© С. С. Попадюк, 2019

© «Время», 2019

10.03.1984. После малоснежной зимы, теперь, когда температура поднялась до 0°, вдруг густо повалил снег. И вот — превращается в слякоть.

Работа не идет. Вторую неделю буксую на одной фразе — и ни с места! Такого, кажется, даже с Флобером не случалось. Я в отчаянии.

Казалось бы, что может быть проще: пренебреги неудавшимся местом и иди себе дальше. Потом можно будет вернуться и переделать; главное — не потерять темп. Ан нет: сознание заякоривается в злосчастной фразе (то есть в злосчастной мысли), даже не понимая толком причин своей неудовлетворенности; канат натягивается и не пускает.

Как знать, а вдруг после того, как злосчастная фраза (то есть мысль) обретет наконец нужную форму, откроется совсем другой путь для дальнейшего движения? «Там одно слово убавлено, здесь прибавлено, а тут переставлено — и все выходит другое», — говаривал Гоголь (если верить С. Т. Аксакову). «Иначе расставленные слова обретают другой смысл», — подтверждает Паскаль.

Вот и произвожу я бесконечные перестановки слов в поисках ускользающего смысла.

Мне нужен успех, громкий и несомненный успех, который возвысил бы меня в собственных глазах, вернул утраченную уверенность в себе, вырвал из набитой колеи и начал новую полосу в моей жизни. Эта жизнь меня убивает. Я вступил в пору зрелости, в пору спокойного сознания своих сил… Не такой я человек, чтобы обойтись подкожными запасами.

Нужно, следовательно, защитить диссертацию, и поскорее, другого выхода у меня нет. Боюсь, однако, что я не только созрел, но успел уже и перезреть для этого выхода. Мне неинтересно то, что я сейчас пишу. Поэтому и пишется так трудно.

Записывание, изложение познанного (как бы познанного) есть обычно самая эффективная фаза познания. Вторым знанием называет Потебня «познание, совершающееся в слове»[1]. Это не просто фиксация уже «готового» знания. Усилия, необходимые для подыскивания нужного слова, активизируют мысль так, как это невозможно было прежде: тут не только мысль — тут все существо человека сосредоточено в одном стремлении. Только такая — направленная — сосредоточенность и способна вывести сознание из созерцательного состояния, преодолеть извечную дихотомию «субъекта» и «объекта», проникнуть, вжиться в предстоящий сознанию предмет. Поэтому усилия, направленные, казалось бы, только на письменную фиксацию уже «готового» знания, — именно они-то и приводят к рождению, к созданию этого знания[2]. «Готовое» знание всегда преображается в процессе оформления, и подчас неузнаваемо преображается.

И это переживаемое становление чего-то нового, недоступного прежде, это достигнутое наконец единство приносит радость…

Le hasard vaincu mot pur mot[3].

А я теперь озабочен лишь тем, чтобы возможно точнее отразить уже действительно готовое, варившееся во мне лет пятнадцать, если не больше, и много раз перекипевшее знание. Процесс оформления запоздал, нажитое мной успело остыть, скиснуть, превратилось как бы в общеизвестное. Я не способен еще раз это «пережить». Одного яйца два раза не высидишь! — справедливо замечает Козьма Прутков.

Я совершенно ясно представляю, что я должен написать; все мои усилия направлены только к тому, чтобы написанное вполне соответствовало этому представлению. Неожиданности, открытия — исключены; все давно готово. Мне потому и трудно, что — скучно. Зачем писать, если и так все готово? Я вымотан и обессилен, как никогда.

Но если я еще способен написать эти слова: «вымотан», «обессилен», — значит, не все потеряно.

Добро, Петровичь, ино еще побредем[4].

18.04.1984. Вернулся из Астрахани, где пробыл восемь дней. Сначала нас было шестеро: Панкин, Леша Кирилловский, Зиновьев, Экк, Ванда из отдела Колтуновой и я. Мне пришлось внедриться в эту группу, чтобы получить часть той суммы, которая причитается нам с Серегой Гельфером по договору за сданные еще осенью паспорта. Деньги — 2266 рублей — я получил в первый же день, остальное обещали в июле.

Мы обследовали и обмеряли дом Демидова. Через пару дней уехал Экк, выполнив свои инженерные изыскания, еще через день — Ванда с собранными из зондажей образцами раствора. Мы остались вчетвером. Жили дружно и работали интенсивно. В последний вечер отпраздновали мой день рождения, пригласив к себе в «Астраханскую» трех девочек из бригады Женьки Журина — они жили в «Новомосковской».

Вообще наших, из разных мастерских, в этот раз что-то много понаехало в Астрахань: в общей сложности человек тридцать. Каждое утро, отправляясь на объект, мы проходили мимо работающих на Советской улице наших геодезистов; каждый раз, заходя к Мишенькину в контору, я встречал у него Журина. Но мне и в голову не могло прийти, что у Женьки работает здесь Ира Родионовская. Я прямо взвыл, когда узнал, что целую неделю она была рядом, а я не подозревал об этом.

Мы пили водку в нашем с Панкиным номере, закусывали щукой, сазаном, консервами. Ребята устроили мне замечательный праздник. Позже подошли Мишенькин и новый его сотрудник (Саша, кажется). Я спустился в магазин и купил еще две бутылки. Дальше нечетко помню. С наступлением темноты мы вышли гулять, и на волжской набережной я остался наедине с Ирой. Я привел ее в бар «Лотоса», тут к нам присоединился совершенно пьяный улыбающийся красавец Леша. Меня распирало желание разгула — утром я снял с аккредитива полторы сотни, — и в баре я заказывал коньяк. Потом мне удалось избавиться от Леши, а мы с Ирой оказались на набережной Канала. Не понимаю, как мы туда добрались: мы только и делали, что целовались. Я затаскивал ее в такие закоулки, где ночью и один не решился бы появиться. На углу Кировской она сказала, что хочет вернуться в гостиницу. Я проводил ее до «Новомосковской» и долго еще торчал на улице, с пьяным упрямством ожидая, что она выглянет в окно. Она не выглянула.

Вернувшись в «Астраханскую», узнал от Панкина, что Леша пропал. Дальше случилось следующее. Наутро Панкин мне рассказал, что, выслушав его, я немедленно взял инициативу в свои руки. Я, по его словам, действовал складно и организованно. Прежде всего решительно заявил, что Лешу необходимо найти и что это мое дело. Затем сел на койку и выкурил сигарету. Затем встал и направился к выходу. Затем вернулся, чтобы захватить документы, и при этом беспрестанно повторял, что мы сейчас всю Астрахань перевернем; а когда наконец мы вышли из подъезда и нам навстречу из темноты выплыла все та же пьяная Лешина улыбка, — тут я выключился.

— Это произошло мгновенно, — рассказывал Панкин. — Даже удивительно: был человек — и нет его! Обратно в номер ты катился по стенке…

Утром мне было скверно. Даже чая, которым отпаивал меня Панкин, душа не принимала. Мы отправились на поиски кефира. Денек был серый и ветреный, накрапывал дождь. В магазине на Стрелке выпили черного кофе с простоквашей, есть бутерброды я побоялся, но купил с лотка два яйца и в номере сварил их всмятку. Немного полегчало. Тогда, преодолевая слабость и головокружение, в сопровождении Панкина я съездил на рыбный рынок, купил два десятка тарани («тарашки», как ее здесь называют) в Москву, после чего успел еще добежать до «Новомосковской», чтобы увидеться с Ирой, — они там во главе с Журиным тянули ноль по первому этажу — и на обратном пути купил в магазине двух сазанов горячего копчения.

Когда вернулся в гостиницу, ребята меня уже ждали (Леша за это время побывал у Мишенькина, заполнил журнал архитектурного надзора). Мы взяли свои вещи и вышли к автобусу, чтобы ехать в аэропорт.

Ходил в военкомат — просить для Мити отсрочку. Я объяснил все как есть: что вот уже два года парень усердно и добросовестно занимается биологией, ни девочек, ни пьянок, ни телевизора — приходит с работы и сразу за книги; что в прошлом году он не добрал всего полбалла на биофак и, имея возможность наверняка поступить в Институт тонкой химической технологии, наотрез отказался от нее; что от армии он не уклоняется, да и не избежит ее в любом случае, но пусть сначала сдаст экзамены — обидно будет, если такая целеустремленная подготовка пропадет впустую.

Военком — краснолицый полковник — выслушал меня внимательно.

— Хорошо вас понимаю, — сказал он. — Но, к сожалению, сделать для вас ничего не могу. Не мы определяем сроки. Вся эта партия, в которую входит ваш сын, должна быть отправлена до десятого июня.

— Но как раз десятого, — возразил я, — ему и исполнится восемнадцать. Стало быть, он не подлежит весеннему призыву…

— Все равно, — ответил военком уклончиво.

Ну что ж, — я подумал, — если вы не можете, значит, мы можем. Все ясно: в июне Митя должен исчезнуть. Нет его! Уехал, испарился! И все тут.

Старая солдатская заповедь: «быстрая вошка первая под ноготь попадает». Значит, нужно затаиться и ждать. Нет, я не все сказал военкому. Я не сказал, что Митя вовсе не жаждет попасть в армию. Он ее ненавидит, и правильно! Это уже не та армия, в которой я служил, — она теперь осрамившаяся, оккупационная армия, и наши солдаты погибают в Афганистане, как в свое время немецкие каратели в Белоруссии. (А в похоронках пишут об «интернациональном долге»… Какой, к черту, «долг», если половина населения оккупированной страны уходит за границу, а другая половина берется за оружие, чтобы начать партизанскую войну с «освободителями»!) Или возвращаются наркоманами и головорезами. Подальше от такой армии!

30.04.1984. С увлечением и удивленным восторгом прочел «Высшее понимание» Бхагавана шри Раджниша (толкование «Песен Махамудры»). Вот книга, вот учение, которое могло бы… Я чуть было не написал: перевернуть мир. Во всяком случае, мой мир оно перевернуло. Но, как и всякий подлинный духовный переворот, этот совершился посредством самопознания. Я не узнал ничего нового — я узнавал себя на каждой странице.

Даосизм и конфуцианство, Платон и Аристотель, тантра и йога… Все это — учения, взаимно дополняющие, а вовсе не исключающие друг друга. Они возникают в бинарной соотнесенности друг к другу — не важно, в какой исторической последовательности. Конфуций — ступень к Лао-цзы, Аристотель — к Платону, Патанджали — к Тилопе и т. д. Нижняя ступень — это дисциплина, выучка, постепенное и последовательное восхождение к совершенству. Это культура внешняя, обращенная ко всем, всем доступная и сама себя толкующая как общеобязательную; как правило, она и получает официальное признание. Верхняя ступень, эзотерическая, напротив, требует внутреннего, уже присущего знания, способного во внезапном озарении опознать само себя как средоточие мира. Старательность и буквальное понимание тут не помогут — тут надобны раскованность и спонтанность, а слово служит лишь мостом к неизреченному и потому не боится многозначности и противоречий. Тут никого не зовут и никому не навязываются, избранные сами находят сюда дорогу. «Есть те, кто знает, а есть те, кто не знает, так что Бог не хотел направлять всех», — говорит Ибн Араби[5], а Паскаль скрепляет: «Ничего мы не поймем в делах Божиих, если не исходить из того, что Он желал ослепить одних и просветить других»[6]. Вот в чем сущность различия — Раджниш умолчал об этом: высшее понимание существует только для избранных и никогда не станет достоянием всех.

А ведь еще сам Будда сказал: «Если глупец связан с мудрым даже всю свою жизнь, он знает дхамму не больше, чем ложка — вкус похлебки. Если хотя бы мгновение умный связан с мудрым, быстро знакомится он с дхаммой, как язык с вкусом похлебки»[7]. Всякая попытка тех, кого Платон называл οι πολλοί, а Ницше — «многими, слишком многими», — всякая их попытка пробиться к «высшему пониманию», уверовать в него, таит в себе страшную опасность и для них, и для общества в целом.

Как может человек массового сознания воспринять и претворить в жизнь такое, например, положение: «Будьте пусты, естественны и раскованны», — страшно даже подумать. Terret vulgus, nisi paveat[8].

Поэтому и советует праведный халиф Али: «Говори людям лишь то, что им понятно, так, чтобы они не приписывали ложного Богу и его пророку», а Ибн Рушд подтверждает: «Правильные толкования нельзя излагать в книгах, предназначенных для публики».

Выходит, люди делятся на высший сорт и низший? Впервые мысль о такой сортировке была ясно осознана мною в Горьком, когда я дожидался Жарика у подъезда его дома. Был жаркий летний вечер, тот час, когда люди возвращаются с работы. Одни, не торопясь идти в дом, останавливались, чтобы покурить и поболтать с соседом, другие, видимо, уже поужинав, выходили во двор. Почти все пролетарское население этого огромного окраинного дома находилось во дворе. Все до одного были «под газом». Видно было, что это не сегодня только, что это — обычное, нормальное их состояние. Смутные, взъерошенные фигуры болтались по двору, обмениваясь зычными нечленораздельными выкриками, и с хохотом расходились. Тупые, уродливые лица, нелепые жесты, грубые, бессвязные реплики — все вызывало отвращение. Картина человеческого вырождения предстала здесь во всей своей неприглядной полноте. Прямо передо мной стоял мальчик лет восьми и, глядя на меня белыми бессмысленными лупетками, с бесстрастием идиота жевал одну за другой шоколадные конфеты из кулька, который сунул ему отец.

Да, это было быдло, что тут скажешь? Я знаю, что в редких, исключительных обстоятельствах кто-то из них (кого я не мог тогда разглядеть) окажется способен на подвиг, на самопожертвование, что все вместе, когда потребуется, они способны на массовый героизм… Но в ту минуту мне стало страшно.

Я далек от того, чтобы пытаться объяснить их сознание из их «бытия»: мол, дай им другие условия, и они станут другими. Еще неизвестно, что за чем следует: скотские условия жизни, а затем ее бесцельность, пьянство и вырождение, или наоборот. Не вернее ли, что они сами создают себе такие условия? Тут, очевидно, какая-товстречная предрасположенность. Так что дело не в условиях, не в «бытии».

Но я далек также и от того, чтобы идеализировать ту публику, которая мнит себя интеллигенцией, солью земли и горделиво претендует на «духовность»: знаю, из каких мещан и шкурников она состоит[9].

И все-таки разделение на «высших» и «низших», на хассу и амму, существует. Но кому доверить окончательный приговор? С одной стороны, стадо норовит подмять и уничтожить избранного, с другой — избранный далеко не всегда противопоставляет себя стаду (стремление отъединиться или схватиться за кнут само по себе еще не является признаком избранности). Скорее, не избранный, а стадо заинтересовано в приговоре. Поэтому общество инстинктивно защищается от пророка, поэтому государство и гонит — подальше от греха — самого Раджниша.

Избранный сам знает, что он — избранный, и не нуждается ни в каких оргвыводах. Он говорит: «У меня нет никаких оснований предполагать, что люди эти заслужили свою участь, в то время как я, в отличие от них, безгрешен. Если я ни в чем не повинен, о них можно сказать то же самое; если они преступны, я преступен тоже»[10].

Не наше, а Божье это дело.

2.05.1984. Пасмурно, грустно. Поехали с Сеней на кладбище. Он не был там ни разу, а я, к стыду своему, давно, так давно, что боялся не найти могилу. Мы поехали втайне от домашних, никому ничего не сказав. Нашли сразу. Сеня сбегал за водой, я помыл камень, и в ту же баночку мы поставили букетик тюльпанов. Я рассказывал Сене о его прадедушке и прабабушке, которые смотрели на нас с фотографии, о Вале, бывшей домработнице, которая стала членом нашей семьи задолго до того, как вышла замуж за моего дядю, вернувшегося из лагеря. Потом посидели молча под накрапывающим дождиком. На соседнюю могилу пришли две женщины, повозились, посидели и ушли. Березы стояли недвижимо. Тихо было. Только птицы сдержанно щебетали в свежей вымокшей листве.

Бабушка

Хорошо помню, как она умирала. Августовским вечером шестнадцать лет назад, только что вернувшись домой после очередного окончательного разрыва с Королевой Марго, я смотрел какую-то дрянь по телевизору, а мама сидела на кухне со своими старинными закадычнейшими подругами Ниной Григорьевной и Анной Львовной. Зазвонил телефон. Мама взяла трубку; я продолжал пялиться в телевизор.

— Сережа, с бабушкой плохо! — крикнула мама. — Быстрее на дачу!

Телевизор погас, квартира наполнилась громким взволнованным разговором. Я выбежал к перекрестку за машиной. Мы с мамой и Нина Григорьевна сели в такси, Анна Львовна осталась в опустевшей квартире ждать от нас известий.

В этот вечер, часов около девяти, бабушка и Молчушка с Микой пили чай на дачной веранде; больше в доме никого не было. Над столом светила лампа с абажуром, за стеклами веранды сгустилась темень. Вдруг бабушка наклонилась над своей чашкой и стала медленно сползать со стула. Молчушка бросилась к ней — бабушкино тело всей тяжестью навалилось на нее.

— Мика, — попросила она, — кликни кого-нибудь скорее! Открой дверь и беги по дорожке, зови на помощь…

Наш двухлетний малыш кое-как выбрался из своего высокого стульчика, но силенок отворить дверь в сад ему не хватило.

— Я не могу, — сказал он.

— А ты — попочкой!

— И попочкой не могу!

— Тогда открой окно и зови дядю Сашу. Громче кричи.

Мика передвинул стул, вскарабкался на него и распахнул окно. Он кричал в темноту, пока не прибежали хозяева дачи. Дядя Саша поехал на велосипеде в Жаворонки — вызывать «скорую помощь» из Перхушкова, а хозяйка помогла Молчушке перенести бабушку на кровать. Потом Молчушка побежала на станцию и упросила кассиршу позвонить в Москву.

Когда мы приехали, бабушка была без сознания: один глаз открыт, рот перекошен, из горла с трудом выталкивались страшные хриплые звуки. Правая рука непрерывно беспомощно двигалась, призывая нас и отталкивая, судорожно нащупывая предметы, временами стараясь дотянуться до головы; вся левая половина тела была парализована.

— Фельдшер был, — сообщила Молчушка. — Это инсульт.

Сознание вернулось к бабушке. Она узнавала нас и нечленораздельным мычанием пыталась допроситься чего-то. Мы склонялись над нею: воды? тряпочку сменить? приподнять?.. Она мотала головой: нет, нет! — и снова просила… Мама принялась расправлять сбитые простыни.

— Она же мокрая! Сережа, приподними ее, мы постель поменяем. Боже мой, я даже не знаю, можно ли ее трогать!

Бабушка упорно отталкивала меня и мычала.

— Что, миленький, что, мой хороший? — приговаривала мама. — Боже мой, она все понимает! Сергей, выйди из комнаты.

Всю ночь мама просидела возле бабушки. Я сидел в соседней комнате, уткнувшись в дневники Стендаля (эта книга — последнее, что, вняв моим восторженным отзывам, читала бабушка), и время от времени поднимался, чтобы сменить воду в грелке. Свет горел во всех комнатах. Под утро я уснул на веранде, не раздеваясь, дрожа от сырости, накинув на себя чье-то пальто.

Утром отправился в Жаворонки, в амбулаторию, и вернулся с фельдшерицей, заручившись обещанием врача прийти, как только закончит прием больных.

— Вот что, — встретила меня мама. — поезжай-ка ты в Москву, в нашу литфондовскую поликлинику. Проси как хочешь, валяйся в ногах, но добейся, чтобы прислали за бабушкой машину. Мы не можем ее здесь оставлять. Беги, сынок, и возвращайся скорее.

Я поехал. Литфондовский врач Белла Борисовна сразу же отказала наотрез. Есть законы, сказала она, при инсульте перевозить больного категорически запрещено, единственное лечение — полный покой.

— Но вы поймите, — настаивал я, — у нас нет никакой возможности помочь ей. Ведь случись что — мы абсолютно беспомощны. До ближайшего телефона три километра, а ночью мы вообще отрезаны от внешнего мира…

— Вы не довезете ее, она умрет по дороге.

— Она умрет, если мы ничего не предпримем. Шансы здесь поровну, и виновны мы будем одинаково в обоих случаях. Так лучше хоть что-нибудь сделать, чтобы попытаться спасти человека.

— Сядьте, Сережа, успокойтесь. Я вам вот что скажу. Вся помощь, на которую мы способны, — это ничто. Понимаете, ничто. Я откровенно говорю… Надежда — только на ее организм, в этих обстоятельствах только он может сам себя вытянуть. А организм ее сейчас — как паутинка. Тронете — и она порвется. Так что перевозить ее мы, конечно, не будем, не говоря уж о том, что машину нам на это никто не даст. Идите-ка вы лучше к нашему невропатологу Эммануилу Владимировичу Орлу, это великолепный специалист. Попросите его съездить к бабушке. И купите вот эти лекарства. Вот все, что я могу предложить.

Я ждал невропатолога, сидя у двери его кабинета. В два он появился.

— Погодите, — сказал он, выслушав мою просьбу. — Зайдите в кабинет. Как фамилия больной?

— Кабо.

— Люба?! — Он даже привскочил.

— Нет, ее мать.

— Сколько лет?

— Через несколько дней восемьдесят исполнится.

— Да, плохо дело. — Он уже разговаривал сам с собой. — Как же быть? Время у меня сегодня и завтра загружено полностью… Что делать? Вы вот что, — это уже мне, — вы сходите пока к главврачу, к Гиллеру, попробуйте выпросить для нас машину на завтра, потом ждите меня здесь, я скоро вернусь.

Через некоторое время я снова поджидал Орла у его кабинета. Едва не заснул на стуле.

— Эммануил Владимирович, придется на такси. Когда за вами заехать?

— Не дал машину? Черт, я освобождаюсь сегодня поздно! Ладно, что делать, подъезжайте к девяти, вот адрес. Постарайтесь до тех пор достать лекарства, рецепты есть у вас? Покажите. Так, магнезия, правильно… Свечи, хорошо… Как вас зовут? Сергей? Вы сын Любы? Слышал о вас много интересного… Ну ладно, по дороге поговорим. До вечера!

После этого я бегал по аптекам. Эфеленовые свечи нашел только на Новослободской. Усталости я не чувствовал, лишь сухую бессонницу в глазах. Вечером был на квартире Орла в Химках, меня просили подождать. Я прохаживался по комнате, увешанной иконами, и курил. Лихорадочное возбуждение, которое весь день носило меня по городу, не давало присесть и сейчас.

— Поехали! — сказал Орел.

В такси мы разговаривали об иконах. На темном шоссе ветер свистел в ушах.

Войдя в комнату, где лежала бабушка, Орел с профессиональным спокойствием принялся за дело. Ежик на его голове просвечивал до темени. Я прислонился в дверях.

— Вы знаете, — говорила мама, — она пишет нам записки. Вот и вот, смотрите. А вот даже шутливая: «Погрузите меня в орбиту сна и покоя».

— Пройдемте в другую комнату, — сказал Орел. — Не хочу вас обманывать, положение тяжелое. В любую минуту может случиться худшее. Но я впервые такое вижу — за двадцать семь лет практики! — чтобы человек в таком состоянии писал записки… Будем надеяться!

— Она работала до последнего дня. Она все время много работала…

— А чем она занимается?

— Она — ученый. Статистик, экономист, социолог…

— Будем надеяться, — повторил Орел.

Я светил ему фонариком, когда он шел к машине.

— Простите, — сказал ему на прощанье, — что я был так настойчив. Спасибо вам!

— Обязательно звоните, — ответил он.

На веранде мама разворачивала мои покупки.

— О, и судно привез! И поилку! — удивлялась она. — Молодец, сынок!

— Садись, поешь, — сказала Молчушка. — Угонялся?

Вот что мне было нужно: неожиданный натиск беды, сорвавший меня с места и собравший воедино, бессонная ночь в тревоге, весь день на ногах, забвение себя, готовность к любым жертвам ради любимого человека, груз ответственности, несколько добрых слов, брошенных мне на ходу, — и вот я снова стал таким, каким всегда хотел себя видеть. В соседней комнате бабушка из последних сил борется со смертью, мы все в напряжении, одеревенелые, готовые ко всему, — а мне, странно сказать, почти весело. И несутся в мозгу симоняновские «кони-звери», неотвязно звучит протяжное «э-э-эх!..» — приглушенное, томительное, степное, дикое, как свист ветра в ушах во время бешеной скачки.

Бабушка умерла через день, рано утром 20 августа.

Накануне ей стало хуже. Последние записки были бредовыми: она просила маму выдать всем нам чаю с вареньем, слово «всем» подчеркнуто. Дыхание стало учащенным, она уже не приходила в сознание. Мама послала меня за врачом в перхушковскую больницу.

Дежурила Марья Андреевна, уже приходившая к нам по вызову, молодая, деловитая.

— Ведь она все равно умрет, ваша бабушка, чего вы бегаете…

— Мы все умрем рано или поздно, — ответил я. — Но существуют же зачем-то врачи.

Она посмотрела на меня:

— Хорошо, подождите.

Ждать пришлось три часа. Посетителей, нуждавшихся в срочной помощи, было много, она принимала их вместе с фельдшером. Пришел, посвистывая, молодой парень, страшно избитый, ждал перевязки. Принесли на руках мальчика, покусанного собакой, он стонал и вскрикивал, когда ему делали укол. «Ничего, — утешал его парень, — люди бывают злее собак». Пришел мужичок, отрубивший себе палец топором. Другой привел жену, бледную, повисавшую на его плече… Наконец Марья Андреевна освободилась, и мы поехали.

— Это воспаление легких, — определила она, осмотрев бабушку, и прописала новый курс лечения. Уходя, попросила меня выйти с нею во двор.

— Не передавайте, пожалуйста, вашей маме того, что я сказала давеча. Она живет надеждой, не передавайте. А мы сделаем все, что в наших силах.

Я дежурил около бабушки до двенадцати. Она дышала, как птичка, — неглубоко и часто; в горле у нее клокотало. Я поставил ей горчичники и поминутно менял мокрую тряпку на лбу, которая сразу же становилась сухой и горячей. Потом меня сменила мама. В половине четвертого она меня разбудила:

— Вставай скорей, сынок, с бабушкой плохо! Мне страшно, вставай! Боже мой, что же делать? Беги куда-нибудь!

Я вывел хозяйский велосипед и помчался на станцию. Пробежал по пустой платформе, постучал в окошечко кассы. Заспанная кассирша принялась дозваниваться до Перхушкова. Я ждал «скорую помощь» у переезда, дрожа от утреннего холода. Сторожиха шлагбаума дала мне закурить. Из темноты подъехала машина.

— Дорогу знаете? — спросил я.

— Знаем, — пробурчал хмурый фельдшер. — Ездили уже.

Я старался не отставать от машины. Начало развидняться; по шоссе, по пруду, по лугам полз туман. К даче мы подъехали одновременно, в бабушкину комнату я вбежал вместе с фельдшером. Все было кончено.

Фельдшер проверил пульс, потрогал бабушкины закрытые глаза, приподняв перину, осмотрел ноги, на которых проступали уже синеватые пятна.

— Зачем было «скорую» вызывать? — сказал он грубо.

В наступающем рассвете мы с мамой шли к станции и разговаривали о постороннем. В электричке мама задремала, привалившись головой к оконному стеклу. В Кунцеве мы высадились и на шоссе поймали такси. С первыми лучами солнца въехали в туманную Москву. Завернули к Венцелям в Беляево, я взбежал на четвертый этаж, звонком разбудил всю семью, сообщил о случившемся. Стоя в прихожей, Борис Людвигович и Екатерина Ильинична с ужасом на меня смотрели, Сашка заплакала.

В нашей больнице выяснилось, что записка фельдшера не может служить свидетельством о смерти; на том же такси поехали обратно в Жаворонки. Мама ждала меня в машине, пока я получал свидетельство. Вернулись в Москву, заехали в ЗАГС, потом в похоронное бюро на Донской улице.

— Нет-нет, нам без кистей и лент. И венков тоже не надо. Нам один гроб, пожалуйста.

Машины для перевозки в этот день у них не было, но мы договорились с шофером, высоким кудрявым парнем, что после работы он поедет сам, без наряда. Пообедали в кафе и — домой. Мама засела за телефон, я прилег на диван. Пришла Сашка, занялась уборкой квартиры. В четыре, как было условлено с шофером, я прибыл на Донскую. Ждал во дворике, слушая доносившийся из бюро гам: жулики-шоферюги старались надуть диспетчершу. Видимо, им это удалось — они вывалились во дворик, громко гогоча, хлопая себя по ляжкам и подсчитывая выручку.

Кудрявого не было. Я договорился с двумя другими, и мы поехали. Я сидел между ними в кабине. Туча, похожая на марево, поглотила солнце, от духоты с нас лил пот.

На даче, кроме Молчушки с Микой, были уже Екатерина Ильинична и Валя, приехавшая из Ленинграда с Леночкой. Гроб внесли в бабушкину комнату. Гробовщики сняли простыню — бабушка лежала пожелтевшая, с втянутой в плечи головой. Они подняли ее за плечи и за ноги и переложили в гроб, голову сильно вдавили в подголовье. Понесли, погрузили в фургон. Молчушка с Валей сели в кабину (Екатерина Ильинична осталась с детьми), а мы со вторым гробовщиком легли в фургоне на пол по сторонам гроба.

— Только бы на мусора не нарваться.

Гроб подпрыгивал на ходу, крышка съезжала, и то один, то другой из нас поднимался, чтобы поправить ее. Третий раз за этот день я ехал в Москву. Приехали.

— Ну, ты не обидь нас, хозяин, накинь тридцаточку. Рисковали все-таки…

Молчушка с сестрой сбегали в магазин за белой тканью, и я обил ею гроб и крышку. Гроб с бабушкой стоял на обеденном столе, я, сидя на полу, приколачивал маленькие гвозди, а женщины в этой же комнате шили покрывало. Потом, как советовал бальзамировщик, я накрыл бабушкино лицо мокрой тряпочкой и плотно пригладил ее к холодным, окаменевшим чертам.

На следующий день началось вторжение в Чехословакию. Мне, как и многим моим соотечественникам, было стыдно, что я — русский.

Похороны (22-го) прошли с унизительной поспешностью. Мы, будто сговорившись, делали вид, что ничего не произошло. Кто-нибудь посторонний и не догадался бы, что у нас несчастье. А между тем бабушкина смерть потрясла нашу семью до основания.

Маленькая, старомодно опрятная, вся какая-то уютная, она существовала почти незаметно. Терпеливо, неуклонно вела домашнее хозяйство: дружелюбно руководила домработницей, составляла списки покупок, проверяла счета, собирала постельное белье для прачечной и сама пришивала метки, штопала, чинила порванную одежду, организовывала переезды на дачу… В свободные минуты устраивалась в уголке над пожелтевшими листочками, над своей научной работой, которая была сочтена крамольной и запрещена в годы «построения социализма» и которой она продолжала заниматься несмотря ни на что, а теперь, когда эта работа вдруг понадобилась, готовила к печати давно написанные статьи. Тихо, скромно: склонившаяся под абажуром седенькая головка с аккуратным пробором, неизменный шерстяной платок на плечах, округлявший маленькую фигурку… Мягко подшучивала над собой и над нами. Тяжелые приступы гипертонии переносила без жалоб — просто прилегала на свой диванчик, укрывшись старой «снотворной» шубкой; только по шубке и можно было догадаться, что ей плохо. Никого не беспокоила, не привлекала к себе внимания. Но все, кто хоть раз побывал в нашем доме, наибольшее впечатление получали от бабушки и постоянно потом о ней вспоминали. Дивились простым, неизвестным нам присказкам, донесенным ею из какого-то другого мира, чистого и благородного, ироническим цитатам из Надсона, который когда-то, в гимназии, в ссылке, был бабушкиным кумиром, — в сочетании с интересом к жизни и проницательной отзывчивостью на все, что происходило вокруг. Всех поражали эта ясность и твердость духа, живой ум, юмор, лучистая улыбка — ровное, теплое свечение мудрости и доброты, которое озаряло наш дом.

Боль утраты с тех пор, конечно, притупилась (мама долго потом стонала по ночам), но ощущение образовавшейся пустоты не проходит и даже усиливается с годами.

9.05.1984. Выйдя с улицы Гарибальди на Профсоюзную, я неожиданно стал свидетелем ритуального бега юношей и девушек, проще говоря — праздничной эстафеты старшеклассников.

Сначала я остановился у шеренги девушек и дождался, когда снизу, от площади, прибежала первая партия и настала их очередь бежать. Но стартовали они неинтересно: по-видимому, страсти еще не разгорелись. Затем, спускаясь по Профсоюзной, я сообразил, что могу еще посмотреть завершающий этап эстафеты, которая должна была вернуться по другой стороне улицы. Я остановился у шеренги юношей — она была последней перед финишем.

В старших классах мальчишки развиваются неравномерно: одни остаются совершенными мальчишками, другие выглядят уже вполне сложившимися мужчинами. Были и настоящие юные атлеты. В ожидании старта все они переминались, прохаживались, перекликались и пересмеивались. Особого предстартового волнения я что-то не заметил. Казалось, что предстоящий забег совсем их не касается. Но, когда дошло до дела, всё враз переменилось.

Растянувшиеся в беге девчонки поодиночке прибегали со стороны «Новых Черемушек», обессиленные, задыхающиеся, успевающие выкрикнуть одно только слово: «Давай!..» — и мальчишки, приняв эстафету, один за другим резко брали с места и мощно, со страстью, устремлялись вдогонку друг за другом. Это страстное стремление во что бы то ни стало сохранить или вырвать победу, это самозабвение и командная солидарность, разыгравшаяся не на шутку борьба мгновенно взвинтили меня; я не знал, куда смотреть, даже, кажется, подвывал от восторга. При всем моем презрении к спорту… Да здесь и не пахло спортом — профессионализмом самовлюбленных гладиаторов. Здесь была чистая непосредственность, радостная, бескорыстная самоотдача юных сил, верность товариществу.

Одна девочка, передав из последних сил эстафету, упала прямо к моим ногам. Я помог ей подняться и отвел в сторону, приговаривая: «Молодчина! Хорошо бежала. Так и надо…» — а затем поскорее вернулся на свое место.

Да, тут было, на что посмотреть!

27.05.1984. Сколько раз, приезжая в Ленинград и сходя ранним утром с поезда, я намеревался пройти весь Невский проспект до Дворцовой площади. И каждый раз выдерживал только до Гостиного двора, а затем либо садился в троллейбус (чтобы прямо ехать на Петроградскую к Таньке Долининой), либо сворачивал в боковые улицы. Теперь я понял, что дело не только в людском столпотворении. Бесконечная прямизна этих узких градостроительных ущелий сама по себе угнетает, душевно выматывает, а когда она еще наполняется грохотом тяжелого транспорта и выхлопными газами, становится вовсе нестерпимо. Человеку удобнее — на улице, как и в жизни, — видеть перед собой близкую, ощутимую цель, по достижении которой открывается новая, потом третья и т. д. А тут — словно чуждая, неодолимая воля тебя направляет, и все вдаль да вдаль, единственным и однообразным путем… в пустоту. Органическая жизнь с ее многообразными потребностями урезана и полностью подчинена произволу отвлеченно-правильной планировки.

Сколько раз, направляясь из Публички в ЦГИА на набережную Красного флота, я, по естественной для москвича склонности найти более короткий путь, сворачивал с Невского налево и — запутывался в паутине лучевых проспектов, вновь и вновь выносивших меня к точке схода, которую я надеялся миновать… И знал уже, что срезать не удастся, и по карте, и собственными ногами убедился, что напрасны мои попытки, — а все равно сворачивал… Нет, невыносима эта подчиненность регламенту! У нас в Москве по нашим кривым переулкам, возникшим в силу органических жизненных потребностей, скорее и короче, а главное, по собственному выбору придешь, куда тебе надо, чем по этим вымышленным проспектам, которые всё как-то проносят мимо цели…

В Ленинграде необыкновенно хороши короткие улицы с замкнутой перспективой или изогнутые, как Моховая, как набережные каналов и речек. Великолепен, конечно, и широко развернутый, «имперский» вид невских набережных, подчиненных естественному течению реки. Город сидит низко, поэтому река кажется особенно полноводной, как бы даже вспухшей, сыто перекатывающей серые лоснящиеся волны. Застройка плоских берегов не подавляет ее, а вносит как раз нужную меру порядка. Порядок и природа гармонически дополняют друг друга.

К четырем часам я заканчивал в архиве и шел в Эрмитаж. Опять для меня явилось полной неожиданностью, что группа в «Бокале лимонада» так сильно смещена влево, что молодой человек, замыкающий мизансцену, оказался в центре картины. Впрочем, на этот раз «Бокал» оставил меня холодным. Зато много часов провел я перед «Хозяйкой и служанкой», упоенно отыскивая всё новые и новые нюансы в сложном построении пространственной среды и постепенно все более вовлекаясь в ту тихую, почти незаметную, спокойно сознающую свое достоинство жизнь, которая вся целиком сосредоточена в этом небольшом замкнутом пространстве, произрастает в нем, подобно цветку в вазоне на перилах террасы, довольствуется ближайшим и прозаическим, тем, что под рукой, но не поглощается им, а, слегка отстраняясь, превращает свой замкнутый мир в некий космос, исполненный поэтических и высоких значений[11].

(Применительно к голландцам XVII века можно говорить о количественном возрастании информативности живописи: художник, избравший своим предметом случайные конфигурации обыденной жизни, то есть сразу же столкнувшийся с бесчисленным множеством вариантов, резко повышает значение произведенного выбора — по сравнению с «героической» тематикой итальянцев, — но, правда, подчеркивает случайность выбора кажущейся «объективностью», бесструктурностью трактовки. Снижение ценности информации, то есть уход от «крупных» тем, восполняется, с одной стороны, неожиданностью и целостностью новой тематики, с другой — тщательностью отделки[12], которая есть не что иное как вера в бесспорную истинность утверждаемых ценностей: художник как бы не имеет в этом отношении никакого выбора.)

Опять наслаждался музыкальной ритмикой «Юдифи», трагическим «Деккером» (тоже, кстати, смещенным влево), крепким и освежающим итальянским кватроченто. Было и новое: портретные медали в Лоджии Рафаэля и, главное, китайцы. Время, которое я провел перед пейзажем неизвестного художника эпохи Мин, я никогда не забуду. Каждый мой приезд в Ленинград (в среднем — раз в год, в полтора) становится вехой в моей жизни. Всё новые и новые впечатления, получаемые от одних и тех же предметов, наглядно подтверждают значение изменений, происходящих во мне и со мной. Этот процесс неисчерпаем… потому что нелинеен.

Однажды, возвращаясь вечером на квартиру (на этот раз жил в пустующей квартире Ганфа на улице Жуковского), вымотанный своими неудачами в архиве, я издали увидел скопившуюся на мосту Пестеля густую толпу. Голубые и розовые флаги там развевались, и слышался громкоговоритель. Будучи по натуре зевакой, я поспешил туда. Это происходили традиционные гребные гонки «Золотое весло». Толпа стояла не только на мосту, но и по обеим набережным Фонтанки до самого моста Белинского. Я поспел к самому началу и увидел все — от парада лодок до эстафеты на каноэ. Особенно «восьмерки» были хороши — длинные, элегантные, стремительные, похожие издали на петровские галеры. Через день, когда репортаж о соревнованиях передавался по телевизору, я увидел себя в толпе — белое пятнышко футболки посреди темной и цветной людской массы.

Среди Ганфовых книг отыскал и прочел «Пора, мой друг, пора» Аксенова. Вот пример литературы мастеровитой, гладкой, технически безупречной — и абсолютно пустой. Коммерческой, одним словом. И как она наводнила рынок! И не только литература… Бессодержательностью, как грибком, заражено все теперешнее искусство.

Чего «пора», куда «пора»?.. Плюнул и стал перечитывать «Былое и думы». Что за умница Герцен! Не красна книга письмом, красна умом, — говорит пословица.

Встречи и разговоры с Гарюхой Рыкачевым. Одна из встреч произошла на Марсовом поле. Кивнув на памятник Жертвам революции, Гарюха сказал:

— Хочешь анекдот? Стоит на Марсовом поле человек и мочится прямо на памятник. Подходит к нему гражданин, явно приезжий, и спрашивает: «Вы не подскажете, как пройти к Эрмитажу?» — «А зачем тебе Эрмитаж? — изумляется тот. — Ссы здесь».

В рюмочной на Моховой сильно пахло ацетоном. Мы взяли по сто пятьдесят и примостились у стойки. Тут я преподнес Гарюхе оттиск своей статьи из «Памятников русской архитектуры» с дарственной надписью: «Гарюха! Мы не пойдем к Эрмитажу…» Потом на секунду отошел, чтобы принести оставленную у входа папку, и вдруг услышал за своей спиной звон упавшего на пол стакана. В полной уверенности, что это соскользнул со стойки один из множества накопившихся там пустых стаканов, я обернулся и удивленно сказал:

— Смотри-ка! Не разбился…

— Разбиться-то он не разбился, — ответил Гарюха, раздумчиво глядя на меня, — да водка вся вылилась, вот ведь какое дело.

Оказывается, это мой стакан упал.

— Куда же ты смотрел! — набросился я на Гарюху.

Пришлось заказывать еще сто пятьдесят.

— Слушай, а я тебя знаю, — сказал Гарюхе мужик, стоявший рядом с нами. И, обращаясь ко мне, продолжал: — Силён ваш приятель! Увидел его как-то на автобусной остановке на Лиговке: пьян в дымину, еле на ногах держится. Осень, дождь, под ногами грязища, а он одет, как фраер, — с иголочки. И тут автобус на полном ходу подваливает. Так всех грязью и обдал! А особенно досталось этому пижону: не успел увернуться. Что же вы думаете? Наклоняется он, подбирает ком грязи и через раскрытое окно — прямо в ебальник водителю! Не помнишь меня? Я же вас растаскивал, когда он на тебя кинулся…

Потом мы с Гарюхой курили в скверике напротив Симеоновской церкви и толковали о добротности в архитектуре. Потом долго шатались по набережной Фонтанки, по переулкам возле Апраксина двора, заходили во дворики, стреляли в тире и наконец оказались на Исаакиевской площади. Гарюха вознамерился пригласить меня в ресторан Дома архитекторов, но ресторан оказался закрыт, тогда мы прошли дальше по Мойке (Гарюха по пути показал мне дворец Юсупова и ту боковую дверцу, через которую декабрьской ночью 1916 года вынесли тело Григория Распутина), на трамвае переехали на Васильевский остров. Купили в «Корюшке» бутылку портвейна и, расположившись на набережной, неподалеку от памятника Крузенштерну, неторопливо распили ее. Огоньки судов скользили по реке, на причалах работали и негромко переговаривались матросы, а за Невой, прямо перед нами, чернел в сумерках огромный док. Гарюха восхищенно объяснял мне красоту корабельной архитектуры.

Когда совсем стемнело, мы поехали ко мне допивать сохранившуюся у меня бутылку коньяка. Не хотелось расставаться.

…Поезд пришел в Москву рано утром. В начале седьмого я был уже дома, разбудил Молчушку и потащил ее гулять.

Солнце поднималось, улицы были пустынны. Мы прошли по бульвару улицы Дмитрия Ульянова, по Профсоюзной, по улице Ферсмана и вышли на Ленинский проспект.

— Эх, денег не захватил! — огорчился я. — Сигарет бы купить.

— У тебя лежит на столе начатая пачка, — сказала Молчушка.

— Денег пачка? — пренаивно переспросил я, и мы рассмеялись.

Вернувшись домой, разбудили детей и сели завтракать. Счастливый день. Ночью — окончательное примирение.

30.06.1984. Вернулся из Великих Булгар, где пробыл две недели на раскопках. Ну и перелет! Обратный билет из Казани на рейс 12.15 был мною куплен еще в Москве. В крошечном аэропорту Куйбышева Татарского (выморочного городка, перенесенного с правого берега Волги) я узнал, что первый рейс на Казань будет в девять. Это было как раз, чтобы успеть, но резерва времени почти не оставалось. Однако утром сегодня, когда я пришел с рюкзаком в аэропорт, оказалось, что девятичасовой рейс отменен, а следующий будет только в 9.55.

Делать было нечего, я купил билет и, стоя у калитки, ведущей на летное поле, нервно курил в ожидании самолета. Два студента-электротехника, практиканты из Казани, сочувственно покуривали вместе со мной. Чтобы заглушить нетерпение, я рассказывал им о Булгарском городище. Из разговоров, доносившихся из окна диспетчерской, я понял, что в 9.55 самолет только вылетит из Казани. Положение становилось отчаянным: ведь, прилетев в Казань, мне предстояло еще добираться до нового аэропорта; автобус, я знал, идет около 50 минут, а кто знает, сколько его придется дожидаться…

В 10.20 послышался рокот мотора, и аккуратненький «Л-410», пробежав по земле, остановился напротив калитки. Пока высаживались пассажиры, пока из самолета выбрасывали привезенные пакеты и ящики и загружали в него местную почту, я с усилием давил в себе нервное напряжение. Но, как ни был взволнован, постарался, когда наконец взлетели, разглядеть с высоты поляну «Малого городка», где Ленька Беляев в это утро вкалывал с мальчишками без меня.

В 11 мы были в Казани. Оба студента бежали через поле вместе со мной, показывая мне дорогу к автобусу. Автобус стоял на своем месте, но, как выяснилось, отойти должен был только через 15 минут. Ждать было невозможно. Неподалеку стояло такси с погашенным огоньком, я кинулся к водителю:

— Занят? Может, подбросишь до нового аэропорта?

Он помотал головой.

— На самолет опаздываю! — крикнул я, стараясь его разжалобить, и он сразу же стал хозяином положения.

— Пятнадцать, — сказал он.

— Десять, — возразил я (по счетчику это должно было стоить рублей пять-шесть).

— Двенадцать, и не будем спорить.

Я сел, мы помчались. Он гнал машину так, что дух захватывало, и в 11.35 я был на месте.

Москва встретила дождем. Теперь все осталось позади: долгий подъем от пристани в гору — среди сосен, по мягкому рыжему ковру осыпавшейся хвои (вид и запах этого леса напомнили мне детство в Правде); мечеть, минарет и мусульманские мавзолеи на фоне среднерусского пейзажа с церковкой начала XVIII века; изумительный вид с крутизны городища на затопленную пойму Волги (бесчисленные протоки, заводи, островки, озера и едва различимый противоположный берег, за который закатывался красный шар солнца); путь на раскоп ранним утром по полю, засаженному подсолнухами и горохом, под пение жаворонков; изнуряющая жара на раскопе и висящая в воздухе белая пыль от разбираемых нами каменных завалов; отдых в тени дубов, на краю травянистого рва, выкопанного шестьсот лет назад, и наши с Ленькой разговоры; плутовские рожи мальчишек, которые в перерывах азартно резались в карты и охотились на сусликов (на прощанье они написали палочкой на моей загоревшей до черноты спине: «Семеныч — мужик что надо!»), и великолепное пойло, которое приготовил Игорь для прощальной попойки (лимонный ликер пополам с разбавленным спиртом). Все, все осталось позади. Еще один кусок жизни отыгран. Еще одна дверь захлопнулась за мной, сказал бы Флобер.

Что такое произведение искусства? Это не «Джоконда», не Токката и фуга ре минор, не «Я вас любил…». Это — воплощенный в той или иной форме единый творческий процесс, который нам как воспринимающим надлежит воспроизвести в себе, повторить, отталкиваясь от наличной формы. Форма — только проводник, ее своеобразие относительно, сама по себе она мертва. Произведение существует лишь тогда и постольку, когда и поскольку (ишь как по-ленински выразился!) воспроизводится, воссоздается. Вне воспроизведения оно — просто «вещь», предмет, характеризуемый лишь физическим бытованием, такой же, как любая вещь в природе.

Нет, оно мертвее, чем, например, дерево или камень, которые в действительности живут своей естественной жизнью; а произведение рук человеческих мертво — ибо отторгнуто. Оно оживает только в контексте культуры.

Только кажется, что произведение остается равным самому себе. Оно меняется вместе с нами[13]. И как нельзя дважды войти в одну и ту же реку, так невозможно дважды войти в одно и то же произведение.

Искусство — великий лицемер. Духовная мощь воплощенного в нем творческого процесса прямо пропорциональна его отторженности от естественного порядка вещей. Но оно скрывает эту отторженность. Искусство тем выше, чем менее оно заметно, чем больше оно выглядит «естественным», чем лучше скрыт образовавшийся разрыв. «Лучший монтаж тот, который не заметен», — говорит Жан Ренуар. Лучшие произведения — те (неважно, идет речь о «Сикстинской мадонне» или деревянном коромысле), которые дальше других ушли от естественного порядка вещей, но ушли, словно бы полностью подчиняясь этому самому порядку — сами собой, стихийно, без всякого участия творческой воли, — так, словно выбранный путь — единственно возможный.

Обвинение в лицемерии отводится только следующим соображением: сам художник твердо, истово верит в то, что никакого другого пути действительно не существует, что он возвращается к естественному порядку, а не удаляется от него; восстанавливает его истинность и именно от этого получает величайшее удовлетворение.

24.07.1984. Из Вологды мы с Саней Подъяпольским выехали автобусом на Сокол. Это скучный городишко, бывший центр Озерлага, вспухший на переработке добываемой зеками древесины. Пароходик до Шеры отвалил в 13.00, мы расположились на корме. Солнце то припекало, ненадолго выглянув из плотных облаков, то опять скрывалось, и тогда становилось прохладно. Проплыли мимо целлюлозно-бумажного комбината с двумя дымящими трубами; из третьей трубы, торчавшей горизонтально, сливалась в реку какая-то густая жижа, далеко разгоняя по воде грязно-желтую пену. Проплыли мимо целой флотилии катеров с одной и той же надписью «Лесосплавщик» на борту, мимо огромных штабелей бревен. Потянулись по обеим сторонам низкие берега извилистой и неширокой здесь Сухоны. С юга медленно наползала и все никак не могла наползти грозовая хмарь. Обогнали буксир, тянущий против течения три большие баржи. Время от времени притыкались носом к берегу, бросали сходни. Пассажиры менялись. Но как долго ни плыли, а две дымящие трубы комбината все не скрывались из виду, словно и не отдалялись: возникали то с правого борта, то с левого…

Вот и Шера. Бревенчатый шлюз, за которым угадывается ширь Кубенского озера, опять штабеля бревен. Кран своими клешнями небрежно захватывает десяток бревен и, повернувшись, сбрасывает их в воду. Прежде чем сойти на берег, мы расспросили о дороге до Архангельского. Нам посоветовали вернуться в Рязанку и оттуда выходить на дорогу. Пустились в обратный рейс. Разминулись с давешним буксиром, обогнали другой, за которым растянулась длиннющая связка плотов, охваченная цепочкой просверленных в торцах бревен.

В Рязанке сошли, пособив стоявшему на носу мужику развернуть и бросить подведомственный ему абордажный трап. Выбрались из деревни, долго шли овсяным полем, потом по дороге. В Архангельском решили сперва перекусить. Купили в магазине хлеба, бутылку сухого вина и банку венгерского салата. Пошел дождь. Мы закусывали, укрывшись под колокольней. Салат оказался слишком острым, от него горело во рту. Мы смогли съесть только верхний слой маринованных листочков, доставая их пальцами, остальное пришлось выбросить. Потом я фотографировал церковь, Саня делал записи. Чтобы снять общий план, я ушел далеко в поле, к стогам, промочил ноги. Когда фотографировал с крыльца магазина, неподалеку остановился колесный трактор, грохоча незаглушенным двигателем. Двое парней, в сапогах и спецовках, подошли. Они попросили меня сделать им карточку на память. Пока я разговаривал с ними, подвернулся еще один — низенький, вдребезги пьяный мужичок. Он стоял сбоку — молча, упорно — и то и дело валился на меня; мне приходилось его придерживать. Трезвых здесь, казалось, вообще не было. Казалось, что одна и та же смутная, неприглядная фигура возникала то поблизости, то вдали, в перспективе сельской улицы, судорожно дергалась на неверных ногах, оступалась в лужи, цеплялась за заборы и настойчиво, с мистической целеустремленностью, куда-то продвигалась.

Парней я сфотографировал и записал адрес. В благодарность Коля и Сергей помогли мне взобраться на верхний этаж церкви по доскам, приставленным к пролому в своде. С гордостью они показали мне сохранившуюся после третьегодичного пожара настенную живопись; здесь я тоже сделал несколько снимков.

Потом я сфотографировал здание каменных лавок, резной крылечный столбик, деревянный двухэтажный дом с арочными перемычками наружных оконных откосов, крупную каменную часовню на бывшем кладбище, превращенную в сельский клуб. Время подходило к семи, пора было закругляться. Мы вышли на дорогу и, не теряя времени, зашагали в сторону Сокола. Изредка нас обгоняли машины, но на наше голосование не останавливались. Километров через пять нас подобрал «уазик». Водитель высадил нас на окраине Сокола, у железнодорожного переезда. Городским автобусом мы добрались до автостанции, и тут оказалось, что рейсов до Вологды в этот вечер уже не будет. И вообще никаких не будет. Автостанция закончила свою работу. Нам посоветовали выбираться на южную окраину города, на архангельское шоссе. Опять мы ждали автобуса, ехали до конечной остановки, опять долго шли, минуя пригородные деревни, и, выйдя наконец на шоссе, голосовали попутные машины. Потом ехали в кабине старенькой «Колхиды» с прицепом. Непривычное ощущение от езды в машинах этого типа: как будто собственной грудью рассекаешь воздух перед машиной, дорога убегает непосредственно под ноги. Так должна была чувствовать себя резная фигура под бушпритом старинного парусника. Шофер правил молча. Мне нравится то выражение — сосредоточенное и вместе с тем отстраненное, — с каким хороший шофер смотрит на дорогу перед собой. Вот когда проявляется все лучшее в человеке!

14.02.1985. Нет, это уже настоящее сумасшествие. Целый месяц я не решаюсь приступить к очередному абзацу! Заколодило, да и только! Я знаю, о чем этот абзац, знаю первую фразу, но стоит мне взяться за перо — и тут же является множество вариантов, а с ними и сомнения… Это невозможно объяснить.

Целыми днями я слоняюсь по пустой квартире и томлюсь, с нетерпением ожидаю вечера, когда можно будет наконец уткнуться в телевизор или читать Сеньке «Трех мушкетеров», — когда безделье мое получит какое-то оправдание… Умственная тошнота, как называет это состояние Рамачарака. Заняться чем-нибудь другим я не считаю себя вправе, пока эта работа висит надо мной: она перегородила мою жизнь, словно плотина.

Один за другим проходят сроки, которые я сам себе назначаю, и ничего не меняется. И так незаметно, без боли, но навсегда и впустую, проходит время. Отчаяние парализует меня, как взгляд удава. От слепого леденящего ужаса, от нестерпимого чувства бессилия я не сплю ночами, лицо мое покрывается болячками, кишечник не функционирует; в конце концов я заболею раком или действительно сойду с ума.

Как будто есть в этом что-нибудь новенькое (помимо предельности отчаяния)! Мой дневник переполнен жалобами на то, что «не получается». Это оттого, что, когда «получается», ликование по этому поводу почти целиком остается в «получившемся»; а отчаянию просто некуда больше деваться, как сюда, в эти тетради.

Надо взять себе за правило не застревать с упрямством, достойным лучшего применения, на выжимании из себя непременно последовательного развития мысли, а разрабатывать одновременно различные пункты плана: писать фрагментами, не заботясь о связности — подчиняясь только их собственному внутреннему развитию, легко бросая, переходя от одного к другому и опять возвращаясь, двигая их все сразу, а потом соединяя между собой.

Короче говоря, по совету Даниеля д’Артеза из «Утраченных иллюзий», надо браться за свой сюжет «то сбоку, то с хвоста» и «обрабатывать его в разных планах, чтобы не стать однообразным». Каждую статью, каждый абзац, фразу даже — начинать «с середины». Главное — никакой последовательности! Последовательность меня всегда губила и губит. Именно она загоняет меня в тупик.

Если бы хотя бы знать наперед, сколько времени продлится очередной творческий столбняк, — можно было бы на этот срок заняться чем-нибудь другим (мало ли долгов лежит на совести!), а не растрачивать силы в бесплодном напряжении… Так нет же — как кость в горле!..

Наблюдал за играми ворон перед моим окном. Они стащили из помойного бака расплющенный картонный пакет из-под молока и долго возились с ним, бочком друг на дружку наскакивая. Потом одна из них, ухватив пакет клювом, взлетела на верхушку высокого сугроба, накиданного дворничихой обочь дорожки, встала там на пакет обеими ногами и, помогая себе крыльями, лихо, как на салазках, съехала вниз по крутому склону! Остальные вороны встретили эту выходку шумным одобрительным гомоном.

Ну что ж, по крайней мере я могу гордиться тем, что то немногое, что я сделал, я именно сделал. На меня не «снисходило». Я лбом долбил материю, выбивая из нее форму. И успех не нес меня над препятствиями. Несколько раз он пытался подхватить меня на свои крылья. Но я не дался.

Теперь, на пятом десятке, я могу сформулировать основной принцип, управлявший моей жизнью: я систематически отказывался от всего, что само давалось в руки. Так у меня было и с живописью, и с женщинами, и с научной карьерой… Трудности не отпугивают меня, а увлекают. Мне всегда было нужно сознание грандиозности поставленной задачи.

Грандиозность возрастала в процессе выполнения, пока не становилась непосильной для меня.

В метро два подвыпивших мужика разговаривают. Один, слышу, объясняет другому:

— Это железка не выдерживает перегрузок. А человек — тесто, с ним что хошь делай…

10.03.1985. С Молчушкой и Сеней съездили к Митьке в Коломну. Господи, до чего же опустилась армия! Митька вышел к нам в лоснящейся от грязи одежде, подворотничок черный, костяшки пальцев черные, ногти черные… Нас, когда мы служили, в таком виде и на утренний осмотр не выпустили бы, даже после разгрузки уголька для котельной. Да и сама форма!.. Мы носили обмундирование армии-победительницы, почти не изменившееся со времен падения Берлина, а на этих напялили форму побежденных: какие-то мятые френчи с отложными воротниками взамен родных гимнастерок…

Сеня, понаблюдав за сержантом, дежурившим в комнате для свиданий, очень похоже и смешно скопировал теперешнюю армейскую манеру носить ушанку, смятую на манер кубика, поставив ее на переносицу и оставляя затылок открытым. (А наши пижоны в свое время сминали ушанку вдоль, уподобляя ее министерскому «пирожку».)

Мы прождали Митьку два с половиной часа. Тоже — новости. В мое время, если к солдату кто-то приезжал, его немедленно извлекали из недр части; не доверяя телефонам, дневальный сам мчался из казармы в учебный корпус, или на кухню, или в караул; поднимался такой переполох, словно каждый лично был заинтересован в этом свидании. А Коля Плужников и Рената, приезжавшие к Мите в прошлую субботу, прождали его с двенадцати до полседьмого вечера. Ему просто не передали, и понадобился повторный звонок с КПП, чтобы Митю наконец вызвали.

— Я-то знаю, — рассказывал нам Коля, — что, назовись мы Митькиными друзьями, мы бы вообще его не увидели. Я и сказал: брат, мол, приехал, с женой. Митьку спрашивают: «У тебя брат есть?» — «Есть», — отвечает, имея в виду десятилетнего Семена. «Так беги на КПП, он с женой там тебя дожидается!» Ну а дальше — совсем как у Ильфа и Петрова: «Брат Митя, узнаешь брата Сеню?»

Митька весь был какой-то обугленный, зашершавевший, с кирпичными от мороза скулами. Но не огрубел, напротив: первый поцеловал мать и братишку, от чего раньше уклонялся. Допекло, значит, житье в чужих людях. Мы расположились здесь же, на КПП, выпили и закусили. Я предложил сержанту, деликатно вышедшему на улицу, выпить с нами — он отказался. «Что же вы не предупредили, что приедете, — сокрушался Митя. — Я бы комнату подыскал». Потом он вспомнил о какой-то Анне Михайловне, которая пускает к себе приезжих. Решили идти к ней.

Женщина, отворившая нам дверь, была, казалось, удивлена нашей просьбой, но в квартиру впустила. Мы устроились на кухне, хозяйка поставила чайник на плиту. «Анна Михайловна», — обратился я к ней с каким-то вопросом. «Меня зовут Циля Марковна», — поправила она. Оказалось, Митька перепутал адрес; на тех же основаниях мы могли бы постучаться в любую другую квартиру этой пятиэтажной «хрущобы». Вместе с нами хозяйка посмеялась над нашей ошибкой, но все-таки попросила никого больше к ней не посылать. От угощения и от денег отказалась. Мы попили чаю на кухне, после чего Митя взял сумку с провизией и побежал угощать своего товарища, бывшего сержанта, разжалованного за грубость с начальством и переведенного в другую батарею.

11.03.1985. Ну вот и Кучер скончался. Ей-богу, это уже похоже на фарс! «Гонка на лафетах», как я услышал недавно на улице.

Вчера, за время поездки в Коломну, я выкурил несколько сигарет и прошедшей ночью наконец-то выспался — впервые после кошмарной трехмесячной бессонницы. Три месяца я воздерживался от курения. Более тяжкого времени не припомню.

По ночам, измученный бессонницей, я испытывал сильнейшее искушение выброситься из окна, и, кажется, единственное, что меня удерживало, — это смешная нелепость падения с высоты первого этажа.

27.03.1985. Яркие солнечные дни сменились пасмурностью, но разрушительная работа весны продолжается, и даже еще активнее, чем при солнце. Вместо снега по уши — теперь вода по колено.

Митя сказал, что им, солдатикам, возможно, придется спасать Коломну от наводнения. Как все повторяется! Наша первая зима в армии тоже была суровой и снежной и тоже сменилась бурной весной. И нас тоже бросили спасать Тамбов. Несколько суток без отдыха мы таскали на дамбу мешки с песком, а Цна все прибывала и прибывала. И вот, на рассвете, иссякли и мешки, и силы. Нечего стало таскать. Мы смотрели на розовый разлив до самого горизонта: вдали вода неслась, унося всякую всячину, сорванную с захваченных берегов, а поближе, в затоне, мирно стояла и только медленно, неуклонно поднималась. Между мешками просачивались струйки. Что мы могли сделать? Вода поднялась до верхнего края нашей баррикады из мешков и остановилась. Мы ждали. Потом кто-то облегченно выругался, кто-то засмеялся, иные отошли к догоравшим на берегу кострам, другие тут же и заснули, повалившись на мешки.

А в лучшие свои минуты я уже не строю планов на будущее, не предаюсь дерзновенным, восторженным мечтам, не думаю, как прежде: «Я сделаю это. Мне бы только опыта и знаний накопить». Теперь опыта и знаний достаточно. Но уже нет прежнего одушевления, нет куража… Утрачен, так сказать, наступательный порыв; время упущено, удача отвернулась. И я думаю: «Эх, как бы я это сделал! — именно так, в сослагательном наклонении. — Как бы я мог это сделать! Зачем опыт и знания пришли так поздно!»

Я похож на того крестьянина из «Евангелия по-чегемски», который, уносимый потоком, воскликнул: «Теперь бы и пожить!..»

Когда Треплев говорит о горлышке разбитой бутылки и о тени от мельничного колеса, он говорит это не с завистью, а с презрением. И дальше высказывает совершенно чеховскую мысль о том, что дело не в старых и новых формах, а в том, что это свободно льется из души… У него стенка высока, понимание не может излиться кроме как банальностями, — вот в чем его беда, а не в том, что он не владеет тригоринскими приемами. Он их презирает как легкий унизительный путь в обход. Ему (как и Чехову) противен сам этот тип деляги-литератора, записывающего об облаке, похожем на рояль. Ему не приемы нужны, а полная естественность выражения, которая потом уже расхватывается ремесленниками на приемы. А терпения, о котором говорит Нина, — терпения на то, чтобы разрушать стенку, — этого терпения ему не хватает…

«Теперь бы и пожить!..» Но уже нет ни сил, ни смелости. И это — в лучшие минуты! Нет никакого желания начинать свою жизнь с чистой страницы. Как-нибудь дотянуть бы ее…

Ах, если бы можно было перенестись в прошлое! Не для того, чтобы начать все сначала, а для того, чтобы помочь себе тогдашнему своим теперешним опытом. Каким прекрасным другом и наставником я, теперешний, мог бы стать себе, тогдашнему! Как я, тогдашний, нуждался именно в таком старшем друге!

Уж не жду от жизни ничего я. Но прошлого жаль, и очень!

Истина не нуждается в доказательстве. Напротив, необходимость аргументации свидетельствует о неполноте и относительности доказываемого утверждения. Доказательства могут сопровождать истину, но, во всяком случае, не они придают ей значение истины.

Что же тогда делает ее истиной? По-видимому, только отзвук, который она находит или рождает в моей душе. Но отзвук-то откуда берется? Тут, по-видимому, не только непосредственность, — нужна еще и готовность, предрасположенность к восприятию истины как истины. Предрасположенность же основывается на доверии. «Если не верите, не будете знать» — сказано у Исайи[16].

Доверие — это возникающая согласованность между моим внутренним ростом, вызвавшим в данный момент определенную духовную потребность, и репутацией того, к кому я обращаюсь, ожидая от него удовлетворения этой моей потребности. Вдруг приходит озарение, что он и только он — лучше, чем кто-либо, — сможет ответить на мучающие меня вопросы.

Почему же именно он? Да потому, что, еще не сформулировав толком вопрос, я уже жду вполне определенного ответа, я предчувствую, предугадываю этот ответ. Я обращаюсь не просто к человеку, способному ответить, но способному ответить именно так, а не иначе: его репутация создает ему авторитет в моих глазах. «Все ведь сводится к тому, — говорил Гете Эккерману, — чтобы тот, у кого мы хотим учиться, соответствовал нашей натуре».

Это не значит, конечно, что я безропотно приму каждое его слово; но важно то, что именно мнение его (δόξα — по Пармениду) становится истиной, не нуждающейся в доказательстве.

Его авторитет, с одной стороны, и отклик моей души — с другой, служат достаточным обоснованием истинности того, что я воспринимаю как истину.

Итак, поклонимся авторитету!

20.04.1985. С Сашей Крысановым и его подругой Галей в ресторане «Молодежном» на Дмитровском шоссе. Меня познакомили с Казиком, трубачом из оркестра. Места в зале не нашлось, Казик посадил нас в задней комнате за эстрадой, сам принес водку и закуску. Время от времени он отлучался, чтобы сыграть свою партию, потом снова подсаживался к нам. Комната была завалена бутафорией и осветительской арматурой. Мы выходили в зал потанцевать. Потом стали появляться девушки, участвующие в программе. Они здоровались с Сашкой и с Казиком, переодевались за занавеской и выходили оттуда в своих ярких трико. Мы смотрели, как они разминаются перед выступлением.

Когда началась программа, мы вышли в зал. Лихо девчонки отплясывали! Теперь, на эстраде, в движении и блеске, при мелькающем свете прожекторов, я ни одну из них не узнавал. По окончании программы мы вернулись в комнату, и я опять их увидел — вымотанных, опустошенных. Потом я опять вышел, чтобы послушать соло Казика на трубе — это было поразительно! Я понял, что передо мной настоящий художник — скромняга и страдалец. Я так ему и сказал. Мы обнялись, у меня были слезы на глазах.

Потом, когда ресторан опустел и свет притушили, мы с последней бутылкой водки устроились вчетвером за угловым столиком в зале. Официанты негромко переговаривались, убирая со столов, где-то вдали гремела посуда. Сашка и Казик рассказывали мне о своем умершем друге.

30.06.1985. Сосед по номеру в казанской гостинице — Вася из Ижевска — рассказал мне о массовом выступлении ижевцев против переименования их города в Устинов.

— Ралли на «Ижах» назывались «Иж-ралли». Теперь — сами понимаете…

В Елабуге моим соседом по номеру оказался казанский татарин Альберт, инженер-геолог, руководящий исследовательскими работами на месте будущего тракторного гиганта, — толстый, лукавый и очень неглупый азиат.

— Прибыла тут очередная партия буровиков из Казани, из нашего управления. Разместил я их в школе. Иду к директору местного прокатного пункта: «Давай мне телевизоры и радиоприемники!» Он сразу на дыбы: вы, мол, в нашем городе не прописаны… А я о нем уже раньше разузнал: молодой и дурак. «Погоди, — говорю ему, — зачем ты так сразу отказываешь? Зачем отрезаешь себе пути к отступлению? Давай посмотрим шире. Люди приехали в ваш город работать, приехали на передовую стройку, можно сказать, стройку века… Должны мы им организовать досуг или нет? Партия нас к чему призывает? Бороться с пьянством. А как же мы станем с ним бороться, если у нас досуг не организован? Так что давай, друг, давай нам свои богатства, тебе же хуже будет, если я в райком, в горисполком пойду…»

— Ну? И дал? — спросил я.

— А куда он денется, — лениво ответствовал Альберт.

Однажды он не пришел ночевать. Явился наутро злой, от ленивого добродушия и следа не осталось. Оказалось — всю ночь ставил фальшивые буровые вышки к приезду комиссии из Москвы.

— Сказали: ставь поближе к дороге — чтоб видно было. Бурить ничего не надо, главное, лишь бы ветром их не повалило… Спрашивается: что нужно женщине, чтобы родить ребенка? Ну ясно: один мужчина и девять месяцев сроку… Нет, говорят, вот вам девять мужчин, и чтобы через месяц был ребенок!

Ночью султан посылает евнуха за своей любимой женой. Тот бежит в гарем, приводит. Через некоторое время: эту уведи, приведи другую. Потом третью, четвертую и т. д. Всю ночь евнух сновал по коридору между опочивальней султана и гаремом, под утро не выдержал и взмолился:

— О, султан! Я всего только и делал, что приводил тебе твоих жен, и вот я валюсь с ног от усталости. А ты выполнял основную работу — и ты свеж и полон сил, как молодой джейран! Откуда же у тебя силы берутся?

— Устают не от любимой работы, — ответил султан дураку-евнуху. — Устают от бестолковой беготни по коридору.

Гастроли казанского Татарского театра в елабужском Дворце культуры. Галина Васильевна подсадила ко мне одну из своих девочек в качестве переводчицы. Шла какая-то колхозно-фольклорная мура, которую зрители воспринимали с преувеличенным, как мне казалось, энтузиазмом. Каждая пошлая выходка, каждая оплеуха на сцене встречалась гомерическим хохотом битком набитого зала. Но переводчица моя, Ильсия, была очаровательна. Удерживая смех, она склонялась ко мне, чтобы быстрым шепотом перевести очередную галиматью, и я вежливо смеялся в ответ, взволнованный легкими, трепетными прикосновениями ее плеча и груди, взволнованный теплом и ароматом изящной женственности, такой доверчивой и близкой…

Господи, вот загадка! Отчего в ситуации, которая как бы уравнивает между собой мужчину и женщину (например, при выполнении какой-либо общей работы), в одном только представлении о том, что женщина во всем (кроме некоторых анатомических подробностей) подобна мужчине, содержится больше эротизма, чем в открытых сексуальных отношениях? Оттого, должно быть, что, чем больше мы абстрагируемся от различий, тем отчетливее они выступают. Отказ актуализирует желание.

Вот почему в «героические» времена, когда женщина считается существом низшего порядка, эротикой пренебрегают, и, напротив, расцвет эротики — эпоха эллинизма или рококо, когда женщины становятся «подругами» (гетерами), переодеваются в мужское платье, участвуют наравне с мужчинами в развлечениях и политике.

У него спокойное, умное, крупно вылепленное лицо. Лицо сильного человека. До недавнего времени Привалов был мэром Елабуги. Сам коренной елабужанин, он оберегал, насколько мог, историческую застройку, поддерживал самодеятельный краеведческий музей. Когда развернулась деятельность по созданию КамТЗ, наверху решили, что на месте председателя горисполкома нужен строитель. Назначили Мурясова. Этому — хоть трава не расти.

— Татарину ведь что нужно? — с горечью сказала нам директриса Шишкинского музея. — Татарину главное — быть начальником, и чтобы дома все было в порядке. Остальное его не интересует.

А Привалова перевели в Школу милиции, комиссаром. Мы сидим в его кабинете, и он рассказывает нам о городе. (Не с Мурясовым же об этом толковать.) Закончив разговор, перед тем как выйти вместе с нами на территорию Школы, он поднимает глаза на сопровождающего нас Мудариса (из отдела городского архитектора) и спрашивает:

— У вас сколько времени?

Краем зрения уловив движение Мудариса, я мгновенно понял, что сейчас произойдет что-то удивительно смешное, и успел удержаться от неприличного хохота, когда Мударис, посмотрев на свои часы, ответил:

— Половина двенадцатого.

— Нет, я спрашиваю, сколько времени у вас в запасе? — невозмутимо уточняет Привалов.

На пивном ларьке объявление: «Пиво отпускается только участникам Куликовской битвы». Подходит старик.

— Налейте кружечку.

— А вы участник?

— Участник.

— А справка у вас есть?

— Какая справка, милая! шестьсот лет прошло. Истлела справка.

— А вот татары приносят…

Взялись «перестраивать» советское общество. Шабаш торжествующей справедливости в газетах. Да не верю я вам! Сажают и расстреливают мелких воришек, а их хозяева — государственные преступники почище нюрнбергских — спокойно уходят на пенсию.

Ничему я не поверю, пока такие, как Гришин, не предстанут перед открытым судом. А они не предстанут. Просто — одна мафия сменяет другую.

В Митькин день рождения (10 июня) мы с Молчушкой, нагрузив сумки разными вкусностями, поехали в Коломну, а Митя встретил нас на КПП — рожа блудливая: «Хочу дома праздновать». Ну, дома так дома, поехали обратно. Он догнал нас на вокзале, уже переодетый в гражданское, в какой-то мерзкой шляпенке на остриженной наголо — по моде теперешних дедов — голове.

Отпраздновали. Поздно вечером он отправился провожать домой Ренату. (Я вроде и понимал, что не стоило бы его отпускать, да спьяну рукой махнул: пусть идет.) Утром Молчушка будит меня: «Мити нет!» Позвонили Ренате — говорит, что Митя вчера с нею распрощался. Начали названивать в милицию и в «несчастные случаи» — ничего. Беспокойство нарастало. Я, впрочем, подозревал, что произошло: Митя, с его внешностью сбежавшего из тюрьмы уголовника, скорее всего, был задержан в метро ментами для проверки документов, а они, разобравшись, передали его военному патрулю. Но обращаться в соответствующие инстанции я не решался, опасаясь Митю «засветить». Только в середине дня — деваться было уже некуда — позвонил в комендатуру. Так и есть: задержан и сидит на «губе». Ну, слава богу! жив, а остальное не важно. Однако в понедельник Молчушка звонит мне на Остров: дома у нас появился лейтенант из Митиной части, говорит, что Митя отсутствует уже третьи сутки и через несколько часов будет считаться дезертиром. А как же гарнизонная «губа»? А из комендатуры в часть ничего не сообщили; армия как была, так и осталась бардаком. Ладно, забрал лейтенант Митю с гауптвахты, увез в Коломну.

После этого началась нервотрепка. Все знакомые наперебой уверяли, что Мите грозит трибунал, настаивали, чтобы я немедленно ехал в часть и вымаливал для него прощение. Молчушка что ни день упрекала меня в равнодушии к сыну. Напор этот трудно было выдерживать. Я медлил. Опасность трибунала была, в общем, реальной: мало ли под какую кампанию Митя мог подвернуться. Но у меня был свой расчет: дождаться, когда кончится срок Митиной отсидки, и тогда уже разговаривать с начальством в том смысле, что такого ужасного проступка, конечно, никак спускать нельзя, 10 и даже 15 суток «губы» — кара вполне заслуженная; а об остальном, мол, и речи быть не может: за одно преступление дважды не наказывают.

И вот, выдержав характер до конца, в своем лучшем костюме, при галстуке, я отправился в Коломну. Ехал, полный неуверенности. По моим армейским воспоминаниям, меня, собственно, и в часть не должны были впустить: куда, мол, ты прешь, штатский, у нас тут свои дела… Однако впустили. Без промедления. Более того: меня сразу же принял командир части в присутствии замполита. И начали они разговор с мягкого упрека: «Что же вы так нескоро приехали, мы вас давно ждем». Затем принялись жаловаться на Митю, на его своевольство, высокомерие, пренебрежительное отношение к офицерам.

— И вы знаете, мы обнаружили у него записную книжку, так там такие слова про наш советский строй… Он ничего не уважает. Вы уж объясните ему, что так нельзя.

Я ушам своим не верил: вместо генеральского рычания, угроз и распеканций, меня просто, человечно просили помочь. По пути туда я голову ломал, как бы добиться свидания с Митей, а они сами предложили мне встретиться и поговорить с ним. Вызвали Митю. Он вошел и встал посреди кабинета — расхристанный, нога вызывающе отставлена, — равнодушно уставился в окно. Никаких «разрешите войти», «по вашему приказанию прибыл…». Да за одно такое появление, даже перед командиром батареи, меня бы в нарядах сгноили. А эти помолчали и говорят: «Ты хоть с папой поздоровайся». С папой! Да что же это за армия! Детский сад какой-то… И при этом — дедовщина, издевательства, самоубийства… Как это увязать? Вот тогда-то я и убедился, что мы с Митей служили в разных армиях[17].

Полковник и замполит тактично вышли из кабинета, оставив нас вдвоем. Ну, поговорил я с Митей, он снисходительно согласился не терроризировать больше командование. Потом в кабинет принесли его гражданскую одежду, хранившуюся на частной квартире в военном городке — на случай самоволок, — чтобы я увез ее домой, от греха подальше, и замполит уважительно проводил меня до самых ворот части. («Да, — сказал мне Митя впоследствии, — ты произвел на них сильное впечатление».) Очутившись за воротами, я почувствовал вдруг смертельную усталость. Переволновался за эти дни, напрягся, изготовившись черт знает к каким баталиям, — и неожиданно все так мирно кончилось. Вернувшись домой, швырнул Молчушке Митькину одежду:

— Вот все, что осталось от твоего расстрелянного сына.

Но это задним числом легко вспоминать, а в те дни было не до смеха.

2.11.1986. Мы с мамой пили кофе у нее на кухне, и вдруг она — «Гляди, гляди!» — показала в окно. Я увидел ворону, взлетающую с земли с зажатой в когтях стеклянной банкой из-под майонеза. Не выпуская своей ноши, ворона уселась на ветку березы; лапа, оттянутая тяжестью банки, далеко свешивалась вниз.

И вот, сидя на ветке, ворона принялась раскачивать банкой, как маятником, победно поглядывая по сторонам. Тотчас подлетела другая ворона и, усевшись на соседней ветке, стала внимательно и серьезно наблюдать за этой забавой, поворачивая голову следом за раскачивающейся банкой. Потом неуловимым воровским движением она выбила банку, и та полетела вниз. Обе вороны, наклонившись со своих веток проследили падение банки до самой земли, что-то крикнули друг другу (должно быть, оскорбительное) и улетели.

8.12.1986. Генрих Коротков, наш теперешний главный архитектор, — великого ума мужчина. Захожу к нему получить подписи на своих томах, а он вдруг меня спрашивает:

— Ты знаешь, как о тебе на Острове отзываются?

— Нет, а как?

— Да вот только и слышно: сексуальный разбойник, сексуальный разбойник…

— То есть? — опешил я.

— Что «то есть»! Всех баб, говорят, у нас тут перетрахал.

— Кто говорит-то? Завистники, враги, — начал я, пытаясь перевести в шутку.

— Да нет, — перебил он, — сами бабы и говорят…

Позавчера, 31 декабря, в полдень, с опозданием на четыре месяца, я сдал аннотированный список по Елабуге. Это была костоломная работа!

Дело в том, что с причислением Елабуги к Татарии архивные фонды ее городских учреждений (управы, думы и пр.) были переведены из Вятки в Казань. Однако в ЦГА ТАССР этих фондов не оказалось: либо уничтожены, либо лежат где-нибудь неразобранные — татарам же до лампочки. Зато в архиве Кировской области, в необычайно богатых фондах губернских строительных учреждений, я обнаружил целую тучу дел о постройках в Елабуге. Но эта туча не желала проливаться на землю! Накопленная мною информация никак не соотносилась с градостроительной реальностью, промежуточное звено отсутствовало — ну хотя бы окладные книги, которые позволили бы идентифицировать существующую застройку. Имеются, например, прекрасные материалы о приобретении дома купцом Стахеевым у купца Шишкина и о последовавшей затем перестройке этого дома, но о каком, собственно, доме идет речь? где он? и сохранился ли? Вот и приходилось мне мучительно вглядываться в планы, фотографии, сопоставлять между собой сотни документов, выискивать мельчайшие намеки, цепляться за каждую запятую и, конечно, домысливать, дожимать, сводить концы с концами, пока мелькнувшая догадка не превращалась, наконец, в твердую уверенность. Не мог же я допустить, чтобы такая богатейшая информация осталась неиспользованной. Да и кто кроме меня мог бы сделать это? А сделать — нужно было! Потому что одно дело, когда в списке значится: «Дом жилой, 1-я пол. XIX в. Типичный купеческий особняк в стиле позднего классицизма». И совсем другое — «Дом купца Ф. Г. Чернова, 1835 г. Выстроен по проекту казанского губернского архитектора Петонди» и т. д. — вся история пожаров, ремонтов, перестроек, сменяющихся владельцев и изменяющихся функций. «Нет ничего лучше таких дел, — говорит Шерлок Холмс, — где все словно сговорилось против тебя. Тогда-то и начинаешь входить в азарт».

Но еще одна такая Елабуга — и я ноги протяну. Достаточно сказать, что в течение полугода (за исключением двухнедельной поездки в Литву) я спал по три-четыре часа в сутки.

9.01.1987. Взяв с собой Сеню, отнес два елабужских тома (записку и аннотированный список) А. П. Гирбасову на Сивцев Вражек. Он попросил оставить их ему недельки на две, чтобы ознакомиться внимательнее. Я оставил: пусть Сотникова побесится.

В разговорах со знакомыми я называю Александра Павловича «последним елабужским миллионером». Шутка, конечно. Он родился в 1905 году и не успел унаследовать отцовских миллионов. Однако надо и то сказать, что в этом богатом купеческом городе клан Гирбасовых по богатству и влиятельности уступал разве только клану Стахеевых. Дед Александра Павловича Ф. П. Гирбасов после большого городского пожара 1850 г. выстроил по проектам «вольного чертежника» Е. Апарина три каменных двухэтажных с антресолями дома на Казанской улице (ныне ул. Маркса), в 1878 году возвел часовню Александра Невского на главной площади возле собора, основал Александровское ремесленное училище и училище для слепых детей, участвовал в строительстве реального училища, выстроил здания для городского и трех земских училищ. (Меня это удивляло еще со времен Енисейска: среда дикарей, самодуров, вчерашних крепостных именно оно-то — пресловутое «темное царство» — выделяло из себя людей, строивших по всем захолустным углам России библиотеки, храмы, музеи, театры, гимназии, больницы, богадельни, да просто жертвовавших от своих капиталов на разные полезные общественные начинания, которых сами же они были инициаторами, — на сооружение мостовых и тротуаров, на устройство водопровода, городского сада и т. д. И что к этому прибавила «народная власть»? Ни одного шага в том же направлении! Только расточала и загаживала.)

Отец Александра Павловича в 1918 году был расстрелян красногвардейцами из карательного отряда Е. С. Колчина. Перед этим его несколько раз арестовывали, добиваясь выдачи миллионов.

— Весь дом перерыли, — беззлобно вспоминает А.П. — Они думали, деньги и драгоценности кучей где-то лежат. А миллионы-то все были — в деле. В амбарах, пристанях, пароходах…

Расстреляли еще человек пятьдесят видных елабужан, в том числе священника Павла Дернова, законоучителя в женской гимназии и реальном училище. Закололи штыками — за одно слово «Душегубы!», брошенное пьяным карателям, — трех его сыновей (двух студентов и гимназиста). Через некоторое время дочь о. Дернова отправилась в Казань, сумела добраться до тамошних властей, рассказала о том, что происходит в Елабуге. Из Казани прислали баржу с матросами под командой Замятина, они выбили красногвардейцев из города.

(После того как А. П. поведал мне эту историю, я сам наткнулся на нее в краеведческой литературе. Там все было наоборот: красногвардейцы оказались «правильными», а матросы — анархистами. Но как бы там ни было, председателем Елабужского исполкома все это время, и при красногвардейцах, и после, был один и тот же человек — С. Н. Гассар, именем которого теперь названа улица в Елабуге. И правильно: советская власть неотделима от бандитизма, она им и создана.)

В ту ночь, когда расстреляли отца, мать Александра Павловича, посадив детей на сани, бросив дом и имущество, бежала из Елабуги. Десятки верст по глухому лесу, в морозную ночь, одна с четырьмя закутанными детьми (из которых двенадцатилетний Саша был старшим), посреди разгорающейся гражданской войны! Я видел фотографию этой необыкновенной женщины, сделанную вскоре после замужества: статная, выпрямленная фигура (как, кажется, все они тогда держались) и традиционно контрапостный поворот головы; удивительно красивое, одухотворенное лицо. Отец А. П. взял ее угоном из Рыбинска, из семьи гирбасовского приказчика.

Они стали жить в Казани. А. П. вырос и поступил в казанский политехнический. Его «вычистили» со второго курса как «социально чуждого». Но душевного здоровья было навалом, и он как ни в чем не бывало опять туда поступил. Опять «вычистили». Тогда он перебрался в Москву и, получив высшее образование, стал инженером-строителем. Работал в Ленинграде, женился. Началась война, строил оборонительные сооружения. Направили на КУКС (ускоренные курсы командного состава) и выпустили в тяжелую артиллерию. Он прошел от Ленинградского фронта до Германии. С окончанием войны был оставлен в администрации оккупированной территории. Жена погибла в блокаду, детей не было. В 49-м его взяли по доносу: позволил себе скептически сопоставить газетную брехню о том, как живется на родине, с приходившими с родины письмами; тройка припаяла 25 лет. Он показал мне фотографию мужчины с бородой, как у адмирала Макарова.

— Это я после окончания Сталинской академии.

«Академию» он проходил на Колыме. Освободили его только в 59-м.

— Почему же так поздно? — удивился я. — Ведь реабилитация началась гораздо раньше.

— Нас, тяжеловесов, кому двадцать пять дали, рассматривали в последнюю очередь. И вот что странно: в 49-м выходило по делу, что вина моя тяжела, тяжелее не бывает. А раскрыли то же самое «дело» в 59-м — и вообще никакой вины не нашли. Вот, пожалуйста, справочка: «состава преступления не обнаружено». Ведь это не враги какие-нибудь писали — такие же советские юристы, как те. Не нужны оказались двадцать пять лет, десятки хватило.

Глаза его лукаво смеются. Нет в них ни обиды, ни озлобленности, ни усталости, ни страха, а только спокойное, бодрое принятие жизни такой, какая есть. Живет один: не нажил новой семьи. Уборка квартиры, прачечная, магазины — все сам. Но по всей России рассеяна у него тьма близких людей: братья с их семьями, внуками, правнуками — огромный, разветвившийся гирбасовский клан, в котором не отличишь родственника от давнего земляка и в котором он для всех — любимый «дедушка Шура», самый старший, самый авторитетный, энергичный и щедрый. Они объединяются вокруг него, съезжаются к нему, присылают самодельные стихи и веселые поздравительные адреса. И он отвечает на все письма, всех помнит, всем помогает.

Каждое лето совершает паломничество в Елабугу, обязательно на теплоходе. Для этого приходится выстаивать ночи за билетом. А ведь человеку за восемьдесят. Однажды — он рассказывал — захватил с собой в Елабугу брата с женой. Походили по городу, посмотрели. Зашли в отцовский дом, где прошли первые годы. А в доме — какая-то контора. А. П. водит брата по комнатам и показывает: «Здесь был папин кабинет, здесь спальня родителей, а здесь твоя кроватка стояла, ты маленький был, не помнишь». Пробегавший чиновник остановился: «Товарищи, вы что тут делаете?» — «Да вот, жили мы здесь когда-то, смотрим…» Чиновник пригласил их к управляющему, тот не дурак оказался, усадил, стал заинтересованно расспрашивать. А кабинет — бывшая гирбасовская библиотека, шкафы книжные — на своих прежних местах. А. П. подошел к шкафу, взял одну книгу, другую, смотрит: в Брокгаузе и Эфроне первых пяти томов не хватает. «Где же, мол, тома-то?» — «Да знаете, — управляющий покраснел, — мои предшественники, когда их отсюда увольняли, брали себе по книжке на память».

А. П. показал мне фотографию этого особняка — нарядного, резного, с отточенными, в стиле модерн, формами. Когда район перевели в Набережные Челны, решено было приветливый этот дом разобрать и перевезти туда же, под райисполком. Разобрать — разобрали и перевезти — перевезли, а собрать не смогли: смекалки не хватило.

16.05.1987. Вылетели в командировку вчетвером: Володька Кеслер, Наташа Заонегина, Ира Круглова и я. В горьковском аэропорту встретили Эру Донатовну из «Леспроекта», которая вылетела из Быкова более ранним рейсом, а также Бориса Щетинина из пятой мастерской и химика Леонарда из отдела Колтуновой — они выехали поездом накануне вечером. В ожидании рейса на Болдино мы ушли на спортплощадку рядом с аэропортом, позавтракали на травке и выпили четыре бутылки портвейна. На аэродроме в Болдине нас встретили Золотухин и Жанна. В гостинице застали Колю из отдела Шинаева и Сашу Меркулова из бригады Щетинина. Вечером пили в нашем номере водку и играли в кости.

Отношения с заказчиком у нас — хуже некуда. Леонидов в свое время завалил работу по проекту. Все, что заказчик от нас получил, — это мою историческую записку. Но Золотухин и его сотрудники не приняли концепцию. Я стоял на своем. Каждая наша встреча заканчивалась руганью и хлопаньем дверьми. И на этот раз опять сцепились. Речь, в частности, шла о прудах на территории усадьбы — существовали они в пушкинское время или нет. Золотухин, как всегда, не слушая возражений, кричал:

— Послушать Попадюка, так в 1830-е годы все было точно так же, как сейчас!

А я, как обычно, повторял одно:

— Хорошо, но как вы иначе растолкуете мне эту фразу из письма Пеньковского?

— Мы ссылаемся на свидетельства крестьян — современников Пушкина!..

— А я ссылаюсь на современный Пушкину документ. Ваши алкаши могли все позабыть и перепутать за семьдесят лет. А у меня — письмо управляющего 1834 года. Кому я должен верить?

— Там говорится о другом пруде!

— Нет, именно об этом.

И, как всегда, Золотухин очень быстро дошел до точки кипения.

— Я не знаю, зачем им это нужно! — сказал он почти в истерике, поворачиваясь к своей сотруднице. — Но им это нужно зачем-то!

И тут Кеслер, до сих пор не вмешивавшийся в наш спор (подвергать сомнению работу своего человека он не мог, но и противоречить заказчику тоже не находил возможным), сказал миролюбиво:

— А пойдемте на улицу, поглядим.

Это был гениальный ход. Это напоминало удар Пеле по воротам чехов на мексиканском чемпионате. Из свалки, завязавшейся у ворот бразильцев, он увидел, что Иво Виктор в азарте вышел почти на середину поля, и мгновенно послал мяч в незащищенные ворота. Весь мир, следивший за игрой, ахнул от неожиданности и замер, глядя, как летит мяч через все поле и бежит за ним, не успевая, опомнившийся Виктор… Какая нужна внутренняя свобода, чтобы, защищая свои ворота, не упускать из вида ворот противника! Внутренняя свобода, а отсюда — широта видения, быстрота и точность неординарной реакции, — вот что поразительно!

Захватив кальки планов, мы вышли из помещения дирекции и толпой двинулись по Кооперативной улице. У внешнего угла усадьбы — там, где улица вливается в церковную площадь, — остановились, и Золотухин, ткнув пальцем в сторону Пильников, сказал:

— Вот пруд, о котором говорит Пеньковский.

— А какой угол, по-вашему, он имеет в виду?

— Вон тот.

— Это исключено, — возразил я. — Вся та сторона улицы принадлежала Василию Львовичу. Пеньковский не мог там распоряжаться.

— Тогда вон тот!

— Та сторона площади тоже принадлежала Василию Львовичу. В том-то и дело, что речь может идти только об этом месте, на котором мы стоим. А раз там сказано: «близ господского дома, за прудом», — значит, имеется в виду тот пруд, который отделял дом от упомянутого углового крестьянского двора. То есть существующий усадебный пруд. Значит, он существовал уже в то время. За второй не отвечаю, но один существовал точно.

Золотухин повертел в руках план, прикидывая.

— А ведь в самом деле, — сказал. — Ну, товарищи, с меня шампанское!

Так в пять минут он понял то, чего я не мог втолковать ему в течение целых шести лет. А мудрый Кеслер сразу сообразил, что мы с Золотухиным просто не понимаем друг друга, потому что смотрим на планы, а планы читать не все умеют, и то, что очевидно для меня, вовсе не очевидно для Золотухина.

(Используя все собранные исследователями за много лет документы, планы, спутанные и противоречивые свидетельства, каждую косвенную улику, каждый намек, я впервые смог в полной мере, до мелочей, воссоздать планировочные и архитектурные реалии, окружавшие здесь Пушкина[18], в том числе ближайшие, образующие отчетливо различимый предметный фон стихотворения «Румяный критик мой…». Почему мужик «кличет издали ленивого попенка»? Потому что, пройдя по площади перед окнами господского дома — очевидно, со стороны Базарной улицы, — он оказался между церковью и причтовыми дворами, как раз перед входом в церковную ограду и на расстоянии примерно 80 м от отступающего в глубину площади «Попова порядка». Не ходить же туда и обратно! Кстати, я и до «попенка» докопался. Это был сынишка одного из двух болдинских священников — либо Миша Семионов, либо Саша Михайлов: обоим в 1830 году должно было исполниться по восемь лет, тогда как старшие мальчики отдавались в семинарию. Такова магия пушкинского творчества: любой, даже мимолетный штрих вызывает к жизни конкретную подробность.)

Примирение праздновали в баньке, выстроенной реставраторами на хозяйственном дворе музея. Пока девчонки парились, мы с Кеслером курили на крылечке. Подошел мужчина в очках, муж прорабши реставрационного участка, спросил: «Откуда будете, мужики?» — тоже закурил и, опустившись рядом с нами на корточки, завел разговор об очистных сооружениях, теплотрассах и т. п. Выяснилось, что он учитель биологии, с недавних пор директорствует в местном сельскохозяйственном ПТУ. В Болдине живет восемь лет, за это время потерял семь зубов — из-за плохой болдинской воды. Он парился вместе с нами и после парилки уговорил меня броситься в отрытый тут же, возле баньки, прудик. Я бросился — и угодил головой в притопленное бревно. Хорошо еще, что угодил, выныривая. Плавай это бревно поближе, увезли бы меня из Болдина в цинковом гробу.

Вот моральный урок архитектуры: дольше всего сохраняются нагруженные, напряженные, работающие участки конструкции. А то, что сверх того, — декор и всякие «излишества» — постепенно слизывается временем. Если люди не вмешиваются, от сооружения в конце концов остается только главное — его остов.

Восхищаюсь Матиасом Рустом. Ей-богу, это поступок века! Одной озорной, легкомысленной выходкой мальчишка вдребезги разнес важнейший гранитный устой нашей государственности. Все то, на чем держалось наше представление о непобедимой мощи советских вооруженных сил, о неприкосновенности границ и святынь, наше почтение к великим тайнам укрепления обороны, сжирающее до трети валового национального продукта, необходимость содержать огромную дармоедку-армию, существование бесчисленных учреждений военного ведомства, всевозможных секретных «ящиков», целой привилегированной касты людей с лампасами, никому не подвластных и никем не контролируемых, увешанных орденами за выслугу, надутых генеральской спесью и непререкаемым самодовольством, пропаганда, парады, атмосфера официальной серьезности, нагнетание страха, глухие угрозы, рекламные фильмы про ракетчиков и десантников — все то, чему постоянно приносятся в жертву наши жизненные интересы, — все было разоблачено, все оказалось вдруг тем, чем и было в действительности, — блефом, туфтой.

Да, остов сохраняется, но смысл утрачивается. Смысл — как раз в «излишествах». Не только в декоре. В отвалившемся куске штукатурки, в развешенном для просушки белье…

Но и следы разрушения тоже становятся декором. Время привносит свой отпечаток, свой смысл, достаточно определенный.

Больной, страдающий пляской святого Витта, на минуту приходит в себя, обводит окружающих взглядом и заявляет: «Товарищи, товарищи, мы ошибались…» Как будто окружающие сами не видят, что он даже коробка спичек не в состоянии взять в руки. Но они-то тут при чем? Почему, собственно, «мы»?

Мы тебе не товарищи, сволочь!

Не беспокойтесь, мы не снимем с себя ответственность, не станем открещиваться от своей истории, которую вы таки вытоптали под себя, но и вы, будьте добры, скажите прямо, что именно вы, вы первые, отвечаете за все: за неисчислимые бесполезно загубленные жизни, развал экономики, тотальное воровство, коррупцию, алкоголизм, бескультурье, апатию. Ведь это вы, засирая людям мозги, затыкая рты, не допуская никакой критики в свой адрес, затащили страну в этот тупик, из которого, несмотря на все ваши заверения, нет выхода.

«Перестройка начинается с каждого!» Ишь ты, оказывается, только за нами дело стало. Да мне-то, например, некуда и незачем «перестраиваться», я-то всегда выкладывался полностью, на совесть, почти ничего не получая взамен. Это вы, дармоеды, вредоносная бестолочь, перестраивайтесь… куда-нибудь подальше.

И эта ваша «гласность», милостиво разрешенная сверху!.. Глаза нам позволили открыть? Привлечь к «серьезному обсуждению наболевших проблем»? Да мы эти проблемы давно между собой обсудили. А вот попробуй кто-нибудь выскажи самую простую и очевидную для всех истину, известную в нашей стране последнему забулдыге: что дело-то, собственно, не в «забвении ленинских норм», не в «уклонении от ленинского курса», а в самих этих нормах и в самом этом курсе, — попробуй, и узнаешь настоящую цену этой «гласности».

А между тем без серьезного всеобщего гласного признания этой истины вся ваша «перестройка» останется пустым звуком. Это — единственный шанс. Нет другого способа выбраться из тупика, как только вернуться к его началу.

— Что ты сейчас читаешь? — спросил меня Ленька Беляев.

— Стендаля дневники и Шекспира том за томом.

— Все-таки мы уроды с тобой, — засмеялся он. — Ты Шекспира перечитываешь, я — Диккенса. А народ на журналы кинулся. Едешь в метро — справа «Котлован» читают, слева — «Детей Арбата»… Когда все, что мы раньше тайком читали, стало общедоступным, мы удалились в классику.

27.07.1987. Молчушка с Сеней уехали в Ейск, я провожал их утром с Казанского вокзала. Митя вернулся из Пояконды (под Кандалакшей), а ночью вылетел в Абакан на раскопки с ленинградской археологической экспедицией. Оброс бородищей, подлец, красив как бог.

С Молчушкой расстались холодно. Количество яростных вспышек, взаимных оскорблений, месяцев, проведенных в угрюмом, озлобленном молчании, перешло в качество отчуждения. Раньше хоть разлуки — мои командировки и ее отпуска — бросали нас навстречу друг другу. Но сколько могла продолжаться такая жизнь — с двумя-тремя днями в году нормальных, любовных отношений? И как можно строить отношения в семье, если они постоянно — через Молчушку — подвергаются воздействиям извне? Хамство продавщицы в магазине, неполадки общественного транспорта, усталость от школы, где она работает, — все отзывается дома раздражительной грубостью, нудными придирками. Вместо того чтобы смягчать, гасить возникающие конфликты, она сама их раздувает из ничего. Положительные эмоции ей вообще, кажется, не свойственны. Ни тепла, ни ласки от нее не дождешься, ни, тем более, моральной поддержки. Физическая забота — это да. С надрывом, с ожесточенным, обязывающим самопожертвованием…

Я и сам не подарок, я знаю.

Главная моя вина та, что я дал развиться темным сторонам Молчушкиного характера и угаснуть — светлым. Да и материально не смог обеспечить семью. Мы живем почти в нищете. Деньги в нашей стране дешевеют год от года, и вот моя зарплата, которой, вместе с регулярно получаемой прогрессивкой, когда-то вполне хватало на жизнь, постепенно превратилась в ничто. (За двенадцать лет работы на Острове мне накинули десятку к зарплате, но зато прогрессивку урезали с 40 до 33 %, а потом и до 25 %, так что и помимо инфляции я получаю теперь меньше, чем вначале.) Вспоминая некоторые свои расходы прошлых лет, когда, например, я мог выбросить 50 рублей (треть зарплаты) за книгу Гуссерля, я теперь только плечами пожимаю. Квартплата, питание, одежда — все превратилось в проблему. Где-то я слышал, что существует вполне официальный (хотя и секретный) подсчет: для того чтобы жить в нашей стране без материальных проблем — не то чтобы приобретать кооперативную квартиру, дачу, машину, а вот именно без проблем, то есть позволить себе, не задумываясь, купить второй костюм, поехать отдыхать, куда захочется, и т. д., — нужно зарабатывать не менее 300 рублей на каждого члена семьи. А мы на всю семью из четырех человек имеем только 400.

И вот Молчушка по ночам мастерит шапки на заказ, а я целые месяцы трачу на осточертевшие паспорта для Свода памятников. И все-таки мы едва сводим концы с концами и часто лишены самого необходимого. Мне-то, в общем, наплевать, что я одеваюсь, как босяк, а вот Молчушка, которая много лет ходит в школу все в одном и том же костюме и не имеет ни вечернего платья, ни приличного зимнего пальто… Вот это меня мучает.

А диссертация медленно движется, зараза! И я ничего, ничего не могу сделать, чтобы ускорить это движение!

И все-таки, несмотря ни на что, Молчушка остается для меня единственной женщиной, в которой сосредоточена тайна вечной женственности (как выразился бы какой-нибудь символист). Достаточно сказать, что она была первой женщиной в моей жизни — как и я был ее первым (и единственным) мужчиной. По-прежнему она воплощает два наиболее притягательных для моей чувственности женских образа: микеланджеловскую Еву из «Грехопадения» Сикстинской капеллы и правую ткачиху из «Гобеленной мастерской» Веласкеса. Ни с кем в любви мне не было лучше, чем с нею, ни к кому не тянуло с такой силой. Как забыть ту выкраденную у армейской машины, горькую от предстоящей разлуки ночь в комнатке Паши Киселева, лихорадочные ласки, прерванные стуком в окно: Сашка Платицын прибежал сообщить, что казарма внезапно поднята по тревоге и меня вот-вот хватятся.

Странно, но я никогда не помышлял всерьез о замене. «Странно» — потому что, с одной стороны, крайности Молчушкиного характера так и выталкивают меня из семьи, а с другой — постоянно подхватывает и увлекает меня прочь моя феноменальная влюбчивость.

Ни одна из встреченных мною женщин, в которых я страстно влюблялся, не могла бы — я чувствовал это — заменить мне Молчушку. Либо с нею, либо ни с кем.

Давно уже я считаю себя мизантропом.

Когда соседи по дому обращаются ко мне за помощью — поднять тяжелые вещи на верхний этаж, завести с улицы пьяного мужа и просто одолжить денег, — я понимаю, что это объясняется привратницким расположением нашей квартиры: в нижнем этаже, сразу у входной двери. Но после того как на днях прибежали за мной из соседнего подъезда с просьбой снять умершую старуху с унитаза, перенести ее в комнату и положить на пол, пока тело не закоченело, — причем произошло это вечером, когда в доме было полно мужчин, вернувшихся с работы, — я призадумался: неужто у меня на лбу написано нечто, некий альтруизм или доброжелательная глупость, располагающие ко мне людей? Причем сам-то я знаю, что совсем я не добрый, а как раз наоборот — желчный и злой.

Может быть, просто лицемерие? Вряд ли. Лицемерие требует времени, хотя бы мгновенной паузы, необходимой для того, чтобы войти в роль. А я кинулся к умершей старухе как был, в домашних тапочках, не успев даже дослушать просьбы о помощи. Так же как, не задумываясь, полез на балкон третьего этажа, когда с покойным Женей Кудряшовым мы возвращались ко мне домой (поддатые, конечно) и у подъезда встретила нас толпа взволнованных соседок с просьбой снять с балкона орущую кошку Невзоровых; только добравшись до второго этажа, я вспомнил о протертой дыре на своих джинсах: при ходьбе она была незаметна, но теперь-то зияла на весь двор…

Я утверждаю: каждому из нас есть чем похвастать. Но человек обычно и не подозревает о своих достоинствах. Наши подлинные достоинства нам неизвестны. Поэтому лучше молчать. Хвастуны глупы не потому, что хвастают, а потому, что хвастают не тем.

4.08.1987. На дне рождения у Иры Ледневой. По пути с Острова я, по совету Саши Королева, завернул к винному магазину на углу Покровки и Садового (бывшая «Молдавия»). Очередь стояла длиннющая, но, как и предсказывал Саша, быстро двигалась. Не простояв и получаса, я купил бутылку шампанского и две бутылки водки.

Спиртное стало проблемой. На днях я обегал пол-Москвы и ничего не достал: магазины либо закрыты, либо торгуют ерундой, либо (в редких случаях) стоит такая очередь, что и подступиться страшно. У нас, на улице Строителей, я стал было в очередь, еще не разобравшись, что дают, гляжу: мужики выносят из магазина, прижимая к груди по пять бутылок сразу, «Гурджаани», сухое кисленькое винцо, на которое они раньше и смотреть не хотели (теперь 3 рубля бутылка); рожи у всех были растерянные. Я плюнул и ушел.

В Гарюхином институте, как он рассказал при недавней встрече, решили выпускать стенгазету «Трезвый зодчий».

И к чему привела эта пресловутая «борьба с пьянством»? Теперь человек, отстоявший два часа в очереди за водкой, покупает не бутылку, как раньше, а столько, сколько может унести, — чтобы в следующий раз не стоять. Ну и поскольку купленные бутылки уже при нем, он и выпивает их все за один раз. Русский же человек: пока все не выпьет, не остановится… А если нет ни водки, ни крепленого, пьет что попало. Да, вытрезвители, может, и опустели, зато морги переполнились. «Борьба с пьянством», как и всякое лечение симптомов вместо болезни, привела к обратным результатам.

На Рижском рынке я купил букет роз. У самого дома Ледневых заглянул еще в «Мужскую одежду», приметил брюки, которые показались мне приличными. До этого, сколько ни таскался по магазинам, ничего подходящего не встречал. Вот тоже проблема — летние брюки…

За столом я сидел рядом с Иркиным дядей Степаном Георгиевичем. Ляля сообщила мне, что он участвовал в знаменитом Керченско-Феодосийском десанте зимой 41-го, и я принялся расспрашивать его об этой операции. Он охотно рассказал.

Припай, по его словам, достигал 50–60 метров, и мотоботы не могли подойти к берегу, поэтому первые, кто спрыгнул за борт, — человек триста — сразу скрылись подо льдом; остальные шли к берегу по их телам. Немцы были застигнуты врасплох: справляли Новый год. После боя С. Г. обнаружил, что колени его сбиты до кости обледеневшими полами шинели, сапоги, заполненные кровью, примерзли к ногам.

К маю немцы выбили наших с Керченского полуострова. С. Г. и еще шестеро спасались вплавь через пролив. Восемь километров в ледяной воде. Когда отплыли на полкилометра, немцы стали обстреливать их из пулемета, поставленного возле брошенной ими одежды. Убили двоих. Еще двое утонули посередине пролива. На таманский берег (на Чушку) выползли трое, в бессознательном состоянии. От последующего расстрела их спасла встреча с самим Буденным (это был гвоздь рассказа), который лично доставил их на питпункт.

Поздно вечером я проводил подвыпившего старика до метро, потом вернулся к Ледневым. Мы еще выпили. Потом Дементий с Наташей, Ляля и Юра Рязанцев ушли. Я досидел с Американцем до последнего поезда метро.

Когда по пустынной и темной улице Дмитрия Ульянова шел от «Академической» к своему дому, слышал за спиной чьи-то шаги. Я шел быстро, но шаги не отставали. На пустыре возле строящегося Дарвиновского музея стали догонять. «Сколько же их? — подумал я, не оборачиваясь. — Один обгонит и пойдет навстречу, а сколько же сзади? Прием известный…» Какой-то парень обогнал меня. Я взял ключи от квартиры на палец (ничего более тяжелого в карманах не нашлось, а бутылки, бывшие у меня в сумке, я решил пускать в ход только в самом крайнем случае); но сзади, кажется, никого больше не было. Оглянулся — так и есть, никого! Ах ты, сука! Парень скорым шагом уходил все дальше. Он перешел улицу Вавилова и двинулся по ней налево. Я тоже свернул налево, но срезал переход длинной диагональю. Пересекая улицу наискосок, я теперь его догонял. Теперь настала моя очередь его пугать. Я шел прямо на него на сближающихся курсах. Он не выдержал и побежал.

5.08.1987. Пока мы с Сашкой Крысановым на автобусной остановке напротив его дома поджидали Мальвину, говорили о «перестройке». Сошлись на том, что вся она — только в печати и по телевидению, то есть на словах; в самой жизни почти ничего не меняется. Да и глупо надеяться. Все это могло бы получиться лет сто назад — объединение «доброго царя» с народом против чиновничества, — но теперь, когда в «доброго царя» никто не верит, чиновники задушат.

До чего же это по-русски — стремление сразу, махом, все изменить, одним прыжком перескочить из рабства в «царство свободы»! Откуда взяться, например, оппозиции, если вся наша культура, все наше воспитание, мышление, привычки, традиции проникнуты тоталитаризмом. Тоталитаризм у нас в крови. А традиции создаются долго, веками.

Я верю Горбачеву, верю, что он хочет «как лучше». Но в нашей стране любые действия, начатые с самыми благими намерениями, всегда приводили к неожиданным уродливым и страшным результатам.

В нашей стране, если действительно хочешь добра людям, просто нельзя ничего предпринимать. «Мы же уповаем на милость Божию, — говорил Иван Грозный, — и, кроме Божия милости и пречистыя Богородицы и всех святых, от человек учения не требуем…» Он тоже, помнится, начинал с обещания «смирить всех в любовь» и с призыва ко всеобщему покаянию…

Вот старый анекдот, перепетый на злобу дня. Горбачев в очередной раз беседует на улице с народом. Какая-то старуха из толпы пытается к нему пробиться, но охрана не подпускает. Заметив ее усилия, Горбачев делает знак своим амбалам, чтобы пропустили женщину.

— Ну, в чем дело, мамаша?

— Да вот, Михаил Сергеич, покудова продиралась через твоих молодцов, и забыла, чего спросить хотела.

— Насчет квартиры небось?

— Что квартира! Квартира хорошая, 16 метров, грех жаловаться. Правда, живем там впятером, так когда все на работу уходят, в ней хоть в футбол играй.

— Ну тогда, значит, о пенсии?

— Да нет, пенсия у меня тоже хорошая: 60 рублей. В магазинах-то все равно купить нечего, так я еще на сберкнижку откладываю. Нет, пенсии мне хватает… А, вспомнила! Ты мне вот что, сынок, скажи: перестройку эту самую — кто придумал? Коммунисты или ученые?

— Коммунисты, мамаша.

— Вот и я думаю, что коммунисты. Ученые — те сперва на мышах да на собаках пробуют, а потом уже — на людях…

13.08.1987. С утра отправился в баню (горячую воду в доме отключили до 7-го, но до сих пор ее нет). В парилке нагнали такого пару, что мужики на полке вынуждены были опуститься на корточки. И все равно уши покусывало. Только один влез на скамейку и выпрямился во весь рост.

Когда я пошел париться во второй раз, пар был значительно слабее; мужики ворчали на поддававшего. Тот, оправдываясь, посоветовал одному из ворчунов:

— Веничком-то маши, вот тебе и будет пар.

— Чего там «маши»! — бросил ворчун в сердцах. — Хуем не доебёшь — яйцами не достучишь.

Я усмехнулся, услышав эти слова, потом, в предбаннике, смысл их полностью дошел до меня, и я покатился со смеху. Выражается сильно российский народ! Удивительна эта способность поговорки, точно и коротко формулирующей конкретное житейское наблюдение, соединять его с самой неожиданной ситуацией.

Вернувшись из бани, стал готовиться к приему Мальвины. В час она позвонила, чтобы сообщить, что уже находится возле моего дома. Я попросил:

— Ты хоть побриться мне дай!

— Ладно, ты брейся, а я пока в «Академкнигу» зайду. Двадцати минут тебе хватит?

— Вполне.

И опять, как в прошлый раз: едва она пришла — телефонный звонок. Я поднял трубку — так и есть: Валик звонит с вокзала. Ну как нарочно! На этот раз я был готов, предчувствовал что-то в этом роде. Я сказал:

— Валик, ты езжай сейчас к Димке и переночуй у него. А завтра переберешься ко мне. Идет?

— Конечно, старый, о чем речь!

Я позвонил Дементию и предупредил его о Валькином приезде. Потом повернулся к Мальвине:

— Как тебе это нравится?

— Ну ва-ще! — восторженно простонала она. — Видно, здорово кто-то не хочет нас с тобой наедине оставлять. Кто-то там, наверху.

Она пробыла у меня до двух ночи. Мы пообедали вместе и выпили бутылку коньяка. Долгий, хороший, дружеский разговор. Очень легко с нею стало. Но домогательства мои отвергла непреклонно (хотя и в мягкой форме). И правильно сделала: вряд ли мое теперешнее чувство к ней — несколько меланхолическую нежность — можно считать любовью. Раньше, когда она оставляла меня ни с чем, я всегда понимал задним числом, что мне чуть-чуть не хватило напора. Но откуда же взять напор человеку, который трепещет от любви? А на этот раз, трезвым взглядом оценивая ситуацию, я совершенно ясно видел, что сама мягкость отказа (вместо обычных ожесточения, отчаяния или мольбы) свидетельствовала о его непреклонности. И с легким сердцем отступился.

А все-таки немного досадно! Наши теперешние отношения — интимность, доверительность, понимание с полуслова — были бы восхитительны, если бы им предшествовала или их сопровождала любовная связь. Без нее они не имеют смысла, как перезревший на ветке плод, никем вовремя не сорванный и никому больше не нужный. И подумать только, что для достижения полного, редкостного счастья (ведь мы оба были бы счастливы вместе) нам не хватило какого-то пустяка! Я так и сказал ей: пустяка.

Я ли не покладист! Как-то, когда мне было лет шесть или семь, домашние спросили меня, какой подарок я хотел бы получить ко дню рождения.

— Велосипед, — сказал я, задрожав от предвкушения. (Двухколесный велосипед был заветной моей мечтой.)

— Нет, — ответили мне, — велосипед мы не сможем. Это слишком дорого.

— Тогда кисточку, — сказал я.

Складывается впечатление, будто я занят чем угодно, только не тем, чем должен заниматься. Это не так. Работа моя движется — медленно, но непрерывно, — и эти отвлечения способствуют ее движению не меньше, чем сидение за письменным столом.

«А ты, — сказано у Толстого, — не думай о работе и назад не оглядывайся и вперед не гляди, много ли сделал и много ли осталось. Только работай. Все вовремя поспеет»[19]. Мне даже начинает казаться, что существует какая-то определенная постоянная зависимость между величиной текста, который мне предстоит написать, и количеством потребного для этого времени. И как бы я ни отвлекался или, напротив, ни старался ускорить результат, — данный отрывок созреет только в отведенный для него срок. Ни раньше, ни позже. «Бога нельзя принудить» (Deum necessitari non posse), как утверждали Дунс Скотт и Вильям Оккам.

27.09.1987. Я приехал сюда с тяжелым сердцем, в отупении всех чувств. Уже в поезде предвидел отсутствие всякой радости узнавания при встрече с любимыми местами. Я даже холодно воспроизводил в себе все ощущения предстоящего отъезда. Выйдя на набережную, на море даже не посмотрел, словно это был кусок раскрашенной фанеры. Унылое состояние духа усилилось, когда в первый же день, направившись в Тихую бухту, я обнаружил, что берег до самой могилы Юнга перерыт и испохаблен до неузнаваемости: ведутся работы по сооружению бетонной набережной со спускающимися к морю ступеньками.

13.01.1988. Новый год я встречал в желтой рубашке — той самой, которая была на мне в тот памятный день, когда я провожал Юлу во Внуково, и которую, подчиняясь странному суеверному чувству, ни разу с тех пор не надевал. Узнав, что год Дракона надлежит встречать в желтом, я отыскал ее в ворохе старых смятых рубашек, выгладил и надел. Она была как новая, разве что фасон устарел. Кажется, в тот день я вообще надел ее впервые.

Разумеется, совершили с Сенькой нашу ритуальную предновогоднюю прогулку. Этому предшествовал праздничный обед с мамой, Камиллом и Крупниками. Потом мама с Камиллом уехали в Переделкино, Митя ушел к своим друзьям, — Новый год мы встречали с Молчушкой и Сеней. Ни Дементия с Наташей, ни Ледневых, ни Крысановых нам не удалось залучить: все сидели по семьям. Созванивались, поздравляли. Пока мы гуляли с Сенькой, звонили Купалыч и Серега Воробьев. Около двух ночи я позвонил Барме, Полковнику, Жану, Лысому, Шнейдерману, Феронову, Осиным. Звонил Монесу и Бобу, но не дозвонился.

Сейчас только и слышно: «хозрасчет!», «самофинансирование!», «бригадный подряд!», «кооперация!». Экономическими лозунгами пытаются заклясть совдеповскую бессмыслицу. Как будто наша история не демонстрирует нам на каждом шагу, как политика отвертывает голову экономике. Лозунг нужен только один, вольтеровский: раздавите гадину!

18.04.1988. Господи! какая тоска на меня навалилась, когда я снова вошел в этот номер, а Сеньки в нем уже не было. Так долго я ждал его здесь, готовился к его приезду, и вот уже все позади. Он приехал в пятницу, 15-го, поздно вечером, мы провели вместе весь субботний день, а рано утром в воскресенье выехали в Москву.

Я встречал его на вокзале. Потом мы ехали на трамвае в гостиницу. В холле заполнили карту гостя, дежурная по этажу выдала нам раскладушку и постельное белье. Мы поужинали в номере (я припас для Сеньки кусок курицы, огурец, хлеб, заварил чай). Поев, он аккуратно прибрал на столе, помыл стаканы. Номер мой ему понравился: телефон, телевизор, уборная и душ. «Погоди, — сказал я, — завтра, при свете, из окна посмотришь!..»

День выдался прохладный и ветреный, но солнечный. Напившись в номере чаю с пирожками, мы отправились гулять. Мимо монастыря, мимо церквей Михаила Архангела, Спаса на Городу и Николы Рубленого вышли на Стрелку и двинулись по волжской набережной. В городе под ярким веселым солнцем шел субботник: на склонах к Которосли копошились кучки людей, стлался дым от костров, на набережной торговали выпечкой и соками. И все-таки обычное ощущение безлюдья не нарушалось. Осмотрели церкви Николы Надеина, Рождества Христова и Ильи Пророка, я сделал несколько снимков на слайды и рассказал Сеньке, как летом 72-го встречал здесь «бабу Любу».

В то дымное лето мама отправилась в «кругосветку», как всегда, авантюрно: просто собрала вещички, и мы с нею на такси поехали в Южный порт. За полчаса до отплытия ей удалось взять билет в каюту «люкс». (А люди еще зимой хлопочут, ночи проводят в очереди!) Я стоял на пристани в своей болгарской тельняшечке и прощально махал рукой вслед отплывающей авантюристке-матери, а все пассажиры теплохода, столпившись у борта, махали мне: почему-то я оказался единственным провожающим. На следующий день я уехал в командировку в Ярославль.

Когда все дела в Ярославле были переделаны и настало время перебираться в Тутаев, я вспомнил, что теплоходу с моей матушкой пора бы уже быть здесь. Пошел на речной вокзал — действительно, теплоход ожидался нынче вечером. Я взял билет на утреннюю «Ракету» до Тутаева, в гостинице приготовил все к отъезду и в назначенный час явился на пристань. Тут выяснилось, что из-за постоянной дымки над рекой (от горевших торфяных болот) теплоход задерживается, прибудет поздно ночью. Я решил дожидаться его здесь же, на пристани. Попросил разбудить меня к прибытию, прилег на скамью и уснул. Ночью меня разбудили, чтобы сообщить, что теплоход прибудет только утром. Я отправился досыпать в гостиницу.

Утром, уже собранный в дорогу, я опять был на пристани. Теплоход подваливал к берегу, моя «Ракета» стояла у соседнего причала. Бросили трап, пассажиры стали спускаться, удивленно на меня оглядываясь. Я был все в той же болгарской тельняшечке. Это напоминало сказку о еже и зайце. Приплясывая от нетерпения, я ждал, когда же покажется мама. Ее не было. Теряясь в догадках, я побежал к «Ракете», и она сразу отвалила.

В Тутаеве, устроившись в гостинице на Романовской стороне и позавтракав, я вдруг сообразил, что теплоход вскоре прибудет и сюда. Ну никак не мог я понять, куда матушка подевалась! Ближе к вечеру перебрался на пароме на Борисоглебскую сторону и опять явился на пристань. Дежурившая там шкиперша поинтересовалась, чего, собственно, я дожидаюсь.

— Теплохода, — говорю.

— Плыть, что ль, собрался?

— Матушку встречаю, — объяснил я. — Матушка у меня плывет.

— Это ты зря, — сказала она. — Теплоход без остановки пройдет.

— Как это — без остановки?

— А так. Пассажиров-то, вишь, нет никого, а он и так из расписания выбился. Наверстывать надо.

— А как же матушка? — захныкал я.

— Ладно, придумаем что-нибудь. Ну, помашешь ей с пристани…

Теплоход показался снизу. Он катился, не сворачивая с фарватера, перед пристанью замедлил ход, и оттуда прокричали в мегафон:

— Эй, на пристани! Пассажиры есть?

Моя шкиперша подняла матюгальник:

— Нема пассажиров! Вы застопорьте маленько, тут парень матушку свою встречает! Ну, смотри, — повернулась она ко мне. — Только быстренько!

Я изо всех сил выпялился на толпу пассажиров, вышедших полюбоваться с палубы живописным городком, который раскинулся перед ними по обоим берегам Волги.

— Ну, видишь ее? — торопила шкиперша.

— Нет.

— Нет?

Тут произошло невероятное.

— Эй, на теплоходе! — заорала шкиперша в матюгальник. — Повернитесь другим бортом!

И теплоход, действительно, послушно описывает дугу и становится носом по течению. Теперь уж столпившиеся на палубе пассажиры не могут не заметить — к полному своему изумлению — все ту же болгарскую тельняшечку, преследующую их, как наваждение.

— А теперь?

— Не вижу. Нет ее, кажется. Нет.

— Ну, ничего не поделаешь. Может, внизу где, не знает… На теплоходе! Следуйте своим курсом!

А дело, оказывается, было так. Мама проспала прибытие в Ярославль. Проснулась — теплоход стоит, за окном прекрасный незнакомый город, утро солнечное, настроение боевое. Дай, думает, сойду здесь. Билет, правда, до Москвы, ну, пускай пропадает… Быстро собралась и с чемоданом спустилась по трапу. (А я в это время подлетал на «Ракете» к Тутаеву.) Взошла на высокую набережную, смотрит — церковь (Николы Надеина). Билетерша при входе, экскурсанты входят-выходят. Зашла мама внутрь и наудачу спрашивает у девочек-сотрудниц, не знают ли, мол, они Сережу Попадюка. «Как же, — отвечают девочки, — знаем. Он сегодня утром в Тутаев уехал, “Ракетой”».

Ну, значит, не получилась встреча. Поймала мама такси, покаталась по городу, потом велела везти себя на железнодорожный вокзал. Через здание вокзала она прошла, не останавливаясь, не обращая внимания на громадную безнадежную очередь у касс. Вышла на перрон — стоит проходящий поезд на Москву, проводницы топчутся у вагонов. Подошла к той, что поближе, и легко, весело спросила:

— До Москвы довезете?

Та посмотрела по сторонам:

— А где ревизор?

— Не знаю, — пожала мама плечами.

— Тогда садитесь.

Вот какая у нас «баба Люба»!

6.02.1989. Вернувшись из Ярославля, сегодня на Острове только и успел, что отчитаться за командировку. Вместе с Игорем Валентиновичем сходили в магазин, купили две бутылки «Курдамира», две банки консервированного лосося, хлеба и торт к чаю и вместе с Мариной, Нелей и Катей славно угостились. Совсем как в старые времена!

Поскольку Катя уходила с подругой, я, уже в куртке, застрял в комнате у Ефима. Он только что вернулся из Австралии. С грустью он поведал мне, что нашему брату — там — делать нечего. Таня Доронина, которая слышала наш разговор, возмущенно заявила, что использовала бы любую возможность для отъезда. Еще год назад, по ее словам, она была совдеповской патриоткой, презирала Запад и ненавидела отъезжающих, а сегодня сама готова все бросить и бежать отсюда без оглядки.

— Ты пойми, Танечка, — втолковывал Ефим, — мы там никому не нужны. Ты представляешь себе это одиночество, в котором окажешься?

— Все равно, — не сдавалась Таня. — Жить здесь стало страшно. Понимаешь? Просто страшно!

Действительно, жить стало страшно. И не потому, что жизнь с каждым днем дорожает, что из магазинов исчезло мыло (в Ярославле по талонам продают по 400 грамм на человека в квартал) и впереди маячит самая настоящая разруха, такая же, как в 21-м. А потому, что «гласность» и «демократия» убили последние иллюзии. Раньше еще можно было на что-то надеяться. Теперь — нет.

Когда мы с Кеслером и Мариной Нуждиной работали над проектом охранных зон Енисейска, нам пришлось на исполкомовском «газике» обследовать окрестности города. Окрестности были неинтересны: разбитые дороги и редкие унылые группы летних времянок. Вдруг выезжаем на великолепное, абсолютно прямое и пустынное шоссе, которого нет на карте.

— А эта дорога куда ведет?

— Никуда, — флегматично отвечает водитель. — Через восемь километров кончается в сопках.

Оказалось, что шоссе проложили за одно лето в прошлом году, согнав на авральную стройку солдатиков и всякий сброд. Кому-то пришло в голову, что, если в результате диверсии или стихийного бедствия прорвет Дивногорскую плотину, по Енисею понесется водяной вал высотой в 40 м и, конечно, все сметет с плоских берегов до самого Диксона. Так вот, за те часы, пока вал дойдет до Енисейска, власти надеются эвакуировать население в сопки.

— А как же с Красноярском? — спросил я водителя.

— А там и ахнуть никто не успеет.

С тех пор мне не раз приходилось живать в Красноярске, но я так и не смог отделаться от апокалипсического видения внезапно накрывающей город водяной толщи. Я ловил себя на том, что между делом все время изыскиваю способ спасения. Не в подъезд же прятаться, не на фонарный столб залезать! Все, все будет сметено. Лучшее, что я смог придумать, — это успеть юркнуть в единственный в городе подземный переход и там, задержав дыхание, отсидеться… Разумеется, это была чепуха.

Я разговаривал с красноярцами, они, конечно, всё знали. Знали о том, что их прославленная ГЭС работает едва ли не в четверть своей горделиво рекламируемой мощности; знали о гниющей на дне водохранилища тайге, о гибнущей рыбе, о пагубном изменении климата (не замерзающий на много десятков километров Енисей парит зимой, как бассейн «Москва»); знали и о нависшей над ними самими постоянной угрозе. Знали, но свыклись, сжились с бессмыслицей и страхом. Как и все мы.

По дороге в Ярославль — не в этот раз, а в прошлый, перед самым Новым годом, когда мы с Кеслером и Мариной ехали защищать наш проект по Карабихе в облисполкоме, — в общем вагоне архангельского поезда я наблюдал за группой демобилизованных солдат.

Их было десятка полтора. В расстегнутых мундирах, а некоторые уже в штатском, они веселились вовсю: пили, хохотали, бродили по вагону, знакомились с девушками, возбужденно пересаживались с места на место. Долгожданная и непривычная свобода ударила мальчишкам в голову. Смотрел-смотрел я на них (а мы тоже пили: начали еще на вокзале, вместе с Подъяпольским, который нас провожал), потом подошел к ним и говорю:

— Э, — говорю, — кто из вас выйдет со мной в тамбур?

Поднялись сразу трое — решили, видно, что я драться их вызываю. Вместе со мной вышел в тамбур и Кеслер (подстраховать меня на всякий случай). В тамбуре мы закурили и разговорились. Выяснилось, что все они архангелосы, отслужив в Белоруссии, возвращаются домой. Охотно, наперебой, они рассказывали про теперешнюю армию. Потом я задал главный вопрос:

— Хорошо, в Белоруссии. А если бы в Афган вас послали?

— Ну что ж, служили бы в Афгане…

— Как! — возмутился я (а я был в том блаженном состоянии, когда все понимаешь и все можешь объяснить). — Как! Участвовать в войне, развязанной кучкой тупых негодяев! Воевать против народа, которому мы, «освободители», «интернационалисты», на хрен не нужны! Быть оккупантами, карателями!..

Ребята слушали меня сочувственно. Славные, неглупые поморские рожи…

— Это все правильно, — задумчиво проговорил высокий красавец, к которому преимущественно я обращался. — Но ведь откажись я — меня же в тюрьму посадят.

— Ну и что?

— А в тюрьме сидеть — стыдно.

— Так это смотря за что, — продолжал я настаивать. — Ведь за правду же! Толстой, например, мучился, что не пришлось ему отсидеть за свои убеждения…

— Стыдно в тюрьме сидеть, — твердо повторил он.

С горечью приходится признать: нет у нас гражданского мужества. (Американские парни, например, протестуя против войны во Вьетнаме, демонстративно жгли свои военные билеты перед Капитолием.) Впрочем, Митька, когда его призвали, в ответ на мой вопрос, перед самым прощанием, сказал: «Туда — ни за что не пойду». И я уверен: сдержал бы слово.

Когда об этой неправедной войне заговорили наконец в средствах массовой информации, одна из первых передач, как помню, была посвящена вернувшимся оттуда несчастным искалеченным мальчишкам, проходившим реабилитацию в каком-то госпитале. В одном отделении с ними оказался ветеран Великой Отечественной, рана которого заставляла его ежегодно ложиться на лечение. И вот дурак репортер принялся радостно сколачивать сюжет этакого «окопного братства», так сказать, преемственности воинской славы. Контуженные, психически надорванные калеки, явно не понимая, чего от них хотят, пытались бодриться, старик неохотно поддакивал, а потом не выдержал: «Да ведь я Родину защищал! А эти…»

18.02.1989. Валентин, проездом в Ленинград, на четыре дня остановился у нас. Рассказывал, как вез рефрижираторным поездом мясо из Гомеля в Армению. Это была говядина, заготовленная после чернобыльской аварии и негодная в пищу: зараженную радиоактивностью, ее под видом «помощи» сплавляли пострадавшим от землетрясения армянам. И ни у кого это не вызывало протеста.

Удивительные проявления злобы, которые Валик наблюдал по пути: «Так и надо армяшкам!», «Чтоб они все передохли!»… Вот наша новая мораль, не писанная, но действующая: горе пострадавшему!

В железнодорожной толчее под Ростовом Валик встретил бригаду спасателей из Тюмени. Они выехали буквально через несколько часов после сообщения о катастрофе — и вот уже полтора месяца были в дороге, никак не могли добраться до цели. Инертность, неповоротливость, беспомощность Системы наглядно проявляются в таких вот экстремальных ситуациях. Да и не только в экстремальных, — достаточно небольшого толчка извне, и все идет кувырком, скрытый абсурд выворачивается наружу.

Жуткий вид разрушенного Спитака. Панельные дома, собранные на живую нитку, рухнули мгновенно. Халтурной оказалась не только сборка, но и качество панелей: когда их теперь поднимали кранами, расчищая завалы, они рассыпались в воздухе. Подняли такую панель, под которой находились старуха, женщина и двое детей, еще живые, — а она, рассыпавшись, рухнула на них и на этот раз их похоронила. Люди кинулись руками разгребать обломки, но уже спасти никого не смогли. У женщины были золотые кольца на пальцах, серьги в ушах. Какой-то мужчина из толпы с криком «Это моя жена!» бросился перед ней на колени, рыдая, принялся стаскивать с нее украшения. Когда он покончил с этим, вперед выступил муж этой женщины, молчаливо стоявший в толпе, и обличил его. Мародера тут же растерзали.

В поезде, которым Валик возвращался из Еревана, были выбиты все окна (учитывая стужу на перевалах, это было нешуточное испытание): за Бзовдальским хребтом, на территории Азербайджана, ереванские поезда забрасывают камнями. Полубезумная старуха-учительница бормотала что-то о «басмачах».

Пока интеллигенция взахлеб упивается откровениями «гласности», в стране нарастает недовольство.

7 октября, в День Конституции, я выскочил в полдень из ленинградской гостиницы Управления культуры, чтобы позавтракать в столовой, и тотчас был остановлен пожилым дядькой, который попросил у меня прикурить. Он стоял в подворотне у Театра кукол. Слово за слово — выяснилось, что он поджидает своего брата, ушедшего за водкой. Я выразил удивление, что в Ленинграде в праздничный день продают водку, и поинтересовался: где же это? «Места надо знать, — протянул он, недоверчиво меня оглядывая. — Смотря что ты за человек…» Если бы я не был так голоден и соображал получше, я бы после этих слов плюнул ему в рожу и ушел. В Москве спроси первого встречного о винном магазине — и тебя на руках туда отнесут, да еще и пропихнут без очереди, как гостя.

— Вот как ты относишься к Горбачеву? — спросил дядька.

— Болтает много. А так — нормально отношусь.

— Ну вот сам и ищи! — отрезал он.

— И за что же такая нелюбовь к Горбачеву?

— За то, что кооперативы развел, — объяснил дядька. — В магазинах шаром покати: всё кооператоры скупили. Теперь нам продают втридорога, не подступишься. Понимают, что не надолго все это, вот и стараются побыстрее нахапать. Куй железо, пока Горбачев! Сталина ругают, а при нем порядок был. За что его с грязью смешали? Я за него кровь проливал, ранен дважды, я мальчишкой в партизанском отряде…

— Неужели за Сталина проливал?

— За Родину, конечно. Но и за него тоже. Да что вы, молодые, можете знать об этом!..

У него было умное лицо, и он был ленинградец; вот почему я влип в этот разговор. Вот уж не ожидал, что именно в Питере столкнусь с преданностью усатому вурдалаку.

— Знаешь что, — сказал я дядьке, — я сейчас пойду все-таки похаваю, а потом вернусь, и мы продолжим нашу беседу. Мне кажется, мы должны понять друг друга.

— Через два часа на этом самом месте, — подтвердил он.

Я позавтракал, потом прогулялся по Невскому, по набережной канала Грибоедова, дошел до Малокалинкинского моста и набережной Фонтанки вернулся обратно. Ровно через два часа я стоял в той же подворотне на улице Некрасова. Дядьки не было. Он так и не появился.

Тогда — как и всегда в подобных случаях — я думал, что имею дело с обычной инерцией мышления, с обидой за развенчанные идеалы молодости и всей прожитой жизни, с неинформированностью, наконец. Мне казалось, что дело объясняется просто: не читали эти люди таких книг, как «Архипелаг», «Все течет», «Новый класс», «Технология власти», вот и бредят привычное: «при Сталине был порядок». А если бы прочли… И вот в Ярославле я вдруг вспомнил этого дядьку и понял, что все гораздо сложнее. Да не нужно им этого ничего! Сейчас открой любой журнал — информации навалом, как говорится, хоть жопой ешь. А им — не нужно. Да если человека жизнь не убедила, неужто книга убедит? Тут что-то настолько глубокое, такие глубинные, подсознательные архетипы… Действительно, страшно.

Озлобленность, ожесточенность. Неужели и впрямь с нами нельзя иначе, как только кнутом? Демократия нам противопоказана…

И вот я спрашиваю себя: готовы ли мы, 89 % москвичей, соблазненных «гласностью» и проголосовавших 26-го за Ельцина, готовы ли мы отдать ему или Горбачеву всю полноту власти для расправы с преступной партийно-административной элитой, надежно прикрытой снизу миллионами рядовых членов партии?

Я лично — готов, потому что не вижу другого способа покончить с этой круговой порукой лже-демократии. Иначе — конца не будет.

В конце концов, единственный реальный успех, достигнутый за время «перестройки», — это успех в урегулировании наших международных отношений.

Ну а кто же спорил против нашей способности добиваться успеха? Мы, например, можем выиграть войну, положив в землю все наше взрослое мужское население. Можем запустить первый в мире искусственный спутник Земли, оставив страну без кастрюль и утюгов. Можем даже — я верю в это — поднять сельское хозяйство на такой уровень, чтобы нашего хлеба нам хватало и не приходилось клянчить за границей; только я боюсь представить себе, каких жертв это будет стоить. В том-то и дело, что каждый наш успех — в чем-то одном и всегда за счет остального.

Вот и теперь, при успехе на внешнеполитической арене, всей мощи нашего государства не хватает даже на то, чтобы убирать улицы как полагается. В эту зиму выходить на улицу было просто опасно. Кое-как ковыляя по обледенелым колдобистым тротуарам, рискуешь в лучшем случае вывихнуть ногу, а то и расшибиться насмерть. Известны смертные случаи от обрушившегося с крыш льда.

Всю зиму ограничивались тем, что сгребали снег с проезжей части улиц к тротуарам (а тротуары вообще не убирали, даже в центре Москвы), и с наступлением оттепелей они превратились в траншеи, по колено наполненные водой и грязью. И конца этому не видно, разве что к маю само высохнет.

Никто не хочет ничего делать. Повсюду следы начатых и брошенных работ, нарыты какие-то канавы, кучами лежит мокрая глина, свалены трубы, бетонные плиты — и ни одного человека. Демократия! Поневоле задумаешься: «Нужен хозяин. Нужна сильная рука. Вот при Сталине был порядок…»

Я, для которого половина жизненных удовольствий связана с ходьбой, в эту зиму почти не выходил из дома. Потом нашел средство: резиновые сапоги. Они не скользят по льду, не пропускают воду и легко отмываются. В них не надо униженно семенить и непрестанно пялиться под ноги. В них я наверстываю упущенное.

Но это же смешно: по Москве — и в резиновых сапогах!

А все-таки, что ни говори, жить стало интересно. Привыкнув к жизни в стоячем болоте, мы теперь действительно, всерьез не знаем, что будет завтра, и наше сегодня не похоже на вчера. Буквально каждый день приносит что-нибудь новое. Страшно и весело, сказал бы Толстой.

Отличная статья Баткина в «Знании — силе»! Сказано, наконец, предпоследнее слово — о том, что тридцать лет страной управляло ничтожество. Люди недобросовестные или сумасшедшие продолжают славить Сталина как великого вождя. Дураки считают его каким-то инфернальным злодеем. А он был именно ничтожеством — грубым, дремучим, косноязычным, тупым зощенковским персонажем[30]. Ему бы ваксой торговать на Тишинском рынке да исподтишка гадить в кастрюли соседей на коммунальной кухне…

Конечно, сознанию трудно вместить, что национальная по масштабу трагедия связывается с низколобым рябым выродком, у которого из всех человеческих свойств наличествовали только необыкновенное злопамятство, мстительность и патологическое властолюбие, а дарования не поднимались выше пещерной хитрости и жестокости мокрушника из подворотни (способного, впрочем, гипнотически действовать на мелкую воровскую шушеру, да и на неподготовленных граждан тоже). Но именно эти-то качества и оказались востребованы «революционной ситуацией».

Сталинисты любят ссылаться на восторги западных интеллектуалов (Фейхтвангера, Арагона), зачарованных скромным обаянием безграничной власти, на уважительный отзыв Черчилля, встававшего против своей воли при входе Сталина… Но вот комментарий совсем не глупого человека: «В чем причина таких чудовищных ошибок западных людей в оценке явлений нашей жизни? В том, что они и нашу жизнь меряют на свой аршин. И кроме того, они не хотят признаться в том, что их систематически дурачат побившие все исторические рекорды московские примитивы. Если тебя обвел вокруг пальца гений зла, это понятно. Это оправданно. Этим даже можно гордиться: мол, наша нравственность не позволяет нам опускаться так же низко. Но чтобы обыгравший тебя партнер был даже не человеком, а лишь примитивной социальной функцией в облике человекообразного существа, этого не может быть. И в результате примитивнейшие в интеллектуальном отношении партийные чиновники вроде Сталина, Хрущева, Брежнева, Суслова, Громыко и т. п. превращаются в западном представлении в гениев зла. Пусть зла, но — в гениев»[31].

А что касается Черчилля, то как же ему было не встать: ведь за второсортным провинциальным лицедеем, усвоившим повадку восточных владык и нацепившим маршальские погоны (а затем и погоны генералиссимуса), виделась ему многомиллионная армия, которая с огромными потерями, истекая кровью, неудержимо накатывалась на Европу…

И пора уже произнести последнее слово — что в 17 году власть в России узурпировала банда подлых, пошлых, циничных преступников (таких же, как в Германии в 33-м, но те победили хотя бы в результате законных выборов[32]); что во главе банды стоял гениальный маньяк, изобретший простое и эффективное средство для захвата и удержания власти — принцип «демократического централизма», который обеспечивал селекцию наиболее безликих и бессовестных сподвижников (куда там гитлеровскому «принципу фюрерства»!) и возобладание худшего из них — «чудесного грузина», подавлявшего прочих азиатско-паханской непредсказуемостью, лицемерием, коварством; что именно саморазвитие и распространение этого принципа на все население громадной страны привело к насильственному вымыванию всего деятельного, мыслящего, независимого, талантливого, что было в нашем народе[33]. (И вот, кстати, одно из объяснений развившегося у нас запойного пьянства — как стремления мимикрировать, скрыть свое лицо, уберечься под змеиным взглядом какого-нибудь бдительного активиста.) Власть негодяев превращала нас в нацию негодяев — тех, которые написали горы доносов, предавали и пытали друг друга, упоенно орали «Расстрелять, как бешеных собак!», трусливо оправдывали бессмысленную жестокость этой власти, превозносили — и продолжают превозносить — главного Мокрушника.

Как же нам не хватает собственного Нюрнберга![34]

Снег на газонах растаял, остались только утоптанные за зиму тропинки. Незаметные прежде, они резко отделились теперь от темно-бурой прошлогодней травы. Эти узкие белые полоски тянутся в разных направлениях, как схематическое изображение пешеходных трасс.

25.02.1989. Сообщил Кеслеру о сделанном мне предложении перейти в Плёс заместителем директора по научной работе. Екатерине Николаевне Закаменной, которая позвонила мне вчера, я ответил, что хотел бы прежде довести до конца наш проект и только после этого — когда я уже буду «лучшим в мире» знатоком Плёса — перейти. Кеслеру я объяснил просто: наскучила мне моя теперешняя работа, угрелся я, закоснел в своей «экологической нише», исторические записки пишу, не просыпаясь, не расту…

— А там тебе еще быстрее наскучит, — сказал Володька.

Раньше жизнь моя шла по спирали, а теперь спираль ослабла и стал — круг. И я все хожу и хожу по этому кругу, ни до чего не достигая. И надо искать выход.

Тридцатого мая вернулся из Коктебеля, где отдыхал вместе с Алкой и Минькой, а Молчушка встретила меня словами: «А нам тут многосерийный детектив по ящику показывают». Это она о Съезде народных депутатов. И я тоже воткнулся в телевизор.

Выступление Черниченко я слушал на Острове, в кафетерии «Информэлектро». Это было в обеденный перерыв, кафетерий был заполнен людьми. Многие поднялись от столиков и придвинулись к телевизору. Незнакомые между собой люди переглядывались, смеясь, обменивались репликами, аплодировали. Выступление Червонописского и весь этот вой съездовского быдла против Сахарова застали меня на квартире у Алки и Миньки, когда мы с Минькой вернулись из Покровского-Стрешнева, где обсуждали реставрационные исследования по церкви с автором проекта Сережей Киселевым и осматривали Минькины раскопки. Телевизор, конечно, работал; ощущение мерзости нас переполняло. И даже приготовленный Аллочкой великолепный обед не примирил нас с жизнью.

Нет, не испытываю я ни малейшего сочувствия к этим искалеченным «интернационалистам». Гитлеровские каратели в свое время тоже, наверное, проявляли и солдатский героизм, и самоотверженность и тоже потом оправдывались: «Нам приказывали, мы выполняли свой долг…» Но их потери не заслуживают жалости. Партизанская война — самая страшная из всех: она не признает ни пленных, ни пощады, ни перемирия. Это война на уничтожение. И герои здесь только с одной стороны, а для другой — позор и ни малейшего оправдания. И если тебе переломили хребет в этой войне — пеняй на себя и на тех, кто тебя послал.

А наши вернувшиеся «интернационалисты» рвутся восстанавливать «порядок». Они чувствуют себя вправе, они — заслужили. С гордостью, на всю страну, похваляются своими подвигами, к воспеванию которых присоединяются верноподданные барды. Они прошли хорошую школу жестокости, начиная с пионерских «зарниц» и кончая Афганом. В Тбилиси 9 апреля они показали, на что способны.

Эта война востребовала все худшее, что есть в нашем народе, и, будучи реализовано, оно получило права гражданства. Убийцы стали героями.

И все-таки, хотя Съезд не выполнил свою задачу (а основная его задача состояла в том, чтобы вырвать власть у партийной мафии), значение его огромно. Сделано главное: разбужено политическое сознание людей. Сколько лет мы прожили в политическом анабиозе! Мы считали: у них своя жизнь, у нас — своя, и соприкосновения — никакого. Игры правительства нас не интересовали. При виде человека на трибуне у нас автоматически отключался слух.

А тут — вся страна бросила работу, прилипла к телевизорам, радиоприемникам, газетам. Выслушала все точки зрения, увидела, кто чего стоит и как воочию варится политическая каша, составила свои мнения, пусть несогласные между собой, но это — мнения.

Еженедельные благотворительные обеды в кооперативном кафе — для пенсионеров, оказавшихся «за чертой бедности». Берут интервью у сидящего за столиком ветерана. Он выражает благодарность партии и правительству за проявленную заботу. Партия и правительство ограбили его, выжали из него все соки и выбросили на свалку, а несчастный старик все бормочет официальные, бессмысленные слова благодарности. Он даже не замечает, из чьих рук получил бесплатную кормежку. Раз хорошо — значит, «партия и правительство». Удивительно, как легко втесняются в наши податливые башки все эти «идейные» благоглупости и как прочно они укореняются!

Это сколько же поколений должно вымереть, прежде чем мы увидим вещи в их истинном свете?

7.10.1989. Итак, решено: я еду в Плёс. Окончательно это решение сложилось 2 сентября, когда, будучи в командировке в Ярославле, я на субботу-воскресенье смотался в Плёс на «Ракете» и увидел предназначенную мне двухкомнатную квартиру, которая ждет меня с апреля. Тогда я понял: если организация в состоянии выстроить дом для своих сотрудников, значит, у нее есть перспектива, с этой организацией можно иметь дело. Квартира — это уже надежный аванс. Но главное, конечно, не в этом.

Аргументов в пользу переезда множество, но главное — отчетливое ощущение судьбоносности этого решения. Теперь или никогда! Это ощущение возникло сразу же после звонка Закаменной (перед Новым годом); с тех пор я обдумывал, в сущности, только технические детали.

Да уже и нельзя мне не ехать. Не могу я позволить себе и на этот раз изойти мечтаниями: если это произойдет, это будет последним моим поражением, таким поражением, после которого я никогда уже по-настоящему не поднимусь.

«Крошечная, храбрая, голодавшая, но не покорившаяся горстка действительно высокодуховных людей начала сознавать свои возможности… начала маленькими и мельчайшими группами снова повсюду работать, отметая любые лозунги и строя целиком заново духовность, просвещение, науку, образование»[35].

Мое место — там. Давно уже — со времен армии — я не строил планы, не предавался мечтам с таким упоением. В уме своем я уже разработал целую программу действий, и она разрастается с каждым днем. Выполняя эту программу, я, быть может, вернусь к себе.

Обдумываю свою жизнь в городке, где все друг друга знают. Мечтаю, как обставлю свою квартиру (никакой захламленности, конечно), как буду писать по утрам, после недолгой прогулки или пробежки на лыжах, а по вечерам заниматься историей и философией. Поставлю со школьниками «Горе от ума». Раз или два в неделю буду наезжать в Иваново читать лекции в каком-нибудь вузе. Может быть, займусь опять живописью. Станут приезжать ко мне друзья и женщины и, возможно, позавидуют мне. Войдут в мою жизнь новые люди, буду выслушивать их и делиться с ними тем, что нажил.

Я чувствую, что там я нужен, нужнее, чем здесь. Мое место — там.

Но сначала — закончить opus magnus. Господи, как медленно он движется! С мая (с поездки в Коктебель), работая над заключением, я написал десять страниц. Вот-вот, кажется, конец — ан нет! Три абзаца осталось, два абзаца осталось, пишу предпоследний абзац, бесконечно переделывая.

Это напоминает финиш бегуна в съемке рапидом: тело падает на ленточку, голова откинута, лицо скомкано мучительной гримасой последнего усилия, бедро медленно, ме-едленно выдвигается вперед… Динамика страшная, но движение отмеряется микроскопическими толчками. Грудь уже легла на ленточку, натягивает ее, но тут пленку пускают назад… Опять чуть вперед… Опять назад… Я с ума сойду!

Конечно, что-то суетное есть в этом упоении, в надеждах, которые я связываю с Плёсом: что там-то, мол, я, наконец, заживу настоящей, своей жизнью.

И все-таки… Все-таки!

10.12.1989. Третьего дня, когда мы выходили из актового зала Губкинского института и столкнулись в дверях с Валентиной Сергеевной, та, указывая на меня, воскликнула:

— Вот же кого надо было в кандидаты выдвигать!

Я, конечно, рассмеялся, но вот уже третий день во мне сама собой звучит речь, которую следовало бы произнести перед избирателями.

— Мы вот слушаем наших кандидатов, — сказал бы я, — которые, как старательные ученики, докладывают нам свои программы, отвечают на наши вопросы и хотят понравиться. И все мы понимаем, что это — общие слова, правильные, но пустые. Программа может быть только одна — ленинская, она же бонапартовская: главное — ввязаться в драку, а там видно будет. И от кандидата в депутаты местных Советов требуется именно готовность к драке, понимание цели и способность идти до конца. Потому что мы все еще живем иллюзией, будто где-то там, наверху, сидит наша родная справедливая рабоче-крестьянская власть, и если она за семьдесят лет не сделала нам никакого добра, а делала только зло, так это только по вине отдельных бюрократов и негодяев. Пора наконец осознать: там сидят наши враги, безоговорочные враги и только враги. С ними нельзя договариваться, нельзя сотрудничать — надо только драться.

Тут спрашивали, — продолжил бы я, — как намерен депутат противодействовать намерению Губкинского института выстроить очередной корпус на территории сквера перед домом № 48. И что же мы услышали в ответ? Заверения в готовности хлопотать, договариваться… А депутат, по-моему, должен задать себе вопрос: откуда у института, который пятнадцать лет назад помещался в одном корпусе, а теперь не помещается в трех огромных корпусах, взялись средства на эту постройку? Ясно, откуда: от распродажи нефти и газа за границу. Страна (то есть мы с вами) нищает, зато ведомство обогащается. Итак, на одном конце цепи воровство в государственных масштабах, на другом — строительство институтских корпусов. Задача депутата в данном случае — выявить промежуточные звенья, вытащить всю цепь и разоблачить преступление. А не ходить просителем и не выслушивать соображений о «высших интересах» и «государственной необходимости». Детям, видите ли, гулять негде, — да разве бандитов этим убедишь? С ними один разговор: ловить за руку и ставить к стенке, рискуя, конечно же, что тебя самого замочат. Конечно, драка, и жестокая, вплоть до самопожертвования. Другого выхода у нас нет.

1.01.1990. Утро. Молчушка и Сеня еще спят, Митька не вернулся от друзей, с которыми встречал Новый год.

Сижу у окна, смотрю на пустынный двор, где, несмотря на мороз, сохраняются мрачноватые следы недавней оттепели: осевший потемневший снег, обледеневшие тропинки, голые трагические силуэты деревьев. На улице живой собаки нет. Только вороны, безразличные к празднику, вперевалку расхаживают по замерзшим лужам.

И вчера, и позавчера было то же, и завтра, наверное, ничего не изменится. На непрерывную последовательность природных циклов мы накладываем наш жесткий календарь дат, месяцев, кварталов и почему-то именно этот день отмечаем как первый день нового года. А что в нем? Логичнее было бы каждый день отмечать восход солнца.

К этому дню я планировал закончить перепечатку диссертации, а получилось так, что и записку о Захарове и Вяземах еще не кончил. И от этого тяжко на душе. Тяжко и муторно.

Сама их взаимная нетерпимость, претензия на безраздельное господство, указывает на их ограниченность, то есть историчность. Они имели начало, будут иметь и конец. Форма — преходяща: догматика, обряд и прочие «бренные конструкции» (по Хайдеггеру).

А по сути? Христианство, по сути, не отрицает язычество, а включает его в себя как частность, и само, в свою очередь, будет включено в некую более высокую и всеобъемлющую религию. Ему не придется при этом объединяться, например, с исламом; просто: там — различия станут несущественны.

Внутри каждого из теперешних вероисповеданий есть островок, сокровенное ядро, безразличное к догматике и обряду, — это и есть зародыш новой, поистине мировой религии.

После выхода на экраны «Покаяния» Абуладзе только и слышно вокруг: дорога к храму, дорога к храму… Интеллигенция, отыскав новый суррогат «духовности», захлебнулась в набожном экстазе: вот она, панацея! Духовность, бля!..

Дорога к храму — это тупик.

Среди так называемой интеллигенции редко встретишь цельное мировоззрение. Слишком много разнородного, холодно усвоенного входит в его состав, и ничего органического, жизненно важного, что соединяло бы эти части. Отсюда — капризность (то есть изменчивость и ненужная категоричность) мнений, мелочный педантизм в отношении фактов, нетерпимость к малейшему разногласию.

Я человек религиозный. Но не потому, что верю в Христа, Магомета или Будду (я преклоняюсь перед ними как перед великими Учителями, дополняющими друг друга и равно необходимыми), а потому, что верю в то, что за доступной нам реальностью существует некое Целое, неизмеримо малой частью которого она является и без которого просто не могла бы существовать. В этом убеждает меня и несомненное присутствие в мире определенного, хоть и неведомого мне порядка, частично приоткрываемого художеством и наукой, и сама возможность личного откровения, и наша ежедневная способность строить планы, наша постоянная неудовлетворенность наличным порядком вещей — во имя чего? — во имя некоего «образца», который предстоит каждому в его душе, «словно тревожное предвосхищение иного порядка»[36].

Сквозь извращенность доступного нам мира мы прозреваем его проект, его совершенный и полный замысел, короче — смысл. И так ли уж важно, существует ли этот идеальный мир «объективно» — и в таком случае просто отражается в нашем сознании — или он есть порождение моего, нет, нашего, то есть всего человечества, сознания и, значит, опять-таки существует «объективно»?

Вопрос ведь не в том, что «лучше» — замысел или результат. Важно, что они — как во всяком творческом процессе — взаимно корректируют друг друга.

Одно без другого, действительно, не существует. Важно — понимать. Non ridere, non lugere, neque detestare, sed intelligere![37]Не почитать себя достигшим, а только забывая заднее и простираясь вперед[38].

13.01.1990. А вообще говоря, страшно. Куда я лезу? На что себя обрекаю?

Вернулся вчера из Плёса с обмороженным по дороге ухом. Посидев на заседании музейного методсовета, я убедился в запутанности и неразрешимости совершенно чуждых мне проблем. Занявшись уборкой и обставлением плёсской квартиры, разглядел строительную халтуру: драный, заляпанный цементом линолеум, перекошенные двери и плинтусы, облупленную эмаль ванны… Вкручивая лампочку на кухне, потянул за патрон — и огрызок провода выскользнул из дыры в потолке. В квартире — холод собачий. Пока выгребал мусор и мыл полы, я его почти не чувствовал, даже полуголый, но ночью, после Димкиного дня рождения, продрог на раскладушке до зубовной дроби.

За столом у Димы Ойнаса и потом на кухне во время танцев я наблюдал за собравшейся публикой. Ребята они, конечно, чудесные, но я-то им чужой. И сумею ли стать своим — вот вопрос. (Мне, впрочем, не впервой включаться в новую для меня среду, но никогда прежде с моим появлением не связывалось таких надежд, как теперь, — я постепенно, шаг за шагом, не заботясь об этом, добивался признания. А здесь придется сразу же оправдывать какие-то ожидания. И авансы выданы крупные.) Одинокое, бесприютное существование и полная моя некомпетентность в предстоящей работе — вот что меня ожидает.

Молчушка, узнав, что я купил уже письменный стол, люстру и вешалку, устроила сцену. А я-то думал, что она уже примирилась. Пришлось опять объяснять, что приглашение в Плёс было зовом, что я просто не имел права уклониться. Нельзя же всю жизнь проклинать в своем углу Совдепию и иронизировать над упованиями дураков — энтузиастов «перестройки». Если появляется хоть какая-то возможность что-то улучшить в жизни, ты обязан ее использовать. «Не всегда хорошо вперяться умом в эфир, — писал Пифагор Анаксимену, — лучше бывает принять заботу об отечестве»[39]. Да и нужно же наконец удостовериться, что там дальше происходит с нашими проектами — после того как мы их заканчиваем и сдаем. Удостовериться и самому приложить руки к их осуществлению.

Плёс — это шанс. Я почти наверняка знаю, что меня ждет поражение (не так уж я глуп); ну а вдруг?.. Все дело в этом «почти». Я обязан попробовать.

…И нужно пожалеть только, что туда еду я, а не кто-нибудь другой, более смыслящий в деле и более способный возбудить интерес общества.

Чехов. Письмо А.С. Суворину 9 марта 1890 г.

Ну а пугающая реальность, которая проступает из-за нагрянувших на меня романтических мечтаний… Что ж, против нее остается только одно — мое старое: отобьемся!

Старый еврей молится перед сном: «Господи, сделай так, чтобы я по лотерейному билету выиграл машину». На другой день: «Господи, дай мне выиграть машину по лотерейному билету». На третий: «Господи, ну что тебе стоит — машину по лотерейному билету!» И так — день за днем. Проходит десять лет. После очередной молитвы небеса разверзлись, и Господь воскликнул с досадой: «Абрам, имей же наконец совесть! Дай мне шанс: купи хоть один лотерейный билет!»

Так что же все-таки выше — художник или его произведение, замысел или результат? Пушкин, работая над «Годуновым», создает, можно сказать, целую теорию трагедии (в письме к Н. Н. Раевскому в июле 1825 г.), а закончив, кричит: «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!» Значит, ситуация все же вышла из-под контроля?

Но, говорит Флоренский, «не следует преувеличивать эту несознательность поэта: она не правило. Во многих случаях вдохновение знает, что делает, — не только протекает с необходимостью, но и отдает себе отчет в своей необходимости»[40].

Следует вспомнить еще художественный критерий Фолкнера: качество произведения измеряется глубиной поражения, которое потерпел в нем художник.

И Дон Кихот о том же: «Даже если это приключение закончится не так, как я думаю, а совсем наоборот, то все же, отваживаясь на такой подвиг, мы приобретаем славу, которую не может омрачить никакая злоба на свете»[41].

18.01.1990. Нет, бежать, бежать отсюда! «Точию неползы ради душевная», — сказал бы Нил Сорский.

Пора, мой друг, пора.

Что бы ни ждало меня в Плёсе, здесь — хуже.

Не могу я больше жить в этой вязкой, аморфной, медленно продавливающейся в метро человеческой массе, в этой захламленной квартире с заметенной в углы пылью, постоянно слыша бормотание телевизора у Потаповых на втором этаже и тоскливый вой оставленной в одиночестве собаки — у Невзоровых на третьем. Не могу я больше терпеть Молчушкину грубость и Митькино хамство.

Брошу все, отпущу себе бороду… Только маму и Сеньку мне страшно здесь покидать.

23.01.1990. Начал перепечатку «Декора». Ну что ж, печатать — не велика хитрость. Единственная забота — как у Святослава Рихтера — не промахиваться пальцами по клавишам. Правда, последний абзац заключения так и остался ненаписанным, но за пять прошедших месяцев я столько раз провертел его в голове, что, думаю, он решится сам собой, по ходу дела.

18.02.1990. Закончил! Довел, так сказать, до конца главный труд своей жизни. Вот он, итог двадцатилетних усилий, — в пяти красных папках, завязанных тесемочками. Ну, теперь что скажет человечество?

Печатая, я постепенно, лист за листом, переправлял рукопись себе за спину — на свободную полку стеллажа, и, когда кончил, стол мой полностью расчистился. Впервые за семь или восемь лет! Непривычно и как-то странно даже.

Отнес три экземпляра в сектор на Козицкий, назначили мне обсуждение на 11 апреля. Встретился с Олей Кравченко, гуляли с нею по Коломенскому. Узнав о моем предстоящем отъезде, она удивилась:

— В Плёс? Но ведь культура вся — здесь…

— Культура, — наставительно сказал я, — не там, где уродуют чеховские «Три сестры» новым прочтением (на Таганке), а там, где люди на улице здороваются друг с другом.

Сильная оттепель, но еще не развезло. Вернувшись домой, занялся перечитыванием своей рукописи (по одному из печатных экземпляров), и самодовольства во мне поубавилось. Что-то скажет Выголов?

С окончанием работы моя жизнь как-то опустела. Привыкши за двадцать лет размышлять об одном и том же, а в течение последних лет восьми почти исключительно на этом сосредоточившись, я вдруг почувствовал себя не у дел. Теперь, войдя в вагон метро и уцепившись за поручень, я с удивлением обнаруживаю, что мне не о чем думать.

«Европа, — пишет Шестов, — давным-давно забыла о чудесах: она дальше идеалов не шла; это у нас в России до сих пор продолжают смешивать чудеса с идеалами… Ведь наоборот: именно оттого, что в Европе перестали верить в чудеса и поняли, что вся человеческая задача сводится к устроению на земле, там начали изобретать идеалы и идеи. А русский человек вылез из своего медвежьего угла и отправился в Европу за живой и мертвой водой, ковром-самолетом, осмимильными сапогами и т. п. вещами, полагая в своей наивности, что железные дороги и электричество — это только начало, ясно доказывающее, что старая няня никогда не говорила неправды в своих сказках…»[42]

И вот теперь мы опять видим этот характер в действии. Когда говорят о превращении Верховного Совета в парламент, о многопартийности, региональном хозрасчете, частной собственности и т. п., — я вижу за этим все тот же мистический позыв: ухватившись за готовые формы западной цивилизации, сразу, одним махом, достичь западного благополучия. Горбачев, возможно, ближе к жизни, когда протестует против ограничения полномочий Президента.

Надо же понимать: у нас другая почва и другие возможности. Надо исходить из того, что есть, а не из предвзятых представлений. Говорят: экономические законы — как законы Ньютона… Но законы Ньютона оказались лишь частным случаем в физике XX века. Наша страна — это царство теории относительности и квантовой механики, где Ньютон прав только отчасти.

Попробовали кооперацию, попробовали совместные предприятия, попробовали аренду — что получилось? На бумажке-то, конечно, все гладко выходило… Говорят: виноваты «противники перестройки». Противники или не противники, но это реальные, живые люди и притом отнюдь не только «бюрократы». На Западе богатого человека, нажившего свое богатство честным трудом, уважают, а к администратору, к власти относятся просто, по-деловому. У нас — наоборот: любое богатство вызывает зависть и ненависть[43], а власть — желание пресмыкаться. И в этом — всё. Поэтому «архангельский мужик», как бы он ни был хорош, какие бы выгоды ни сулил его опыт в государственном масштабе, всегда останется уязвимым одиночкой, противостоящим прежде всего своим же односельчанам, которые оказываются, таким образом, заодно с райкомом. И они будут ему вредить, устраивать поджоги, сживать со света и ждать только повода, чтобы «разграбить награбленное». Глупо же, в самом деле, приписывать коллективизацию исключительно Сталину и его подручным. Они только произвели очередной толчок, пробуждающий и поощряющий все темное и подлое в нашем народе. Большевизм не с Луны на нас свалился, не дело рук каких-то там «масонов», это наше, чисто национальное явление. Как ни чудовищно, а надобно признать: победа большевизма в нашей стране — это реакция на освободительный процесс, начатый реформами 1860-х. Уже не в первый раз Россия из множества представившихся возможностей выбрала несвободу…

И вот теперь перед нами опять этот выбор. Страшно подумать, что нам предстоит.

Облицовщик Ренат в конце прошлого лета, когда с ним и с помогавшей ему женой Наташей мы сели пить водку, взглянув на моих рослых сыновей, заметил мне:

— А неплохо ты подготовился к гражданской войне.

И попал прямо в точку. Я, действительно, с давних пор живу ожиданием этой войны. Уже лет двадцать назад, если не больше, я говорил своим друзьям: «Оригинальность нашего положения в том, что, когда большевиков станут наконец вешать на фонарях, мы, при всей нашей ненависти к ним, будем вынуждены встать на их сторону. Потому что те, кто будет их вешать, будут еще хуже»[44].

По-моему, гражданская война уже началась, хотя мы пока не отдаем себе в этом отчета. На национальных окраинах она идет вовсю. («Молоко закипает с краев», — как говаривал Марк Александрович Поповский.) Не надо думать, что она ударяет, как гром среди ясного неба. В нее втягиваются постепенно и плохо замечают ее ход. Что там, в самом деле, видели и сознавали современники 1605–1612 и 1918–1921 годов? Да то же самое, что и мы сейчас: жить год от года становится все труднее, продукты исчезают, власть слабеет и не справляется, беспорядок растет; время от времени докатываются слухи о резне кого-то с кем-то, о жертвах…

Это потом, в истории, события подбираются по принципу значимости и приобретают характер стремительной и тотальной катастрофы. Да еще те, кому не посчастливилось — кто оказался в эпицентре, попал под колесо, — на себе в полной мере ощущают эту катастрофу. А остальные — простые обыватели — ничего не знают.

Для меня несомненна глубинная, духовная связь Куликовской битвы — центрального события нашей истории — с Сергием Радонежским — центральной ее фигурой. Подъем национального самосознания, небывалое воодушевление людей, впервые осознавших себя единым, великим и оскорбленным народом, общая готовность отдать жизнь «за други своя» — все это от Сергия. Это известно. Но я о деталях.

О впервые собранном Русью громадном войске, не виданном Европой со времен битвы при Каталаунских полях. О фланговом марше этого войска из Коломны навстречу Ягайле, заставившем того остановиться. О смелом броске за Оку, прямо в середину меж трех огней, вклиниваясь между Ягайлом, Мамаем и Олегом Рязанским, не давая им соединиться, и об исходившей от нашего войска грозной ауре, которая парализовала противника. (Ягайло так и застыл в Одоеве, а Олег с кривой усмешкой сказал приближенным: «Ныне я так думаю, кому из них господь поможет, к тому и присоединюсь».) О быстром, решительном движении к Дону, против главного врага, вдвое превосходившего нас численностью, о «пешцах», бегом догонявших ушедшую вперед конницу, о форсировании Дона и разрушении за собой переправ, означавшем решимость драться до последнего. О молчаливой десятиверстной стене русских людей — москвичей, ярославцев, владимирцев, брянцев, устюжан, смолян, костромичей, суздальцев, белозерцев, переславцев, дмитровцев, псковичей, — вставших спиной к реке и лицом к открытому полю, ясно показывая подступающим полчищам: все здесь ляжем, но не побежим; но если вы побежите, пощады не будет! (Так и случилось: тяжелая битва закончилась преследованием бегущих татар на протяжении пятидесяти верст и почти полным их истреблением.) И совсем уже в духе Сергия: великий князь, простым ратником занявший место в рядах передового полка, который принял на себя основной удар и весь целиком был выкошен татарами. И эти слова, донесенные летописью: «Како аз възглаголю: братие моя, потягнем вкупе с единого, — а сам лице свое почну крыти или хоронитися назади; но яко же хощу словом, тако же и делом наперед всех и пред всеми главу свою положити за свою братью и за все християны; да и прочии, то видевше, приимут со усердием дерзновение». И сам Сергий, служивший в это время молебен в своем монастыре, за сотни километров от битвы, называя имена павших и закончив словами: мы победили…[45]

(Может быть, прошедшие шестьсот с лишком лет изгладили неприглядные подробности этой победы? Нет: не изгладили же они подробностей предшествовавшего Пьянского позора.)

Когда еще в нашей истории повторялся такой взлет духовной энергии, такой порыв общего жертвенного героизма? Бородинское сражение? Но там был европейский, заведомо соизмеримый противник, оно камернее по относительному масштабу, по принесенным жертвам, ему не предшествовали полтораста лет национального унижения и въевшегося в кровь животного страха перед завоевателем… Бои Великой Отечественной? Пожалуй; если бы не бездарность и трусливая жестокость «верховного», не рабская угодливость его скороспелых генералов, без толку укладывавших в землю свои дивизии, корпуса и целые армии, не миллионы военнопленных, объявленных «изменниками», не расстрелы и заградотряды, не сталинские лагеря для победителей, не ложь и демагогия пропаганды… Недаром не наследовали этой войне такие имена, как Рублев или Пушкин.

И дело не в реальных последствиях. Какие там последствия, если с поля вернулась лишь десятая часть «принявших со усердием дерзновение», а впереди еще сто лет до стояния на реке Угре, набеги Тохтамыша, Эдигея, Улу-Махмета, казанских ханов и мурз, продолжение ордынского «выхода», голод, мор, затяжная феодальная война между наследниками Донского и, наконец, создание тяжелого, деспотичного Московского государства!.. Выходит, остальные девять десятых понапрасну свои головы сложили?

Нет, не понапрасну. На Куликовом поле мы впервые состоялись как нация, особая, неповторимая людская общность, во всем своеобразии нашего духа, способного все перенести и выпрямиться в немыслимых обстоятельствах. Впервые так мощно, беспримесно, на века, явили — себе и другим — все лучшее, что в нас есть. Пусть единожды оно просияло так ярко, но осталось немеркнущим образцом, который предстоит каждому из нас, внушая гордость, силы и уверенность в себе перед лицом самых страшных испытаний.

21.04.1990. Перед моим окном расстилается луг с поставленной посередине кирпичной водонапорной башней. (Хорошо, когда за окном есть нечто, на чем можно остановить взгляд.) Санитарная зона обнесена металлической сеткой, за которой пасутся козы и носятся играющие в футбол мальчишки (и Мишка Коровин среди них). Левее, за рощицей из десятка тесно составленных берез, — большой пруд; над плотно-округлыми купами обступающих его ив выглядывают маковки Троицкой церкви. Пространство замыкается домиками Запрудной улицы и сплошной стеной соснового леса за шоссе.

Выхожу в лоджию покурить и погреться на солнышке (в комнатах довольно прохладно: кладка стен еще не просохла). Глядя на плотненькие облака с плоскими донцами, как бы наклеенными на убегающую к горизонту невидимую плоскость, наслаждаюсь тишиной, нарушаемой лишь далеким криком мальчишек, щебетом птиц да разноголосым пением петухов. Изредка залает где-то собака или протрещит вдалеке мотоцикл. Слева, на горизонте, угадываются заволжские леса.

К вечеру тень моего дома наискось ползет через луг, дотягиваясь до водонапорной башни, которая наливается глубоким красным огнем и в романтическом этом освещении становится похожа на любимую мою Беклемишевскую башню Московского Кремля. Весело сияют навстречу садящемуся солнцу треугольные крашеные фронтончики Запрудной улицы, и сверкают в темнеющем небе — один повыше, другой пониже — неразличимые днем крестики Троицкой церкви. По лугу неспешно бредут в разных направлениях человеческие фигурки, наполовину скрытые бурьяном. А с наступлением сумерек тишина наполняется звуками — доносящимися издалека возгласами, смехом, скрипом запираемых ворот сарая, негромким разговором…

Стал ли этот мир моим? Не знаю. Я живу, как во сне, как в тумане, как бы даже и не замечая совершившихся в моей жизни перемен. Должно быть, слишком долго и слишком подробно я строил в своем воображении эту новую жизнь, и мое представление о ней забегало гораздо дальше оказавшейся действительности.

Я освоился здесь раньше, чем сюда приехал, я заранее исчерпал все запасы новизны и неожиданности. А изменилось, фактически, все.

Я встаю рано, когда напор воды в трубах еще достаточно силен, чтобы загорелся газ в колонке. (В Москве все последние годы поднимался не раньше восьми, даже в присутственные дни.) Низкое солнце лупит в комнату, и, открыв дверь в лоджию, я занимаюсь гимнастикой, потом принимаю горячий и холодный душ (от этой привычки не могу отказаться). Бреюсь, чищу зубы. (Раньше брился не чаще двух-трех раз в неделю — когда возникала надобность выйти из дома.) Ставлю чайник на плиту, убираю постель. Выпиваю пиалу чая с черным хлебом и луком, принимаюсь за «Миф о Сизифе». Читаю с полчаса, потом готовлю себе яичницу или геркулесовую кашу. Дима Ойнас, сосед, заходит за мной, иногда делит со мной мой завтрак, и мы вместе отправляемся на работу.

По выложенной плитками дорожке огибаем тихий пруд, выходим на прямую, всю в зелени, Красноармейскую улицу. Впереди и позади нас идут люди, с некоторыми мы здороваемся, обгоняя. За магазином, пройдя в калитку, пересекаем школьный двор и мимо автостанции, мимо Троицкой и Введенской церквей выходим на Соборку. Тут мы расстаемся: Дима сворачивает в липовую аллею к Присутственным местам (где исторический отдел), а я продолжаю путь по краю горы, по тропинке над крутым склоном, на ходу любуясь с высоты изумительным видом Заречья с его сбегающими к устью Шохонки сверкающими на солнце крышами, с переплетением лодочных мостков, с крошечными человеческими фигурками на улочках и пешеходном мосту, с раскрывающимся все шире голубым простором Волги, по которому медлительно движется самоходная баржа.

По древнему мощеному спуску я сбегаю на набережную и поспеваю как раз вовремя, чтобы поравняться с идущей по течению баржой; соревнуясь с нею в скорости (не так уж она медлительна, как казалось), перехожу мост через Шохонку, миную Дом-музей Левитана и на полном ходу влетаю в ворота белого двухэтажного особняка, где размещается администрация заповедника. Этот двадцатиминутный путь на работу (а вечером — обратно, в гору) заменяет мне ежедневную московскую прогулку; но дело, конечно, не в обстоятельствах места, вернее, не только в них.

Я здороваюсь с толпящимися у входа рабочими (с каждым — за руку), поднимаюсь во второй этаж. Здороваюсь с секретаршей и прохожу в свой просторный четырехоконный кабинет, где пока пустовато: стол, стул да еще бездействующий телевизор на подоконнике. Стол завален бумагами: я собрал у себя все программные документы по заповеднику и постепенно их изучаю; отдельная горка тонких папочек — ТЭПы, тексты экскурсий и лекций, квартальные отчеты отделов, принесенные Раисой Михайловной мне на утверждение.

Рабочий день начинаю с междугородных телефонных звонков. Это — налаживание отношений с партнерами. Потом начинается текучка. Короткая встреча с Закаменной в ее кабинете, обсуждение наболевших проблем и распределение обязанностей на сегодня. Сочиняю письмо в «Игру-технику» с кратким изложением нашей программы. Пока Аленушка его перепечатывает, прохожу в зал, где Валера Берегов работает над рекламой Левитановского музея. «И. И.» написано отдельной строкой, говорю Валере, чтобы он закрасил и написал полностью: «Исаака Ильича». Обсуждаю с Жуковым первоочередные мероприятия по реставрации грошевского дома. С Закаменной и Светланой Зыряновой (главным архитектором) отправляюсь на другой конец города, в Преображенскую церковь, чтобы вместе со сварщиками решить вопрос о подведении инженерных сетей и отоплении концертного зала. Встреча с кооператорами, желающими взять на себя ремонт и оборудование магазина сувениров, а также поставку для него готовой продукции. После обеда мы с Жуковым отбираем в фондах картины для будущей экспозиции русского и советского изобразительного искусства. Рабочий день заканчивается в Доме культуры — репетицией спектакля, который мы под руководством Михаила Анатольевича Касаткина готовим ко Дню музеев.

Я понимаю, что разбрасываюсь и уклоняюсь от своих прямых обязанностей. Но ведь прежде, чем приступать к их исполнению, мне надо вникнуть во все детали, в технологию музейной работы. Одних разговоров, на которые я поначалу рассчитывал, оказалось недостаточно; жизнь сама подсказала другой путь — снизу, из суеты каждодневных дел. А во-вторых, мне просто нравится. Нравится, что и юные, и пожилые называют меня уважительно Сергеем Семеновичем (вместо обычного у нас на Острове демократического панибратства) и прибегают ко мне со всеми своими вопросами. Мне нравится выслушивать людей и принимать решения, в результате которых что-то сдвигается с места и движется в нужном направлении. Все это так непривычно, так непохоже на прежнюю мою жизнь! Я чувствую себя Санчо Пансой на острове Баратария. Подобно ему, я и опираюсь исключительно на здравый смысл.

В чем же я преуспел за это время? Провел две закупочные комиссии и сумел установить зависимость цен от принципа комплектования наших фондов. Председательствуя на аттестационной комиссии, добился того, что Ивана Михайловича повысили в должности, Таня Золотарева получила возможность стажироваться в Грабаревской мастерской, Татьяну Ивановну Носову вывели, наконец, из НДПИ. Я навел порядок в этом неспокойном отделе, предложив Гале Борисовой и Ирине Гудовой поменяться темами и примирив, насколько возможно, Борисову с ее начальницей М. К. Малой. Я добился закрытия второго этажа в Воскресенской церкви и исправил ошибку, допущенную Борисовой в экспозиции лаковой миниатюры Палеха и Холуя (Иван Михайлович с Олегом по моему распоряжению слетали в Ярославль за нашими давно отреставрированными иконами, и теперь Федоровская Богоматерь служит великолепным композиционным центром обеих частей выставки). Я помог Жукову разработать экспозиционный план для грошевского дома и переориентировал работу исторического отдела (Галя Моренова, с которой Травкин так и не сумел справиться, будет работать под моим руководством). Теперь подготавливаю перенесение музейных колоколов на колокольню Успенского собора. Скоро Соборка у нас зазвучит! Дима Ойнас, рупор общественного мнения, сказал, что от одного моего присутствия людям стало легче, поскольку я избавил их от непрестанного давления со стороны Мадам.

Да, я живу, как в тумане. Боюсь только, что туман вдруг рассеется и я с ужасом увижу истинное свое положение.

Странно, но я совсем не скучаю по Москве, по близким и друзьям. И не только днем, но и вечерами, когда мотаюсь по своей пустой квартире, перед тем как улечься спать. Засыпаю я здесь мгновенно.

15.06.1990. Я долго готовился к этой операции, а все оказалось проще простого. Все прошло как по маслу, несмотря на то что не было Юры Макарова (главного инженера Приволжского ДРСУ), у которого я надеялся выклянчить автокран, не было монтажника Жарика, которого я хотел пригласить из Горького, не приехал специалист по колоколам из Ростова и не пришли здоровенные плёсские пожарники, которых я звал на помощь.

С утра мы с Димой Ойнасом, вернувшимся вчера из двухнедельной судиславльской экспедиции, забежали в Присутственные места, чтобы взглянуть на заготовленные хомуты, сваленные в кабинете у Марины Филатовой. Затем спустились на набережную в фонды и осмотрели колокола. Пока Любовь Мефодиевна выписывала акт, я послал Диму в дирекцию перехватить Короткова (шофера). Тут заглянула в фонды Мадам и попросила меня присутствовать на совещании с кооператорами, которые привезли форпроект экспозиции во Введенской церкви. Когда я подходил к зданию администрации, машина уже отъезжала; в кабине с Коротковым сидели Дима и Тяпкин. Я сказал им, чтобы они меня подождали. В воротах столкнулся с Благовещенским. Вчера он наотрез отказался участвовать в подъеме колоколов: «Если кто-нибудь из наших сорвется с лесов, мы с вами в тюрьму сядем», — а сейчас сказал, что вместе со мной идет на Соборку. Я махнул Короткову, чтобы он ехал.

В кабинете у Мадам сидели Жуков и приехавшие кооператоры. Один из них по двум планшетам объяснял замысел освещения Введенской церкви. Чертежи были выполнены небрежно, явно наспех, едва ли не по дороге в автобусе; замысел гроша ломаного не стоил. Я слушал, слушал, потом сказал, обращаясь к Мадам: «По-моему, тут и говорить не о чем», — и вышел. Сбежал по лестнице, в сенях ко мне присоединился Благовещенский, и мы вместе поднялись на Соборку. Колокола уже стояли на земле возле колокольни. Рабочие-реставраторы зацепили трос за большой пятипудовый колокол, привязали к нему веревку, и пока мы с Багажковым и Олегом лезли по лесам наверх, Дима Ойнас с Благовещенским приняли колокол на верхней площадке. Совместными усилиями, помогая себе веревкой, перекинутой через металлическую связь, мы перетащили его к северо-западному пролету с уцелевшей балкой. Рабочие, выключив лебедку, ушли. Несколько раз нам пришлось спускаться — за малыми колоколами, инструментом, хомутами, арматурой. Дима, стоя на перилах ограждения, вколачивал в ушки колокола проржавевшие «пальцы», я — по другую сторону колокола — стягивал руками концы хомутов, остальные, вместе с вскарабкавшимся на подмогу Травкиным, держали колокол на весу, одновременно подтягивая его к балке веревкой. Малые колокола подвесили прямо к связи северо-восточной арки. Потом звонили — все по очереди. Потом, оглохшие, торжествующие, всемером (вместе с Любой Ицковой) спускались победителями с Соборки на набережную — обедать, и встречные поздравляли нас: звон был слышен и в фондах, и в «Левитане», и в дирекции — во всем городе.

Ради таких мгновений стоит жить. Взяли — и сделали! А то — разговоры, разговоры… Я уже устал от разговоров.

Почему мне так важно было — колокола? Желание воплотить мамины воспоминания о пионерском лагере на Волге, напротив Плёса, немного ниже по течению, в самом начале 30-х годов — и о нежном, волшебном звоне, разносившемся над рекой, «словно сама эта вечерняя река, словно самый воздух звенит, чтобы оттенить неправдоподобную тишину…»[46]

Что мне нравится в Плёсе, так это обычай водителей — как легковушек, так и грузовиков — в дождливую погоду церемонно притормаживать и сбавлять ход, поравнявшись с пешеходом, дабы не обдать его грязью из-под колес. Впрочем, грязь здесь долго не задерживается; дождь или тающий снег — все это стремительно скатывается с крутого берега в Волгу и в Шохонку, и опять сухо.

А еще мне нравится, что, когда утром я возвращаюсь из Москвы и, направляясь от автостанции к дому, встречаю ребятишек, толпами и поодиночке поспешающих в школу, все они, хором и порознь, весело здороваются со мной.

18.08.1990. Моя теперешняя жизнь не оставляет мне ни времени, ни сил для сосредоточенного самоуглубления. Я рассредоточен исключительно на «материальном»: на том, чтобы выбить у районного архитектора согласование нашего проекта конюшни на Соборной горе; отправить на катере хлеб для алабужской экспедиции; выделить двух человек для работы в колхозе; помирить комендантшу с обматерившим ее кладовщиком; найти и подрядить художника для исполнения двух рекламных щитов для выставки Г. А. Сотскова; объявить выговор в приказе новому шоферюге (взятому на место Короткова, который по пьянке пырнул ножом Тяпкина, и теперь оба уволены) за безделье и грубость с главным инженером; принять на работу экономиста и отправить его в Москву в «Игру-технику» (чтобы человек сразу овладел перспективой и масштабом предстоящей деятельности, прежде чем погрузится в нашу текучку), тогда как главный бухгалтер клянется, что статья командировочных расходов исчерпана до конца года, а рядом вострит ухо приехавший из Кинешмы ревизор, и сговариваться в его присутствии практически невозможно; найти тридцать тысяч для покупки японского магнитофона и множительной техники; проследить, чтобы засыпали яму на Соборке, исправили сигнализацию в Воскресенской церкви, заложили кирпичом дверной проем в художественном салоне; подписывать бесчисленные счета, заявки, приказы, доверенности…

Вот уже неделю я исполняю обязанности директора (Мадам ушла в отпуск) и, кажется, ничего, справляюсь. Но я обнаружил, что эта моя теперешняя жизнь — все эти хлопоты и заботы, вся эта непрерывная занятость и суета — служит лишь оправданием бездеятельности в главном — в том, для чего предназначил меня Бог. Все это лишь побег от настоящей, действительно трудной работы: делать что-то из ничего.

Весь день я кручусь как белка в колесе, а на самом деле — плыву по течению, подчиняюсь обстоятельствам, делая вид, что управляю ими. Это легко, хотя и утомляет; увлекательно, выигрышно; это поднимает в собственных глазах. Людям, я вижу, интересно со мной. К ним — ко всем без исключения — я отношусь с нежностью. Но, приходя вечером домой, успеваю только пообедать и немного почитать, а затем валюсь в койку. Меня ни на что больше не хватает. За четыре прошедших месяца я даже не приступил к автореферату. И уже всерьез начинаю опасаться, как бы не сорвать работу над проектом генсхемы заповедника. Администрирование затянуло меня.

В прошлую субботу ездили со Светланой Зыряновой в Приволжск — уламывать районного архитектора подписать нашу выкопировку проекта конюшни. Благовещенскому накануне удалось получить согласование в СЭС и у пожарников, но Смирнова наотрез отказалась согласовывать конюшню в центре города. Приходилось торопиться: заседание исполкома было назначено на вторник. Я выбрал субботу — чтобы застать Смирнову дома, врасплох, тепленькую, так сказать. По дороге, в автобусе, расспрашивал о ней Светлану: возраст? образование? замужем или нет? есть ли дети? Оказалось, между прочим, что по образованию она связист, а не архитектор. В эту точку я и решил бить.

Валентина Михайловна сама открыла нам дверь.

— Зачем вы приехали? Я же сказала: подписывать ничего не буду. И не о чем разговаривать! До свидания! — и сделала попытку закрыть дверь.

— Погодите! — сказал я, решительно простирая руку. — Мы не сомневаемся, что у вас есть серьезные доводы против нашего проекта. Мы хотели бы их выслушать.

Пришлось ей пропустить нас в комнату и усадить. Я дал ей высказаться полностью, сам задавал наводящие вопросы, чтобы, значит, уж ничего у нее в резерве не оставалось, после чего перешел в наступление.

— Я говорю с вами, — начал я, — не только как исполняющий обязанности директора заповедника. Хотя и в этом качестве вы могли бы упрекнуть меня скорее в излишней осторожности, чем в попытке нарушить режим заповедной зоны. Но я говорю с вами как человек, пятнадцать лет проработавший в «Спецпроектреставрации», как проектировщик охранных зон в Болдине, Карабихе, Енисейске, Свияжске, Елабуге… Поэтому давайте говорить профессионально (тут я нажал) — как архитектор с архитектором. Вот смотрите, — я развернул перед ней кальку с плана XVIII века, — здесь показано каменное, то есть существующее здание присутственных мест на Соборке. А за ним — старые, деревянные присутственные места. Вот это здание с вальмовой крышей — это собственно учреждение. А квадратные постройки в углах двора — конюшня и каретный сарай. К этому месту мы и привязываем нашу конюшню и строить ее будем по «образцовому» проекту. Мы воссоздаем, понимаете? Наша конюшня — это объект показа, зародыш будущего музея под открытым небом. Другое дело, что это будет функционирующий музейный объект… Вам мерещатся кучи навоза и вонь в центре города? Давайте разберемся. Вот, видите, граница городской территории показана красно-желтой чертой. И точно такой же чертой обведена Соборная гора. Градостроители XVIII века не хуже нас с вами понимали, что это только на плане Соборка выглядит центром, а на деле — перепадом рельефа совершенно изолирована от города. Это же крепость была. А сегодня — безлюдная глухомань, где человека можно убить и никто не услышит… И мы хотим возродить здесь жизнь в ее исторических формах. Это и будет настоящий заповедник. А что касается навоза и вони… У нас же не какая-нибудь колхозная конюшня, у нас этим занимается настоящий хозяин, который берется организовать конно-транспортное обслуживание туристов. Представляете: извозчичьи пролетки на набережной! Никаких автобусов. Основной комплекс будет размещаться в Скородумке (мы уже ведем переговоры с совхозом «Утес»), а на Соборной горе — только плацдарм, а затем оперативный филиал комплекса. Это единственная для нас возможность сдвинуться с мертвой точки. Вы же, как архитектор, не можете не понимать, что в данных условиях мы приняли наилучшее решение.

Видя, что Валентина Михайловна колеблется, я без передышки принялся повторять свои аргументы в другой последовательности. Потом, с некоторыми изменениями, еще раз. Главное было — не останавливаться. Наконец, она произнесла с сомнением:

— Ну разве что воссоздание…

И подписала выкопировку.

Когда мы вышли на улицу, на солнце, я радостно процитировал Светлане из Марциала:

— А вы-то что же молчали? — спросил я. — Как только я запнусь, вам надо было вступать. Не давать ей опомниться…

— А я, — сказала Светлана, — решила играть на контрасте: один напирает, как танк, другая сидит в полном отчаянии, сейчас руки на себя наложит, если в согласовании будет отказано.

Валерьяныча, приземистого краснорожего мужика из деревни Выголово, каждый день приезжающего в Плёс на стареньком трескучем мотоцикле, наши мальчишки окрестили «рокером». Воспользовавшись отсутствием Мадам, которая уволила его за пьянство, он пришел ко мне — проситься обратно.

— Смотри, Валерьяныч, — предупредил я его, — хоть раз увижу пьяным в рабочее время — не обессудь…

— Семеныч! — истово застучал он кулаком в свою грудь, что должно было выглядеть убедительнее всяких клятв.

С тех пор каждое утро, торопясь в дирекцию, встречаю его в толпе работяг, возглавляемых Стрельченей (новым замом по АХЧ); в неизменной своей кепчонке, в телогрейке и сапогах, он всякий раз поворачивает ко мне каленую свою, продувную физиономию, явно стараясь попасться на глаза, всем своим видом изображая трезвость и примерное поведение. А тут вдруг является с жалобой на Стрельченю: тот, мол, невзлюбил его за что-то, придирается на каждом шагу и даже грозится избить.

— Валерьяныч, — говорю, — за дурака, что ли, ты меня держишь? Как это он тебя изобьет? Ты посмотри на него и посмотри на себя. С твоими-то клешнями ты же пополам его перервешь. Не смеши меня.

— Что ты, Семеныч, — захрипел он огорченно. — Это же только видимость у меня здоровая. Нету его, здоровья-того. Будь другом, поговори ты с ним. Чего он, в самом деле…

— Ладно, поговорю. Иди работай.

И вот что удивительно: эта моя новая роль, играя которую, я внутренне хохочу над собой, воспринимается окружающими совершенно серьезно. То есть как будто так и надо. Нет, я, видно, никогда не повзрослею.

Уезжая из Плёса, Молчушка оставила у меня в лоджии подобранный в лесу сук причудливой формы — этакое изогнутое фантастическое чудище. Несколько дней спустя я заметил, что рядом с этим суком появился странный деревянный огрызок, такой же черный с серебристым отливом. Сначала я не придал этому значения, а сегодня догадался: это же вороны притащили, больше некому. Я им — знак, и они мне — знак. Просто играют со мной.

В густом безлюдном парке на Соборке из открытых окон Присутственных мест разносятся звуки рояля. Потом к ним присоединяется сильный и чистый женский голос; меланхолия старинного русского романса заполняет желтеющие березовые аллеи. Это Марина Филатова и новая наша сотрудница Светлана Зиновьева репетируют предстоящий концерт.

Тургенев, ау!

Каждый день в течение получаса мы звоним в колокола. Обучились быстро: Марина Филатова написала партитуру, ребята у нас музыкальные (певцы, гитаристы), — три колокола звучат полноценным концертом, с веселым зазвонным трезвоном на фоне глубокого, потрясающего душу гудения большого колокола. И странное дело: в пасмурные дни — мы не раз замечали — прямо над колокольней расчищается голубой просвет…

Местные мужики, видя, что мы взялись за дело всерьез, привезли нам в лодке еще один колокол, припрятанный когда-то; значит, оправдываются мои расчеты. Ожил город, сердце в нем бьется! Ежедневный праздник!

А когда я вижу из окна своего кабинета, что где-то выносят на улицу гроб с покойником (в Плёсе ничто не происходит незаметно), я тут же взбегаю на Соборку и ударяю в большой колокол. Скорбный, с большими интервалами, звон плывет над городом все время, пока похоронная процессия движется по набережной к кладбищу. Город прощается со своим жителем…

Комары, которые летом почти не беспокоили, ближе к осени словно осатанели. Бросаются на человека с таким остервенением, будто повалить хотят. А я все равно засыпаю.

Мы с Жуковым выехали на его «Запорожце» в Красное через Кострому, чтобы увидеться с Федором, будущим организатором нашего конного хозяйства, и в костромском музее застряли. Пока Жуков общался со своими музейными знакомцами, я отправился смотреть Честнякова. До сих пор я знал его только по репродукциям; шум, поднятый вокруг его имени, скорее отталкивал меня, чем привлекал. Представление об упадке живописи, о бесплодности любой современной живописи давным-давно укоренилось во мне и ни разу еще не пошатнулось. Каково же было пережитое мною потрясение, когда я увидел художника, достойного встать рядом с лучшими мастерами прошлого. Глубокая, духовная, магическая живопись, перед которой произведения любого из корифеев XX века — не более чем жалкая, плоская мазня. И сколько изысканности в этой бесхитростности! Какая классическая серьезность во всем! Ничего общего с теперешними примитивистами, иронически играющими в простодушный лубок. Удивительная, всеобъемлющая целостность! Глубина, глубина, непостижимость!..

Поняв, что охватить все с одного раза мне не удастся, я взял у смотрительницы стул, уселся перед маленьким пейзажем и провел в созерцании его блаженнейший час своей жизни.

23.09.1990. Очень одиноко и тоскливо на душе. Фестиваль русской духовной музыки «Золотой Плёс» закончился, оставив по себе ощущение выпотрошенности во всем теле. Все мы, сотрудники заповедника, умаялись с этим фестивалем. Работали, надо сказать, слаженно и умело, подстраховывая друг друга и быстро реагируя на все изменения в программе. Во всяком случае, наши гости — человек полтораста — разъезжались, вполне довольные нашим приемом. Не забыть бы два кульминационных момента: веселую многолюдную вечеринку, которую мы устроили в честь П. П. Шереметева — Петровича, как прозвали его наши мальчишки, — на моей квартире (ну и дом у меня: то японский профессор, то граф Шереметев из Парижа!), и наш колокольный звон для того же Шереметева, отца Иоанна Шенрока и еще нескольких гостей, поднявшихся с нами на колокольню. Я бил в большой и средний колокола, Валера Берегов выделывал плясовую мелодию на малых, и поверх всего этого Травкин рассыпал прихотливую импровизацию обыкновенным молотком по большому колоколу. Звон получился замечательный! В восторге мы все, стоявшие на колокольне, обнялись и расцеловались на глазах у собравшейся внизу и аплодирующей нам большой толпы.

— Не вы к ростовцам, а они к вам должны ехать учиться, — восхищенно промолвил отец Иоанн.

…А шесть девчонок из волгоградской группы «Конкордия», узнав, что я не смог присутствовать на их концерте, пели специально для меня в пустом зале Присутственных мест среди бездарных картин Сотскова.

16.01.1991. Давненько я не прикасался к этой тетради! Так давно, что, кажется, уже и навык потерял. События моей жизни и жизни страны теснятся в таком изобилии, так стремительно следуют одно за другим и набегают друг на друга, что не успеваешь остановиться, перевести дух, оглянуться, осмыслить…

Страна, как и я, бросилась в приключения. Да что страна — весь мир. По радио только и слышно, что о кануне третьей мировой войны. Тревожные вести из Литвы. Чудовищные сообщения о растущих ценах. В Плёсе введены карточки на продукты. Старики говорят, что даже в войну по карточкам выдавали больше, чем теперь.

Вечер, сижу за письменным столом, освещенным настольной лампой. За окном (желтые шторы слегка раздвинуты, чтобы не закрывать батарею отопления) зимняя чернота и далекие редкие огоньки. Борясь с холодом в квартире, я включил электрокамин и зажег все газовые горелки на кухне. Только что ушли от меня Миша Коровин и братья Гудовы — я читал им вслух «Капитанскую дочку». С Мишей уже прочли «Мертвые души» и «Евгения Онегина». Каждый вечер мальчишки приходят ко мне, и я им читаю — так же, как читал когда-то своим сыновьям, сначала одному, затем другому, а еще раньше — дворовым приятелям, зазвав их в нашу квартиру (мама уже тогда прозвала меня «избачом»).

Пашка и Дима Гудовы не узнали меня, когда под Новый год я ввалился к ним в обличье Деда Мороза. Балагуря с ними, я вдруг поймал на себе взгляд Саши Тяпкина (сожителя Ирины Константиновны) из прихожей. Ох, что это был за взгляд! Сразу весь человек раскрылся… С тех пор я все ему прощаю, все его дикие выходки.

Мы с Ойнасом и Толей Сорокиным, разделив город на три части, Дедами Морозами ходили по домам с подарками. Моей Снегурочкой была Неля Копейкина. В каждом доме нам, разумеется, подносили, и к концу маршрута я накачался до беспамятства. На следующее утро спрашиваю Нелли Григорьевну:

— Слушайте, по городу ползут слухи, что ваш Дед Мороз лыка не вязал…

— Что вы, Сергей Семенович, все было очень хорошо!

— Значит, я сам придумал.

А на Рождество устроили праздник для плёсской ребятни. Зал в Доме культуры был битком. Отец Иероним, специально приехавший из Толпыгина, просто и задушевно рассказал собравшимся о том, что произошло в Вифлееме две тысячи лет назад. Потом — наш спектакль. В первом действии мы с Ойнасом и Бармой играли волхвов: задрапированные в яркие куски материи, в пышных тюрбанах и чалмах, сверкая кольцами, собранными у всех женщин нашей труппы, молча, торжественно проследовали через зал и преклонили колени перед сценой, на которой луч прожектора, повинуясь жесту Иосифа (Толика Сорокина), выхватил большую икону Рождества Христова (за одну ночь изготовленную Бармой). Во втором действии я играл мужика, к которому приходят колядовщики. Лариса Ищенко была моей женой, а ее племянница и Сенька Жуков — нашими детьми. Шумная, распевающая, хохочущая толпа колядовщиков спустилась со сцены в зал и закружилась хороводом, вовлекая ребятишек из публики.

Когда, возбужденные, мы вывалились на пустынную, темную Базарную площадь (и приехавшая на каникулы Молчушка с нами), Ольга Викторовна крикнула:

— А теперь — тихо, шепотом! — и, конспиративно понизив голос, запела «Вихри враждебные».

Мы, тоже вполголоса, подхватили.

— Сатрапы! — завопил я, грозя кулаком в сторону Воскресенской церкви. — Все эти очаги мракобесия мы скоро разрушим, товарищи!

Потом, предводимые разозорничавшейся Ольгой Викторовной, мы долго бродили по городу, вламываясь то в один, то в другой дом, распевая колядки, перешучиваясь с хозяевами и получая от них в благодарность куски праздничных пирогов, кулебяки, пирожки, ватрушки. Потом у меня дома поедали все это с чаем.

Да, все происходит именно так, как я и мечтал, даже удивительно! Правда, эйфория первых месяцев прошла, открылась и темная сторона моего здесь существования. Много горьких минут пришлось уже пережить. Появились и враги. Ну да что о них!

Вчера докладывал на методсовете об итогах прошедшего года и о плане на следующий. Над этим докладом я просидел все воскресенье, понедельник и ночь с понедельника на вторник. Приняли нормально, даже предложение поделить «экскурсионку» между всеми отделами в соответствии с количеством штатных единиц вызвало лишь небольшой ропот. Оппозиция — Жуков и Зырянова — сидели молча с опущенными головами; Светлана криво, презрительно усмехалась. Готовясь к докладу, я собирался нанести им решительный, разгромный удар, но утром во вторник, после бессонной ночи, вдруг напало на меня примирительное безразличие. Ну их к черту! — решил, — все и так всё понимают.

Начну по-бабелевски: история моей размолвки с Жуковым такова.

Где-то в середине сентября (я все еще исполнял обязанности директора) руководители отделов должны были сдать мне свои сметы на следующий год. Перспективы наши были неясны, все были в затруднении, мы решили собраться и обсудить наши дела. Сошлись в кабинете научно-просветительного отдела. На этом полустихийном совещании Жуков опять заговорил о том, что здание бывшей женской гимназии следует отдать музею НДПИ, а администрацию перевести в Присутственные места. Я возразил ему, заметив, что то, что он называет «администрацией», включает в себя, кроме директора, двух замов и секретарши, еще бухгалтерию, отдел главного архитектора, научно-просветительный отдел, библиотеку с архивом и главного инженера с его рабочими, — в общей сложности более двадцати человек. Переводить такую ораву в здание, находящееся в аварийном состоянии, просто неразумно. Скорее, наоборот: не пришлось бы сюда, в дирекцию, забирать историков, биологов и музыкантов на время ремонта Присутственных мест. С другой стороны, размещение здесь музея потребует дополнительных работ по реставрации и приспособлению здания.

Мы неоднократно уже спорили с Жуковым по этому поводу, и мне казалось, что его упрямство продиктовано только желанием унизить Мадам, доказав — ей и другим — ее ошибку: прошлой весной она провела косметический ремонт здания женской гимназии для размещения администрации. Зачем же, возражал я, усугублять ошибку, вбухивая деньги вторично в тот же самый объект, и умножать стоящие перед нами проблемы, а не воспользоваться тем, что хотя бы одна из них решена? Мы неоднократно, повторяю, спорили об этом, но тут впервые столкнулись публично.

Зырянова активно поддержала Жукова, да и остальные, как потом выяснилось, склонялись скорее на его сторону. Тем не менее решения никакого принято не было, мы постановили вынести обсуждение на методсовет — после того как выясним, что предложит нам «Игра-техника», представителей которой мы ждали тогда со дня на день.

На следующий день Жуков при встрече едва кивнул в ответ на мое приветствие, и вскоре я убедился, что он вообще не желает со мной разговаривать. Я был настолько ошеломлен, что даже не потребовал объяснений. Из-за чего? Неужели только потому, что я позволил себе оспорить его мнение? Что это за детский сад! Потом, когда он и от Молчушки, встретившись с нами на улице, так же холодно и враждебно отвернулся — от Молчушки, гостеприимством которой он пользовался в Москве и которая ни в чем перед ним не провинилась, — я окончательно взбесился. Мелочное, немужское поведение Жукова оборачивалось обыкновенным хамством.

Накануне фестиваля «Золотой Плёс» я выпустил приказ — просто для ясности, — в котором между сотрудниками распределялись обязанности по приему и обслуживанию гостей. Ответственность за автобус, нанятый нами в СТД для перевозок внутри города, оставалась свободной, и, поскольку обратиться было уже не к кому, я попросил Жукова взять эту ответственность на себя. Застигнутый врасплох, он уязвленно забормотал что-то насчет того, что не обязан заниматься «этой ерундой». (Обычно он аргументирует напористо и многословно.) Не желая вступать в объяснения, я быстро отстукал приказ на машинке и заставил его подписаться.

В первый же день фестиваля работа автобуса была сорвана, а после обеда Жуков подал мне служебную записку, в которой складывал с себя ответственность за транспорт. Записка была вздорная, и по окончании фестиваля я объявил Жукову выговор в приказе. Справедливо? Справедливо. Что же делает Жуков? Через некоторое время приносят мне протокол заседания Совета трудового коллектива. Читаю его с возрастающим удивлением. Идут пункты, уже обсужденные на том полустихийном совещании руководителей отделов (а в СТК — те же самые люди), и решения принимаются те же самые (то есть никаких решений не принимается). Но вот пункт, на котором удивление мое достигает предела: «Обязать администрацию (то есть меня) организовать встречу коллектива с представителями “Игры-техники”, с тем чтобы ознакомиться…» ну и т. д. Это — меня обязать, меня, который настаивал на необходимости такой встречи!.. Более бессмысленного, безграмотного и хамского документа я в жизни своей не читал. Наконец дохожу до последнего пункта (12-го, что ли), в котором трактуется о неправомочности вынесения выговора председателю СТК помимо самого СТК. И резюме: «Указать администрации (то есть мне) на ее некомпетентность».

Вот, значит, зачем собирались, зачем огород городили! Ну ладно, неумный, амбициозный человек полез в бутылку, оскорбившись тем, что его привлекли к делу, которое весь коллектив дружно, самоотверженно взвалил на себя, — это понять можно. Бывает… Но вот так сутяжничать из-за какого-то выговора!.. С этих пор для меня с Жуковым все было кончено. Обидно было за других, поддержавших этого склочника и демагога, который без конца болтает об «ошибках администрации», а сам пока что гвоздя в заповеднике не вбил. (Когда он разглагольствовал о том, как надо составлять сметы, я ему сказал: «Давайте, сделайте, как считаете нужным. Время не терпит. Вы же видите: все растерялись». Он ответил: «Это не моя забота. Пусть у администрации голова болит». Кто это? Да обыкновенный шкурник.) И за ним шли, его слушали…

Правда, теперь уже поняли, с кем имеют дело (все, кроме Зыряновой), — после еще нескольких моих с ним столкновений. Но поразительны легкомыслие и наивность здешних людей. Прямо-таки маниловское прекраснодушие! А ведь это — цвет здешней интеллигенции.

Да и я-то хорош: всерьез заигрался в эти игры!

Снисходительнее и легче, легче и снисходительней…

Между прочим, эта наивность не так уж невинна. Безоглядная очарованность сменяется жестоким разочарованием. От тебя ждут чудес и не хотят понять, что чудес не бывает, что всякий успех достигается медленно, постепенно — упорным, терпеливым трудом. А они, обманувшись в своем ожидании, отворачиваются от тебя… Я это испытал на себе. Теперь такая же участь постигла Жукова.

30.01.1991. Поигравшись с нами, то прибирая нас к рукам, то отпуская, зима наконец взялась за дело всерьез. После нескольких дней сильного северного ветра ударил стойкий мороз, температура опустилась ниже –30°.

Задержавшись сегодня на работе, я вышел на улицу один. Края шапки и воротник тулупа сразу же обындевели, ноздри слиплись. Снег в свете фонарей переливался мириадом искр и хрустел под ногами так громко, что, будь у меня спутник, мы не смогли бы расслышать друг друга. Полная луна стояла за моей спиной, в ее феерическом свете прямо передо мной голубела Соборка, осененная яркой россыпью созвездий. Далекий фонарь, как в театре, выхватывал из этой голубоватой полумглы крошечный домик на склоне — весь целиком и во всех подробностях: толстую белую крышу с белым столбиком дыма над трубой, резные наличники и сугробики снега на ограде.

Тихо, все вымерло. Только два-три окошка тепло светятся… Вот жизнь! Вот та именно жизнь, о которой я лишь мельком задумывался раньше — с умилением, но чаще с ужасом. И неужто я сам теперь ею живу! Сбылась мечта идиота…

Девятого февраля вечером приехал Леша Кирилловский. Я вызвал его, чтобы предложить место главного архитектора. Архитектор нужен нам сейчас, как воздух, без архитектора нас сомнут. Зырянова подала заявление об уходе. Валера Берегов тоже подал, но мне удалось убедить его, что Жуков просто запудрил ему мозги и обиженным он напрасно себя считает. «Замену мы вам найдем, — сказал я, — дело не в этом. Важнее другое: то, что у нас тут возникла некая духовная общность, солидарность разных, но объединившихся вокруг большого, настоящего дела людей. Счастливых людей, следовало бы подчеркнуть, потому что не житейская инерция забросила их сюда. Все они сделали свой выбор, нашли здесь себя и друг друга. Для меня это важнее, чем экспозиции и памятники… Эта общность возникла, может быть, случайно, но теперь ее надо поддерживать, не давать ей распасться, а это требует труда и терпения. И первый мой враг — тот, кто, вместо того чтобы работать, разводит склоки, создает конфронтацию. А я не могу допустить, чтобы из этой общности выпало хотя бы одно звено, потому что вся цепь тогда начнет разваливаться. Каждый нужен, каждый вносит что-то свое. Вот почему я с вами разговариваю».

Мы проговорили с Валерой целый час, и он согласился забрать свое заявление. Когда я, запаренный, вышел из кабинета, Аленушка, которая слышала наш разговор из-за двери, сказала мне с восхищением:

— Сергей Семенович, я вас уважаю!..

А с Зыряновой я и разговаривать не стал: от нее веет на меня такой недвусмысленной холодной ненавистью, которая сама по себе исключает возможность какого бы то ни было взаимопонимания. И, кроме того, предательство. Ее уход (по сговору с Костоглодом) — это предательство, откровенная попытка поставить заповедник на колени. Да еще с грубостью, с каким-то холуйским злорадством: вот, мол, мои новые хозяева, мы вам сейчас покажем!.. Такого нельзя прощать. Пусть уходит, померяемся! Весь ее расчет построен на том, что мы остаемся без архитектора. Поэтому именно сейчас нам необходим архитектор. И не какой-нибудь, а опытный, чтобы в зародыше раздавить это «малое предприятие» при горисполкоме, возникшее в результате зыряновской интриги.

23.07.1992. На раскопках Казанского собора у Леньки Беляева. Закончили разборку двух поздних стенок в северном раскопе и приступили к копанию траншеи по периметру первоначального крыльца (и то и другое — за сдельную оплату).

Опять работал в паре с Серегой Литвиновым. Я уже вошел в рабочую форму: обожженная на солнце спина зажила, кровавые мозоли на ладонях затянулись, — работалось легко и споро, несмотря на удушливую жару. Вечером — чаепитие на базе, в сводчатом полуподвале на Никольской, и неторопливое, с приятным ощущением усталости во всем теле, возвращение домой. Горячая ванна, чистая рубашка, обед.

Плёс отходит все дальше и забывается, как тягостный сон. Действительно, сон. Два года прошли в каком-то затмении, впустую.

Не о чем жалеть.

Разочарование — вот итог двух лет в Плёсе. (Я провел там два года и два месяца — точь в точь как Генри Торо на своем Уолдене). Не удался мне «подвиг братолюбивого общения». Попытка жизнестроительства окончилась неудачей — неважно, по чьей вине. Рискнул, все поставил на карту — и проиграл. Винить нужно только себя. Не смог. Не вышло. Не дано.

Но так облажаться! Просто я взялся не за свое дело. Говорил же мне Володька Кеслер на прощанье: «Зачем тебе это? Это — не твое».

— Ну что, закончился плёсский эпопей? — сочувственно встретил он меня, когда я пришел к нему в мае проситься обратно в мастерскую.

— А я другого и не ждал! — зычно захохотал старый циник Яковлев.

— Другого и быть не могло, — тонко улыбнулся Саша Тренин. — Верно говорит пословица: где родился, там пригодился.

А пьяный Ян Давис просто протянул руку:

— Я рад, что такие люди возвращаются на Остров.

А для меня это возвращение полно горечи. Да, я снова среди своих, мне рады, в это тяжелое время мне охотно предлагают работу и заключение договоров. И все-таки поражение. Причем поражение предопределенное, вот что обидно.

Не помню, в 76-м или 77-м, а может быть, в 78-м году мне было предсказано по гороскопу, что такого-то числа, в такой-то из летних месяцев, я выиграю на скачках большую сумму денег. И вот в назначенный день я отправился на ипподром, пригласив для страховки Валерку Симоняна. Зная свою азартность, я попросил его сопровождать меня, чтобы предостеречь от крайностей.

Мы купили программку при входе и заняли места на трибуне. Несколько забегов мы пропустили, чтобы дать себе время обвыкнуться и осмотреться. Наконец я решился играть. В перечне заявленных на очередной забег лошадей (клички которых ничего мне, конечно, не говорили) кличка Гобой привлекла мое внимание. Из любви к «Мелодии» Глюка и давней мечты выучиться играть на гобое я решил поставить на этого жеребца.

Участники скачек, показывая лошадей, проехали перед трибуной, и мне показалось, что мой Гобой вроде бы уступает энергичным, внушительным соперникам, да и жокей — мальчишка по виду — как-то не вызывал уважения… И тогда я спешно, на глаз, выбрал другую лошадь и поставил на нее. Началась скачка, Гобой пришел первым! А поскольку он, как оказалось, считался аутсайдером, выигрыш был огромным. В ярости на самого себя я сломал зонтик (тот самый, подаренный Дементием «для сохранности декора — знаменитого пробора»), но верный слову Симонян силком выволок меня с ипподрома.

Предсказание не сбылось, хотя должно было сбыться. Зачем, зачем я переменил решение! Зачем я вообще воспользовался «умом» в деле, в котором ни бельмеса не смыслю! Да если бы даже и смыслил… Вместо открытости и доверия к судьбе, которая в тот миг взялась вести меня, — я начал выбирать. Нудный, добросовестный идиот!

И ведь, главное, все понимал правильно, а поступил — наоборот. Почему? Черт подтолкнул? Если бы хоть не Гобой выиграл…

Не денег, конечно же, жалко. Жалко себя, потому что вот: оплошал перед собственной судьбой.

Вся моя промахнувшаяся жизнь высветилась в одном эпизоде.

Не смог. Не вышло. Не дано.

Разочарование и обида. Что такое Мадам, видно было с первого взгляда. Самодурство и бестолковость — вот ее стиль. Очень много энергии, энтузиазма, самоотверженности, но обе руки — левые, и что бы она ни предприняла — все не в лад, невпопад; заповедник под смех и злорадство всего Плёса в очередной раз садится в лужу. При этом слушать ничего не хочет: все советчики для нее — заведомые несмышленыши. Большевистское пренебрежение специалистами: «не боги горшки обжигают». Считает себя опытным администратором, но даже разговаривать с людьми не умеет: как только собеседник начинает говорить, она начинает говорить тоже и, не уступая, продолжает свой параллельный монолог, пока собеседник не плюнет и не замолчит, поняв, что с этой дурой не сговоришься.

Редкая способность плодить врагов — даже из потенциальных союзников. С Киселевым, мэром, и необходимо, и вполне возможно было сотрудничать, — так нет же; вот он и гадит заповеднику, где только может, из одной только ненависти к Мадам. На «Красной Пресне» прямо говорят: «Мы бы вам помогли, стали бы вашими спонсорами, но с Закаменной никаких дел иметь не желаем».

При этом — слепое доверие к подонкам вроде Щетинина или Левина, которые пользуются ее дуростью, чтобы поживиться за счет заповедника. С таким отсутствием житейского и жизненного такта она губит все, за что ни берется.

Но ко мне-то откуда такая неприязнь? Напоследок мы высказали друг другу все, что думаем друг о друге. У меня после этого ощущение такое, будто я говна наглотался. У нее, я думаю, — тоже. Я сказал ей, что пока она директор, всякая работа в заповеднике бессмысленна, ибо обречена на неудачу. Она угробила все, что я пытался сделать за два года. Перед сколькими людьми и организациями приходится мне теперь краснеть из-за переговоров, которые я вел с ними и которые всякий раз в последний момент разваливались по ее вине. Она сорвала, наконец, нашу с Бармой работу над буклетом и своими шпыняньями довела безотказного трудягу Барму до того, что он подал заявление об уходе. В ответ на мое замечание, что не стоило бы так людьми разбрасываться, она, побагровев от гнева, фыркнула:

— Подумаешь, люди! Да подавайте и вы заявление, жалеть не стану!

Что мне оставалось делать?

Таня Золотарева поведала мне по секрету, что это Щетинин внушил Мадам мысль от меня избавиться. (Как все самоуверенные, авторитарные люди, она легко поддается чужому влиянию и выборочной информации.) Ему-то я мешал, это понятно. Но, думаю, не обошлось здесь без Веры Васильевны и Аллы Павловны, которые тоже, как мне известно (доносили «из поддувала»), каждая по-своему, исподволь настраивали Мадам против меня. Приятные улыбочки в глаза, а за спиной — злословие и интриги. За исключением Ольги Викторовны и Любови Мефодиевны, можно сказать, вся «элита» заповедника на меня ощетинилась. Чем же это я им досадил, хотелось бы знать? Ведь никто из членов методсовета не протестовал против грубой и глупой выходки Травкина в мой адрес. После этого оскорбления мне просто нельзя было там оставаться.

Остальные, правда, были на моей стороне, их пассивное сочувствие несколько согревает меня.

Со Светланой Андреевной Долгополовой, главным хранителем музея, и с молодой сотрудницей Ириной Степановной мы подобрали в фондах планы имения, после чего мне отперли комнату в западном флигеле, где я провел в одиночестве весь день, копируя планы на кальку фломастером и цветными карандашами. Один раз Ирина Степановна зашла, чтобы попросить у меня папиросу; мы вместе покурили на крылечке.

В пятом часу Светлана Андреевна и Инна Александровна (заведующая архивом, с которой я познакомился в прошлый свой приезд) пригласили меня попить чаю у них на веранде. За чаем они рассказывали мне о музее, о Тютчевых, о создателе и первом директоре музея (до своей смерти в 49-м году) Николае Ивановиче Тютчеве. Люди, жившие 100 и 150 лет назад, поминались как старые добрые знакомые, которые только что ненадолго отлучились. Эпохи пересекали одна другую, время остановилось. Я слушал, проникаясь атмосферой ума, культуры и благородства этой необыкновенной (и такой типичной) русской семьи. Чашки стояли на перилах веранды, солнце, клонящееся к вечеру, освещало лужайки парка. Время от времени Светлана Андреевна уходила в дом, чтобы принести мне какую-нибудь старую фотографию. Разговаривая, она неотрывно и отрешенно смотрела мне прямо в глаза своими светлыми глазами, и почему-то очень легко было встречать ее взгляд таким же прямым взглядом.

Важно не поражение само по себе. На поражение каждый имеет право. (Ведь и Платон потерпел неудачу в Сиракузах.) Важно то, что последняя надежда убита, веры нет уже ни во что. Главное, в себя нет веры. Без этой веры — чем заняться? Остается — формально служить, зарабатывать деньги, продаваться. Без души, без проникновения в дело, как-нибудь… День да ночь — сутки прочь. Отстрадал, значит, и успокоился[56].

Эти дни, эти летние месяцы я вспомню когда-нибудь как счастливое время. Опять на распутье, и будущее неясно.

Мне пятьдесят скоро, а я все будто играю жизнью.

Опять начинаю с нуля — с должности старшего лаборанта (то есть землекопа).

Когда я последний раз так интенсивно занимался физическим трудом? Да с Ленькой же, в Великих Булгарах. Но там меня окружали 14–16-летние мальчишки. А теперь я работаю со здоровенными мужчинами, которым ничего не стоит вытащить из ямы цельный белокаменный блок и взвалить его на носилки. Ну и нагрузки соответствующие.

Вернулось забытое ощущение своей полезности. Я снова чувствую, что нужен и что нужен именно я. Прав Тренин: где родился, там пригодился. Мансурова, например, никак не могла поверить, что это именно Попадюк (тот самый!) явился в министерство предлагать свои услуги. Потом, радостно изумившись, принялась «компилировать» для меня из имевшихся в ее распоряжении должностей должность главного специалиста по историко-культурным заповедникам. Ленька, когда я спросил его по телефону, не нужен ли ему безработный искусствовед, мгновенно отозвался: «Такой, как ты, — нужен!» Теперь постоянно советуется со мной и крепко рассчитывает на мою помощь в идентификации собранных архитектурных деталей. «Кому же как не тебе?..» Наконец, прочувствованные слова, сказанные обо мне Кеслером на пьянке у Марины Нуждиной в понедельник, 10-го, сильно подняли меня в собственных глазах.

Здесь никому в голову не придет настаивать на экспертизе моей работы. И не потому, что здесь требования «научности» ниже; наоборот: люди, с которыми работаю, сами достаточно профессиональны, чтобы с одного взгляда оценить чужой профессионализм. А моя репутация делает и этот взгляд излишним; наши отношения давным-давно определяются полным доверием.

Все-таки эта обида была, пожалуй, сильнейшей. Конечно, на вздорные слова одного дурака (Травкина) можно было бы и не обращать внимания, но десятеро умных, присутствовавшие при этом (причем дважды), промолчали — стало быть, присоединились. На кой же ляд, спрашивается, вы меня приглашали, если даже та работа, на которой я за пятнадцать лет собаку съел и с которой главным образом и связана моя репутация, — если даже она нуждается, на ваш взгляд, в экспертизе.

Отзыв на свою историческую записку по Плёсу я, разумеется, получил (из Института археологии, чтобы именно Травкину нос утереть) и, разумеется, хвалебный; положил его перед Мадам на прощанье. Но в рот вас долбать после этого! Отрясаю прах.

Единственное, о чем я жалею, — это о тамошнем моем одиночестве и просторном, прозрачном, необременительном быте.

13.08.1992. Работал в Муранове. За чаепитием Светлана Андреевна попросила меня прочесть подготовленную ею статью о стихотворении Тютчева «Эти бедные селенья».

— Стихотворение, как вы знаете, было написано тринадцатого августа. И сегодня как раз тринадцатое. Вот я и решила, что должна показать вам эту статью.

Разговор, естественно, перешел к русской религиозности. Ссылаясь на слова апостола Павла о «различных дарах» (I Кор. 12: 4–11), Светлана Андреевна говорила об одаренности русского народа верой. Выходило так, что это — совершенно особая одаренность, поскольку включает в себя и все прочие: слово мудрости, слово знания, дар исцелений, чудотворение, пророчества, различение духов, разные языки и их истолкование. Мне же уяснилось вот что.

Да, «долготерпение», терпеливое несение своего креста предполагает веру. Но какую? Веру в самом общем значении: веру в существование некоего высшего порядка, то есть в смысл жизни. Жизнь сама по себе имеет какой-то смысл, иначе не было бы смысла терпеть вечную «бедность» и «скудость». Вера преодолевает абсурд кажимости. Она-то и «сквозит и тайно светит» в «смиренной наготе» Руси.

Да, смиренный образ Христа, ведомого на Голгофу, оказался — как символ — созвучен русской душе с ее странной пассивностью перед властью и силой. Возможно, между русским народом и православием существует некая предустановленная гармония, и выбор «закона» не настолько был произволен, как это описано в «Повести временных лет», то есть, по словам Ставрогина, «истинный Вечный Бог избрал убогий народ наш, за его смирение и терпение, за его невидность и неблистание, в союзе с Собой: и этим народом Он покорит весь мир своей истине, которая есть именно — смирение, безвидность, простота, ясность, доброта»[57].

Но сводится ли эта вера — вера, в которой русский народ испытывается, как, может быть, никакой другой народ в мире (испытывается, но не превозносится), — сводится ли она к историческим формам православия? Вот вопрос. «Может быть, нигде более, как между нашим простым народом, — говорит Пушкин, — не слышно насмешек на счет всего церковного. Жаль! ибо греческое вероисповедание, отдельное от всех прочих, дает нам особенный национальный характер»[58].

И все-таки «насмешки»! (Пушкин, так сказать, передним числом резюмировал спор Белинского с Гоголем.) И если уж допускать особую мистическую сродненность Христа с русским народом в смирении, то, чтобы быть последовательными, надобно допустить эту сродненность и в другой ипостаси — бунте «бессмысленном и беспощадном» (оборотная сторона смирения). Недаром Христос у Блока возглавил банду красногвардейцев[59]. Не мог же он отпереться от собственного благословения: извините, мол, я ошибся, не тех благословил… Тех, тех!

Или, может быть, я неправ, пытаясь вообще игнорировать форму как таковую?

В моде опять мини и даже супермини. В глазах рябит от голых женских ног, среди которых попадаются и красивые. (Для меня-то, впрочем, все они красивы. Потому что — женские. Особенно теперь, на исходе лета, когда все они покрылись густым ровным загаром. Но, действительно, попадаются — и часто — очень красивые. То-то Пушкин порадовался бы!) В юности я стеснялся оглядываться на девушек, а теперь вынужден то и дело одергивать себя: «Не оглядывайся!»

Но какие грубые, дубовые лица!

Нет, я не игнорирую форму — просто я не абсолютизирую ее.

Бытие формы — в ее преходящести. Церковные догматы и обряды, при всей их относительной неподвижности, не могут быть сущностью. За ними скрывается что-то другое, более постоянное, — то, что существовало до них и будет существовать после их превращения в чисто художественные символы. Они обогатили нас, но не исчерпали.

«Не отвергаю благодати Божией, — говорит Павел, — а если законом оправдание, то Христос напрасно умер»[60].

17.08.1992. Вышел из отпуска Серега Литвинов. Сегодня мы вычерпывали воду из раскопа в алтаре южного придела, собравшуюся там после ночного ливня. Стоя на перевернутом тазу в яме, которую мы накануне углубили до человеческого роста, я передавал Сереге наполненные ведра, а он относил и выливал их за апсидой главного алтаря.

Жаркое лето, физический труд под открытым небом, новые симпатичные люди, дружное чаепитие в конце рабочего дня, милая улыбка Вали-маленькой, неторопливые прогулки с Ленькой Беляевым по прекрасной вечерней Москве и безразличие к будущему. Конечно, счастье.

Дадут или не дадут мне московскую прописку, о которой я хлопочу вот уже третий месяц, хладнокровно проходя инстанции — сначала в Паспортном управлении, теперь в Моссовете, — удастся или не удастся, в зависимости от этого, устроиться на работу в министерстве, — мне наплевать. Я собираю и отношу нужные документы, я жду, я звоню и напоминаю о себе, но все это между делом, «для протокола», а тело наслаждается возможностью целый день ходить в одних шортах.

Еще мода: приросшая к руке бутылка пива, сока или пепси-колы, из которой небрежно, на ходу, то и дело прихлебывают. Непрерывно жующие челюсти с явным намерением вылепить на стертой физиономии выражение наглой независимости, то есть «крутизны» (правда, получается нечто коровье). То и дело слышишь «о-кей», «хай!», «ба-ай!», «вау!», мяукающие интонации в разговоре молодежи, кокетливый акцент, словно русский язык для них чужой, и индейские взвизги как выражение восторга. И эта новая жестикуляция: выставление ладоней, тыканье пальцем в собеседника… Западные фильмы и клипы, наша обезьянья попса прочно внедрились в жизнь.

«Момент истины» по телевизору: беседа Караулова с Мальгиным и Тимофеевым из «Столицы». Разговор сосредоточился на поколении 30–35-летних, которое вдруг и враз вышло сейчас на арену общественной деятельности, и на неприязни этого поколения к «шестидесятникам».

Давно уже я с удивлением прислушиваюсь к этому надуманному конфликту. Опять проблема «отцов и детей»? Но мы не испытывали такой враждебности к нашим предшественникам.

В самой огульности этой, в нежелании понять — много инфантилизма и пошлости (при всем уме и таланте). Они не могут нам простить ни нашего «пафоса», ни «социализма с человеческим лицом», ни заигрывания с властью. Но можно ли судить о целом поколении по самоупоенным однодневкам — Евтушенко, Андрею Вознесенскому и иже с ними? Это был всего лишь разрешенный выход, шустро балансировавший на грани официозности и диссидентства и поневоле развратившийся. Мы воспитывались и росли на другом: на тихих песнях Окуджавы, на самиздате, на романтике походных костров и культе узкого дружеского круга. Наши «выразители» — это Высоцкий, Губерман, Довлатов, Олег Даль. Вот лицо не преуспевшего поколения. «Ничего у нас не получилось!» — как с горечью воскликнул в недавнем интервью актер Александр Збруев. Нам приоткрыли лишь малый краешек правды, а все остальное мы достраивали в себе сами, медленно и мучительно созревая, приходя к пониманию, не совместимому с окружающей жизнью. И эта жизнь мягко нас придушила.

«Там, где вы плакали, мы смеемся». Да ради бога, смейтесь, стебайтесь, вы, выросшие на всем готовом, не заплатившие за свои убеждения ни малейшим душевным усилием, без единого протеста позволившие загнать себя в Афганистан и горделиво воспевающие тамошние свои «подвиги». Смейтесь! Только разве не замечаете сами, что ваш смех нарочит и сбивается на истерический всхлип, ваши песни — истошный бессмысленный вой, ваш цветистый, манерный, изо всех сил ерничающий «постмодернизм» — скука смертная?

Послушаешь: крылья им обломали! Было бы что ломать… Всего-то делов: места, на которые вы претендуете, заняты, и, значит, надо пробиваться, доказывать свою состоятельность. Ну так пробивайтесь, — это всегда так было, — а не вопите об обломанных крыльях. Вам просто нечего сказать, вы — пустые. Вы умнее и талантливее нас (потому что раскованнее), но вам сказать нечего. Нас придушили, а вы — пустые. Вы не нажили ничего своего. Поэтому, когда вы наезжаете на «шестидесятников», именно их почему-то избрав главными своими врагами, вы плюете в колодец: то немногое, что есть у вас за душой, — наше.

24.09.1992. На похоронах Анны Львовны, старинной маминой подруги. По дороге из морга в крематорий и из крематория на Первомайскую, да и потом, на поминках, легкие разговоры, шутки, воспоминания. Скорбь прорвалась в самый момент прощания.

Я смотрел на лицо покойной и думал: вот все, что остается от человека за минусом души. Отвердевшая, холодная плоть. И даже не плоть: плоть — это мягкое, теплое, трепещущее, — а просто окаменелый комок материи, нечто совсем другое, чем был человек при жизни, не имеющее к нему никакого отношения. И вера в бессмертную реальность души представилась мне чем-то простым и естественным, как всякое великое открытие. Это даже верой трудно назвать — настолько очевидно-наглядно отсутствие всего человеческого в погребаемом предмете. Куда же оно подевалось? Не знаю. Но здесь его нет.

Уверовать, то есть сделать усилие постижения, преодолев очевидность, требуется скорее в то, что этот предмет, который мы сегодня зарываем в землю или сжигаем в крематории, каким-то образом — как знак или символ — представляет того, с кем еще неделю назад общались. Даже в тех случаях, когда умирание происходит на наших глазах — быстро или постепенно, с превращением умирающего в полутруп еще при жизни, — дело не меняется: человек уходит куда-то, сбросив с себя то, что мы вынуждены считать его «телесной оболочкой» Нам приходится в это верить просто потому, что ничего другого у нас на руках не остается.

И мы должны Асклепию петуха.

Володька Цинципер вспоминал, как его 80-летняя мать, лежа на диване, беседовала со своей бывшей ученицей.

— Вот, Ася, — жаловалась 60-летняя женщина, — все считают меня блядью. А я с первым мужем жила и была ему верна. И второму мужу ни разу не изменяла…

— Ну и дура, — ответила красивая, величественная, как Ахматова, Анна Львовна.

Дело, конечно, не в Мадам, не в ощетинившейся на меня «элите», вообще — не в сопротивлении «среды». И нечего смаковать обиды и разочарования! Неудовлетворенность собой — вот суть и ключ к разгадке. Я приехал в Плёс, ничего в себе не приготовив, руководствуясь известным соображением «главное — ввязаться», рассчитывая лишь на свой человеческий потенциал. А он, потенциал, оказался недостаточным. Как плохой преферансист, я считал приобретения, а не потери. Вот и восклицаю теперь, вслед за Митей Карамазовым:

— Какие страшные трагедии устраивает с людьми реализм!

Как тут не вспомнить забавный эпизод, с которого началась моя работа в заповеднике, — эпизод, над которым я тогда посмеялся, не распознав его явного символического значения.

В первый же день, когда весь коллектив приветствовал меня в моем новом пустом кабинете с маленьким письменным столом в углу и забытой после ремонта стремянкой, Раиса Михайловна от лица женщин преподнесла мне цветок — пышную белую розу. Много дней эта роза на подоконнике служила единственным украшением моего аскетичного кабинета. То и дело, отрываясь от бумаг, я любовался ею и каждое утро спускался в туалет, чтобы поменять воду в стакане. Через месяц или два я наконец спохватился и с гордостью говорю Раисе Михайловне:

— Слушайте, а роза-то ваша — стоит. Не вянет.

— Да вы что, Сергей Семенович! — ужаснулась она. — Она же искусственная!

Чем не предзнаменование?

Понимаю теперь, что именно эта несостоятельность (по сравнению с претензиями) и раздражала во мне юную Олю Кумегер. Понимаю также, что в ее раздражении проявлялся — уже тогда — теперешний конфликт поколений. Именно этого они и не могут нам простить: порыва к иному порядку вещей — порыва, ничем внутренне не обеспеченного.

Не было у меня идеи. А без идеи ничего не могу.

Превратить Плёс в отторгнутый от Совдепии островок культуры, где возрожденные формы культурной жизни послужат основой экономического развития, вызвать взрыв духовной энергии, волна которого прокатится по стране, — подобно тому, как монастырь Сергия Радонежского дважды, в XIV и в начале XVII в., становился зародышем мощного объединительного движения на Руси, — это не идея. Это была всего лишь мечта, внешний контур идеи, не заполненный конкретным, захватывающим содержанием.

Не мне и не таким, как я, браться за это.

Я глубоко убежден: на свете нет ничего, из-за чего стоило бы ложиться костьми — вкладывать все силы, идти на риск, на жертвы и т. п. Сказано: ничто из человеческих дел не заслуживает особых страданий…[61]

Таков мой выстраданный долгим опытом жизненный принцип. И примечание к нему: нет, есть. Есть. Но этих исключений так мало (буквально раз-два, и обчелся), и сами по себе они настолько бесспорны, что можно не принимать их во внимание; сам принцип остается непоколебленным.

Если бы еще мы сами умели следовать своим принципам…

8.10.1992. По дороге с Острова Кеслер рассказал мне о событиях понедельника. Оказалось, что я почти ничего не помню из того, что последовало за моей разборкой с Щетининым в коридоре.

После того как я вернулся в комнату, совершенно, по словам Володьки, зеленый, и Яковлев заметил: «Охота вам, Сережа, с этим подонком объясняться!» — мы допили последнюю бутылку и вышли. Я смутно помню, как мы шли в темноте к метро, как слонялись потом по площади перед Измайловским комплексом, разыскивая шампанское по кооперативным ларькам, и нас становилось все меньше.

— Щетинин, — рассказывал Володька, — как всегда, стал клеиться к Нине, а ты его отшил, оттолкнул и, так сказать, сам взял ее под свою опеку. Ну, тоже как всегда: объятия, поцелуи и готовность хоть сейчас на край света. Борька, что на него совсем не похоже, обиделся и ушел. И тут же ты к Нине всякий интерес потерял. Она тоже ушла. Что же ей оставалось делать, если оба ухажера слиняли?

Шампанского мы не нашли, купили две бутылки водки и распили их прямо в метро, в конце платформы, на лавочке. К этому времени нас осталось четверо: Кеслер, Рыбин (директор ЦГВИА), Марина Нуждина и я. И тут, по словам Кеслера, я заприметил девушку на платформе. Когда мы вошли в вагон, полупустой по позднему времени, собутыльники мои уселись вместе на одной стороне, а я — рядом с девушкой — напротив.

— Видно, здорово она тебе понравилась: ты с нее глаз не спускал. Такой упорный и ласковый взгляд — прямо обволакивал… Мы так и ждали, что ты ей «козу» сделаешь. Нет, ничего не предпринял, только взглядом буравил. Обозначал, так сказать, свое умиленное присутствие. А потом вдруг взял, да и уснул у нее на плече! Мирно так… А она — ничего: не возразила, не отодвинулась. Сидит, терпит…

Володька врет, конечно. Но забавно!

А я еще удивился, когда Молчушка, встретив меня в дверях, ахнула: «Как же ты в таком состоянии до дома добрался?» То-то на другой день на археологической базе прямые, которые я пытался вытягивать перышком на своем рисунке, выходили весьма и весьма дрожащие.

9.10.1992. Загруженность и темп работы все возрастают. И вместе с тем улучшается физическое самочувствие. Легко, без малейшего внутреннего принуждения, взбегаю по лестницам. Быстро перехожу от одной работы к другой. Всюду поспеваю. Ни слабости, ни усталости. Как же так получилось, что в Плёсе я превратился почти в идиота?

В переводе на язык музыки это напоминает переход от Adagio к Allegro assai во втором скрипичном концерте Баха.

4.11.1992. Открылась наша выставка в Музее истории Москвы. Две недели я просидел, не разгибаясь, над своей реконструкцией собора и, как ни странно, успел к сроку.

Работа получилась красивая. Впрочем, на восхищенное «гениально!» Андрюши Кравцова у меня хватило искренности возразить: «Какая там гениальность! Одна старательность. Усердие все превозмогает». И это — правда. Жаль только, фотографии с рисунка, сделанные в лаборатории Сашки Крысанова (в его отсутствие), не удались, и отказал Ленькин ксерокс; от задуманной распродажи отпечатков пришлось отказаться.

Ленька в своем выступлении очень лестно обо мне отозвался. Сегодня целый день пожинаю последствия успеха: мучаюсь похмельем. Но, действительно, удача большая. Не могу удержаться от похвальбы. Вчера спьяну, растопырив пятерню перед глазами, повторял с торжеством и удивлением: «Вот оно, мастерство-то! Никуда не делось…» Потом, разбуженный в конце застолья, почти в полном беспамятстве отправился провожать Валю-маленькую, которой стало плохо от выпитого спирта, и, кажется, позволил себе лишнее.

«Бывает, что усердие превозмогает и рассудок», — говорит Козьма Прутков.

От намерения делать по всем правилам отмывку фасада я отказался сразу: не успел бы, да и навыка нет. Долго вынашивал замысел эскизной реконструкции в виде беглого, размашистого наброска тушью (палочкой), который затем надлежало переснять и увеличить. Преимущество такого наброска заключалось в быстроте исполнения, а также в том, что он ни к чему меня не обязывал. Затруднял только выбор между аксонометрией и перспективой. Поколебавшись, я выбрал перспективу, взятую с юго-западной точки.

Чтобы не воспроизводить пропорции наугад, принялся строить западный фасад (в сотом масштабе), используя кроки Барановского, фотофиксацию 1920–1930-х годов и археологический план фундаментов. Колокольню строил по иконографии собора XVIII века и по аналогам. В ходе построения пришлось отказаться от идеи открытых гульбищ: обнаружился слишком большой разрыв в оформлении нижнего и верхнего ярусов основного объема, не объяснимый ни чем иным, кроме наличия перекрытий над галереями. Но отсутствие у Барановского пяты свода на южном фасаде четверика (в описи Ухтомского прямо говорится о подшивном потолке в южной паперти) и разница в отметках пят на западном и северном фасадах ясно указывали на то, что первоначальное перекрытие было не сводчатым, а деревянным (у Барановского показан отлив фасадов на отметке балок). Пришлось отказаться и от аркад — а сплошная стена, на которой сначала настаивал Ленька, также исключалась, поскольку предполагала наличие сводов, — и строить легкое перекрытие на столбах, наподобие церкви Вознесения в Коломенском.

С фасадом я провозился неделю, после чего приступил к построению перспективы. Я расположился на краю сдвинутых вместе трех столов, вколотив в крышку дальнего стола гвоздь для левой точки схода и привязав к нему длинную нить. В последний момент я решил поднять горизонт на уровень купола, чтобы стал виден план основания. Из-за не слишком удачно найденного соотношения между точкой зрения и «плоскостью картины» — мне непременно хотелось, чтобы эта «плоскость» коснулась и угла храма, и угла колокольни, — пропорции последней подверглись искажению; но даже и это искажение оказалось не лишним: колокольня получила несколько архаизированную форму, хорошо увязавшуюся с общим стилем рисунка. Когда построение было закончено, Ленька подал прекрасную, хотя и рискованную мысль включить в реконструкцию встроенные крыльца, которые позволили увязать крытые галереи с открытыми всходами; таким образом, и висячая гирька из раскопа нашла свое место. Он же убедил меня, сославшись на одно из ранних изображений собора и на множество поливных лемехов в раскопе, заменить шлемовидную главу (по Барановскому) на луковичную.

Я тщательно прорисовал детали: архитектурные профили, черепичное покрытие галерей, поливную чешую глав, — стараясь отразить в реконструкции все наши археологические находки. Я изобразил также колокола, подвешенные к балкам в пролетах звона, кованые узорные кресты венчания и выходящих из храма людей, а фон с высоко поднятым горизонтом решил заполнить фрагментами панорамы Китай-города, позаимствованными из «Сигизмундова плана» (с учетом изменившейся точки зрения: не с востока на запад, а с запада на восток). В этот момент было еще неясно, что из этого всего выйдет.

Закончив рисунок, я обвел его тушью, причем несколько линий — те, которые не предполагалось растворять в штриховке, — провел рейсфедером по линейке (в частности, лопатки освещенного южного фасада). Результат меня изумил, дальше я работал уже с предельной осторожностью, опасаясь запороть работу. Замысел беглого наброска отпал сам собой, отныне меня вела вперед технология.

Прежде всего косой параллельной штриховкой я прошел все тени. Затем сильно подчеркнул наиболее темные места: переходы и переломы от света к тени и падающие тени. Теперь, когда рисунок приобрел стереометричность, я взял перо с утолщенным кончиком и обвел внешние контуры. Набравшись храбрости, тем же пером в свободной манере набросал фон: китайгородскую стену с башнями, убегающую к ней Никольскую улицу, церковки, крыши, изгороди, ворота, — муравейник средневековой Москвы. Покончив с этим, тонким перышком принялся прорабатывать архитектуру и стаффаж, кладя штрихи по форме, одну за другой проходя ступени освещенности и переходя ко все более тонким нюансам, постепенно отделяя силуэты от фона, заставляя поливную керамику — сверкать, металл — тускло мерцать, кирпичную кладку — вбирать свет, а материю одежд — быть мягкой. Ах, как было хорошо! Удачны получились люди, выходящие из храма на солнечный свет: группа спускающихся с крыльца бояр, муж с женой, крестящиеся на икону Казанской богоматери в киоте, двое нищих, молодежь, любезничающая с девушками у ближнего угла галерей, и мать с сыном, обогнувшие этот угол, одинокий молящийся на южной паперти, стрелец поодаль с бердышом наперевес, задравший бороду на колокольный звон, и двое мирно беседующих стрельцов на первом плане. И ведь маленькая картинка — 40 х 40 см всего!

Под конец я так разрезвился, что воспроизвел цифровые обозначения «Сигизмундова плана» — по сторонам Никольской улицы и у пушечного литейного двора за стеной Китай-города, над которой я воспроизвел латинскую надпись: Intima pars urbis dicta Kitaigorod.

В переходе на станции метро «Китай-город» (бывшая «Площадь Ногина») седой, приличного вида человек довольно чисто исполнял на концертине «Калитку». Перед ним стояла большая консервная банка из-под греческих маслин. Позади — плакатик: «Хочу издать научный труд». До сих пор не могу себе простить, что в спешке не опустил в банку хотя бы рубль.

«Демократия» расплодила нищих в небывалом количестве. То и дело слышишь в метро заученно-плаксивое: «Люди добрые! Извините, что беспокоим вас! Сами мы не местные…» — и дальше по тексту. Проходит по вагону моложавая просительница, нарочито неряшливо одетая, с ребенком на руках для наглядности. Головка у ребенка свешивается от снотворного. Этим попрошайкам я не подаю. Подаю (если есть деньги) тем, кто со скрипкой, с гобоем, с гитарой честно зарабатывает «на панели» своим ремеслом. У них действительно нет другого выхода.

Поскольку все норовят теперь побыстрее потратить деньги (которые с каждым днем обесцениваются) на товары (которые завтра, возможно, исчезнут из продажи) и в первую очередь — запасти продукты на зиму, но при этом не имеют уже возможности пользоваться такси (которое, так же как хлеб и курево, подорожало более чем в сто раз), в общественном транспорте много тяжело нагруженных людей. «Челноки» ввели в широкое употребление всевозможные тележки и сумки-каталки, которыми раньше пользовались лишь редкие пенсионеры. Груженые объемистыми коробками и тюками, эти подсобные колесные устройства застревают в турникетах метро, медленно, с натугой, втаскиваются по лестницам и на подножки, понуждая торопящуюся толпу то и дело подаваться в сторону, и в транспортной давке угрожают серьезной травмой зазевавшемуся пассажиру.

Стоимость «Астры», «Полета», «Дымка», «Беломора» возросла до 35 и даже до 40 рублей. Да и то надо поискать. Купить же можно только с рук или — изредка — в кооперативном ларьке. А табачные киоски еще летом закрылись наглухо.

Не дается мне постижение Бога — как Отца. Мне вообще претит наделение Абсолютного или Первоначала человеческими, личностными предикатами, смертною речью своей клеймя бессмертное нечто[62]: «любит», «хочет», «милостивый» и т. д., — тем более, как я понимаю, что такую персонификацию «всяческого во всем» следует воспринимать буквально, а не условно-символически, как, например, изображение бородатого дедушки-Саваофа в иконописи.

Я скорее могу понять (если тут уместно это слово) Бога как Дао. А пока это так, Новый, да и Ветхий заветы закрыты для меня.

Не приемлю шестовского Абсурда. Потому что не могу уверовать в возможность всего. Возможно — многое, в том числе и такое, что представить себе нельзя («что и не снилось нашим мудрецам»), такое, что никакой философии не снилось. Но не всё. «Для возможности невозможно быть абсолютной», — говорит Николай Кузанский[63].

«Повторение» — невозможно. Поэтому Авраам вызывает у меня только отвращение, а Иов — гадливость. Поэтому и к чудесам Христа я не могу относиться иначе, как с брезгливым недоумением (в моем понимании не чудо — истина, а истина — чудо, «ибо истина куда серьезней, чем этот вымысел»[64]). А в них-то вся соль.

Толстой очистил Евангелие от чудес и оставил моральную проповедь. Но я и проповедь не приемлю. Потому что не признаю никакого «ты должен», навязываемого человеку извне. Ибо для чего моей свободе быть судимой чужею совестью?[65]

Я верю только в такое «ты должен», которое приходит изнутри, само собой, в каждом отдельном случае, и за неисполнение которого каждый судит себя сам, без участия церкви и общества, не запуганный перспективами загробной жизни. Ведь сказано: каждый да испытывает свое дело, и тогда будет иметь похвалу только в себе, а не в другом. Ибо каждый понесет свое бремя[66].

В сущности, моя религия более последовательна, чем официальная. Тут грехов не замаливают и не избывают. И деваться от них — некуда.

Но, правда, и сетка другая — другая шкала — пороков и добродетелей.

«Если Бога нет, то все позволено». Какая глупость! И хуже того — подлая глупость. «Жалким существом, — говорит Эйнштейн, — был бы человек, если бы на него действовал лишь страх посмертного наказания и надежда на посмертную награду!»[67]

В своем знаменитом письме В. П. Боткину (от 1 марта 1841 г.) Белинский высказывается по поводу гегелевского прогресса: «Благодарю покорно, Егор Федорыч, кланяюсь вашему философскому колпаку; но со всем подобающим вашему философскому филистерству уважением честь имею донести вам, что если бы мне и удалось влезть на верхнюю ступень лестницы развития, — я и там попросил бы вас отдать мне отчет во всех жертвах условий жизни и истории… иначе я с верхней ступени бросаюсь вниз головой. Я не хочу счастия и даром, если не буду спокоен насчет каждого из моих братий по крови… Говорят, что дисгармония есть условие гармонии: может быть, это очень выгодно и усладительно для меломанов, но уж, конечно, не для тех, кому суждено выразить своею участью идею дисгармонии».

Через сорок лет Иван Карамазов подхватывает эту мысль: «Пока еще время, спешу оградить себя, а потому от высшей гармонии совершенно отказываюсь. Не стоит она слезинки хотя бы одного только того замученного ребенка, который бил себя кулаченком в грудь и молился в зловонной конуре своей неискупленными слезками своими к “боженьке”! Не стоит потому, что слезки его остались неискупленными. Они должны быть искуплены, иначе не может быть и гармонии. Но чем, чем ты искупишь их? Разве это возможно?.. Не хочу гармонии, из-за любви к человечеству не хочу. Я хочу оставаться лучше со страданиями неотомщенными. Лучше уж я останусь при неотомщенном страдании моем и неутоленном негодовании моем, хотя бы я был и неправ. Да и слишком дорого оценили гармонию, не по карману нашему вовсе столько платить за вход. А потому свой билет на вход спешу возвратить обратно… Не бога я не принимаю, Алеша, я только билет ему почтительнейше возвращаю».

Кажется, тут сквозная идея русского экзистенциализма. И не важно, что в одном случае апеллируют к философскому умозрению, а в другом — к самому Создателю, — это дела не меняет (недаром Лысый Гангстер со свойственной ему пошлой проницательностью углядел тождество между гегелевским абсолютным духом и «боженькой»): в обоих случаях требуют справедливости у инстанций, заведомо справедливостью не озабоченных. И не получив, естественно, ответа на свой запрос, застывают в гордостном неприятии мира.

Тогда на сцену является булгаковский Воланд…

Тянули спички, идти выпало Длинному. Он надел шинель и отправился. По официальной версии — если бы кто хватился — его послали снег разгребать в автопарке. Но, кроме лейтенанта Минаева, никого из офицеров не было в казарме по случаю праздника.

Мы, весь взвод, мысленно следили за Ленькиным путем. Вот он пересекает плац, огибает здание нового клуба. Вот по заснеженной дороге приближается к автопарку. Проходит мимо распахнутых ворот и только за крайними боксами сворачивает… Мы видели, как он приставляет доску к стене, как пролезает, кряхтя, под колючей проволокой, а потом идет по глубокому снегу, вытаскивая ноги из следов и озираясь настороженно. Удвоенные патрули были выставлены в этот день в поселке и на дорогах.

Было утро Нового года, праздник. Мы без дела слонялись по казарме, с нетерпением ожидая Ленькиного возвращения.

А Длинный был уже в поселке. Продовольственный на площади оказался закрыт, и он двинулся дальше. Было еще два таких дома, где нам никогда не отказывали. Но на этот раз просто не везло. В одном доме Леньку пригласили к столу (все это мы потом узнали, из его рассказа) и налили полстакана, но с собой дать отказались:

— Что ты, милок, самим нужна.

Выпить он выпил, к столу, однако, не сел и закусывать не стал — добро всем улыбнулся и вышел. В другом доме хозяин, поколебавшись, выставил из холодильника бутылку.

— Вот последняя осталась, на опохмел. Да черт с тобой, бери. Сам служил, знаю…

Но цену заломил двойную. У Длинного в кармане было как раз на бутылку, копейка в копейку, — все, что удалось наскрести во взводе. И он сказал пренебрежительно:

— На что нам одна-то бутылка! В глаза, что ль, закапывать? Нас же — будь здоров, гавриков.

— Как знаешь, — ответил хозяин.

Больше в поселке делать было нечего. Длинный повернул обратно. С досады возвращался не старым путем — по пустырю и через стену, — а дорогой, напрямик — туда, где стена в одном месте обвалилась недавно и пролом не успели еще заделать. Здесь могли встретить патрули, но зато не надо было пыхтеть по снегу и проталкиваться под проволоку: все равно ведь сходил зря. «А в случае чего — подорву, — решил Ленька, — и хрен догонишь. Хоть стопарь опрокинул!» Это его утешало. «Да ведь не в том дело, где и сколько пить, важно — с кем». Он даже слегка застонал от огорчения: ребята ждут, а он идет к ним — пустой.

Хрустящие шаги догнали Леньку у самого пролома. Сжав кулаки, он обернулся — незнакомый солдат стоял перед ним.

— Что, не достал? — спросил он.

— Не-ет, — протянул Ленька, безмерно удивленный. — Слушай, друг, откуда ты взялся?

— Да оттуда же, — мотнул тот головой в сторону поселка. — Ну, вместе пойдем?

Он внимательно оглядывал рослого Леньку; сам он был маленький и бесцветный. Он запыхался и пошмыгивал носом.

— На патрулей бы не нарваться, — озабоченно сказал он.

Они пошли вместе — долговязый Ленька и маленький солдат. Пробравшись через пролом, взяли вправо и задами благополучно вышли к клубу.

— Сам-то откуда? — спросил солдат на прощанье.

— Из шестой.

— Рота Жирехина, что ли?

— Ага.

— Как же, известно, — сказал солдат, и они разошлись в разные стороны.

13.01.1993. Грустное это занятие — разбирать новогоднюю елку. Испытываешь детское разочарование: предвкушавшийся праздник уже позади, а будни, черт бы их побрал, как были, так и остались.

Подержал в руках картонного зеленого крокодила, сильно уже потертого: его я помню, сколько себя помню. Помню, как кто-то из наших гостей пугал меня этим крокодилом: мол, не боюсь ли я, что он покусает дядю Володю? (Елка стояла возле дивана, на котором спал дядюшка, а крокодила всегда вешали на одну из нижних веток.) И я опасливо на него косился… Сколько мне тогда было — три? А может, и два? Во всяком случае, это одно из самых ранних моих воспоминаний. От той поры сохранилось еще несколько тусклых, незамысловатых картонных игрушек, остальные — блестящие стекляшки — все поздние.

Сегодня мне вдруг открылось, что мои сыновья разыгрывают в жизни вполне определенных персонажей: жесткий, ироничный, богемистый интеллектуал Митя — это Арлекин, а нежный, импульсивный, затаенно-мечтательный Сенька — Пьеро. Неплохие, кстати сказать, ребята выросли — умные, благородные, работящие; но, к сожалению, замкнутые, с детства закомплексованные нашими с Молчушкой семейными дрязгами. Не сумели мы оградить их от этого. И поэтому жалость к ним и непроходящее чувство вины перед ними.

Всю свою сознательную жизнь я прожил ожиданием гражданской войны, кровавого хаоса, светопреставления. Кто бы мог подумать, что коммунистическая партия, партийно-государственные структуры, официальная идеология развалятся так быстро и так безболезненно! Ведь такое было незыблемое, привычное, на века… Кто бы мог подумать, что главная трудность окажется не в разрушении старого, а в построении нового. Казалось: только бы это все как-нибудь уничтожить, а там… Но это же ясно!

Уничтожили. (Во всяком случае, внешние формы уничтожили.) И вот Россия в своем репертуаре: разброд и шатание. Социальная апатия начала размораживаться, а высвободившаяся энергия уходит в бесконечные пререкания по мелочам, в склоки и взаимные обличения, в недобросовестное, хищническое предпринимательство и откровенное воровство. Все кинулись грабить. Раньше-то воровали «по чину»: упорядоченно, регулярно; теперь — «на хапок»: кто сколько может и как можно больше — сегодня, сейчас! Хоть час, да наш. Все определяется этим — и борьба за власть между политическими фракциями в парламенте, и уголовные разборки на улицах.

Порядка ж нет как нет. Реформы топчутся на месте. Россия все глубже погружается в трясину преступности, коррупции, разрухи.

20.01.1993. Молчушка принесла в дом полуторамесячного котенка: мягкие лапки, круглые глазки, острые ушки. Сеня назвал его Пинком (в честь любимых своих «PINK Floyd»), а я — Ходей (полное имя — Хожалый).

Забавно наблюдать это сочетание детской непосредственности с задатками коварного хищника: как опасливо и любопытно он исследует незнакомую обстановку; как потом, обретя уверенность и задравши хвостик крючком, выставив напоказ свой наивный афедрон, этаким геральдическим гоголем выходит на середину комнаты и вдруг, начав умываться и не устояв на трех лапах, валится набок; как бесшумно крадется вдоль плинтуса и выглядывает из-за угла или, затаившись где-нибудь в прихожей, подстерегает воображаемую жертву, а затем неожиданно выпрыгивает на оставленный Сенькой тапок и долго яростно с ним расправляется, потряхивая ушами и бочком, по-козлиному, отскакивая; или начинает флажком мелькать по квартире — с топотом носится, неловко занося задние лапы и скользя на поворотах, а потом засыпает в шкафу, забравшись в узел с тряпьем. Уморительное существо!

Мы, «образованцы», ни на один вопрос не можем ответить просто и твердо. Или, вернее, так: мы путаемся в самых насущных, жизненно важных, лично нас касающихся вопросах — и с маху решаем несущественное, постороннее, не зависящее от нас. Остановят меня на улице: «Веришь ли ты в Бога?» (Или: «Какова цель твоей жизни?» Или: «Счастлив ли ты?») — что я отвечу?

— Видите ли… с одной стороны…

Зато если спросят: «А что вы думаете о нашем парламенте?»

— Гнать их к чертовой матери!

Но, между прочим, если кто-то другой на вопрос о вере ответит «да», за редкими исключениями это вовсе не будет означать продуманного, выстраданного, слившегося с человеком убеждения. Гораздо чаще это будет равносильно моему ответу на вопрос о парламенте.

Конечно, возрастающая моя настойчивость в уяснении собственной религиозной позиции спровоцирована внешними обстоятельствами — бурной воцерковляющей реакцией общества и широко вдруг распространившейся модой на православие. Но есть здесь и внутренняя логика развития: религиозная подоплека уже давно и недаром просвечивает как в «этических», так и в «эстетических» моих рассуждениях.

Вакуум, образовавшийся после окончания работы над «Декором» и утраты интереса к самодовлеющей проблематике выражения-истолкования, требует заполнения.

Исторически Россия знает только три состояния: анабиоз, смуту и самоорганизацию. Последнее — крайне редко, лишь в самые критические моменты.

Сейчас у нас смута. Вопрос: чем закончится? Вспышкой самоорганизации, как Великая Смута начала XVII века? Или правительственным террором наподобие Петровских реформ? Второе вероятнее, но верить хочется в первое. (Поскольку второе в этом столетии у нас уже было — большевистский террор, — мы вправе рассчитывать на некую историческую симметрию.) Пусть высвободившаяся общественная энергия уходит пока в политическую междоусобицу, национальные конфликты, уголовщину. Значит, накопилось… Это ужасно, но пусть! Главное — что энергия высвободилась, народ зашевелился и уже начинает понимать, что кой-что и от него — от каждого человека в отдельности — зависит. Еще одна попытка. Уникальный шанс.

И еще одно внушает надежду: отсутствие единой, общей для всех и обязательной идеологии, которая служила оправданием всех преступлений преступной власти. Мы уже не тужимся, слава богу, устроить рай на земле. Дело идет о простом и насущном: выжить, устоять, обеспечить себе и своей семье достойное существование. Задача, конечно, заземленная, неказистая, зато выполнимая; лежащий в ее основе практический интерес обеспечивает надежность происходящего исторического свершения. Пушки к бою едут задом…

А что касается «соборности», «духовности», «всечеловечности» и прочих пресловутых наших добродетелей, — о них нечего заботиться. Они тогда и проявятся, когда мы о них забудем[76]. Они сами собой надстроятся над эгоизмом, корыстью, стяжательством, как уже надстроились однажды над деятельностью первых московских князей. А пока мы их хвастливо культивируем в себе, мы дичаем.

Образ Руси как бешеной птицы-тройки, от которой, «косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства», — эта яркая, впечатляющая и очень, конечно, лестная для нашего самосознания метафора могла зародиться только в состоянии восторженной экзальтации, оторвавшейся от каких бы то ни было реальных ориентиров, как, впрочем, и другие гениально-графоманские отступления великой «поэмы». Не знаю, заметил ли кто, что эта птица-тройка целиком выпорхнула из «Медного всадника» с его «поднятой на дыбы» Россией… Куда ты скачешь, гордый конь, и где опустишь ты копыта? — вот, действительно, совершенно точный, без преувеличения, образ нашего Отечества и всей нашей проблематичной истории.

Котенку дали баранью косточку. Он бегает с нею по всему дому и то там, то здесь прилаживается грызть, издавая при этом негромкое и прерывистое свирепое рычание, воображая себя, должно быть, отъявленным головорезом, который выследил, настиг и растерзал добычу. Как школьник, начитавшийся приключенческих романов!

Мой «плёсский эпопей» не имел, прежде всего, эстетического смысла. Сам по себе отъезд из Москвы «на молодечество» был, конечно, красивым, значимым жестом, но мое пребывание в Плёсе, смятенное, пустое, бесплодное и в особенности вынужденное, случайное, незафиксированное возвращение — во всем этом нет главного: образности, выразительности.

Даже образ поражения остался недопроявленным. Если бы я не опустился на один уровень с этими людишками, не обиделся, не озлился, если бы сумел удержаться на высоте снисходительного добродушия, — было б другое… Ушел и ушел. Ушел, потому что опротивело.

Аня, когда я объявил ей о своем уходе из Плёса, высказала что-то вроде того, что как бы там ни было, а этот «эпопей» останется самой славной страницей в моей жизни. Чтить тем выше то, что не удалось, как раз потому, что оно не удалось… А это был период какого-то отупения. Я словно потерял способность видеть и соображать. (Почти полгода понадобилось, чтобы эта способность восстановилась.) То ли воздух плёсский тому виной (пресловутый «идиотизм деревенской жизни»), то ли просто на этот период пришелся нижний виток моих биоритмов, — не знаю.

Листаю тетради той поры — вымученная регистрация впечатлений и мелких эмоциональных всплесков, большею частью не встретивших внутреннего творческого отклика, не преображенных. Ни одной заслуживающей внимания мысли, ничего, что свидетельствовало бы о духовном движении, увлеченности. Даже почерк неприятен: угнетенный, принужденный, неразборчивый.

Я не просто занимался не своим делом — я жил не своей жизнью. Впервые тогда я впал в одержимость по поводу реальных вещей. Вещей, которые меня не касались и от меня не зависели. Я изменил себе, вышел из образа — вот главный грех «плёсского эпопея».

Дисгармоничность существования выразилась в утрате родства с собственным дневником. Теперь по крайней мере это родство восстановлено. Мне не лень часами рыться в старых тетрадях, чтобы найти и исправить какое-нибудь неудачное слово или вклеить очередную выписку. До сих пор не знаю, что здесь «первично»: жизнь моя или этот мой комментарий к ней?

В романе Умберто Эко «Имя розы», который сейчас с увлечением читаю, между францисканцем Вильгельмом и его учеником Адсоном происходит примечательный диалог о единстве эстетического (как я его понимаю) и религиозного опыта:

«— Да как же это вышло, — спросил я, охваченный восхищением, — что вы разгадали тайну библиотеки, находясь снаружи? Тогда как изнутри ничего разгадать не удалось?

— Так и Господу известно все в этом мире, ибо все зачато в его помышлении, то есть извне, еще до акта творения. А нам законы мира невнятны, ибо мы обитаем внутри него и нашли его уже сотворенным.

— Значит, чтобы познавать вещи, надо рассматривать их извне?

— Рукотворные вещи — да. Мы воспроизводим в нашем сознании работу творца. Но не природные вещи, ибо они не суть творения наших рук и разума».

На заключенное здесь уничижение естественных наук (которое, впрочем, противоречит установкам самого брата Вильгельма), можно было бы возразить, что Бог, просвечивая во всех вещах и явлениях этого мира, наиболее полное отражение находит в творческой способности человека («воспроизводим работу творца»). А раз так, то «творения наших рук и разума» могут служить аналогом «природных вещей» (старая проблема искусства как подражания природе) и, значит, в собственном творчестве мы способны — в принципе — прозревать Божий замысел о «природных вещах».

Не «извне» и не «изнутри», а совмещая обе эти позиции, или, вернее, обе превосходя и отбрасывая.

Когда я заглядываю в круглые немигающие глаза нашего котенка, мне хочется поблагодарить Аллаха за то, что Он создал меня большим, а его — маленьким. Случись наоборот — недолго бы я умилялся. Если бы успел умилиться. Если умилился бы вообще.

Откуда столько изящества и грации, непроницаемости и достоинства в этом подростке? Врожденного умения сразу и безошибочно оценивать ситуацию и пренебрегать мелочами? В самой неподвижности сохранять мгновенную готовность ко всему? И при этом — независимость от обстоятельств, существование поверх них, истинная свобода самобытности.

Вот он, валяясь на спине и размахивая своими мягкими черными «варежками», разевая маленькую, как бы всегда улыбающуюся пасть, ловит мою руку, чтобы легонько вцепиться в нее зубами; но вдруг, наскучив игрой и словно вспомнив о каком-то неотложном деле, переворачивается на ноги, спрыгивает с дивана и величественно (вот шельмец!) удаляется, нимало не заботясь о покинутом минутном партнере. Целые часы проводит, свернувшись уютным клубком на плече у Молчушки, когда та возится на кухне, — подремывает или хладнокровно наблюдает за передвигаемыми кастрюлями. Или с видом «Так. Ну что тут у вас?» усаживается на подоконнике в позе «копилки»: спинка прямая, лапки аккуратно составлены в одну точку и благонравно обвернуты хвостом, ушки прилежно торчат, — не шевелясь, подолгу созерцает происходящее на улице. Любит присутствовать, когда я принимаю ванну: ходит взад и вперед по узкому скользкому краю ванны, не отрывая взгляда от льющейся воды, изумляя меня гибкостью и безусильной координацией движений, — то отставляет, для равновесия, заднюю лапу, то, собрав тело в комок и переместив центр тяжести, балансирует на передних… Вода его притягивает, он наблюдает за ней отстраненным и внимательным взглядом экспериментатора.

Настала пора вспомнить давнюю свою формулу об обратном воздействии «формы» на «содержание». Речь, повторяю, опять идет о двух планах мира — явленном и скрытом, — развиваемых в параллельных плоскостях, не имеющих между собой никакой рациональной связи или перехода.

Как всякие параллельные плоскости, эти планы нигде на видимом своем протяжении не пересекаются и даже не соприкасаются, а соприкасаются и пересекаются они только в бесконечности. (Если бы мы имели возможность охватить все «явления» в их совокупности, они совпали бы с несовпадающими с ними «сущностями»: единое максимальное Явление совпало бы с Сущностью сущностей, то есть с Богом.) Это соединение в бесконечности определяет постоянную взаимную соотнесенность, зависимость, корреляционное взаимодействие планов: всякое колебание, изменение, подвижка в скрытом сущностном плане отзывается соответствующим наглядным видоизменением в плане «явлений».

Разумеется, «сущности» не даются прямому взгляду, но они улавливаются краем глаза, боковым зрением (Silberblik)[77]. А смотреть надо — на другое: на доступный нам круг «явлений», которые именно своей изменчивостью и отсылают нас ко второму, скрытому плану, свидетельствуют о его существовании. (Между прочим, эта идея — о двуплановости мира и о возможности постижения глубинной непостижимости через постижение поверхностных соответствий — была развита мною в «Декоре» на конкретном историко-архитектурном материале. Но, когда писал, я этого еще не сознавал. Это значит, что идея получила корректное, то есть непреднамеренное подтверждение.) А раз так, то, взявши изменчивость «явлений» в свои руки, можно по своему усмотрению вызывать возбуждение в плане «сущностей» (наподобие электромагнитной индукции), то есть актуализировать его потенции, делая весь этот план в его непостижимости доступным для глубинного прозрения. (Собственно, этим и занимается художественное творчество, вернее всякое творчество, всякое творческое воссоздание действительности.) Через со-знание (понятое по-лейбницевски) влиять на душевный и духовный мир.

Отсюда — роль воспитания (в том числе и самовоспитания), то есть формирования основ и начал духовного опыта. Необходимость правил, запретов, внешнего обуздания, дисциплины. Заповедей? Да, заповедей: элементарного различения добра и зла, преподанного с высот уже состоявшегося Откровения[78].

Все это — «школа», которую необходимо пройти, чтобы затем отбросить, — так же как художник, вырастая из пройденной им «школы», преодолевает ее в своем творчестве: никуда она не девается, она с ним, она в нем, но он уже не думает о ней, не руководствуется ею; она-то и дает ему возможность творить самостоятельно, свободно, не оглядываясь… свою, новую «школу».

Таков путь духовного совершенствования. Негодный художник всю свою жизнь остается в рамках усвоенной «школы», негодный человек ограничивается соблюдением заповедей. Причем предпочитает помнить самые элементарные, самые легкие из них: не убий, не укради, — и забывает другую, труднейшую: не судите[79]. — Нет, на каждом шагу рвется выносить приговоры, подтверждая тем самым, что он и «школы» не усвоил.

Настоящее различение добра и зла — не «вообще», не «по писанному», а индивидуальное, творческое, применительно к каждому конкретному случаю и, конечно же, парадоксальное, — это особый духовный дар праведников, святых, людей искушенных и просветленных жизнью, искупивших первородный грех различения — воздержанием (έποχή), поднявшихся над огульным различением — к не-различению. Ибо, — сказано, — Сын Божий… не был да и нет; но в Нем было да… в славу Божию, через нас[80].

Все это приводит меня к мысли о необходимости Церкви. Для того чтобы сознательно и свободно построить свою жизнь как произведение, совершенное в своем роде или хотя бы удовлетворительное в собственных глазах, надобно пройти и эту «школу».

Вот куда завели меня размышления, толчком к которым послужила та пасхальная ночь с 6 на 7 апреля 91 года, когда я впервые почувствовал себя изгоем. Вере моей, я чувствовал, чего-то недостает: слишком уж она сбивается на умозрительное допущение. Нужна «школа».

Теперь мне жаль, что я не в Плёсе: там поблизости, в Толпыгине, был отец Иероним… Но и еще что-то пока удерживает.

Дело не в том, чтобы всех сделать художниками или святыми, хотя задатки к тому и другому есть почти у каждого. (Полное отсутствие этих задатков встречается, наверное, так же редко, как и полное их развитие.) Нужно, чтобы за теми немногими художниками и святыми, которые существуют рядом с нами как образец, эталон, реальная и осуществленная возможность высшего человечества, стоял авторитет общепризнанной (и превзойденной ими) «школы».

Но чем активнее РПЦ будет корешиться с государственной властью, искать ее расположения и во всем поддакивать ей, тем нагляднее она обнаружит свою суетную, пошлую, а совсем не духовную, сущность, тем скорее начнется отлив верующих, и в первую очередь лучших, наиболее способных к «обучению».

13.02.1993. Третьего дня позвонил Гарюха из Питера, сообщил, что назавтра будет в Москве, просил меня собрать к вечеру наших. Я позвонил Американцу, который мне обрадовался, но сказал, что в пятницу у него важное выступление на кафедре, требующее предварительной подготовки; сказал, что постарается прийти, но не обещал. Позвонил Дементию — а ему вечером Любовь Моисеевну сопровождать в поликлинику. Позвонил Люське Свердловой — та, конечно: «Ой, мальчишки, как хочется вас всех увидеть!» — но и у нее какая-то неотложная встреча. Короче, в четверг вечером мы с Молчушкой дожидались Гарюху вдвоем. Спать хотелось, смотрели телевизор. Несколько раз звонил Дементий: «Он, скотина, опять где-нибудь надрался». И, как всегда, попал прямо в точку.

Гарюха ввалился к нам во втором часу ночи, взлохмаченный, вдребезги пьяный.

— Вы с ума сошли! — возопил в дверях. — Два часа ищу вас по всем квартирам!

— То-то я слышу, — говорю, — собака у соседей надрывается…

— Что, никто не пришел? — поинтересовался он невинно.

— Разошлись, тебя не дождавшись. Ну и наглый же ты тип, Рыкачев!

Выяснилось, что он провел вечер у своего бывшего шефа, у Кривова: уговаривал, чтобы тот командировал его в Париж на полгода. Выпили они, по словам Гарюхи, две бутылки водки и литр голландского джина, обсуждая при этом особую вредность можжевельника: он, мол, возбуждает наутро нестерпимое желание опохмелиться и тем провоцирует алкоголизм.

— Главное, Кривов-то совсем непьющий! Вот что меня сбивало…

(Я сразу представил себе эту типично российскую пьянку: «Я вообще-то не пью». — «Я тоже». И опрокидывают. Опять разливают. «Я вообще-то не пью». — «Я тоже…» Потом: «Я вообще-то не пью». — «Да неужели?» И так — весь вечер.)

Наутро, позавтракав и выпив водки (Гарюха смотрел очень жалостно), мы разошлись по своим делам: ему нужно было отметить командировочное и заскочить к Кривову за забытыми спьяну перчатками и шарфом, мне — встретиться с Таней Дорониной, чтобы передать ей ключ от плёсской квартиры. По пути к метро, на улице Вавилова, Гарюха вспомнил, как некогда встретил здесь женщину «с голым задом».

— Знаешь, юбки такие бывают — кусок материи обворачивается вокруг талии и запахивается. А у нее край отпахнулся и повис. Только она не замечает. Идет передо мной — задница вся наружу…

— Что же ты ей не сказал: у вас, мол, беспорядок в одежде?

— Догнать не мог.

— Ползком, что ли, передвигался?

К вечеру все собрались. Один за другим подошли Американец и Дементий. Сидели на кухне, Молчушка выставила на стол вчерашнюю закуску. Гарюха рассказывал о Париже, Брюгге и Кёльне, где побывал недавно. Потом перешли в комнату смотреть Гарюхины слайды. За слайдами я заснул. (К этому времени мы уже выпили весь Сашкин спирт и еще бутылку водки.) Американец отправился провожать Гарюху на вокзал, а Дементий остался у нас. Утром он занимался тем, что отыскивал перегоревший провод: весь нижний свет в квартире вырубился во время показа слайдов. После того как Дементий устранил неисправность, сели завтракать. Крепкие ребята — Гарюха с Американцем — допили все, что нашлось в доме (Американец, говорят, бубнил напоследок: «В холодильнике, я видел, еще полбутылки есть…»), но, как настоящие друзья, все же оставили нам по рюмке на утро.

За завтраком вспомнили забавный рассказ Гарюхи о его встрече с первым секретарем Ленинградского обкома Романовым, к которому он пробился со своими градостроительными предложениями: как в приемной отобрали у него паспорт и заставили выложить все из карманов, как затем в пустынных коридорах перед ним вырастали бесшумные полковники: «Вы Рыкачев? Вам сюда», — как он очутился наконец в большой комнате, в которой никого не было и стоял посередине большой телевизор; не успел Гарюха прийти в себя от изумления — на экране возник Романов: «Я вас слушаю». Так и общались — по телевизору.

Вспомнили еще, как водили Гарюху на хоккей (в сентябре 70-го). Американец загодя достал билеты на матч «Спартак» — ЦСКА для меня и Дементия; тут неожиданно приехал Гарюха и остановился у меня. Для него решили стрельнуть билет перед входом на стадион. Мы с Гарюхой сбегали за бутылкой, чтобы выпить после матча, а перед самым выходом он вдруг предложил:

— Давай махнем по рюмашке?

— Нет, Гарюха, — отвечаю. — Давай лучше потерпим. Представляешь: вернемся домой — а у нас тут бутылка!

— Это все замечательно, — говорит он. — Замечательно ты придумал. А выпить сейчас — самое то.

— Да нет, — продолжаю я убеждать. — Вся изюминка в том, чтобы терпеть. Предвкушать! Зато потом сразу — хоп! Ведь как пройдет: со свистом всосется!

— Абсолютно ты прав! — отчеканил Гарюха. — Но! Но, — добавил он, интимно понизив голос, — давай все-таки дернем.

— Ну, черт с тобой. Разве что по рюмке…

— Конечно, по рюмке! — обрадовался Гарюха. — Мы же не пьяницы какие… И сразу начнем предвкушать.

Я откупорил бутылку, мы выпили, и тут меня прорвало:

— Давай по второй!

В общем, бутылку мы в два счета прикончили.

На «Спортивной» мы встретились с Американцем и Дементием. Сашка велел нам всем добывать билет для Гарюхи. Спрятавшись за пилоном, я наблюдал за Сашкиными действиями. Он не кидался к каждому встречному, а, стоя неподвижно, лицом к валившей из вагонов толпе, настороженный и подобранный, орлиным взором поверх голов высматривал верного обладателя лишнего билета. Быстрое движение, нырок в толпу — и билет у него.

Вместе с толпой мы дошли до Дворца спорта и заняли места. Поскольку мы с Гарюхой были уже разогреты, а Дементию, так же как и нам, исход матча был безразличен, мы все трое принялись развлекаться. Мы орали и свистели вместе с толпой, независимо от того, что происходило на льду. Американец, наблюдавший за игрой оценивающим взглядом знатока-профессионала, только снисходительно косился в нашу сторону. Особенно неистовствовал Гарюха. На нас уже стали оглядываться. Я почувствовал нарастающую враждебность соседей (тоже в большинстве нетрезвых): одно дело — терпеть рядом болельщика противной команды, совсем другое — циничную пародию на болельщика.

— Слушай, пьяная рожа, — сказал я Гарюхе, — ты уймись, а то ведь нас поколотят.

Он утихомирился и тут же уснул. А я достал из кармана блокнот и принялся записывать сыпавшиеся вокруг реплики:

— Молодцы, мальчики, хороший темп!

— Беленький, прищеми его, прищеми! (Спартаковцы играли в белой форме.)

— Не торопи их, они сами разберутся.

— Цээске везет: Мартынюка нет. Он бы порвал пасть этим красно-синим…

— Старшинов, что же ты мозг путаешь?

— Неграмотно, девятнадцатый!

— Не береги себя — береги клюшку!

— Сутулого берегись! (Это про Фирсова.)

— Угрюмо-сутулого…

— Ты клюшкой не стучи, ты на мяч беги!

— Не беги, не беги — почеши ногу!

(Над этим «почеши ногу» я хохотал до слез, поняв буквально, не зная еще тогда, что это — распространенное жаргонное выражение, означающее: напрасно, ничего у тебя не выйдет.)

— Жизнь — борьба. Так отчего же не у всех разбиты рожи? — проговорил проснувшийся Гарюха.

…Когда мы уже кончали завтракать, позвонил Американец:

— Попадюк, хочешь я тебя сейчас насмешу?

Молчание. Потом:

— Алло!

— Ну, я жду, жду. Смеши.

— Привет! Это я, Рыкачев.

— Гарюха?! Ты что, не уехал?

— На поезд опоздал. Мы с Сашкой заговорились и мимо метро проскочили. Я ему про женщину «с голым задом» рассказывал. А когда вернулись, метро уже закрылось.

— Вот пьяницы чертовы! И как же теперь?

— Клянусь, что ты меня больше не увидишь, пока я в Питер не уеду. Хейфец еще у тебя? Привет ему.

16.02.1993. Отпечатал и сдал записку по Муранову. Уже заканчивая ее, я вдруг оторвался на полуфразе, взял маленький листок бумаги и единым духом набросал продолжение того потешного диалога, на котором застряла моя повесть лет десять назад.

Не перестает меня удивлять эта способность текста к самоосуществлению. Он растет и совершенствуется как бы сам по себе, без нашего участия, а творческие усилия лишь подталкивают и убыстряют этот процесс. Нужное слово, неожиданный поворот мысли, сюжета так или иначе приходят — назавтра, или через год, или через десять лет. Спокойно сиди на пороге своего дома, и труп твоего врага пронесут мимо тебя.

И еще: никогда не жалей о неродившемся. Если замыслу суждено воплотиться, он все равно не даст тебе спать.

Но Валери прав: это процесс бесконечный; только внешняя необходимость — нужда в деньгах, требование заказчика, смерть автора — заставляет поставить последнюю точку.

Фильм «Прямая трансляция» по телевизору — отличный! Он мог бы служить классическим примером функциональности деталей в искусстве — деталей, обусловленных мощной «корневой системой» произведения, которая постепенно угадывается по беглым, случайным репликам персонажей, по всем мелочам их поведения, взаимоотношений и реакций на окружающее.

Несчастная российская интеллигенция 60–80-х, вытесненная отовсюду, загнанная в дворники, в кочегары, на «службу», униженная на каждом шагу, бессильная в своем озлобленном шутовстве, ожесточившаяся, нетерпимая… бесплодная!

А любопытно, в самом деле, что политическое лидерство и в новых условиях завоевывают бывшие коммунисты. И не тихой сапой, не нахрапом, а вполне демократическим путем, с убедительным перевесом над всеми своими соперниками. Ельцин, Назарбаев, Шеварднадзе, теперь вот Бразаускас… На горизонте маячит Алиев.

Конечно, за ними опыт государственной работы, какого-никакого хозяйствования, а также аппаратных игр, подковерных схваток; в борьбе за власть в свое время они уже прошли жестокий «естественный отбор», тогда как новички — бывшие диссиденты и новоявленные «демократы» — один за другим доказывают свою несостоятельность (в лучшем случае способны быть только советниками).

«Если бы мир был предоставлен только одним нам, — говорит интеллигентный чеховский персонаж, — то мы, при всей своей доброте и благих намерениях, сделали бы из него то же самое, что вот мухи из этой картины»[81]. «Нравственный идеализм, — развивает эту мысль С. Л. Франк, — всегда вполне прав в своем бичевании пороков и несовершенств существующего; и он привлекает к себе сердца своим мученичеством во имя высших начал, своею преданностью мечте о добре, подлежащем осуществлению. Но когда его провозвестники из роли мечтателей, обличителей и борцов за правду переходят в роль осуществителей этой правды, реальных распорядителей и властителей жизни, они возбуждают ненависть своей тиранией, невниманием к конкретно-сложным нуждам жизни, к многообразию человеческих потребностей и слабости человеческой природы»[82].

Комедия Грибоедова, как я понимаю, — это впервые во всей полноте поставленная проблема интеллигенции русской (при самом возникновении этого общественного явления), с ее «беспочвенностью» и «идейностью» (по Г. П. Федотову), с ее снобизмом, максимализмом, нетерпимостью… и глупостью. Да, глупостью, поскольку выпаливание обличительных монологов, как бы ни упивалось ими поколение декабристов, еще не свидетельствует об уме, а претензия на личную исключительность свидетельствует об обратном.

Ум, скорее, проявляется в остроумии, искрящемся, живом, непреднамеренном, которым проникнута вся пьеса, почти каждый ее персонаж. И сколько легкости, блеска! Каждый диалог — поединок. Щелкают гибкие клинки. Быстрота, точность! Молниеносный обмен уколами. Парад — репост! — уловка, выпад, флешь — voilà! Фамусов, Лиза, Хлестова — остроумны. Скалозуб неотразимо остроумен (рассказ о княгине Ласовой и особенно «фельдфебеля в Волтеры дам»). Остроумен главный «глупец» Молчалин, этот московский Жюльен Сорель (правда, лишенный чувства чести и возвышенного воображения), когда встречает нападки Чацкого очень точным попаданием: «Вам не дались чины, по службе неуспех?» — и тому ничего не остается, как отступить в отвлеченную декламацию: «Чины людьми даются…» (Репетилов, его пародийный двойник, рассказывая Скалозубу о своей неудачной карьере, раскрывает — и тоже остроумно — подоплеку этой декламации. Он, кстати, умнее Чацкого хотя бы в том отношении, что и во хмелю различает тех, с кем говорит[83].)

Так что не надо верить Чацкому на слово и понимать его слишком буквально. Вокруг него отнюдь не дураки. Горе — не от ума, горе — от интеллигентского нонконформизма. Причем обоюдное[84]. Люди живут нормальной жизнью. Нормальной. Они притерты друг к другу, служат, принимают гостей, сплетничают, женятся, в меру грешат, умирают… И вдруг в эту теплую, привычную среду, в мирный домашний бильярд влетает откуда-то чуждый, заряженный энергией шар — «беспочвенный и идейный» молодой человек, говорливый, задиристый, к тому же раздосадованный холодностью той, которую он прочил себе в невесты, — и сразу же начинает задевать всех, толкаться, разрушая наигранные комбинации, сбивая накатанные траектории, провоцируя ответную реакцию. Он хорошо знает эту среду (сам из нее вышел), поэтому насмешки его бьют чувствительно. И, отвечая на них, люди поневоле высказывают то, о чем обычно умалчивают, как бы само собой разумеющееся, о чем и задумываться нечего, да еще, застигнутые врасплох, поневоле перехлестывают через край. Чацкий додразнивает их до нелепостей, до гротеска. И это вот обличение сокровенного (не в обличительных монологах Чацкого, а именно в автоматизме спровоцированных ответов) неожиданно вскрывает абсурдность «нормальной» жизни, сплошь, как выясняется, заполненной сумасшедшими пустяками, vacuum horrendum[85], как выразился по этому поводу Герцен.

И что же в результате? То, что и должно было воспоследовать, — катастрофа. Герой-диссидент, униженный, оскорбленный, в состоянии, близком к отчаянию, убывает, никого ни в чем не убедив, сам убедившись в непроницаемости этой «почвы» для принесенных им «идей», лишь озадачив, озлобив, в общем, милых, добродушных, расположенных к нему людей и оставив за собой разлад, пепелище. Выбитая из колеи жизнь гостеприимного дома, скомканные отношения, судьбы… Выявленный абсурд сам себя разрушает.

Ничего, он еще вернется… Хлестаковым.

18.02.1994. Работаю над текстом диссертации, подготавливая его к окончательной перепечатке. Местами он просто жалок: так и прет претензия на глубокомыслие и ученость. Невыносимо! Ради чего же, спрашивается, мучился, когда писал? Выходит, медленная, старательная, оглядчивая, надсадная работа вовсе не гарантирует текст от провалов?.. Абзацы и целые страницы, на которые ушло столько сил и затрачено много месяцев жизни, я вычеркиваю теперь одним махом, не колеблясь, с презрительным отвращением. Но, думаю, мои теперешние быстрота и легкость в преодолении сразу больших пространств смысла были высижены именно тогда, в мучительной, самоубийственной выработке целостного понимания.

Зрелость — это решимость в отбрасывании лишнего. А время — лучший редактор. Стилистические провалы, за которыми охотишься, не щадя живота, сами собой выступают из текста по прошествии некоторого времени.

Девятнадцатого мая состоялась моя защита. Говорят, она прошла блистательно. (Сам я был слишком сосредоточен на процессе, чтобы оценивать его со стороны.) Говорят, я держался великолепно — свободно и с достоинством. Многие впервые видели меня в костюме — той самой тройке, которую специально для этого случая заказала мама в ателье Литфонда лет десять назад.

Вступительная речь мне, действительно, удалась — сжатая, энергичная и только о главном. Под конец я позволил себе хулиганскую каденцию: отложив листки с текстом в сторону, сказал, обращаясь к залу:

— Может показаться странным, что я подчеркиваю теоретический аспект своей работы в ущерб чисто историческому. Но если бы меня прямо спросили: так какова же все-таки ее направленность — историческая или теоретическая? — я был бы вынужден ответить в духе сталинских идеологов: работа моя историческая по форме и теоретическая по содержанию. А если серьезно, я не мыслю себе одну сторону без другой. С университетских лет меня вдохновляет высказывание Вёльфлина о том, что было бы естественно, если бы каждая монография по истории искусства охватывала собою частный вопрос эстетики. Этим принципом я и руководствовался.

Позже, отвечая Иконникову, я сказал:

— Особенно дорого мне в отзыве Андрея Владимировича его признание теоретических оснований моей работы. Двадцать лет назад я отказался от защиты готовой диссертации, потому что ее теоретические основания меня не удовлетворяли. И двадцать лет ушли фактически на выработку новых оснований. Я никогда не жалел о тогдашнем выборе, но сегодня получил авторитетное подтверждение его правильности и убедился, что время прошло не даром…

Да, с Иконниковым я не ошибся. Конечно, рисковал. Он мог в клочья разнести мою работу. Баталов рассказывал, как незадолго до моей защиты он провалил чью-то докторскую в НИИТАГе.

— Он же теперь вице-президент академии, вообще никого не боится…

Окружающие урезонивали меня: «Зачем тебе Иконников? Он непредсказуем. Бери в оппоненты Прошу (П. А. Тельтевского), это палочка-выручалочка, никогда не отказывает. Он даже читать твою работу не станет, просто даст положительный отзыв. Что тебе еще нужно?» Ну да, отвечал я, для того ли я столько времени рогами упирался, чтобы получить заведомо положительный отзыв? Мне интересно мнение Иконникова, пусть даже и разгромное, а мнение Проши меня не интересует. Как Александр Македонский, я предпочитаю раскаиваться в неудаче, нежели стыдиться своей победы[99]. «Ну ты идеалист», — сказал Выголов.

Конечно, я мог рисковать, потому что чувствовал за собой большой запас прочности. Это придавало мне уверенности. Собственно, результат был мне почти безразличен. Я знал, что сделал вещь; в остальном можно было положиться на волю Божью. Защита сама по себе нужна была мне только для того, чтобы обнародовать свою работу (всю целиком, а не отдельные публиковавшиеся кусочки, в которых не было главного — концепции и метода), а также для того, чтобы привести наконец свой статус в соответствие со своей репутацией.

Репутация — вот единственное, что мне удалось в жизни. За неделю до моей защиты, 13-го, Ленька Беляев защищал свою докторскую в Институте археологии. За банкетным столом я оказался рядом с бородатым шумным Кавельмахером, по другую сторону от него сидел Баталов. Мы наскоро познакомились: «Сергей» — «Вольф». Чокались, пили, подливая друг другу, незначительно переговаривались. Потом Кавельмахер тихонько спросил о чем-то Баталова и после его ответа всем корпусом повернулся ко мне:

— Так это и есть, — вскричал, — знаменитый загадочный Попадюк, которого никто никогда не видел, который нигде не показывается, а только пишет гениальные статьи! Тот самый?

Я рискнул — и выиграл. Иконников был единственный, кто говорил о том, что меня действительно интересовало. Когда Баталов (второй оппонент) сказал, что благодаря моей работе многое увидел и понял по-новому, это стоило многого; но и он в своем отзыве не смог выпутаться из обычного: «автор правильно показывает…» Как будто существует какое-то предвечное объективное знание, от которого я, слава богу, дисциплинированно не уклонился. Да я сам, сам создал это знание! Его не было, а я его создал. Ведь даже по самому минимальному счету я, фактически, заново написал целый раздел истории русской архитектуры. В университетском отзыве Гелы Смирновой даже были слова о том, что моя глава о бесстолпных храмах — «лучшее из всего, что было написано на эту тему». И все-таки я верно предвидел: к главному в моей работе историки остались индифферентны, понял это главное один Иконников.

— Я только сейчас, — сказал он, — с удивлением узнал, что наш соискатель имеет, оказывается, университетское образование. Такое понимание проблем и всех тонкостей архитектуры… Я был уверен, что это написано архитектором.

Когда через несколько дней я зашел к нему, чтобы получить и заверить его подпись под отзывом, он сделал мне предложение о переходе в академию.

— Не сейчас, а когда она сформируется. Я обязательно вам позвоню.

— Теперь, когда все позади, — сказал я, — я могу вам признаться в следующем. Есть три человека, у которых я действительно чему-то научился. Вернее, учился я повсюду, где представлялась малейшая возможность, но я имею в виду тех, кто раскрыл мне глаза на архитектуру, на архитектурное формообразование. Это Вёльфлин, Гидион и вы. Вот почему мне так важно было, чтобы вы согласились быть моим оппонентом.

— Что ж, весьма польщен, — ответил он.

В общем, триумф. Н. Е. Григорович, ученый секретарь совета, сказал, что такой защиты он еще не видел. Хотели было сразу степень доктора мне присвоить, да убоялись ВАКа.

— А это было бы только справедливо, — заметила мама.

— Мать, милосердие выше справедливости.

И вот то, что десятилетиями маячило впереди, в дали, которая со временем становилась все более и более недостижимой, — уже позади. Что же дальше?

«Стало ему немного скучно, как Роальду Амундсену, когда он, проносясь в дирижабле “Норге” над Северным полюсом, к которому пробирался всю жизнь, без воодушевления сказал своим спутникам: “Ну, вот мы и прилетели”. Внизу был битый лед, трещины, холод, пустота. Тайна раскрыта, цель достигнута, делать больше нечего, и надо менять профессию»[100].

Жизнь большая, а пролетает в один миг.

По натуре я совсем не боец, разве что в собственном воображении. Одна из моих юных возлюбленных как-то спросила меня, занимался ли я когда-нибудь боксом.

— Нет, — я ответил, — а зачем?

— Подойдут к нам на улице амбалы, тебя вырубят, а меня унесут, тогда и узнаешь — зачем.

— Там посмотрим, — говорю.

Но задумался. Против амбалов, думаю, — не случайных приставал, а решившихся, нацеленных на злодейство — ни бокс, ни какое-нибудь дилетантское каратэ не помогут. В этом преимущество инициативы зла. Или уж надо заниматься этим профессионально, посвятить этому всю жизнь без остатка.

Всю жизнь, каждую минуту, готовить себя к единственной, может быть, схватке? Стоит ли? Тут уж надо выбирать.

И еще. Самосознание профессионала не даст тебе дожидаться случая постоять за себя. Начнешь сам искать повод проявить свое мастерство. Начнешь творить суд и расправу. И незаметно сам станешь носителем, инициатором зла.

Выбираем не мы. Это только так говорится: мол, я так решил, я выбрал это. Бог выбирает через нас. Не за нас, а через нас.

Райка Глухова рассказала мне, как, оказавшись спьяну одна в сомнительной мужской компании и поняв, что дело клонится к изнасилованию, она посмотрела на себя в зеркало и сказала себе: «Что это я, такая хорошенькая, тут делаю?» После чего, растолкав супостатов, решительно вышла вон.

Завершил, наконец, подготовительный рисунок и передавил его на загрунтованный холст. После этого, жидко разведя шахназаровскую красную, ровно, флейцем, прокрыл весь холст — так, чтобы белый грунт просвечивал.

Поскольку я пользовался разбавителем, а не льняным маслом, нанесенный мною красочный слой высох уже к утру. Под пальцами ощущался порошок пигмента. В поврежденных местах — там, где грунт пошел легкими трещинками (должно быть, котяра цапнул повернутый к стене холст когтями), — на изнанке холста выступили пятна. Я удалил порошок, протерев холст бумажкой, и прописал белилами все света. Работа была кропотливая, и очень недурственно получилось. В общем-то, зря старался: лессировать и прописывать придется еще не раз, — можно было бы и помашистее. Раскинул мольберт в углу комнаты у окна и поставил сушиться на мольберте. О, упоительный запах скипидара!

Через несколько дней прописал разбеленной охрой рефлексы в тенях, прибавляя книзу кадмия желтого, а кверху — кобальта синего. Кадмием же, стронцианкой и зеленым кобальтом прокрыл землю, выдавливая краску прямо на холст и расфактуривая ее кистью. Теперь жди, когда и это высохнет. Не терпится приступить к лессировке.

Я и не собираюсь выдавать свою работу за «большое искусство» — я рассматриваю ее как серию последовательных технологических операций, в результате которых должен возникнуть красивый, тщательно отделанный, почти ювелирный предмет, честно запечатлевший одно из лучших произведений мировой архитектуры. Никаких претензий, фокусов, никакого «я так вижу» — добросовестная пере-дача, и только. Если будет присутствовать нечто сверх этого — ради бога! но пусть это будет помимо моих сознательных усилий.

Тронул белилами наиболее освещенные, бликующие места и прописал стронцианкой листву. Осталось отлессировать волконскоитом крону и стволы деревьев, потом ультрамарином — небо и падающие тени, потом умброй натуральной — весь холст в целом, и картинка готова!

Радость в творчестве проистекает не только и даже не столько от осуществления задуманного, сколько от неожиданных, непредвиденных эффектов, которые попутно и как бы самопроизвольно возникают в процессе этого осуществления, неизмеримо обогащая первоначальный замысел. И это — радость не только дилетантов, для которых всё неожиданно и профессиональных трудностей просто не существует. «Сознание, при акте творчества, — говорит Белинский, — есть не деятель, а только как бы свидетель, дабы творчество было художнику в наслаждение и награду».

Другое дело, что по мере овладения ремесленными навыками указанные эффекты постепенно превращаются в наработанные механические приемы. Отсюда инерция и застой — болезнь роста, знакомая каждому художнику. Но у подлинного художника, способного гореть во время работы, наработанные приемы порождают новые, неожиданные для него эффекты более высокого порядка. Радость происходит от власти над творческим процессом; но и от отсутствия этой власти. Она, власть, дана тебе свыше и, стало быть, есть власть неполная: получив ее в свои руки, ты выполняешь высшую волю. Да, она осуществляется тобою, но через тебя.

Художник — творец, но одновременно и медиум. И по этому образцу творится жизнь. Вот религиозное понимание: ни полная власть, ни полное подчинение (фатализм) радости не приносят. В них нет правды. Да они и не существуют в чистом виде, то есть попросту иллюзорны.

Замечательный образ у Витгенштейна: «Лишь в тот или иной момент реально срабатывает, продвигая мысль вперед, какое-то из написанных здесь мной предложений; остальные же подобны лязгающим ножницам парикмахера, которые — дабы сработать в нужный момент — беспрерывно должны быть в движении»[103].

Даже если я раскрываю эту тетрадь только для того, чтобы вычеркнуть одно неудачное слово, я считаю, что день прошел не впустую.

Необременительное занятие. Что-то вроде смотрителя на маяке.

Я не художник, то есть не живописец, не литератор, не актер, хотя это есть во мне. Я не ученый, то есть не искусствовед, не историк, не филолог, хотя и это есть во мне. Я прожил жизнь на общей границе того и другого, отдаваясь тому и другому и обоими пренебрегая, в постоянном стремлении к разрушению этой границы. Я — автор этих тетрадей.

Наш разговор с Лизой Волковой ни разу не съехал с темы обсуждаемого проекта. Не думаю, что она поняла бы меня, заговори я о чем-нибудь другом. На лекциях она внимательно слушает меня, прилежно записывает за мной в тетрадочку, но улавливает ли при этом главное — то, что просвечивает сквозь получаемую информацию?

Да и меня, признаюсь, мало интересует ее мирок. Чтo там, в самом деле, скрывается за этим чистым и строгим девическим обликом (тип женской красоты, который пленял Петрова-Водкина), за внимательным взглядом карих глаз? Наши жизненные опыты несоизмеримы, наши души не содержат ничего общего, способного вызвать взаимный сочувственный отклик. Или, может быть, разницу в возрасте, саму эту условную ситуацию, обязывающую нас играть наши роли учителя и ученицы, я принимаю за непреодолимую преграду?

Может быть, от нее, от преграды, и следа не останется, если изменившиеся обстоятельства позволят (или заставят) хоть чуть-чуть изменить угол общения? И не превратимся ли мы тогда в идеальные сообщающиеся сосуды?

Но как благотворно, как освежающе действует на душу общество юной прекрасной девушки! И этот благодарный взгляд напоследок!..

Поскольку с отпуском образовалось у меня свободное время, я возобновил пешие прогулки по окрестным кварталам. Выхожу в сумерках, когда все предметы — здания, снег, стволы и голые кроны деревьев — словно светятся изнутри голубым и розовым светом. Это призрачное свечение скрадывает реальные пространственные взаимосвязи. Холодный закат постепенно угасает, включают уличное освещение, и картина становится еще более фантастической: разноцветно горящие в темной пустоте пунктиры окон, выхваченный фонарем угол дома, резко, но беспорядочно намеченные там и сям плоскости… Ощущение пространства пропадает, вернее пропало бы, если бы движение машин и пешеходов не продолжало связывать и объединять распавшиеся куски пространства.

Пересекаю трамвайную линию на улице Кржижановского, и тут, у левого углового дома, слышу, как меня окликают:

— Молодой человек!

Закутанная пожилая женщина в раскрытом окне нижнего этажа просит сходить в магазин, купить ей хлеба, масла, чай, сахар: сама она по болезни выйти не может.

— С четырех здесь дежурю, никто не останавливается…

Поднявшись на козырек подвального окна, я принимаю у нее деньги, оставляю в залог свои часы.

— Хлеб покупайте только круглый, — напутствует она. — Томатную пасту еще посмотрите. И без чая не возвращайтесь. Обязательно индийский, в заграничных пачках. Если в этом магазине не будет, на Профсоюзную сходите.

Ее десяти тысяч хватило только на хлеб и масло, своих денег у меня с собой не было. Пришлось вернуться, и она отсчитала последние 2600 на два пакетика сахара.

Продолжается бессмысленная бойня в Чечне. Нелепая, несчастная, страшная страна! При всех сменах политических режимов, при всех сменах лиц у власти отношение государства к людям остается одним и тем же — бездарным и преступным. А по телевизору — все та же ухмылка этого бравого дурака Грачева. И обалдуй-Президент продолжает талдычить, как завороженный, про «наведение конституционного порядка».

А на улице такая мерзость, хоть в окно не выглядывай. Дождь, лужи, грязный снег… Какие уж тут прогулки. Не себя — обуви жалко.

— Это страшный человек, — сказала Светлана Зорина о Потаповой. — По-настоящему страшный.

Когда мы учились на первом курсе университета (она потом перевелась в Ленинград), это была полненькая смешливая девушка с льняными кудряшками. Она приехала из Калуги и, хотя жила, насколько помню, не в общежитии, держалась с иногородними: Бадяевой, Зеленской, Тамарой Денисовой. Ее фамилия тогда была Щеглова, происходила она из генеральской семьи. Помню, как она уверяла кого-то, что ее отец послужил Симонову прототипом Серпилина из «Живых и мертвых».

Теперь это внушительная властная дама с двумя подбородками, умеющая нагонять ужас на подчиненных. При ее приближении — когда она медленно, вперевалку, всходит в своей норковой шубе по лестнице Инспекции, когда, высоко неся массивную голову, убранную лучшим парикмахером Москвы (начесанные вперед короткие светлые пряди), плывет по коридору, когда за дверью слышится ее вечно недовольное и повелительное певучее «аканье», — все переглядываются и затихают. С людьми она не церемонится. «А большую зарплату вам получать не трудно?» — скажет провинившемуся работнику и посмотрит холодными светлыми глазами. Подчиненные платят ей скрытой неприязнью. Поняв, что я «свой», уже не стесняются при мне выплескивать накопившееся раздражение против моей «однокурсницы».

Она объявила мне, что из 100 миллионов, выделенных в этом году на Свод, исполнителям достанется только 13. Выплата производится через ее фирму, предназначенную, как я понимаю, для перекачки государственных средств… куда? — да руководству Инспекции, разумеется, в том числе и в карман самой Потаповой. Я позвонил директору фирмы Рождественскому и поинтересовался, каков у него фонд заработной платы, что это за позиции, благодаря которым выплата уменьшается до 13 % вместо обычных 37 % (50 % ФЗП минус 13 % налога)? Внятного ответа я, конечно, не получил, а когда заметил Рождественскому, что за 13 миллионов мы можем рассчитывать лишь на 3–4 паспорта (по теперешним расценкам), он заявил, что найдет других, менее требовательных исполнителей.

Знаю я этих «других исполнителей»! Просмотрел сделанное по Своду за прошлый год (сданы материалы по 5 владениям из 15) и убедился, что чертежи, фотографии ни к черту не годятся, все это придется заново переделывать; засчитать можно только тексты (подозреваю, что Потапова сама их писала, хотя и скрывает), да и то с учетом дальнейшей редактуры. Показал Тыдману, Соловьевой, Щёболевой — все они со мной согласились.

Теперь готовлюсь к жесткому объяснению с Потаповой и Рождественским. Скажу им, что смета Рождественского (которую Рамазина тайком мне показала) не имеет никакого отношения к предстоящей работе. Предъявлю свою смету, просчитанную по минимуму и все-таки тянущую на 300 миллионов. Тем не менее, скажу, привлекаемые мною квалифицированные специалисты согласны работать за треть этой суммы. Но нельзя же плевать им в лицо. Что это за 13 %? Мало того что государство их грабило и грабит, теперь какая-то шпана присосалась. Если вас интересует процесс перегонки денег, а не конечный результат, зачем тогда меня позвали? В конце концов, скажу, прикидываясь, что не понимаю, куда подевались остальные 24 %, давайте найдем другую фирму, которая сможет выплатить исполнителям все, что положено. Обратимся, например, к Лене Соловьевой: она твердо гарантирует выплату 37 %, — или к Русакомскому с его «Преображенским»: он пообещал даже 90 %. Но после этого разговора нашей с Потаповой дружбе конец. Выдавливание ее исполнителей из работы она еще могла от меня стерпеть, покушение же на ее «бизнес» — навряд.

Сегодня, когда я рассказал ей о потере «дипломата», в котором кроме всего прочего были и очки, она повела меня в «Оптику» за новыми очками.

— Это будет мой тебе подарок к 23 февраля.

Я увидел, как сразу подобрались, как подобострастно заюлили перед ней приказчицы фирменного магазина, с одного взгляда оценившие — в отличие от меня — и дорогую шубу, и прическу, и золотые серьги, кольца, браслеты с бриллиантами и рубинами, и уверенную, властную повадку… Что и говорить, дама крутая.

Когда встреченная на улице красотка задерживает на тебе свой взгляд, когда она какое-то мгновение рассеянно-внимательно смотрит тебе в глаза, — это она вовсе не на тебя смотрит. Ты ее не интересуешь. Она просто пользуется твоей отражательной способностью, чтобы лишний раз — привычно, механически, как в зеркале — проверить производимое ею впечатление.

Чего в нас только ни намешано! В каждом человеке заключены все свойства и качества человеческие, какие можно вообразить. Но организованы они по-разному, и отсюда — разнообразие характеров, индивидуальностей.

Отсюда же непредсказуемость человека, резкие перемены, неожиданные поступки… Мы говорим: это другой человек, — забывая об изначальном богатстве, рыхлой неопределенности человеческой натуры. (Можно сказать и так: не существует отдельных, постоянно равных себе тел, душ, характеров, а лишь некоторое множество «элементарных частиц» — динамических сгустков энергии, которые образуют в совокупности однородную «материю» и, взаимодействуя, соединяются в более или менее сложные, подвижные, изменчивые «системы».)

А вот когда сталкиваемся с каким-то одним твердо и неизменно выпирающим качеством, которое подавляет все прочие, — очевидно, имеем дело с неглубоким, неинтересным, неумным человеком. Циник, и только циник, — дурак. Добрый, и только добрый, — дурак. Умный, и только умный, — дурак. И т. д. Выходит –

Актер — вот модель человека. В нем, как и в каждом из нас, содержится все многообразие людских качеств, но, в отличие от нас, он умеет приводить в движение, перестраивать эти составляющие своей души, воспроизводя в зависимости от задания тот или иной узнаваемый характер. Взамен одной душевной структуры из тех же кирпичиков конструирует другую с ее новой доминантой и сопровождающими нюансами, демонстрируя нам реальные возможности нашей психики. Те же видоизменения происходят и с нами, но происходят непроизвольно.

Тут интересно то, что конструируется в конечном счете не структура, а маска, которая только отражает структуру и всегда отлична от нее (как зеркальное отражение есть лишь аспект предмета, а не сам предмет). Актер никогда не отождествляется полностью со своим персонажем; мы чувствуем за «маской» его личность (отнюдь не пустоту), тот неизменный знаменатель, который сохраняется в любых перевоплощениях, и наслаждаемся этой двойственностью, этой диалектикой целого и части. Притча о Дориане Грее трактует отсутствие тождества между «маской» и душой как нечто невероятное, исключительное, тогда как это самое обычное дело; но нож, направленный в «маску», убивает самого человека.

Выходит, что богатство, полнота, глубина человеческой жизни определяется разнообразием задействованных составляющих души, независимо от того, хороши они или дурны, вернее — от того, какими они сегодня считаются, хорошими или дурными. Важно, чтобы они не дремали в безвестности.

Не жди, когда обстоятельства разбудят в тебе тот или иной скрытый вариант твоей личности. Ходи по путям сердца твоего. Смело погружайся в себя, сам ищи, сам буди, про-игрывай всё новые и новые «маски», включай их в свою целостность (das Selbst по Юнгу) и дистанцируйся от них, — осознавай[104]. Тогда, в нужный момент, они выйдут на свет уже добрыми знакомыми, сформированными, облагороженными внутренней работой, а не в виде стихийного бедствия.

Но даже если и не выйдут, если не наступит такой момент, ты все равно получишь в дар нечто новое: самого себя.

А значит, и всякого другого.

А значит — Бога (образ и подобие которого являет человек в нереализованной полноте своих возможностей).

Ты получишь в дар понимание.

— Внемли себе, — сказано в Библии.

— Познай себя, — вторит дельфийский оракул.

Почему — актер? Я мог бы сослаться на художника вообще. Откуда Толстой знает, что творится в душе Катюши Масловой? Да оттуда, что в его душе те же составляющие, только он силой своего гения приводит их в движение. (Тут мало наблюдательности — нужно еще прозревать[105].) Откуда наше понимание Толстого, пишущего о Катюше Масловой? Да оттуда же — от того, что и в нашей душе те же составляющие, приведенные в движение гением Толстого. Мы не Маслову узнаем, не Толстого, — мы узнаем себя; взволнованные, постигаем в себе некую всеобщность.

Смысл искусства — в отзывчивом расширении души.

В метро. Небольшая стройная вьетнамка или, скорее, полукровка — в заправленных в сапожки облегающих джинсах, в мешковатой, по теперешней моде, светлой куртке, с рассыпанными по плечам темными волосами. Не то чтобы красавица, но в обращенном на спутника взгляде, в нежных прикосновениях маленькой ручки к его рукаву — нечто такое, отчего горячая волна мгновенно приливает к сердцу, и сразу, наперед, прощаешь ей всё, потому что никакой ум, доброта, верность, на которые способна женщина, ничего не стоят перед таким счастьем плотской одухотворенной любви, обещанным всем существом этой девочки. Из них, из таких вот, вербовались лучшие гетеры и гейши.

Пожалуй, такой порок, как зависть, не был мне чужд. Я сознавал его в себе и мучился этим. Кому и чему я ни завидовал! Я ночей не спал. И где теперь эта мучительная страсть? Что же, я преодолел, подавил ее? Да нет, она сама затерялась где-то по пути, растворилась, видоизменилась, войдя в соприкосновение с другими приведенными в движение составляющими моей души. Вот что значит: «Познай самого себя». Познал — следовательно, пре-взошел.

А сказочка об изначальной греховности человека или, вернее, узкий, однобокий вывод из библейского рассказа — подлая ложь.

А гордыня, между прочим, сказывается и в том, что ты наклоняешь голову, проходя в дверной проем, который и так для тебя достаточно высок.

3.03.1995. Все сильнее влюбляюсь в Лену Соловьеву. Сегодня провожал ее после заседания ЭКОСа. На Садовой Кудринской спустились в маленькое подвальное кафе, присев за угловой столик, отгороженные от мира шумом двух компаний, занявших соседние столики, выпили по сто грамм коньяка и по чашечке кофе. В наступающих весенних сумерках переулками вышли к Арбату. Тут я вспомнил, как Валера Павлов неделю назад, когда мы с Леной были у него в Старопанском, удивился «церемонности» наших с нею отношений.

— Мне показалось, что при этих словах вы взглянули на меня с ожиданием. Леночка, я никогда не навязывал женщинам амикошонства. Все зависит от вас. Если хотите, можем перейти на ты.

— А я, — ответила она, — нахожу особое очарование в том, чтобы оставаться на вы с человеком, к которому меня тянет, с которым, как я чувствую, мы стремительно сближаемся. Поддаваться и удерживаться. Давайте подождем, Сергей Семенович, пусть это произойдет само собой.

В тот раз у Валеры (поздним вечером после работы мы втроем сидели в его мастерской) я провозгласил тост за Лену:

— Вот близкий и надежный человек в Инспекции! Всякий раз, как наваливается на меня эта нудная, малопонятная мне работа, Лена неизменно вырастает рядом и принимает на себя главную тяжесть. Не знаю, что бы я делал без нее.

— Без вас, — сказала Лена, — я бы и дня там не прожила.

В наше время понятие «смысл» в применении к искусству вытеснило такие понятия классической эстетики, как «прекрасное», «наслаждение», «совершенство». Мы находим вполне допустимым, что совершенное произведение рождается из несовершенных составляющих. Когда б вы знали, из какого сора… Высоцкий, что бы там ни говорили, был так себе актер — актер одной-единственной роли, декламатор скорее. (Кеслер, подхватив мою мысль, невзначай дал точную формулировку: «Он играл свое представление о себе — каким он себя воображал и каким хотел казаться».) Если бы не песни, мы бы и не вспомнили о его ролях. О поэзии, взятой отдельно, тоже говорить не приходится. Случайные, первые попавшиеся слова — чтобы как-нибудь заполнить строку, подогнать к рифме, — довольно поверхностные образы, пошловатые (тут-то и обнаруживается ограниченность актерского таланта) подделки под «простонародность» (быдло в восторге!)… Но целое! Но личность! Напор, страсть, энергетика, которые вздымаются ураганом, сметая словесный мусор в жаркую топку экспрессии… Личность все и решает. Личность, раскрывшаяся во всем своем вселенском отзывчивом многообразии. А чем она там воспользовалась — из того, что случилось под рукой, — не важно. И воспроизвести, повторить это никто не в силах. Высоцкого петь нельзя, его надо слушать. Потому что произведение — он сам. И магнитофон здесь, так же как и записанный текст, — лишь жалкий паллиатив. Это неотчуждаемо.

Не что и не как, а — кто (высшая точка, синтезирующая «что» и «как»). Акцент интереса с «объективных показателей», с «системы» переносится на глубинное, структурное измерение — на смысл, то есть на коммуникацию. Лев и тут оказался пророком.

Формальная школа. Это похоже на то, как если бы пытались понять феномен жизни, исследуя труп. Мы узнаём, из каких членов состоит тело, как действует тот или иной член, постигаем механику движения, но движущая сила остается нам неизвестна. «Кто», побуждающее тело двигаться, отсутствует в трупе.

Исходя из вышесказанного, можно допустить, что наш несовершенный мир — часть некоей совершенной целостности. Тогда его смысл — в принадлежности к этой целостности. Но как можно судить об этом, не зная ничего о других составляющих частях? Пусть не обо всех, но хотя бы о некоторых, хотя бы еще об одной… С другой стороны, оглядываясь на наш несовершенный мир, вернее, на доступную нам часть «универсума»[106], мы не обнаруживаем в нем ни одной совершенной составляющей. Скорее, совершенство беспорядочно рассыпано в нем в виде редких сверкающих искр — обособленных духовных свершений. Вот единственная достоверность, свидетельствующая об огне, который рассыпает эти искры.

И более того: совершенство и не осуществляется иначе, как из несовершенных составляющих. «В истинном произведении искусства, — говорит Шеллинг, — отдельных красот нет — прекрасно лишь целое». А Эмерсон уточняет: «Ничто не может быть прекрасным само по себе; оно прекрасно только как часть целого». Что же это за часть, если она совершенна, то есть совершенa, то есть завершена, то есть не нуждается ни в каком дополнении, то есть обладает полнотой смысла?

Искры, о которых шла речь, — не частицы нашего мира (хотя и включают в себя его частицы); они — как свечи в руках молящихся, зажженные от того гераклитова огня, который пылает вне этого мира.

Можно сказать и так: чем дисгармоничнее, неспособнее к согласованности элементы, которые приводятся в согласование, тем богаче и качественнее достигаемая гармония, тем больше она соответствует гармонии Целого, тем, стало быть, значительнее выраженный смысл.

22.03.1995. Из-за нового расписания в Глазуновке пик напряжения у меня теперь приходится на среду. С утра — в Козицком. Прихожу пораньше, чтобы успеть до начала заседания сектора ознакомиться с обсуждаемыми текстами. К часу, не дождавшись конца заседания, бегу в Камергерский читать лекцию для первокурсников. После этого едва поспеваю к трем на Реставрационный совет или Экспертную комиссию. Если нет ни того, ни другой, в течение полутора часов перевожу дух в Инспекции на Пятницкой; мои женщины отпаивают меня чаем. К пяти — снова в Глазуновку: лекция для второкурсников. После второй «пары» еле на ногах стою, меня хоть выжми.

Сегодня после занятий засиделся с Лизой Волковой: обсуждали добытые ею архивные материалы. Вышли уже в темноте, прогулялись до станции метро «Библиотека Ленина», и как-то само собой получилось, что я поехал с нею до «Крылатского», незаметно за разговором проводил ее до самого дома. Лед растаял. Она слушала меня с интересом. (Разговор, в частности, шел о рисунке, она обещала показать мне свои работы.) Я заметил, что ей не хотелось расставаться. Если б я захотел, мог бы продержать ее у подъезда, сколько мне угодно.

Если раньше, в прежней моей жизни, я терзался от собственной нерешительности, от того, что не мог заставить себя признаться в любви любимой женщине, обнять, поцеловать ее, то теперь, наоборот, — с трудом удерживался, стараясь ничем не обнаружить вспыхнувшую страсть.

…Высокая, стройная, с гладко убранными назад темнорусыми волосами, тяжелая коса скручена узлом на затылке. Благородная сдержанность слов и движений. В метро она уступила место еще не старой, простецкого вида тетке (мне тоже пришлось встать). И это — в наше «опущенное» время, когда жлобство стало нормой! Движение было быстрым и естественным. Да, врожденное благородство; но и воспитание тоже. Интересно, кто ее родители? Как она хороша!

…Любить сразу трех женщин и быть любимым ими. И не важно, с кем из них ты дошел до «постели», с кем — не дошел и, возможно, никогда не дойдешь… Важно, что душа, приведенная в движение, благодарно глядится в другую душу.

Ходи по путям сердца твоего и ни одному из них не отдавай предпочтения, ни одним не пренебрегай. Ибо все они — благи.

На заседании «круглого стола» родилась мысль один день конференции следующего года посвятить барокко, а еще через год провести в Москве конференцию, всю целиком посвященную барокко. Директор музея Петропавловской крепости сказал:

— Имея у себя таких специалистов, как профессор Пунин и присутствующий здесь Сергей Семенович Попадюк, мы вполне можем взять на себя такую инициативу перед Советом Европы.

Председательствующий Мишель Тома-Пенет, советник программы, и А.Д. Марголис, директор Фонда спасения Петербурга — Ленинграда, горячо его поддержали. А я опять подивился своей известности. В последний вечер, на банкете в Доме кино, мы с Ольгой Севан наседали на строптивого Пунина, убеждая его примкнуть к родившемуся замыслу. Спьяну мне показалось, что Ольга мне мешает, но, по-видимому, именно ее кокетство, а не моя логика, и сломило в конце концов старого ловеласа. Расчувствовавшись, он проводил нас до гостиницы. Расстались друзьями (выпитая в немалом количестве водка тоже сыграла свою роль).

Потом, в темноте, шли к вокзалу. Я нес свою и Олину сумки, с этими сумками меня мотало от одного тротуара до другого, и я на всю улицу крыл бедную Олю последними словами. Отводил, так сказать, душу. (Моя-то сумочка была легкая, а Олина — большая и тяжелая; меня еще и это бесило: терпеть не могу таскать тяжести.) По пути мне почему-то вздумалось зайти к Ганфу. Ольга умоляла меня не делать этого — мы опаздывали на поезд, — и я, бросив ее, плачущую, в подъезде, стал подниматься по лестнице, продолжая обрушивать в гулкую темноту камнепады отборной ругани. Вопреки моим ожиданиям, Андрей не захотел проводить нас до вокзала. В бешенстве, выходя из подъезда, я споткнулся и с размаху растянулся на асфальте (сумки отлетели), ободрал ладони в кровь. Наутро Оля со смехом мне рассказала, что, оказавшись в купе, не обращая внимания на попутчиков — женщину с дочкой, — я тут же приткнулся к столику и уснул, положив голову на руки. (На столике так и осталась засохшая лужица крови.)

— Ну и мастер же ты ругаться! Я даже не подозревала, что ты такие слова знаешь.

Устыдившись, я спросил попутчиц, не побеспокоил ли я их.

— Что вы! Все было очень мило.

12.01.1996. На этой работе никогда ничего вперед не знаешь. Утром, по пути в Инспекцию, прикидываешь первоочередные дела, выстраиваешь план на день; пришел — и тут же все летит к черту. Так и сегодня: собирался заниматься просроченными контрольными письмами, потом корректировать список неприватизируемых памятников, а вместо этого — звонок Леонова из приемной и распоряжение Булочникова — отправляться на совещание к Вавакину.

Чуть ли не год назад, в марте, появилась в печати статья Л. Колодного «Красна Москва углами» о необходимости воссоздания разрушенных большевиками московских церквей. Мне было поручено подготовить для главного архитектора Москвы ответные соображения. Вздорная статейка стала для меня поводом всерьез задуматься о проблеме воссоздания памятников, сделать первый набросок той концепции, которая была положена в основу проекта Сережи Бабухина. А о самом Колодном я и думать забыл. Но вот — достал-таки он Вавакина своими публикациями. Пришлось готовиться к совещанию: разыскивать в архиве копию статьи, копию моего письма, вникать в давно забытые тексты… Потом поехали с Леоновым на Триумфальную, в приемной Вавакина встретились с Булочниковым. За длинный стол в кабинете так и уселись — стенкой — против хозяина, снявшего по-домашнему пиджак, и гостя, виновника встречи; торец стола занял спокойный, приветливый А. В. Ганешин.

Одну за другой Андрей Владимирович извлекал из своей папочки кальки генпланов:

— Церковь Николы Стрелецкого невозможно воссоздать, потому что, видите, как раз под ее фундаментом проходит линия метро неглубокого залегания. Церковь Троицы в Старых полях — тоже невозможно: это вызовет изменение красной линии Театрального проезда; мы просто парализуем движение автотранспорта в центре…

Битых два часа растолковывали дураку-журналисту неизвестные ему подробности, объясняли, что не все так просто, как ему кажется, хотя многое и делается. Я больше напирал на теорию, доказывая, что огульное воссоздание храмов грозит превратиться в такое же безумное и безответственное варварство, как и их разрушение. Отвлекались на разговоры о реконструкции Манежной площади и о почти законченном постройкой храме Христа Спасителя. (Ганешин, как я заметил, не поддержал общего восхищения этим новоявленным фантомом лужковской активности.) Колодный вспомнил, как он покинул ЭКОС, когда тот в полном составе выступил против этого проекта. (Расстройство логики: сам же возмущается большевиками, которые ломали, пренебрегая интересами культуры, а тут люди культуры протестуют против волевого, амбициозного решения, и он опять возмущается, призывая, по сути, к зеркальному повторению 30-х годов.) Перепалка постепенно сменялась умиротворенным журчанием. Воспользовавшись затишьем, я принялся рассказывать заинтересованно слушающему Ганешину о проекте Бабухина. Прощаясь в метро, подарил ему экземпляр тезисов со своей статьей. Андрей Владимирович выразил желание познакомиться с проектом в натуре. Договорились созвониться.

Было уже начало седьмого. Мише Кучинскому, нашему ксерокопировщику из Инспекции, я обещал к четырем быть на вернисаже его отца в Доме художника. Поехал на Гоголевский. Вернисаж, как ни странно, был в разгаре. Правда, банкетный стол был уже разорен, но публика с пластмассовыми стаканчиками в руках вовсю роилась по залам. Миша, изрядно уже хмельной, налил мне водки, после чего познакомил с отцом — худющим, носатым, похожим на француза, легким человеком, которого все запросто называли Юрой. Судя по Мишиным рассказам, он уголовник, авторитетный вор, полжизни проведший в тюрьмах, да и сейчас находящийся под следствием. «Ни одному слову его не верьте, — предупреждал Миша. — И, не дай бог, сами не обещайте ему ничего». Мне он показался очень обаятельным. Мы тотчас сдружились, и я подвел Юру к рисунку, который понравился мне больше других.

— Это мы с Толей Зверевым вместе делали, — пояснил он. — Я начинал, а он заканчивал. Я всегда сначала свечкой лист натираю, потом бросаю сверху краску, акварель, и смотрю, как она расплывается…

— То есть результата заранее не знаете? — восхитился я.

— Да; чтo получится. Этими рисунками вся тюрьма была завешана. У меня мало что остается: все раздариваю.

На таких сборищах люди сходятся легко. Все принадлежат к одному кругу, кто-то знаком давно, кто-то — шапочно, кто-то понаслышке, все друг другу рады, возбуждены, атмосфера праздничного панибратства всех объединяет, повод встречи кажется почти интимным, да и водка, коньяк, шампанское делают свое дело… Юра представил меня своим поклонницам, с одной из них я разговорился. Выяснилось, что она училась в художественной школе на Кропоткинской.

— Надо же, — сказал я, — и я там учился. Потом преподавал там историю искусства. Потом участвовал в проекте реставрации здания. Вот судьба!

— Историю искусства, — сказала она, — преподавал у нас человек необыкновенный. Я считаю, что всем ему обязана. Никогда его не забуду. Он из меня художника сделал. Всю мою дальнейшую жизнь он тогда определил.

— Постойте, — заинтересовался я, — а когда вы там учились?

— С 70-го по 74-й.

— Так я в те же годы и преподавал. И кроме меня, других преподавателей по истории искусства в школе тогда не было.

— Так это — вы?!!

Бурмин побледнел… и бросился к ее ногам…[107]

Концовка года, действительно, получилась кошмарная. Самым трудным были тексты для Свода. Я писал их прямо на работе — посреди бабьего гвалта, телефонных звонков, неотложных текущих дел. Потом, перепечатывая, с трудом разбирал собственные каракули, перечеркивания, описки, бредовые повторы. Но обсуждение прошло нормально, с минимальным количеством замечаний и придирок. И почти тотчас начался незапланированный аврал со списками московских памятников.

Сколько раз я говорил Потаповой о необходимости переключить нашу компьютерщицу Илону на создание электронной базы Центра — она только отмахивалась от меня, как от назойливой мухи: Илона выполняла ее личные распоряжения, не имеющие никакого отношения к нашей общей деятельности. И вот, когда вдруг понадобилось в кратчайший срок сдать в Думу списки, мы оказались вынуждены, бросив все дела, в течение трех недель, включая и выходные, засиживаясь до поздних вечеров, фактически из ничего формировать эти списки — несколько десятков человек с высшим образованием, в учреждении, набитом компьютерами, на смех всей Москве, словно артель инвалидов, — лихорадочно резали, клеили, перепечатывали на трех пишущих машинках, вычитывали, исправляли и, конечно, пропускали ошибки, торопясь успеть к сроку. Потапова, из-за которой нам пришлось отдуваться, по нескольку раз в день собирала нас на совещания, устраивала начальственные разносы. И вся вина падала на меня: «Не сумел организовать работу».

Эта нервотрепка, которую устроила распоясавшаяся самодурка Потапова, совсем меня доконала. Опять бессонница по ночам, бесконечные обличительные монологи, а на совещаниях — молчаливое проглатывание новых несправедливостей и оскорблений. Почему? Да потому что — чиновник, шестерка, дрожащий за денежное место, не уверенный в своей профессиональной безупречности, да и в поддержке сотрудников — таких же «шестерок» — не уверенный.

В четверг на прошлой неделе черт дернул меня задержаться в Инспекции после окончания рабочего дня. Дождался, что Потапова вызвала меня к себе в кабинет. Самой-то ей торопиться некуда: никто ее дома не ждет, и она часто засиживается в конторе допоздна, демонстрируя преданность стойкого оловянного чиновника своему делу, да еще и того-другого сотрудника придержит под предлогом срочного вопроса. Дня ей мало! Сама приходит, когда ей вздумается, посетители часами дожидаются, пока она где-то подбирает себе новую шубу или золотые серьги; мы все не знаем, куда деваться, объясняясь — в коридоре или по телефону — с людьми, которым она назначила встречу и которые неделями не могут застать ее на рабочем месте. Ну а когда наконец пробьются… Сколько ни приходилось мне обращаться к ней по делу — это всегда были бесконечные тары-бары, ловкое увиливание от сути, ничто в результате, пустая трата времени. И при этом — целомудренное культивирование особого, аппаратного (она любит это подчеркивать) стиля работы, сталинские заполночные бдения…

Так вот, вызывает она меня. С официальной сухостью — поскольку приятельство наше давно испарилось, а тут еще и заждавшаяся посетительница присутствует, так сказать, невольный благоговейный свидетель бюрократического священнодействия, — изрекает:

— К завтрашнему дню Булочникову нужен список всех московских церквей.

— Башилова, — нашелся я, — делала такой список. Его и подать.

— Башилова больна, Башиловой завтра не будет.

— Но у вас же, — говорю, — есть экземпляр. Вы же сами распорядились, чтобы у нас на руках никаких списков не оставалось.

— Я что, — следует величественный ответ, — искать обязана?

Краем глаза улавливаю реакцию посетительницы на эту дичь: полный восторг и подобострастная причастность. Вот как вершатся дела у небожителей! С раздражением говорю:

— Ну, тогда не знаю, пусть Булочников возьмет «Сорок сороков», что ли…

— В общем, так, — обрывает меня, поджав губы, ледяным тоном. — Чтобы список завтра же был у Кукоева. И не вечером, а утром. Как хотите. А про «Сорок сороков» я не слышала. Всё!

Олимпийская оскорбленность! Добродетель винтика, возведенная в святость!

А я опять не нашелся, что ответить; только плечами пожал.

Человек бессилен перед хамством. Я согласен с довлатовским определением этого непереводимого русского слова: хамство — это грубость, наглость и нахальство, взятые вместе и помноженные на безнаказанность. Я бы только добавил сюда «подлость». Я бы даже «подлостью» все заменил. Хамство может быть внешне не грубым, не наглым, но это всегда подлость (то есть низость — категория, противоположная благородству), — подлость, которой уже не нужно скрываться, хитрить, выжидать (поскольку уверена в своей безнаказанности), и потому откровенная, агрессивная, победительная, безжалостная.

Грубость, наглость, нахальство — свойства приобретаемые, хамство же, как ипостась подлости, — врожденное. Это своего рода гениальность навыворот. Человек потому и беззащитен перед ним, что оно всегда застает его врасплох, поражая неожиданностью и абсурдом. Хаму мог бы противостоять только другой хам (да в том-то и дело, что хам видит хама издалека, они быстро находят общий язык и всегда столкуются), а тебе это не дано. Потапова — типичная лимита, выбившаяся в начальники и огрубевшая, обнаглевшая, одуревшая от безнаказанности. По всем статьям ей бы пивом в ларьке торговать, помыкая жалким, бесправным племенем российских алкоголиков, упиваясь своей безграничной властью над ними, наваривая на этом те же бешеные «бабки», что и в Инспекции, и прикупая, прикупая и накапливая меховые шубы, золото, драгоценные камни, хрусталь. Власть и стяжательство — вот ее подлинные страсти, других интересов у нее нет.

Нет, есть. Жажда аплодисментов, влечение к представительству: повитийствовать в ученом собрании в качестве «практика», снисходительно одергивающего прекраснодушных интеллигентов, да и себя выдать за вполне авторитетного профессионала от науки, руководителя полноценного научного коллектива. Нет, ларька тут, конечно, мало. Чего стоит ее кичливое (мне передали) «я покупаю кандидатов наук» — при приеме Лены Гайшинец на работу; но все поняли, что это и ко мне относилось.

Вот какое у меня «руководство». За полтора года работы ни разу не слышал я, чтобы мне или кому другому была поставлена ясная, конкретная задача, чтобы спокойно, по-деловому обсуждались результаты сделанного, направление и перспективы дальнейшей работы. Нет, «пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что. Но чтобы утром было!» (И это — не от глупости. Это вполне сознательная, сталинская, то есть паханская, тактика укрепления собственной власти: держать подчиненных в постоянном напряжении, в состоянии неуверенности, зависимости, страха и на них же сваливать ответственность за невольно допускаемые ошибки.)

Ну хорошо, а если бы я ушел, как мне и положено, в полседьмого? Если бы каким-то чудом не застал задержавшуюся на работе Илону, которая тут же принялась «вынимать» церкви из общего списка, наконец-то заведенного в компьютер? Она (Потапова), что же, всерьез полагала, что я буду всю ночь трудиться над составлением вдруг понадобившейся начальству бумаги? Ей, видите ли, западлo поискать у себя готовый список — делай новый! А может, и срочности никакой не существовало? Вручая в пятницу список Кукоеву, я заметил его удивление по поводу преждевременно выполненной работы. В тот момент список был ему явно не нужен! Это не руководство — это самодурство, хамское, подлое презрение к подчиненным.

И вот мы живем в сплошной беспробудной текучке, не имея перед собой определенного (для каждого — своего) главного дела, в постоянном нервном ожидании очередного — всегда внезапного — лихорадочного аврала или очередного приступа высокомерной раздражительности нашей начальницы, всегда и всем недовольной, брюзжащей по любому поводу, — орава великовозрастных несмышленышей, бестолковых, ничего толком не умеющих… Мы живем в зависимости от настроений этого Идолища Поганого, от того, с какой ноги оно сегодня встанет.

8.06.1997. Инесса Николаевна Слюнькова, начальник отдела НИР по архитектуре и моя непосредственная начальница, сказала, что я идеально соответствую своему месту. Но, добавила она, за исключением одного…

— Чего же? — подал я ожидаемую реплику.

— Вас часто не бывает на месте.

Произнеся это, она улыбнулась, превращая разговор в шутку. Лицо у нее замкнутое, угрюмое, и улыбка не получилась.

А я, если бы не отлучался то и дело — на преподавание в Глазуновке и в Православном университете, на заседания сектора в Институте искусствознания, — я бы с тоски помер. Вот уж девятый месяц работаю в Российской академии архитектуры и строительных наук, а все не могу понять, за каким чертом занесло меня на эту галеру. Гипноз самого этого слова «академия»? Обаяние имени и авторитета Иконникова? Расчет на карьеру? Стремление оказаться вблизи сегодняшнего архитектурного процесса?

Каждый день на работу к десяти. Во всю мою жизнь я никогда не служил, привык свободно распоряжаться своим временем. Два года в Плёсе — не в счет: там было дело, для которого я счел себя предназначенным. Полтора года в Инспекции, но они-то и довели меня до инфаркта. И кроме того, мне платили два «лимона» (не считая того, что удавалось срубить попутно): там я сознательно продавался. А здесь? Просиживать штаны за какие-то жалкие 600 тысяч и не получать ни малейшего удовлетворения от работы? Какое же может быть удовлетворение от бесконечных планов, отчетов, текстов для Информационного бюллетеня, отзывов на чужие диссертации и подготовки «круглых столов»? Иногда прихожу — и не знаю, чем заняться; жду распоряжений от Слюньковой. Мне, привыкшему отдаваться с утра своим фантазиям, выпускать их на волю на прогулке, а затем дисциплинировать и школить за письменным столом — перед тем как отправиться в архив или библиотеку, — мне превратиться в клерка!.. (Должность моя называется «консультант»; представляясь людям, я добавляю: «с копытом».) Вот и приходится метаться туда и сюда, чтобы немножко жизнь разнообразить и на жизнь заработать. Интенсивность метаний такова, что со стороны может показаться, будто я на «мерседес» заколачиваю, а на самом деле едва хватает, чтобы на плаву удержаться.

Впрочем, сейчас поутихло: занятия в Глазуновке и у «богословов» закончились, экзамены и зачеты я почти все принял; помираю со скуки на своем рабочем месте. Одна отрада — после увольнения Валентины Ивановны я остался один в комнате и могу курить вволю, не выходя в коридор. Одиночество мое скрашивает Виктор Евгеньевич Круглов, начальник (и единственный сотрудник) отдела региональных и ассоциированных структур, который иногда заглядывает ко мне попить чайку и покалякать. И все равно, вернувшись вечером домой, приняв душ и пообедав, чувствую себя таким измотанным, опустошенным этой пустопорожней жизнью, что впору только кроссворды разгадывать да пялиться в телевизор. Перед телевизором я и засыпаю. Читать уже разучился.

В метро. Стоявшая рядом со мной немолодая женщина, покачнувшись от резкого торможения, нечаянно придавила локтем мою руку к поручню. Мимолетно мы улыбнулись друг другу — она, извиняясь, и я, извиняя, — и в этом молчаливом обмене улыбками, в обернувшемся ко мне некрасивом, но прекрасном русском лице было нечто такое, от чего на душе сразу полегчало.

Лена Щёболева в прошлый вторник, когда мы с нею и Аэлитой Веньяминовной пили в секторе херес, празднуя выход первого костромского тома, на мое предложение перейти в академию ответила, что здесь она на своем месте. «Сектор, — сказала она, — создан для меня, а я — для сектора. Это очень важно».

А я опять с горечью подумал: где же мое место? Ни одно из четырех мест, где я теперь подвизаюсь, я не могу назвать своим. А в прошлом? Инспекция? Смешно говорить. Плёс? Первые месяцы в Плёсе мне действительно казалось, что — вот, нашел я такое место, где нужен именно я, где мои таланты и знания получат полное применение и я наконец буду счастлив обретенным единством сущности и существования. Я и был счастлив. Но кончилось все такой бесповоротной идиосинкразией, что я даже не вспоминаю о том времени. Как отрезало!

Самым, пожалуй, «моим» местом была «Спецпроектреставрация». В 74-м, когда я устраивался туда на работу, Михандр, преодолев свою глупую обиду на меня (я очень оценил этот жест), позвонил мне: «Должен вас предупредить, Сережа, что вам предстоит работать в чуждой среде. Архитекторы никогда не понимали нас и не поймут. Вы будете там белой вороной. Советую вам не раскрываться перед ними. Свои идеи держите при себе. Иначе над вами будут смеяться. Будьте крайне осторожны».

Он напутствовал меня, как разведчика, отправляющегося во вражеский тыл. А я, оказавшись среди архитекторов и осмотревшись, вдруг почувствовал себя необыкновенно комфортно. После искусствоведов, которых я всегда втайне презирал, после сектора, где я четыре года был мальчиком для битья, я увидел себя среди своих, в мужской атмосфере коллективного «рукомесла», простых, демократических отношений, прямоты и взаимовыручки. Меня сразу же, вопреки предостережениям Михандра, превознесли как замечательного специалиста. Обласканный новыми товарищами, я впервые (если не считать армии) обрел душевный покой и спокойную уверенность в своих силах. Эта уверенность, так же как и чувство удовлетворения от хорошо выполняемой работы, поддерживала меня во всех последующих — неминуемых — конфликтах и разочарованиях.

Не то чтобы я был незаменим. Но я делал свою работу наилучшим образом — так, как ее никто на моем месте не сделал бы. Теперь, трезво оглядываясь, следует признать: настоящим профессионалом я не был. Профессионализм — это накопленный опыт, гарантированный уровень, твердая основа, на которую опираешься, приступая к новому объекту. А я каждый раз начинал все заново, с нуля, рисковал без всякой гарантии успеха. У меня просто не было сильных соперников в моем деле. А архитекторы ценили во мне именно чужака, умеющего использовать неожиданные для них широкие ассоциации и обладающего к тому же «изысканным слогом». Я был лириком среди физиков. Ведь это только глупые физики смотрят на лириков свысока; умные — смотрят заинтересованно. (Но, между прочим, многие мои сотрудники удивлялись, почему я не беру на себя авторство проектов, то есть считали меня вполне способным выполнять функции архитектора.) Я был лириком, косящим под физика, потому-то и удалось мне стать «первым парнем на деревне»; но моя работа не захватывала меня целиком, она не стала для меня делом жизни, а оставалась — игрой. Ролью, которую я временно исполнял. В конце концов она мне наскучила. И я бросил ее — ради Плёса.

Никогда и ни в чем не был я профессионалом. Я выезжал лишь на том, что повсюду, куда меня ни заносило, старался занять особую позицию, то есть ставил себя вне конкурса. Даже мое обращение к XVII веку — области, в которой я достиг наибольших успехов, — объясняется, если честно, вовсе не какой-то выдуманной мною актуальностью проблематики, а тем, что в то время этой областью все пренебрегали. Я и здесь стал «первым парнем» — потому что других «парней» тогда не было.

19.06.1997. Заглянул ко мне Круглов. Я предложил ему поделить банан, оставленный Валентиной Ивановной, которая забегала на минутку.

— Известно ли вам, — сказал он, — что существует два сорта людей? Одни произошли от обезьяны, другие — от инопланетян…

— Эта расистская теория мне знакома, — ответил я. — Более того: я сам ее и придумал.

— Тогда вы знаете, наверное, как отличить один сорт от другого?

— Конечно. Одни становятся алкоголиками, другие — нет.

— Верно. Но есть еще один критерий: потомки обезьян обожают бананы. А я их терпеть не могу!

Лето и осень промелькнули в работе над книгой: менял структуру, писал вставные куски и целые главки, стараясь извлечь на поверхность то, что в самой диссертации было по-школярски упрятано в подтекст, и позволяя себе довольно рискованные улёты. Да еще кое-что додумывалось в последние годы — надо было и это пустить в дело. Опять погрузился в ту же медленную, муравьиную, ювелирную работу, с которой покончил семь лет назад. Название придумал: «Теория неклассических архитектурных форм».

Теперь все позади. На прошлой неделе отнес в издательство («Эдиториал УРСС») фотографии и рисунки, остается — ждать корректуру. И вот — жизнь опустела; ни цели, ни смысла. Болтаюсь из угла в угол и чувствую себя больным. Ни к чему душа не лежит. В сентябре, набравшись наглости, подал в РФФИ заявку на вторую книгу: «Неизвестная провинция. Историко-архитектурные исследования». Если и это пройдет, ничего у меня за душой не останется, надо будет всерьез задуматься о перемене профессии. С меня хватит! Достаточно я светился. Пора опять уходить в подполье.

13.12.1997. Первым пришел Лысый, за ним — наши огневики, Шнейдерман и Феронов. Мы уже разлили водку и подняли рюмки, когда явился Мишка Монес.

— Я сейчас, пока к вам ехал, целую речь сочинил.

— Ну так произнеси ее!

И Мишка произнес длинную, действительно прочувствованную речь. Я даже не ожидал от него. Он говорил о нашем товариществе, о том, что не было в нашей жизни ничего важнее и ярче, что благодаря товариществу мы остались прежними, не изменились, не скурвились, и наши ежегодные встречи подтверждают это, и в заключение предложил выпить за ушедших — за Додика Медового и Витьку Лютова.

— А про скольких мы еще не знаем…

Да, прорвалось что-то в старом цинике и позере. После перенесенного летом в Израиле жестокого инфаркта (сильно надравшись по заключении какой-то сделки, он заплыл далеко в море, и там его прихватило, чудом добрался до берега) он заметно помягчел, я почувствовал это, когда навещал его.

Мишка задал тон, весь вечер за столом господствовало взаимное умиление. Опоздавшие Сэв и Купалов присоединились к нам. Пили, вспоминали. Я сказал:

— Скольких мы упустили! Как не хватает сейчас Володьки Петрова, Генки Черкасова, Аркаши Мацнева, Касапова, Бранда… Да мало ли… Ведь не потому же их нет сейчас с нами, что они нас забыли, — они просто не знают. И где их теперь искать — неизвестно. Я уж не говорю о случайных встречах. Монес упустил Сашку Платицына, Жан — Наташова. Как же можно было не забить колышек! Непростительное легкомыслие! Ну ладно — по молодости… Но как же ты, Олекса, упустил в прошлом году Моргунова?

— Да он просто сел в машину и уехал, — сказал Шнейдерман. — Что я мог сделать?

Сошлись на том, что те, кто остался, — остались по судьбе. Мы, да еще Жан и Полковник, которые не смогли сегодня прийти[115]. Не считая, конечно, Додика…

Мишка опять рассказал о своих встречах с Сашкой Платицыным, который уговаривал его уехать куда-нибудь из Москвы, потом наконец сам уехал в Пензенскую область, устроился в колхозе, писал оттуда, звал к себе Мишку… Я вспомнил, как мы с Сашкой, оказавшись на несколько дней в оцеплении на Шеверляевском кордоне, отсыпались, в нарушение данного нам приказа, в избе лесника, а днем совершали дальние прогулки по окрестным селам, вступая в общение с местными жителями и с сидевшими в их избах танкистами, летунами (технический персонал), тоже, как и мы, поставленными в оцепление, и как мечтали о простой отшельнической жизни на лоне дикой природы, о том, чтобы, порвав с ненавистной цивилизацией, добывать себе пропитание охотой и рыбной ловлей, рубить дрова, топить печь, месить тесто и т. д. Мой-то эскапизм — эскапизм романтического юнца, начитавшегося Торо, — был вполне объясним, а вот зрелый, трезвый Старый, уже много чего хлебнувший в жизни!.. Но, выходит, он-то и осуществил те мечты. Действительно, судьба!

Пили за меня, пили за Молчушку, без которых традиция наших встреч, возможно, угасла бы.

— По кабакам мы бы долго не выдержали, — заметил Славка Феронов. — Вы же помните, чем это обычно кончалось? Хорошо, что есть дом, который мы любим и где нас любят.

16.12.1997. На дне рождения у него, как всегда, тьма народа: вся мастерская, неизбежный, совсем спившийся Гончаров, Яковлев, громогласно руководящий застольем, Лена Савва с Ниной Семеновной, Леня Островский, Саня Подъяпольский, Шинаев, бухгалтерия в полном составе, два-три заказчика, бабы из Госинспекции, еще кто-то…

Кеслер — личность необыкновенная, магнетическая. Но тянутся к нему не только из-за его остроумия, талантливости, артистизма. Все, кто соприкасается с ним, чувствуют, как их собственная жизнь загорается каким-то новым светом, для многих, можно сказать, впервые обретает смысл.

Вот картинка: готовится обсуждение наших подрамников, и Кеслер отдельно от нас, среди тех, от кого зависит утверждение проекта, — в группе министерских и облисполкомовских чиновников, — такой же важный, надутый, как они: руки на лацканах пиджака, преждевременно увядшие щечки склеротически румянятся, во взоре — похмельная муть (после вчерашнего) и официальное глубокомыслие. И вдруг — в ответ на чью-то реплику — бесстрастно роняет несколько слов, от которых весь чиновный официоз мгновенно и непоправимо разваливается: все смеются, придвигаются к Володьке поближе, восторженно заглядывают ему в глаза и ждут уже только конца процедуры, чтобы поскорее засесть с этим озорником-Дионисом в буфете… Или вдруг он сам с наигранно-озабоченным видом извлекает из кармана бутылку в самом неподходящем для этого месте (в приемной министра, на платформе метро):

— Давай, давай! Быстро, быстро!

Конечно, постоянно окружающая его атмосфера безудержного российского разгула сама по себе притягивает к нему самых разных людей, объединяя их ощущением равенства и внутренней свободы, но… Дело глубже, значительно глубже. Достаточно вспомнить, что в этой хмельной, угарной атмосфере выпускаются (и проходят согласование на всех уровнях) высоко профессиональные, уникальные для России проекты; что в годы, когда все покатилось под откос, Кеслер, в отличие от многих других, не бросил мастерскую в поисках собственных заработков, а продолжал находить для нее заказы; что он всегда готов прийти на помощь: используя свои неисчислимые знакомства и связи, чьего-то сына отмазать от армии, чью-то мать поместить в больницу, кого-то устроить на работу, кому-то организовать выставку; что он умеет по-настоящему оценить чужой труд и талант и никогда никого не осудил.

Все мы так или иначе делим мир на черное и белое, к одному стремимся, другого избегаем. Для него, Володьки, такого разделения не существует. Нет для него плохих, никчемных, неинтересных людей. Про каждого он находит в застольной речи такие прочувствованные слова, которые высоко возносят человека и которых тот никогда ни от кого больше не услышит, да еще приправляет их какой-нибудь уморительной байкой, наполовину выдуманной, от которой все валятся с ног от хохота. Это умение превратить любое непотребство в импровизированный гомерический сюжет — вот я и говорю, что дело тут не только в артистизме.

Сколько раз, оказавшись в конфузной, постыдной, мучительной ситуации, при одном воспоминании о которой непроизвольно кривится лицо и внутри все сжимается, сколько раз я, вообразив Володькину реакцию в сходных обстоятельствах, сразу испытывал огромное облегчение, находил в себе силы отмахнуться и рассмеяться. («В чем проявляется высшая гуманность? — говорит Ницше. — Избавить кого-либо от стыда».) Потому что нет на свете ничего страшного, стыдного, лишнего и пустого; всё — жизнь.

Он принимает мир целиком. Он обладает великой мудростью не-различения. Он воплощает веселую относительность всего.

Да, это школа, это Учитель. Короче, Кеслер — одно из счастливейших приключений в моей жизни.

Все это я и высказал в виде тоста, когда мне дали слово.

Вот уже двадцать лет весь Остров посмеивается над моей влюбленностью в Володьку. Но никто не перечит. Все покорены этим легким гением жизни. А я с каждым годом поднимаюсь на новую ступень в осмыслении этого моего «приключения».

Стал задумываться о смерти. Может быть, и не чаще, чем прежде, но теперь, после инфаркта, мысли о ней из отвлеченной метафизической плоскости перешли в самую что ни на есть реалистическую, будничную: когда? где? как?

То, что первым не выдержало сердце (а не голова, как я опасался), внушает некоторую надежду, что это произойдет сразу, без предварительного периода страданий и беспомощности. Хорошо бы — во сне. Не на улице, не в чужих краях. Но это может случиться в любую минуту. Может быть завтра, может лет через двадцать.

31.01.1998. Вчера, продержав две недели корректуру, отнес ее в издательство. Со Светланой (редактором) договорился, что шрифт будет увеличен и что печать будет сплошная, а не в две колонки. Ну и по мелочам: рисунки в тексте, таблицы, колонтитулы. Забрал, чтобы показать дома, компьютерный вариант разработанного мною решения суперобложки.

Мама, когда я показал ей корректурную распечатку, рассмеялась:

— Сережа, кто же начинает научное сочинение со слова «вообще-то»?

— Так в этом вся соль, мать! Я этот зачин целый год вынашивал…

Но вообще-то книга получается клевая. На корректурных листах совсем другой вид, чем в рукописи. Читал — и восхищался. Даже рискованные пассажи меня не смущали.

Вздохи вздохами, но пора все-таки выбирать какой-то путь. Продолжать ли начатое? Начинать ли что-то совсем новое? Или, действительно, отстраниться от всего? Уйти в себя, доживать свой век сереньким клерком?..

Выждать. Не суетиться. Жизнь покажет.

От этой бездеятельной, занятой пустяками и, главное, бессмысленной жизни я ослабел до невозможности. Еле на ногах держусь, еле ноги таскаю. Позволяю себе расслабиться — и от этого слабею еще больше. Хожу при этом по-прежнему быстро. Принцип тот же, что и на велосипеде, — чтобы не упасть.

И все-таки упал сегодня на улице. Хотел подать обогнавшему меня парню оброненную им пачку сигарет (любезность сделать): привыкнув полагаться на свое проворство, не сбавляя шага, наклонился за нею, но промахнулся, неожиданно потерял равновесие и постыднейшим образом повалился на бок, больно проехавшись локтем по асфальту.

И раньше случалось, что я себя отпускал — и опускался. Но тогда вся жизнь была впереди, и на дне владевшего мною отчаяния все-таки теплилась какая-то надежда.

С грустью вспоминаю то золотое время, когда я с грустью думал о прежних золотых временах.

Прошлое потому представляется нам лучше, счастливее настоящего, что у него уже есть свое будущее, чего о настоящем не скажешь. Все дело в этом своем будущем прошлого, которое отделяет нас от него. Ведь и прошлое было когда-то настоящим, и, пока еще не было обеспечено никаким будущим, пока не укоренилось, благодаря ему, в «истории», оно точно так же, как сегодняшнее настоящее, было открытым, проблематичным, наполняющим жизнь тревогой. Вот и надо воссоздавать его как такое настоящее, не упуская в то же время обретенного им «исторического» значения, — это поможет и сегодняшнее настоящее воспринимать как «историю».

Вспомнилась мне старая байка (вполне, впрочем, правдоподобная), рассказанная Олегом Федоровым. Спустя сколько-то лет после Победы вдруг хватились: а кто же конкретно воздвиг знамя над рейхстагом? Стали разыскивать неизвестного героя. Подняли архивные списки подразделений, штурмовавших рейхстаг, по всей стране искали, находили и расспрашивали очевидцев. Никто ничего толком сказать не мог. Очевидцы твердили про какого-то Алешу, настоящего русского богатыря, который крошил фашистов направо и налево, прорываясь со знаменем на крышу. Какой Алеша, откуда Алеша? Подключили госбезопасность, стали сопоставлять добытые сведения. Получили словесный портрет и наконец догадались: это же актер Борис Андреев! Участники штурма пересказывали следователям фильм «Падение Берлина». То, что они видели своими глазами, отступило в их памяти перед «художественной трактовкой». Навязанный миф оказался сильнее реальности, единая для всех мифологема — сильнее собственного свидетельства, личных (у каждого — своих) впечатлений. Мало ли что я помню, а тут — как оно было на самом деле.

Едва обнажилась земля и даже просохла, как опять повалил снег. За два дня навалило больше, чем за всю зиму. Какая-то дикая весна в этом году. Мне к моему дню рождения чтоб тепло было!

17.04.1998. Часов в двенадцать в нашу с Надей (новым, вместо Валентины Ивановны, ученым секретарем отделения) комнату ввалилась целая делегация под предводительством Порядиной и Володи Римшина, с букетом тюльпанов и с речами. Говорили о том, что моя улыбка украшает жизнь академии, желали мне сохранить мою теперешнюю молодость и выражали надежду, что мы еще не один раз соберемся в этих стенах по такому же радостному поводу.

— И похороним меня здесь же, — вставил я, вызвав общее возмущение.

Пришлось объяснить, сославшись на Достоевского (который в свою очередь невольно повторил Чжуан-цзы), что «бытие только тогда и есть, когда ему грозит небытие, бытие только тогда и начинает быть, когда ему грозит небытие».

В подобных ситуациях я чувствую себя идиотом. Не знаю, как себя держать, не умею быть в центре внимания. Перецеловавшись со всеми, кому-то вместо «спасиба» я от смущения буркнул «до свидания», о чью-то сережку расцарапал нос до крови.

Весь день телефонные звонки с поздравлениями: Дементий, Серебрянка из Нижнего, Лена из Ярославля, Мальвина, Монес. В два я вышел, чтобы встретиться в метро с Митькой, который подвез забытые мною банки с салатом. Вместе с банками он передал мне поздравительную телеграмму от Союза архитекторов. Я пробежался по магазинам и на обратном пути столкнулся на улице с Кругловым. Он, Надя и Татьяна Львовна помогали мне готовить закуски. В три сели за стол. Позже подошли Валера Павлов и Мишка Монес. Потом Сергей Кудрявцев сбегал за Порядиной и Любовью Николаевной (главбухом). Кончилось тем, что, когда все разошлись, я прямо на пиршественном столе трахнул — именно «трахнул» — Машку Сыромяткину, мою бывшую студентку, пришедшую поздравить меня от Глазуновки. Впрочем, это еще вопрос — кто кого «трахнул».

В прежние времена страсть к женщинам побуждала меня стремиться к умственному и физическому совершенству, а работа отвлекала от переживаний по поводу собственных несовершенств. Теперь женщины меня не интересуют, и дела у меня настоящего нет. Я чувствую только усталость. Это теперь мое обычное состояние. С нею я просыпаюсь, и в течение дня она только усиливается. В иные минуты усталость и отвращение от жизни достигают такой степени, что шаг к смерти начинает казаться простым и коротким. То же самое, что, чувствуя позыв к рвоте, сунуть два пальца в рот. И все-таки не делаешь этот шаг.

9.05.1998. Эти знаменитые кадры кинохроники — встреча фронтовиков на Белорусском вокзале — страшные. Потому что, глядя на возвращающихся с войны пожилых мужиков, пенсионеров по виду, морщинистых, беззубых, начинаешь по-настоящему понимать, насколько же выбита была нация к этому времени. И не только войной. (Сколько еще демографических ям последует за этой очередной невосполнимой убылью населения — прежде чем они окончательно затянутся!) Ясно, что стариков демобилизовали в первую очередь, а молодежь оставалась еще в армии… И все-таки! Если уж таких гнали на фронт, значит, действительно, людские ресурсы были вычерпаны до донышка.

Да и те, что оставались!.. Семнадцати-восемнадцатилетние мальчишки — те, кто выжил, — попавшие на фронт прямо со школьной скамьи, победители, не испытавшие поражений, не умевшие ничего, кроме как воевать, но воевать умевшие очень хорошо, готовые — и могшие — дойти с Жуковым до Ла-Манша, до Пиренеев, они боялись возвращаться домой. На войне они были боги, профессионалы, впервые почувствовали себя людьми, а теперь опять начинать с нуля? Возвращаться в нищую, голодную деревню, в колхозное рабство, откуда не будет никакого выхода? И многие оставались, пополняя собою многомиллионный армейский сброд — гигантскую паразитическую опухоль на теле страны, продолжавшей жить по законам военного времени. Они так и не доехали до Белорусского вокзала.

Двадцать лет спустя мы застали их майорами, подполковниками: командуя нами, они скучливо дожидались увольнения в запас. Они не сделали военной карьеры. Они не были созданы для армии. Просто не знали ничего другого. Не успели узнать.

И все-таки задним числом становится понятно: что-то передали они нам. Что-то, чего нам не хватало.

Павел Иванович Дворников, мой унженский знакомец, учитель географии в сельской школе, рассказывал как-то, как их, семнадцатилетних мальчишек из костромской, вологодской, вятской лесной глухомани, готовили в снайперы в небезызвестных мне Гороховецких лагерях. По соседству обучали танкистов, артиллеристов, саперов: месяц подготовки — и на фронт, в пекло! Война поглощала людей стремительно, как воронка, не давая им дозреть. А их, снайперов, по личному распоряжению маршала Шапошникова придерживали и учили на совесть. Целый год учили. Выучили. Они умели навскидку с пятидесяти шагов срезать из винтовки воткнутый в пенек карандаш, маскироваться так, что, стоя почти на голове у залегшего снайпера, его невозможно было обнаружить… И вот настал их час, отправили их на фронт. Война шла уже в Восточной Пруссии и Польше.

— Переночевали в каком-то сарае, — рассказывал Павел Иванович. — Наутро вывели нас, велели построиться. Разбирайте, говорят, оружие. А оружие, смотрим, — обычное, стрелковое: винтовки со штыками, автоматы, пулеметы, гранаты. Оказалось, никакие мы не снайперы — обычная маршевая рота. В тот же день погнали в атаку, к вечеру от нас едва половина в живых осталась.

Может ли разумный человек понять это? Обученных умельцев, каждый из которых способен был в одиночку сеять ужас на целом участке фронта, скопом погнали на убой, просто заткнули ими очередную дыру… Ну, понятно: «мы за ценой не постоим!»

Павел Иванович гостил у нас в середине 70-х, добывая в Москве какое-то лекарство для своей жены. За столом, я заметил, он не притрагивался к водке. Нет, не объявлял во всеуслышание, что он непьющий, — поднимал рюмку, чокался со всеми, даже подносил к губам — и ставил на место. Скромный, тактичный человек, сельский учитель. Потом я спросил его: почему так? В ответ он поведал мне следующую историю.

Весной 45-го наши войска невзначай, дуриком, как, видимо, часто тогда случалось, заняли портовый балтийский город (названия не помню, может быть Пиллау). Порт был важный для немцев, у них выхода другого не было, как отбивать его обратно. Ждали немецкого десанта.

Рота несостоявшихся снайперов оказалась возле самых причалов. Остальные войска ушли дальше, рассосались. Рота осталась в пустоте. Уж если высадят десант, так здесь. Дело к вечеру. Чтобы подбодрить оробевших мальчишек, ротный повел их к обнаруженной на подъездных путях терминала цистерне со спиртом и разрешил хлопнуть по сто грамм для храбрости. А мальчишкам с непривычки и сто грамм было много, а может, и перебрали по неопытности. В общем, наклюкались и полегли среди портовых сооружений. Заморосивший на рассвете дождик их разбудил. Очухались и видят, что от стоящих неподалеку — пушками к морю — танков направляется к ним танкист. Подошел. Немолодой, под расстегнутым комбинезоном — ордена, и видно, что чин немалый. Подошел и говорит: «Что же вы, ребята, делаете? Ведь случись что ночью, вас бы всех перерезали сонных, прикрытие наше, а нас — пожгли. Что мы можем без пехоты?»

— И как представил я, — закончил Павел Иванович, — как представил все, что могло произойти, но не произошло, слава богу, тогда же зарок себе дал. С тех пор — ни капли.

Квартира наша приобретает все более запущенный вид: трещины на потолке, засаленные обои, истертый, отклеившийся линолеум в прихожей и на кухне, полуоторванные дверцы шкафов и буфета, в щель у косяка входной двери проникает свет с лестничной площадки; старая дрянная мебель, продавленные диваны, сковородки без ручек, мятые кастрюли, кучи хлама во всех углах, засилие тараканов, — и нету сил противостоять всему этому.

Дом наш — пятиэтажная «хрущоба» серии П-32 — подлежит сносу (вопрос — когда?), поэтому полноценный ремонт предпринимать глупо, да и денег на него нет; вещей (в большинстве ненужных) накопилось столько, что и шевелить их не хочется, и они ветшают, поглощая жизненное пространство. Гостей в такую берлогу приглашать стыдно, в комнату сыновей вообще страшно зайти, хотя Сеня на своей половине старается поддерживать хоть какой-то порядок. Молчушка ведет безнадежную титаническую борьбу с хаосом. Два года назад, когда я из больницы попал в санаторий, она в мое отсутствие оклеила кухню новыми обоями и с Митькиной помощью облицевала почерневший кухонный потолок пластмассовой плиткой, но тем дело и кончилось. Хаос продолжает наступать. Как бороться с нищетой? У меня уже руки опустились.

И двор наш прекрасный, куда прежде в самый жаркий и душный день входили с улицы, как в прохладный душистый лес, превратился в автопарк. Ребята из нашего дома — наросшее предприимчивое поколение — уставили всю дорожку под окнами своими машинами, непрерывно отъезжают, подъезжают (западло до булочной пешком прогуляться), маневрируют, упоенно крутя баранку, прямо по газону между деревьями (западло выехать задом), отчего газон уже смесился в изрытую колеями грязь, подолгу прогревают двигатели, заволакивая окна вонью выхлопных газов, здесь же производят ремонт и иногда, собравшись вместе, обсуждают автомобильные проблемы. Любопытно смотреть, как они, ставши рядком, лицом к своим любимцам, беседуют между собой, не спуская с них глаз, даже не поворачиваясь друг к другу.

Удивительна и непонятна в моем младшем сыне его чрезвычайно низкая самооценка. Высокий широкоплечий красивый парень, умный, добрый, разносторонне талантливый; три иностранных языка, электрогитара, великолепное чувство юмора… Но стоит мне, или Молчушке, или маме с похвалой о нем отозваться, он всерьез обижается, уходит, замыкается в себе.

Дело, мне кажется, в том, что в нем, в Сеньке, живет подсознательное воспоминание о брате-близнеце, умершем вскоре после родов, и он мучается неясным для него самого чувством вины оттого, что остался жить за счет самого близкого существа. Это «перинатальное переживание» заставляло его уже в раннем детстве провоцировать своим поведением раздражение и насмешки окружающих. Нежный, впечатлительный, легко ранимый, он словно нарочно искал для себя страданий… А они, со своей стороны, формировали его как личность.

Вот мы и имеем то, что имеем: одинокого, грустного, застенчивого человека, не умеющего преодолеть свою отторженность от мира. Нельзя же, в самом деле, принимать за связь с миром его не слишком, как мне кажется, доброкачественных приятелей (вечно к нему тянутся какие-то маргиналы), с которыми он изредка и как-то принужденно общается, словно не по своей, а по их воле; или его работу — первую, какую предложили ему еще в студенчестве и над которой он добросовестно корпит целыми сутками, — работу переводчика в фирме, вербующей российских граждан в Канаду на ПМЖ.

Ни на что не претендует, ничего не ждет от жизни. Живет, понурясь, часами тоскливо глядя в окно. По-настоящему он раскрывается и счастлив только с маленькими, с детьми; а они в нем души не чают. Не знаю даже, есть ли у него девушка. По-моему, нет.

Весь этот год, что мы живем без Молчушки (проходившей долгий курс лечения в туберкулезной больнице, теперь в санатории), он добровольно, безропотно несет обязанности по дому: покупает продукты, готовит, убирает. Когда я вечером возвращаюсь, вымотанный, домой, он, оторвавшись от компьютера, заботливо выглядывает в прихожую:

— Обедать будешь?

Всю его жизнь я гадаю: сказать ли, нет ли ему о брате? Так до сих пор и не решился.

В фильме «Скала Малхолланд», который вчера показали по телевизору, женщина, узнав об измене мужа, говорит ему: «Ты разбил мне сердце». Эта банальная мелодраматическая фраза, случайная, к тому же, в контексте основного детективного сюжета (но тем не менее почему-то сделанная финальной) неожиданно потрясла меня. Я ведь тоже разбил сердце Молчушки, и не один раз. И сколько бы я ни оправдывал себя соображениями о том, что отношения между мужчиной и женщиной просто не могут быть симметричными, что по самому своему физиологическому устройству и социальным ролям они находятся в разном положении, что, наконец, — и самое главное — я внутренне убежден в безгреховности своего распутства, — факт остается фактом: я разбил ей сердце.

Можно ли требовать от человека того, на что он заведомо не способен? Она ждала от меня «верности», которая для нее самой была такой же естественной, как дыхание, а с моей стороны стала бы жертвой, обрезающей мое естество; моя верность заключалась в другом.

Я ждал от нее мудрости, понимания, плохо представляя себе, совместимо ли такое понимание с безраздельной ревнивой любовью, какую она испытывала ко мне. Во всяком случае я не мог остановиться, в частности, и потому, что ясно видел: моя жертва не сделала бы ее счастливее.

Полюбив человека, принимаешь его таким, каков он есть. Или, переделывая, обрезая его по своему подобию, получишь другого человека, не того, которого полюбил. Он всегда не такой, как ты. Надо принимать его целиком, как и я принял Молчушку с ее душевной неуравновешенностью, внезапными затяжными провалами во мрак, вспышками грубости, деспотизмом и самоуничижением, вечным недовольством всем на свете, с ее неспособностью радоваться жизни — тому, что есть…

Да что же это я рассуждаю — я, который стольким ей обязан!

Что такое призвание? Как распознать его? Очень просто. Это дело, без которого, по ходячему выражению, жить не можешь, не делая которого, чувствуешь себя ничтожеством, несчастной пустышкой. Как я не могу жить без этих тетрадей.

Могу я обойтись без красок, холста, рисования? Смог, как выяснилось, хотя и одарен был, и сильно тянуло. Без профессионального писательства? То же самое. Без науки, которую, как сказал бы Киса Воробьянинов, я в данный момент представляю? Смог бы, да, собственно, уже обхожусь: я ее именно «представляю». И только без постоянного самоотчета — без этого, наверное, единственного в мире занятия, где непрофессионализм не только допустим, но и желателен, я действительно обойтись не могу: без него я бессмысленная частица, я лишен собственной целостности, я — ничто.

Все остальное — живопись, литература, наука — было нужно лишь для самоопределения в социуме, который знать не знает и знать не должен ни о каком «самоотчете» (это — обязательное условие, это входит в правила игры), для того чтобы занять какое-то предварительное место в мире, все равно какое.

Итак, мое призвание в том, чтобы составлять фразы в поисках ускользающего смысла. Составлять их по любому поводу. Какая разница между мной и какой-нибудь верующей старушкой (но не начетчицей, не богомолкой)? Да почти никакой. Ее «боженька» — седобородый старичок, обитающий где-то на небе, все видящий, все знающий, любящий людей и ожидающий от них такой же любви к себе и друг к другу. Это не чушь. В сущности, у нас с нею одна религия; просто она не имела ни времени, ни привычки к составлению фраз, вот и вынуждена пользоваться готовыми — полуязыческими, полухристианскими — стереотипами. Зато для нее все просто и ясно, а я, со своими гностическими наворотами, не могу толком ответить ни на один вопрос.

И еще одно: она в своей жизни никому не разбила сердце.

А может, и разбила. Не могла не разбить, религиозно соблюдая свою целостность (цело-мудрие).

5.06.1998. С Татьяной Львовной и Надей собрались отметить день рождения Пушкина, День охраны природы и годовщину первого появления Нади в отделении; пригласили Круглова с Гранатного, где он теперь работает; но появившийся утром Игорь Бондаренко сообщил, что видел вчера мою книгу в «УРССе», и я тотчас сорвался за сигнальными экземплярами.

Впервые в жизни взял собственную книгу в руки. Ну что ж? Графика в тексте отменная, а фотографии в конце — из рук вон. На мелованную бумагу так и не хватило пороху. И суперобложки еще не готовы: их печатают в другой типографии. Тем не менее принесенные мною экземпляры стали главным поводом к выпивке. Пришел Американец с бутылкой водки и бутылкой вина и присоединился к нашему застолью.

— Оп-па! — сказала Надя, когда я сообщил ей, что Американец — мой бывший одноклассник. — А по виду он раза в два старше вас. И выглядит совершенной развалиной.

— Эта развалина, — сказал я, — совсем еще недавно в одиночку отбилась от трех кавказцев на темной улице. Вот вам настоящий боец, в отличие от многих молодых и бравых.

Я вспомнил, как мы с Ледневым, одиннадцатилетние, отправились однажды на «Остров сокровищ» в кинотеатр «Повторного фильма». Высадились на «Арбатской» — сеанс, судя по времени, уже начался.

— Опоздали, — констатировал я уныло. — Поехали обратно.

— Ничего не опоздали, — сказал Сашка. — Еще киножурнал минут на десять. Бежим!

Мы побежали. Пробежать надо было весь Никитский бульвар. Вскоре я запыхался и остановился.

— Все! Не могу больше. Не успеем.

— Успеем! Беги! — настаивал Леднев.

Сам бежал и меня заставлял — маленький (тогда он был маленьким), непреклонный, готовый бороться до конца. И всегда, во всем боролся до конца. Футболист, боксер, профессор, чемпион Москвы по настольному теннису…[116]

Мы успели, конечно.

Надя как раз собиралась выйти по магазинам, и я давал ей наставления, что купить к обеду, когда в комнату втерлась маленькая юркая женщина. Я повернулся к ней:

— Вам кого?

— Тебя, — ответила она.

Я присмотрелся и узнал Наташку Матюхину, бригадира в моей первой экспедиции по Своду. С тех пор прошло лет тридцать.

— А ты похудел, — сказала она.

— Как это ты меня разыскала?

— В секторе была, у Русакомского, — пояснила она. — Там только и разговоров: Сережа, Сережа, вот уж кто стилист! Спрашиваю: какой такой Сережа? — Попадюк, отвечают, да он тут рядом теперь работает. Вот и решила зайти.

Через несколько дней мы с нею и с Гришашей Осиповым выехали на Гришкином стареньком «Москвиче» к Бобу в Пуршево. На выезде из Москвы отказал насос, мы час простояли на обочине шоссе Энтузиастов, перед воротами Института гастроэнтерологии. Потом пили водку на солнышке в Борькином саду, закусывали шашлыками, вспоминали псковскую экспедицию.

— Кеды у тебя были черные с красным рантом, — говорила мне Наташка. — Походка легкая, стремительная, красные подошвы, помню, так и мелькают впереди. И только слышу: «Быстрее! Ты можешь быстрее?»

Боб поднимался из-за стола, отходил к небрежно сложенному из кирпичей мангалу, подбрасывал в тлеющие угли яблоневые и смородиновые прутики и возвращался с новыми шампурами. Такого вкусного, сочного, душистого мяса мне еще есть не доводилось.

Потом Боб показывал нам выстроенную им баньку. Потом появилась его мрачноватая дочка Наташа, и мы тронулись в обратный путь. Лицо у меня горело: весь день сидел лицом к солнцу. Около шести Гришаша высадил нас у станции метро «Площадь Ильича». Напоследок он сообщил мне о смерти Игоря Смирнова. Мой суперменистый напарник по костромской экспедиции умер два года назад от рака.

Вернулся из Ярославской области. Работали в северной, наиболее труднодоступной ее части — в Даниловском, Любимском, Первомайском районах. Жили, соответственно, в райцентрах. Вставали в шесть, умывались, пили чай и в семь выезжали. Возвращались в девять вечера.

С погодой не повезло: она переломилась после разразившегося накануне нашего отъезда небывалого урагана, завалившего Москву упавшими деревьями. Зарядили дожди и студеный северный ветер. Только один — предпоследний — день был без дождя. По утрам, усаживаясь в машину, мы подбадривали друг друга: «А никто и не обещал, что будет легко…» С жадностью отыскивали благоприятные приметы — в полете стрижей, в крике петухов, в подъеме дыма из печных труб, в закате солнца, — все напрасно. Вот-вот, казалось, низкие лохматые тучи разгонит ветром, вот они уже сменились плотными кучевыми облаками, между которыми просвечивает голубое небо, вот уже солнце во всю сверкает, согревая нас и высушивая дорогу, — так нет! через какой-нибудь час все затягивается беспросветной хмарью. Опять моросящий дождик, опять мокрая крапива в человеческий рост, сквозь которую приходилось продираться возле заброшенных церквей, — одежда не успевала просохнуть ни днем, на теле, ни ночью. Миллиметровка, на которой я вычерчивал миниатюрные (в 200-м масштабе) планы, коробилась пузырями; от комаров, слепней, назойливо облеплявших лицо, шею и занятые руки, нечем было отбиваться.

И эти дороги российские! Передвигаться по ним можно только на тракторах; по ним и ездят на тракторах, раздалбывая до полного непотребства, превращая в вовсе непроезжие, даже для тракторов. По этим рассвиняченным (иначе не скажешь) дорогам мы ползли с черепашьей скоростью в ежеминутном страхе сесть на мост; то и дело Виктор с Виталиком вылезали из кабины, чтобы проверить глубину залитой колеи (и все-таки два раза нас выдергивали трактором); в конце концов приходилось преодолевать оставшиеся километры пешком, по колено в склизкой засасывающей грязи. (Войну выиграли русские шоферы — это теперь мое твердое убеждение.) Но — что самое удивительное — в конце этого длинного непролазного пути, ведущего в никуда, уже, казалось бы, по ту сторону ойкумены, тоже жили люди!

Опять, после долгого перерыва, свиделся я со скуластой, губастой, голубоглазой Русью, несуетной, великодушной, усмешливой. (На Рязанщине, где работал последние годы, — не то: народ помельче.) Не забыть бы того мужичка, который в качестве очередного «языка» сопровождал нас до деревни Хмелевицы: лицо его так и стоит перед глазами. Залезая в наш «уазик», он пробормотал смущенно:

— Полы я красил, краской от меня, наверное, пахнет…

Обут он был в валенки с галошами. Сначала я принял его за старика, но, присмотревшись, понял, что он вряд ли старше меня. Встречая мой взгляд, он улыбался и отводил глаза — голубые, удивительно яркие на задубелом морщинистом лице, — с тою же улыбкой смотрел в окошко, на дорогу, по которой мы ехали. А я, глядя на него, на эту странную, ускользающую улыбку, в которой смешивались забитость и достоинство, не мог решить, как поведет себя этот человек, если его сейчас внезапно, ни с того ни с сего, оскорбить, жестоко унизить: будет продолжать улыбаться? Или убьет на месте?

На кладбищах, которые здесь, в отличие от Рязанской области, окружают почти каждую церковь, я присматривался к фотографиям усопших. Среди старушек, чинно повязанных платочками, довольно часто встречались и молодые, лет под тридцать, под сорок, мужчины и женщины, — их судьба меня интриговала. Я старался угадать причины преждевременного ухода, но все упиралось в стереотипное «помним, любим, скорбим». Эх, русский народец! не любит умирать своею смертью… Встречались и совсем мальчишки — в беретах, тельняшках, — жертвы Афгана, Чечни, «неуставных отношений»…

— Бабушка, как называется ваша деревня?

— А ты что же, милый, забыл?

19.07.1998. Вышел на работу. Слюнькова и Надя пожаловались мне, что в последние дни очень мешают шумные манифестации под нашими окнами. В самом деле, около двенадцати с улицы послышались громкие хоровые речевки, ритмическая стукотня (модная, введенная шахтерами форма выражения протеста — стучать касками по асфальту) и милицейские свистки. Я спустился на улицу посмотреть.

Сотни полторы олухов пенсионного возраста и обоего пола грудились на нашей стороне Дмитровки перед воротами Прокуратуры, воздев над головами красные полотнища с лозунгами, и самозабвенно скандировали: «Банду Ельцина под суд! Банду Ельцина под суд!..» В середине толпы сидели на тротуаре два десятка мордоворотов (изображающих, очевидно, единство зюгановцев с народом) с касками наготове, — когда скандирование кончилось, они принялись молотить ими по мостовой, довольно складно выбивая «спартаковскую» дробь: та! та! та-та-та! та-та-та-та! та-та! Я подошел ближе. Фланговая тетка, обернувшись, требовательно крикнула мне: «Присоединяйтесь к нам!» — а когда я отмахнулся, окатила меня такой отборной бранью, какой я со времен армии не слыхивал.

Толпа вела себя агрессивно, но организованно. Хором дирижировал невзрачный человечек стертого партаппаратного облика, он и подавал сигналы милицейским свистком. Свистнет — начинают скандировать, свистнет — замолкают, и тогда вступают ударные: молотят касками; опять свисток — и стукотня послушно обрывается. В перерывах расслабляются, перестраивают ряды, переругиваются с прохожими. Ярость толпы казалась наигранной. Я перешел на другую сторону улицы, чтобы из-за спин невозмутимых ментов — вылитые американские копы или английские бобби — прочесть обращенные к окнам Прокуратуры лозунги. Тексты, выполненные фабричным способом, были витиеваты, что-то вроде: «Неработающие законы — фиговый листок, прикрывающий срам попрания прав человека». Были и попроще — самодельные плакатики типа «Руки прочь от Т. Рохлиной!»

Экий, подумаешь, взрыв социальной активности! Вот она, демократия, в российском исполнении… Тошно, бесприютно совдеповскому человеку, когда тяжелая лапа государства наконец разжимается и предоставляет его самому себе. Хочешь — работай, хочешь — валяйся под забором, хочешь — митингуй; но даром тебя никто кормить не будет. Вот и жаждет он опять всеобщего равенства в нищете, вызывает из преисподней дядю с палкой. Краснознаменным горлопанам в голову не приходит, что при том «порядке», по которому они так стосковались, они не то что орать: «Банду Ельцина под суд!» и «Ель-цин убий-ца!» — они бы и пикнуть не смели. Давно бы уже тачки катали где-нибудь на Колыме вместе со своими главарями. И, на мой взгляд, давно пора. Видно, и я тоже — совдеповец.

Ну а где же другие — те, кто в августе 91-го живой стеной стояли вокруг Белого дома? Выдохлись, перессорились, разбрелись…

Не могу ничего читать. За что ни возьмусь — скучно, и, не дочитав, бросаю.

Но вот открываю на середине первый том «Войны и мира», начинаю со своей любимой второй части — там, где вялый и как бы равнодушный к ходу начавшегося сражения Багратион вдруг словно пробуждается, озаренный внезапным вдохновением боя. «Лицо его, — пишет Толстой, — выражало ту сосредоточенную и счастливую решимость, которая бывает у человека, готового в жаркий день броситься в воду и берущего последний разбег. Не было ни невыспавшихся, тусклых глаз, ни притворного глубокомысленного вида: круглые, твердые, ястребиные глаза восторженно и несколько презрительно смотрели вперед, очевидно ни на чем не останавливаясь, хотя в его движениях оставалась прежняя медленность и размеренность». И, угадав, где будет нанесен главный удар, сам ведет батальоны в контратаку навстречу наступающим французам.

Иллюзия вовлеченности в происходящее — именно вовлеченности, а не присутствия в качестве свидетеля, — такова, что прочитанное невольно превращается в собственный пережитый опыт. Это со мной было, я своими глазами видел, как Багратион, «слегка размахивая руками, неловким шагом кавалериста, как бы трудясь, пошел вперед по неровному полю», и, увлекаемый вслед за ним «какой-то непреодолимой силой», вместе с князем Андреем испытал «большое счастие». Читаю и не могу оторваться. Дочитываю до конца и возвращаюсь к началу. Нужно встряхнуться, опомниться, чтобы сообразить, отделить прочитанное от своей живой памяти: да нет же, это не со мной было, это — из книги. Тогда начинаешь вглядываться в текст — в эту магию простых, самых обыкновенных, не так уж ловко (а часто и совсем неловко) подобранных слов — и уж совсем ничего понять не можешь. Вот где тайна!

31.07.1998. После работы поехали с Татьяной Львовной в фирменный магазин «Сивма» на Кутузовском проспекте — покупать фотоаппараты (я — в подарок Молчушке к ее дню рождения). По дороге, в метро, — девушка такой дивной красоты, что я обомлел. Короткое белое платьице из стрейча плотно облегало фигурку, нимало не скрывая ни одной подробности безупречного сложения и оставляя открытыми ноги в легких светлых туфельках. Одетая и одновременно раздетая, красавица грациозно прошла перед нами в вагон (за одно только редкостное умение ходить на высоких каблуках, не сгибая колен и не сгибаясь корпусом, она заслуживала величайшего одобрения) и опустилась на свободное место. Если бы не Татьяна Львовна, маленькая, умненькая и язвительная, как горбунья, я бы, наверное, подсел к этой девушке, чтобы сказать ей: «Поздравляю вас. Таких, как вы, не часто встретишь. То есть не то что не каждый день, но и за всю-то жизнь раза два-три, не больше. Собственно, не вас, а себя, встретившего вас, следовало бы мне поздравить сегодня».

И в самом деле, много ли я припомню подобных ошеломительных явлений женского совершенства — такой соразмерной, гармоничной и вместе с тем такой волнующей, такой влекущей женской плоти? Дашенька, да, ну а кроме нее? Девушка, за которой обморочно ходил я по Кракову, и еще одна — в Астрахани летом 75-го, и еще та, что возникла передо мной года два назад на приемной комиссии в Глазуновке, — вот, пожалуй, и все.

Глядя на всех более или менее привлекательных женщин, я думаю: ведь у каждой из них есть (или был) по крайней мере один мужчина (муж или любовник — неважно). И этому мужчине она подарила (и разделила с ним) некоторое количество ослепительных моментов физической близости. И когда я пытаюсь представить себе все совокупное множество человеко-соитий — это количественное выражение разлитой по человечеству радости, — меня охватывает священный трепет.

6.08.1998. Вышли, наконец, суперы. Вчера мы с Молчушкой получили в «УРССе» 30 авторских экземпляров моей «Теории» и привезли их домой на трамвае. А сегодня я устроил «презентацию» в отделе. Присутствовали Татьяна Львовна с Надей, Круглов и Маша Нащокина, позже подошел Дементий. Всем им я подарил по экземпляру с автографом.

— Презентация, — объяснила мне Маша, — это когда пресса, телевидение и вообще раскрутка.

— Да? А я думал, что это просто пьянка в обществе приятных людей…

В суперобложке у книги совсем другой — «товарный» — вид. Ее и дарить не стыдно. Ее приятно взять в руки, и, кажется, даже внутреннее содержание выиграло, облагородилось, посолиднело от внешнего вида. А то я уж совсем затосковал, вписывая все новые и новые поправки и улучшения в свой сигнальный экземпляр.

Восемнадцатого мы с Э. Д. Добровольской выехали в Ярославль на фестиваль «Преображение» на машине, которую прислала за нами Аня Кудинова. (Накануне я по Аниной просьбе долго уговаривал Эллу Дмитриевну на эту поездку. Она упорно отказывалась: после смерти Бориса Васильевича ей никого не хотелось видеть. Тогда, уже в дверях, я сказал ей напоследок: «Представляете, Элла Дмитриевна, четыре часа до Ярославля мы с вами будем ехать и — разговаривать, потом от Ярославля до Москвы — еще четыре часа — опять разговаривать будем…» Она засмеялась: «Ну Анька-хитрюга, знала, кого ко мне подсылать!») В багажник машины я загрузил четыре пачки экземпляров книги и рулон суперов.

На следующий день, утром, на подоконнике Входоиерусалимской церкви я оборачивал книги суперами, подготавливая их к продаже, в то время как за стеной шло освящение новооткрытого собора (вечером накануне Аня с гордостью показала мне его интерьер, впервые на нашей памяти освобожденный от лесов). Не отрываясь от своего занятия, я слушал торжественные песнопения с дьяконскими возгласами и колокольный звон, поглядывал в окно на непрерывную цепочку экскурсантов, поднимающихся на монастырскую звонницу, и посмеивался, вспоминая рассказ Д. К. Навалихина, как во время штурма Кенигсберга он в штабе Новикова под канонаду и бешеный мат так же идиллически вычерчивал для маршала проект подмосковной дачи.

В праздничной толпе, роившейся вокруг собора, встретил Димку Ойнаса, приехавшего на фестиваль из Ростова. Мы вместе бродили по соборному подклету, слушая пояснения Олега Иоаннесяна, который специально прикатил из Владимира, чтобы показать Добровольской результаты своих раскопок. С Олегом мы быстро, хоть и поверхностно сошлись, сразу перейдя на ты: чувствовалась в нас обоих давняя заочная приязнь друг к другу. Должно быть, Аня много (восторженность пополам с иронией) рассказывала ему обо мне, так же как и мне — о нем. Он успел уже просмотреть мою книгу и с похвалой о ней отозвался. С ним и с его рослым, мрачновато-хмельным приятелем мы пили водку в баре музея, пренебрегши музыкальным концертом, на который Аня увлекла Эллу Дмитриевну, а потом, когда бар закрылся, вышли в парк над Которослью и в коммерческом павильоне взяли еще по бутылке пива.

— Надо бы Аньку убедить бросить все это, — говорил Олег, уперев мне в лицо взгляд больших, темных, спокойных глаз. — Что это за работа: замдиректора департамента культуры и туризма? На что она время тратит? Она же отличный исследователь, уже сейчас могла бы диссертацию защитить. Сразу почувствовала бы вкус к настоящему делу… Второе: со здоровьем проблемы. После каждого такого фестиваля она неделю лежит лицом к стене. Долго это может продолжаться?

— Но ты же видишь, — возразил я, — она в упоении. Люди съехались, колокола звонят, и всё благодаря ей, ее организационному таланту и напору. По-моему, она счастлива. Никто ее не заставлял, она сама это выбрала. Значит, это — ее жизнь.

— Есть еще третья причина, — важно сказал Иоаннесян.

— Да, есть третья причина, — подтвердил его приятель многозначительно.

Поняв, что речь зашла об интимном, я умолк. Не выдержав повисшего молчания, Олег сам же и раскрыл карты:

— Увезу я ее отсюда…

Ну, это вряд ли, — подумал я.

По утрам я выпивал 50 грамм водки и в обед еще 100, поддерживая в себе настроение карнавала; каждый раз при этом Элла Дмитриевна серьезно и поощрительно мне кивала (сама она не пила). Мы вместе завтракали у меня в номере или в гостиничном буфете, затем берегом Которосли шли в музей. Посидев немного для приличия на «Оловянишниковских чтениях», уходили бродить по городу. Мы заглядывали во все памятные ей уголки Ярославля, в котором они с Гнедовским прожили и проработали много лет, осматривали церкви, в реставрации которых она участвовала, и она предавалась неудержимым воспоминаниям, которые влекли ее все дальше. Когда я уставал слушать, то сам начинал говорить, но говорил мало — ровно столько, чтобы отдохнуть. Я слушал и утверждался в том, что правильно сделал, уговорив ее на эту поездку. Это был ее первый выход на люди после безвылазного десятилетнего сидения у постели неизлечимо больного мужа. И вот она оказалась в городе, где прошли, по-видимому, самые счастливые ее годы и где ее теперь на руках носили.

На мосту у Волжской башни встретился нам С. Е. Новиков, директор ярославской мастерской. Заговорив с Эллой Дмитриевной, он небрежно протянул мне руку и не удостоил даже назваться; я тоже промолчал. На следующий день, в Толгском монастыре (был праздник иконы Толгской Богоматери), он в сопровождении Добровольской протолкался ко мне через толпу:

— Так вы и есть Попадюк? Давно хотел с вами познакомиться. Статьи ваши по Ярославлю почти наизусть знаю. Книгу подарите? Пойдемте, покажу вам нашу здесь реставрацию…

В этих прогулках я пропустил «презентацию» своей книги на «Оловянишниковских чтениях». Она состоялась без меня. Но я не жалею. За несколько минут до отъезда мы с Эллой Дмитриевной сидели в музейном дворике, окруженные толпой провожающих, и я надписывал протягиваемые мне экземпляры моей «Теории». Будучи в состоянии карнавального подъема, то есть слегка навеселе, довольно развязно приударил напоследок за ростовской красавицей Аллой Виденеевой и, кажется, добился некоторого успеха.

Хожу по улицам и удивляюсь: почему никто на меня не оглядывается? Ведь я же — Автор. Автор Книги!

Но вот Дима Фесенко, главный редактор «Архитектурного вестника», когда я столкнулся с ним в толпе на выставке «Зодчество-98», сказал:

— Читаю вашу книгу. Вы, наверное, писали ее лет восемь-десять назад?

— Если я скажу вам правду, Дима, вы упадете. Больше двадцати!

— Это чувствуется. Декор — проблема типично постмодернистская, а постмодернизм ведь уже в прошлом…

— Но у меня же прямым текстом сказано, что он не решил эту проблему. Моя книга, по сути, — прощание с постмодернизмом.

В баре рассказал Круглову о том, как «через не могу» подарил экземпляр Хайту, не зная, что он председатель жюри, и как он тут же горячо пообещал мне лоббировать мою книгу на конкурсе.

— Ну да, он уже пролоббировал, — зло отозвался Виктор Евгеньевич. — Заявил, что название не соответствует содержанию. Мол, правильнее было бы: «Теория… на примере ярославской школы».

— «Война и мир на примере Ростовых, Болконских и Платона Каратаева» — так, что ли?

Есть, очевидно, какой-то врожденный изъян в моей душе, из-за которого я ни к чему, чем бы ни занимался, не мог относиться серьезно. Так, кратковременные вспышки энтузиазма…

Занимаясь живописью, я больше всего был озабочен проблемой критерия, так как заведомо не верил в смысл живописи как таковой. Смысл был прерогативой Тициана, Веласкеса, Рембрандта, Вермеера; не будучи одним из них, нечего было и браться за кисть[117]. В какой-то момент искусствознание показалось выходом. Но даже помирая от напряжения над своей диссертацией, я ни минуты не верил в то, что это действительно кому-нибудь нужно. Я просто играл по правилам, стараясь самоутвердиться одним из общепринятых способов. Смысла в этих «правилах» я не видел никакого. Если бы теперь мне сказали о моей книге: «Да ведь это все — туфта. Что ты нам мозги пудришь?» — я бы легко с этим согласился. Да, туфта. Но если бы кто-нибудь стал приводить мне факты, противоречащие моей «теории» (как будто я сам их не знаю!), я запальчиво принялся бы доказывать ему, что либо он «теорию» не понял, либо факты говорят другое.

А полученный мною диплом — большую бумагу в нарядной папке — я презрительно оставил в кабинете у Круглова. Заглянув в папку и ознакомившись с текстом диплома, Виктор Евгеньевич сказал:

— Ну, все! Потерял я к Хайту последние остатки уважения.

— Мне легче, — сказал я. — Я никогда его не уважал.

Между тем книгу мою отнюдь не расхватывают. В Ярославле купили всего семь экземпляров, в Инспекции — пять да на «Зодчестве-98» — шесть. А те, что я раздариваю направо и налево, словно под воду уходят: никакого отклика. Книгу не читают. Одна только Добровольская отозвалась, что я закрыл целую эпоху в науке, да любящий меня Круглов жалуется, что терминология моя для него трудновата…

Книга действительно никому не нужна. Напрасно я возомнил, что создал бестселлер. Она не стоит ни времени, ни сил, на нее потраченных. Тоже мне, «Явление Христа народу»!

Разразившийся финансовый кризис (дефолт) развязал руки противникам Президента. Накинулись на него со всех сторон: и «демократы», и «красные». Причем в выражениях, надо сказать, не стесняются. (Нынче вообще в ходу неандертальская прямота.) Травят и рвут, как старого обессилевшего волка. Припомнили ему, в частности, распад СССР и чеченскую войну. Как будто такие события происходят по воле одного человека!

Это теперь, когда нам в Чечне надавали по шее, мы прозрели и стали пацифистами. А тогда никто и не думал о войне — все ждали быстрого, легкого «замирения» бандитского гнездовья. (Разве что «правозащитники», героизируя засевших в горах боевиков, называли их повстанцами, борцами за свободу. «Это же наша молодость: костры, штормовки, бороды!..» — восхищалась полубезумная Новодворская.) И через это надо было пройти — хотя бы для того, чтобы для всех стала очевидна полная непригодность наших вооруженных сил, а стало быть, и всего нашего милитаризованного государственного устройства. Дело, начатое Матиасом Рустом, закончилось в Чечне.

Огромное значение Ельцина как раз в том и состоит, что он всегда действовал заодно с назревшей необходимостью («провидением», если хотите), которую никто, кроме него, не видел и не понимал. Он, как толстовский Кутузов, посреди кипящей вокруг него борьбы разнонаправленных мелких интересов старался только сбалансировать их и нейтрализовать, уменьшить, насколько возможно, их влияние на общий ход дел, не мешать событиям происходить. В этот переломный для нашей страны момент истории он сумел, сосредоточив власть в своих руках, исключить навязывание своей и чьей-либо еще личной воли — воли тех, кто знает, как надо. Не дай бог, дорвались бы они до власти! Понятно, что равнодействующая, в которой воплощался общий интерес, никого в отдельности полностью не удовлетворяла. И так же, как Кутузова, его теперь обвиняют в слабости, распущенности, медлительности, ошибках.

А сами они, теперешние его хулители, они-то как раз знают, «как надо». Не понимают того, что все преимущества предлагаемых ими спасительных проектов только в том, что эти проекты остались на бумаге и не пришли в столкновение с жизнью. После «коперниковского переворота», произведенного Гайдаром в экономике, — переворота, который действительно назрел, — никакая программа не способна по существу что-либо изменить или улучшить; все и так идет как должно. Конечно, не гладко. Конечно, с издержками. А вы чего ждали? Что в разграбленной и выбитой за семьдесят лет стране не будет нищеты и воровства? Но вспомните описанное Толстым разграбление Москвы русскими жителями после ухода французов — тот грабеж, который странным образом «чем дольше он продолжался, чем больше было в нем участников, тем быстрее восстановлял богатство Москвы и правильную жизнь города».

Разве ничего не значит, что теперь не нужно уже тратить время и силы на отыскивание самого необходимого для жизни, не нужно выстаивать длинные очереди, терпеть грубость, унижаться, чтобы довольствоваться в результате каким-нибудь жалким суррогатом, — достаточно просто протянуть руку и выбрать нужное?

Да, дорого; ну так зарабатывай. А если тебе мало или совсем не платят за твою работу, — что ж делать, значит, работа твоя не пользуется сегодня спросом; меняй профессию или терпи. Рынок есть рынок. Все от тебя зависит, ты сам за себя отвечаешь и имеешь право выбора — вот главное достижение последних лет, перед которым меркнет все остальное. Сегодня каждый человек, каждый город, каждый регион обучается свободе самостоятельно творить собственную судьбу, изживая въевшуюся иждивенческую психологию. Это трудно, такого у нас еще не бывало; понятно, что без промахов и злоупотреблений не обходится; но именно в процессе этого обучения сам собой возникнет и сложится чаемый всеми порядок.

Конечно, до всеобщего благоденствия далеко, но разве мало значит, что за короткое время Москва — пока хотя бы только Москва — превратилась в процветающий, нарядный, чистый город, не уступающий, по свидетельству очевидцев, мировым столицам (она и раньше, будучи серой и безликой, жила по другим меркам, чем провинция); что люди на улице, избавленные от безнадежной озлобляющей борьбы за существование, стали намного доброжелательнее друг к другу и признаков прежнего поголовного пьянства почти не наблюдается; что в магазинах, наряду с изобилием еды, одежды, мебели и прочих товаров, продаются такие книги, о которых мы и мечтать не смели, о которых и не слышали никогда?.. Одно то, что освободились мы наконец от партийно-государственной монополии на «истину» и вся мировая культура сделалась нам доступна, — одно это оправдывает какие угодно трудности и издержки. Я даже не понимаю, чего больше в сегодняшних нареканиях — глупости, не умеющей отличить желаемое от неизбежного, или злонамеренности, то есть сознательной демагогии ущемленных самолюбий, рвущихся к власти и влиянию, к дележке государственного пирога.

Не видят, не желают видеть необходимой связи явлений (хочешь одного, так принимай и другое) и многовариантности исторического процесса. Взять хоть этот так называемый расстрел парламента, по поводу которого вот уже пять лет кликушествует вся наша «демократия». Вы что, забыли тот затянувшийся паралич власти, когда Верховный Совет глумливо саботировал все усилия правительства по выводу страны из кризиса? Забыли, как в Белом доме раздавали оружие толпе и посылали ее громить мэрию, Останкино, а из-за спин Руцкого и Хасбулатова агрессивно выпирали на первый план откровенно фашистские морды яростного кабана, генерала Макашова, лощеного убийцы Терехова и целые орды готовых на все бритых молодчиков?.. Забыли съехавшихся в Москву боевиков и снайперов, уличные побоища, в которых гибли и стражи порядка, и вовсе непричастные люди?

Да как же еще можно было покончить со всем этим? Напрягите воображение, представьте себе хоть на минуту другой возможный исход событий. Например, что бы было, если бы Президент уступил, поддался и власть перешла к Руцкому с Хасбулатовым, — что из этого с необходимостью могло воспоследовать. Да вы, «инакомыслящие», вы бы первые на фонарях повисли. Стадионы, забитые согнанными туда людьми, пыточные застенки под трибунами, массовые ночные расстрелы…

Или другой исход — если бы Президент использовал беспорядок как повод к установлению жесточайшей диктатуры: отмена конституции, подавление оппозиционных партий, расправа с мятежниками на месте… А все ограничилось несколькими символическими выстрелами танкового орудия, от которых никто не пострадал, кроме самого Белого дома. И этого оказалось достаточно, чтобы засевшие в нем провокаторы перепугались до смерти. (Руцкой, этот «герой» афганской войны, дважды сдававшийся в плен, в последние минуты своего «президентства» истерически бубнил в эфир: «Боевые летчики! Мои боевые товарищи! Поднимайте в воздух свои боевые самолеты, бомбите Кремль!..») А те, кто раскачивал хрупкий общественный порядок, кто в лицо оскорблял Президента и открыто призывал к убийствам — очевидные для всех преступники, — вскоре были выпущены из тюрьмы, и вот уже одни из них заседают в Думе, другие подвизаются губернаторами… Кто еще в подобной ситуации не стал бы преследовать и добивать побежденных?

Да, были жертвы, но при любом другом раскладе их было бы гораздо больше. Когда законодательная система оказывается не в состоянии обеспечить формально-достоверное основание деятельности, единственный выход — волевое решение, способное, отбросив буквоедскую «легитимность», преодолеть возникшую пропасть между всеобщностью закона и непредвиденной конкретной ситуацией. Ельцин сумел остановить «красно-коричневых» минимальными средствами, не допустив гражданской войны, которая уже вплотную подступала к нашим окнам.

Не понимают, не желают понимать. «Для лакея, — говорит Толстой, — не может быть великого человека, потому что у лакея свое понятие о величии».

Что же касается пресловутой «прихватизации», за которую все еще, наряду с Ельциным, с особой ненавистью поносят Гайдара и Чубайса, то я вот что думаю. Пережитый нами переворот — обратный по отношению к Октябрьскому и не менее радикальный — обошелся, в отличие от последнего, без массового кровопролития, без уничтожения целых классов и групп населения в очень большой степени потому, что собственность прежнего государства и прежней правящей партии быстро, махом, за бесценок (потому и за бесценок — чтоб быстро) перешла в частные руки, а поскольку собственность эта была ничья, у нее и не нашлось серьезных защитников.

Мне лично наплевать, кем и за какую цену приватизировались бывшие государственные предприятия. Если новый собственник сумел сделать их рентабельными, невзирая на рэкет и грабительские налоги, — честь ему и хвала. Если не справился, выпустил из рук — туда ему и дорога. Меня не волнуют виллы на Лазурном берегу, особняки в Испании, яхты и прочее: по сравнению с тем, сколько разворовывалось и пускалось по ветру социалистическим государством, это мелочи. Никакому бизнесмену, я уверен, в голову не придет вкладывать свои средства в строительство БАМа, поворот северных рек, поддержку просоветских режимов в слаборазвитых странах, бесконечную переделку и исправление того, что было напортачено «плановым хозяйством»; он просто не может себе позволить выпускать продукцию, которая из-за негодности и отсутствия спроса будет скапливаться на складах, да еще выплачивать работягам премию за перевыполнение плана.

Нечего говорить, упомянутый переворот, как и всякая серьезная встряска, взболтал подонки. Совсем как у Герцена: «Толпа хлынула, только не та, которую ждали… Неотразимая волна грязи залила все». Идеологическое засилье сменилось засильем пошлости — в журналистике, телевидении, на эстраде… повсюду. Но «молодые реформаторы» делали то, что было срочно необходимо и возможно в тех условиях. Конечно, не обошлось без перегибов; палка была слишком кривая: чтобы выпрямить, приходилось гнуть в другую сторону.

Да в том-то и дело, что недоперегнули. Сошлюсь на моего друга и «напарника» (как он сам себя называет), умницу Боба, исполнявшего в то время у себя в подмосковном Железнодорожном должность председателя Совета народных депутатов: «…Все беды нашего народа не из-за того приключились, что малая часть бывшей государственной собственности была приватизирована и обрела хозяев — пусть далеко не всегда умных и эффективных. Убежден: настоящая беда состоит в том, что огромная часть общенародной собственности остается по-прежнему во власти государственных чиновников — и по-прежнему разворовывается без удержу! …Действительно масштабная приватизация, как единственное средство от разграбления страны чиновниками, в России еще не начиналась!»[118]

Да, многие, слишком многие оказались на обочине. Старики, люди, выбитые из привычной жизненной колеи, растерявшиеся, едва сводящие концы с концами, тысячи, десятки тысяч (да кто их считал!) бомжей, которые ютятся по чердакам и подвалам, роются в мусорных баках, валяются на бульварных скамейках и в вагонах метро, воняя мочой, калом, блевотиной… До чего же легко русский человек соскальзывает в скотское состояние! Вместо того чтобы преодолевать обстоятельства, предпочитает плыть по течению, спиваться, «шататься меж двор», попрошайничать… Но разве можно сравнить этот происходящий на наших глазах естественный отбор с ленинско-сталинским тотальным террором? Да и не вызванный ли этим террором (не столько даже самими репрессиями, сколько их непредсказуемостью, когда самые верные сторонники режима не могли чувствовать себя в безопасности) всеобщий парализующий страх и последовавший духовный разврат «застоя» породили сегодняшнюю непригодность этих людей?

Вспоминаю, как мы с мамой в 66-м путешествовали по Енисею — сначала вниз, до Диксона, через Енисейск, Туруханск, Игарку, Дудинку (с заездом в Норильск), а потом вверх, до Минусинска, Шушенского и Абакана, — и я, глядя с борта «Валерия Чкалова» на пустынные неприветливые берега под мрачным тяжелым небом, чувствовал себя чуть ли не на краю света или на чужой суровой планете, где трудно предположить человеческое существование. (А ведь это была всего лишь середина России!) И я поражался энергии и силе духа первых русских поселенцев, которые ставили здесь свои остроги и острожки, «объясачивали» местных остяков, самоедов, тунгусов (но не вытесняли их, не истребляли, не загоняли в резервации) и начинали обживать эти пугающе огромные, неприступно дикие пространства. И с какой скоростью происходило это продвижение!

Ермак тронулся в Сибирь в 1581 году, а уже в 1645 году Василий Поярков вышел Амуром к Охотскому морю (то есть к Тихому океану), через три года Семейка Дежнев «с товарищи» обогнул на кочах Чукотский полуостров и встретился на Анадыре с перевалившим Верхоянский хребет Стадухиным… Американский фронтир перед этим — просто туристическая прогулка, бодрый «пионерский» пикничок с лицензией на отстрел туземцев.

А если вспомнить еще сосланных в Сибирь декабристов — вторичную, культурную, колонизацию… Второй и самый главный их подвиг. Казалось бы, капля в море, но какой след они оставили!

Я не политик, тем более не экономист. Но я-то не путаю желаемое с неизбежным. В отличие от большинства нашей опошлившейся интеллигенции, я способен разглядеть другую сторону медали и понять, что каждый переживаемый нами момент чреват самыми разными (в том числе жуткими) возможностями дальнейшего развития. Мой оптимизм по отношению к настоящему зиждется на пессимизме по отношению к будущему. Наступившее всегда оказывается лучше, чем я ожидал.

Опять — в который уж раз! — зачитываюсь «Горем». Где откроется, там и читаю. Вещь вся лежит в моей памяти и оживает от легкого прикосновения. То один, то другой отрывок текста вдруг, сам собою, начинает воспроизводиться во мне.

Опять ловлю себя на том, что в воображении своем, помимо воли, выстраиваю мизансцены, мысленно объясняю актерам сущность персонажей, втолковываю им, что не текст следует за смыслом, а, напротив, смысл возникает по ходу спонтанно рождающегося текста, прорабатываю с ними интонацию и паузы диалогов… И вот, на шестом десятке, наконец осознаю свое настоящее призвание — единственную профессию, в которой востребованы и объединены все мои частичные и частично уже заглохшие за ненадобностью таланты: художника, искусстволога, учителя (чуть было не написал это слово с заглавной буквы), литератора, критика, актера… Жаль, что не осознал этого вовремя, тридцать восемь лет назад, когда начал свою трудовую деятельность именно в театре. Даже в голову не приходило! Вот когда в первый раз проморгал явный знак судьбы.

А что, веселое было время! Я работал электриком в Центральном детском театре. Утром репетиция, вечером спектакль. Возвращался домой поздно, усталый, мокрый как мышь, когда домашние уже спали. Выпивал оставленную мне банку молока, причем руки после перенесенных нагрузок тряслись так, что молоко расплескивалось.

Закулисная жизнь захватывает. Самое интересное (для меня) происходило в антрактах — когда задвигался занавес и сцена заполнялась толпой людей в бесцветных спецовках. Рабочие бегают и суетятся, растаскивая декорации отыгранного акта и устанавливая новые. То, что из зрительного зала представлялось фешенебельным залом в дворянском особняке, оказывается фикцией, миражом. Фанерные стены уносят в несколько минут. Камин из картона уплывает в лифт на плечах одного рабочего. Другой, приседая от натуги, бегом несет на плече «мраморную» колонну. Плавно поворачивается сценический круг, с него снимают последние остатки реквизита. Скользят вниз тяжелые стальные фермы. Крики: «Головы! Головы береги!» Сверхъестественная ругань. По галерке кто-то мчится, стуча каблуками. С обезьяньей ловкостью карабкается осветитель (это я) на свой мостик. Сверху спускаются канаты, к ним привязывают стены, деревья, крыши… «Пошел наверх! Кулису спускай! Так. Стоп! Повыше! Еще! Стоп! Марка!»

Быстрая слаженная работа, напоминающая аврал на корабле. Но вот сцена готова. Кряхтя, приспосабливают последнее крепление и разбегаются. Дежурный свет потухает. Теперь на сцену выходят другие люди — в ярких странных костюмах, с размалеванными лицами. Раздвигается занавес, и медленно загораются красные, желтые, голубые огни. Начинается другая жизнь — нездешняя и прекрасная…

Бывало и так: по ходу спектакля декорации за задвинутым занавесом меняют в то время, как действие продолжается на авансцене. Работать приходится абсолютно бесшумно. Наконец все готово, сцена опустела, занавес вот-вот раздвинется. Двое рабочих уносят последний щит. Он огромен и тяжел, его несут стоймя, с трудом удерживая равновесие. И вот — не удержали: щит качнулся и стал медленно наклоняться. Двое прикладывают все силы, чтобы выровнять его, но верхний край скользит все быстрее, удержать уже невозможно, сейчас щит с грохотом ляжет на планшет!.. В последнюю секунду из темноты выскальзывают смутные фигуры, со всех сторон кидаются под щит, подставляют руки, плечи, спины… Тяжесть пригибает людей к полу… Бешеная матерная ругань сквозь зубы — и укрощенная громада стремительно и беззвучно уплывает в лифт.

Вот что мне нравилось больше всего — слитность людей в одном деле, беззаветная преданность ему и общее чувство ответственности, своеобразное боковое зрение (как у моряков или шахтеров), позволяющее вовремя прийти друг другу на помощь.

Как-то на «Томе Сойере» (я ничего еще толком не умел) в моем фонаре лопнула лампа, полуторакиловаттка. Вспышка, оглушительный треск, горячими осколками мне обожгло руки. В зале засмеялись. Актеры, привычные к подобным эффектам, даже не вздрогнули, зато я чуть не слетел с мостика. Олег Никитин в своей будке сразу же вывел напряжение на реостате. Опомнившись, я бросился вниз по вертикальной лестнице за новой лампой. В спешке лягнул в плечо стоявшую в кулисах в ожидании выхода старушку Сперантову. Она схватила меня за рукав:

— Успеешь сменить? Только быстро!..

С новой полуторакиловатткой я мигом взлетел на свой мостик, сунул руку в раскаленное жерло фонаря. Меня жестоко тряхнуло током (осталось все-таки напряжение). Еще раз — опять тряхнуло! На помощь уже карабкались Володька Васин и Толик Тимошкин. Выдернули кабель из лючка, обжигаясь и переругиваясь, заменили лопнувшую лампу новой. И так же молниеносно, как появились, исчезли. Действие шло своим ходом, надо было работать…

28.01.1999. Сборище бывшей 1-й мастерской у Яковлева. Мы с Валерой Павловым при выходе из метро купили в продуктовом павильончике водку, закуску и, прихлебывая пиво из бутылок, не спеша двинулись по улице.

У Игоря Валентиновича все были в сборе: Минька с Алкой, Лена Савва, Леня Беляев, Люська Перфильева… Валера с Минькой сразу засели за свои чертежи, я принялся помогать готовить стол.

За столом вспоминали прежние героические времена на Острове, нашу мастерскую, бывших сотрудников, разные смешные истории, которых много накапливается в дружном творческом коллективе, подолгу работающем в командировках и экспедициях, — теперь, на расстоянии, все это выглядело цветастым и забавным сюжетом, чуть ли не эпосом. Гвоздем застолья стала воспроизведенная в деталях история ростовского дебоша с последовавшим грандиозным розыгрышем Панкина, который опасливо, бросив бригаду, слинял в Москву. Участниками розыгрыша стали все — не только те, кто был занят на проекте конюшенного двора, но и практически вся мастерская, и сами ростовцы, помогавшие в составлении «телеги» с исчислением причиненного ущерба (на официальном бланке, с печатью), и главный инженер Котелков, поставивший строгую резолюцию, — все, кроме самого Панкина. Яковлев, собрав мастерскую, красный от злости и сдерживаемого хохота, зычно, с убийственной торжественностью зачитал эту бумагу. Женская часть коллектива прыскала и отворачивалась к стенам, мужская — покусывала губы; Панкин сидел побелевший и ничего не замечал. Яковлев не выдержал первый. «Вот так, Александр Федорович, — рявкнул он, прерывая оправдывающийся Сашкин лепет, — это вам урок на будущее». И швырнул ему шутовскую бумагу.

24.02.1999. Двухлетняя моя борьба с Зубаревым и Карташовой принесла наконец плоды: на состоявшемся сегодня заседании министерского методсовета был поставлен вопрос о воссоздания захаровского усадебного дома. Я взял на себя роль центрального нападающего. Вышел и назвал вещи своими именами. Отхлестал и авторов безграмотного проекта, и заказчика — областной комитет по культуре.

Авторы, сказал я, проигнорировали три предшествующих планировочных проекта, согласно которым главный дом усадьбы просто не мог стоять на том месте, куда его теперь сажают (на место флигеля, вытянутого по боковой границе двора); да и любому человеку, мало-мальски знакомому с русской усадебной архитектурой, ясна нелепость принятого решения. Авторы пренебрегли всеми имеющимися историческими материалами; единственный их аргумент в пользу экстраполяции сведений, почерпнутых из контракта 1807 года, на раскопанный фундамент — случайная крапинка на плане 1768 года, принятая ими за символ главного дома, — просто смехотворен: подобная символизация никогда не применялась в практике генерального межевания. Авторы вообще не пожелали, вернее не сумели, углубиться в стоящую перед ними проблему, а упростили ее с дилетантской предвзятостью: показался из земли фундамент — это и есть фундамент главного дома! Отыскался в культурном слое перстенек — это перстень Марьи Алексеевны Ганнибал!.. И вся эта пошлая самореклама, этот вопиющий непрофессионализм, сказал я, стали возможны в условиях, когда заказчик и исполнитель выступают в одном лице. Сами себе распределяют объекты и выдают реставрационные задания, сами себе согласовывают проекты и подписывают процентовки, а карманный методсовет и карманные эксперты (Тыдман, Чернов) одобрительно кивают. Как же им не кивать, если все они завязаны на областных объектах, то есть находятся в полной зависимости от той же Анохиной, от того же Зубарева: чуть что — и останутся без работы, как уже уволенные из заповедника директор и все те сотрудники, которые выступали против проекта. «И с этим узаконенным бандитизмом нужно кончать!» — завершил я свое выступление, заметив краем глаза, как Инна Борисовна Циприс, переглянувшись с Завьяловой, восторженно показала ей большой палец.

— Какой же, по-вашему, выход? — осторожно спросил председательствующий (вместо Веденина) Сергей Заремович Чернов.

— Независимая экспертиза! — сказал я, упиваясь своей независимостью, и победно направился к своему месту.

Анохина, сидевшая напротив, нагло засмеялась мне в лицо:

— Ну и где же эта ваша независимая экспертиза? Где она? Давайте ее сюда!

— Напрасно ликуете, — говорю. — Займутся когда-нибудь вами всерьез, и будете вы не охраной памятников заведовать, а сидеть, как вам и подобает, в каком-нибудь РЭО, заявки принимать… на ремонт унитазов.

И почему, спрашивается, ключевые посты в управлении культурой занимают такие вот хабалки? Потапова, Анохина…

Закончил и сдал Чернову заказанную мне экспертизу зубаревско-карташовского проекта. Проект при ближайшем ознакомлении оказался еще более безграмотным, чем я думал. Громить его, пункт за пунктом, было одно удовольствие. Над шестью страничками я самозабвенно трудился целую неделю в приступе давно уже забытого самого настоящего вдохновения. Вот как низко я пал.

Практического смысла в моей экспертизе не было никакого (так же как в параллельных, и тоже разгромных, экспертизах Юры Смирнова и археолога Бурова): строительство идет полным ходом, и никто не собирается его останавливать; но нужно же было хоть на место поставить эту суетную наглую сволочь.

(А Комеч, который и по телевидению, и в печати то и дело выступает с гневными ламентациями — этакая запрограммированная pietà — по поводу сноса и искажения памятников культуры, авторитетный Комеч отказался присоединиться к нашим отзывам. Ну неинтересно ему это. С Потаповой дружить намного интересней…)

Мутная волна юбилейных пошлостей катится по стране, и все, кто знает и искренне любит Пушкина, невольно пригнулись, чтобы переждать, перетерпеть эту волну. Находят утешение в невеселых шуточках.

О Набокове:

— «Дар» напрасный, «Дар» случайный…

О Тынянове:

— Как недогадлива Тыняня!

22.04.1999. В Большом зале Союза архитекторов идут выборы почетных членов академии. Их выбирают в автоматическом режиме: называют фамилию, должность, звания, «кто — за? кто — против? единогласно!» И так — десятка полтора кандидатов. Но вот называют Пруцына. В зале поднимается рука:

— Позвольте сказать!..

Сергей Сергеевич Подъяпольский своей пингвиньей походкой — животик вперед, подбородок кверху — идет к трибуне, поднимается на нее и произносит примерно следующее:

— Я не могу не порадоваться тому, что цех, к которому я принадлежу, — цех архитекторов-реставраторов — получает сейчас такое признание в лице Олега Ивановича. Несколько странно, правда, что его кандидатура выдвинута отделением градостроительства, а не отделением архитектуры… Внизу, на выставке соискателей, вы видели, конечно, представленные им работы: проекты реставрации храма Василия Блаженного и дьяковской церкви. Памятники, что говорить, выдающиеся, но дело-то в том, что проект по Василию Блаженному разработан покойным Николаем Николаевичем Соболевым, продолжившим дело Дмитрия Петровича Сухова, а проект дьяковской церкви…

Тут в президиуме встает первый вице-президент Булгаков:

— Что вы предлагаете?

— Я спрашиваю: можно ли присваивать звание почетного члена академии человеку, который выдает чужую работу за свою? По-моему, нет.

— Мы вернемся к этому вопросу, — говорит Булгаков. — Рассмотрение данной кандидатуры откладывается.

Тогда рядом с Булгаковым вскакивает вице-президент Вавакин, возглавляющий отделение градостроительства (это он рекомендовал Пруцына):

— Мне известно, что между реставраторами существуют определенные идеологические разногласия…

Подъяпольский, начавший было спускаться в зал, неторопливо возвращается на трибуну:

— Присваивать себе чужие проекты — это, по-вашему, идеологические разногласия?

— Всё, всё! — прерывает полемику Булгаков. — Закончили с этим.

В перерыве, с трудом дождавшись конца заседания, я кидаюсь к Подъяпольскому:

— Сергей Сергеевич, позвольте поблагодарить вас, поздравить… Это был акт незаурядного мужества… Понимаю, чего вам это стоило. Позвольте вас просто обнять!

И я обнимаю сдержанного, всегда холодновато отстраненного Подъяпольского и тут замечаю, что его все еще трясет.

— Я почувствовал, что меня словно помоями окатили, я не мог промолчать, — бормочет он бессвязно, потом добавляет спокойнее: — Теперь мой тайный враг сделается явным.

— Да кто же это?

— Саваренская, — отвечает он. — Это она проталкивала Пруцына в отделении градостроительства. У нас бы он сроду не прошел.

Вечером, покуривая на солнышке у дверей ЦДА, я наблюдал, как важный, начальственный Пруцын вылезал из своей черной «Волги» и направлялся принимать поздравления, не зная еще, что его прокатили.

— И поделом ему, ветчинному рылу, — заключил Иконников, когда я рассказал ему обо всем, что видел.

27.01.2000. В академии циклюют и покрывают лаком полы. Рев циклевочных машин, визг дрелей с насаженными дисками, одуряющая вонь старого лака, превращаемого в пыль, и нового, образующего твердую прозрачную пленку поверх отшлифованного посветлевшего паркета. Весь штат, как табор, кочует из одних комнат в другие. Отправив Илону (которая сменила у нас Надю) и Татьяну Львовну по домам (поскольку Иконников со Слюньковой болеют, оставив меня за главного в лавке), я засел за обработку стенограммы последнего «круглого стола». Эта работа меня увлекает. Время летело незаметно. Уже стемнело за окном, и чувствовалось, что здание опустело, когда дверь за моей спиной отворилась и вошел Круглов. Я выключил компьютер и поднялся ему навстречу:

— Какими судьбами?

— Договорился с Орельским: этюд хотел у него забрать, который он мне когда-то подарил. Прихожу, а он уже смылся, — пояснил Виктор Евгеньевич, раздеваясь.

— Ну, давайте чаем вас напою…

— Зачем нам чай? — пробурчал он, роясь в портфеле. Извлек и поставил на стол бутылку «Гжелки».

— А у меня даже хлеба нет, — посетовал я.

— Зачем нам хлеб? — Он извлек из портфеля буханку ржаного.

Не успел я оглянуться, как хлеб был нарезан и тем же ножом быстро, аккуратно вскрыта банка шпрот. Мне осталось только выставить стаканы. Мы уселись за стол, тесно окруженные компьютерами, папками, цветами в горшках, снесенными из других комнат.

— Ну, за встречу!

После второго стакана я принялся излагать Круглову свою теорию об эмпирической несостоятельности понятия «история архитектуры» (как и вообще всякая «история»). Поскольку, мол, сохранившиеся здания и сооружения (даже если бы возможно было их все учесть) — исчезающе малая часть всего, что было когда-либо построено, а это последнее, в свою очередь, даже не сопоставимо с бесконечностью нереализованных возможностей, всякое «историческое» суждение есть не более, чем произвольная спекуляция. А если прибавить, что нереализованные возможности, в том числе и будущие, обладают ничуть не меньшими онтологическими правами, чем реализованные…

— Верно, — сказал Круглов. — Любой проект — это примерно 40 % всех тех замыслов, которые с ним связываются. И выбранный вариант далеко не всегда самый лучший. Конъюнктура диктует… Но ты-то, историк, — спросил он, — как ты-то выходишь из положения?

— А я исхожу из того, что превосходящая всякое знание бесконечность «истории» отражается, как в монаде, в отдельном произведении, более того — в отдельном его фрагменте. Эмпирическая бесконечность, так сказать, уравновешивается метафизической бесконечностью…

Потом до нас стал доноситься сладкий, тошнотворный запах лака. Мы быстро прикончили бутылку и ушли.

В его походке есть что-то пехотное, штабс-капитанское. Так шагал перед ротой — в походе, не на плацу — невысокий, подтянутый служака в русской длиннополой шинели, уже не щеголяющий привычной выправкой, — подавшись корпусом вперед, чуть вразвалку, покачивая плечами и отмахивая рукой (другая — придерживает шашку). Лицо хищника (волк или окунь): бесстрастное, твердое выражение; длинный рот крепко обхвачен круговой мышцей с двумя энергично выпирающими желваками по сторонам; узкая переносица, челюсти, как щипцы. Холодные водянистые глаза временами загораются иронией, но не теплеют от усмешки. Самая подвижная часть лица — брови, приподнимающиеся в подтверждение высказанной мысли. Речь студента-технолога или инженера — сдержанная, неяркая, внятная, с легкой запинкой в поисках точного слова, изредка, но с видимым облегчением — неожиданно и кстати — прибегающая к сленгу. Вот человек, вокруг которого консолидируется сегодня нация.

У кого и когда был такой рейтинг? И не надо сваливать на чеченскую войну, как это делают наши неугомонные «демократы». Так и роют землю в поисках, к чему бы придраться. «Кагебешник»! А сами-то вы кто? Тоже ведь не сидели сложа руки, обслуживали режим «идейным» враньем; да еще и сексоты почти поголовно. Отсюда и привычка — навешивать ярлыки.

«Программы нет», «безальтернативные выборы», «угроза диктатуры»!.. Уже и деловитое немногословие Путина, пренебрежение позой и риторикой поставлены ему в вину. Это, как видно, особенно уязвляет самовлюбленных безответственных краснобаев. Не могут простить ему внезапного, никак от них не зависевшего возвышения и небывалой, все возрастающей популярности. Любимцы публики, вершители общественного мнения, они вдруг оказались в стороне, на обочине. Никто их не слушает, никому они не интересны и не нужны. Вконец одряхлевший, ошельмованный ими, сброшенный со всех счетов Ельцин и тут, напоследок, их обставил.

Как, однако, быстро мы меняемся! Давно ли, кажется, я числил себя поборником свободы, свободы слова в особенности. И вот уже сам готов затыкать рты этим говорунам-смутьянам, для которых важнее всего их строптивая «независимость», мелочная «принципиальность», нежелание считаться с какой бы то ни было объективной реальностью, протест ради протеста, гордыня каприза. Пусть мир рухнет, а мне чтоб поставить на своем! А скажи им: ладно, будь по-вашему, — они тотчас отшатнутся: «Все исказили, перепутали, мы не то имели в виду…»

Политиканствующая мошкара неустанно жужжит, вечно всем недовольная, исполненная самого благородного, раздражительного возмущения. То на безвластие негодуют, то теперь, вишь, слишком много власти… Да дайте же что-нибудь сделать в этой стране! Сами-то вы палец о палец покамест не ударили. Искать и находить чужие ошибки — самое легкое, безопасное занятие…

Чего вы добиваетесь? Зюганова в президенты? Реванша коммуняк? Другой альтернативы Путину нету. Или вы бескорыстно печетесь о чистоте «принципов»? Программу вам подавай! Мало мы видели программ… Как будто кто-нибудь станет призывать ко всеобщему обнищанию, коррупции чиновников, спаду производства… Мы не за идеи, не за намерения (намерения-то у всех прекрасные) собираемся голосовать, а за человека. За того, кто сегодня не на словах, а на деле взял бандитов за горло и, кажется, полон решимости раз и навсегда покончить с ними. Надо же с чего-то начинать. Сама жизнь подсказала — с чего. Да если бы существовала только одна проблема — проблема тысяч истязуемых заложников, — эту войну уже следовало бы назвать священной.

А вы, вместо того чтобы поддержать этот первый, назревший, адски рискованный шаг (или хотя бы промолчать, если уж такие «гуманисты»), подняли злорадный вой о том, что войска завязли в Грозном и несут большие потери, что необходимо немедленно остановить военные действия и начать переговоры, что проблему Чечни вообще следовало решать политическим путем… В стране, которая ведет войну, нельзя выбалтывать во всеуслышание все, что в голову взбредет. Наслушавшись этой болтовни, загнанные в угол бандиты, глядишь, обнадежатся: «Эге, мы уже сдаваться собрались, а федералы вот-вот побегут…» И наши солдатики, воодушевленные — наконец-то! — чувством единства со своим народом, воюющие не за страх, а за совесть, гордые своими победами над неслабым и умелым противником, остановятся в недоумении: «Да за что же мы кровь проливаем?» А западные политиканы, почуяв у нас раскол и шатание, усилят давление извне, заставляя плясать под свою дудку… Вот куда ведет ваше лицемерно-непорочное чистоплюйство.

Потери вас беспокоят? Быстро, решительно двигаться вперед, отнимая у противника всякую уверенность в себе, всякую надежду, — вот единственный способ избежать лишних потерь. Жертвы среди мирного населения? Что же делать, война есть война, не мы ее развязали. Когда наша армия выбивала немца из наших городов, они, что ли, пустые стояли? И никто не обеспечивал тогда никаких «коридоров», не обустраивал лагеря для беженцев… Да и врете вы всё! Наплевать вам на потери, на жертвы, на общий интерес. «Генштаб сообщает о трех погибших за день, нам стало известно о четырех, значит, на самом деле их сотни», — вот ваша демагогия. Война для вас — лишь козырь в политической игре, в муравьиной борьбе за рейтинги. Правильно вас Чубайс назвал: предатели.

Давно ли я был «внутренним эмигрантом», и вот уже охранитель до мозга костей.

Ельцин сделал главное. Он занимал место. Напрасно упрекают его в бездействии, в потворстве «олигархам» и пр. Он просто занимал место, не давая никому себя спихнуть. Неукротимая жажда власти, обкомовский опыт подковерной борьбы, гениальная интуиция, звериное чувство опасности, харизма наконец — все сослужило свою службу. Он удерживал это место все то страшное, веселое, неустойчивое время, когда любой другой на этом месте (в особенности энергичный, «идейный», точно знающий, «как надо») был бы хуже. Да, часто вел себя, как Иванушка-дурачок, но в решительные моменты вырастал в былинного богатыря и спасал страну от очередного переворота.

Он дожидался благоприятного переломного момента, чтобы уступить место достойному преемнику. И дождался.

— Веришь ли ты в Бога?

— Если вы имеете в виду, хожу ли я в церковь, то — нет, не хожу. А если ваш вопрос относится к моей религиозности, то он попросту оскорбителен, поскольку равносилен вопросу: человек ли я?

Ибо сказано: становление Бога и становление человека с самого начала взаимно предполагают друг друга[119].

30.01.2000. Вечером у мамы. Читал ей вслух «Сквозь прощальные слезы» Тимура Кибирова. Безошибочно и зло он попадает в самый слабый пункт «оттепельного» стиля — во властвующую над всем душевность, верный признак посредственности.

На этой строфе я приостановился и стал размышлять о том, как время переставляет акценты. Издевательская строчка «слонят уберите с трюмо» выхватила одно из самых благородных начинаний периода Оттепели — борьбу с мещанством. Четверть века спустя (поэма Кибирова написана в 87-м) вдруг открылось, что проклятое «мещанство» было — пусть пассивным, пусть бескультурным — сопротивлением народа господствующей идеологии, которая призывала и обязывала нас довольствоваться нищетой, презирать быт, комфорт, достаток, ничего не требовать за свой труд и служить исключительно «общественным», то есть государственным интересам. А те, кто боролся с «мещанством» (и моя мама в том числе), — бескорыстные, светлые люди, внутренне отгородившиеся от государства, искренне полагавшие, что под видом этой борьбы они исподволь формируют независимое достоинство советского человека, — оказались, хоть и невольно, бессознательно, союзниками тоталитаризма, проводниками его идеологии. Вот урок, который дорогого стоит.

Мы с мамой беседовали об этом за чаем. Потом я отправился мыть чашки, а она продолжала говорить.

— Подожди, я не слышу! — крикнул я ей из кухни.

— Так иди сюда, — ответила она. — Чашки подождут. Мать не подождет. Ей уже недолго осталось…

Мы с нею продолжаем гулять по вечерам. Мама передвигается медленно, тяжело повисая на моем локте. На днях, во время очередной прогулки, она рассказала мне, как устраивала Камилла в больницу с инфарктом. Врач со «скорой» намеревался везти его в 1-ю Градскую. Мама возразила: как я буду там его навещать, далеко! Сама отправилась в нашу 64-ю, через улицу, отыскала кабинет главврача. Постучала, входит. Сидят медики, пьют чай. Видят: пожилая женщина, инвалид с палкой, — предложили ей кресло…

— Теперь внимание на сцену, — рассказывала мама. — Кресло подо мной крякнуло и сложилось. То есть попросту развалилось на восемь составных частей. Я оказалась на полу. Медики, естественно, оторопели: инвалид, с палкой, — на полу! «Ради бога, не беспокойтесь, — говорю им с пола. — Я всегда так делаю, когда хочу чего-нибудь добиться». Представляешь, какой был хохот! «Ну и что же вам на этот раз надо?» — спрашивают, помогая подняться. «Мужа, — говорю, — в вашу больницу положить». — «Как тут откажешь…»

Преимущество на наших улицах принадлежит машинам, не людям. Это особенно становится заметно ближе к весне, когда сугробы снега, сгребаемого с мостовой, превращают тротуары в глубокие траншеи, которые при оттепели заполняются водой. Другого пути нет, обойти невозможно, вот и прешься по щиколотку в воде. Себя не жалко — жалко обуви. Потом ударяет мороз, и опять ходить невозможно… Как бы в издевку, пускают по обледеневшим дорожкам снегоуборочные машины, которые своими щетками полируют бугристый лед до зеркального состояния. Если не сломал ногу, не разбил башку по пути к метро — считай, что тебе повезло.

Это — у нас, на окраине. А в центре города, где вечная слякоть из-за посыпаемой по улицам соли, еще более вредоносной для обуви, чем вода, узкие тротуары используются исключительно под парковку машин. Машины стоят поперек тротуара, вплотную друг к другу, упершись бамперами в стены домов, и пройти можно только по мостовой, беспрестанно увертываясь от машин едущих, которые, если и не задавят, то грязью точно обдадут.

Сон, завершившийся фразой:

— А странно, что именно Семеныч нас разводит.

Ее произнесла девушка, сидевшая рядом со мной. Кроме нас за столом сидели еще двое и, так же как мы, с жадностью ели кашу из железных мисок, а третий лежал на койке поверх казарменного одеяла. Все они были смутно мне знакомы, но ни лиц, ни имен я не запомнил. Кажется, все они были намного моложе меня.

С одним из них я только что поднялся по лестнице на эти темные, скудно освещенные керосиновой лампой антресоли, а перед этим он вел меня в сплошном мраке по улицам поселка (это было Болдино) и объяснял на ходу, что караул нам придется нести, как обычно, в три смены. Слушая его, я испытывал тревожное, приподнятое чувство: опасность! в караул! — но надежда заполучить в руки оружие успокаивала. (В армии всегда предпочитал караул наряду на кухне или дневальству по казарме; можно сказать, ходил с охотой.) Привычное все-таки дело…

На антресолях, однако, выяснилось, что автоматов нам не полагается, все вооружение — штык-нож на поясе. И тоскливо заныло сердце: один! в темноте! почти безоружный! и опасность, кажется, реальная… Впрочем, чтобы не ударить лицом в грязь перед девушкой (она здесь главная), стараюсь казаться безразличным. И вдруг такое облегчение:

— Семеныч нас разводит.

Я всего только разводящий. Значит, по крайней мере стоять, изнывая в ожидании смены, не придется. Но почему же «странно»?

Да, ходил с охотой. Мне нравилось вываливаться на целые сутки из рутины армейских будней в особый, рваный распорядок караула: два часа на посту, два часа бодрствования, два часа сна, опять на посту, опять бодрствование… Нравилось после казарменного многолюдства очутиться в полном одиночестве, с неограниченной властью на охраняемой территории, это ни с чем не сравнимое ощущение свободы вооруженного человека на необитаемом острове. Вот где простор мечтам и фантазиям! Особенно я любил дальние караулы, на артиллерийских складах, — в глухом лесу, в отрыве от армии и от мира, где маленький коллектив (на три-четыре поста, не больше) жил почти по-домашнему: в перерывах между сменами сонно играли в шахматы, читали, топили печку, разогревали привезенную с собой в термосах пищу, прибирались, разгребали снег во дворе…

Поначалу, правда, было стремновато; нас запугивали рассказами о том, какую страшную взрывную силу таят в себе эти склады, о возможных диверсиях и о случаях нападения на часовых. Бывалые доброжелатели напутствовали: «Бей очередью в лоб, и все дела!» Мы с волнением ждали этого нового испытания. И вот дождались.

…Машина миновала последние дома города и помчалась по шоссе. Закат, не заслоняемый больше домами, был теперь виден весь. Он лежал на горизонте — тонкий, как шнурок, и мы, сидя в крытом кузове вдоль бортов, повернув головы, молча смотрели на угасавший закат, на прямую полосу шоссе, которая быстро удлинялась за нашей машиной, на снежные, голубые в сумерках, просторы полей, тянувшиеся по сторонам дороги. Коротко встряхиваясь, машина проехала по деревянному мосту, и мы увидели две баржи, наполовину вытащенные на берег и вмерзшие в лед. (Месяца через полтора этот мост будет снесен весенним паводком; двое из нас утонут при переправе на обратном пути из караула.) Еще полчаса езды, и машина, свернув с шоссе, въехала в лес. Здесь было совсем темно. С натужным ревом преодолевая ухабы, машина раскачивалась так, что мы скопом валились друг на друга.

— Трясемся, как Иван-царевич на сером волке, — проворчал кто-то в темноте, но шутка не разрядила царившего в кузове напряженного молчания.

Потом рев смолк, хотя мотор продолжал работать, и дважды хлопнули дверцы: это вылезли из кабины капитан Худяков и шофер.

— Приехали, — объявил наш разводящий, младший сержант из артполка.

Наступив на задний борт, он спрыгнул на землю. За ним стали спрыгивать остальные, недоуменно поглядывая на лесную избушку, у которой остановился наш грузовик, — избушку с мертвыми, затемненными окнами и курившимся над трубой дымком.

В комнате, куда мы вошли с мороза, было жарко от топившейся в углу печки, горела на столе керосиновая лампа и сидели вокруг стола солдаты из сменявшегося караула — судя по эмблемам, танкисты, — уже готовые в дорогу, в шинелях, с автоматами на коленях. Лампа тускло освещала бревенчатые стены с развешанными плакатами, на которых множество одинаковых солдатиков образцово несли караульную службу, начиная от развода и кончая задержанием нарушителя: маршировали по аккуратным дорожкам, стояли на постах, тушили возникающие пожары, не курили, не прислонялись, не справляли естественных надобностей, — и глядели из кружочков стереотипные портреты героев; в свете лампы повернулись к нам оживленные лица сидевших.

Видно было, что между ними только что шел веселый, легкий разговор, с шутками и похохатываньем, прерванный нашим появлением. Они были возбуждены, как люди, выполнившие тяжелую работу и уставшие, но именно от того, что все позади и близок отдых, не чувствующие усталости. Они весело, без сожаления смотрели на нас, которым еще только предстояло взвалить на себя ту же работу.

— О! Артиллерия притащилась!

— Полы вымыли, а их все нет!

— Мы уж думали: вы перевернулись по дороге…

— Братцы, дайте закурить, у кого есть, сутки без дыма сидим, — говорили танкисты.

Один из них, с сержантскими погонами, встал, закинув автомат за спину:

— Кто там у вас первая смена, собирайтесь!

— Дай обогреться ребятам, — сказал наш разводящий.

Сержант взглянул на него:

— Это кто с тобой — салаги?

— Ну да, первый год…

— Ну а раз салаги, — спокойно продолжал сержант, — кончай базарить. Наши уже лишний час на постах мерзнут. Идем!

Он направился к двери, не оборачиваясь, уверенный в том, что приказ будет выполнен.

— Товарищ капитан, — крикнул он в соседнюю комнату, где начальник караула сдавал дела Худякову, — мы пошли!

С уходом смены в комнате стало просторнее. Мы сняли шинели и поставили оружие в пирамиду, но приткнуться пока было некуда, и мы теснились по стенам, за спинами танкистов, а те, уже не обращая на нас внимания, продолжали свои разговоры. В свете лампы плавал табачный дым, раздавались громкие грубые голоса, взрывы хохота, вспыхивала шумная деревенская возня, от то и дело отворяемой двери тянуло потоками холода… Потом вернулись сержант с нашим разводящим и с ними сменившиеся часовые. Воротники обындевевших шинелей у них были подняты, ушанки завязаны под подбородком. Они протолкались к печке и стали греть озябшие руки.

— У, салаги хуевы, из-за вас чуть насмерть не закоченели, — приговаривали они, скидывая валенки и переобуваясь в сапоги, но в их голосах не было злобы, а все то же чувство облегчения от законченной работы.

Сержант и наш разводящий доложили офицерам, что смена постов произведена. Танкисты, стуча сапогами и посмеиваясь, стали выходить на улицу.

— Ну, счастливо вам тут… Счастливо оставаться! Чтоб все было в порядке.

Слышно было, как зашумела мотором и, гремя бортами, отъехала машина, как кричали и свистели отъезжающие, и вдруг стало тихо. Капитан Худяков задумчиво прошелся по опустевшей комнате:

— Что ж, орелики, с почином. Отдыхающей смене — спать!

Вместе с другими я вышел в соседнюю комнату, нащупал в темноте топчан и улегся, укрывшись прихваченной с вешалки шинелью, подложив шапку под голову. Тревожное ожидание предстоящего не давало уснуть. Как-то все сложится? И — вот оно:

— Смена, подъем!

Началось! Мы поднимаемся, натягиваем шинели, перепоясываемся, разбираем оружие из пирамиды. Выходим на мороз, по команде подсоединяем рожки к автоматам, щелкаем затворами. Потом идем гуськом по ночному лесу вслед за разводящим, который подсвечивает тропинку фонариком; автоматы в такт шагам поматываются на спинах. И вот уже луч фонарика удаляется, мелькая за деревьями, а затем исчезает. Я остаюсь один на один с ночным лесом.

Стою, вперившись в черноту за колючей проволокой. Туда же смотрит бессмысленное дульное отверстие моего автомата. Там, в черноте, мерещатся мне непонятные шорохи. «Часовой, — объясняли бывалые доброжелатели, — это человек, вооруженный до зубов, завернутый в тулуп и выброшенный на мороз». Что он может? Ничего не может. Пока сбросишь рукавицу, нащупаешь бесчувственными пальцами предохранитель, изготовишься… Я поворачиваюсь и медленно, вперевалку, бреду к освещенным воротам склада, волоча полы тулупа по снегу, стараясь попадать валенками в следы моего предшественника. Прожектор лупит в запертые железные створы ворот и выделяет подробности: головки болтов, замки, пломбы, большую цифру «2», выведенную по трафарету. Войдя в круг света, добавляю к ним свою тень, которая наглядным повтором подтверждает мою роль неповоротливой мишени. В этом тяжелом неуклюжем тулупе я способен лишь топтаться на виду у скрывающихся во тьме неведомых диверсантов. Делать нечего, бреду по тропинке в обход склада. В тишине поскрипывает снег под моими валенками. Я бреду, поминутно оглядываясь, настороженно всматриваясь в тени от пожарных щитов…

(Кстати, о тулупе. Часовые приходят и уходят, сменяя друг друга, а тулуп всегда на посту: очередной сменщик помогает часовому освободить один рукав и просовывает в него свою руку, потом часовой сам выпрастывает руку из второго рукава и натягивает его на сменщика. И вот толстый, стесняющий движения тулуп согревает меня теплом моего предшественника и многих-многих других, несших караульную службу на этом посту. Сколько их было? На следующий день при свете я обнаружил, что стена склада испещрена надписями: «Валерий Жуков стоял здесь 10.10.59», «Привет брянским!», «Надо отпиздить старшину Перевалова: а зачем он нас..?» и т. п. Была среди них и ликующая — «Скоро домой!» — с чьей-то скептической припиской: «А хуя не хочешь?»)

Я хожу и хожу по территории поста, чувствуя, как лицо немеет от мороза, холод постепенно пробирается под тулуп и в валенки, ремень автомата оттягивает плечо, давят на бока противогаз и подсумок и все тело с непривычки изнемогает под нагруженной на него тяжестью. Уже никаких ужасов не жду, только бы смена скорее появилась… Время тянется медленно. И вот они идут — смутные тени, отделившиеся от леса, четверо, гуськом — прямо на меня. Я стараюсь кричать как можно громче и внушительнее:

— Стой, кто идет?

Получается так страшно, что сам пугаюсь.

— Разводящий со сменой, — звучит отзыв.

— Разводящий ко мне, остальные на месте!

Он идет ко мне, освещая фонариком свое лицо, курносый, краснорожий, весело спрашивает на ходу:

— Ну как, узнал?

После двух часов на ногах и всех пережитых волнений мне послышалось: «Ну как, устал?» И я так же весело отвечаю:

— Нет, пока — ничего!

Они — ребята — хохочут.

В караульном помещении поедаем ужин, приготовленный нашими сменщиками, моем термосы и посуду, потом клюем носами под мирное потрескиванье дров, дожидаясь, когда уйдет на посты очередная смена. Потом спим вповалку на освободившихся сдвинутых топчанах, укрывшись шинелями, не разуваясь, не расстегивая поясов со штык-ножами и подсумками. И опять — «Смена, подъем!» Вырванные из сна глубокой ночью, так и не проснувшись окончательно, плетемся за разводящим. Опять колючая проволока, прожектор, тени от пожарных щитов… Но притупившиеся нервы уже не подстегивают воображение, усталость вытесняет призрачные страхи.

(Очень скоро мы поняли, что опасаться надо не диверсантов, а проверяющих. Ну и расслабились, конечно. Я, например, обнаглел до того, что позволял себе, насытясь мечтами и фантазиями, сладко забываться в укромном уголке поста, завернувшись в тулуп, в обнимку с автоматом. Дисциплинированный Бранд пытался мягко меня образумить: «Если нас заставляют охранять всю эту хренотень — значит, есть на то причины…» Но я ни разу не попался: внутренний сторож во мне вовремя подавал сигнал опасности. И всегда оказывался на месте к приходу смены[120].)

— Смена, подъем!

На этот раз маскировочные шторы на окнах подняты, и караульное помещение залито солнечным светом. Быстро завтракаем, поглядывая в окна, торопясь поскорее выйти на свежий воздух. Появляется из своей комнатки капитан Худяков в светлой офицерской шинели, на ходу вдевая ремешок портупеи в тренчик на груди.

— Погодка-то, а? Шепчет! — произносит он с обычным своим выражением угрюмой насмешливости на лице пропойцы. — А ну, орелики, выходи строиться!

Он идет с нами разводящим. Мы бодро топаем за ним, жмурясь от сверкающего на солнце снега, с удовольствием вдыхая февральский морозец, в котором отчетливо чувствуется запах весны.

— Эх, ружьишко бы сейчас! — говорит капитан, оглядываясь по сторонам.

— И погоны к черту, — подсказывают сзади.

— Разговорчики в строю!

— Вы сами начали…

Вот он, мой пост. Перед воротами, поджидая нас, стоит «старый суворовский солдатик» Сашка Платицын в расстегнутом тулупе с торчащей из пазухи металлической черточкой — стволом повешенного на грудь автомата. Он улыбается нам навстречу всеми своими суровыми морщинами, как щедрый даритель этого солнечного утра, начавшегося еще на рассвете, когда он стоял тут — единственный и слегка уставший соучастник.

— Привет, мужики, — говорит он севшим от долгого молчания голосом. — Как спалось?

— Караульный первого поста, на пост шагом марш! — командует капитан.

Я выхожу вперед и становлюсь рядом с подтянувшимся Сашкой — плечом к плечу, но лицом в противоположную сторону.

— Сдать пост, — командует капитан.

Мы с Сашкой поворачиваем друг к другу головы, он сиплой скороговоркой перечисляет все, подлежащее охране на посту, после чего я поворачиваюсь на месте кругом, и он отчеканивает: «Пост сдал!», а я: «Пост принял!». Все это мы проделываем улыбаясь и подмигивая друг другу, в то время как капитан, задрав голову, щурится на верхушки сосен. Потом он подает команду, и все, кроме меня, трогаются дальше, на другие посты. Сашка торопясь скидывает тулуп.

— Не надевай его, Дюка, запаришься, — советует он. — Солнышко-то сретенское вишь как припекает. Чего там на завтрак-то? — оборачивается он уже на бегу.

— Керзуха, Старый, пальчики оближешь!

Они скрываются в лесу. Повесив тулуп на перекладину караульного грибка, я осматриваюсь. Тишина и безлюдье, лес со всех сторон подступает к поляне, посреди которой тянется складской корпус… Вот когда я впервые ощутил себя тем, кем и был на самом деле, — полновластным хозяином этой территории. И медленно двинулся по тропинке вдоль колючей проволоки, по-хозяйски обходя свои владения.

21.03.2000. Замысел эссе о Скокане. Это даже и замыслом не назовешь, — просто пришел откуда-то изнутри невнятный, безотчетный позыв и, повторяясь, усиливаясь, наконец был опознан как определенное намерение.

Почему именно о Скокане? Он непонятен для меня. Но, может, в этом-то и дело: написать для того, чтобы понять… Нет, тут что-то другое. Архитектура Скокана с первого моего знакомства с нею настораживает как очевидное опровержение моей «Теории». Настораживает и притягивает. И вот уже я чувствую в ней нечто, что необъяснимым пока для меня образом, неожиданно, парадоксально, не опровергает, а, напротив, подтверждает «Теорию».

И вот, перелистывая в очередной раз буклет «Остоженки», впервые обратил внимание на фразу на обороте обложки: «…Созвучная времени архитектура вырастает из конкретного места как результат прочтения его судьбы и понимания ресурсов его развития для решения задач сегодняшнего дня…». Прочел и оторопел: фраза эта — творческое кредо Скокана и возглавляемого им проектного бюро — коротко и точно (вплоть до ключевого понятия судьбы, которое я бы выделил курсивом) формулирует весь пафос моей статьи в «Lege artis». Обречен я, что ли, всю жизнь изобретать велосипеды?

На выставке Сергея Киселева в ЦДА я подошел в толпе к Скокану и признался в невольном плагиате (имею в виду «судьбу» и связанный с нею контекст). Наклонившись ко мне с высоты своего роста и заглядывая в лицо мрачновато-доброй улыбкой, он произнес прочувствованно:

— Но ведь это же хорошо! Это значит, что мы с вами идем в одном направлении…

Подошедший Волчок прервал нашу беседу. Слушая его, Александр Андреевич как-то пятился, поворачиваясь корпусом ко мне, как бы старался удержать меня в сфере возникшего разговора, чтобы по окончании его вернуться к затронутой теме; но я дал толпе унести меня в сторону.

Долгий разговор с Тхором — в углу зала, за выставленными на козлах планшетами, — я вручил ему наш сборник, а он потребовал, чтобы я сделал дарственную надпись. После этого он пустился в воспоминания о Щусеве и других «стариках». Подробности были так красочны, что я не утерпел:

— Борис Иванович, вы бы записывали все это.

— Ну нет! — замахал он руками. — Я работаю, когда мне этим заниматься…

— Вот все вы так. Трудно разве в свободную минуту наговорить что-нибудь в диктофон? Сегодня одно, завтра другое… А я бы потом обработал, перевел в письменную речь.

— И отлично бы с этим справился! — подхватил подошедший Круглов.

Но, сказать по правде, именно с выступлением Тхора на «круглом столе», который стал основой нашего сборника, я как раз и не справился, не смог превратить хаотичный поток сознания в удобочитаемый текст. Как ни бился.

Когда началась торжественная часть, мы с Кругловым спустились в бар. Там толчея, все столики заняты. Только взяли себе по сто грамм и по два бутерброда, только нашли место — Слюнькова явилась. Не спрашиваясь, подсела к нашему столику. Сидит, ждет, что мы побежим добывать ей выпивку. Мы не трогаемся с места. Не дождавшись, отправилась к стойке сама, опять подсела. Так и не удалось нам с Кругловым поговорить.

Мы уже поднимались уходить, когда в баре появился Боков. Прошел прямо к стойке, обернулся, осматриваясь, и, заметив меня, помахал рукой. Мы сошлись у большого круглого стола посередине бара, обменялись рукопожатием. С несвойственной ему теплотой он поблагодарил за присланный сборник, спросил, нельзя ли получить еще несколько экземпляров.

— Я могу и заплатить, если надо.

— Не надо. Для вас, Андрей Владимирович, все, что угодно, — ответил я своему бывшему соученику по художественной школе.

Я объяснил ему, почему не считаю возможным переносить презентацию сборника на другой день. После того как неделю назад я разослал десятки факсов (в Госстрой, Москомархитектуру, Минкультуры, «Известия», «Строительную газету», «Независимую газету» и т. д.) и лично переговорил по телефону с десятками людей, в которых, надо подчеркнуть, мы заинтересованы больше, чем они в нас, — после всего этого сообщать о том, что все откладывается? После того как Платонов, Тхор, Егерев, Кубасов и другие на долгие мои уговоры пообещали, что постараются прийти? А что если они уже начали переделывать свой рабочий график? И тут я бухну: неважно, приходите в другой раз… Ведь это значит ни их не уважать, ни себя. Да люди просто плюнут на нас и будут правы.

Ну ладно, случилась трагедия: Иконникова неожиданно вызвали на комиссию по госпремиям. Ну, значит, надо искать выход. Позор хуже трагедии. А переносить назначенный нами же (то есть самим Иконниковым) срок — это позор.

— Предлагаю компромисс, — сказал я. — После двух-трех объектов вы извиняетесь перед членами комиссии: что-то здоровье пошаливает, братцы, давайте дальше без меня… Ну опоздаете на час, за это время люди только-только соберутся, мы их тут разогреем… В три-то все равно вам надо быть на президиуме…

Я говорил и с удивлением слышал свой голос — мягкий, терпеливый, успокаивающий. Никогда и ни с кем я так не говорил. И все-таки взрыв воспоследовал. Разве Иконников стерпит хоть малейшее возражение? Ты ему — аргументы, он тебе — истерику. Глаза за очками вдруг побелели от бешенства, губы запрыгали и — яростно чеканя слова:

— Я повторяю — это не-воз-можно! Ес-сли вы не хотите работать, так и скажите! Если собираетесь саботировать — скажите прямо! Тогда разговор будет другой. Вы и так ни черта не делаете для отделения. Все! Разговор окончен!

И это — после того, как я целый месяц кручусь как белка в колесе — и за себя, и за отсутствующего ученого секретаря (которого мы лишились по вине того же Иконникова, той же Слюньковой), при неработающем компьютере (а выделенный нам новый компьютер бесцеремонная Слюнькова забрала себе), — целый месяц, когда полным ходом идет подготовка к общему собранию, вся академия стоит на ушах, со всех сторон сыплются противоречивые распоряжения, никто ничего толком не знает и помощи ждать неоткуда!.. А тут еще презентацию организуй! А тут еще сумасшедшие амбиции…

Мы-то тихие, мы деликатные, мы исполнительные. Но и место наше — у параши. Если не внутри.

Можно, конечно, спросить себя: на что ты угробил свою жизнь? На архитектуру XVII века? На исторические записки? На работу по Своду?

Ну что ж, — можно ответить, — все это не хуже чего-нибудь другого. Вот если бы ты был в состоянии создать «Джоконду», или Токкату и фугу ре минор, или «Я вас любил…» — тогда…

20–22.04.2000. Сессия общего собрания РААСН в Петербурге. Утром 18-го я выехал туда на «пазике» с выставкой и материалами сессии. Шоферюга Валентин Иванович и его жена Инна, набрав с собой полные сумки продуктов, и слышать не хотели ни о каких придорожных кафе; за Тверью, съехав на обочину, устроили обильное застолье, после которого нам с Инной пришлось вручную толкать автобус: у Иваныча стартер отказал.

Вечером прибыли на место. При въезде в Питер я сумел сразу сориентироваться по карте, и к гостинице ЛИСИ на улице Бойцова мы подъехали, как к своему дому, — без лишних петель и поворотов. Ужин в номере моих спутников; допили початую в дороге роскошную бутылку водки, которую мне сунул перед самым отъездом прибывший из Владивостока Валерий Моор, и выпили вторую, купленную уже на месте.

На следующее утро приехали наши. В номер ко мне подселили Генриха Николаевича Пирогова. В десять мы подогнали автобус к Дому архитекторов и разгрузились. С помощью Зарефы Павловны я распаковывал привезенные планшеты и расставлял их по стенам. Потом появился Рыкачев. Оставшиеся полдня мы с ним шатались по городу, по его излюбленным кабакам, заказывая где по сто грамм, где по двести (я пил водку, Гарюха — коньяк), а вечером оказались у Долининых в их новой квартире на улице Марата.

— Ты не помнишь, — спросил я Гарюху на другой день, — чего Танька-то рассказывала? Я ведь давно ее не видел, не знаю о ней ничего…

— А ты думаешь, — засмеялся Гарюха, — мы с тобой дали кому-нибудь хоть слово сказать? Мы же заняли всю площадку. Как эстрадная пара. Как чечеточники. Мы и рта открыть никому не давали.

Следующий день — заседание отделений в Доме архитекторов: отчеты, выборы на вакантные места и т. д. Тут случилось вот что. Утром мы со Слюньковой пришли пораньше, чтобы успеть до начала заседания нашего отделения подготовить материалы по соискателям. Я принялся таскать папки и альбомы из комнатки, где они были сложены, в Зеленую гостиную, а Слюнькова раскладывала их на длинном столе. Она мне сказала:

— Вот, чтобы вы знали: альбомы на столе, а папки с личными делами я положила на подоконник. Они все равно не понадобятся.

Приготовились, ждем. Начинают собираться члены отделения. Толпятся у стола, рассматривают альбомы. Ко мне подходит взволнованный нижегородец Пестов:

— Моего альбома нет!

— Как — нет? Вы хорошо смотрели?

— Все просмотрел. Ну вот нет!

Бегу в комнатку, переворачиваю все коробки, роюсь в них — пустые. Спускаюсь на улицу к автобусу.

— Иваныч, один альбом пропал!

Вместе шарим по всем сусекам — ничего. Это надо ж такое! В Москве забыли? Если Пестова не выберут в академики, выходит, я буду виноват? Возвращаюсь в Зеленую гостиную.

— Женя, не вижу другого выхода, как только снимать ваши планшеты с выставки и тащить их сюда.

— Ну что ж, давайте.

Он чуть не плачет. Лихорадочно сдираю планшеты со стены. Они крепко привязаны к раме, и диван мешает. Разуваюсь и лезу на диван. Кто-то протягивает мне складной нож. В этот момент появляется Анисимов, главный ученый секретарь, и устраивает мне скандал из-за того, что проект Киреева и Степанова (шесть планшетов) представлен не полностью.

— Вы что, хотите наши отношения с МАрхИ испортить? — вне себя кричит он.

— Вы же видите, — говорю, — места мало. У всех по два планшета, и у Киреева два. А Степанов вообще не соискатель…

— Это награжденный проект! Есть распоряжение сделать для него исключение!

— Первый раз слышу, — говорю. — Ладно, сейчас эти планшеты сниму и на их место повешу.

Несу пестовские планшеты в Зеленую гостиную. Тут Солопов:

— А почему это вы Пестова принесли? Давайте тогда и мои планшеты сюда. А то неравенство получается…

— Дмитрий Сергеевич, у вас есть альбом, а у него нет.

Подходит Тимофеев, тоже нижегородец:

— И моего альбома нет.

Что же это такое! Делать нечего, снимаю с выставки планшеты Тимофеева, кое-как вместе с пестовскими расставляю их в гостиной на стульях. Нервы напряжены до предела. А Слюньковой и горя мало, словно это ее совсем не касается. Перед самым началом заседания Тимофеев говорит:

— Нашел я альбомы, и свой, и Пестова. Они на подоконнике среди папок лежали…

Сволочь Слюнькова! Меня чуть удар не хватил, а эта растяпа даже не извинилась передо мной. Разыскиваю Пестова — он, потерянный, курит на улице.

— Женя, нашелся альбом!

Мы обнимаемся на радостях, и он говорит:

— Представляю, что вы пережили.

Начинается заседание. Иконников, председательствующий, первым представляет Пестова.

— А кстати, где он?

— На улице курит, — подаю я голос.

— Ну, Сергей Семенович, после того как вы «обрадовали» нас, потеряв его альбом, сделайте одолжение, пригласите его сюда.

А Слюнькова и тут промолчала.

В академики выбрали Солопова и Швидковского, в членкоры — Жору Есаулова. Потом гульба в баре на Морской, неподалеку от Дома архитекторов. Пренебрегши официальным банкетом, мы засели там с южанами и сибиряками. Женю Миронова я посадил рядом с Гарюхой, чтобы замкнуть этих темпераментных крикунов друг на друга, а сам сел между Леночкой Григорьевой из Иркутска и ее подругой Викой из Братска. Бар заполнился архитекторами и строителями. Пили, фотографировались на память. Угощали друг друга, пересаживались за другие столики. Кто-то приходил, кто-то уходил. Дым коромыслом! Потом Гарюха поймал машину и довез меня до гостиницы.

Времени до отправления московского поезда было достаточно, но гостиница уже опустела: все наши отбыли на вокзал. Я принялся собирать свои вещи и только тут почувствовал, насколько я пьян. Метался по номеру и складывал вещи в кучку на кровати, а что с ними делать дальше — никак не мог сообразить. Безлюдность гостиницы меня нервировала, мне казалось, что я опаздываю. Перетащил вещи с кровати на стол, а дальше — ни в какую! Опять на кровать… Кое-как, преодолев ступор, уложился и тут вспомнил, что ехать мне предстоит в одном купе с бухгалтерией. Женщины они разбитные… К тому же сделали мне сегодня подарок: по дружбе отдали задаром значок академии вместо потерянного мною в Ростове в позапрошлом году, когда танцевал с Аллочкой Виденеевой, а он как-никак 150 рублей стоит. Поэтому, выйдя из гостиницы, я на неверных ногах направился в ближайший магазин и купил бутылку водки в дорогу. Но когда ввалился наконец в купе и первым делом извлек бутылку из сумки, оказалось, что ни я, ни мои попутчицы (они тоже были сильно хороши) даже видеть ее не можем. Вместо выпивки я по их просьбе до поздней ночи пел им песни из лагерного (и стилизованного под лагерный) фольклора, вспоминая весь свой давнишний репертуар: «Помню я ночку осеннюю, темную», «Прогудели три гудочка», «Не губите молодость, ребятушки», бессмертную «Мурку», незабвенную «Таганку», «Этап на север, срока огромные», «Чередой за вагоном вагон», «Ванинский порт», «На заливе стает лед весною», «Не для меня бегут ручьи», «Ты ушла в сиреневый туман», «Я сижу в одиночке», «Когда тебя я встретил», «Как вспомню, братцы, старину» и пр. Любовь Николаевна пыталась подпевать, а Ольга Михайловна смотрела на меня во все глаза:

— Ой, Сергей Семенович, я от вас такого не ожидала! Вы как-то совсем по-новому раскрылись…

Из других купе приходили и слушали. По всему вагону шла, продолжаясь, гулянка.

В первый день, стараясь заманить Рыкачева на какой-нибудь из наших «круглых столов», я стал вслух читать ему отпечатанный регламент сессии.

— Постой, — перебил он меня. — Что это значит: «Архитектура из окон»?

— Это, Гарюха, такой изыск, — пустился я в объяснения. — Можно понимать двояко. Либо это архитектура, которая вся состоит из окон, сплошное, понимаешь ли, остекление, либо архитектура, которая видна из окон. Понимаешь? Взгляд на архитектуру из окна. Беглый, необязательный взгляд…

Гарюха размышлял не больше секунды.

— А-а! — сказал он. — Архитектура из окон.

— Может, и из окон. У меня, ты знаешь, всегда была напряженка с ударениями.

— Ты не понял, — сказал Гарюха. — И закон. Архитектура — и — закон. Опечатка в вашем регламенте.

Потом посмотрел на меня задумчиво и добавил:

— А все-таки жаль, что я троллейбус тогда не догнал…

12.01.2001. «Миллениум», о котором прожжужали нам уши, прошел в нашей семье тускло и незаметно. Мама накануне, после традиционного новогоднего нашествия своих учеников, полезла выключать елочную гирлянду, упала и разбила больную бровь; вся глазница у нее отекла и посинела. Я не успел оправиться от перенесенного гриппа. Одна Молчушка была на высоте: наготовила, как всегда, такой вкусноты, что я объелся.

По телевизору по всем программам шла скучная вульгарная галиматья, и звонить никому не хотелось. Некоторое оживление внесли только Сенька с Сашей, явившиеся наряжать елку, но в восемь и они ушли, а Митька ушел еще раньше, едва попрощавшись.

Но зато нашел я наконец своего идеального читателя (разумею — читателя этих тетрадей). Я вычислил его умозрительно — в меру близкого, чтобы поверить в его заинтересованность, и при этом достаточно далекого, чтобы доверять его объективности. Это Надя Никольская, типичная, так сказать, представительница нового поколения интеллектуалов. Между нами почти ничего нет общего: 30-летняя разница в возрасте, разный жизненный опыт, разные, чуждые друг другу миры… Но за то время, что мы проработали вместе, в одной комнате, мы все же достигли некоторого взаимопонимания, и я мог убедиться в ее смышленности, независимости, эстетической искушенности, интересе к моему миру и готовности воспринять его. Взвесив все это, я сделал ей предложение, и она с радостью его приняла. (Странное дело: она почти не удивилась; не в первый раз я замечаю, что все окружающие как будто знают или догадываются об этой моей подспудной жизни. Откуда?) Я распечатал и вручил ей 14-ю тетрадь. И вот сегодня мы встретились в баре ЦДА, и она высказалась по поводу прочитанного.

Текст, по ее словам, она прочла, не отрываясь, взахлеб. Собственно, восторженное ее мнение резюмировалось в горячей просьбе о продолжении (накануне, по телефону) и в том, как она выхватила у меня и ласково огладила ладонями принесенную мною папку с распечаткой 13-й тетради. Она обещала прочесть ее к понедельнику и заручилась моим согласием дать ей еще что-нибудь.

— Вы даже не представляете, Наденька, как вы мне душу согрели!

Иду, гуляя, тихой, безлюдной улицей Кедрова. На мне старая куртка и вязаная шапочка: по виду — босяк. Вдоль узкого тротуара тянется высокий вал снега, сгребенного за зиму с проезжей части. Иду, как в туннеле. Впереди, у подъезда какого-то офиса, стоит, перегораживая тротуар, синий «рено». Ни справа, ни слева не обогнуть. Приходится протискиваться, буксуя по колени в сугробе. Затемненные стекла не позволяют разглядеть, есть ли кто внутри. И я в злобе на хамство «новых русских» как бы нечаянно поддаю бедром по зеркальцу заднего вида. Зеркальце с треском ломается, а я, выбравшись на тротуар, топаю ботинками, стряхивая снег. Сзади хлопает дверца и — окрик:

— Эй, ты! Ну-ка вернись!

Поворачиваюсь, подхожу. Увидев, что перед ним не пьяный бомж, водила сбавляет тон, но продолжает наступать:

— А если я тебе что-нибудь сломаю?

— Попробуй, — говорю. — Только подумай сперва… хорошенько.

— Ты чего наделал-то?

— А ты посмотри, как машину поставил. По крышам, что ли, ее обходить?

— Вот позову сейчас охрану, — грозит, сдаваясь, водила, — они тебя научат…

Теперь я перехожу в наступление:

— Если вашим мордоворотам, — говорю, — делать нечего, пусть бы лучше снег перед офисом раскидали. Чтобы ты парковался, где тебе положено.

И победителем ухожу.

У Герцена встречается — применительно к непочтенной старости — меткое народное выражение: «пал на ноги». Вот и я теперь пал на ноги. Они у меня что-то тяжелые стали, начинают гудеть от усталости, едва только из дома выйду. Словно в гору поднимаюсь — с трудом, с напряжением, растягивая икры, преодолевая желание остановиться и передохнуть.

Ноги и раньше не были моим сильным местом. Всегда (за исключением детства) ненавидел я бег, прыжки, приседания… Увлекаясь, как и все мои сверстники, футболом, я предпочитал играть в защите или на воротах. Впрочем, бег в футболе — не самоцель, его просто не замечаешь… Ходил, правда, легко, с удовольствием, помногу. А теперь…

Что же, курить прикажете бросить? Ну уж нет! Посмотрим…

— Ничем я не лучше других.

Эта фраза, несколько удивившая моих товарищей по экспедиции, неожиданно низвела покой в мою душу.

Из Некрасовского района мы перебрались в Гаврилов-Ямский. Мои спутники — Лена Щёболева, Виталик Рудченко, Нила Исаева и славный наш драйвер Игорь Распопов, — наслушавшись от меня брюзжания по поводу чужих обмеров, заранее подтрунивали надо мной:

— Интересно, сколько ошибок ты у себя найдешь…

И вот теперь я сверял собственные чертежи, исполненные тридцать два года назад, в 70-м. Сначала хорохорился, конечно, оправдывая упущения и промахи недостатком тогдашнего опыта, поспешностью, несовершенством предъявляемых в то время требований… А потом сдался:

— Ничем я не лучше других.

И это признание сразу возвысило меня в собственных глазах. Благотворная сила смирения.

Я работал тогда с Викингом. Закончив обследование Гаврилов-Ямского района, мы пригласили нашего шофера Колю, выделенного районным отделом культуры, в ресторан. Жара, помню, стояла ужасающая. После двух бутылок водки Коля вознамерился угостить нас своим самогоном, и мы пошли к нему домой. Через час-полтора мы были уже совсем хороши. До вечера было далеко, хотелось приключений. Решили отправиться в кино.

Сеанс уже начался, кассирша, видя, в каком мы состоянии, отказалась продать нам билеты, но Викинг с необычным для него нахрапом влез головой в окошечко кассы и билеты все-таки добыл. Мы проникли в темный зал и тут же друг друга потеряли.

Какая шла картина, не помню. На экране что-то происходило, а зал был набит буянившими подростками, местной шпаной. Шум стоял, свист, мат, хохот; темнота пенилась беготней и потасовками. Нужно было, однако, куда-то приткнуться, и я полез вдоль ближайшего ряда, упираясь руками в орущие физиономии. И сразу шум утих. Кого-то согнали с места и меня почтительно усадили. Приняли, вероятно, за настоящего уркагана. Я плюхнулся в кресло и тут же уснул. По окончании сеанса меня так же почтительно разбудили: «Дяденька, кино кончилось…»

На следующее утро тяжело было подниматься. Нам предстояло на обратном пути обмерить еще церковь в Щекотове, отчитаться за экспедицию в Ярославле и после этого возвращаться в Москву.

Мы высадились из автобуса в Шопше. Нам объяснили, что идти надо по лесной просеке восемь километров, потом свернуть вправо на проселок, и через два километра будет Щекотово. Мы попросили постеречь наши рюкзаки и налегке двинулись в путь. Долго шли широкой просекой, перешагивая через стволы поваленных деревьев, огибая кучи хвороста, продираясь сквозь уцелевший подлесок… Старались соотнести скорость нашего движения с затраченным временем, чтобы не пропустить нужный поворот. Спросить дорогу было не у кого.

…Теперь, спустя тридцать два года, я мчался в Щекотово по прямому гладкому шоссе Иваново — Углич, проложенному на месте той самой просеки.

Здорово придумано — прокладывать новые дороги не через населенные пункты, а мимо них. Казалось бы, само собой разумеется, что населенные пункты должны стоять на дорогах: они и возникали на них… Но вот, превращаясь в скоростные магистрали, дороги вырвались, как пружины из своих гнезд, и легли привольными длинными трассами, оставив населенные пункты в стороне, присоединенными к трассам лишь стебельками подъездов.

С тех пор как начали выходить тома Свода (с 1997 года), — с появления зримых результатов нашей работы — она, работа, получила новый и подлинный смысл.

Вчерашние мальчики и девочки, смотревшие в рот «старшим товарищам», неожиданно выросли в единственных в своем роде авторитетных специалистов, самоотверженно, за ничтожную плату, выполняющих работу, которая и целому институту была бы не по силам, работающих спокойно, надежно, без паники, понимающих друг друга с полуслова и умеющих быстро перегруппировываться в угрожаемом направлении. И я с гордостью числю себя теперь членом этого товарищества — этой гармонии разнородных личностей, связанных общей целью. Размышляю над тем, как использовать мысль Ортеги о ближнем и дальнем видении для объяснения того переворота, который производит — должна произвести — наша работа по Своду в представлениях историков искусства.

Суть заключается в радикальном изменении точки зрения. Традиционное ближнее видение, воспринимавшее только шедевры (известные или вновь выявленные) на неопределенном, бесформенном фоне, сменяется — должно смениться — абсолютным единством зрительного поля. Переключение внимания на фон, заполнение временных и пространственных промежутков, разделяющих шедевры, множественным новым материалом возвращает истории ее реальную непрерывность и разнообразие, за кажущейся линейностью «предопределенного» развития позволяет разглядеть его существенную и принципиальную вариативность, в мистифицированной оценке произведений вскрывает конкретное содержание.

Вот где смерть искусствоведческому снобизму и «научному» конформизму историков!

Вершиной счастья для себя я всегда полагал играть в оркестре, не важно, на каком инструменте. Важно, чтобы партия моя, пусть даже маленькая, вплеталась в общую сложную гармонию, возникающую в результате многих трудных репетиций из множества различных партий, каждая из которых неизымаема из единого звучания. Чувствовать себя незаменимой самостоятельной частью этого единства! Всей душой переживать его и наслаждаться им!

22.05.2002. Торопясь на условленную встречу с Комечем, влетаю в институт, здороваюсь с сидящим за конторкой Львом Петровичем, пересекаю вестибюль и начинаю подниматься по лестнице. Тут замечаю, что за резным барьером стоит и смотрит на меня Баталов.

— Привет, говнюк! — бросаю ему на ходу и, не дожидаясь ответной реакции, взбегаю на второй этаж.

Двери дирекции заперты. Никого. От нечего делать прохаживаюсь по залу. Чего это, думаю, Баталов тут делает? Не иначе, тоже ждет Комеча. Если так, то они появятся вместе. Ну что ж, тогда скажу Комечу: «Я попозже к вам зайду, после сектора». Смотрю на часы: до заседания остается пять минут. В зал медленно входит Баталов. Не обращая на него внимания, продолжаю прохаживаться. Он разглядывает висящие на стенах картины. В какой-то момент мы поравнялись, и он вдруг обращается ко мне:

— Вы не знаете, во сколько начнется конференция?

Я поднимаю на него глаза: никакой это не Баталов. Совершенно незнакомый человек, отдаленно на него похожий. Господи, что же он подумал о моей выходке? Наверное, она показалась ему настолько дикой и неожиданной, что он решил, что ослышался. А меня зрение подвело, постоянное ожидание этой встречи и готовность оскорбить.

Появляется Комеч. Протягивая мне руку, извиняется за опоздание: дочь бросила на него пятилетнюю внучку, и он не мог выйти из дома. Он отпирает дверь, и мы проходим в директорский кабинет. Алексей Ильич названивает по телефону домой, чтобы выяснить ситуацию, потом садится напротив меня:

— Слушаю вас…

Я рассказываю ему о Саше Долгове, екатеринбургском архитекторе, предложившем оплатить «живыми» деньгами сборник в память Сергея Сергеевича Подъяпольского. Объясняю, каким я вижу этот сборник и почему не хотел бы пускать его через Академию архитектуры, где место умершего Иконникова занял Хайт.

— Хорошо, — подытожил Комеч, — идея мне нравится. Готов участвовать. И обязательно Баталова надо привлечь.

— Нет, — говорю. — Категорически отказываюсь иметь с ним дело.

— Как так? Почему?

— Будто вы не знаете…

— Но вы, Сережа, ставите меня в сложное положение. Вы представляете, что начнется? Это же конфликт. А я не хочу конфликтов.

— А вы, — говорю, — на меня валите. Ответственность-то — на мне.

Комеч во все глаза смотрит на меня.

— Какие же вы, молодые, свирепые! Мы, среднее поколение, такими не были.

— Нет, — говорю, — это мы уже среднее поколение. А вы — старшее. А те, кто был старше вас, — Лазарев, Алпатов, — они-то разве не враждовали? С чего бы это они десятилетиями сторонились друг друга?

Потебня. Психология поэтического и прозаического мышления.

Потебня. Основы поэтики.

Случайность, побежденная слово за словом (Малларме).

Житие протопопа Аввакума.

Ибн Араби. Геммы мудрости.

Паскаль. Мысли. 566.

Дхаммапада. V. 64–65.

Чернь внушает страх, если не содержится в страхе.

Давным-давно я ввел для себя различение понятий «интеллигент» и «интеллигентный человек»: интеллигентным человеком может быть и слесарь, а интеллигент на поверку часто оказывается жлобом.

Марсель Г. Человек, ставший проблемой.

«По своей религии голландцы… были протестантами, — объясняет Гегель, — а только протестантизму свойственно всецело входить в прозу жизни, признавать за ней, взятой самой по себе, полную значимость и предоставлять ей развертываться с неограниченной свободой. Никакому другому народу, жившему при других обстоятельствах, не пришло бы в голову сделать главным содержанием художественных произведений предметы, которые предлагает нам голландская живопись».

«Они стали великими в заботе о самых ничтожных вещах» (Гегель).

Так же, как в квантовой теории, «конечным звеном цепочки всегда будет человеческое сознание. В атомной физике мы не можем говорить о свойствах объекта как таковых. Они имеют значение только в контексте взаимодействия объекта с наблюдателем» (Капра Ф. Дао физики). «Для того, чтобы описать то, что происходит, нужно зачеркнуть слово “наблюдатель” и написать “участник”» (Там же).

Единое перед единым.

Через десять лет, работая в УГК ОИП г. Москвы, как раз напротив бывшей шашлычной, превращенной в фешенебельный ресторан, я узнал, что мальчишка-директор погиб, сбитый на улице машиной.

Ис. 7: 9 (Septuaginta).

Никакой дедовщины, никакой этой мелочной субординации у нас не было. Конечно, «старики» поколачивали «салаг», но, в общем, за дело: за лень, за наглость, за небрежение службой. Да и то чаще все ограничивалось окриками. А такого, чтобы просто так издеваться над человеком — такого не было. Да мы бы и не допустили.

Тут все дело было в методике. Документов, действительно, было много, но все они относились либо к раннему, либо к позднему времени истории Болдина, и совершенно отсутствовали свидетельства о мемориальном периоде «болдинской осени» (первая половина 1830-х годов). Приходилось, следовательно, выстраивать весь процесс развития планировки и застройки села, начиная с XVI века, прослеживать его в динамике, выявляя его логику, и на этой основе реконструировать недостающее звено.

Толстой Л. Работник Емельян и пустой барабан.

«Физический объект не может отождествляться с образом, — подтверждает Рудольф Арнхейм. — Изображение никогда не является точной копией объекта, но представляет собой его структурный эквивалент, выраженный определенным изобразительным средством» (Арнхейм. Искусство и визуальное восприятие. 4).

Много лет спустя, на Весенней выставке архитекторов в ЦДА, я наткнулся на две крапчатые поделки этого умельца и наконец узнал его имя: Игорь Рожанец.

Что до меня, так я в то время даже сделал гравированный портрет нашего кумира и раздарил оттиски друзьям. Один такой оттиск, окантованный, до сих пор украшает комнату Дементия.

«Добровольцами шли, как ни странно, интеллигенты, — подтверждает Окуджава. — А так война была абсолютно жестокой повинностью».

По свирепости и безумию ленинско-сталинский режим разве что «красные кхмеры» превзошли, но на незначительном сравнительно с нами пространстве и в течение незначительного сравнительно с нами промежутка времени — так сказать, лабораторный эксперимент, предпринятый после того, как геноцид собственного народа получил у нас развернутое практическое применение.

Плебейская ненависть бездарного дилетанта к военспецам (да и ко всяким «спецам») общеизвестна. Тухачевский, которому сталинисты злорадно приписывают провал этого наступления, вынужден был гнать вперед армии Западного фронта, подчиняясь воле партийного руководства, ослепленного утопическими фантазиями о встречном восстании польского и немецкого пролетариата. В ходе этой авантюры командующему, конечно, трудно было избежать определенных тактических ошибок (в отличие от его действий на Восточном и Кавказском фронтах против гораздо более сильных противников). Настоящая вина лежит на Сталине, который, в качестве представителя того же самого руководства (член Реввоенсовета), преступно саботировал распоряжение главкома о переброске части Юго-Западного фронта к Варшаве. Сыграло роль, очевидно, и тщеславное стремление Сталина себе приписать взятие Львова (несостоявшееся).

Ну что им стоило — своевременно раздавить прохвоста! Он их опередил. Им, воякам, в голову не могло прийти, на что этот прохвост способен.

И не в Тухачевском, в общем-то, дело, а в той сложившейся четкой иерархии командного состава с его профессионализмом, боевыми заслугами, взаимным доверием, слаженностью, инициативностью, — иерархии, без которой войско существовать не может и которую разрушил кремлевский самодур, изъяв большую часть опытных командиров высшего и среднего звена, а взамен засорив армию политработниками и особыми отделами, посеяв в ней тотальную подозрительность и лично с самоуверенностью невежды вмешиваясь во все мелочи производства вооружений и планирования военных операций.

Никулин Н. Воспоминания о войне.

Года через полтора, незадолго до моего отъезда в Плёс, случайно встретившись на одной из тропинок Острова, Виолетта попросила у меня прощения за эту безобразную сцену и, разумеется, его получила.

Заслуга Л. М. Баткина в том, что он исследовал этого персонажа не на основе его действий и их результатов, которые поддаются любому толкованию, даже навыворот, а на уровне языка, однозначно свидетельствующего об уровне мышления.

Зиновьев А. А. Гомо советикус.

Не надо бы, кстати, забывать, что Гитлер пришел к власти благодаря Сталину, запретившему — через Коминтерн — немецким коммунистам блокироваться с социал-демократами. И всем, что за этим последовало, мы тоже обязаны тупому сталинскому догматизму.

Представляю, с каким извращенным удовольствием смотрел Сталин «Дни Турбиных» на сцене МХАТа: «Какие смелые, благородные, независимые люди! А я их баржами топил в Царицыне. И вот теперь этот, один из них, породистых, осознав наконец, что он такой же заложник, сдался и запросил пощады. Замечательный талант! Накропал через силу гаденькую подхалимскую пьеску “Батум”. Знаю, что через силу. Не поможет. Додавлю».

«Какая кара, какое наказание должно постигнуть злодеев, испоганивших русскую жизнь?» — записала в своем дневнике 1 октября 1946 г. Любовь Васильевна Шапорина, доведенная до отчаяния всеми мерзостями советской действительности.

Гессе. Игра в бисер.

Марсель Г. Онтологическое таинство.

Не смеяться, не плакать, не проклинать — а понимать! (Спиноза)

Фил., 3. 13.

Диог. Лаэрт. VIII. 50.

Флоренский. Имена.

Сервантес. Дон Кихот. II. 41.

Шестов Л. Апофеоз беспочвенности. I. 22.

«В России, — говорит Розанов, — вся собственность выросла из “выпросил”, или “подарил” или кого-нибудь “обобрал”. Труда собственности очень мало. И от этого она не крепка и не уважается» (Розанов В. Уединенное).

Хоть я и сознавал преступную сущность большевизма, но все же не ожидал, что он так естественно срастется в новых условиях с организованным криминалом, что именно он станет привычно разжигать в бывшей империи гражданскую войну, используя националистическое движение в республиках и даже консолидируясь с откровенными фашистами (1993).

Одно из «чудес» Сергия (наряду с воскрешением замерзшего мальчика, обменом поклонами со Стефаном Пермским и др.), в которых, впрочем, нет ничего сверхъестественного, но редкий, редчайший дар прозорливости, чуткости открытого людям сердца, истонченного постом и молитвой: будущих героев Куликова поля он видел в окружении Дмитрия, приехавшего в монастырь за благословением на битву, и в глазах каждого прочел его судьбу; прочел и неизбежность победы.

Любовь Кабо. Ровесники Октября.

Много лет спустя я разглядел реинкарнацию злого духа Зыряновой в деятельной украинской политиканше Юлии Тимошенко. А когда та сменила масть на светло-русую, сходство стало просто поразительным.

Чаадаев. Философические письма. 3.

Не то чтобы я был ярым антисоветчиком, диссидентом — к ним, посвятившим себя борьбе с властью, я испытывал почти такую же неприязнь, как и к самой этой власти, находя в обеих противоборствующих сторонах много общего, в частности формализм и зауженность кругозора. И все-таки странно, что, будучи противником советского строя (пассивным), получая и передавая другим самиздат, не скрывая нигде, в том числе перед учениками и сослуживцами, своих взглядов, я ни разу не пострадал за них. Никто не донес, не стукнул куда следует…

Рим. 3: 20.

Все было хорошо весьма.

Недостижимое достигается именно через посредство его недостижения.

Гераклит. Фр. 123 (DK).

Ницше. По ту сторону добра и зла. II. 34.

Паскаль. Мысли. 434.

Ап. Григорьев. Безвыходное положение.

Достоевский. Бесы.

Пушкин. Заметки по русской истории XVIII века. Ср. формулу Достоевского: «Кто не понимает православия, тот никогда не поймет народа нашего. Мало того: тот не может и любить народа русского».

Не так уж трудно, думаю, было бы доказать, что это — тот же самый, тютчевский «царь небесный». Сам Блок затруднялся объяснить неожиданное явление Христа в конце «Двенадцати», однако и не сомневался в непреложности этого явления («…Чем больше я вглядывался, тем яснее я видел Христа. И я тогда же записал у себя: к сожалению, Христос»). Тютчев, тютчевский русский пейзаж прочно сидел в его подсознании.

Гал. 2, 21.

Платон. Государство. 604 с.

Лукреций. О природе вещей. V. 122.

Николай Кузанский. Об ученом незнании. II. 8. 136.

Витгенштейн. Культура и ценность. 393.

I Кор. 10: 29.

I Кор. 10: 29.

Эйнштейн. Религия и наука.

«Вопросы философии». № 11.

I Инн. 4: 19.

Спиноза. Этика. V. 17. Кол.

Исх. 3: 14.

Лук. 17: 21.

Платон. Тимей. 29 с.

Хейзинга Й. Осень средневековья.

Библия Раджниша. I. 1. 2.

«Лучше ли мы других народов? Ближе ли жизнью ко Христу, чем они? — спрашивает Гоголь и сам отвечает: — Никого мы не лучше, а в жизни еще неустроенней и беспорядочней всех их. “Хуже мы всех прочих” — вот что мы должны всегда говорить о себе».

Искоса брошенный взгляд («легкая косинка»).

Вообще-то я против моральных правил, против какой бы то ни было нормативности. Но в детстве, в юности человек должен выработать свой твердый кодекс. Нравственное поведение — это импровизация, но импровизация, опирающаяся на готовый прочный каркас.

Мф. 7: 1.

II Кор. I: 19–20.

Чехов. Дуэль.

Франк С. Л. Крушение кумиров.

«Первый признак умного человека, — заметил Пушкин, усомнившийся в уме Чацкого, — с первого взгляду знать, с кем имеешь дело…» (Письмо А. А. Бестужеву, конец января 1825 г.)

Недаром сам Грибоедов переправил название «Горе уму» на «Горе от ума» (Жандровская рукопись), и ставить пьесу под первоначальным, отвергнутым заголовком (Мейерхольд) — идиотское пижонство.

Пустота, наводящая ужас.

Мог бы и больше, но внезапная резкая боль в левой половине черепа заставляла меня соскальзывать с перекладины и с минуту корчиться на земле.

Диог. Лаэрт. VIII. 8.

Ср.: «Жизнь человека, как мне порой думается, формируется больше с помощью книг, чем с помощью живых людей: ведь именно из книг, понаслышке, узнаешь о любви и страдании» (Грин Г. Путешествия с тетушкой).

Не надо прикидываться овцой. Улица тоже воспитывала. Вспоминаю, как лет, наверное, четырнадцати я возвращался домой из Третьяковки (в те времена я посещал ее, как храм, — регулярно по субботам). Вчувствовавшись на этот раз в живопись Валентина Серова, я был в состоянии, близком к экстазу. Нес в себе это состояние и берег, с нетерпением предвкушая, как дома выплесну его в собственном творчестве. Но у самой квартиры, на лестнице, был остановлен соседскими парнями года на три-четыре меня старше — Володькой Новиковым и Толькой Циммерманом из нашей «вороньей слободки», Цыганом из жилого подвала… Посмеиваясь, они преградили мне дорогу и не давали пройти. Ничего ужасного, они просто шутили. Но мне-то было не до шуток. Попытка прорваться силой не удалась, уговоры на шутников не действовали. Тогда, чувствуя, что все мое вдохновение загублено безвозвратно, в ярости, почти в слезах, я разразился длинной чудовищной бранью, которая даже их, великовозрастных шалунов, поразила своим цинизмом. И они в недоумении расступились…

Выходит, не избежали (Украина, 2014).

Это была первая песня, которую я услышал в жизни (не считая маминых колыбельных). Ее пел в нашей квартире на Каланчевке Юра Каминский, старый мамин ученик и друг, наш сосед с первого этажа, — одно из самых ранних моих воспоминаний. Звучный бас Юры, печаль и тревога песни, навсегда связавшиеся с образом войны, прочно в меня запали.

Секст Эмпирик. Три книги Пирроновых положений. I. 193.

Там же. I. 226.

Там же. I. 230.

Откр. 3: 16.

Витгенштейн. О достоверности. 519.

Эко. Шесть прогулок в литературных лесах. 6.

«Сомнительно, — замечает по этому поводу Фрейд, — чтобы люди в эпоху неограниченного господства религиозных учений были в общем и целом счастливее, чем сегодня; нравственнее они явно не были» (Фрейд. Будущее одной иллюзии).

Квинт Курций Руф. История Александра Македонского. IV. 13. 9.

Ильф И., Петров Е. Золотой теленок.

Хайдеггер. Бытие и время. § 35. Правда, у Хайдеггера эта фраза означает, напротив, уход от смысла, но тут я с ним решительно не согласен. А сама фраза уж больно хорошо вписывается в мой контекст.

Чехов. Дама с собачкой.

Витгенштейн. Культура и ценность. 374.

«Брезгливости избегайте тоже и к другим и к себе: то, что вам кажется внутри себя скверным, уже одним тем, что вы это заметили в себе, очищается» (Достоевский. Братья Карамазовы. I. 2. 4).

Конечно, в ход идут какие-то услышанные словечки, фразы, запавшие в память черточки внешнего облика… Но они служат только колышками, маячками, по которым выстраивается образ. Изнутри — наружу.

«Здесь кажется более естественным, — уточняет Лейбница наш современник, — говорить о различных возможных состояниях нашего “действительного” мира, чем о нескольких возможных мирах. Однако с позиций логического и семантического анализа второе словосочетание значительно уместнее первого… При нашем словоупотреблении всякий, кто когда-либо готовился к более чем одному направлению развития событий, тем самым имел дело с несколькими “возможными направлениями развития событий”, или, иначе говоря, “возможными мирами”» (Хинтикка. Логико-эпистемологические исследования).

Пушкин. Метель.

Судзуки. Основы Дзен-Буддизма. I. 5.

Бубер. Затмение Бога.

Впрочем, о чеченском плебсе особый разговор. Меня поразил рассказ ростовского врача, похищенного вместе с маленьким сыном средь бела дня прямо на улице. Они оказались не в лесу, не в разбойничьем лагере, а в нормальном горном селе, среди занятых своими делами нормальных сельских жителей — женщин, детей, стариков. И никто не проявил ни малейшего интереса, никто не обращал внимания на привезенных в багажнике пассажиров. Ничего особенного: чеченский мужчина вернулся с работы, с промысла, привез очередных заложников, за которых получит свой выкуп. А не получит — станет отрезать своим жертвам пальцы, уши и т. д. Обычная вещь.

Говорят, в Тбилиси, в апреле 89-го, когда десантники генерала Родионова избивали безоружную толпу саперными лопатками, эти «рыцари» прятались за спины своих женщин. Охотно верю. Бежали робкие грузины…(Лермонтов)

Герцен. Былое и думы. V. 37.

В 50-е годы девушки носили юбки колоколом, подчеркивающие стройность ножек и осиность талии, а хрупкость шеи и покатость плеч подчеркивали пышными «халами». Мужчины, по контрасту, предпочитали пиджаки спортивного покроя с подбитыми ватой плечами и короткие стрижки; в моде были бицепсы, бороды и очки. В середине 60-х все изменилось: те и другие надели расклешенные брюки, распустили волосы по плечам, спортивные пиджаки сменились узкоплечими «битловками»; сближение полюсов на основе общей феминизации выразилось в ни с чем не сравнимой популярности сладкогласых битлов.

Пришвин. Дневник. 6 января 1943 г.

Через несколько лет появился Брандаусов, еще через несколько (когда я лежал в Институте Вишневского на Большой Серпуховке, и наша традиционная встреча происходила в подвальном больничном кафе) — Ленька Груздев. А затем Аркаша Мацнев и Генка Черкасов, разысканные по моей просьбе Сэвом, присоединились к нашим сборищам.

Он и умер как боец весной 2009-го: не жаловался, не звал врачей, никого не звал — просто лег и умер.

Имею в виду не величие имен, а величие эпохи, вызвавшей к жизни эти имена; тогда имело смысл быть и посредственным живописцем. «В сфере большой традиции даже маленькому художнику удается совершенное, потому что живое искусство ведет его навстречу его задаче» (Шпенглер. Закат Европы. Образ и действительность. IV. 2).

Уткин Борис. Легенда о приватизации.

Шелер. Положение человека в космосе. 6.

Нет, один раз все-таки оплошал: в дальнем мулинском карауле, пригретый солнышком, закемарил на вышке и очнувшись, как от толчка, увидел прямо перед собой озадаченную физиономию Федьки Брачуна, разводящего, который не только беспрепятственно проник на территорию поста, но успел уже и подняться ко мне по лесенке.

Э. Д. Добровольская рассказала мне, как, встретив Выголова в библиотеке, упрекнула его: «Что это вы не здороваетесь со мной?» — «Женщина здоровается первой», — отрезал он. «И вы знаете, Сережа, он прав: по правилам хорошего тона мужчина в публичном месте не должен первым обращаться к знакомой женщине. А вдруг это знакомство ее компрометирует…»

Екклесиаст. V. 14.

Спиноза. Этика. V. 23. Схолия.

«И единая человеческая личность в ноосфере, — говорит Вернадский, — не может быть… оставляема без внимания» (Вернадский В. И. Научная мысль как планетное явление. III. 7. 101).