.

Хороший был двор у первого дома, хорошая качеля. Я сел там и любовался, как старшие парни крутят «солнышко» по очереди. Потом они ушли, я остался один. Хулиган с дикими глазами и белесыми волосами. Ему было лет десять. Хулиган раскрутил качелю и стал выкрикивать матерную считалочку. Тишина – качеля поднимается, слово – качеля опускается.

– Сука!

Мощный рывок.

– Блядь!

Еще один.

– Пизда!

Движение сильных рук.

– Дешевка.

И дальше.

– Пидораска!

…

– Прошмандовка!

…

– Хуй задроченный!

– Гондон!

– Выходи!

– Из круга!

Он немного замедлил качелю, спрыгнул и завершил:

– Вон!

Оказывается, пьеса разыгрывалась для меня. Закончив, хулиган медленно подошел и толкнул меня. Я готов был поприветствовать его и выразить восхищение. Но что-то было не так: я не понимал, бежать или благодарить за этюд. Никогда еще матерные слова не приносили мне столько радости, не воспринимались как стихи или песня. Вместо того чтобы поклониться и сказать «спасибо, спасибо», этот злой мальчик толкнул меня в листву так, что я упал, пнул несколько раз и стал обшаривать карманы.

– Деньги есть?

– Нет у меня денег.

– Найду – себе оставлю?!

Хулиган нашел какие-то вкладыши от жвачек, разочарованно выкинул их. У меня еще не бывало личных денег, иногда мама давала мне их, если нужно было сходить за хлебом.

– Я могу попросить у мамы.

Он зло скривился:

– Я могу па-па-па-парасить у ма-ма-мамы.

Но вдруг изменился в лице, помог мне подняться.

– Ладно, извини. Ты ведь такой хороший!

Когда он заглянул мне в лицо, я увидел, что один его глаз смотрит совсем куда-то в другую сторону, и это было запредельно жутко. Притом глаза у него были прямо очень светлые, голубее моих, серее папиных. Косой резко обнял меня и ударил коленом в пах. Он обнимал меня и продолжал смотреть в лицо, казалось, он забирает волю и жизнь в это растянувшееся мгновение.

Дыхание перехватило, выпив всю энергию, он отпустил меня, и я упал. Такой боли я еще не испытывал.

– Эй ты! – крикнул голос из окна. – Тебя в милицию сдать?!

Косой побежал.

– Дыши, дыши. Да гад он! Костя косоглазый!

Рядом со мной сидел мальчик. Одет он был не особо аккуратно, хуже, чем я, но не грязный. Я сразу понял, что это мой друг, единственный и лучший, как будто я уже знал его, где-то видел. Он всегда был где-то рядом, и мне было известно, что он появится в нужный момент.

– Дыши, у тебя шок! Надо встать и попрыгать на пятках.

Я стал выполнять его команды.

– Вот так. Легче?

– Да. Легче.

– Я Вася.

– Я Женя.

Мы, как взрослые мужчины, пожали друг другу руки. Вася улыбнулся как будто сердцем. Он не ходил в детский сад, разговаривал открыто и без подвоха. Вася казался мне самым добрым и умным из всех детей, кого я встречал.

Таким его и запомнил.

13

Я был в гостях у деда с бабушкой. По телевизору показывали дочь Аллы Борисовны, Кристину Орбакайте. Она отвечала на вопросы журналиста. Я знал эту актрису и певицу, ведь она играла в страшном и завораживающем фильме «Чучело», который я недавно посмотрел. Со мной в большой комнате были тетя Лена и дед.

– Ну и уродина! – сказала тетя Лена.

Дед недовольно крякнул:

– Может, конечно, не красавица. Но почему это уродина?

– Ну посмотри на нее, пап. Какой у нее нос. Как она разговаривает.

Я вообще не понимал, о чем говорит тетя Лена. Я видел красивую девушку со светлыми волосами.

– Зачем тогда смотришь? Выключи, – сказал дед.

– Нет! Пришла вот на нее, на уродину, посмотреть, – ответила тетя Лена.

Тогда я начал понимать, что красота измеряется не только цветом волос. К тому же, например, мама от природы не была светлой, она красила волосы. Но я всегда считал ее красавицей. У сестры Ольги же были темные волосы, но, возможно, если мама перестанет краситься, у нее волосы станут такого же цвета. Подобно тому, как я не различал цвета, пока не узнавал их имена (а бледные оттенки и долго после этого не мог различить), так же до этого разговора деда и тети Лены я не обращал внимания на губы, носы, форму глаз. Я начал смотреть на сестру по-другому. Она оказалась красивой, даже красивее мамы. Еще я недавно узнал, что такое трахаться, и у меня появился интерес к сиськам и голым женским ногам. Если в фильме я видел фрагмент оголенного тела, писюн наливался кровью, а голова могла закружиться. Также я обнаружил щель между дверью и проемом в месте, где дверь ванной крепилась на петли, и через эту щель можно было увидеть маму или сестру, когда они мылись. Я позволял себе посмотреть пару секунд, после чего страх и восхищение заставляли меня бежать подальше с места преступления.

В детский садик я теперь добирался самостоятельно, идти было недалеко. Сестра еще спала, так как училась во вторую смену. Мама помогала мне собраться, но сама выходила чуть позже. Она перестала работать в школе, а на радио ее повысили. Я ощущал себя взрослым мужчиной в теле мальчика, когда шел в горку у нашего дома, потом огибал несколько пятиэтажек, переходил бульвар и сквер и сам себе открывал дверь. Аккуратно переобувался, ставил уличную обувь внизу кабинки, курточку вешал на крючок. В это время какой-нибудь ребенок мог лить слезы и говорить:

– Я не пойду в садик! Мама, нет!

Ребенок цеплялся за свою маму, та силой его отлепляла от себя и уговаривала остаться:

– Заберу тебя пораньше, все будет хорошо. Перестань плакать.

«Ему ведь тоже шесть лет!» – поражался я. Мы теперь в подготовительной группе, не полагается так себя вести. Моя мама теперь главная на радио, и я должен соответствовать. Папа – редактор, он живет в Кемерове, и у него тоже несколько людей в подчинении. Я без всякого конвоя заходил в помещение, здоровался с другими детьми и шел есть утреннюю кашу. А тот ребенок мог устроить сценку и вечером – на этот раз потому, что не хотел уходить домой.

14

Мама говорила:

– Тебе уже пора самому читать.

Но у меня не получалось концентрироваться на книжных страницах. К концу абзаца я не помнил, что было в начале. Когда мне читали родители, их голоса становились частью истории. Можно было закрыть глаза, и все превращалось в фильм. Я не сразу привык к тому, как читает мама, а может быть, у нее со временем стало получаться лучше. Но я привык и полюбил.

– Пожалуйста, давай ты!

– Ладно.

Книги она выбирала другие и вот купила детскую Библию.

– Обещай, что дочитаешь ее сам.

– Обещаю.

Мне очень понравились первые главы, прочитанные мамой перед сном. Про сотворение мира, какие-то слова повторялись, были магическими. Потом появились Адам и Ева и пришел Сатана в обличье змея.

– Почему они поверили ему?

– Он хитрый. С ним всегда нужно быть осторожным. Он змий-искуситель.

– Я бы не стал есть плот, если бы змей сказал. А что такое плот? Это плоть?

– Плод. Это было яблоко, плод – это то, что растет на дереве. Чем оно плодоносит. Яблоко или груша. Плод, плоды.

– Плод, точно. А я думал, что это плот, какой-то квадратный фрукт, похожий на плотик!

Мы смеялись с мамой. Она меня целовала, желала спокойной ночи, и я шел спать. Иногда сестра тоже слушала главы с нами, но ей было неинтересно. Предпочитала читать свои книги или смотреть телевизор.

Мама дошла до главы про Каина и Авеля, я спросил:

– Каин – старший брат? Да?

– Да, Женя.

– А на сколько он старше?

– Я не знаю, здесь не написано. Как минимум на год, они же не близнецы.

– На шесть лет!

– Не сочиняй.

– Я знаю, на шесть.

От этой истории я плакал, сочувствуя обоим. Мне казалось, что Бог дал этим детям очень тяжелое испытание, назначив одного брата своим любимчиком. То же было и в нашей семье. Ведь я был любимцем мамы. Когда мы оставались дома одни, сестра часто толкала или била меня. «Маменькин сынок», – она могла так меня назвать. Мама говорила, что у сестры начался переходный возраст и это скоро пройдет. Я не знал, что это такое, слышал от друга Васи, что у девочек идет кровь и от этого они злые. Мне было особенно обидно, когда сестра запихнула меня в шкаф для верхней одежды и наступила ногой на голову, как бы пытаясь притоптать туда, утрамбовать, чтобы не мешался ей:

– Расскажешь маме – будет еще хуже!

Это было не больно, но унизительно.

До этого я плакал над судьбой Каина, но теперь считал наказание заслуженным. Мама сразу догадалась, что произошло. Она отругала сестру, а та устроила новую пытку. Усадила меня на стул на кухне, смотрела мне в глаза и не давала выйти. Это было очень страшно, я кричал и рвался из кухни.

– Нет, сиди. Сиди, пока я говорю. Сиди и смотри, пока не сгоришь от стыда, ябеда.

Мама усадила нас рядом и спросила:

– Как она тебя обижает?

– Никак.

– Говори.

– Не могу.

– Говори.

– Она. Она не дает выйти из кухни. А еще пнула по голове.

Мама посмотрела на сестру долгим взглядом.

– Пусть он меня пнет? – пожала плечами сестра.

Мама усадила ее на ковер.

– Давай.

Я ходил вокруг, задирая ногу.

– Не получается.

– Ты уже три раза ее пнул.

– Я не умаю.

– Что? Не умаешь?

– Не умею.

– Не делайте так больше, не деритесь, – сказала мама.

Когда мама ругала сестру за плохую оценку за поведение или за то, что та поздно пришла домой, и если сестра огрызалась в ответ, я представлял, что сестра так живет – одинокая, в вечном изгнании. Дух ее был не с нами, в другом измерении. Она всегда как будто совершала побег. С холодным и отчаявшимся сердцем Ольга бежала под дождем мимо заброшенных недостроенных домов. Всевидящее око висело везде и нигде, как проектор. Образ братоубийства постоянно возникал в ее сознании. Она была вынуждена расправиться с любимчиком, но такова плата. Прощения нет и нет конца пути.

– А я считаю, что Бога нет, – спокойно сказал папа.

Меня поразило, что ему не понадобилось ни секунды, никаких сомнений не возникло. Он приехал, чтобы забрать меня на выходные в Кемерово. К дедушке и бабушке. Я замер у нас в зале между ним, сидящим в кресле, и мамой, стоящей у окна.

– Мам?

Она пожала плечами:

– Он так считает. Что с него, дурака, взять?

Я сел к папе на колени и заглянул ему в глаза. Вроде все было в порядке, никакого отражения карающей молнии. С того дня прошло больше тридцати лет, и я все еще выполняю данное маме обещание. Читаю понемногу разные версии, в том числе и ту, что до сих пор хранится у сестры.

15

«Ухажер» – кажется, такое слово использовала мама. Как я понимаю, он был ее водителем. У нас был маленький участок в паре автобусных остановок от города, и ухажер подвозил туда меня и маму. Помогал ей той весной. Мы с ним ждали маму в «москвиче», пока она переоденется и закроет комнатку – ветхую маленькую кухню без водопровода и туалета – и калитку.

– Смотри, – сказал ухажер. – Я выключаю зажигание. Теперь подпрыгни на сиденье, давай.

Я попрыгал сзади, и сработала сигнализация.

– Что вы делаете тут? – спросила мама, садясь на пассажирское сиденье.

– Ничего, общаемся, – сказал ухажер, и мы поехали.

В этот раз он мне очень понравился. Но потом они пили с мамой вино у нас дома, слушали радио, и мама позвала меня потанцевать. Мы сделали несколько движений по комнате и сели за стол.

– Какая твоя любимая песня? – спросил ухажер.

– О, – сказала мама. – Он сейчас тебе наизусть споет!

Я убавил радио и стал изображать хриплый голос Сер – гея Лемоха:

– «Приехал он оттуда, где круглый год жара!»

Отошел чуть назад, воображая себя подпевающим хором, завизжал:

– «A-а, бой фром Африка-а-а!»

Опять вернулся на позиции лид-вокалиста, изображая Лемоха:

– «В российскую деревню, где было три двора… А-а, бой фром Африка-а-а…»

Ухажер сделал жест рукой, поскучнел и перебил меня:

– Понятно все с тобой. Я-то думал, ты споешь песню «Ирина».

Он заискивающе посмотрел на маму. Было непонятно, шутит он или держит меня за малыша, у которого нет собственного музыкального вкуса. В тот год, да, крутили такую по радио. Но почему она должна была стать моей любимой из-за того, что героиню зовут так же, как мою маму? Вот наивный дяденька! Кажется, после этого он у нас и не появлялся. Я помню, что мама, собирая посуду, спросила, что я думаю об этом ухажере, но не помню, что я ответил.

Папа познакомил меня с Любой.

– Это тетя Люба, – сказал он.

– Сам ты тетя, какая я ему тетя? – сказала она. – Просто Люба.

Я засмеялся, потому что это была отсылка к сериалу «Просто Мария».

Мы гуляли по сосновому бору в Кемерове. Люба работала с папой в газете, и я догадался, что она папина новая жена или скоро ею станет. Но я и не думал, что это может как-то задеть меня. В мексиканских сериалах ребенок всегда страдал из-за развода родителей и его называли «безотцовщина». Родители настраивали ребенка друг против друга. В жизни все было иначе: мне стало гораздо лучше, когда мама и папа разошлись. Они как будто стали меньше злиться на меня и сестру.

Папа и Люба расстелили покрывало под хвойными деревьями.

– А что ты делаешь в газете? – спросил я. – Верстаешь или редактируешь?

Было приятно блеснуть этими глаголами.

– Давай лучше на «вы», – сказал папа.

– Да пусть говорит «ты». Нет, я корректор. Исправляю ошибки.

Мне очень понравилось, что она просит называть ее на «ты», и я решил, что Люба очень добрая. К тому же она достала пирожки с изюмом, а когда я сказал, что не могу есть грязными руками, она похвалила меня.

– Он чистоплотный, – так сказала Люба.

Я отряхнул руки платком.

– Давай еще хорошенько подуем на них, и ритуал будет исполнен.

Сошлись на том, что в полевых условиях этого достаточно.

Папа вернул меня домой, и мама спросила при нем:

– Как тебе папина новая подруга?

– Она добрая.

– Добрее, чем я?

– Да, мама, добрее.

Мама посмотрела на папу, кажется, сама не понимая, зачем начала этот разговор, и автоматически подвела итог:

– Маленький предатель.

Я понял, что она не совсем шутит. Я схватил ее за ногу и закричал:

– Прости, мама, прости меня! Ты красивее! Красивее ее, клянусь своей жизнью!

16

– Ты видел когда-нибудь голую тетеньку?

– В фильме?

– По-настоящему.

– Видел маму. Они с папой пьют по выходным и потом лежат голые. Я подхожу и разглядываю. Но нельзя, чтобы писюн твердый становился, когда мама рядом. Поэтому я смотрю недолго.

– Покажешь мне их?

– Не знаю. А ты мне покажешь свою мать? Или сестру?

– Я не смогу.

– Ну вот и я не могу. Неправильно будет.

– А кем они работают?

– Не знаю. Мама не работает, читает книги и смотрит телик.

– А папа?

– Папа говорит, что он философ. Но мне кажется, он бандит. Со мной почти не разговаривает. Маму слушайся, а с папой после шестнадцати начнешь разговаривать. «Я не силен в воспитательных процессах», – так говорит папа.

Теплый день ближе к началу лета. Мы забрались на гаражи, лежали на лопухах, которые подложили под живот, смотрели на дорогу, отрывали от черного покрытия гудрон, скатывали в аккуратные шарики и жевали.

Вася улыбнулся и сказал:

– Отдай мне свою кровь! Я вампир!

В его рту блестела черно-желтая слюна. Я жевал гудрон осторожно, стараясь не проглатывать после него слюну. Желудок мой был слаб, и я часто страдал от поноса. От пыльного гудрона легко могло пронести.

Вася толкнул меня и сказал:

– Готовься, бежим!

Он подскочил и заорал:

– Косой! Косой! Подавился колбасой.

Я понял, что он увидел Косого во дворе. Со смехом мы помчались к краю, с которого можно было относительно безопасно спрыгнуть.

Меня тронули Васины слова. Я решил больше не подглядывать за мамой и сестрой, вместо этого один раз на мичуринском участке, когда мама, переодеваясь, попросила отвернуться, я сказал прямо:

– Ты же меня моешь. Я не буду отворачиваться.

Мама на секунду замешкалась, сказала:

– Ладно. Все равно ведь увидишь.

Когда она меняла выходную одежду на рабочую, я увидел ее грудь и соски. При дневном свете и в открытую я еще на них так не пялился. Мама, казалось, приняв решение не стесняться, уже не обращала на меня внимания. Как и велел Вася, я не дал себе возбудиться, лишь сфотографировал торс мамы в памяти и закрыл глаза. На маме был крестик, раньше она его не носила. «Когда-нибудь девушка будет переодеваться при мне, и я буду смотреть на ее грудь», – думал я, гуляя по участку. Мама работала на грядках, я зашел один в нашу кухоньку, на столе стояла всеми лапами бездомная собака. Доедала нашу тушенку из открытой банки. Я знал эту собаку, иногда я ее гладил и считал нашим другом.

– Тузик, ты чего. Нельзя же на стол залезать!

Я подошел и потащил псину за хребет. Она задрыгалась и зарычала, заходила вся ходуном, не выпуская еду из пасти.

– Уйди!

С криком ухватился за хвост; псина резко взвыла – и клацнула рядом с моим лицом зубами, еще раз! Тут она, сука, попала – больно укусила меня за лицо. Я заорал так, что собака перепугалась и с грохотом выскочила из помещения. Прибежала мама, увидела мое окровавленное лицо, принялась утешать.

– Прости, мама!

– За что, Евгеша?

Она взяла меня на руки. Я плакал и говорил, что это Бог наказал меня.

– За что наказал?

– Нельзя было смотреть! А я смотрел! А нельзя ведь!

– Не говори ерунду. Сейчас я возьму зеленку, будет щипать.

Воспитательница отвела нас в четырехэтажное здание школы. Малышей, в том числе меня, завели в спортзал. Там были и дети из других детских садов. Нас рассадили по лавочкам и по очереди подводили к столу. Накануне нам сказали взять из дома любимую книгу. Я взял атлас по английскому языку, мне он нравился, английская азбука была проще русской, и картинки помогали научиться читать. Я сел на стул и по-деловому положил атлас рядом. Меня проверяла взрослая участливая женщина. Оказалось, мой конек – математика, и я быстро складываю и вычитаю.

– Очень хорошо, лучше всех сегодня. А делить и умножать умеешь?

– Я знаю таблицу умножения.

Мне задали несколько вопросов про страны и столицы. В этом я не был силен. Потом будущая учительница спросила:

– Какую книгу ты прочитал?

– Я читаю английский атлас, – гордо ответил я. – А русские книги мне мама читает. Еще папа иногда.

«Многие дети вовсю читают, прочитали по целой книге», – покачала головой учительница. Нас собрали строем, провели по школе. Показали несколько кабинетов, в которых занимались школьники. Те смотрели на нас снисходительно, чувство было не очень. Потом девочек отделили от мальчиков, нам показали мастерскую, где проходят уроки труда. Один из подростков, вытачивавший на токарном станке деревяшку, указал на меня пальцем и радостно захохотал:

– Алёхин, это же Алёхин.

Я опешил.

– Не узнал меня?

Это был коротко стриженный ушастик, одноклассник моей сестры по фамилии Калиничев. Мне не сразу удалось его узнать из-за старого рабочего халата. Сестра сократила фамилию и дала ему прозвище Кал.

– Паша Кал, – тихонько сказал я, смущенный. Он, казалось, не услышал.

Трудовик призвал всех вернуться к делу, нас повели дальше. Меня определили в класс «Б», что означало, что я не умен и не глуп, а где-то посередине. Со мной также определили Витю Карлова, единственного из нашей подготовительной группы. А потом я встретил Васю, своего друга. Как же я был рад. Он рассказал, что, когда мама привела его в школу, Васька сразу взяли в класс «А» и сказали, что он не просто умный, а одаренный.

17

Перед тем как забрать меня в Кемерово на выходные, папа объявил, что у меня, оказывается, есть брат и сестра.

– Как это? Двоюродные?

Сперва я подумал, что у папиного брата, дяди Олега, родилась двойня: девочка и мальчик.

– Не двоюродные и не родные. Сводные.

– Что это значит? Сводные?

Мне как будто передалось недоверие мамы. Она была с нами в комнате, относилась к этому разговору настороженно.

Папа, наоборот, был воодушевлен совсем по-детски.

– Лёшка и Ленка, дети Любы.

– А, тети Любы! А сколько им лет?

Папа немного замешкался, чтобы подсчитать.

– Ленка тебя старше на три года. А Лёшка на четыре или пять.

– Ну им же со мной будет неинтересно?

– Почему неинтересно? Хочешь познакомиться с ними?

Мы ехали в автобусе, и мной все же овладело предвкушение знакомства. Часто меня укачивало в междугородних поездках. Там всегда пахло плохо: людьми, пылью и бензином, плюс дорога была плохая. Иногда родителям приходилось подносить меня к форточке, чтобы я не терял сознание, иногда меня рвало в пакет. На этот раз я так увлекся мыслями о том, какие они – мои брат и сестра, что совсем не заметил, как мы доехали. Почти не тошнило. Дети в Кемерове были менее опасные, не такие задиристые, это я уже успел понять; хотя, может быть, подсказал и разъяснил кто-то из взрослых. В любом случае я надеялся, что ребята будут добрее, чем моя родная сестра и ее одноклассники.

Познакомился я с ними в двухкомнатной квартире на пятом этаже. В проходной комнате жили тетя Люба с папой, а в глубине квартиры была детская. У них было два письменных стола, а не один на двоих, каку нас с сестрой, и двухъярусная кровать. Цельная конструкция включала в себя и кровати, и шкаф. От этого возникало радостное чувство: что-то сделали специально для детей – все такое аккуратное, собранное из специальных деталей одной фактуры. У сводной сестры были девчачьи игрушки, которыми, казалось, моя сестра вообще никогда не интересовалась. У сводного брата были аудиокассеты, магнитофон, а еще приставка ZX Spectrum.

Сводная сестра действительно не обращала на меня внимания, я прочитал в ее глазах презрительное слово «малявка», потом я еще не раз его услышу от нее. Зато сводный брат Лёшка сразу стал все показывать.

Особенно меня зачаровала приставка.

– Мам? Можно подключить «Спектрум»? – крикнул он. – Женьку покажу.

Здорово, что он назвал меня Женьком, так меня не называли, по-братски.

– Покажи, потом выруби и обратно настрой. Я не умею!

– Хорошо! – и пояснил мне: – Если я подключаю приставку, она не может смотреть телик. Придется уступить.

Я впервые увидел и пощупал клавиатуру. Кнопки аккуратными кубиками выступали из квадратной увесистой приставки. На ней не было русской раскладки, только латиница, знаменитая qwerty, а также крестик навигации, который также можно использовать в играх. До этого в жизни я играл только в одну игру, да и та была текстовая. Она называлась «Нашествие шестижопых кусак», мама включала мне ее на работе на большом белом компьютере. Мы очень смеялись над названием, но не смогли разобраться, как в нее играть и какие вводить команды. Сводный брат стал распутывать провода, крутить настройки каналов на телике, подключаться. Приставка, самый волшебный предмет, что я видел в жизни, лежала перед телевизором на полу. Увидев мое замешательство, сводный брат сказал:

– Мой отец программист.

Игры для «Спектрума» были записаны на аудиокассеты, по нескольку штук на одной, как песни. Нужно было подключить магнитофон к приставке, нажать «плей» и переписать игру. На экране в это время происходило абстрактное шевеление, рябь, крупные пиксели. Магнитофон издавал странные инопланетные звуки, шипение, радиопомехи, и нельзя было трогать никакие металлические предметы.

– Тут тебе надо замереть. Дышать в такт.

– Как дышать?

– Дыши как будто вместе с ним, – сводный брат указал на магнитофонный динамик.

– Это магия?

– Типа того.

Первый визит был ознакомительный. Сводный брат Лёшка показал несколько игр, приглянулась мне одна, Saboteur, что переводилось как «саботажник» или «диверсант» – тот, кто ломает сложившийся порядок, как объяснил Лёшка. А также язык программирования Basic. Последний меня заинтересовал даже больше, чем игры. К тому же наконец пригодилось мое знание английских букв и некоторых слов. Line, box, screen – некоторые, оказывается, могли пригодиться в программировании.

– Ого, у тебя есть словарный запас, – сказал сводный брат.

Он показал мне, как быстро написать простую программу, чтобы рисовать несколькими цветами по экрану телевизора. Нажимая на стрелки, передвигая квадратик, пробелом меняя его цвет, мы написали, конечно же, первое кривое «жопа». Наверное, жопа – мое тотемное животное.

Я остался в восторге от нового друга и брата. Он, кажется, тоже полюбил меня. Алхимические знания не ограничивались командами и пунктуацией «Бейсика». Лёшка рассказал мне о числах. Что там идет за миллионом и миллиардом, вплоть до квинтиллиарда. Теперь вопросы из разряда «Умеешь ли ты считать до ста или тысячи?» могли вызвать у меня только усмешку. Я легко заучил, у какого числа сколько нулей, чтобы потом вводить «гуманитариев» в недоумение.

Это лето я проводил на два дома: то у мамы, то у папы. Оказалось, что у тети Любы тоже был участок, даже ближе к Березовскому. Потом у папы был отпуск, и он как-то раз повел меня через тайгу пешком, чтобы передать маме. Мы шли часа два и все время болтали. О Геракле, о работе в газете, о том, как я пойду в школу, о езде на велосипеде и плавании. Когда мы подошли к дому, я вдруг увидел, что папе очень не хочется расставаться. Впервые мы говорили так много. А если мы так никогда больше и не поговорим? Захотелось обратно в их с Любой старенький домик, чтобы сводный брат показал мне, как делать парашют из носового платка и на нитки привязывать к нему фишку-парашютиста из настолки. А еще бегать по траве, ловить лягушек и собирать в террариум.

Не хотелось спать в нашей дурацкой квартире, в этой комнате, где к тебе во сне приходят бабаи, а стены шепчут гадости.

– Давай попросим маму, чтобы отпустила меня еще на день или два?

– Придется опять идти. Восемь километров.

– Ничего! Дойдем, пап!

Мы снова с тем же удовольствием проделали путь. Говорили, правда, поменьше. В конце я спал, а папа тащил меня на руках.

18

Сестра провела большую часть этого лета в пионерлагере «Ласточка». Там были свои графики пребывания, лето дробилось на три части. После второго сезона сестра вернулась загоревшей, наполненной жизнью.

Она сказала, что не хочет ехать с нами в Междуре-ченск.

– Не могу же я тебя дома одну оставить? – сказала мама.

– Я хочу обратно в лагерь, – сказала сестра.

Мама устроила так, чтобы она провела еще пару недель в «Ласточке». Сестра даже прыгала от радости. Пробыв дома всего день или два, она уехала. Что же это такое – лагерь? Через год я тоже там побываю, и как же это не скоро! А пока мама собрала сумки, и мы поехали на турбазу в город Междуреченск. Туда, где в нашу знаменитую сибирскую реку Томь впадала речка Уса. Там чистый воздух и уютные номера. Вот что я узнал от мамы.

Ехали очень долго, на автобусах и электричке. А когда заселились в номер, мама сказала:

– Дыши. Нравится?

Я смотрел в окно на зеленые деревья и дышал. Нравилось. Мама заварила чай из пакетиков, используя спиралевидный кипятильник. «Вот она, природа, – думал я, – и мы с мамой». Пить чай из пакетиков, да еще и кипятить воду прямо в металлических кружках само по себе было тихим приключением. Мы – на полуострове между двух рек, как же тут хорошо, созерцательно и спокойно. То ли из-за названия города, то ли из-за ровной августовской теплоты казалось, что в воздухе разлит живительный пар.

На следующий день мама познакомилась с другими взрослыми. У них был ребенок на пару лет старше меня – тоже Женька. Его отца это почему-то позабавило. Он даже подмигнул мне и заявил, что мы должны подружиться.

– Мне девять! – сказал Женька, пожимая мне руку.

– Погуляйте вместе.

От того, как он держался, как повел меня по-хозяйски за собой к берегу, мне подумалось, что он глупее меня. Мысль была совершенно новая, никогда еще не осмеливался думать так о старшем. Догадка пришла свыше, интуитивное озарение, которое поможет пережить шок от последующего наблюдения за этим парнем, его неоправданной жестокости. На берегу были дети помладше нас. Они прибились проводить время с нами, и анти-Женя почувствовал вдохновение:

– Смотрите!

Он разложил на камне улиток, как на маленькой сцене. Как же он похож был на своего отца, даже подмигнул одному мальчугану, и совсем не было в этом теплоты. С криком анти-Женя стал размазывать раковины, с силой обрушивая на них другие камни. После очередного убийства Женька целовал свои руки, места, где у взрослых мышца бицепс.

– A-а, нет! – кричали малыши, и я кричал вместе с ними.

– Только не это!

– Смерть вам, гады морские! – визжал негодяй в дьявольском азарте.

Но и этого было мало. Злой-я взял несколько слизистых улиточных трупов и сожрал их.

– Попробуйте! Деликатес! Ням-ням!

Дети с визгом разбегались, но уже смеялись, забыв об ужасе. Наблюдать за этим было невозможно, помешать этому было выше моих сил. Я прикрыл глаза и побрел куда-то по берегу. Слезы застыли где-то между горлом и ушами, на смену боли пришло отупение. От кошмара было не проснуться, но можно было сместить центральную точку на периферию и наблюдать за собой со стороны.

– Что с тобой сегодня, Евгеша?

Я попросил маму сделать сладкого чая.

Мама воткнула кипятильник в розетку, а я стоял и смотрел на воду, ждал, когда она забурлит. Закат красиво играл на стекле, я ударил себя по шее, убив комара. Маму позвали к телефону, и она вышла из номера. Вода закипала. Я достал кипятильник, вода на нем зашипела. Не понимая, что с ним делать, я положил его на стол. Стол потемнел, пошел дымок. Вбежала мама, подскочила к столу, оттолкнула меня и выдернула вилку из розетки.

– Ты чего застыл, гений?

Она легонько треснула меня по рукам.

– Прости, мама.

Некоторое время она ходила по комнате и держалась за голову:

– Ты чего? Ты же мог сгореть. Что мы теперь скажем?

Но она быстро успокоилась, протерла стол, поставила вазу так, чтобы не было видно испорченную столешницу.

– Заплатим, если что. Не волнуйся.

Я хотел рассказать про этого парня, Женю. Но отвлекся на чай. Сладкий чай из пакетика, вкусно было. Расслабило, захотелось спать. Мы легли на небольшой кровати, номер был одноместный, нас было полтора человека.

– Тебя нужно покрестить, – сказала мама перед сном. – И Олю, и тебя.

Мне показалось, что, когда я упал с лестницы у деда на даче, это стало подтверждением для мамы. Ночуя там, я спал на втором этаже, у меня даже было ночное ведро, и спускаться нужды не было. Но вечером дед из кухни услышал скрип моих шагов. Лестница была крутая, со ступеньками-рейками, обычно спускались по ней, пятясь назад, держась руками. Но я, не открывая глаз, пошел по ней, как по лестнице в подъезде, и тут же полетел вниз лицом. Дед успел подставить руки и поймать меня, но я все равно сильно ударился. Но при этом не проснулся. Только утром я с удивлением открыл глаза, обнаруживая себя на первом этаже с болезненными синяками. Когда меня вернули маме, то она, разглядывая их, еще раз сказала, что меня нужно покрестить. Меня и сестру? Да, обоих.

19

В церкви мне не понравилось. Священник держался надменно, а еще это ожидание смиренно-требовательных людей, как на автовокзале. Не нравилась странная торжественность, затуманенность глаз прихожан. А главное – здесь были старухи, запах которых я не переносил. Если кто-то из них оказывался рядом, тянуло сказать «фу» и заткнуть нос. Моя бабушка была не такая, всегда опрятная, чистоплотная, ни намека на шлейф из запаха мочи или пота. С моей бабушкой мы родились в один день, с разницей в пятьдесят лет. Я крепко держался за мамину руку, невнятный страх, что они схватят, переполнял мое существо. От самого крещения осталось только клаустрофобное ощущение духоты и короткая сценка: передо мной в воду окунают плачущего грудного ребенка. Затем подхожу я, закрываю глаза, готовый, что меня будут насильно удерживать под водой, но в итоге священник просто сбрызнул лицо святой водой.

Повторил клятву неуверенно, скомканно.

Поняв, что мы идем на выход, испытал чувство спокойствия.

На улице я спросил:

– Зачем крестили малыша? Я думал, крестить нужно только в семь лет.

– Крестить можно в любом возрасте, – сказала мама. – Твой отец отказывается, а хорошо бы и ему креститься.

– Он же атеист, он не будет креститься, – сказала сестра.

– Атеист, – повторила мама это слово, оно то ли было ей непонятно, то ли просто не нравилось.

– Кто такой атеист?

– Неверующий.

Недавно друг Вася сказал мне, что до семи лет нам прощались все грехи. Теперь же нужно быть осторожным, так как мы отвечаем за свои постпуки, потому что у нас теперь есть свобода воли.

– Ты хоть успел что-нибудь своровать?

– Нет, а ты?

– Пару раз. Очень хотелось сладостей, – признался Вася.

Мне нравилось, что крестик на веревочке всегда со мной. Когда скучал по папе, я повторял про себя: «Бог Отец, Бог Сын и Святой Дух». Это звучало как маленький стих, было телепатической связью с папой, и я думал, что он хоть и не верит в Бога, но не будет злиться, что я использую эти слова для объяснения и понимания своих чувств.

Мне не терпелось показать крестик Васе.

Обычно просто приходил к нему во двор, ждал встречи. Мне часто наудачу удавалось его застать. На этот раз я походил по периметру двора и уже думал, что встреча не состоится, но он меня окрикнул:

– Иди ко мне! Я дома!

Увидев Васину голову, торчащую из окна первого этажа, я подбежал и спросил:

– Ты один?

– Заходи.

Я редко бывал у кого – то в гостях. Как правило, у других людей не было так чисто и убрано. У Васи слегка пахло едой и как будто деревенскими гостинцами. В туалете я шарахнулся от таракана, пробежавшего по стене. Квартира была однокомнатная, но эта комната – большая, и в ней было очень много всего. Книги, книги, маленькие холсты, одежда, видеокассеты, разобранный велик. Посреди комнаты стоял шкаф, а за ним школьная парта и уголок моего другана. Как я понял, Вася спал на раскладушке.

– Смотри, это школьные принадлежности. Мама купила.

На столе аккуратно лежали тетрадки, ручки, цветные карандаши, альбом для рисования, подставка для книг. Все это смотрелось здесь странно, частью другого мира. Я аккуратно потрогал «принадлежности». Мне они очень понравились. Представил, как и мы с мамой пойдем за такими.

– А теперь гвоздь программы!

Вася достал откуда-то книгу, на которой было написано «1001 вопрос про ЭТО».

– Про что? Что «это»? – не понял я.

Вася, держа здоровенный том под мышкой, странно улыбнулся и засунул палец правой в колечко из пальцев левой. Такой жест я уже видел и тут же рассмеялся.

– Про это, про что же еще!

– Про это! Ха!

– Я сейчас тебе погадаю. Скажи страницу!

Я назвал число наугад, он раскрыл книгу и прочел:

– «Точной формулировки извращений в медицинской литературе нет. Существует слово „перверсия“, которым обозначают отклонения от нормы. Таких отклонений много. Что же касается границы между нормой и извращением, то каждый воспитанный человек легко ее определит в своих сексуальных контактах…»

Я ничего не понял, но почувствовал возбуждение, последние два слова подействовали как изображение голой девушки. Но одновременно возникло предупреждающее жжение в области крестика.

– Ой, – сказал я.

В квартиру вошел Васин папа, но даже не обратил внимания на книгу. Он вообще не обратил на Васю внимания, а мне сказал:

– Привет. Суп будешь?

Мне было неловко отказываться, но смущал легкий запах грязных носков и несвежей еды.

Я спросил:

– А что за суп?

– Сейчас посмотрим. Борщ вроде мать готовила.

– Спасибо. Я просто съедаю только гороховый.

Почему-то Васиного папу, «философа», это рассмешило.

– Гороховый. Ладно. А как дела-то, пацаны?

– Меня сегодня крестили.

Тут у него возник, кажется, неподдельный интерес.

– А крестик покажешь?

Я показал.

– Это правильно, – сказал Васин папа. – Скоро Ленина уберут с купюр. Сейчас время христиан. Антихрист теперь не в почете. Кстати, ты знаешь настоящее имя Ленина, а?

Тут они, Вася и его отец, впервые посмотрели друг на друга, будто замышляя какую-то ехидность.

Я растерялся, не мог вспомнить имя Ленина. Вертелось на языке, нет, не то. Вова? Владимир? Или он имеет в виду фамилию?

– Михаил Сергеич?

Вася даже охнул, да я и сам понял, что сморозил полную глупость.

– Ты чего! Это же Горбач!

– Скажи ему, – подмигнул Васин папа.

Вася шепнул мне на ухо:

– Са. Та…

– На, – закончил мужчина и хлопнул себя по коленке. – Ладно, идите на улицу.

20

Школьную форму уже было носить необязательно, но нам с мамой обоим хотелось, чтобы у меня был синий костюм. Мы встали пораньше, и я смотрел, как она его отутюживает.

– Главное – стрелки и воротничок.

Я вспомнил, что раньше мама работала учительницей. Сестра говорила, что это был класс коррекции, и я думал, что там сидели очень безграмотные ученики, раз им нужна мама-корректор.

– А почему ты больше не учишь школьников?

– Мне больше нравится работать на радио. Я теперь начальник.

– Ты поможешь мне делать уроки?

– Конечно, по русскому и литературе буду помогать. Математику ты сам лучше меня знаешь.

– И английский!

– Это точно. Мне никто не верит, когда говорю, что ты лучше на нем читаешь.

– А говоришь, что я сам научился?

– Не хвастайся. Ты молодец.

Такие комплименты меня радовали больше всего. Обладать каким-то особенным умением, суперсилой, которой нет у других, было моей мечтой.

Торжественная часть прошла очень быстро. Папа говорил, что ожидание праздника лучше самого праздника, и, кажется, я начал понимать, о чем он. Когда нас собирали на линейке в школьном дворе, заморосил дождь.

– Ничего-ничего, ребят! Сейчас распогодится, – сказал старенький учитель.

Но вместо этого с неба хлынуло. Нас всех загнали в фойе, и мы стояли с букетами для учителей, не понимая, как их теперь вручать. Над большинством первоклашек нависали мамы. Нам сказали, что надо идти в библиотеку за учебниками. Все дети были в форме, еще не готовые окунуться в демократию. Не такого мы ожидали, думали, что в форме будет меньшая часть! Мокрые волосы, растерянные лица, синие пиджачки, белые фартуки. Кабинет нашему классу не показали, так как там еще не успели закончить уборку. Просто завтра нужно приходить с утра. Мы с сестрой и мамой, втроем под зонтиком, возвращались домой, и там я огорчился, что брюки забрызганы грязью.

Мама показала, как надо класть их на стул по стрелкам, дать им время высохнуть, а потом, держа ткань двумя руками, тереть саму о себя, чтобы засохшие кусочки отвалились. После этого немного поработать щеткой – и брюки опять чистые. У меня получалось не очень.

Зато учеба сразу меня увлекла.

– Фу, школа, – корчились те, кого я знал по детскому саду.

– А мне нравится, в школе клево! И всего полдня! – отвечал я.

Я читал далеко не хуже всех. Некоторые читали отрывисто, как будто каждый слог – это отдельное слово, не видя смысла заранее, неправильно ставя ударения, так и произнося «го» в словах «кого» и «чего». Мне нравилось быть школьником, короткие и разные задания, отдельная парта, возможность дотянуться до своих рабочих инструментов: тетрадки, ручки, карандаша, ластика. Получал я одну четверку на четыре-пять пятерок и считал, что раз это радует маму и папу, а от меня не требует никаких усилий, то это здорово. Но были и те, кто старался через край, чтобы получать лишь пятерки, – отличники, задиравшие нос. С этими явно что-то было не так. Как и с бедными, грустными ребятами с медленными мозгами, сидящими на задних рядах. Хулиганов у нас в классе вообще не оказалось, как ни странно. Однажды на первом диктанте меня удивил мой старый знакомец и мучитель Витя Карлов. Не успевая записывать, он взвыл и разрыдался. Наша классная учительница растрогалась и принялась его утешать.

Когда он успокоился, она, продолжая коситься на Витька, диктовала медленнее.

На переменах я виделся с Васей, иногда мы вместе возвращались из школы. Домашки им задавали очень много, и я был рад, что не угодил в класс «А».

Один раз мы шли домой после уроков, и подростки окликнули нас:

– Вы почему не бежите на стадион? Там парашюты.

– Пойдем смотреть?

– Пойдем!

В честь городского праздника на пустырь, который когда-то был городским стадионом, должны были приземлиться парашютисты. Мы решили срезать путь и угодили в глинистую грязь. Мы смеялись и ругались, уже не могли успеть, но и возвращаться не имело смысла. Мы увидели точки-самолеты и один парашют, и крохотный человечек вдали собирал его. Мой аккуратный коричневый портфель был весь изгваздан, не говоря уже об обуви и форме. Дома я сразу разделся до трусов и принялся наполнять ванну. Какие-то вещи нужно сперва пережить, чтобы понять. Я просто забросил в набирающуюся воду свой полный портфель и смотрел, как он плавает по спирали, и думал, что я молодец, что я самостоятельный, взрослый мальчик с голеньким животом. Услышав, как мама заходит в квартиру, я вышел к ней.

– Прости! Я угодил в грязь, но я все отмою, – сказал я, ощущая, будто участвую в спектакле о перевоспитании троечника.

Мама выглядела усталой.

Заглянув в ванную, она вышла оттуда с полотенцем и принялась хлестать меня им.

– Ты, – удар по заднице. – Что, – удар по спине. – Идиот? – удар поперек всего тела.

Я забился в угол, не понимая, что на нее нашло. Пришла сестра, и ей перепало за компанию. Ее мама обвинила в том, что сестра якобы исписала телефон матерными словами. Потом сестра мне объяснит, что, не найдя газету, позвонила подруге и ручкой записала на руке под диктовку расписание вечерних сеансов. Одно «х/ф», видимо, отпечаталось на трубке.

Сестра Ольга отчаянно закричала:

– Мы нормальные дети! Нас нельзя бить!

Это сработало.

Мама села на стул, как будто из нее батарейки вынули. Принялась плакать и извиняться. Сестра пошла на кухню, гордая, суровая. Я сел у маминых ног. Потом вместе убрались. Разложили мокрые учебники и книгу «Волшебник Изумрудного города» под батареей.

– Прости, мама. Я не знал.

– Прости меня. Оба простите меня. Я не с той ноги встала.

Мне представилась злая нога, которую можно пристегнуть по ошибке, если встал раньше будильника. Тетрадки пришлось выкинуть и начать новые, а книги высохли. Я пользовался ими весь учебный год и продолжал читать толстенного «Волшебника». На обложке появились коричневые разводы, уникальная фактура. Читать книгу стало даже интересно, будто на ней и писалась полная приключений история Элли.

21

Сериал «Санта-Барбара» шел с начала года, и к концу осени о нем уже знали все. Как родные были имена персонажей: Келли, Мейсон, Джина Кэпвелл. Конечно, смеялись над именем главы семейства – СиСи Кэпвелл. Можно было наткнуться на сеанс в разное время, включив телевизор. Вечерами показывали новые серии, а по утрам – старые, блоками. Я простыл и несколько дней провел дома. Недоумевал, почему раньше мне это не нравилось. Теперь все пространство принадлежало мне. Телевизор показывал серию за серией, и Келли стала моим первым сексуальным опытом.

Я влюбился в нее.

Белокурая красотка Келли в исполнении актрисы Робин Райт.

Казалось, что было бы логичней возжелать свою ровесницу, одноклассницу или девчонку из телевизора. Но нет, я их сразу откидывал, как что-то слишком близкое и земное. В сексуальных фантазиях мне всегда являлись абстрактные девушки лет двадцати. Сейчас я видел лицо Келли на экране, и оно совпадало с тем, о чем мечтал. Ждал сцен с ней, зачарованный, по часу и дольше. Слезы наворачивались на глаза, меня трясло от восхищения и обожания.

Зверь во мне будто знал, что делать. Я зажал локтями подушку, представил, что мне двадцать – и Келли подо мной. Как же хотелось стать взрослым ради этого! Пожалуйста! Я вырасту и познакомлюсь с ней. Хорошо, что я знаю английский!

– Я люблю тебя, Женя, – сказала Келли.

Ноги и мышцы таза напряглись до дрожи. Дернувшись несколько раз, испытал приятное щекотание в паху, а по телу прошла судорога.

Волна кайфа отступала, на меня взгромоздилась тошнота с примесью отупения. Я вспомнил, что, когда мы гуляли на детской площадке по дощатому ветхому кораблику, мой друг Вася залез на голую трубу-мачту и вдруг задергался наверху. Он уже долез, но все равно продолжал стремиться и скатываться. Его ноги сжимали трубу, а глаза Васи тогда закатились. Он протянул: «Как же прият-но-о».

Потом, кажется, смутился, слез и спросил: «Твоя мама знает, что ты знаешь?»

Вопрос снова настиг меня, теперь дома.

– О чем догадывается мама? – вслух произнес я и принялся оглядываться.

Шкафы, стены, окна – ее агенты. Взрослые могут появиться откуда угодно. Они ведь все знают о нас, как будто им непрерывно кто-то докладывает.

Я выключил телевизор и стал ходить по комнате.

– Прости меня, Боже, прости меня. Мама, прости меня.

Встал на колени посреди комнаты. Я посмотрел на часы, засек время, думая, что должен отстоять хотя бы час.

Но уже минут через пять-семь мне все это показалось глупостью. Перед кем я извиняюсь? Я один здесь.

Хорошее настроение вернулось, и я снова включил телевизор.

За время болезни я проделывал этот трюк по нескольку раз на дню. Также я открыл еще одну перверсию: приоткрыть балкон и встать голым на сквозняке у батареи. Ветерок приятно щекотал открытый беззащитный пах, я зажимал глаза, представлял, как будто это девушка гладит меня.

Раз в два-три вечера я мылся. Но меня намыливала мама, и, кажется, она очень ценила этот ритуал. Теперь меня это начало смущать. Я боялся, что у меня поднимет – ся, и ей станет известно, что я маленький извращенец. В очередной раз, когда мне нужно было мыть пах, мама просто отвернулась, как делала обычно. Она смотрела в другую сторону. Я открыл головку и увидел, что на ней появились какие-то гнусные хлопья, признаки того, что я делаю грязные дела.

Я очень перепугался и сказал:

– Мама, я ведь уже школьник. Ты больше не можешь меня мыть.

К моему удивлению, она сразу согласилась:

– Да, ты большой. Зови меня намылить спину.

Она встала и вышла.

Немного отпустило.

Теперь лишь я и Бог знали о моей грязной тайне. Я старался встречаться с Келли не очень часто, не каждый день. Потому что после этих свиданий становился бледным, растерянным.

Взрослые говорили, что у меня малокровие, мне нужно было есть гематоген и шоколад.

В тот год произошел один случай, связанный опять-таки с «Санта-Барбарой» и моим дедом. Дед уже вышел на пенсию, пристрастился к телевизору и не пропускал ни одной серии. У него в проходной комнате, в зале, был бар, и как-то раз дед хотел налить себе рюмку водки перед ужином, не отрываясь от просмотра. Не глядя, он налил себе пятьдесят, но ошибся бутылкой и выпил уксус. Дед сжег пищевод и пролежал неделю в больнице. Все обошлось, стало семейным анекдотом. Скоро и бабушка стала смотреть вместе с ним сериалы, и иногда я, если гостил у них.

22

Мне купили новый велик. Красивый, зеленый и с блестящими наклейками. Несколько дней ушло на то, чтобы научиться держать равновесие. Я привык к нему и стал считать себя профессиональным ездоком. В сухие майские дни ездил по городу, обозначив для себя границы радиусом трех остановок от дома, открывая все новые кварталы.

Несмотря на то что они меня иногда кусали, я все равно любил псов и часто подкармливал их, если у меня с собой было что-то съестное.

Я назвал эту небольшую дворнягу Бобби. Поставил велик на подножку, и мы гуляли по пустырю. Бегали, садились на траву и съедали разломленный кубик гематогена на двоих. Мир закончился, остались только мы с Бобби, два старых друга, и вид на заброшенную замусоренную стройку. Еды у нас было немного, дальше – надежда только на Бога.

Что-то пошло не так в этой игре, и Бобби вцепился мне в пятерню. Наверное, он решил, что я хочу забрать кусок обратно, а я лишь собирался по-дружески обняться перед концом света.

– Ах ты предатель!

Я заревел от обиды и погнал Бобби через пустырь. Тот злобно оборачивался, огрызался испуганным лаем.

– Да пошел ты! Гад!

Взял велик, даже не в силах управлять им, покатил через дворы, продолжая ругаться:

– Я тебя кормил, считал своим другом! Ты меня предал. Гад! Гад!

– Пацан! – услышал я.

Ко мне шел Косой. Он выглядел участливым, что-то он задумал.

– Что случилось, пацан?

– Ничего. Я не пацан.

– А кто, девка, что ли?

– У меня имя есть.

– И у меня есть. Я – Костя.

– Меня зовут Женя.

Он протянул руку, я осторожно протянул свою, думая, а не уберет ли? Последовало простое рукопожатие, без обмана.

– Женька, что у тебя случилось?

От его интонации размяк и рассказал ему про пса.

– Бездомные собаки неблагодарны, – подтвердил Косой. – Можно мне прокатиться?

Я сел на лавочку и смотрел, как Косой кружит вокруг площадки.

Он отпустил одну руку, затем вторую – прокатился без. Крутой какой. Я подскочил полюбоваться.

Он махнул мне: «Пока, дурень!» – и уехал.

Я сел обратно на задницу, оглушенный догадкой. Что делать теперь? Ждал и ждал в дурном оцепенении. Он украл мой велик, да собирается туча, пора домой. Как теперь возвращаться? Папа говорил, что, если меня обижает кто-то из детей старше, нужно обратиться к нему. Он разберется. В такой ситуации можно обращаться к взрослому, это не ябедничество. Но папа сейчас в Кемерове. Пока мы найдем Косого, он уже все шины проколет, катаясь по битому стеклу! Потерянный, я встал и бродил, пока не стемнело. Я совсем замерз и оголодал, смотреть маме в глаза сил не было.

– Что случилось? – строго спросила она.

Когда я все рассказал и принялся извиняться, она не стала ругаться.

– Я скоро приду.

Мама оделась и ушла. Через полчаса вернулась с магнитофоном. Оказалось, мама знала Косого и где он живет, ведь раньше он был ее учеником.

– Он открыл мне дверь – и бегом в квартиру. Спрятался под кроватью. На кровати даже белье не застелено, я его вижу через сетку, а он делает вид, будто его нет. Как маленький, ей-богу. «Костя, ты вылезешь?» – спросила я. Он молчит, не дышит. «Костя, выйди, пожалуйста, я тебя не обижу». Я посмотрела, что есть в комнате, взяла магнитофон и сказала: «Если он тебе нужен, верни моему сыну велик».

– А если он не вернет?

– Вернет, – сказала мама.

Я думал: «Магнитофон, конечно, хорошо. Но там – целый велик».

– Думаю, что завтра он прикатит тебе велик.

Меня удивили ее слова. Почему прикатит? Можно же приехать на велике. Но даже в такой мелочи мама оказалась права. На следующий день я как раз был во дворе, когда увидел, как Косой, унылый и поверженный, идет, держа за руль мой велосипед. Я подбежал к нему и сказал:

– Ты колбасой подавился!

Эта заезженная обзывалка не причинила ему дополнительного урона. Я бегал вокруг, негодуя и фыркая. Он смотрел сквозь скуку. Ему не было ни стыдно, ни обидно, просто выхода не было, и он был вынужден вернуть велосипед.

– Пусть Ирина Витальевна вынесет магнитофон, – выплюнул Косой.

Он ногой ловко отвернул подножку, поставил велик, засунул руки в карманы. Я побежал к своему подъезду.

23

– Белая перхоть, она появляется, если хочешь трахаться, да?

– Залупная перхоть у того, кто уже трахается! – ответил драматическим шепотом мой лагерный приятель Серёга.

То ли он хотел меня удивить, то ли это была шутка, но эти слова каким-то образом проникли в суть вещей. Хоть и было очевидно, что ни мы, ни даже ребята постарше еще не имели секса, но их явное похабное поведение после отбоя стирало границы между «сейчас» и «потом». У меня просыпался религиозный страх, когда пара зачинщиков, длинный и толстяк, заводили свою волынку.

– Опускается ночь! К нам идет голая женщина! – говорил длинный.

– Голая женщина снимает свои трусы и кидает нам! Под платьем у нее нет одежды! – подыгрывал толстяк.

Это был один из первых толстых детей, что я видел в жизни. Толстые взрослые были редкостью, а детки тем более. Когда толстяк вставал и трогал себя за пузо, изображая кокетливую женщину, это было и эротично, и страшно.

– Призрак голой женщины хватает тебя за письку. Ты хочешь потрогать ее пушок, мальчик? Хочешь? – приговаривал он.

– Хочу! – шептал длинный. – Все тут хотят!

Этим ребятам уже было почти девять или десять. А мне еще чуть-чуть оставалось до восьми. Самые младшие начинали стонать громче всех и трахать подушки, а эти двое, довольные, достав свои налитые пистоны, возлежали в центре палаты.

Я затыкал уши, чтобы не участвовать в оргии. Если меня спрашивали в упор, то я всегда все отрицал: никогда не хотелось мне женщины, никогда об этом не думаю, трахаться мне еще рано, так же, как и желать этого! Публичные проявления сексуальности грешны. Серега тоже не был в восторге от этих послеотбойных игрищ. Еще от них особняком держался рыжий Руслан. Мальчишка тоже постарше нас, он всегда носил аккуратные рубашечки вместо футболок, и его за глаза называли Принцем.

– Принцу родители привезли коробку конфет. Мы с Зассыхой украли несколько, – сказал Серёга и угостил меня.

Сперва я съел, а потом сказал:

– Ой, она же ворованная.

Уши мои загорелись.

– Да у него много. Поделился, как коммунист! Не бойся, не грешно.

Был еще Зассыха, глуповатый и нервный. Он ссался в постель каждую ночь.

У нас были сборы-линейки, игры, целый бассейн, иногда приходилось убираться, мести территорию, выгребать мусор из урн. Была возможность выйти за ограду и залезть в стог сена, мы все были загорелые и расчесанные от комариных укусов. Через пруд от нас находился другой пионерлагерь – «Орленок», и между собой мы говорили, что там живут тупые и богатенькие дети. Ведь у их лагеря были даже катамараны. Они впечатались в сознание как что-то недостижимое, и, кажется, я так никогда на них и не прокачусь.

Зато, как я сказал, у нас был целый бассейн. Мне нравилось купаться в чистой воде, не как в Томи, нравилось смотреть, куда я плыву. Под присмотром вожатого каждый день плескался на мелководье, и поначалу у меня получалось плыть только под водой. Но, изо дня в день тренируясь, я в какой-то раз вдруг научился плавать, держа голову и над водой. Я боялся, что это временное умение, но стало получаться каждый день все лучше и лучше.

– Принцу опять привезли сладостей! Попробуй и ты! Никто не узнает.

У каждого из нас была прикроватная тумбочка. Я подошел и открыл дверцу Руслана. Там лежали рубашечки, туалетная бумага, шоколадки, конфеты в отдельных упаковках, картридж для «Денди» (зачем ему в лагере?) и несколько жвачек «Турбо». Я схватил жвачку, хотя хотелось попробовать что-то новое.

Закрыл дверцу, сделал шаг от тумбочки. Замешкался: не вернуть ли обратно?

Тогда-то он и вошел.

– Ты что сейчас сделал? – спросил Принц.

– Ничего! Я ничего не сделал.

От страха я сразу протянул руку ему, возвращая жвачку, и сказал:

– Держи, пожалуйста.

Рыжий Принц схватил меня за шею и повалил на пол. Испуганный Серёга стоял в дверях, из-за его плеча выглядывал Зассыха.

Я понял, что с ними Принц уже тоже разобрался. У Серёги под глазом возникла ссадина.

– Это они тебя подговорили? Смотри на меня, падла!

– Прости меня. Прости, Принц!

– Как ты меня назвал? Ты животное! Ты тупая мразь! Будешь еще так делать?

– Не буду. Пишусь на письку в рот. Не буду!

Этого ему было мало, а может, он и не знал, что для мальчика это сродни клятве.

– Какая писька? Клянись сердцем матери!

– Клянусь собой.

– Ладно. Собой. Достаточно.

Он отпустил меня, аккуратно положил жвачку обратно. Я был испуган, но рад, что не пришлось ставить мамино сердце на кон.

Вечером я с головой накрылся одеялом, плакал и молился. Как я мог поддаться? Зачем я украл? Ведь я никогда не совершал такого греха, и вот змий забрался в моего нового товарища Серёгу. Я слышал голоса, а потом в палату зашел один из вожатых. Он отчитывал тех, кто разговаривал после отбоя. Вот он позволил Зассыхе еще раз сходить в туалет. Я старался делать вид, что сплю, ровно дышал. Слезы просто текли. Подушка уже была вся мокрая.

Я услышал, что вожатый остановился у моей кровати:

– Вот какой молодец, уже спит!

Проснулся я обновленным и поклялся больше никогда так не делать. Со временем появятся поправки, но у конкретных людей я больше в жизни ничего не украду.

На день рождения мама забрала меня домой на одну ночь. Они с папой скинулись мне на подарок – новенькую приставку ZX Spectrum, как у сводного брата Лёшки. Но подключить ее мы не смогли. Нужно было вызывать техника. День рождения прошел как-то быстро и тихо. Я задул свечки и загадал попасть на концерт группы «Кармэн». А утром уже вернулся в лагерь.

– Зассыха обосрался! – так радостно приветствовал меня Серёга.

На этот раз после отбоя ему приспичило по-крупному. Но Зассыху не выпустили – прошло уже минут сорок после отбоя. Серёга слышал, как он стучится и уговаривает, а в ответ его ругает дежурный. Потом их заперли, дежурный ушел. Зассыха выбрал неверное решение: настучал себе по жопе кулаком, забив какаху поглубже в кишки, и уснул, как ангелок.

– А проснулся в куче…

– …Говна… – закончил я за Серёгой.

Он захихикал, а я поглядывал на его ссадину. Почти прошла.

24

Мир был заколдован.

«Сон и реальность, верх и низ когда-то поменяются местами. Мы не умрем, а проснемся и поймем, что наша жизнь была сном. Ведь, закрывая глаза, ты видишь, что полной тьмы не существует». Так шептали мне чувства неуверенным голосом в голове. Я подыгрывал ему или спорил, соглашался или отвечал: «Ты дурак, все такое, как есть! Вот асфальт, вот трава, а вот сказки! Игра „Денди“, в которую мы играем! Ее мне купили родители, потому что техник не смог настроить „Зэ Икс Спектрум“! Я не пишу реальность, меня сюда закидывают. Я хотел стать творцом, но стал игроком!»

Мне очень хотелось именно ту приставку, чтобы программировать и быть умным, как Лёшка. Но я стал как все. Это и есть сон, который затянул меня?

– Так у нас по три жизни и нулевая! – такой разговор можно было услышать в любом дворе.

Здесь есть только зыбучий песок, и у меня нет собственной воли?

Сама игра в «Денди». Как она появилась в нашей жизни?

Сначала был рекламный ролик с мультипликационным слоненком.

– Что такое денди? – спросил я у мамы.

– «Какденди лондонский одет», – ответила мама. – Денди – это тот, кто аккуратно и модно одевается. Тот, у кого красивая прическа. Ты у меня – денди.

– Нет! Денди – это слоненок в синей кепке!

«Денди! Играют все!» А никто даже понятия не имел, во что это мы все играем. А вот – в следующем блоке жизни действительно все играют в «Денди». Хотя мое «Денди» называется Panther, что значит «пантера». Но когда мне нужен картридж с игрой, я говорю: «Купите мне игру для „Денди“. Можно мне тот картридж для „Денди“?»

Когда я загадывал желание в свой день рождения, я мог загадать что угодно, и мир бы не услышал меня. Но как будто возможность концерта «Кар-мэн» явилась мне сама как смутная догадка, как проекция будущего.

Я увидел себя там, на концерте!

Я подросток и пляшу среди людей. А на сцене передо мной смутные образы.

Это Сан-Франциско – город в стиле диско.

Это Сан-Франциско – тысячи огней.

Это Сан-Франциско – город, полный риска.

Это Сан-Франциско – made in USA.

Такое же предчувствие возникло, когда Серёга в лагере рассказал про обделавшегося Зассыху…

Нет!

В первой четверти я учился во вторую смену. Своих ключей у меня не было, чтобы не потерял. После школы часто делал небольшой крюк и заходил к маме. Мне нравилось смотреть, как она заканчивает работу, нравилось большое окно из кабинета звукорежиссера в студию. Мама была главной, она все закрывала, и мы вместе возвращались. Если она вела эфир или брала интервью, можно было оставить портфель внутри и подождать на улице.

Рядом с администрацией, на крыльце Дома культуры я заметил афишу.

– Ты видела? Видела?

– Да. Я хотела сделать сюрприз.

Мама показала мне билеты. Вот как они выглядели: гораздо больше, чем билет на автобус! Как половина почтового конверта. Еще мама купила мне коробку шоколадных конфет и несколько разных шоколадок и жвачек. Все фирменное: «Wagon Wheels» и «Сникерс». Как я мечтал это попробовать! Все это вместо какого-то школьного праздника, на который все равно никто не хотел идти, но надо было скидываться. Какая она была молодец.

– Сам все не съедай!

– Я с Васькой, можно?

– С Васей – можно.

Мы позвали еще третьего парня из Васиного подъезда – Клячина. Он жил на пятом этаже, последнем, и у нас был штаб напротив его двери, прямо в подъезде, у большого окна. Втроем мы сидели и поедали сладости. Я раздавал. Сначала ели с удовольствием и причмокивая, потом уже механически.

Напоследок осталась жвачка. Мы развернули, буднично посмотрели на вкладыши.

– Посмотрим, какая теперь слюна!

Клячин взобрался на подоконник, открыл окно и аккуратно пустил харчок. Слюна была такая густая, что тянулась вниз на этаж или два и даже не отрывалась. Все мы смотрели за ней.

– Мы проживем этот момент бесконечное количество раз, – заметил Вася.

Вова указательным пальцем подхватил слюну. Длинная веревка слизи пошатнулась в воздухе и улетела в никуда.

– Но каждый раз она будет чуть длиннее! – сказал Клячин.

Мой живот скрючило, и я побежал домой. Бесконечное количество раз я успею. Или не успею. Это был серьезный приговор, первый круг ада. Много раз я слышал эту фразу, но Вася был первый.

Я вбежал в квартиру, услышал приветствие от мамы, а в ответ крикнул:

– Нет!

– Что «нет»?

– Не заходи!

Не снимая ботинок, я забежал в туалет, но запутался в штанах, не успел. Понос брызнул в трусы, а когда я их снял, то обосрал штаны, пол, стены, унитаз, все вокруг. Мама уже стояла надо мной.

Голос внутри сказал:

– Геракл в штаны накакал.

Я кричал от обиды и боли.

Мы убирались вместе, и мама не ругала меня, но сказала, что сладкое мне лучше не есть, раз оно так действует на живот. У меня вообще он часто болел, сколько я себя помнил. Когда я был совсем малышом, только папина рука, приложенная к животу, могла успокоить боль.

Мы прошли в полупустой зал. Люди рассаживались по рядам, ждали. Было много пустых мест. Мы с мамой тоже сели, выбрав место недалеко от прохода.

Погасили свет.

На сцену вышел человек в светлой одежде.

За ним – два музыканта.

Человек, мужчина, сказал:

– Меня зовут Роман. Я кузен Сергея Лемоха. Сергей заболел, и я буду петь вместо него. Спасибо, что пришли.

Я взглянул на маму. Как это так, Сергей заболел?

– Кто такой кузен?

– Двоюродный брат, – прошептала мама.

– A-а, точно!

– Тише.

Казалось, она была недовольна. Голос Романа не отличался от голоса Сергея, и я, позабыв огорчаться, стал танцевать в проходе. Некоторые дети присоединились и стали танцевать со мной. Взрослые просто сидели, ждали.

Мы созвонились по межгороду, и я рассказал папе, что было здорово. А потом трубку взяла мама. Из своей комнаты я услышал, что она была не очень довольна. Кажется, она не поверила, что Сергей заболел, считала, что они нас обманули. Тогда я не понял, в чем был бы смысл такого обмана. Сейчас думаю, что мама решила так: нас облапошили, и это распространенная в девяностые схема, когда группа выступает в нескольких местах одновременно.

Но зачем тогда вокалист вообще что-то сказал перед концертом? Хотел снять с себя ответственность?

После этого концерта для меня эпоха «Кар-мэн» закончилась. Сводный брат Лёшка включил мне кассету с альбомом «Stella» швейцарской группы Yello. Это было что-то совершенно непохожее на всю музыку, которую я прежде слушал по радио или в музыкальных программах по телевидению. С особенным кайфом мы слушали песни «Oh Yeah» и «Desert Inn», одновременно глубокие и танцевальные. Еще меня радовало, что альбом вышел в год моего рождения, у меня с этими композициями было биологическое родство. На Лёшкином магнитофоне можно было задавать автоперемотку. Так что мы могли тихонько слушать их даже во сне. Автофункция отматывала пленку и включала эти песни бесконечное количество раз.

Мне постелили на полу в их со сводной сестрой комнате, и всю ночь я слышал:

– Оу, е-е. О-у, е-е-е. А-а. A-а. Бютифол! Ч-к. Ч-ка-ч-ка-а-а.

А еще:

– У-a, у-а, у-a. У-а-у-а-а. У-а-а. У-a. У-у-у-у-у-у.

25

Когда Валера появился в жизни мамы, мне неизвестно. На месте его лица у меня также слепое пятно. Связаться с его семьей спустя годы, познакомиться и выяснить что-то о нем казалось мне диким жестом. За тридцать лет я даже не потрудился разузнать его фамилию и, например, знак зодиака.

Каждый раз, когда я заглядываю в эту рану, обнаруживаю себя в тумане и застываю на месте.

С начала сентября, вечерами, он стал бывать у нас в гостях. Они с мамой не выпивали, а просто проводили время как друзья. Ближе к ночи Валера всегда уходил. С ним было спокойно, он был очень обаятелен, излучал добрую и несомненную силу. Насколько я помню, сложенный плотно, но не толстяк. Некоторая инерция ощущалась, если идти за ним.

Даже моя сестра всегда была рада ему.

– Оленька, набери воды из-под крана, – просил Валера. – Только пусть протечет, пусть она будет студеная.

Сестра с радостью выполняла просьбу. Мы, завороженные, смотрели, как Валера выпивал опасную, некипяченую воду, поигрывая кадыком. В три глотка стакан пустел.

– Вкусно! Спасибо!

Со мной он говорил примерно так:

– Женек, у тебя приставка круче, зато у меня много картриджей. Я буду приносить тебе.

– Только и ты бери что-нибудь! – Я испугался, что его сын останется без игр.

– Конечно, возьму.

– А что у тебя за приставка?

– Обычная, серая, «Денди».

Валера объяснил, что, несмотря на то что «Денди» широко разрекламирована, это на самом деле подделка под приставку «Нинтендо», созданная русскими авантюристами.

Еще у нас в тот год появилось кабельное телевидение, каждый вечер я мог посмотреть новую ленту. Влюбленный андроид, андроид-убийца, андроид-завоеватель, роботы-революционеры. Я не понимал, почему взрослым эти фильмы не нравились, почему они считали их дешевкой. Я научился досматривать даже страшные сцены до конца и не отрываясь. Ночные кошмары я не досматриваю до сих пор.

Лет до семи я прятал голову под подушку даже во время «Утиных историй»; если появлялась опасность для героя, мне хотелось сбежать. «Что-то стало неинтересно», – мог сказать я и выйти в другую комнату. С кабельным я привык к слегка пластилиновому насилию.

Валере было тридцать три, на год младше папы и на два года младше мамы. Но вел он себя скорее как тетя Лена, как будто он между детей и взрослых. Мой папа бы никогда не сказал «крутизна», у него был другой язык и другой, более строгий регламент поведения.

– Ты смотрел вчера фильм? Андроид выбрал себе лицо и тачку! Ты видел? Он заказал по телевизору себе тело!

– Да, я видел. А после него еще шел фильм про роботов, которые ставили эксперименты над людьми… Живьем.

– Это я уже спать пошел.

– А я как раз отдыхал, смотрел фильм за фильмом!

Валера работал сутками, потом отсыпался, потом был выходной. Иногда, я помню, он путал дни недели.

– Ты знаешь, кем он работает? – спросила мама.

Валера показал кобуру, отстегнул ее от ремня:

– Хочешь посмотреть?

– Хочу.

– Инкассатором.

– А что это? Инкассатор.

– Тот, кто охраняет банковские деньги. Отвозит в хранилище, – сказала мама.

Я сделал шаг назад. Было не по себе.

– Не бойся.

Валера достал пистолет из кобуры, вытащил обойму, отложил в сторону, проверил, что в стволе пусто, и вручил пистолет мне.

– Тяжелый.

Я протянул обратно меньше чем через секунду.

– Ну и правильно, – сказала мама.

Дурное предчувствие сложно переложить на реальность, и часто возможно раскрыть и додумать его только после самой трагедии. Так произошло со мной. Тень лишь коснулась лба, и это чувство прошло.

Как-то вечером мама подозвала нас с сестрой и сказала, что папину жену Любу сбила милицейская машина.

– Она в больнице? Когда я смогу поехать и помочь папе?

– Как ты ему поможешь? – вздохнула сестра.

– Через пару недель, – сказала мама. – Ей сейчас делают операцию. Ваш папа позвонит на днях и расскажет все.

– Бедный папа! Бедная… – Я посмотрел на маму, она не любила, чтобы я говорил о Любе. Но нет, сейчас не было и тени злорадства, и мы обнялись. – …Бедная тетя Люба.

– Все будет хорошо.

Дома я никогда не смотрел новости. Но дети в школе ими по-своему делились. Кто-нибудь обязательно изображал нашего президента Бориса Ельцина – это была популярнейшая из шуток. Подгибая несколько пальцев левой руки (никто из нас точно не знал, каких фаланг недоставало народному лидеру), я тоже говорил что-нибудь вроде:

– Хасбулатов, я тебе глаз на жопу натяну-у-у… По-нима-аешь!

Кто такой этот Хасбулатов, чем он не угодил Ельцину, почему из-за этого стреляют по Белому дому и что такое Белый дом – я не знал. Но это были большие события, они происходили в эти дни в Москве. В жизни я не слышал оригинальной ельцинской речи, но научился коверкать его знаменитое «понимаешь», и многим нравилась моя вариация. Что-то между стоном старика и голосом кота Матроскина. Мама отчитала, когда услышала, как я во дворе изображаю Ельцина. Мой воображаемый танк растворился, как пук, и стало стыдно.

– Что я такое сделал?

– Нельзя так. Фу.

Оказалось, Ельцин ей не нравился. Скоро я научился имитировать Горбачёва, а потом и Брежнева с Лениным. Сталин мне не давался.

26

С последнего урока отпустили раньше, я хотел подождать Васю и погулять с ним, но обнаружил, что ноги сами унесли меня за несколько кварталов от школы. Я снял шапку, дал антеннам ушей промерзнуть, чтобы лучше соображалось. Мама работала до пяти, но часто, если все дела были закончены, могла уйти на десять-двадцать минут раньше. Мои электронные часы показывали 16:48. Хотелось развить свою интуицию, чтобы понимать какие-то вещи на расстоянии. Я закрыл глаза и попробовал пронестись до администрации через холодный воздух, чтобы выяснить, на работе она или уже ушла.

Раскрутил воображаемый стартер, запустил корабль, плавно вылетел из собственной головы, пролетел вдоль дороги от нашей улицы, потом через районную площадь, выбрал нужное здание, вход, дверь, лестницу и оказался у мамы на рабочем месте. Увидел звукорежиссера – он собирал свои вещи, я в шутку похлопал его по плечу: он меня не видел и не чувствовал. Заглянул через стеклянное окно в мамин кабинет, из которого она вела эфир на радио, и увидел, что ее уже нет.

Тогда я быстро-быстро, как будто заматывая катушку, проделал обратный путь в свое тело. Вдруг сильно захотелось есть и в туалет.

Я еще раз глянул на часы, двоеточие мигало, цифры еще не изменились. Ну и хорошо, у меня минута с чем-то, загадаю большой успех в любой игре, и он сбудется, если успею позвонить в звонок без десяти. Рванул и начал хорошо, но на бегу зачем-то захотел посмотреть на часы еще разик, от этого нарушился ритм, протянутая рука и рюкзак как-то неаккуратно сошлись в своих стремлениях, отчего я споткнулся.

Все равно успел, даже пришлось подождать несколько секунд, чтобы позвонить ровно в пятьдесят, а не в сорок девять минут. Дверь никто не открывал. Дома никого не было, сестра еще в школе, выходит, а мама куда-то зашла с работы. Просто я был ленив, и телепатический акт не удался! Да, наверно, я плохо старался, потому что голоден. Выдал воображаемое за действительное, а мама на самом деле еще на работе. Я дал себе легкую пощечину в наказание за расхлябанность и позвонил соседям напротив.

Пока ждал, еще раскрыл рот и постучал себе по макушке – как по пустой тумбочке. Смешной звук.

Напротив нас жили близняшки чуть младше меня, иногда я заходил к ним. Открыла соседка, их мать, сказала: «Привет» – и провела в комнату. «Сколько говорить. Не сидите так близко!»

Близняшки играли, и свет экрана освещал их на ковре в осеннем полумраке. Одна сказала мне:

– Будешь третьим.

После чего мы немного поиграли по очереди, по одной жизни. Это были гоночки, и я не мог сосредоточиться. Быстро проиграл и уснул в кресле тупым и тяжелым сном. Соседка разбудила меня, вид у нее был встревоженный.

Почему-то она сказала:

– Бедный. С мамой все будет в порядке.

Близняшек уже не было в комнате, было темно, свет шел из коридора. Мы прошли туда. На пороге стоял папа. Я унюхал запах междугороднего автобуса. «Да на нем лица нет», – так я подумал.

– Ты приехал? – спросил я.

– Пойдем домой, – ответил он.

Я взял куртку, и мы прошли через площадку в квартиру. Сестра была дома, на кухне, не издавала ни звука. Папа разделся.

– Пап? – спросил я.

Видимо, сестра уже знала, потому что папа взял меня на руки, хотя уже давно так не делал, и отнес в нашу комнату. Он прикрыл дверь, сел в кресле, меня усадил на колени. Несколько минут понадобилось папе, чтобы собраться, и он сказал, что мама и Валера были на работе.

– Его пистолет случайно выстрелил в маму.

Картинка в голове возникала, но я не знал, как реагировать.

– У него же есть предохранитель.

Я встал рядом и уставился на папу, чтобы получше понять эту историю.

Папа пожал плечами, потом, не вставая из кресла, ударил себя по ляжкам. Под правой рукой что-то будто оттолкнуло руку, и папа указал рукой вперед – как бы траекторию пули.

– Она сидела напротив. Пуля попала ей в живот, повредила позвоночник. Ира в больнице.

– Валера в тюрьме?

– Валера умер.

Вот это был шок. Я сел к папе на колени, заглянул в его измученное лицо.

– Умер?

– Он сразу же вскочил и выстрелил себе в сердце.

Вопросы были, но без слез спросить бы не получилось. Я ждал, когда ком в горле рассосется. Папа гладил меня по голове, что-то говорил. Мне было очень жаль Валеру, зачем же он убил себя, он теперь попадет в ад. Станет ли мама поправляться, если он из-за нее в аду? Сказал я совсем другое, сам не понял, откуда возникли эти дурацкие и глупые слова, со всхлипом:

– Если бы он не умер, я бы попросил деду Витю переехать его на тракторе.

– Не надо. Это несчастный случай. Он не хотел.

Папа уложил меня в проходной комнате на диван. Я очень устал, уткнулся в подушку и видел только черноту, думать не было желания. Я слышал, что они о чем-то говорят, но не разбирал ни слова и опять уснул, а когда проснулся, был один дома. На тумбочке у телефона лежала записка о том, что папа с сестрой в больнице и скоро вернутся.

Лет через пять я спросил у папы, почему мама была старше на год, если родители учились на одном курсе. В выпускном классе мама совершила прыжок из окна и упала на козырек над подъездом. Так мама разрешила некую ссору со своей мачехой того периода или какой-то неизвестной мне родственницей. История семьи по маминой линии покрыта мраком. Насколько напряженные это были ссоры, я не знаю. Дрались ли они, как жили – ничего не хочу знать. Этаж варьируется от третьего до седьмого, точнее не выяснил. Мама повредила ноги и спину, лечилась, поэтому пропустила один учебный год.

Мне уже было тридцать, когда я решился на переписку с маминой коллегой, которая была в тот день с ними на этой вечеринке в студии. Близкая подруга, живой и настоящий свидетель.

Несколько дней я приближался к теме. Мне требовалось время, чтобы задать каждый вопрос. Например, была ли мама крещенной с детства, юности или крестилась в перестройку (как оказалось, была с детства). И вот мы добрались до цели. Я должен спросить, как оно все было. Роковой день. Все было нормально, сидели, пили чай и вино. Коллега вышла в туалет. Я смотрел на окошко в социальной сети, почти проникая в единственную тайну своей жизни.

Коллега услышала непонятные звуки (выстрел), вернулась из туалета и увидела перепуганного Валеру, застывшего в центре комнаты. Мама, сидя в кресле, держалась за живот.

Коллега подбежала к маме.

Валера выстрелил второй раз.

«Зачем он, не надо было!» – это были последние мамины слова.

Коллега повернулась и увидела, как мамин кавалер падает замертво.

Возможно, мама также сказала слово «дурак», здесь у коллеги были сомнения. Я спросил у нее, не кажется ли ей, что это могло быть «провокацией со стороны мамы»? Коллега прочла вопрос, подумала несколько медленных минут и ответила:

– Думаю, да. Это могло быть провокацией со стороны твоей мамы.

Мама отключилась.

Валера умер сразу.

Коллега вызвала скорую.

К нам на время переехала бабушка, папина мама. Бабушка готовила, собирала нас в школу, раз в день ходила в больницу; мама лежала в коме.

27

Дети ненадолго замолкли, когда я входил в класс. Я сел, разложился. Вроде бы нет, все нормально. Никто не обращает на меня внимания. Начались уроки, и все пошло как обычно. За учебой я совсем забыл о том, что проходит вне стен школы. На большой перемене встретился с Васей, и он сказал:

– Как твоя мама?

– Да также.

– Но не умерла еще?

– Нет. Не умерла.

Вася покачал головой:

– Кудрявый этот сегодня перед уроками заорал: «У Алёхина мать умерла!»

– Карлов, что ли?

– Да, он.

Я оглядел фойе и хорошо это себе представил.

– Вот дебил. Чего он придумал?

– Не знаю. Хочешь, разберемся с ним?

– Ага, как с Косым. Без мамы справимся?

Бабушка вечером вернулась из больницы и сказала:

– Получай больше пятерок. Я сегодня рассказала маме, что ты хорошо учишься, и медсестра заметила на приборах: линия зашевелилась. Мама меня слышит. Она порадовалась.

Я представлял, что мама во сне, из которого не может выбраться. Нашла ли она там Валеру и помнит ли о нас?

Она, наверное, в каком-то огромном ангаре, вокруг нее полупрозрачные здания, кисельные реки и молочные берега.

Откуда-то сверху бабушкин голос:

– Ира, вернись к нам. Твой сын Женя получил пятерку. Еще у тебя тут бывший муж Игорь, дочь Оля. Они тебя любят!

Может быть, мама хочет проснуться, но не может. И тут крик Карлова: «Она умерла! Она умерла!» Откуда он это взял, гад?

На площадке в подъезде я ждал, пока бабушка обуется. По лестнице поднимались два одноклассника сестры. Они прошли выше, через пролет, я узнал одного из них – Калиничев. Я вспомнил, как он указал пальцем, когда я впервые был в школе, и смутил меня. Ничего не значащий эпизод, от которого я растерялся. Я выждал, когда парни поднимутся повыше, а потом задрал башку (бабушка как раз закрывала дверь на ключ) и заорал через пролеты:

– Кал! Эй, ты, кал! Место тебе в жопе, кал!

Я тут же побежал вниз, выпрыгнул из подъезда и остановился на детской площадке, думая, что за мной никто не бежит. Но в этот момент он меня нагнал и толкнул в кучу листьев.

Только теперь он понял, что это я. Разглядывал меня в недоумении.

– Ты чего, Женька? Охуел, что ли?

Он с досадой, но без злости поднял меня и легко пнул по заднице.

Бабушка как раз выходила из подъезда, Калиничев помог ей, придержал дверь и тут же скрылся в доме.

– Ты зачем парня обидел? – спросила бабушка.

– Я не знаю. Прости меня.

– Это ты перед ним бы извинился.

На следующий день позвонили из больницы. Я в этот момент играл в игру «Бомбермен», сидя перед телевизором. Я подумал: «Вот и все, Карлов откуда-то знал раньше». Я не стал подходить к телефону, бабушка уже шла. Помню зеленый фон, серые квадраты, языки пламени, вычищающие монстров, и разрушающиеся препятствия в коридорах лабиринта. Звуков игры не помню, я играл в тишине. Хотя я еще не полюбил чтение, но уже откуда-то знал, что буду писать книги. Бабушка взяла трубку, и я представил, как текст – описание происходящего – появляется на экране.

– Да. Здравствуйте, да, я Галина.

Она помолчала какое-то время, поблагодарила звонящего и положила трубку.

– Идите сюда. Мама умерла.

Ольга подошла к бабушке и обнялась с ней. Я отложил джойстик.

– Женя, надо поплакать, – сказала бабушка.

– Слезами горю не поможешь, – ответил я.

– Дурак.

Они плакали, а я продолжил играть.

Почему-то я ничего не чувствовал, но знал, что вернусь к этому эпизоду. Мне открылось дело жизни, профессия, грустно и тихо. Я даже зачем-то придумал, что совру и скажу в своем тексте, что я быстрее, чем обычно, убил всех монстров. Нет, я проиграл через какое-то время. Мы втроем посидели на кухне. Бабушка с сестрой продолжали плакать, а я был в оцепенении, не проявлял чувств, кажется, до похорон.

28

Помимо книг, урны для бумаг, принтера, старого моноблока, за которым я работаю, фигурки тираннозавра высотой сантиметров тридцать пять, в моем кабинете есть памятная полка. На ней в деревянных рамках три снимка: моей родной матери, Марата Басырова (моего метафизического, литературного родителя, амбротип на стекле) и Ромы Англичанина (композитора и метафизического сына). Спасибо им, они не дают мне относиться к тексту безответственно. Фотография с мамой сделана, думаю, летом 1977 года отцом. В этой повести еще «папой». На фоне – большая палатка. Мама стоит слева по кадру, слегка выставив, нежно и косолапо, ногу вперед. Ей девятнадцать, если я не ошибся, они окончили первый курс филфака и еще не начали встречаться с папой. Но она ему уже сильно нравится. У мамы серьезное выражение лица, кудрявые темно-русые волосы, правильные и чуть детские черты лица, что ценится в эскорте. Но у нее слишком цепкий взгляд. Выглядит мама моложе всех, хотя, скорее всего, она тут старшая. На ней легкие джинсы клеш по моде того времени, из них торчит слитный купальник, украшенный гипнотически – радужными полукругами неясно каких цветов, так как снимок, конечно, черно-белый. Грудь у мамы не выделяется, шея и руки еще по-подростковому пухлые, попа как созревший фрукт, облегаемый штанинами. Рядом с мамой еще две девушки, они обычные, не красотки (может, потому что я смотрю через папин объектив): одна стоит рядом с мамой, тоже невысокая, положила руку на плечо пухленькой, что сидит на складном стуле. Под ними на корточках расположился классический походник-интеллигент, жилистый подросток в трусах и расшнурованных кедах. Создается ощущение, что он рыжий. Это, как называет его папа, Сашка Сусоев, я его помню как кемеровского телеведущего, сейчас он уже лет пять или десять как на пенсии. Сусоев стал для меня локальным мемом и поч – ти талисманом. Наливая в гречку соевый соус, я часто, если не всегда, приговариваю вслух или про себя: «Соус Александра Сусоева». Год назад, когда гостил у своего кровного родителя, я забрал эту фотографию.

Она здесь. Это – она.

Не помню ни одного сна, чтобы там была мама, за тридцать лет не довелось связаться с ней через осознанный сон, но, думаю, я сам заблокировал любой сигнал, оставляя нашу связь в области бессознательного. Иначе бы детские воспоминания не приобрели связность, и я бы не увидел их так, глава за главой. Спасибо, что все так сложилось, и я могу сказать:

«Да, и мое детство – счастливая пора, несмотря на все ограничения и трагический элемент. Я был неправ, когда говорил, что сантименты вокруг детского счастья – пошлая чушь. Счастье ребенка для меня больше не оксюморон».

– Это не она, – сказал я себе полушепотом. – Я скажу папе. Дураки. Они что, не видят?

Сестра меня дернула за руку и спросила:

– Ты че, Женька?

Все происходило слишком быстро. Люди приходили и уходили. Дверь в подъезд была открыта. Появлялись следы на линолеуме, ковер бабушка свернула и убрала в нашу с сестрой комнату. Я не узнавал маму, это была не она. Похожее лицо, но не ее. К тому же тело покойницы было гораздо длиннее. Я знал, что мама даже чуть ниже папы, всего сто шестьдесят пять. Еще это зеленое платье, которое я никогда не видел, и странные бархатные тапочки, как будто сделанные из игрушки. На короткие мгновения я обретал речь и волю, но водоворот посторонних людей не давал мне заговорить даже с сестрой или папой. Только один я знал, что в гробу лежит не она, и мама, скорее всего, жива, но это знание затормаживало все движения.

Я увидел бабку Клаву. «Надо сказать ей», – подумал я.

– Это не мама!

Она заглянула мне в лицо, наклонившись, и сказала:

– Мама! Ушла она от вас, потому что не слушались.

Вдруг я узнал в ней бабку из моего первого кошмара. Она не пугала, а вызывала оторопь и сожаление.

– Баба Клава, это не мама.

Она уже не обращала внимания на меня. Я догадался, что бабка Клава слегка пьяна, она качнулась и пошла к гробу, что-то причитая, совершенно по-старушечьи.

Теперь гроб лежал в кузове автомобиля ЗИЛ, мы шли за ним. Я держался папы, глядя то ему на штанину, забрызганную осенней грязью, то на край гроба. Людей было много, я не понимал, почему они здесь. Глупое и злое шествие, к которому зачем-то присоединялись посторонние, как бессмысленные насекомые. Несколько незнакомых старух выли в голос, мелодично меняя аккорды, как будто их плач был песней. Мне не хотелось плакать, особенно при незнакомых людях, но старушечий вой стал моим пленом, и слезы с рыданиями уже было не остановить.

– Я здесь, сын.

Пятерня держала мое плечо. Сквозь слезы увидел на перекрестке Васю и Клячина. Вася хмуро махнул мне. Мне не хотелось, чтобы он видел, что я плачу. Я сделал вид, что не вижу его, не махнул в ответ. Вспомнив, что бабушка дала мне платок, закрыл им лицо. В моей версии истории я должен был сделать это в одиночестве, оплакать маму, когда никто не увидит.

Но плакальщицы каким-то образом подтвердили, доказали мне, что умерла настоящая мама и все происходит на самом деле. Папино горе, ощущение, что он тут также, как и я, совершенно не понимает, что делать, и просто движется в потоке, сообщило мне знание: сказать ему сейчас, что это не-мама, просто будет щепоткой соли на открытую рану.

На кладбище меня затошнило, ни одна сценка не сохранилась в памяти. Следующее, что увидел четко, – людей в буфете, накрытые столы, графины с водкой. Я ушел в туалет и там слегка блеванул. Кто-то увел меня.

Я помню, что меня укладывала тетя Лена. Значит, она тоже приехала на похороны – помочь бабушке. Хотя, скорее всего, это сон. Ей уже было двадцать, она казалась мне самой красивой у нас в семье. У нее были такие светлые волосы, и Лена умела играть на пианино. Какая она серьезная, моя единственная тетя, и деловая, и как ей к лицу были похороны. Ясно было, что она готова взять на себя ответственность в любой момент. Кажется, на несколько лет я влюбился в нее. «Можно ли влюбиться в собственную тетю?» – думал я. Прости меня, мама, прости меня, Боже. В памяти возникло воспоминание о событиях, которых никогда не было. Мы с мамой и тетей Леной едем на Байкал, в самое сердце Сибири. Мы вдвоем, я и тетя Лена, вышли погулять.

– Тетя Лена, ты будешь купаться?

– Не зови меня так.

– А как?

– Леночка, солнышко, радость ты моя. Только так.

Я повторил.

Она разделась до купальника, медленно вошла в воду и поплыла. Я лишь зачерпнул немного Байкала в ладони – ледяная стихия.

– Куда делась мама?

Мы идем вдоль берега и видим спасателей. Из воды достали голого человека, он совершенно белый, почти синий, из-за того, что в нем отражается Байкал. Неживое лицо смотрит прямо на нас, светлые мокрые волосы налипли на лоб. У человека нет ни грудей, ни полового члена, потому что когда ты умираешь, перестаешь быть мужчиной или женщиной. Ты становишься ангелом.

29

Не припоминаю случая, чтобы я когда-нибудь ссорился с бабушкой Галей. С сестрой у них был один короткий эпизод: в обиде сестра заочно обвинила папу в гибели матери. Бабушка вдруг обрела молодые силы, подскочила к сестре, крепко ее схватила и надавала пощечин, настаивая таким образом на безгрешности своего старшего сына. Сестра Ольга вырвалась и сразу собралась на улицу, хлопнув дверью; но, когда вернулась, все быстро устаканилось. Мне всегда было уютно с бабушкой. Она постоянно готовила что-то вкусное, разную еду на каждый прием, убиралась почти каждый день. Когда все было чисто, печально садилась на табурет или стул набраться сил. Перед ней лежала раскрытая книга или газета, но бабушка, кажется, не могла сосредоточиться на чтении.

– Нужно погрустить, – говорила она. – Такое сейчас время.

Раз в день она звонила деду, раз в день папе. В это время Любу как раз выписали из больницы, но она еще была слаба и еле ходила. Папе сейчас приходилось нелегко, и Любины дети, мои сводные брат с сестрой, тоже сейчас жили у своей бабушки, пока папа ухаживал за Любой и работал в газете.

Бабушка говорила, что трусы и рубашки можно и нужно менять каждый день, и я пошел в школу, как мне казалось, предельно ухоженный, слегка пахнущий одеколоном, и даже носовой платок был отглажен. После осенних каникул нас еще на одну школьную четверть оставили в родном Березовском. Два месяца бабушка будет заменять нам обоих родителей.

Классная учительница, увидев меня, воскликнула:

– Ты остаешься!

– До Нового года, – сказал я смущенно. – Мы здесь, я, сестра и бабушка.

– Иди скорее сюда!

Я вышел к доске, думая, что мне придется отвечать по предмету, но классуха страстно расцеловала меня напомаженными губами. В обе щеки.

– С началом учебы!

– Спасибо. И вас тоже.

Я пошел на свое место, оттираясь своим аккуратным платком.

– Да походил бы с моими поцелуями, – сказала классная.

Кто-то засмеялся. Начался урок.

В родной школе у меня появился новый статус. Меня оберегали незнакомые люди. Слухи быстро расползаются в небольших городках. Я заметил, что старшие ребята, которым раньше до меня не было дела или даже готовые при возможности дать пенделя, теперь защищали. В декабре, увидев, как пацан толкнул меня на горке, один старший схватил его за грудки, когда тот поднялся, и сказал в лицо:

– Женьку здесь никто не трогает! Он мой друг.

– Нет! Все нормально, – вмешался я.

Старший отпустил пацана и обнял меня:

– Ты только скажи, мы своих не бросаем.

Мой обидчик думал, что освободился, но старший отправил его вниз головой. Неуклюже затормозив с заснеженной картонкой, пацан запищал:

– Мамо-у-у!

– «Мамо-у-у! Мамочка!» – передразнил его старший. – Вали с горки, пень!

Мы гуляли с Васей последний раз темным зимним вечером. Зашли погреться к нему домой. Сквозь тишину работал телевизор. Вася провел меня на кухню, пахло кислой едой и, кажется, вином. Я увидел грязную посуду, несколько бутербродов, остатки красного вина в стаканах.

– Они спят.

Он сходил в комнату и вернулся. Резко допил остатки вина из одного стакана. Второй протянул мне, я понюхал и не стал.

– Сегодня у них Рождество. Христос родился.

– Как это? Он же в конце каникул родится?

– Это у нас, у православных. Но есть еще одна дата.

Я ничего не понял, Вася махнул рукой.

– Ну че, пошли посмотрим, – протянул он, странно подмигивая.

Вася завел меня в комнату, и секунд пятнадцать мы разглядывали его родителей. Они лежали на диване, спокойные, пахнущие потом, здоровые и сильные звери, выбравшиеся из-под одеяла. Пухлая и большегрудая, с огромными ареолами, мать спала с приоткрытыми глазами, будто глядящими в потолок, похрапывала. Отец рядом, уткнулся ей в подмышку, сопел на боку. Его жилистый зад блестел капельками пота, батарея работала что надо, на кузнецком угле.

– Я провожу тебя, – шепнул Вася.

Мы уехали в Кемерово.

Сестра теперь жила с бабушкой и дедом, меня забрали к себе отец с Любой. Наша квартира в Березовском пустовала, пока на нее не найдутся покупатели. Ее взломали наркоманы и вынесли все, что стоило хоть каких-нибудь денег: телевизор, телефон, мой велосипед, мебель, водопроводные краны, даже ковры и столовые приборы. Хорошо, что приставку мы уже забрали. Началась совсем другая жизнь в областном центре: с расширенными обязанностями и первыми карманными деньгами, с поездками на трамвае в бассейн, с тройками в школе, драками со сверстниками, творческими откровениями, – то, что не укладывается в понятие детства. Восьмилетним я очень любил перед ЗТМ увидеть эту надпись поверх лиц застывших персонажей. Пусть текст и узнаваемая мелодия, будто сыгранная на пустых бамбуковых стеблях, будут здесь. Продолжение следует.

На бульваре установили сцену, на которой выступали лжеартисты. Сначала какие-то клоуны изображали группу «Отпетые мошенники». Толпа подпевала и двигалась. У нас была сиська пива «Балтика крепкое». Демон держал за руку свою Юлю, она молча и послушно таскалась за ним. Симпатичная, хорошая. Я не понимал: что они в нем находят? Ее подруга, имени которой я даже не запомнил, «моя телка», хоть и ходила рядом со мной, держалась независимо. Было видно, что пока ей дела нет до моей персоны. Выглядела она неплохо, зрелая и губастая, только нос длинноват. Всем своим видом показывала: я сама по себе. Мы продвинулись ближе к сцене, я старался выпить побольше, чтобы унять волнение: вокруг было много шумных гопников, а чтобы завоевать подружку, надо было о них напрочь забыть, расслабиться.

– Хватай ее, – громко сказал Демон мне в ухо.

Я неуверенно кивнул. Демон дрыгал башкой в такт музыке, покуривая прямо здесь, в толпе, а наши спутницы принялись неуклюже танцевать. Это было непросто – со всех сторон мелькали локти, морды, бутылки, зажженные сигареты. Молодежь отдыхала. Пиво быстро уходило. Не зная, как себя вести, пока не накрыло, я стал смотреть на сцену. Освободилось местечко, и я подошел вплотную к деревянному настилу, по которому топтались люди, изображающие пение.

После «Отпетых мошенников» заиграла песня «Гостей из будущего», и на сцену вышла накрашенная девушка. Лже-Ева открывала рот, танцевала, держа в руках пластмассовую розу. Я внимательно наблюдал за ней. Не сказал бы, что эта девушка мне понравилась, но я переживал за нее. Вот она, здесь, одна на сцене, как в клетке, а вся эта шевелящаяся вокруг масса – монстры. Путь к бегству для нее был отрезан.

Мне нравилась песня, во мне открывалось второе дно, настоящая чувственность. Хоть Джи-Вилкс, рэп-тексты которого я заучивал наизусть, всегда ругал попсу, все же Ева Польна завоевала место в моем сердце. Я тайно любил ее песни. Стихи Евы рвали душу, но и местами были умны. В них был и ребус, она дразнила гопоту, отплясывающую под ее же музыку, – провоцировала, то прикидывалась лесбиянкой, то намекала на анальный секс.

Крепкое пиво действовало, делало сентиментальным. Какой-то гопник вдруг выставил пятерню для рукопожатия, представился:

– Сашок!

Я пожал его руку.

– У тебя Последний звонок?

Я кивнул.

– Девятый?

Я еще раз кивнул. С одной стороны, было бы приятней, если бы меня приняли за одиннадцатиклассника, с другой стороны, если он искал жертву, то мне было на руку то, что я малолетка. Нет резона штормить школоту, этим даже не похвастаешься потом.

– Нравится? – спросил он то ли про песню, то ли про всю эту дискотеку.

Я на всякий случай пожал плечами, что он смог бы трактовать, как ему угодно.

– Веселись! – приказал Сашок, еще раз пожал мою руку и отвернулся к своим друзьям, а я продолжил наблюдать за лже-Евой. Лет семнадцать-восемнадцать, немного полная (под стать настоящей Еве), под глазами ей подрисовали голубые тени. Она заметила, что я изучаю ее, и зацепилась за мой взгляд. Определилась с точкой, так ей было легче. Я хорошо понимал лже-Еву. Неуютно здесь выступать, на этом бульваре, кривляться в этом прогулочном аду, зажатом между двух автодорог с односторон – ним движением, что зажимают и закручивают тебя спиралью в клаустрофобном прогулочном сквере. Они едут в свои крепости, сжимая наше пространство – чуть более обеспеченные люди, задраивают окна машин, тревожно кутаясь в капсулы своих хрупких тел, а подростковые животные вопли все равно пробираются под кожу.

Я старался смотреть с доброй улыбкой, как бы говоря: «Все нормально, Ева, я с тобой, не бойся, скоро это закончится».

Теперь она «пела» для меня, и мне стало все равно, что она не красавица. Под конец своего номера лже-Ева подошла к краю сцены и протянула мне розу. Я смутился и сделал было полшага назад, но она не опустила рук, ненатуральные лепестки тянулись ко мне всей силой своего алого в сером шахтерском городе, так иногда раскрашивают одну деталь в черно-белом фильме. Фонограмма смолкла. Тогда я взял цветок и, пронзенный нелепой радостью, вместо «спасибо» издал что-то нечленораздельное:

– Й-е-э-а! – этим тупым мычанием перечеркивая весь наш немой и чувственный разговор с лже-Евой, приоткрывая вид на своего внутреннего смердящего пса.

Мой новый знакомый, Сашок, увидев, что я «веселюсь» вовсю, как он и велел, хлопнул меня по плечу и сказал:

– Нормальный подгон!

Лже-Ева робко махнула на прощание и ушла за кулису. Я хотел обойти сцену, протиснуться как-то к крытой палатке-гримерке, но там стоял охранник. Мне ничего другого не оставалось: я вернулся к Демону с дамами и отдал розу «моей телке».

Предай журавля, схвати синицу; видимо, синица только этого и ждала, для нее это было сигналом. По ходу, ей никогда не дарили даже бутафорских цветов. Она сразу обняла меня, и мы принялись сосаться под «Руки вверх». В песнях Сергея Жукова были заложены коды, мне сразу мерещился запах вагины, хоть я и понятия не имел, каков он. Презирая творчество этого человека, я нехотя признавал его влияние, страшную силу. И даже спустя годы я слышу этот аромат не менее отчетливо. Сейчас, когда мне почти тридцать и первые признаки старения неприятно, но еще не очень настойчиво пошаркивают за дверью, я лишь кончиком нерва чувствую этот зуд, необходимость припасть, брызгая гнилой слюной, к свежим и невинным дырочкам, чтобы выпить через них вино юности. Сергей Жуков, должно быть, родился старым, его похоть никогда не была юной и светлой.

Но в тот вечер я об этом не думал, передо мной было открытое влажное лицо, и гнусный голос из динамиков подталкивал к прыжку в этот бассейн:

Мир, о котором я пытаюсь рассказать, до сих пор интересен мне, сейчас даже интересней, чем когда бы то ни было, и моя повесть – попытка протянуть ему (этому утраченному раю и себе тогдашнему) руку, пройти снова этот путь с новым опытом, опытом любви, осознанной на расстоянии. Повторить все еще раз, имея на руках шпаргалки.

На проигрыше я перевел дыхание. Краем глаза увидел, что Демон показывает мне большой палец.

– Спасибо тебе, Дельфик! – крикнул я, и скоро мой рот опять был занят губами телки.

Весь вечер я шарахался с ней по разным дворам. Целовалась она очень охотно и давала себя трогать. Мне было позволено лезть руками под блузку, гладить внутреннюю сторону бедер, прикасаться к месту схождения ног. Мы сосались и сосались, губы работали мягко и смачно, а длинный нос установили как необходимое для большего куража препятствие. Он мешал вертеть головой, слегка отталкивая при каждом повороте, но губы тут же сочно втягивали мое лицо обратно. На скамейках и на качелях, возле песочниц и милицейских будок целовались, пока голова не закружится, курили и делали маленькие перебежки. Моя телка сосала мне мочки ушей. Я неуверенно тянул ее в подъезд или кусты, но она отвечала:

– Не пойду.

Тогда я делал еще круг, прогулка, поцелуи, поглаживания, одна сигарета на двоих, поцелуи, очередная попытка.

– Давай зайдем в подъезд.

– Какой еще подъезд? – отвечала она.

«Давай, – думал я, – пожалуйста, согласись. Мне сейчас это очень нужно».

Я возвращался один совсем поздно. Прошел по пустому бульвару, пересек улицу Марковцева, и дальше вдоль поля. Мимо тепличного совхоза. Еще пару лет назад я был ребенком, ходил по ограждению из панельных плит, изучал местность.

Можно было долго идти по краю ограды, с одной стороны теплицы и технические постройки совхоза, с другой стороны заросшие поля, а потом открывался вид на зону: охранники лениво приглядывали за зеками: те пилили и шкурили бревна, чинили бараки, замешивали раствор. Один раз я смотрел, как зеки, по пояс голые, играют в футбол.

Вошел в поселок. На улицах почти никого не было, а во мне не было страха. Тишину иногда нарушал какой-нибудь пьяный возглас, но тут же исчезал, не задевая и не нарушая покой. Почти получилось, я был близко как никогда, и в следующий раз получится. Мои губы еще так не опухали от поцелуев. Я еле волочил свои рот и ноги, пах еще не остыл, шляпа еще не понимала, что ее облапошили, все еще ждала прикосновений к мякоти. Мне не терпелось подрочить, я уже представлял, как разряжусь и лицемерно буду ругать себя: нормальные пацаны делают это с телками, а не в одиночестве. Я еще не научился прощать себе эту привычку, но уже почти понимал, что дрочить – нормально. Догадывался, что все врут. Однако я дал себе зарок хотя бы не изгаляться: делать это только рукой, как нормальный человек, а не извращенец. Не пихать в свернутые в трубку газеты, не погружать член в наполненный теплой водой презерватив, не запихивать между диванных подушек, в общем, не изобретать симулятор, передергивать по необходимости, но не превращать создание дрочильни в смысл всей жизни.

Совсем недалеко от дома, на глиняной тропе, тянущейся вдоль недостроенных гаражей, я увидел человека. Он шатался, непонятно было, то ли ему плохо и он собирается блевать, то ли пытается идти, но не может настроить автопилот. Края растрепанной рубахи выпали из брюк.

– Какие люди! – крикнул я. – Это же сам Кузя.

Он испуганно распрямился, взял себя в руки и подошел ко мне.

– Братан, я тут подумал, что тридцаха… – начал было я, но Кузьма резко схватил меня за обе руки, как взбешенный родитель капризного ребенка. Под фонарем я увидел, что он весь грязный, глаза красные и усталые, даже шрам на носу и тот выглядел ярче, чем обычно. Налился кровью.

– Да заткнись ты. – Я вдохнул его перегар, словно сам замахнул стопарь. Заткнулся и уставился ему на рубаху, в мелких красных кусочках – то ли комочки запекшейся крови, то ли блевотина. Из кармана брюк торчал край галстука.

– Жука, меня здесь не было!

Это все, что он сказал. Кузьма отодвинул меня с дороги и быстро ушел в тень и дальше, куда-то за гаражи.

Следующим вечером его арестовали, к тому времени история об убийстве была известна всему поселку. В результате Кипеша отмажут по малолетке, Козыря – потому что он был сумасшедшим. Кузьме дадут девять лет, но выйдет он примерно через шесть.

Помимо обязательных в девятом классе я сдавал два экзамена: литературу и информатику. В какой-то мере мне удалось совместить подготовку. Я написал две очень простые программы. Первая – игра в крестики-нолики. У меня не получилось довести все до ума, сделать так, чтобы клавишами-стрелками можно было выбирать позицию, куда поставить знак. Вышло так: на экране просто появляется решетка из двух пар линий, образуя необходимые для игры поля. В каждом поле стоит бледно-серая цифра от одного до девяти.

Программа подсказывает: «Введите позицию крестика», вы вписываете в поле ввода, например, «1». На месте единицы появляется крестик. Программа подсказывает: «Введите позицию нолика», и так далее. В конце программа резюмирует: «победили крестики»/«победили нолики»/«ничья».

Вторая программа была намного проще по своему коду, но, как мне кажется, оказалась интересней.

Я впечатал десяток отрывков из произведений школьной программы, обязательных для экзамена по литературе, заменив имена героев на заданные пользователем значения.

Программа задает несколько вопросов:

Как тебя зовут?Как зовут твоего друга?Как зовут твоего врага?Как зовут твою девушку?

Затем на экране появляется один из текстов. Недостаток был в том, что не в каждом отрывке использовались все заданные имена. Плюс я мог брать только те отрывки, где не нужно было склонять имена. Ну и, конечно, сложно было подобрать куски из стихов. Почти всегда ритм нарушался, иной раз переменное значение нарушало авторскую рифму:

Когда бы знать она могла,Что завтра Жука и КузьмаЗаспорят о могильной сени;Ах, может быть, ее любовьДрузей соединила б вновь!Но этой страсти и случайноЕще никто не открывал.Жука обо всем молчал;Матвеева изнывала тайно:Одна бы няня знать могла,Да недогадлива была.

«1 – еще один текст, 2 – ввести другие имена».

Молодой, хорошо одетый человек приятного вида встретился ей на улице. Она показала ему цветы – и закраснелась.

– Ты продаешь их, девушка? – спросил Жука с улыбкою.

– Продаю, – отвечала Матвеева.

– А что тебе надобно?

– Пять копеек.

– Это слишком дешево. Вот тебе рубль.

Матвеева удивилась, осмелилась взглянуть на молодого человека, – еще более закраснелась и, потупив глаза в землю, сказала ему, что она не возьмет рубля.

Мне очень понравилось, каким получился отрывок из «Героя нашего времени»:

Гопник с бульвара стал против меня и по данному знаку начал поднимать пистолет. Колени его дрожали. Он целил мне прямо в лоб…

Неизъяснимое бешенство закипело в груди моей.

Вдруг он опустил дуло пистолета и, побледнев как полотно, повернулся к своему секунданту.

– Не могу, – сказал он глухим голосом.

– Трус! – отвечал Кузьма.

Выстрел раздался. Пуля оцарапала мне колено. Я невольно сделал несколько шагов вперед, чтобы поскорей удалиться от края.

– Ну, брат Гопник с бульвара, жаль, что промахнулся, – сказал Кузьма, – теперь твоя очередь, становись! Обними меня прежде, мы уж не увидимся. – Они обнялись; Кузьма едва мог удержаться от смеха. – Не бойся, – прибавил он хитро, – все вздор на свете! Гопник с бульвара, ты запомни: натура – дура, судьба – индейка, а жизнь – копейка!

Кое-где приходилось вычеркивать авторские слова и отказываться от хороших мест. Пару дней я горел идеей, сидел с библиотечными книгами в кабинете информатики. А потом решил остановиться, расхотелось совершенствовать дальше. Но информатик сказал, что этого более чем достаточно, а директриса (она тогда преподавала у нас литературу) пришла в неистовый восторг, так ей польстило, что я применил литературные тексты на ИВТ.

– Это что-то новое! – сказала она. – Такого мне еще не показывали, близко к гениальности! Ты молодец, ты наша гордость!

Реакция меня немного смутила, ведь первая версия программы была написана мной почти два года назад и имела эротический смысл.

Вот предыстория. Мне тогда исполнилось тринадцать, и картонные фишки с голыми женщинами я уже перерос. Случай посмотреть порнографию или хотя бы легкое эротическое видео представлялся очень редко. Негде было взять кассету из разряда «для взрослых», у отца и мачехи таких я не нашел; даже если оставался один дома, максимум, что я мог себе позволить, – эротическую сцену в обычном фильме. Прогонять ее по нескольку раз. Как правило, чуть ли не в каждом боевике или фантастике девяностых была одна постельная сцена. Но длились эти сцены недолго, секунд по двадцать-тридцать. Только настроишься, надо перематывать. Пока перемотаешь, надо заново настроиться. У меня не получалось синхронизировать руку, член и видео, войти в роль, стать персонажем, который жарит телку. Поэтому я делал так: смотрел несколько раз, а потом уже дрочил. Но от этого испытывал разочарование и досаду. Это было недостаточно круто.

Однажды, ночуя у своей тети в отдельной комнате, я наткнулся на книгу: кто-то поместил под одной обложкой «Эммануэль» и «Тропик Рака». До рассвета я терзал себя, перелистывая страницы. Вернувшись домой, я понял: если у меня нет доступа к порнографии, я напишу ее сам. Когда брата не было дома, я писал свою первую порнопрограмму на его персональном компьютере, сохранял на дискету и прятал ее под матрас.

Да, первая версия была попроще, нужно было ответить только на один вопрос, то есть ввести одну переменную – имя девушки.

А дальше выпадал наугад один из идиотских само-писных текстов. Что я мог написать, не зная предмета? В результате я почти не пользовался этой программой для дрочки, мне было неинтересно читать, что получилось. Оказалось, что писать код в QBasic, сочинять эти истории, держать дискету в тайнике – это и было моей высокой порнографией, а не результат. На выходе я имел лишь пресный и глупый продукт, на который не встанет даже у самого неискушенного онаниста.

Девятый «А» и девятый «Б» объединили в один десятый класс. Со мной стали учиться Миша, Демон и Настя Матвеева – единственная красивая девочка во всей параллели. Уже в мае мне было известно, что она собирается пойти в десятый, – это радовало и волновало. Только учителя ее не очень хотели брать, считали тупой. Но желающих остаться в нашей школе было слишком мало, и им пришлось взять всех.

Так Миша стал одним из лучших моих друзей, а Демо – на выгнали через месяц за прогулы. Он по блату поступил в какое-то ПТУ, где начал пускать по вене ханку. Рэп-группы у нас с ним не получилось, вместо Демона я нашел другого напарника.

Последние два года в школе я много читал. Помимо прочего, какое-то время не расставался с красным двухтомником Маяковского, заучивал его стихи и целые поэмы. Даже сам начал вырубать из груды мыслей эксгибиционистские стишата. У Лёджика дома валялась печатная машинка, и он дал мне ее на время.

Вечерами я выносил машинку в сени, чтобы не мешать домашним. У меня был свой кабинет между улицей, коридором и кладовкой, где я отстукивал:

Сердце своена ладонях держу.Раздел,как избавил конфету от фантика.Остальные члены смотрят и ржут.Лирика сегодня —вчера была романтика.

Позже, когда я поступил на филфак, ко мне сразу прилипло прозвище Маяковский. Каждый раз, когда меня так называли, я удивлялся и вспоминал Кузьму, сидящего на зоне, всего в километре от собственного дома. К этому времени у меня на ноздре появился шрам, почти как у него, только чуть меньше. Быстрая драка, на пальце врага была печатка – наложили два шва: нитки, которые я сам срезал через несколько дней. Так мне досталась еще одна фишка Кузьмы. Перенял то, что мне нравилось, но по сути ничего не изменилось: для филолога я был слишком малообразован и гоповат, для родных трущоб – слишком труслив и интеллигентен.

Они пили на берегу и уже собирались уходить, когда неподалеку появился этот несчастный. Он вытащил на сушу свою надувную лодку и стал собирать рыболовные снасти, подсвечивая фонариком.

– Счас прокатимся на лодке, – обрадовался Кипеш.

Лодочник был молодым парнем, студентом. Он явно испугался, когда из тьмы вылезли трое пьяных подростков.

– Пить будешь? – спросил Козырь.

– Нет, спасибо. Я уже сворачиваюсь, – сказал перепуганный лодочник.

– Погоди, дай нам только на лодке прокатиться, – ответил кто-то из них.

– Нет, – повторил лодочник. – Мне нужно идти.

Он свинтил крышку с клапана и надавил на бортик, старался держаться спокойно, как будто рядом никто не стоял.

– Фу, ну нельзя же так, – сказал Кузьма. – Мы тебе пока не грубили.

Фонарик лежал на земле, и можно было определить габариты людей, но лиц было не разглядеть. Лодочник распрямился, определил, кто здесь главный, и решил попытать свою удачу. Он совершил серьезную ошибку – толкнул Кузьму в плечо и резко сказал:

– Потерялись все!

– Опачки, – удивился Кузьма и ударил лодочника в лицо, так что тот сразу сел в лодку.

Потом за дело взялся Кипеш, он набросился на лодочника и, радостно похрюкивая, колотил его прямо в резиновой лодке, барахтался там, как малой в песочнице.

Когда Кузьма оттащил Кипеша, лодочник лежал, закрыв лицо руками, и, похоже, не собирался вставать.

Они выпили по кругу, еще раз предложили лодочнику, но тот не реагировал.

– Давай, вставай, хватит притворяться, – сказал Кузьма. – Пойдемте наверх.

Он помог лодочнику подняться и влил ему в рот немного самогонки. Лодочник был в полусознательном состоянии.

– Оставьте меня, – говорил лодочник.

– Да пусть остается – что с ним случится, – согласился Кипеш.

Но все-таки решили помочь ему подняться по крутому склону. Их переговоры сложно пересказать словами, для этого нужно выпить пару бутылок. Козырь пытался свернуть лодку, скрутить в рулон, чтобы забрать себе, но был слишком пьян. Руки не слушались. Оставили ее на берегу.

Самый короткий путь вверх к поселку был самым неудобным, но в обход идти не хотелось. Они все падали на колени, поднимаясь по склону, Кузьма держал и ронял лодочника, тот стонал. Кипеш одной рукой держал фонарик, другой цеплялся за землю, чтобы не улететь назад. Когда они преодолели подъем, Кузьма отпустил лодочника и сам лег на траву. Кипеш тоже улегся отдохнуть и положил перед собой фонарик. Только Козырь стоял, ждал.

Лодочник вдруг немного оклемался и принялся стенать, как баба. Пытался ползти куда-то, проклиная своих обидчиков.

– Да заткните его, – не вставая, промычал Кипеш.

Тогда Козырь и нанес решающий удар. За ним бы стоило присматривать, а лучше посадить на цепь. В его голове безумие добралось до черты, тормоза отказали, комбинация последних событий плюс «заткните его» сработали как клавиши компьютера для удара «фаталити». Козырь зарычал и зарядил лодочнику так, что тот покатился по крутому склону, ударяясь о камни и цепляясь одеждой за кусты.

– Вот же блядь! – вскакивая, застонал Кузьма, старший брат моей мечты и один из кумиров отрочества.

На столе стояли бутылка самогона и квашеная капуста. С нами сидел Дима, зять Лёджика. Дима был на редкость умным узбеком, почти без акцента и со светлыми волосами. Я что-то хотел спросить у него, но сейчас забыл.

– Ты поступил? Можно праздновать? – спросил Дима.

– Думаю, да, хотя формально зачисление завтра.

– Ну тогда за тебя. Только мне наливай поменьше, – сказал он Тимофею.

Мы выпили, и Дима вспомнил одну из своих любимых тем. Все ему не давал покоя русский язык:

– И все-таки я не понимаю приставки «по». Теперь ты филолог. Тебе не уйти, пока мы не разберемся в вопросе.

– Валяй, – ответил я. – Будем разбираться.

Тимофей покачал головой – опять.

– Нет, подожди, – продолжил Дима. – Я думал на этот счет сегодня по дороге на работу. В маршрутке написано: «Об остановке предупреждайте заранее и погромче». Почему «погромче»? Почему не просто «громче»? Зачем «по»?

– Давай я тебе объясню через пять лет. Диплом буду защищать на эту тему.

– Нет, мы «подумаем» сейчас. Это что? «Подумаем», приставка указывает на будущее время? И при чем тут «погромче»?

Пока мы распивали первую бутылку, купленную у местного алкобарыги, я пытался отмахнуться от Димы, найти что-то убедительное:

– Выходит, она используется «по-разному». Например, с наречиями.

– Что такое наречие?

– «Погромче», «помедленнее», «получше». Она, видимо, указывает на незначительный сдвиг. Не знаю я.

Местный самогон действовал сильнее, чем водка или спирт. Не просто отуплял, но и превращал все в мультфильм. Стоило мне начать что-то говорить, становилось лень развивать мысль. Скучные части речи извивались в воображении, гипнотизировали и усыпляли ум.

– Говорить «по-английски», трахаться «по-собачьи». Дима, это слишком сложно. Не хочу думать сейчас об этом.

Дима торжественно сказал:

– «Погромче» в маршрутке. Это ведь не значит чуть-чуть. Это значит, наоборот, во весь голос.

Тимофей тоже попытался вставить свое слово:

– Здесь есть действие. Не просто «громче». А с добавлением субъекта. Кто-то воздействует на громкость.

– Ага, ребята, – сказал я, – это точно. Здесь добавляется тот парень, который будет использовать определенную громкость. Дима, который едет в маршрутке на работу.

Я вспомнил, что хотел спросить у Димы:

– Ты можешь меня устроить на месяц поработать? Вам не нужен подсобник?

– Не знаю. Вроде бы не нужен. Зачем тебе это, Жука? Отдыхай перед учебой, еще надоест работать.

– Попробуй меня устроить, пожалуйста.

– Узнаю. Подумаю.

Через секунду он уже забыл о моем вопросе:

– Вот, например, в словах «помахать» или «поговорить». Какое значение тут?

Я сходил в туалет и над унитазом замечтался о работе на стройке.

Как это здорово: весь день работать, а вечером читать книгу или вот так говорить за выпивкой. И ты никому не должен денег. Все просто: честная хорошая работа и заслуженный досуг. От суеты и жестокости меня сейчас отделяла полоса любви и дружбы. Мир стал нежнее, эмоции яснее, раскрылась чувственность. Предметы утратили резкость, остроту очертаний, больше не было границ между мной и миром, я больше не был обездоленной соринкой, а был частью целого. Но говорить теперь было сложнее. Пока мочился, я бормотал: «Дима, устрой меня к себе подсобником. Подсобным рабочим». А когда вернулся, Димы уже не было. Ночь наступила раньше, чем ожидалось.

– Похоже, он ушел спать, – сказал Тимофей.

– А как же моя работа на стройке?

– Меняйся с Димой, Жука. Ты на стройку – он в универ.

– Да я серьезно. Все забывал с ним обсудить, поработать бы немного. Наверное, завтра не вспомнит.

Тимофей достал вторую бутылку из морозилки.

– Передержали!

Самогон замерз, стал густым, как подсолнечное масло. Тимофей опять поднял рюмку за мое поступление:

– Рад, что ты поступил, будешь меня будить.

– Да, оно того стоило, – ответил я, и мы чокнулись.

Мы пили холодную гущу по чуть-чуть, чтобы не простыть. Маленькими порциями. И даже когда самогон давно оттаял, мы все равно цедили, чем экономнее были порции, тем быстрее время летело мимо.

Я подошел к окну и вслух заметил, что уже светает. Со стороны мое замечание походило на максимально умное заявление, которое способен промычать средних способностей теленок. Облака ползли по розово-синему небу. Тимофей истолковал мое мычание, будто я его к чему-то призываю, тоже встал и распахнул окно. Выглянул наружу, повернулся к столу: что-то соображал. Подтащил табурет, поставил на него бутылку и рюмки. Окно состояло из двух секций, разделенных рейкой, и я понял – это два посадочных места для нас. Тимофей уселся на одно из них и мотнул головой, приглашая меня. С речью у него тоже было не все в порядке, жестами оказалось проще. Я аккуратно залез на второе место. Утренняя свежесть запахом травы и обещанием долгой молодости ударила в нос так, что я чуть не упал с четвертого этажа. Пока пытался совладать с координацией – не свалиться вниз от счастья и избытка кислорода, – Тимофей уже разлил и теперь протягивал мне рюмку.

– На, держука, – сказал он, хмельно подмигнув.

Я приспособился: можно было одной рукой жестикулировать или ухватиться за подоконник, а второй – держать рюмку. Мы чокались и пили, свесив ноги на улицу, а задницы держали в доме.

– Тимоха, спасиза туночь, – сказал я, обнимая его в этом окошке, и мы оба чуть не выпали от пьяной нежности. Влажный от росы зеленый газон дружелюбно призывал к падению. Я наклонился к своим коленям и смотрел вниз: прыгнуть, не прыгнуть? Самоубийство постоянно было рядом, и мне нужно только одновременно сказать «нет» и «да». Но я всегда догадывался, что эту жвачку много лет буду пережевывать, не зная, выплюнуть или проглотить. «Сейчас или никогда».

Мой затылок обожгло чем-то неосязаемо трезвым. Чьим-то взглядом. Этот взгляд со стороны высветил мои интимные мысли: так светом фар внезапно выхватывает срущего ночью в кустах человека. Я обернулся в кухню и увидел, что мама Лёджика с испугом смотрит на нас. Испытать к нам чувство брезгливости ей не давала только переживаемая трагедия – смерть сына. То, что мы – его друзья. Как же мы могли так злоупотребить доверием, черт возьми.

Я резко выпрямился прямо в окне, прикидываясь нормальным.

– Простите, мы как раз уходим, – сказал максимально внятно. И после этого память выключилась, отказавшись фиксировать нашу позорную капитуляцию. Видео – и аудио – приборы не работали, было только смутное ощущение, что я выхожу в подъезд, спускаюсь по ступеням и сразу, без перехода по улице, уже нащупываю постель. Включился автопилот, а я видел продолжение регулярного сна.

– Его мама домой увела, – говорит Лёджик и уходит в подъезд.

Не видел я никакую маму.

– Ляля! – кричу я на весь двор. – Я жду тебя! Выходи!

Отхожу к детской площадке, чтобы лучше было видно окна последних этажей, где-то там он живет. Наверняка слышит. В окнах появляются чьи-то головы, но среди них нет Ляли. Подхожу к дому и несколько раз со злостью пинаю стену.

– Я накажу тебя! Покажу тебе твое место!

Лёджик вернулся:

– Ты мозги себе вышиб? Присядь, – говорит он.

Подводит меня к лавочке, усаживает, протягивает влажное полотенце:

– Голову вытри.

– Что это?

– Голову вытри. Миша дал.

Но я вместо головы вытираю туфли. Вокруг собираются зрители. А я, согнувшись, матерюсь и бешено чищу обувь.

– Голову, а не ботинки, Жук.

– Что?

Я недоумеваю: чего они от меня хотят? Как Мел Гибсон, которого посадили решать квадратные уравнения. Появился сонный Миша, доковылял на костылях.

– Приведите его мне! – командую.

Миша тычет в меня костылем с опаской и любопытством.

– Как свинья резаная пахнет, – говорит. А еще говорит: – Мы тебе скорую вызвали, так что притухни и положи тряпку себе на голову.

Со слезами в голосе я отвечаю:

– Он нарушил мое пространство. Мне не нужны лавры, но его надо наказать.

– Тебе надо башку зашить, – говорит Миша.

Мне резко все надоедает: прыгать и злиться на Лялю. Заряд моторчика закончился. Плевать я на него хотел.

Я просто сижу, жду, пока не появляется фельдшер.

Миша объясняет ему:

– Другу надо башку зашить.

Фельдшер с недоверием смотрит на меня и на Мишу: один весь в крови и с кратером на макушке, другой – похмельный, на костылях, нога до колена в гипсе.

– Все с ним в порядке, – отвечает фельдшер.

Я молчу. Мне это надоело.

Лёджик куда-то пропал, здесь, кроме нас троих, только местные дети, и уже почти темно.

– Ладно, счас посмотрим, – говорит фельдшер и идет к скорой, на которой его привезли. Открывает двери, роется в салоне. Возвращается с флаконом и куском марли.

– Не надо ничего зашивать, до свадьбы заживет, – с этими словами фельдшер поливает мне голову. Поливает марлю, кладет ее на рану. – Держи так. Через полчаса можешь выкинуть и лечь спать.

Я уже проветрился и чувствую: что-то здесь не так.

– И это все?

– Это все. Я пошел.

Фельдшер уходит, и через полминуты «газель» скорой помощи покидает двор. Миша садится рядом со мной, вытягивает больную ногу.

– Мне кажется или он халатно отнесся к работе? Врач этот нормальный, по-твоему?

– Да он сам бухой в жопу, – объясняет Миша.

– Счас я зайду к тебе умыться, и домой, – говорю.

– Оклемался?

Миша внимательно смотрит на меня. Вдруг ласково бормочет:

– Дегенерат.

Оглядываю себя – мне явно нужно сменить футболку, чтобы не палиться. Но мое мысленное «не палиться» срабатывает наоборот: в следующую секунду, как я об этом подумал, из-за дома выходит мой отец. Я вижу его отсюда, приближается. Кто-то сообщил ему, красная лампочка «внимание!» мигает с нарастающей силой, отец идет вдоль дома не спеша, ступает твердо и внушительно, но приближается очень быстро.

– Ладно, Жук. Я пошел.

Миша хватает костыли и ловко упрыгивает к себе.

Мы с отцом молча идем домой. Я едва поспеваю. Он не ругается, просто поглядывает на меня через плечо, и в этом поглядывании читается его слово «придурочный», – еще несколько стремительных шагов, – и опять этот взгляд на меня. Сожаление и непонимание, что с сыном не так, почему он вырастает таким идиотом?

– Кто тебе сказал? – спрашиваю я, но он не отвечает.

Я помыл волосы и теперь сижу на кухне. Мачеха снимает с меня окровавленную футболку и обрабатывает голову зеленкой.

– Господи, чем это тебя так?

– Ударился о дверную ручку, – отвечаю я. – О дверь в подъезде.

Голова кружится, подташнивает. Мое первое сотрясение. Отец провожает меня в комнату.

– Застелю, – говорит он.

Я посторонился – стою возле окна, прижавшись к батарее. Не задеваю отца в этом тесном пространстве, пока он накрывает мою подушку старым полотенцем, чтобы я не пачкал постельное белье. Он переступает через диван и встает в проходе. Наблюдает за мной, пока я снимаю штаны с носками и ложусь.

– Спи и не ворочайся, – говорит как маленькому.

Еще какое-то время стоит в дверном проеме и смотрит на меня. Я лежу с закрытыми глазами и слишком отчетливо чувствую это.

Даже позу не выбрал, а уже прикидываюсь спящим. В детстве плохо засыпал. «Не ерзай», – говорил он так, будто я причиняю ему страдания каждым своим движением. Чем сильнее старался не шевелиться, тем больше было необходимости. Конечности чесались, любое положение казалось неудобным. Отец все не уходит, от его изучающего взгляда все зудит сильнее.

– Ты мне мешаешь, – сухо замечаю я, не раскрывая глаз.

Мне не нужно его видеть, кожа заменяет мне зрение, этот воздух настолько плотный и знакомый, что я чувствую его каждое малейшее движение: отец кривит рот в горькой ухмылке.

– Придурочный, – цедит сквозь зубы.

Отец закрывает дверь. Я тут же откидываю одеяло, так удобней. Трогаю свою рану в темноте. Кровь все еще понемногу сочится из маленького вулкана. Если прикоснуться к рваным краям жерла, боль пронзает голову. Я лежу, периодически дотрагиваясь до болевой точки, чтобы почувствовать разряд, чтобы ощутить каждый нерв. Уснуть все равно не получится, я знаю это. Долго лежу так, расслабляюсь, потом дотрагиваюсь до фазы и освежаюсь. Надоедает, встаю. Тихонько приоткрываю дверь в коридор. Отец с мачехой смотрят телевизор в большой комнате, вижу это из коридора через рифленое стекло. Младший брат давно спит. На кухне пью воду, смотрю на часы: полпервого. Я возвращаюсь к себе и зачем-то начинаю одеваться. Тихонько выхожу из дома, аккуратно приоткрываю калитку, покидаю участок: тюрьму ненавязчивого, почти неощутимого режима.

Даже не слышал, но прошел небольшой дождь – дорога размыта. Скольжу по грязи, но на улице прохладно и хорошо. Быть здесь лучше, чем лежать в постели. Иду к «змейке» – дому номер 10б по нашей улице, туда, где живут мои друзья. Захожу в пустой двор. Площадки возле подъездов освещаются, как маленькие пустые сцены.

– Жука! – слышу я сверху приглушенный оклик.

Поднимаю голову, и мне кажется, что вижу самого себя в окне четвертого этажа. Неожиданный поворот, и я пугаюсь. Замираю в свете фонаря перед ночным монстром – изогнутой пятиэтажкой.

Псевдо-я добродушно машет сверху – это как увидеть, что отражение вместо того, чтобы копировать твои скованные жесты, жизнерадостно задергалось. Раздается непонятный шум, скрежет или звон, я верчусь на месте: тьма, дом, окно. Чувствую, что сейчас проснусь, – но успеваю понять, что пугаться было нечего. Это Лёджик зовет меня из окна своей комнаты, просто ночью и с мытой головой он похож на меня самого. Звонит домашний телефон. Мне просто показалось, это был Лёджик, а не я. Я – вот он, это мое тело, и я живой. Ничего не важно. Проснулся.

Это отец позвонил, чтобы разбудить. Своего будильника у меня не было.

– Вставай, – приказал он.

– Да, я уже встаю, – ответил я, едва вытолкнув слова через склеившийся рот.

– Зайдешь ко мне сегодня?

– Наверное, зайду, да.

Быстро умылся холодной водой и включил чайник. Что же случилось? Вдруг Тимофей свалился? Наверное, если бы он выпал из окна, я бы не ночевал дома. Все бы закрутилось как-то иначе, и я сейчас был бы в больнице или морге.

По пути на остановку зашел за «змейку» прошерстить газон. Следов упавшего тела нет, кухонное окно в квартире Лёджика закрыто. С этой же стороны дома находилось окно в комнату Тимофея. Я выбрал несколько легких камушков. Пусть покажется, чтобы я знал, что с ним все в порядке. Покидал их в окно, но Тимофей не показался.

В аудитории было полно народу. Я пошел по краю в задний ряд. Голоса тихо и непрерывно гудели. Похмелье понемногу отвоевывало территорию, каждый мой шаг увеличивал его владения. Парней, как я и ожидал, было очень мало: где-то семь или восемь на сотню девушек, самые ущербные из которых пришли с родителями. Забрался в последний ряд: сегодня я не собирался ни с кем знакомиться или здороваться. Но одна девушка-мутант меня узнала и сказала:

– Привет, Женя.

Нехотя махнул ей рукой. Она была похожа на Фиону, возлюбленную Шрека, в момент превращения в огра. Мы сидели рядом на вступительном сочинении, и я видел, что ее труд начинается со слов: «Итак, в чем же смысл названия „Герой нашего времени“?» Я был уверен, что Фиона не поступит даже на коммерческую основу с такой работой. Но она была здесь и, судя по радостному возбуждению, имела проходной балл. Или на что-то надеялась вопреки здравому смыслу.

Пришли преподаватели, и гул начал стихать.

Сначала зачитали список студентов, набравших по двадцать баллов. Их было немного, четыре человека, круглые отличницы. Особое поздравление для них, приятно будет обучать их в нашем учебном заведении, нашему факультету нужны такие кадры и так далее и тому подобное. Потом зачитали список тех, у кого всего одна четверка – человек пятнадцать, и среди них один парень. Я обратил на него внимание: маленький и коренастый симпатяга с мудрым лицом, украшенным первыми усами светлого пуха. Их – этих хорошистов, а не его усы (в уме я писал репортаж и позволил себе маленький каламбур), – тоже поздравили, но более сдержанно. Далее следовал длинный список набравших не больше и не меньше – проходной балл. Мои фамилия и имя были первыми в этом списке, составленном в алфавитном порядке.

Пришлось обратить внимание, что в аудитории были и красивые девушки: может быть, десять, затерявшиеся среди деревенских зубрил и уродин принцессы. «Но мне не нужна красавица», – со сладким похмельным сожалением думал я. Как будто я был ранним мудрецом, адекватным, как большой немощный слон. Нужно пожертвовать мечтами о принцессах (учебник жизни для самого себя), выбрать золотую середину и создать средних достоинств пару. Сам я не красавец, к тому же у меня совсем нет денег. Так что мне нужна отчаявшаяся отыскать принца девушка. Девушка с невысокими критериями и умещающаяся в невысокие критерии.

Всех поступивших разделили на группы. Оказывается, особо активные уже изъявили желание стать старостами. Общественная жизнь где-то текла, а я и представления о ней не имел. Я попал в группу номер три, подгруппа «А». Фиона будет моей старостой, сама судьба сводит нас вместе. Тихие глубинные течения выносят меня к ее нетронутой промежности. Если я, стиснув зубы, возьмусь за нее, месяца будет вполне достаточно, чтобы Фиона позволила мне ее дефлорировать. Вдруг я осознал: с такой девушкой у меня все получится, это же не Настя Матвеева, не объект поклонения. Здесь я смогу руководствоваться любым порнофильмом: раздеть, плюнуть на ладонь и грубо овладеть. Она привяжется ко мне. Это будет выгодно обоим: скорее всего, Фиона заучка и станет помогать мне в том, что я плохо усвоил в школе: в истории, географии, обществознании, даже в правилах русского языка (я сдавал ЕГЭ по русскому и отвечал на вопросы интуитивно). А я научу ее писать сочинения. Меня специально этому учили несколько месяцев, и я передам этот навык Фионе.

Я представил, как погружаю член ей в рот, будто в маленький ковшик игрушечного экскаватора, и при этом тянусь рукой к светлым пышным зарослям под ее животом. Определенно нужно было опохмелиться.

Отец работал в шаговой доступности от главного корпуса. Через проходную нельзя было пройти без пропуска, но на первом этаже офисного комплекса имелся внутренний телефон-автомат. Я снял трубку и назвал свою фамилию. Меня соединили с отцом.

– Да.

– Привет. Все, меня зачислили.

– Хорошо. Сейчас спущусь.

Он спустился, и мы вышли на улицу. Я смотрел на автобусную остановку. У старенького дедушки сломалась тележка, и он тщетно пытался приделать отвалившееся колесо.

– Будь готов, что вокруг будет много девушек, – начал отец издалека.

Колесо совсем не держалось: когда дедушка попробовал покатать тележку вперед-назад, снова слетело и закатилось под лавочку. Подъехал троллейбус, и дедушка махнул колесу рукой, затащил тележку в салон. Оно так и осталось одиноко лежать на асфальте.

– Не стоит торопиться, – сказал отец. – Половина студенток филфака хотят скорее выйти замуж, а вторая половина – просто сексуально озабоченные. Старайся не терять голову.

Мне захотелось подойти и забрать это колесо от тележки.

– Думаешь, не стоило вам с мамой так рано жениться? Видение с Фионой-экскаватором вернулось ко мне. Почувствовал, что у меня вот-вот случится эрекция. Это сейчас было ни к чему, нужно было стоять и внимать, чтобы не упустить момент сближения с отцом.

Он не стал отвечать на мой вопрос. Сказал, как будто подглядел сцену, которая разыгрывалась у меня в воображении:

– Попробуй сейчас думать о другом. О том, что у тебя есть пять лет, чтобы разобраться, чем ты будешь заниматься всю жизнь.

Я думал, это только начало, но отец достал кошелек из кармана легкой куртки.

– Сколько нужно денег на одежду?

Прикинул, что мне нужно: обувь, джинсы и какая-нибудь толстовка или новый свитер.

– Тысячи две.

Отец отсчитал две двести и сказал:

– Постарайся не пропить.

Это уже стало рефреном. Когда я получал деньги, просто обязан был услышать это.

– Спасибо, не пропью.

Он вдруг скорчил рожу и достал из кармана пачку жвачки. Протянул мне, я подставил ладонь.

– Перегаром пасет.

Отец пошел работать, я пошел в магазин, прихватив с остановки колесо от дедушкиной тележки. Выпью бутылку пива и поеду на рынок. Мне нужны были новые вещи, это точно. Мою нынешнюю одежду стоило выкинуть без сожаления. Но хорошо, что отец сам предложил деньги, – я как-то еще не привык, что он бросил журналистику и теперь получает нормально, работая пиарщиком в «Межрегионгазе». Наверное, у него зарплата тысяч двадцать или около того. Семья понемногу выбирается из нищеты.

Я взял бутылку «Жигулевского» и сел в ближайшем дворе. Сделал несколько глотков, и в голове посвежело. Вертел колесико, потом бросил его в урну. Боль с тошнотой отступали. Я погрузился в полуденное спокойствие.

У меня не было ни одной проблемы, все шло как по маслу. Даже экзамены сдал без стресса, чувствовал себя уверенно. Если бы только не врал друзьям насчет своего полового опыта, был бы совершенно свободным человеком. Ложь – работа без зарплаты на каждый день. Нужно только признаться во всем, и перестанешь быть рабом собственных пустых выдумок. Но я так трезво размышляю, только пока сижу один. Даю себе клятву никогда не врать, но внезапное желание оказаться в обойме снова вдохновит на болтовню, нет-нет да и сочинишь анекдотец. Скоро меня подловят на вранье, это вопрос времени. Все от праздности, она виновата, надо пытаться устроиться на стройку на август. Труд помог бы мне исправить этот внутренний дефект, не осталось бы сил на такие глупости.

Осенью Серёга перестал работать в доставке воды, зато посоветовал меня другому мужику. Сане. Это был начинающий рыхлеть тридцатипятилетний холостяк. Он был дружелюбно настроен, но мне было тоскливо с ним, чувствовал физическое неудобство от его болтливости.

– Здесь живет одна баба, – говорил Саня, пока мы ехали по Тухачевского. – Я у нее иногда бываю. Тесная, горячая, – показывал мне сжатый кулак. – Зацепит тебя, как кожаной прихваткой. Чистая. Трахнет, накормит, только послушай ее.

Мы выезжали из района ФПК в центральный, и на проспекте Ленина, самой протяженной в городе улице, у него был целый гарем.

– Во «Втором универмаге» познакомился с женщиной. Хорошая была женщина, волосатая. Сама с высшим образованием, но любит животный, жесткий стиль. И еще ей нравилось в машине трахаться. А в машине, сам понимаешь, не так просто кончить. У меня восьмерка была. Заедешь во двор, не можешь сосредоточиться, сиденье опять-таки неудобное, а вдруг кто-то в стекло постучит? Или мусора появятся, потом объясняйся с ее мужем.

По его историям я начал запоминать названия улиц, которые никак не были связаны с моей жизнью.

– Приглядел одну телку на Мичурина. Сперва ее подруга запала на меня, но так ведь неинтересно. Мне нужна была Маринка, задачку себе поставил. Целую неделю поджидал, говорил: позови меня к себе. Отшучивалась, но потом сама позвонила, все-таки потекла, сучечка. Я сцепился с ней на пороге, сорвался с петель. В вещевой шкаф ее запихал и там ей сунул.

Саня ездил на «газели», бутылей вмещалось много. Развозить воду было одной из его многочисленных халтур, он работал здесь два раза в неделю и брал помногу адресов. Наша смена с ним длилась шесть-семь часов.

В первый же вечер, когда мы возвращались домой, он указал мне на женщину у обочины:

– О, смари. Вылезла. Хочешь шлюху?

Саня дважды просигналил в знак приветствия, и мы проехали мимо. Я растерялся и что-то забормотал. Мне хотелось поговорить об этом, расспросить его об этой сфере, я ничего не знал по теме. Даже никогда не думал, как отличить проститутку от обычной женщины.

– Ну ты чего? – сказал Саня. – Достаточно знать места. Шлюха сама к тебе подойдет. Они всегда стоят вечерами на Ленина. Но больше всего их на Сибиряков-Гвардейцев. Там шлюший квартал. Отсосет за полтинник.

– И как это? Прямо в машине?

– Ну да. Хочешь? Сделаем крюк? Я могу выйти, если стесняешься.

Он засмеялся:

– А могу остаться и поддержать товарища.

– Что-то мне не очень хочется, – сказал я неуверенно. – Не считаю, что должен платить за такое.

На самом деле я просто не успел обдумать. Мне хотелось попробовать, но не в машине и не при этом человеке. К тому же я немного брезговал. Слышал, что уличные проститутки, как правило, наркоманки.

– Правильно! – обрадовался Саня. – В твои годы платить за еблю – крест на себе ставить. Пять минут – и зарплаты за день нет.

Один раз я попросил друга Вову меня подменить. И, к моему удивлению, он подружился с Саней. Саня больше не звонил мне, а звонил Вове. На третью или четвертую смену Вова получил свой первый минет вместо карманных денег. Он заработал очки опыта, которые я не заработаю, возможно, никогда.

На рынке «Дружба» я купил одежду: серую толстовку с молнией до груди, классические темно-синие джинсы и коричневые шнурованные полуботинки. Все дешевое и недолговечное, но выглядело нормально: опрятно и стильно. На сдачу купил полтора литра разливного пива. Долго ждал автобус номер двести пять на остановке «Пивзавод», за которой валялся бомж. Зато автобус приехал почти пустой.

Я давил и давил на звонок, но Тимофей не открыл дверь. Наверное, отсыпался. Если прошлую ночь он действительно не спал и сегодня лег утром, теперь может проспать целые сутки. А может быть, не захотел меня видеть. Наверняка догадался, что это я, и лежит сейчас в постели, вспоминает, как мама Лёджика нас застала в оконной раме, мучается от стыда. Больше мы не будем заходить к ним в гости. Жаль, что мы так перепили вчера. Я обошел дом и уселся возле заколоченного черного хода, с обратной стороны подъезда. Выпью пиво сам, тихонько посижу с видом на гаражи. Я вытащил новую одежду из пакета. Решил переодеться прямо здесь. Сначала переодел верх, потом встал на траву, снял обувь и штаны. И когда я стоял на газоне в носках и трусах, продевая ногу в новую штанину, мое одиночество нарушили.

– Здорово, Жука, – сказал подросток по прозвищу Груша и протянул мне руку.

– Черт, откуда ты взялся?

Мне было неудобно сейчас, но я пожал ему руку. В нескольких шагах стояла его подружка, наверное, сидели здесь, сосались за домом и увидели меня.

– Что ты делаешь? – спросил он с любопытством. Вот же социальное существо, надо ему подойти, поговорить.

– Переодеваюсь, разве не видно?

Он серьезно кивнул, взял подружку за руку, пока я продолжил переодевание, ушел на другую сторону заднего двора. Там у них была постелена тряпка, на которую они сели и стали друг друга лапать. Этим, наверное, и занимались до того, как он заметил меня. Но ему понадобилось подойти и поздороваться, у него своя оптика. Даже у пятнадцатилетнего Груши была девушка, не знаю, насколько они продвинулись в своих отношениях, скорее всего, он с ней не только обнимался за домом. Груша – что же у него в голове? Я сел и злобно отхлебнул пива. Отсюда было плохо видно, но мне показалось, что он залез ей в трусы. Может быть, он специально подошел ко мне, чтобы утвердиться. Чтобы я заметил его с девочкой. Чтобы видел и знал, что он с ней делает в свои пятнадцать.

Симпатяга Груша; в курсе ли его подружка, что всего года четыре назад он сосал за клей? Лёджик был свидетелем. У меня в голове не укладывалось, как Груша теперь живет с этим багажом? Ходит в школу, делает серьезное лицо, смотрит на мир из своей скорлупы, а член навсегда прилип к объективу. Все ведь помнят об этом, но никто вроде его не трогает: пусть разбирается сам. Рефлексирует ли он на эту тему, каждый ли день вспоминает? Сосать за клей. Он же из обычной семьи вроде моей – и что, он не мог выпросить у родителей денег или даже украсть? Сколько вообще стоит тюбик «Момента», наверняка копейки! Или он не совсем нормальный, слегка опаздывал в развитии? Или вообще ему просто хотелось сосать, и дело было не в клее? Тогда ладно, ничего страшного. Но как тут этот клей вообще оказался. Я бы никогда не смог вообразить, что такие вещи происходят где-то рядом. Не в колониях для несовершеннолетних, но здесь, в этих пятиэтажках.

Сейчас он выглядел как нормальный парень, рано повзрослевший подросток. Серьезный и чистый. У него есть какой-то план на свое будущее, это чувствуется, наверное, мутит какие-то мелкие дела, может, даже уже подбарыживает травой. Я ни разу не видел, чтобы он пил спирт.

Вижу сейчас, как Груша лапает свою подружку, чуть ли не раздевает прямо на улице. А я вырядился в новую одежду, пью пиво из «сиськи», подглядываю завистливо на ребятишек, и у меня стоит.

Пиво хорошо легло на вчерашний самогон, и теперь я мог разглядывать себя, не испытывая ничего, кроме тихой тупой радости. Я долго крутился перед зеркалом. До сих пор покупка шмоток для меня – причина щенячьего восторга. Все детство я донашивал чужую одежду: за родной сестрой, за сводным братом, даже за двоюродносводными братьями, детьми родственников по линии мачехи. Собственной одежды у меня почти никогда не было. Только обувь, как правило, ведь она рвется быстрее, чем растут ноги подростка. В пятом классе мне купили отличные зимние ботинки, которые я очень любил.

– Дорогие, – сказала мачеха. – Носи аккуратней, должно хватить на две зимы.

Мне врезались в память ее слова, и в феврале второго сезона, когда подошва начала отрываться, я испытал тревогу. Побоялся говорить, что порвал такую хорошую обувь. Решил, что это моя личная проблема. Я вбил довольно толстый и большой гвоздь в пятку изнутри, он прошиб подошву и торчал на два сантиметра. Я загнул конец и носил себе башмак, царапая лед под ногами, как шпорой.

Вышло не очень красиво, и в течение месяца меня не покидало смутное беспокойство – стоило просто сказать отцу, что у меня порвался ботинок, а не браться за ремонт самому. Отец заметил этот гвоздь однажды, когда я собирался в школу. Я взял ботинки с батареи и понес в коридор, где меня ждал одноклассник. В это время я столкнулся с отцом. Он с любопытством посмотрел на отремонтированный мной башмак и выхватил его из моих рук.

– Что ты сделал? – спросил он. – Я тебе по морде сейчас этим сапогом дам.

Я догадывался, что можно было сделать лучше, но такой реакции не мог предугадать. У меня уши покраснели: пожалуйста, только не при однокласснике! Он-то жил в коттедже и одевался хорошо. Я надолго обиделся на отца. Во-первых, потому, что одноклассник разболтал всему классу – его почему-то рассмешило, что приколотил подошву гвоздем, а во-вторых, потому, что отец еще тогда добавил:

– И как я понесу их в ремонт? На меня мастер посмотрит как на идиота, прежде чем вытащит этот гвоздь.

Мой отец, репортер с пятнадцатилетним стажем, любитель шутить про какашки и дразнить деда за отсутствие самоиронии, сочинитель пошлых стишат и рифмованных поздравлений, но интеллигент, ни разу в жизни не позволивший себе выматериться при детях; человек, который сам разводил и убивал кроликов, от которого сладковато пахло их дерьмом, который не мог себе позволить дать мне денег, чтобы я поел на большой перемене, – этот человек в середине своей сложной жизни, в феврале 1997 года, настолько испугался, что какой-то там мастер по ремонту обуви посмотрит на него как на идиота, что даже сказал своему сыну: «Я дам тебе по морде сапогом».

Да любой отец-алкаш просто усмехнулся бы. В тот день был легкий мороз, и я шел в школу в кроссовках сестры, стараясь не смотреть на одноклассника. А у того уже язык чесался поделиться со всеми этим маленьким анекдотом.

В итоге отец сам без труда вытащил злосчастный гвоздь и заклеил ботинок. Думаю, у него ушло на это не больше десяти минут. Ладно, с тех пор я давно переплюнул отца по количеству мелких и крупных зихеров. Взять хотя бы случай с украденной цепной пилой, даже им можно крыть любые отцовские промахи.

Лёджик торчит из окна, жестом подзывая зайти к нему. Пока я поднимаюсь по лестнице, он уже вышел на площадку в тапках, ждет.

– Лялю, что ли, ищешь? – спрашивает он.

– Да я уже забыл о его существовании. Уснуть просто не могу.

– Пошли ко мне.

Я впервые захожу к Лёджику домой. Тихо разуваюсь в коридоре. У него в квартире нет неприятного запаха, все прилично, скромно, уютно. Может быть, я немного разочарован. Думал, что такие авантюристы растут в беспорядке, в квартирах с проблемными санузлами, в запахе плесени, каждый день разгадывая маленькие коммунальные головоломки. Мы заходим в комнату Лёджика. У него даже есть книги, и это не художественная литература. Я не изучил их внимательно, и они навсегда превратились в книги-болванки, без авторов и названий. Кровать, журнальный столик. Нет разбросанных грязных носков, висит чистый ковер на стене.

– Хочешь поесть?

Я не знаю, хочу ли. Наверное, нужно поесть. Киваю, польщенный такой заботой. Здесь я могу есть спокойно, нет никакого повода брезговать и бояться, что посуда окажется грязной. Лёджик приносит жареную картошку и кабачки. Не очень люблю кабачки, но стоит мне съесть кусочек, как понимаю, что очень голоден. С утра ничего не ел.

Лёджик расставляет шахматы:

– Придется сыграть со мной, Жука.

Пожимаю плечами:

– Если ты дашь мне фору.

Я передвигаю фигуры, совсем не думая. Нет во мне жажды победы, я наблюдатель, не завоеватель. Играю, просто чтобы скоротать время.

– Помнишь, как мы воровали сварочный аппарат? – спрашиваю я.

Лёджик тихо смеется. Конечно, он помнит.

Как-то ночью я возвращался домой и встретил возбужденного Лёджика. Быстрее пойдем со мной, сказал он. Там возле ЖЭКа открыт гараж, а в нем сварочный аппарат. У меня не было желания что-то красть, но и отказывать не хотелось. Зачем тебе сварочный, спросил я. Как же, он нужен любому нормальному человеку. Продадим, заработаем. Мне не очень верилось, что его легко продать, но Лёджику было виднее. Мы забрались в гараж и стали толкать в темноте эту махину весом в центнер, а то и больше. Одно колесико из четырех крутилось. Нам конец, подумал вяло я. Поставят на учет, и привет: живи до первого происшествия. Сейчас вернется хозяин, и нам конец. Сложнее всего было перетащить аппарат через порог в дверце гаража. Потом уже проще, под горку и в заросший кустарником кювет. Спрятали в кустах, устали и все прокляли. «Бросим его здесь?» – спросил я. «Да хрен с ним. Кому я его продам?» – сказал Лёджик.

– Продал ты его небось, – говорю я.

– Ну конечно. Подумай сам. С утра приходит хозяин, сварочного нет. Следы ведут в кусты. Он же не идиот, он забирает свой сварочный и запирает гараж.

Фигур у меня остается все меньше.

– Наверное, ты прав, – отвечаю я.

Но мне все кажется, Лёджик хитрит. Хочу спросить его насчет электропилы. Зная, что Лёджик тащит все, что подвернется под руку, я все же однажды позвал его в гости. Мне было четырнадцать, и я очень редко оставался один дома. Не хотел терять шанс устроить свою маленькую пирушку. Пришли еще два моих одноклассника (Лёджик учился в параллельном, девятом «Б»), и приехали две девчонки из города.

– Ты сегодня станешь мужчиной, – сказала мне одна из них. Дразнила меня, издевалась.

– Я уже давно не мальчик, – ответил я на всякий случай.

Мы разливали спирт из стеклянной банки. Я проснулся на полу своей комнаты, никого не было, зато все пропахло куревом.

Отец и мачеха могли вернуться в любую минуту. Я в спешке проветривал кухню, мыл посуду и полы. За уборкой меня и застали. Но мое опьянение и беспорядок были не главной проблемой: из сеней пропала цепная электропила, которую отец взял у друга, чтобы обновить стайку, где держал кроликов. Я не закрывал дверь, ее мог кто-то украсть, пока мы пили. А мог и унести Лёджик или мои одноклассники. Может, они провожали девчонок, а Лёджик в это время стащил пилу. Но наш дом был крайним на улице в ряду частных домов, дальше – милицейское общежитие. Разве стал бы Лёджик средь бела дня вытаскивать пилу под окнами этой общаги? Куда пропала пила?

Отец не повысил на меня голоса и не замахнулся. Но мне казалось, что внутри у него что-то перевернулось, появилось горькое сожаление по поводу меня, чувство, что в его сыне есть изъян, от которого просто не избавиться.

– Как насчет электропилы? Это ведь не ты украл ее? – говорю я Лёджику.

Лёджик смотрит мне в глаза не мигая. Я вспоминаю, как мы обнимались под песни Михаила Круга, сюжеты которых одновременно смешили нас и трогали за душу. Лёджик говорил: «Жука, теперь ты мой братуха! Родной мой дурак».

– Ладно, давай доиграем, – обрываю я себя. Мне не нужен ответ. Разве меня интересует пила? Разве ее он украл? Он украл у меня гораздо больше. Мою мечту отомстить этому миру, отказаться от него, перебороть страх и спокойно его разрушить. Это я, еще ребенком и подростком, десяти-, двенадцати– и четырнадцатилетним, прятался в кустах малины, рыдая и мечтая о самоубийстве. Всю жизнь растил его внутри, на спор прыгал с балкона на дерево, ходил по краю крыши, переплывал реку, почти не умея плавать, мешал спирт с пивом, подставлял под удар лицо, не умея бить в чужое. Для меня самоубийство было спутником, товарищем, которого я кормил пустыми обещаниями и постоянно предавал.

– Как ты это сделал? – спрашиваю я. – Почему ты смог?

Я встал с дивана.

Уснул прямо в одежде после того, как вертелся перед зеркалом. Из-за того, что спал в новой обуви, ноги затекли. Я разулся, немного размял их и залез на подоконник, чтобы просто на нем посидеть. Только одно окно горело в целом общежитии напротив нашего дома. Холодок щекотал сердце с легкими. Я испытывал тревогу и ревность. Нужно было поделиться этой историей, набросать какой-то план, зацепки и якоря, и рассказать ее.

Пройдет еще много лет, а она так и не отойдет на задний план, центром мира в моих снах все еще будет оставаться Парковая улица, наш дом, вечно грязная дорога от частного сектора до «змеек», красное ментовское общежитие, школа и стадион, заброшенные коровники, картофельное поле, на котором мы терли коноплю. Если идти через рощу, можно попасть еще дальше в прошлое, в другой город, в совсем маленький Березовский к воспоминаниям о дне, когда Валера застрелил маму. Но весь новый опыт будет лишь по чуть-чуть расширять географию сновидений, вместо берега Томи можно будет выйти на морской пляж, слишком бутафорский и непроработанный, а постоянно меняющиеся местожительства вообще выпадут из этого мира. Большинство людей, с которыми я встречусь в квартирах, университетах, на стройках, складах, в супермаркетах, офисах, редакциях, клубах, поездах, самолетах, останутся просто статистами. Во мне больше не найдется любви, достаточной, чтобы хорошенько вглядеться в кого-то из них.