© С. С. Попадюк, 2019

© «Время», 2019

15.06.1970. Начиная эту новую тетрадь, я ставлю перед собой прежнюю цель — спасти насколько возможно то, что уходит навсегда: происшествия, впечатления, встречи, разговоры, мелькнувшую в голове мысль, затянувшееся переживание — все эти осколки, на которые распадается моя реальность. Пусть сами по себе и бесформенные, они сохраняют аромат проходящего времени. Подбирая и складывая их, я надеюсь хотя бы частично эту реальность воссоздать. При теперешнем положении вещей такая апология частной жизни, всего мимолетного и необязательного в ней способна, мне кажется, уберечь человека от нивелировки.

«Тайной свободой» называл это Пушкин. Теперь это называется: внутренняя эмиграция.

Но тут вот какое «но». Дело в том, что, когда пишу, словно кто-то другой пишет вместо меня. Для своих впечатлений, для пережитого мною, только мною, как будто подбираю я приблизительно похожие готовые отпечатки. Чужой текст легко и непроизвольно ложится под колеса; я качу, как по рельсам, давно кем-то проложенным, вместо того чтобы идти своей дорогой. И нет у меня ощущения, что я из ничего делаю что-то.

Вот она — власть штампа!

Неповторимый вкус минуты исчезает бесследно. Остается только знак.

Я все еще не вылупился из-под маски.

Я стараюсь высказаться искренно и точно, глядь — а на мне маска. Чья-то. Я ее сдираю, а под ней — другая. Потом стыдно все это перечитывать.

Ну что ж, разрабатывать руку. Писать для себя, не заботясь о том, что это будет кем-то прочитано, не боясь и не избегая повторов и непоследовательности.

Писать свободно и обо всем. Изживать литературщину и манерность. Делать себя.

«Хороша святая правда, да в люди не годится»; «изжил век, а все правды нет» — говорят русские пословицы. Совдепия не в семнадцатом году началась, а в семнадцатом веке. Безнадежность в кровь нам вошла.

Вот и осталось тешиться отвлеченными идеалами, юродствовать, сравнивая их с действительностью, пьянствовать, куролесить и без конца возвращаться к одному и тому же вопросу: что делать? как вести себя, чтобы оправдать свое существование, чтобы совесть не мучила?

А выходов всего два: либо открыто протестовать, подписывать коллективные письма в защиту несправедливо обвиняемых, выходить на Красную площадь, получать по морде от мальчиков-добровольцев, вылетать с работы, садиться в тюрягу, в психушку, либо скромно, добросовестно, не обращая внимания на государство, политику, идеологию, игнорируя их, делать свое «маленькое дело» — то, которое ты сам себе выбрал, которому обучился и в которое способен вложить душу, — делать как можно лучше, очищая его по возможности от лжи и злобы. «Советскую власть, — говорит Белинков, — уничтожить нельзя. Но помешать ей вытоптать все живое — можно. Только это мы в состоянии сделать».

Но что бы ты ни выбрал, от общих проблем не уйти, как не уйти от повсеместного произвола и какой-то обоснованной тупости государственного механизма. Вот и остается надеяться, что где-то все ж таки есть Бог или какая-нибудь абсолютная совесть, — что теперешние наши упования оправдаются же когда-нибудь.

Служил у нас в Тамбове такой парень (вернее, не у нас, а в пехоте, но поскольку дивизия была кадрированная, мы были соседями), такой маленький человечек, самострел. Он в себя стрелял, чтобы отмазаться от службы. Выбрал, так сказать, свободу. В карауле, на посту он выстрелил себе в ногу. В караулке, услыхав автоматную очередь, подняли отдыхающую смену и кинулись на пост. Он уверял, что в него стреляли с проходившего мимо поезда (пост находился неподалеку от железной дороги), но обуглившийся — от выстрела в упор — валенок часового сразу все объяснил. Парня судили. Суд был показательный, всех нас согнали в клуб — для науки, чтоб другим неповадно было. Парень был уже без ноги, на костылях, так и сидел на виду у всех и послушно вставал, отвечая на вопросы. Перед залом зачитывали его отчаянные письма домой, в которых ясно просвечивал задуманный поступок. Жалко было его, дурака. Лица его я не запомнил. Ему дали семь лет.

Нетрудно быть логичным, но логика служит, скорее, убедительности, чем истине. К ней прибегают, когда хотят обосновать решение, не связанное с насущной жизненной задачей, или когда подспудно чувствуют себя неправыми.

Человек, уверенный в своей правоте, повторит следом за Камю: «Что же говорить, когда так оно и есть».

Я больше доверяю суждениям темным на первый взгляд, противоречивым, фантастическим, но которые наводят на брезжущий смысл, чем таким, в которых меня волокут по частоколу бесспорных умозаключений. Русская мысль, мне кажется, тем и отличается, что всегда дерзает выразить истину не логическую, невыразимую, постигаемую, скорее, в молчании (hēsychía); тем не менее мы тщимся найти ей практическое применение. Отсюда и вечное наше богоискательство, и наше великое косноязычие. Тут смешиваются Восток и Запад: созерцательность и прагматизм. Нигде, верно, не было стольких и таких заплетающихся мечтателей, чудовищных в своем каменном упорстве.

Какая уж тут, к чертовой матери, логика!

Мы встретились на станции «Белорусская — радиальная» в восемь утра. Пока дожидались Виталика с его подругой, я, усевшись на пол, читал «Охоту на сэтавра», а Леднев с Гореликом, опухшие со сна, читали газеты. Потом поехали в Химки.

Площадь перед речным вокзалом была залита солнцем; мы пересекли ее. Билеты были уже распроданы, поэтому мы прошли прямо к причалу и замешались в толпу пассажиров. На «Ракете» мы заняли корму, и пассажиры, спускаясь с верхней палубы, проходили мимо нас.

«Ракета» шла по каналу, на бетонированных берегах которого сидели рыболовы с удочками. Канал поворачивал, и солнечный луч, падавший на нас из люка, все время перемещался. Американец откинулся на спинку скамьи и подставил солнцу лицо. Было еще довольно прохладно. Нас обдувал ветер, смешанный с брызгами, и я предложил Тоне свою куртку, но она покачала головой. За шумом воды слов не было слышно. Мы с Гореликом, перемигиваясь, поглядывали на девушку, стоявшую у борта: ветер задирал ее юбку. Сашка сидел, закинув голову, с закрытыми глазами.

В Тишкове мы высадились на деревянную пристань. Красный катер дяди Миши покачивался в ста метрах. Мы помахали ему. Пассажиры двинулись вверх по тропинке, и «Ракета» отвалила. Тогда катер развернулся и подошел к пристани. «Здравствуйте, дядя Миша!» — закричали мы. Он зацепился багром, и мы спустились в катер. Все прошли в кабину и разместились в креслах, а мы с Американцем и Тоней остались на кормовом диванчике. Сашка сразу же подставил лицо солнцу.

Дядя Миша вел катер наискось через залив, а потом вдоль западного берега водохранилища. Перед следующим заливом мы увидели объявление на буйке: «Катание на водных лыжах запрещено». Дядя Миша обернулся и сказал:

— Ничего, я вас в другое место отвезу. Только вещи сначала положим.

— А почему? — спросил Виталик.

— Мальков, что ли, здесь развели, — пояснил Горелик. — А жаль: хорошо здесь было.

Катер сделал еще один поворот, и показалась база. Дядя Миша ввел катер в гараж, и выскочивший на палубу Американец зачалил его. Вылезая с двумя сумками — своей и Сашкиной, — я стукнулся головой о ржавую поперечную трубу. Мы прошли по мосткам над водой и стали подниматься по деревянной лестнице на берег. Пересекли лужайку, посреди которой торчал флагшток, — высокая трава была еще влажной от росы — и вошли в один из домиков на опушке леса. Здесь было шесть кроватей, печка и умывальник. Пока мужская часть нашей компании переодевалась, Тоня с Ниной сидели на лужайке, на столе для пинг-понга, а потом мы ждали их. Потом все спустились к катеру.

Я помогал Американцу распутывать и сматывать в бухту старый фал со множеством узлов. Остальные в это время сидели на мостках в гараже, опустив ноги в воду. Тоня разделась, нырнула с мостков и вскоре выплыла на середину залива. Потом пришел дядя Миша, и мы полезли на катер, передавая друг другу широкие лыжи с резиновыми креплениями и свернутый фал, — все это было сложено на корме.

Дядя Миша вывел катер из залива. Теперь он не огибал западный берег, а направил катер по диагонали к противоположному берегу водохранилища. Катер подошел к мосткам, и мы высадились. Солнце стояло уже высоко.

Первой стартовала Тоня, но неудачно. Горелик сидел на корме, выбирая фал. Задним ходом катер опять приблизился к мосткам, и Горелик издали бросил фал. Я поймал его и передал Американцу — он уже сидел на краю мостков с надетыми лыжами, а Тоня, смеясь, вылезала из воды.

Вода под катером вспенилась, фал в руках Горелика стал быстро разматываться, потом Сашку сильно дернуло и сорвало с мостков. Он сделал падающее движение, но удержался на ногах и, выпрямившись, понесся вслед за катером. Мы видели, как он мчится вдали, уклоняясь из стороны в сторону плавными зигзагами, а потом катер и он скрылись из виду в сверкании солнечных бликов. Тоня возле меня вытиралась махровым полотенцем.

Катер показался. Теперь он мчался назад, и Американец появлялся то справа, то слева от него, поднимая тучу пены при разворотах. Мы увидели, как он показал Горелику два пальца. Катер описал широкую дугу и пошел по второму кругу. И все повторилось: они исчезли вдали, в сверкании бликов, а потом снова возникли, быстро приближаясь, и Сашка мелькал справа и слева от катера, и катер стал описывать дугу перед мостками. Американец с фалом в одной руке тоже стал описывать дугу, еще более широкую, летя рядом с катером и стремительно от него отдаляясь, и на излете этой дуги бросил фал. Теперь он летел прямо к мосткам, опустив руки вдоль тела, на слегка согнутых ногах, сосредоточенно глядя на бурун под лыжами, а бурун все ослабевал и ослабевал, движение постепенно замедлялось, и, не дотянув шагов десяти, Сашка ушел под воду. Он вынырнул и поплыл к мосткам, толкая снятые лыжи перед собой, а катер, развернувшись, догонял его сзади.

Следующим по очереди был Виталик. Ему, видно, очень хотелось пофорсить перед своей Ниной, но тут фал стал рваться. Он оборвался в первый раз, и во второй, и в третий, и каждый раз Виталику приходилось возвращаться вплавь, в то время как мы быстро сращивали оборванные концы, но фал был старый, и мы решили наконец плюнуть на это дело. Горелик с дядей Мишей умчались на базу за новым фалом.

Виталику все-таки удалось показать класс: он поднимал фал над головой, зажимал его между колен — а руки в это время свободно лежали на бедрах, — прыгал на волнах и прямо-таки виртуозно разворачивался. Финишировал он лихо: подлетел прямо к мосткам и с ходу уселся на них. Неприятно было то, что ничего этого он не стал бы делать, не будь здесь этой Нины, или нас, или зрителей на берегу. Неприятно было то, что он не стал бы это делать просто так.

А потом настала моя очередь. Впервые в жизни я встал на водные лыжи. Я зарылся в воду сразу же, как только меня сорвало с мостков, но, не желая выпускать фал из рук, долго волочился под водой, пока лыжи не соскочили. Во второй и в третий раз повторилось то же самое, но мне не давали передышки: вновь усаживали на край мостков, помогали нацеплять лыжи и снабжали полезными советами. Уж очень они хотели, чтобы я научился. Наконец я замотался и пересел на катер, а на лыжи встал Горелик. Вот тут-то и началось самое главное.

Клоун в цирке — это артист самого высокого класса. Потому, во-первых, что он умеет все то, что умеют и другие, но, если канатоходец только ходит по канату, жонглер только жонглирует, акробат только крутит сальто, клоун делает и то, и другое, и третье. А во-вторых, он делает это лучше. Ибо пародирует.

Я начал хохотать сразу же, как только катер тронулся и натянувшимся фалом Вовку сволокло (именно сволокло) с мостков. Я сидел на корме мчащегося катера, и в туче брызг передо мной маячила, моталась и билась на конце фала донельзя перепуганная дурацкая харя в дурацкой белой шапочке с пластмассовым козырьком. Горелика бросало из стороны в сторону, подкидывало волнами; стараясь удержать равновесие, он нелепо размахивал руками и ногами, садился на пенный бурун, почти опрокидывался, но в последний момент овладевал стихией, делал зверское лицо и залихватски сдвигал шапочку козырьком назад. Убедившись, что бояться нечего, он переругивался с досаждавшими ему волнами и отплевывался от них. Затем, почувствовав полную безнаказанность и впав в дурацкий бесшабашный азарт, он летал вокруг катера, почти обгоняя его, разевая рот в самодовольной ухмылке, пока какая-нибудь волна не наносила ему предательского удара, и тогда снова начиналась безумная борьба со стихией. Он пытался заговаривать с рыбаками в лодках, мимо которых мы проносились, причем некоторые из этих лодок оказывались между ним и катером, и ему приходилось молниеносно перебрасывать фал через головы озадаченных собеседников, но фал увлекал его дальше, и он, оборачиваясь, только недоуменно кивал им на катер, как на досадную помеху. Несколько раз дурацкую шапочку сдувало у него с головы, но он ловил ее на лету, а потом сдуло совсем, и он хотел броситься за ней, но фал дернул его, и, встряхнувшись, едва не упав, он понял, что навсегда потерял ее, и горько заплакал.

Я катался по корме, царапая обшивку, и хохотал до слез. Когда катер вывел Горелика на финишную дугу, он вдруг задрал ногу с лыжей и начал стаскивать крепление. Волны колотили его, а он, стоя на одной ноге, втянув голову в плечи, пытаясь на бешеной скорости справиться с креплением, весь ходил ходуном и стал похож на летящее к берегу мельничное колесо. Он так и вылетел из дуги к мосткам — на одной лыже, держа другую двумя руками под мышкой и размахивая свободной ногой, с выражением дурацкого энтузиазма на лице. Это было представление!

Потом все опять стартовали по разу. Тоня, сделав круг, призналась:

— Не смогла я второго круга сделать: ноги устали — ужас!

— А ты их не расставляй, — посоветовал Горелик, — ты их вместе держи.

Я становился на лыжи еще раза три, но все неудачно. Добился лишь того, что меня выносило из воды, но, не умея координировать движения, я импульсивно брал фал на себя и преждевременно выпрямлял колени; в этот момент фал, лишенный нагрузки, ослабевал, и я заваливался на спину. Несколько раз пыталась стартовать Нина, но у нее, как и у меня, ничего не получалось.

Потом мы проголодались и, погрузившись в катер, отправились на базу. Мы достали из сумок вино, мясо, сыр, хлеб, помидоры, огурцы, консервы и разложили все это на столе среди деревьев.

— Ну как, шашлыки будем делать? — спросила Тоня.

— Ни к чему, — решили. — И так всего много, да и ждать неохота.

— Дядя Миша, идите к нам! — позвала Тоня.

Она резала хлеб, а я, раскрыв нож, вынимал пробки из прохладных бутылок. Тут оказалось, что Виталик с Ниной куда-то исчезли. Мы долго кричали им, поворачиваясь во все стороны и дурачась, а потом они вышли из леса, и мы, притворившись, что не замечаем их, двинулись к столу.

— Извините, парни, так уж получилось, — сказал Виталик, когда Нина прошла вперед.

Мы сели вокруг стола и разлили вино по кружкам.

После обеда мы разлеглись на траве, а Виталик с Ниной снова скрылись в лесу. Отдохнув, играли в футбол: мы с Гореликом против Американца и Тони. Мы сначала одолевали, но Сашка не сдавался — он фактически играл против нас один, хотя Тоня тоже очень храбро играла, — и скоро я задохся и перестал бегать. Дядя Миша смотрел на нас издали и смеялся. Мы с Гореликом больше кричали, чем играли. В общем, мы проиграли.

Мы были красные и потные после игры и пошли купаться. Спустились вниз, к мосткам, и с лодок бросились в воду. Дядя Миша тоже спустился с нами. Пока мы плавали, брызгаясь, по заливу, с берега спустились и Виталик с Ниной.

— Что, Виталик, пора охладиться? — кричал Горелик с середины залива.

Они уплыли туда с Тоней, а мы с Американцем к этому времени уже вылезли из воды и сидели в лодках, обсыхая на солнце. Потом мы пошли играть в волейбол, потом снова купались, и наконец настало время уезжать. Солнце уже низко висело над деревьями.

Мы собрали вещи и спустились к катеру. Катер шел по гладкой розовой воде водохранилища. Он срезал своим ходом верхний слой этой глади, и две волны смыкались за его кормой, образуя высокий пенистый бурун, который вновь разваливался на две стороны, и две волны, опадая пенистыми гребнями, далеко разбегались, тревожили розовую гладь, заставляя плясать неподвижные лодки рыбаков, а внутри вытянутого треугольника за кормой бушевал цилиндрический поток воды.

— Ну, Леднев, — сказал я Сашке, — отдыхать с тобой — вариант беспроигрышный!

— Имеешь право, — ответил он.

Мы вылезли со своими сумками на деревянную пристань и попрощались с дядей Мишей, потом стали подниматься по тропинке. Мы прошли через лес, пересекли поле и вышли к автобусной остановке. Автобус довез нас до железнодорожной станции. Там мы купили по пакету молока и в ожидании электрички выпили его.

27.06.1970. Остался один: Молчушка укатила в Болгарию на месяц, мама — в Переделкине, а Мика — в Малеевку с детским садом. Брожу по дому, размышляю, беру то одну книгу, то другую, разговариваю сам с собой, вслух ругаюсь… И вот что я думаю.

Я ленив. Я настолько ленив, что ленюсь поднять даже то, что плохо лежит. Чего-чего мне только не попадалось: большие деньги, которые можно было заработать без особенных усилий, хорошие местечки, куда легко было пристроиться, женщины, которых оставалось только взять, и многое другое, что я пропустил в своей жизни.

И иногда становится жаль всего этого.

Как все лентяи, я сваливаю на судьбу, но и привычка сваливать — все от той же проклятой лени, от стыда самому себе в ней признаться. Это не раблезианская героическая праздность, не освежающее плодотворное бездействие между трудами, не спокойное, созерцательное безделье, не far niente, — это просто тупая и угнетающая, пропитанная раскаянием апатия, которая поражает тело и душу, одуряющее болезненное состояние, которое липнет, как дурной сон, и от которого невозможно избавиться, так же как невозможно изменить почерк. Действительно, судьба!

У таких, как я, любовь, страсть заменяются воображением. Я привык вожделеть ко всему, что мне так или иначе приглянулось, не задумываясь в то же время о реальных средствах и результатах достижения желаемого. Я начинаю фантазировать, я подменяю действительность собственными фантазиями; реальные средства и результаты лежат вне сферы моего внутреннего опыта: сталкиваясь с ними, я утрачиваю всякий интерес к увлекшему меня предмету. Отсюда моя нерешительность и пассивность, когда доходит до дела, отсюда женственное непостоянство, отсутствие твердых принципов в моем поведении. Отсюда, наконец, бурная развращенность моей фантазии.

Вот о чем я думаю, бродя в одиночестве в сваливающихся штанах по дому и мечтая о полированном теле негритянки.

Лето: в пустых квартирах впустую надрываются телефоны.

Когда Мику отправляли в Малеевку с детским садом, он крепился, как настоящий мужчина. Правда, поинтересовался вначале, нельзя ли этого как-нибудь избежать. Мы объяснили ему, что у нас нет другого выхода. Он сказал:

— Ладно, поеду, пока я маленький. А как вырасту большой, я стану домашним ребенком.

Он и при отправке держался отлично. Когда их построили в пары, чтобы сажать в автобусы, и все детишки ударились в рев, он вместе с другом-сорванцом прыгал на месте и кричал во все горло:

— А на даче хорошо! А на даче хорошо!

— Подкупленные, — сказала про них Молчушка.

Потом, уже в автобусе, он смотрел на нас, прижавшись носом к стеклу, и Молчушка сказала ему, чтобы он не вертелся, а он крикнул в ответ: «Не слышу!» — и тут произошло ужасное. Личико его как-то вдруг перекосилось, задрожало, он сорвался с места и кинулся к дверям, но двери уже захлопнулись. Мы видели, как он метнулся к окну на противоположной стороне и стал смотреть в него, повернувшись к нам спиной. Мы побежали на ту сторону, но автобус тронулся, и мы не успели.

И еще я думаю о своей профессии, которую получил вместе с дипломом и которая стала мне чужой как никогда. Я думаю о ней теперь, как о лишней, одной из лишних, вторичных, ничего не производящих, а лишь подхватывающих то, что уже создано другими. Нуждается ли оно, это созданное, в том, чтобы им занимались, его изучали, вместо того чтобы просто воспринимать его, пускать в дело, использовать по назначению?

Моим героем всегда был Левша — мастер, умелец, молчаливый ремесленник, который создает вещи и делает это лучше других, без «мелкоскопа», а так, «глаз пристрелявши». И те, кто выхватывает у него созданные вещи, чтобы наговорить по их поводу множество необязательных слов («тухлых», по выражению рыкачевского приятеля), окружить их туманом глубокомыслия, представляются мне какими-то назойливыми мухами, вьющимися вокруг мастера, бездельниками и дармоедами, живущими за счет чужого труда. И вот, проучившись пять лет, чтобы стать такой же мухой, я сам теперь к ним принадлежу.

Наше время отбивает у нас уважение к теории.

23.07.1970. В последний момент выяснилось, что Миша Трунов не может поехать со мной, и я пригласил в напарники Викинга. Он бросил работу, семью, быстро собрался, и мы выехали в Ярославль.

Мы переночевали в гостинице, в шикарном двухместном номере (другого не нашлось), а на следующее утро явились к Тяну. Он вручил нам список объектов, и мы отправились в реставрационные мастерские за инструкциями. В 14.30 выехали в Гаврилов Ям и в четыре были на месте. Перерисовывали схему в горсовете, клянчили машину, сидели на крылечке крошечной районной гостиницы в ожидании хозяйки, а наутро приступили к работе.

Работать пришлось в ужасающей духоте; горячий воздух обжигал легкие. Мы доехали автобусом до деревни Ступино, а от нее пошли на Творино. При выходе из деревни облились водой у колодца. К полудню в Творино все было кончено, но мы долго сидели на крыльце конторы, в тени, курили и слушали болтовню мужиков о муравьях и пчелах, о женщинах и о любви. По очереди мы заходили в контору напиться воды и никак не могли решиться выйти на солнце. Нам предстояло пройти около десяти километров до Холма-Огарева, а потом вернуться к шоссе. Наконец мы решились и вышли.

Множество грачей усыпали выбеленную зноем пашню. Все они, повернувшись в одну сторону, ловили раскрытыми клювами каждое колебание горячего воздуха. Это напоминало заседание монашеского ордена. Они стояли совершенно неподвижно, пока мы проходили мимо; а когда мы остановились, привлеченные зрелищем, они стали медленно, неохотно один за другим взлетать, провисая на своих тяжело машущих крыльях.

Хорошо все же идти по земле, расстегнув ворот гимнастерки и чувствуя неровности сухой почвы сквозь тонкую подошву кед; смотреть, как земля постепенно поворачивается перед тобой и из-за одного горизонта выплывает другой, совсем голубенький; угадывать направление, следить за солнцем, держать в уме пройденное расстояние, учитывать наклон рельефа и тысячи других признаков, составляющих портрет местности, — и вот ты уже знаешь ее так, будто родился здесь, знаешь даже, что будет дальше, еще до того, как оно откроется; и все-таки оно появляется неожиданно, и чувствуешь удовлетворение от того, что оно не такое, как ты думал, и от того, что все идет правильно.

Потом, окончив работу, прыгаешь в воду с мостков, на которых женщина полощет белье, и плаваешь туда и обратно, разгребая зеленую тину, перемешивая своим телом теплые и холодные пласты в застоявшемся пруду. А потом старик выносит нам молоко в кувшине, который тут же покрывается бусинками росы, и косой ломоть хлеба с пористой мякотью, а солнце висит уже низко, и пора подниматься с бревен…

А потом появился Боб и сказал, что, по сведениям, полученным им от местных жителей, в пяти километрах отсюда, в Быкове, сохранилась еще одна деревянная церковь. Мы развернули карту. Быково лежало в стороне от нашего маршрута, почти на границе района, и оставлять его на завтра не имело смысла. Завтра вечером, самое позднее, мы должны были встретиться с нашими в Усмыни, а до Усмыни было еще далеко. Мы прошли сегодня около пятнадцати километров по бездорожью и обмерили два памятника: помещичий дом в Пухнове (куда подбросила нас машина, выделенная нашей бригаде сельсоветом за помощь в скирдовании сена) и эту, белавинскую, церковь. День клонился к вечеру, и через час уже невозможно было бы снимать.

— Надо идти, — сказал Боб, испытующе глядя мне в лицо. — Ничего не поделаешь. Все равно ночевать здесь придется.

— Идти так идти, — вздохнул я.

И мы двинулись. Проходя по селу, увидели группу мальчишек, сидевших под забором. Они молча смотрели на нас. Вокруг них валялись на траве велосипеды.

— Ребята, — сказал Боб, — нам нужно по-быстрому смотаться в Быково. Если не успеем до темноты, Серега, — он кивнул в мою сторону, — не сможет фотографировать. Выручите нас, дайте два велосипеда.

Мальчишки, нахохлившись, молчали. Мы переминались в ожидании. Потом один из них, старший, сказал с досадой:

— Что же вы, жиды, молчите! Жалко вам, что ль?

— Тебе не жалко, ты и давай, — ответили ему.

— И дам!

Он вскочил и подкатил нам свой старый голенастый велосипед с шоферской баранкой вместо руля.

— Эх, и я дам! — воскликнул другой.

Его велосипед был дамским, приземистым. Я сел в седло. Цепь прокручивалась, и, изо всех сил работая педалями, я почти не двигался с места. Мальчишки хохотали.

— Ладно, — решил Боб, — бери этот и езжай вперед. Главное — сфотографировать, а обмерить можно и в темноте.

Мы поменялись велосипедами, и я помчался. Шел «пёр», как мы выражались, шла удача — ее не следовало упускать.

Меня трясло на корнях, колючие ветки хлестали по лицу; когда начинался песчаный подъем, я бежал, толкая тяжелый велосипед перед собой. Аппарат колотил меня по спине, а экспонометр раскачивался на груди из стороны в сторону. Промелькнула одна деревня, другая. Какая из них Быково, я не знал: пора сенокоса, и спросить не у кого, а соскакивать с седла, разыскивать «языка» времени не было. Я просто искал глазами силуэт церкви. Навстречу — паренек вскачь на лошади.

— Где Быково?

— Вы ее проехали, дяденька. Во-он она!

Вернулся. И сразу стало ясно, что делать нам здесь нечего. Я все же сфотографировал то, что осталось от церкви, — для отчетности. Подъехал Боб. Мы навели справки, перекурили и не спеша двинулись обратно. Когда въехали в Белавино, Боб сказал:

— Давай зайдем тут к одной… Познакомлю.

(Он уже всюду здесь побывал, пока я возился с кроками у церкви.)

Мы прислонили велосипеды к забору, прошли мимо пылившихся на штакетнике кувшинов и стеклянных банок и поднялись на крыльцо. Боб уверенно толкнул дверь, и мы вошли в темные сени.

— Держись за меня, — сказал Боб и постучал.

За столом у окна сидела старушка, не по-деревенски прямая, опрятная, в накинутом на плечи вязаном платке.

Это была учительница здешней школы. Шестьдесят лет назад юной выпускницей Бестужевских курсов приехала сюда из Петербурга «вместе с товарищами» (как она выразилась), сжигаемыми, как и она, святой любовью к народу. «Товарищи» устроились на работу по соседству, в барановской усадьбе Родзянко, которую, кстати, спасли в семнадцатом от мужицких поджогов и вырубок, а она с тех пор так и жила здесь, в Белавине, сначала стоически свыкаясь с деревенским бытом и одиночеством, а затем и не замечая всего этого: отсутствия электричества, элементарных удобств, мыла, сахара, интересных воспитанных людей, мужской ласки… Весь энтузиазм нескольких поколений русской интеллигенции ушел на вскапывание огорода, выращивание картошки, запасание дров и керосина, топку печи, таскание воды из колодца, полоскание белья в проруби, да еще на обучение грамоте белоголовых «скобарей», которые уходили потом на Гражданскую и на Отечественную, в город и в лагеря, и никто не возвращался обратно, а «товарищи» померли давно или были ликвидированы; от прошлого остались лишь пожелтевшие кружевные воротнички, прямая спина, лучистая доброта в выцветших глазах. Она одна теперь тихо наблюдала ход истории в его обыденном преломлении — седая мышка, бессребреница, мудрый тростник…

(А вот старик из Встеселова, рассказавший, как в двадцатом, когда он служил в Москве, к ним в Спасские казармы затесался однажды маленький лысый человечек и все приставал к солдатам: как да что? Солдаты отругивались от дурака и гнали его прочь, а потом появился громадный матрос и бухнул, что сейчас перед ними выступит Ленин…

А вот коренастый мужчина, который возле замечательной лукинской церкви XVIII века, спокойно глядя на нас светлыми глазами, рассказал о том, как просидел в этой церкви все лето сорок первого, дожидаясь своей очереди: немцы регулярно расстреливали военнопленных, когда их накапливалось слишком много и не хватало для них места… Рассказывая, он прикасался пальцами к кирпичной стене и словно поглаживал ее, как, наверное, поглаживал и тогда. И каждое утро он проходит мимо нее по дороге на ферму…)

26.01.1971. Вот уже полтора месяца провожу занятия в художественной школе. Ребята, как я и ожидал, замечательные; отсидев полдня в общеобразовательной школе и другие полдня — на живописи или рисунке, вечером они являются ко мне, в угловую комнату с полукруглой стеной, хотя никто их не неволит (занятия факультативные); и уж для тех, кто приходит, я выкладываюсь полностью, до донышка, ничего не оставляю про запас. Слушают внимательно, а когда я, потеряв, по неопытности, самообладание, проваливаюсь в косноязычие или, запнувшись, долго мычу в поисках нужного слова, они ободряюще мне кивают. Некоторые даже конспектируют лекции, хотя трудно различить — конспектируют или пользуются мною как бесплатной моделью для набросков.

Читаю им историю древнерусского искусства. Очень удачно получилось: книга, которую мне заказали в «Искусстве», — популярное издание, предназначенное как раз для таких же мальчиков и девочек, — движется параллельно с моими занятиями. Три раза в неделю — по понедельникам, средам и пятницам — повторяя одно и то же (для разных групп), я постепенно совершенствую свой импровизированный текст и, кроме того, прихожу к его пониманию. Когда объясняешь что-то, что, как тебе кажется, ты отлично знаешь, — только тогда и начинаешь понимать это по-настоящему.

Когда перед ожидающими глазами аудитории ты вынужден сейчас, сию минуту найти нужное слово, все твое существо, сконцентрировавшись, делает неимоверное усилие, и слово находится быстрее, чем за письменным столом. И садясь в субботу к письменному столу, я записываю уже почти готовое.

С тех пор, как я приступил к этим занятиям, жизнь моя вошла в колею, стала внутренне оправданной.

Оправданий для бездействия всегда можно найти сколько угодно, одно только дело само себя оправдывает.

Постоянно, изо дня в день, с душой и с полной отдачей сил выполняемое дело становится твердой основой поведения, которая в любых обстоятельствах позволяет действовать однотипно, а вместе с тем и свободно, и не колебаться при выборе.

В наши дни это особенно важно. Нет, кажется, человека, который был бы согласен с существующим порядком, вернее беспорядком, вещей: нравственная природа не может с ним мириться. Но и те, кто пытается противодействовать ему (абсолютное меньшинство), и те, кто к нему приспосабливается, действуя в его духе, лишь увеличивают беспорядок. (В данном случае не важны мотивы, двигающие теми и другими, — важно общее направление происходящего «прогресса», которое они вряд ли сознают, ослепленные своими ближайшими целями, но которому, тем не менее, объективно способствуют.) Я уж не говорю об аморфном, равнодушном большинстве, которое своей социальной тяжестью стабилизирует существующее положение, но в критический момент способно сразу значительно усилить амплитуду противоречий, превратив беспорядок в хаос.

Что толку, что моя политическая проницательность предугадывает пришествие какого-нибудь Бонапарта? Я, значит, должен немедленно стать бонапартистом и включиться в борьбу за ускорение и успех этого пришествия? А если я якобинец и мои убеждения заставляют меня всеми силами противодействовать бонапартизму? Тогда, включившись в борьбу на противоположной (обреченной) стороне и побуждая таким образом противника к консолидации его сил, я все равно — как это становится ясно задним числом — буду способствовать победе Бонапарта. Такова логика истории.

А вот ее мораль: если ты предвидишь неизбежный ход истории, ты должен сделать так, чтобы твои интересы совпали с этим движением, ты должен связать их с идущей наверх и побеждающей силой; только тогда ты окажешься на гребне событий и сможешь подчинить их себе, только тогда твоя воля получит полное применение. Такова свобода по Энгельсу. Учение «марксидов» и впрямь всесильно… ибо оно конформно.

(Не надобно забывать, что любимым героем Маркса был Прометей — единственный из титанов, кто сражался на стороне богов, потому что предвидел их победу. Правда, это не помогло ему обмануть Зевса, когда настало время делить жертвенного быка.)

Но Бонапарты приходят и уходят, революционеры уничтожают контрреволюционеров, потом друг друга, потом их уничтожают рвущиеся к власти последователи. Эти приспосабливаются к любым условиям и в любых условиях выплывают на поверхность.

И остаются бесчисленные безликие массы, силами и интересами которых пользуются и манипулируют преходящие Бонапарты — тот самый мифический «народ», который кровью своей без конца оплачивает политические игры…

Послушаем лучше Герцена: «…Я не советую браниться с миром, а начать независимую, самобытную жизнь, которая могла бы найти в себе самой спасение, даже тогда, когда весь мир, нас окружающий, погиб бы. Я советую вглядеться, идет ли в самом деле масса туда, куда мы думаем, что она идет, и идти с нею или от нее, но зная ее путь; я советую бросить книжные мнения, которые нам привили с ребячества, представляя людей совсем иными, нежели они есть. Я хочу прекратить “бесплодный ропот и капризное неудовольствие”, хочу примирить с людьми, убедивши, что они не могут быть лучше, что вовсе не их вина, что они такие». И дальше: «Вместо того, чтоб уверять народы, что они страстно хотят того, что мы хотим, лучше было бы подумать, хотят ли они на сию минуту чего-нибудь, и, если хотят совсем другое, сосредоточиться, сойти с рынка, отойти с миром, не насилуя других и не тратя себя. Может, это отрицательное действие будет началом новой жизни. Во всяком случае это будет добросовестный поступок».[2]

А затем следует великолепный этюд об «иностранцах своего времени» — позднеримских философах, живших между умирающим языческим миром и нарождающимся христианством, одинаково чуждых тому и другому, чувствовавших себя «правее обоих и слабее обоих»: «…Разве те, которые… были тверже характером и умом и не хотели спасаться от одной нелепости, принимая другую, достойны порицания? Могли ли они с Юлианом Отступником стать за старых богов или с Константином за новых? Могли ли они участвовать в современном деле, видя, куда идет дух времени? В такие эпохи свободному человеку легче одичать в отчуждении от людей, нежели идти с ними по одной дороге, ему легче лишить себя жизни, нежели пожертвовать ее. (…) Неужели человек менее прав оттого, что с ним никто не согласен? да разве ум нуждается другой поверки, как умом? И с чего же всеобщее безумие может опровергнуть личное убеждение? (…) Мудрейшие из римлян сошли совсем со сцены и превосходно сделали. Они рассеялись по берегам Средиземного моря, пропали для других в безмолвном величии скорби, но не пропали для себя — и через пятнадцать столетий мы должны сознаться, что собственно они были победители, они единственные, свободные и мощные представители независимой личности человека, его достоинства. Они были люди, их нельзя было считать поголовно, они не принадлежали к стаду — и не хотели лгать, а, не имея с ним ничего общего, — отошли. Одно благо, остававшееся этим иностранцам своего времени, была спокойная совесть, утешительное сознание, что они не испугались истины, что они, поняв ее, нашли довольно силы, чтоб вынести ее, чтоб остаться верными ей.

— И только.

— Будто этого не довольно? Впрочем, нет, я забыл, у них было еще одно благо — личные отношения, уверенность в том, что есть люди, так же понимающие, сочувствующие с ними, уверенность в глубокой связи, которая не зависима ни от какого события…»[3]

Не Прометей наш герой, но Геракл — странник и добросовестный труженик, истребитель чудовищ, богоборец.

Они совершенно таковы, какими увидел и описал их Герберштейн в XVI веке и какими сами они предстают в своих летописях, — мягкие, терпимые, открытые всему, умеющие, в отличие от самолюбивых, взрывчатых новгородцев, подтрунивать над собой. Вот, хотя бы, пассаж о начале военных действий 1407 года: «Князь Данила Александрович и посадник Юрьи Филипович, подъемше всю свою Псковскую область, поидоша в Немецкую землю… и поимаша на рубежи на Серици 7 немчинов»[4]. (Стоило ли поднимать всю Псковскую область, стягивая ополчение из Порхова, Гдова, Изборска, Опочки и других «пригородов», чтобы поймать в результате семерых «немчинов»…) Так и чудится простодушно-ироническая усмешка! Но за простоватой внешностью — живой, практичный ум, такт и врожденная культура, за уважительной уступчивостью — бесстрашие и стойкость. Чего стоит одна только история с несчастным Александром Михайловичем, тверским князем, искавшим в Пскове защиту от Калиты, который подступал к городу с войском, выполняя повеление хана Узбека — изловить и доставить беглого мятежника. Но псковичи сказали: «Не ходи, князь, в орду, и аще что будет на тебе, то изомрем с тобою во едином месте». И стояли бы до конца, если бы не встречное благородство князя Александра.

Местный тип… Это мое бескорыстное увлечение, «наука для себя».

Везде, где бы я ни оказывался, я стараюсь составить о нем представление — о его облике и характере, о его далеких предках, которые впервые пришли сюда, смешавшись с коренным финским племенем, позаимствовав у него названия рек, озер, оврагов, урочищ и дополнив их своими именами, протоптали дороги, наполнили окрестности своим говором и оставили в наследство потомкам отличительные родовые черты. Эти «типы» сохраняются еще в российской глубинке, не затронутой демографическими перемещениями последних столетий; но даже в райцентрах и более крупных городах среди попадающихся навстречу прохожих вдруг какое-то лицо привлекает внимание особой индивидуальностью, потом другое, третье, а через некоторое время замечаешь, что эти особенные лица чем-то сходны между собой… Это и есть местный «тип»: медлительный, надежный, положительный переславец с сильными надбровными дугами, коротким прямым носом и длинной подвижной верхней губой; или вздорный белоголовый ростовец с сужающимся книзу лицом, белесоватыми голубыми глазами и бестолковой речью; или бойкий, деловито-лукавый ярославец, явный пришелец с юга, сохранивший темные волосы, темные брови и темную опушку светлых глаз; или беспокойный, подозрительный, насмешливый курянин (потомок служилых москвичей) с крикливый матерной скороговоркой…

Но лучше всех — псковичи, простодушием, честностью, отсутствием всяческой фанаберии заслужившие свое пренебрежительное прозвище, приветливые, восприимчивые, отзывчивые, строители милостью божьей, умевшие так приспособить свои постройки к разнообразным потребностям жизни, что Ле Корбюзье с его «машиной для жилья» умолкнул бы от зависти, да еще несколькими штрихами, свободными и точными, придать им особенную изящную теплоту и так же легко, при случае, согласовать свой язык с чужим и на этом новом языке опять сказать нечто свое, неповторимое… И только многопролетные звонницы, похожие на отрезки неприступных крепостных стен, с живописной непринужденностью прикомпонованные к скромным псковским храмам, вдруг обнаруживают скрытую сущность псковичей, которые в одиночку в продолжение трех веков стойко сдерживали непрерывный, изо дня в день, натиск Литвы и Ливонского ордена, заслоняя западные рубежи нашей Родины.

Это был первый день, когда вслед за ударившим морозом повалил снег. Мелкая белая крупа то носилась, гонимая студеным ветром, перед лобовым стеклом «газика», то исчезала, уступая место унылому черно-белому пейзажу.

Прошел уже час, как мы поняли, что заблудились. Наш «газик» рыскал в нескончаемом лесу где-то на стыке трех районов. Ухабистый проселок бежал навстречу, виляя, время от времени раздваиваясь. Ни деревень, ни путника, у которого можно было бы спросить дорогу… Водитель Серега Зайцев уже не сыпал анекдотами; на заднем сиденье, где Каменев балагурил с двумя девицами, тоже примолкли. «Газик» с трудом выбирался из каждой новой рытвины, Серега вел машину с подчеркнутым безразличием — после того как холодно объявил нам, что бензина осталось километров на пять, не больше. Я сидел рядом с ним, на месте Комеча, который на субботу-воскресенье укатил читать лекции в Новгород. Воспользовавшись его отсутствием, Коля с Серегой пригласили в эту поездку своих ярославских подружек.

Проселок опять раздвоился. Я только открыл было рот, чтобы сказать: «Давай налево», — как Коля сзади скомандовал:

— Вправо езжай!

Дорога пошла вниз, и там, на дне лощины, чернела в снегу большая лужа. Серега медленно подвел к ней машину, высматривая объезд, а потом дал газ.

Это была не лужа, а заболоченный ручей, слегка подмерзший и присыпанный снежком. Мы завязли в нем, погрузившись в жидкую грязь по самые дверцы. Черт меня дернул махнуть на все рукой и уступить Колиному легкомыслию! Пришлось вылезать прямо в воду и приниматься за извлечение «газика».

Первые усилия ничего не дали. Чем больше мы толкали и раскачивали буксующую машину, тем безнадежнее она увязала. Тогда мы послали Люду с Мариной вперед по дороге — искать помощь, а сами взялись за дело всерьез. Мы копали ил на дне ручья, таскали из леса охапки хвороста и подсовывали под колеса, Серега газовал вперед и назад, поднимая фонтаны грязи, — все было бесполезно. От ледяной воды сводило руки, вода захлестывала за голенища, и промокшие ноги стыли в сапогах… Так продолжалось часа два, и конца не предвиделось. Падал снег, начинало темнеть. Мы выбились из сил и не знали, что делать. Тут-то она и появилась — Тарова Анна Ивановна, тетя Нюша.

Это было как в сказке. Совсем павшие духом, но еще бьющиеся над намертво увязшим «газиком», мы не сразу заметили, что она давно стоит, наблюдая за нами, — неизвестно откуда взявшись в окружающей нас глухой чащобе, — высокая старуха с яркими голубыми глазами, в сапогах и телогрейке, опираясь на длинный посох. Потом я услышал, как она негромко проговорила про себя:

— Люди в беде — надо помочь.

И полезла в воду. Позже, познакомившись с нею поближе, мы поняли, что она вся была в этой непреклонной фразе.

Вместе с нами она стояла в ледяной воде по колено, плечом стараясь вытолкнуть машину из густого ила, таскала охапки хвороста, материлась от бессильной ярости, даже колотила нас по спинам своей клюкой, чтобы мы работали дружнее и не опускали рук. Убедившись в тщетности всех усилий, она приказала мне:

— Пошли-ко со мной!

Неприметной тропинкой она вывела меня к брошенной деревушке километрах в двух от нашего бедствия и, пошарив в одном из сараев, сунула мне в руки ломик:

— На-ко фомич, лезь на крышу, доски отдирай.

Нагруженные досками, мы вернулись к машине.

Но и доски не помогли. Крутящиеся колеса «газика» мгновенно загоняли их в ил, и одна за другой они исчезали бесследно. Было уже совсем темно, и Серега включил фары. Со всех сторон из леса доносился треск: появились дикие кабаны. Чтобы отпугнуть их, а нам заодно хоть немного согреться, Анна Ивановна разложила на берегу большой костер. Ночь сгустилась.

Девчонки наши все-таки не зря ходили. Несмотря на воскресенье, они разыскали где-то шофера с ЗИЛом-цистерной, который согласился прийти нам на помощь, приехал, мотаясь фарами по лесу. Он остановил машину на противоположном берегу ручья, не выключая фар, светивших навстречу фарам нашего полуутонувшего «газика», и выпрыгнул из кабины. Это был совсем молодой детина, огромный, широкоплечий, сразу видно, привычный к передрягам вроде той, в которую мы попали (в отличие от нашего Сереги, лихого гонщика на шоссе, но неопытного в условиях российского бездорожья).

— Как же это вас угораздило в бочаг? Надо было левее брать, там и труба положена, а здесь у нас даже трактора не ходят…

По бокам цистерны были принайтовлены бревна. Отвязав их, мы под руководством детины занялись «вывешиванием мостов», причем основную работу выполнял он, так как мы к этому времени совсем выдохлись. Перед его силой, энергией, сноровкой как-то отступили холод, лес, темнота, кабаны, угрожающе трещавшие по кустам, и сама безнадежность нашего положения.

Мы складывали бревна перед радиатором «газика»: два коротких вдоль и одно длинное поперек; опираясь на эти козлы четвертым бревном, мы подсовывали его конец под бампер и, навалившись, как рычагом, приподнимали им передний мост машины. Оставшимися досками и хворостом гатили дно ручья под «вывешенными» колесами, потом разбирали козлы и повторяли всю операцию с задним мостом. После чего детина залезал в кабину ЗИЛа, задним ходом сдергивал «газик» тросом с гати на полметра вперед, и все начиналось сначала: передний мост, задний мост, доски, хворост, рывок и еще полметра.

Через несколько часов такой работы «газик» был дотянут до берега и уперся бампером в глинистый откос. Мы срыли откос лопатами, но дальше машина не шла. Помочь мог только сильный рывок тросом, но тонкий трос для этого не годился; приходилось тянуть мягко, с места, а на это мощности ЗИЛа не хватало. Обе машины рычали, впустую крутя колесами, тряслись от напряжения и не двигались, а мы, совсем обессиленные, просто висели на «газике», делая вид, что толкаем. Потом раздавался треск, летели искры, и ЗИЛ по инерции отлетал в кусты — трос не выдерживал. Так повторялось много раз. Я связывал оборванные, разлохмаченные, колющиеся концы и, зажав их в кулаках, ждал, когда ЗИЛ, отъехав, натянет трос. В перекрестном свете четырех фар я тупо смотрел, как мои посиневшие бесчувственные кулаки вместе с концами троса вползали в затягивающийся узел… Узлов появлялось все больше, и трос становился все короче; наконец он укоротился настолько, что ЗИЛ начал соскальзывать с глинистого откоса, рискуя тоже завязнуть в ручье.

Еще бродили, шлепая по воде, освещенные фарами фигуры, еще ездил я с детиной на его ЗИЛе к каким-то заброшенным сараям в поисках хорошего троса, но уже ясно было, что ничего больше сделать нельзя. Восемь часов прошло, как мы засели в этой трясине.

— Давай-ко, Федор, вези их ко мне, — решила Анна Ивановна. — Смотри, как продрогли… До утра «газон» никуда не денется. А утром трактор найдем.

Коля с Серегой и девчонки кое-как пристроились на цистерне, Анна Ивановна села в кабину, я встал на подножку, и мы помчались. Машину трясло и бросало, изо всех сил я цеплялся за дверцу кабины, обледеневшие подошвы соскальзывали на ухабах.

8.01.1972. Я быстро выдохся, перегорел. В свое время я сбежал от живописи в армию не столько потому, что в себя не верил (как раз тогда я вышел на новый, вполне профессиональный уровень), сколько потому, что не верил (и, кстати, продолжаю не верить) в саму живопись — в насущную, жизненную нужду людей в современной живописи.

Иными словами, я думал о смысле, об общем смысле дела, которому хотел себя посвятить: какое значение оно имеет не только для меня, но и для других, для всех. А в смысл надо верить. Для того чтобы жить и работать, надо верить — иначе все рухнет, волшебный мираж рассеется и останется только один прозаический вопрос: зачем?

Веру в это «зачем» я утратил, все стало пресно, голо, плоско, хотя, правду надо сказать, сбежал я также и для того, чтобы в творческой бездеятельности сохранить веру в себя. Сладко было ощущение могущества: имея миллионы, бросить их в грязь. Если бы я был бездарен, я бы не осмелился.

А теперь я изверился не только в науке, которая заменила мне живопись (отчасти заменила, ибо никогда я не смотрел на нее как на главное, а только как на видимое замещение), но и в себе самом, и от этого уже не сбежишь. Некуда.

Я изверился в науке, в которую прежде верил, — изверился давно. Это произошло, пожалуй, как я теперь понимаю, вскоре после курсовой работы по брейгелевскому «Эльку» («Между “Пороками” и “Добродетелями”»), в тот проклятый високосный год. Тем не менее я продолжал пользоваться успехом, смеясь втайне над теми, кто меня расхваливал и принимал всерьез, и сейчас я ее «углубляю», эту науку, сводя ее к математике, к ползучему позитивизму, словно цепляясь за какие-то мелкие подпорки, которые можно подтвердить доказательствами. Впрочем, с логикой-то все обстоит благополучно…

Но я изверился и в себе самом — изверился, не успев толком ничего сделать, — от одних предчувствий, надежд, которые даром только вымотали меня.

С самого раннего детства в моем сознании прочно закрепился отталкивающий образ смерти. Наш детский сад находился на углу Садовой-Спасской и Большой Спасской, и гулять нас водили в парк больницы Склифософского. И по нескольку раз в день по дорожкам мимо нас катились по направлению к моргу толкаемые санитарами каталки с торчащими из-под простыни босыми желтыми ступнями.

Как-то зимой в этом парке я выкопал из снега курительную трубку — фарфоровую, изогнутую, голубого цвета — и тут же сунул ее в рот, стараясь привлечь к себе внимание. «Брось сейчас же! — закричали девочки. — Ее туберкулезный курил!..»

Боже мой! ведь и я когда-то был маленьким…

Бреясь в ванной, я кричу своему сыну:

— Мика, иди сюда, я тебе песенку спою!

Он прибегает и прижимается к моей ноге. Задрав голову, произносит:

— Жил-был на свете папа…

— Который пел своему сыну песенки, — подхватываю я.

— Которые сын с удовольствием слушал, — заканчивает он.

Мика лучше меня, каким я себя помню в шесть лет: не плакса, не зануда — умный, веселый и отважный человечек.

Он артистичен и хорошо чувствует форму. Возвращаясь вечером из детского сада, он каждый раз обставляет свое появление как импровизированное антре. Встав на пороге в картинной позе, возглашает что-нибудь вроде:

— Хорошо быть медведем, ура!

Или:

— Простите! Простите! Сорок тысяч восклицательных знаков!

Встречая пришедшего в гости Заходера:

— Дядя Боря, это когда ты приходишь, ты — Заходер. А когда уходишь? Выходер, да?

— Точно, Димочка! — подхватывает косоглазый поэт. — А когда я перехожу улицу, то становлюсь Переходером.

По утрам одолевает мечтательность. Час и два после пробуждения я валяюсь в постели, бесформенно размышляя о своей диссертации, о состоявшемся накануне разговоре, о Дашеньке и о других женщинах, желанных, но не достигнутых. Размышления эти заводят меня далеко.

(Мне чрезвычайно близки рассуждения Подростка о могуществе, которое только тогда и становится настоящим могуществом, когда от него отказываешься, не желаешь пользоваться его реальными возможностями.)

Бывает, что я засыпаю опять и вижу тягучие, скучные сны, но тотчас забываю их. Потом встаю, делаю гимнастику и обливаюсь холодной водой. Выхожу на улицу. Ноздри склеиваются от мороза. От люков канализации валит пар, и сквозь этот пар видны желтые концентрические круги солнца, повисшего над сценой зимней улицы. Очертания дальних зданий теряются в белой дымке, и только несколько в беспорядке подобранных окон отвечают солнцу сверканием крошечных золотых слитков.

Дважды в неделю я поднимаюсь рано — когда надо отвозить Мику в детский сад. К подъезду подходит заказанное такси, и мы едем. На улицах темно, вернее сизо, потому что как раз наступает тот час, когда гаснут уличные фонари и город становится похож на одну большую квартиру, где проснувшиеся обитатели с молчаливой поспешностью принимаются за свои труды, а в окне в это время постепенно угадывается зимний рассвет, и бесшумная согласная суета становится все более явной.

Мы тоже едем молча. Красные парные огоньки машин проносятся слева, справа: обгоняют, отстают. Молчит шофер, молчит Мика, упершись лбом в стекло. Молчу и я, прислушиваясь к тому, как раскатисто и негромко, словно хорошо смазанный механизм, начинает двигаться и движется все быстрее моя мысль.

На трассе Москва — Ленинград, как и на всех наших западных трассах, можно без всякого ущерба убрать километровые столбики — их вполне заменяют братские могилы. Мама говорит, что и на Колымской трассе то же самое.

Проклятая родина! Она пожирает своих детей почище всякого Кроноса. И в первую очередь лучших — честных, смелых, самоотверженных… Гигантский урод, Молох, который шагу не может ступить, не залив землю кровью жертвоприношений. И еще находятся дураки, патриотствующие мещане, которые восхищаются стойкостью и терпением русского солдата, которые с гордостью калякают о русских штыковых атаках! Будто не понимают, что русскому солдату просто не оставалось ничего другого, как быть стойким, миллионами жизней расплачиваясь за катастрофические промахи тупого кремлевского самодура, возомнившего себя великим полководцем, стратегом[11]. Они забывают (т. е. попросту не хотят помнить, да и знать не хотят), что в пресловутых штыковых атаках, в которые бросало солдат на пулеметы безмозглое и безответственное командование, погибали, не дойдя до окопов противника, целые дивизии[12]. Вот цена всего того, чем мы гордимся в нашей истории. Можно и больше отдать — в стране, где никто не спросит о потерях. Не беда: нас — много! «Солдат не жалеть», — как говаривал великий Жуков. И не жалели! В полной мере использовали способность русского человека к самопожертвованию, его пренебрежение собой ради общего дела, ради товарищества, да даже и ради форса[13]. «Бездарно “выигранная” война, в которой врага завалили трупами, утопили в русской крови», — подытожил Виктор Астафьев, на себе в полной мере перенесший беспримерные тяготы и жертвы этой войны и, в отличие от очень многих, не позволивший заморочить свою память официальными славословиями[14].

А мы, свалив убитых в яму, ставим над ними типовой памятник в виде скорбящего воина, сработанный шустрым делягой. Воздвигаем гигантскую ложнопатетическую Валькирию (совершенно в духе 3-го Рейха) на пропитанном нашей кровью Мамаевом кургане. Романтизируем бессмысленную, преступную трату людей: «От Курска и Орла война нас довела… мы за ценой не постоим». (Да уж конечно — не постоим! Как будто у нас есть выбор… Бравада бросаемых в топку дров.) А для меня память о войне запечатлелась в простенькой горестной песне на слова сталинского лауреата, которую, тем не менее, народ сразу же опознал как свою: «Хмелел солдат, слеза катилась, слеза несбывшихся надежд, и на груди его светилась медаль за город Будапешт».

Не гордость, а только нестерпимую боль испытываю я за нашу Победу.

10.01.1973. Нет, все-таки самое интересное никак сюда не помещается. Ну например, эти дни, когда просыпаешься поздно и долго валяешься в постели, тупо наблюдая, как за спущенными шторами зимнее солнце движется к зениту, прислушиваясь к тишине пустой квартиры и соседских пустых квартир; поднимаешься, неохотно чистишь зубы, варишь кофе; потом входишь в комнату, где нагретый со вчерашнего дня воздух ласкает лицо запахом трубочного табака (уже месяц, как я перешел на трубку: мне нестерпима стала мысль, что я глотаю дым от горящей бумаги); с тоскливым отвращением смотришь на письменный стол, где за последний месяц ничего не изменилось в наведенном «рабочем беспорядке», садишься в кресло у окна и до одурения зачитываешься Фолкнером; на полчаса присаживаешься все-таки к столу, для очистки совести копаешься в картотеке и тетрадях с выписками; к вечеру чувствуешь себя совершенно разбитым, притворяешься беспечным, а потом долго не можешь заснуть, мучимый страхом и совестью, и стараешься утешить себя привычным обещанием, что завтра все будет иначе: завтра, мол, кончаю подготовку, а послезавтра приступаю… И так — день за днем.

Но сегодня-то, слава богу, это кончилось. Настало наконец время, когда тянуть дольше сделалось невозможно, вернее — нечем. Когда вся подготовительная работа, хоть и черепашьими темпами, как-то сама собой пришла к концу и не оставалось уже ничего другого, как садиться к столу, положив перед собой чистые листы бумаги.

А вообще говоря, ничего страшного. Все было прекрасно, покуда я смотрел на все это со стороны, смотрел широко — на фон, а самый предмет улавливал только краем зрения. Плохо стало потом, когда я втянулся, дал себя втянуть, и стал пристально вглядываться в предмет, совершенно забыв, что он — не главное.

Произошло то же, что происходило когда-то на занятиях живописью и рисунком: от усталости вдруг утрачивалось ощущение общего, и глаз начинал упираться в подробности, вязнуть и путаться в них; с кисти шла грязь, вещь непоправимо «замучивалась». В таких случаях выход был один: нарочито резким, грубым штрихом прорвать оболочку кажущейся завершенности, разрушить оцепенение, заставить кисть или карандаш быстро перескочить из одного угла рисунка в другой, а потом опять бегло пройти эту дистанцию, — и тогда, как по волшебству, вылезали все ошибки, усталость испарялась, и начиналась лихорадочная, расчетливая, вдохновенная работа.

Все дело было в том, чтобы заставить себя, не упуская из вида восковых яблок или гипсовой головы, занимающих у меня весь лист, увидеть оштукатуренную стену за ними, угол комнаты, полуоткрытую дверь… И тогда наступало озарение. Это была отличная школа (ср. махавипашьяна в буддизме).

К сожалению, я еще не понимал этого, когда наступило разочарование, опустошение, — когда я выдохся над своим «подлинно научным», «объективным» Методом. Я просто забыл тогда, что все это — лишь средство, что такими вещами нельзя заниматься всерьез. Мой Метод был игрушкой, на которой я упражнял свои способности, а я решил игрушку приспособить к жизни. И когда она не приспособилась, я огорчился. Я решил, что виноваты способности.

А что же — всерьез? Ничто не всерьез. Всерьез — только все вместе. Да и то ведь у этого «всего» есть свой фон, о котором нельзя забывать и который обесценивает это «все». Нет, «обесценивает» — не то слово. Просто видишь вещи на своих местах, в их подлинном значении.

Так же, как по-разному оцениваешь себя и все прочее тогда, когда думаешь, что Земля плоская и неподвижная, и тогда, когда знаешь, что она — пылинка, затерянная в космосе. «Наши повседневные впечатления, — говорит Фред Хойл, — до самых мельчайших деталей настолько тесно связаны с крупномасштабной характеристикой Вселенной, что сложно даже представить себе, что одно может быть отделено от другого»[27].

Впрочем, люди, верившие в плоскую Землю, были ничуть не ограниченнее нас, просто они пользовались другими понятиями для определения бесконечности, фона; другое дело, что среди них — так же как и среди нас — были, есть и будут дураки (даже сдавшие на пятерку теорию относительности), которые всерьез убеждены, что мир можно измерить линейкой. Кстати, именно на первом глобусе было написано: «На данной фигуре вымерен весь свет, дабы никто не сомневался, насколько мир прост…»

Да черт с ними, с Эльками, с умственными дальтониками! Они неистребимы. Плохо, когда сам превращаешься в такого же, а со мной это чуть было не случилось. Надо помнить о фоне, всегда о нем помнить. Ни на минуту не выпускать из рук зеркало Немо (не того, жюльверновского, а настоящего, брейгелевского). Не терять себя в сегодняшних мелочах.

Снег выпал, и ударили морозы. Зима началась, хотя и с опозданием.

«Перед зеркалом» Каверина — раздирающее чтение. С одной стороны, вижу я в этом зеркале свою свернувшую с пути, хотя и благополучную внешне, как бы устроенную жизнь; свою измену, свое отступничество. С другой — отчетливо чувствую, что жизнь моя, по сути, еще и не начиналась. Мне уже тридцать скоро, а я все еще в преддверии жизни. Я мог бы повторить за Винкельманом, что Бог и природа хотели сделать из меня живописца, великого живописца… Я художник, я для этого рожден, и пока не работаю, не живу как художник, — я вообще не живу. Все это — так, подготовка.

Но не чувствую я себя способным всецело чему-нибудь отдаться. Постоянство меня убивает. Однако и на поверхностность я не способен. Я глубоко влезаю во все, за что берусь. Думаю, что даже из какого-нибудь финансового отчета я способен сделать шедевр. Вот откуда постоянное противоречие между счастливой наполненностью и мучительной раздвоенностью моей души.

Мой путь, видно, в том, чтобы охватить многое и ничего после себя не оставить. И только житейские случайности могут способствовать разряду накопленной творческой энергии, а сама жизнь проскользнет в исканиях. Недаром самый близкий мне по духу художник — Леонардо, который «растрачивал себя на бесконечные поиски и увлечения, вместо того чтобы создавать и накапливать работы — реальные доказательства своей силы… Быть может, — добавляет Валери, — Леонардо видел в произведении некое средство или, лучше сказать, некий метод рассуждения посредством действий — своего рода философию, с неизбежностью превосходящую ту, что довольствуется комбинациями смутных, лишенных практического обоснования терминов»[28].

Какая замечательная мысль: «жизнь, которая не дает художнику стать художником, — это и есть его биография».

Пять лет назад, в марте 68-го, я посетил его мастерскую. Это была уже вторая моя встреча с ним. Первая состоялась ровно на десять лет раньше, когда Елена Семеновна Махлак привела меня к нему, чтобы он оценил юное пятнадцатилетнее дарование, только что поступившее в художественную школу, но внешне он почти не изменился с тех пор: тот же круглый лоб, предваряющий худое лицо, те же темные глаза и узкий маленький рот. Не изменилась и манера говорить. В тот раз картины висели на стенах и стояли у стен — унылый серенький импрессионизм, тогдашний предел «левизны» в советской живописи; теперь картин было гораздо больше, и он снимал их со стеллажа, плотно — от пола до потолка — забитого ими.

Я увидел натюрморты с цветами, эманация которых заставляла содрогаться, с зелеными драпировками (или чем-то похожим на драпировки), глянцевитыми и сочными, как кожица перца, закрученными и затягивающими в водоворот складок, как в пропасти, выдыхающие красноватый яд из своих глубин. Здесь были неясные воспоминания, реализованные с беспощадной аналитической конкретностью: женщина, чуть уклонившаяся от предназначенной ей вертикали и пересеченная дымчатой черной полосой, схематические силуэты мужчин в котелках, пунктирные линии, красные и льдинистые просветы… Была большая картина с тонкой черной линией, проведенной по линейке от края до края точно посередине белого холста, была и другая — с линией, проведенной по диагонали, из угла в угол. Все это называлось «абстрактный экспрессионизм».

— Искусство сейчас находится в поиске, — рассуждал Булатов, доставая работы со стеллажа и одну за другой ставя их на мольберт перед нами. — Идеал Возрождения устарел: человек — центр Вселенной, картина — ящик без передней стенки и т. д. Вещь, реальная вещь обладает эстетической ценностью. Поп-арт сыграл, мне кажется, большую роль, но и он устарел. Вот я пишу натюрморт: цветы на фоне стены. Стена не имеет бесконечного продолжения во все стороны, она ограничена. Почему же я должен изображать ее так, словно, кроме нее, нет ничего? За стеной шумят соседи, в коридоре плачет ребенок, позади меня кровать, а за всем этим — другое пространство… Это и есть реальность. Имею ли я право исчерпывать этот мир его видимостью? Емкости, выразительности искусство должно учиться у плаката, дорожного знака, наклейки на банке. Железнодорожный плакат — ну хоть этот: «Хождение по путям опасно для жизни», — вот, по-моему, идеал. (Ха! «по путям». По путям сердца своего…) У меня была большая коллекция таких плакатов, но куда-то пропала… На Западе сейчас экспериментируют, ищут. Вазарелли в Париже сам продавал билеты на свою выставку. Люди заходили, а там — пусто, голые стены. Он продавал им право на соучастие в творческом акте. Искусство и есть действительное происшествие, созданная ситуация, акт, в котором участвуют все присутствующие. Что такое хэппенинг, знаете? Люди созваниваются с художником, собираются у него. По жребию делятся на две группы, активную и пассивную. Активная может делать с пассивной все, что захочет, таково условие хэппенинга: связывают, раздевают, упаковывают в мешки, доставляют на какую-нибудь станцию метро, на стройплощадку, за город и там бросают. Пусть выпутываются, как могут. Создана ситуация! На следующий вечер партнеры меняются местами… Я сейчас экзистенциалистов читаю. Слово какое-то… тормозящее. Так и хочется сказать, по прирожденной вредности: экзисте-национализм… А у нас — критик Лившиц, единственное достоинство которого — уникальная принципиальность. Он, видите ли, всегда находился в некоторой оппозиции к властям, даже отсидел в свое время. Но взглядов своих не переменил, напротив: с пеной у рта доказывает сейчас то же, что доказывал в двадцатых годах. Тогда-то оно, может, и хорошо было, но с тех пор успело протухнуть… И есть еще Дымшиц — полная противоположность и постоянный противник Лившица. Этот, наоборот, всегда менялся вместе с линией партии: сегодня одно, завтра другое… Так тот этого обзывает беспринципным хамелеоном, а этот того — принципиальным дураком. Не знаю, что хуже… И все-таки наша передовая печать заметно прогрессирует. Статью Щербакова в «Октябре» читали? Художник такой — Щербаков. Написал-то не он, конечно, он двух слов связать не может… Очень знаменательная статья. Написана в каком-то грустном, я бы сказал, элегическом тоне. Этот… Щербаков или как его там? грустно признает, что формализм, к сожалению, живуч (раньше писали, что он не имеет никаких корней) и широко распространен (раньше писали, что он пропагандируется только отъявленными западными негодяями). Так этот… ну, скажем так — Щербаков — призывает оберегать соцреализм, пока его не поглотили сорняки формализма. Понимаете? Хранить под стеклянным колпаком, как какую-нибудь орхидею. А негодяи произрастают себе, хотя никто их не бережет и все поносят…

— Ты сейчас много работаешь, Эрик?

— Даже и к телефону не подхожу. Маму прошу говорить всем, что меня нет дома.

— Живешь, не живя?

— Да разве то — жизнь? Кажимость, а не жизнь.

Поздно вечером, возвращаясь домой от Булатова, продуваемый ледяным ветром в своей куртке, я думал о том, что, наверное, ничего не понимаю в искусстве. Ведь настоящее понимание связано в первую очередь с современным искусством, а знать историю — это доступно любому педанту. Но, во всяком случае, опять я убедился, что в таком искусстве нет для меня места.

18.03.1973. Джазовый концерт в Институте физики. Первым выступало трио Игоря Бриля. Прошло по крайней мере минут десять, прежде чем я понял, что они уже играют, а не настраивают инструменты. Один из них мучился с контрабасом, ударник конвульсивно приплясывал на своей табуретке и весь ходуном ходил, но как-то безрезультатно; только пианист (сам Бриль) был на что-то похож, но остальные, по-моему, ему мешали. Дело наладилось, когда вышел Алексей Зубов с саксофоном, и был даже очень приличный момент, когда саксофонист изогнулся, причудливо подчеркнув изгиб своего инструмента, извлекая из него высокие, пронзительные ноты, а все остальные застыли в одинаково динамичных, косых позах, поддерживая вопль саксофона нарастающим, как сердцебиение, ритмом, и публика разразилась аплодисментами, а потом сразу все успокоилось, и они, продолжая играть, переглянулись между собой — мимолетно, но радостно переглянулись, — и стало ясно, что у них получилось и они как профессионалы горды своей удачей.

Но самое главное началось, когда появился квартет Николая Громина (три гитары и ударник). Сам Громин играл стоя, отгородившись от публики зажмуренными веками, врастая в музыку всем своим белесым, безбровым, розовым и взмокшим лицом («Прямо раздеваются ребята, прямо кожу с себя сдирают!» — восторженно шептал сидевший рядом со мной Сэв), и по музыке, в которой не было ни одного пустого места, каждый момент которой был результатом переживания, совершавшегося здесь, на наших глазах, и по тому, как они время от времени взглядывали друг на друга — внимательно, чуть рассеянно, весело и строго, — чувствовалось, что вот-вот, сейчас, придет что-то совсем настоящее, что каждый из них своим путем, через свое переживание, достигнет его и они не просто сольются в нем, а возникнет нечто новое, чего не было ни у кого в отдельности, возникнет само собой, легкое, раскованное, освобожденное от индивидуальных усилий, а они только помогают ему родиться, и вот оно приходит, и длится, и уже, кажется, дальше нельзя, и все-таки еще немного, и тут Громин широко и ясно вдруг открывает глаза, передавая солирование партнеру.

А потом был джем сейшн, продолжавшийся полтора часа, с тремя солистами: труба и два саксофона. Они играли то по очереди, то по двое, то все вместе. За их спинами ударник из квартета Громина уступил место ударнику из трио Бриля, ни на мгновение не прерывая позванивающей ниточки ритма, а Бриля за роялем сменил какой-то бледный мальчик, вышедший прямо из публики. Солисты разворачивали импровизацию, развешивали ее, как сеть, на торчащих колышках ритма, и каждый следующий, подхватив последнюю фразу партнера, нес ее дальше, крутил, вертел и делал из нее совсем другое, а потом точно так же поступали с его результатом, и я вдруг понял, что джаз — это как иконопись: есть исходная мелодия, гармония, определенный рисунок тактов, есть дисциплина ритма, а с другой стороны — набор джазовых штампов; все остальное зависит от исполнителя, от его таланта, мастерства, душевной зрелости и умения включиться, настроиться, отдаться музыке вот сейчас, здесь, перед публикой, которая моментально отличит подлинную глубину от подделки.

Когда импровизация кончилась, ведущий (Баташов) представил бледного мальчика:

— Это человек, которого все вы, несомненно, знаете… Леня Чижик!

Зал зааплодировал, а Леня спокойно спросил:

— Что сыграем?

Из зала закричали:

— Что вчера играл!

— «Очи черные»!

— Надоело! Леня, «Зеленый берег»!

Леня сел за рояль и подарил нам целый час прекрасной импровизации.

Не прошлое цепляется за меня, а я цепляюсь за свое прошлое. Вся моя натура организована таким образом, что настоящий момент почти нисколько ее не затрагивает. Я постоянно обретаюсь где-нибудь в другом месте — не там, где мое тело.

В сущности, я был бы идеальным историком, если бы мои кровные интересы не были так сосредоточены в рамках собственной жизни.

Только сейчас, перевалив за тридцать, я понял наконец определяющую черту моего характера. Это — неуверенность в себе. Ей противостоит слепое упрямство. (Упрямство — на виду, оно заслоняет собой неуверенность.) Между этими доминирующими крайностями располагаются все остальные черты, менее определенные, расплывчатые, непостоянные. Это — нюансы, всего понемногу, — в том же составе, что и у других людей. Но их неповторимая, индивидуальная комбинация задается именно указанным основным противоречием.

Главное — найти такое противоречие, поскольку обычно в человеческом поведении оно нераспознаваемо. Обычно выпирает какая-нибудь второстепенная черта, находящаяся поблизости от одного из полюсов и сбивающая с толку. Поэтому в каждом встреченном человеке я ищу нечто противоположное тому впечатлению, которое он производит.

Я имею в виду не самое первое, цельное впечатление, ибо оно-то как раз почти всегда верное, но оно так мимолетно, что мы почти сразу и упускаем его. Я говорю о впечатлении постоянном, производимом выпирающею чертою, которой человек, чаще всего бессознательно, прикрывает свою подлинную сущность.

Это сознательно или бессознательно создаваемое впечатление есть нормальная защитная реакция организма на окружающий хаос жизни.

Очень хороший человек — мой сын. Человек, с пеленок начисто лишенный эгоизма. Поэтому к моей любви к нему примешивается какое-то щемящее, больное чувство. Я вижу, что ему нет места в этом мире. Я вижу, что мы вырождаемся. Вырождение ведь не обязательно сказывается умственной отсталостью или немощью тела. Главный признак вырождения — утрата инстинкта самосохранения.

Мальчик мой любимый! Я бы с радостью уничтожил для тебя этот мир, ей-богу, он тебя не стоит. Я бы уничтожил его, если бы мог. Но и создать для тебя я ничего не могу. Для меня ведь тоже нет в нем места.

Нет, нет! Не надо обманывать себя! Не надо терзать себя сожалениями о якобы погубленном во мне художнике. Никакого художника не было; во всяком случае, его возможности как художника были настолько ниже моего понимания, что и говорить о нем не стоит. Никогда бы не достиг он того, что мое понимание сочло бы искусством, а не раскрашиванием.

Хотя — черт знает! — может быть, упорным, безостановочным трудом мне удалось бы все же прорвать эту таинственную пленку в моей психике, которую я постоянно мучительно ощущаю и которая день ото дня становится все толще — окостеневает.

Евреи воюют с арабами. Поскольку мы (то есть наше правительство) поддерживаем арабов, народ переосмысливает события в анекдотах.

Линия фронта. Сидят евреи в своих окопах, арабы — в своих. Евреи кричат арабам:

— Эй, Али, где ты там?

Тот высовывается:

— Я здесь!

Бац! — и нет Али.

Решили арабы перехватить уловку. Кричат:

— Абрам! Эй, Абрам!

Абрам, не двигаясь с места:

— А кто меня зовет?

— Это я, Хамид.

Бац! — и нет Хамида.

Пенсон. Это сосед такой у нас был — Пенсон, суетливый старик, оркестрант. На трубе, кажется, играл. Потом эмигрировал в Израиль. Теперь, наверное, когда евреи поднимаются в атаку — там, в аравийских песках, — он шагает впереди, с оркестром, наяривающим марш «Прощание славянки».

Перечитал Толстого «Что такое искусство», которую раньше всерьез не принимал, — поразительно! Поразительна прежде всего страсть, сила, мощь отрицания. Ведь это написано семидесятилетним старцем! Ведь человеку свойственно смиряться… А тут — какое уж, к черту, смирение! — человек один становится на пути толпы, причем толпы не какой-нибудь, а «образованной», «передовой», и просто, без затей, на основе лишь здравого смысла, смахивает всех ее наиболее задушевных идолов.

Поразителен всеобъемлющий характер отрицания, направленного не на отдельные частности, а на весь порядок, весь строй жизни. По-видимому, только русская жизнь могла выкормить этот гений отрицания, который лежит в основе всей нашей литературы и время от времени мощно вулканирует (Аввакум — Радищев — Толстой) и который на другом полюсе этой жизни оборачивается горами развалин, потоками крови, самоистреблением на каждом шагу так называемого прогресса.

Но, кроме того, предвосхищение сегодняшних аспектов искусства, например его информативной функции, его знаковой (подобно языку) природы, диалектики качества и новаторства и т. д. Главное, Лев без колебания отбрасывает наиболее сомнительное, хотя и наиболее употребительное по отношению к искусству понятие прекрасного, без которого не обходится, кажется, ни одна эстетика. («“Прекрасное в себе” такая же химера, как и весь идеализм», — подтверждает Ницше[29].) Да и вся концепция построена просто и ясно, хотя для достижения этой ясности приходится отрубать от себя самое дорогое; эту безжалостную последовательность почему-то принято снисходительно называть «толстовством». Мы вообще привыкли оценивать любую теорию практически, по ее применимости к жизни. Отсюда и выходит, что один «ошибался», другой «недопонимал», как будто в истории орудовала компания двоечников, как сказано в одном хорошем фильме.

Не ошибался только Маркс, да и то Ленин его «развивал». Что это за развитие, если из постройки один за другим вынуты почти все составлявшие ее камни? А у Лысого Гангстера от марксизма осталась одна фразеология. И это противоестественное скрещивание философии с политикой стало крупнейшим мифом нашего времени, определяющим бездумный, дремучий, самодовольный нигилизм по отношению к истории человеческой мысли, полностью вытоптанной большевиками под себя. Так и Толстой ценен для нас только как «зеркало русской революции».

Но говоря об отрицании как о лейтмотиве русской литературы, надо постоянно помнить, что при всей его универсальности (которая, кстати сказать, даже не снилась всяким там философствующим Мефистофелям) оно никогда не опускалось до мертвящего цинизма. Оно всегда обладало огромной живой силой, потому что осуществлялось во имя конкретной правды, тем более ослепительной, чем чернее была действительность, среди которой вспыхивала эта правда. Оно всегда было отрицанием существующего во всем его объеме — отрицанием, устремленным в будущее, — тоже во всем его объеме, то есть в будущее «вообще», хотя каждый из носителей этой правды твердо, истово верил в реальность и близость этого будущего. «Великие художники русские, — говорит Блок, — погружались во мрак, но они же имели силы пребывать и таиться в этом мраке: ибо они верили в свет. Каждый из них, как весь народ, выносивший их под сердцем, скрежетал зубами во мраке, отчаянье, часто злобе. Но они знали, что рано или поздно все будет по-новому, потому что жизнь прекрасна».

Величайшая подлость — говорить о них только как о художниках, снисходительно отмахиваясь от всего того, что составляло живой нерв этой художественности, — от их религиозного (не церковного, а именно религиозного в чистом, толстовском, смысле) сознания[30]. Величайшая подлость — высокомерно судить высказанную ими правду с «высот» исторического прагматизма (виноват! — материализма) и тупо соотносить эту правду с той бесконечной неправдой, в которой мы живем, которую мы обречены молча глотать день за днем в качестве того самого «светлого будущего», о котором мечтали все предшествующие поколения.

Мысль, теория, мировоззрение (как и произведения искусства) могут быть судимы лишь в двух аспектах: в аспекте своей новизны, то есть количества привнесенной в мир информации, и в аспекте своей организованности, то есть достигнутого уровня структуры. Но не в отношении к нашему мнению как к истине в последней инстанции! Тем более что наше мнение о нашей действительности не находит никакого основания в самой этой действительности.

На Генеральной ассамблее ООН Линдон Джонсон, Шарль де Голль и Леонид Брежнев выходят покурить в перерыве. Вынимает Джонсон свой портсигар — серебряный, с дарственной монограммой: «36-му Президенту США от избирателей-демократов штата Айова». Вынимает де Голль золотой портсигар, на котором выгравировано: «Самому красивому мужчине от женщин Франции». Вынимает и Брежнев свой портсигар, инкрустированный алмазами, рубинами и сапфирами. И надпись: «Князю Потемкину от графа Орлова».

13.12.1973. Опять собрались у меня. Все те же плюс Витька Романченко, по-прежнему похожий на героя из вестерна. Хорошо было, но чуть холоднее, чем в прошлый раз. Я, должно быть, максималист: мне больно от этого «чуть». Мне больно оттого, что повседневность оказалась не менее жестокой проверкой нашего товарищества, чем крайние жизненные ситуации, и многие не выдержали этой проверки. Мы были нужны, мы были необходимы друг другу в вонючей казарме, на студеном танкодроме — в условиях, требовавших предельного напряжения сил и постоянной готовности к самозащите, — мы грудью вставали друг за друга против всего, что нам угрожало, и ни черта не боялись, и отдавали последнее; мы прикрывали товарища не только кулаками или своей шинелью, но и всем тем человеческим теплом, на какое были способны, — мы, двадцатилетние парни. А теперь, когда нам за тридцать, когда у каждого из нас обычная служба, семья, обычные успехи и неприятности, когда жизнь, в общем, покатилась по наезженной колее, у нас даже потребности не возникает хотя бы снять телефонную трубку и позвонить тому, с кем связаны лучшие воспоминания жизни.

А я цепляюсь за свое прошлое, я не могу расстаться с ним так просто — я изо всех сил тащу его за собой. Пусть кто хочет считает меня консерватором!

Я говорю:

— А вы помните, что было самым тяжелым? Подъемы, вот что. Вот самый этот момент, когда от сладкого забытья переходишь к кошмару. Когда — как кажется, среди ночи — врубают весь свет в промерзшей казарме и какой-нибудь Панов орет отвратным козлиным голосом: «Дивизион! Па-адъем!» Когда секунду назад спал и не помнил ничего, и тут же надо вскакивать, толкаясь в тесноте между коек, натягивать хабе, сапоги, торопливо, опять же толкаясь, справлять нужду в сортире, где на каждое очко рыл по двадцать, и в одной нательной рубахе выбегать на мороз, на зарядку… И уже знаешь, что сегодня — опять на танкодром, на весь день, на сорокаградусном морозе…

— Короче, — басит Купалов.

— Так вот, один только раз за три года я проснулся со смехом. Это когда Олежка Шнейдерман — он был тогда дежурным по казарме, — опередив Панова, разбудил нас возгласом: «Бонжур, дивизион!»

Все смеются. Олежка бросается ко мне и, обняв, подбрасывает к потолку.

— Выкинем Дюку в окно, — предлагает Полковник.

Они открывают окно и выбрасывают меня на снег, потом за руки втаскивают обратно.

— А если бы был восьмой этаж?

— Все равно выкинули бы, — хохочет Полковник. — Ничего тебе не сделается.

— Людоед ты, Мишка, — говорю ему, — и шутки у тебя людоедские.

Кино привезли под вечер. Мы помылись после работы и поужинали, и теперь ждали остальных.

Солнце закатывалось по ту сторону поляны. Туда направлены были стволы наших пушек. Туда же уходила, извиваясь, дорога. Разгоряченному за день телу становилось прохладно.

Мы ждали возле большого деревянного здания, которое неизвестно кто и зачем построил в этом лесу, с высоким чердаком и редкими окнами. Одно время оно служило продовольственным складом полка, и до сих пор на стеллажах оставались рассыпанные крупы и вермишель, а наверху, на чердаке, хранилось прелое сено; там была еще машина для резки хлеба: одной рукой надо крутить колесо, а другой — заталкивать в нее буханки, — только она заржавела и никуда не годилась. Мы курили, прислонившись к бревенчатой стене, и поглядывали на дорогу.

Первыми пришли два грузовика из Ляды. Они развернулись среди сосен, и солдаты устало полезли через борта. Мы смотрели, как они подходят, отмахиваясь от комаров. Это приехала восьмая батарея.

Они подошли и встали полукругом, некоторые опустились на траву.

— Закурить дайте, — попросили.

— Что же вы в Ляде не разжились?

— Ну да, разживешься там…

Они разгружали составы на станции и каждый вечер возвращались обратно, поэтому мы не очень их приветствовали.

— Кормят-то ничего?

— Кормят нормально. Вот только с куревом плохо.

— А так ничего?

— А так нормально.

Они закурили и тоже стали смотреть на дорогу.

Потом пришла машина с колхозниками. Мы подумали сначала, что едут с лесопилки, и даже от стены отделились, чтобы встретить их, а это оказались «колхозники» — взвод, работающий на заготовке сена. Но мы все равно вышли к ним: они приезжали в лагерь только по воскресным дням. Они кричали из кузова:

— Какая фильма будет? Если опять как в прошлый раз, мы лучше уедем! — и спрыгивали на землю. Лица у них были красные от степного солнца, гимнастерки сильно побелели. — Здорово, артиллеристы! Привет, восьмая! Кто тут еще? А с лесопилки не приехали?

Теперь мы все стояли вокруг машин и смотрели на поляну, но не на дорогу уже, а правее — туда, где лес с той стороны близко подступал к нашей опушке.

— Опять им, наверное, гады машину не дали. Замудохались ребята с планом, и машину им не дали. Очень просто.

— Вот кто вкалывает, — сказал Валька Софрошкин. — Вот кто вкалывает так вкалывает.

Он напрасно это сказал, все и так это знали. Все знали, как работают на лесопилке.

— Был я там, да вовремя смылся. Руки отрываются, как вспомню.

Он и это напрасно сказал. Он слишком часто вспоминал лесопилку.

Поляна застилалась вечерним туманом. Мы не расходились от машин.

— Хоть пешком, а придут.

В наступающих сумерках Купалов рассказывал желающим:

— Все у нас хорошо, одно плохо: идти некуда. Потому что хотя и спим на сене, и молоко хлебаем, но все ж таки пустота вокруг. Литер говорит: выполнил норму — отдыхай. Сам же каждый вечер в город на мотоцикле упиливает, к бабе своей, и до утра поминай как звали. Он потому и упиливает, что знает: куда мы денемся? Степь кругом, как ладошка. Выйдешь в поле, сядешь срать — далеко тебя видать.

Около машин сдержанно засмеялись.

— Легко живете, сволочи, — это кто-то из лядовских позавидовал. — Никто у вас над душой не стоит.

— Я же тебе говорю: идти некуда, — объяснил Купалов. — Некуда, и все тут.

— Все равно, работенка не грязная.

— Пыльная зато. Потому и молоко пьем. Вредное производство, понял?

— Вот кто вкалывает, — вставил Софрошкин. — Сено-то небось полегче бревен. А, Купалыч?

— Ладно, брось, — ответил Купалов.

И в эту минуту они показались.

Они вышли из леса там, где мы их и ждали, — шинели внакидку, пилотки поперек головы, — похожие на банду дезертиров, рослых, улыбающихся дезертиров, и мы тотчас двинулись им навстречу. У каждого из нас были дружки на лесопилке.

Два часа они шли к нам по лесу, без дороги, насвистывая, сшибая палками шишки и трухлявые пеньки. Они шли к нам теперь по колено в тумане.

— Без начальников идете, солдаты?

— А мы их в рот драли, начальников! — зычно откликнулся Аркаша Мацнев, он шел первым. — И так, и так их, и по-всякому!

Аркаша любил точные выражения и никогда не терялся. Он похож был на молодого Тараса Бульбу, а за ним шли другие.

Шел Олег Моргунов, длинноногий неунывающий запевала. Шел грузный Журавлев по прозвищу Лошадь. Старый шел, он же Сашка Платицын; ему было двадцать пять, и он казался нам стариком. И Феронов, и Швейк, и Снегурочка… Все они были один к одному, и среди них были Жан с Мишкой.

Высокие, крепкие, они прошли сквозь нашу толпу и шли дальше, окруженные нами, постепенно с нами перемешиваясь. На ходу мы хлопали друг друга по спинам.

— Ну как, все целы?

— А что нам сделается!

— Старый, ты жив еще? Держи пятерку!

— Ха! Дюка! — сказал Полковник. — Здравствуй, Дюка! Кто тебя так разукрасил? Жан, иди сюда! Вот он, Дюка, с побитой мордой.

— Пустяки, — сказал я. — Давно уже. Привет, Жан.

— Пустяки, — переспросил Полковник. — Кто?

— Ну с Витькой Степановым поругались.

— Дать ему?

— Не надо, мы уже…

— Уже простил? — сказал Полковник.

Я сразу заметил, что он опять не в себе, а Жан шел рядом, волоча шинель, и улыбался молча.

Мы миновали стоящие на опушке орудия и тесной толпой шли среди сосен, огибая заброшенный дом, — он горбился в сумерках высокой крышей (а внутри все было переломано: мы сами отдирали доски, устраивая настил в палатках), — прошли мимо палаток, оставляя слева болотце с лужей посередине, в которой мы умывались по утрам, — она поблескивала слегка, отражая последний свет неба, — и вышли на небольшую поляну за лагерем, где должны были показывать фильм.

Полковник грустным казался сегодня и словно превозмогал себя, радуясь встрече. Он не подавал вида, но я все равно заметил, потому что таким он не в первый раз возвращался оттуда. Что-то там происходило, на лесопилке, что угнетало его, и я спросил:

— Случилось что-нибудь, Миш?

Мы сидели втроем на Жановой шинели. Весь дивизион расселся и разлегся на поляне перед натянутым на деревьях полотнищем.

— Пора бы и начинать, — говорили, — а то спать охота.

— Эй, механик, крути давай!

— Захлопни пасть, Аркаша, кишки простудишь.

— А что, зря шли, что ли?

— Вовка, дай огоньку.

— За водкой бегали и заблудились в лесу. Конец света, понял?

— Ну и дураки.

— А Пашка с Рябовым попались.

Мы сидели и лежали на поляне, перекликаясь и переговариваясь в темноте, — весь третий дивизион, обе батареи, — только Мишка был какой-то странный.

— Ничего, — он ответил. — Ничего, Дюка. Правда, ничего.

А фильм все не начинался.

Потом он спросил:

— Все там же?

— Ага, — сказал я.

— Строите?

— Ну да.

Это повторялось при каждой встрече. Я понял, что и на этот раз мне придется рассказывать. Почему-то всегда так получалось, что рассказывал я, а они слушали. Жан тоже помалкивал о лесопилке.

— Ну да, — сказал я. — Все там же.

Нас возили туда на машине. Скамьи лежали поперек кузова, и вся бригада дружно горланила песни, уклоняясь от налетающих ветвей. Между деревьями возникал караульный грибок с подвешенной к перекладине плащ-палаткой, а рядом — часовой, ковыряющий носком землю. Он щурился от солнца, провожая нас взглядом. Очень весело было ехать по лесу, который казался пустым.

Одни рыли ямы для столбов и закапывали столбы, другие, стоя на козлах, наметывали раствор на кирпичные стены. Полуголая бригада продолжала напевать и насвистывать во время работы. Далеко на директрисе грохотали танковые моторы. Дивизия разворачивалась в лесу. Все дороги были перепаханы техникой.

Задирая головы, мы поглядывали на самолеты. Они с ревом проносились над нами, уходили ввысь и медлительно чертили небо, оставляя белые рубчатые полосы. Самолеты были военные — МИГи.

В тот раз мы тоже напевали и насвистывали. И вдруг все одновременно спрыгнули с козел; побросав ведра, мастерки и лопаты, бригада ринулась в лес. Мы проломились сквозь кусты и остервенело стали колотить пилотками по траве. Пушистый комок порхал под ногами.

— К деревьям, к деревьям ее не пускай! — надрывался Софрошкин.

Сбитые с ног корчились на земле от хохота. Белка вдруг остановилась и укоризненно на нас посмотрела:

— Тьфу, мальчишки!

Две пилотки шлепнулись около нее, от третьей она увернулась. Толкая друг друга, мы кинулись за ней. В этот-то момент я и споткнулся.

Лежа в траве, задыхаясь от бега, я смотрел на метавшуюся толпу, потом перевернулся на спину и засмеялся. И тут я увидел это.

Это было похоже на игру, на бесшумную игру в небе, над уходящими вверх соснами, но неуловимо и страшно что-то изменилось в этой игре.

— Смотрите-ка, — сказал я, поднимаясь; вся бригада стояла вокруг, задрав головы. С разгоряченных мальчишеских лиц медленно сползал хохот.

Мы повернулись и побежали прочь из леса. Мы бежали быстро и молча, не глядя друг на друга, но не успели. Сверлящий звон настиг нас на полдороге, потом удар, от которого дрогнула земля, хотя мы бежали не останавливаясь, и когда взобрались на наши козлы, все было кончено. Черный дым поднимался с далекой опушки, и было тихо. В тишине кто-то сказал:

— Видно, хотел подальше от леса.

В ушах стоял этот неотвратимо нарастающий звон.

— Понимаешь, — сказал я, — мы гонялись за ней по лесу и обо всем забыли…

Я старался передать свое ощущение в тот момент, когда мы оставили белку в покое, потому что самолет падал прямо на лес, битком набитый солдатами, и мы бросились к нашим козлам, как к убежищу, а вернее, для того, чтобы лучше видеть; но там, на козлах, все было уже по-другому.

По правде говоря, больше всего меня поразило то, как лица изменились. Лица у всех обтянулись и жесткими стали, когда мы смотрели на дым, медленно поднимавшийся из-за леса.

— Да, мы видели, — сказал Полковник; он как будто не слушал меня. — Видели.

На него, и правда, что-то нашло сегодня. Даже голос был усталый.

Жан сказал:

— Говорят, совсем молодой был парень. Не старше Старого.

— Комаров тут у вас до черта, — перебил Полковник.

Жан засмеялся:

— Они и в сортир небось по двое ходят. Один срет, другой обмахивает, а потом наоборот.

— Точно, — подтвердил я. — Болото же — вот оно, рядом.

Я видел, что рассказ мой пропал понапрасну. Уж не знаю, чего они от меня ждали. Может, не стоило про самолет, а только про белку? Но тут фильм наконец начался, и мы повернулись к осветившемуся экрану.

Фильм был обычный — про армию. Во всех фильмах, которые нам показывали, было одно и то же: солдаты или ученые. Ученые тоже выполняли свой долг легко и скромно. Мы привыкли к ним. Нам уже было все равно.

Этот фильм был про армию, про то, как служат наши ребята в армии, в десантных войсках. Они там прыгали с парашютами, и пышные купола распускались на экране. Конечно, сразу же нашелся один, который боялся прыгать, они там очень переживали из-за этого. Было ясно, что к концу фильма он все-таки прыгнет, не подведет роту.

Потом солдат по имени Сережа познакомился с девушкой. Он хотел ее поцеловать — об этом сообщил голос за кадром, а она спросила, кто его мама, и он ответил: кандидат наук. Тогда она сказала, что завидует его маме, потому что сама хочет стать кандидатом наук. Тут он ее поцеловал, и она вдруг страшно огорчилась. — Она терзалась сомнениями, — пояснил голос за кадром, — боялась оттолкнуть его, показаться неприступной. Напряженно она думала: как поступают в таких случаях кандидаты наук?

— Доходчиво объясняет, — прогудел со своего места Аркаша Мацнев; он сидел впереди и повернул голову в сдвинутой на затылок пилотке. — Слышь, Генка, а о чем в таких случаях думает Зам-по-тылу?

— О, она думает об удовольствии, — тотчас отозвался Снегурочка. — Но боится продешевить. И терзается сомнениями.

— Тоже в кандидаты лезет?

— Хватился! Она уже всех членов-корреспондентов за пояс заткнула. Наших, полковых.

— Ну да, за резинку от трусов.

На поляне становилось все веселее. Теперь происходящее на экране сопровождалось пояснениями, которые перекрывал общий хохот. Мы сами участвовали в фильме, помогая голосу за кадром. Таких фильмов нам еще не показывали.

Наконец-то мы были вместе, хотя и ненадолго. Мы были вместе — весь дивизион, обе батареи, хохочущие на поляне, и Полковник смеялся тоже.

— Вот подлецы! — проговорил он сквозь смех.

Вокруг ржали:

— Мужик стал суров не по-детски. Ну, козел!

Этот Сережа вообще был способный парень. Он был красив и остроумен, а еще пел великолепно и рисовал тоже, только холст был повернут к нам изнанкой. Мы должны были смотреть, как он впустую двигает кисточкой, а капитан за его спиной приговаривал:

— Очень жизненно получается. Да вы прямо талант!

— Ишь ты, — заметили на поляне, — отец-командир. И тут руководит.

А Сережа расцвел от капитанской похвалы.

— Вот только красок, — скромно вздохнул, — у меня маловато.

— Эх, холуй, — посочувствовали ему. — За что продаешься!

Но, видно, было — за что. Его отпустили в город, и вот он опять встретился со своей девушкой. Они катались на лодке, причем он исполнял для нее какую-то арию, а она смотрела на него с пробуждающейся любовью. Все вокруг было окутано красивой дымкой, и никто им не мешал, но они почему-то оказались в кинотеатре.

Мы смотрели фильм, и они смотрели фильм, а мы увидели фильм в фильме; но они были счастливее нас, потому что для нас-то это недолго продолжалось. Мы успели только увидеть, как он и она — те, другие, — подняли головы, а там, над ними, — над теми — проплывал косяк журавлей, и это было всё, но нам и этого было достаточно. Мы знали, что он уйдет на войну и погибнет в грязи, на болоте, под кружащимися березами, а она выйдет замуж за другого.

Там все было знакомо — в том фильме, — и все хотелось переделать.

Короче говоря, Сережа опоздал из увольнения. Талант не спас его от гауптвахты, хотя камера, куда он попал, была просторная и светлая — санаторий, а не губа. Караульный принес ему обед в мисках. Завистливый стон прокатился по поляне.

— Вкусно! — похвалил Сережа, с аппетитом наворачивая.

Солдат не ответил.

— Ты чего? — удивился Сережа.

— Не свой хлеб ешь! — отрезал солдат.

Сережа отодвинул миску. Смех оборвался.

— По роже ему! — завопила поляна. — По роже за такие слова!

И тут же опять разразился хохот: генерал появился на экране.

Генерал был что надо — бульдожья морда, золото и ордена. Весь экран был занят генералом.

— Вот он, отец! — грохотала поляна сотней солдатских глоток. — Вот это отец так отец! Настоящий бугор!

— Встать! — рявкнул генерал.

— Не лязгай! — кричали ему. — Начальничек!

Казалось, что весь лес смеется вместе с нами.

А потом был парад. Роты проходили торжественным маршем мимо трибуны с генералом. Солдаты высоко поднимали ноги, печатая шаг, и головы к трибуне поворачивали рывком, потом, послушные приказу, вываливались из самолета — и Сережа, и его товарищи, и тот парень, что вначале боялся, — и с криком «ура» бежали на несуществующего противника…

— Солдатская наука, — сказал под конец голос за кадром, — это тысячи дорог, которые надо пройти, тысячи рек, которые надо переплыть, тысячи…

— Ну да, — не поверил Жан. — Круглое таскать, а плоское катать. Хороша наука.

Никто уже не смеялся. Экран погас, и мы ничего не видели в темноте.

— Солдатики, — с отвращением сказал Полковник. — Оловянные солдатики.

— Все как в жизни, — заключил Жан.

— Дивизион, строиться на вечернюю поверку! — прокричал из лагеря дневальный.

Мы стали неохотно подниматься и зажигать спички.

— Ну, пойдем клопа давить.

— Пойдем.

— Пошли выгонять пузырек на середину.

— И какой дурак придумал: работать по выходным! Я бы в его мозгах муде прополоскал.

— Осторожнее, парни, здесь пенек.

Наугад мы брели к лагерю. Постепенно стали различаться стволы сосен, среди которых мы шли, и мы обходили их; там, впереди, были палатки, а за палатками, чуть правее, стояло в лесу заброшенное здание — теперь уже невозможно было бы догадаться, для какой цели предназначалось оно, когда строилось. А еще дальше стояли пушки, глядя в ночь задранными стволами.

Мы встали на линейке повзводно и побатарейно. Старшина Иошин с фонариком в руке выкрикивал фамилии. Все были в строю.

— Приехавшие, — объявил он, — отправляются к местам работ до подъема.

— А машину на лесопилку дашь? — из строя спросили.

— Пешком дойдете, — ответил старшина. — Сюда дошли и обратно дойдете. К подъему все будете на месте.

— Собака, — высказались в строю. — Хоть бы поспать дал.

— Разговорчики! — крикнул старшина.

Это была обычная перебранка. Дисциплина несколько поослабла в лагере, он же был молод, Иошин, и не умел справиться с нами. Особенно теперь, когда в строю стояли те, с лесопилки.

— Разойдись!

— Мы переночуем в твоей палатке, — сказал Полковник.

— Конечно, — ответил я. — У меня как раз лишнее одеяло.

Палатки пустовали. Мы ставили их на весь полк, но полк еще не выбрался из казарм, и пока было просторно.

— Сюда, — сказал я.

Свеча уже горела в палатке.

— А, с лесопилки! — обрадовался Софрошкин. — Милости просим, места хватит.

Он любил вспоминать о том, как работал на лесопилке, хотя непонятно было, как ему удалось уйти оттуда, и теперь, увидев Полковника и Жана, почему-то обрадовался — они со Степановым раскладывали шинели поверх лапника, когда мы вошли, — но Полковник даже не взглянул на него, а Жан сразу же стал разуваться.

— Как живешь-то, Жан? — спросил его Софрошкин. — Не надорвался там еще?

— Как сейф, — Жан ответил. — Где поставили, там и стою.

И Софрошкин вдруг сказал ему грубо:

— Стой-стой! На таких земля держится.

Полковник его словно не замечал.

— Ну-ка, ты, — сказал он Степанову, — вали отсюда.

— Ты что? — удивился тот. — Тесно тебе, что ль?

— Тесно, — сказал Полковник и придвинулся к нему вплотную, тогда я сказал:

— Кончай, Мишка.

Но Софрошкин вмешался.

— Правильно, — сказал он. — Дружки встретились, не видишь разве? Им же надо потолковать, то да се…

Тут Степанов понял, в чем дело, и повернулся ко мне.

— Заступников нашел? Ты, мыслитель…

Но он не такой дурак был — связываться с мощным Полковником, который стоял перед ним, опустив плечи, весь напряженный, и с Жаном, который медленно разувался, сидя на лапнике. Поэтому он сказал:

— Ладно. Пойду к соседям. — Он все смотрел на меня. — Только свечу возьму.

— Перебьешься, — ответил Полковник.

— Оставь, оставь им свечку, — поддакнул Софрошкин, — а то они не улягутся.

— Запомни этот день, мыслитель, — сказал Степанов, и они вышли, прихватив свои шинели.

А мы остались вместе — втроем.

Огарок скудно освещал палатку. Мы залезли на лапник и еще подумали: снимать ли гимнастерки? Нет, решили, сыро все-таки. Полковник сказал:

— Полог надо бы запахнуть. А то комары налетят.

— Они и так налетят, — возразил я. — Палатка дырявая.

— Свечку гасите, — посоветовал Жан.

Мы улеглись на шинели и укрылись двумя одеялами.

— Так и живешь с этими подонками? — спросил в темноте Полковник; голос у него был совсем усталый.

— А как еще-то? Мы ведь бригада…

— Бросьте вы, — попросил Жан. — Хватит вам.

В соседней палатке ругались, в следующей — пели тоскливое, и где-то кричали: взгрустнем!

— Отбой, дивизион! — кричал старшина Иошин.

— Славка, — кричали ему, — мы тебе вынесем порицание!

Потом все утихло в лагере, и стало слышно, как далеко на директрисе ревут танковые моторы.

— До чего же надоело все, — пробормотал Полковник.

— А фильм-то! — вспомнил Жан и засмеялся. — Повеселили сами себя.

Танки ревели всю ночь. Звезды просвечивали в дырявую палатку, и ныли комары; потом и они уснули. Полковник и Жан с двух сторон прижимались ко мне, и то один, то другой натягивал на меня сползавшие одеяла. Я боялся пошевелиться, чтобы не разбудить их. На рассвете они ушли.

Господи, дай мне плодовитости! Дай быстрого и легкого писания, больше мне ничего не нужно.

Читаю «Культуру и этику» Швейцера. В его лице, можно сказать, Запад дорос до «толстовства». Он апеллирует к рационализму XVIII века, тогда как с гораздо большим основанием мог бы апеллировать к традиции русской философской мысли, которая, в отличие от западной, всегда была насквозь этической.

Даже наши эпигоны Запада (Чернышевский и др.), ведь даже они никогда не удовлетворялись воспринятым умозрением, а разворачивали его в животрепещущий вопрос о смысле жизни, о действительном поведении человека. И то, что для Гегелей и Фейербахов было интересным теоретическим упражнением, для них становилось испытанием собственной жизни.

Толстой, в котором начисто отсутствовало немецкое прекраснодушие, не стал бы, в отличие от Швейцера, выводить волю к действию из «разумных оснований», ибо разум в конечном счете всегда приводит к оправданию действительности.

Как, в самом деле, согласовать мировоззрение с действительностью? Весь фокус, видимо, в том, чтобы заставить разум поверить в нравственные идеалы, противопоставленные действительности, а поступать — непосредственно, спонтанно, не заботясь об обосновании своих поступков выработанным мировоззрением; только тогда они и будут действительно обоснованы. Человек сам творец своего поведения.

Оттепель, туман. Здание Губкинского института скрывается в тумане. Утром я иду по Ленинскому проспекту и вижу — улицу без домов. Существуют только деревья и пешеходы в радиусе пятидесяти шагов — островок живого мира, который, изменяясь, передвигается вместе со мой.

Мечтаю о Дашеньке, о Юле, о моей угличской куртизанке. О Королеве Марго я не думаю, хотя именно она служит отправной точкой этих мечтаний. У меня дух захватывает, когда я вспоминаю тот дождливый теплый вечер, когда вино при свечах было выпито и я получил наконец то, чего ждал целые годы.

У меня до сих пор дух захватывает, а она уже на следующий день была равнодушна и чем-то другим, житейским, озабочена. Вот чего я простить ей не могу.

В минуты страсти я с любопытством за собой наблюдаю.

Потому что хоть и увлекаюсь я в такие минуты всецело, неистово, но при этом не оставляет меня ощущение, что распутство остается на поверхности, а где-то в глубине души, в самой основе, существует какая-то органичная стыдливость, та, которую Соловьев назвал естественным корнем нравственности и которую преодолеть я до сих пор так и не смог, несмотря на все стремления ума и тела[31]. Эта основа, данная мне природой, настолько тверда и незыблема, настолько не зависит от моих желаний, и ощущение невинности, вернее безгреховности, настолько во мне укоренилось, что я уже без оглядки кидаюсь в эти омуты, не упрекая себя, не раскаиваясь, и без малейших угрызений совести напоследок. «Тот, кто разгадает эту загадку, тот объяснит мою жизнь», — записал Кьеркегор в своем дневнике по поводу Suspension des Ethischen[32].

Сказано: все мне позволительно, но ничто не должно обладать мною[33].

Есть мужчины, интересные своей молчаливостью. В их тяжелом непреклонном молчании бог знает что чудится женщинам.

Я принадлежу к другому типу. Я становлюсь интересным, только разговорившись, причем — непринужденно разговорившись.

И дело вот еще в чем. Человек смотрит на себя глазами других.

Окружающие формируют его представление о самом себе, обычно неверное. Они ухватывают в нем выпирающую второстепенную черту, которой человек бессознательно обороняется от мира; она отражается в глазах, со всех сторон устремленных на него, и он сам начинает осознавать ее. Он начинает судить о себе по этой выпирающей черте, отражение которой видит в глазах собеседников и которая на самом деле лишь прикрывает его сущность, нередко противоположную ей по характеру. Когда он свыкся с мыслью, что эта черта и есть его сущность, он и вести себя начинает в соответствии с этой ложной сущностью, удовлетворяя экспектацию окружающих, утверждая себя и других в том, что она — подлинная. «Мы так привыкли притворяться перед другими, что под конец начинаем притворяться перед собой», — говорит Ларошфуко.

Складывается определенный стиль поведения и отношений, складывается некая роль, весьма удобная для обеих сторон, поскольку реплики и мизансцены известны наперед, а обе стороны больше всего боятся непредвиденного. Человек может всю жизнь играть эту роль, совершенно искренне полагая, что приросшая к нему маска и есть его лицо, но так как другие в таких же масках и зрители практически отсутствуют, потому что каждый считает себя зрителем, а не актером, то иллюзия превращается в самую непоколебимую реальность.

Тут нужен импровизатор или просто человек, не умеющий подавать ожидаемые реплики, да только такой человек приходит со стороны со своей ролью, и тут уж все дело в том, вписывается ли она в пьесу, и если нет, то его просто изгоняют. Но чаще роль оказывается уже знакомой, а сама иллюзорная реальность настолько заразительна, более того — естественна, гораздо естественней, чем само естество, что разрушить ее невозможно, разве что ненадолго.

Освобождение не в том, чтобы «срывать маски» — с себя ли, с других, — а в том, чтобы осознать свою маску, научиться пользоваться ею и менять по собственному усмотрению. «Мудрец, — по словам Аристона Хиосского, — должен быть подобен хорошему актеру, который может надеть маску как Агамемнона, так и Ферсита и обоих сыграть достойным образом»[34].

Ищу, кому раскрыть душу, ищу слушателя, и почему-то он обязательно должен быть женщиной. Это оттого, что с мужчиной — даже очень близким — невозможна та высшая степень доверительности, какая возможна с женщиной — даже совершенно чужой.

Женщина, в отличие от мужчины, как правило, умеет выслушать, то есть впитать в себя всем своим существом то, что скрывается за твоими словами, а не просто промолчать в ожидании своей очереди говорить.

14.01.1975. Падает, падает снег.

Голые, черные ветки.

И только надломленная летом веточка вишни перед окном нашей кухни несет пожухлые, сморщенные листья, на которых оседают мохнатые сугробики.

А когда придет оттепель с ветром, эта веточка будет раскачиваться и греметь листьями.

Я так и вижу перед собой эту сцену (хотя детали ее, понятно, скрываются от меня в тумане). Я вижу, как повозка, запряженная двумя быками, останавливается у пограничного поста на берегу притока Вэйхэ в предгорьях Циньлин-Шаня. Граница государства Чжоу: голо, безлюдно. Шаткий висячий мост переброшен над рекой. Приезжий, выйдя из повозки, складывает руки за спиной и смотрит на противоположный берег, на далекие, едва видные в дымке горы. Он маленького роста, тщедушный; широкие, свисающие с плеч одежды, раздуваемые безудержным на просторе ветром, только подчеркивают бесплотность тела. Жидкие пряди усов в углах рта шевелятся от ветра. Глаза внимательны и отрешенно-спокойны.

Начальник заставы плавной походкой приближается к нему и принимает подорожную. Повозку он углядел еще издали, когда она только появилась с востока, со стороны старой запустевшей столицы Хао, и сразу отметил странность: сопровождающее повозку фиолетовое облако. Сам приезжий тоже странен. Облик его явно не соответствует крестьянской запряжке. Но и на чиновника не похож: просторный халат неопределенного цвета, деревянные сандалии… Ни бамбукового веера, ни веничка из лосиного хвоста, ни шапочки. И совершенно седой, хотя и не старый.

— Туда? — спрашивает начальник заставы, махнув рукой за реку. — Зачем? Наших там уже нет, только кочевники.

Приезжий молчит, и начальник мысленно прикидывает: за горой Высокая Защита, если повернуть направо, к северо-западу, через 420 ли будет гора Ми, исток реки Даньшуй, а если повернуть налево, к юго-западу, через 400 ли достигнешь горы Куньлунь; дальше, к западу, на расстоянии 350 ли, находится Нефритовая гора, где в своем дворце из драгоценных камней на берегу Яшмового пруда живет Хозяйка Сиванму. Туда, что ли? Начальник заставы меняет тактику. Почтительно, как младший старшему, он задает вопрос о причинах, побудивших главного хранителя государственных архивов сбросить шапку чиновника и покинуть столичный город Ло. Приехавший отвечает кратко, но вежливо. В этих немногословных ответах слышится, однако, нечто такое, что офицер взглядывает на бывшего чиновника с удивлением. Теперь он задает другие вопросы — не по службе; что-то новое в нем, то, о чем он понятия не имел, заставляет его задавать их. Приехавший отвечает просто, легко, каждый ответ звучит исчерпывающе и все же вызывает следующий вопрос. Они уже медленно идут по берегу, не замечая, как удаляются от пограничного поста, — офицер и Учитель; ветер треплет их одежды.

То, что говорит бывший чиновник, поражает офицера неведомой безграничной свободой, но при этом он с удивлением чувствует, что эта свобода — в нем самом и всегда была с ним, только забылась, а теперь будто отдернута в душе какая-то завеса, скрывавшая давно знакомое.

— Ходить, не ведая куда, останавливаться, не ведая зачем, сжиматься и разжиматься вместе со всеми вещами, плыть с ними на одной волне, — слышит офицер. И он продолжает задавать вопросы, помогая шире и шире отдергивать завесу. И постепенно начинает понимать, что, хотя спрашивает он о разных вещах, хотя собеседник каждый раз отвечает точно на поставленный вопрос, говорит он, в сущности, об одном. К этому одному сводит приезжий все, о чем бы ни спрашивал его офицер, все, о чем он мог бы спросить, даже если бы спрашивал тысячу лет. Проще некуда, но запомнить, пересказать невозможно: оно возникает и существует помимо слов, слова сами по себе не имеют значения.

— Мои слова очень легко понять, им очень легко следовать, — говорит тот, кого офицер уже называет про себя Старцем (лао-цзы). — Но Поднебесная не может понять их…

И тогда офицер осторожно спрашивает о записях. Ведь если в школах, говорит он, долбят наизусть «Лунь юй», если вся Поднебесная живет, сверяясь с этими текстами…

— В Поднебесной, — возражает собеседник, — нет ничего, что можно было бы сравнить с учением, не прибегающим к словам, и пользой от недеяния.

Офицер смотрит на него. Он понимает, что настал его звездный час, что случай столкнул его с великим, единственным мудрецом, даожэнем, и что он последний, кто видит и слушает его; вот сейчас Старец уйдет на запад, в пустоту, исчезнет навсегда, растворится в этой Великой пустоте, на пороге которой несет свою службу скромный начальник самой дальней пограничной заставы, и из миллионов жителей приходящего в упадок, разваливающегося государства он, этот офицер, — единственный, кто держит в своих руках будущее. Он понимает все это и потому говорит почтительно, но твердо. Собеседник вежливо наклоняет голову. Он — как капля, стекающая по стеклу, как поток, журчащий в береговом тростнике, как ветер, пригибающий этот тростник. Они возвращаются к мосту, и здесь, в караульном помещении, в окружении сменившихся с поста солдат, бывший чиновник Ли Дань, опустившись на циновку, макая расщепленную палочку в тушь, мелкими иероглифами записывает свои знаменитые пять тысяч слов — сгусток учения, которому суждено пережить века, — учения о естественном пути вещей.

Ли Дань передает записи офицеру и, раскланявшись, выходит из караульного помещения. Он садится в повозку, повозка трогается с места и медленно вкатывается на висячий мост, подрагивающий под порывами ветра. Начальник пограничной стражи смотрит ей вслед. Повозка ползет по прогибающимся мосткам над быстрой мутной водой. В повозке сидит Лао-цзы, мыслитель, каких мало в истории. Повозка въезжает на противоположный берег и скрывается в фиолетовом облаке.

Может быть, было не так. Наверняка было совсем не так, как я себе это вообразил[43]. Может быть, как считают некоторые историки, вообще ничего не было, и трактат о дао и дэ написан не Лао-цзы, а кем-то другим. Дело не в этом.

Важно, что тот, кто написал этот трактат, не убеждает и не доказывает, а — заражает.

Мудрец не пользуется приемами научного изложения. Не в логике сила. К черту логику! Вместо того чтобы углубляться в неизвестное (дао) хитросплетениями коротких логических зигзагов, с тем чтобы в конце концов оказаться перед необходимостью начать все сначала и с той же гарантией успеха, вместо того чтобы в утешение себе выдавать эти попытки за «все более полное и более точное знание», не лучше ли сразу брать неизвестное во всей его бесконечной неизреченной глубине — в художественном образе?

«Почему эстетический подход так часто ведет к успеху? Неужели для того, чтобы радовать физиков? — спрашивает Мэррей Гелл-Манн. — Думается, ответ может быть лишь один: природа вечно прекрасна».

Бог Эйнштейна и бог Лао-цзы — один и тот же.

Ну вот, перечитал предыдущую запись и убедился, что — банально в высшей степени. Банально до последнего слова!

В чем банальность? А я скажу… В том, что все это написано, словно под диктовку. Словно то, что я написал, когда-то и кем-то, каким-нибудь Стефаном Цвейгом, уже было написано, а я писал с чужих слов, припоминая прочитанное… Отчетливое ощущение вторичности — его не обманешь.

А я ведь еще с трудом удержался от того, чтобы оформить концовку следующим образом: «Ли Дань навсегда остался в караульном помещении. На порог вышел и направился к своей повозке Лао-цзы, мыслитель, каких мало в истории…» и т. д. Это был бы верх пошлости.

Ох уж этот стереотип формы!

Вся беда в том, что у меня вкус абсолютный. Погодите, не смейтесь, это не только шутка. Ведь существует же абсолютный слух, правда? Это разные вещи, конечно, но все же…

Так вот, абсолютный вкус — это, действительно, беда. Потому что в первую очередь он оборачивается против собственных творений. Он, как Кронос, пожирает собственных детей. Вернее, не дает им родиться.

Да, благодаря своему вкусу я способен «отличить превосходное от хорошего» (по Жермену Боффрану), увидеть в чужом произведении то, чего другие не замечают, я способен безошибочно распознать любое проявление гениальности и интенсивно, по-своему, насладиться им, не обманываясь ложными эффектами, — все это так, но при всем том для меня заперта возможность самостоятельного творчества.

Мой вкус давит, парализует меня. Имея отличнейшее понятие о гении, он и от меня требует только гениального выражения, причем его абсолютное требование настолько расходится с моими реальными возможностями, что последние просто не смеют обнаруживаться. Но поскольку потребность обнаружиться все же довольно сильна, мои возможности из какого-то подсознательного желания казаться более благопристойными и солидными, чем они есть на самом деле, выползают на свет божий в напяленной маске чужого стиля. Вот почему все, что я сделал, отмечено печатью вторичности, «литературности», то есть банальности.

Вот почему мне так тяжело работать, и не сделал я пока ничего, что удовлетворило бы меня самого. Ведь я слишком хорошо понимаю.

«Ах, какие прекрасные вещи можно было бы написать, если бы не мешал вкус», — восклицает Жюль Ренар.

Значит, с одной стороны, мой абсолютный вкус искажает мои творческие проявления, с другой — он обрекает меня на бесплодие, так как проявления, которые постоянно не удовлетворяют самого творца, сами собой атрофируются понемногу.

Смею думать, что великие художники всех времен и народов не обладали абсолютным вкусом, ибо гений всегда есть отступление от общего правила, нарушение установившейся эстетической нормы, а абсолютный вкус способен только оценить нарушение, но ни в коем случае сам его не допустит.

Вы спросите, откуда взялся у меня этот абсолютный вкус? А я отвечу: от безделья. То есть, конечно, унаследованная мною способность создала благоприятные условия для роста и культивирования утонченной, обостренной восприимчивости, но вырастил и обиходил я ее сам, а именно — посредством систематического безделья. Никогда в жизни я не занимался трудом, который целиком захватывает все силы и все время человека, вольно или невольно стремящегося к определенной узкой цели. Именно безделье дало мне возможность много читать, смотреть, слушать, сравнивать, часто и капризно перемещая свое внимание, смаковать, возвращаясь к одному и тому же, а также самому писать, рисовать, играть, пробуя свои силы то в том, то в другом и подчиняясь исключительно собственным прихотям. Никогда и ни к чему не был я привязан всерьез, разве что ненадолго. Вот вам рецепт абсолютного вкуса. Но, конечно, что-то должно быть и заложено. И, повторяю, это — тяжелый крест.

«“Гений”, — пишет Малкольм Каули, — означает все то, что по существу является даром подсознательного мира — мира вдохновения, воображения, творческой интуиции — даром муз, как в старину говорили поэты. “Талант” же воплощает сознательное мастерство, благоприобретенную технику и критическое чутье, проявляющееся у авторов при обработке их произведений. (…) Я пользуюсь этими словами для выражения резкой качественной противоположности обоих понятий»[44]. И в подтверждение своей мысли Каули цитирует Эмерсона: «Как много молодых гениев мы встречали, о которых никто, кроме нас, никогда не узнает только потому, что не было в них ни капли таланта».

Гений без таланта, талант без гения, различные соотношения того и другого…

10.03.1975. Умер Михаил Михайлович Бахтин. Похороны состоялись вчера утром, а объявление о смерти появилось только в сегодняшней вечерней газете. В какой же все-таки подлой стране мы живем! К этому невозможно привыкнуть.

Из всех выдающихся современников это единственный, кого проводить я считал своим долгом. Здесь не «общественная активность», не суета. Дело, должно быть, в том, что это был единственный и пока что последний мудрец в нашей жизни. Вот именно — мудрец, а не умник. (Умников-то полным-полно вокруг.)

Впрочем, и уму надо отдать должное. Что такое ум? Ум — это ум-ение. Умение воспринимать действительность такой, какова она есть, адекватно отражать ее в своем сознании, анализировать и сообразовываться с нею. Умение выбирать достижимые цели и наиболее эффективные пути, ведущие к ним, быстро и правильно взвешивая все «за» и «против», не обманываясь видимостью, исключая неожиданные последствия. Ум — прагматик, область его проявлений имеет четкие границы, причем довольно узкие. В конце концов, ум — это чисто логическая, а значит, бесконечно малая способность сознания, которая так или иначе всегда используется в обычных житейских отношениях и оттачивается в научных занятиях. (Противоположность — без-умие.)

Но в том-то и дело, что умение правильно отражать мир, вернее, тот или иной бесконечно малый кусочек мира в своем сознании, — это умение само по себе еще ничего не значит. Оно безразлично.

Главное — это отношение к миру, которое может сильно различаться при одном и том же отражении. Потому что, помимо умения мыслить системно, в человеческом сознании умещается еще одна способность — мыслить морально, эстетически, религиозно — творить отношение, — то, что раньше называли «высшим разумом». «В нас есть нечто поумнее головы», — говорит Шопенгауэр.

Это и есть мудрость. Мудрость не отрицает ума, но надстраивается над ним; в той или иной степени она всем присуща, но мудрецом является лишь тот, кто, отбросив отношение к миру в духе самого этого мира, вернее, в духе системно осмысленного на сегодняшний день кусочка действительности, вырабатывает отношение, основанное на высшем разуме, который не сообразуется с преходящими, господствующими в данном обществе нормами.

Пришло письмо из костромской деревни Опалихино:

«Дорогой мой Сергей, я получила ваше письмо и фотокарточки. Я очень довольна. Большое, большое вам спасибо за то, что вы меня не забыли. Я ваше письмо читаю со слезами почти каждый день. И смотрю на вашу фотографию. Я ведь не забыла вас.

Вот вы меня спрашиваете, как я живу. Я живу, веду жизнь одинокую и скудную. И родных у меня нет никого. Ну, благодарю Господа Бога, меня чужия-то все же посещают, да и Господь не забывает. Ну, болела полтора месяца, зимой-то. А сейчас чувствую полегче. Я хочу вас попросить о том, чтобы меня навестить, когда ни придется ли быть в Макарьеве. Я бы вам подарила Евангелие. Да прошу, дайте ответ мне, престарелому человеку. Мне ето очень радостно будет. Ф. Мокина».

— …А звали его Михалков, нашего барина. Михалков Александр Рафаилович его имя. Хорошо помню его, не смотрите, что старая: как же! гордый такой… И дом как свой в Михееве строил, помню. А вам на что, милые? Памятник? Нет, памятников там не было никаких, а что старинный — правда: давно построен. Как это строил дом-то, тут мне в самый раз восемнадцать ровно годков тогда стукнуло, как сюда привезли. Сама-то ведь дальняя я, офёрковская, сюда замуж только взяли; в тот год и построил. А теперь мне уж восемьдесят четыре, вот и считайте… А памятников не было, нет. Это я все помню хорошо, потому сразу тут в прислуги к ним пошла, как за мужа, значит, своего вышла, — прямо в новый дом уж пошла. В один год построили.

Да, милые, восемьдесят четыре… Такая карга старая стала, что уж и ведьмы пугаются меня. А вы считайте, записывайте. Я вам все расскажу, вы только слушайте… Его тут, это, все знали. Он, полковник, очень был известен хорошо, со всей округи съезжалися, к Михалковым-то, из Макарьева самого; чай на веранде пили. Теперь-то уж нет веранды, конечно… И был у него конь. Такой тонконогой был да легкой!.. У англичан, говорили, купил, и за большие деньги, да уж, видно, было за что. И уж как любил! Отдельно его держал, не допускал никого: все — сам. И вот раз он у него заболел (случилося что-то, не досмотрели). И так это тяжело, что не ест и не пьет, совсем мослы обтянуло, ну что ты с ним делать будешь! Полковник весь черный стал, и подойти-то к нему боялися, а тут приятель это приехавший: давай, мол, я попробую, — вызвался.

— Нет, — отвечает, — когда уж если я не сумел, так ты и подавно, где тебе…

Гордый такой, представительный…

— Ну продай, мол.

— Нет, — он ему обратно, — не могу продать. Детей своих, — говорит, — быстрее продам, а он непродажный.

Очень уж любил! Прямо черный весь сделался.

— Да ведь он и так все равно у тебя подохнет, — тот пристает.

Ну пристал: давай да давай… Уломал все-таки, и он ему позволил. Набрал тогда пшеничных отрубей и велел огонь развести. Отруби уварил, процедил через тряпочку, меда две ложки добавил и дал выпить. Три дня поил тем отваром натощак — хлоп! — вылечил. Переспорил тут это, значит, нашего. Вот поди же… Тогда он выводит коня и к пруду ведет его. Это за парком был там раньше пруд (теперь уж закопали), и он поставил его на бережочке. А сам на балкон взошел. Вот взошел, это, на балкон с ружьем, да из ружья-то его и застрелил. Прямо с балкона! Обидно ему показалося…

Тот было в крик: уговор, мол, нарушил!.. А наш-то, полковник, деньги те, что за коня отданные, швырнул ему и ружье опять подымает:

— Уходи, — говорит, — с Богом совсем, не то и тебя теперь сей же час порешу!

Так тот и уехал ни с чем и зазря, выходит, старался: деньги-то ни к чему пришлися, а коня жалко. Ох, жалко коня! Ничего не жалел, такой вот был гордый. Как пришли из дома-то гнать, так даже и не спорился с ними (свои же все, наши, опалихинские), и не взял с собой ничего. А только как с крыльца спускаться, на последней на ступенечке:

— Эх, мол, мужики! Вы меня, — говорит, — сразу обрили, а из вас-то самих по волоску выдергивать будут. (Вот как!) Помяните, — говорит, — мое слово.

И тут повернулся и ушел. И все домашние его на телеге за ним поехали — на той, что сельсовет отрядил. Куда — Бог весть! С тех пор ни слуху, ни духу. Сгинул. А как сказал, так и вышло. По уму-то из теперешних кто против него станет?

А памятников не было, милые, не ищите. Уж я знаю. Это в Макарьеве поставили, в тридцать пятом: подстамент здоровый, а сам махонький, — не хватило, видно, железа-то… Ночью через площадь идти — обязательно в темноте расшибешься. Ох, темнота-то эта лукавая!.. Как забралися раз в лог с девчонками, и вдруг топот. Батюшки! будто стадо бежит. Что такое?

— Ой, девки, это никак наши сорвалися!

А мы сидим только, это, в логу, промежду себя тихонько шушукаемся, а тут замолчали. И слышим, будто зовет кто:

— Ксюшка-а!

— А-а! — отвечает.

Потом другая, слышим:

— Танька-а! — громко так.

— А-а!

— Пашка-а!..

А хорошо слыхать ночью. Я говорю: девки, не откликайтеся, они нас всех по именам знают! Вишь, говорю, голоса-то какие похожие… Креститесь все скорей! А они свое:

— Машка-а!

— Олька!..

Мать Пресвятая Богородица, говорю, спаси и помилуй нас, грешных, Царица Небесная!.. И не тронул. А уж как бежали бедные: нашло, видно…

А то теперь, это, в поле иду. И прямо вдруг под ноги покатилося с горки. Ш-ш-ш! — по снегу. В темноте не видать, а только шипит: ш-ш-ш! — и прямо под ноги. Будто ком какой, то ли сена клок, и так страшно стало! В темноте-то он и одолевает. Остановилася тогда и говорю себе: да воскреснет Господь! Только тем ведь и опередишь, что молитвой. Как станет он вас, милые, искушать, тут всегда тогда «да воскреснет Господь» скажите, оно и минует; лучше нет против него ничего. Сказала — и мимо прокатилось.

Ой, а вы, милые, не донесете на меня? Пойдете, расскажете про старуху… Никто его теперь не боится, лукавого-то. Вы вот сидите тут, слушаете меня, а сами помалкиваете… Во Львове-то что приключилось, слыхали ай нет? Как на Пасху вдруг будто ветер какой по церкви пролетел, свечи перед Владычицей сами собой возгорелися… Неужто в газетах не читали? Уж сам, говорят, из Москвы будто Косыгин тут приехал, все правительство советское, а они стояли, милые, и молилися, и день, и другой, и третий, да как это вот плотно стояли, что нипочем ни одного нельзя было выдернуть, потому, значит, вера настоящая явилася, кто в Бога верует. Да так все и молилися, покуда свечи тут это сами собой угасли. Видимо-невидимо людей! Может, писали в газетах-то, а вы пропустили? Вы уж не доносите, милые, на меня, что я вам рассказываю такое: они-то сумеют вину пригнать.

Вот послушайте-ка, я вам расскажу, что от мамы еще моей, маленькая, слышала. Что, говорит, случилося во моем во чистом поле: как однажды два зайчика подралися. Один серенький был зайчик, а другой беленький, и вот они тут, это, подралися. Дралися, дралися, и вот будто серый беленького приобидел же, и пошел тогда это беленький во чисто поле, а серенький пошел в темные леса. А были то в поле не зайчики, а сошлися, говорят, Правда с Кривдою; это они промежду себя подралися. И вот это Кривда Правду приобидела. Пошла тогда Правда она на вышние небеса, а Кривда-то осталась на сырой земле, с нами, и пала она нам, милые, всем на сердце. Оттого у нас в мире стало правды нет, вот какая сказка-то. Нравится ай нет? А больше и не помню ничего.

Ничего я не знаю и так обедняла! Одна ведь, милые, все одна… Спасибо Павлу Ивановичу, уж как я ему благодарная, что не оставляет: то воды, то дров принести, вот опять иной раз и в магазин, бывает, сходит… Помогает старухе старой. А сама как, это, выйду в огород — так домой потом едва дошатаюся. Вовсе сил никаких не стало. Сижу в избе холодная, голодная, стучат во мне мои косточки, будто в мешке каком. Ох, а изба-то вся покосилася, того гляди свалится, и крышу-то перебрать некому. Я бы наняла, да кто ж это так, задаром, пойдет? Не стало вот больше сил добывать себе, а двадцать-то рублей, куда они! Двадцать рублей, милые, пенсия, разве хватит? Не заслужила, выходит, больше… Да и не без добрых людей свет водится, не забывают они меня; живу пока. Вот хоть Павел Иванович, сосед, уж как я ему благодарная, да ведь сам инвалид, один он из всех наших мужиков с войны вернулся. А мой-то Егорыч так и пропал там.

Уж как просил напоследок: береги себя, береги Алешеньку (приймочек наш, своих-то деток не дал Бог). А как убережешь! Только бабы осталися да ребята малые… А план как был по лесозаготовкам, лес валить, так его все прибавляли да прибавляли. День и ночь колотилися… Тут и хлеб привозить перестали, грибами спасалися… Сколько народу к лету помирало! Сколько померзло в морозные зимы! покалечилось на работе пригонной… И всюю жизнь, всюю жизнь на работе маячились, а куда уходило — не спрашивали… Вот теперь, это, заболел наш Алешенька. Набрала сухих веток в лесу, избу протопить, да начальству попалася. Ведь ни поленушка, ни хворостинки взять было нельзя. Десятку присудили. А вернулася — Алешеньки след простыл. Как в воду смотрел Егорыч.

Что ж поделаешь, на все воля Божья… Придет смерть, и спросит Он у нас: уж как жили вы на вольноем свете? Ничего ведь, скажет, доброго вы не делывали, ни середы, ни пятницы не требовали, и воскресенья Моего не праздновали, пенья церковного не понимали. Вы свою волю творили… А бредите-ка, скажет, через огненну реку! Вот как! Ох, страшно-то как помирать будет! Молитесь, милые, чтоб помог вам совесть очистить делами вашими. Вот погодите, я вам сейчас такую молитву дам хорошую… Пойдемте-ка в избу, я поищу. Она у меня переписана, мне люди принесли. Сюда проходите.

Вот как живу: ни оладья в меду, ни медведь в бору. И посадить-то мне вас, милые, некуда. Да хоть сюда садитеся, на одеялко, оно у меня чистенькое. Куда же я ее запрятала-то? Очень хорошая молитва, как помогает… Сей год стала я помирать, а как помереть без соборования-то? Такой батюшка в Макарьеве никудышный, нипочем соборовать не приходит — хочет, чтобы к нему теперь, это, ходили. А где мне, старой, дойти… Руки-ноги отнялися, в глазах темень. Легла тут, в уголку, да и лежу. Не знаю, сколько так пролежала. Никто ко мне не приходил, мыши — и те перевелися, а тараканов довольно, и сверчки кричат. Как умом подумаю: не от болезни, так от голода помру. Лежу себе, только молитву шепчу в потемках: услыши стенание мое и приклони ухо Твое к молению моему, Владычица, Мати Бога моего, и не презри требующих Твоея помощи… И тут он входит. Взошел это и встал передо мной — не то ангел, не то человек, до сих пор не знаю. И говорит: вставай, Фекла Даниловна! Бог с тобой, вставай! Да и не стало его. Дверь не отворялася, а его не стало! Что ж дивиться: нигде ему не загорожено. Поднялася, а у изголовья щи стоят в миске и хлеба немножко. Похлебала — такие вкусные, хорошие, — и отошло от меня. Вот какая молитва! Да уж не найду, видно…

И куда подевалася? Пусто ведь, господи, как пусто! Как это вернулася — все чисто подмели. Ночью приехала на попутной, с шофером простилася, дай Бог ему здоровья, и к дому иду. А окна-то заколочены… Ну, думаю себе, что там? Вхожу — пусто, нет ничего, ни крошечки, свет разжечь, и то стало нечем. Одни грамоты оставил на стенках, не нужны они ему… А какой мальчишечка был добрый! Все, бывало: «Мама, я сбегаю! Мама, я сделаю!» И не знал, что приемный, покуда добрые люди не сказали. А вырос — и чужее чужих. На целину, вишь, собрался, решил хозяйство распродать… Так и пропил все, такой дурливый. Матушка Казанская, она у Михалковых с каких пор от отца к сыну шла… Господа-то как просили: сохрани, Феклушка! может, вернемся еще… Не сохранила, все чисто подмел. Опустилася я вот тут, на порожке, и заплакала. Своего-то не жалко было — жалко, что чужого, доверенного не сберегла. И так мне обидно это! Сколько раз приходили и домогалися: отдай да отдай, дура старая… А пуще всего за Алешу обидно. Сердечко его коловое! Ничего не оставил старухе…

Простите, милые, что плачу перед вами. Да что ж поделаешь? Ведь вот и посадить-то вас мне некуда, и угостить нечем. Для чего жила? Молитву, и ту потеряла где-то… А ты терпи, говорят, горя не сказывай, платье носи, не складывай; износя платьице, сложить можно, а стерпя горе, сказать можно. Спаси вас Бог, ребята, что выслушали старуху. Прощайте, милые. Дайте хоть посмотрю на вас хорошенько. Ох, тёмно здесь, не вижу ничего…

Они вышли на деревенскую улицу. Солнце садилось. Ослепленные его лучами, они шли к своему мотоциклу, на котором приехали сюда после того, как обнаружили и обмерили усадебный господский дом в соседней деревне. Они приехали, чтобы разузнать о владельцах усадьбы и о времени постройки дома. Мотоцикл они оставили на другом конце улицы, потому что с ходу проскочили деревню, а потом уже, пешком, разыскивали кого-нибудь, кто мог дать нужные сведения.

Ярко-красный «Ковровец» стоял, привалившись к забору, с устало свернутым набок рулем. На седле лежали шлемы — белый и оранжевый. Невдалеке от мотоцикла играли в пыли дети: пятилетний мальчик и две девочки постарше. Они затихли и выпрямились, наблюдая за чужими людьми.

Мотоциклисты надели шлемы. Тот из них, кто надел белый шлем, взялся за рукояти руля и с усилием откатил мотоцикл от забора. Затем он несколько раз ударил ногой по педали, мотор взревел, тогда он перекинул ногу в седло. Другой, в оранжевом шлеме, сел сзади, мотоцикл сорвался с места, и они поехали с грохотом, быстро набирая скорость; теперь солнце было у них за спиной.

— А, черт! — сказал вдруг передний и сбросил газ. — Опять она.

Второй посмотрел через его плечо и увидел старуху. Она торопливо ковыляла от своей калитки, почти бежала наперерез мотоциклу, припадая на ноги, нелепо размахивая вытянутой рукой.

— Значит, нашла все-таки молитву, — отозвался второй.

Солнце било в ее испуганное лицо. Она остановилась посреди улицы, прямо перед мотоциклом, и только протянутой рукой с зажатым листком бумаги пыталась заслониться от надвигающегося на нее грохота, но одновременно, преодолевая испуг, вслепую протягивала свой листок (теперь было видно, что это сложенная вдвое страница из ученической тетради) навстречу этому грохоту.

Двое в шлемах, вильнув колесом, осторожно объехали ее, и второй, в оранжевом шлеме, наклонившись с седла, на ходу выхватил листок из протянутой дрожащей руки. Мотоцикл сразу же опять набрал скорость.

Он сунул листок в карман гимнастерки, потом, при выезде из деревни, обернулся: одинокая согнутая фигурка в сиянии заходящего солнца все так же стояла посреди улицы.

— Нет счастливых людей, — пробормотал он.

— Чего ты?.. — крикнул передний, не оборачиваясь.

— Я говорю: счастливы только дураки да звери.

— Да? А мы-то с тобой кто?

Но разговаривать на ходу было трудно из-за ветра и грохота, и они замолчали. Вскоре дорога, по которой они ехали, вышла на асфальтированное шоссе.

29.03.1975. Вечер встречи выпускников в художественной школе.

Накануне я позвонил Сереже Кошелеву, просил его сообщить о вечере всем нашим: он ведь с Юлой в одном институте учится… И вот, прихожу сегодня в школу (волнуюсь, конечно, и, как всегда, опаздываю), поднимаюсь по лестнице и первую — ее вижу! Она словно поджидала меня, стоя в одиночестве перед входом в актовый зал.

Сердце так и выпрыгнуло ей навстречу!

Мы здороваемся небрежно, словно вчера расстались, отходим к окну. Протискиваться в зал нечего и думать: даже в дверях толпятся; а здесь, на площадке, пусто, и никто нам не мешает. В зале временами аплодируют. Я стою возле Юлы, присевшей на подоконник, и делаю вид, что прислушиваюсь к происходящему в зале. Она молчит, мне тоже сказать нечего. Четыре года готовился к этой встрече и все-таки растерялся!

Потом начинают выходить из зала. Подбегает Тамара Волкова:

— Здравствуйте, Сергей Семенович!

Такая радость в ее глазах! И тут же, сочувственно:

— Говорят, вы ушли из школы?

В другое время и я бы обрадовался, а сейчас — через силу выдавливаю из себя что-то (чужим голосом, с фальшивой улыбкой), тогда как мысленно кричу ей: «Уйди! Не видишь, что не до тебя…» Подходят и другие. Приветствия, рукопожатия, знакомые и полузабытые лица, невнимательные вопросы, ответы, быстрый, возбужденный смех…

А с Юлой — ни слова! (Она все так же сидит на подоконнике.)

Но, однако, кончилась эта пытка, когда набрался я наконец решимости и, улучшив момент, шепнул ей: «Хочешь, уйдем отсюда?» — и она в ответ спокойно кивнула. (Значит, пришла сюда вовсе не для того, чтобы встретиться с бывшими одноклассниками!)

Этой-то минуты я ждал и боялся. Когда два месяца назад впервые услышал о намерении нового директора отпраздновать юбилей школы, собрав бывших выпускников (ну и, разумеется, «товарищей из министерства»), я сразу понял, что это — судьба. Вот именно — ждал и боялся!

Мы одеваемся и, протолкавшись через вестибюль, выходим. На улице она спрашивает:

— А кольцо ты по-прежнему не носишь?

Видимо, это была разведка. Я ответил коротко:

— Не ношу.

— Понятно…

Потом, помолчав:

— Эта девочка, что подходила к тебе, она тоже твоя ученица?

— Да, в прошлом году окончила.

Страх сковывает меня, мы спускаемся по освещенной огнями Кропоткинской. Идем не торопясь, но обоим ясно, что это не прогулка. (Впрочем, она, кажется, готова ограничиться и прогулкой.) Она невозмутимо ждет. Подталкиваемый скорее этим ее ожиданием, чем собственным вымечтанным планом, я откашлялся и промолвил словно невзначай:

— Может, к Сашке зайдем? Ты как? На метро быстро доберемся…

И опять она согласилась! (А тогда, четыре года назад, отказалась наотрез.) Значит, не ошибался я, когда предполагал, что она уже не та, какой была через год после окончания школы, и что начнем мы (если начнем) совсем не с того места, на котором тогда остановились. И вот теперь, с облегчением поняв, что все решилось и пути назад уже нет для меня, — что меня неудержимо втягивает в эту воронку, — теперь я чувствую, что мы и вправду не расставались.

Мы выходим из метро на станции «Проспект Вернадского» и по улице Удальцова идем к Ленинскому проспекту. Из телефонной будки я пытаюсь позвонить Американцу, чтобы предупредить о нашем приходе, и тут происходит странное: не могу вспомнить номер. (Вот ведь! Черт всегда подставит ногу; совсем, значит, голову потерял.) Тогда звоню маме — Дементий сказал, что будет у нее в этот вечер, — он и поднимает трубку.

— Слушай, — говорю я, — напомни-ка мне Сашкин телефон: вдруг, понимаешь, вылетело из головы…

— Спятил ты, старый… Ты с барышней, что ли?

— Ну да…

— Так зачем вам к нему? Вы лучше сюда приезжайте. Мы тут сидим…

— Как! — поражаюсь я. — Пьян ты, что ли? Соображаешь, что говоришь?

— Вообще мы тут с твоей матушкой жахнули малехо. Вообще. Но и на вас осталось.

— Вот ты дурачишься, Димыч, — говорю я, успокаиваясь, — а мать-то что скажет?

— Да ничего не скажет. Ты ее недооцениваешь, старый. Она нормальный человек, в отличие от тебя, мракобеса. Серьезно, приезжайте. У нас винишко есть, да и вообще… вместе побезумствуем.

— Ну ты даешь, старый. Вообще.

Я вешаю трубку и сообщаю Юле:

— Меняем маршрут. Познакомлю тебя с двумя хорошими человеками.

Мы едем на троллейбусе, потом на трамвае, продираемся в темноте сквозь кусты в обход грязи.

— Знакомься, мать…

Пропустив ее в комнату, мама укоризненно шепчет:

— В какое же положение ты меня ставишь! А если Танька вдруг позвонит, что я ей скажу?

Догадалась, стало быть, что таких девочек не приводят просто так. Незаметно показываю кулак Дементию.

И вот, сидим вчетвером на маминой кухне, пьем вино, разговариваем. Юла непринужденна и скромна. Дементий в ответ на мои взгляды только брови снисходительно задирает. В час ночи я провожаю ее на такси.

Сейчас вот вернулся домой, стараюсь вспомнить все по порядку. Главное, конечно, произошло у общаги, но об этом в другой раз. Молчушка уложила мальчишек и сама уснула, меня не дождавшись. Мы живем, как чужие; за последние месяца два мы и словом не перемолвились. Но это не помешает ей завтра же, воспользовавшись моим отсутствием, прочесть все, что я тут сегодня понаписал. Как ни прячь! Сказать — ничего не скажет, но я догадаюсь об этом по угрюмой ненависти в ее глазах, по брошенной на стол тарелке, по грубым окрикам на неповинных мальчишек. А у меня опять не хватит духу прямо обвинить ее в соглядатайстве.

К черту, лучше не думать! Возбуждение улеглось, пока писал; пора вырубаться.

4.04.1975. Я захвачен, потрясен, перевернут! Я задыхаюсь, когда думаю о ней. Я не могу ни о чем ином помыслить. Но сначала о первом вечере.

На Госпитальной я расплатился с шофером, и мы вышли. Машина отъехала, мы стояли друг перед другом, не зная, как расстаться. С тоской я чувствовал, что наступила решительная минута. Юла оглянулась на темные окна общежития.

— Ничего, постучу — ребята отопрут. Давай пройдемся немного?

Мы двинулись вверх по улице, к Госпитальному валу. При слабом, перемежающемся свете фонарей я искоса, на ходу, любовался ею.

Она и впрямь изменилась, моя бывшая ученица. Трудно определить, в чем состоит это изменение: в ее походке, в ее улыбке горделивое сознание своей красоты по-прежнему сочетается с легкой застенчивостью рослого породистого подростка, неведомо как занесенного в московскую толпу откуда-то из донских или заволжских степей, где веками отбиралось все самое сильное и красивое на Руси, и еще не привыкшего к устремленным со всех сторон восхищенным взглядам; по-прежнему, едва взглянув на нее, сразу же понимаешь, что ничего подобного ты уже в жизни своей не встретишь.

Да, пожалуй, и не надо. А то ведь долго потом мучительно ноет сердце от ощущения какой-то непоправимой жизненной неудачи.

Все по-прежнему. Вот разве что от косы она избавилась — этого вечного символа провинциального девичества, — от своей сказочной косы ниже пояса, всегда, бывало, полураспущенной; да еще свойственная ей ленивая свобода во всем — свобода подростка, тренированного спортивной гимнастикой и волейболом и чуждого всевозможным бабьим ухищрениям, — теперь, у женщины, стала как будто заметнее; и совсем исчезла наша десятилетняя разница в возрасте. Скорее, теперь уже я ощущал себя рядом с нею нелепым застенчивым подростком.

Она стала женщиной, вот в чем все дело. Я так и чувствую сгущенную вокруг нее атмосферу мужских откровенных взглядов, бесстыдных слов и прикосновений. Но как раз ей-то они совсем не опасны. Я же говорю: эти четыре года никак на ней не отразились. Так же, как прежде, невозмутимо, неуязвимо, независимо плывет она в этой гнусной и волнующей атмосфере, неведомо как находя дорогу; просто господствует, безмятежно покоряет.

Другая порода — вот в чем все дело. Тут надобно быть героем, Ахиллом или Язоном, золотоволосым любимцем богов, отважным хищником, покрытым барсовой шкурой, с двумя копьями в руках, — чтобы только попытаться удержать, чтобы только пуститься в погоню. Долго плыть в лучезарную даль, вдыхая разреженный воздух доблести, легко и непреклонно изнашивая судьбу, вторгаться в чужие судьбы, опрокидывая их, озаряя и тут же забывая о них, как о разграбленных по пути прибрежных городишках; все дальше и дальше, каждый шаг — битва, все выше поднимается дно опоражниваемого кубка, и, отшвырнув его, приблизиться, наконец, вплотную, пусть в этот миг и получишь наконец то, что тебе предназначено, — смертоносную стрелу в горло; но и катаясь в пыли, под копытами новой схватки, знать, что ты был достоин участвовать в ней.

Или молодым удачливым полководцем выйти со знаменем на дымный Аркольский мост, чтобы под картечью одним решительным словом и жестом перечеркнуть привычный ход событий…

И подумать только, что когда-то она сама меня выбрала!.. Эх, да что вспоминать! Что же это был за богатырь, за сверхмужчина, который…

Адик, помнится, говорил, что встретил Юлу в Сокольниках: она шла, обнявшись с каким-то парнем. Интересно, как далеко она со мной намерена зайти? Ничего не поймешь в ее горделивой и скромной улыбке.

Но я отвлекся. Мы дошли до Госпитального вала и повернули назад. Тут меня прорвало, я принялся сбивчиво объяснять, как все эти годы думал о ней, мечтал о встрече (почему-то обязательно случайной), как, наконец, подстроил встречу, воспользовавшись школьным праздником, и как счастлив теперь оттого, что вижу ее… Она помолчала в ответ, словно удивившись моей неожиданной горячности, а потом промолвила, словно итог подводя, словно лишних слов не желая тратить:

— Так ты запиши мой телефон.

Кажется, на прощанье она прибавила:

— Я буду тебя ждать…

И вот я уже ни о чем другом думать не могу.

С тех пор был у нее два раза (последний раз — вчера), но достиг лишь того, что теперь я и глаз на нее поднять не смею. (Но не от страха. Страх-то как раз отступил, поскольку, приблизившись к ней, я убедился в ее недостижимости; стало быть, и вблизи ее мне ничто не угрожает.) Неужели она все забыла, как говорит? Неужели она действительно не ожидала встречи со мной? Она не дает мне возможности обнять ее. Нужна развязка, и немедленная. Иначе дружеские отношения приобретут инерцию закона.

10.09.1975. Я думал — я умру или с ума сойду. И как это я вообще уцелел, до сих пор удивляюсь! Словно ураганом или наводнением сорвало меня с места, понесло, закружило… и очнулся я уже здесь, в пустой квартире Американца, где и живу теперь — один со своим горем.

Воспоминания измучили меня. Я гнал их от себя, пока не понял, что спасение как раз в том, чтобы вспоминать, стараться не упустить ни одной подробности, писать обо всем, что произошло за эти пять месяцев. Пять месяцев я не прикасался к этой тетради.

Остается, значит, наверстывать — так, словно по прошествии времени рассказываешь лучшему другу. Конечно, буду путаться, перескакивать, но это неважно. Лишь бы прошедшее поскорее опять стало прошедшим… Главное — постараться быть точным; значит, не подыскивать слов.

Рассказывать так, словно ждешь совета, увещевания, словно сам не все понимаешь в том, что произошло. Да так оно и есть.

Ну, слушай.

Произошла, фактически, катастрофа. Это может показаться преувеличением, но слово само пришло, я его не искал и, подумав, повторяю: да, катастрофа. Как еще назвать, когда от человека только и остается, что его оболочка, когда за короткое время он изменяется настолько, что сам себя не узнает и, опустошенный, не знает, ликовать ему или с горя подохнуть оттого, что он цел остался? Вот, пишу — и даже почерк уже другой.

На чем я остановился? Да, на развязке. Так вот, развязка мне не давалась. Каждый раз, направляясь к Юле, я говорил себе: «Ну, сегодня…» Но чем ближе к общежитию, тем невозможнее это становилось, и, войдя в ее комнату, оставшись с нею наедине, я оказывался дальше всего от намеченной цели. А потом, возвращаясь домой, недоумевал: что же мне помешало? Ведь так, кажется, просто… И опять говорил себе: «Ну, завтра…» Но и назавтра повторялось то же.

16.02.1976. Вернувшись из месячной командировки в Иркутск, Красноярск и Тобольск, узнал, что трест наш преобразован в объединение «Росреставрация» с выделившимся при нем проектным институтом «Спецпроектреставрация».

С тех пор как работаю на Острове, жизнь моя стала осмысленной. Правильно сделал, что не принял приглашения вернуться в Козицкий. Что меня там ожидало? Роль мальчика на побегушках, нудная, однообразная, безрезультатная писанина, бесконечные обсуждения, бесконечные переделки… А здесь я первый парень на деревне, у меня свое, конкретное дело, за которое я сам и отвечаю, никто мне не указ, и все зависит только от моей сноровки, интуиции, удачливости. Короче говоря, здесь, вдали от «научной» пустопорожней суеты, от круговой поруки, я ближе к своему идеалу независимой жизни.

Вот только со школой жаль было расставаться. Между прочим, под конец додумался вот до чего: совмещать слайды с музыкой. Церковь Вознесения в Коломенском я показывал под Токкату и фугу ре минор, Пьеро делла Франческо — под «Магнификат» Баха, а Боттичелли — под «Крейцерову сонату». Эффект превзошел все ожидания! Получалось не простое суммирование впечатлений, а нечто третье: музыка и архитектура, музыка и живопись как бы раскрывали глаза друг на друга. Ребята сидели потрясенные; я, впрочем, тоже.

Ох как жаль! И ребятам — я видел — жаль было тоже. Лена Бессонова призналась недавно, что для них мои занятия останутся самым светлым воспоминанием в жизни. Пусть преувеличение, но разве не приятно такое услышать? Да и я со своей стороны чувствовал, что это единственное, кажется, дело, которое вполне мне удавалось и которое удовлетворяло меня вполне.

Почему же ушел? Конечно, деньги проклятые, но не только это. Главным, пожалуй, было любопытство: что там еще покажут? Желание бесконечно пробовать себя, хотя бы и неудачно, желание никогда не кончаться.

Люди деловые должны были бы вкладывать в меня капиталы: я чувствую себя заповедной золотой жилой. Чувствую, что я мог бы стать хорошим человеком и, возможно, даже оставить после себя что-нибудь стоящее — мысль, образ, поступок, — если бы какая-нибудь встряска — война или я не знаю что — вытолкнула меня из обычного порядка вещей. А пока он длится, этот порядок, я загниваю. (Вот именно, загниваю, в отличие от золота: скрытые во мне ценности — недолговечны.) И не способен ни на что больше, как только писать в тетрадочке о своем загнивании. Я делаю все, что могу. Наблюдаю и свидетельствую.

«Мы любим, — говорит Герцен, — проникать во внутренний мир другого человека, нам нравится коснуться самой чувствительной струны в чужом сердце и наблюдать его тайные содрогания, мы стремимся познать его сокровенные тайны, чтобы сравнивать, подтверждать, находить оправдание, утешение, доказательство сходства»[46].

«Да, мы любим — подтверждает Анатоль Франс, — всякого рода исповеди и мемуары. Нам не надоедает, когда писатель рассказывает о своей любви и ненависти, о своих радостях и печалях. Этому много причин. Укажу две из них. Первая состоит в том, что дневник, записки — словом, все, что является воспоминанием, не зависит от моды, от всех условностей, которым подчиняются обычно произведения, основанные на вымысле. С другой стороны, следует принять во внимание, что в каждом из нас живет потребность в истине, порою побуждающая нас отворачиваться даже от самых прекрасных вымыслов. Вот, думается мне, две основные причины, по которым мы так любим читать письма и записки не только великих людей, но и людей заурядных, если они любили, верили, надеялись и если на кончике их пера есть хотя бы частица их души. А ведь если поразмыслить хорошенько, душа самого среднего человека уже сама по себе настоящее чудо»[47].

Эти выписки в какой-то степени оправдывают полную мою неспособность писать иначе, как в форме дневника. Только эта форма меня удовлетворяет. Я не то что не умею, — я просто не могу, не способен сочинять. Всякая моя попытка в этом направлении приводит к натужному искусственному конструированию, сопровождаемому вялой скукой и унизительным ощущением бессилия. И только в дневнике я искренен и раскован — первое и главное условие всякого творчества.

Кроме того, здесь я смел, то есть не тяготеют надо мной никакие условные нормы (ведь я пишу для себя, пишу, что хочу и как хочу), во всяком случае, не тяготеют настолько, чтобы я сознательно принял их, как правила игры. И только третье условие отсутствует, уж не знаю, как его назвать: мера, гармония или завершенность, — то, что собирает произведение в единое целое, то есть делает его произведением, четко противопоставленным безответственному потоку сознания.

Но я надеюсь все же — и давно уже лелею эту надежду — воспользоваться когда-нибудь этим дневником как сырым материалом и преобразовать его в ряд коротких взаимосвязанных фрагментов, подобно тому, как это делал Стендаль, сплавляя в одном произведении дневник, мемуары, новеллу, эссе, очерк, анекдот и не знаю что еще, а по сути — создавая новую форму художественной прозы, — форму, в которой, как мне кажется, полнее выразил себя, чем в своих романах, с одной стороны, замешанных на этой новой форме, а с другой — являющихся все-таки известной данью традиции belle lettres, следствием компромисса с публикой, требующей единого увлекательного сюжета.

Я готов настаивать, хоть меня и легко обличить в пристрастности, что «Пармский монастырь» — это шаг назад по сравнению с «Римом, Неаполем и Флоренцией», а уж что касается меня, то всем романам, повестям, новеллам и хроникам Стендаля я предпочитаю «Прогулки по Риму», «Записки туриста», «Анри Брюлара», «О любви», даже почти необработанный дневник «Путешествие в Италию 1811 г.», а в особенности «Воспоминания эготиста», в которых конкретная жизненная фабула — без каких бы то ни было литературных ужимок и ухищрений, — сохранила во всей непосредственности обаяние родственной мне души.

«Я беру то, что случай ставит на моем пути», — говорит он[48]. Вот и я стремлюсь к тому, чтобы использовать уже существующих, открытых героев в открытых ситуациях — с тем, чтобы в сюжете придать им завершенность. Обращение к той или иной реальной фабуле продиктовано бессознательным влечением, а разработка постепенно проясняет и конкретизирует идею, как правило, для меня самого неожиданную.

Так вот, хочу еще раз уточнить. В Стендале я ценю не писателя, а человека. Человека, настолько мне близкого, что это дает мне право на чисто личную привязанность, на дружбу. Я дружу с ним так же, как с Герценом и Монтенем, с удовольствием слушаю его дружескую болтовню, которая дает мне силы жить и делать то, что я делаю, а главное — верить, что я делаю это не напрасно, но, как это всегда бывает при общении с близким человеком, внешнее содержание разговора и манера выражаться остаются за порогом внимания: вслушиваешься лишь в то, что стоит за словами.

Нас сближает ощущение жизни, а его жизнь служит для меня примером самовыражения, не опирающегося на профессиональное литераторство. Да и не чувствую я, по правде говоря, никакой потребности в «стиле». Более того: все, что у меня напоминает о «стиле», есть (я сам ясно вижу это) литературщина, эпигонство. Задача, стало быть, заключается в том, чтобы мужественно, не жалея себя, избавляться от всяких признаков «стиля», расчищать текст от литературных «шумов», от «образов», добиваясь, вслед за Стендалем, только возможно более полной адекватности слова.

Задача нелегкая, ибо все эти «образы» обладают чудовищной завораживающей силой, и надобно обладать независимым духом, чтобы успешно противостоять им, чтобы, наслаждаясь ими, не давать вцепиться себе в глотку. «Сам писатель, если только он не дерзнет вовсе порвать с Литературой, не в силах разрешить эту проблематику письма, — замечает по этому поводу Ролан Барт. — Каждый писатель уже в момент творческого рождения начинает в себе судебный процесс против Литературы; но даже если он и выносит ей обвинительный приговор, то тут же откладывает его исполнение, а Литература пользуется этой отсрочкой, чтобы вновь подчинить себе писателя»[49].

А вот Стендалю чужды были профессиональные литературные заботы. Сама его жизнь, со всей ее поэзией и прозой, выполняет в его произведениях функцию эстетического. Нас сближает с ним общее отношение к собственной, освещенной самосознанием жизни: не только как к материалу, но и как к цели творчества.

Каждый раз, ставя на проигрывателе пластинку Гайдна, Моцарта или Россини, я оглядываюсь на сидящего рядом Мочениго: «Как вам это нравится, Анри?»

17.04.1976. Стукнуло 33. «Возраст Христа», — говорят мне. А я отвечаю: «Возраст Ильи Муромца!»

Хочется мне верить, что я, хоть и поздно, но все-таки сойду еще с печки… Что со мной еще не покончено. Я чувствую себя, выражаясь словами Сартра, «героем длинной истории со счастливым концом».

Не «стиль», стало быть, нужно совершенствовать, а жизнь, преображая ее своим творчеством. Идея чисто русская, составившая основную отличительную черту нашей литературы от Пушкина до Чехова.

Такие профессионально-литературные явления, как Флобер, есть явления наиболее чуждые, наиболее противоположные русской литературе, хотя, конечно, и она не избежала чисто «стилистических» устремлений — в своих далеко не лучших образцах. «Европеец, — говорит Шестов, — все силы своего ума и таланта, все свои знания, все свое искусство направляет к тому, чтобы сделать себя и все окружающее возможно менее обнаженным, естественным, ибо естественное — в Европе об этом не спорит никто — безобразно и страшно. Не только изящные искусства, даже науки и философия в Европе инстинктивно лгут и этим оправдывают свое существование»[50].

Значит, совершенствовать жизнь, но не в смысле увеличения «добрых дел» (натужная добродетель вызывает у меня только отвращение), а в смысле развития творческого самосознания, включающего в себя — как свое проявление — слово и поступок.

Открытую фабулу жизни превратить в выразительный завершенный сюжет. Искупить свою жизнь эстетически.

Искусство соединяет, а не-искусство разъединяет. Толстой (да кто угодно, любой настоящий художник) внушает представление о единстве человеческого рода: живи он хоть две тысячи лет назад и бог знает где, его мысль, его образ остаются живыми и близкими тебе так, словно он лучший твой друг, который насквозь тебя знает; и видишь, что изменения поверхностны, а главное — не меняется; а он вот докопался до этой глубины, до главного.

А не-художник, пусть даже о «вечном» заговорит, все не может пробиться сквозь поверхностное; читаешь и думаешь: господи! что за убогие времена! как неинтересно люди живут, ну их к черту! Чужое все, о чем он пишет.

Публицистичность, прямолинейная тенденциозность губили русскую литературу, но они же ее и формировали. У таких писателей, как Успенский и Короленко, публицистический пафос, в сочетании с глубиной и искренностью, выстраданностью мысли, ищущей справедливости, заполняет дистанцию между художественным и не-художественным; он, этот пафос, сам по себе становится могучим эстетическим явлением, во всей полноте своеобразия и благородства. Внимательное презрение к животному в человеке, сострадание к человеческому, вера в лучшую участь, в высшее назначение личности, в осуществимость совершенства, а самое главное — отрицание неразумной действительности во имя человеческого достоинства — вот что составляет мировоззренческую основу русской литературы, начиная с Герцена и Белинского, которые, отмахнувшись от Гегеля, первые пошли по этому пути, предвосхитив, кроме всего прочего, и философские искания XX века. «Художник звука, линий, цвета, слова, даже мысли в страшном положении, когда не верит в значительность выражения своей мысли», — говорит Толстой[51]. «Безразличие же и реальное воспроизведение действительности, — подтверждает Достоевский, — ровно ничего не стоит, а главное — ничего и не значит»[52].

И вот еще что. Когда я увлекался структурализмом (совсем еще недавно), у меня было два критерия художественности. Это, во-первых, мера неожиданности вещи, то есть мера художественной информации. Во-вторых, мера системной организованности. На практике же, за отсутствием методики измерения, я пользовался критерием субъективным. Если, например, произведение, на которое я смотрю, будит во мне творческое начало, вызывает желание немедленно самому взяться за кисть, — значит это художественное произведение. Если нет — нет.

Что же касается объективных критериев, то они и теперь еще кажутся мне бесспорными, просто опротивело мне все это. Бесспорность, измеряемость опротивела.

Другой критерий мне открылся, неизмеряемый, к счастью, — содержательный, а не формальный. Чувство глубины, отчетливое ощущение второго, суггестивного слоя за «текстом» — не выраженного и не подтекстного значения, а именно другого смысла, отвлеченного духовного созерцания, пробуждаемого непосредственно данными образами. Не кантовская вещь в себе, не гегелевская абсолютная идея. Быть может, хайдеггеровский «просвет» (Lichtung)? — Точнее всего это определяется в древнеиндийской поэтике понятием дхвани: «отзвуком, доносящимся через стену высказанных мыслей».

Этот другой смысл очень трудно хоть сколько-нибудь конкретизировать; для этого понадобилось бы создавать рядом с первым новый, интерпретирующий текст, иными словами, самому превратиться в художника, «что звучит, признаюсь, так, — заметил Набоков, — как если бы фокусник стал объяснять один трюк при помощи другого». Стало быть, научному познанию другой смысл недоступен. Но это не значит, что его нет: ощущение того, что, помимо «текста», в произведении присутствует еще нечто, «для выражения которого нет слов на языке человеческом» (Белинский), — это ощущение настолько реально, настолько объективно, что его невозможно свести к спорному и переменчивому вкусу. «Зрение есть нечто большее, чем то, что оно видит», — говорит Эриугена.

Это «нечто» я остро почувствовал в Эрмитаже, перед «Бокалом лимонада» Терборха. Я вдруг ясно увидел эту дистанцию между «текстом», то есть несущественным, банальным «содержанием I» (по моей прежней терминологии), а также тщательно, безлично отделанной «формой», с одной стороны, и каким-то значительным, многозначным молчанием, которое встало за спинами персонажей, — с другой.

Я пытался понять, что в «тексте» заставило меня совершить этот переход от одного порядка значений к другому, и пришел к выводу о промежуточном ряде символов, которые сохранились в живописи Терборха (и, возможно, других голландцев XVII века), как слабый след ранненидерландской символики (предмета, жеста, цвета — у ван Эйка, например), теперь уже почти неразличимо слившейся с повседневностью быта. Эти символы — лимон и нож в бокале, повторяющие цвета желтого платья и серого камзола, а также изящно-скупой, но тем более многозначительный жест отставленного мизинца — служат ключом, кратчайшей формулой другого, подлинного смысла («содержания II») почти «бессюжетной», по Фромантену, сцены. В пустячке, мимолетности вдруг раскрывается какая-то важная тайна; галантное «событие» оборачивается приобщением к вечному, светской евхаристией.

А «Скрипач», который рядом! Какая пронзительная поэзия о художнике! А «Письмо»! — холодный всплеск света на атласе… Перед «Завтраком» Метсю я едва не разрыдался. Здесь тоже было что-то, вымечтанное мною в отношениях мужчины и женщины, — то, чего не бывает: незримые соединяющие нити, тонкая паутинка духовности, — что-то очищенное от житейской прозы, почти героическое, но выраженное во всей достоверности этой же самой прозы, и именно прозы; прозы, ничем не прикрашенной, доведенной до предела.

Вот что привлекает меня в голландцах и, между прочим, в китайцах тоже: раскрытие беспредельно большого через предельно малое, ощутимость увеличиваемой дистанции между «текстом» и подлинным содержанием.

Конечно, это ощущение (ощущение второго смыслового слоя) опирается на понимание собственно «текста», то есть на умение оценить его и в историческом, и в чисто формальном отношении (в особенности, умение распознать и насладиться его, так сказать, композицией требует не только знаний, но и особой культуры), но оно является, в сущности, откровением, доступным и какому-нибудь чуткому невежде, минующему стадию понимания «текста». Во всяком случае, именно такое откровение есть высший результат столкновения с вещью, тогда как полноценное так называемое эстетическое наслаждение есть только промежуточная ступень (на которой многие и останавливаются, гордясь тем, что они попали в число избранных), с одной стороны, исследуемая наукой, с другой — эксплуатируемая вкусом. Откровение же обладает эсте-этическим (религиозным) характером.

Пошловатость Шопенгауэра. Одно то, что он разрабатывает этику в плоскости эвдемонизма… Одно то, что он вообще ее разрабатывает! Да как! — прямолинейно и кособоко: мудрость, мол, в том, чтобы избежать страданий, «отбыть» (он так и выражается — отбыть) жизнь как некую каторгу…

Пошлость ведь заключается не в отсутствии истинности в суждении, наоборот: пошлость всегда права. Когда пошляк напевает: «Зачем любить, зачем страдать, ведь все пути ведут в кровать», — разве кто-нибудь бросит в него камень за явную ложь? Он презираем только за то, что довольствуется первой очевидностью, игнорируя символическую структуру мира, игнорируя скрытый, сущностный другой план явлений; он разглашает нечто само собой разумеющееся, упрощенное, общее, отстоявшееся из миллионов и миллионов индивидуальных опытов и суждений. Он принимает и использует это общее, не затрудняя себя личным переживанием и осмыслением, он ничего не прибавляет к общеизвестному — вот в чем пошлость.

Пошлость — оборотная сторона истины. В каждой истине, строго говоря, заключена пошлость, вернее возможность пошлости — неизбежное упрощение, согретое тем личным и неповторимым, что внес человек, впервые высказавший эту истину (les grandes idées vienent du Coeur[53]); пошляку остается лишь повторить ее, чтобы осталось одно упрощение. Некоторые истины словно нарочно созданы для пошляков: у них есть свои излюбленные, «вечные» темы.

Пошлость понижает общий нравственный уровень. Не думаю, впрочем, чтобы он вообще, в целом, повышался или понижался. Во всяком случае вижу, что римляне времен Марциала в нравственном отношении мало чем отличались от нас. Думаю, что здесь так же, как в искусстве: изменения уровня имеют зубчатый рисунок. Сначала появляется гений и, страдая от окружающей пошлости, в противоборстве с нею, создает новый, повышенный уровень художественного (или нравственного) сознания; линия развития идет вертикально вверх. Затем последователи, не изобретая ничего существенно нового, развивают, разрабатывают, варьируют и приспосабливают созданные образы (или идеи); линия, переломившись, постепенно понижается. Затем последователи последователей довершают дело, низводя линию к прежнему уровню. Потом вся петрушка повторяется сначала: является новый гений и открывает очередное колесо, его талантливые ученики, прибавляя к этому колесу второе, изобретают очередной велосипед, наконец ловкие эпигоны, отбросив первое колесо, ездят на оставшемся, в очередной раз демонстрируя восхищенной публике свою изощренность. Общий же уровень отзывается на эти взлеты и падения лишь едва заметными колебаниями. Правильнее сказать, что пошлость выражает тенденцию к понижению уровня, тогда как гении, эти редкие «островки порядка», поддерживают уровень, отдаляя наступление «тепловой смерти»; время от времени они сгребают расползшиеся, распылившиеся, опошленные, обезличенные идеи и образы и формируют из них нечто новое, которое затем опять расползается в пошлость.

И так было всегда.

Мудрость в том, чтобы избежать страданий? Мудрец, стало быть, не страдает? Да откуда же он тогда мудрец! Он инфантильный дурак, не знающий жизни.

Не говоря уж о том, что страдание представляет собой необходимый гармонический противовес счастью и в этом смысле оно «справедливо», но страдание более реально, чем наслаждение (поистине великая мысль Ницше), и это, возможно, вообще единственная человеческая реальность. Слово ведана в санскрите означает одновременно и «страдание», и «знание».

Конечно, одно дело — страдать из-за того, что девчонка тебе отказала (да и из-за этого стоит пострадать, хотя бы только в юношестве, хотя бы раз в жизни), другое — страдать от чужой боли, от недостижимости совершенства… А творчество, спасающее нас от скуки? Оно, что ли, одну радость приносит? Оно к страданию приобщает в той же степени, что и к счастью. Все дело в качестве того и другого.

Мудрость, пожалуй, в том, чтобы всему находить свое место, помнить о противоположном или искать его, короче: различать, соотносить и не впадать в крайности. Или, как сказал Паскаль: «Величие души обнаруживается не в том, что человек достигает какой-нибудь крайности, а в том, что он умеет сразу коснуться обеих крайностей и наполнить весь промежуток между ними». «Ибо, — вторит ему Гегель, — истинная мера величия и силы определяется лишь тем, насколько велика и сильна противоположность, которую преодолевает дух, чтобы возвратиться к своему внутреннему единству». А Ницше скрепляет попросту: «Плодотворнее всего существование тех, кто богат контрастами».

У искусства и нравственности общие законы.

19.09.1977. После работы отправились с Зубаревым к Яковлеву. Шеф ушел из семьи и живет теперь с Сашей Барцевой. Саши не было, пьянствовали втроем. Водка, пиво, потом появился узбекский портвейн. Закончилось все сумбуром и выяснением отношений.

В связи с утверждением в институте нового штатного расписания Яковлеву предстоит отобрать себе десять человек, остальные разойдутся по другим мастерским. Зубарев пристал: кого? Игорь Валентинович ответил, что троих из прежнего отдела он точно у себя не оставит. Зубарев сказал:

— Ну меня, ясно. А еще кого?

Я ему:

— Зубарев, ты ведешь себя бестактно…

Тут Яковлева вызвали к телефону, а Витька продолжал:

— Да знает он. Чего тут решать? Оставит Перфильеву, Датиеву, Острову; Аркашку, может быть, пожалеет… Меня точно не возьмет. Тебя, скорее всего, тоже.

— Кончай ты суетиться, — сказал я. — Жди спокойно.

Яковлев вернулся и вскоре, раскрасневшись, возбуждаясь по своему обыкновению от собственного крика, кричал:

— Вы — дураки! Вы все дураки! Три года я вас прикрывал, а что вы сделали? Ни… вы не сделали! Вот он, — ткнул он пальцем в мою сторону, — другой на его месте уж докторскую защитил бы, а он… Лентяй! Все вы лентяи! Живете под моим крылышком и думаете: всегда так будет. Хрен вам! Не будет! Посмотрю, как вы теперь попрыгаете, когда погоню вас всех к чертовой матери!

Я сдержанно возразил, что — ценю, что благодарен ему за предоставленную свободу и, на мой взгляд, сумел ею воспользоваться. Но напрасно, кажется, я намекнул так прозрачно, что не диссертация для меня главное, хоть я и ею занимаюсь понемногу.

Яковлев не из тех, с кем можно вступать в откровенность. Он способен поддерживать самый тонкий, доверительный разговор, а через минуту грубо поднять насмех и разговор, и собеседника. Он легко приноравливается к любому уровню общения, он вообще легко сходится с самыми разными людьми. В толпе, в московской толпе, он, как рыба в воде, — с наслаждением трется о чужие плечи, спины, животы, охотно откликается на любую зацепку, добродушный, но способный мгновенно рассвирепеть, жизнерадостным цинизмом и зычным хохотом электризующий толпу изнутри… Он ничего не носит в себе подолгу — ни дружбы, ни вражды. В сущности, он вульгарен. Меня он уважает, и не за ум, как говорит, а потому что знает, что мне, например, наплевать, возьмет он меня к себе или нет, — при том, что я больше, чем кто-либо, заинтересован в этом, — и это он тоже, кстати, прекрасно понимает.

Зубарева он откровенно презирает — именно за его зависимость, несвободу. Вот и в этот раз: раздраженный Витькиным юродством, он наговорил ему таких вещей (под предлогом полупьяной откровенности, явно упиваясь собственным хамством), каких, не будучи холуем, невозможно было вытерпеть, а Зубарев, с его профессорской бородой и очками, с солидным виолончельным баритоном, — ничего, проглотил. По пути к метро я спросил его, почему он допускает такое обращение с собой. Он ответил:

— Надо быть терпимее с людьми. Я же простил тебе твое иркутское предательство.

Вон даже как! Какое вдруг благородство! Я даже оторопел от неожиданности.

— Ну и напрасно, — говорю. — Напрасно простил.

Позапрошлой зимой, в январе или феврале, не помню, вылетели мы с Зубаревым в Иркутск. Вылетев ночью, мы прибыли почти к полудню (по местному времени). Пока устраивались в гостинице (долго ждали в вестибюле «Сибири», потом выяснилось, что места для нас забронированы в «Ангаре»), наступил вечер. Мы спустились поужинать в ресторан. Заказали к ужину бутылку водки, но официантка ответила, что у них не подают так много, и принесла нам 300 г. в графине. Когда мы выпили эту порцию, она принесла еще 300 г., потом еще и еще. Короче, мы выпили литр с чем-то на двоих. Если бы нам сразу принесли бутылку, как мы просили, думаю, ею бы мы и ограничились. Но дело не в этом. Мы совсем мало окосели, хотя пили после перелета и бессонной ночи и не евши целый день; воздух, что ли, в Сибири другой. (В Астрахани, например, развозит от одной рюмки: чувствуешь себя дурно, не можешь заснуть и крутишься в постели как угорелый.) Повторяю, дело не в этом.

За ужином мы познакомились с нашими соседями по столику (они позже подсели). Один был маленький пожилой армянин, удивительно похожий на де Фюнеса (имени его не помню), другой — молодой кореец, которого звали, как и водится, Паком. Оба приехали в командировку из южного Узбекистана по каким-то строительным делам, остановились в «Сибири»; сюда, в «Ангару» приходят ужинать. Под гром ресторанной музыки мы дружески разговорились и даже обменялись адресами. Разглядывая танцующих и делясь впечатлениями, просидели до самого закрытия.

Когда ресторан стал пустеть и уже притушили свет, две девушки неожиданно к нам подсели. Одну из них я давно заприметил — она выходила танцевать с одним и тем же кавалером, армейским капитаном, — высокую, тонкую красотку с выразительным нервным лицом. Мы познакомились, она назвалась Наташей. Они с подругой, видно, решили продинамить компанию, с которой провели вечер, и потому охотно присоединились к нашему ужину. Оркестр опять заиграл напоследок, я пригласил Наташу на танец. Танцуя, мы условились встретиться при выходе из ресторана. Потом был еще один, последний, сумасшедший танец, когда мы танцевали впятером — Зубарев, де Фюнес, Пак, я и Наташа (подруга ее к этому времени уже исчезла), — после чего ресторан окончательно закрылся. Я быстро поднялся в наш номер, торопливо, в спешке порезавшись, побрился, и, накинув тулуп, выскочил на улицу.

Люди расходились из ресторана, я встал у выхода. Вышли все, и швейцар запер двери. Ни Наташи, ни Зубарева не было. Я прошел вдоль фасада до входа в гостиницу и обратно, потом еще раз. Вышедшие из ресторана стояли кучками, громко разговаривая и смеясь, — расставались, ловили такси; кучки таяли. Вскоре я остался один — стоял на морозе, потешаясь над собственным пьяным энтузиазмом. Я уж совсем было собрался плюнуть на эту затею и идти спать, когда подъехало такси и Наташа, схватив меня за руку, крикнула:

— Полезай в машину!

— Серый, ты куда? — растерянно проговорил Зубарев.

— Ты едешь? Нет? Ну и будь здоров! — И она захлопнула дверцу перед его носом.

На счетчике было три рубля. С центральных, хорошо освещенных улиц мы скоро свернули в темные закоулки, миновали какой-то мост и долго крутились по окраине среди огромных сугробов, за которыми прятались деревянные одноэтажные домишки. Когда приехали, мне пришлось отдать пятерку. Мы открыли калитку и обогнули дом. По ступенькам спустились в каменный полуподвал, нащупали дверь, обитую рогожей, и оказались в тесной грязной кухне, освещенной лампочкой без абажура. Де Фюнес и Пак уже сидели там и весело меня приветствовали. Кроме них, были еще две женщины и мальчик лет четырнадцати: две сестры и брат, как потом выяснилось. На столе стояла бутылка коньяка (я вспомнил, как де Фюнес по-тихому покупал ее у официантки) и несколько бутылок вина. Печь топилась.

Старшей из сестер наша компания, как видно, не нравилась. Она то и дело отпускала злобные замечания, причем особенно доставалось Наташе, которая привела нас сюда и которую она в глаза называла шлюхой (Наташа, надо сказать, в долгу не оставалась). Младшая, совсем еще девочка, — она, собственно, и была хозяйкой этой полуподвальной квартирки — только примирительно посмеивалась. Из-за стены время от времени слышался плач ребенка, сына младшей сестры; она выбегала его укачивать, а раз вынесла его на кухню — сопливое, бледненькое существо, покрытое болячками.

Наташа разлила коньяк по чашкам и подмигнула де Фюнесу:

— Ну? Будет у нас чего или нет?

— Ты, если хочешь блядовать, к себе бы водила, — проворчала старшая сестра. — Людям спать пора, а вы вон чего затеяли. На работу завтра.

— Не к тебе привела, — огрызнулась Наташа. — Иди отсюда, если не нравится.

— Да у нас же места нету, Наташка, — вступилась младшая. — Одна кровать, так на ней я спать буду.

— Ну и черт с ней, с твоей кроватью!

— Глаза бы мои на вас не глядели, блядуны проклятые!

— Бросьте вы, девки, пейте лучше, — сказал мальчик.

Мы пили. Мне было на все наплевать и очень спать хотелось: разморило в натопленной, душной кухоньке. Мальчик шепнул мне, что Наташа ждет меня в комнате. Я встал и шагнул в дверь. Она лежала на маленьком топчане у самой двери.

— Мне плохо, иди сюда.

Рядом, в темноте, посапывал и хныкал ребенок. В кухне, за перегородкой, разговаривали, слышался скрипучий голос старшей сестры. Потом дверь отворилась, и я опять услышал шепот мальчика:

— Кореец у двери трется, за тобой следит. Слышь, опасайся корейца!

Я поднялся и вышел на кухню.

— Все выпили, понимаешь, — объявил де Фюнес. — Добавить надо.

— Где же сейчас достанешь? Два часа ночи!

— Достать можно, — вставила младшая. — Заплатить, конечно, придется…

— Ну пойдем.

Мы оделись и всем скопом вывалились на улицу (старшая сестра осталась присматривать за ребенком). Сухой мороз перехватил дыхание, ноздри слиплись, мех шапки вокруг лица сразу же побелел от инея. Мы шли обледеневшими улицами — глубокими траншеями в сугробах, скользили, падали, с хохотом гонялись друг за другом; Наташа висела на де Фюнесе. Спустились к пустынной привокзальной площади и, обогнув темные пакгаузы, долго шли по железнодорожным путям. Потом младшая и кореец переговаривались с охранником в тулупе, в темноте звякали бутылки, де Фюнес раскошеливался с показной купеческой щедростью. Вдруг Наташа меня обняла. Я оттолкнул ее и спросил:

— Так ты со мной или со стариком?

— Ничего, — засмеялась она тихонько, — пусть он платит…

Я схватил ее и изо всей силы бросил на землю, на лед. Она заплакала, лежа навзничь:

— Что же ты делаешь? Ведь у меня сотрясение было.

Мне стало жаль ее, я помог ей подняться и старался загладить свою грубость, стряхивая снег с ее шубки.

Вернувшись в кухоньку, пили добытое вино. Младшая сестра с корейцем незаметно удалились в комнату. Старшая и мальчик тоже исчезли. Мы остались втроем. Глухая ночь, тишина; спать хотелось немилосердно. Де Фюнес мычал и терся лицом о Наташину шею. Из комнаты послышался крик старшей сестры:

— Да уберите же отсюда этого блядуна! Или я вас всех сейчас выставлю!

— Ладно, не ори, — отозвалась младшая, — мешает он тебе…

И снова все затихло. Наташа отстранилась от де Фюнеса и поднялась.

— Ну, деваться некуда. Давай, старик, стели свое пальто на пол, моим укроемся.

Они выключили свет и улеглись, а я с облегчением положил голову на руки. Протопленная кухня постепенно выстывала, ночь стояла на месте. С пола доносилась возня и раздраженный шепот, потом Наташа громко позвала:

— Сережа, иди сюда!

— Не много ли нас будет, — пробормотал я сквозь сон.

— Иди, тебе говорят! На кой мне сдался этот дед.

Я снял свой тулуп с гвоздя и лег на пол. Я хотел одного — спать. Лежа рядом с ними я почувствовал, как она с силой оторвалась от старика и повернулась ко мне.

— Ну иди же! Да отстань ты, армяшка паршивый!

Рядом со мной боролись. Сквозь сон я слышал, как старик бормотал и что-то с ней делал; она стонала от боли и, сотрясаясь всем телом, прерывисто шептала:

— Что же ты лежишь? Чего ты ждешь? Мужик ты или кто? Ну ударь его, выкинь его отсюда. Ой, не могу, больно же!.. Долго ты будешь лежать, сволочь?

Она вцепилась в мои волосы и стала яростно рвать их.

— Сволочь! Падаль вонючая! Что же ты смотришь, как меня мучают!

Я вскочил и сказал де Фюнесу:

— Вставай. Пошли отсюда.

Он поднялся, отдуваясь.

— Собака! Настоящая собака! Ругает человека ни за что. С двумя сразу хотела, да? Ты нас стравить хотела? Он поступил, как мужчина, а ты — собака!

— Кончай, — сказал я, — пошли. Где Пак?

Зажегся свет, из комнаты вышла младшая сестра.

— Ну вот, после брачной ночи, — усмехнулась она, подтягивая шаровары.

Появился сонный Пак, и мы стали одеваться. Наташа приблизилась ко мне:

— Пусть они уходят, ты оставайся.

Она вышла за нами в холодные сени.

— Останься, ко мне поедем.

Я, не отвечая, выдернул рукав.

Накинув шубку, с распущенными волосами, она догнала нас у калитки:

— Останься же, я прошу тебя!

Мы хлопнули калиткой и вышли на улицу. Темно было, как ночью, и мороз стал жестче, но почему-то чувствовалось, что уже утро.

— Блядь проклятая, тьфу! — негодовал де Фюнес. — Настоящий притон! Зазвали и обманули. Обчистили, слушай! Полный карман был денег, смотри, ничего не осталось!

— Я не я буду, подожгу эту лавочку, — скрежетал Пак.

— Бросьте, ребята, — сказал я. — Сами виноваты. Давайте как-нибудь выбираться отсюда.

В гостинице, в номере, спал Зубарев. Он проснулся, когда я вошел.

— Цел? — спросил он и закрыл глаза.

Я бросился на кровать и сразу уснул.

Но это еще не «предательство» было.

1.10.1977. После хмурого бесприютного Енисейска Красноярск кажется родным городом. Во всяком случае здесь теплее, можно снять свитер, который я постоянно носил под пиджаком.

Нас пятеро вылетело в эту командировку: Коля Надеждин, автор проекта реставрации Спасского монастыря в Енисейске, Марина Нуждина, автор охранных зон по городу, я, работающий на них обоих, а также Саша Соловьев и Валерка Лучинкин из бригады Жени Барановского, «купленные» у него Колей на десять дней для обмеров. Саша и Валерка остались в Енисейске, теперь и Коля туда вернулся, а Марина уехала в Москву. Наконец-то я один! Суббота, забот — никаких.

Буфет уже закрылся, когда я встал. Вышел на улицу: неяркое солнце, сильный ветер. Время от времени небо темнеет, и тогда в течение нескольких минут стремительно летит снег. Позавтракал (а заодно и пообедал) в кафе «Мана», что напротив Покровской церкви (она в лесах: идут реставрационные работы по нашему с Колей проекту), прогулялся по проспекту Мира, в кинотеатре «Сибирь» купил билет на вечерний сеанс. Спустился к Енисею. Солнце над Куйсумскими горами. Освещение и ветер напоминают Марке. Пять бодрых арочных пролетов моста на Казачий остров. По набережной двинулся к гостинице, купил по дороге пакет сухарей и пару бутылок «Жигулевского».

Когда поднимался к себе в номер, передо мной шла парочка: седоватый самоуверенный крепыш со стройненькой вертлявой цыганочкой из ансамбля. Я шел вплотную за ними. Они на пятый — и я на пятый, они направо по коридору — и я туда же. Несколько раз они удивленно оглянулись на меня. В конце концов мы оказались в соседних номерах, так что двери свои отпирали, стоя плечом к плечу. Я закрыл за собой дверь и прислушался. Из соседнего номера не доносилось ни звука. Я удовлетворенно кивнул и прошел в комнату.

Передо мною — рыжий осенний косогор, поднимающийся почти от самой подошвы гостиницы, и на нем, прямо перед окном, как на сцене, деревянный двухэтажный дом, крашеный охрой, с зелеными наличниками и фризом. За ним кирпичной бесформенной массой вырастает недостроенный Дом актера, а слева пространство замыкается новой серо-бетонной ратушей с ее башней и «брутальными» ребристыми фасадами. Справа задние фасады улицы Сурикова организуют уходящую перспективу с Покровской церковью в глубине. (На месте Юры, бригадира, я бы и не появлялся на стройплощадке, а, подобно Вашингтону Реблингу, руководил работами по телефону прямо из номера, сидя у окна с биноклем.) За церковью — далекий склон Караульной сопки, усеянный белыми домиками. Из-за сопки с городского аэродрома то и дело взлетают самолеты. Легкие «АНы», заложив крутой вираж перед моим окном, уходят на север, «Илы» и «Ту» проводят могучие диагонали в южном и западном направлениях. Длинный ряд дощатых сараев и нужников образует рампу маленькой сцены на первом плане. От нечего делать слежу за ходом спектакля.

У сарая двое мужчин в телогрейках и пестрых лыжных шапочках распиливают бревно на козлах. Две одинаковые старухи сидят на крыльце дома по сторонам входной двери, повернув друг к другу неразличимые лица. Над ними, на балкончике, мужчина беседует с женщиной. Другая женщина, в халате, с повязанной полотенцем головой, вышла на крыльцо и выплеснула воду из ведра. Задержалась и что-то крикнула пильщикам; те выпрямились и оглянулись на нее. Старик с палкой медленно проковылял от сортира. Прокричал петух. Проехал мальчик на велосипеде и, крутнувшись, опять скрылся за домом. Потом на крыльцо выбежали двое парней. Не обращая внимания на старух, на пильщиков, снова принявшихся за работу, они быстро пересекли двор, обогнули сараи и стали спускаться с косогора. Привстав от стола, прижавшись лбом к оконному стеклу, я с интересом наблюдал за ними.

Они, торопясь друг за другом, наискось спускались по косогору, пока не оказались на крышах гаражей во дворе гостиницы. Прошли по крышам влево (мне было слышно, как гремело железо под их ногами), один за другим спрыгнули в неприметную сверху щель между гаражами и скрылись из вида. Потом вынырнули из щели уже во дворе гостиницы и шли теперь вправо, огибая дворовые постройки. Чтобы следить за ними, мне приходилось изо всех сил прижиматься к стеклу и скашивать глаза.

Я следил за их извилистым путем — этот путь был сверху виден мне и ясен — и вдруг почувствовал, что, хоть на мгновение, но я упреждаю их судьбу: я знал, что будет дальше. Я видел и знал, что через секунду, завернув за угол, они столкнутся с мужичком в ушанке, который в растерянности, как казалось, остановился во дворе, не зная, куда идти дальше. Они еще не видели его, но я видел, и это было необычное, необъяснимое чувство. И вот они завернули и столкнулись. Он что-то спросил у них, они, не замедлив шага, махнули рукой, показывая ему дорогу, и исчезли.

Теперь я следил за мужичком. Я понял, что он должен повторить их путь в обратном направлении. И вот я смотрел, как он медленно, неуверенно, с рюкзаком за плечами, идет налево по двору, как, поколебавшись, сворачивает в щель между гаражами, потом вылезает на крышу и останавливается в недоумении. Мысленно я подсказывал ему дорогу, и он ощупью, с остановками, двигался по моим указаниям. Странное чувство моего предвидения связывало нас, хоть он об этом и не догадывался, и я, как ангел, сопровождал его до самого входа в дом с зелеными наличниками.

Одиночество! Весь день сегодня я упиваюсь им, прямо-таки сладострастно утоляю жажду. Чем дальше, тем больше я в нем нуждаюсь. Для меня становится нестерпимо жить в общих номерах, выслушивать чужую болтовню, отвечать на нее, терпеть чужие привычки, ходить в общий загаженный сортир, вообще — подчинять свою жизнь так называемым нормам общежития. Для счастья теперь мне нужно очень мало: остаться одному. Но как ни мала эта малость, отсутствие ее заставляет меня страдать.

Одиночество, полная оторванность от всего, — то одиночество, которое обретаешь в одиночном номере гостиницы в чужом городе, — дает возможность оглянуться на свою жизнь творческим взглядом, собрать ее воедино, отрешившись от крайних представлений об ее удачливости или несчастье, осмыслить ее в ее целостности, так, словно прожил ее всю. Одиночество обостряет зрение: вдруг — словно глаза впервые открылись — начинаешь видеть красноречивые мелочи жизни, которых раньше, в суете, не замечал.

Одиночество приносит скорбь. Не мелочное раздражение, не горесть о какой-нибудь утрате, а всеобъемлющую, созерцательную, глубокую скорбь как следствие обретенной целостности взгляда. Потому что только в отрыве от близких сознаешь свою и их уязвимость. Причина, говорит Паскаль, «коренится в изначальной бедственности нашего положения, в хрупкости, смертности и такой ничтожности человека, что стоит подумать об этом — и уже ничто не может нас утешить».

Сначала жалость к себе, каким был два года и двадцать лет назад (в последнем случае жалость острее); потом к своим детям, которым еще предстоят и утраты, и крушение надежд, и одряхление; ко всем, кто подвергся глупой случайности бытия. «Бренность мира», как сказал Давид Самойлов. И плачу над бренностью мира…

Одиночество наполняет спокойной уверенностью в своих силах. Целостный взгляд, от которого не ускользают мелочи, цепкая зоркость к мелочам, не упускающая главного, — вот все, что нужно. Нигде мне так не работалось, как в одиночных гостиничных номерах. Я, для которого написать в день три страницы — целое событие, за один сегодняшний вечер написал целых девять.

5.10.1977. Пройдет совсем немного времени, и я забуду этот номер. А я был здесь счастлив. Воздам ему должное.

Это небольшая квадратная комната с широким трехстворчатым окном. Окно выходит на север, но все равно днем в комнате светло и приятно. Справа (как войдешь), боком к окну, лакированный письменный стол, слева кровать с деревянными спинками. У задней стены, в изголовьи кровати, тумбочка и зеркало в рост (когда смотришь в него, за спиной, в окне, то и дело поднимаются самолеты). Кожаное кресло, стул, пестрый коврик. С потолка свешивается лампочка с кубическим зеленым абажуром.

Я сижу за столом. Слева от меня настольная лампа, справа телефон. Свет лампы падает на подколотую скрепкой пачку бумаги передо мной. Алюминиевая пепельница с дымящейся сигаретой, пачка «Примы», спички. Все остальное растворяется в полумраке. На спинке стула, справа от стола, повешен пиджак, брошен свитер. Раскрытый Стендаль, заложенный карандашом, на тумбочке. В окне, между рамами, две бутылки «Жигулевского», бутылка простокваши, завернутая в бумагу половинка пирога с рыбой. На подоконнике журналы, нож, тарелка со стаканом. Стены светло-салатовые, почти белые, шторы оранжевые, неяркие, постель застлана легким покрывалом золотистого цвета. Над кроватью гравюра в белой рамке. Все просто, уютно, приветливо. Дорожная сумка брошена за спинку кровати.

Стеклянная дверь отделяет комнату от прихожей. В прихожей вешалка с двумя плечиками: на одних висит кожаное пальто, на других — три мои сорочки с галстуком. Из прихожей дверь ведет в туалет. Ну, что там — известно. Не стоит туда заходить: раковина умывальника разбита, а в унитазе непрерывно журчит вода. Дверь из коридора отпирается занятно: узкая планочка с прорезями, заменяющая ключ, не поворачивается, а вдавливается в скважину замка; очень удобно, когда привыкнешь.

Здесь я живу и счастлив своим одиночеством, хотя к этому счастью, как я уже сказал, примешивается изрядная доза печали. Но настоящее, полное счастье и невозможно без печали, оно настаивается на ней, приобретает вкус, аромат, терпкость — то, благодаря чему его потом с наслаждением вспоминаешь.

В комнате жарко от десятисекционной батареи отопления; форточка у меня постоянно открыта. Закрыв стеклянную дверь, я наглухо избавляюсь от всех посторонних звуков; разве что на улице заорет кто-нибудь благим матом. Вот как сейчас: женский голос, надрываясь, немузыкально выводит какую-то песню.

10.10.1977. Я пишу все это только по необходимости фотографически запечатлеть для себя условия, сопутствующие моему счастью.

Я полагаю, что существует два (в основном) способа воссоздания действительности: прямое и опосредованное. Первый способ заключается в объективном перечислении внешних признаков персонажа, среды, костюмов, обстановки, душевных состояний и пр., — картина прописывается до мельчайших деталей, и зритель наслаждается узнаванием действительности. Второй способ делает ставку на представление. Предполагается, что зритель и так все знает; о герое, среде и пр. с ним говорят как о чем-то хорошо ему известном, само собой разумеющемся. Общая картина с ее подробностями опускается, достаточно только намека, как в разговоре друзей: мы, мол, с тобой знаем, о чем речь, но тут вот какая деталь… Зритель оказывается как бы внутри воссозданной действительности, он не узнает ее, а сам конструирует в своем воображении, исходя из предъявленной детали; он наслаждается отчетливым ощущением общей картины, которой на самом деле нет, причем его точка зрения, его оценка тоже заранее как бы подразумевается. Общее дается через фрагмент. И хотя ни тот, ни другой способ в чистом виде не встречаются, но в каждом отдельном случае один из них только преобладает, я предпочитаю второй.

Я не то что предпочитаю — я не могу иначе. Вот почему единственным средством полного самовыражения остается для меня этот дневник.

Мой дневник, с его обособленными и приспособленными новеллами[54], — это не фиксация мыслей и впечатлений, а реализация неизбывной никаким другим путем потребности творчества. Другое дело, что эта реализация не может подняться над фиксацией. Как раз перед отъездом из Москвы я перелистал свои тетради. Мелькают разрозненные события внешней жизни, они сменяются периодами дилетантских размышлений о том, о сем; возможно, в конце концов все это сольется в какой-то образ — в образ проходящего времени, например. В образ моего присутствия в мире…

Ну а что касается отсутствующей пластичности, то тут на моей стороне традиция одного из жанров античной литературы: «Природа или вещи, — пишет об этом жанре Аверинцев, — упоминаются лишь по ходу сюжета и никогда не становятся объектами самоценного описания, выражающего незаинтересованную радость глаз, предметная обстановка сведена к нулю, действие происходит как бы без декораций… Действующие в этой прозе люди, как правило, не имеют не только внешних черт, но и “характера”… они предстают перед нами не как объекты художественного наблюдения, но как субъекты морального выбора. В центре стоит некоторая проблема человеческого поведения, которую необходимо решить… Художественные возможности лежат не в полноте изображения, а в силе экспрессии, не в стройности форм, а в проникновенности интонаций».

В отношении же стройности можно ведь допустить существование такой композиции, которая строится исключительно на сквозном внутреннем ритме — по принципу «растущего дерева», в отличие от «рождающегося тела».

В искусстве, сказал Огюст Ренуар, важно не «как» и не «что», важно — «кто».

Пока сидел в архиве, прошел дождь. Когда вышел на улицу — низкое солнце ослепило, дул ледяной ветер. Похолодало, как в Енисейске. Только что неожиданно позвонила Таня, сотрудница Суриковского музея. Вот так раз, неужели я вскружил голову девочке?

Лишь в эту поездку, сменив привычное окружение и оставшись в одиночестве, я почувствовал свой возраст. Не физически, а нравственно. Последние лет десять, накапливая изменения, я пребывал как бы на одном уровне. И вот — качественный скачок. Впервые я ощутил дистанцию между собой и теми, кто помоложе. Впервые почувствовал себя так прочно свободным от суеты страстей, вожделения, зависти. Но это не значит, что страсти омертвели. Они стали зрелыми, не вспыхивают больше от случайных прикосновений.

Всегда мне давали меньше лет, чем было на самом деле. В Митькиной школе на первом же родительском собрании меня приняли за его брата. Полтора года назад здесь же, в Красноярске, пьянчуга в кафе, узнав мой возраст, воскликнул удивленно:

— Так ты же еще шестнадцатилетних… можешь!

Я хорошо сохранился. Я — как Дориан Грей. А мой портрет — вот он, передо мной: я сам его пишу. Вот уже 18 лет…

Вечером звонок от Варганцевых. Они пригласили меня на вечер в воскресенье.

Той зимой, в прошлом году, прилетев из Иркутска в Красноярск и пересчитав оставшиеся деньги, я убедился, что после наших с Зубаревым излишеств не многое могу себе позволить. Предстояло три недели прожить в Красноярске, да еще побывать в Томске и Тобольске. Пришлось садиться на голодный паек, стараясь проедать не больше рубля в день.

Я жил в трехместном номере гостиницы «Енисей», сменявшиеся сожители нагоняли тоску, я выматывался в архиве и мерз с голодухи. Неприветливые мамины слова на прощанье, усталость, подавленность, а тут еще телеграмма о Валиной смерти… Боль утраты, мучительные колебания — лететь или нет, прервав командировку, на похороны в Питер — и презрение к себе оттого, что не полетел… И вот, когда я совсем одичал от одиночества и бесперспективности жизни, из отдела культуры поступило приглашение в Театр музыкальной комедии. Я оказался в приподнятой атмосфере театрального фойе, среди нарядных смеющихся людей, которые с удивлением, как мне казалось, поглядывали на мои старые жеваные брюки с рваными карманами, на дрянной замшевый пиджак, весь покрытый вылезшей из тулупа седой овчиной. Я сжался и помрачнел еще больше.

Моложавый администратор, встретивший меня при входе, провел в левую директорскую ложу. Я было обрадовался возможности уединиться, но ложа была уже занята. Молодая женщина, сидевшая, облокотившись на барьер, быстро посмотрела на меня и отвернулась. «Э, черт, — подумалось, — все равно никуда не денешься, надо встряхнуться». Я чуть ли не шаркнул ножкой, произнес: «Вы позволите?» — ловко придвинул кресло к барьеру и уселся, после чего с видом светского льва принялся озирать зал. Рядом дышало прекрасное существо, слышался женственный, головокружительный запах духов. Тогда, приготовив изящную, легкую фразу для начала беседы, я повернулся к своей соседке и только тут обнаружил, что рядом со мной — девочка-подросток, небольшого росточка и худенькая.

Надо отдать мне справедливость: я не запнулся, не осекся, не вытаращил глаза, — я произнес свою учтивую, приветливую, слегка игривую фразу как ни в чем не бывало, совсем так, как намеревался, словно и не сомневаясь встретить равного партнера. И вот чудеса! — эта маленькая, глазастая девчонка тут же ответила мне как равная, словно иначе и быть не могло, — спокойно, приветливо, непринужденно. (Только в очень хорошем обществе люди, не будучи знакомы, могут позволить себе такой тон: он не означает сокращения дистанции и ни к чему не обязывает.)

Я, скрыв удивление и восхищение, окончательно повернулся к ней. Мы разговорились. Я узнал, что Наташе (везло мне в ту зиму на Наташ) тринадцать лет, учится она в шестом классе, отец — ударник в оркестре этого театра, а мама сейчас в командировке. Чтобы не оставлять ее вечерами одну, отец приводит ее с собой на спектакли. Весь репертуар она уже просмотрела по нескольку раз и все равно приходит сюда с удовольствием. Свет погасили, спектакль начался.

Давали «Фальстафа». От нескольких дружелюбных Наташиных слов я отмяк, разжался, и теперь для меня не существовало недостатков. Яркие краски, движение на сцене меня разволновали, от малейшей удачной выходки актеров я приходил в умиление, слезы стояли на глазах. Мы с Наташей одновременно переглядывались, и то она, то я трогали друг друга за руку, чтобы привлечь внимание к особо выразительному моменту. К сожалению, мы сидели над самым оркестром, музыка временами как бы прозрачной стеной отделяла от нас сцену, поэтому во втором отделении мы перешли в партер, заранее присмотрев там свободные места.

В антракте мы продолжали беседу, прогуливаясь по фойе, и — теперь мне уже не казалось — все с удивлением оглядывались на нас. Я не уставал поражаться Наташиной смышленности и такту, ее непринужденной грации. На прощание мы условились встретиться в ближайшее воскресенье, чтобы вместе сходить в картинную галерею. Выйдя из театра, я не утерпел и, встав поблизости от служебного входа, дождался ее появления с отцом. Они вышли, и я снова увидел ее стройненькую фигурку, легко вышагивающую рядом с приземистым (но все же выше ее) мужчиной.

В воскресенье, как и условились, я поехал по адресу, который она мне записала. На окраине города, в районе новостроек, я отыскал Омскую улицу и позвонил в квартиру. Никто не открывал. Я опять позвонил, потом стал спускаться. Навстречу по лестнице поднималась женщина, закутанная в платок, с трудом волочившая чемодан и сумку. Я спросил, тот ли это дом, который мне нужен. Она ответила: да, а какая квартира вас интересует? Я назвал и, надеясь получить дополнительные сведения, добавил, что в этой квартире живет барабанщик.

— Ну да, я его жена.

— Как? Позвольте, но вы же в командировке…

Она опустила чемодан и сумку.

— А кто вам нужен-то?

Пришлось вкратце рассказать ей, как я познакомился с ее дочерью. Она выслушала и заметила иронически:

— Смотри пожалуйста, Наташка уже делает успехи!

Такая реакция мне понравилась. Я сообщил ей, что квартира пуста. Она огорчилась.

— Ну конечно! Не ждали! Я ведь на два дня раньше приехала. И ключа у меня нет… Ладно, пойдемте, на улице поговорим.

Я помог ей занести вещи к соседям, и мы вышли. Из автомата она звонила знакомым, разыскивая Наташу, потом, в ожидании ее, мы долго ходили по трескучему морозу, рассказывая каждый о себе. Надо сказать, она обстоятельно меня расспрашивала; видно, только теперь начала тревожиться за дочь: в ее голосе проскальзывало испуганное изумление. Снег под нашими ногами скрипел, как сумасшедший.

А я тогда даже предположить не мог, что делаю что-то предосудительное. Я находился в блаженном неведении. Я настолько утратил связь с общепринятыми нормами, что и не представлял себе всей, мягко выражаясь, странности своих поступков. Теперь-то, задним числом, я оценил ум и такт этой женщины, у которой достало мужества сделать вид, будто ничего особенного не происходит, принять все так, как оно в действительности и было.

Потом появилась Наташа и с разбега кинулась к матери. Обнимаясь с нею, она выпростала в мою сторону один счастливый, сконфуженный глаз и прошептала:

— Простите, пожалуйста…

Тут я, наконец, понял, что я лишний, и удалился, но через несколько дней, вечером, опять явился к ним, имея при себе два пригласительных билета на концерт в Доме культуры. На этот раз меня встретил отец — невысокий, рыжеватый, английского типа, корректный мужчина. Он сухо, но вежливо сказал, что Наташа только что вернулась из спортивной школы, готовит уроки и, к сожалению, пойти со мной не сможет. (Теперь-то я удивляюсь, как он меня тогда с лестницы не спустил.) У меня все же хватило нахальства втереться в переднюю, заставить его записать мои московские координаты и вынудить обещание, что они приедут ко мне в гости. Безумие какое-то! Не знаю, за кого они меня приняли.

Во второй раз я прилетел в Красноярск в мае. Теперь я уже был нормальным человеком. Я привез рукопись повести и по вечерам с удовольствием работал над ней в скромном номере цирковой гостиницы. Кроме того, к этому времени я уже выслушал мнение умных людей о моих тогдашних похождениях, поэтому мне гораздо труднее было решиться на визит к Варганцевым. Дело осложнялось тем, что у них не было телефона, я не мог предупредить о своем приходе.

И все же решился! Трудно поверить, но это так. Я купил первую подвернувшуюся коробку конфет (или мармелада, не помню) и, нежданный-непрошенный, ввалился к ним. (У меня, впрочем, был формальный предлог для визита: выпроваживая меня, отец вежливо пригласил заходить, когда снова окажусь в Красноярске; конечно, одному скучно в чужом городе, — сказал он.) Я застал их за ремонтом квартиры. Они, надо сказать, почти не растерялись. Борис вышел из ванной в подпоясанном халате, с гладко зачесанными влажными волосами, еще больше похожий на корректного сухощавого англичанина. Он осведомился о моем имени и, мгновенно переодевшись, отправился в магазин за бутылкой. Потом мы сидели за столом в перевернутой комнате, пили, ели и дружески болтали. Вечер прошел прекрасно! Об одном я жалею: целиком переключившись на родителей, я почти не обращал внимания на Наташу, и это, должно быть, ее обижало. Расстались мы друзьями; они приглашали меня заходить и сами обещали воспользоваться моим гостеприимством.

С тех пор прошло полтора года. И вот вчера я опять был у них. Какое разочарование! Встреча не удалась, хотя на этот раз я догадался послать открытку и дождался пригласительного звонка. Я шел к ним с бутылкой азербайджанского коньяка подмышкой, предварительно хватанув «Белого крепкого» в Суриковском музее на проводах Людмилы Павловны.

Борис, обросший пошловатой рыжей бородкой, был похож уже не на англичанина, а на обыкновенного советского хитрована. С увлечением он рассказывал мне о своей житейской изворотливости, о том, как совмещает работу в театре с филармонией и еще чем-то и сколько «с этого» имеет. Впрочем, он, возможно, просто не знал, о чем со мной говорить. Я сидел столбом, радость предвкушения как-то сразу с меня соскочила. Софье Израилевне мой коньяк явно не нравился, закуска (картошка, грибы) была приготовлена под водку. Наташа посидела с нами полчаса и ушла гулять, а вернувшись, закрылась в своей комнате. Борис часто отворачивался от стола, возясь с новой радиолой. Разговор не клеился, томительные паузы возникали. Некоторое облегчение (не мне, а им, вернее, Борису) внес зашедший приятель, которого они называли Корсаков. В завязавшемся разговоре мне не осталось места. С.И. сидела в стороне, неодобрительно за всем этим наблюдая. «И что вы в нас нашли?» — обратилась она ко мне не то с удивлением, не то с досадой. В прошлый раз, должно быть, неожиданность и необычность ситуации всех возбуждала.

Мы допили коньяк и пили чай, щедро подливая «Habana club». Борис предложил перейти на ты. Договорились во вторник идти на Столбы. Борис проводил нас с Корсаковым до автобуса. Корсаков сошел вскоре.

Перед поворотом к речному вокзалу (где мне сходить) автобус остановился и стоял очень долго. Я очнулся от мрачной задумчивости и заметил, что водитель, перегнувшись в свое окошко, беседует с кем-то на улице; в темноте мне видна была только белая кепка. В салоне, кроме меня и сомнамбулической парочки, никого не было, кондукторша уснула у задней кассы. Приятельская беседа не кончалась, автобус стоял посередине пустынной улицы, до гостиницы было рукой подать. Я сидел, закипая от ярости. Потом, когда вышел из автобуса, сердце у меня колотилось, и лицо горело, как от оскорбления, на которое я не смог ответить. Когда после этого при входе в гостиницу меня остановили и потребовали предъявить пропуск (которого у меня не было), я не выдержал.

— За что вам платят, если вы постояльцев в лицо не помните! — рявкнул я на швейцара и, отстранив его, прошел в холл.

«Либо совсем не чешутся, либо чешутся слишком рьяно, — бормотал я в пьяном бешенстве, поднимаясь по лестнице. — Черт бы побрал эту Совдепию!»

Вот тебе и счастливый человек!

11.10.1977. Ну и работенка, я вам скажу! Тут нужно могучее здоровье грузчика.

Приносят мне толстенные тома описей. В каждом таком томе записаны заглавия нескольких тысяч дел. Если я в поисках нужного мне дела буду читать заглавие за заглавием, моя работа растянется на годы; а в моем распоряжении всего три-четыре недели. Выход один: с одного взгляда на страницу, заполненную десятками заглавий, определить, есть тут нужное или нет. И вот я быстро листаю страницы, как бы фотографируя их взглядом, не давая себе вчитываться в отдельные слова и стараясь возможно дольше удерживать состояние острейшей сосредоточенности. Если учесть, что описи исполнены сменяющимися, иногда трудно разбираемыми почерками; что заглавие нужного дела может не вполне или совсем не соответствовать его содержанию (и это надо мгновенно разгадать); что таких томов в день надо просмотреть возможно больше, — можете себе представить, в каком состоянии вываливаюсь я вечером из архива.

Впрочем, с описями покончено, занимаюсь теперь самими делами. Исписываю горы бумаги (в отчете будет: «сделаны выписки»). Выхожу из архива, едва передвигая ногами, ничего не видя перед собой. По дороге, не снимая пальто, обедаю в котлетной. Прихожу в номер и валюсь на кровать. Потом прочитываю несколько страничек Стендаля. Потом сажусь к столу. Пишу по восемь, по девять страниц за вечер (мелким почерком — шариковой ручкой). Часам к двенадцати правая рука отваливается. Выпиваю полбутылки припасенного пива или простокваши и укладываюсь. От выкуренных сигарет сердце колотится, сотрясая грудную клетку, возбужденное воображение никак не хочет уняться. В темном окне проплывают наискось красные мигалки самолетов, с запозданием доносится рокот мотора. Пульсирует красно-синяя реклама «Уюта», неуверенно, по-городскому, кричат где-то петухи. Я курю в темноте и наблюдаю, как Большая Медведица постепенно перемещается из центральной створки окна в правую. От нечего делать и чтобы снять напряжение, стараюсь определить местонахождение Полярной звезды. Она почему-то оказывается над самой моей головой, там, где люстра.

В полвосьмого просыпаюсь, как от толчка, сразу закуриваю. Долго лежу, глядя на хмурое небо, в который раз удивляясь тому, что в левой и средней створках тучи бегут, а в правой — стоят неподвижно. Потом сую ноги в тапочки и бреду в туалет, где гораздо холоднее, чем в комнате (стеклянную дверь я постоянно держу закрытой). Бреюсь и прочее. Выпиваю оставшиеся полбутылки. Сажусь к столу. Утром, на свежую голову, занимаюсь диссертацией: вычеркиваю, вырезаю и расклеиваю. В десять переодеваюсь и спускаюсь в буфет завтракать. В это время в буфете пусто, только уборщицы с этажей приходят сдавать собранные по номерам бутылки. Тут вспоминаю, что оставил свои в номере, но возвращаться неохота. Ем борщ и холодную рыбу, выпиваю стакан кофе. Потом с папкой подмышкой бодро топаю в архив.

Вот так всегда: только втянешься наконец в ритм — уже пора уезжать.

12.10.1977. В читальном зале архива никого, кроме меня, сегодня не было. Залетел снегирь в открытую форточку и шумно барражировал по залу, стукался об оконные стекла. Я носился за ним, приговаривая: «Ну что ты мечешься, дурашка? Не туда! Осмотрись сперва. Вон — куда!» Он вылетел наконец, и я с облегчением вернулся к своему столу.

Пошел снег, крупный и тихий, как в «Поклонении волхвов».

Писать, как бог на душу положит, потом лишнее вычеркивать. Le mots mis en liberté[55].

Вернуться к первобытной непосредственности процесса. А «работа над стилем», поиски «точного образа», изобретение метафор, — все это от лукавого: поздние профессиональные извращения.

Разве можно, «работая над стилем», придумать для Ноздрева такую замечательную фразу: «Он приехал бог знает откуда, я тоже здесь живу»? Или произнести сознанием Егорушки из «Степи»: «До своей смерти она была жива…» Или: «имея право выбрать оружие, жизнь его была в моих руках» («Выстрел»). Или: «придя в то состояние бешенства, в которое он был в состоянии приходить…» («Война и мир»). Или: «Дела в колхозе шли плохо. То есть не так чтобы плохо, можно было бы даже сказать — хорошо, но с каждым годом все хуже и хуже» («Похождения солдата Чонкина»). Эти примеры легко можно умножить.

Подобные фразы есть зримый след того «иррационального остатка», который имеется в каждом гениальном произведении. Иллюзия автоматизированной, «естественной» речи — «все, что кажется лишенным благопристойности в словесном выражении, все эти символы природы, любящей прятаться» (как говорит Филон Александрийский, цитируя Гераклита), — допускает, предполагает и оправдывает эти трещины смысла, сквозь которые в космос произведения со свистом врывается хаос мира.

И наоборот: поиск «точного образа», предвзятая ориентация на «литературность» приводят к махровым банальностям, вроде «бабушка до того рассердилась, что даже помолодела». Этот перл я запомнил с десятого класса, когда раскрыл «Молодую гвардию» на середине. Я наткнулся тогда на эту фразу и сразу же закрыл книгу. Я понял, что не стоит ее читать. Недавно, пятнадцать лет спустя, я прочел ее все же — и убедился, что был совершенно прав. Да и как иначе мог писать человек, мысливший заодно с большинством, хуже того — заодно с хозяевами!

Нет, писать, потом вычеркивать — и только!

Нынче все насобачились выделывать точеные, гладенькие вещицы. Выточат, отполируют детальку, потом к ней прилаживают другую, да еще и шов обыграют. Работают по лучшим образцам!

А вещь рождается сразу, как ребенок, с руками и ногами. Или вырастает, как дерево, производя, в рамках своей целостности, все новые кольца, ветви, листья. Она целостна уже в зародыше. Она целостна на любом этапе развития — корявая, шероховатая, с торчащими нелепыми заусеницами. И в принципе, такой ее можно и оставить: она уже вещь. Для нее, как для сильного, нет закона. «Истинное красноречие пренебрегает красноречием», — говорит Паскаль.

Одно из двух: или она родилась, или нет. Если нет, то отглаживать и полировать — бесполезно; как можно полировать то, чего нет? Блестящий стиль — маскировка пустоты, сокрытие слабости. К черту изощренность! Подавай мне вещь простую, лишь бы она своей простотой производила впечатление бомбы; простую, как бомба. Но не «смелость выражений», а «смелость высшая»… и т. д.

Мило всегда говорить ты желаешь, Матон. Да скажи ты

«Необходимы образы, — говорит Ницше, — по которым можно будет жить»[56]. Необходима, как хлеб, новая и мощная конструкция в основе.

24.10.1977. Вернулся в Москву и почти сразу же случайно, в метро, встретился с Дашенькой. Яснее, чем когда-либо, я увидел всю безнадежность своей любви.

Вот женщина, ради которой я готов на все. Ей уже тридцать, но она все так же красива, само изящество. По-прежнему живет одна. Мы не виделись более трех лет. Она изменилась: в глазах исчезли смятение и тревога — виноватое, просительное выражение, как бы извиняющееся за неотразимое впечатление красоты. Почему она не замужем?

Увидел ее, и словно десять лет с меня соскочило. Но и ясно, как никогда, увидел, что все счастье моей любви — в ее неразделенности. Возможно, у меня и был когда-то шанс: ведь не я первый начал, — но что-то во мне заставило меня упустить этот шанс, и атаки свои я предпринял только тогда, когда стало очевидно, что надеяться не на что. На Дашеньке сосредоточилась моя неистовая жажда любви, но эта жажда боится быть утоленной. Я нуждаюсь именно в жажде, не в утолении, и, может быть, именно поэтому избрал Дашеньку.

По-настоящему я жалею сейчас вовсе не о том, что она мне не принадлежит, а о невозможности полностью отдаться этому возрождающему чувству: подстерегать ее на улице, стоять под окном, томиться в ожидании встречи, ликовать от нечаянной нежности, мучиться безнадежностью и копить, копить жажду, которая на самом деле есть жажда самовыражения. Бледнеть и гаснуть… вот блаженство! «Живым, — говорит Ларошфуко, — человек чувствует себя только потому, что ему больно, любящим — только потому, что испытывает все терзания любви»[57].

Многие из тех, кто хорошо ко мне относится, считают почему-то, что я себя похоронил. А я доволен своей работой. В ней есть что-то от работы детектива.

Мне говорят: вот объект, ты должен добыть улики (сведения, обосновывающие проект реставрации). Как, где — никого не касается, главное — чтобы к сроку. Я укладываю сумку и вылетаю в командировку. Сам организую поиск, сам иду по следу. Когда, кем и для каких надобностей был создан данный объект? Как выглядел изначально? Что в его форме определялось его назначением, типологией, господствующим стилем эпохи и чем он отличался от современных ему родственных объектов? Как и почему видоизменился за время своего существования? Как соотносился с природным и градостроительным окружением? В чем заключается его художественное и культурное значение? Какова причина его деградации? Есть ли и каковы резервы его жизнеспособности? Увлекательно погружаться в эту историю, вести расследование широким фронтом или отыскивать конец ниточки, которая — от известного к неизвестному — приведет к цели кратчайшим путем.

Шаг за шагом собирать материал. Вникать в исторические документы, медленно вчитываться в них, стараясь догадаться о том, что стоит за текстом, в чем заключается то, само собой разумеющееся, о чем документы всегда умалчивают. Анализировать и сопоставлять добываемые факты. Не пренебрегать мельчайшими косвенными сведениями, которые потом, когда из разрозненных данных начнет складываться общая картина, могут обрести решающее значение. Строить эту картину, заполняя неизбежные пустоты, добиваясь связности, поочередно испытывая провалы и озарения, проверяя версии, привлекая аналоги, преодолевая возникающие противоречия. Сочетать логику с интуицией.

И домишко-то, главное, так себе: одноэтажный, в семь окошек по фасаду, под вальмовой черепичной крышей… А исследование, вернее, расследование (для реставрации и приспособления под Дом-музей Н. Г. Чернышевского), получилось прямо образцовое. Ну, и везуха, конечно… Чертежи, например, я нашел ровно через пять минут после того, как пришел в архив.

Значит, было так. По «Таблице домов и улиц Астрахани» 1884 г. я прежде всего установил владельца на этот год. Им оказался некий господин Хачиков. И вот, беру описи по фонду Строительного отделения и на первой же странице обнаруживаю дело 1868–1869 гг. «О постройке каменного 2-х этажного со службами дома купцом Хачиковым». Речь, конечно, идет не о том доме, который мне нужен, а о крупной к нему пристройке, но среди чертежей, выполненных архитектором Фольратом, имеются планы, разрез и фасад старого домишки и, кроме того, генплан участка, а также ситуационный план всего квартала. Благодаря последнему, вероятность ошибки сразу же и полностью отпадает. Везуха еще в том заключается, что местоположение дома дается по старому (до 1869 г.) административному делению Астрахани; не придется, стало быть, терять время на выяснение.

Теперь нужно, держась за Хачикова Павла Христофоровича, «тавризского из армян купца», постепенно спускаться ко времени постройки самого домишки. Беру «Раскладочные ведомости первого участка за 1866 год» и просматриваю домовладельцев 4-го квартала. Ниточка сразу обрывается: никакого Хачикова среди них нет. Это значит, что перестройки 1869 г. затеяны в только что купленном дворовом владении. Но купленном — у кого? Нужно выяснить предыдущего владельца.

Начинаю просматривать дела о переводе домов на имена новых владельцев между 1866 и 1868 гг. Одновременно пытаюсь установить раннего владельца по самой «Ведомости» 1866 г. Для этого вычерчиваю схематический план части города между Паробичебугорской и Соборной улицами — от Ахмановской до Католической — и, пользуясь «Таблицей», наношу имена всех домовладельцев 1884 года. Затем начинаю сверять с «Ведомостью», подчеркивая повторяющиеся фамилии. Постепенно вырисовывается маршрут оценочной комиссии — схема 1884 г. постепенно заполняется порядковыми номерами «Ведомости». Но тут новая сложность: именно в квартале между Почтовой и Знаменской последовательность маршрута меняется, номера начинают беспорядочно скакать. Приходится выписать трех возможных владельцев искомого домишки: № 150 — С. Иконников, № 151 — И. Кузнецов и № 152 — наследники Дрониной.

И тут опять везуха. Еще в первый свой приезд в Астрахань я выписал из описей фонда Полицейского управления дело «О надстройке вторых этажей у каменных домов Белого города». Теперь хватаюсь за него (дом-то одноэтажный!) и среди объяснительных записок 1829 года нахожу записку «господина 8-го класса и кавалера» Н. П. Иконникова: «…На жилом лицовом корпусе на Вознесенскую улицу (Почтовая, действительно, называлась раньше Вознесенской), в котором ныне я жительствую, не надстроен второй этаж по нижеследующему обстоятельству: когда в прошлом 1774 или 1775 году случился около Собора, по наимянованной ныне Вознесенской и другой бывшей Архиерейской улицам, до церкви Знамения пресвятыя богородицы немаловажной пожар; после котораго от сгоревших домов оставался в значительном количестве на обгорелых местах кирпич, которой бывшей при церкви Входа во Иерусалим священник Игнатий Афанасьев, собирая с своими сыновьями для выстройки означеннаго, мною занимаемаго корпуса, и выстроил его тоже сам с теми своими сыновьями… без правил, по собственному рассмотрению, так что фундаментальнаго внизу, так сказать, в земле основания не зделано, только что на поверхность земли строение выведено, и есть ли б стены онаго строения не были так толсты, то есть близ полутара аршина, то бы давно оной развалился; я совершенно знаю, что оной построен более сорока пяти лет из непрочнаго материяла и едва держится, а представляется годною снаружи обелкою и окраскою в виде благонадежности, почему никак строить втораго этажа по ветхости не могу…»

Итак, есть дата постройки (совершенно для меня неожиданная), есть имя строителя и первоначального владельца, но нет еще полной уверенности, что это именно тот дом, который нужен. Мало ли что… Пока же, просматривая оценочные и окладные книги за первую половину XIX века, я продолжаю делать выписки по трем возможным владельцам. Одновременно просматриваю все дела между 1866 и 1868 годами. И наконец, в деле «О записи в окладную книгу частного имущества» нахожу копию купчей на дом и участок Н. С. Иконникова, перешедшие во владение П. Х. Хачикова (в этой же купчей указана дата покупки дома Иконниковыми — 1809 г.). Сошлись концы с концами!

Все остальное было — мелочи: прослеживание владельцев до крайних пределов в ту и другую стороны, вылавливание сведений о ремонтах и перестройках и т. п. И все это — меньше чем за неделю! После этого оставалось только реконструировать планировку и обстановку дома на период проживания здесь Чернышевских (октябрь 1883 — февраль 1884). Письма Николая Гавриловича, в которых он с графоманской дотошностью описывал свое житье-бытье в этом доме, письма его сыновей, Александра и Михаила, письма и записная книжка Ольги Сократовны с подробным исчислением покупок давали достаточный материал для реконструкции. Но особенно красиво была исполнена идентификация владения по «Ведомости» 1866 г. Не так уж это было легко, как выглядит в отчете.

Наконец, сам объект — это всегда логическая загадка, увлекательнейший кроссворд. Возраст древесины, состав раствора, размеры и клейма кирпича, стратиграфия кладки, остатки бывших примыкающих стен и срубленных архитектурных деталей под поздней штукатуркой, выявленная зондажами пята разобранного свода, фундамент утраченного строительного объема в выкопанном шурфе, прудовая дамба, трассировка подъездной аллеи, планировка домовладения, парцелляция квартала, система высотных доминант, восходящая к средневековому городу, улочка, уцелевшая при регулярной перепланировке, — вот те данные, которые, будучи зафиксированы на точных обмерных чертежах, наполняют реальным содержанием добытые исторические сведения и позволяют достоверно реконструировать каждый строительный этап, истинность которого подтверждает комментарий. Почему так, а не иначе? Почему документы говорят другое? Что может подтвердить сложившуюся гипотезу? И, наконец, какой во всем этом смысл, чего, собственно, добивались безвестные строители?

С одной стороны, работа моя приучает к смирению, приучает оперировать только фактами. С другой — она дает простор фантазии. Полеты моего воображения тем выше, чем тверже почва, от которой я отталкиваюсь. Я наслаждаюсь своей ролью первого парня на деревне. Здесь, на Острове, никому в голову не приходит одергивать меня.

Человеческую жизнь можно уподобить реке (очень свежее сравнение), по правому, предположим, берегу которой сосредоточены Удача, Преуспевание, Богатство, Власть и т. д., короче все то, Чего-Ты-Желаешь-Для-Себя, а по левому — все наоборот. Не будем исходить из того, что человеку на роду написано быть прибиту к какому-нибудь из берегов. Предположим, что он начинает свой путь строго посередине. Вот он плывет по течению и встречает на пути островок, совсем крошечный. Как островок ни мал, а огибать надо. С какой стороны? Справа? Слева? Вот тут все и решается.

Ну ладно, допустим, течение или, там, ветры (для каждого — свои) склоняют человека. Но главное — островок крошечный, что тут особенно раздумывать, все еще впереди! — и человек, махнув легкомысленно рукой, следует за течением и ветром (тогда как ничего не стоило их преодолеть) и сворачивает, скажем, влево. Скорее всего, он даже не замечает, что жизнь вынудила его к первому компромиссу. Но вот за первым островком следует второй, чуть побольше. И опять — поскольку уже привычнее — человек сворачивает влево. И опять влево. И опять. Склонности одерживают верх над разумом.

Островки становятся все крупнее, протоки между ними — все уже, и вот уже тянется по правому борту отделяющая от берега длинная, бесконечная коса. Человек, видя, что до левого берега рукой подать, начинает оглядываться с беспокойством, недоумевает, как же он допустил, что его снесло на эту сторону, об упущенных возможностях тосковать начинает. Вот мелькнула справа протока! но такая узенькая, такая неудобная… Э, черт с ней, дальше, может быть, лучше попадется. А левый берег еще ближе. И томительно тянется поджимающая справа коса, длиннее прежней… И конца ей нет. Теперь весь пройденный путь представляется роковой цепью случайностей: значит, не повезло мне в жизни.

Письмо Дашеньке из Красноярска. Это был шедевр! Лучшего любовного письма я не писал в своей жизни (если, конечно, не считать того, которое сочинил для повести и из которого, кстати, позаимствовал кое-что). Жаль, что хотя бы черновика себе не оставил.

Я высказал ей всё. И этим письмом словно бы сразу изжил свою любовь. Высказав всё, вдруг обрел неожиданную трезвость взгляда.

Пора уже взглянуть просто: когда-то у меня действительно был шанс — теперь-то, с моим нынешним опытом, я в этом не сомневаюсь; но случай упущен, и пытаться вернуть его — бесполезно[58].

Где-то в середине июля — разрыв с Королевой Марго. Теперь-то уж окончательный. Он настолько сам по себе назрел, что прошел почти безболезненно (уверен, что и для нее тоже); так падает перезревший плод. Гордиться тут нечем, но и забыть, к сожалению, нельзя: как же выкинуть двенадцать лет жизни?

Странный парадокс: с Юлой, которую я действительно любил, я сумел расстаться сразу и без колебаний. Значит, дело не в бесхарактерности, а, скорее, в неумении справляться с мелочами. «Мелкие горести и неглубокая любовь живучи, — говорит Оскар Уайльд. — Великая любовь и великое горе гибнут от избытка своей силы».

24.07.1978. Концовка «Лолиты». Такие концовки — прямо указывающие на существование второго смыслового слоя в произведении, на дхвани, неизреченное, — такие концовки пишутся для дураков. Сам текст несет в себе этот второй слой; сам текст указывает на то, что его нельзя понимать буквально. Но что именно в тексте создает ощущение второго слоя, ощущение глубины, не-буквальности, то есть что именно делает текст художественным — этого я не знаю, хотя и чувствую преотлично.

Сегодня, кажется, первый по-настоящему летний день за все лето. После вчерашнего банкета я чувствовал себя мутновато, поэтому утром позволил себе роскошь: приготовил на завтрак яичницу с жареной ливерной колбасой, луком и помидорами и съел ее, запивая холодным пивом, потом выпил большую кружку черного кофе по-пражски с кексом и выкурил сигару. Прекрасно! И утро отличное!

Вчера, отпросившись с Острова, поехал на Беговую. Там — открытие выставки семерых художников-монументалистов, Алика Осина в том числе. Пока произносились речи, я перекуривал на улице, потом толкался в толпе. Поговорил с Аликом, Людочкой. Встреча с еще одним участником выставки — Сашкой Дроновым, бывшим моим одноклассником по художественной школе.

Банкет в ресторане ипподрома. Художники сидели сомкнутыми рядами, как налетчики на свадьбе Двойры Крик. В какой-то момент я почувствовал, что сижу среди героев. С Дроновым мы были рады друг другу и даже целовались спьяну. Я отплясывал с его женой Ирой. Никак не могли расстаться.

Помню, как-то вечером (нам было лет по пятнадцать) мы засиделись в классе после занятий — Дронов, я и Оля Полякова, — продолжая работать над своими натюрмортами. Школа опустела, никто нас не гнал. Мы сидели в тишине, почти не переговариваясь, только кисточки позвякивали о край стеклянных банок. Появился преподаватель, Моисей Тевельевич Хазанов, посмотрел нашу работу, обронил несколько отрывистых, косноязычных замечаний и ушел. Вдруг Дронов говорит:

— Смотри-ка, пассатижи кто-то забыл на подоконнике. Надо прихватить, в хозяйстве пригодятся…

Он встал, сунул пассатижи в карман и вернулся к своему мольберту. Опять тишина, сосредоточенная работа. После долгой паузы я сказал:

— Положи на место. Положи, или я тебя заложу.

Тишина, только кисточки позвякивают. Я вслепую вожу кистью. Потом Дронов поднялся и швырнул пассатижи на подоконник.

— Если бы не Олька, — сказал, — ух, сука, набил бы я тебе сейчас рыло!..

Оля была тонкая, изящная, вся какая-то нездешняя, с тревожными, как у серны, глазами. Кажется, я был влюблен в нее немножко. (Да в кого я не был тогда влюблен!) В перерывах между занятиями она читала «Три товарища» Ремарка, и я смотрел на нее с почтением. Через двенадцать лет мы с нею вместе преподавали в той же художественной школе. К этому времени она превратилась в толстую, добрую и глуповатую тетку. А Дронова с тех пор, с 59-го года, я ни разу не встречал.

Вот уже тринадцать лет я озабочен обоснованием выбранной мною профессии. К этому вынуждали меня, помимо собственных сомнений, укоры и сожаления прежних моих товарищей по художественной школе и Худ-графу. Но почему-то мне не приходило в голову самое простое обоснование — генетическое.

История и теория искусства как самостоятельный род деятельности возникает в результате исторически необходимого расщепления некогда единого, всестороннего творца, созидателя (библейского Тубалканна или греческого Дедала) на архитектора, скульптора, поэта, живописца, танцора, драматического актера и т. д. В ходе все более узкой специализации происходит радикальный скачок — отделение ремесла и одновременно, на другом полюсе художества, отделение его теории. Художник всегда испытывал потребность в закреплении и обобщении своего опыта и опыта своих предшественников — и делал это, хотя бы и в устной форме. Мастера Возрождения, сохраняя еще за собой средневековую ремесленную культуру, сосредоточенную в технических справочниках, впервые начинают собирать и оценивать факты исторического художественного опыта. (Пожалуй, китайские художники их в этом опередили.) Знатоки, целиком посвятившие себя подобным штудиям, делали это лучше художников. «…Ты сумеешь судить о произведениях, — говорит Августин, — а это гораздо превосходнее, хотя бы ты и не умел сам сделать художественные вещи»[59].

Короче говоря, современный «искусствовед» — конечный продукт сужающейся специализации «в рамках методологически единой сферы человеческих исследований» (Э. Панофский), одна из с необходимостью выделившихся сторон прежнего всестороннего художника-творца, реализованная потребность в специализированном говорении об искусстве.

Перед нами две задачи: накопление фактов и такая организация их, которая позволяет судить о ценности, то есть закрепление того, что происходит как бы само собой, естественным ходом вещей.

Стало быть, обладая охотой к кропотливым поискам и научным навыком, нужно еще обладать особым, никому больше не свойственным умением понимать искусство. Но «суждение вкуса, — говорит Гадамер, — не есть суждение о прекрасном как уже найденном, оно само есть поиск прекрасного»[60]. Нужно, стало быть, быть художником, и притом незаурядным.

Кто же мы? Художники, чье понимание оказалось выше их творческих возможностей, понявшие это, но не имеющие сил оторваться от искусства — хотя бы от того, что сделано другими? Люди неполноценные?

Да нет. Просто здесь особая экономичность, такая же, как в самом искусстве: немногие куски руды с избытком оправдывают огромные горы пустой породы[61].

С другой стороны, и «пустая порода» не пропадает, если способна выполнить хотя бы первую задачу нашей профессии. И потом — не так уж нас много.

В идеале, я думаю, наша профессия должна стремиться к тому, чтобы изучение художественных произведений служило, по словам А. Тибоде, «лишь предлогом для размышления о сущностях», чтобы, отталкиваясь от произведений, «изучая в них то, что подобает изучать свободному человеку, а именно ту сторону, что обращена к пониманию, а не ту, что привязана к ремеслу»[62], восходить к мудрости. Так же, как Бахтин. Он навсегда останется для меня примером, высшим образцом.

Но для того чтобы выполнить эту — уже третью и самую высокую — задачу, мало быть просто «искусствоведом» и даже не нужно им быть. Нужно и впрямь быть художником, способным увидеть в изучаемом произведении нечто совершенно новое и ценное, неожиданное и необходимое, — нужно создавать мировоззрение. Как Бахтин. Вот это и будет рудой.

Итак, искусствология не есть «наука», как я доказывал себе и другим все эти годы; вернее, не «наука» в ней главное (так же как, вероятно, и в каждой науке), а обособившийся вид художественной мысли — наряду с архитектурой, живописью и пр., — всегда охватывающей свой предмет целиком, вбирающей в себя бесконечность, а в этом случае еще и направленной на самого себя (как теория познания); философия и поэзия одновременно.

Специализировавшаяся из искусства наука об искусстве должна влиться обратно в искусство, стать им, не утратив при этом того, что она приобрела. И тогда она сможет стать образцом для всех других наук.

Над этим надо работать.

1.10.1978. Вернулся из Красноярска. Такой невезучей командировки у меня еще не было.

В первый же день, в Енисейске, сломались мои часы. На второй день я простыл и так уж до самого конца не смог оклематься. На третий день испортил желудок. Скандал в гостинице автовокзала, где я жил с бригадиром Юрой и его помощником Виталием. Невезуха в красноярском архиве. Слишком много пил и мало ел. Постоянная слабость. В довершение всего меня избили и обобрали.

Дикая история. Бил меня Коля Юдин, муж Наташи, явно ревновавший меня к ней. По-видимому, у него был кастет или перстень: от кулаков таких следов не остается. Особенно страшный вид был у меня наутро, когда я очнулся на полу в своем номере и взглянул на себя в зеркало: разбитая переносица, полосы засохшей крови по щекам, а пока я лежал навзничь, кровь натекла и в глазницы. Денег в бумажнике не оказалось. Все это произошло в ресторане «Красноярск», куда девушки из управления культуры пригласили меня в благодарность за те пиры, которые я устраивал для них в прошлый свой приезд. Условие их было одно: расплачиваться должен был Юдин (патологический жмот, не погнушавшийся украсть у меня десятку, которую я выронил, расплачиваясь за всех в ресторане речного вокзала). А он, спустившись вслед за мной в туалет, потребовал у меня денег. Он видел, что я уже на ногах не стою и ничего не соображаю, поэтому действовал наверняка: вырвал бумажник из рук и одним ударом уложил меня под умывальник… Последнее, что я помню, — это выражение трусливой жестокости на его лице. Смутно помню еще, как, совершенно потеряв голову, обкладывал последними словами сбежавшихся к туалету взволнованных девушек, почему-то сочтя их соучастницами учиненного надо мной злодеяния. Тем и закончились наши дружеские, в течение нескольких лет, почти любовные отношения.

Вступиться за меня могли бы Коля Надеждин и Саша Стоякин (наш фотограф), сидевшие за другим столиком, но они не заметили, как я вышел, а в зал я уже не возвращался. Весь следующий день я пил с ними коньяк в их номере.

…И даже Лорик, оставшаяся у меня на ночь, не смогла мне простить вчерашних незаслуженных оскорблений.

После этого мне оставалось ожидать только авиационной катастрофы. Должна же была судьба поставить какую-нибудь точку, чтобы уж завершить череду преследующих меня несчастий. Но она сжалилась. Теперь я думаю, что она просто подменила одно другим: вместо смертельного удара об землю я получил удар по лицу от рыжего ублюдка. А в качестве завершения она ограничилась тем, что самолет, на котором я возвращался в Москву, посадили в Горьком, и целый день я дожидался летной погоды, почитывая Диккенса в переполненном здании аэровокзала.

Но сегодня, взяв билет на самолет до Симферополя, я убедился, что полоса невезения кончилась.

Ты опустился, — говорит Дементий, разглядывая мою разбитую переносицу. Опустился-то я давно, но только теперь это стало особенно заметно. Ничего, вот поеду в Коктебель, к маме, и все будет хорошо. Я просто очень устал. Последний мой отдых — это когда мы с Игорем Смирновым работали по Своду в Макарьевском районе, — больше четырех лет назад.

Я уже предвкушаю, как буду смотреть и слушать море (искупаться-то уж вряд ли удастся), бродить по Кара-Дагу, читать Диккенса и средневековых китайцев, повторять строчки Пушкина и Пастернака, размышлять… Боже мой! — работать над повестью! Даже не верится. Чувствую, как в лад с этим предвкушением нарастает во мне новый внутренний потенциал, готовность к глубокому самовыражению. Нет, я далеко еще не износился.

«Разливайся вширь, — говорю я себе. — Разливайся вширь, но не лужей, а океаном. Вбирай в себя как можно больше — и будешь глубок. Будь глубок — и все реки в тебя вольются; станешь безбрежен».

Дневник стал чем-то единым со мной, как мои пальцы. Хоть я и учиняю в нем огромные, непростительные пропуски, он пишется непрерывно — в сознании. Он стал постоянной функцией моего сознания, «куском и голосом собственной жизни» (Рильке). Что бы я ни обдумывал — мысль или впечатление, — эти мысли и впечатления сразу же и неизменно приобретают форму дневника. Мне кажется, что и поступки мои часто следуют этой форме, то есть сначала я их фиксирую, а уж потом совершаю. Вернее, совершаю для того, чтобы зафиксировать. Вернее, совершаю, следуя композиционным требованиям моего текста.

Все же сие было, да сбудется реченное…[63]

В сущности, я пишу свою жизнь. Этот текст дает фундамент и независимость моему существованию; все остальное приходит и уходит. Он дает цельность. Он — самое веское мое оправдание перед лицом Хозяина. Именно здесь мое «присутствие» (выражаясь по-хайдеггеровски) размыкает для меня мое собственное «бытие».

Скалы в пейзаже вырастают по мере удаления. Вообще грандиозность пейзажа развивается в глубину: берега рек расступаются, реки вливаются в озера, вдали мерещатся скраденные скалами необозримые водные пространства. Горизонт отсутствует. Собственно, части пейзажа по обеим сторонам разделяющей их фигуры — это два различных пейзажа, вернее, две самостоятельные вариации на общую тему. Эта пространственная мистификация порождает ощущение неопределенности, неоднозначности, неисчерпаемой бесконечности — в отличие от космической, но все же ограниченной огромности мира в нидерландском пейзаже (от Ван Эйка до Брейгеля), одухотворенно выравнивающем все проявления, вплоть до каждой травинки, до каждого листочка в кроне далекого дерева. С другой стороны, укрупнение форм и нарастание неопределенности в глубину — одновременно с разложением, раздваиванием пейзажной темы — приводят к тому, что пейзаж перестает быть чем-то отдельным; возникает единственное в своем роде структурное соотношение, которое можно интерпретировать как объединение человека и мира. (Вёльфлина здесь интересовало только соотношение объема и пространства, порождающее уникальный эффект материальности.) Леонардовский мир-вселенная-бесконечность (в котором творения рук человеческих занимают ничтожно малое, но все же заметное место: арочный мост, переброшенный над водным потоком) не окружает человека, а выражается в нем: смотрит его глазами, улыбается его улыбкой, покоится его покоем. Отсюда и «внеморальность» или «надморальность» Джоконды, трактованная в рассуждениях Старого Энтузиаста у А. Л. Волынского в каком-то декадентском духе — как аморальность и вырождение; совершенно напрасно было бы искать в ней чисто человеческие качества: разум, красоту, добро. Даже ее пресловутая «загадочность» не сводится к загадочности характера. Если Джоконда и «говорит», то словами плотиновской Природы: «Не вопрошать меня должно, а разуметь самому в молчании, как и я молчу и не имею обыкновения говорить»[64].

В том-то и дело! Работая над портретом супруги торговца шелком Франческо дель Джокондо, точнейшим и тончайшим образом воспроизводя натуру — настолько, что «и сама жизнь не могла бы быть иною» (Вазари), — Леонардо преодолевал единичность: от мельчайших индивидуальных признаков через видовое обобщение шел к беспредельно всеобщему[65]. Он шел путем, прямо противоположным тому, который декларирован в гениальной формуле Ши Тао: «Сходство вне сходства — вот настоящее сходство».

Преодолевая несходство, китайцы очеловечивали природу, персонифицировали ее явления, создавая, по определению Эндрю Лэнга, «то нерасторжимое смешение, в котором люди, животные, растения, камни, звезды — все находятся на одном уровне личности и одушевленного существования». Для Леонардо же, напротив, человек — явление природы, ее лицо, которым природа сама себя созерцает (идея почти гегельянская); в нем она олицетворяется, вся, целиком, во всей своей пугающей двусмысленной безмерности.

Меня смешит и бесит, когда начинают калякать о «чуде искусства», в особенности о «каторжном труде». Мастера об этом не говорят. У Пушкина просто: «пальцы просятся к перу, перо к бумаге». Чаплин вспоминает лишь о тех, с кем сотрудничал, и о доходах с поставленных картин.

Каторжный труд! Каторжный труд — прежде всего несвободный труд. Вам приходилось когда-нибудь копать землю — не для удовольствия, а, так сказать, по долгу службы? Знаете, сколько получает землекоп за свою работу? Да чего там! Копать землю, в конце концов, здоровое занятие, и голова свободна для высоких мыслей. А вот тупая, изматывающая кабинетная работа, механическая, но требующая полнейшей сосредоточенности, вроде заполнения библиографических карточек или того, например, чем я теперь занимаюсь, — составления аннотированного списка памятников, — вот это, действительно, каторжный труд. «Ибо, — говорит Кант, — для разумного человека механически легкое непомерно тяжело, когда он видит, что потраченные на это усилия бесполезны».

А называть каторжной творческую работу, совершаемую в силу неодолимой внутренней потребности и окупаемую величайшим нравственным удовлетворением, — это по меньшей мере бестактный снобизм, на который способна лишь чернь, интеллигентствующая чернь, неспособная к творчеству. Это говорю я, чернорабочий.

Умер в больнице Василий Иванович, отец Американца. Панихида в Мостранспроекте. Мы с Дементием встретились на станции «Проспект Мира», до института доехали на такси. Вестибюль заполнен людьми. Мы протиснулись, положили цветы. Сели с близкими. Сашка сидел впереди, обнимая Марию Андреевну. Смены почетного караула. Так длилось час. Потом речи, и вынесли. Мы проводили до автобуса и поехали готовить поминки. За стульями ходили в детскую библиотеку (рядом с нашей школой), добыли небольшие банкетки. Готовили стол на сорок человек. Когда они вернулись с похорон, мы уже на ногах не стояли.

За столом сидели с Американцем. Тосты: «работник… руководитель… организатор…» Седовласые чиновники поминали и о том, что покойный не чуждался водочки, и сами опрокидывали вовсю. Когда ударило в голову, я тоже чуть было не вылез: «Вот уже двадцать пять лет считая себя членом этой семьи…» Удержался, слава богу. Выходили курить на площадку; там разговоры уже другие…

Когда все разошлись, мы остались втроем за столом (Мария Андреевна в прихожей выслушивала излияния задержавшихся). Сашка вдруг заплакал. Дементий приговаривал: «Кончай…» — и лил водку; я чувствовал слезы на глазах. В этот момент мне казалось, что от моего детства кусок оторвали.

Несправедливость, которой человек может противостоять, вызывает у него ярость. Несправедливость, перед которой он в принципе бессилен (смерть близких и вообще неизбежность смерти), вызывает слезы отчаяния.

Одно из самых устойчивых (и, должно быть, наиболее древних) нравственных установлений требует провожать усопших. В христианстве, например, это требование (наряду с требованием посещать тюрьмы, подавать нищим и пр.) или осуждение за нерадивость в его исполнении является общим местом всех моральных сентенций. В обряде проводов помимо выполнения долга перед умершим реализуется, как и в каждом обряде, потребность свободного приобщения к высшему, в данном случае — потребность осознанием смерти сообща преодолеть в себе животное чувство жизни и инстинкт самосохранения.

Обряд объединяет, сплачивает людей, и личное чувство каждого, объединившись с другими, поворачивается общей с ними стороной, освобождаясь от индивидуального страдания и страха. Образуется общее чувство, недоступное каждому в отдельности. Нестерпимое ощущение утраты, унизительный ужас перед смертью, очистившись в этом слиянии чувств, претворяется в скорбное и мужественное осознание смерти как неизбежной несправедливости. («Тупой, безнравственной несправедливостью» называет смерть Герцен.) Нравственная природа человека не может мириться с этой несправедливостью; потрясенная душа, возвысившись в обряде, перед лицом смерти находит в себе силы для сопротивления. Но поскольку одновременно сознается и универсальная неизбежность смерти (для всех и каждого), это сопротивление, это отрицание смерти не может не быть трагическим.

Трагическое отрицание смерти — это, конечно, вершина нравственного сознания. Но есть еще и спуск «по ту сторону».

Это не примирение. Поскольку состояние отчаяния нестерпимо для человека, он преодолевает его, отстраняя ужас неизбежной смерти каждого (и своей в том числе) сознанием своего родового бессмертия, «чувством общности в большом и малом, живым чувством единства как суммой чувства жизни» (Ницше). Тупую несправедливость природы человек преодолевает отказом от своего «я», растворением своего индивидуального сознания в сознании рода, осмеянием смерти от лица бессмертного рода. «…Это — материально-телесный и всенародный корректив к индивидуальным и отвлеченно-духовным претензиям; кроме того, это — народный корректив смеха к односторонней серьезности этих духовных претензий (абсолютный низ всегда смеется, это рождающая и смеющаяся смерть)»[66].

8.12.1978. Я курю на кухне, а Сенька из-за стеклянной двери показывает мне «паучка»: спрятавшись за косяк, тремя пальчиками бегает по стеклу.

— Берем обыкновенного Сеньку, откусываем у него попку, отковыриваем пупок, обгладываем пальчики и жуем ушко…

— Не-ет! — кричит он.

— Берем обыкновенного Сеньку, бросаем его на сковородку, равномерно со всех сторон обжариваем и с хрустом поедаем…

— Не-ет!..

8.01.1979. Трехдневная безобразная пьянка с приехавшим из Питера Рыкачевым. Позавчера были у Американца. После того как выпили (со страшным гамом) по бутылке на рыло, Сашка достал из холодильника еще две бутылки. Не обращая внимания на мои зять-мижуевские протесты, налил себе, Гарюхе и Дементию. Тогда я сказал:

— А мне почему не наливаешь?

Он налил и мне.

Потом мы с Дементием, не захотевшим отпустить меня одного (а Гарюха остался у Американца), ловили такси на проспекте Мира.

Наутро Молчушка сказала, что в комнату, где мы с Дементием ночевали, невозможно войти. Мы объяснили ей, что виновата чесночная закуска, которую я приготовил вчера у Американца. Я процитировал ей Марциала: «Чтоб не несло от тебя перегаром вчерашней попойки…»

Мы позавтракали, напились кофе, потом, гуляя, купили пива и поехали к Американцу. Провели день, попивая пиво и отдыхая после вчерашнего. Ночью не мог заснуть от сердцебиения.

Сегодня они (Дементий и Гарюха) заявились ко мне на работу.

Я взмолился:

— Братцы, давайте не будем сегодня пить!

Потом сам же первый засуетился:

— Не успеем до семи!..

Впрочем, водки мы не достали. Купили вина и поехали ко мне. Поздно вечером Димка пошел провожать Рыкачева на вокзал. На прощанье Гарюха внимательно посмотрел на меня и сказал:

— Теперь я понял, какой ты будешь в старости. Рожа твоя так и останется юной, только вокруг глаз соберется множество мелких морщинок. — Он расхохотался. — Как у лилипута.

Всякий раз, как я приезжаю в командировку в Ленинград, мы с Гарюхой довольно быстро устаем друг от друга, поскольку вынуждены почему-то каждый вечер квасить. Он в качестве радушного хозяина угощает меня, я как благодарный гость угощаю его. Это какой-то порочный круг.

Начинается обычно так. Приехав рано утром и наскоро устроившись с жильем, я по пути в архив заглядываю в проектный институт на набережной Мойки (с тыльной стороны Главного штаба), чтобы уведомить Гарюху о своем приезде. Гарюха говорит: «Приходи в обед, вместе пообедаем». Прихожу. Гарюха появляется в сопровождении нескольких приятелей. Вместе идем в магазинчик на углу Невского и Морской, где продают в розлив, и, отстояв очередь, выпиваем по стакану дешевого портвейна. Выходим на улицу покурить. «А когда же обедать будем?» — спрашиваю Гарюху. «Так мы же уже обедаем, — удивляется он. — Вот, первое уже съели. Сейчас примемся за второе». После второго стакана я, голодный, с мутной от дорожного недосыпа головой, возвращаюсь в архив, стараясь дышать в сторону, предъявляю дежурному милиционеру свой пропуск, потом клюю носом над описями фондов… Ну и понеслась!

Гарюхе, впрочем, легче: время от времени он спихивает меня на кого-нибудь из своих приятелей. Вот как-то с одним из них, Витей, симпатичным парнюгой, я и надрался… А у меня в Питере, когда выпью, просыпается неодолимая потребность отыскать дом старухи-процентщицы. И — почему-то — уверенность, что на этот раз непременно отыщу. (Но всегда — впустую. Танька Долинина неоднократно доставала мне с полки и наконец даже подарила книгу «Петербург Достоевского», где указан адрес этого дома на канале Грибоедова, но, когда доходило до дела, я не мог вспомнить номер и начинал все сначала.) Такая вот идея фикус[67]. Парнюга меня заверил:

— Я этот дом знаю, я тебя сейчас туда отведу. Только сначала ко мне заскочим, у меня полбутылки водки припрятано… Да и жену предупредить надо. Это недалеко, на Плеханова.

Насчет полбутылки мне понравилось. Магазины уже закрылись, а добавить хотелось. Витя скрылся в подъезде, я дожидался его, сидя на тротуаре. Конец мая, самый разгар белых ночей; теплый, солнечный вечер; о том, что время позднее, можно было догадаться только по малолюдству на улицах. Ждать пришлось долго: видимо, объяснение с женой затянулось. Витя наконец вышел с заветной бутылкой в руке:

— Давай-ка куда-нибудь затусуемся…

— Чего там! — возразил я. — Прямо здесь и выпьем.

— Нет, у нас в Питере так не принято.

Бутылку мы распили, укрывшись за строительным фургончиком, после чего в косых лучах солнца тронулись в путь. Шли не торопясь, беседуя о том о сем. Я с интересом слушал Витю. До того как оказаться в Гарюхиной компании, он работал в Смольном: шоферил на «чайке». Случилось ему, в частности, возить Вилли Брандта, когда тот прибыл в Ленинград с визитом. И тут вот какая история.

Едут они с федеральным канцлером ФРГ по городу… А у Вити, когда он «при исполнении», — строжайшая инструкция: ни в коем случае не останавливаться. Что бы ни произошло! И вот, едут. Эскорт мотоциклистов в белых крагах, хвост сопровождения… Церемониал! Вдруг откуда ни возьмись выметнулся мужик поперек дороги. Встрепанный, в драной голубой майке, глаза безумные… Панически заплясал перед самым радиатором. Что делать? Давить человека Витя по определению не может. Но и тормозить нельзя. И ни секунды на размышление. Короче, форс мажор. Не успел ничего сообразить — мягко, сбоку, обгоняет черная «Волга» охраны, мужика мгновенно втаскивают в открывшуюся дверцу, и путь свободен! Вечером, на служебной даче (поскольку во время официальных мероприятий весь персонал переводится на казарменное положение), Витя спросил охранников, что же такое было-то? Те смеются:

— Ты обратил внимание на время?

— Ну, что-то около семи…

— Не около, а точнехонько без двух минут семь. Мужик за водкой из дома выскочил — в «Гастроном» напротив. Брандт, не Брандт — ему по хую, главное — до закрытия успеть! Как только через оцепление прорвался…

— И что же с ним?

— Да ничего. У него в кулаке три шестьдесят две было зажато, копейка в копейку, — это его и спасло. Чего с ним возиться? Дали по шее и отпустили.

…Мы с Витей вышли на какой-то мост. Солнце, закатившись за крыши, как будто не собиралось покидать ясного неба. Набережные были пустынны.

— Это — что? — спросил я, показывая на воду.

— Канал Грибоедова.

— Мы его в третий раз уже переходим.

— Так он извилистый…

— Знаешь что, — сказал я. — Ну ее к лешему, эту процентщицу. Пойду-ка я домой. Поздно уже.

Но я и не представлял — насколько. Метро не работало. До Автово (в тот раз я остановился у Рыкачевых) пришлось добираться на такси. Дверь мне открыл Юрий Владимирович, дожидавшийся моего возвращения. А Гарюха, подлец, давно спать завалился.

12.02.1979. Вот говорят: гений. В шутку, конечно… А вся-то моя гениальность заключается в добросовестности. За что бы я ни брался, я выжимаю из себя все, на что способен. Я просто не могу иначе. И не ради похвал, а, действительно — не могу. Я мог бы повторить за Буниным:

— Я человек самолюбивый. Не люблю срамиться. Держу свечку перед грудью.

Да, конечно, и желание первенствовать тоже; но с уверенностью могу сказать: и на необитаемом острове я действовал бы так же. И это — трагедия. Моя многосторонность расшибает лоб о добросовестность. В сущности, это неумение подчинять второстепенное главному, неумение организовать свою жизнь структурно. Я постоянно занят очередными делами, «текучкой», я утопаю в ней, а до главного руки не доходят. А когда, наконец, доходят (все реже и реже), то не хватает времени и сил довести до конца. Все из-за той же треклятой добросовестности.

Вдоль высокого правого берега «Ракета» ходко движется вверх по течению Волги. Казань, освещенная вечерним солнцем, все еще видна за кормой. Предчувствием абсурда возникает на берегу и проплывает мимо пустое, без крыши, кирпичное шестиэтажное здание в Набережных Морквашах — паровая мукомольная мельница купца Романова. Миновав пристань Дачную, «Ракета» начинает огибать лесистый склон Услона. Казань наконец скрывается из вида, берега водохранилища расступаются к горизонту, а впереди, прямо из коричневых пенистых волн, вырастает гора, покрытая белыми храмами. Это Свияжск — городок, примечательный в нашей истории.

«Гладко, как хорошая живопись» (Дега). Одна из тех бессмысленных фраз, где главный член без всякого ущерба может быть заменен любым другим словом (в данном случае «гладко» — любым наречием: «шероховато», «чисто», «грязно», «апоплексично» и т. д.). Подобные фразы предназначаются узкому кругу понимающих и как таковые имеют как раз довольно точный смысл. В данном случае я, по-видимому, тоже принадлежу к этому кругу, ибо понимаю. Для меня «гладко» — это чисто, красиво, без помарок переписанная страница, ставшая такой в результате многократных переделок, вычеркиваний, добавлений, а иногда и полных обновлений текста. Эта страница даже видом своим говорит о высшей завершенности, о невозможности что-либо изменить, вообще — о единственно возможном решении. Ее приятно читать вслух. Ее хочется поскорее прочесть кому-нибудь вслух. Она воплощает собой произведение, противопоставленное хаотичности непосредственного выражения, «то золотое и холодное (как сказал бы Ницше), что свойственно всем законченным вещам», — круглое, тяжелое, твердое, как голыш, и такое же естественное, то есть как бы рожденное из хаоса и непосредственности, а на самом деле тысячекратным безостановочным трудом бесследно преодолевшее их.

Кажется, глава об Астрахани мне удалась.

В Эрмитаже: налюбовавшись своими любимыми голландцами, я испытывал затем настоящую физическую боль в залах поздних эпох. И эта боль все усиливалась по мере приближения к ХХ веку. В зале Матисса я был вынужден просидеть около получаса, привыкая к диссонансам, но и после этого не мог разглядеть в живописи ничего, кроме доставляющих чувственное наслаждение внешних эффектов. Упадок живописи, начиная с ХVII века[69], выразившийся в постепенной утрате духовного содержания, — упадок, в котором я давно уже не сомневаюсь, явился передо мной во всей своей наглядности.

Чем дальше, тем больше: только более или менее выразительная композиция, только точный рисунок, только красивый цвет… И ничего, что стояло бы за этим. «…Все это носит механический характер, — говорит Винкельман, — и потому нужна лишь механическая душа, если так можно выразиться, для того чтобы понимать и ценить произведения такого искусства».

Боль возникала от непропорциональной нагрузки на ощущение — при одновременном опустошении эстетических значений. Живопись утрачивает глубину, становится плоской, все более сводится к заглаженному или взрыхленному красочному слою. Утрата содержания, утрата духовной глубины сопровождается сужением возможностей формы. Деревья на заднем плане «Хозяйки и служанки» Питера де Хоха, написанные «в манере Коро», свидетельствуют: то, что составляло главную проблему для замечательного пейзажиста ХIХ века, художником ХVII века осуществлялось между прочим, на периферии произведения, как часть гораздо более широкой и сложной задачи. Отсюда можно было бы сделать вывод о том, что развитие живописи заключается в «укрупнении плана» (художник позднейший укрупняет фрагмент произведения своего предшественника), но не стоит увлекаться; несомненность упадка сама по себе достаточно знаменательна, чтобы какая бы то ни было концепция могла тут что-нибудь прибавить. «Все великие задачи искусства были решены в шестнадцатом веке», — вздыхает Делакруа[70]. А после «Черного квадрата» живопись вообще превратилась в пустое занятие.

«Ныне мы подходим не к кризису в живописи, каких было много, а к кризису живописи вообще, искусства вообще, — пишет Бердяев. — Это кризис культуры, осознание ее неудачи, невозможности перелить в культуру творческую энергию». Дело, возможно, в том, что искусство живописи неразрывно связано с религиозным сознанием. «Кризис культуры теперешней есть кризис христианства, — подтверждает Шпет, — потому что иной культуры нет уже двадцатый век»[71].

Картина прошлого была (и остается) окном в мир — в смысле, общем и для иконы, и для «малых голландцев», — тогда как теперешняя картина является предметом развлечения, и только. Так и воспринимает ее зритель, заранее настроенный «полюбоваться».

Утрачена познавательная сторона художественной деятельности. Современный художник либо сводит свою работу к полному автоматизму, либо стремится к оригинальности во что бы то ни стало. И в том и в другом случае он опошляет само понятие искусства.

Я прожил жизнь чувством, ощущением, а не мыслью. «Проклятые вопросы» не волновали меня. Надо же, мысль о смерти, о бессмысленности существования, обреченного смерти, — именно мысль — впервые посетила меня только в самое последнее время!

А чем еще постигается смерть, как не мыслью? То, что выше мысли — мое духовное «я», — не знает смерти, ибо само бессмертно; то, что ниже, — испытывает животный страх перед ней и выискивает способы заглушить этот страх. Остается мысль, которая с равным успехом может послужить как высшему, так и низшему. Но моему разуму противопоказано забираться слишком глубоко в интересующие его предметы. Он норовит ускользнуть от последнего усилия, ловко свести концы с концами, завершив свою работу какой-нибудь легковесной шарлатанской подстановкой. Мелочность и отсутствие убеждений — вот мой портрет.

Отсутствие убеждений — не от беспринципности, а от того, что противоположные утверждения представляются мне равно справедливыми.

Органичное, инстинктивное тяготение к более высокой точке, к общему, примиряющему самые разные позиции как равноценные — в их гармонической последовательности. Склонный в устных (особенно в пьяных) спорах к односторонним крайностям, в серьезном размышлении я ищу соединения противоположностей, которые, как я понимаю, совсем не исключают друг друга, но утверждаются на своих соотносительных местах в растущем целом.

Более того, я уверен, что это стремление — коснуться в каждом случае обоих берегов, — есть главная тенденция современной рефлексии, постепенно отказывающейся от варварского «или — или». (Ложен сам принцип «вставания на принцип».) На мой взгляд, умный материалист и умный идеалист скорее поймут друг друга, чем умный материалист — глупого материалиста. И, однако же, — нет: общая система фраз сгоняет умных и дураков в одно стадо, тупо противостоящее другому такому же стаду. «Убеждения, — говорит Ницше, — более опасные враги истины, чем ложь».

Вся моя жизнь есть, в сущности, ожидание. Ожидание того, что в одно прекрасное утро я проснусь другим человеком.

Натура моя вот какая: посадили бы меня в одиночную камеру и разрешили бы только читать, писать и гулять по часу в день, — и больше мне ничего не нужно. Без разносолов я обойдусь, без общения, без женщин — наверное, тоже; впечатлений мне хватит уже накопленных.

Сколько хорошего и, может быть, даже великого я бы создал! Не говоря уж об избавлении от моего horor vitae — вечного страха перед жизнью.

Вот почему мне так хорошо было в армии: там нечего было бояться.

В Историчке зачитался Пришвиным. «Волна, уносящая передовых людей к творчеству, всегда забывает на отливе множество людей, мечтающих о творчестве с лицом, обращенным к морю будущего; из этих людей выходят преподаватели гимназий и всех других учебных заведений. И всегда тут бывает как будто какая-нибудь внешняя причина: что-то помешало, что-то придержало, и, смотришь, остался на отливе, и бог знает где бежит впереди волна, разгоняя белые гребни».

Это — про меня. Горько, но это так.

Но вот он пишет дальше: «Никакая “положительная” деятельность в России не может выдержать критики Обломова; его покой таит в себе запрос на высшую ценность, на такую деятельность, из-за которой стоило бы лишиться покоя. Это своего рода толстовское “неделание”. Иначе и быть не может в стране, где всякая деятельность, направленная на улучшение своего существования, сопровождается чувством неправоты, а только деятельность, в которой личное совершенно сливается с делом для других, может быть противопоставлена обломовскому покою. Антипод Обломова не Штольц, а Максималист, с которым Обломов действительно мог бы дружить, спорить по существу и как бы сливаться временами, как слито это в Илье Муромце: сидел, сидел и вдруг пошел, да как пошел!.. Вне обломовщины и максимализма не было морального существования в России, разве только приблизительное. “Устраиваться” можно было только “под шумок”, прикрываясь лучше всего просветительной деятельностью или европеизмом… Не могут все быть обломовыми, не могут все быть максималистами…»[72]

Устал я от слов. Раньше, бывало, каждое очередное слово, приходящее на ум, приходило само, удивляя своей неожиданностью, обжигало и окрыляло новым смыслом, двигало мысль дальше. А теперь я толкусь в этих словах, как в вязкой болотной жиже, с усилием подыскивая их; но одно неотличимо от другого, и все вместе они образуют бессмысленный томительный гул, наполняющий меня апатией.

Впрочем, все это — так, круговращение жизни. Просто — полоса такая. Завтра все будет по-другому. Завтра я проснусь другим человеком.

7.03.1980. По возвращении из Астрахани, где мы — Кривонос, Мансветов, Навалихин и я — в качестве комиссии от министерства отстаивали разработанный навалихинцами проект охранных зон (надо признать, весьма халтурный), в домодедовской электричке Дмитрий Константинович рассказал нам о том, как во время войны он проектировал дачу для маршала авиации А. А. Новикова.

Нет, это надо себе представить: войска 3-го Белорусского штурмуют Кенигсберг, земля сотрясается от канонады, штурмовики, бомбардировщики волна за волной атакуют оборонительные обводы немцев, мясорубка ужасающая, в штабе авиации мат коромыслом: «Насрать на твои потери! Поднимай все эскадрильи! Бомбить! Смешать с дерьмом! Яйца пообрываю!..» — а в соседней комнатке рядовой Дима Навалихин, вызволенный из пехоты по личному распоряжению маршала, идиллически водит рейсфедером по ватману, проектирует дачку на берегу Клязьминского, кажется, водохранилища. А что, война к концу идет, дело живое…

— Посадили его после войны, — закончил свой рассказ Дмитрий Константинович. — Так и не увидел свою дачу. А она стоит. Там теперь санаторий какой-то…

А сам Навалихин после войны был назначен главным архитектором Кенигсберга-Калининграда. И довершил то, что не успели сделать артиллерия и авиация.

Перечитывал рассказы Шукшина. Странное дело: по отдельности каждый рассказ — вроде ничего себе; но читаешь вслед за ним другой — в душе начинает шевелиться что-то нехорошее, а после третьего-четвертого чувствуешь, что тебя тошнит от иллюстративной фальши всех этих «случаев из жизни» с заранее занятой (придуманной) «гражданской позицией» и подразумеваемой плоской «моралью». (Уменьшенная копия Горького, тоже льнувшего ко всяким «чудикам», психологической экзотикой восполняя недостаток художественности.)

Не правда, но правдоподобие. Эти натуралистические диалоги, которые можно сочинять километрами, обезличенный мещанский язык, который критики выдают за «яркую образность народной речи»… Как будто язык становится народным от «што» вместо «что» и «смеесси» вместо «смеешься»!

Мутно, тягостно, вяло, бескостно! И ущербный, завистливый, злобный червяк в середине… В конце концов вся эта натянутая на себя роль правдоискателя резюмируется в надсадном вопрошании шукшинского персонажа (которого в фильме играет сам автор и чей голос воспринимается как авторский): «А ты землю пахал? А ты лебеду ел?» То есть, подразумевается, пахание земли и пережитый голод сами по себе обеспечивают несомненный моральный перевес над теми, кто трудился на другом поприще и питался чуть получше. Вот она, плебейская спесь — вечно уязвленная, агрессивная, уверенная в своем праве на компенсацию. Чем не Шариков? Да и не верится что-то, что сам Шукшин пахал когда-нибудь землю.

В наступлении солдаты голодают, это известно. По раскисшей, разъезженной дороге устало шагает, догоняя фронт, ротная колонна. Труп лошади на обочине. То ли пала коняга от непосильных трудов, то ли убило при бомбежке. Вмиг головной взвод сбивается в кучу вокруг нее. Толкаясь, матерясь, измученные, оголодавшие солдаты режут, рвут, кромсают костлявую тушу, чтобы потом, на привале, печь мясо на угольках. Один Дима Навалихин не лезет в общую свалку. Осторожно — недаром архитектор, мышление конструктивное — подбирается с той стороны, где никто не претендует, — к голове. Разжимает мертвые челюсти, запускает пальцы, нащупывает язык. Деликатес, можно сказать! И тут же чувствует укол штыка в ягодицу.

— Здорово придумал, ебён-ть!

И расторопный солдатик, оттолкнув сообразительного интеллигента, сам ухватился за лошадиный язык.

Перечитал «Территорию» Куваева. Хорошая книга, но… Воспевать работу в рабовладельческом государстве!.. Да государству только того и нужно, чтобы мы вкалывали, преодолевали любые трудности, не жалея себя, не замечая бездарности руководства; чтобы мы восторженно костьми ложились, перевыполняя свой служебный долг. И это — в стране, подарившей миру «Обломова» и Толстого!

И все-таки живет в человеке потребность выкладываться в любимом деле, преодолевая трудности и не жалея себя, — потребность, реализуемая лучшими из людей.

Сколько черновиков было исписано при создании «Войны и мира»!..

Пора бы уже расстаться с ролью дамского любимца. Приятно, конечно, нравиться, выслушивать комплименты, самому раздавать авансы и плести сразу несколько интрижек, но все это — сладкий яд, к которому привыкаешь.

И незаметно все большое в жизни подменяется мелким, на него не хватает времени и все меньше остается душевных сил. Да и сам я измельчился совершенно по-бабьи; в характере развились какие-то женственные черты: вкрадчивость, кокетство, капризность, жалкая зависимость от чужого мнения, вздорность, мнительность, страсть к злословию, вероломство… Я, наконец, просто глупею.

Нет, не в злобе, тщеславии, распутстве предъявят мне обвинение там, где все мы в конце концов предстанем, — а в гордыне. Это она (а вовсе не лень) заставила меня сойти с рынка, отказаться от всякого соискательства, от паблисити и в конечном счете закопать свой талант (ведь не в том же он состоит, чтобы кропать исторические записки). Всю жизнь, задолго до «Мастера и Маргариты», я придерживался этого правила: «Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами все дадут». Ну а не дадут — и не надо.

Я не утруждал себя беготней по редакциям и издательствам, не поддерживал отношений с «нужными» людьми. Мне всегда претили какие бы то ни было усилия, направленные к тому, чтобы привлечь к себе внимание, заинтересовать собой, «показаться».

Я знаю: меня считают скромнягой; а это не скромность — это гордыня. Максимализм. Все или ничего («сухотка духа» по Гегелю, «припадочная философия» по Макаренко). Это не гордыня — это трусость: страх перед жизнью, боязнь риска. Даже в том случае, когда передо мной всего-навсего чистый лист бумаги. Страх перед неминуемым поражением. Неминуемым — потому что слишком высоко мое представление о совершенстве, слишком высоки требования, которые я к себе предъявляю.

И, значит, все-таки гордыня, superbe diabolique.

И вот, единственная точка приложения моих дарований, единственная моя реализация — этот дневник, который никто не читал, и трудно даже вообразить, что он вообще кем-нибудь будет прочитан.

«…Бог, — говорит Бунин, — всякому из нас дает вместе с жизнью тот или иной талант и возлагает на нас священный долг не зарывать его в землю. Зачем, почему? Мы этого не знаем. Но мы должны знать, что все в этом непостижимом для нас мире непременно должно иметь какой-то смысл, какое-то высокое божье намерение, направленное к тому, чтобы все в этом мире «было хорошо», и что усердное исполнение этого божьего намерения есть всегда наша заслуга перед ним, а посему и радость, гордость».

А что делать таким, как я, кому Бог дал не какой-либо специализированный талант (то есть талант к определенной деятельности), а талант «вообще», то есть способность вкладывать максимум усердия и изобретательности во все, чем приходится заниматься?

Ни творчество, ни обладание не приносят мне удовлетворения. Настоящее, полное удовлетворение я получаю только от представления о том и другом.

Счастливое сознание своих возможностей и предвкушение! И страх расплескать в реальном действии выработанное представлением совершенство. Воображение обещает больше, чем могут доставить самое прекрасное произведение и самое прекрасное тело. «Ведь действительность, — говорит Кант, — всегда более ограниченна, чем идея, служащая образцом для нее».

Я живу воображаемыми радостями.

Мне надо было помереть году в 68–69-м. Жизнь моя, в сущности, тогда и окончилась. Все лучшее, то есть заявки (в живописи, литературе, искусствознании), было мной уже сделано, а на дело я оказался неспособен. Если бы я догадался тогда помереть, все думали бы, что действительно что-то потеряли. Жизнь, оборванная на взлете, прекрасна…

Это была бы моя смерть. А теперь я живу чужой жизнью.

Но подобная мысль не пришла мне в голову, когда, ровно два года назад, перевернулась байдарка на Нерской и я повис вниз головой в желтой ледяной воде. Виноват был я: вообразил, что тяжелый металлический трос сумею поднять кончиком весла. Не справился. Нас мгновенно развернуло и опрокинуло.

Вечер был холодный и ветреный, лил дождь, поэтому мы все были в теплом. Митька и Женя Селезнев просто вывалились из байдарки, я же, сидевший впереди, был притиснут спинкой к фальшборту, и мои ноги в носовой части были зажаты сложенными там спальными мешками. Положение мое было настолько безнадежным, что я и не пытался вырваться, — висел себе вниз головой, глядя открытыми глазами в желтую ледяную муть.

Но о смерти я не подумал. Как говорится, жить не можется, а умереть не хочется. Да, конечно, был шок, но первая отчетливая мысль была: это еще не то. И за ней другая: сейчас Женя начнет действовать, не надо барахтаться и мешать ему. Надо мною властвовало вот это: «не пришел час гибели — и не погибнешь. А пришел этот час, то как ни кудахтайся — не выберешься».

А у Женьки, оказывается, ноги вместе с байдаркой затягивало под этот проклятый трос, неизвестно кем и для какой надобности протянутый поперек реки, поэтому первым спасать меня полез Митя. В куртке он плохо держался на воде, и Селезнев, освободившись, велел ему плыть к берегу, а сам нырнул, поймал меня за шиворот и, подняв мне голову над водой, дал возможность глотнуть воздуха. После этого я уже самостоятельно стал выдираться.

Вынырнув, я увидел, что Митя плывет к берегу, а Селезнев гонится за уплывающей по течению палаткой. Намокшая штормовка со стеганой подкладкой сильно тянула ко дну. Я подплыл к байдарке и ухватился за нее. Селезнев, обернувшись, крикнул:

— Она сейчас утонет! К берегу толкай!

Байдарка затонула у самого берега. Я обогнул ее и с трудом выбрался из воды. Штормовка, пропитанная водой, была неимоверно тяжела; я сбросил ее. Прибежал Митя, с другой стороны подошел Селезнев с выловленной палаткой. Вода с нас текла ручьями. Мы заставили Митю раздеться, отжали его свитер и этим же свитером стали его растирать. Место, на котором мы высадились, не годилось для стоянки: пустынное кочковатое болото. И никаких признаков жилья. Ветер и дождь не прекращались.

Две байдарки показались из-за поворота. Одна за другой они благополучно прошли под провисшим металлическим тросом и повернули к берегу. Люди вышли на берег и, ни слова не говоря, взялись за нашу байдарку. Мы с Селезневым оставили Митю, приказав ему бегать взад и вперед по берегу, и присоединились к ним. Все вместе мы вытащили байдарку из воды и выбросили из нее вещи; все промокло: спальные мешки, одежда, продукты. Люди, пришедшие нам на помощь, осведомились, есть ли у нас водка, оставили нам сухую рубашку для Мити (с ними была девочка-подросток) и отплыли.

Медлить было нельзя: начинало смеркаться. Мы опять покидали вещи в байдарку и, пустив Митю бежать по берегу, быстро поплыли вниз по течению.

Но Митя не поспевал за нами. Река была в разливе, ее берега превратились в густую сеть заливов, протоков и заводей. Огибая их, Митя все больше отставал и вскоре скрылся из вида. Тогда Селезнев сказал:

— Вылезай, а то он заблудится. Я пониже место отыщу и буду вас ждать.

Он высадил меня на берег и тут же, мощно работая веслом, скрылся за поворотом. Я поджидал Митю; он появился на другом берегу неширокого, но полноводного заливчика. Мы бежали по обоим берегам этого заливчика, пока не убедились, что это — протока (Женька по ошибке высадил меня на островке); тогда я бросился в воду — терять было нечего, на мне и так нитки сухой не было — и переплыл к Мите.

Мы долго плутали в поисках береговой тропы: то и дело приходилось возвращаться, огибая обширные заводи. Потом, совсем потеряв голову в этом лабиринте, стали напрямик выбираться из поймы по заболоченной низине. Мы вскарабкались на коренной берег и, скользя по грязи, побежали лесом. Лес был густой, хоть и голый, — сплошная стена сучьев; скоро мы сбились и потеряли направление. Митя первый услышал далекий, едва различимый крик.

— Это дядя Женя…

Мы бежали, останавливались, чтобы прислушаться, и снова бежали. Селезнев кричал непрерывно; крик был едва слышен и не приближался; он казался шумом в ушах. Лес наконец кончился, и мы опять спустились в пойму.

…Селезнев уже поставил палатку и разжег в ней примус, чтобы просушить ее изнутри. Палатка стояла на берегу, позади мокрых кустов. Дождь все лил, быстро темнело. Мы с Митей взяли топоры и отправились в лес. Лес был в полукилометре, за болотом; идти пришлось сначала по щиколотку, а потом и по пояс в воде, булькая осклизлыми кедами. Когда мы приволокли к палатке первые охапки нарубленного сухостоя, совсем стемнело. Во второй раз я отправился в лес один, а Митю посадили в палатку, к примусу. В кромешной темноте рубить приходилось наощупь; обратно, нагруженный хворостом, задыхаясь и плеща по воде, я шел на огонек нашего костра. В третий раз со мной отправился Женька. Потом опять я один. И опять. И опять. Нужно было запастись топливом на всю ночь.

Селезнев соорудил козлы вокруг костра и развесил на них наши спальники и свитера; но ни черта они не сохли, только пар от них валил. Костер, поливаемый дождем, горел неважно. Мы вскипятили чай, подсушили на палочках размокший хлеб и кое-как поужинали, заставив Митю выпить полкружки водки, а сами выпив остальное; потом залезли в сырые спальные мешки и заснули.

Под утро я проснулся от жесточайшей изжоги, вспомнил все, что с нами приключилось, и подумал: что же было главным? А вот: то, как спокойно висел я вниз головой в желтой ледяной воде, полностью доверившись течению жизни и Жене Селезневу, с которым, в сущности, едва был знаком; и то, как беспрестанно оборачивался, тревожась за меня, Митька, с трудом, в одежде, плывший к берегу.

Странное впечатление от солженицынского «Теленка»: я мог бы подписаться под каждым словом — и все-таки какой-то осадок. В целом я Солженицына не приемлю. При всей его ненависти к Совдепии он проникнут совдеповским духом. Вылитый комиссар времен гражданской войны или коллективизации — одержимый, прохваченный «классовой» нетерпимостью, ни минуты не сомневающийся в своем праве судить и рядить. Авторитарность, упертость, высокомерие, мстительность, политическое маневрирование с людьми, «цель оправдывает средства», мессианский замах… Этакий пресветлый Георгий, единоборствующий с нечистью!

У нас-то, русских, слава богу, есть с чем сравнивать. Можно ли представить подобный тон у Толстого? у Герцена? да даже у Достоевского? Слава его погубила. Человек стал в позу, и это всё испортило. Если выстроить его произведения в хронологическом порядке, сила их к концу явственно убывает — вместе с возрастанием претенциозной монументальности. Помню, как был потрясен, читая (в самиздате, разумеется) «В круге первом». Вот, думал, первое после «Войны и мира» равноценное эпическое произведение. Недавно, спустя лет 13–14, перечитал (уже в тамиздате) и поразился: господи! да что же меня так захватило? Если отрешиться от диаметрально перевернутых идеологических полюсов (но с сохранением самого принципа полярности), роман мало отличается от тех, которые заслуживали Сталинскую премию, — такой же монотонный, черно-белый, запрограммированный… социальным заказом. Мы же художественный критерий подменяем критерием, так сказать, «от противного»: раз запрещено, значит, замечательно! А взглянуть непредвзято — прославленный «Матренин двор» не поднимается над уровнем изысканно-серенькой «деревенской прозы»; что же касается всех этих громоздких «узлов» и «колес», то их вообще читать невозможно: скучно.

Все это создано несвободным человеком — несвободным прежде всего в отношении жанров и языка; отсюда натужное изобретательство со словом, бессильное преодолеть довлеющее ощущение вторичности. (Замечу в скобках: человек, отстаивающий свободу, еще не свободен, поскольку весь во власти того, против чего он борется.)

Вершиной остался «Один день Ивана Денисовича» — простая, сжатая, очень структурная вещь, в которой замкнутый, обособленный мир лагерной зоны (наподобие «Корабля дураков» или острова Робинзона Крузо) незаметно (а на самом деле посредством тончайших приемов) превращается в широкую, исчерпывающую панораму России за колючей проволокой. И после этого — мелочно обличать Ленина, Шолохова!..[73]

«Архипелаг» был бы великой книгой, если бы автор удержался в рамках исторического документа. Страшные факты сами за себя говорят, на их фоне перехлест авторской ненависти, наянливое комментирование очевидного выглядит мелким злобствованием.

Меня самого иногда пугает моя склонность к категорическим суждениям, к упрощенным схемам и однозначным оценкам. Конечно, от неумения убеждать, от бессилия: так ребенок топает ногой, когда с ним не соглашаются. Но эта прямолинейность прикрывает неуверенность, постоянную готовность принять и противоположное утверждение, способность видеть другую сторону медали.

Дурак будет тот, кто поймет меня буквально.

В том-то и дело, что прямолинейность есть отчаянная попытка найти хоть минутную опору в зыбком мире, а готовность спорить до хрипоты по поводу какого-нибудь вздора — это уже карнавал, веселое травестирование безвыходной ситуации.

К тому же, человеку свойственно стремиться предвосхитить работу времени.

Прочел Юза Алешковского: «Николая Николаевича» и «Маскировку». Не только правомерность, но и знаменательность появления подобных произведений, созданных целиком на материале брани и непристойностей. Вот что нужно: карнавализация сознания, развенчание всего этого серьезного мира официальных «ценностей». Нужна не другая, не противоположная точка зрения, а в первую очередь осознание веселой относительности любой односторонней «точки», внутреннее освобождение человека.

Интересно, знал ли Алешковский о Бахтине? Войновичу я задавал тот же вопрос, но — вот надо же! — не запомнил его ответа.

Я чувствую глубочайшее внутреннее родство с Валери (невзирая даже на крайности его интеллектуализма) в обреченном, но непреодолимом стремлении выработать систему, которая заменила бы бессознательную произвольность творческого процесса абсолютно рассчитанным методом. Для меня, как и для него, эта система превращается не только в порождающую модель, но и в идеальный критерий искусства, а этот последний — в самодовлеющую цель, пресекающую пути к творчеству.

Для меня, как и для него, становится важна не литература, а «систематическая и универсальная (по выражению Р. Якобсона) способность творить «литературность» литературы»; и оба мы, сознавая конечную иллюзорность звучащего слова, отказываемся от «созидающей попытки» (nisus formatuvus), погружаемся в мир немоты, призванной укрыть в себе «невозможную» истину сущего.

Но он в этой трагической борьбе жертвует собой как поэтом (пресловутое «великое молчание» Валери) и возрождается в качестве великого мыслителя ХХ века. Я же ничем не жертвую и никак не возрождаюсь.

Да что Валери! Я бы в два счета доказал, что именно плоды контролируемого творчества быстрее других устаревают (и как раз поэтому требуют бесконечного совершенствования), а значит, не стоят ни черта.

Только спонтанное творчество, безотчетный порыв, божественное безумие живут вечно.

Я бы в два счета смешал с грязью и себя, и Валери, если бы не было великого примера: Леонардо.

А может, я и не создан для творчества? Может, вся-то моя жизненная задача в том состоит, чтобы постоянно формировать, воспроизводить и исследовать в себе творческую потенцию — не бессознательное творчество, а творческое сознание? Чтобы нести в себе неизмеримо более высокое представление о совершенстве, чем то, каким довольствуется абсолютное большинство работающих художников?

Исследование различных отношений этой потенции с реальными возможностями творчества… И может, в наше время это и есть высочайшее проявление творческого духа — в этическом плане?

Да и какое, в самом деле, значение имеет осуществление творческой потенции? Важно, что она накоплена, что она есть, что она в принципе может себя обнаружить. Пережить важнее, чем изжить. Другое дело, что изживание — регулярное, а не от случая к случаю, как у меня, — подстегивает переживание, которое, будучи предоставлено самому себе, быстро иссякает.

Мы соотносим свою жизнь с известными образцами и страдаем от несовпадений. Мы забываем, что каждая жизнь индивидуальна, неповторима, что она есть произведение. Она тем скорее произведение, чем больше в ней собственного смысла. И только осознанная как произведение, она и приобретает смысл.

У меня своя жизнь — и все тут! — сама по себе «образцовая». И именно осознание своеобразия собственной жизни (а не похожести ее на жизнь других) должно давать человеку силы и постоянно поддерживать его.

Да и поздно мне уже кому-либо подражать.

Я всегда был стихийным экзистенциалистом, даже тогда, когда не знал еще этого слова. А когда узнал, оказалось, что экзистенциализм в чем-то узок для меня. В своей ориентации на человека он доходит до крайностей, отбрасывая мир как «другое» и оставляя человека в изоляции, в безвоздушном пространстве. Он не желает считаться с силой трения. Подобные теории — по Гегелю — «неустойчивости, изменчивости, трудностям и опасностям позорного настоящего, не могут противопоставить ничего другого, кроме стоического равнодушия и внутренней непоколебимости добродетельных убеждений души».

Теперь китайцы (даосы) помогают мне делать существенные поправки к экзистенциализму. Они лучше, чем кто-либо, чувствуют целое. Они умеют передать это чувство посредством мельчайшей детали бытия. Они — художники.

Гессе верно заметил: дело не в том, чтобы стать китайцем, а в том, чтобы открыть в себе китайца. Я ведь, отчасти, был также и даосом — когда не знал еще этого слова.

Будь художником, и всегда будешь прав. Пусть даже не гениальным. Это единственный путь к истине.

15.06.1980. Были с Сеней в Парке культуры, прошли туда Нескучным садом от Калужской заставы; поднимались на «чертовом колесе», катались на машине в аттракционе «Светофор», крутились на карусели с ракетами, посетили «комнату смеха», съели по порции мороженого и под конец поднялись на другом «чертовом колесе», поменьше. По возвращении домой Сеня проиллюстрировал нашу прогулку великолепными — смелыми и выразительными — рисунками. У него отличная зрительная память и точный, экономный штрих; он чувствует образ и умеет отобрать детали. Художник в нем сказывается еще и тем неистовством, в какое он впадает, когда рисунок не получается. Час и два в комнате, где он рисует, стоит тишина. Потом вдруг с грохотом падает стул, слышится треск разрываемой бумаги и бросаемых на пол карандашей.

— Бумага чёртовая! — вопит Сенька в бешенстве. — Карандаши чёртовые!

В прошлое воскресенье мы с ним с утра вышли на Ленинские горы, полюбовались панорамой Москвы и безлюдьем университетских скверов, потом спустились к реке, дождались теплохода и проплыли до Устьинского моста. Оттуда набережной вернулись к Зарядью и вышли на Варварку. Тут, глядя на церковь Георгия на Псковской горе, Сеня заинтересовался, как выглядят храмы внутри, и я повел его к Троице в Никитниках. В церкви было пусто; мы осмотрели ее, заглянули в придел Никиты. Фрески не произвели на Сеню впечатления, он не пожелал слушать моих объяснений. С Митькой, помнится, было легче: он все понимал. А у Семена — свой взгляд.

Потом вернулись на Варварку, обошли Красную площадь, Манежную и прошли в Кремль. Я пытался рассказывать о соборах — нет, Сенька не терпит насилия назидательности. Было очень жарко, мы отдохнули на лавочке в тени и отправились домой.

Сейчас Москва на несколько месяцев подарена москвичам. Она действительно приукрасилась к Олимпиаде. Что не доломано — сломали, что не достроено — выстроили. Возвели спортивные и гостиничные комплексы и наконец-то, хоть отчасти, достигли какой-то завершенности, представительности. И, кроме того, относительное безлюдье. Въезд в Москву, по-видимому, уже сейчас сильно сокращен, в городе стало заметно просторнее; где раньше толкались и давились, сейчас шаром покати. В Парке культуры, например, мы с Сенькой попали на все аттракционы, к которым раньше было не подступиться. Недавно пошел за билетами в Казань для нашей бригады — в Трансагентстве на Ленинском, куда летом и войти-то невозможно, теперь совершенно пусто: ступай к любому окошку и хоть завтра езжай куда тебе надо.

19.07.1980. Сегодня в четыре она открылась; мы с Дементием были у Цинциперов, смотрели по цветному телевизору.

Организационный размах и эстетическое убожество. Когда целая трибуна в Лужниках, манипулируя какими-то флажками, покрывается то огромным изображением Мишки, то лозунгом, то национальным орнаментом, когда тысячи людей в ярких и дорогих костюмах одновременно производят несложные движения на арене, — возникает представление о затраченных миллионных средствах, о колоссальной, чисто механической подготовительной работе, о подаваемых откуда-то командах — и только! Ошеломляющее автоматизированное зрелище без веселья, без раскованности, без смеха — с заученными улыбками. Дрессированное стадо!

Ночью начался дождь. Дементий остался ночевать у Цинциперов, а я, пьяный, отправился домой. Дверь оказалась запертой изнутри, а на звонок и стук не открывали, — значит, Леша Вавилов (остановившийся у меня директор тобольской мастерской) был дома и спал. Ругаясь на чем свет стоит, я побежал под дождем вокруг дома и долго рыскал в темноте по кустам и грязи в поисках наших окон. В Лешиной комнате горел свет. Я подобрал с земли палку и постучал в стекло. Потом постучал сильнее. Дождь меня поливал. Я увидел, что Леша ходит по квартире, не соображая со сна, откуда стук. Я забарабанил в стекло. Леша подошел к окну и тупо уставился на меня.

— Окно открой! — заорал я.

Он открыл окно и высунулся.

— Руку давай! — Я был совсем мокрый.

Он подал мне руку и втащил наверх, я уцепился за подоконник.

— Ну втаскивай, что ли, чего смотришь!

Он положил свою лапу мне на спину и за рубашку втянул меня в комнату. Тут сознание окончательно к нему вернулось, и мы оба расхохотались. На полу возле разобранной постели стояли недопитая бутылка вина и стакан. Леша налил мне, потом сам выпил и принялся рассказывать о своих похождениях в Москве. Завтра он уезжает.

Я далек от того, чтобы, вслед за Валери, восставать против тирании эмоционального, «рассматривать свои эмоции как глупости, немощи, никчемности, идиотизмы, несовершенства — как морскую болезнь и головокружение от высоты, которые унизительны»[74]. Для меня, напротив, эта диспропорция между причиной и следствием, между психическим возбудителем и реакцией сознания, примеры которой на каждом шагу дает любовь, служит ближайшим аналогом и даже моделью эстетической бесконечности (недаром именно Елена являлась Гомеру, побуждая его воспеть Троянский поход), — любовь пламенная, земная, но при этом избегающая совокупления, во всяком случае, не сводящаяся к нему. «Оттого-то, — говорит Рабле, — хранит свою девственность Паллада, богиня мудрости и покровительница ученых. Оттого девственны Музы, оттого же невинны Хариты».

Потому что в любви, как и в искусстве, физический предмет (а стало быть, и обладание им) не исчерпывает феноменов представления: воображение обещает больше, чем тело может дать.

«Может быть, потому-то истинно любящие люди и не обладают дамами своего сердца», — замечает Стендаль. Отсюда и диспропорция. Каким скучным, исчисляемым, адекватным самому себе стал бы мир, если бы ее не было!

Речь идет, в сущности, все о том же другом плане мира, который возникает в человеческом сознании и выдвигается искусством. Помимо чувственно наличных физических предметов и их ближайших — практических, потребительских — значений существует несомненное нечто, бесконечно превосходящее все мыслимые значения. Все попытки говорить об этом «нечто» впрямую приводят к продуцированию трафаретов и к пошлой отвлеченности языка.

Приблизиться к «другому плану» можно, только удаляясь от него, но неизбывно переживая его во всей его «диспропорции». Единственный плодотворный путь, вновь и вновь прокладываемый искусством, заключается в максимально точной фиксации непосредственных актов восприятия.

Устав, отхожу от стола и погружаю лицо в Пушкина; освеженный, возвращаюсь к прерванной работе.

Начинать день с Пушкина — все равно: стихи, проза или письма, — это сразу дает легкий ритм мозгу и обволакивает душу теплом художественности. Даже тупой и бездарный человек, прочтя страничку пушкинского текста, хоть на короткое время делается способен породить мысль не совсем тривиальную, написать ясную, сжатую, динамичную фразу. А то и целый абзац.

И опять я благодарю судьбу за то, что родился здесь и говорю на этом языке, что могу читать Пушкина в подлиннике, то есть не только понимать выраженную им мысль, не только слышать звучащую в его текстах музыку, но и улавливать, воспринимать разлитый в них тончайший эфир наших, кровных ассоциаций, недоступный иностранцу, даже прекрасно владеющему русским. А именно этот эфир и есть главное.

24.07.1980. Женщины (которых мы любим) бывают подруги, а бывают — украшения. Мальвина принадлежит ко второму типу. Кто взял, на том и блестит. Она все примет как должное: твою преданность, самоотверженность, все приношения, жертвы, — а сама и пальцем для тебя не шевельнет.

Украшение, приз, награда… Впрочем, кажется, я уже злобствую.

После такой близости, такого взаимопонимания…

А что такое, собственно, было ее понимание? Тактично распределяемая лесть моим достоинствам — в пикантном сочетании с легкой иронией…

А мое? Удовлетворение собственными достоинствами в глазах любимой женщины.

Мелочностью души назвал Стендаль стремление к этому наслаждению.

«Неужели ты думаешь, что я не воспользовался бы случаем, если бы любил тебя менее сильно?» Как глупо! Ни одна женщина этого не поймет. А если — в редчайшем случае — поймет и даже оценит, то только умом; а чувствовать все-таки будет одно: в решительный момент ею пренебрегли.

Вот именно — в решительный момент. Потому что для женщин, в отличие от нас, в конечном счете все решает физическая близость. Она — главное, как бы они это ни отрицали.

И не надо их за это осуждать или презирать. Они — такие, и всё.

Можешь, если угодно, увидеть здесь глубокий биологический смысл. А осуждать и презирать надо тех мужчин, которые уподобляются женщинам.

Люблю ли я ее? Да. А?.. Тоже да. И всех, кому мне случалось признаваться в любви, я любил совершенно искренне.

Я словно заново рождался для каждой влюбленности. Но всякий раз кроме искреннего порыва присутствовал еще один элемент — игры, перевоплощения. Одна сторона моего существа страстно и беззаветно отдается своему предмету, другая — трезво наблюдает и оценивает со стороны.

Выходит, на вопрос «люблю ли?» я должен был ответить, как кьеркегоровский Обольститель: «В эстетическом смысле; но ведь и это что-нибудь да значит».

Но относительность не абсолютна. В ситуации выбора (от которой я инстинктивно уклоняюсь, но которую легко в любой момент моделирую в представлении), в ход идут абсолютные ценности, закрепляемые конечным поступком. Последний, собственно, и является тем несомненно подразумеваемым фоном, на котором возможны любые перевоплощения.

«Что в том, что человек капельку декламирует?» — рубанул бы Митя Карамазов.

А поступок может быть совершен и внутренне — в намерении, скрытом, но существенном.

И так — во всем, в любом деле, за которое я брался. Это двойное сознание, этот протеизм составляет все счастье и несчастье моей жизни.

Несчастье — от невозможности полностью чему-либо отдаться (отдается только часть моего существа, а для подлинного энтузиазма этого недостаточно), от постоянной раздвоенности, от необходимости преодолевать рефлексию и никогда не достигать в этом успеха…

И все-таки счастье. Потому что отстраненность, как ни странно, необычайно усиливает и обостряет чувства. Более того: она-то их и формирует. Она — необходимое условие возникновения слов и образов; а неназванное чувство чувством не является. Чувство существует лишь постольку, поскольку оно названо.

Отстраненность формирует чувства из дикого хаоса инстинктов, непосредственных влечений, стало быть, заставляет переживать их во всей полноте и остроте, но одновременно позволяет легко ускользать из-под их всепоглощающей власти. Только подобной игрой и развенчивается, «снимается» тирания эмоционального.

Отстраниться — значит превратить настоящее в прошедшее. Избавившись от принудительной последовательности впечатлений, получаешь возможность отбирать и «монтировать» их, то есть конструировать, творчески воссоздавать.

Хорошо, когда жизнь превращается в нечто вроде раскрытой книги. Хорошо, когда сам становишься богом, творцом, демиургом собственной жизни и время от времени отстраняешься от нее, как от создаваемого произведения…

Кивни, и изумишься!

Да и могло ли быть иначе? Ведь эта схема не первый раз уже повторяется: когда победа сама идет в руки, я отступаю и уклоняюсь (такая победа мне не нужна), а когда ситуация становится абсолютно безнадежной, я начинаю отчаянно добиваться… Чего? Победы? Вот, пожалуй, главное: бороться не с тем, чтобы победить; боязнь победы, страх перед конечным.

Мне не победы нужны, не утоление жажды, — мне сама жажда эта нужна, мучительная и сладостная, вызывающая миражи, ввергающая в неистовство, заставляющая томиться по недоступному.

Высокая, творческая жажда!

Думается, что в «Онегине» Пушкин именно это изобразил — пробуждение души «холодной и ленивой» к творчеству вместе с сопутствующими животворными муками. Не надо верить Татьяне Лариной на слово («что к моим ногам вас привело? какая малость!» и т. д.): упрекая Евгения в «мелком чувстве», она сама судит о нем мелко, по-бабьи; оскорбленная как женщина его прежней холодностью, она не в состоянии понять, что с ним происходит[75]. А он ведь не светскую даму полюбил (мало ли он их видел: «откажут — мигом утешался»), а ту самую свежую, наивную, искреннюю девочку, которая когда-то призналась ему в любви, но только скрывшуюся теперь за обликом светской дамы, то есть преобразившуюся в сложное, глубокое, незаурядное… недоступное существо. (Я лишь повторяю мысль, уже высказанную, причем умной женщиной — Натальей Григорьевной Долининой.)

Онегин вовсе не «соблазнительной честью» обольщен, а именно недоступностью. Он стал поэтом (в высоком, небуквальном смысле), в отличие от набоковского Гумберта, который, проговорившись вначале «поэты не убивают» (а ведь он не поэт, он литературовед), затем преступил через недоступность и с этого момента стал погружаться в беспросветный кошмар похоти, все глубже и глубже, вплоть до убийства и собственной гибели.

Кстати, о «Лолите». Думаю, что эта книга войдет в число тех немногих произведений, которые останутся от нашего века. Ее тема — столкновение мечты художника с действительностью. Порнографический момент — преступная страсть к нимфетке — только мотивировка, двигатель сюжета (так же как и безумие Дон Кихота); эта мотивировка незаметно «снимается» в конце — любовью к беременной, подурневшей женщине. Художник, поэт, преодолевая сопротивление действительности и оказываясь, таким образом, вне закона, отторгает для себя кусок этой действительности (Лолита — воплощение убогого, суррогатного, вульгарного, абсолютно бездуховного и чуждого мира, в котором, пересекая Америку, как зачарованный плот Гекльберри Финна, движется зачарованный автомобиль Гумберта) и, тщетно пытаясь осуществить мечту, лишь уродует свое приобретение. Поэтическая мечта оказывается бессильной; но и действительность оказывается не ниже мечты: они просто несовместны. Здесь развита в иной тональности тема ставрогинского «большого разврата».

Какое удовольствие доставляло мне при повторном прочтении вылавливать разбросанные там и сям крупицы подлинного скрытого смысла!

Зимой я наслаждался поэзией Антонио Мачадо, теперь — его философской прозой. Вот современный мыслитель, к которому я присоединяюсь без всяких оговорок.

Монтеневские скептицизм и терпимость, тонкая латинская ирония и народное лукавство. Карнавализация философского мышления — но без раблезианской разнузданности, — окрашенная испанским сдержанным благородством. Принципиальная фрагментарность, избегающая долбоёбского ученого систематизма, позволяющая высокое перемешивать с живописными пустяками и великолепно мотивированная: изложение не от себя, а от лица некоего учителя риторики и софистики, который, в свою очередь, вспоминает своего учителя и то говорит сам, то в передаче учеников, — речь, подразумевающая встречное слово, диалогическая.

«Пренебрежение философствованием и есть истинная философия», — сказал Паскаль; к этому можно добавить слова Сантаяны о Гете: «Он был слишком мудр, чтобы быть философом в обычном смысле».

29.07.1980. Дементий пригласил в Лужники на полуфинал между сборными СССР и ГДР. Пришлось пойти, да и интересно было, как все это на самом деле выглядит. Он пригласил также Американца и Володю Цинципера.

Наши места были на западной трибуне. Садящееся солнце освещало пестроту восточной; потом врубили прожектора на мачтах. Яркое зеленое поле с маленькими фигурками игроков, летняя праздничная пестрота трибун — все было как бы в дымке; над громадным факелом на фоне мутнофиолетового неба, нагнетая тревогу, метались языки пламени. По трибунам в духоте летнего вечера словно ветер гулял, время от времени с гулом и свистом нарастая. Перед нами неистовствовала и размахивала трехцветным флагом компания молодых французов, сзади скандировали и пели немцы.

Наши продули 0: 1, игра была жалкая.

— Присутствовали при конце советского футбола, — подытожил Американец.

— Ты, Саня, прямо как Гете при Вальми.

Мы прогулялись мимо Новодевичьего монастыря и по улице Усачева до «Фрунзенской», по дороге я узнал от них о смерти Высоцкого.

С Высоцким ушло из жизни что-то настоящее. Песни его мне не нравились, кроме нескольких, но я любил его самого, поющего свои песни. Есть люди, личность которых затмевает все, что они делают. С их уходом мир, действительно, пустеет, откуда-то доносится холодное дуновение, жить становится страшнее.

Смертью своей он опротестовал и начатую нами неправедную войну в Афганистане, и эту неуместную Олимпиаду, смутив весь ее официозно-бодряческий регламент.

Читаю «Авессалом, Авессалом!». Какая глупость — сравнивать Фолкнера с Шолоховым (как это делает Палиевский), даже хотя бы ставить рядом эти имена! Мир Фолкнера — это не «отражение» того мира, в котором мы живем, — это его экстракт, квинтэссенция. Из неопределенного житейского сырья Фолкнер, как сок из лимона, отжимает всю человеческую гордость, всю непримиримость, неукротимость, непреклонность, рассеянные в нашем мире в качестве мельчайших потенций, и на этой первооснове существования конструирует совершенно новый мир, вернее миф, убедительный, как и Библия, не правдоподобным психологизмом, а высшей реальностью — напряженным архетипическим конфликтом надындивидуальных воль, напоминающих тяжелые металлические шары, которые катятся в разных направлениях и временами с грохотом сталкиваются между собой. Про этот мир нельзя сказать: «так в жизни не бывает», — потому что так в жизни, действительно, не бывает. Потому что мы видим здесь нечто большее, чем жизнь, которая в своей бездуховности слишком часто похожа на смерть.

1.09.1980. И вот я опять в Ярославле. Не то семь, не то восемь лет прошло с тех пор, как был здесь последний раз. Ан нет, четыре года назад был здесь проездом… Кстати, смешная история.

Мы с Игорем Смирновым вылетели в Кострому — сдавать нашу работу по Макарьевскому району. Материалы в двух экземплярах были набиты в мою большую сумку: мы вдвоем едва тащили ее. Прилетели мы утром, Женя Кудряшов нас ждал, приемка прошла быстро, и к обеду мы уже получили деньги. Мы пригласили Женю пообедать в ресторане. За обедом, за водкой продолжали делиться впечатлениями от проделанной работы. Наше с Игорем подспудное недовольство друг другом, по-видимому, все еще давало о себе знать, потому что сидевший за нашим столом старичок вдруг к нам обратился:

— Извините меня, молодые люди, но ваша беседа напомнила мне один анекдот. Рассказать? Сидят Чапаев, Фурманов и Петька, пьют водку. Берет Фурманов бутылку, наливает Чапаеву стакан, себе стакан, а Петьке — то, что осталось, грамм сто. Ну ладно, Петька промолчал; выпили. Откупоривает Фурманов вторую бутылку и опять: Чапаеву стакан, себе стакан, а Петьке — остатки. Тогда Чапаев говорит: «Комиссар, пора бы руку-то набить». А обиженный Петька добавляет: «И морду!»

Женя повел нас ночевать к себе, в новую квартиру на окраине города. Мы осмотрели квартиру, еще немного потрепались, а перед тем как укладываться, принялись делить наш заработок. Я делил по расценкам: выдал Игорю то, что ему причиталось за чертежи и печатанье фотографий. Он пересчитал деньги и сказал:

— Ну хорошо. А за то, что я вел мотоцикл, мне ничего не следует?

Я уже достаточно его знал и был готов к этому вопросу, поэтому сразу же ответил:

— А мне — за бригадирство? Я же не беру себе десять процентов, как принято в других бригадах.

— Не знал я, что у вас такие обычаи…

И мы отправились спать.

Наутро (Игорь спозаранку уехал в Москву) Женя рассказывал:

— Зашел я к вам в комнату, когда вы уснули. Смотрю: лица у обоих во сне обиженные… Но постепенно просветляются.

— Да ты пойми, Женя, я все кроки за него делал, учил его на ходу, а он мне — о мотоцикле. Между прочим, за кроки я с него не вычел. Мы квиты с ним, ему не на что обижаться…

Мы с Женей поехали в город, зашли в мастерскую, пошатались по улицам, купили мне билет на автобус, побывали в Ипатьевском монастыре и опять пообедали вместе в ресторане. После этого он проводил меня на автовокзал.

Я был пьян и весел. Сумку свою, уже пустую, с брошенными на дно полутора, кажется, тысячами (моей долей), я беспечно закинул в багажную сетку и занял место у окна. Я чувствовал себя богачом, хозяином жизни, барином. Я даже, помнится, всерьез призадумался: а не закупить ли весь автобус — просто так, для понта, — и ехать в Москву в пустом салоне? Нет, — решил благосклонно, — пускай и другие едут. Я добрый.

Для полного удовлетворения мне только одного недоставало: красивой девочки рядом, чтобы на долгом пути до Москвы легко и азартно склеивать ее.

И тут — как по заказу — девочка появляется. Молоденькая, стройненькая, в коротком платьице: ножки такие, что закачаешься… Как раз то, что нужно. Она проходит прямо ко мне, заглядывает в свой билет и разочарованно спрашивает:

— У вас — у окна место?

— У окна, — подтверждаю и показываю свой билет. — Нечетное. Но с вами с удовольствием я поменяюсь.

И я пропускаю ее к окну, а сам сажусь рядом. Теперь никуда ей от меня не деться. Ситуация настолько мне благоприятствует, сам себе я кажусь таким победительным и всесильным, что даже не считаю нужным торопиться. Девочка у меня в руках, начало знакомству положено, времени — навалом; я позволяю себе несколько оттянуть удовольствие и расслабиться.

Короче, я заснул в кресле и проснулся только в Ярославле. Автобус стоял, девочка смирно сидела рядом, я вышел размяться и покурить. Я протрезвел, пока спал; в моем кулаке оказался скомканный билет, я выбросил его за ненадобностью. Потом объявили посадку, автобус тронулся. Пора было приниматься за соседку. Хоть опьянение и прошло, я чувствовал себя уверенно.

И вот, снисходительно ухмыльнувшись — этаким сытым львом, — я поворачиваюсь к ней, чтобы произнести первую фразу, но в этот миг, на выезде из Ярославля, автобус останавливают, и начинается проверка билетов. Лишних пассажиров углядели! Я и рта не успел раскрыть.

Обеспокоенно жду, чем это кончится (билет-то выбросил!). Доходит очередь до меня. Я объясняю контролерше, что предъявлял свой билет при посадке, а затем, полагая, что он мне больше не понадобится, просто выбросил его.

— Как это — выбросил? Вы что, первый раз едете? Вот он, безбилетник! — объявляет она с торжеством. — А ну, покиньте салон! Выйдите немедленно!

И вот я — богатей, хозяин жизни, победительный обольститель — мгновенно превращаюсь в ошельмованное, вспотевшее от стыда, бормочущее оправдания ничтожество. Контролерша продолжает изгаляться надо мной и грозно настаивает на моем изгнании. Но тут пасажиры, раздраженные задержкой, вступаются за меня и набрасываются на контролершу. И громче всех кричит моя юная соседка:

— Я сама видела его билет!

Под этим натиском контролерша пятится к двери, но предпринимает еще одну попытку ко мне прорваться:

— Пусть заплатит рубль штрафу!

Я растерянно протягиваю руку к своей сумке, к своим тысячам, но тут новый взрыв общего негодования выметает контролершу из автобуса. Мы трогаемся дальше. Пронесло! Но я сижу опозоренный и взмокший. Какой тут флирт — я и глаз поднять не смею.

Только в Петровске несколько пришел в себя, и беседа все-таки завязалась. Но это было уже не то.

Следовать дао и не допускать столкновений с ним, не насиловать естественный путь вещей; но при этом постоянно, ежеминутно контролировать себя и окружающее. Приучить себя к этому. Каждую минуту своей жизни непосредственно соотносить с целым. Не выпадать сознанием из дао, не отвлекаться!

«Основные понятия», «осязательное и оптическое», «тектоническое и атектоническое», «абстракция и вчувствование», «идеализм и натурализм», «сукцессивное и симультанное» и пр. и пр. — все это надуманные приспособления, помогающие увидеть искусство прошлого как некий закономерный и детерминированный процесс, напоминающий спокойно текущую реку: течение непрерывно, русло неизменно, каждый поворот известен заранее, отсутствуют пустоты, упущенные возможности, — все заполнено, все кстати, все как должно, — на немецкий, профессорский, конформистский взгляд, вооруженный очками науки.

Вся эта «иллюзия ретроспективности» (по Сартру) противоречит самой сущности предмета. И вот критерий: ежели есть ретроспекция, то должна быть и перспектива, — где она? Куда вынесет нас эта река завтра?

Раз так было — значит, так должно было быть? Смена стилей предстает как изначально заданная, закономерная, жестко обусловленная последовательность; и нужно лишь открыть эту закономерность, чтобы восстановить недостающие элементы и предугадать существенные черты еще не рожденных будущих произведений. Более того: Вёльфлин заявляет, что именно в великих произведениях «понятия» выступают с наибольшей отчетливостью; то есть понимай так, что эти-то произведения легче всего поддаются обобщению и, стало быть, наиболее предсказуемы.

А так не должно было быть! Великие произведения тем и велики, что появляются помимо всякой закономерности, прерывают инерцию процесса, воплощая (по Шинкелю) «идею триумфа свободы над необходимостью».

В 1532 году в подмосковном дворцовом селе был выстроен храм, подобного которому «не бывала преже того в Руси». Абсолютно непредсказуемый архитектурный образ, созданный в честь рождения великокняжеского наследника — будущего царя Ивана Грозного, — вобрал в себя всю энергию предшествующего развития русского зодчества. Сквозная, на протяжении столетий, тенденция к высотной, ярусной композиционной динамике храма (при уменьшении его площади) завершилась здесь полным отказом от традиционной четырехстолпной конструкции.

Конечно, почва отчасти была уже подготовлена типологическими новшествами последних столетий: и церквами «иже под колоколы», и столпообразными колокольнями, и современными боевыми башнями строившихся крепостей… Главной находкой, вдохновившей мастера Вознесенской церкви, стал, разумеется, восьмигранный шатер с повалом и полицей — привычная форма венчания деревянных храмов, — недаром летопись подчеркивает, что церковь выстроена «на деревянное дело». Но нужен был особый глаз, особая, гениальная прозорливость, чтобы разглядеть в этой естественной форме, созданной русскими плотниками, уникальную возможность преобразования каменного храма (подобно тому, как древнегреческие зодчие разглядели в деревянных портиках ойкоса будущий монументальный периптер). Надо представить себе удивление и восторг мастера, когда он решился это сделать и придумал, как это сделать!

Он не просто повторяет готовую форму в другом материале — он включает ее в другую логику формообразования, совокупляя народную «древодельную» эстетику с ренессансной строительной культурой. Отталкиваясь от сложного соподчинения обособляющихся друг от друга композиционных элементов Андрониковского собора (последней новаторской интерпретации традиционного четырехстолпного храма, повторенной, в частности, собором Рождественского монастыря начала XVI века), он как бы вдвигает его низкие угловые ячейки в тело своей постройки, отчего храм становится крещатым в плане, а средние компартименты уподобляются высоким «прирубам». Вдвинутые углы, вставшие на место подкупольных столбов, вытеснившие их, выдавливают кверху пирамидальное подглавное завершение центрального компартимента (мотивированное повышенными подпружными арками), которое статным восьмериком вырастает над тремя ярусами килевидных закомар и, всецело подчинив примыкающие «прирубы», непосредственно — без повала и полицы, замененных ожерельем небольших парных кокошников, — перерастает в могучий граненный шатер, высоко возносящий маленькую главку.

Привычная, вроде бы, форма, включенная в новый для нее контекст, полностью его преобразила и сама при этом преобразилась, обретя небывалое качество монументальности, сразу и радикально решив проблему центрического вертикализма, к которой всегда была устремлена мысль русских зодчих. Вытянутый ввысь компактный объем храма поднят на высокий подклет, окруженный сквозной аркадой террасы-гульбища и свободно, асимметрично раскинутыми маршами всходов. Постройка выполнена с замечательным конструкторским и художественным расчетом: толщина кирпичных стен, несущих вертикально воздвигнутые массы, не превышает необходимого запаса прочности, а сами эти массы, построенные в кристаллически ясных пропорциях, осмыслены точным, взвешенным языком декора, выявляющим основную идею вознесения.

Сильный выступ угловых пилястр в основном ярусе сообщает стенам прозрачную невесомость. Широкие прясла «прирубов», прочерченные стрелами-вимпергами, легко взмывают в постепенно замедляющемся движении и набегают на грани восьмерика плавными волнами расслаивающихся закомар. Заостренные стрелы вдвинутых углов диктуют более быстрое движение, которое сразу же прерывается свесом наугольных покрытий. И совсем уж стремительно, с такой же резкой остановкой, взбегают узкие боковые стенки «прирубов». Сопоставление скоростей, придающее «вознесению» основного яруса особую убедительность, сменяется спокойным, неторопливым унисоном пилястр восьмерика, слабый выступ которых значительно утяжеляет этот ярус. Наконец следует последний, мощный, длящийся аккорд монументального шатра — его тяжеловесная монолитность подчеркнута наброшенной сеткой «бриллиантового» руста, — аккорд, завершающий все это сложное многоголосое движение, которое начинается дробной горизонтальной токкатой сквозной аркады и возвращается назад торжественным, как фуга, убыстряющимся водопадом форм[80].

Чем выше восходит храм своими ярусами, тем монолитнее, тяжелее и проще становится его архитектура; все меньше контрастов, все яснее лейтмотив, все отчетливее и чище динамично высвобождающаяся основная тема сооружения. Храм легко возносится над раскинувшимся по земле широким гульбищем, храм прочно врастает в землю, полностью исчерпав свой порыв воздвижением замкнутой массы шатра. Этот пластический, телесный образ идеального пространства, который столетиями созревал на всем протяжении русских земель и вобрал, вместил, уравновесил громадное это протяжение, с высокого берега Москвы-реки обращается не только к окружающим просторам, но и ко всей Руси, как гигантский обелиск, возвестивший о рождении нового государя, как воплощение творческих сил русского народа, создавшего молодое, но уже несокрушимое государство, как самый точный и емкий в мировой архитектуре памятник воинскому и духовному дерзанию.

Непредсказуемость и укорененность — вот формула гениальности. Если бы мастер Вознесения в Коломенском помер в детстве, или сделал придворную карьеру, или был посажен на цепь, никто за него не построил бы эту церковь; не было бы великого произведения архитектуры; не было бы никакой шатровой архитектуры вообще. Все развитие пошло бы как-то иначе — по одному из бесчисленного множества возможных путей.

Тут судьба (если прибегнуть к терминологии Шпенглера и Бердяева), а не причинная связь. И в этом — всё. А суетные усилия науки вывести форму шатра и объяснить ее из исторических условий (из социальной жизни, политических идей, деревянного зодчества, крепостных башен и пр.) — так, словно все они, даже взятые в совокупности, способны послужить достаточным основанием, — не затрагивают главного: уникального взрыва духовной энергии, который продолжает разрастаться, несмотря на все попытки заслонить его «эпохой».

Принимать сущее — вовсе не значит принимать его как единственно возможный порядок вещей. Следовать дао — вовсе не значит следовать по единственно возможному пути.

Выскочив из последнего вагона метро на станции «Измайловский парк», бегом взлетаю по лестнице к выходу, быстро пересекаю освещенную площадь перед новым гостиничным комплексом и устремляюсь в непроглядную темноту заснеженного пустыря. В достигающем свете площадных фонарей пока еще угадывается протоптанная в глубоком снегу узкая тропинка, наискось пересекающая пустырь, но привыкшие к темноте глаза уже различают впереди глухую стену леса на нашем Острове, который кажется необитаемым. Ни огонька, и разве что волки не воют.

Оглянувшись через плечо, замечаю метрах в 70 позади густую цепочку своих сослуживцев (приехавших, очевидно, тем же поездом), которые в затылок друг другу поспешают, как и я, по узкой тропинке. Цепочку возглавляет рослый Дима Докучаев во всей своей необыкновенной специальной экипировке, словно прямо сейчас готовый к производству сложных архитектурных обмеров в самых экстремальных условиях. Все мы торопимся: время — без пяти девять, опоздаешь хоть на минуту — останешься без прогрессивки. (Отдел кадров «Спецпроектреставрации» наблюдает за явкой неукоснительно.) Нахожу в себе силы прибавить шаг и догоняю ковыляющую передо мной неуклюжую фигуру — Асю Борис. Обгоняю ее по целине и, наскоро поздоровавшись, ухожу в отрыв. Иду, с любопытством прислушиваясь к тишине за своей спиной. Минута, другая, затем тишина взрывается возмущенным гомоном (в котором выделяется докучаевский баритон):

— Ася, с дороги!

— Ася, в сторону!

— Ползет, как неживая!

— Да столкните же ее кто-нибудь!..

1.03.1981. «Опасные связи». Вот произведение, в котором, как ни в каком другом, выразилось безграничное доверие XVIII столетия к слову, к беспредельным возможностям убеждения, — и одновременно был произнесен самый безнадежный приговор разуму, «столь мало способному предотвратить наши несчастья и еще менее пригодному для того, чтобы даровать нам утешение». Поразительно ироническая вещь, наглядно демонстрирующая зыбкую неоднозначность явлений и всю смехотворность попыток разума в них проникнуть[81].

Это, должно быть, лучшее, что век оставил после себя (не считая Стерна, конечно), и до сих пор, если судить по Моруа, не оцененное по достоинству.

Беда моя в том, что посредством науки (то есть структурализма, который привлекал меня кажущейся бесспорностью выводов) я пытался добраться до того, что мне действительно интересно, — до интерпретации интуитивно уловленных сущностей, — а это в принципе невозможно. Между этими двумя областями не существует прямого, последовательного перехода — в них толкуют о совершенно различных предметах. «Никакая мыслимая градация, — говорит Гуссерль, — не может составить переход между идеальным и реальным»[82].

А я пытался формализовать язык архитектуры (по образцу лингвистических моделей) — с тем, чтобы заведомо прийти к сложившимся у меня представлениям, доказать их, — и недоумевал, что избранный путь уводит в другую сторону, не дает мне ни малейшей возможности совершить этот переход.

Я загнал себя в бутылку.

Любопытно все-таки: бесспорные, с математической точностью доказанные выводы не выдерживали даже поверхностной критики, мигом становились призрачными, сомнительными, и я почти готов был от них отступиться; а за «интуитивно уловленные сущности», которые в принципе не могут быть доказаны, я готов стоять насмерть.

Прочел «Мглу» Кестлера, и страшно от того, что эту дьявольскую логику, подчинившую себе героя, невозможно опровергнуть. И закрадывается подозрение: а что если нравственное в человеке — то, что мы привыкли считать вечным и неизменным, — на самом деле не вечно, преходяще, исторично, и что настала эпоха смены одних идеалов другими, и что нравственность заключается теперь совсем в другом? Пожалуй, это самое сильное искушение нашего века.

Великий инквизитор не так был страшен. Он был собран из крупинок реальности и так и показан — как тенденция, как витающая в воздухе угроза, обобщенный умозрительный образ. А здесь — сама реальность, существующая реальная сила. Мы знаем ее, мы каждый день с нею сталкиваемся. Опровергнуть ее невозможно, даже если она допустит с собой разговаривать: она опирается на действительный ход вещей.

Да в том-то и дело, что никто не собирается с тобой рассуждать. Перед тобой ставят выбор: принимаешь ли ты этот действительный ход вещей и намерен ли активно ему содействовать — и тогда на твоей стороне несокрушимое обоснование — или предпочитаешь погибнуть, руководствуясь призрачными, обветшалыми, противными рассудку убеждениями, причем приговор тебе подпишут не какие-то злодеи во френчах или кожаных куртках, а сама История, сама Действительность-Как-Она-Есть…

«— Я не отрекусь от истины, — говорит Дон Кихот, — хоть и бессилен защищать ее»[83].

21.04.1981. Адская невоздержность во всем. Жрал сегодня подаренные мамой орехи. Жрал, жрал, пока все не сожрал. Легче жизнью пожертвовать, чем малейшим сомнительным удовольствием.

Итак, исполнилось 38. Очень невеселые мысли по утрам — до того, как встать, — о том, что жизнь проходит, и проходит впустую.

А разве я другой по сравнению с тем, каким был 10, и 20, и 30 лет назад? Нет, все тот же; это только сегодня мне кажется, что другой. Человек не меняется, его духовная площадь остается все той же, а только акценты переносятся с одного участка на другой и иногда попадают на прежнее место; но каждый раз кажется, что это новое, другое. Время актуализируется перемещением акцентов, а не завоеванием новой (или уступкой старой) площади.

То же и с историей, и с искусством.

Пример Лессинга и Винкельмана показывает, как искусствознание, превращаясь в самостоятельную науку, противополагает себя искусству, современной художественной практике. Это противоположение своему предмету — естественное в естественных науках — в принципе невозможно, когда речь идет о произведениях человеческого духа, и страшно роняет теорию. Винкельман сам себе противоречит, когда (вслед за Вазари) рассматривает развитие искусства как единое, целостное явление и при этом противопоставляет один этап этого развития другому, превращая прошлое в образец для современности. Будучи проникнут современным духом, он этот дух отрицает. Вынужденный так или иначе рассматривать прошлое с точки зрения настоящего, он пытается извлечь из прошлого законы для настоящего.

Этот ретроспективизм, ностальгия по прошлому, сама по себе не новая, здесь впервые выступает в качестве ложной претензии общественной науки уподобиться наукам естественным. «Научный» самообман заключается в том, что прошлое целиком переносится в настоящее.

Другое дело, когда теоретик подвергает современность критике с точки зрения будущего. Не удовлетворяясь существующим состоянием искусства, он находит в нем жизнеспособные элементы и, опираясь на опыт прошлого, указывает на них, предвосхищая дальнейшее их развитие. Таковы Кордемуа (1706), аббат Ложье (1733), отчасти Франческо Милициа (1785) и, в особенности, Карло Лодоли (издан Мемми в 1786 году): они сделали барокко принадлежностью нашего времени.

Но жизнеспособные элементы не могут быть вычленены посредством каких-либо научных методов — наука должна раз и навсегда отказаться от подобных притязаний, — а могут быть только угаданы безошибочной художественной интуицией. Так, Маркс со всей своей основательной «наукой» попал пальцем в небо, а «поэт» и «пессимист» Герцен обнаружил подлинную движущую силу новой и новейшей истории и довольно точно предсказал тот исторический выкидыш, который в конце концов был произведен XIX столетием.

Но даже если теоретик полностью отрицает современность, не находя в ней никаких жизнеспособных элементов, а только разрозненные гибнущие остатки прошлых ценностей, и противопоставляет прошлое современности, понимая, что оно не может уже служить образцом… Как Зедльмайр. Он прав.

«Ругатель, ругатель!» Мама даже называет меня Собакевичем… А негативизм мой объясняется очень просто — как законная эмоциональная реакция на славословие ложных ценностей, раздутых фальшивой претензией фигур.

Если бы я не слышал постоянно имен Шукшина или Тарковского, повторяемых с неизменным восторженным придыханием, я бы и внимания на них не обратил. Два полюса пошлости…

Зато как приятно бывает — до слез на глазах — с восхищением о ком-нибудь отозваться!..

Когда, преподавая в художественной школе, я устраивал регулярные выставки факсимильных репродукций из коллекции Нади Леже (ну, все знают, что это за репродукции: они настолько точно — вплоть до фактуры — воспроизводят подлинники, что неподготовленный зритель вполне может принять их за подлинники), Гераскевич использовал их для обучения своих питомцев. Сняв со стены, предположим, натюрморт Сезанна, он одну за другой ставил рядом с ним работы учеников и вместе с ними обсуждал их достоинства и недостатки. Такой прием казался мне довольно жестоким, способным навсегда отбить у подростка охоту к занятиям. Но вместе с тем не мог я не признать, что нет лучшего способа дать наглядное представление о цели обучения — настоящей живописи.

Этот прием вполне годится и для оценки художественного уровня. Видим ли мы перед собой более или менее талантливую имитацию искусства — «настоящего, большого искусства»[84] — или нечто такое, что заново открывает нам глаза, изменяет всю нашу оптику — настолько, что мы начисто забываем об искусстве?

Вот именно: ставить рядом и сравнивать!

Нет науки и нет искусства как двух различных типов деятельности человеческого духа, воплощающих стремление к истине и красоте (по Баумгартену), а есть логический принцип на одном полюсе и чистая образность — на другом. Между этими полюсами протекает вся указанная деятельность, лишь тяготея к одному или другому (не достигая их) и всегда порождая смешанные произведения. «Ars sine scientia nihil est» (нет искусства без науки), — говорил французский архитектор Жан Миньо на строительной площадке миланского собора. «Scientia sine arte nihil est» (нет науки без искусства), — возражали ему ломбардские каменщики. «Разве все это не есть единая деятельность единой души?» — вопрошает Гердер.

Лучшие произведения равно тяготеют к обоим полюсам: произведения научного творчества включают в себя элемент неопределенности, эстетической бесконечности, произведения искусства образуют замкнутую систему («дают правило» — по Канту); для худших же, которые количественно преобладают, собственно, и придумано разделение на «науку» и «искусство».

Гармонические системы отличаются от логических тем, что включают в себя взаимно противоречивые элементы. Каждое отдельное утверждение, входящее в гармоническую систему, может не выдерживать критики с точки зрения «фактической» и «логической» истины, но совокупность этих утверждений, их функционирующее взаимодействие дает истину, неизмеримо превосходящую все, что могут дать и факты, и логика.

31.05.1981. В Эрмитаже. XVII век открыл объединяющую силу светового эффекта. Картинам голландцев следовало бы давать названия не по их сюжетам, а по найденным вариациям этого эффекта. Например, не «Комната в голландском доме» (Янсенса), а «Луч света, проникший в помещение и вместе с тенью стула рефлексирующий на темную стену». Световой эффект организует картину, создает единство, которое формирует настроение, а оно в свою очередь ведет нас к скрытому значению, к дхвани.

Поразительная острота глаза (вкупе с совершенством техники), позволяющая разрешать каждый сантиметр поверхности. Мы видим равнодушно и приблизительно — пятном. А они — и пятном. Остается сделать печальный вывод об убывании зрительной способности, об обеднении и нарастающей ограниченности живописного образа. А что же взамен? Взамен вылезает наружу чисто формальный процесс насыщения пятна цветом. Но в XVII в. помимо лессировок используют и оптическое смешение цветов: тут не надо даже ссылаться на Рембрандта — достаточно увидеть руку сестры Терборха, держащую бокал лимонада, а у Эль Греко — так просто раздельный точечный мазок. Все «открытия» XIX века были сделаны в XVII. Но было и еще что-то. С тех пор, стало быть, не приобретения, а потери. Действительно, «укрупнение плана».

27.09.1981. Встаю в шесть и в темноте на веранде на коврике делаю несколько упражнений хатха-йоги, потом босиком бегу к морю и, выкупавшись, вытираюсь ладонями. Потом на веранде читаю «Философию искусства» Шеллинга. (Уже достаточно светло, хотя и прохладно.) Потом встает мама, я бреюсь, и мы идем завтракать. После завтрака я ухожу. Сегодня повел Валерия (соседа Марка Давыдова по комнате) в Мертвую бухту.

Классический осенний коктебельский день: жаркое, но легкое солнце, мирное баюкающее поплескиванье волны, томная голубизна моря с зеркальными просветцами, отражающими рыжевато-сиреневые холмы… Полежав и понежась немного на солнышке, мы занялись выкапыванием кила. Лежавшая неподалеку парочка заинтересовалась, чем это мы занимаемся, а затем присоединилась к нам. Мы укрупнили наше производство (я притащил большой камень, чтобы использовать его в качестве жернова) и ввели разделение труда: Виктор и Таня копали кил, я его смалывал в порошок, а Валерий перетирал порошок с водой. Подошли полюбопытствовать дальние купальщики, и постепенно киловая лихорадка охватила всю бухту: все принялись изготавливать целебную грязь, намазываться ею с ног до головы и обсыхать на солнце, превращаясь в жутковатые бело-лиловые статуи. Освеженные, с шелковистыми после купания волосами и кожей, мы тронулись в обратный путь и едва успели к обеду.

1.01.1982. Новый год встречали семьей. Мы все обменялись подарками. Сенька каждому преподнес по рисунку собаки (в честь Года собаки). Трогательный он мальчишка! Как он вчера весь день суетился, хлопотал, стараясь всем помочь, все предусмотреть, чтобы всем было хорошо… За час до Нового года мы с ним вышли прогуляться: прошлись по засыпанному снегом бульвару Университетского проспекта, пересекли Ленинский проспект, потом, не доходя до проспекта Вернадского, свернули в узкую, всегда тихую улочку и по Молодежной опять вышли к Ленинскому. Сенька быстро семенил рядом со мной, не переставая возбужденно стрекотать. (В первый раз такое: ночь — а его не укладывают!) Возвращались напрямик, дворами. Заглядывали в освещенные окна, где люди готовились к празднику. Во дворе дома № 67 полюбовались зажженной гирляндой на четырех тесно растущих пихтах и вернулись домой.

Вот это — счастье; я переживаю его с тем большей остротой, что явственно сознаю его хрупкость, недолговечность. Я переживаю его уже из недалекого будущего, когда его не будет и ничего подобного не будет…

Телефонные звонки всю ночь. Последним позвонил в три часа утра Саша Крысанов.

8.01.1982. Гоню записку о митрополичьем конюшенном дворе в Ростове, но опять, кажется, не успеваю к сроку. Неужели я только так и могу работать — в условиях внешнего насилия и внутреннего страха: в лихорадочной спешке, в цейтноте, стиснутый железными сроками, под угрозой бог знает каких наказаний, — когда благодаря неослабевающему напряжению я ни о чем другом уже думать не могу?.. Стоит мне избавиться от этих условий моей службы — и я тотчас превращусь в Тентетникова, в Обломова?

Предоставленный сам себе, я немедленно впадаю в мечтательный транс, изыскиваю все новую и новую подготовительную работу (не очень, впрочем, обременительную), все новые и новые попутные проблемы и, постепенно доведя себя до осознания невыполнимости неимоверно разросшейся задачи, в конце концов в отчаянии опускаю руки.

Никогда еще, кажется, я не был так захвачен работой. Я ни на минуту не могу из нее выдраться. Я даже читать по вечерам не могу: глаза скользят по строчкам, а в голове вертится очередная фраза моей записки и какой-нибудь новый ход реконструкции; перевернув страницу, я убеждаюсь, что ничего не понял из прочитанного. В короткие и редкие минуты отдыха я питаю себя примитивным чтивом (Джеком Лондоном), которое проходит сквозь меня, не задевая ни внимания, ни памяти. Курю как паровоз. Засыпаю только благодаря валерьянке.

Но несколько раз за это время меня посещала спокойная уверенность в том, что я всё — вообще всё — понимаю.

Пока писал о конюшенном, чрезвычайно много нового узнал о нем, хотя никакой новой информации не поступало. Все относящиеся к делу факты давно мне известны, давно уже все они вместе кружились в моей голове, прилаживаясь и примериваясь друг к другу; но потребовалась резкая интенсификация работы сознания — та интенсификация, которая возможна только за письменным столом, при обдумывании очередной фразы, наилучшего способа изложения этих фактов, — чтобы вдруг, словно сами собой, стали возникать совершенно новые факты, изумляющие своей очевидностью и простотой. Они не выводились из тех, наличных фактов, — они именно возникали; напротив, те, наличные, теперь выводились из этих. По-видимому, сознание питается не одними фактами.

А идеи откуда берутся? Откуда берется вообще все новое в сознании? Никогда оно не сводится всецело к накопленному опыту.

Операциональным, комбинаторным путем новое не достигается. Сознание, да и вся личность человеческая должна рвануться вовне, за свои пределы, чтобы достичь этого нового, чтобы оно снизошло, чтобы Бог (λογοζ σπερματικοζ) капнул на высунувшуюся головку своим раствором, преобразующим «человеческое» в «гениальное», — чтобы состоялся trasumanar (пречеловеченье).

«Бог не отказывает в благодати тому, кто делает все от него зависящее», — говорит Фома Аквинский.

…Так же как искусство есть всегда порыв за пределы функционально необходимого, а вовсе не предельное его развитие.

И как тут не вспомнить платоновский анамнесис![88]

Можно, конечно, объяснить и «материалистически». Обычный, мол, психоэвристический феномен: знания, накопленные в подсознании (криптогноза), под воздействием активной работы сознания вступают в новые отношения между собой, образуют новые комбинации и неожиданно всплывают на поверхность как новые знания…

Но как объяснить, что люди равного опыта, осведомленности, профессиональной подготовки и т. д. (взять, к примеру, Ландау и все созвездие окружавших его выдающихся физиков), оперируя одним и тем же объемом информации, приходят к качественно различным результатам? Памятью генов? Но отсюда только шаг до памяти гения…

Нет уж, чего не знаем, того не знаем. Зачем, изобретая новые научные термины, обманывать себя иллюзией проникновения в тайну? «…Не потому, чтобы мы сами способны были помыслить что от себя, как бы от себя, но способность наша от Бога», — говорит Павел[89].

«Мистическое» объяснение только кажется простым и легким, обусловленным умственной ленью; но оно честно останавливается перед тайной, указывает на нее, говорит о ней в традиционных, архетипических образах, каждый раз переживаемых заново.

Человек, эпоха по-настоящему владеют лишь тем, что они сами для себя открывают, тем, что они способны «припомнить». Недаром все девять муз родились от Мнемозины (и от Зевса — деятельного начала). Унаследованное же, принятое из чужих рук, — только усваивается нами. Оно повернуто к нам своей внешней стороной и не затрагивает глубин духовной жизни.

Человек, постоянно трущийся о внешнюю сторону усваиваемых идей и образов и довольствующийся этим, — будь он хоть энциклопедически образован, — всегда останется плебеем в самом широком смысле слова. Такими плебеями были, например, Горький и Джек Лондон, несмотря на всю добросовестную культурную обработку, которой они себя подвергли. Они знали очень многое, но не обладали подлинным знанием, доступным лишь открытию-припоминанию, которое составляет сущность духовной жизни. Им не хватало духовной самобытности, чтобы перешагнуть через усвоенные, внешние для них «ценности», чтобы не придавать этим «ценностям» чрезмерного значения. Им просто нечего было «припоминать».

Уровень культуры определяется широтой оценок и терпимостью. Да и есть ли на свете что-нибудь, о чем можно было бы произнести последнее слово? Оно подводит итог не тому, о чем оно произнесено, а тому, кто его произносит; и даже не ему как таковому, а только тому, что он собой представляет в данный момент, — преходящему, единичному его состоянию.

Не отбрасывай свой вчерашний день во имя чего-то нового, но и не цепляйся за него в упрямой слепоте к новому, — всему найди место в своей душе.

Читаем с Сенькой Гайдара. Вот превосходный писатель, до сих пор недооцененный.

Это высшее художество: простое, непритязательное, естественное, когда собственно художества не видно и не понять, «как это сделано», безотносительное к традиции (в том смысле, в каком относится к традиции всякого рода модернизм, всегда самоутверждающийся осознанно и принципиально), «безыскусное» настолько, что возвышается до безличности и прозрачности фольклора, как пушкинская проза[90] или «русские книги для чтения» Толстого («Кавказский пленник»). Все прочее — «литература». Рядом с Гайдаром и Платонов, и Зощенко, и Бабель, не говоря уж о Булгакове, кажутся искусственными, нарочитыми.

Но за кажущейся бесхитростностью, наивностью Гайдара скрываются подлинные глубины. Должен сознаться, что ни одна книга не вызывала у меня такого ужаса, какой я испытал в детстве над «Военной тайной», «Судьбой барабанщика», «Дымом в лесу», «Чуком и Геком», «Голубой чашкой». Это чувство было затем на время нейтрализовано общепринятым отношением к Гайдару; позднее я осознал его как специфический эффект гайдаровского творчества. Ужас происходит от отчетливого ощущения хрупкости, обреченности того ясного и светлого мира детской души, который, по-видимому, составляет единственный объект внимания писателя; но этот светлый мир утверждается среди такого беспросветного, клубящегося мрака, что исход борьбы не вызывает сомнений. И все-таки он утверждается! Он утверждается со всей силой веры, на которую способна именно детская душа, и только она[91]. Детское сознание насквозь проникнуто полярностью мира, его неразрешимой враждебностью, тревогой, но не смущено и не отравлено ими и остается поэтому уникальным островком спасения для художника — единственным местом, где зло еще не победило. Тут — интуитивно найденный гениальный ход Гайдара.

Окружающее зло тем ужаснее, тем кажется всесильнее, что оно не названо по имени, вообще почти не упоминается и только изредка материализуется в фантазиях, сказках, снах, похожих на апокалипсические видения, в условном, лубочном Буржуине, в каких-то неведомых диверсантах, в обаятельном дядюшке-оборотне (который, кстати сказать, блистательно, артистично пародирует штампы советского словоблудия); но оно присутствует постоянно, страшное, как во сне, именно своей фантастической неопределенностью.

А ведь за этим — вполне конкретная реальность. Вспомним хоть тот бронепоезд (явный призрак Гражданской войны, вдруг возникший накануне Великой Отечественной) с его «молчаливым и задумчивым» командиром, который едва промелькнул перед Чуком и Геком в вагонном окне и к которому они возвращаются снова и снова в своих размышлениях и снах. Они-то полагают, что командир ждет приказа «открыть против кого-нибудь бой» (против кого?). Но почему ж он молчалив и задумчив? Да ведь понятно почему: на дворе 39-й год, все его начальники (командарм, комкор, комбриг) уже расстреляны, а завтра, может быть, его очередь… Мальчики этого не знают, и читатели не знают, но слово найдено, а эпизодический персонаж явно сделан ключевым.

Осмелюсь сказать, что Гайдар точнее, чем кто-либо, отразил действительность «победившего социализма», но отразил как художник — опосредованно. Вот откуда отчетливое ощущение обреченности его героев (как и самого автора): благородной, чистой, светлой душе нет места в этом мире, никогда она с ним не примирится, и он, несомненно, уничтожит ее — в бериевском ли застенке, в лагере, на фронте… И лучезарные концовки только подчеркивают эту обреченность, превращаясь в трагическое заклинание проклятой действительности. Да и среди них встречаются такие, от которых мороз по коже: «И, конечно, если бы не яркий свет прожектора, то всем в глаза глядели бы теперь они прямо, честно и открыто» («Судьба барабанщика»). Да уж не зона ли это?

Гайдар обладает поистине великим даром — говорить о другом: он далеко разводит изобразительный и сущностный планы, сообщая им такую напряженность, что между ними, как в известном опыте из школьной физики, то и дело проскакивают сильные электрические разряды. «Постой, Пашка, — сказал я. — Может быть, ты ошибся? Какой же это фашист, белогвардеец? Ведь это просто-напросто Санька Карякин, который живет возле того дома, где чьи-то свиньи в чужой сад на помидорные грядки залезли». Абсурдность последней фразы (которая сама по себе обнаруживает великого писателя) несет в себе как бы психическое последействие — сохранившийся в мозгу отпечаток оптического образа, который мгновенно возник, как при вспышке молнии, при этом ослепительном сопоставлении мирной обыденности с самым страшным и злым на свете.

Возник, но тут же был исчерпан и поглощен добрым, мудрым, мужественным и ироничным «просто-напросто».

Это был умный и по-настоящему добрый человек, вполне, как видно, понимавший происходящее — все то реальное зло, в котором и сам, по молодости, участвовал. Да, перепорол сибирскую деревню за то, что не дали лошадей отряду, был исключен за это из партии, но в дальнейшем уже не делал попыток в ней восстановиться (рассказал Вадим Паустовский со слов В. С. Фраерман). Он явно понимал и предчувствовал больше, чем выразил. (А впрочем, как прочитать.) Отсюда такой странный, неожиданный диссонанс в каноническом облике «пионерского» писателя: запои, алкоголизм, тяга к суициду, гибель, похожая на самоубийство. Ведь это он написал: «Ну что с таким народом будешь делать? Поколотить их палкой? Посадить в тюрьму? Заковать в кандалы и отправить на каторгу? Нет, ничего этого мать не сделала…»

Думаю, что Лев Толстой, непререкаемый для меня авторитет во всем, что касается искусства (ибо при всем своем мужиковстве был проницательнейшим эстетиком), согласился бы со мной, что Гайдар — великий писатель. Единственный, быть может, в советскую эпоху.

В самом деле, над каждой прочитанной книгой я задумываюсь: а как бы отнесся к ней Лев Николаевич? И больше ничье мнение меня не интересует.

Когда я громко заявляю об этом, дураки тут же вспоминают, что он не признавал Шекспира. Ну и что из того? А Платон не признавал Гомера; античных критиков, считавших Платона самым великим продолжателем Гомера, это нисколько не шокировало. Толстой не признавал Шекспира? Но зато он был единственным, кто понял его. И спустя четверть века после статьи «О Шекспире и о драме» Л. С. Выготский признает, что она одна перевешивает все 11 000 томов комментариев к «Гамлету».

Да что уж о дураках толковать, если даже Ахматова называла Толстого «мусорным стариком». К Толстому применимы его же слова о Герцене: «Наша интеллигенция так опустилась, что уже не в силах понять его. Он уже ожидает своих читателей впереди. И далеко над головами теперешней толпы передает свои мысли тем, которые будут в состоянии понять их».

18.02.1982. Вечером с Валентином (он вернулся из Ленинграда) у Чистовых. Разговор об отъездах. Я вдруг, спьяну, нашел новый аргумент против и, кажется, самый сильный. Я рассказал им о той деревушке в Псковской области, куда занесло нас с Бобом летом 69-го, о старенькой учительнице, о мальчике, о людях, которые живут там так же, как жили в XVII веке, ничего не получив от так называемого прогресса, а только отдавая, все больше отдавая и жертвуя ему, только расплачиваясь за каждый его шаг.

— И как же нам уезжать — нам, живущим много легче, чем они? Как нам бросить их здесь, не имеющих в этом отношении никакого выбора, даже и не помышляющих о том, чтобы ускользнуть!

Валентина моя речь, казалось, поразила.

— Почему же ты раньше никогда об этом не говорил?

А мне вдруг пришло в голову, что, когда прогресс, цивилизация (в виде асфальтированных дорог и телевизоров) все же достигают глухих углов моей Родины, — становится не лучше, а хуже. Ибо они разрушают последние остатки той глубинной народной культуры, которая еще сохраняется в этих углах, а на ее место внедряют потребительские интересы, неуважение к труду, поголовное пьянство и одичание. Реабилитированный Иван Денисович вытесняется совдеповским мещанином, в котором, точно, сглаживается различие между городом и деревней, между умственным и физическим трудом — сглаживается, да! но что же остается? Эту удручающую нивелировку я наблюдал повсеместно, и в первую очередь — в моих дорогих Глодянах.

Я не осуждаю уехавших. Я, скорее, жалею их:

Те из них, кого я уважал, уехали не по своей воле. А осуждаю и презираю я лишь тех, кто за чертой таможенного контроля танцует от радости. Наша культура, которая со времен князя Курбского и князя Хворостинина содержит в себе в качестве сильнейшего фермента стремление вырваться, учит нас другому.

Чем выше развитие русского человека, тем мучительнее его тошнит в родной стране. Тошнило и Пушкина, и Чаадаева, и Толстого, и Чехова, и Блока[92]. И все же они оставались. Остались Ахматова, Мандельштам, Волошин, вполне, как видно, сознававшие, на что себя обрекают. И ни единого удара не отклонили от себя.

Исключение — Герцен, но для него эмиграция была единственной возможностью сказать то, что он имел сказать миру. А из наших уехавших что-то никто пока не осчастливил мир каким-либо откровением.

Жить здесь тошно, невыносимо, подчас смертельно опасно; но мелок тот, кто может удовлетвориться простым пересечением государственной границы, сменой подданства. Наши запросы не мирятся с крошечными модификациями в формах государственного устройства и общественных отношений. Судьба земли повсюду та же…[93]

Нам везде тошно. Но здесь наши друзья, родные, здесь люди, которых мы не знаем, но которые нуждаются в нас; наш язык, наши предания, наши «навьи», священные могилы, общность в плохом и хорошем; наше детство, воспоминания, неуловимый строй ассоциаций, которых нигде не поймут, — здесь наша почва.

«Я далеко не восторгаюсь тем, что вижу вокруг себя, — писал Пушкин Чаадаеву незадолго до гибели. — Как литератора — меня раздражают; как человек с предрассудками — я оскорблен, — но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю кроме истории наших предков, такой, какой нам бог ее дал».

А уж кому было тошнее, чем Пушкину, внутри этого отечества и этой истории…

16.04.1982. Мы слишком нацелены на реставрацию как таковую, то есть на возможно более полное сохранение сложившихся форм памятника (с воссозданием отдельных утраченных деталей и устранением явно диссонирующих наслоений); но эта работа остается искусственной и абстрактной по своим практическим результатам, поскольку при этом никогда не имеется в виду (да и не может иметься) восстановление соответствующих функций.

Архитектура без функции мертва. Архитектура не существует вне функции, хотя и не сводится к ней. Памятник, искаженный утратами и переделками, еще живет, поскольку сами эти искажения отражают изменившуюся функцию, определенное жизненное содержание; реставрация же как таковая и, в особенности, научная реставрация, абсолютно точно воскрешающая памятник как постройку, убивает в нем именно то, что составляло его архитектуру, — живой нерв, неуловимое «чуть-чуть».

Нельзя произвольно соединять функцию с формой, нельзя безнаказанно соединять определенную форму с любой функцией. И это — рок реставраторства.

Но и Панкин с его «показом» не думает о функции, ему чуждо само понятие функционирования архитектуры. Для него памятник — просто объект приложения собственной художественной активности, этакой творческой игры. Вот в чем все дело. В формотворчестве Панкина, так же как и в ненавидимом им реставраторстве, сказывается то существующее отношение к искусству, которое является одновременно и причиной, и следствием его упадка. Это — отношение «извне», ироническое по своей сути. Я бы назвал его специфически музейным отношением, поскольку именно музеи, порожденные им, стали его основными распространителями. «Упрощенным, легчайшим путем умерщвляющего и обездушивающего коллекционирования» называет это отношение Флоренский.

Конечно, прообразы современных музеев — сокровищницы, пинакотеки, коллекции — существовали с незапамятных времен, но они существовали вне действенной сферы искусства: в них искусство, скорее, утаивалось. Искусство прошлого создавалось не для музеев. Оно формировало среду человеческого обитания, было необходимостью, серьезным делом. Оно было главным средством освоения мира, создавалось и воспринималось «изнутри» и никогда не обманывало.

Оно было целостным. Рублевская «Троица» стояла в иконостасе Троицкого собора как неотъемлемая часть целостного художественного организма, объединявшего архитектуру, фрески, иконопись, все виды прикладного искусства, священные тексты, песнопения, — организма, отвечавшего определенному миру представлений, многомерного и многозначного, осмысленного коллективным «действом», существенно важным функционированием… Вырванная из этого своего контекста, выставленная в Третьяковке, наряду с пейзажами Шишкина и полотнами Кукрыниксов, озвученная механическими пояснениями экскурсоводов, «Троица» утратила весь свой чудотворный символический смысл, превратилась в предмет эстетического любования, в простую доску с облупленным, хотя и красивым, изображением…

Поистине музеи — это кладбища искусства. Мы отравлены музеями. Они развили в нас, с одной стороны, рафинированный эстетизм, с другой — вульгарную иллюзию общедоступного «приобщения». Эта унифицированная рядоположенность шедевров — в музее, где они «принуждены, — по выражению Рильке, — богатством своей красоты дополнять чуждое им всеобщее благодушие», — шедевров, принадлежавших разным эпохам и народам, вырванных из своей жизненной среды, внушает совершенно превратные представления не только об истории искусства, но и об искусстве вообще.

Искусство, знаем мы, — это то, что в музеях. И, создавая свое искусство, создаем искусство для музеев. Искусство, ориентированное не на жизненную необходимость, а на собственную, изолированную от жизни, тепличную сферу обитания, — искусство, воспринимающее себя «извне», сознающее всю меру своей условности, культивирующее условность, неискреннее, стилизованное, шутовское. «Художник наших дней, — говорит Ортега, — предлагает нам смотреть на искусство как на игру, как, в сущности, на насмешку над самим собой»[94].

Ну разве это не упадок? Одно то, что мы так интенсивно стремимся осмыслить искусство, не довольствуясь уже непосредственным его восприятием, для которого оно создавалось, — одно это свидетельствует о том, что мы оказались за его пределами, вне его сферы; это значит, что мы не способны больше к непосредственному восприятию, а стало быть, и к творчеству. «Мы слишком люди разума и слова, чтобы любить прекрасные образы» (Гегель).

Я не знаю, упадок ли это искусства вообще — упадок, необходимо сопровождающий расцвет естественнонаучного знания, начиная примерно с XVII–XVIII веков, то есть один способ освоения мира вытесняется другим или, во всяком случае, уступает ему главенствующую роль в человеческой жизни?[95] Или, может быть, упадок касается только какой-то части искусства, которую мы традиционно (и опять-таки благодаря музеям) привыкли принимать за всё искусство? Я не знаю.

С другой стороны, а как же еще можно было спасти рублевскую «Троицу»? На своем месте, в иконостасе Троицкого собора, потемневшая от времени, поновленная поздними записями, забитая в драгоценный оклад, она как бы и вовсе не существовала. Именно музей вернул ее нам — наряду с другими ценностями прошлого, также вырванными из своего контекста. И может быть, прав Н. Ф. Федоров: «Музей есть собрание всего отжившего, мертвого, негодного для употребления; но именно потому-то он и есть надежда века, ибо существование музея показывает, что нет дел конченных… Для музея самая смерть — не конец, а только начало…»[96] А то, что мы привычно принимаем за искусство, вовсе не исчерпывает этого понятия, и подлинное искусство современности создается как раз там, где мы и не рассчитываем его найти. Может быть, мы даже на каждом шагу с ним сталкиваемся, но не подозреваем, что это оно и есть — неузнанный нами зародыш каких-то совершенно новых его видов… Не знаю. Очень хочется верить.

Выхода я не вижу, ответа я не знаю. Но нельзя мириться с существующим положением вещей, нельзя принимать существующее как должное. Нужно искать выход. Нужно искать, даже заведомо зная, что выхода нет; тем более — зная, что заведомо никто ничего знать не может. Платоновское πάντα γάρ τολμητέον[97].

Кричать иногда хочется от ощущения своего бессилия.

То, что я здесь пишу, — мои, так сказать, размышления о том о сем, — совершенно не отражает подлинной жизни моего сознания. Оно в гораздо большей степени диалогично, чем монологично. Почти все высказываемые мною мнения являются для меня самого лишь возможными точками зрения, которые сразу же, в процессе возникновения, вызывают другие, дополнительные точки, часто противоположные высказанным, хотя и не менее убедительные для меня.

Сознание, в своей подлинной жизни, идет как бы по кругу, стремясь к полному охвату своего предмета, а отражение этой жизни, подчиняясь какой-то нелепой логике высказывания, неизбежно превращается в прямую линию, в односторонность. Нужны другие, более гибкие формы «отражения».

1.05.1982. Поскольку в прогнозе сообщалось, что дождь ожидается только во второй половине дня, мы с Сенькой утром смело отправились на прогулку. Трамвай довез нас до Зацепы, дальше движение было перекрыто. Мы пошли по Новокузнецкой. Тут на нас дождик и хлынул. По Пятницкой ветер гнал нам навстречу остатки праздничной демонстрации. Пьяный ор, бессмысленно выпученные глаза, мостовая усеяна рваной бумагой, клочьями красных тряпок, лопнувшими воздушными шариками, похожими на раскрашенные презервативы. Впечатление такое, будто демонстрацию разгоняли силой. И множество милиционеров, поодиночке и группами, настороженно наблюдали за расходившейся толпой.

— Стоит милиционер, — прокомментировал Сенька. — И надпись: «Не плевать!»

Пустынный Москворецкий мост. Пасмурно и прохладно. По реке плыл все тот же мусор. Унылый мусор неудавшегося праздника.

А во второй половине дня погода как раз разгулялась. Отправляясь с Молчушкой вечером в театр, я не надел пальто, и все равно было жарко. «Дон Кихот» с Павловой в КДС. Перед началом мы поднялись на верхний этаж (я во Дворце впервые), чтобы полюбоваться кремлевскими соборами в лучах садящегося солнца. В зале Раиса оказалась рядом с нами. Впереди через ряд сидел Адик с красивой брюнеткой. Погасили свет, потом снова включили, — и вдруг оркестр грянул гимн. Мы встали, недоуменно переглядываясь. Только после этого начался балет.

Возвращаясь из театра, мы дошли в толпе гуляющих до станции метро «Библиотека Ленина», — она оказалась закрыта. Мы пошли дальше, к «Кропоткинской». Танец парня и девушки на Волхонке — в идущей толпе, под транзистор: не выпуская сигареты изо рта, она, маленькая и легкая, гибко отступала перед ним, время от времени описывая пируэты на ходу.

Дома (мальчишки уже спали) я прочел Молчушке «Душу и танец» Валери.

С Раисой я на собственной шкуре почувствовал, как унижают, портят, развращают мужчину любовь и преданность нелюбимой женщины.

Недаром я всегда с подозрением относился к красавцам-мужчинам, баловням женщин: почти все они в конце концов оказывались недочеловеками.

Не может быть, чтобы человек был обязан ответить любовью на любовь; иначе чем оправдать то чувство опустошенности, вины, презрения к себе и к партнеру, которое неизбежно сопровождает такую — вынужденную — любовь? Только отвергнутый влюбленный сгоряча и в обиде считает, что отсутствие взаимности есть величайшая несправедливость на свете.

Обольститель Иоанн у Кьеркегора говорит, что «быть любимым больше всего на свете, беспредельной пламенной любовью — высшее наслаждение, какое может испытать человек на земле». Нет уж, спасибо! Лучше самому любить безответно, чем позволять себя любить. Мне до сих пор везло в этом отношении.

Никто еще, кажется, не любил меня безответно. И вот теперь эта женщина с ее непонятной, безумной привязанностью, которая и трогает меня, и бесит, перед которой я мельчаю в собственных глазах и чувствую себя идиотом.

А счастье и совершенство любви вовсе не во взаимности. Любовь сама себя вознаграждает. «Ведь любящий божественнее любимого, — сказано у Платона, — потому что вдохновлен богом»[98].

30.05.1982. Вернулся из Болдина. Володька Кеслер и Ефим Аксельруд выехали 27-го, мы с Аллой Поташовой — вчера, сергачским поездом из Арзамаса, а Леонидов задержался там еще на день.

Поезд пришел в Москву ранним утром, пасмурным и прохладным. Когда я в 6.30 сошел с трамвая на своей остановке, тучи оттеснило к востоку, и выглянуло солнце. Улица, по случаю воскресенья, была совершенно безлюдна. Я, не торопясь, шел тополиной аллеей, наслаждаясь запахом сирени и утренним пением птиц в свежей листве. Заспанная Молчушка в халатике открыла мне дверь. Митька со своей кровати промычал приветствие, а Сенька так и не проснулся.

— Такое утро бывает раз в жизни, — сказал я Молчушке. — Пошли гулять!

Мы долго гуляли по пустынным улицам, встречая только милиционеров и возвращающихся домой любовников, и я рассказывал Молчушке о своей поездке, а она мне — обо всем, что произошло в мое отсутствие.

В Горький мы приехали в день празднования «последнего звонка». Толпы нарядных школьников на улицах, почему-то преимущественно девочек — как на подбор рослых, красивых, длинноногих, в темных коротких платьицах с белыми фартучками. От такого обилия юной, вызывающе смелой красоты сначала сделалось даже страшно, потом это обилие стало утомлять своей стереотипностью, а потом наступило разочарование.

Было жарко, на площади Горького я встал в длинную очередь за мороженым. Девочки в белых фартучках вереницами подходили к окошечку, брали мороженое без очереди и смеясь отходили. Так продолжалось довольно долго; очередь стояла без движения. Наконец пролетарий, стоявший передо мной, не выдержал и направился к окошечку наводить порядок.

— Не трогай их, отец! — закричали ему из очереди. — Пусть берут. У них сегодня праздник.

Я увидел, что люди — хозяева в своем городе: это наши девочки, пусть лакомятся. Но девочки в белых фартучках и сами оказались не промах: они успели так грубо и так вульгарно обрезать моего пролетария, что все очарование юной красоты тут же бесследно испарилось.

Разбившийся мотоциклист на проспекте Гагарина, когда ночью на такси я возвращался от Жарика в гостиницу. Таксист выскочил из машины и побежал к большой группе людей, столпившейся посреди пустынного проспекта. Я тоже подошел и стал прислушиваться к разговорам, поглядывая, как и все, на мотоцикл, валявшийся в отдалении. Вначале я не обратил внимания на предмет, который лежал на обочине, шагах в пятнадцати от нас; он показался мне кучей брошенного кем-то тряпья. Но никто не смотрел в ту сторону, и мне почему-то стало страшно туда смотреть. Потом, пересилив себя, я все-таки глянул украдкой и увидел прижатый к бордюру мотоциклетный шлем, неподвижную белую кисть руки и множество узких, поблескивающих в свете уличного фонаря ручейков, брызнувших в одном направлении, словно кто-то выплеснул в этом месте воду из ведра.

22.06.1982. Сегодня был у Американца, смотрели с ним футбол из Испании. По дороге к нему, выйдя из метро, попал под дождь, пришлось пережидать под деревом в скверике напротив Рижского вокзала. Неподалеку от меня пьяный мужик, держась за ветки, раскачивался вместе с ними, шумел листвой и создавал впечатление настоящей бури. Дождь скоро кончился.

Сашка отправил своих на дачу, живет один. Он приготовил рагу из свинины с жареной картошкой, приправил зеленью, я сбегал в соседнюю «стекляшку» за сухеньким, и мы ужинали перед телевизором, запивая мясо «Виорикой» и молдавским «Каберне».

Поляки красиво раздолбали перуанцев — 5:1. Потом наши играли с серенькими шотландцами, с трудом вытянули «устраивающую» ничью. Игра позорная! У нас — как всегда: готовили одну команду, а на чемпионат поехала другая. Не играл Буряк, не было Шавло, Кипиани, Черенкова; полузащита практически отсутствовала. Полный разброд, хваленый Бессонов не сделал ни одной точной передачи, Блохин и Шенгелия друг друга не понимали, добротные пасы Гаврилова пропадали впустую; один Дасаев на высоте, да еще, пожалуй, Чевадзе.

Возвращался от Американца поздно, едва успел на метро до закрытия. Трамваи по улице Вавилова опять не ходят (опять ремонт линии), пришлось проехать до «Академической» и оттуда топать пешком.

Предположим, что какой-нибудь добрый мудрец, охотник и друг животных, заведет себе собаку. Она нужна ему, ее общество составляет для него естественную потребность. Предположим, что еще с десяток человек последуют его примеру в силу той же, так сказать, неодолимой склонности, которая до сей поры подавлялась у них посторонними обстоятельствами (ну, может, им просто в голову не приходило держать животное в городской квартире). Эти бескорыстные собаководы, прогуливая своих четвероногих друзей, вызывают у прохожих удивление самых разнообразных оттенков. Еще бы: зрелище необычное! Ну скажите на милость: зачем городскому жителю собака? И тогда еще сотню голов озаряет удачная мысль, что собака, пожалуй, не просто собака, а некий знак. Знак избранности, например. И эти снобы тоже заводят собак, удовлетворяя свой вечный зуд — стремление выделиться, придать себе значительность, просто чем-то себя занять. Собака — это так элегантно! О ней можно часами рассказывать знакомым — о том, что и сколько она ест, где спит, когда линяет, о ее характере, привычках, благотворном влиянии на ребенка и т. д.; можно покалякать об ужасах технического прогресса, — возникает целая философия, комплект расхожих мыслей о возвращении к природе, к простоте и душевности — пошлая демагогия пресытившихся мещан… Как вырастаешь в собственных глазах! Наконец, нужно подумать и о том, как одеться на прогулку… Собаководство обрастает ритуалом и окружается ореолом. И тогда, глядя на снобов, еще тысяча суетных людишек думает: а мы-то чем хуже? И начинает приобретать собак, чтобы не выделяться, чтобы быть, как все.

Итак, одни — и их очень мало — заводят собак, потому что действительно их любят, другие — чтобы примкнуть к избранному меньшинству, третьи — чтобы не остаться в меньшинстве. И вот теперь эти 1111 псов (1+10+100+1000), прогуливаемых хозяевами, будят меня своим лаем и в два часа ночи, и в четыре утра…

Собака — друг человека? Да, она друг, когда помогает ему охотиться, охраняет его дом, таскает нарты, стережет стадо — когда участвует в его жизни и по праву получает свою долю в совместно добываемых средствах к существованию.

А то встречается на улице какая-нибудь разряженная фря с двумя великолепными борзыми, подобранными в цвет дубленке, и думаешь: бедные псиры! неужто хозяйка ваша зайцев травит, как Наташа Ростова? заботит ли ее, каково вам живется в замкнутом пространстве квартиры? хватает ли получасовых прогулок на поводке?.. Когда собака унижена до положения иждивенца, который обязан любить своего хозяина за то, что он ее кормит, она уже не друг, а живая игрушка.

Недаром столько развелось бродячих собак — надоевших игрушек, от которых избавились…

5.07.1982. После работы встретился на «Новокузнецкой» с Волоховским, вместе поехали к Монесу. Мишка встретил нас в плавках, в комнате виднелась разобранная постель.

— А бабу куда спрятал? — поинтересовался Лысый.

— Баба придет позже, — ответил Мишка. — Ну, кто побежит за пивом? Я тут креветки решил сварить…

За пивом пошел я, купил шесть бутылок. Мы пили пиво на кухне, закусывали креветками; непьющий Волоховский просматривал французские журналы мод.

— Хочешь анекдот? — сказал мне Мишка. — Лысый его знает… Приходит девица в студию звукозаписи. «Можно записать “говорящее письмо”?» — «Можно». «Видите ли, у бабушки завтра день рождения, я решила сделать ей подарок…» — «Что вы, девушка, у нас очередь; не раньше, чем через месяц». — «Ой, но у меня такой случай, мне очень-очень нужно, я заплачу, сколько хотите, я на все согласна». — «На все?» — переспрашивает хозяин заведения. Девица с готовностью кивает. Посмотрел он на нее внимательно: «Ну пойдем». Заводит ее в комнатку, сажает на стул. Затем расстегивает штаны, вынимает солоб. «Ну бери». — «Как, прямо сейчас?» — удивляется она. «Ну да, сейчас». — «Здесь?» — «Здесь, а что?» Берет она его солоб, наклоняется над ним и начинает: «Дорогая бабушка…»

Лысый скоро ушел. Монес поставил картошку на огонь, достал из холодильника недопитую бутылку водки. Опять он затеял разговор о Марине, сказал, что эта история мучает его, он считает себя виноватым передо мной.

— Да ты ведь говорил уже это, — сказал я.

— В самом деле? Не помню. Видишь ли, Дюка, мы с тобой, может, и не очень близки, но, наверное, именно поэтому я могу быть с тобой откровенным. Кроме тебя, мне не с кем говорить. А с Мариной у меня ничего не было, можешь мне поверить. Все, что было, — это провели вместе ночь: сидели с ней и еще с одним парнем у Кейдана, пили, трепались… Больше я с ней не встречался.

Потом Мишка стал жаловаться, что жизнь проходит, а ничего не сделано, все замыслы остались втуне. Тут раздался звонок, я пошел открывать. На пороге стояла высокая девушка лет двадцати стереотипно-современного облика.

— Я туда попала?

— Туда-туда, заходите.

— Знакомься, Дюка, — сказал Мишка, — вот настоящее дитя природы. Зовут, кажется, Людой…

И он стал изгаляться над ней, демонстрируя мне свое полное пренебрежение ею. Как будто кто-то заставляет его валандаться с такими бабами. Она смотрела на него алчно, явно ожидая, когда же, наконец, он потащит ее в койку. Я распрощался.

22.07.1982. Опять «завтра», и опять «завтра», и опять!.. Так разговаривают с докучливым просителем. Повторяется история с Королевой Марго. Та тоже, неожиданно одарив, умела на следующий день обдать таким холодом, что… И так же я начинал клокотать справедливым негодованием, и сгоряча торопился порвать всякие отношения, и недоумевал: что же меня до сих пор-то удерживало?

По здравом размышлении вижу, что обе они привязывали меня всего двумя ниточками, время от времени подергивая за них: льстили моему самолюбию и постоянно оставляли мне некоторую надежду. Обе они мастерски создавали иллюзию духовной общности, нежной дружбы, «понимания», для обеих я был «самым близким», необыкновенно ценимым человеком, и до настоящей любви, казалось, рукой подать…

В обоих случаях меня пугала огромная, ничем не заполнимая дыра, которая образовалась бы в моей жизни, если бы я решился на разрыв.

Каким образом человек становится близок? Таким, что завладевает частью твоей души, причем именно той частью, которая именно ему предназначалась. Никому больше я не мог открывать того, что им открывал. Может быть, надо было этим довольствоваться?..

Я убежден, что И. Ефремов либо переврал легенду о любви апсары к Брахме, либо истолковал ее слишком буквально. По-видимому, смысл ее лишь тот, что любовь превыше созерцания и совершенствования, что любовь и есть высшая форма совершенствования. Таковы древнейшие мистические обряды соединения полов, символизирующие плодородие природы, брачный союз Солнца и Земли, такова священная проституция при античных храмах. Таковы даосские и тантристские наставления, фан чжун периода Шести династий, учение Нинкана, эзотерические культы миккё в Сингон и других школах, ритуальная практика сокусин дзёбуцу и бидзин дзен, мусин Иккю Содзюна. Сакрально-эстетическое осмысление физической любви как средства духовного — через утрату «я» — восхождения…

Да и христианские отцы церкви говорят, что «любовь познавательнее, чем само познание» (amor est magis cognitivus quam cognitio). Или вот Иоанново: «Если мы любим друг друга, то Бог в нас пребывает, и любовь Его совершенна есть в нас».

Как и в жизни каждого человека, полосы удач чередуются у меня с полосами неудач, за весельем, как говорится, горесть ходит по пятам, и нет у меня никаких оснований считать себя неудачником. Но вот что интересно: удачи и неудачи идут друг за другом не в случайной последовательности, а именно полосами — так, словно одна удача притягивает к себе другую, другая — третью и т. д., — со скачкообразным необъяснимым переходом к такой же полосе неудач.

Казалось бы, если бы возможно было выделить и исчислить все множество удач и неудач, успехов и неуспехов, везений и невезений в жизни каждого человека, они, как выпадения «герба» и «надписи» у колмогоровской монеты, распределились бы приблизительно поровну.

Вероятность такого распределения неизмеримо возрастает для человечества в целом, и, стало быть, хотя большинство составляют середнячки вроде меня, на долю отдельных людей должны выпадать сплошные полосы «общечеловеческого» везения или невезения: к одним стягивается вся удача, к другим — вся неудача. Последним не легче от сознания, что их число примерно равно числу первых. Вот и получается, что ваши играют, а наши рыдают.

Но кроме статистики и вероятности тут еще и психология: человек с детства привыкает считать себя неудачником, смиряется с этой ролью и на всю жизнь становится пассивным объектом для неудач, которые, быть может, вовсе не ему предназначались. Он сам притягивает к себе неудачу. «Счастье приходит к счастливому, а несчастье — к несчастному», — говорит Ларошфуко.

6.08.1982. Очередная «комбинация разврата и страдания». В очередной раз я опустился на самое дно и почувствовал, что опустошен до предела. И это принесло облегчение.

…Проснуться в чужой комнате рядом с чужой женщиной или на полу гостиничного номера, избитым, обобранным, с трещащей с похмелья головой, потом брести по улицам чужого города, задевая плечами прохожих; знать, что потерял все и терять больше нечего, нечего и бояться, ниже упасть невозможно, — это счастье отчаяния можно сравнить только со счастьем творческого подъема. «Предайся отчаянию, и мир приобретет в твоих глазах новую прелесть и красоту», — говорит Кьеркегор.

Счастье освобождения от страхов, запретов, от навязанной тебе роли — от всего!

Говорят, спившийся, опустившийся человек теряет человеческий облик… Может быть, наоборот: достоинство, честь, верность долгу, постоянство, респектабельность и пр. — все это лишь тонкая пленка цивилизованности, редуцируя которую, мы и обнаруживаем чистую человечность. Да-с, полюбите нас черненькими…

Легко начинать с нуля, с начала. Избавившись от иллюзий, я ставлю себе теперь только отрицательные цели: не делать того, не делать этого…

Новую жизнь я начал с того, что с неожиданным, удивившим меня самого проворством в течение десяти минут перебил всех мух, во множестве расплодившихся у меня на кухне, приговаривая при каждом ударе: «Не бойся, девочка, это не больно…» Потом поехал в Ленинку.

Как бы ни был человек чист, сколь бы правым себе ни казался, он должен с себя начинать поиск виноватых. На себе самом искать вину! Так диктует гносеология нравственности. Не ищи правды в других, коли ее в тебе нет, — говорит пословица. Прежде чем предъявлять претензии к миру, предъяви их к себе. Человек, которому не в чем себя упрекнуть, как правило, и других не упрекает.

Тем более это верно для меня, который никогда и не чувствовал себя невиноватым. Но что-то слишком уж легким стало мое покаяние. Легким и не отвращающим последующих прегрешений.

Противоположность «кантианского» (условно говоря) положения об изолированности, автономности, самоценности отдельного произведения искусства и «гегельянского» утверждения роли контекста как определенной знаковой ситуации, из которой отдельное художественное произведение не может быть вычленено без утраты своего смысла, — эта противоположность не исключает истинности того и другого. (Ср. ситуацию в атомной физике, где, по выражению Генри Стаппа, «наблюдаемая система должна быть изолированной, чтобы ее можно было определить, и, в то же время, взаимодействующей для того, чтобы ее можно было наблюдать».)

Действительно, где же на самом деле пролегает граница художественной целостности? Как выделить «эстетический предмет»? Этим «предметом» может быть часть (причем безразлично — какая) художественного произведения, как, например, считает Ауэрбах, ссылающийся на соответствующую технику «некоторых современных филологов, которые полагают, что посредством истолкования нескольких мест «Гамлета», «Федры» или «Фауста» можно узнать больше существенного о Шекспире, Расине или Гете и об их времени, чем из целых курсов лекций, в которых жизнь их и творчество рассматриваются систематически и в хронологической последовательности…»[99] С другой стороны, если пытаться рассматривать в качестве такого «предмета» знаковую ситуацию произведения, то как бы широко мы ее ни охватывали, каждый раз за ее пределами будет обнаруживаться ситуация более широкого плана: за «творчеством художника» — «творчество школы», за «творчеством школы» — «эпоха», «народ» и т. д.; граница в каждом случае будет проведена произвольно. Остается признать, что у «предмета» искусства вообще отсутствуют безусловные границы; отсутствует даже граница, отделяющая его от не-искусства, и, следовательно, художественная целостность есть открытая целостность, а ее конститутивным принципом является принцип непрерывности, распространяющийся как «внутрь» отдельного произведения, так и «вовне» его.

Если быть последовательным, то следует признать, что и сами произведения не существуют как безусловные «предметы». (Безусловно лишь их физическое бытование: искусство закрепляется на «вещах», воплощается в них и благодаря этому лишь поневоле обретает качество дискретности.) «Прекрасное не имеет физического существования», — говорит Кроче. Искусство, в сущности, представляет собой одно-единственное Произведение, беспрестанно воссоздаваемое бесчисленными творцами на всем пространстве ойкумены, — вечно становящееся, вечно незавершенное, возникающее одними частями и исчезающее другими, постоянно восстанавливающее — в памяти ли, в живой восходящей традиции, в догадках и предвосхищениях — исчезнувшие части вместе с бесчисленными нереализованными возможностями.

Остается, стало быть, подход художественный: откровенно произвольное, субъективное, интуитивное выделение «предмета», который в процессе исследования превращается в открытую целостность. Иными словами, исследование сколь угодно малого фрагмента должно быть исследованием искусства как такового, искусства в целом, искусства «вообще». И наоборот: интуитивно схваченное искусство «вообще» открывает нам глаза на каждое отдельное произведение и на мельчайший его фрагмент, позволяет воссоздать его, следуя понятию искусства.

А в «жизни», в «природе», во всем, что в качестве не-искусства давно осваивается естественными науками, — разве там не та же открытая целостность, не та же непрерывность? По-видимому, искусству, до сих пор привычно противопоставляемому науке, предстоит оплодотворить последнюю своими методами, как это, впрочем, уже и происходит, вразрез с традиционными научными методами, на самых вершинах пресловутых наук.

Еще Гете заметил: «Кому природа начинает приоткрывать свою очевидную тайну, тот чувствует неотразимую тоску по ее настоящему истолкователю — искусству», — а Шеллинг закрепил это наблюдение в чеканных формулировках: «В знании самом по себе заложена возможность проявиться в форме поэзии»[100]; «искусству надлежит быть прообразом науки, и наука лишь поспешает за тем, что уже оказалось доступным искусству»[101].

Сегодня мы слышим трезвое признание Джеффри Чу: «Наша теперешняя борьба с адронным бутстрапом может… стать лишь увертюрой к совершенно новой форме человеческой умственной деятельности, которая не только окажется за пределами физики, но утратит вообще все признаки “научности”»[102]. «При изучении истории науки, — свидетельствует Вернадский, — легко убедиться, что источники наиболее важных сторон научного мировоззрения возникли вне области научного мышления, проникли в него извне, как вошло в науку извне всеохватывающее ее представление о мировой гармонии, стремление к числу»[103].

Но подлинный переворот начнется, когда посредником оплодотворения науки искусством выступит искусство-логия — самая молодая из наук, еще и не наука даже, еще и не имеющая пока собственных методов, адекватных своему предмету.

Не бросайся в крайности, — говорю я себе, — а только слегка их касайся. Но касайся обязательно.

У даосов существовало правило, согласно которому тот, кто высказывал какое-либо мнение, должен был тут же и сам подвергнуть его осмеянию.

Не задерживаться на высказанной или хотя бы просто пришедшей в голову мысли, не замыкаться в ней с односторонней серьезностью, но поскорее пройти ее насквозь, до последней черты, пережить ее всю — и освободиться, возвыситься над ней, уже охватывая и противоположную — предчувствуемую — мысль.

Только эту свободу и должен беречь философ. Он может лишь быть ежедневно новым, как тот, кто опровергает самого себя.

Рильке. Письмо А. Н. Бенуа. 28 июля 1901 г.

Испытать — износить — осмеять. Вот мудрость.

Чудесное солнечное воскресное утро. Я поднялся рано, сделал гимнастику йогов, принял душ, выпил стакан чаю с хлебом и сел заниматься. Было легко на душе, и мысль заработала. В десять вышел пройтись, чтобы подготовить себя к дальнейшим трудам.

Улицы по-воскресному безлюдны, только у рынка роилась толпа: яркие краски летних платьев и продаваемых перед входом цветов. По улице Вавилова поднялся к дому Марины Плужниковой, и здесь, перед «Гастрономом», дорогу мне преградила невысокая фигура в темно-синем костюме и белой дешевенькой шляпе. Пожилой мужчина с мягким и светлым бесхарактерным русским лицом попросил у меня денег. У меня не было с собой ни копейки. Я хотел пройти мимо, но он опять меня остановил.

— Я болен, — сказал он. — Если я сейчас не выпью, я умру. Хоть двадцать грамм!

Что он болен, было видно и так. Он едва на ногах стоял; вид у него был отчаянный. Дома у меня оставалось немного коньяка, я предложил ему идти со мной.

— Но только не напрямик пойдем, а кругом, — показал я рукой. — Подышим воздухом.

Он засеменил рядом со мной. Из его бормотанья я понял, что он вышел из дома с рублем и у магазина попросил какого-то прохожего купить ему пива. Тот взял рубль и пошел прочь. Он побежал за ним, но тот обернулся и сказал: «Не отстанешь — убью!»

— Что же это такое, Толя? — бормотал он и хватал меня за руку. — Ведь я же человек. Я воевал. Неужели я за таких кровь проливал? Ты веришь, что я человек?

Я ответил, что верю, но зовут меня не Толя, а Сергей.

— Сережка, значит? — оживился он. — Как Есенин? Ты любишь Есенина, Толя? Это был человек! «Как жену чужую, обнимал березку». Понимаешь? Как жену чужую! Ты тоже человек, Толя. Я вижу. Ты не обманешь меня?

И он опять рассказал мне историю с рублем и прибавил, что теперь ему остается только умереть.

— Мне жить не хочется, Толя. Я слаб. Если бы не ты, я бы уже повесился.

Я успокоил его, сказав, что прохожий, отнявший у него рубль, — обыкновенный мерзавец и не стоит того, чтобы из-за него вешаться. Пусть подавится этим рублем.

— А вот ты мне скажи, — внезапно спросил он, — почему Есенин с собой покончил? И Маяковский тоже?

— Жизнь, наверное, ухайдакала…

— Нет, — ответил он. — Это были чувствительные люди.

Мы прошли улицу Вавилова до конца и свернули на улицу Гарибальди. Из дальнейшего разговора выяснилось, что спутник мой работает мастером по ремонту телеаппаратуры; осенью уходит на пенсию, а со вчерашнего дня в отпуске. Вернувшись вчера домой пьяным, он, в ответ на негодование жены, попрекнул ее тем, что «кормит» ее; она швырнула ему принесенные им деньги.

— Я ей говорю: мне жить не хочется. Пожалуйста, говорит, вешайся! Ты знаешь, какая у меня жена, Толя? Это такой человек!.. Тринадцать лет мы с ней живем. Ну пусть она нигде не работает, — ведь я зарабатываю достаточно… Пусть детей от меня не хотела… Зачем, зачем я ее обидел! Ты можешь мне это объяснить?

— Ничего, — утешил я его, — вот придете домой, извинитесь… Нехорошо, конечно. Скажете, что виноваты…

— Ты веришь, Толя? Веришь, что я человек?

— Да не Толя я, а Сергей. Конечно, верю.

Мы вышли к тому месту, где от улицы Гарибальди начинается спуск по улице Власова. Отсюда, с крутизны, открывается широкий вид на Москву, особенно прекрасный в утренние и вечерние часы; недавно, гуляя здесь с Сенькой, я обнаружил, что отсюда виден даже Иван Великий — белая черточка и крошечная золотая точка над уходящими вдаль крышами новых домов. Я предложил своему спутнику остановиться и полюбоваться видом.

— Я тоже люблю природу, Сережа! — вскричал он. — На деревья, на листочки я часами могу смотреть. Помнишь, как у Есенина? «Как жену чужую, обнимал березку». Хочешь, я тебе спою? Я очень хорошо пою. Я спою тебе твою любимую. Что ты любишь? Есенина любишь? Высоцкого я не люблю. Мы скоро придем? Ты меня прости, я устал. Видишь, меня трясет. Мне бы сейчас хоть двадцать грамм. Я слаб, Сережа…

По улице Власова мы спускались, держась под руку. Он висел на моей руке, лепеча про какую-то Нинку Потоцкую.

— Громкое имя, — заметил я. — Кто такая?

— Это моя жена, Сережа. Моя бывшая жена. Она сказала мне: убирайся! Я ушел, веришь ли, я даже рубашки запасной не взял. Тринадцать лет прошло, а я все помню ее. Я до сих пор ее люблю.

— Может, не надо было уходить? — сказал я, чтобы что-нибудь сказать.

— Нет, надо, — ответил он неожиданно твердо. — Ты вот сказал: громкое имя. А знаешь, как меня зовут? Голицынский моя фамилия. Анатолий Владимирович Голицынский.

Мы пересекли улицу Красикова. Спутник мой совсем выдохся, и я решил не огибать квартал, а пересечь его по диагонали. Мы взобрались на косогор — я тащил Анатолия Владимировича за руку — и оказались на травянистом пустыре позади художественных мастерских. Здесь несколько молодых мужчин и женщин прогуливали своих псов. Здоровенные овчарки рычали на нас, и спутник мой испуганно жался ко мне. Мы спустились к давно бездействующему трамвайному кругу, здесь щели между бетонными плитами и сами рельсы густо заросли травой. Мы пересекли пустынную и тихую улицу Кржижановского и углубились в зеленый туннель улицы Вавилова.

Дома я сразу принялся готовить завтрак.

— Ради бога, — простонал Анатолий Владимирович, — хоть двадцать грамм!..

Я налил ему коньяка, и он немного ожил. Я тоже выпил за компанию. Потом мы ели на кухне яичницу с колбасой и пили кофе по-пражски. Анатолий Владимирович говорил без умолку и все порывался петь, — мне приходилось чуть ли не насильно кормить его; в конце концов пришлось даже пригрозить, что я ни слова ему не отвечу и слушать не буду, пока он не позавтракает. Он смеялся и говорил, что у меня характер, как у прокурора. Мы допили коньяк и перешли в комнату. Он долго рассматривал портрет Молчушки, потом сказал:

— У тебя красивая жена. Эту красоту не видать сразу, но чем больше смотришь, тем виднее. Чисто русская красота. Такая женщина все отдаст любимому. Ее надо очень любить…

Потом мы пели хором. Спели «Клен ты мой опавший», «В том краю», «Я по тебе соскучилась, Сережа». Он опять сказал, что не любит Высоцкого, тогда я спел ему «Штрафные батальоны».

— Да, — сказал он, — вот так вот, ни за что, головы клали. Сталин нас посылал. С голыми руками против танков. Это был вождь! Воля у него была, был при нем порядок.

— Какая там воля! — взорвался я. — Перед Гитлером бздел, мокрушник усатый, обделался от страха, когда немцы напали. Сколько народу понапрасну загубил!.. Ведь все, все сделал, чтобы войну проиграть! Да ни один враг, приди он к власти, не сумел бы так навредить, как эта гадина.

— Это все правильно, Сережа…

Мы спели еще «Ванинский порт», и я пошел его провожать. По дороге он пел мне бесконечную «Марианночку». Дверь нам открыла седая женщина в очках.

— Явился? — спросила она неприветливо. — Кого это ты подцепил? Мало у магазина собутыльников, так ты еще и в дом приводишь? А ну, заходи!

Он пытался что-то объяснить, но она, не слушая, схватила его за рукав и силой втащила в квартиру. Я хотел было войти следом, но она вытолкнула меня.

— Уходите, уходите, молодой человек!

Веня Ерофеев создал, возможно, гротеск, но не погрешил против реальности. Да такой ли уж и гротеск? «Москва — Петушки» — это абсолютно точное отображение жизни и психики моих соотечественников. Среди мужчин, встречаемых средь бела дня, в любой день недели и месяца, на улицах Москвы и любого другого русского города, — среди мужчин всех возрастов, начиная лет с пятнадцати, вы не найдете и одного трезвого. Все или пьяны, или «под газом», или «больны» и жаждут «поправиться».

И не только на улицах, но и на рабочих местах: на строительных площадках, у станков, у кульманов, за партой… Бедная Родина! Куда мы катимся?

И чего стоит при этом вся наша военная мощь, столь навязчиво рекламируемая? А если и стоит чего-нибудь, то это тем более ужасно.

Впрочем, мощь наша не в технике. Мы миллионами (вернее, «тьмами» — по Блоку) собственных трупов устелим человечеству дорогу в преисподнюю.

Уже давно я завел обыкновение вклеивать в эти тетради выписки из читаемых мною книг, сопровождая собственные мысли и образы сходными или развивающими их мыслями и образами любимых авторов.

Великие тексты человечества, созданные на протяжении многих столетий и читаемые мною всю мою жизнь, присутствуют здесь все сразу, одновременно — как некий постоянный культурный фон, с которым значимо соотносятся мои слова и поступки. (Это — как ордер в римских арочно-сводчатых сооружениях: архитектурная форма эллинских портиков, позаимствованная, «привнесенная» в качестве декора в чужеродный контекст, истолковывает его в привычных, универсальных понятиях стоечно-балочной конструкции. Оба слоя созданной сложной структуры как бы скользят один поверх другого, взаимодействуя, видоизменяясь, обогащая друг друга своим смыслом и порождая новый, неведомый прежде смысл.)

Я ли их комментирую — эти тексты — всей моей жизнью, они ли меня, кто знает? Эти маргиналии наизнанку отбрасывают неожиданный свет на мое прошлое, возвращают мне его — а с ним вместе и всю мою жизнь — преображенным, осмысленным. Они делают мою жизнь многоголосой и подчеркивают объединяющие ее сквозные темы. Они позволяют мне творить не только «вперед», но и «назад», без конца возвращаясь к старым тетрадям. Пока я жив, ни одна из них не может считаться завершенной.

Слова Умберто Эко о том, что каждая книга говорит только о других книгах и состоит только из других книг, применительно ко мне получают буквальный, неметафорический смысл[104]. Как лев состоит из переваренных им баранов, так я состою из прочитанных мною книг. И если на этих страницах я намерен честно показать, что там у меня «внутри», я обязан, просто обязан делать и демонстрировать выписки.

Однако это намерение, так естественно и счастливо возникшее когда-то с похвальной целью себе присвоить ум чужой[105], постепенно превратилось в тяжелый крест. Выписки поглощают теперь больше времени, чем сам дневник (при том что дневник занимает у меня порядочно времени). Тетрадей становится все больше, нужную запись найти все труднее, я без конца листаю тетради, отвлекаюсь посторонними записями и, не найдя нужной, вклеиваю куда попало; очень часто отрывок, поразивший при слитном чтении, вне своего контекста оказывается неинтересен и совсем не годится там, куда я его предназначил. Количество выписок растет, они накапливаются быстрее, чем подвигается дневник; в конце концов они погребут его под собой, — уже и теперь разбухшие, незакрывающиеся тетради начинают расползаться, разваливаться, их невозможно взять в руки.

Выписки наслаиваются одна на другую: мне мало иметь подходящую цитацию — мне нужен обширный, исчерпывающий набор вариантов, из которых я потом, когда-нибудь, выберу наилучший. Я утешаю себя тем, что все это еще перераспределю, организую по-новому и многое отброшу; но — когда? Но время! со временем-то что делать? И с сознанием, которое непроизводительно вовлечено в этот дурацкий спорт?

Действительно, спорт. Суета. Эрудиция и находчивость задним числом.

Недавно, перелистывая в очередной раз эти тетради, наткнулся на фразу: «Парадокс ближе к истине, чем…» и т. д. Теперь я готов пойти дальше и повторить за Кьеркегором: истина и есть парадокс. «Высшее, к чему может стремиться человеческая мысль, — это выйти за свои собственные пределы, придя к парадоксу».

Истина парадоксальна, потому что видимость всегда противоречит сущности, то есть не просто не совпадает с нею, а уводит в противоположную сторону. Вне парадокса нет истины. Истина всегда отрицает очевидность. «Рукописи не горят», — вот истина. Даже такое, казалось бы, несомненное утверждение, как «Земля имеет сферическую форму», было истиной лишь до тех пор, пока воспринималось как парадокс (поскольку противоречило тому очевидному для всех факту, что Земля представляет собою плоскую поверхность). Потеряв же значение парадокса, превратившись в привычное общее представление, в consensus omnium, оно, это утверждение, перестало быть и истиной. Оно не сделалось ложным, но сделалось нейтральным, безразличным, относительным, существующим как бы само по себе и имеющим лишь прикладное значение.

По самому существу своему истина не может быть необходимой и общеобязательной. Она всегда выступает в форме парадокса, т. е. резко расходится с привычными представлениями, переворачивает их, причем сколь бы ни был узок круг непосредственно затронутых представлений, она переворачивает их в полном объеме, поскольку не «выводится» из них, противоречит всей их «системе». Малое и ограниченное она мгновенно соотносит с бесконечным, неожиданно объясняет всё.

Истина подобна молнии, истина ослепительна; в ее резком и кратком свете весь мир предстает изменившимся, по-новому выпуклым, видным до мельчайших деталей. «Краткий миг, — говорит Валери, — открывает проблески иной системы, иного «мира», которые свет устойчивый озарить не может».

Покуда она истина, она не допускает однозначного толкования и прикладного использования: переворачивая все наши представления, она затрагивает лично каждого из нас. Личное, сокровенное, захватывающее все наше существо переживание Великого Единства и нашей сопричастности ему, нашего места в этом Единстве, — вот что такое истина.

Вот почему мы так ценим остроумие (разумеется, доброкачественное — «взрыв связанного сознания» по Шлегелю): легко играющее привычными представлениями, оно моделирует истину, и эти маленькие «модели» пробуждают нашу личность. Истина — это пробуждение.

Высшая форма парадокса — абсурд, то есть парадокс, доведенный до предела, направленный сам на себя и сам себя разрушающий. Это еще более радикальный, еще более прямой и короткий путь разума к истине — форма, уже как бы отрицающая самое форму. Но именно абсурд, а не сумбурная бессмыслица (Unsinn, а не Sinnlosigkeit — по Карнапу), то есть тот организованный прием, которым разум, нарушая установленные им самим законы, прорывает плотную оболочку понятий и позволяет заглянуть в область невыразимого, посредством слов дать представление о том, что словам недоступно.

Этот прием широко использовался и русскими юродивыми, и учителями дао и дзен.

Следует еще добавить, что к высшим проявлениям человека в мире относятся именно абсурдные, то есть логически необосновываемые его проявления: религия, нравственность, искусство, любовь. Именно эти проявления адекватны, вернее, изоморфны Великому Единству.

Когда-то я испытывал неприязнь к афоризмам. Сомнительным и искусственным казалось мне стремление сжать мысль в одну короткую, отточенную фразу. Афоризм отталкивал меня своей завершенностью, безапелляционностью. Я был неправ.

Не говоря уж о том, что афоризм представляет собой естественную и, возможно, наиболее древнюю форму закрепления знания при устной его передаче; что, лишь отлившись в эту форму, парадоксальное — подлинная стихия афоризма — не ветшает со временем, не вырождается в привычное представление, но навсегда сохраняет свежесть сегодняшнего откровения; мало того: это, пожалуй, единственная форма, сохранившая первоначальный органичный синкретизм поэзии и науки. Истина и образ в единой, еще не разделившейся клетке словесного вещества! Недаром человеческая мысль и речь постоянно тяготеют к афоризму. Короткое высказывание иной раз убеждает сильнее (я уж не говорю — быстрее), чем целый том безупречных умозаключений и бесспорных выводов. «В короткой фразе Паскаля больше “прозрения”, чем в толстых томах Гегеля», — говорит Шестов[106].

В эту форму отливались прорицания оракулов, народные пословицы, наставления Будды и Христа, мудрость Учителей, сутры индийской философии, отрывочные высказывания Гераклита, рубаи Хайяма и «гарики» Губермана; даже Гегелю иногда удавалось возвыситься над своей монотонной абракадаброй отдельными ослепительно парадоксальными формулировками.

Определенность, однозначная завершенность афоризма — лишь кажущаяся. Он, конечно, более способен к самостоятельному существованию, чем обычная, вырванная из контекста фраза, но он и столь же более «когерентен» своему применению; взятый сам по себе, он либо поверхностен, либо абсурден, как те, по словам Толстого, «народные изречения, которые кажутся столь незначительными, взятые отдельно, и которые получают вдруг значение глубокой мудрости, когда они сказаны кстати»[107]. Его внешняя завершенность, вычленяющая и замыкающая его, лишь подчеркивает открытость, многозначность его смысла, всегда более широкого, чем смысл непосредственно высказанный. Сжатая, чеканная, самодостаточная форма позволяет легко изымать его из контекста и переносить в другой контекст, где он приобретает другой, нередко противоположный, смысл, продолжая при этом отсылать к прежнему смысловому полю.

Афоризм — оборотень. Нельзя понимать его буквально: его определенность — это определенность фрагмента, который, при всей своей самоценности, подлинное значение обретает только в целом (собственно, слово «афоризм» и означает отдельный отрывок, то есть фрагмент). Только все вместе, в слитности, во взаимной противоречивости и незавершенном единстве, афоризмы обнаруживают свою принадлежность к скрытой «корневой системе» — тот глубокий, невыразимый смысл, который был в них вложен породившим их лицом или народом.

К афоризмам прибегают тогда, когда общее не высказывается, когда не удовлетворяют выявленные, развернутые «системы», когда человек испытывает потребность высказаться о том, что словами выразить невозможно[108]. Вот тогда он создает разрозненные в своей завершенности, короткие и отточенные высказывания по частным вопросам. «Я сделал бы слишком много чести своему предмету изложения, — замечает Паскаль, — если бы трактовал о нем в порядке, потому что я именно и хочу показать, что он не поддается порядку»[109]. Не имея сил отдернуть покрывало Майи, он стягивает его во множестве отдельных, произвольно выбранных точек.

Недаром золотым веком афоризма стала эпоха барокко.

3.09.1982. На похоронах Вити Стрижкова. Он погиб, выбросившись из окна во время сильной грозы.

В парке института Склифосовского, перед моргом, я встретил наших с Витькой бывших учеников из художественной школы, в том числе Петю Барбаринского, который позвонил мне вчера; позже с группой художников подошел загорелый, похорошевший Адик. Он протянул мне руку и, сокрушенно покачав головой, хмыкнул: «Сюр!..» Пока мы ждали, я оглядывался, припоминая. В этом парке произошли мои первые встречи со смертью. Нас водили сюда гулять из детского сада, и мы насмотрелись здесь на покойников, которых провозили на каталках к моргу, покрытых простыней, с торчащими желтыми ступнями. Это было едва ли не ежедневное зрелище. Теперь я ничего не узнавал.

Мы прошли в здание морга, и я увидел то, что осталось от Стрижкова, — невыносимо безобразное, отталкивающее лицо смерти. Я смотрел на маску в гробу и не находил ни одной знакомой черты; впрочем, мы с ним не виделись уже лет восемь… Как я ни старался, но смерть почему-то мало меня занимала; я, скорее, был озабочен собой — тем, как себя держать. И еще меня бесконечно трогало присутствие учеников (один из них, черненький, запомнившийся мне своим насмешливым хулиганским лицом, плакал, не скрываясь): я чувствовал как-то по-новому выявившуюся свою связь с ними, да и со всеми окружающими меня, даже незнакомыми, людьми, и умиленно радовался ей. Мы все в этот момент составляли — я чувствовал это — некий единый, необычайно остро переживаемый сгусток жизни. Это было вполне законное и знаменательное чувство, которое возникает над гробом в меру близкого человека — чувство радости бытия.

Из соседнего зала (где тоже прощались) доносились истерические женские причитания. Они становились все громче, срывались на визг, и вдова Стрижкова тоже начала захлебываться: «Кого я потеряла!..» Женщины скорбно оглаживали ее, она справилась с собой. Когда гроб вынесли, я ушел.

А когда поймешь, наконец, быстроту течения времени, на которое прежде смотрел только как на будущее время: все, мол, у меня впереди, — когда увидишь, как быстро проходят не годы уже, а десятилетия, и проходят так же бесцельно и бесследно, — уже поздно. Еще два-три таких десятилетия — и конец. И все-таки по привычке думаешь: еще есть время, завтра я проснусь другим человеком, завтра начнется моя, подлинная моя жизнь… Как глупо!

Пьянчуга подцепил на улице женщину. Утром смотрит на нее и думает: «Ну и образина! Да ей в гроб давно пора. Интересно, сколько ей лет?» Растолкал ее, спрашивает:

— Эй, сколько тебе лет?

— А ты сколько дашь? — кокетничает она.

— Не свисти! Столько не живут…

Каким плоским, примитивным, убогим оказывается Гегель, когда осмыслишь до конца его мутное немецкое глубокомыслие или когда сам он бывает вынужден высказаться более определенно. Его сила в другом: в энциклопедизме, в широте охвата. Такое множество разнообразнейших явлений, тьму тем, чуть ли не все, доступное глазу и размышлению, сгрести в одну кучу и не просто систематизировать, а системно организовать, связать между собой, проникнуть единым движением!..

Но эти приключения духа в мире природы и в мире идей — это, разве что… нет, не гипотеза; это плоский, логизированный, всецело умозрительный миф, созданный ученым педантом, миф, который не стал менее умозрительным и абстрактным от того, что «марксиды» перевернули его с ног на голову, разве что завершенность потерял — последний признак художественности — и превратился вообще черт знает во что.

Гегель напоминает мне ребенка, построившего игрушечную железную дорогу. Множество деталей соединены и скреплены между собой: и рельсы, и стрелки, и станции, и мосты, и туннели, и паровозик с вагончиками бегает, — все как настоящее, но не настоящее; а паровозик, скрывшись в соседней комнате и описав там круг, обязательно возвращается обратно…

Но справедливости ради следует отметить, что плоская умозрительность целого, «системы», не исключает множества глубоких и точных отдельных высказываний. Вытекают ли, выводятся ли эти высказывания из целого или возникают непроизвольно, независимо, сами собой, как живая потребность души, не умещающейся в слишком тесных рамках «системы»?

Может ли, наоборот, глубокое и значительное целое возникнуть из множества невнятных, доморощенных, приблизительных и взаимно противоречивых высказываний — таких, как мои высказывания в этих тетрадях? Свидетельствуют ли они о некоей общей «корневой системе»? Вот вопрос.

Удивительно, в самом деле, как подспорье, черновик, подготовительная лабораторная работа для себя постепенно превратилась в главное дело моей жизни!

14.09.1982. Приехал Алик Качурин из Ленинграда, привез такой анекдот.

Идет по улице Интеллигент, задумавшись, по своему обыкновению, о высоких материях, о смысле жизни. А навстречу едет на асфальтовом катке дядя Вася и мечтает о бутылке водки. И так они оба поглощены своей внутренней жизнью, что ничего вокруг не замечают. И происходит непоправимое: Интеллигент попадает под каток, и тот его переезжает. Дядя Вася в ужасе: человека убил! Что делать? Ну, делать нечего, поднимает он расплющенного Интеллигента с земли, сворачивает его в трубочку, несет домой.

— Так и так, жена, что делать?

— Значит, так, — говорит она. — Ковер в комнате у нас уже есть. Давай-ка, знаешь, положим его в прихожей, у двери, — ноги вытирать.

— Неудобно, жена, человек все-таки…

— Да будет тебе! — отмахивается она.

Положили Интеллигента в прихожей. Вытирают ноги. И хозяева вытирают, и гости вытирают. Очень оригинальный коврик! Время проходит — истрепался Интеллигент, грязный стал, вид уже не тот.

— Не годится для прихожей, — решает хозяйка. — Давай его Шарику в будку постелим.

Постелили Шарику. Проходит еще время — и Шарику он омерзел, выкинул его Шарик из будки. Ну что делать с паршивой тряпкой?

— Жалко совсем-то выкидывать, — говорит хозяйка. — Какая-никакая, а все-таки вещь. Дай-ка я ее постираю, авось пригодится полы мыть.

Выстирала она Интеллигента и повесила сушить на балконе. А осень была. Простудился Интеллигент, заболел воспалением легких и умер.

Нынче хорошие и умные люди не дорожат своей жизнью, играют ею. Щеголяют неосторожностью, работая с опасными химическими препаратами, с радиоактивностью; отпуска норовят проводить в горах, рискуя свернуть себе шею, или где-нибудь на Северном Урале, спускаясь на плотах по пустынным порожистым рекам; ищут острых ощущений, гробят время за картами, пьют. И гибнут, и спиваются… А потому что не для чего жить[110].

Эх, русский народец! не любит умирать своею смертью!

Самоистребление вообще у нас в крови. Наскучив заниматься этим в одиночку, мы время от времени начинаем истреблять друг друга в массовом порядке.

Ведь мы — то самое племя, которому умирать не больно.

19.09.1982. Осенние холод и дождь неожиданно сменились бабьим летом. Солнечное тихое воскресное утро. Ощущение обновления было настолько сильным, что в Ленинку я отправился пешком.

Шел легко, с удовольствием, почти все время под уклон. Непривычная пустынность широкого Ленинского проспекта, обсаженного березовыми и липовыми аллеями; с наступлением тепла деревья расцветились «в багрец и золото». Я поглядывал по сторонам и одновременно, как бы со стороны, следил за своей походкой. (Я постоянно ее контролирую, поскольку, если она выражает настроение и характер, через нее можно на них воздействовать.)

Прежде всего — полная расслабленность. Позвоночный столб свободно уравновешен на своей нижней трети, которая играет роль силового центра; поэтому корпус несколько откинут назад. Таз легко, без напряжения, раскачивается взад-вперед на своем шарнире, увеличивая свободный размах шага, растягивая его в длину. Свободно свисающие руки с распущенными пальцами в такт шагам слегка покачиваются на плечевом поясе. Голова поднята на выпрямленной шее, мышцы лица пребывают в покойной симметрии. Взор отрешенно-внимателен. Дыхание ровное и глубокое. Ноги сами несут.

Но эта расслабленность пронизана импульсами энергии, исходящими из силового центра. Эти импульсы, подобные импульсам выпрямленного тока, рассчитаны лишь на то, чтобы поддерживать инерцию движения, не давать ей угаснуть, и лишь чуть-чуть превосходят ее, сообщая походке танцующую упругость: тазу в его раскачивании — движение до предела, бедру — мощный вынос вперед, стопе — пружинный толчок, плечам — такой же толчок в противофазе, взору — оживление и приветливость, — четкая ритмическая организация накладывается на скользящую плавность. Такая походка со стороны, я знаю, кажется неторопливой, а попробуй-ка угнаться — ого! Семь или восемь километров до Ленинки я отмахал за какой-нибудь час, а мог бы идти в таком темпе целый день, расходуя только избыток сил и не используя основного их запаса.

Инфантилизм у меня в крови. Взрослые люди так и остались для меня «дяденьками» и «тетеньками»; я к ним не принадлежу. Я по-прежнему смотрю на них снизу вверх. Потом оказывается, что многие из них моложе меня, а некоторые — намного моложе.

22.09.1982. В будние дни Ленинский проспект заполнен машинами и запружен людьми, поэтому я сворачиваю в Нескучный сад, спускаюсь к Москве-реке, парком Горького выхожу к Крымскому мосту и, перейдя его, Остоженкой и Волхонкой направляюсь прямо к библиотеке.

Нескучный пустынен и тих, павшая листва шуршит под ногами. Душистый запах сухой осенней прели. Ворона возится в ворохе сухих листьев — разбрасывает их клювом направо и налево, производя неимоверный шум; судя по ее озабоченно-серьезному виду — дурака валяет. На одном из поворотов тропинки — плачущая девочка в тренировочном костюме. И я сразу же подумал о том, что на всю жизнь она запомнит, как, обиженная преподавательницей физкультуры, плакала в глухом углу Нескучного и какой-то моложавый дядька в драных джинсах отрешенно и легко прошагал мимо, даже не оглянувшись. Откуда же ей знать, что дядькина душа так и рванулась к ней с участием: «Что с тобой? не горюй, все обойдется!» — но природная застенчивость, как всегда, подставила душе ножку, а когда та выправилась, было уже поздно, и дядька удалился, мысленно колотя себя кулаками по голове.

…Шум самоходной баржи за последним рядом деревьев. Когда я спустился к реке, баржа была уже далеко, и снова стало тихо. Дома на другом берегу, розовые от низкого и по-осеннему неяркого солнца, отражаются в воде. Белый и оранжевый бакены концентрируют в себе всю цветовую гамму реки. Далеко впереди, за перевернутой аркой Крымского моста, россыпь кремлевских куполов тонет в утренней дымке. Над Гагаринским прудом — туман, пронизанный косыми солнечными лучами, прорвавшимися сквозь густые еще и тяжелые купы деревьев: Фонтенбло, да и только!

В конце усыпанной толченым кирпичом аллеи вижу бронзового атлета, косолапо замахнувшегося метательным диском. Ищу pendant и вдруг замечаю Алексея Максимыча — в шароварах, заправленных в сапоги, в босяцко-артистической хламиде, с каким-то песенником в руке, — благостно созерцающего пробуждение парка, названного его именем. Вот уж, действительно, большой умелец культуры и отдыха!

На Волхонке меня окликает Женя Черников и идет со мной до Ленинки, рассказывая, как ему работается на новом месте, в Коломенском.

19.10.1982. С Ленькой Беляевым, приехавшим позже, мы проводили время в стиле «ветра и потока»: в беззаботности и возвышенных беседах. Один день был особенно прекрасен.

Мы заняли уединенный травянистый уступ за Первым оврагом, Ленька рисовал, я читал вслух гетевские «Размышления в духе странников». Ниже нас, на другом уступе, загорали две девицы, мы то и дело поглядывали в их сторону. Лиц их из-за дальности нельзя было разглядеть, мы могли воображать все, что нам угодно. Еще ниже плескалось море. Облака, утром застилавшие небо, легким ветерком отогнало к северо-востоку, лишь небольшое белое облачко застряло в бухте. Оно плавало на уровне наших глаз, между нами и Кара-Дагом, подвигаясь то вправо, то влево, непрерывно меняя очертания, пока не растаяло совсем. Солнце припекало. Оставив вещи на уступе, мы ушли купаться на пляж перед пионерлагерем, потом вернулись и, освеженные, продолжили наши занятия. Я часто прерывал чтение, и мы делились вызванными им мыслями.

Разговор в основном шел о том, можно ли передать другому свое понимание искусства. Ленька говорил, что каждую такую попытку воспринимает как заведомый обман и выход видит лишь в том, чтобы сообщать точные исторические сведения об обстоятельствах возникновения произведения, о жизни художника, об эпохе и пр. Я возражал ему, что, напротив, следует отказаться от каких бы то ни было претензий «научности» и до конца осознать процесс передачи художественного переживания как акт художественный (наподобие исполнительского искусства в музыке), то есть осознать, какие «требования» предъявляет к методу бытие художественного само от себя (von sich ans).

«Объективные» данные сами по себе не имеют никакого значения, — они нужны лишь для того, чтобы от них отталкиваться. Любое произведение — как бы ни было оно незначительно — стягивает к себе всю проблематику искусства, об этом и надо говорить. Ты, твой партнер и обсуждаемое произведение образуете ситуацию, которую надо превратить в то, что Шелер называл соосуществлением (Mitvollzug). Здесь нельзя ничего доказывать — самые сильные аргументы и умозаключения ничего не значат, — нужно воссоздать произведение в своем переживании, заставить партнера поверить тебе, заразить его. Не убедить, а заразить. Как обрядовая поэзия, сотворческое воссоздание произведения оформляет и комментирует «обряд» его восприятия в настоящем времени; это такая же — в принципе — самозабвенная импровизация на основе предварительно собранных исторических сведений, такое же обобщение единичного факта, в котором обретают голос непосредственно переживаемые чувства всех вовлеченных.

Тут могут быть разные пути — от легкого облачка бессмысленных слов до тончайшего анализа структуры. («Не заботьтесь, — говорил Иисус, — как или что сказать; ибо в тот час дано будет вам, что сказать. Ибо не вы будете говорить, но Дух Отца вашего будет говорить в вас»[111].) И, как в любом художественном произведении, главное тут останется неназванным — оно должно проявиться через разговор о другом. И, как любой художественный акт, этот может оказаться неудачным. Нужно вдохновение, нужна настроенность партнера, от которого зависит не меньше, чем от тебя…

— Завидую тебе, — сказал Ленька, — ты умеешь.

За разговором мы не заметили, как наполз с моря густой белый туман. Мы собрали вещи и двинулись в поселок. Солнце скрылось, мы шли в сплошном молоке. Дорога стала неузнаваемой.

— Вот, — сказал я, — модель искусства: привычные предметы предстали в новом свете. А не то, когда попадаешь в новые места и видишь новые предметы.

— Предметы не могут быть совершенно новыми, — возразил Ленька. — Их всегда так или иначе узнаёшь. Вспомни Валери: «То, что ни на что не похоже, не существует». Главное — эффект новизны, соотносимый с привычными представлениями.

— Ну а на Луне? — спросил я. — Представь себе лунный пейзаж, который ты увидел впервые и думаешь: нечто подобное я видел и на Земле. Но ты при этом только осваивался бы с незнакомой обстановкой, отождествляя ее с чем-то, виденным ранее; а сейчас ты свободно наслаждаешься преображением знакомых предметов, отождествляя их с ними же самими и постигая неизведанные отношения. Это как если, созерцая знакомый, много раз виденный пейзаж, однажды подумаешь: совсем как на Луне!

Мы вошли в поселок, который в тумане казался вымершим. Стало прохладно, пришлось надеть куртки. На обед в Доме творчества я опоздал, мы купили пива и горячих пирожков и уселись на парапете пустынной набережной, лицом к морю. Пляжные грибки и навесы четко вырисовывались на фоне тумана, поглотившего всю глубину пейзажа. Вдоль полосы прибоя, на истоптанном песке пляжа, через равные интервалы неподвижно стояли чайки и, так же как мы, смотрели на море. Ленька отрезал ножом кружки кровяной колбасы и кидал их бездомной рыжей собаке, деликатно примостившейся у нас за спиной. Мы покончили с пивом и пирожками и принялись за персики. Потом в тумане проступили контуры Кара-Дага, голубое небо показалось. Чайки стали подниматься в воздух, одна за другой падали на волны и снова взлетали: в клювах у них поблескивала рыбешка. Туман быстро оттеснялся в долину за поселком. Из-за Сюрю-Кая брызнуло солнце.

12.11.1982. Умер наконец. Казалось бы, чего проще — взять и объявить об этом народу. Нет, у мудаков, которые руководят нами, головы устроены как-то по-особенному. Более суток ничего не сообщалось ни в газетах, ни по радио (только отменили, ко всеобщему удивлению, телевизионный концерт, посвященный Дню милиции). Почему? Может, формулировки коллегиально отрабатывали (нельзя же, в самом деле, так просто взять, да и бухнуть: мол, умер. «Не поймут»)? Может, выбирали нового генсека, чтобы сразу поставить мир перед фактом? А может, танки к Москве стягивали — с них станется…

Итак, более суток — ни гу-гу. Затем сразу был принят целый ряд административных мер — чтобы народ, значит, прочувствовал, какую понес утрату (а то, не дай бог, не заметит!). В частности, закрыли въезд в Москву, оцепили центр и перекрыли выходы из центральных станций метро. Зачем? Может, в защиту от рыдающих толп, которые ринутся на Красную площадь? А вдруг никто не ринется… Неизвестно, что хуже.

Они всего боятся. Их пугает непредвиденное, а поскольку предвидеть они заведомо не в состоянии, то и боятся — всего. Боятся своими глазами увидеть, что всем насрать на ихнего хозяина. Им и самим насрать, но они боятся за саму идею хозяйничанья, а всеобщее равнодушие колеблет и эту идею. Бог мой, как они боятся! Намертво отгородившиеся от народа, не знающие, не понимающие его, они даже представить себе не могут, как он поведет себя в том или ином случае; вот и торопятся выставить оцепление (поэты потом скажут: Москва словно вымерла от горя), заранее исключают малейшую случайность посредством регламента и церемониала. Даже выражения лояльности, аплодисменты в свой адрес они предпочитают получать по собственному сигналу. Искренние, стихийно возникшие аплодисменты не менее страшны для них, чем крики протеста; рыдающие толпы страшны не менее, чем их отсутствие. Лучше уж иметь дело с толпой клакеров, послушных статистов, которые, хоть и без души, но выполнят все, что указано.

Тут даже не презрение к людям — тут именно страх, беспомощность, автоматизированные реакции, отсутствие обратной связи. «До какой же степени, — говорит Плутарх, — угрюма и замкнута всякая власть, полна недоверия и зложелательства!..» Но когда беспомощность всесильна, она становится опасной. Да и статисты, в которых нас всех превращают, тоже опасны. Ведь неизвестно, что у них на уме и где тот предел, за которым они неожиданно, без всякого видимого повода, вдруг выйдут из-под контроля.

Кстати, об отсутствии обратной связи: вот наглядная картинка. Олег Федоров, живущий на Кутузовском проспекте, рассказывал, как по утрам, торопясь на работу, окрестные жители валом валят с одной стороны проспекта на другую — к станциям метро, к автобусным и троллейбусным остановкам, и в это же самое время по проспекту проносится вереница правительственных машин, везущих Брежнева в Кремль. Трасса, естественно, перекрывается, причем задолго до появления высокого кортежа, и люди, столпившиеся за спинами милиционеров, пританцовывают от нетерпения в ожидании перехода, на все лады проклиная трудолюбивого генсека. А Брежнев, проезжая, в полной уверенности, что народ скопился здесь, чтобы выразить свою признательность любимому лидеру, благосклонно улыбается из-за бронированного стекла «ЗИЛа» и приветствует толпу поднятой ладошкой.

На освободившееся место сел Андропов. И немедленно посыпались шуточки, которыми отозвался народ на это назначение: «ЧК КПСС», «Андрополь» (Кремль), «плюс кегебизация всей страны» и т. д.

Перелистывать старые тетради бывает очень даже полезно. Видишь, что, хоть и кажется тебе, что ты далеко ушел от прежних своих представлений, — на самом деле ты опять к ним вернулся. Человеческое сознание в своем развитии фиксирует только сам момент перехода к новому, отказ от старого, и упивается совершающейся переменой, не замечая, что в обретенном новом возрождается нечто еще более старое, чем то, от чего отказались. Сознанию как бы изначально заданы определенные пределы, полюса, между которыми ему предстоит всю жизнь раскачиваться, каждый раз обретая свое прежнее состояние в качестве более глубокого.

У каждого человека — свои полюса, и каждый раз, претендуя выйти за собственные пределы, он, подобно маятнику, лишь обретает свое прежнее «я», себя прежнего. То же и с целым народом, и с человечеством в его истории.

Впрочем, сравнение с маятником не совсем точно, хоть и наглядно. Вопрос: что акцентировать — движение, которое всегда есть возвратное движение (Kehre — по Хайдеггеру), или состояние (предел)?

Хочу еще раз повторить (эта мысль чрезвычайно меня занимает): и восприятие художественного произведения, и передача этого восприятия есть акт художественный, активный, воссоздающий. Никакой «красоты», никакого «образа» — как общего знаменателя различных созерцаний — не существует; он каждый раз заново воссоздается усилием творческой активности, которое является как бы повторением творческого акта, воплощенного в произведении, с той только разницей, что не имеет дела с материалом, то есть является чисто идеальным актом. (Понятие mos — букв. «нрав», «обыкновение», «обычай» — в средневековой эстетике обозначало одновременно и творчество, художественный метод, и определенное искусствологическое или философско-критическое истолкование.) Вне этой установки и направленности (интенции) сознания произведение остается только «вещью»: раскрашенным холстом, сумбуром звуков, нагромождением кирпичей.

«Установка» зависит от принадлежности воспринимающего к той или иной культурной традиции, от уровня его владения этой традицией, от его восприимчивости, от непосредственных условий восприятия, настроенности и т. д. Профессионал-искусстволог корректирует свою «установку» историческим изучением предмета, результатом которого являются атрибуция, реконструкция (теоретическая) и комментарий. Этими тремя уровнями (на практике часто взаимопроникающими), пожалуй, исчерпывается «научный» подход к искусству. Здесь — ремесло историка искусства, но — только ремесло. «Мнение профессора: не Шекспир главное, а примечания к нему», — язвительная чеховская ирония вполне справедлива до тех пор, пока дело обходится без воссоздающего, со-творческого акта — интерпретации.

Еще год назад подобное заявление было для меня лишь увлекательной декларацией; теперь, после того как я осуществил его в своей записке о ростовском конюшенном дворе, я знаю, о чем говорю. Все дело в том, чтобы поставить себя на место автора изучаемого произведения, в конкретные изученные условия его творчества (со всем имеющимся в его распоряжении арсеналом средств, приемов, типовых решений), вжиться, вчувствоваться в стоящую перед ним конкретную проблему, ощутить ее как свою (s’installer dans le mouvement[112] по выражению Бергсона) и, значит, отождествить ее с сегодняшними, моими проблемами, которые я концентрирую в себе как потенциальный художник, а затем заново, вслед за ним, сотворить, воссоздать, про-играть (re-enact, по Коллингвуду) это произведение как единственно возможное решение проблемы. К обусловленной необходимости этого вот, данного решения я прихожу не «снаружи», со стороны добытых исследованием объективных фактов, порождающих иллюзию, будто иначе и быть не могло, а «изнутри», из глубины творческого прозрения, опознающего подлинные намерения автора, его находки, его компромиссы, отвергнутые варианты и всю проблематичность сделанного выбора. «Мы ведь до тех пор исследуем известные вещи, — говорит Аристотель, — пока не определим, возможно или невозможно нам их сделать»[113]. Verum et factum convertuntur[114] Джамбаттисты Вико. Пушкинское «будь заодно с гением».

«Объективный» взгляд на историю — иллюзия научного историзма; на историю вообще нельзя «смотреть», нельзя изучать ее как некий внеположный нам объект: мы внутри, мы занимаем в ней определенное место и, следовательно, неотделимы от нее.

Изучать историю — значит изучать себя в ней, а изучать себя можно только действуя.

Поэтому представление об истории как о застывшем, окаменевшем, раз и навсегда данном чередовании экзотических «эпох», «стилей», «типического» должно быть заменено представлением о динамическом единстве духовного опыта.

Опыт прошлого мы познаем лишь постольку, поскольку осознаем его как наш опыт, и в этом смысле прошлое, вопреки Гегелю, преподает нам определенные «уроки» (или, вернее, мы сами извлекаем из него эти «уроки»), равно как и само не остается неизменным, постоянно равным себе, но изменяется, тяжелеет смыслом, актуализируется по мере того, как мы накапливаем опыт. Углубляясь в прошлое, мы создаем нечто новое, изменяющее нас и нашу действительность. История не «изучается», она конструируется. Мы только и делаем, что создаем свое прошлое[115].

Разумеется, воссоздание художественного произведения прошлого также не претендует на абсолютную, буквально понятую объективность. Историческое изучение условий, корректирующее направленность этого воссоздания, помимо того что оно всегда неполно, фрагментарно и, кроме того, руководствуется тем или иным субъективным принципом отбора фактов, приводит к осознанию непроницаемости произведения. (Только невежда или человек, ничего не понимающий в искусстве, ознакомившись с представленными фактами, сочтет произведение вполне «прозрачным».) С другой стороны, как уже говорилось, воссоздание осуществляется вне реального материала — в идеальном плане, — «изображая словом как бы на некоторой картине» (по выражению Григория Нисского), то есть созерцательно проникая в те феномены, которые язык обозначает соответствующими словами. Слово является тем идеальным посредником, который обеспечивает встречу сегодняшнего художественного сознания с прошлым; но, хоть на него и экстраполируются исходные данные «чужой» формальной системы, оно остается все же нашим словом[116].

Слово, изначально конструирующее, пробуждает нашу творческую активность, внедряет предстоящую нам безразличную или смутно воздействующую форму в наше сознание, расчленяет ее, упорядочивает, отвлекает от бесчисленных подробностей и выявляет ее структуру, делает форму содержательной, ясной, исполненной актуальных для нас значений — осваивает для нас то, что есть в ней нашего, и выделяет непроницаемый «иррациональный остаток», который загадочно увеличивается по мере обнаружения своего (отчетливое ощущение этого «остатка» и составляет особенность художественного восприятия). Описывайте, — не уставал я повторять своим ученикам, — всегда описывайте любое произведение, на которое смотрите: картину, скульптуру, архитектурный памятник… Не довольствуйтесь впечатлением. Первыми, глупыми словами опишите то, что видите, и вы увидите нечто гораздо большее. Я вам гарантирую это чудо[117].

«Кто знает имена, тот знает и вещи», — говорит Платон[118]. «Всякое именование есть уже шаг к истолкованию», — добавляет Хайдеггер[119]. Поразительный эффект перехода от простого созерцания к словесной фиксации неизмеримо возрастает при переходе к письменной фиксации, когда язык, по выражению Мерло-Понти, «ощупью пробирается вокруг интенции обозначения». Усилия, необходимые для того, чтобы составлять фразы, выстраивать их в определенной последовательности, добиваясь соответствия между ними и формирующимся пониманием (которое, собственно, и формируется в процессе составления, выстраивания фраз), — эти усилия уравнивают нас с воспринимаемым произведением.

Конечно, описание есть наиболее объективная часть конструирования, но как определенный этап формирования художественного восприятия, как описание некоей структуры оно самоуже есть структура, то есть построенное (пусть и в ином плане) функциональное взаимодействие элементов произведения. «Все устроялось по порядку, и устроялось Словом», — говорит Григорий Богослов.

Оно подразумевает, стало быть, вполне художественный по своей сути, личностный акт расчленения и соединения, соотнесения, выбора, акцентировки, замалчивания и т. д. — а вовсе не выровненную, автоматическую фиксацию «объективных» данных, которая сама по себе и невозможна, и бесплодна.

В этой связи требование отказа от «имен собственных» (Фуко), то есть от индивидуальных наименований элементов, якобы отвлекаемых от их конкретных признаков, а на самом деле на них-то и указывающих, — это требование представляется просто нелепым, хотя и логически обоснованным.

Давайте откажемся от стремления к железной последовательности. Бог мой! на какие компромиссы, уловки, натяжки идет мысль в целях достижения систематической связности — идет всегда, сознательно или бессознательно, лишь только дело выходит за пределы «аподиктических» тривиальностей. Давайте не будем бояться противоречить себе на каждом шагу. Тем более что всякое «верное» утверждение верно лишь в одном каком-нибудь отношении и неверно в другом, в каком верным оказывается противоположное, «неверное» утверждение. Вопрос лишь в том, какое из отношений является актуальным — здесь и сейчас. Человек должен иметь право на ошибку. Ошибку, которая, скорее всего, и окажется истиной.

Давайте не будем понимать все буквально. (Тем более что в нашей стране даже железнодорожное расписание нельзя понимать буквально.) Доверимся своей естественной целостности. Она соединит несоединимое.

Пусть строится наука по принципам художественного творчества. Да и сама жизнь пусть их не избегает.

13.12.1982. Собрались у меня Осипов, Саакян, Савицкий, Шнейдерман, Монес, Волоховский, Медовой, Феронов, Романченко, Валисовский. Двадцать лет прошло, подумать только! Пили, шутили, вспоминали; веселый маток проскальзывал. Первую рюмку выпили за Лютова: Сэв накануне позвонил ему в Ленинград и узнал, что Витька умер два года назад. Встали и молча выпили. Потом уже начались тосты за Тамбов, за наш Третий дивизион, за нас. Вспоминали в подробностях весь путь из части в Периксу.

— А вот обратного пути никто не помнит, — прохрипел Монес со смешком.

По этому поводу вспомнили, как Мишка с Волоховским возвращались ночью из самоволки. Дорогу прокладывал Монес. Сначала распахивалось окно — причем с подоконника с грохотом сваливались железные кружки, — и следом за ними сам Мишка обрушивался на пол. Затем в окне появлялся Лысый и звал в темноту: «Монес, Монес, где ты?» Тут в казарме врубался свет, и засевший в засаде майор Вольшанский кричал: «Монес, я тебя вижу!» А ничего не соображавший Мишка уползал от него под койками. Начиналась облава, а мы, затаившиеся на своих койках в ожидании зрелища, хохотали до колик.

Мельком вспомнили Бранда (общение с ним прервалось в 68-м, после того как он, единственный из нас, одобрил вторжение в Чехословакию). Витька Романченко сказал, что видел в газете статейку, подписанную В. Брандаусовым, замначальника какого-то строительного треста. Ежели это наш Бранд, то не такую уж головокружительную карьеру он сделал — сравнительно с его притязаниями. Впрочем, до нас доходили слухи о его провале в горкоме ВЛКСМ.

— А кто помнит Новый год в Тамбове? — спросил Славка Феронов.

— Ну я-то помню, — сказал я. — Всю ночь с бачками и мисками в посудомойке колупался. Нас, первое и второе отделения, в наряд на кухню загнали…

— А нас, — вставил Полковник, — третье отделение, — во внутренний наряд.

— А мы, второй взвод, — сказал Славка, — ночью голышом вокруг казармы бегали. Это Ленька Груздев предложил: давайте, парни, разденемся и вокруг казармы пробежим — Новый год отпразднуем…

— Вернулись вечером с кухни, — продолжал я, — замученные, засаленные, глаза от бессоницы чешутся, и тут я с Брандом в первый раз разговорился. Он про наряд меня стал расспрашивать — как там было, на кухне… Потом, слово за слово, перешли на общие темы. Залез я к нему на верхнюю койку, и еще Шнейдерман, помню, к нам присоединился. Так хорошо посидели! Все-таки, что ни говорите, была у Бранда эта милая черта — любопытство к людям…

Выпили за нашу радиолу. Она была куплена в складчину 7-й и 8-й батареями и после отбоя тихонько мурлыкала в казарме «вражескими голосами». Узнав об этом, начальство распорядилось вырезать из приемника короткие волны. Наши умельцы возились-возились и вырезали все волны, кроме коротких. Зная, что нас недолго продержат в Тамбове, мы часто обсуждали вопрос: что делать с радиолой? Не оставлять же ее гадам-начальникам. Кое-кто предлагал даже сбросить ее в последний момент со второго этажа казармы. Приказ пришел, как всегда, неожиданно: объявили тревогу, нам было велено быстро собраться и грузиться на машины. Мы были застигнуты врасплох. Перед самой погрузкой построились, пересчитались, и тут выяснилось, что в 8-й батарее двоих не хватает. Офицеры забегали, командир полка подполковник Коротков нервно прохаживался вдоль колонны грузовиков. Тут, уже сидя в кузовах, мы сообразили: радиола! Радиолу пропивают! И когда на дороге, ведущей в Периксу, показались две пошатывающиеся фигуры, вся колонна встретила их дружными аплодисментами: «Молодцы парни, успели!» Разбираться с ними не было времени — обеспамятевших героев, выматерив, забросили в кузов. На вокзал прибыли к самому отходу поезда. Набитые в плацкартный вагон, мы высунулись в окна, прощаясь с Тамбовом. На перроне подполковник Коротков снял фуражку и жестом облегчения вытер лоб.

— Намучился с нами, бедняга, — посочувствовали ему из вагона. — Ничего, будешь помнить Дикий дивизион!

Эта пропитая в последний миг радиола воспринималась теперь как символ нашего братства. Выпили за меня, выпили за Молчушку, которая была первой из наших девочек, появившейся в Тамбове. Вспомнили, как она с полным рюкзаком водки пробиралась на территорию части через пролом в ограде.

— Я тебе тогда завидовал, — сказал мне Феронов. — Такая красивая девчонка приехала! Да она и сейчас у тебя ничего.

Славка сидел рядом со мной и то и дело принимался меня ощупывать, удивляясь тому, как удалось мне сохранить юношескую комплекцию. А мне казалось, что и он, и другие совсем не изменились за двадцать лет; вот только Жан располнел да Романченко с Полковником совсем седые. Но тамбовские фотографии, пущенные по рукам Сэвом, показали, какими мы были. Среди прочих оказалась там фотография стенгазеты Третьего дивизиона; смешно и грустно было увидеть свои и чужие фамилии, вспомнить тех, о ком мы и думать забыли. Вспомнили Мулино, вспомнили Германию, где случайно, на учениях, сталкивались друг с другом.

— Мы, огневики, — сказал Феронов, — вас, разведчиков, сачками считали. Да и как не считать: мы с пушками ебемся, а вы по лесу бродите…

— Бредешь-бредешь этак по лесу, — подхватил я, — вдруг смотришь — яма. А в яме — пушка. А вокруг пушки — знакомые рожи. Тот же Славка Феронов. «Привет, — кричишь, — Фероныч!» И — легче на душе.

— Я в Германии, — рассказывал Медовой, — сразу на зимние стрельбы попал. Зима там — сами знаете: сыро, промозгло; руки окоченели, не могу записывать данные, которые с НП диктуют. А команды подавать надо. Тогда я стал все эти углы в уме складывать и вычитать. Комбат посмотрел: одна моя пушка огонь ведет. А ну, говорит, солдаты, устройте ему пятый угол, чтобы он совсем не замерз! Первый раз, говорит, вижу, чтобы командир орудия без записной книжки обходился.

— Еще бы, Додик, — сказали мы. — Ты же у нас признанный чемпион был по настольным играм…

— И все-таки один раз я у Додика в шахматы выиграл, — похвастался Осипов.

Я рассказал мулинскую историю с Монтенем. Из дома мне прислали второй том «Опытов». Я читал его в свободные минуты и — украдкой — на политзанятиях. Тогда-то я с ним и сдружился. Монтень стал моим утешителем и вдохновителем. Увлеченный, я много расказывал о нем ребятам; мы все стали почитателями Монтеня. И вот однажды книга пропала. Это случилось осенью. Мы уже сдали выпускные экзамены сержантской школы и ждали отправки (большинство — в Германию). Обнаружив пропажу, я опечалился: Монтень был мне по-настоящему дорог. Однако, поразмыслив, я понял, что произошло, и пошел в нашу бригадную библиотеку. Действительно, моего Монтеня сдали туда вместо утерянной книги. Библиотекарша назвала фамилию вора. Это был парень из соседнего взвода — здоровенная и наглая скотина. С обретенным томом подмышкой я двинулся обратно в казарму. На плацу перед казармой встретил Полковника с Жаном (их батарея размещалась в первом этаже). «Ты чего такой смурной?» Я объяснил. Они так и взвились: «Как! Нашего Монтеня? Да за это убить мало!» — «Бросьте, — говорю, — отцы. Книгу я вернул, ну его к черту». — «Ладно, пойдем». Остановить их было уже невозможно. Поднялись со мной на второй этаж и велели дневальному вызвать того парня в коридор. Я все еще пытался удержать их от насилия, но они сказали: «Не путайся под ногами, Дюка». Тот вышел, а дальше все произошло очень быстро. Первые удары, я помню, пришлись по мне: я пытался заслонить вора от этих вдруг озверевших боксеров (особенно Жан был страшен — наш милый и ласковый Жанчик)[120]. Непосредственно вслед за тем, как меня отшвырнули, наглый бугай уже стоял на коленях — трясясь, вытирая кровавые сопли, просил у меня прощения.

— Не помню, — с сомнением сказал Мишка; Жан, по обыкновению, застенчиво улыбался.

— Давайте выпьем за Полковника Фана, — предложил я. — Давайте выпьем против него. Двадцать лет назад, когда нас со всей Москвы свезли на Пресню…

— Вчера было двадцать лет, — поправил меня Витька Валисовский.

— Однохуйственно, — вставил Лысый, и все рассмеялись, услышав забытое «тамбовское» словцо.

— Правильно, тринадцатого мы были уже в Тамбове. Так вот, когда нас привезли на пресненскую пересылку — а мы с тобой, Вилли, если помнишь, были в одной машине, и еще с нами были Дорогая, Валуев и Брат Елдырин, — с подъехавшего грузовика слез этот узкоглазый типчик, подошел к нам и сказал… Помнишь, что он сказал? «Ребята, нам надо держаться вместе». А теперь, когда его зовешь к «Пекину», он спрашивает: «А сколько лет исполнилось?» Он, видите ли, присоединяется к нам только по круглым датам…

— У-у, сука! — загудели все.

— Вот я и предлагаю выпить и за, и против него: был человеком, а стал падлой. Амбивалентный, так сказать, тост. Осипов, будь здоров, пропади ты пропадом!

Пытались петь, но неудачно; только «Клюкву» спели хорошо. Первым, в начале одиннадцатого, ушел Полковник, в дверях столкнулся с Купаловым, который задержался на вечерних занятиях в своем Геологоразведочном. С приходом Купалыча наши «Хельги» объединились. Олежка приволок бутылку спирта, веселье развернулось с новой силой. Потом заметили исчезновение Лысого: он ушел по-английски. Сэв на своей машине увез Додика. Когда, в начале третьего, собрались разойтись последние, в дверь к нам постучала соседка с четвертого этажа — Дора Евгеньевна, с плачем попросила помочь ей довести до дома пьяного сына. Боречка сидел на ступеньках. Шнейдерман с Купалычем подняли его и поволокли. Он вырвался и прислонился к стене, угрожающе рыча; лицо у него было разбито. Ребята пытались уговорить его по-хорошему, Дора Евгеньевна рыдала, отвернувшись к почтовым ящикам. Я растолкал ребят и шагнул к нему вплотную. «Не позорь мать, гнида!» Он повернулся и послушно полез наверх.

Мы с Молчушкой и Валисовским проводили обоих Олегов до угла улицы Дмитрия Ульянова, посадили их в такси. Потом мы с Молчушкой проводили Вилли до угла Ломоносовского проспекта. Падал крупный мокрый снег, ночь казалась новогодней.

С покойным Витькой Лютовым связывает меня только одно отчетливое воспоминание. У нас в Тамбове он появился позже других и казался таким взрослым, таким солидным по сравнению с нами, что было как-то неудобно ставить его в строй. Его сделали писарем дивизиона. До армии он был трубачом у Эдди Рознера и иногда развлекал нас игрой на трубе — действительно, мастерской. Но на работы и в караулы с нами не ходил, в строевых и прочих занятиях не участвовал: дни его проходили в дивизионной канцелярии, где по вечерам, когда начальство расходилось, собирались немногие его дружки и солидно, пристойно, без скандалов (в отличие от какого-нибудь Монеса) надирались. Так было и в день моего рождения, 17 апреля.

В этот день меня назначили дневальным по дивизиону. Я мог бы уклониться от наряда, сославшись на день рождения (такое практиковалось), но не стал этого делать. Во-первых, вместо меня пришлось бы вне очереди дневалить кому-то другому. Во-вторых, я жил тогда по принципу «чем хуже, тем лучше», и принцип этот себя оправдывал: мне служилось легче, чем другим.

Со своими сонарядниками я договорился, что буду стоять всю ночь без подмены, и они, конечно, охотно согласились. После вечерней поверки Лютов попросил меня запереть его с дружками в канцелярии (на случай, если появится проверяющий), а часа через два выпустить. Отбой совершился, казарма постепенно затихла. Дневальные закончили уборку и тоже улеглись. Потекли ночные часы. Я стоял у тумбочки в освещенном коридоре, лицом к спящей казарме; справа от меня, в конце коридора, находилась входная дверь с улицы, слева, в другом конце, — дверь в туалет. Из канцелярии не доносилось ни звука. Я выжидал.

Появился дежурный по части, принял мой рапорт, осмотрелся и ушел. Потом входная дверь распахнулась, и в казарму ворвался Сашка Платицын. Он вернулся из Москвы, куда отпустили его разводиться с женой, был весел и слегка пьян. С порога он кинулся меня обнимать.

— Я виделся с твоей Танькой, она велела поцеловать тебя вот так! — кричал он и целовал меня в губы.

— Погоди, — сказал я, — сейчас ребят подниму.

И я, как было заранее условлено, разбудил Полковника, Жана, Наташова и Брандаусова. Мы собрались в ленкомнате. Я поставил на стол бутылку вина, которую Молчушка умудрилась переслать мне в посылке, Сашка достал из своего чемодана кое-какую закуску, и начался пир!

Теперь грустно и смешно вспоминать, что этой бутылки вина нам, шестерым парням, хватило до утра. Ночь прошла в тихой, светлой беседе. Мы вспоминали гражданку, говорили о будущем, о наших девушках — обо всем. Это был лучший день рождения в моей жизни!

Уже вино было выпито, уже солнечное апрельское утро занялось за окнами ленкомнаты и до подъема оставался какой-нибудь час, когда меня вдруг подбросило из-за стола:

— Я же мужиков забыл выпустить!

Я кинулся к канцелярии и отпер ключом дверь. Не успел я ее распахнуть, как в образовавшуюся щель одна за другой стали проскальзывать смутные бесшумные фигуры и с неимоверной быстротой исчезать за дверью туалета. Никто даже обругать меня не успел. Я вернулся в ленкомнату и сказал:

— Братцы, вы уж заступитесь: сейчас меня бить, кажется, будут…

Никто меня, однако, не бил. В ленкомнату пришел один Лютов и, обращаясь ко мне, наставительно произнес:

— Молодой человек, если вы думаете, что обычная бутылка из-под водки может вместить в себя все, что вы предварительно из нее выдули, то вы сильно заблуждаетесь. Если вы думаете, что цветочные горшки, которые стоят на подоконниках в нашей канцелярии, могут заменить ночные посудины, то вы заблуждаетесь вдвойне. Можете пойти и проверить: они не только не вместили того, что, по-вашему, должны были вместить, но и сами от этого нисколько не выиграли. А высадить оконные решетки мы, извините, оказались не в состоянии…

Все хохотали, я громче всех. И вот, этот смех ясным, счастливым утром без малого двадцать лет назад остался единственным моим воспоминанием о Витьке Лютове. Тем более был я удивлен, когда совсем недавно (как выяснилось — незадолго до смерти) он позвонил мне по телефону. Он был в Москве, но встретиться нам не удалось: в этот же вечер он уезжал обратно в Ленинград. Мы проговорили целый час. Он рассказал, что работает матросом на буксире и по совместительству руководит духовым кружком в клубе, сообщил, что лечился от алкоголизма, совсем не пьет теперь, жаловался, что сын растет вором и хулиганом, вспоминал, как встретились мы в «Пекине» в 65-м (именно он взял тогда на себя руководство застольем и солидно, авторитетно вел переговоры с мэтром), сожалел, что не знал о том, что мы продолжаем встречаться, и обещал непременно приехать на следующую годовщину… Так и не приехал.

2.01.1983. «Что служит мерилом свободы отдельных лиц и народов? — спрашивает Ницше. И сам же отвечает: — Те препятствия, которые им надо было преодолеть, и усилия, с которыми сопряжена возможность удержаться на высоте».

Кто же тогда свободнее меня? Я сам воздвигаю перед собою препятствия, которые часто становятся непреодолимыми. Во всем, чем бы ни приходилось заниматься, я избираю труднейший путь. Там, где другие шагают легко, я задыхаюсь от напряжения. Паническая исступленная работа в густом табачном дыму, кровь из носа и колотье в левом виске… Я совсем не верю в свои силы, и потому мне труднее, чем другим: препятствия пугают меня. Но я верю в свою судьбу, и это дает мне силы громоздить перед собой всё новые препятствия.

Я не верю в свои силы, но истово верю в свою судьбу — вот, поистине, счастливое проклятие моей жизни!

Терпеливо прокладывай свою дорогу. Пусть даже это будет узенькая тропинка. Пусть всего лишь примятый в траве след, который завтра никто не заметит. Твой сей путь, не скорби[121].

Иногда я ловлю себя на том, что жизнь моя представляется мне каким-то черновиком, исчерканным и неудачным. И словно ожидает меня впереди какая-то новая жизнь, где я вовремя найду свое место, где не о чем будет сожалеть и нечего стыдиться, где все произойдет так, как я мог бы себе пожелать. Но приходит утро, я встаю и принимаюсь за свою работу. Вычеркиваю, поправляю и снова вычеркиваю…

Никогда не оглядывайся на других, но поступай в соответствии с «ритуалом».

Солженицынскому нравственному максимализму Эткинд противопоставляет разумный компромисс. Для человека, призванного просвещать, считает он, этот компромисс с властями необходим для того, чтобы сохранить за собой возможность воспитывать молодые умы, уберегать их от влияния рвущихся к просветительству бандитов, а стало быть, и себя уберегать на своем месте.

Странно, что даже собственный опыт ничему его не научил. Не замечает он, что ли, что тою же самой логикой руководствовались и его коллеги, когда топили его по указке из Большого дома? Они ведь тоже шли на «разумный компромисс»: облекая политические мотивы в научные, академические формулировки, они жертвовали провинившимся перед властью товарищем, чтобы уберечься самим, чтобы сохранить за собой свои места, должности, звания, привилегии — все добытые и заслуженные возможности «просвещения»; они тоже действовали в высших интересах… Как омерзительна эта хлябь интеллигентская с ее шкурнической диалектикой! И как жалок сам обвиняемый, когда он, пытаясь спасти, что можно, вступает в переговоры с властью, торгуется, юлит и оправдывается перед какой-то горкомовской шавкой.

Вместо того чтобы защищать свою позицию и обвинять обвинение, он пытается объяснить, что его «неправильно поняли» (тогда как его поняли очень даже хорошо), распинается в своей лояльности (которой нет и быть не может) и, оказываясь в глазах шавки всего лишь явным мелким лгуном, уступает ей моральное превосходство. У-у, как она утверждается в своем праведном гневе! До встречи с ним она, возможно, его побаивалась, теперь — презирает. Вот он, высоколобый, вот он, эрудит, блестящий лектор, полемист, властитель дум, научный авторитет с мировым именем, — примитивно хитрит, изворачивается и попадается, как воришка…

Нельзя уступать им морального превосходства! Будет с них и физического.

Если уж затянуло тебя в драку, то объясняться тут не приходится: поздно. Зубы выплевывай, а стой. Покажи им, что не так уж они всесильны, как им кажется. Покажи, что человек, в котором осталась хоть капля достоинства, никогда с ними не примирится.

И как во всякой драке, как на войне, побеждает здесь не тот, кто сильнее, и не тот, кто лучше обучен. Побеждает тот, кто сумеет себя не пожалеть. «Всяк мняйся стояти, — говорит Аввакум, — да блюдется, да ся не падет». Это, кстати, тоже просветительство; не только лекции да книжки…

И не Солженицын, конечно, здесь пример. Солженицын-то Льва Николаевича дословно повторяет («жить не по лжи», «не участвовать», «не поддерживать» и пр.)[122], да только далековато ему до толстовского здравомыслия, независимости и мощи. И возрастающее самомнение — как трясина под ногами…

Подумать только, от каких мелочей зависит ход событий! История представляется нам полноводной рекой, величаво текущей в своем неизменном русле. Но такой рекой сегодняшние события станут лишь завтра, а сегодня они — маленький ручеек, едва заметная струйка, с трудом прокладывающая путь среди неровностей почвы. Любой камушек может свернуть ее в сторону. Вспять, конечно, не поворотит, но уж себя-то, во всяком случае, обогнуть заставит, а при благоприятном стечении обстоятельств и далеко отклонит от «предназначенного» направления.

Человек — тот же камушек. Он не должен завораживать себя представлением о роковой неотвратимости происходящего. Если бы, например, Василия Блаженного в свое время снесли, как собирались, нам бы сейчас это тоже представлялось неотвратимым результатом известного хода событий: раз, мол, так случилось, значит иначе и быть не могло, только так историческая необходимость могла пробить себе дорогу; но, оказывается, достаточно было, чтобы один человек (считается, что П. Д. Барановский, но Яковлев настаивает, что это был Д. П. Сухов) встал на ее пути, — и она отвильнула. Она, конечно, унесла с собой этого смельчака, но Василий Блаженный остался. А мы теперь историческую необходимость видим именно в его «само собой разумеющемся» существовании, и даже представить нам дико, что его судьба висела на волоске!

История не знает сослагательного наклонения? Знает! Еще как знает.

В истории, как и в математике, господствует закон бесконечно большого значения бесконечно малых величин. (Да, да, и носа Клеопатры в том числе!) Я не хочу сказать, что церковь Успения на Покровке или Сухареву башню снесли потому, что не нашлось Дон Кихота, который пожертвовал бы за них собою. Нашлось. Я про то, что последствий нельзя рассчитать, и если даже хоть в одном случае из ста это помогает, надо каждый раз презирать мистифицированную «необходимость», когда она норовит наступить нам на горло.

Правда, есть еще способ Яковлева (способ Санчо Пансы — можно было бы назвать). Мой неунывающий шеф, когда строился Калининский проспект, просто загнал подстанцию в предназначенную к сносу церковь Симеона Столпника на Поварской. И получилось так, что разрушить ее до окончания всех строительных работ стало невозможно, а когда работы были завершены, вдруг выяснилось, что никому церквушка не мешает, наоборот: эффектный контраст старого с новым… Оставили. Отреставрировали. Приспособили под выставочную экспозицию. При этом Игорь Валентинович не пожертвовал ни граммом своего существа, но сумел трезво оценить ситуацию и со всегдашним своим добродушно-вульгарным хохотом использовал ту самую «необходимость», которая обрекала памятник на уничтожение. А если бы он вместо этого стал протестовать, рвать на себе тельняшку и ложиться под бульдозер, — с уверенностью можно сказать — ничего бы у него не вышло. Но это надо быть Яковлевым…

Сартр иронизирует по поводу «иллюзии ретроспективности», а я вот, изучая документы по Болдину и Кистеневке, вижу нечто, чего нет в тысячах подобных же вотчинных документов. Это «нечто» связано с именем и судьбой Пушкина, — «утаенное предназначение, — по Хайдеггеру, — исторического совершающегося здесьбытия». Пушкина еще не было на свете, а Болдино уже было предназначено для Болдинской осени.

Да, «начало судят по концу». Да, «кривая жизни замкнута, и сущность истории резюмирована в каждой точке этой окружности». Да, «в сцеплении причин и следствий скрывается другая последовательность, обратная». Для того, кто мыслит исторически, ничего странного в этом нет. Судьба связывает события, а не дурная бесконечность причин и следствий; и чем крупнее судьба, тем крепче связь, тем многозначительнее связываемые ею события. Человеческая память омывается не только Летой, но и Эвноей — противотечением единого потока:

Поэт и историк равно ищут оправдания миру.

Теперь вокруг только и слышно, что об «укреплении трудовой дисциплины». Ходят слухи об облавах в магазинах, парикмахерских, банях… «Почему не на рабочем месте?» Проверяют удостоверения, рвут больничные листы, сообщают на работу, а там — понижение в должности, лишение премии и т. д. Вот раздолье пенсионерам! Новая метла чисто метет. «Рыба, конечно, гниет с головы, — сказал, говорят, Андропов на заводе им. Орджоникидзе. — Но чистить ее мы будем с хвоста».

Читать одновременно пять-шесть книг да еще посматривать краем глаза на экран телевизора — не значит ли это чрезмерно перегружать свое сознание, наподобие того, как желудок перегружается излишней пищей? Да еще газеты и радио, да еще многостороннее, беглое и поверхностное общение, характерное для большого города, где миллионы людей непрерывно трутся друг о друга… Мы страдаем несварением информации, мы утрачиваем вкус к духовной пище.

Величайшие мысли человечества, на вынашивание которых уходили столетия или, уж во всяком случае, целые человеческие жизни, проскакивают сквозь нас, не задерживаясь, не оставляя следа, не успев даже вызвать удивления. Они тонут в массе самых разнообразных сведений, цифр, лозунгов, анекдотов, смешиваются со всем этим вздором и сами превращаются в жидкий безвкусный кисель. Пресловутого перехода количества в качество не происходит, напротив: качество информации растворяется в ее количестве. В конце концов информацией становится отсутствие информации. Нам необходима строгая диета.

12.06.1983. Утром опять побывал на почте — письма все еще нет. Странно, и начинаю беспокоиться. Ну, начну, как древние римляне: если ты здорова, хорошо; я здоров.

Сижу у окна, из которого открывается вид на городские крыши; дальше, за Качей, торчит часовня на Караульной сопке; там же происходят закаты. Внизу, под окном, — площадь автовокзала с ее приливами и отливами, с бубнящей диспетчерской трансляцией, которая будит меня по утрам. Есть что-то поучительное в том, чтобы жить над площадью, от которой расходятся дальние дороги; такова была наша Каланчевка.

Томичи уехали, купаюсь в одиночестве. Дни мои проходят так. Утром, принявши душ и напившись чаю в номере, спускаюсь в вестибюль и выхожу на площадь перед гостиницей — другую, парадную, с новой ратушей и новым оперным театром по бокам, эффектно раскрытую на Енисей. Куйсумские горы за рекой едва проступают в утренней дымке; туда, подчеркивая глубину, уходит с площади аркада моста. По утреннему солнышку бреду пустынной набережной в архив.

Красноярские заказчики торопят. «Мы понимаем, что реставрация — дело долгое, — сказал мэр. — Но учтите, у нас, в Красноярске, особые условия». Тут я сострил (что не часто со мной бывает): «А что, памятники у вас из пенопласта, что ли?» Но строят они, действительно, лихо — быстро, с размахом, используя лучшие мировые образцы (правда, двадцатилетней давности). А наша репутация подмочена неудачей в Енисейске.

Вечерами и по уик-эндам пишу свое «Введение». Вернее, пытаюсь писать. Совсем что-то застопорилась работа. Топчусь в словах, как в рыбьей чешуе. Целый день иногда уходит на то, чтобы довести до конца фразу, начатую накануне. Не понимаю, в чем дело. Может, отчасти и страх мешает, поскольку каждую фразу я перечитываю глазами Выголова и прочих, которым все, что я сейчас пишу, в высшей степени чуждо. Но этот страх — нужен, поскольку заставляет выискивать более строгие, выдержанные формулировки. Очень удручает эта медленность. Если бы я имел обыкновение молиться перед сном, то после мольбы о долголетии для моих близких непременно просил бы у Бога дара легкого и быстрого письма; больше мне ничего не нужно. Вместо этого читаю перед сном «Повесть о двух городах», которая, несмотря на все мои старания, угрожающе движется к концу. (Лучше бы наоборот: она ползла, а «Введение» летело). Вот блестящая книга! Когда она кончится, с удовольствием начну сначала.

Вот тебе моя жизнь в двух словах, как говаривал Александр Сергеич. Милая мать, как ты там, почему не пишешь? Я звонил в Москву после твоего отъезда, узнал о Митькиных успехах по литературе, но за разговор с меня содрали столько (навязав мне «срочный» вызов, к тому же время было не льготное), что второй раз звонить не решаюсь. 21-го улетаю в Томск, который перед Красноярском, если верить Чехову, «свинья в ермолке и моветон»; 24-го буду в Москве. Авось увидимся. Обнимаю тебя.

23.11.1983. Уже давно собираюсь подытожить об армии — о ее роли в жизни молодого человека, мужчины. Попробую сделать это теперь, в предвидении Митькиного призыва. Начну как придется и буду продолжать как придется — без плана, без системы, не заботясь о связности, последовательности, о том, чтобы выделить главное. Без страха неудачи, без горлового напряжения, без спазма. Попробую.

Говорят: армия — это школа. Но что значит — школа? Школа — чего? Чему там учат?

Познавать мир или что-либо в мире можно только познавая себя. А как познать себя? «Не путем созерцания, а только путем деятельности, — говорит Гете. — Попробуй исполнить свой долг, и ты узнаешь, что в тебе есть»[124]. Я не о преодолении физических трудностей, не о закалке — это все само собой, и не в этом специфика армии.

В армии сразу же аннулируется все, что ты привык связывать с понятием своей индивидуальности: любовь и уважение близких, семейные и дружеские связи, твои таланты, увлечения, успехи, репутация, выработанные взгляды на жизнь и интимные подробности жизни, — все, что ты представлял собой до сих пор в глазах окружающих и в собственных глазах. Армия начинается с того, что тебя стригут наголо, одевают в казенное, одинаковое со всеми, и ставят в строй, где твое место определяется только твоим ростом. И вот — ты неотличим от других, ты никто. Ощущение полной заброшенности… А вокруг, в полумраке набитого битком спортзала, — пьяные бандитские хари, гогот, мат столбом, — дикая, еще не укрощенная орава, в которой я не умел тогда разглядеть ни своих будущих друзей, ни тех, кем впоследствии я восхищался, ни просто ярких, экзотических личностей.

Чужие люди, много людей, с которыми не знаешь, как обращаться, которым нет до тебя никакого дела; вся твоя прошлая жизнь не имеет для них никакого значения. И с этого приходится начинать — с нуля. Тут-то и выясняется, что ты собой действительно представляешь. Ничего наносного — только сущность. На этом самоутверждайся!

Это не пионерский лагерь, не студенческое общежитие. Помимо того что ты вырван из всего привычного, из домашнего и дружеского тепла, тебя сразу же начинает перемалывать эта машина с ее жесткими условиями полного подчинения, с бессмысленно мелочным регламентом, подавляющим всякую возможность проявления личной воли. Противостоять невозможно, перед этим ОНО ощущаешь себя бесправным, бессильным, раздавленным; с тобой могут сделать все что угодно: загнать на край света, заморозить на танкодроме, сгноить в нарядах, просто убить… Помощи, поддержки ждать неоткуда.

Отнято все, ты просто часть безликой массы; с трудом удерживаешь осознавание себя живым и мыслящим существом. Так проходит день, другой, неделя; кажется, жизнь прошла, а конца не видать.

24.11.1983. На овощной базе. Разговор с молодой лимитчицей-кладовщицей. Она из города Сапожка Рязанской области. Уехала, потому что негде учиться и работать, а главное — некуда пойти вечером, не с кем общаться: вся молодежь разъехалась. Здесь она работает в огромном, холодном и пыльном помещении склада, круглый день при искусственном свете — получает, учитывает и выдает мыло, марлю, лопаты, целлофановые мешки, пачки бланков, рукавицы, телогрейки; без отпусков, потому что нет замены. Учится на заочном в институте торговли. Свободное время уходит на то, чтобы доставать продукты, одежду, стоять в очередях. На театры, на общение — о чем мечтала — времени не остается. В Сапожке — некуда и не с кем, здесь — некогда. Завидует своей подруге, уехавшей в Нижневартовск: «Там промышленность, люди…»

Когда первый раз входишь в казарму и видишь цементный пол, тесно сдвинутые железные двухъярусные койки, голые лампочки под потолком, пар изо рта, — ужасаешься: как я смогу здесь жить? Как здесь можно жить? Но после первого же выезда на танкодром, где целый день сама душа вымерзает в теле, после наряда на кухне, после суток в карауле — твоя койка в казарме становится пределом мечтаний, самым теплым, уютным, желанным местом на свете.

Когда шакалы-старики, сбежавшиеся из других казарм, растаскивают у тебя мелкие домашние вещицы (пачку лезвий, одеколон и т. п.) — пустяковые, но бесконечно милые и дорогие, потому что это все, что осталось от дома, — их жалко до слез. Но быстро привыкаешь обходиться без всего этого. Когда отнято все, терять уже нечего; не о чем и жалеть. Из самой глубины отчаяния обретается подлинная свобода. И дух взмывает над мелочами. Моешь пол в сортире, а думаешь о любимой и о своем призвании. Заставят перемывать — пожалуйста! Не я придумал эту работу, не для себя ее делаю; что взять с солдата? Загонят в наряд? Посадят на губу? Так там все то же. Привыкаешь довольствоваться малым — тем, что есть. Одежда, еда — все это стоит копейки, да и не твое, казенное. Иголка с двумя нитками — белой и черной — в шапке, материя для подворотничков, кусок мыла, зубная щетка и пузырек асидола в тумбочке, шинель на вешалке в коридоре, автомат и штык-нож в пирамиде, противогаз, котелок, фляжка, кружка, ложка в каптерке у старшины — вот и все твое имущество.

Что у тебя можно отнять? Что ты можешь потерять? Да и много ли человеку вообще нужно? Когда прикажут, поднимешься и с одним только малым вещмешком, со скаткой через плечо тронешься в путь хоть за тридевять земель, без сожаления покидая насиженное место и не беспокоясь о будущем. Бедному собраться — только подпоясаться. Самое легкое и беззаботное существо на свете — солдат.

И главное, нет этого вечного беспокойства, что ты не так живешь, что жить надо как-то иначе… Тебя вовремя уложат спать, вовремя поднимут, вовремя накормят, в нужный день сводят в баню и выдадут чистое белье. А ты — свободен от всех этих забот и когда еще и где еще ты будешь так свободен? Когда и где повторится эта прекрасная творческая отстраненность, это, по выражению Толстого, «чувство готовности на все, нравственной подобранности»? Дух потому так легко и взмывает, отрывается от житейских мелочей, что они — упорядочены. И тогда навязанный тебе регламент уже не кажется бессмысленным. Принудительная необходимость следить за собой: регулярно бриться, менять подворотнички, стирать и гладить свое обмундирование, по нескольку раз в день надраивать пряжку и сапоги, особым образом заправлять постель, чистить и смазывать оружие, поддерживать порядок в казарме, — во все это втягиваешься быстро, и не надо задумываться. Все формализовано, все четко, душа высвобождается для главного своего дела.

…Эти поминутные построения в первые дни — для переклички, для шмона личных вещей, — потом выгоняют на мороз, на строевые занятия или разгружать уголек для котельной, нагружать грузовик отработанным шлаком, долбить мерзлую землю, копать никому не нужную канаву, чтобы завтра другой взвод ее закапывал, тягучая канитель политзанятий, а в свободное время расчищать от снега каток для офицерских семей, — во что превратились бы мы, согнанные в одно место молодые, здоровые парни, без всего этого? Бриться по утрам и чистить зубы — такой же абсурд…

Физическая работа — без перенапряжения и цели — воспитывает не только тело, но и душу, радуя ее тратой избыточных сил и привычной ритмикой движений. Все время занят, все время в движении и от этого душевно подтянут, а сосредоточен совсем на другом.

1.01.1984. Опять, как и год, и два года назад, мы с Сенькой за час до Нового года совершили нашу традиционную прогулку по пустынным улицам. Они, впрочем, не были пустынны. Прохожих, на удивление, довольно много попадалось, и двигались они как-то буднично. «Как будто в булочную днем идешь», — пробурчал Сенька недовольно. За день навалило снегу, но было тепло и дул сильный ветер.

Мама была уже у нас. Они с Сенькой вывесили свою стенгазету, очень смешную благодаря Cенькиным стихам и рисункам. Перед тем как сесть за стол, мы дарили друг другу подарки, доставая их из-под елки. Мне подарили: зимнюю шапку (взамен украденной два года назад на яковлевском юбилее), кроссовки и философский энциклопедический словарь, о котором я давно мечтал; Молчушка преподнесла бутылку молдавского коньяка. Слава богу, все пока хорошо.

Каковы же мои успехи в прошедшем году? Написал (но не дописал) введение к своей диссертации. Это очень важно, поскольку мне удалось коротко выразить главные свои мысли. Но этого мало: всего двадцать страниц, и к тому же вся работа еще впереди, а время не ждет. Время теперь работает не за, а против меня.

Мало читал. К повести не прикасался. Не бросил курить. По-прежнему много болтал и хотел нравиться. Но, правда, и не грешил. Нет, один раз все-таки было… был грех.

16.01.1984. Пришел на работу и первое, что услышал: Вадима Беркута убили. Последними, кто его видел, были Кеслер, Яковлев и Женька Журин — вечером в среду они вчетвером сидели в рюмочной. Расставшись с ними, Беркут поехал к своему родственнику на «Калужскую», а в ночь с четверга на пятницу он был найден у магазина «Гранат» (на углу Ленинского проспекта и улицы Лобачевского) с двумя ножевыми ранами в затылке, с изрезанными руками (значит, перед смертью пытался защищаться). Следствие установило, что между двумя и тремя часами ночи труп был привезен к магазину на машине. Больше ничего пока не известно.

Ужас вызывает существо, в котором нет ничего человеческого, но которое действует с неутомимой целенаправленной последовательностью (как мстительный кит-убийца из фильма «Смерть среди айсбергов»). Но неизмеримо больший ужас вызывает существо человекоподобное, настолько человекоподобное, что внешне ничем не отличается от человека, и которое все-таки не человек.

За записку все никак не могу приняться, хотя вся подготовительная работа уже сделана. Опять спазм проклятый!

Но дело не только в спазме. План мне никак не дается. И это странно. Казалось бы, давно уже пора выработать какой-то стереотип и штамповать записки, как мыльницы, — ан нет, каждая пишется у меня по особому плану, который возникает чаще всего сам собою. Ох уж это предродовое томление!

Интересно все-таки наблюдать этот процесс, сначала томительный, а потом счастливый, каждый раз заново воспроизводя его в себе: как многочисленные, разрозненные фактики, накопленные при изучении памятника, прыгают и соударяются в твоей голове, словно горошины в погремушке, и никак, хоть плачь, не желают сцепляться друг с другом; потом, после множества разнообразных переборов, мучительных проб и ошибок, с огромным трудом «пристального всматривания» (intuitio) нащупываешь два-три из них, между которыми вдруг устанавливается определенная причинная связь… С этого все и начинается: вспыхивает цепная реакция.

Взаимодействие между фактиками идет с возрастающей скоростью, с бешеным выделением энергии, лавинообразно; фактики регенерируют, переходят в состояние горячего расплава; этот расплав, остывая, сжимаясь, отвердевает в единственный факт — истину[132].

А еще это напоминает «лед-девять» у Воннегута: достаточно крошечного «зародыша», который научил бы атомы новому способу взаимного сцепления, чтобы все фактики, какие есть, мгновенно кристаллизовались в нечто единое.

Все надо делать хорошо, всего себя вкладывать в каждое дело, за какое берешься. Или не браться вовсе.

Непозволительно думать: «Тут я схалтурю. Приберегу силы для главного». Еще неизвестно, для чего предназначил тебя Хозяин в этой жизни, что здесь является главным твоим делом. Совсем необязательно, что это именно то, что ты сам считаешь главным. Может оказаться совсем другое, неожиданное, чему сам ты пока не придаешь никакого значения. «Одному Богу известно, в чем наше настоящее призвание», — говорит доктор Астров у Чехова.

Может случиться и так, что главное свое дело — то, к чему вся жизнь была только подготовкой, — ты совершишь за секунду до смерти.

Все может быть. Поэтому все надо делать хорошо.

Глубоко знаменательно, что Жозеф Гран в «Чуме» — нелепый человек, без конца переделывающий, в поисках неведомого совершенства, первую фразу своего романа, — именно он оказался одним из самых активных борцов, противостоявших повальному бедствию, и даже, как пишет Камю, «в большей степени, чем Риэ или, скажем, Тарру, являлся подлинным представителем того спокойного мужества, какое вдохновляло дружины в их работе. Он сказал “да” не колеблясь, с присущей ему доброй волей…»

В основе нравственности лежит, несомненно, то чувство удовлетворения, которое испытываешь после хорошо сделанной работы.

Удовлетворение не от того, что ты всех превзошел, а от того, что превзошел самого себя — сделал так, как никто, кроме тебя, не смог бы сделать, — чего не случается, пока всего себя в дело не вложишь. Пусть это чувство скоротечно; но оно полностью возмещает перенесенные муки, восстанавливает и даже прибавляет растраченные силы души. Оно питает душу. Жизнь — это чередование затрат и компенсаций.

А те, кто норовит прожить легко, в постоянном довольстве, работает кое-как и бережет себя, — те погибают от незаметной, исподволь разъедающей душу неудовлетворенности. И погибают навсегда.

Сдал записку. Продолжаю об армии.

Когда-то я мечтал написать повесть под таким названием. В этой повести не было бы определенного сюжета — просто ряд не связанных между собой эпизодов, относящихся к последним месяцам в учебной артиллерийской бригаде, — эпизодов, в которых концентрировались бы мои тогдашние впечатления или, вернее, мое теперешнее представление о тогдашних впечатлениях.

Повесть должна была начинаться с почтальона. Каждое утро в одно и то же время он проезжал верхом на лошади по дороге мимо учебного корпуса, и мы, все как один, поворачивали головы к окнам и молча провожали его взглядом. Окна нашего класса выходили «на волю». Появление на дороге верхового солдата-почтальона означало, что, когда мы вернемся в казарму после обеда, на тумбочке дневального будет лежать стопка писем. Иногда он опаздывал и гнал лошадь рысью. Но в то утро, о котором я пишу, он проехал шагом под моросящим дождем, закутавшись в плащ-палатку, оставляя отчетливо видные из окна взрыхленные следы подков на мокром песке.

Политзанятия в классе вел командир взвода. Потом появился сержант Соколов, и по звонку мы разобрали две буссоли, теодолит, вешки, рейки, мерные ленты с колышками, свое оружие и противогазы и вышли на улицу.

Дождь перестал, но было пасмурно, поселок за оградой тонул в тумане. Мы построились на площадке перед учебным корпусом — одноэтажным бревенчатым бараком. В это время к корпусу подошла колонна звукометрической батареи. Я увидел Олега Моргунова, Полковника, Жана, Володьку Савицкого и помахал им рукой; они из рядов приветливо мне кивнули. По команде мы повернулись и, неся на плечах полосатые геодезические шесты, двинулись к заднему КПП. «Левой! Левой!» — командовал лейтенант. Это был паренек из какой-то глухомани, только что окончивший училище. Подавая команду, он, казалось, сам пугался своего тонкого, срывавшегося на фальцет голоса, вздрагивал и зажмуривал глаза.

— Харченко, прекратить разговоры! — пискнул он.

На ходу я обернулся и смерил его нарочито пренебрежительным взглядом.

— Попадюк, выебу, — негромко пообещал Соколов, шагавший рядом с лейтенантом.

И тотчас из строя Паша Лемпорт сипло предостерег сержанта:

— За мужеложство три года дают…

Мы миновали КПП, пересекли дорогу, на которой еще сохранялись отпечатки копыт почтальоновой лошади, и узкой короткой улочкой вышли из поселка. Взвод углубился в лес.

«Мы уселись. “В Белогорскую крепость!” — сказал Пугачев широкоплечему татарину, стоя правящему тройкою. Сердце мое сильно забилось. Лошади тронулись, колокольчик загремел, кибитка полетела…»

Тут — короткая клоунада с Савельичем, и опять: «Лошади поскакали; народ на улице останавливался и кланялся в пояс. Пугачев кивал головою на обе стороны. Через минуту мы выехали из слободы и помчались по гладкой дороге».

— Как хорошо! — воскликнул Сеня, когда я дочитал до этого места.

Физически приятное впечатление быстрого лёта кибитки по снежной равнине слилось с облегчением от разрешившегося нравственного напряжения — от неожиданного и щедрого, как в сказке, великодушия «злодея», который не только пощадил Гринева, когда тот оказался в его власти, но вместе с ним устремился на помощь бедной сироте.

Тремя отделениями мы тянули три «хода» по песчаным холмам Гороховецкого полигона. Направляющим в нашем отделении шел Валерка Харченко. Он был родом из Южно-Сахалинска, до армии работал в геологоразведочных партиях, на призывной пункт пришел прямо из тайги. Он и в армии, до сержантской школы, служил в артиллерийской разведке. Теперешняя работа была ему не в диковину. Он быстро находил удобное место для вешки, обрубал топором попадающие в створ ветки, да еще успевал развести небольшой костер, у которого затем по очереди грелось и обсушивалось все растянувшееся по лесу отделение.

Я установил вешку рядом с костром и, придерживая ее одной рукой, сам встал так, чтобы быть поближе к огню.

— Да воткни ты ее, — посоветовал Валерка. — Куда она денется.

Я закрепил вешку в вертикальном положении и опустился рядом с Валеркой на корточки. Глянув по сторонам, он тут же начал:

— А у нас в это время горбуша на нерест идет. Представляешь: по всему побережью приливная волна так и сверкает от рыбы! А та вламывается в устья речек и со страшной силой прет против течения — во всю ширину, в несколько слоев, так что воды не видно. Ползет по отмелям, продирается через пороги и карчи, запрыгивает на водоскаты… Прямо кипит все и пенится! Ты бы обалдел, если бы увидел. И вот в верховьях все ямки, все затончики заполняются икрой. И над каждой кладкой самец стоит — охраняет. Ну какой из него охранник: истощенный он после такого прорыва, весь ободранный, на рыбу-то не похож… А тут как раз появляется кунджа — большая охотница до икры. Жадная она, нахрапистая, мы ее называем еще «канадской собакой». Ловить ее, я тебе скажу, одно удовольствие. Проще простого: привязываешь к крючку несколько икринок (тонкой ниткой — чтоб незаметно) и забрасываешь. Никакого поплавка не надо — смотришь, как наживку твою течением по дну сносит. Немного подождал — вдруг, откуда ни возьмись, словно бревно метровое метнулось!.. Хоп! Она, голубушка! Вытаскивай… Вот приедешь ко мне, Серый, обязательно на кунджу сходим. На всю жизнь запомнишь!

Валерка поднялся и, прихватив топор, опять скрылся в желтеющем мокром подлеске. Я смотрел назад по нашему «ходу» и в тумане с трудом различал на вершине соседнего холма фигурки Саши Колесникова и Володьки Ховрина, топтавшиеся возле треноги с буссолью (экономя углы, мы работали на пределе видимости); там, возле них, тоже горел костер. Еще двое неторопливо брели по дну ложбины, промеряя расстояние до моей вешки. Остальных не было видно. Дым от разведенных Валеркой костров стлался по земле и сливался с туманом.

В стороне от нашего «хода», на поляне, две старенькие тридцатьчетверки с длительными промежутками били по невидимой отсюда цели. Звуки выстрелов, усиленные влажным воздухом, болезненно действовали на слух; каждый раз я невольно вздрагивал. Меня знобило. Даже у костра я не мог согреться. Я чувствовал, что заболеваю. И в этот же день нам предстояло заступать в караул.

Мы овладеваем истиной (именно овладеваем, а не «приближаемся» к ней, и сразу целиком, а не какой-то там частью) посредством «припоминания». Но для того, чтобы «припомнить», надобно прежде «забыть», — δραμειν ύπέρ τήν έπιστήμην[133]. Тут Аквинат уточняет Платона: необходимо опустошить свою душу, чтобы она могла воспринять («припомнить») истину, чтобы оказалась способной к откровению. В этой связи tabula rasa Локка и Кондильяка обретает новый смысл — не как исходное, а как искомое состояние души (ср. шуньята индусов).

Но чтобы забыть, надо прежде иметь то, что подлежит забвению. «…Если вы не прочли множества книг и не извлекли все возможное из рассудка, вы не постигнете этих высот», — говорит Янь Юй. Творческий потенциал — человека, или народа, или эпохи — измеряется не количеством усвоенных ими фактов, понятий, образов, идей, а количеством забытого, которое актуализируется (в трансформированном виде) лишь в непосредственном переживании истины. «Лучшее знание — это незнание о том, что ты что-то знаешь», — говорит Лао-цзы[134].

Тогда-то, впервые за всю мою службу, и назначили меня выводным. «Выводной» в составе караула — это тот, кто стережет арестантов на гауптвахте. В его обязанности входит следить за порядком в камерах, приносить и раздавать губарям еду, выводить их в туалет и на работу.

Меня трясло все сильнее. После обеда весь взвод завалился спать (предварительный отдых перед нарядом разрешен только заступающим в караул), но я не стал ложиться, боясь, что меня совсем развезет. Я плохо переношу даже небольшую температуру, а тут, я чувствовал, болезнь забирала меня не на шутку. И все же я надеялся переломить ее, как это удалось мне однажды в тамбовском карауле, когда мы с Жаном стояли на соседних постах и, сойдясь ночью у разрыва колючей проволоки, тянули «бычок» на двоих. Жан укутывал меня своим тулупом, оставаясь на морозе в одной шинели, и уговаривал еще потерпеть…

В этот день я получил письмо от мамы из Комарова. Теперь, засев в пустой ленкомнате, я внимательно, не спеша, перечитывал его.

«Родной мой, я невыносимо тоскую. Последнее письмо — когда оно было? И неужели мне так и не получить ни строчки до возвращения в Москву?

Какие надежды на то, что ты приедешь на праздники? Я так боюсь этого — не приехать к тебе, надеясь на твой отпуск, а потом тебя не отпустят и куда-нибудь зашлют… Надо, видимо, обязательно выбраться в октябре.

О чем тебе писать? Я вся в работе. Медленно и трудно пишу заведомо обреченную статью: о том, что такое современное мещанство. Читаю «Анну Каренину» и, кажется, понимаю, что тебя там взволновало: прежде всего, сам Толстой, глубина его наблюдений, громадный жизненный материал, который он вываливает в каждой строке. Я читаю двадцать первый раз — и все равно поражаюсь тому же, и все равно — вычитываю что-то поразительно новое! Каждый раз! А тебя это должно впечатлять особенно — ведь ты весь душевно взъерошен и нацелен на то же: на наблюдение и осмысление.

Мальчик, я тебя люблю. Иногда мне кажется: я больше не могу без тебя и дня. А ты — неделями пишешь письма… Потом я вдруг — в один прекрасный день — начну смертельно тревожиться и что-то такое себе представлять… Потом начну метаться, пошлю телеграмму… И только тогда, как ни в чем не бывало, придет неторопливое, великолепнейшее письмо. А бедная мать уже на десятилетие старше… Родной мой, пиши, сил моих больше нет!..»

Бедная мама: я уже тогда не мог написать ни слова спроста. Бедная мама: она ожидала, что я приеду в отпуск. Нам обещали отпуска после окончания сержантской школы, если отлично сдадим экзамены. Это была очередная покупка: всех, в том числе и отличников, отправили прямо в части.

Отложив письмо, я попытался развлечься чтением Монтеня, но глаза впустую скользили по строчкам. Я ничего не понимал. Сознание мутилось, спина разламывалась. Вскоре прокричали подъем, и стало слышно, как в казарме ребята посыпались с коек. Пора было собираться. Я вышел в коридор.

Мы пришивали свежие подворотнички к гимнастеркам, чистили сапоги и пряжки, помогали друг другу скатывать шинели. Потом раздалась команда: «Караул, получить оружие и патроны!» А затем другая: «Караул, строиться на улице!»

…С плаца, где происходил развод, мы строем — хомуты скаток через плечо, автоматы на ремне — вышли через главный КПП на дорогу и в наступивших сумерках быстро дошагали до белого одноэтажного домика с мертвыми, затемненными изнутри окнами. Налево от сеней была гауптвахта, направо — караульное помещение. Сюда, как рассказывали очевидцы, в жаркий и по-мулинскому душный летний полдень неожиданно ворвался командующий артиллерией округа генерал Чапаев, сын знаменитого начдива. Караул был застигнут врасплох: спала не только «отдыхающая» смена, раскинувшись на топчанах и беспечно сбросив сапоги в нарушение устава, но и вся «бодрствующая», включая наружного часового, дружно полегла головами на стол, и даже сам начальник караула похрапывал в своей комнатке. Увидев все это и не стерпев такой косности, стремительный генерал выматерился, как он один умел, даже, говорят, огрел в сердцах одного-другого, а когда ошеломленные солдатики повскакали, ловя падающие пилотки, роняя расстегнутые от благодушия пояса с подсумками, он заорал на них: «Чего вылупились, засранцы? Из-за таких вот разъебаев, как вы, отец мой погиб! Весь караул — на гауптвахту! Начальника караула — под домашний арест!»

И действительно — всех посадили. Срочно был сформирован новый караул, он пришел и, сменив старый, затолкал его в камеры по другую сторону сеней; затолкал даже и тех, кто во время генеральского налета стоял на постах, то есть вовсе не виноватых, поскольку приказано было — всех.

Генерал любил посещать нашу бригаду. Мне тоже довелось с ним столкнуться. На послеобеденный отдых у нас отводилось минут пятнадцать, и однажды, в эти сладкие минуты, мы, несколько человек, разлеглись на травке позади казармы. (Тут надо пояснить, что трава в нашей песчаной и болотистой местности ценилась на вес золота. Все газоны на территории части были высажены руками и культивировались многими поколениями курсантов. Ходить по ним строжайше запрещалось, а лежать нам вообще было не положено, покуда не последует команда «Отбой!». Но тем более хотелось именно полежать и именно на травке…) Вдруг по дороге за оградой бурей промчался генеральский «газик». Заскрежетали тормоза, «газик» сдал назад, генерал выскочил и, изрыгая проклятия, ринулся к ограде. «Это кто там валяется? Командира батареи ко мне! Живо!» Защищенные от него железной решеткой, мы поднялись и не спеша удалились.

…Начальник караула, наш лейтенант, сам принимал гауптвахту. Я безразлично околачивался за его спиной. Потом он и сменившийся «выводной» ушли, и я остался один в небольшом коридорчике, куда выходили двери пяти или шести камер. Коридор освещался с потолка лампочкой в проволочной сетке. В камерах было тихо. Я стал прохаживаться взад и вперед по коридору, слегка побрякивая связкой ключей. После развода и марша по дороге я чувствовал себя бодрее и старался удержать это состояние. Вдруг кто-то позвал меня хриплым шепотом:

— Дюка, Дюка!

Я подошел к прорезанному в двери оконцу, и в первый момент мне показалось, что там, в темноте камеры, возится, сотрясает дверь и гремит цепями огромное косматое существо; в оконце помещались только глаз и знакомая, перебитая в драке переносица. Это был Толик Емельянов по прозвищу Дорогая. Мы призывались с ним из одного военкомата, в Тамбове служили в одном взводе.

— Дорогая, ты? Как ты сюда?..

— Закурить дай, — прохрипел он. — До тебя тут такая сука правильная дежурила…

Я достал из-за отворота пилотки сигарету и пару спичек с отломанной боковушкой спичечного коробка и все это сунул ему в оконце. Он тут же закурил, отворачиваясь, чтобы пустить дым по стенке.

— Раздухарил ребят бочку накатить на сержанта, — объяснил он. — А ребята раскололись. Тут, брат, не Тамбов. С тобой-то кто из наших?

— Лысый и Касапов, — сказал я. — Да еще Купалыч, Монес и Борька Захаров в других взводах.

— Ну вот. А я один на весь взвод. Ничего, — добавил он весело, — мы с ними, с сержантами здешними, разочтемся, с подлюгами, перед отправкой. Верно, Дюка? Отольются кошкам мышкины слезки… За курево — спасибо. Тебе оставить?

— Не надо, Толик, забычь для себя. Мне что-то нехорошо…

На меня, и правда, опять накатило. Ночью, стоя в одиночестве и тишине посреди ярко освещенного коридорчика гауптвахты, сотрясаясь от колотившего меня озноба и обеими руками цепляясь за ремень висящего на плече автомата, я никак не мог отогнать видение завтрашнего «вывода»: Дорогая без пояса, с заложенными назад руками, и сзади — я, с автоматом… Тяжелый подсумок с полными магазинами тянул к полу, ноги подгибались… Я мысленно попросил прощения у того, кто будет прислан мне на замену, у Толика и у других губарей, спящих по камерам, и грохнулся на бетонный пол.

Место искусствологии — между эмпирическими и априорными науками. Подобно первым, она имеет перед собой материальные объекты, которые могут быть аналитически расчленены на простейшие элементы и вновь «собраны» в соответствии с теми или иными объяснительными теориями; однако «наличные данные» исторического опыта, определенные во времени «факты» туго и лишь в узких пределах поддаются обобщению в систематическое единство причинно-следственных связей. Подобно вторым, она вращается в мире идеальных всеобщностей, чисто духовных произведений, очищенных от всякого фактического содержания и обладающих аподиктической очевидностью, — таких же, как понятие, число, математическая формула, логический закон, долженствование, — где познание направлено на собственные средства, интенционально совпадает со своим предметом, исходит из истины, а не «приближается» к ней; в этом своем качестве искусствология изучает не продукты, а предпосылки художественного творчества как такового и непосредственно, с внутренней очевидностью констатирует его первичные принципы; тем не менее лишь со многими уточнениями и оговорками к ней можно отнести сказанное Гуссерлем о чистой логике: «Эта наука будет иметь ту единственную в своем роде особенность, что она даже по своей «форме» подчинена содержанию своих законов, другими словами, что элементы и теоретические связи, из которых она сама состоит… подчинены законам, входящим в состав ее содержания».

Две задачи, два метода, verites de fait и verites de raison искусствологии органически соединяются в со-творческом акте. Соприкасаясь с эмпирическими и априорными науками, она ни на одну из них не похожа.

(О господи! Опять этот бред: «искусствология», «между»…

Искусстволог… божьей милостыней, в рот тебя долбать!)

Когда через неделю я вышел из санчасти, был солнечный холодный день. В пустующей казарме стоял дневальным Мишка Монес.

— А, Дюка! — приветствовал он меня. — Ты куда пропал? Давно тебя не видно…

Я рассказал ему, как встретил Дорогую на гауптвахте, как симулировал обморок и был отправлен из караула в санчасть.

— Да, — подытожил он, — вертухай из тебя, значит, не получился.

— А из тебя бы получился? — спросил я.

— Из меня-то? Да попадись мне ты или Лысый, уж над вами бы я поизмывался…

— Грубый ты человек, Мишка. Да и врешь ты все.

Мы разговаривали, стоя у тумбочки дневального. Наши голоса гулко отдавались в пустом коридоре. Казарма после утренней уборки имела нежилой вид: выровненные по шнурку двухъярусные койки отражались в до блеска натертом полу, постели заправлены тугими, без складок, ребристыми конвертами, подушки и отвороты простынь тоже выровнены по шнурку, — сейчас невозможно было представить, как все это выглядит по утрам, при подъеме; было чисто, холодно и неуютно.

— Нежным быть — просрешься, — сказал Мишка. — Вон, видал, холода начались. На зимнюю форму когда еще переведут, я и поддел свитерок под хабе. Тонкий, под гимнастеркой незаметно. Ларионов, сволочь, все-таки углядел, подваливает: «Почему форму нарушаешь? Снять немедленно!» — «Есть!» — говорю, а сам думаю: утрись, мерзнуть я еще должен… Он в другой раз: «Я тебе приказываю — снять!» — «Сниму, — говорю, — когда на зимнюю перейдем». Он даже позеленел: «Ах, вот ты как! Ладно…» После отбоя зазвал в канцелярию, там, смотрю, все сержанты собрались. «Ты знаешь, — говорят, — что мы можем отпиздить тебя так, что никаких следов не останется?» Ну, мне податься некуда, схватил табуретку: «Зато я, — говорю, — так уебу, на всю жизнь след останется». Отвязались. Теперь вот в нарядах припухаю… А ты говоришь — грубый. С волками жить — по волчьи выть, так, что ли? Ты, Дюка, не обижайся…

— Ладно, — сказал я. — Где толпа-то?

— На занятиях толпа, где же еще.

10.02.1984. Умер Андропов. Если генсеки и дальше будут сменяться с такой же частотой, то у нашего государства с его пожизненной диктатурой эсимнетов — представителей ЦК — появятся хотя бы внешние признаки демократии.

«Чуть-чуть было порядка в земле он не навел». Да и не мог навести, хотя был, кажется, добросовестен в своем намерении. Его ранняя смерть — это судьба России, которой всегда не везло на порядок. Мокрушник, петрушка и чучело гороховое правили страной по десять, по двадцать и по тридцать лет, а этот — и года не протянул (если не считать времени, когда он окончательно слег). Поговаривают, что ему помогли умереть: слишком уж он поджимал эту мафию, к которой сам принадлежал.

14.02.1984. Чтобы выйти из метро, мне пришлось предъявить читательский билет. На улице, кроме стоявших кучками милиционеров, не было ни души. Светило солнце, и на фасадах домов свешивались траурные флаги. Читальный зал, в котором обычно к этому времени уже не остается свободных мест, был заполнен лишь на треть. По радио передавали репортаж с похорон, траурная музыка звучала. Я взял книги и попытался сосредоточиться. В 12.50, когда опускали гроб, нам всем пришлось встать. Надрывный разноголосый вой гудков неожиданно примешался к траурному маршу и заглушил его. Он заглушил даже залпы прощального салюта. Мы слушали, стоя над своими книгами и конспектами в разных местах зала.

И уже через полчаса после похорон: «Почему траурные флаги до сих пор висят? Убрать!»

И уже появился анекдот. В очереди в Колонный зал переговариваются:

— Вы по пропуску или по приглашению?

— Нет, я по абонементу.

Воскрес также старый, еще «брежневский» анекдот. Армянское радио спрашивают: «Может ли чукча управлять государством?» Подумав, армянское радио отвечает: «Не может. Но управляет». Впрочем, как говорят, с приходом к власти К.У. Черненко все анекдоты про чукчей приравнены к политическим…

И уже дали кликуху новому: Кучер.

«Хорошего правителя справедливо уподобляют кучеру», — говорит Козьма Прутков. Но он же и уточняет: «Легче держать вожжи, чем бразды правления».

Гуссерль ошибается, трактуя историю как эмпирическую науку о духе: она не изучает готовые факты — она их конституирует. История не «материал» для философии, а сама философия в применении к человеческому опыту. («История есть только там, где выносится изначальное решение о существе истины», — говорит Хайдеггер.) И опять эта смехотворная профессорская претензия на обладание истиной посредством науки, причем непременно «точной» науки. Только науки. Ничем иным, кроме науки.

«Умозаключение от двух тысячелетий высшей культуры к бесконечному будущему» — это не «плохая индукция», а человеческий опыт, абсолютный в своем значении. Как в мелодии — если воспользоваться аналогией Бергсона — прошлое продолжает жить в настоящем и точно так же, вместе с настоящим, определяет будущее, но определяет неоднозначно. Каждая следующая нота предсказуема и непредсказуема в одно и то же время. Угадать их совокупность посредством умозаключения — пустая затея! «Логика предугадает три случая, а их миллион!» — сказано у Достоевского.

Пытаться, полагаясь на интуицию, конечно, надо и даже необходимо, потому что возможно — все: приход нового мессии, конец света, — все, что угодно, самое невероятное; но только не то, что «неизбежно». Не надо о «неизбежности» — достаточно мы наслушались об этом от ученых немцев.

Но указанная аналогия предполагает и обратное действие закона: как настоящее (вместе с прошлым) продолжает жить в будущем, так и будущее — неизвестное будущее — уже существует в настоящем и в значительной степени определяет его. А отсюда — только шаг до представления о «композиторе», то есть о провидении.

И еще я хотел бы рассказать о том, как приехавшие из Горького артисты показали нам какую-то из софроновских «Стряпух».

Спектакль шел в клубе бригады. Набившись в зал, мы с жадностью ждали начала, поскольку вот уже несколько месяцев в этой глуши не только ни одной женщины, но даже и просто штатского человека не видели. Мы готовы были с благодарностью принять любую подделку под театр. Но пошлый текст сопровождался такой бездарной и небрежной игрой, что солдатня не смогла удержаться от иронических замечаний. Кроме всего прочего было обидно: предполагалось, очевидно, что для нас и так сойдет, что мы и не такое проглотим. С середины спектакля громкие реплики из зала, вызывавшие общий хохот, не утихали. Халтурщиков проводили насмешливым свистом.

И вслед за этим — очередная традиционная встреча «тамбовских волков». Разбросанные по разным батареям, мы умудрялись время от времени по вечерам собираться вместе. Вернулся ли усталый из наряда или завтра сержант душу вытряхнет за невыглаженное хабе — в этот вечер иди на плац, там тебя ждут, тебе будут рады. Как же это было отрадно — снова оказаться среди своих, увидеть милые морды, по которым за месяц успел соскучиться, почувствовать, что тебя поймут с полуслова в этом интимном сборище сотни парней!

Поскольку жестокая дисциплина сержантской школы не допускала подобных сборищ и не только беспорядочная толпа, но даже одиноко болтающийся солдат немедленно привлекал внимание начальства, бывший Третий дивизион выстраивался на плацу взводными колоннами. Со стороны это казалось обычными строевыми занятиями. Вперед выступали самоназначенные командиры взводов и батарей, потешно изображавшие наших тамбовских командиров. Кто-нибудь забирался на трибуну и орал оттуда веселую абракадабру, пародируя громовую риторику парадов, после чего мы по всем правилам — «К торжественному маршу! Первый взвод седьмой батареи прямо! Остальные напра!.. во! Ша-агом!..» — проходили мимо трибуны, печатая шаг и держа равнение, и, уже не останавливаясь, шли дальше, с песней пересекали один за другим все мулинские плацы…

На этот раз на трибуне рядом со Снегурочкой торчал Монес — очередная встреча совпала с его днем рождения. Накануне мы сбросились, кто сколько мог, Полковник с Сэвом сбегали в самоволку и купили в поселковом ларьке «Постимпрессионизм» Ревалда. Теперь растроганный подарком Мишка с самым серьезным выражением в огненных глазищах приветствовал, отдавая честь, проходившую колонну. Затем Моргунов бабьим пронзительным голосом завел «Ста-аршина сказал: довольно! Не жалейте га-ла-ву!..» и мы, со свистом и ёканьем подхватив припев, двинулись к столовой.

Мы обогнули здание столовой — «Левое плечо вперед! Прямо!..» — и здесь строй распался. Выскочившему пожилому «макароннику», дежурившему по кухне, сказали:

— А ну, давай сюда наших, кто там у тебя в наряде!

На крыльце появился Славка Феронов, полуголый, в длинном резиновом фартуке, заулыбался от уха до уха:

— Ну, парни, спасибо, что пришли…

Еще несколько человек, сбежав с крыльца, вмешались в толпу. Из толпы кричали:

— Фероныч, давай «Караван»!

Толпа придвинулась к крыльцу, все глаза были устремлены на Славку. Само собой возникло негромкое ритмическое:

Феронов приложил ладонь к уху (в подражание Полю Робсону), закрыл глаза и, страдальчески изломив брови, затянул:

Томительная тоска пустынь в этом тягучем напеве!

монотонно подпевала толпа.

«Макаронник» высунулся из двери, схватил Феронова за локоть:

— Марш в посудомойку! Работа стоит!

— Погоди, не мешай! — отмахнулся Славка, не открывая глаз. –

Тут Славка открыл глаза и взмахнул рукой. И все враз прокричали:

И уже громко, освобожденно, радостно:

— Сейчас караул вызову! — грозил «макаронник» из-за двери. — Людей на кухне не хватает!..

— Прокурор добавит! — хохотала толпа. — Славка, давай «Шайвалы»!

пропел Феронов.

подхватила толпа, –

Феронов сорвался с крыльца, толпа расступилась, и он в середине ее стал отхватывать коленца.

Устоять было невозможно. Подмывающий ритм отбивали извлеченными из голенищ ложками, каблуками, щелканьем, свистом, хлопали себя по груди, по коленям… Толпа ревела.

А это подходил к концу только первый год нашей службы.

Прочел старую статью Аверинцева «Предварительные заметки к изучению средневековой эстетики». Странно: почти каждое его слово — мне «в руку» (еще бы не «в руку», если он поженил крочеанско-коллингвудовский re-enakt с буберовско-бахтинским диалогом), и все-таки не приемлю я его. То, что стоит за словом, что не высказывается, но чувствуется, — человеческую сущность его — не приемлю (кстати, и Михаил Михайлович его терпеть не мог). Мне противна эта взвинченная умозрительность, упоение суггестией, это лицемерное смакование святоотеческих текстов, кокетство эрудицией и глубокомыслием, какая-то истовая, благоговейная гнусавость во всем. Эти непереведенные цитаты на древнегреческом и древнееврейском, эти терминологические ублюдки: «эксплицирование импликаций», «чтойность» и пр.!..

Он учен, спору нет. Но применительно к нему, сказал бы Лихтенберг, слово «ученый» означает лишь то, что его много учили…

Алисов назвал его просветителем — пусть так. Но просветитель — для кого? Как вспомню эти толпы «брадатых» юношей, слетавшихся, как навозные мухи, «на Аверинцева» в Козицкий, этот восторженный шепот по всем углам: «Сергей Сергеевич…» Кульминация интеллигентской суетности! Если бы не это, мне бы, может, не так противно было.

Помню, как спорил о нем с Земсковыми — они Аверинцева защищали. Но сам же Валерий невзначай дал мне козырь в руки, рассказав, как на заседании месткома ИМЛИ, посвященном распределению премий, кто-то предложил обязательно премировать Аверинцева: «А то он обидится». Вот тебе и книжник, небожитель, далекий от житейской прозы! Я расхохотался, а они смутились и замолчали.

Дожди сменились заморозками. Земля отвердела, в воздухе летали «белые мухи». Мы уже сдали выпускные экзамены и со дня на день ждали отправки. В эти дни пригнали новичков. (Кстати, об этом глаголе «пригнать». В армии не говорят: привезли, привели, — а именно пригнали. «Ребята, куда вас гонят?»)

Поскольку казармы были еще заняты нами, новичков — как и нас в свое время — разместили в спортзале. Мы ходили знакомиться с ними, искали земелей. Это были необычные новички: все лето они снимались в «Войне и мире» у Бондарчука. Они рассказывали нам, как, надев кальсоны поверх хабе, изображали задний план Бородинской битвы. Ничего себе — начало службы!

Зато здесь их немедленно взяли в работу. Должно быть, наше командование решило сразу вышибить из них артистическую распущенность, показать, что здесь сержантская школа, а не кино. Чтоб служба медом не казалась. Начались у них бесконечное «отбой! — подъем!» в казарме, трехкилометровые кроссы по утрам, марш-броски с полной выкладкой, бег в противогазах, штурмовая полоса… Мы, как могли, старались подбодрить ошеломленных ребятишек. Им было труднее, чем нам: мы все-таки прибыли сюда более-менее подготовленными.

Вскоре случилось непоправимое. Когда очередная группа вернулась с марш-броска и расселась в классе на политзанятия, один из них вдруг свалился с табуретки. Мгновенная смерть — сердце не выдержало. Это была уже третья смерть на моих глазах за первый год службы.

И в тот же вечер (это была суббота) нам, дивизиону разведки, показывали документальный фильм про американскую морскую пехоту. Он так и назывался: «Морская пехота». Фильм был французский, разоблачительно-подробный; американская армия представала не с лучшей своей стороны. Как видно, нам показывали его с воспитательной целью: вот, мол, каков наш вероятный противник.

Дивизионный клуб представлял собой длинный бревенчатый сарай, в одном конце которого был установлен кинопроектор, а в другом висел экран. Скамей не было, мы просто ложились на пол — передние головами на животы задним, — в бревенчатой кишке помещалось человек триста. Так же вот, лежа, мы смотрели «Морскую пехоту».

Поначалу над полегшей солдатней порхали смешки: учебные лагеря во Флориде беспощадной муштрой и безграничной властью сержантов слишком уж напоминали наши Гороховецкие лагеря. Потом узнаваемость происходящего на экране заставила нас примолкнуть. А когда голос за кадром сообщил о том, как тамошний сержант поднял ночью морпехов и погнал их в марш-бросок по болотам и как двое при этом утонули, в сарае началось нечто невообразимое. Солдатня взвыла. Весь дивизион вскочил на ноги — прямо в густой луч света от кинопроектора; на экране, где батальоны морской пехоты, преклонив колени, слушали заупокойную мессу по погибшим товарищам, заплясали неистовые тени. Крик поднялся, свист, бешеный мат! Сорвали экран, но изображение осталось на бревенчатой стене, тогда повалили аппарат и в наступившей темноте, давя друг друга, ринулись к выходу. В жизни своей не слышал ничего страшнее, чем этот вой обезумевшей солдатни в темном сарае…

26.04. Воскресенье. Шоферюги наши перепились. Шестаков и Шпак ходят по казарме и бьют морды молодым — кто под руку подвернется. Мы с Ленькой Ломовым разнимаем. Шестаков пьянее и слабее. Обычно — кротчайший человек, добрый, мягкий. Сейчас в его глазах такая ненависть — смотреть жутко.

— Леша, Леша, брось ты, в самом деле. Что они тебе сделали? Ложись лучше спать.

— Нет, Серега, ты забыл, как нас били? Забыл, как мы кровью умывались?