Нижний чин Степан Воинцев попал в плен во время так называемой «резиновой войны». В начале 1915 года австрийские войска начали наступление в Карпатах в надежде отбросить русскую армию от перевалов, ведущих на венгерскую равнину. Для тех и других в условиях горной местности бои вылились в цепь мелких, но оттого не менее ожесточенных стычек с ничтожными общими результатами. Продвижение вперед или назад исчислялось буквально метрами. Ну и солдатскими жизнями, разумеется. Озверение достигло крайних пределов.

Полурота 14-й пехотной дивизии, в которой служил Воинцев, была окружена австрийскими горными егерями по гребню превосходящих высот. И все же русские, возможно, сумели бы вырваться из кольца, если бы враги не применили жуткую техническую новинку, разом сломившую у наших солдат всякую волю к сопротивлению. Со стороны австрийцев раздался винтовочный выстрел, и Степан только и успел заметить, как голова припавшего рядом к камням поручика Лебедянского словно взорвалась изнутри. Брызги крови, перемешанные с ошметками плоти, далеко разлетелись вокруг. От следующего залпа оторванная рука рядового Петрухина выскочила из страшной раны, образовавшейся на месте правого плечевого сустава. Отовсюду слышался дикий вой чудовищно искалеченных людей.

— Братцы!!! Что же это деется?!

Так русские солдаты впервые познакомились с разрывными пулями «дум-дум». Впоследствии те из австрийцев, у кого в подсумках находили обоймы с ними, принципиально не брались нашими в плен, а уничтожались на месте. Однако сейчас остатки полуроты были полностью деморализованы. Не каждый рассудок мог выдержать зрелище столь ужасных увечий. Да и предыдущими боями солдаты были вымотаны основательно. Приходилось сражаться в сильные морозы, по пояс в снегу и при начинавшем уже сказываться недостатке боеприпасов. Выручали русская смекалка и русский же штык. Но не всегда же на них рассчитывать! Особенно когда противник так и сыпет вокруг смертоносной шрапнелью.

Сам Степан в плен сдаваться не собирался. Но от судьбы, как известно, не уйдешь. Один из егерей швырнул со скалы ручную гранату, и от близкого разрыва Воинцев на мгновение потерял сознание. А когда очнулся, то невольно поразился воцарившейся в горах тишине. То тут то там, беззвучно разевая рты, словно в увлекательном «фильме» про войну, метались русские и австрийские солдаты. Красиво взметывались вверх фонтанчики снега, поднятые неслышно летавшими пулями и осколками.

— А? Что? — выронив винтовку и прижав руки к ушам, тщетно прокричал оцепеневший от сознания собственной глухоты Степан. Ответом послужил ловкий удар, которым подскочивший ражий егерь разом сшиб его с ног.

Полностью слух вернулся к солдату лишь через несколько часов. За это время австрийцы построили захваченных пленных в колонну и, подгоняя тех ударами прикладов, погнали в расположение своего полка. Так для Степана Воинцева и его товарищей началась горькая жизнь во вражеской неволе. Ну а что такое плен, объяснять не надо. Окрики конвойных, зуботычины, постоянное унижение. Плюс тяжелый физический труд вкупе с отвратительным питанием. Не далек был тот час, когда и Австро-Венгрия, вслед за Германией, введет и на своей территории продовольственные карточки. Пока же продуктов в тылу хватало. Но, разумеется, только для своих. На долю русских пленных выпадала лишь сушеная свекла да баланда из нечищеного турнепса.

Другое разочарование Степана практически не затронуло. А вот очутившийся с ним в одном лагере призванный из запаса прапорщик Любавин был, что называется, потрясен до глубины души. Тот, как человек образованный и ярый панславист, все никак не мог понять, почему многочисленное славянское население империи Габсбургов не только не стремится, пользуясь моментом, восстать против своего престарелого кайзера Франца-Иосифа, но и храбро за него сражается. Помимо, собственно, немцев и венгров, против русской армии преспокойно воевали и чехи, и словаки, и даже украинские горцы бойки, лемки и гуцулы, к «освобождению» которых призывал свои войска великий князь Николай Николаевич.

Воинцеву же подобные интеллигентские рассуждения были чужды. Будучи простым крестьянином из села Украинская Буйловка Белогорской волости Острогожского уезда Воронежской губернии, он всю жизнь считал себя «хохлом», хоть и говорил, естественно, не на литературном украинском языке, а на своеобразном «суржике», что не помешало Степану завязать знакомство с некоторыми из солдат-гуцулов из охраны лагеря. У тех тоже был свой «суржик». Только не русско-украинский, а украинско-немецкий!

Один из горцев, высокий, вислоусый Григор Зирняк, рассказал, подмигнув, Степану любопытную солдатскую сказку:

— А ты знаешь, отчего война-то началась? Собрались раз ваш царь с немецким кайзером и заспорили. Николай и говорит: «У меня войска столько, сколько зерна на поле!» А Вильгельм в ответ: «Я выпущу такого железного петуха, который все твое зерно склюет!»

Воинцев не мог не признать меткости этой народной байки, вспомнив, с внутренним содроганием, сокрушительный огонь германской и австрийской тяжелой артиллерии, сметавшей и перемешивающей с землей русские позиции. Впрочем, нельзя сказать, будто все западные украинцы одинаково относились к нашим пленным. Люди везде разные. Кто, оглядевшись по сторонам, украдкой перебрасывал через лагерную ограду сухарь или кусок брынзы, а кто, многозначительно передернув затвор винтовки, окриком заставлял отойти подальше от колючей проволоки.

Что до Степана, то пробыл он в прифронтовой зоне не очень долго. Кроме продовольствия, в Австро-Венгрии начал ощущаться и серьезный недостаток рабочих рук. Поэтому однажды всех военнопленных вывели из лагеря, пешим строем пригнали на ближайшую железнодорожную станцию и, погрузив в теплушки, повезли вглубь страны. А там уже узников начали быстро и сноровисто распределять, исходя из своих потребностей. Кого отправили на шахты и заводы, кого — на сельскохозяйственные предприятия. Воинцева же, наряду с наиболее сильными и выносливыми, опять загнали в вагоны и повезли дальше к югу. И вот настал момент, когда на горизонте замаячили вздымавшиеся чуть ли не до самого неба заснеженные вершины Доломитовых Альп.

У себя дома, вместе с односельчанами, Степан наивно называл горами обрывистые меловые утесы высокого правого берега Дона. А иных в степях и не водилось! И лишь попав во время войны в Карпаты, он понял, что такое настоящие горы. Однако Альпы оказались еще выше и величественнее. Долгие годы Доломиты являлись естественной границей между Австро-Венгрией и Италией. Но сейчас, похоже, здешнему спокойствию приходил конец. Итальянцы, хотя и считавшиеся союзниками австрийцев, давно имели к своим северным соседям территориальные претензии. Однако те, за одну только военную поддержку, отдавать Трентино и Южный Тироль отнюдь не собирались. Поэтому воинственные подданные короля Виктора-Эммануила III все чаще и чаще благосклонно посматривали в сторону Антанты. Уловив тревожные тенденции, командование австро-венгерской армии принялось лихорадочно укреплять позиции в горах. Особенно — в окрестностях перевалов, ведущих на территорию страны. Для этой цели использовались любые трудовые ресурсы, вплоть до мобилизованных гражданских лиц и многочисленных военнопленных.

Степан Воинцев оказался приписан к 29-му рабочему батальону, занимавшемуся укреплением и без того труднодоступного хребта Лагацуои. Разумеется, помимо собственной воли. Его согласия, впрочем, никто особо не спрашивал. В противном случае имелась надежно сколоченная батальонными саперами виселица. Если не хочешь болтаться на ней, то бери кирку, тачку или лопату и отправляйся в горы. На позицию «Гоигингер», если быть точнее. От окружающей перспективы и впрямь захватывало дух. Крутые, почти отвесные склоны, сложенные из светло-шоколадного известняка. Гибельные пропасти, на дне которых поблескивали тоненькие ниточки протекавших там рек. Расправившие широченные крылья орлы, зачастую парившие гораздо ниже работающих в скалах людей. И, наконец, резко выделявшаяся на фоне остальных вершин неправильная пирамида горы Тофане, вся расчерченная косыми полосами слоев осадочных пород. Тут не только камни ворочать — просто ходить иногда было опасно!

Их взводом командовал молоденький кадет Схейбек. Подобно своему знаменитому литературному собрату — кадету Биглеру из «Похождений бравого солдата Швейка», он тоже страстно хотел совершить какой-нибудь героический поступок. Вот только контингент обоим попался совершенно неподходящий. Поэтому, когда 15 июня со всех сторон вдруг посыпались итальянцы в своих шипованных ботинках-скарпах и украшенных перьями шляпах, никто и не подумал сопротивляться.

— Ну, что же вы?! Сражайтесь!!! — со слезами на глазах воскликнул Схейбек, которому враги выкручивали руку с судорожно зажатым в ней револьвером.

— Чем? Этим? — на ломаном немецком ответил Степан, отбрасывая в сторону опостылевшую кирку. — И за что?

В роли невольных освободителей выступила 229-я рота батальона альпийских стрелков «Валь-Чизоне». Узнав, что среди захваченных австрийцев находятся и русские военнопленные, итальянцы тотчас отсортировали их из числа прочих. Теперь же они считались союзниками! Чуть позже, уже после спуска на итальянскую сторону хребта, перед Степаном и его товарищами выступил сам командир батальона подполковник Джузеппе Ратти. Русского переводчика, правда, не нашлось, но многие из узников за время нахождения в плену успели по верхам нахвататься немецкого. На нем и беседовали с итальянцами. Ратти не стал ходить вокруг да около. Желающие, сказал он, будут немедленно переправлены в тыл и там будут ждать ближайшей оказии для возвращения на родину. Есть и другое предложение. Те, кто захочет, могут быть зачислены во вспомогательные части доблестной итальянской армии. В таком случае их немедленно поставят на полное пищевое довольствие и даже начнут выдавать жалованье в лирах. А после полной победы над врагом (разумеется, скорой) они тоже вернутся домой, но уже — богатыми людьми!

Степан Воинцев поверил посулам подполковника. И дело здесь заключалось даже не в деньгах. Просто единственный путь из Италии в Россию в условиях военного времени проходил только по морю. А австрийская пропаганда настолько расхваливала успехи немецких подводников, будто бы топивших все без исключения пароходы союзников, что данный вид транспорта среди пленных стал считаться чем-то очень ненадежным. Да и с довольствием Ратти не обманул. Итальянская армия снабжалась гораздо лучше австрийской, и на столах даже вспомогательных подразделений регулярно бывали кофе, сыр, салями, сгущенное молоко, макароны и неизменная каша-полента. Плюс добрая порция красного вина. Альпийские стрелки, впрочем, на высокогорье предпочитали пить виноградную водку — граппу. Но и работу приходилось выполнять специфическую.

Начавшееся поначалу бодро наступление итальянцев в Доломитовых Альпах тоже постепенно застопорилось. Хотя и у них были свои успехи. Пусть и локального значения. Так, 19 октября 1915 года взвод младшего лейтенанта Пеннати из 228-й роты того же батальона альпийских стрелков «Валь-Чизоне» занял горный выступ на пике Малый Лагацуои, расположенный к югу от высоты 2779 и удачно доминировавший над австрийской оборонительной позицией «Фонбанк». Впоследствии его начали называть «Выступ Мартини», в честь нового командующего батальоном подполковника Этторе Мартини. Теперь там кипели ожесточенные бои. Итальянцы закрепились и беспрерывно обстреливали австрийцев, а те то и дело пытались сбить их с выступа. В свою очередь, высокогорные гарнизоны надо было постоянно снабжать. И тут суровая природа Доломитовых Альп диктовала свои условия. В предгорья все необходимое доставлялось на грузовиках. Там грузы уже поджидали караваны мулов, поднимавшие их еще выше. Однако наступал такой предел, когда и эти выносливые животные не могли одолеть все возрастающую крутизну склонов. Тогда в дело вступали так называемые «подносчики», подобные Степану Воинцеву и остальным добровольцам. Они взваливали грузы на свои плечи и карабкались выше шаг за шагом. Туда несли мины, снаряды, ящики с патронами и гранатами, мешки с продовольствием, тюки теплой одежды, бревна, доски и другие строительные материалы. Обратно спускали носилки с больными и ранеными, конвоировали пленных, выносили трофейное и вышедшее из строя свое оружие.

Степан очень скоро запомнил все, даже самые мельчайшие подробности этих монотонных и утомительных восхождений по узеньким тропинкам, тесным расщелинам или деревянным лестницам, проложенным в горах. Здесь крутой поворот, а там находится скальный выступ на уровне колен, через который надо обязательно переступить, чтобы не споткнуться и не полететь вниз. Некоторые так приноравливались, что даже умудрялись дремать на ходу! Иногда «подносчиков» сменяли бесконечные вереницы поднимавшихся на позиции войск. Солдаты шли с полными подсумками патронов, набитыми вещевыми мешками, некоторые помогали себе длинными альпенштоками. Почти все заблаговременно надевали на головы свои стальные каски. Русскому рабочему, если честно, начинали нравиться эти вечно живые и азартно жестикулирующие итальянцы. У них, казалось, напрочь отсутствовало чинопочитание. Так, после первых же серьезных неудач на фронте альпийские стрелки принялись, не стесняясь, распевать язвительные стишки собственного сочинения, далеко не в лучшем свете выставлявшие высшее командование армии. В вольном переводе они звучали так: «Виктор-Эммануил отправился в Кортину посетить своих солдат. Затем он поехал в Фальцарего, где генерал горных стрелков показал: „Вон там Сассо-ди-Стрия, а мы идем обратно!“ Или: „Генерал Кадорна написал своей королеве, что если она хочет видеть Триест, то пусть купит открытку с видом города!“» Их можно было понять. Отнюдь не генералы замерзали в пургу и срывались со скал под кинжальным огнем противника.

В первой половине дня 31 октября Степан Воинцев, как обычно, поднялся к «Выступу Мартини». Сейчас там в который уж раз кипел жаркий бой. Альпийские стрелки отражали очередную атаку австрийских егерей. Степан поначалу не обратил на это ровно никакого внимания, поскольку импровизированный склад, куда он сгружал свою ношу, находился в сравнительно безопасном месте. Да и сама позиция, всего двенадцать дней назад занятая взводом Пеннати, изменилась почти до неузнаваемости. В скалах были оборудованы деревянные укрытия и прорублены дополнительные пещеры и галереи. Немного передохнув и еще раз подивившись человеческой изобретательности, русский «подносчик» собрался уже идти обратно, как вдруг со стороны перевала Вальпарола открыла огонь австрийская артиллерия. Снаряды дальнобойных гаубиц с пронзительным свистом начали падать в расположении итальянцев. Но странное дело. Вместо привычных разрывов отовсюду доносились лишь не очень громкие хлопки. А следом из образовавшихся воронок поползли плотные клубы густого желтого дыма.

— Газы!!! — заорал кто-то нечеловеческим голосом. — Газы, ребята!!!

На «Выступе» воцарилась паника. Как бороться с дьявольской отравой в начале войны толком не знали. Да и противогазов еще не было. Мимо Степана, задыхаясь от кашля, промчался один из альпийцев с искаженным от ужаса лицом. Вслед за ним, побросав карабины, устремились остальные. А тут еще и австрийцы, воспользовавшись тем, что ветер дул в сторону «Выступа», пошли в новую атаку. Однако в одном из укрытий, превозмогая опасность быть отравленными, осталось отделение пулеметчиков-сардинцев. Они и открыли огонь по наступающим австрийским егерям. Те, словно подкошенные, рухнули на скалы, а одинокий «Фиат-Ревелли» продолжал строчить, не давая врагу ни малейшего шанса на продвижение вперед. Газ, похоже, не брал отважных сардинцев, зато боеприпасы, увы, неумолимо подходили к концу. По крайней мере, выпустив несколько кассет, используемых итальянцами вместо более привычных лент, пулемет стал стрелять гораздо медленней и расчетливей.

— Картуччи! Картуччи! — раздался отчаянный крик командира отделения младшего лейтенанта Пиньоли. — О, мамма мия!

Степан не сразу понял, что тот просит принести еще патронов. Однако вокруг уже никого не было. Облако газа, не успевшее доползти до «подносчика», по-прежнему продолжало клубиться, заволакивая собой «Выступ Мартини». Взглянув на него критическим взглядом, Степан на мгновение заколебался между чувством самосохранения и товарищеским долгом. Но тут все мысли из головы вытеснила одна — ясная и понятная. Если итальянцы не сумеют отбиться, то «Выступ» захватят австрийцы. А там что? Опять в плен попадать? Ну уж нет! Пускай сами свеклу сушеную жрут!

Быстро осмотревшись, Степан разворошил штабель одинаковых деревянных ящиков с трафаретной надписью «Cartucce da 6,5» и, наконец, отыскал то, что нужно — коробки со снаряженными кассетами для пулемета. Подхватив сразу две в обе руки, он вдохнул поглубже и, постаравшись задержать воздух в легких как можно более дольше, со всех ног помчался сквозь ядовитую пелену к бункеру пулеметчиков.

— О, руссо! — обрадовавшись, прокаркал кашлявший и утиравший беспрерывно текущие слезы лейтенант. — Молодец! Давай, давай! Темпо!

Вдвоем они мигом заменили почти опустевшую кассету, и Пиньоли опять приник к ходившему ходуном «Фиату». И вовремя. Подобравшиеся близко австрийцы в очередной раз были скошены смертоносной очередью. Степан же, больше не в силах терпеть, ненароком глотнул отравленного воздуха, и в обе ноздри его тотчас словно вонзили по раскаленному гвоздю. Закашлявшись и невольно замотав головой, русский «подносчик» постарался подползти поближе к прорубленной в скале амбразуре. Но, как видно, недаром сардинцы держали в углу своего бункера икону Девы Марии, висевшую по соседству с развешанными по стенам касками. Да и лейтенант Пиньоли не зря перед каждым боем целовал извлеченный из-за воротника мундира маленький нательный крестик. Так или иначе, помог Всевышний или произошло счастливое стечение обстоятельств, однако концентрация газа на позициях пулеметчиков так и не достигла предела, способного отравить взрослого человека. Оба храбреца не только остались живы, но даже не потеряли сознания. А там и подмога подоспела, поскольку итальянским офицерам удалось быстро пресечь панику и навести порядок среди своих подчиненных. Австрийскую атаку отбили.

После отравления газами на «Выступе Мартини» Степан попал в тыловой госпиталь. В палату к «русскому герою» сразу же зачастило множество народу — журналисты, представители общественности, восторженные девицы с цветами, апельсинами и коробками папирос. Совершенно неожиданно очутившийся в центре внимания вчерашний крестьянин поначалу стеснялся этого бесконечного круговорота лиц, то и дело перемежающегося вспышками бурных эмоций и ура-патриотических заверений. Однако особенно сильное впечатление произвел на него визит весьма примечательного посетителя. Сначала в дверной проем вдвинулся довольно объемистый живот, затем показалась солидная окладистая борода с проседью и, наконец, в палату самым натуральным образом вплыл представительный мужчина лет пятидесяти в штатском пальто. Свою шляпу, равно как и сложенный зонтик, он держал в руках.

— День добрый! — к крайнему изумлению всех присутствующих по-русски пророкотал незнакомец, сквозь стекла пенсне всматриваясь в Степана. — Так вот он каков, наш герой! Выглядит молодцом! Ну что ж, давайте знакомиться. Я — Амфитеатров! Он же — «Московский Фауст», он же — «Старый джентльмен»!

— Не имею чести знать! — простодушно признался Воинцев.

Очевидно, ожидавший совсем иной реакции визитер удивленно воззрился на солдата.

— Что, совсем ничего не читали?

— Никак нет, ваше благородие!

— Ах, оставь. Какое я тебе благородие! Да, вот это сюрприз. А я уж, грешным делом, думал, будто мое имя по всей России-матушке гремит. А оно вон что получается. Откуда ж ты такой выискался, служивый?

— Воронежские мы!

— Это я знаю. Степан Воинцев, верно?

— Так точно!

— Ну-с, о ваших подвигах на «Выступе Мартини» я уже наслышан. Поговорим о других боевых эпизодах. Начнем, пожалуй, с Италии. Для русской публики это будет звучать гораздо более экзотично. Как фельетонист с огромным стажем говорю! Здесь, в Доломитах, вы только на Лагацуои были?

— Нет. Еще на Мармоладе.

— О, Мармолада! «Королева Доломитовых Альп»!

— Она самая…

Расположенный на самом левом фланге Доломитов, увенчанный сверкавшим на солнце огромным ледником, горный массив Мармолада вздымался на высоту более трех тысяч метров. 8 июня 1915 года подразделения финансовой гвардии и батальона альпийских стрелков «Беллуно» заняли перевал Омбретта — единственный, связывавший между собой долины Валь-Контрин и Валь-д’Омбретта. Их вел пятидесятилетний горный гид Винченцо Ферзош, хорошо знавший здешние места и сумевший отыскать трудную, но вполне проходимую тропу на вершину стены Вернель. Однако дальнейшее наступление итальянцев, как и повсюду, быстро застопорилось, остановленное проволочными заграждениями и огнем искусно замаскированных австрийских пулеметов. Это и неудивительно. Горные егеря противника тоже были хорошо подготовлены, да и занимали заблаговременно обустроенные позиции на господствующих высотах. Итальянцам же приходилось штурмовать их в лоб, что обходилось немалой кровью.

В свою очередь, обозленные первыми неудачами и гибелью товарищей альпийские стрелки задумали целую карательную операцию. С неимоверными усилиями они умудрились втащить артиллерийское орудие на перевал Кирелле. Впрочем, это было легче сказать, чем сделать. Узкая горная дорога не позволяла встать более чем четверым в ряд, и потому остальные, подобно русским «бурлакам», выстраивались в длинные колонны по десять-двенадцать человек и, впрягшись в импровизированные лямки, тянули пушку за собой. Иногда для транспортировки одного тяжелого орудия собиралось до пятидесяти альпийцев и их помощников. Участвовал в восхождении на Кирелле и Степан. Напрягая все силы, он в то же время то и дело оборачивался назад, дабы посмотреть, как идет в гору пушка. Это занятие полностью поглощало внимание и не давало по достоинству оценить простирающиеся вокруг пейзажи. А они и впрямь были незабываемыми. Больше всего поражала Степана особенность здешнего известняка окрашиваться в розовый цвет на закате солнца. Словно дивный розовый сад короля гномов Лаурина…

Впрочем, суровая действительность вскоре опять властно напомнила о себе. Установив с таким трудом доставленную пушку на перевале, итальянцы навели ее и 6 сентября 1915 года до основания разрушили находившуюся по ту сторону хребта высокогорную гостиницу «Контрин», использовавшуюся австрийцами в качестве тыловой базы. Тем не менее Мармолада так и осталась кратковременным эпизодом в альпийской карьере Воинцева. В основном он все же находился на Лагацуои.

— Понятно, — покивал головой Амфитеатров. — Ну а кормят в итальянской армии как? Терпимо? А то во Франции уже стал гулять целый анекдот. Мол, наши соотечественники, которым посчастливилось бежать из немецкого плена и очутиться в расположении союзников, жаловались, будто на обед им дают сырое мясо и коровий навоз! В конечном итоге выяснилось, что таким образом наши солдатики именовали бифштексы с кровью с гарниром из шпината, ха-ха-ха!

И фельетонист, закинув голову, оглушительно расхохотался. Для приличия усмехнулся и Степан, хотя и совершенно не понял соль шутки. У итальянцев с питанием дело обстояло гораздо проще. И привычней. Полента — та же каша, пусть и по-другому называющаяся. Салями — колбаса. Ну и так далее.

Очевидно, уловив повисшую в воздухе неловкую паузу, «Московский Фауст» поспешил перевести разговор на иную тему:

— Ладно. Теперь давай к делам российским. Так значит в плен ты, милейший, угодил в Карпатах?

— Именно.

— А до того службу где проходил?

— В 56-м пехотном Житомирском полку 14-й пехотной дивизии 8-го армейского корпуса 8-й армии генерала от кавалерии Брусилова! — единым духом выпалил солдат.

— Ничего себе! — изумился журналист. — И как ты все это запомнил?

— Армия, ваше благородие, всему научит. А фельдфебель заставит!

— Охотно верю! И раз ты, друг любезный, под началом Брусилова служил, то, наверное, и в Галиции повоевать успел?

— Только частично. Меня же в армию только после начала войны призвали. Обучали, правда, недолго. Через какой-то месяц в эшелон погрузили и — вперед. А уже ранним утром 29 августа 1914 года наш батальон пополнения получил приказ в спешном порядке идти от Тарнополя к Львову. Дороги развезло от проливных дождей, а на горизонте ощутимо погромыхивало. Там вовсю разгоралась встречная Городокская баталия…

Потерпевшие поражение в сражении на Гнилой Липе и оставившие Львов, Галич и Станислав, австро-венгерские войска решили взять своеобразный реванш. Остановившись на рубеже реки Верещица, они форсированными темпами приводили себя в порядок, стягивая отовсюду подкрепления. Сложившаяся обстановка, казалось, благоволила подданным престарелого кайзера Франца-Иосифа. Перед их силами, насчитывавшими в общей сложности до семи пехотных корпусов, теперь находилась лишь одна русская 8-я армия (3-я двинулась на Раву-Русскую). Ободренные своим численным перевесом, австрийцы перешли в наступление 28 августа 1914 года. Однако и генерал Брусилов не любил отсиживаться в обороне и отдал приказ атаковать. К тому же его армия занимала случайные позиции и вряд ли смогла бы долго удерживать натиск противника. Завязалось упорное встречное сражение.

Первоначально австро-венгерские войска обрушились на правофланговый 12-й корпус, но то был не более чем отвлекающий маневр. Действительно, в скором времени вся тяжесть боя сместилась к центру и левому флангу 8-й армии. В таких условиях Брусилов принялся экстренно собирать все имевшиеся в его распоряжении резервы. В их число попали и два батальона новобранцев, среди которых и находился наш Степан Воинцев. Почти все вновь прибывшие части шли на усиление центра армии, поскольку из донесений воздушной разведки стало ясно, что именно сюда австрийцы переносят направление своего главного удара. Очевидно, они намеревались прорвать русские позиции и вновь овладеть Львовом. Брусилов решил упредить неприятеля, стянув сюда до восьмидесяти пяти батальонов пехоты. К тому же на рассвете 30 августа 7-му и 8-му армейским корпусам было опять приказано атаковать. Правда, продвинулись они ненамного, однако притянули к себе значительные силы противника.

Да и на всем фронте дела у австрийцев начали складываться далеко не лучшим образом. В тот же день их войска потерпели поражение еще и у Равы-Русской, где действовала русская 3-я армия генерала Рузского. Прорвать фронт Брусилова тоже не удалось. Поэтому вечером 30 августа австрийские генералы предприняли короткую атаку, под прикрытием которой и отошли за реку Верещицу, предусмотрительно разрушив за собой все переправы. В общем, боевое крещение у Степана удалось на славу! Главное, что закончилось оно победой русского оружия.

— Да, довелось тебе, братец, пороху понюхать, — уважительно подытожил рассказ Степана Амфитеатров. — И в Альпах, и в Карпатах. Домой-то, небось, охота?

— Не то слово!

— Ну, не горюй. Я постараюсь что-нибудь узнать. Хотя в военное время с возвращением пленных из Европы в Россию дело сложно обстоит. Особенно — для рядовых. Но чем черт не шутит!

Амфитеатров слов на ветер не бросал. У него действительно имелись кое-какие серьезные связи. Проживая сначала в Леванто, а затем в Риме, «Московский Фауст» организовал своеобразное зарубежное бюро влиятельной отечественной газеты «Русское слово», при помощи которого активно боролся с прогерманской агитацией и всячески подталкивал правящие круги Италии к вступлению в войну на стороне Антанты. Впрочем, те и сами этого откровенно хотели. Популярность Амфитеатрова была настолько велика, что он запросто телеграфировал великому князю Николаю Николаевичу в бытность того главнокомандующим русской армией! И получал обстоятельные ответы на свои вопросы. Чего уж тогда говорить о знакомстве с будущим президентом Чехословацкой Республики профессором Масариком! Или самим премьер-министром Италии Алессандро Саландрой!

«Московский Фауст» и впрямь замолвил словечко среди своих влиятельных знакомых в Риме. А тут еще и счастливая оказия подвернулась. Невольного Степанова собрата по оружию лейтенанта Пиньоли надумали откомандировать во французские альпийские части для своеобразного обмена опытом. Вот командование итальянской армии и решило отправить вместе с ним Воинцева. Все равно ведь дорога в Россию через Францию пролегает. А там пусть русский военный атташе граф Игнатьев с соотечественником и разбирается!

После Пограничного сражения и битвы на Марне стало окончательно ясно, что войну до «осеннего листопада» закончить так и не удастся. Начался знаменитый «бег к морю», когда немцы и противостоящие им французы с англичанами принялись постепенно смещать свои позиции к побережью в надежде охватить друг друга с флангов. Однако сделать это не получилось ни у одной из противоборствующих сторон. К 1915 году Западный фронт практически полностью стабилизировался. Непрерывная линия опутанных колючей проволокой траншей протянулась от Северного моря вплоть до самой границы Швейцарии.

В подобной обстановке командование союзных войск принялось настойчиво искать точки, пригодные для решительного взлома немецкой обороны. Среди прочих серьезно рассматривался и скалистый отрог Хартмансвиллеркопф в Вогезах, удачно доминировавший над долиной Рейна. Французы захватили его еще в августе 1914 года, во время своего безудержного наступления на Эльзас. Увы, но немцы оказались сильнее. Почти все первоначально занятые земли пришлось оставить. Хартмансвиллеркопф или «Старина Арман» — одно из немногих, что французской армии удалось удержать в руках. В течение 1915 года здесь периодически вспыхивали ожесточенные схватки с использованием егерей и альпийских стрелков, тем не менее не приведшие к серьезному изменению линии фронта. Ничтожное продвижение на какой-нибудь десяток метров щедро оплачивалось многими сотнями жизней. Недаром французы мрачно именовали Хартмансвиллеркопф, помимо стандартной аббревиатуры HWK или HK, еще и «la mangeuse d’hommes» («пожирателем жизней»).

Очередной «решительный штурм» запланировали на вторую половину декабря. К этому времени в расположение Восточной группы армий генерала Дюбая и прибыли Пиньоли со Степаном. Естественно, обоих, прежде всего, интересовали батальоны альпийских стрелков. Таковых на данный момент здесь имелось всего два — 27-й и 28-й. Если честно, то никакой разницы Степан особо не заметил. В отличие от итальянцев, французы носили не шляпы с перьями, а береты, да широко использовали, в различных перевозках, привезенные из Канады собачьи упряжки. Ну и форму имели довольно необычного, светло-голубого цвета. А в остальном все одно и то же — «адриановские» каски, шипованные ботинки, карабины, альпенштоки.

Зато сами Вогезы, редко где переваливавшие за тысячу метров, Воинцева откровенно разочаровали. На их склонах виднелись жалкие остатки некогда густых еловых лесов — красноречивые свидетельства кипевших здесь ожесточенных боев. Степан вспомнил, как плакали итальянцы при виде непоправимого урона, которому подвергся заповедный лес Паневеджо в Доломитовых Альпах. А ведь по легенде тут бродил сам великий Страдивари, отбирая древесину для своих неповторимых шедевров! Зато теперь лес, способный подарить человечеству еще множество прекрасных музыкальных инструментов, безжалостно уничтожался массированным артиллерийским огнем. Та же история была и в Вогезах. Вместо стройных еловых стволов лишь кое-где возвышались безобразные ряды расщепленных пеньков и обрубков.

А мощь артиллерии все возрастала и возрастала. С ее помощью обе стороны старались преодолеть грозно замаячивший на горизонте тупик позиционной войны. Если в начале года во время Первого сражения в Шампани ураганным считался огонь скорострельных семидесятипятимиллиметровых пушек, то перед декабрьским наступлением на Хартмансвиллеркопф французы стянули гораздо более крупные калибры. В их числе были и два трехсотсемидесятимиллиметровых монстра — мортиры-гаубицы концерна «Филло». Всего же по одному орудию приходилось на каждые тринадцать метров линии фронта! И это на второстепенном участке!

Французы были твердо уверены в успехе. И поначалу разразившееся в девять утра 21 декабря сражение полностью оправдало их ожидания. Сконцентрированный пятичасовой огневой шквал более чем трехсот орудий сделал свое дело. Передовые немецкие позиции оказались в буквальном смысле сметены, а их потрясенные защитники (кто еще оставался в живых) принялись откатываться назад. Перешедшие в 14.15 в наступление 27-й и 28-й батальоны альпийских стрелков почти без сопротивления захватывают Хирценштейн. Удача сопутствует и солдатам 152-го пехотного полка, сумевшим занять Рорбург и Грошерзорг. Однако их дальнейшее продвижение останавливают наступившие сумерки, отсутствие связи и собственные потери. Да и сопротивление немцев, принявшихся перебрасывать к месту прорыва все имеющиеся в наличии войска, многократно возросло. Тем не менее ночью в стане атакующих царило ликование.

— О-ля-ля! — кричали темпераментные французы. — Завтра мы их окончательно побьем!

— Да погодите вы! — пытался урезонить союзников не менее темпераментный, но уже имевший опыт горной войны Пиньоли. — Взять позицию противника еще не главное. Главное — удержать ее в руках!

Увы, но прав оказался именно лейтенант, а не отмахивавшиеся от него французы. Буквально на следующий день переброшенные из-под Мюлуза на поезде 40-й и 56-й ландверные полки вместе с 8-м резервным егерским батальоном стремительным ударом отвоевывают почти все утраченные накануне позиции. «Красные дьяволы», прозванные так из-за традиционных красных штанов прежней формы, оказались совершенно не готовы к столь быстрой ответной реакции. Их 152-й пехотный полк был окружен на вершине и практически полностью уничтожен. Единственным зримым результатом двухдневных боев стали новые горы трупов, густо усеявших заснеженные склоны Хартмасвиллеркопфа.

— Вот вам и «о-ля-ля!», — в бессильной ярости скрипнув зубами, пробормотал Пиньоли.

В отличие от лейтенанта, Степан в штабах подразделений чувствовал себя не очень уютно из-за обилия множества важных офицеров с большими звездами на погонах. Он, как и все рядовые солдаты, в соответствии с крепко усвоенной народной мудростью старался держаться от начальства подальше. Да и препятствовал языковой барьер. С простыми «пуалю» хоть жестами объясниться можно! Тем не менее почти сразу после прибытия в Вогезы Степан быстро нашел себе занятие по душе. Поплевав на ладони и вооружившись лопатой, он принял самое деятельное участие в обустройстве огневой позиции для одной из вышеупомянутых тяжелых гаубиц концерна «Филло». А дел там хватало. Для установки огромного лафета требовалось выкопать капонир в земле, частично гасивший чудовищную энергию отдачи, проложить узкоколейку для подвоза снарядов, установить лебедку и так далее. Поэтому помимо самих артиллеристов, в обслуге орудия было много и простых рабочих, резко выделявшихся на фоне военных своими сугубо штатскими пиджачками, кепками и жилетками. Вот к ним Степан и присоединился. Те сочувственно похлопывали русского товарища по плечу, во время редких перекуров протягивая ему бутерброды с сыром и оплетенные бутыли сухого красного вина. Степан никогда не был его особым поклонником, однако постепенно привык. Особенно после итальянского «кьянти»!

Оставался Степан у гаубицы и во время артиллерийской подготовки 21 декабря. Как и любой не избалованный техническими изысками человек, вчерашний крестьянин испытывал почти детский восторг при виде огромного, задранного почти вертикально орудийного жерла, методично изрыгавшего очередные окутанные дымом и пламенем пятьсот килограммов смертоносного груза. Об участи нещадно истребляемых немцев не хотелось думать. Более того, Степаном владело совершенно искреннее мстительное чувство. «Это вам за Карпаты!» — при каждом залпе мысленно приговаривал он.

В общем, к работе артиллерии никаких претензий не возникло. Это пехота потом все «испортила». По крайней мере, так думали в вышестоящих штабах. Тем не менее наступательный дух французов после столь обидной неудачи отнюдь не угас. 28 декабря 12-й батальон альпийских стрелков атаковал Нижний Рехфельсен и занял его практически весь, за исключением небольшого участка, где в полном окружении оказались около тридцати немцев из 74-го пехотного полка. Капитулировать те отказались. На следующее утро, как и в прошлый раз, немецкие гвардейские егеря попытались деблокировать своих товарищей, но потерпели неудачу. В этот же день бесконечный мартиролог жертв «Старины Армана» пополнился и командиром французской 66-й пехотной дивизии генералом Марселем Серре. Потрясенный до глубины души картиной всеобщей смерти и разрушения, он, невзирая на град пуль и осколков, практически постоянно находился на передовых позициях. По крайней мере, у окружающих сложилось стойкое впечатление, что Серре явно искал смерти.

Накануне атаки на Нижний Рехфельсен, в 7 утра 27 сентября, он вновь посетил траншеи для того, чтобы лично поставить боевую задачу капитану Полю Мане. Затем генерал присел на ложемент окопа и, с грустью посмотрев на подчиненного, произнес: «Мой бедный мальчик!» Сердце Мане сжала неизъяснимая тревога. Вскочив на ноги, он с горячностью закричал: «Генерал, ваше место не здесь! Прошу вас, уходите! Немцы непрерывно атакуют. Не доставляйте им еще и радости от гибели командира 66-й дивизии!»

Серре только пожал плечами: «Бывают времена, мой друг, когда смерти только рады». Наконец, вняв настойчивым мольбам капитана, генерал скрылся в восстановленном ночью ходе сообщения, бросив напоследок: «Жизнь, как и война, — такая разочаровывающая штука». 29 декабря, во время немецкой контратаки на Нижний Рехфельсен, Марсель Серре был ранен в колено осколком снаряда. Невзирая на то, что на следующий день ногу экстренно ампутировали, спасти генерала не удалось. 6 января 1916 года он умер в госпитале от гангрены.

Два дня спустя закончилась и активная фаза боев за Хартмансвиллеркопф. Решительная контратака свежих немецких 188-го и 189-го пехотных полков свела на нет практически все предыдущие французские территориальные завоевания. Линия фронта в основном вновь вернулась к своим прошлогодним очертаниям.

Хлопоты же по возвращению Степана домой начались сразу после его приезда с фронта в Париж. Правда, поначалу русский военный атташе полковник Игнатьев совсем не воспылал желанием возиться с очередным, свалившимся словно снег на голову, военнопленным. Потому и предложил Степану пока поработать на химической фабрике «Аллэ и Камарг». Мол, все бежавшие из плена русские солдаты так делают. А если каждого из них в Россию отправлять, то, извините, никакого тоннажа не хватит! Однако Воинцев, чувствуя за плечами недвусмысленную поддержку итальянского представителя при французской Ставке полковника Монтанари, что называется, «уперся рогом». Отправляйте на Родину — и точка! И Игнатьев уступил.

Из Франции в Россию в условиях военного времени можно было попасть несколькими путями. Самый длинный, из них — почти кругосветное путешествие через Дальний Восток, не хотелось и рассматривать. Другой вел вокруг Скандинавии в Архангельск или Романов-на-Мурмане. И, наконец, третий пролегал по территории нейтральной Швеции вплоть до границы с Финляндией, тогда входившей в состав Российской империи. По нему частенько выезжали на Запад различные военные, дипломатические либо думские делегации. Решили отправить вокруг Балтийского моря и Степана.

Родина-матушка, вопреки всем ожиданиям, встретила своего блудного сына совсем неласково. Не было ни цветов, ни ковровой дорожки. Более того, вместо давно чаемого отпуска Степана прямиком направили в запасной полк. Да не в родной Воронеж или куда-нибудь поближе к дому, а аж в стоявший на самой Волге Царицын. Однако перед тем как отбыть к новому месту службы, Степан неожиданно очутился в эпицентре так до конца и не понятой им интриги. К 1916 году прежний офицерский корпус русской армии уже потерял свою былую монолитность. Все громче в нем стали звучать голоса своеобразных «младореформаторов», где тайно, а где и явно критиковавших пребывавших на высших постах «стариков» за косность мышления и дедовские методы руководства. При этом хорошим тоном в определенных кругах стали постоянные ссылки на западный опыт ведения войны. «Давно, давно пора и нашей армии перенять французские и британские методы, да, жаль, замшелые умы и темные силы этого не понимают», — притворно вздыхали мечтавшие о генеральских лампасах майоры и подполковники.

Для того чтобы добиться вожделенной цели, в ход шли разные способы. В том числе — и всевозможные комиссии, зачастую инспирированные не военным руководством, а представителями «прогрессивной общественности». Но ведь откуда-то им становилось известно о многих болевых точках действующей армии. И вот тут, очевидно, не обходилось без добровольной помощи «младореформаторов». Иначе откуда в таком случае в прессе периодически муссировались вроде бы секретные сведения о численном составе некоторых частей? Как, например, в случае с 77-й пехотной дивизией, потерявшей с начала войны уже 72 тысячи человек! Возможно, в других соединениях дело обстояло не лучше, однако именно эта информация попала на страницы газет. Оттого в 77-ю дивизию и отправилась очередная комиссия для выяснения столь больших потерь.

Нежданно-негаданно включили в нее и Степана. Тут, скорее всего, «младореформаторы» просто не разобрались. В спешке они приняли Воинцева едва ли не за полноправного представителя итальянской армии, каковым тот, естественно, не являлся. Конечно, в ходе поездки недоразумение быстро прояснилось, но было уже поздно. Да и сам прикомандированный к делегации Степан чувствовал себя откровенно неуютно рядом с «господами» и потому старался все время держаться поближе к денщикам.

В расположение дивизии прибыли 23 марта 1916 года, через Лунинец и Сарны. Ее 308-й пехотный Чебоксарский полк стоял в это время на реке Стырь. Причем штаб и тыловые подразделения находились по одну ее сторону, а передовые части — по другую. Для переправы с берега на берег приспособили давно взорванный железнодорожный мост, между опорами которого саперы настелили временный настил. От станции до расположения полка можно было добраться на дрезине, чем визитеры и воспользовались.

Вообще, в тот день в землянке полковника Василия Ивановича Глыбовского собралась весьма разношерстная компания. Когда столичные гости вошли внутрь, то там уже сидели полковой батюшка, а также два брата милосердия со стоявшей на станции санитарной летучки, немало удивившие Степана своими необычными серебряными погонами. В армии прежде он отродясь такого не видел. Один из медбратьев — худощавый юноша с кудрявым чубом, представившийся Дмитрием Фурмановым, даже находился в звании прапорщика. Только не армейского, конечно, а «земгоровского». То есть состоявшего на службе в объединенном «Союзе земств и городов» (сокращенно — «Земгор»).

Между тем батюшка, а вслед за ним и остальные визитеры принялись уговаривать полковника разрешить им посетить непосредственно окопы.

— Так ведь опасно. Там постреливают. Как бы греха не случилось, — попытался урезонить их Глыбовский.

— Да ведь на всю жизнь, господин полковник, на всю жизнь. Больно охота посмотреть, — не сдавался священник.

— Ну, если вы уж такой храбрый — что ж, пойдемте. Только разделиться надо, господа. Кучей не надо идти. Лучше — по двое.

Окопы представляли собой подлинный лабиринт, сырой и прохладный. Даже Степану они были в диковинку, поскольку доселе столь наглядного проявления позиционной войны он не видел. Инженерная мысль не стояла на месте, постоянно придумывая все новые и новые виды маскировки. С фронта огневые точки прикрывались деревянными заслонами, сделанными в несколько рядов, промежутки между которыми засыпались грунтом. Снаружи все это сооружение искусно обкладывалось дерном, чтобы создать у неприятеля полное впечатление обычного зеленого холма. Для наблюдения и ведения огня оставались лишь небольшие, тщательно замаскированные амбразуры. Такими же заслонами в ряде мест сверху перекрывались и сами траншеи.

Для несущих боевое охранение солдат в стенках окопов откапывались укрытия, где те могли отдохнуть прямо на брошенной на землю соломе. Каждая такая примитивная землянка вмещала по шесть человек. Перед гостями фронтовики не преминули похвалиться недавно захваченным во время вылазки немецким пулеметом — новым и делавшим до 420 выстрелов в минуту. Хватало и иных впечатлений. Батюшка, например, неутомимо собирал осколки снарядов, гильзы, шрапнельные стаканы, то и дело приговаривая, что это теперь ему «на всю жизнь, на всю жизнь». Фурманов же тем временем разговорился со Степаном. Он, как видно, тянулся к нижним чинам.

— Ну а ты, братец, чего здесь делаешь? Среди офицеров-то? Я поначалу тебя за денщика принял, а потом понял, что ошибся.

— Да я и сам не знаю, ваше благородие, чего меня сюда потянули. Только недавно на землю родную вернулся. Сначала в полоне австрийском был, затем у союзников обретался. Думал, хоть на побывку домой отпустят, а тут вишь какая незадача.

— Что ж, с отпусками сейчас действительно проблема. Их больше ловкачам каким-нибудь дают, чем честным солдатам. Одному вон ухарю пришла телеграмма, будто отец его при смерти лежит. Ну и отпустили. Как не пустить-то? Чай, все мы люди. А потом выяснилось, что и отца у того уже лет двенадцать как в живых нет. Начальство веру в людей и потеряло. Вот так из-за одного подлеца отпуска по семейным причинам больше никому не дают.

— Беда. Так я, вить, не по семейным обстоятельствам. Слыхал, будто по возвращении из полона побывку должны давать.

— Тут я ничего не могу тебе сказать. Может и дадут.

— Будем ждать. А еще у меня вопрос к вам, ваше благородие. Что это за форма на вас такая чудная? Никогда прежде не видел.

— Это, братец, форма земского союза. Неумные люди нас еще «земгусарами» называют. Хотя, с другой стороны, я и сам все чаще убеждаюсь, что первоначальный благородный порыв давно, к сожалению, выродился во что-то иное. Не скажу за всех, но многих в первые дни войны влекла в союзы именно идея. Хотелось, презрев опасности, помогать ближнему своему. Поэтому люди и шли на труды и лишения. Конечно, хватало здесь и просто экзальтированной молодежи, поддавшейся единому патриотическому порыву. Они, пожалуй, и отсеялись быстрее всех. Выяснилось, что никакой особой романтики на войне нет, а есть грязь, кровь, человеческие страдания. Да и не всегда, положа руку на сердце, санитарные поезда и отряды находились в работе. В период затишья на фронте и они вынужденно были в простое. Это тоже расхолаживало людей. Плюс ко всему за неимением раненых тогда приходилось иметь дело с больными, в том числе и венерическими. Приятного, согласитесь, мало. Вот и побежали из отрядов первые неустойчивые.

А на смену им уже шли другие, правда, движимые совершенно иными целями. Когда первоначальный патриотический угар схлынул, выяснилось, что войну «до осеннего листопада» окончить не удастся. Более того, она приобрела поистине мировые масштабы и требовала все больше и больше людей. Союз же давал прекрасную возможность от передовой увильнуть. Причем на вполне законных обстоятельствах. Сам был живым свидетелем тому, как в санитары-добровольцы, по ходатайству сверху, зачислялись совершенно случайные люди. Единственная их ценность заключалась в том, что они являлись чьими-то родственниками или хорошими знакомыми. Разумеется, пользы от подобных работников не было совершенно никакой. Зато они преспокойно сидели вдали от фронта, занимая чье-то место, да еще и получая неплохие оклады.

Это, кстати говоря, еще один наш бич. Получаемое по субсидии высокое денежное содержание совершенно развратило и земский, и городской союзы. Многие из тех, кто поначалу не брал ни единой копейки, теперь спокойно кладут в карман сотни рублей. Да еще и заявляют при этом, будто получают не жалованье, а суточные, поскольку не служат, а «работают». Разумеется — с благородными целями! Куда ж без них. Помню, как в начале войны, во время службы в 209-м санитарном поезде на Кавказском фронте, был буквально шокирован, узнав, что обед там состоял из трех перемен блюд. И это в годину бедствий! Когда же мы с другими санитарами, указав на подобное несоответствие, призвали малость поумерить аппетиты, то нас и слушать никто не стал. Свое брюхо, чай, дороже! Не на кровные же пировали. «Так положено», — вот и весь ответ.

Немало вредят делу и всевозможные склоки и дрязги. Несмотря на то что еще в 1915 году земский и городской союзы объединили в одну организацию, подлинного единства между нами до сих пор не наблюдается. Фигурально выражаясь, каждый кулик по-прежнему свое болото хвалит. Для земцев все земское хорошо, а городское плохо. И наоборот. Почему так получается, я не знаю. Подобное соперничество, видно, с самого начала идет. Я и сам, признаюсь, с предубеждением относился к городским организациям. Хотя ничего отрицательного об их работе и не слышал. Вот так и выходит, что дело делаем одно, но как-то порознь.

Да что говорить о горожанах, когда и среди самих земцев явное разделение имеется. Гребенщиков вон на каждом углу восхваляет героизм и самоотверженность сибирских отрядов. Мол, сибиряки и отступают последние, и работают лучше, да и вообще больше всех радеют за Россию. Слушать это неприятно. Как будто все остальные только и делают, что щи лаптем хлебают!

А откровенные интриги? Сколько на моей памяти было случаев, когда только-только назначенный новый начальник, то ли от гипертрофированного самомнения, то ли от откровенной глупости, сразу ломал налаженный порядок работы коллектива. Причем даже не давая себе труда ознакомиться с местными условиями. На все вопросы следовали стереотипные ответы, типа: «Я здесь начальник (начальница)», «Я так решил (решила)», «Слово мое — камень» — и так далее. Зато эти люди громче всех рассуждают о земстве, хвалят его, будто новые ботинки, на деле же внося разлад и сомнения. Сами видите, в каких условиях нам порой приходится работать!

— Да, тяжеленько, — выслушав этот крик души, покачал головой Степан. — Дурость, она везде все портит.

— Послушайте, милейший, а вы часом не меннонит[1]? — неожиданно перескочил на новую тему Фурманов.

— Кто? Я?

— Да.

— Нет. Бог миловал. Православный!

— Жаль. У нас, в поездах, они считаются лучшими работниками. Все грамотные, услужливые и надежные. Уж если меннониту что поручил, то будь уверен — непременно сделает. Причем хорошо и молча.

— Так им же оружие запрещено в руки брать. А я, почитай, с первых дней войны призванный.

— Да, незадача. А я было подумал, нельзя ли тебя, братец, к нашему делу пристроить.

— Благодарю покорно, ваше благородие. Только вряд ли военное ведомство меня сейчас отпустит…

Степан угадал. Когда «младореформаторы» убедились, что вернувшийся из-за границы солдат никакой ценности для них не представляет, то к нему резко потеряли интерес. И направили, как и первоначально планировалось, к новому месту службы.

В Царицыне Воинцев в первый раз и увидел Хлебникова. Конечно, тогда Степан еще не знал, что перед ним знаменитый поэт, а также, по совместительству, «Председатель Земного шара» и прочая, и прочая. Просто из окружающей толпы солдат 93-го запасного пехотного полка ратник ополчения II разряда Виктор Хлебников выделялся как высоким ростом, так и несколько отстраненным выражением лица человека «не от мира сего». Словно погруженного в какие-то свои, глубоко сокровенные мысли. Ну и совершенно нестроевым видом, разумеется. Он не мог никак приноровиться шагать в ногу, постоянно путался в командах и, что самое страшное с точки зрения вышестоящего начальства, периодически забывал отдавать честь. А за это полагалась незамедлительная гауптвахта. Не шибко складывались отношения у поэта и с товарищами по казарме. Будь Хлебников помладше, то его в полку, несомненно бы, затравили. А так — просто относились как к своеобразному юродивому.

Потому неудивительно, что поэт с видимым воодушевлением воспринял появление человека, только недавно вернувшегося из-за границы. Пускай и не шибко грамотного и в делах искусства почти ничего не смыслившего. Соответственно, ни о какой тесной дружбе между ними не могло идти и речи. Хлебников, невзирая на свалившиеся на его голову армейские злоключения, все равно держался несколько свысока. Он вполне заслуженно считал себя гением и человеком, добившимся в жизни чего-то. Пусть это «что-то» и ограничивалось участием в коллективных полулюбительских сборниках, издававшихся ничтожным тиражом. Это, впрочем, совсем не мешало Степану относиться к поэту с известной долей благоговения. Ведь тот был «барином», да еще и «образованным»! Одно титулование чего стоит! «Король времени Велимир I»! Не абы кто!

Хлебников же искренне считал, что солдатчина способна попросту убить в нем поэта. И это в те дни, когда загадка «законов времени», казалось, приблизилась к полному своему разрешению! За неимением иных собеседников заросший бородой мечтатель щедро делился своими выкладками и идеями со Степаном.

— Виктор Владимирович, — однажды робко спросил тот, — а каким оно будет, наше будущее?

— Конечно, прекрасным! — экспансивно воскликнул поэт. — Все, буквально все должно измениться! Ведь научно-технический прогресс открывает перед нами широчайшие возможности! Возьмем, к примеру, архитектуру. Неужели мы и дальше будем жить в спрессованных в пределах улиц и, словно слитых воедино, домах-крысятниках?! Разумеется, нет! Развитие новых технологий приведет к тому, что каждый сможет выбирать себе жилье по собственному вкусу. Представь, только — дом-качели!

— Как это?

— Очень просто! Берется домик и подвешивается на тросах меж двух опор! И плавно раскачивается, в такт дуновению ветра!

— Интересная идея. А мутить, извиняюсь, не будет?

— Ну… — Хлебников на мгновение задумался. — Ну, это же не для всех! Для моряков там или мыслителей. Да и вообще, дом будущего скорее будет напоминать железный остов. Или каркас, к креплениям которого станут прикрепляться передвижные стеклянные домики-каюты. Человечество таким образом полностью удовлетворит свою страсть к путешествиям. И ездить по белу свету ты будешь не сам, лично, а вместе с собственным жильем! Особенно если каюты эти сумеют сделать летающими. Тут и вовсе горя мало! Надоело тебе, например, в Москве — так не беда! Отстыковался от своего места в общем доме-каркасе и лети, себе, положим, в Амстердам. Или в Рим. А там тебя уже ждут.

— Звучит, конечно, прекрасно, но осуществимо ли на практике? Как в той же Италии смогут узнать о моем прибытии?

— Ну, это и вовсе проще простого! Не забывай, дорогой друг, о современных технологиях! При подлете к любому выбранному городу связываешься по радио с местным регулировщиком или диспетчером и сообщаешь о своем желании временно пожить у них. А тот, в свою очередь, указывает тебе номер башни со свободным местом. И все! Спокойно пристыковываешься и гостишь, сколько душа пожелает. Радио — это вообще великая вещь. И в будущем, судя по всему, роль его будет исключительно велика. Передача новостей со всего мира, мгновенная связь между людьми, живущими на разных континентах, передача изображения по радиоволнам, да мало ли еще что. Даже дух захватывает…

Суровая действительность, впрочем, иногда властно вторгалась во все эти прекраснодушные мечтания. Спустя неделю после этого разговора Хлебников загремел в лазарет. А еще через несколько дней в расположении полка появился молодой человек, разыскивавший поэта. Степан в это время вместе с остальными солдатами участвовал в обычном воскресном параде, проходя строем по расположенному в двух верстах от города импровизированному плацу, и о случившемся узнал не сразу. Приезжего звали Дмитрием Петровским. Это был один из прежних друзей Хлебникова, специально приехавший в Царицын. Отыскав, наконец, поэта в лазарете, он сразу же увел того в город. Там, на трамвайной остановке, обоим посчастливилось встретить еще и архитектора и художника-новатора Владимира Татлина. И тут же, не сговариваясь, экзотическая троица договорилась прочесть совместную лекцию в местном «Доме науки и искусств». Все хлопоты по ее устройству взял на себя Петровский. Однако командование полка, и так косо смотревшее на чудачества Хлебникова, наотрез отказалось отпустить того на выступление, посвященное собственному творчеству. Пришлось «королю времени» прибегнуть к банальнейшей самоволке. Впрочем, для того, чтобы «не дразнить гусей», договорились, что основную часть лекции будет вести Петровский, а Хлебников при нужде станет подсказывать из-за кулис. Но подобная конспирация, разумеется, никого не могла привести в заблуждение. Присланные из полка фельдфебели и унтер-офицеры прекрасно знали, где следует ловить сбежавшего поэта.

Лекция, в привычно вызывающем футуристическом стиле называвшаяся «Чугунные крылья», состоялась 25 мая 1916 года. Арендованный под выступление зал был практически пуст. Внутри сидели лишь полковые шпионы, намеревавшиеся прихватить Хлебникова, что называется, на месте преступления, да несколько местных городских сумасшедших. Да и впрямь, о каком футуризме могла идти речь, если всего три года назад солдаты тогда расквартированного в Царицыне 187-го Аварского пехотного полка после мытья в бане стали развешивать свое выстиранное белье прямо на оголенные электрические провода?! Двоих убило током. Сразу же после этого по всему городу прошли манифестации с красноречивым лозунгом «Долой электричество!» А вы о каком-то там будущем…

Пошел на лекцию и Степан. Причем, в отличие от прочих, по личному приглашению Хлебникова. Да и увольнительная весьма кстати подвернулась.

Открывший выступление Дмитрий Петровский сразу начал говорить о вещах поистине невероятных:

— Все мы сейчас без преувеличения находимся на пороге величайшего открытия в истории человечества! Впервые появилась возможность постичь законы такого, казалось бы, неуловимого процесса, как время. Да, да, не смейтесь. Именно так. Согласно вычислениям, опубликованным выдающимся пророком современности, поэтом, мыслителем и математиком Велимиром Хлебниковым в его труде «Время — мера мира», течение времени, как видно из названия, тоже подчиняется определенным числовым закономерностям. На данный момент открыто лишь несколько основополагающих чисел, и мы, по сути, находимся еще только в самом начале пути. Тем не менее даже предварительные наброски способны дать поистине потрясающие результаты. Судите сами.

Первым в этом ряду по праву стоит число 365, или «год богов». Почему — объяснять, думаю, не стоит. А вот вторым по значимости в изучении законов времени следует признать число 48. История его возникновения пока до конца не выяснена, но важность не вызывает никаких сомнений. Ведь именно путем отнимания 48 от 365 было получено третье эпохальное число — 317. Его еще можно назвать «колебательными волнами». Именно оперируя числом 317 и его производными, наш гениальный современник Хлебников заложил первый кирпич в основу изучения и упорядочения единого закона времени. Не верите? А зря. Приведу лишь несколько примеров из общеизвестных фактов мировой истории. В 665 и 31 годах до нашей эры соответственно Египет покорили ассирийский царь Ашшурбанипал и Юлий Цезарь. Но эти события отстоят друг от друга на 634 года, или ровно на 317, умноженное на 2! Идем далее. Великий поход Наполеона в Россию состоялся спустя 951 год после набега варягов на Царьград, тоже, кстати говоря, окончившегося неудачей. Но число 951 есть не что иное, как 317, умноженное на 3…

И так далее, в том же духе. Впрочем, иногда Петровского, а вернее Хлебникова, чей свистящий шепот отчетливо доносился из-за кулис, откровенно заносило. Среди его многочисленных цифровых выкладок встречались, например, и такие: «В 1911 году в Швеции было 317, помноженное на 95, финнов и норвежцев»! В завершение вечера пару слов о своем творчестве, а также законах «формы и веса» сказал и Владимир Татлин. В целом лекция прошла достаточно ровно, однако без некоторого конфуза обойтись все же не удалось. Когда по окончании выступления был поднят занавес, чтобы Петровский и Татлин смогли пройти за кулисы, перед зрителями во всей красе предстал не успевший спрятаться Хлебников. Таким образом, к длинному списку его дисциплинарных проступков автоматически прибавился еще один.

В полной мере осознав это, «король времени» решил махнуть на все рукой и, вместо явки с повинной в полк, продолжить вечер в гостинице, где остановился Петровский. И так ведь: «Семь бед — один ответ»! Помимо его и хозяина, туда же отправились и Татлин со Степаном, купив по пути чайной колбасы, ситного хлеба и дешевого красного вина.

Войдя в скромно обставленный номер, Хлебников снял фуражку и задумчиво произнес:

— Да, только в таких местах я и чувствую себя по-настоящему свободным. Словно путешественник, приехавший в незнакомый город. Гостиница помогает сохранить иллюзию утраченной свободы. Вот так посидишь здесь — и поневоле забудешь, что утром тебя опять ожидает казарма с ее потоками ругани и кулачной учебы. А вообще, если честно, никакого будущего для себя в армии я не вижу. Ну разве что мне дадут какую-нибудь очень интересную службу. К примеру, на воздушном корабле «Илья Муромец». О подвигах наших авиаторов так увлекательно пишут! Да и, по-моему, будущее именно за покорением неба!

— Вполне возможно. Но не в такой форме, как сейчас, — покачал головой Татлин — подобно Хлебникову, человек громадного роста со светлыми волосами и простым выражением лица. — Слишком уж нынешние аэропланы смахивают на тупиковый путь развития воздухоплавания.

— Почему?

— Ну посуди сам, Велимир. Что в современных «фарманах» и «моранах» от птиц? Да ровным счетом ничего! Обшивка жесткая, а у птиц, напротив, оперение мягкое, пластичное. Оттого они и могут парить часами, практически не затрачивая усилий! Вот я и хочу, основываясь на их анатомии, создать совершенно новый летательный аппарат. Легкий и гибкий, человек в котором не будет праздно сидеть в кожаном кресле, а располагаться лежа, подобно пловцу. И управлять руками и ногами!

— Хм, а какой же двигатель будет стоять на вашем аппарате? — наконец отважился подать голос Степан, целиком захваченный разворачивавшейся перед ним новой грандиозной мечтой.

— Ясное дело, что не бензиновый! Я полагаю, что педального привода, при всей легкости конструкции, будет более чем достаточно! Типа как на велосипедах. И летать на нем следует учить сразу с восьмилетнего возраста. Словно птенцов ставить детей, так сказать, «на крыло»! Пусть привыкают! Вот когда у каждого будет свой собственный летательный аппарат, тогда мы и придем к светлому будущему!

— Полностью с тобой согласен, Володя! — незаметно подмигнул остальным Хлебников. — А как же ты планируешь назвать свой чудо-аппарат?

— Как? Ну хотя бы «летатлин»!

— Звучит оригинально. Это, получается, производное от слова «летать» и твоей фамилии?

— Получается, так, — скромно потупился художник.

— Хвалю. Жаль только, что ни одного экземпляра «летатлина» пока не построено. Придется проситься на «Илью Муромца»…

Разговор этот имел весьма необычные последствия. Отсидев в очередной раз на гауптвахте, Хлебников подбил Степана составить ему компанию в написании рапорта о переводе в эскадру тяжелых бомбардировщиков. Получив его, командир полка чуть не лишился рассудка:

— Да они что, шутки шутить вздумали?! — задыхаясь от душившего его гнева, воскликнул тот. — Хороши авиаторы, ничего не скажешь! Один толком в ногу до сих пор ходить не научился, другой тоже хорош с его церковно-приходской школой! И они еще о нашей гордости — эскадре «Муромцев» — заикаются! Ничего себе! Да надо мной вся армия смеяться будет, если я таких клоунов туда направлю! Нет, нет и еще раз — нет!

Хлебников, впрочем, если честно, на иной ответ и не рассчитывал. Поэтому он, параллельно с неудачной попыткой завербоваться в авиацию, обратился к своему другу и соратнику по футуристическому движению Николаю Ивановичу Кульбину, имевшему приравнивавшийся к генеральскому чин действительного статского советника, с просьбой о признании себя невменяемым. И тот незамедлительно начал действовать. В конечном итоге у поэта и впрямь обнаружили «состояние психики, которое никоим образом не признается врачами нормальным», и направили для дополнительного обследования в земскую больницу в Астрахань. А Степан, с очередным маршевым пополнением, отправился на фронт…

Единственное, в чем порадели бывалому солдату в Царицынском воинском присутствии, заключалось в том, что приписали его к 26-му Могилевскому пехотному полку, входившему в состав «родной» 7-й пехотной дивизии, в мирное время дислоцировавшейся в Воронеже. Правда, перебрасывалась она на усиление другой армии — 11-й, но это было не суть важно, поскольку прежний командующий 8-й армии генерал Алексей Алексеевич Брусилов тоже пошел на повышение и сейчас возглавлял весь Юго-Западный фронт. Так что воевать Степану предстояло в практически тех же самых местах, что и полтора года назад, да и к тому же с хорошо знакомым начальством. Вот только время было иным.

Едва попав в действующую армию, Степан начал замечать первые признаки растущего недовольства, пока еще, правда, тлеющего под спудом. Нижние чины откровенно устали от войны. Да и в качественном составе войска заметно изменились. Если в прежнее время на службу призывали только после строжайшего отбора, то сейчас гребли практически всех. За исключением, разумеется, откровенных инвалидов. Ну и тех, у кого хватало денег и связей для того, чтобы откупиться от передовой. Не в лучшую сторону изменилось и продовольственное снабжение. О щедрых пайках первого периода войны теперь вспоминали с умилением. Шутка ли, по тогдашним нормам только на одного солдата действующей армии полагалось три фунта хлеба, фунт мяса и полфунта сала. Вот уж действительно, ешь не хочу! В шестнадцатом году о подобном изобилии можно было только мечтать. Лишь по большим праздникам серьезно урезанная порция мяса поднималась до привычной фунтовой нормы. Иногда к ней прибавлялись еще и фунт подсолнечных семечек, одна селедка и полуфунтовая белая булка.

Другим откровением для вернувшегося из чужих краев Степана стало то, что стране так и не удалось достичь полного единения, необходимого для окончательной победы над врагом. И немалая доля вины в этом лежала на правящей династии. Царь так и не отважился ввести во всей империи военное положение. И результат не заставил себя ждать. Армия на передовой истекала кровью, в то время как в тылу практически беспрепятственно работали рестораны, кафешантаны и прочие увеселительные заведения. Гремела музыка, и лишь шампанское, по причине сухого закона, заменялось разносимым в чайниках спиртом. В карты и рулетку спускались огромные состояния, нажитые на военных поставках. С трибуны, превратившейся в настоящее гнездо оппозиционеров Государственной думы, постоянно неслись антиправительственные лозунги. А власть ничего не могла поделать! Царь Николай честно старался угодить всем, почти не прибегая к репрессивным мерам. Но подобная примиренческая позиция только распаляла страсти в обществе. Люди день ото дня все больше и больше убеждались в слабости и откровенном бессилии верховной власти. Россия стремительно скатывалась в пучину анархии.

Прибавьте к этому еще и практически полную вседозволенность отечественной прессы. Во многих газетах чуть ли не открытым текстом писалось о бездарных генералах и прямой измене, свившей себе прочное гнездо у трона империи Романовых. Будто бы всеми делами там заправляет не безвольный царь, а немка-царица в компании с разудалым хлыстом Гришкой Распутиным, около которых так и вьются многочисленные иностранные шпионы. Мокнувшие в окопах и бросаемые в бесплодные кровопролитные атаки простые солдаты внимательно слушали подобные сплетни. В бой идти они пока не отказывались. Но только — пока.

Согласно плану предстоящего наступления, 11-й армии генерала от кавалерии Сахарова отводилась вспомогательная роль. Ближайшей целью ей ставились прорыв линии неприятельской обороны и овладение городом Броды. Задачи всей 7-й пехотной дивизии и 26-го Могилевского пехотного полка в отдельности, естественно, были скромнее. К утру 3 июля 1916 года он занимал позиции в районе населенных пунктов Безымянный поселок и Злочевка, готовясь решительным ударом опрокинуть австрийцев и выйти к переправам на реке Липа. Однако в первый день наступления сделать это не удалось. Противник держался крепко, раз за разом отбивая все попытки прорвать его укрепления. Зато несомненный успех обозначился на другом участке фронта. Соседи справа — Екатеринбургский и Томский полки 10-й пехотной дивизии — сумели ворваться в австрийские окопы и взять много пленных. Выполнили поставленную перед ними задачу и 8-й армейский и 5-й Сибирский корпуса, в связи с чем противник повсеместно начал откатываться назад. Преследуя его, части 7-й пехотной дивизии вышли на северный берег реки Липа в районе деревни Голятин Дольний. Форсировать ее, впрочем, с ходу не удалось. Австрийская 46-я пехотная дивизия еще сохраняла способность к сопротивлению. Да и заранее подготовленная хорошо укрепленная вторая линия обороны немало ей в том способствовала. Поэтому и последующие бои отличались крайним ожесточением.

Степану особенно запомнилось отражение неожиданной австрийской контратаки в лесу возле деревни Голятин Горный. Тогда реальная угроза захвата нависла над орудиями приданной дивизии 7-й артиллерийской бригады. Цепи одетой в синие шинели неприятельской пехоты подходили все ближе, осыпая ездовых и заряжающих целым градом винтовочных и пулеметных пуль. И если бы не самоотверженность уцелевших артиллерийских номеров, сумевших в сумятице и неразберихе запрячь упирающихся и храпящих лошадей и вывезти орудия в тыл, то батарея наверняка была бы захвачена врагом.

Вообще, австрийцы превратили окрестности деревень Голятин Горный и Голятин Дольний в сильный укрепленный район. Взять его с наскока не удалось. Пришлось перегруппироваться и как следует подготовиться, после чего 8 июля начался решающий штурм. Сначала под покровом тьмы полковые саперы проделали проходы в проволочных заграждениях. Впрочем, близко подбираться к неприятельским окопам они не стали, дабы раньше срока не растревожить осиное гнездо. Оставшуюся колючую проволоку уже при свете дня смели огнем из легких артиллерийских орудий и одновременным подрывом заблаговременно заложенных пироксилиновых зарядов и мин системы Семенова. Затем в дело вступила матушка-пехота.

Выскочив по сигналу ротного из окопа, Степан, крепко сжимая винтовку с примкнутым штыком в руках, широкими шагами помчался вперед, стараясь ненароком не запутаться в беспорядочном хаосе разрушенных проволочных заграждений. Справа и слева от него мчались другие солдаты, оглашая окрестности громогласным «Ура!». Со стороны австрийских позиций по ним заполошно затакал пулемет, однако русский порыв было уже не остановить. В мгновение ока, долетев до вражеского бруствера, Степан соскочил внутрь и пошел работать, где штыком, где прикладом. Но недолго. Ошеломленные австрийцы, поняв, что дело проиграно, скоро начали поднимать руки и массово сдаваться в плен. Тут-то Степан и опять пригодился. Причем с совершенно неожиданной стороны.

— Воинцев! — подозвал его командир роты поручик Войцеховский. — Ты же, кажись, хохол?

— Так точно! Только — донской.

— Ну, это неважно. Иди сюда. Пленных надо допросить. А то я вашу мову хохлячью совсем не размовляю!

— А они что — русины?

— Похоже на то. А может, гуцулы. Не знаю, короче говоря. Сам разберешься.

Козырнув, Степан повесил винтовку на плечо и подошел к группе смуглолицых и черноусых австрийских пленных, почтительно снявших свои кепи перед Войцеховским.

— Здоровеньки булы! Откуда будете?

— С Голятина мы! — обрадованно откликнулся один из них, заслышав родную речь.

— Местные, что ли?

— Ни. С Закарпатья. Козак я.

— Что ты несешь?! Какой еще, к такой-то матери, казак?!

— Самый натуральный. Фамилие у меня такое. Василь Козак. А то — Козак Федир. Пидбережний, по-уличному. Есть еще и Иван. Биличак.

— Тю! А что ж вы с нами воюете?

— А вы что?

«Н-да, — продолжая допрос, про себя подумал Степан. — Вот уж действительно — Николай с Вильгельмом поругались, а мы стали виноваты».

Невзирая на успешно развивавшееся наступление, простым солдатам и впрямь порядком надоела кажущаяся бессмысленной война. Их дом был за тридевять земель отсюда, поэтому и умирать за считавшиеся номинально своими польские и прибалтийские земли никому откровенно не хотелось. Вот если бы ворог попер на саму Россию-матушку, тогда — да, другое дело. Оттого и родилась в окопах чрезвычайно популярная присказка: «До Курска (или Тамбова) немец, чай, не дойдет»! В придачу к подобным мыслям примешивались и устойчиво ходившие слухи об измене в высших кругах. Недаром в одной из солдатских песен прямо говорилось: «И никто не догадался, что полковнику сказать, и ему б на место немца кусок зеркала послать. Пусть смотрел бы черны усы и о зеркале мечтал: в нем наверно он бы скоро, скоро немца увидал». Или вот еще: «Когда продали Варшаву, там был немец-генерал. Он набил карман деньгами и непростившися удрал». Судите сами, можно ли с таким настроем выиграть войну?

Другим известием, порядком разозлившим рядовых окопников, стало решение какого-то умника временно отменить очередные отпуска на фронте. Об этом с возмущением говорили все без исключения нижние чины. Казалось бы — чего проще! Дайте солдату возможность почаще отдыхать в кругу семьи! Ведь именно обещанием отпусков и строгой очередности пребывания в тылу и на передовой новый французский главнокомандующий Филипп-Анри Петен сумел успокоить свою армию после мятежей семнадцатого года. Но нет. У нас и тут решили пойти другим путем. Мол, в тылу солдаты могут разложиться и привезти в окопы революционную заразу. Так зачем давать отпуска? Пусть уж лучше остаются на фронте. В конечном итоге армия разложилась прямо на передовой. И еще неизвестно, что было хуже.

Что до остального, то приняли Степана в полку хорошо. Да и в условиях постоянной текучки, обусловленной всепоглощающей войной, о какой-либо кастовости, присущей прежней армии, быстро позабыли. Все прибывающие новобранцы были, что называется, на одно лицо. Потолкавшись среди солдатской массы, они быстро привыкали к таким приметам окопного бытия, как сырые шинели, разбитые сапоги и непременные вши, прозванные одним метким острословом «внутренними врагами». Дальнейшее зависело только от личных качеств.

Ближе к осени серьезно продвинувшаяся вперед линия фронта опять стабилизировалась. Солдаты в который уж раз зарывались в землю на новых позициях, строили блиндажи, расчищали сектора обстрелов, натягивали колючую проволоку. Противник особой активности тоже не проявлял. Случались иногда ленивые перестрелки да регулярные ночные поиски разведчиков. Сначала перед дивизией стояли австрийцы, потом их сменили немцы. Лишь однажды, после летних боев, Степан и его товарищи попали в достаточно серьезный переплет. Отряженные для взятия «языка» охотники соседнего 25-го Смоленского пехотного полка на нейтральной полосе неожиданно столкнулись с немецкими разведчиками. В темноте не разобрались, выстрелили раз-другой, швырнули гранаты, и пошло-поехало. В штаб артиллерийской бригады полетело тревожное донесение: «Противник наступает на участке 3-й роты!» Оттуда последовал приказ немедленно поддержать пехоту огнем из всех орудий. Ну а поскольку вероятные цели были давно пристреляны, то помехой скоротечному бою не стала и ночная тьма.

Германская артиллерия тоже не заставила себя ждать, и вскоре сонный лес заполнился гулким грохотом вражеских разрывов. Пронзительно пела шрапнель, вонзаясь в стволы деревьев. Лишь по счастливой случайности никто из находившихся там не пострадал. Но тут прошел слух о возможном применении противником, наряду с обычными, еще и химических снарядов. А это было уже гораздо серьезнее. Степан, у которого при одном только воспоминании о «Выступе Мартини» сразу запершило в горле, спешно проверил собственный противогаз и вместе с остальными товарищами приготовился поджечь заблаговременно приготовленный хворост. При прохождении газового облака горячий воздух от разведенных костров поднимал ядовитую пелену над землей, что позволяло солдатам оставаться вне зоны поражения. Ездовые же тем временем отводили в тыл обозных лошадей, надев им на морды смоченные в воде торбы. Вот вам и русская смекалка!

— Сейчас хоть маски ничего пошли, — невнятно пробурчал незаметно превратившийся в серое слоноподобное чудовище записной весельчак Брагин. — А в начале войны что было? Курам на смех! Все по отдельности. Жестяная коробка с угольным порошком и патрубком с респиратором, очки-консервы и, внимание, особая прищепка для зажимания носа! Пока все соберешь да приладишь, а австрийцы не ждут. Да и в этой дышать трудно. Тьфу, зараза!

К счастью, тревога оказалась ложной. Ни газов, ни штыковой атаки в расположении полка так и не дождались. Стрельба, постепенно затихая, продолжалась до самого рассвета…

Между тем, пока Степан мок и мерз в окопах у села Смолява, судьба его в очередной раз готовилась совершить поистине головокружительный кульбит. Невольным виновником этого, как ни странно, стал все тот же лейтенант Пиньоли. Казалось бы, где Италия и где Россия? Но — тем не менее. Как выяснилось, лейтенант отнюдь не забыл своего старого боевого товарища, пусть и отправившегося на далекую родину. И даже написал письмо в итальянскую миссию при Ставке русского Верховного главнокомандующего. Обязанности которого, как известно, в конце 1915 года возложил на себя не кто иной, как император и самодержец всероссийский Николай II. Да и в самой итальянской миссии произошли серьезные кадровые перестановки. Весной 1916 года прежнего представителя — полковника Марсенго — сменил другой полковник (позднее — генерал-адъютант), граф Ромеи Лонгена. Русские офицеры, впрочем, памятуя о бессмертной трагедии Шекспира, звали его попросту Ромео.

Новый глава миссии и получил письмо Пиньоли, в котором тот просил установить точное местонахождение бывшего военнослужащего вспомогательных частей итальянской армии Степана Воинцева. Завязалась долгая и нудная переписка с различными армейскими, корпусными и дивизионными штабами. В конечном итоге Степана отыскали и в торжественной обстановке вручили ему письмо из Италии. И он даже успел написать растрогавшемуся лейтенанту обстоятельный ответ. Мол, жив, здоров, воюю, с приложением непременных «кланяюсь» и «спешу сообщить». И завертелось.

Без сомнения, вся эта эпистолярная эпопея запомнилась и самому графу Ромеи. По крайней мере, он крепко держал ее в голове, когда 7 октября 1916 года, в сопровождении подполковника Ориго и капитана Альбертини, прибыл в расположение 64-й пехотной дивизии 18-го армейского корпуса, входившего в состав 8-й армии русского Юго-Западного фронта. Высокопоставленных визитеров встретил временно исполняющий обязанности начальника генерал-майор Снесарев — будущий известный теоретик и геополитик. Встреча прошла на самом высшем уровне (то есть — выпито было немало)! Граф Ромеи изъявил желание посетить передовую линию, где и попал под обстрел на наблюдательном пункте, что привело темпераментного (и не вполне трезвого) итальянца в полный восторг. Дальнейший банкет, впрочем, решили продолжить в более безопасном месте.

64-я дивизия в то время занимала позиции в Лесистых Карпатах. Естественно, за столом речь просто не могла не зайти и о специфике ведения горной войны. Союзники на все лады расхваливали своих доблестных альпийских стрелков.

— Да, — подытожил внимательно слушавший начальник дивизии, — в нашей армии таких специализированных частей нет. А иметь их было бы полезно. Не всегда же на равнине приходится воевать. Как сейчас, например. А наши гвардейские егеря только по плацу маршировать и привыкли. Какие уж там горы! Чего уж тогда о матушке-пехоте говорить? Ей и вовсе тяжеловато приходится. А ведь могли бы на штурм перевалов специальных горных стрелков послать. Но где их взять? Ведь, повторюсь, ни соответствующего опыта, ни подходящих инструкторов у нас не имеется.

— Ну, это дело поправимое, — пожал плечами Ромеи. — Особенно насчет опыта. У вас, по-моему, в 11-й армии, служит, по крайней мере, один человек, успевший повоевать и в Доломитовых Альпах вместе с нашими горными батальонами «Валь-Чизоне» и «Валь-Кордеволе».

— Из эмигрантов, что ли?

— Да нет, обычный солдат. Попал в австрийский плен где-то здесь, в Карпатах, и был впоследствии освобожден нашими альпийцами после вступления Италии в войну. А потом вернулся домой.

— Хм. Любопытно…

Головы во время ужина Снесарев до конца не терял и потому полученную от итальянцев информацию запомнил. Тем более что вскоре она ему пригодилась. Два дня спустя 64-я дивизия сменила соседнюю, 78-ю, на позициях в районе знаменитого «Орлиного гнезда» — узкого горного выступа, глубоко вдававшегося в расположение австрийских войск и позволявшего держать под постоянным обстрелом занятый противником город Кирлибаба. Гребень этот, несколько высокопарно, величали еще и «перстом, указующим на Вену». Чего уж поделать. Любили наши военачальники громкие слова! Если же говорить серьезно, то «Орлиное гнездо» представляло собой очередной «Выступ Мартини». Только в больших масштабах. Естественно, как и в Доломитах, австрийцы не могли смириться с его существованием. Обложив выступ почти со всех сторон, они беспрерывно подвергали его артиллерийскому обстрелу. С остальными позициями дивизии «Орлиное гнездо» соединялось лишь посредством узкой скальной перемычки, поэтому постоянно существовала опасность полной изоляции находившегося там 2-го батальона 253-го Перекопского пехотного полка. Оттого и приравнивался он чуть ли не к гарнизону осажденной крепости!

Туда и решил направить генерал Снесарев затребованного по его срочному запросу нижнего чина Степана Воинцева. Пускай опытом делится, раз толк в горной войне знает! Для того же вызов на новое место службы оказался совершенно неожиданным. Только-только начал привыкать к очередным боевым товарищам и тут — на тебе. Но ничего не попишешь. Солдат — существо подневольное. Куда пошлют — туда и идет. Сборы тоже оказались недолгими. Да и какое имущество на войне? Вещмешок увязал, ложку за обмотку засунул — и готов. Скатку и ту по причине дождливой погоды носить не надо. Шинель и так пригодится.

От Смолявы до Брязы расстояние не столь и большое. Поэтому в расположении 253-го пехотного полка Степан очутился достаточно быстро. И опять попал, что называется, как пресловутый кур в пресловутые щи. Или ощип. Тут уж кому как нравится. 19 октября, после полудня, австрийцы подвергли «Орлиное гнездо» сокрушительному артиллерийскому обстрелу. Сила огня была настолько велика, что двое солдат, не выдержав, сошли с ума. Даже Степан, уже побывавший в серьезных переделках и многое повидавший на войне, и тот было решил, будто пришел его последний час. Пихты и ели, вырванные с корнем, подбрасывались вверх и приземлялись на собственные кроны. Кругом разлетались огромные камни и валуны, блиндажи и окопы ровнялись с землей. Оставалось лишь лежать, бессильно закрыв голову руками, сотрясаясь от близких разрывов и горячо шептать любые пришедшие на ум молитвы. Казалось, что ничто живое не сможет уцелеть в этом аду. Тем не менее собственные потери 2-го батальона оказались на удивление невелики — всего двое убитых и пятнадцать раненых.

— Н-да, хорошо же здесь гостей встречают! — нашел в себе силы пошутить Степан, отряхивая всю засыпанную землей гимнастерку.

Еще более ожесточенную атаку гарнизону «крепости» довелось пережить 23 октября. Тут уж австрийцы одним обстрелом, начатым в восемь утра, не ограничились и ринулись на штурм. С превеликим трудом его удалось отбить, однако передовую линию окопов пришлось оставить. Все равно она в буквальном смысле слова была перепахана вражескими снарядами и завалена трупами — своими и чужими. А австрийская канонада не стихала. Противник явно готовился к повторному натиску. Его артиллеристы предусмотрительно держали под губительным огнем вышеупомянутую перемычку, соединявшую «Орлиное гнездо» с дивизией, не давая перебросить по ней никаких подкреплений.

Вторая атака последовала в полдень, третья — в три часа. Она оказалась самой тяжелой. Штыковая докатилась почти до самого штаба батальона. Прикрывавшая его 8-я рота погибла вся, но позиций не оставила. Полуразрушенные окопы многократно переходили из рук в руки и все же к вечеру остались за русскими. От усталости оставшиеся в живых защитники выступа еле держались на ногах. А тут еще из штаба корпуса поступил приказ — немедленно контратаковать! По счастью, командир батальона штабс-капитан Гавриленко не поспешил бездумно его выполнять. Находясь на месте, он прекрасно видел, что угроза далеко еще не миновала и все продолжает висеть буквально на волоске. Людям требовался отдых, батальону — пополнение, а главное — необходимо было в спешном порядке расчистить и привести в порядок засыпанные землей окопы. Будущее показало правоту штабс-капитана. Контратака, при поддержке заградительного огня дивизионной артиллерии, состоялась на следующий день и сразу же принесла ощутимые плоды. Австрийцев, морально сломленных неудачными штурмами, удалось и вовсе отбросить подальше от «гнезда».

Не забывал своих подчиненных и генерал Снесарев. 20 и 26 октября он вместе с начальником штаба дивизии полковником Соллогубом лично посетил выступ, наградил отличившихся, побеседовал с солдатами. Недаром те сочинили о своем комдиве простую и несколько бесхитростную песню: «Пусть враги на скалах диких! Нам не страшен пушек рев. Ведь для подвигов великих с нами вождь наш Снесарев!» Поговорил он и со Степаном, однако быстро понял, что кроме самых общих положений, тот ничего о службе на высокогорье не знает. Да и странно было бы ожидать иного от рядового солдата. Тем более — простого подносчика снарядов! Невзирая на столь разочаровывающий результат, генерал по-прежнему имел на прикомандированного нижнего чина определенные виды. Тем более что в начале декабря подходил к концу срок временного исполнения Снесаревым обязанностей начальника 64-й пехотной дивизии.

Однако до этого его подчиненным предстояло провести еще одну боевую операцию. 15 ноября, в 11.00, после артиллерийской подготовки, они пошли на штурм высоты 1307, занятой противником. И вновь повторилась та же история, что и у французов на Хартмансвиллеркопфе или, позднее, у итальянцев на Раушкофеле. Взять-то высоту взяли, но удержать ее не смогли. К тому же начал накрапывать мелкий дождь. Повторную атаку решили перенести на следующий день, заодно изменив и ее цели. Теперь дивизии предстояло штурмовать и непременно занять высоты 1318 и «Голый пуп». Примечательное название!

Утром 16 ноября слегка подморозило и в воздухе после вчерашнего дождя повис густой туман. От промозглой сырости, словно разлитой повсюду, Степана бил постоянный озноб, казалось, пробиравший до самых костей. Стоя в окопе, он то и дело дул на красные, озябшие ладони, сдвинув винтовку к плечу или в сгиб локтя. Изо рта клубами вырывался пар. Ничего не изменилось и после сигнала ротного. Солдаты полезли на бруствер вяло, недружно, поминутно чертыхаясь и оскальзываясь на покрытых инеем камнях. От былой молодецкой удали не осталось и следа. Да и устали они порядком.

Поняв, что атака грозит провалиться, вперед устремился сам начальник штаба дивизии полковник Соллогуб. Однако его вскоре ранили в голову, и наступательный дух русских окончательно угас. Они вернулись в свои окопы, так и не сумев закрепиться на захваченном было «Голом пупе». Но он же голый! Шутка, конечно. Если же говорить серьезно, то даже за столь невнятный результат генерал-майор Снесарев оказался удостоен очередной награды — III степени ордена Святого великомученика и Победоносца Георгия. Офицерского Георгиевского креста, короче говоря. Солдатам же, по большому счету, кресты достались деревянные…

Между тем подошел к концу и срок временного исполнения генералом Снесаревым обязанностей начальника 64-й пехотной дивизии. 9 декабря он сдал все дела своему преемнику, неделю спустя тепло распрощался с подчиненными и на следующий день выехал в Каменец-Подольск. Следовало подумать и о следующем назначении. Впрочем, относительно него у генерала имелись кое-какие задумки. Оттого и взял он Степана с собой в Петроград.

В столицу империи оба (в компании еще и с генеральским денщиком Яшкой) прибыли на поезде 23 декабря 1916 года. Первым делом Снесарев, разумеется, отдохнул в кругу семьи, которую уже не видел порядком времени, и лишь потом занялся своими служебными делами. Сказать по правде, после боев в Карпатах и бесед с представителями итальянской военной миссии у него окончательно оформилась идея о необходимости создания в русской армии специализированного горного подразделения. Типа пресловутого «Альпийского корпуса» у немцев и итальянцев. Для подкрепления своих доводов генерал и взял Степана с собой. В качестве своеобразного живого свидетеля, так сказать. Одновременно Снесарев рассчитывал, что создать, а затем и возглавить новое соединение поручат именно ему. Однако в Генштабе к данной затее отнеслись без особого восторга, ограничившись только расплывчатыми фразами, за которыми явно проступал решительный отказ.

Генералу-то что? Нет — так нет. Взял под козырек и отправился домой, нового назначения ждать. А Степану? Ясное дело, что ему придется в окопы возвращаться, но вот куда? В 7-ю пехотную дивизию или 64-ю? А может, лучше сразу в родную — 14-ю? С котлового-то довольствия его везде пока сняли.

С такими невеселыми мыслями Воинцев и направился в местное воинское присутствие, невольно ощупывая в кармане сопроводительные бумаги, составленные генералом Снесаревым. И тут его неожиданно окликнули:

— Стефано! Руссо!

Обернувшись, Степан, к своему немалому изумлению, увидел приближавшегося к нему, широко раскинув руки, Амфитеатрова.

— Узнал? — тем временем пророкотал «Московский Фауст» и оглушительно расхохотался. — Не зря же говорят, что только гора с горой не сходятся. А я, брат, тоже на Родину вернулся. Хоть в Италии и хорошо, а дома лучше. Ну а тебя какими судьбами в Питер занесло?

— Да вот, за новым направлением иду.

И Степан в двух словах рассказал журналисту о своих приключениях.

— Тю! А ты что? Растерялся?

— Да не то чтобы. Просто не знаю, куда на этот раз служить пошлют.

— Ты, братец, главное, не спеши. Попробуем твоему горю помочь…

И Амфитеатров опять «порадел». Еще в 1911 году, в бытность редактором и фактически руководителем журнала «Современник», он привлек к сотрудничеству, а потом и подружился с известным всей тогдашней читающей России поэтом Сашей Черным (в миру — Александром Гликбергом). Оба в определенной степени были близки к масонским кругам. Хотя почему, собственно, близки? Едва очутившись за границей, находившийся в оппозиции к царскому правительству Александр Амфитеатров не преминул вступить в парижскую ложу «Космос». Саша Черный стал масоном гораздо позднее. Тем не менее многие считают, что именно благодаря покровительству 2-го брата-наставника московской ложи «Возрождение» князя Оболенского поэту удалось перевестись из штаба 5-й армии сначала в госпиталь дворцового ведомства в Гатчине, а затем и в расположенный в Пскове 18-й полевой запасный госпиталь. Там он исполнял обязанности палатного надзирателя. Водил Черный дружбу и с главным врачом госпиталя коллежским советником Држевецким. Так что совсем неудивительно, что свое очередное назначение Степан получил именно в Псков. «Тук-тук»! — как любили говаривать «вольные каменщики».

К новому месту службы Воинцев прибыл в самый канун Рождественского сочельника. В госпитале ему сообщили, что ни главного врача, ни палатного надзирателя Гликберга здесь нет, однако подсказали адрес, по которому их можно было найти. Путь к незнакомому дому проходил вдоль скованной льдом реки Псковы. В рано потемневшем небе блистали яркие декабрьские звезды. Свистел холодный, пронизывающий ветер. Степан, поневоле замедлив шаг, даже залюбовался окружающей природой. Настоящая ночь накануне Рождества!

Дом «тети Вали» оказался довольно вместительным особняком. Едва войдя внутрь, предварительно обстучав снег с сапог, Степан сразу же услышал возбужденный гул множества голосов и увидел сваленную в передней целую кучу шуб и шапок. Осознав, что нечаянно нагрянул на самое натуральное торжество, солдат смутился и постарался было выйти вон. Однако хозяева и гости, по преимуществу — фрондирующая интеллигенция, не позволили ему это сделать. Многие из них все еще исповедовали трогательную идею полного единения с простым народом. А тут такая оказия! Оттого представителя этого самого народа протянули сквозь зал, в котором возвышалась украшенная игрушками и сверкающими огнями елка, и усадили за накрытый традиционными рождественскими кушаньями стол. Главное место на нем занимали кутья с маком и узвар из сушеных груш. Хватало и иных блюд и напитков. В том числе и запрещенного по случаю «сухого закона» вина. Поэтому неудивительно, что обстановка за столом вскоре стала веселой и непринужденной.

Поэт и по совместительству палатный надзиратель Саша Черный оказался худощавым, несколько нескладным человеком лет под сорок, с ироничным выражением лица и почти сплошь посеребренными ранней сединой висками. По-видимому, пребывал он в хорошем настроении. По крайней мере, много шутил и смеялся. Ну и охотно поддерживал разговор на самые возвышенные темы. Похоже, прошедшие два с половиной года страшной войны так и не смогли до конца убить некоторых прекраснодушных мечтаний поэта. Вот и сейчас, хлопнув пару рюмок мадеры, он оседлал своего излюбленного конька.

— Вы знаете, как ни избито это звучит, но надо нести искру просвещения в простой русский народ. Приобщать к искусству, литературе. Вот, например, у нас в госпитале священник отец Василий читает раненым Гоголя. И это просто замечательно! Но ведь одним Николаем Васильевичем наша литература отнюдь не ограничивается. Можно же и что-нибудь поактуальнее солдатам давать. Чехова там или Максима Горького. Вот вы на передовой о них хоть краем уха слышали? — заинтересованно обратился Черный к Степану.

— О ком? — чуть не поперхнулся узваром тот.

— Ну, о Чехове. Или Максиме Горьком.

— Про первого, честно признаться, не слыхал. А вот Максима Горького в окопах прекрасно знают. Здорово же нам от него достается!

— От кого? От Максима Горького?!

— Ну да. Так у нас разрыв шрапнели называется.

— Ой, молодцы! Складно придумали! — рассмеялся поэт. — Знал бы Алексей Максимович, как чтут его полемический талант на фронте! Раньше голоса писателей к набатному колоколу приравнивали, а теперь, получается, к артиллерийскому разрыву. Прогресс на месте не стоит!

— Какой еще Алексей Максимович?

— Ну, Пешков. Так его на самом деле зовут. А Максим Горький — это псевдоним.

— Понятно. Сложно все у вас тут…

— Где? В тылу?

— Да.

— Так и на передовой, по-моему, не легче. К войне-то как там у вас относятся? По-прежнему — «до победного конца»?

— Нет, — отрицательно мотнул головой несколько расслабившийся Степан. — Скажу вам как на духу, ваша милость. Заканчивать надо. Устал народ. Как бы чего не вышло.

— Вот, вот! — опять оживился Черный. — Я об этом давно говорю. К чему эта кровь, страдания? Взяли бы все да разом крикнули: «Не хотим больше воевать!»

— Так как же такое крикнешь? — криво усмехнулся Степан. — На это, чай, военно-полевой суд существует.

— Нет-нет! Вы меня не поняли. Я имею в виду всех, кто на фронте гибнет. И наших, и немцев, и австрийцев. Надо, чтобы они все разом крикнули! Одновременно. Тогда и войне конец придет.

— Звучит, конечно, хорошо, но явно несбыточно…

Сама пирушка закончилась только под утро. А потом опять потянулись обычные служебные будни. По ходатайству уведомленного Амфитеатровым Саши Черного Степана зачислили санитаром все в тот же 18-й полевой запасный госпиталь, занимавший помещение древних Поганкиных палат. Вообще в Пскове все словно дышало исконной русской стариной. А вот сама новая служба, вопреки ожиданиям, давалась Степану довольно непросто. Как выяснилось, он не мог спокойно смотреть на постоянные страдания, пусть и совершенно незнакомых людей. Да и хороши обязанности для здорового мужика — подкладные судна из-под раненых вытягивать! Нет, этим пусть лучше недоучившиеся студенты занимаются! Которым до дрожи на фронт попасть не хочется! Оттого и старался Степан побольше на работы по хозяйственному снабжению напрашиваться. Мясо, молоко и масло у окрестных крестьян получать, извозом заниматься.

Ситуация усугубилась 2 февраля, когда главного врача госпиталя доктора Држевецкого перевели в управление военных сообщений штаба Северного фронта. Сашу Черного тот вскоре тоже перетащил за собой. Степан остался в окружении почти чужих людей и поневоле затосковал. Между тем, в стране назревали серьезные события. Вскоре по воле случая в их эпицентре оказался и Псков с его окрестностями.

К началу 1917 года династия Романовых перестала устраивать практически всех. Да и сам Николай II, если взглянуть правде в лицо, был откровенно слабым правителем. Все его царствование представляло собой бесконечную череду уступок и компромиссов. Приняв от отца Россию крепкой и самодержавной, новый император собственными руками ограничил свою власть, согласившись на созыв Государственной думы и создав, таким образом, самое натуральное гнездо оппозиционных настроений и демагогических высказываний. Потом поставил страну в полную зависимость от иностранных займов и кредитов, что неминуемо повлекло за собой ее участие в Первой мировой войне. Ну и, наконец, пресловутая «Распутинская история». Сейчас понятно, что одиозный «старец» отнюдь не обладал тем демоническим влиянием, которое ему тогда приписывали. Возможно, он просто лечил наследника престола от обострения приступов гемофилии. Вполне возможно. Однако именем Распутина ловко воспользовалась оппозиция и либеральная общественность всех мастей. И надо было быть поистине слепым человеком, чтобы не увидеть возможных последствий и не принять никаких мер. В конечном итоге популярность монархии резко пошла на спад.

Была ли у Николая II возможность избежать негативного развития событий? Да и не одна. Последний такой шанс, по-моему, был упущен летом 1914 года, сразу после вступления России в войну. Тогда обществом на короткий миг овладело неслыханное единение. Даже лидеры оппозиционных партий изъявили желание сотрудничать с правительством вплоть до полной победы над врагом. Вот на волне того всеобщего энтузиазма и следовало бы Государственную думу распустить на неопределенный срок. А во всей стране немедленно ввести военное положение. Но для столь решительного шага надо быть Наполеоном, а не Николаем II! Ведь тот не осмелился даже нарушить «нормального» течения жизни в России! И это в годину вражеского нашествия! Ведь очутившийся в схожем положении СССР только ценой неимоверного напряжения и жесткой централизации всех отраслей промышленности смог выиграть долгую и кровопролитную войну с Германией. Николай же II, напротив, отдал многие военные заказы в руки частных лиц. А те нередко задерживали их исполнение, да и цену ломили неимоверную.

Более того, вконец потеряв голову от шальных денег, нажитых на поставках в армию, буржуазия на полном серьезе вознамерилась сама поучаствовать в управлении государством. Но для этого требовалось свергнуть императора. Конечно, это мечтали сделать многие. В том числе и всевозможные оппозиционные и полуподпольные партии. Но у тех было мало возможностей. Чего не скажешь о заговорщиках из числа «думцев», за спинами которых явственно маячили крупные финансовые воротилы. Ну а когда на свою сторону удалось склонить еще и верхушку высшего армейского командования, дело и вовсе пошло как по маслу!

22 февраля 1917 года Николай II отбыл на поезде из Царского Села в расположенную в Могилеве Ставку. Днем позже в Петрограде начались уличные волнения. До сих пор неясно, были ли они действительно вызваны доведенными до отчаяния народными массами либо стали результатом четко спланированной акции ведущих промышленников, сначала задержавших поступление продовольствия в столицу, а потом начавших массовые увольнения на принадлежащих им предприятиях. Естественно, что потерявшие работу люди вышли на улицы. А там их негодование еще и подогрели женщины, стоявшие в длинных очередях за хлебом и другими жизненно необходимыми продуктами. И революция, которую все предсказывали, но никто не ожидал, началась!

В скором времени стало окончательно ясно, что ситуация полностью вышла из-под контроля. Полиция одна не смогла справиться с митингующей толпой, а вызванные ей на подмогу войска стрелять в народ отказались. Но если казаки просто соблюдали нейтралитет, то запасные гвардейских полков, которым до смерти не хотелось идти на фронт, и вовсе примкнули к восставшим. Находившиеся в столице члены правительства запаниковали. Министр внутренних дел Протопопов, военный министр Беляев и главнокомандующий войсками Петроградского военного округа Хабалов принялись слать отчаянные телеграммы царю с призывами вернуться и своим личным присутствием навести, наконец, порядок. Однако, несомненно, участвовавший в заговоре начальник штаба генерал Алексеев попросту прятал их «под сукно». Царю информация давалась дозированно и в основном успокаивающего характера. Лишь 27 февраля в Ставке внезапно осознали, что волнения разрослись до угрожающих масштабов. Простые уличные беспорядки превратились в самую настоящую революцию!

В тот же день Николай принял решение возвратиться в столицу. Однако информация об этом, через железнодорожников, быстро дошла до только недавно назначенного комиссаром Государственной думы в Министерстве путей сообщения Бубликова. И от того последовало немедленное приказание ни в коем случае царский поезд в Питер не пропускать! Конечной точкой, до которой удалось добраться составу Николая II, стала станция с символическим названием Дно. Дальнейший путь в столицу оказался наглухо перекрыт. Тогда император распорядился свернуть в Псков, в расположение штаба Северного фронта. Оттуда, пользуясь телеграфным аппаратом системы Юза, можно было вести переговоры как с самим Петроградом, так и со Ставкой. Кроме того, Николай, несомненно, рассчитывал и на определенную поддержку главнокомандующего войсками фронта генерал-адъютанта Рузского. Но и тот был в заговоре! Вместо прямого следования присяге в 03.30 2 марта он затеял какие-то переговоры с председателем Государственной думы Родзянко, от которого и получил указание склонить императора к отречению от престола в пользу сына и наследника. Эти требования Рузский немедленно сообщил в Могилев, генералу Алексееву. А тот, в свою очередь, разослал для ознакомления главнокомандующим остальных фронтов — Западного, Юго-Западного, Румынского и Кавказского. И это в то время, когда царь преспокойно спал в своем вагоне, ни о чем не догадываясь!

Ответы командующих начали приходить днем. Все они, даже дядя императора великий князь Николай Николаевич, однозначно высказались за отречение. Это известие, вкупе с сообщениями о новых беспорядках, несомненно, подточило волю государя к сопротивлению. «Кругом измена, трусость и обман», — с горечью записал он в дневнике. В 23.40 2 марта, после прибытия в Псков посланцев Государственной думы Шульгина и Гучкова, Николай II подпишет Манифест об отречении, но не в пользу сына, а в пользу брата Михаила. На следующий день от престола откажется и тот. Династия пала…

Вскоре после революции Степан наконец добился своего, подав прошение о переводе в действующую армию самому главнокомандующему войсками Северного фронта генерал-адъютанту Рузскому. Тот, впрочем, слушал его не очень внимательно. Оно и понятно. Ситуация в стране начала складываться не совсем так, как планировали включившиеся в заговор против императора военные. Если честно, то мыслили они слишком узкими категориями, оттого и оказались в прямом смысле обведены вокруг пальца своими недавними союзниками из числа либеральной интеллигенции, захватившими власть в феврале 1917 года. Вот те, напротив, в отличие от генералов, о политике думали постоянно и терпеть каких-либо сильных конкурентов отнюдь не собирались. Поэтому едва ли не первыми шагами новоявленного Временного правительства стал решительный слом всей прежней системы управления. В отставку отправились многие губернаторы и градоначальники. А вскоре за ними последовали и наиболее влиятельные и популярные командующие армиями и фронтами. Пример Наполеона Бонапарта, на гребне революции вышедшего из военной среды, а потом захватившего власть, был еще слишком ярок и показателен для образованной части общества. Потому «думцы» и стремились не допустить ничего даже близко подобного.

А тут еще этот непонятный Совет рабочих и солдатских депутатов, шустро возникший чуть ли не одновременно с новым правительством. Именно он отдал «Приказ № 1», отменявший всякое чинопочитание и тем самым сыгравший роковую роль в жизни армии. Дисциплина в частях начала стремительно падать. И хотя первоначально пресловутый приказ предназначался только для войск Петроградского гарнизона, в скором времени о нем узнала и вся армия. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Кресло под генералом Рузским ощутимо зашаталось. В фигуральном смысле слова, разумеется. Немудрено поэтому, что слушал он Степана весьма поверхностно. И лишь после ухода солдата Рузский словно встрепенулся и спросил у своего начальника штаба генерала Данилова (Черного):

— А чего он, собственно, хотел?

— Вернуться на фронт, Николай Владимирович.

— Похвальное желание! А в какую часть? Я, признаюсь, о своем думал.

— Что фронт — Юго-Западный, я точно запомнил. А вот насчет части…

Надо сказать, что Степан, на свою голову, упомянул о наличии в 14-й пехотной дивизии, помимо 1-й пехотной, еще и 2-й гренадерской бригады. В которую, собственно, и входил его 56-й пехотный Житомирский полк. И вот сейчас оба генерала, пребывавшие уже в летах, с трудом припоминали об этом.

— По-моему, он просился в какую-то гренадерскую дивизию, — наконец твердо произнес Данилов.

— Да? А какие у нас есть на Юго-Западном фронте?

— 3-я гренадерская! В 25-м армейском корпусе.

— Вот туда его и пошлем! Пишите предписание…

Так Степан нежданно-негаданно очутился в рядах 9-го гренадерского Сибирского генерал-фельдмаршала Великого князя Николая Николаевича полка. Упомянутое шефство, впрочем, довольно скоро было снято. Давали знать о себе новые, революционные веяния. На фронте стояло относительное затишье. Расквартированный на территории Луцкого уезда Волынской губернии полк занимался рутинными работами по укреплению и дальнейшему обустройству собственных позиций. Поскольку подоспела ранняя весна с ее бурным таянием снегов, то из окопов и ходов сообщения постоянно приходилось откачивать воду. Солдаты ходили в ватниках, заляпанных грязью сапогах и лихо заломленных папахах. Дисциплина пока поддерживалась, пусть и не на надлежащем уровне. По крайней мере, командование полка было вынуждено периодически напоминать о соблюдении самых простейших гигиенических требований, поддержании чистоты и так далее.

Изменения, потрясшие до основания трехсотлетнюю империю Романовых, были, что называется, налицо. Проникли они даже в такой, казалось бы, освященный традицией ритуал, как празднование Пасхи. В 1917 году она пришлась на 3 апреля. Как и в прежнее время, солдаты любовно выстроили из еловых ветвей полевую церковь. Образ Спасителя для нее написал прапорщик Нечаев. Однако вместо привычной аббревиатуры БЦХ (Боже, царя храни), повсюду виднелись надписи типа «Свободные граждане». Да и музыканты полкового оркестра выступали теперь не иначе, как под красными знаменами. Пробудилась Русь!

После заутрени, отслуженной полковым священником отцом Константином Богоявленским, состоялось разговение. Прямо на земле расстелили брезент, на котором расставили ящики и лукошки с крашеными яйцами, разложили присланные из тыла палки чайной колбасы, а добровольцы из солдат принялись сноровисто резать на куски большие пятифунтовые куличи. Не обошлось и без традиционных развлечений. Под звуки разухабистой «ливенки» и всевозможных дудок и сопелок в команде связи отплясывали лихую «Камаринскую» и распевали наскоро сочиненные частушки. Чуть поодаль, далеко окрест, разносились звуки еле-еле толком разученной «Марсельезы». В общем, кружилась голова!

Попеременно, то откусывая от солидного ломтя кулича с зажаристой корочкой, то прихлебывая из железной кружки выданное по особому случаю мутноватое молодое вино, Степан вспоминал все праздники, которые ему довелось пережить на войне. Начать, пожалуй, можно с Нового года. Особенно — первого из военных. В декабре 1914 года 14-я пехотная дивизия, в которой он тогда проходил службу, стояла в заснеженных Карпатах. Неожиданно в ночь с 19 на 20 декабря со стороны австрийских позиций донеслись возгласы радости, в небо взлетели десятки осветительных ракет. Потом загрохотала артиллерия. Впрочем, вопреки ожиданию, палила она тоже в воздух. Недоумение русских длилось до тех пор, пока один из «образованных» не вспомнил:

— Так ведь сегодня австрияки Новый год празднуют! Сильвестр, по-ихнему!

Действительно, австрийские немцы, чехи, хорваты, да и венгры тоже, праздновали Новый год по григорианскому календарю. От принятого в России юлианского, в двадцатом веке, он отличался на тринадцать дней. Однако в армии империи Габсбургов служили еще и униаты или греко-католики, такие как русины, гуцулы или румыны. Вот у тех как раз Святки совпадали с православными. Поэтому вплоть до Крещения на фронте установилось затишье. Обе стороны чистили беспрерывно сыпавший снег, занимались укреплением стен блиндажей и окопов. Ну и праздновали, само собой!

«Да, а дома сейчас поросенка готовят! — в самый канун Нового года подумал Степан. — Не зря же в народе говорят, что свинку да боровка — для Васильева вечерка! Причем поросенок непременно должен быть жареный и подаваться на стол целиком. Потому и вечер — щедрый! Праздник святого Василия Кесарийского! Как стемнеет, детишки и молодежь побегут по дворам распевать щедривки. А рано утром — уже Овсень. Или Таусень. Тогда посевают, желают богатого урожая и с Новым годом поздравляют!»

Почти же перед самым наступлением зимы — 21 ноября — отмечали день Михаила Архангела. Или Архистратига. В его родной украинской Буйловке праздник этот считался престольным. И гуляли его широко, раздольно! Тем более что день святого Михаила приходился на самый конец полевых работ. Хлеб убран, излишки проданы, подати заплачены. Глядишь, у мужичка свободная копейка и появилась! На Михайлу Архангела принято ходить в гости. Хозяйка варит лапшу, выставляет на стол вареное, а потом обжаренное мясо свиньи, барана или теленка, ну а хозяин наливает из заветного шкалика, а то и из четверти! Попировав, идут дальше. Если силы, конечно, остаются! На второй день хозяева и гости, похмелившись, меняются местами. Приглашают родственников и кумовьев и из соседних сел и хуторов. При этом зорко следят, придут ли? Если кто отказался, к тому и сами в следующий раз не поедут. Что и говорить, умели на Руси гулять душевно!

Вообще, весна 1917 года запомнилась многим ощущением сплошного праздника. Сколько впереди было надежд и ожиданий! Большие и малые торжества и памятные даты, казалось, шли бесконечной чередой. Вслед за Светлым Христовым Воскресением на горизонте явственно замаячило 1 Мая — день международной солидарности трудящихся. Впервые в бывшей империи Романовых его готовились отметить на государственном уровне. Напомню, что Февральская революция считалась буржуазно-демократической. Наряду с кадетами и октябристами в ее организации самое деятельное участие принимали и партии социал-демократов (преимущественно — меньшевиков) и социалистов-революционеров (эсеров). А их излюбленным лозунгом была борьба за нужды пролетариата. Вот и пришлось господам Гучкову и Милюкову скрепя сердце согласиться с празднованием Первомая. Причем на самом широком уровне. А иначе массы не поймут!

В полосе Особой армии основные праздничные мероприятия состоялись в уездном Луцке. Довелось побывать на них вместе с делегацией от полка и Степану. Впервые очутившись на Замковой площади, он едва не оглох от грохота многочисленных духовых оркестров и разноголосого гула огромной человеческой толпы. В глазах буквально рябило от обилия красного цвета. Всевозможные банты, знамена и транспаранты реяли над головами собравшихся. Увы, но корень будущих разногласий, похоже, закладывался уже здесь. Начертанные крупными буквами лозунги самых разных политических группировок словно спорили друг с другом. «Война до победного конца!» и «Долой войну!», «Вся власть Советам!» и «Да здравствует Временное правительство!». И, наконец, венчавшее все: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

С площади толпа солдат в пятнадцать-двадцать тысяч человек переместилась на лагерное поле. Никаких заранее подготовленных трибун не было. Все желающие выступали прямо с открытых кузовов грузовиков. Собравшиеся то и дело взрывались аплодисментами. Причем хлопали всем. Лишь бы говорили побойчее да обильно уснащали свою речь звонкими «р-р-революционными» фразами. К тому же выступления наименее голосистых ораторов порой заглушал странный мерный шелест, производивший впечатление какого-то насекомого. Вроде массового лета полчищ саранчи. Это дорвавшиеся солдатики массово лузгали подсолнечные семечки!

Между тем одно только это являлось первым тревожным симптомом грядущего развала армии. Весной Юго-Западный фронт начал готовиться к проведению запланированного еще в конце прошлого года летнего наступления. По всем прикидкам состояться оно должно было в июне. Однако почти сразу выяснилось, что теперь войскам уже недостаточно просто приказать. Их требовалось еще и уговорить! А что, собственно, господа демократы хотели, издавая свой человеколюбивый и полный гражданского пафоса «Приказ № 1»? Во все времена и во всех армиях мира железной дисциплины добивались только страхом перед наказанием. То есть, как любил говаривать один из лидеров большевиков, в недалеком будущем человека надо поставить перед выбором возможной смерти впереди и неминуемой — позади. И никаких дискуссий! В противном же случае, согласитесь, что проще: идти в атаку на вражеские пулеметы или драть горло на солдатской сходке, добиваясь принятия резолюции о признании наступления «нецелесообразным»? То-то же…

Потому и зачастили в действующую армию всевозможные высокопоставленные визитеры во главе с самим Главнокомандующим Керенским, немедля иронично прозванным «Главноуговаривающим». Солдатики, расстегнув крючки шинелей, слушали да мотали себе на ус. Наступать-то они, в конечном итоге, вроде бы согласились. Но это решение было принято в безопасном тылу и не под гром немецких пушек…

В начале июля Степан, опять же не по собственной воле, встрял в одну довольно неприятную историю, которая вполне могла ему в недалеком будущем серьезно аукнуться. Но, к счастью, обошлось. Да и сам он постарался выпутаться из нее с наименьшими потерями.

К лету 1917 года, после ознакомления с пресловутым «Приказом № 1», разбросанные по всей необъятной стране запасные полки и тыловые гарнизоны начали стремительно разлагаться. И процесс этот было уже не остановить, поскольку исчезли всякие сдерживающие факторы. Солдаты быстро смекнули, что любой приказ командования теперь можно оспорить, на занятия не ходить, офицеров ни в грош не ставить, да и вообще позабыть о любом подобии дисциплины. И за это ничего не будет! Ведь смертную казнь отменили! Так отчего же тогда не помаяться от безделья в безопасном тылу, проедая казенный паек и беспрерывно лузгая семечки, лениво слушая всяческих демагогов и краснобаев? Единственное, от чего запасники категорически отказывались, — так это идти на фронт. А иначе, в противном случае, кто же тогда «завоевания революции» защищать будет?!

Конечно, нельзя всех мерить под одну гребенку. Были в запасных частях и те, которые действительно стремились защищать свою Родину. Но их голоса тонули в общей массе. Было и множество девятнадцатилетних парней, только-только оторванных от своих семей и еще толком не успевших разобраться в происходящем. Однако наиболее активную движущую силу в запасных частях составлял именно самый натуральный «балласт» — благодатное поле для воздействия всякого рода агитаторов. Многие из подобных «защитников Отечества» умудрились проканителиться в тылу по полгода и более и планировали и впредь оставаться как можно дальше от линии фронта.

Наиболее буйным в подобном плане считался гарнизон Нижнего Новгорода. Уж чего только тамошние офицеры не делали, чтобы — нет, не заставить, но хотя бы уговорить солдат расквартированных в городе 62-го, 183-го и 185-го пехотных запасных полков выполнять приказы, исходящие непосредственно от военного министра Керенского. За малым только в бубны не били и вприсядку не плясали. Ничего не помогало. Запасники были готовы слушать лишь тех, кто призывал их и дальше кантоваться в тылу и зорко следить, чтобы, не дай бог, «контрреволюция вновь не подняла голову». А на фронт идти — дудки. Дураков нет!

Тем не менее у части офицерства еще оставались надежды воздействовать на подчиненных именно силой убеждения. К таким несколько прекраснодушным мечтателям относился и председатель комиссии передвижения Нижегородского Совета солдатских депутатов капитан Матрони, происходивший, кстати говоря, из обрусевших итальянцев. Он вспомнил прочитанную в свое время в «Русском слове» заметку Амфитеатрова о нашем солдате, после освобождения из австрийского плена сражавшемся с врагом в Доломитовых Альпах, и загорелся идеей отыскать Степана. Чтобы тот, соответственно, выступил на митинге, рассказал о том, как воюют союзники и собственным примером воодушевил скатывавшийся в анархию гарнизон Нижнего Новгорода на свершение всяческих подвигов.

Затея эта показалась соблазнительной и командующему войсками Московского военного округа полковнику Верховскому. Получив на то санкцию самого Керенского, он распорядился отозвать Воинцева с фронта. Чем черт не шутит? Вдруг да и получится!

Однако когда Степан наконец добрался до Москвы, ситуация в Нижнем Новгороде стремительно накалилась. Из просто неспокойной она стала откровенно взрывоопасной. В городе вспыхнул самый настоящий бунт. Поводом стало оглашение, еще 10 июня, приказа по Московскому военному округу об отправке 62-го пехотного запасного полка на фронт. И выполнять его никто не собирался. Солдаты 62-го полка откровенно заявили, что считают подобный приказ наказанием за их «политическую активность», и покидать обжитые казармы отказались. Недовольных поддержали и военнослужащие соседних 183-го и 185-го полков, быстро смекнувшие, что в недалеком будущем подобная безрадостная перспектива может грозить и им самим. Мол, они товарищей «не пускают».

В бесплодной говорильне прошло около двух (!) недель. Узнав о столь вопиющем факте неповиновения, полковник Верховский призвал местный Совет к более решительным действиям. 25 июня в нижегородских газетах было опубликовано распоряжение об объявлении всех отказывающихся идти на фронт дезертирами и о лишении их семей продовольственного пайка. Однако оно не возымело должного действия. Гораздо большей силой убеждения мог бы обладать в экстренном порядке вызванный из Москвы отряд верных Временному правительству войск, состоявший из юнкеров Алексеевского военного училища и солдат учебной команды 56-го пехотного запасного полка. Но и он действовал вяло и нерешительно. Оружия никто применять не отваживался, а чем-либо иным воздействовать на разгоряченную солдатскую массу, по численности многократно превышавшую карательный отряд, было трудно.

Тем не менее вечером 4 июля в городе начались аресты эвакуированных солдат 62-го запасного полка, по преимуществу и являвшихся зачинщиками беспорядков, для последующей погрузки их в эшелоны и отправки на фронт. Однако те так просто сдаваться не собирались. Часть солдат засела на третьем этаже казарм и принялась отстреливаться, а остальные, прорвав оцепление юнкеров, бросились в расположение 183-го и 185-го полков. В мгновение ока открытое неповиновение перекинулось и туда. Взломав цейхгаузы, солдаты вооружились винтовками и устремились на подмогу. Теперь ситуация кардинальным образом переменилась. Все зачинщики были освобождены, а в роли арестованных, напротив, очутились сами прибывшие из Москвы части. Их под конвоем препроводили в местный Кремль.

В Нижнем воцарилась анархия. Начались погромы магазинов. Сложившейся обстановкой сразу же попытались воспользоваться находившиеся в оппозиции к городскому Совету, состоявшему из меньшевиков и эсеров, большевики. Их представители быстро организовали Временный исполнительный комитет, арестовали начальника гарнизона и начали вооружать рабочих винтовками и револьверами, выдаваемыми из запасов арсенала. Но и большевикам бунтующая солдатская масса подчинялась лишь постольку-поскольку. В свою очередь, по сути свергнутый городской Совет обратился за помощью в Москву.

Там отреагировали оперативно. После консультации с Керенским новую карательную экспедицию решил возглавить сам полковник Верховский. Теперь он мог действовать гораздо решительнее, поскольку уже знал, что незадолго до этого в Петрограде силой оружия было подавлено антиправительственное выступление матросов Кронштадского гарнизона и солдат 1-го пулеметного запасного полка. Оставался последний шанс покончить с расползшейся по стране анархией. Но Временное правительство и его бездарно упустило!

В штаб Верховского Степан прибыл как раз в разгар этих лихорадочных приготовлений. Толком не разобравшись, полковник и его приписал к отправлявшейся экспедиции. Всего новый карательный отряд состоял из двух эшелонов. В первый из них грузились по две роты юнкеров Александровского и Алексеевского военных училищ, рота 3-й школы прапорщиков, 28-я Донская отдельная казачья сотня, артиллерийская команда 1-й артиллерийской запасной бригады и автоброневое отделение при трех бронеавтомобилях, трех трехдюймовых орудиях и семи пулеметах. С этим эшелоном выступил и полковник Верховский. Ну и Степан, само собой. Поскольку определенного штатного расписания у него не было, то он, как и на Хартмансвиллеркопфе, старался держаться поближе к обслуге установленных прямо на платформах поезда трехдюймовок.

Вообще, сейчас Степан испытывал смутные и противоречивые чувства. Подобно многим рядовым окопникам, он испытывал стойкую неприязнь к засевшим в тылу под предлогом «защиты революции» запасникам. Хотя и прекрасно понимал их, будучи, плоть от плоти, таким же оторванным от сохи крестьянином. Да и к тому же порядком насмотревшимся на подлинную и неприкрашенную изнанку войны. Умирать никому неохота! Горькая же ирония судьбы заключалась в том, что и противоположную сторону Степан не мог считать доподлинно своей. Ну скажите на милость, кем она была представлена? Пылавшими патриотическим духом и еще не нюхавшими пороху юнкерами? Да, но разве по пути было с ними вчерашнему крестьянскому сыну? Не говоря уже о старослужащих гренадерах-мордоворотах из 1-й артиллерийской бригады! Те и вовсе после переформирования их части в запасную по два года всеми правдами и неправдами тоже старались удержаться в тылу. Все, что было лучшего в 1-й артиллерийской бригаде, давным-давно отправилось на фронт, а эти продолжали прохлаждаться в Первопрестольной под предлогом обучения очередного пополнения. О каких политических убеждениях в подобном случае может идти речь? Недаром несколько месяцев спустя, во время уже Октябрьской революции, именно бывшие гренадеры из 1-й запасной бригады преспокойно станут расстреливать артиллерийским огнем своих недавних товарищей по карательной экспедиции в Нижний Новгород — юнкеров Александровского военного училища. Так чем они, спрашивается, лучше взбунтовавшихся солдат 62-го полка? Взвесив все «за» и «против», Степан решил, что называется, «не высовываться» и, по возможности, держаться в стороне от разворачивавшихся событий. Отчасти ему это удалось.

В окрестностях города первый эшелон экспедиции Верховского появился во второй половине дня 6 июля 1917 года. Во избежание нежелательных эксцессов и дабы ввести мятежный гарнизон в заблуждение, полковник приказал перебросить свой отряд не по Нижегородской, а по Казанской железной дороге. В самом деле, в округе циркулировало множество непроверенных слухов. Одни заверяли в том, что на Московском вокзале скопилась огромная толпа солдат, готовившихся оказать вооруженное сопротивление, другие уверяли о будто бы имевшем место факте разбора рельс на Нижегородской линии. Все это вместе взятое и побудило Верховского совершить своеобразный обходной маневр. При подходе к городу он приказал стрелять из установленных на платформах орудий прямо в высокий обрывистый берег Оки. Здесь явно не обошлось без тонкого психологического расчета. Услышав отдаленную артиллерийскую канонаду, горячие головы в Нижнем заметно приуныли.

В 18.00 6 июля эшелон прибыл на станцию Кудьма, где и приступил к выгрузке лошадей, орудий и бронеавтомобилей. Ближе к городу, на поезде, Верховский подходить не рискнул. Одновременно он отправил по телеграфу ультиматум на расположенную в окрестностях Нижнего Новгорода станцию Мыза с приказанием к 21 часу очистить ее «до последнего человека», во избежание напрасных жертв от последующего артиллерийского обстрела. Естественно, что жителей охватила самая настоящая паника. Распоряжение бравого полковника они поспешили выполнить задолго до указанного срока!

Подноска снарядов во время бескровной бомбардировки Мызы стала последним деянием Степана, совершенным им в ходе карательной экспедиции в Нижний Новгород. В дальнейших акциях по усмирению гарнизона он постарался не участвовать, задержавшись на станции под предлогом охраны оставшихся здесь артиллерийских обозов.

Что же касается самого отряда Верховского, то он вступил в город практически безо всякого сопротивления. Такие грозные на словах солдаты трех взбунтовавшихся полков, насчитывавших в общей сложности порядка двадцати тысяч человек, безропотно сложили оружие при виде пусть и малочисленных, но зато настроенных действовать решительно правительственных войск. В самом деле, цифры просто несоизмеримые! Всего с первым эшелоном в Нижний Новгород прибыло чуть больше восьмисот юнкеров, артиллеристов и казаков. И они парализовали волю к сопротивлению у целых двадцати тысяч! Это вкупе со схожими событиями, произошедшими в Петрограде, лишний раз доказывает, что еще летом 1917 года относительный порядок в стране навести было можно. При наличии, разумеется, желания и твердого политического руководства. Увы, но, похоже, всех этих качеств демагогу Керенскому явно недоставало.

В ночь с 6 на 7 июля в городе начались аресты. Единственное спорадическое сопротивление оказали солдаты 183-го и 185-го запасных полков, засевшие в собственных казармах. Но оно быстро было подавлено двумя ротами юнкеров при поддержке бронеавтомобиля «Корнилов». Разоружение же мятежников затянулось до 08.10 7 июля. Еще две роты юнкеров направились в Кремль, где и освободили своих арестованных тремя днями ранее товарищей. Одновременно, остальные части экспедиции Верховского — автоброневой отряд и казачья сотня — поставили под свой контроль Московско-Нижегородский вокзал и Ново-Базарную площадь. Там обошлось и вовсе без стрельбы. Было лишь задержано большое количество бесчинствующих дезертиров.

После окончательного наведения порядка Верховский экстренно приступил к проведению следственных мероприятий. Из состава всех трех мятежных полков на фронт сразу же было отправлено около тысячи шестисот человек. В то же время полковник сместил «за бездеятельность» и начальника расквартированной в городе 29-й пехотной запасной бригады. На все про все ему потребовалось менее суток. Уже 8 июля отряд Верховского двинулся на Владимир, где тоже начались волнения, хоть и в меньших масштабах, в 82-м пехотном запасном полку.

Днем ранее на передовую у полковника отпросился и Степан.

— Что, сразу пропала охота лекцию читать? — смерив солдата взглядом, спросил тот.

— Так точно, гражданин полковник! Да и перед кем здесь выступать? Все и так на фронт отправились. Без зажигательных речей, но зато при вашем прямом содействии.

— Это точно. Винтовка и пулемет — самые лучшие агитаторы! Ну а за желание вновь послужить Отчизне хвалю! И в какую же часть вы бы хотели отправиться, гражданин солдат?

— Не знаю, — пожал плечами Степан. — В какую оправите. Лучше, конечно, в одну из прежних. Я с начала войны службу проходил в 7-й, 14-й, 64-й и 3-й гренадерской дивизиях.

— Хм. Постой. Если мне память не изменяет, то 3-я гренадерская, 7-я и 64-я дивизии по-прежнему находятся на Юго-Западном фронте, а вот 14-ю перебросили на Румынский. Вот туда тебе, пожалуй, и стоит отправиться. У генерала Щербачева хоть какое-то подобие порядка осталось…

Действительно, по сравнению со своими соседями к лету 1917 года Румынский фронт еще сохранял некоторую боеспособность. Обуславливалось это прежде всего тем, что пребывал он в относительной изоляции от остальной армии с ее революционными веяниями. Да и номинальное командование здесь осуществлял румынский король Фердинанд. Входили в состав фронта и остатки разбитых и заново переформированных румынских войск, лишь при помощи русских сумевших закрепиться на жалком клочке собственной территории. Тем не менее постоянно поддерживаемые французами король Фердинанд и его генералы еще пытались, образно выражаясь, «качать права» и отстаивать собственное мнение. В конечном итоге, по их настойчивым требованиям, Румынский фронт должен был перейти в решительное наступление на реке Нижний Серет с целью отвоевания утраченной Валахии. Реальный командующий — генерал Щербачев — с этими планами согласился, сделав основную ставку на подвергнувшуюся меньшему развалу артиллерию. Остальные войска пришлось в прямом смысле слова уговаривать. Так, например, 6-я армия лишь после долгих и зажигательных речей согласилась наконец участвовать в наступлении.

Артиллерийская подготовка началась 9 июля. Два дня спустя в атаку пошли 2-я румынская и 4-я русская армии. Поначалу им даже сопутствовал некоторый успех. Однако вмешались обстоятельства иного порядка. Наступавший правее вконец распропагандированный Юго-Западный фронт сначала замедлил свое продвижение, а потом и вовсе рухнул под напором немецких и австро-венгерских войск. «Самая свободная армия в мире» превратилась в зараженное паническими слухами дезорганизованное стадо. О каком-либо планомерном отступлении не могло идти и речи. Солдаты попросту побежали.

В таких условиях совсем потерявший голову председатель Совета министров Временного правительства Керенский своей телеграммой приказал остановить всякие наступательные действия. В том числе — и на Румынском фронте. Тщетно начальник штаба и командующий пытались скрыть ее содержание от вверенных им войск. Посредством солдатских комитетов приказание Керенского быстро распространилось среди всех русских частей. И они незамедлительно отказались дальше сражаться. Румыны продолжили наступление в одиночку. Но о прежних масштабах, разумеется, теперь можно было только мечтать.

Тем временем и противник не сидел сложа руки. Еще 11 июля в австро-венгерской Главной квартире состоялось совещание с участием нового императора Карла, его начальника штаба генерала Арца фон Штрауссенбурга и немецкого главнокомандующего генерал-фельдмаршала фон Гинденбурга. На нем впечатленные своими успехами на Восточном фронте союзники по Четверному союзу решили продолжить свое наступление в Галиции и Румынии. Так, в частности, 9-я германская армия должна была ударить в направлении все той же реки Нижний Серет и во взаимодействии с 1-й австро-венгерской окружить и уничтожить 2-ю румынскую и 4-ю русскую армии. Свои войска генерал-фельдмаршал фон Макензен тоже разделил на две части. Правофланговый 1-й резервный корпус генерала Моргена предназначался для разгрома русского 7-го армейского корпуса. Такая же участь грозила и 8-му армейскому корпусу со стороны 18-го резервного корпуса генерала Венингера. В случае успеха немцы, продвигаясь по долине реки Путны, заходили в тыл еще и 1-й румынской и 6-й русской армиям.

Вот буквально накануне столь грозных событий Степан и прибыл в свою «родную» 14-ю пехотную дивизию. Встреча, откровенно говоря, оказалась невеселой. Почти никого из прежних боевых товарищей там он уже не застал. Да и странно было бы ожидать иного. Как-никак, три года войны отгремело. И какой войны! Разбросала судьба людей по белу свету. Кто убит, кто ранен, кто в плен угодил, а кто и попросту дезертировал.

На Румынском фронте Степан впервые столкнулся и с представителями так называемых ударных частей. В принципе, здравая идея создания элитных подразделений была почти сразу же дискредитирована откровенно бездарным претворением ее в жизнь. Наряду с действительно храбрыми и заслуженными солдатами в «ударники» массово привлекали и всевозможных добровольцев. То есть вчерашнему гимназисту, студенту или чиновнику достаточно было нацепить на рукав красно-черный шеврон, а на фуражку — кокарду в виде «адамовой головы» (черепа со скрещенными костями), чтобы считаться «Спасителем Отечества» со всеми вытекающими отсюда последствиями. А именно — различными льготами, повышенным денежным содержанием и так далее. Понятно, какими глазами смотрели на этих выскочек солдаты действующей армии, многие из которых отсидели в окопах по два-три года и о подобных благах даже и не мечтали. Вот вам и еще одна причина для национальной розни. Причем возникшая без какой-либо агитации со стороны большевиков.

Что до остального, то даже на таком сравнительном отшибе полностью избежать политики, увы, не удалось. В 4-й армии, да и на всем Румынском фронте, было очень сильно влияние партии эсеров. Их выдвиженцы повсеместно заседали в полковых, дивизионных и иных солдатских комитетах. К тому же, собственно, рядовых окопников там было мало. Преобладали в основном писари, зауряд-чиновники, фельдфебели, то есть все те, которых простые нижние чины, как правило, предпочитали всем скопом величать «сволочью». Агитацию они тоже вели своеобразную. Поскольку верхушка эсеровской партии (особенно правого ее крыла) целиком поддерживала политику Временного правительства, то и ее активисты, на фронте, предпочитали не раздувать оппозиционных настроений. В комитетах, например, обсуждались такие вопросы, как выдача дополнительных пар портянок, замена испорченной капусты свежей, предоставление отпусков и так далее. Из газет в боевые части допускались только пресловутое «Русское слово» и местный «Армейский вестник». Конечно, имелись на фронте и большевики, исступленно призывавшие не сражаться за интересы румынских бояр, но их влияние пока было незначительным. А вскоре стало и вовсе не до политических дискуссий.

Тщательно подготовленный немецкий удар последовал 24 июля 1917 года. Однако легкой прогулки у противника не получилось. Вместо ожидаемого развала фронта он повсеместно натолкнулся на упорную оборону. Русские 7-й и 8-й армейские корпуса организованно отходили к рекам Сушица и Серет, огрызаясь короткими контратаками. Более того, 27 июля командующий 4-й армией генерал Рагоза и вовсе предпринял контрнаступление по всему фронту. Завязалось самое натуральное встречное сражение. Так, в частности, 8-й армейский корпус 15-й пехотной дивизией атаковал, а 14-й и 103-й, напротив, отражал атаки противника. Устойчивости русским войскам придавало и наличие в тылу такой крупной водной преграды, как река Серет.

Тем не менее потери были очень велики. 31 июля генерал Рагоза предложил полностью очистить правый берег, эвакуировав тем самым плацдарм у города Марашешты, однако румыны наотрез отказались это сделать. Днем ранее сюда уже подошел их свежий 5-й корпус. Да и наступление группы генерала Венингера развивалось вяло, сдерживаемое отчаянным сопротивлением русского 8-го корпуса. В данном случае командующий фронтом генерал Щербачев предпочел прислушаться к мнению союзников. Рагозу отправили в северную Молдавию формировать новую 4-ю армию, а обескровленные остатки его войск на Серете постепенно сменялись румынскими частями. Но накал сражения и не думал ослабевать.

К 1 августа под Марашештами сконцентрировалась 1-я румынская армия генерала Григореско в составе 3-го и 5-го румынских и 8-го русского корпусов. На них и пришелся основной удар противника. Группе генерала Моргена удалось у Козьмешт серьезно потрепать 3-й румынский корпус, полностью уничтожив его 5-ю пехотную дивизию. Группа же Венингера в который уж раз была остановлена в долине Сушицы русскими полками. В этих боях, наряду со многими солдатами и офицерами, неуклонно растущее число раненых пополнил и Степан. Не успел он, перекрестившись, вылезти из окопа для отражения очередной немецкой атаки, как тотчас потерял сознание от разорвавшегося неподалеку снаряда. Осколками в буквальном смысле посекло правое бедро и сжимавшую винтовку руку. На счастье Степана, все кости и крупные сосуды остались целы. Тем не менее раны оказались пусть и неглубокими, но очень болезненными. Поэтому после наложения нескольких швов и перевязки Воинцева не стали задерживать в полевом госпитале, а направили прямиком в тыл. В условиях медленного, но неуклонного отступления так даже было лучше.

Относительный порядок на железных дорогах пока еще сохранялся. Да и народ в основной своей массе проливавшим кровь за Отечество «солдатикам» по-прежнему сочувствовал. Потому дальнейший путь проходил без особых задержек. Покачиваясь в вагоне санитарного поезда, Степан напряженно думал о том, какие хитрые выкрутасы порой выделывает судьба. Казалось бы, еще зимой он ухаживал за ранеными в Пскове, а теперь и сам попал на госпитальную койку. И не он, а ему делают перевязки санитары из числа вчерашних студентов и нынешних «земгусаров». А также таскают, чертыхаясь и стараясь не разлить, баки с борщом и чайники с чаем. Плюс подносы с крупно нарезанными ломтями черного хлеба и наколотыми кусками рафинада. А ведь останься он тогда в госпитале, то и не лежал бы сейчас, наверное, весь перебинтованный. Хотя кто знает? Всякое могло быть. Не зря же говорится, что человек предполагает, а бог располагает. Да и в любом случае глупо жалеть о сделанном (или, напротив, упущенном). Получилось так, как получилось.

И еще одна мысль не давала Степану покоя. 28 июля, в разгар боев под Марашештами, весь фронт облетело известие о так и оставшемся неизвестным рядовом 136-го пехотного Таганрогского полка 34-й пехотной дивизии, который, пожертвовав собой, взорвал мост через Серет ввиду неизбежного захвата его противником. Ну, в прежнее время понятно. Мог рассчитывать хотя бы на посмертный почет и награду семье. Но сейчас, в дни всеобщего революционного развала? О каких почестях может идти речь, когда любой истинный, а не картинный защитник Отечества неминуемо объявляется реакционером?! Но тем не менее. Нашелся и здесь смельчак. Видимо, в крови у нашего народа «ложить жизнь за други своя». Даже если подвиг совершается в одиночестве и безвестности. И мужества для этого в таком случае требуется гораздо больше. Не зря же в народе придумали про то, что на миру и смерть красна…

К числу приятных моментов относилось и то, что после выписки из госпиталя Степан наконец очутился в родных краях. Пусть и в самом конце войны. Ко времени его прибытия в Воронеж 5-й запасный пулеметный полк являлся самым крупным воинским подразделением из числа расквартированных в городе. История его возникновения довольно любопытна. К лету 1917 года в Воронеже находились 58-й и 59-й пехотные запасные полки, составлявшие основное ядро 8-й пехотной запасной бригады. Оба они стремительно левели, представляя собой самую благоприятную почву для всевозможной пацифистской агитации партии большевиков. Однако после известных июльских событий, когда Временное правительство сумело ненадолго вспомнить о своих прямых обязанностях и показать, «кто в доме хозяин», 58-й полк в полном составе удалось отправить на фронт. Располагавшийся же в Чижовских казармах, на тогдашней окраине Воронежа, 59-й полк, подвергнув серьезной «чистке», решили и вовсе переформировать в 5-й пулеметный запасный. Но тут, что называется, хотели, как лучше, а получилось сами знаете, как. Взамен отправленных на фронт наиболее революционизированных солдат на пополнение новой части прислали пулеметчиков из тыловых сибирских гарнизонов. Оказалось, впрочем, что они заражены большевизмом еще в большей степени! Сменили, получается, шило на мыло…

Разумеется, очередное пребывание Степана в запасном полку разительно отличалось от того, что было в начале, да и в середине войны тоже. Во-первых, буквально на глазах падала дисциплина, достигнув, пожалуй, своего низшего предела. На занятия никто не ходил. Вместо этого солдаты либо массово посещали всевозможные митинги, либо попросту шарились по городу в поисках различных приработков. Последнее было далеко не лишним, поскольку и с продовольственным снабжением дело в полку обстояло весьма туго. Зачастую приходилось довольствоваться простой чечевичной похлебкой. Хорошо еще, если из дома кому-нибудь присылали немного сала! Помимо случайных заработков и мелочной торговли, многие из солдат, особенно старших возрастов, настойчиво просились в отпуск на время полевых работ. В самом деле, на носу жатва, а в деревнях одни бабы, старики да дети малые! Однако соответствующее прошение ратников ополчения из пеших дружин командование гарнизона оставило без ответа.

Это и ему подобные решения в еще большей степени усиливали рознь, возникшую между рядовым и офицерским составом. Дошло до того, что многие командиры неделями не появлялись в своих частях! И высшие, и низшие чины фактически образовали некие замкнутые клубы «по интересам». Никто тогда и не подумал о том, что незнание настроений солдатской массы вполне может оказаться фатальным для всей верховной власти. Зато это прекрасно понимали агитаторы различных политических партий, всячески старавшиеся заручиться поддержкой многотысячного гарнизона города. Как правило, основные митинги проводились в Доме народных организаций. Так, несколько выспренно, стал называться бывший губернаторский особняк, после Февральской революции реквизированный под нужды Воронежского Совета рабочих и солдатских депутатов.

Ходил слушать выступления местных и заезжих говорунов и Степан. Да не один, а построившись повзводно, вместе с товарищами из своей и остальных рот полка! Поначалу, с непривычки, у него просто шла кругом голова. Да и к тому же многие из выступающих говорили слишком сложно, совершенно не учитывая уровень образования темной солдатской массы. Особенно часто подобным грешили представители кадетов (конституционных демократов). Хотя, с другой стороны, они особо и не стремились заигрывать с «чернью», позиционируя себя в первую очередь как партию профессоров и адвокатов. О робкой пропаганде монархистов нечего и говорить. Их престиж, после отречения Николая II, упал очень низко. Гораздо большей благосклонностью среди солдат пользовались партии левых взглядов. Но и тут требовалось известное время, чтобы понять, кто куда клонит. Меньшевики упирали на солидарность с европейскими социал-демократами, «священной коровой» эсеров был крестьянский вопрос, большевики с придыханием вещали о пролетариате. Но не только.

Из всех вышеперечисленных, пожалуй, именно последователи Ленина были самыми цепкими и к тому же беспринципными. Они первыми поняли, что для захвата власти все средства хороши, и начали говорить с народом простым и понятным языком. Никаких реформ, платформ, Учредительного собрания! «Земля — крестьянам, фабрики — рабочим, мир — народам!» И все. Точка. Казалось бы, что может быть проще? В подробности никто не вдавался. Лидеры большевиков цинично понимали, что наобещать можно чего угодно. Главное — взять власть. А там разберемся. И в этом было их главное отличие от своих недавних соратников — меньшевиков. Те, будучи более образованной и интеллигентной частью социал-демократической партии, попали в ловушку европейского парламентаризма и, словно волки перед красными флажками, никак не могли поступиться принципами, завоеванными в феврале 1917 года. Большевики же действовали проще и грубее. Они не стеснялись кардинально менять правила игры, если это в конечном итоге приводило к выигрышу.

Показательной в подобном плане выглядела история с голосованием на заседании Воронежского Совета рабочих и солдатских депутатов. На нем фракция большевиков, в связи с угрозой, исходившей от казачьих отрядов наказного атамана Войска Донского генерала Каледина, предложила создать Военно-революционный комитет. Причем состав его трактовался весьма узко. В комитет предполагалось включить по два представителя от эсеров и большевиков и по одному — от левых эсеров и железнодорожников. Естественно, что остальные социал-демократы не могли согласиться с таким ущемлением их прав. В противовес большевикам правые эсеры и меньшевики выдвинули идею создания более расширенного органа — Комитета общественной безопасности. После бурных прений оба предложения были поставлены на голосование. И пусть с незначительным перевесом, но победил проект эсеро-меньшевистской коалиции. Тогда большевики, ничтоже сумняшеся, объявили решение Совета контрреволюционным и оставили за собой право не подчиниться ему. И свой комитет все равно создали. То есть если на заседании Совета проходит большевистская резолюция, то хорошо, а если нет — так долой его!

Об Октябрьском перевороте, впоследствии переименованном в социалистическую революцию, в Воронеже стало известно лишь три дня спустя, преимущественно — из газет, поскольку местный Союз почтово-телеграфных работников находился под сильным влиянием меньшевиков и эсеров и потому старался не давать в руки своих политических противников столь серьезного козыря. Однако долго замалчивать правду о событиях в столице не получилось. Получив достоверные известия о революции, местные сторонники Ленина тоже активизировались. Вечером 29 октября в Доме народных организаций состоялось экстренное собрание военной организации большевиков. На нем был поднят вопрос о возможном вооруженном захвате власти и в Воронеже. Однако не дремала и противоположная сторона. По иронии судьбы права свергнутого Верховного «Главноуговаривающего» Керенского, заслужившего всеобщее презрение в армейской среде, собрались защищать именно представители высших военных чинов города — начальник 8-й пехотной запасной бригады полковник Вознесенский и командир 5-го пулеметного запасного полка полковник Языков. Но опереться им, за исключением немногочисленных офицеров гарнизона, было не на кого. Тогда, 29 октября, по распоряжению Вознесенского в город прибыл кавалерийский эскадрон размещенного в Лисках 4-го кавалерийского запасного полка. К тому же вечером того же дня удалось разоружить и состоявшую из пожилых ратников ополчения 682-ю пешую дружину. Но на этом успехи защитников Временного правительства и закончились.

Противостоял же им целиком 5-й запасный пулеметный полк. Всю ночь в его расположении кипела лихорадочная работа. Набивались ленты, раздавалось оружие, снаряжались полевые кухни и санитарные двуколки. Поскольку практически все офицеры исчезли из казарм и примкнули к организации Языкова и Вознесенского, то всеми делами в полку заправлял комиссар ревкома большевик Шалаев. По его приказу готовились сразу несколько отрядов для захвата вокзала, почты, телеграфа, а также штаба 8-й пехотной запасной бригады.

Разумеется, что шила в мешке утаить не удалось. Полковник Языков, узнав о готовившемся его подчиненными вооруженном выступлении, утром 30 октября дважды звонил в полк с требованием оставаться в казармах и не предпринимать никаких противоправных действий. Однако все его приказания прозвучали лишь гласом вопиющего в пустыне. Да и странно было бы ожидать иного от части, где офицеры общаются с рядовыми лишь посредством телефонной связи! Слишком прочной оказалась стена, отделявшая их от нижних чинов.

В 08.30, когда скрывать дальнейшие намерения было уже бессмысленно, вооруженный отряд в полторы тысячи человек двинулся по дороге, ведущей в город со стороны Чижовки. Стояло тусклое октябрьское утро. Над землей стелился редкий предрассветный туман. В числе рот, выделенных для захвата штаба бригады, шагал, с винтовкой наперевес, и Степан. Поддерживал ли он платформу большевиков? Скорее да, чем нет. Слишком соблазнительно для вчерашнего крестьянина звучали их лозунги «Земля — крестьянам» и особенно «Мир — народам!» После более чем полугодичной агитации (не только большевистской) война для него давно потеряла всякий смысл. Да и к тому же Степан прекрасно видел, что порядка в стране нет, и втайне мечтал о приходе крепкого хозяина и возвращении к прежней, налаженной и упорядоченной жизни.

У штаба бригады пулеметчиков уже ждали. Однако силы были слишком неравны. Да и что могли поделать триста офицеров и кавалеристов против полутора тысяч? В память Степана впечатался лишь истерический, очевидно от чувства собственного бессилия, выкрик Языкова:

— Пулеметный полк! Стой!

Никто и не думал останавливаться. Нервы у всех были напряжены до предела, и вскоре хлопнул первый выстрел. Неизвестно, кто его произвел, однако он послужил своеобразным сигналом. Разгорелась суматошная и беспорядочная перестрелка. Офицеры тотчас постарались укрыться в здании штаба, а пулеметчики залегли. Впрочем, продлилась «баталия» недолго. Стоявшие во дворе штаба кавалеристы решили, что с них хватит, и выбросили белый флаг. Без их поддержки сопротивление защитников прежней власти оказалось быстро сломлено. К тому же, пока длилась перестрелка, многие из офицеров благоразумно предпочли ретироваться через задние дворы. В их числе оказался и полковник Вознесенский. Впоследствии ему удалось пробраться на Дон, к атаману Каледину. Полковник же Языков, сопротивлявшийся до последнего, был убит на месте. Помимо него, жертвами переворота стали еще четыре офицера и двое солдат. Оно и понятно. Время большого террора, хоть белого, хоть красного, пока не пришло. Новоявленных противников после разоружения предпочитали отпускать по домам. Арестовывали лишь немногих.

Захватив власть в Воронеже, равно как и в других российских городах, большевики в первые же дни столкнулись с проблемой массовой самодемобилизации армии. Отовсюду раздавались недовольные солдатские голоса: «Обещали „мир — народам“, вот и нечего! Повоевали! Будя! Отпускайте по домам!» Напрасно лидеры ревкомов и полковых комитетов драли горло об опасности контрреволюционного и буржуазного окружения. Никто их слушать не желал. По домам — и баста! И тогда кто-то подал идею отправить делегацию в Петроград. Если уж не к самому Ленину, то к остальным вождям. Мол, пускай они и объяснят, какой линии придерживаться в дальнейшем. Распускать ли армию полностью или подождать? Да и остальными инструкциями, по текущему моменту, запастись было бы полезно. Официально в число «ходоков» было отобрано три человека. По одному — от большевиков, левых эсеров и беспартийных. Однако анархия в полку оказалась настолько велика, что, наряду с ними, в столицу отправились и несколько «сопровождающих». С самыми различными целями. Поехал в Питер и Степан. Просто так, от чистого любопытства. Хотелось хоть одним глазком на новое правительство взглянуть. Что это за люди, которые ни царя, ни Керенского ни в грош не ставят? Да и скучно просто так, без дела, в полку сидеть. Все равно ведь домой не отпускают!

В Петроград воронежская делегация прибыла 12 (а по новому стилю — 25 ноября) 1917 года. В былом державном граде еще не улеглись недавние разброд и шатания. Новая власть только-только приступала к строительству собственной модели социалистического государства. Как всегда, процесс этот шел мучительно и не всегда гладко. В прокуренных и заплеванных подсолнечной шелухой коридорах бывшего Смольного института благородных девиц толклось множество народа. Зачастую в одном кабинете находилось по два-три наркомата новорожденной республики Советов. Первоначально воронежцев принял один из руководителей Военной коллегии Константин Мехоношин. Впоследствии сюда же подошел и Николай Подвойский. Последний одно время вообще позиционировал себя в качестве фактического главы Наркомвоена (Народного комиссариата по военным делам).

И для Мехоношина, и для Подвойского стало приятной неожиданностью то, что в Воронеже также произошел инспирированный большевиками вооруженный переворот.

— Очень хорошо! — потирая руки, воскликнул Подвойский. — Значит, массы на нашей стороне! А вы не могли написать об этом статью для петроградских газет?

— Что ж. Написать можно, — пожал плечами представитель делегации от партии большевиков, бывший оружейный мастер 5-го пулеметного запасного полка Бакулин. — А с демобилизацией как? Что людям-то говорить?

— Вопрос этот чрезвычайно сложный, — вмешался в разговор Мехоношин. — Постарайтесь удержать солдат от самовольных уходов домой. Немцы ведь мир пока еще не подписали. Всякое может случиться.

— Так как же их удерживать?! Разве только силой оружия? Да и то — чай, не старая власть!

— Ну, не знаю. Уговаривайте. Пайки продуктовые обещайте. Призывайте еще немного потерпеть, до окончательной победы над контрреволюцией. Вам же с Дона может Каледин угрожать! Вот на это и упирайте.

Дальше беседа пошла в гораздо менее напряженном ключе. Между прочим, Бакулин представил обоим руководителям наркомвоена Степана как Итальянца. Именно такое прозвище Воинцев заработал за короткое время пребывания в полку. И тут же пояснил историю его возникновения.

— Вот как? Интересно, — совсем по-иному взглянул на Степана Подвойский. — Так значит, были в Италии и во Франции? И язык знаете?

— Только итальянский. И то — немного, — смутился столь пристальному вниманию солдат.

— Это не страшно. Ценно еще и то, что вы и опыт военный имеете. А такие люди нам нужны! Не все же на бывших царских специалистов опираться! Надо и собственные кадры растить. Поэтому я и приглашаю вас перейти на службу к нам, в Питер.

— Да я, право, не знаю. Как-то все неожиданно…

— Тьфу, дурной! Чего теряешься? — толкнул Воинцева в бок Бакулин. — Что ты в своей украинской Буйловке забыл? А тут вон какие возможности!

— В самом деле, батенька, соглашайтесь, — подражая Ленину, мягко произнес Подвойский. — В стране, похоже, тяжелые времена наступают. А у нас твердая и гарантированная оплата, пайки, квартиры. Да и навыки ваши, смею надеяться, в будущем должны пригодиться. Поскольку с союзниками бывшими мы связи окончательно терять не намереваемся. Пока, по крайней мере. Авось и вас удастся в переговорах с итальянской миссией с какого-либо боку задействовать.

И Степан согласился.

Однако первое поручение Степана по линии Народного комиссариата по военным делам оказалось совершенно не связанным с союзниками.

— Так, товарищи, кто у нас тут с Румынского фронта? — чуть ли не на следующий день, обратился к собравшимся солдатам член Военной коллегии от партии левых эсеров Лазимир.

— Ну, предположим, я до ранения там служил, — отозвался Степан, видя, что остальные на данный вопрос никак не реагируют.

— Товарищ Воинцев, если мне память не изменяет, верно?

— Точно!

— Так вот, товарищ. Вам надлежит немедленно вернуться на фронт. Там сейчас очень напряженная обстановка сложилась. Командование искусно скрывает от простых солдат все распоряжения нового Главковерха товарища Крыленко о незамедлительном прекращении боевых действий и заключении перемирия. Хватает и иных трудностей. Я не говорю уже об империалистическом окружении со стороны румынских войск, так еще и украинские самостийники голову подняли. Условия, сами понимаете, аховые. Потому нам и нужен до зарезу человек, знакомый с местной спецификой.

— Для чего?

— Ну, могли бы и сами догадаться! Необходимо срочно ознакомить товарищей на фронте с очередными указаниями и инструкциями из Центра. А все средства связи находятся в руках штабных офицеров, преданных старому режиму и, значит, полностью ими контролируются. Вот нам и потребовался нарочный, способный лично отвезти все требуемые документы. Соответствующий мандат вам заготовят. Можете собираться.

— Так я же никого из ваших там не знаю! Ни большевиков, ни левых эсеров!

— Ничего страшного! К кому обратиться, вам подскажут…

Так Степан вновь оказался все в той же 4-й армии генерала Рагозы. Только дивизия теперь была иная — 48-я пехотная 24-го армейского корпуса. Верховодил там левый эсер прапорщик Кондурушкин. 19 ноября им была затеяна смена командования дивизии. Взамен арестованного генерала Новицкого начальником назначили некоего Кузнецова. Последнего и вовсе избрали на дивизионном съезде. Революционная демократия в действии! Однако этого неугомонному прапорщику показалось мало. Вечером Кондурушкин вознамерился свергнуть еще и командование корпуса!

Во всех этих пертурбациях поневоле пришлось принять участие и только-только прибывшему в расположение дивизии Степану. Вообще он устойчиво подозревал, что столь отчаянная смелость эсера-прапорщика была вызвана именно инструкциями, полученными из Питера в запечатанном конверте.

Арест очередного генерала больше походил на тщательно спланированную военную операцию. В 23.00 19 ноября 1917 года семьдесят человек из пулеметной команды 48-й пехотной дивизии выступили в поход на село Команешти, где находился штаб корпуса. Встреченные по пути часовые никакого сопротивления не оказали. Кто без лишних возражений снимался с поста и шел спать, а кто и присоединялся к отряду. К шести утра Кондурушкин и его люди взяли под свой контроль штабной гараж, радиостанцию и телеграфный аппарат. Был арестован командир корпуса генерал Николаев. Новым был назначен первый попавшийся солдат (!) из учебной команды 192-го пехотного Рымникского полка. Из прежнего корпусного комитета, преимущественно состоявшего из правых эсеров, лишь один меньшевик и один интернационалист согласились примкнуть к большевикам. Остальные предпочли самораспуститься.

В сопровождении только что избранных ревкома и нового «командира» Кондурушкин, наконец, заявился в штаб корпуса. Разумеется, там его серьезно никто воспринимать не собирался. Однако в распоряжении лихого прапорщика, помимо демагогических заявлений, имелись еще и пулеметы. А с таким аргументом вряд ли кто согласился бы поспорить. Пришлось и штабным офицерам временно признать себя побежденными. Но перед этим они успели вызвать к себе на подмогу казачий полк. Стягивал надежные части и прапорщик Кондурушкин. Утром 20 ноября, вслед за пулеметчиками, к штабу корпуса подошли еще две учебные команды. Одновременно в остальные дивизии были разосланы посыльные с требованием прислать представителей в новый комитет. Желательно, конечно, большевиков! Или, на худой конец, левых эсеров.

К полудню к селу подошли казаки, вызванные для усмирения мятежа. Однако никакого сражения не получилось. Распропагандированный большевиками полк, невзирая на все усилия собственных офицеров, сам перешел на сторону нового (и, по сути, самозваного) командования корпуса. Окончательно уверовав в свои силы, Кондурушкин решил не мешкать и брать власть уже в масштабах всей 4-й армии. Действительно, чего там мелочиться? Тем более что в 20.00 20 ноября в Команешти за подписью комиссара армии правого эсера Александровского пришла телеграмма следующего содержания: «Самозваному комкору сдать обратно должность генералу Николаеву, самозваный комитет распустить, зачинщиков выслать в Романь. Срок выполнения — 12 часов дня 21 ноября, в противном случае будет прекращена связь и подвоз хлеба и фуража».

В 01.00 21 ноября пять легковых и две грузовых автомашины с все теми же семьюдесятью пулеметчиками 48-й пехотной дивизии выехали из Команешти в Романь, где располагался штаб 4-й армии. Возглавлял экспедицию сам Кондурушкин. С собой он прихватил и нового «командарма» — никому не известного прапорщика Протопопова. Расстояние в восемьдесят верст проделали за шесть с половиной часов. При этом один из грузовиков отстал по дороге. Решили его не дожидаться и «брать власть» самим. Единственная загвоздка заключалась в том, что местонахождение ключевых точек управление армией, таких как типография, радиостанция, армейский ревком, никто толком не знал. Пришлось расспрашивать редких прохожих, пугая тех собственным видом.

Получив хотя бы приблизительное направление дальнейших поисков, Кондурушкин разделил свой отряд на несколько частей. Сам он после занятия оперативного отдела штаба направился на квартиру генерала Рагозы. Степан же от непосредственного участия в аресте прежнего командующего постарался уклониться. У него еще сохранялся некоторый пиетет по отношению к старому генералитету. Давала о себе знать более чем трехгодичная служба в армии. Да и командующим Рагоза был не самым плохим. Одни летние бои с немцами чего стоят. Тогда он, выходит, под началом генерала сражался, а теперь пойдет его арестовывать? Как-то нехорошо получается.

Впрочем, и у бравого Кондурушкина дело пошло не совсем гладко. Рагозу-то он посадил под домашний арест. Однако всю обедню испортил сумевший ускользнуть комиссар армии эсер Александровский. Быстро разобравшись в ситуации, он поднял по тревоге казачий полк, артиллерийский дивизион и ударные батальоны. Большевикам пришлось пойти на попятный, «вернув» генералу Рагозе командование. Невзирая на это, они считали случившееся не более чем временным отступлением. Реванш Кондурушкин, «со товарищи», постарался взять на состоявшемся во второй половине дня заседании армейского революционного комитета. В зале театра, где оно проходило, присутствовали в качестве зрителей и около тысячи простых нижних чинов. Распропагандировать их было нетрудно. Чем Кондурушкин и воспользовался, принародно огласив радиограммы нового «Главковерха» прапорщика Крыленко о немедленной приостановке боевых действий и начале мирных переговоров. Этого было достаточно, чтобы в театре едва не произошел стихийный взрыв негодования. Все потуги прежних «комитетчиков» о сохранении хоть какого-то подобия воинской дисциплины рухнули в одночасье. Кроме того, Кондурушкин пригрозил Александровскому тем, что якобы вызвал из штаба 24-го корпуса два полка в свою поддержку. В конечном итоге оба эсера договорились о необходимости переизбрания армейского революционного комитета и проведении в самое ближайшее время съезда. На том попытка переворота в штабе 4-й армии пока и закончилась. Но только — пока.

Вернувшись в Команешти, Кондурушкин и действовавшие с ним заодно большевики смогли воочию полюбоваться еще на один результат собственных усилий. Поздним вечером все того же 21 ноября в находившийся в селе Ассеул штаб 48-й пехотной дивизии прибыла австрийская делегация для заключения временного перемирия. В ее состав входили три офицера — лейтенант, майор и полковник. Из них по-русски, да и то с сильным акцентом, говорил только лейтенант. Остальные молчали, презрительно смотря на встречавших их «комитетчиков» как на взбунтовавшееся быдло. Каковым те, собственно, и являлись. В свою очередь Степану, когда он узнал о самом факте мирных переговоров, было несоизмеримо горько представлять надменные лица австрийцев в русских окопах. Сразу вспомнился лагерь для военнопленных в Карпатах. Да и сейчас он прекрасно понимал, что врагом движет не эфемерная «международная солидарность трудящихся», а исключительно собственная выгода. Ведь не зря немцы летом на Румынском фронте предпринимали попытки братания всегда только в канун своего наступления. А наши и рады были рому дармового попить! Похмелье, правда, тяжеловатым выходило…

«Нет, бежать отсюда надо, пока не поздно! — про себя думал Степан. — А то не ровен час опять в плен угодишь! Причем — ни за грош!» Мыслями этими, однако, он старался ни с кем не делиться, прекрасно понимая, насколько они непопулярны в подобных условиях. Большинство солдат спало и видело, как бы поскорее очутиться дома. Какой там фронт! Не забыли: «До Тамбова (Рязани, Саратова) немец (австриец), чай, не дойдет!» И призывать эту разнузданную толпу не заключать мира, пусть и немедленного, но на кабальных условиях, означало сразу же получить пулю в спину или штык между ребер. Себе дороже могло выйти!

Еще одним неприятным явлением, с которым пришлось столкнуться Степану на Румынском фронте, стала пресловутая «украинизация». Не успела отложившаяся Украина объявить себя независимой республикой, как сразу же озаботилась созданием собственных вооруженных сил. Зачастую в них, где уговорами, а где и прямыми угрозами, зачислялись целые подразделения бывшей русской армии. От остальных солдат и офицеров «самостийники» отличались крайней забывчивостью русского языка, желто-голубыми лентами на фуражках да необъяснимым пристрастием к всякого рода карикатурно преувеличенным воинским аксессуарам, как-то — большим шпорам, длинным саблям и так далее. А вскоре дело дошло и до оседельцев с шароварами! В новоявленной украинской армии, впрочем, Степан мог бы сделать неплохую карьеру. Хотя бы из-за боевого опыта и знания языка. Однако он даже и не помышлял об этом. Пусть и считал себя хохлом. Но — донским!

24 ноября в Команешти прошел корпусной съезд. Повестка дня на нем в основном сводилась к обсуждению и принятию трех резолюций — признание Совнаркома (то есть правительства большевиков), одобрение выборного начала в армии и избрание делегатов на предстоящий армейский съезд. Дела у коалиции большевиков и левых эсеров явно шли в гору. Их представители — Кондурушкин, Курочкин и Рыбак — ходили по селу королями. Казалось, что так будет и дальше. Поэтому Степан, не дожидаясь открытия очередного съезда, решил вернуться в столицу под предлогом получения новых директив. Как выяснилось, сделал он это крайне своевременно.

Румынское командование отнюдь не желало мириться с «гнездом анархии», стихийно возникшим на подконтрольной ему территории. Ведь волнения, не дай бог, могли и на их войска перекинуться! К тому же события на Румынском фронте начали разворачиваться с поистине калейдоскопической быстротой. 3 декабря власть в штабе захватили большевики Рошаль и Корнев. На следующий день новым командующим 4-й армией был избран хорошо знакомый нам левый эсер Кондурушкин. Торжество революции! И тут румыны нанесли «ответный удар». Согласно распоряжению их Ставки, в полосе Румынского фронта перекрывались все дороги, запрещалось передвижение русских автомобилей и занятие железнодорожных станций и вагонов. Так что после 4 декабря Степан вряд ли смог бы беспрепятственно выехать на поезде в Петроград. Ему просто повезло немного опередить события.

Недолго продержались и новые «командующие». В штабе фронта обоих большевиков сместили уже после двух дней правления. Немногим дольше властвовал и Кондурушкин. Узнав о негативной реакции румынских властей (а она была вполне предсказуемой), он выдвинул дерзкий план по отводу войск 4-й армии в тыл с одновременным занятием Ясс, с последующим арестом офицеров штаба фронта и королевской Ставки. Но для выполнения подобного замысла требовались хорошо дисциплинированные части, а не разложившаяся и дезорганизованная орда. Недаром же сам надрывался о немедленном прекращении всяких боевых действий, а теперь — «отрезать 2-ю румынскую армию» и «захватить штаб фронта» приказывает. Будя! Повоевали, дорогой товарищ! В ночь на 11 декабря лихого эсера арестовали румынские власти. Не получилось у него стать революционным полководцем!

Вернувшись из Румынии, Степан стал свидетелем еще одного примечательного события. В Петрограде открылся Чрезвычайный съезд партии меньшевиков. Конечно, называть его сборищем политических трупов было вряд ли уместно, но тем не менее. Многие образованные люди недоумевали, как обладавшие еще в феврале огромной популярностью меньшевики умудрились всего за полгода утратить доверие народа. Причин тому, как всегда, имелось несколько. Во-первых, меньшевики всегда позиционировали себя именно как оппозиционную партию. Складывается полное впечатление, что они до дрожи боялись реальной власти, предпочитая заниматься «конструктивной критикой» всех подряд — царя, Временного правительства, большевиков. Сколько раз не только сторонники, но и прямые противники предлагали их лидерам сформировать правительство. Нет. Отказывались. «Время не пришло», «Рабочий класс еще не созрел» и так далее. Большевики же, напротив, всегда хотели получить власть. И получили.

Еще одной характерной чертой меньшевиков являлось то, что в их рядах имелось много блестящих ораторов и теоретиков, но не было признанного лидера или вождя. В полном соответствии с понятием демократии все партийные вопросы решались Организационным Комитетом, в шутку прозванным «Звездной палатой». Там «первые среди равных» могли упражняться в красноречии, формируя свои взгляды. Но дискуссии хороши лишь до определенного времени. Недаром в некоторых странах занимавшиеся бесконечной говорильней парламенты заслужили презрительную кличку «кофейных клубов». Да и, с другой стороны, какого курса, скажите на милость, нужно придерживаться партии, если Мартов говорит так, Церетели — этак, а Дан, как всегда, где-то посредине?! Оттого и стали меньшевики стремительно утрачивать единство, дробясь на бесконечное количество фракций. Оборонцы, объединенцы, интернационалисты, «новожизненцы» — сам черт ногу сломит!

Иное было у большевиков. Ленин строил свою партию на принципах строжайшей дисциплины. Слово вождя — закон, любая фракционная деятельность запрещена. Потому большевикам и удавалось придерживаться единой линии, мобилизуя в случае необходимости все свои силы. Конечно, говорить зажигательные речи с трибуны гораздо легче, чем заниматься налаживанием нормальной жизни в стране. Меньшевики испугались своей ответственности перед народом, большевики — нет. Другой вопрос, что из этого получилось.

Откровенно странной выглядит и позиция некоторых лидеров меньшевистской партии. Поначалу возникшие в период февральской революции Советы рабочих, крестьянских и солдатских депутатов рассматривались ими в качестве своеобразных органов контроля над деятельностью Временного правительства. Отсюда и знаменитая формула «постольку — поскольку». Однако время не стояло на месте. Когда буржуазно-кадетский состав первого Временного правительства в мае 1917 года, фигурально выражаясь, обанкротился, то взявший власть в свои руки Керенский, в числе прочих, предложил министерские портфели и меньшевиками. И о, чудо! Вчерашние социалисты вдруг превратились в жестких государственников. И вот уже Временное правительство, при участии меньшевиков Церетели и Скобелева, принимает закон о восстановлении смертной казни, а чуть позже другой меньшевик — Никитин, ставший министром труда, призывает к самым суровым мерам в отношении бастовавших железнодорожников. После таких поступков престиж партии среди самых широких слоев населения начал падать стремительными темпами.

И все же самой разрушительной стала личная позиция Церетели, носившегося с идеей коалиции с кадетами и буржуазными кругами. И, пользуясь своим авторитетом, упорно продавливающего ее во все решения ОК. И это в то время, когда кадетская партия в глазах нищавшего простого народа без преувеличения превратилась в нечто одиозное! Да и многие другие меньшевики (не говоря уже о большевиках) давно требовали создания однородного социалистического правительства без какого-либо участия представителей буржуазии. Но Церетели их словно не слышал. Более того, вся его деятельность в составе Временного правительства выглядит как последовательная сдача и Советов, и позиций собственной партии в угоду буржуазным кругам. Последующие историки меньшевизма иногда стараются обелить Церетели. Мол, это был чистейший человек, пламенный революционер, да вот беда — слепо следовал идее. Верится, конечно, с трудом. Это каким же нужно быть слепцом, если на протяжении месяцев упорно предпринимать шаги, самым непосредственным образом вредящие собственной партии?! Уж не имел ли наш пламенный революционер, помимо «идеи», еще и некоей материальной заинтересованности в своей разрушительной деятельности? Весьма похоже.

Последним шансом меньшевиков вернуть былое влияние стал августовский путч генерала Корнилова, на короткое время сплотивший все демократические силы в стране. Именно тогда часть вооруженных рабочих перешла в распоряжение созданного при Бюро ВЦИК Временного военного комитета. В его руководящую группу вошли меньшевики Каменский и Борисов, эсеры Лазимир и Синани и большевик Садовский. Что любопытно, после ликвидации выступления Корнилова эта организация не умерла, а под видоизмененным названием Военно-Революционного Комитета перешла в ведение подпавшего под полное влияние большевиков Петроградского Совета. Именно ВРК сыграл ключевую роль в успешном осуществлении Октябрьского переворота.

Меньшевики же в очередной раз испугались реальной власти, согласившись лишь на формирование так называемого предпарламента, перед которым, вплоть до созыва Учредительного Собрания, должно было отчитываться Временное правительство. Разумеется, ни сам Керенский, ни другие министры-капиталисты идти на подобный шаг даже не думали. Под их влиянием сама идея этого представительского учреждения совершенно трансформировалась. Теперь и состав, и регламент, и функции будущего предпарламента устанавливались именно правительством, никоим образом от него не зависящим. И Церетели на это пошел, в очередной раз проигнорировав наказ товарищей. Итогом стали разочарование рядовой части партии и массовый переход многих меньшевиков в ряды большевиков. Особенно это касалось интернационалистов.

В подобном раздрае меньшевиков и застал Октябрьский переворот. Практически все лидеры партии осудили большевиков, отказавшись войти в созданный теми Совет Народных Комиссаров. По их мнению, Ленин и его соратники толкали страну по пути еще большего хаоса и анархии. Вместе с тем такие идеологи, как Мартов, призывали воздержаться от открытой борьбы против большевиков. Ведь в противном случае победившая контрреволюция сметет не только ленинцев, но и самих меньшевиков.

Вот для разработки дальнейших шагов партии и был экстренно созван Чрезвычайный съезд. Жалкое он представлял собой зрелище. Несмотря на то что открытие съезда откладывалось дважды, дабы дать возможность съехаться как можно большему числу делегатов из провинции, в конечном итоге удалось собрать едва ли сто двадцать партийцев. Да и сама работа проходила в крайне неблагоприятных условиях. Здание расположенного на Моховой Тенишевского училища не отапливалось, электричества не было. Курить строго запрещалось. Плюс ко всему несколько дней спустя, 5 декабря, забастовали швейцары и дворники, заявившие, что после 22 часов никого в помещение ни впускать, ни выпускать не будут. Лишь путем унизительных переговоров удалось продлить этот срок еще на час. Средств для приглашения стенографов не нашли, и все протоколы заседаний фиксировались для истории самими партийцами. И все же в 11 часов 30 ноября 1917 года Чрезвычайный съезд начал свою работу.

В числе важнейших рассматривались семь вопросов — о текущем моменте и задачах партии в Учредительном Собрании, о мире и перемирии, об отношении партии к военно-революционным комитетам и общественным организациям, о единстве партии, об автономии областей и задаче партии, о регулировании промышленности и рабочем контроле, и в завершение вниманию делегатов предлагался отчет Центрального Комитета. Большинство пунктов повестки вызвало яростные споры. Представители различных ответвлений меньшевизма высказывали собственные взгляды на сложившуюся ситуацию.

Степану довелось присутствовать на состоявшихся 6 декабря прениях по прошедшей накануне дискуссии «Об отношении партии к Советам, органам местного самоуправления и общественным организациям». Как всегда, взгляды докладчиков разделились. Если в инициированный большевиками Совнарком и их боевые организации никто вступать не желал, то по поводу дальнейшего членства в Советах высказывались различные мнения. Центристы призывали решительно порвать с ними как не оправдавшими доверия, переключившись на общественные организации, органы местного самоуправления, Комитеты Спасения и так далее.

Интернационалисты же, напротив, считали полезным и впредь сохранять дальнейшее участие в Советах, используя их «в целях воздействия на массы, противодействия большевистской диктатуре и для проведения политики соглашения». В этом, по их мнению, и крылся выход из сложившегося тупика.

— Наша политика соглашения дает возможность безболезненного перехода от революционного периода к нормальному демократическому строю. Эта политика содействует превращению Советов в органы нормального политического давления, — восклицал с трибуны лидер интернационалистов Мартов.

Правые и центристы выдвигали собственные контрдоводы.

— Я вас спрашиваю, — обращался к залу один из видных меньшевиков Либер, — когда Советы выступят определенно против органов всеобщего избирательного права, пойдем ли мы с общественными организациями против Советов?

В конечном итоге съезд принял своеобразное «соломоново решение». Членов партии призвали оставаться в Советах, запретив вступать в советские административные учреждения, ставшие органами большевистской власти. Одновременно рядовым партийцам разрешалось участвовать и в органах местного самоуправления с целью предотвращения перехода их под влияние большевиков или контрреволюционеров. Абсолютно неприемлемым считалось лишь сотрудничество с Военно-Революционными Комитетами и Комитетами Спасения. Таким образом, вырисовывалось новое кредо меньшевизма, заключавшееся в решительном отказе от какого-либо участия в начинавшей разгораться Гражданской войне. Позиция прекрасная, благородная, но, увы, в тот момент совершенно неосуществимая. Никакого влияния на происходящие в стране процессы она уже не оказала.

«Шибко мудреные, — для себя подытожил Степан, покидая вечером промерзшее здание училища. — Недаром народ за ними не пошел. Одни слова! Большевики вон посулили мир с землей и дали. А эти за полгода не могли сподобиться!»

Между тем Степан сумел выбить себе небольшой отпуск и даже умудрился съездить в родные края. После чего его направили в распоряжение назначенного 6 декабря главнокомандующим Южного фронта бывшего меньшевика Антонова-Овсеенко. А тот, в свою очередь, незамедлительно приписал «побывавшего за границей товарища» к наступавшей на Ростов колонне красных войск Рудольфа Сиверса. И вот почему. Продвигавшиеся вначале довольно успешно на юг красногвардейцы 12 января 1918 года в районе железнодорожной станции Матвеев курган встретили неожиданный отпор. Произошло это в связи с тем, что окончательно разложившихся и откровенно не желавших воевать казаков здесь сменили первые части только-только формировавшейся Добровольческой армии. Нанеся 16 января резкий встречный удар, белогвардейцы, которыми командовал известный впоследствии полковник Кутепов, отбросили красных вплоть до Амвросиевки.

Откатившись назад, колонна Сиверса принялась перегруппировываться и приводить себя в порядок. Помимо сугубо военного, красные искали и иные пути ликвидации возникшего препятствия. В конечном итоге пристальное внимание их командования остановилось на расположенном в тылу белых Таганроге. Уже 13 января состоялась встреча самого Сиверса с представителями большевистских организаций города. На ней была достигнута предварительная договоренность о начале всеобщей стачки на местном железнодорожном узле. Таким образом, парализовалось движение эшелонов и, как следствие, снабжение отрядов Кутепова продовольствием и боеприпасами. Одновременно большевики Таганрога приступили к подготовке открытого вооруженного выступления.

К январю 1918 года единственной опорой недавно свергнутого Временного правительства в городе оставалась эвакуированная сюда из Киева 3-я школа прапорщиков. Списочный состав ее насчитывал порядка тысячи человек. Разумеется, далеко не все из них горели желанием принять участие в предстоящих боях. Юнкерам противостояли отряды рабочей Красной гвардии, поначалу создававшиеся большевиками нелегально, а потом вполне официально признанные все тем же Временным правительством, напуганным неудавшимся путчем генерала Корнилова. В Таганроге первые боевые дружины организовали в сентябре 1917 года. Формированием их занялся недавно вернувшийся из ссылки старый революционер Антон Глушко. Первоначально основным камнем преткновения стало отсутствие у дружинников боевого оружия. Проблему эту удалось решить в октябре, «продавив» через городскую Думу решение о вооружении красногвардейцев под предлогом борьбы с уличной преступностью. Впрочем, праздник на улице таганрогских большевиков продлился недолго. Вскоре по приказу товарищей по партии практически все собранное оружие пришлось передать в Мариуполь, где также готовилось вооруженное восстание. Короче говоря — от чего ушли, к тому и пришли. И это на пороге решающих событий!

Из всего вышеперечисленного видно, что, по большому счету, ни юнкера, ни красногвардейцы реальным боевым опытом не обладали. На стороне первых было лучшее вооружение и пусть и школьное, но подобие военной организации. Дружинники же отличались более высоким моральным духом и сплоченностью. Кроме того, в бой их вела идея. Что любопытно, помимо рабочих городских предприятий, в Красную гвардию Таганрога входила и чехословацкая дружина. Разумеется, состояла она из бывших военнопленных австро-венгерской армии, широко использовавшихся властями прежней императорской России на различных работах в глубоком тылу. Имелись они и в Таганроге. Самой влиятельной и многочисленной здесь являлась чехословацкая община. Она насчитывала свыше двух с половиной тысяч человек.

Вот для работы с этим контингентом в Таганрог и направили нелегально Степана. Все-таки товарищ проверенный, сам в австро-венгерском плену побывал. Авось и сумеет распропагандировать братьев-славян. Однако когда Степан прибыл в город, выяснилось, что никого тут особо агитировать не требуется. Чешские и словацкие пленные давно сами разделились по политическим предпочтениям. Основная их масса предпочитала придерживаться нейтралитета в начавшейся в России Гражданской войне. Лишь около трехсот чехословаков во главе с чехом Шульцем, проявив интернациональную солидарность, откликнулись на призыв большевиков. Из них сформировали отдельную дружину, которой и поручили охрану Русско-Балтийского завода, наряду с патрулированием побережья Азовского моря. Так вместо сравнительно непыльной пропагандистской работы Степан оказался вновь вовлечен в боевые действия.

Тем более что взаимоотношения между красногвардейцами и юнкерами стремительно ухудшались. В воздухе словно повисло напряжение. Катализатором разразившегося столкновения послужили сразу несколько событий. 12 января 1918 года возле казарм школы прапорщиков был убит рабочий Дискин. Существуют сразу две версии произошедшего. По словам красногвардейцев, убитый рабочий направлялся к юнкерам в качестве агитатора, за что, собственно, и поплатился. Учащиеся же школы прапорщиков, напротив, утверждали, будто приняли залезавшего в разбитое окно казармы Дискина за обыкновенного вора и застрелили его на месте. В любом случае, до истинных причин убийства никто особо докапываться не стал. Большевикам гибель Дискина предоставила прекрасную возможность в очередной раз продемонстрировать всем «звериную сущность белогвардейского отребья». Похороны рабочего превратились в самую натуральную политическую манифестацию с произнесением гневных речей и призывов к отмщению.

Любые попытки мирного разрешения назревающих противоречий отметались с ходу. Более того, большевикам была выгодна именно дальнейшая эскалация конфликта, поскольку после переговоров с Сиверсом Военно-революционный комитет города приступил к активной подготовке вооруженного восстания. В качестве сигнала для его начала определили продолжительные гудки на всех заводах и паровозах железнодорожной станции Таганрог. Подходящий случай для выступления подвернулся вскоре.

17 января рабочие котельного завода нагрянули в казарму, ранее занимаемую выведенным из города запасным пехотным полком, и принялись перегружать хранившиеся там мешки с мукой в заблаговременно подогнанный товарный вагон. За этим занятием их и застали юнкера, принявшие происходящую экспроприацию за обыкновенный грабеж. Рабочие же считали хранившееся в казармах и на пакгаузах ушедших полков обмундирование и продовольствие своими. Якобы еще раньше начальник городского гарнизона передал это имущество им на хранение. Как бы там ни было, словесная перепалка вскоре переросла в перестрелку. В виде подкрепления к юнкерам подошел паровоз с двумя платформами, с одной из которых тотчас застрочил пулемет. Рабочие разбежались по своим заводам и немедленно подали сигнал к восстанию. В воздухе повисли стонущие тревожные гудки.

Заслышав их, Степан невольно поморщился: «Когда ж энтот концерт закончится, право слово? И так на душе неспокойно, а тут еще они воют, нервы мотают! Аж мороз по шкуре!»

Начавшиеся в Таганроге бои быстро сконцентрировались вокруг трех узлов сопротивления, удерживаемых в своих руках юнкерами. Среди них были винный склад, гостиница «Европейская» и железнодорожный вокзал. Последний, ввиду обширности прилегающей территории, атаковали сразу три отряда Красной гвардии — отряд железнодорожников, отряд металлургического завода и отряд завода «Руссо-Балт», в который входила и чехословацкая дружина. Соответственно, очутился возле вокзала и Степан. Стиснул сунутую кем-то второпях винтовку и побежал вперед.

Плохо обученным и непривычным к тактике ведения боя красногвардейцам пришлось очень тяжело. Да и укрепившиеся в здании вокзала юнкера сопротивлялись отчаянно. Вокруг стоял неумолчный свист пуль, грохот взрывов, в воздух поднимались клубы порохового дыма и кирпичной пыли от нещадно исклеванных залпами стен. После нескольких неудачных атак, стоивших дружинникам больших потерь, в умах железнодорожников родился дерзкий план. Дело в том, что на пассажирской станции Таганрог тупики подъездных путей находились почти у самого здания вокзала. Вот дежурный депо Беззапонный и решил воспользоваться этим обстоятельством. По его мысли, следовало разогнать один из паровозов до такой скорости, чтобы он, снеся тупиковый упор, врезался в стену вокзала, проломив, таким образом, еще и ее.

За эту идею ухватились командиры красногвардейских отрядов. Всю ночь на 19 января Беззапонный совместно с помощником машиниста Гончаровым и страшим кочегаром Савченко готовил смертоносный состав. Для верности к паровозу серии «Б» прицепили еще и два пульмановских вагона. Непосредственным исполнителем акции стал машинист Карташов. Утром 19 января он направил разогнавшийся паровоз на здание вокзала, а сам спрыгнул с подножки на землю. Однако преодолеть тупиковый упор поезд-беглец так и не смог. Сойдя с рельс, он замер всего в паре метров от стены, окутав все вокруг клубами поднявшейся пыли и стравливаемого пара. Этим и воспользовались все три красногвардейских отряда, устремившиеся на решительный штурм. Вскоре сопротивление юнкеров было сломлено.

От вокзала Степан вместе с переброшенным рабочим подкреплением в тот же день оказался у здания винного склада. Тут тоже возникла заминка. После объявленного в России «сухого закона» все помещения, где имелись запасы спиртного, автоматически превратились в хорошо охраняемые объекты. Особенно — в буйное революционное время. Да и сам казенный винный склад в Таганроге представлял собой двухэтажное здание с толстыми кирпичными стенами. Оборонявшийся в нем взвод юнкеров без особых проблем отбил несколько атак красногвардейцев металлургического завода под командованием бывшего прапорщика Филиппова-Неверова.

— Что вы здесь чикаетесь, мать вашу?! — по-простому обратился к нему представитель заводского ревкома. — Наши вон сегодня уже вокзал взяли, а вы до сих пор у какой-то вшивой «казенки» топчетесь!

— Кто ж знал, что это настолько крепкий орешек, — в ответ пожал плечами командир. — Сейчас как раз ищем обходные пути. Лучше бы, конечно, этот самый склад поджечь. Спирту, небось, там хранится изрядно!

— Так в чем же дело?

— Добровольцы нужны.

— Дозвольте мне, гражданин прапорщик, — неожиданно выступил из толпы рабочих невысокий паренек, на вид — лет шестнадцати.

— Да ты же еще дите! — неожиданно вырвалось у наблюдавшего за этой сценой Степана.

— Ну и что? — шмыгнув носом, залихватски заломил кепку подросток. — Зато я все закоулки здесь знаю! Да и пробраться незаметно смогу там, где не каждый взрослый и пролезет.

— Зовут-то тебя хоть как, герой?

— Иван…

Ваня действительно не подвел. В ночь на 20 января он подкрался к разбитому окну полуподвального помещения и швырнул зажженный факел к одной из продырявленных пулями бочек, возле которой уже натекло порядочно спирта. Степан и остальные красногвардейцы прикрывали его плотным винтовочным огнем. Иван еле успел отскочить обратно, как внутри склада ахнул неожиданно мощный взрыв. Ошеломленные юнкера бросились наружу. Однако участвовавшие в штурме с самого первого дня дружинники металлургического завода пленных старались не брать. Слишком многих товарищей они здесь потеряли.

Упорнее всего юнкера удерживали гостиницу «Европейскую». Это и немудрено. Ведь здесь находился их своеобразный штаб. Невзирая на все усилия, красногвардейцы кожевенного завода взять гостиницу так и не смогли. Тогда обе противоборствующие стороны уселись за стол переговоров. Руководство школы смогло выторговать себе право на организованный и беспрепятственный выход из города. Всего на соединение с Добровольческой армией намеревались идти порядка трех десятков юнкеров. Остальные предпочли по-тихому дезертировать. Неизвестно с какой целью, но имена этих отказников офицеры внесли в отдельный список, который и оставили в гостинице.

Большевики, впрочем, никаких договоренностей соблюдать не собирались. Согласно официальной версии, когда условия перемирия стали известны рабочему классу Таганрога, то среди пролетариев произошел самый натуральный взрыв негодования. Красногвардейцы арестовали всю делегацию переговорщиков и постановили юнкеров из города не выпускать. Поэтому вышедшая утром 21 января колонна из оставшихся слушателей школы прапорщиков на пересечении улицы Кузнечной и 4-го переулка попала в засаду и была почти полностью разгромлена. Восемнадцать юнкеров, попавших в руки красногвардейцев, впоследствии расстреляли. Справедливости ради стоит отметить, что эти трагические времена изобиловали примерами и совсем иного рода. По целому ряду свидетельств, обнаружив в городе скрывающихся юнкеров из числа отказников, не пожелавших воевать с рабочими, дружинники отпускали их с миром и даже помогали выбраться из Таганрога. В этом и заключается отличительная особенность любой гражданской войны. Беспричинная жестокость и отсутствие любых договоренностей, с одной стороны, и неожиданное благородство — с другой.

Степан же во всех этих событиях уже не участвовал. Хватило с него и штурма вокзала с винным складом. После установления советской власти в Таганроге Воинцев засобирался обратно в Петроград. Тем более что вскоре колонна Сиверса вошла в Ростов и в руках красных оказалась вся ведущая на север железнодорожная магистраль. Казалось, силы контрреволюции разгромлены окончательно и бесповоротно и наступлению светлого коммунистического будущего уже никто и ничто не помешает…

Сразу же после получения первых известий о начавшихся в Брест-Литовске мирных переговорах между правительствами Советской России и Германской империи все посольства прежних союзных держав по Антанте приняли незамедлительное решение покинуть Петроград и через Вологду и Архангельск выбираться к себе на родину. Официальной причиной для этого стало опасение возможного немецкого плена. Ведь тогда еще никто не мог точно сказать, где остановится стремительно продвигавшаяся вперед германская армия. И станет ли она соблюдать зыбкую демаркационную линию или двинется еще дальше, оккупировав в конечном итоге не только Петроград, но еще и Москву? Подобный вариант рассматривался весьма серьезно. Причем на самом высоком уровне. Недаром в среде большевистских лидеров раздавались отдельные голоса о переносе столицы и вовсе в Нижний Новгород! Мол, туда немцы точно не дойдут. Войск не хватит!

28 февраля 1918 года, после долгих консультаций и переговоров с Совнаркомом и собственными правительствами, из Петрограда выехали представители британских, французских, итальянских, бельгийских, сербских, греческих и португальских посольств и военных миссий. Этим поводом и решили воспользоваться сотрудники только недавно созданной ВЧК, в чью задачу, помимо собственно карательных, входили также и разведывательные и контрразведывательные функции. По распоряжению чуть ли не самого товарища Дзержинского Степан, только недавно вернувшийся с юга и еще не успевший толком обжиться в Питере, был незамедлительно прикреплен к красноармейскому отряду, предназначавшемуся для охраны итальянской (равно как и прочих) военной миссии. Свои глаза в чужой епархии, знаете ли, не помешают! Сыграло свою роль, несомненно, и знание Степаном языка.

Тем не менее путь на север не обошелся без некоторых приключений. Да и странно было бы ожидать иного от того поистине безумного времени! Первоначально эшелон с союзниками намеревался пересечь территорию Финляндии, ранее, как уже говорилось, входившую в состав Российской империи. Но это, увы, оказалось невозможно. В самой Финляндии уже вовсю полыхала собственная гражданская война. Красные финны сражались с белыми. Последние при этом охотно прибегали к помощи не только отдельных немецких инструкторов, но и целых воинских подразделений. В таких условиях для союзных представителей гипотетический германский плен легко мог превратиться в реальный!

Лишь после нудных и нервных переговоров финны, наконец, согласились пропустить поезд через Сортавалу на Петрозаводск, откуда он попал на Тихвин-Череповецкую ветку, по которой и прибыл в последних числах марта в Вологду. Началось четырехмесячное посольское «сидение». Поскольку Вологда всеми рассматривалась исключительно как временное пристанище, то представители Антанты даже и не пытались подыскать подходящие помещения в городе и жили прямо в вагонах, постепенно обрастая нехитрым житейским скарбом. Питались они преимущественно консервами, что по условиям тогдашнего голодного времени считалось вполне сносной пищей. Не бедствовали и поставленные на довольствие к дипломатам красноармейцы. Так что Степану, можно сказать, повезло с новым местом службы.

Донимало только одно — скука. Очень уж томительно тянулись долгие северные вечера. Ничего особенного в Вологде не случалось. От грохотавших в стране событий сюда докатывались лишь слабые отголоски. Некоторое разнообразие вносило входящее в негласное задание наблюдение за жизнью посольской колонии. Довольно скоро дипломаты разделились на два совершенно противоположных по своим взглядам лагеря. Наиболее ярым представителем одного из них был французский посол Жозеф Нуланс. Он ратовал за немедленную союзную интервенцию, свержение засевших в Кремле «узурпаторов» и продолжение войны с Германией. Американский же посол Дэвид Френсис поначалу решительно высказывался против всякого вмешательства во внутренние дела Советской России. Остальные посланники, исходя из собственных предпочтений (и тайных инструкций своих правительств, разумеется), примыкали либо к одной, либо к другой стороне.

Понемногу налаживался и быт. 19 апреля по предложению городского головы Александрова французское посольство переехало с вокзала в особняк на улице Екатерининско-Дворянской. Итальянская миссия разместилась в доме Никуличева, на углу Козленской и Галкинской улиц, английское вице-консульство — в доме Дружинина. Американское же посольство, прибывшее еще раньше и на другом поезде, квартировало в роскошном особняке Пузан-Пузыревского. Помимо улучшения бытовых условий, иностранные дипломаты могли гораздо спокойнее чувствовать себя и в ином плане. Еще 6 марта 1918 года с борта английского линкора «Глори» в Мурманске высадился первый отряд из ста пятидесяти морских пехотинцев с двумя орудиями. Делалось это под предлогом охраны военного имущества, поставленного союзниками, и с целью недопущения захвата его немцами. Днем позже к «Глори» присоединился английский же крейсер «Кокрэн», а 18 марта — и французский «Адмирал Об». Теперь союзники могли переходить к решительным действиям.

3 апреля в Вологде состоялась конференция с участием послов США, Италии и Франции, совместно с главами миссий, военными атташе и капитаном английской армии Гарстином. На ней было принято принципиальное решение о необходимости японской интервенции на Дальнем Востоке. Против высказался лишь уже упомянутый посол США Френсис. Но здесь он, очевидно, ратовал скорее за интересы своей державы в данном регионе. Согласились союзники и с дальнейшим расширением интервенции на Севере.

Вместе с тем весьма любопытные события развивались и далеко за пределами России. Вскоре после Октябрьского переворота представители русской военной миссии в Италии прервали всякие отношения с Генеральным штабом, вставшим на путь сотрудничества с большевиками. Да и после заключения Брестского мира в дальнейшей их работе при Главной итальянской квартире не было никакого смысла. 1 марта 1918 года миссия покинула Падую, а ее бывшие сотрудники занялись устройством своей дальнейшей карьеры. На родину из них пока никто возвращаться не собирался. Прежний военный агент полковник Энкель еще 28 февраля добился перевода в сербскую армию, а назначенный уже Временным правительством новый представитель генерал Миллер принялся ратовать за скорейшее создание в Италии «Союза возрождения России в единении с союзниками».

Данный факт не мог не встревожить советское правительство. Появление еще одного контрреволюционного заграничного центра было ему совсем ни к чему. Вот тогда в Совнаркоме и вспомнили о недавно назначенном на должность начальника штаба бывшей Ставки Верховного Главнокомандующего генерале Бонч-Бруевиче, являвшемся, кстати говоря, братом ближайшего сподвижника Ленина. Чем не лучшая рекомендация? Ему и поручили настоятельно разобраться в том, что сейчас происходит в Италии. Задание, только на первый взгляд кажущееся простым. Дело в том, что у генерала попросту не было надежных сотрудников для отправки на Апеннинский полуостров. Офицера, пусть и согласившегося сотрудничать с большевиками, не каждого и пошлешь. Вдруг да и перебежит к тому же генералу Миллеру? Бывали уже прецеденты. В лояльности же профессиональных революционеров, еще до войны многократно поездивших по Европе, напротив, никто не сомневался. Но в военном деле они были откровенными профанами. Да и состояли на учете, несомненно, если не в иностранной контрразведке, так в тайной полиции.

При таком раскладе появление Степана для Бонч-Бруевича было настоящим подарком судьбы. О его существовании генералу подсказал вездесущий Подвойский, хоть и частенько ругавшийся со «старорежимным» военспецом, однако готовый иногда, для пользы дела, поступиться принципами. И Бонч-Бруевич срочно затребовал Воинцева из Вологды к себе. Кандидатура и впрямь со всех сторон подходящая. Воевал на Итальянском фронте, знает язык, награжден «Бронзовой медалью за военную доблесть» (за «Выступ Мартини»). Опять же — не офицер. Политике большевиков сочувствует. Чем не агент? Дело оставалось за малым — уговорить. Или заставить. На последнее генерал рассчитывал больше, психологически верно угадывая внутренний пиетет вчерашнего нижнего чина перед ним — «Его Превосходительством»! Так оно и вышло. Пропали надежды Степана на скорую мирную жизнь после демобилизации. Да и, если честно, кто особо интересуется личным мнением простого винтика государственной машины? Надо — и все тут! Нечего рассусоливать!

Для Степана же предложение вернуться обратно в Италию прозвучало словно гром среди ясного неба.

— Так как же я снова туда попаду? — удивленно спросил он.

— Ну, это дело нехитрое! — подбодрил солдата генерал. — Обратишься к представителю итальянской миссии. Делла Торретта, по-моему, его зовут?

— Так точно. Пьетро Томази делла Торретта. Маркиз!

— Вот. И заявишь, что хотел бы повидать старых боевых товарищей. Ну и приложить, посильно, руку к разгрому австрийских оккупантов. Тебе, как обладателю их почетной боевой награды, отказать, думаю, не должны. Только смотри, сразу в армию не просись! А то зачислят рядовым, и пиши пропало! Много не сможешь узнать. Лучше постарайся держаться при войсках. Если, конечно, получится. Мы, то есть старые генштабисты, постараемся дать тебе соответствующие рекомендации. Что отпускаешься в Италию ты в качестве представителя не большевиков, а нашей военной организации. Запомнил? «Нашей!» Они же там спят и видят, когда нынешние военспецы наконец переворот против Совнаркома затеют! Так что — не унывай! Примут тебя за границей если и не с распростертыми объятиями, то и не совсем плохо. Как первую весточку от организаторов грядущего антисоветского восстания! Да и что тебе в России сейчас делать? Опять в армии служить? Да, да, братец, не удивляйся. О мирной жизни на ближайшее время можешь смело позабыть. Вон сколько врагов у советской власти объявилось. А значит, опять нам придется армию создавать. Красную…

Со стороны маркиза делла Торретта, как и предвидел Бонч-Бруевич, особых возражений не возникло. Он только порекомендовал Степану сразу нарядиться в итальянскую военную форму, нацепить на грудь медаль и поменьше разговаривать по-русски. Во избежание возможных негативных последствий. В Италии сейчас, после заключения Брестского мира, на каждого русского смотрят как на пораженца и агента большевиков. Могут и освистать. А тайная полиция и вовсе особое дело заведет. Так что лучше ему сразу, заблаговременно, написать своему старому приятелю капитану (уже — капитану) Пиньоли для получения соответствующей рекомендации. Это явно не помешает. Ну и он, Торретта, тоже постарается дать самый благоприятный отзыв о стремящемся на фронт простом русском солдате. Как это трогательно и благородно!

Итальянская форма подходящего размера отыскалась в Романове-на-Мурмане. Там как раз в придачу к англичанам и французам начали прибывать и солдаты союзнического экспедиционного корпуса иных национальностей. А уже оттуда Степан отправился дальше морем — вокруг Скандинавии. «Господи, и занесла же нелегкая! — крестился он, приговаривая про себя при виде исхлестанных ветром угрюмых гранитных скал норвежских фиордов. — Тут и без всякой войны ни за грош пропасть можно»!

Плавание, к огромному облегчению солдата, закончилась в Кале. А впереди ждал Париж. Столица Франции, невзирая на нахождение в относительном тылу, кое-где серьезно пострадала от разрушительного действия дальнобойной немецкой артиллерии. Невзирая на это, город по-прежнему жил своей привычной жизнью. Если не считать, конечно, обилия солдат сразу нескольких армий мира, заполонивших его улицы. Кстати, здесь Степан впервые воочию увидел так много американцев в их гетрах и форменных широкополых шляпах. Соединенные Штаты подготовились к войне основательно. Впервые переброшенная за океан, их миллионная армия была снабжена всем необходимым. Вплоть до автофургонов с «кока-колой»!

Другим давно позабытым зрелищем для Степана стала откровенно ласкающая взгляд картина повсеместной воинской дисциплины. Солдаты ходили опрятные, чистые. Не забывали своевременно отдавать честь встречавшимся по пути офицерам. После приключившейся в апреле 1917 года жуткой «бойни Нивеля» Франция тоже пережила полосу солдатских мятежей. Однако нигде они не достигли такого размаха, как в нашем родном отечестве.

Из Парижа поезд доставил Степана в Милан. В Италии к гостю из большевистской России поначалу отнеслись откровенно подозрительно. Однако наличие наград и безупречных рекомендаций постепенно сделали свое дело. Да и ходатайства Торретта и отыскавшегося на фронте Пиньоли пригодились. А тут Степан, не будь дураком, как бы между слов упомянул еще и имена Амфитеатрова и Саши Черного. В конечном итоге командование итальянской армии разрешило ему пребывание на передовой. Причем не отправило прямиком в боевые части, а прикомандировало к многочисленному корреспондентскому корпусу. Это давало определенные преимущества. Так, Воинцев мог теперь выбирать, куда стоит поехать, а куда — нет. Что, собственно говоря, ему только и надо было!

Между тем вновь очутившийся на итальянской земле Степан первым делом приметил множество изменений. Линия фронта теперь сдвинулась вглубь страны, далеко от мест хорошо ему знакомых. В октябре прошлого, 1917 года Италия тоже очутилась на краю пропасти, однако, в отличие от России, сумела устоять. Причины этому были все те же. И в первую очередь — усталость от самой войны. Если на русском фронте, помимо страшных поражений, случались и блистательные победы, подобные Галицийской битве, Брусиловскому прорыву или штурму Эрзерума, то в долине реки Изонцо изо дня в день, из месяца в месяц происходило одно и то же. А именно — бесплодные и кровопролитные атаки на заранее подготовленные австрийские укрепления. За два с половиной года здесь состоялось одиннадцать (!) итальянских наступлений, так и не приведших к положительному результату. Ничтожные территориальные успехи оплачивались многими тысячами человеческих жизней. Настоящая мясорубка!

Немудрено поэтому, что в конечном итоге моральный дух итальянской армии оказался сломленным, и когда на помощь к тоже порядком обескровленным австрийцам пришли гораздо лучше вооруженные и организованные немцы, то подданные короля Виктора-Эммануила III не выдержали и просто побежали. Грозящий перерасти в полную катастрофу прорыв фронта произошел 24 октября у местечка Капоретто. Итальянцы разом потеряли не только отвоеванные таким трудом километры чужой территории, но и порядком собственной земли. Лишь неимоверными усилиями, казалось, неудержимое продвижение немецких и австрийских войск удалось остановить на линии реки Пьяве и горной системы Граппа, за которой, собственно, и начиналась сама итальянская равнина.

Это сокрушительное поражение, по сути, стало лебединой песней прежнего главнокомандующего — генерала Луиджи Кадорны, с почетом отправленного в отставку. А ведь альпийские стрелки в свое время даже песню о нем сочинили: «И Кадорна послал сказать, что здесь, на границе, он нуждается в альпийцах, чтобы двинуться вперед». Но теперь все это осталось в прошлом. Новый главнокомандующий — генерал Армандо Диаз — деятельно принялся наводить в армии порядок. Одним из предложенных им рецептов было широкое внедрение так называемых штурмовых отрядов «ардити», в которые отбирались только наиболее смелые и опытные солдаты. Идея в принципе далеко не новая. Впервые подобные отряды начали создавать немцы в надежде выйти из сложившегося на Западном фронте тупика позиционной войны. Имелись они, под названием ударных частей, и в русской армии на финальном этапе ее существования.

Результаты их деятельности Степан мог воочию наблюдать во время пресловутого «Наступления Керенского». И хотя идея ударничества, под влиянием пацифистской агитации большевиков и иных социалистических партий, полностью себя дискредитировала, именно наличию ударных батальонов, шедших в авангарде донельзя распропагандированных полков и дивизий, русская армия обязана своими последними успехами в июне-июле 1917 года. А когда они почти в полном составе погибали, то и всякое наступление тотчас прекращалось.

В Италии же служить в частях «ардити» считалось почетным. Каждый штурмовик или «ардито» имел на вооружении карабин, двенадцать гранат, ножницы с длинными древками для резки колючей проволоки и специальный кинжал для ближнего боя в траншеях. Для защиты их практиковалось использование металлического нагрудника и особой модификации стандартной каски Адриана без полей. Степан и сам сполна смог в этом убедиться, поскольку почти сразу после прибытия на фронт оказался приписан к 9-му штурмовому батальону, впоследствии получившему почетное наименование «Кол-Мошин». Кстати, для него поистине неприятным сюрпризом стало известие об оставлении альпийскими стрелками обильно политых кровью позиций в Доломитовых Альпах. Произошло это в результате все того же злосчастного прорыва у Капоретто, когда возникла реальная угроза захождения противника в тыл 4-й итальянской армии и полного ее окружения. И альпийцы были вынуждены с горечью отступить, хоть и не потерпели прямого поражения.

Теперь итальянская армия готовилась к отражению очередного наступления австро-венгерских войск. Предпринималось оно по настойчивому требованию немцев, в свою очередь затевавших новый решительный штурм позиций союзников во Фландрии и Пикардии. Какой-либо надежды на успех, впрочем, было мало, поскольку боеспособность австрийской армии упала до самого критического предела. Помимо всеобщей усталости от казавшихся бесконечными боевых действий, свою роковую роль сыграло и резкое снижение продовольственного снабжения. Реальный голод, угрожавший самой империи Габсбургов, сразу же сказался и на количестве продуктов, выделяемых для частей передовой линии. Если итальянские солдаты, при прямой поддержке американцев, худо-бедно, но получали свои 750 граммов хлеба и 250 граммов мяса в день, то пайки их противников и вовсе упали до 280 граммов хлеба в день и 200 граммов мяса в неделю! Разительный контраст с ситуацией, имевшей место в самом начале войны. Тогда для снабжения каждого солдата австро-венгерской армии в день отпускалось 700 граммов хлеба, 400 граммов мяса, 140 граммов овощей, 20 граммов жира, 36 граммов супового концентрата, 30 граммов соли, 25 граммов сахара, 25 граммов кофе и так далее. Не забывали и про спиртные напитки, включавшие в себя либо 90 граммов рома или коньяка, либо 600 граммов вина. Хороша чарочка! Но даже это изобилие не шло ни в какое сравнение с продуктовыми пайками русской императорской армии того же периода. Там в придачу к такой же четырехсотграммовой норме мяса, полагалось еще и 200 граммов сала, 77 граммов сахара и свыше килограмма хлеба! (1 килограмм 200 граммов, если быть совсем точным).

Другой причиной, значительно повлиявшей на снижение боеспособности армии противника, стало начавшееся пробуждаться (в том числе и под влиянием Октябрьской революции) чувство национального самосознания народов, доселе занимавших в «Лоскутной империи» далеко не главенствующую роль. А именно — чехов, словаков, хорватов, румын, поляков, итальянцев. Были среди них и русины, которых официальные имперские структуры предпочитали называть рутенами. Для тех и вовсе существовал соблазнительный пример в виде возникшей совсем недавно (и буквально по соседству) Украинской народной республики (УНР). Вот для борьбы со столь негативными явлениями австрийские и в особенности венгерские власти и предпочитали, после заключения Брестского мира с Россией, отправлять ненадежные (с их точки зрения) части на далекий Итальянский фронт. То есть те, среди личного состава которых преобладали русины или закарпатские украинцы.

У последних же служба за тридевять земель от дома не вызывала ровно никакого восторга. Не прибавляли оптимизма и тяжелейшие бытовые условия, сложившиеся на самом Итальянском фронте. Для обустройства каких-либо хоть немного пригодных укрытий приходилось вручную долбить голые скалы. Взрывчатка применялась лишь в самых крайних случаях. Но и тогда глубина высеченных в камне траншей редко где превышала шестьдесят-восемьдесят сантиметров. Перемещаться по ним без риска стать немедленной целью снайпера или пулеметчика можно было только ползком. В качестве индивидуальных укрытий выступали примитивные скальные щели, в которых люди днями сидели в скрюченном положении, без какой-либо возможности выпрямить или хотя бы вытянуть ноги.

Не лучше дело обстояло и со снабжением, осуществлявшимся при помощи канатных дорог-фуникулеров или караванов вьючных животных, находившихся под постоянным итальянским обстрелом. Немудрено поэтому, что и так скудные продовольственные пайки на передовую попадали отнюдь не регулярно. Еще одной проблемой было наличие на нейтральной полосе огромного количества непогребенных тел, издававших жуткое зловоние и отравлявших все протекавшие в окрестности речки и ручьи. Вытащить и похоронить их не представлялось никакой возможности из-за непрерывного обстрела как со стороны австрийцев, так и итальянцев. Никакие перемирия уже не действовали.

Тем не менее, невзирая на все вышеперечисленные проблемы, 15 июня 1918 года австро-венгерская армия перешла в свое последнее наступление. Но теперь, в отличие от Капоретто, итальянцы держались крепко. Они тоже с внезапной остротой ощутили, что, как выразился двадцать четыре года спустя один известный политический деятель, «отступать дальше — значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину». К тому же итальянскую армию подпирали и союзники, спешно перебросившие на Пьяве шесть французских, пять британских и одну американскую дивизии.

На участке между горными вершинами Кол-Мошин и Кол-Фенилон, где как раз и находился Степан, действовал преимущественно 85-й Мараморско-Угочанский пехотный полк австро-венгерской армии, личный состав которого по большей части набирался из русинов и румын. Служили здесь, конечно, и венгры с немцами, но в значительно меньшем количестве. Для итальянцев, впрочем, все они были на одно лицо. Едва в 07.00 15 июня противник поднялся в своих наполовину выдолбленных окопах, как их артиллерия тотчас открыла бешеный огонь, нанеся атакующим первые ощутимые потери. Находясь в бетонированном пулеметном гнезде, Степан с внутренней дрожью наблюдал в бинокль, какие страшные бреши проделывает в рядах австрийского полка ураган огня и стали. Помимо рвущихся мин и снарядов, множество ранений неприятельским войскам наносили разлетавшиеся во все стороны осколки скал и камней. Истошные крики убитых и искалеченных доносились даже сюда. А потом заговорили пулеметы.

Тем не менее наступательный порыв австрийцев был еще очень высок. В течение непрерывного двенадцатичасового боя им удалось захватить первые две линии итальянской обороны и овладеть обеими вершинами. Однако далось это дорогой ценой. Уже к полудню штурмовые подразделения запросили у командования полка резервов. Причем поначалу ни один из посыльных не мог прорваться к штабу сквозь сплошную стену огня. Пришлось для этой цели задействовать почтового голубя. И вполне успешно! Но и резервный батальон прибыл на передовую с огромными потерями, поскольку итальянцы заблаговременно пристреляли здесь буквально каждый метр.

Ситуация для 85-го и поддерживавшего его 67-го полка, невзирая на первичные успехи, стала складываться далеко не в благоприятную сторону. К вечеру у австрийцев начали заканчиваться боеприпасы и вода, а предстояло штурмовать еще третью линию итальянской обороны, оставшуюся непрорванной. Противник же, почуяв ослабление наступательного порыва, сразу же после наступления темноты перешел в собственную контратаку. Ведущую роль в ней играл вышеупомянутый 9-й штурмовой батальон «ардити». Вместе со всеми пошел вперед и Степан. Вот он-то как раз преспокойно мог остаться в тылу, однако совесть не позволила.

В полной мере осознав, что инициатива перешла в руки противника, командование 85-го полка скрепя сердце отдало приказ своим передовым подразделениям отойти на прежние позиции. И все же итальянским «ардити» удалось окружить и отрезать от основных сил захвативший высоту Кол-Мошин батальон лейтенанта Сентьорди, продержавшийся в осаде вплоть до полудня следующего дня. Лишь тогда, расстреляв все боеприпасы, оставшиеся в живых двадцать шесть офицеров и двести пятьдесят рядовых выбросили белый флаг. При этом преобладавшие здесь русины неожиданно запели сложенную ими в годы войны грустную народную песню, в которой матери убитого в бою солдата предлагалось засеять песком голую скалу: «Когда тот песок житом взойдет, тогда твой сын с войны придет. Песок житом не всходит, нет сына, не приходит».

— О чем они поют, Стефано? — спросил Воинцева один из «ардито». — Ты же их язык вроде должен знать…

Степан в двух словах пересказал ему сюжет песни.

— Черт возьми, как это верно! — воскликнул итальянец, хлопнув себя по подсумку.

Сам же Степан со смешанным чувством смотрел на понуро стоявших пленных. С одной стороны, это были такие же люди, украинцы. А с другой… Ведь именно подразделения 85-го пехотного полка захватили его в плен во время Зимней Карпатской битвы 1915 года. Теперь роли, получается, поменялись…

Первая военная зима выдалась очень холодной, поэтому вплоть до конца апреля не только горные вершины, но и перевалы по-прежнему оставались засыпаны глубоким снегом. Что, разумеется, только прибавило лишних сложностей войскам 8-й армии генерала Брусилова, стремившейся наконец прорваться на венгерскую равнину и победно завершить войну взятием Вены или Будапешта. 24 марта (6 апреля по новому стилю) русские 13-я и 14-я пехотные дивизии вплотную приблизились к высоте 927, австрийцами называемой горой Козялята, фактически запиравшей вход в долину реки Цирохи. Без овладения ей нечего было и думать о дальнейшем наступлении в направлении словацкой Снины.

В тот же день начался первый штурм, поначалу развивавшийся довольно медленно. Дальнейшему продвижению русских препятствовало большое количество австрийских пулеметных гнезд, расположенных на доминирующих высотах. Ну и артиллерия не отставала. Единственным успехом атакующих стало занятие частями 13-й пехотной дивизии северной окраины села Верхняя Поляна. Со стороны неприятеля ей противостояли 32-я и 43-я ландверные дивизии, хоть и понесшие большие потери, однако сумевшие отстоять свои позиции. Беспрерывные атаки русских войск, постепенно ослабевая, продолжались вплоть до 10 апреля. Но решительного успеха добиться не удалось.

Поняв, что его подчиненным требуется отдых, генерал Брусилов приказал приостановить дальнейшее наступление. Пять дней было потрачено на пополнение, перегруппировку и приведение себя в порядок. После соответствующей артподготовки штурм с новой силой возобновился в 11.00 3 (16) апреля 1915 года. На сей раз усилия левого фланга 13-й пехотной дивизии поддерживало наступление правофланговых полков 14-й пехотной дивизии. И это сразу принесло свои плоды. Ближе к вечеру 14-й дивизии удалось-таки овладеть пресловутой Козялятой, попутно отбив еще и фланговую контратаку противника со стороны высоты 791. В плен было взято 10 офицеров и 465 солдат при четырех орудиях.

Естественно, австрийское командование не смогло смириться с потерей столь важной позиции. Почти сразу в неподготовленную атаку на захваченную русскими Козяляту был брошен 15-й Тренчинский гонведный полк, состоявший преимущественно из одних словаков. Его солдатам довелось пережить много испытаний. Прижатые к земле губительным неприятельским огнем, они были вынуждены копать себе убежища прямо в снегу, то и дело натыкаясь на окоченевшие трупы товарищей, полегших в предыдущих боях. Ни о каком продвижении вперед не могло идти и речи. Однако и россияне больше думали об укреплении своих новых позиций, чем о контратаке. В противном случае они вполне могли захватить остатки окончательно деморализованного словацкого полка.

Убедившись в полной бесперспективности дальнейших попыток по отвоеванию Козяляты, австро-венгерские генералы решили временно перейти к жесткой обороне. Изрядно потрепанный 15-й Тренчинский полк был отозван с передовой и отправлен в Ужгород, где и удостоился похвалы высшего командования. Как иронично заметил в своих воспоминаниях кадет-аспирант Артур Шимко: «За то, что мы там лежали на горе в Карпатах, был наш батальон отмеченный, а весь полк получил почетное наименование Козялятского».

Для подготовки нового приступа противник начал стягивать гораздо более серьезные и основательные силы. Вместо 15-го гонведного к подножию Козяляты перебросили 85-й пехотный Мараморско-Угочанский полк, а с 22 апреля позиции русских на горе начала обстреливать колоссальная мортира фирмы «Шкода» калибром 305 миллиметров. Разрывы ее снарядов образовывали в земле огромные воронки. Продолжает готовиться к дальнейшему наступлению и 8-я армия генерала Брусилова. На австрийский артобстрел русские отвечают собственными залпами. Пока же и тех и других опять начал донимать жуткий запах разложения от оставшихся на нейтральной полосе тел погибших солдат. Для их уборки устраивались периодические перемирия, которые, впрочем, то и дело нарушались обеими сторонами. Причем происходило это не из-за злого умысла, а из-за постоянного ожидания вражеского подвоха. В итоге к многочисленным павшим прибавлялись новые убитые и раненые.

Однако далеко не все тревоги оказывались ложными. В ночь с 25 на 26 апреля (по новому стилю) русские перешли в атаку в направлении села Земпленороси. Однако австрийцы держались чутко и сумели ее отбить, после чего, в свою очередь, предприняли собственную контратаку. Тоже без особых результатов. Вот во время этих событий Степан в плен и попал. Теперь же, похоже, колесо сделало свой оборот. Обстоятельства переменились. Но и Степан давно стал другим. Слишком многое минуло за три истекших года. Потому он и смотрел на былых врагов без особой вражды. Сейчас делить им было нечего…

Разразившаяся в июне 1918 года битва на Пьяве (вторая, по терминологии самих итальянцев), или Равноденственное сражение, являлась последним наступлением австро-венгерских войск за все время Первой мировой войны. И оно с треском провалилось. Хотя поначалу австрийцам даже сопутствовал некоторый успех. Им удалось захватить несколько плацдармов на противоположном — правом — берегу реки. Однако этим дело и ограничилось. Дальнейшему развитию прорыва воспрепятствовали как сама Пьяве, вздувшаяся после прошедших в верховьях дождей, так и отчаянное сопротивление противника. Итальянцы прекрасно изучили и заранее пристреляли все более или менее ключевые точки временно оставленной территории. И теперь их беспрерывно изрыгавшая огонь артиллерия собирала богатую кровавую жатву в рядах непрошеных гостей. Ну и, наконец, свое веское слово сказала и авиация, буквально на глазах превратившаяся в грозную военную силу. Мощные итальянские бомбардировщики «Капрони», практически ничем не уступавшие своим знаменитым русским собратьям «Илье Муромцу» и «Русскому витязю», ежедневно обрушивали тонны бомб на австрийские переправы, разнося в щепки наведенные мосты и пуская ко дну понтоны.

В дело шли все новые и новые средства уничтожения. Поскольку теперь итальянцы находились в роли обороняющихся, то и они не скупились на газ. Ядовитые облака, щедро выпускаемые из газометов или специальных артиллерийских снарядов, травили все без разбору — австрийских солдат на плацдарме, раненых в полевых госпиталях, итальянских же военнопленных, которых еще не успели угнать во вражеский тыл. При подобных обстоятельствах стоит ли удивляться тому, что разлившаяся Пьяве, вместе со своими многочисленными притоками, в прямом смысле практически полностью была покрыта раздувшимися трупами? Надежда на то, что их снесет дальше в море, не оправдалась, и мертвецы так и плавали в воде, издавая жуткое зловоние, порядком досаждавшее обеим сторонам. Лишь после того как огонь несколько утих, похоронные команды начали вылавливать погибших из реки и хоронить прямо вдоль берегов. К тому времени австрийцев уже успели отбросить на первоначальные позиции.

После окончания сражения на фронте установилось относительное затишье. Пользуясь своим новым положением, Степан спокойно разъезжал по передовой, посещая различные воинские части. Такая жизнь понемногу начинала ему нравиться. В самом деле, военный корреспондент (или приравненное к нему лицо), в отличие от рядового окопника, — птица вольная. Нынче здесь, а завтра — там. Никто его на одном месте не держит. Так и Степан. Да и чем ему еще было заниматься, скажите на милость? Первые робкие попытки, говоря на языке разведки, «внедриться» в окружение генерала Миллера ни к чему пока не привели. Пресловутый «Союз возрождения России» являлся организацией преимущественно офицерской, и простому нижнему чину, пусть и заслуженному (а Степан, помимо итальянской награды, имел еще и Георгиевскую медаль 4-й степени за Галицийскую битву и Георгиевский же крест за Брусиловский прорыв), попасть в него было чрезвычайно трудно. Не шибко важного полета птица! Вот если б хотя бы ударник или полный Георгиевский кавалер. Да и сам генерал Миллер отличался крайней подозрительностью. В любом посланце новой большевистской России (да и к тому же, повторюсь, не офицере) он на первых порах видел только «засланного казачка» и мог допустить в свою организацию лишь после тщательной проверки. Поэтому Степан и решил пустить все, что называется, на самотек и вернуться к возобновлению попыток проникнуть в «Союз» не раньше, чем через два-три месяца. А там, глядишь, страсти и поулягутся. Да и какой-никакой авторитет в новой итальянской армии, может, получится заработать. Не все же на старых подвигах выезжать!

В ночь с 8 на 9 июля Степан находился в расположении 69-го пехотного полка пехотной бригады «Анкона». Занимаемые ею окопы тянулись почти параллельно поросшему камышом берегу Пьяве. Чуть поодаль, в излучине реки, скорее угадывалась, чем просматривалась позиция тяжелых пулеметов. Над погруженной в ночную тьму землей стояла обманчивая тишина. Лишь кое-где постукивали редкие винтовочные выстрелы сторожевых постов, на которые бывалые солдаты привыкли не обращать ровно никакого внимания. Внезапно с австрийской стороны Пьяве гулко ухнул тяжелый миномет. Следом раздалась пулеметная очередь. Тотчас после этого на обоих берегах разом зажглись десятки искусно замаскированных прожекторов, и доселе спокойная ночь полетела в тартарары. Загрохотали пулеметы, затрещали винтовки и карабины.

— Что это? Атака? — встревоженно спрашивали высыпавшие из укрытий солдаты.

Однако никто ничего толком не знал. Перестрелка, постепенно затихая, продолжалась вплоть до самого рассвета. И лишь на следующий день стала известна причина, ее породившая.

— Тененте[2] Эрнесто ранило! — сказал, снимая каску, один из офицеров, поутру наведавшийся в штаб полка.

— Кого? Лейтенанта Эрнеста? — переспросил Степан и сразу же все понял.

Да и как можно было позабыть девятнадцатилетнего парнишку из числа американских добровольцев? Сначала лейтенант Эрнест Хемингуэй проходил службу в 4-м санитарном отряде Международного Красного Креста. Однако это юноше быстро наскучило, и он взял на себя обязанности еще и так называемого траншейного ассистента. Снабженца, если по-простому. Каждую ночь, если выдавалась свободная минутка, Хемингуэй брал мотоцикл и развозил по передовой почту, шоколад, сигареты и так далее. Сверкая белозубой улыбкой, он словно олицетворял собой оптимистичный американский лозунг «all right» («все хорошо»).

— Тененте Эрнесто, война скоро кончится? — спрашивали «ассистента» обступившие его мотоцикл солдаты.

— Конечно да! — неизменно отвечал тот. — Ведь Америка ввязалась в дело, парни! Теперь бошам точно не поздоровиться! Мы побьем этих колбасников!

И мчался дальше.

— Мальчику захотелось поиграть в войну, — сказал кто-то, когда треск мотоциклетного мотора затих вдали.

— Брось! — примирительно отозвался другой голос. — Вспомни себя в его годы! Небось, тоже на подвиги тянуло!

— Не надо сравнивать! Мы с тобой в окопах вшей кормим, а он на передовую словно на курорт приезжает!

— Ну что ж. Надо и это кому-то делать. Вон, Марио письмо от жены получил — и рад! Да и табачком мы поиздержались.

— А я слыхал, — вмешался в разговор третий солдат, — будто у тененте зрение слабое. Вот и не взяли его в регулярные части. А он просился…

В минувшую ночь лейтенанту Хемингуэю тоже довелось хлебнуть солдатского лиха. Обстоятельства его ранения были отчасти глупыми, а отчасти — до ужаса рутинными. За истекшие четыре года войны все уже успели привыкнуть к подобным нелепостям. По обыкновению молодой ассистент привез в траншеи передовой линии очередную порцию подарков. Один из встретившихся офицеров сказал ему, что в столь темную и безлунную ночь стоило бы держаться подальше от австрийских позиций. Тем не менее Хемингуэй взял у ближайшего солдата винтовку и выстрелил в сторону противника. Оттуда ответили минометной миной. Смертоносный гостинец угодил прямо в окоп, где находился Эрнест. Одного солдата убило наповал, другому оторвало ноги. Он тоже вскоре умер. Третий — Фиделе Темперини из Монтальчино — был ранен. Сам тененте также получил множественные осколочные ранения в обе ноги, одну из них неестественно вывернуло. Однако, невзирая на боль, Хемингуэй нашел в себе силы взвалить на спину раненого Темперини и поползти в тыл. И это спасло ему жизнь, поскольку обоих почти сразу осветил австрийский прожектор, а потом обстрелял пулемет. Хемингуэя ранило еще дважды, однако основной поток пуль принял на себя Темперини, который сохранил будущего классика мировой литературы, прикрыв его своим телом. Что, собственно, и стоило Фиделе жизни. Потерявшего же сознание лейтенанта вытащили с поля боя санитары и доставили на ближайший перевязочный пункт. Всего в ходе нескольких операций из ног его извлекли двадцать восемь осколков, не считая примерно двух сотен более мелких, которые так и остались в теле. Да и первоначальный прогноз оставался весьма неблагоприятным. Никто не мог дать гарантии, что только недавно отметивший свой девятнадцатый день рождения юноша сможет ходить. Речь шла даже об ампутации одной ноги. К счастью, обошлось.

На первых порах, вплоть до предстоящей эвакуации в Милан, тененте Эрнесто лежал в полевом госпитале, обслуживавшемся добровольцами из числа граждан Республики Сан-Марино. Узнав об этом, Степан, повинуясь какому-то неосознанному чувству, запасся шоколадом и апельсинами и отправился туда. Хемингуэй находился в сознании, однако глаза его, похожие на блестящие маслины, казалось, еще больше потемнели от боли. Да и пускали к раненому ненадолго.

— А, вы тоже с подарками! — свистящим от сдерживаемого стона голосом произнес Хемингуэй. — Ирония судьбы! Раньше я возил шоколад в окопы, а теперь несут мне. Но все равно — спасибо!

— Ну как вы тут? — не зная, о чем дальше говорить, спросил Степан.

— Да не очень. Теперь явно не скажешь «all right». Мутит страшно и в горле пересохло. Плюнуть вон и то не получается. Сейчас бы выпить чего-нибудь освежающего, покрепче воды, но врачи не разрешают. Подозревают еще и сотрясение мозга.

— Раз так, то не надо. Вы, тененте, еще молодой. Успеете свою бочку выпить!

— Дай-то бог. Если ноги, конечно, не отрежут!

— Типун вам на язык!

— И вот еще какая вещь получается, — продолжил, очевидно, не слыша собеседника, погруженный в какие-то собственные мысли Хемингуэй. — Лишь очутившись на госпитальной койке, я понял, что война — это не бейсбольный матч. Здесь калечат. А иногда и убивают…

Больше Степан никогда его не видел. И даже не мог представить впоследствии, что прогремевший на весь мир писатель окажется его мимолетным фронтовым знакомцем. Что же касается заезжих литераторов, то на передовой их всегда выступало с излишком. Особенно в редкие минуты затишья. Пальма первенства здесь, несомненно, принадлежала поэтам. Итальянской речи вообще свойственна некоторая певучесть. Недаром каждый выходец с Апеннинского полуострова считает себя непревзойденным знатоком оперы. Да и рифмованные поэтические лозунги по сравнению с прозой звучат ярче и запоминаются гораздо эффективнее. Это давно усвоили соответствующие органы, призванные заниматься пропагандой в войсках. Оттого и зачастили в армию поэты всех мастей. Кого только не довелось слышать Степану в компании со стоявшими по стойке «смирно» итальянскими солдатами! И теоретика футуризма Филиппо Томмазо Маринетти, и Коррадо Гавони, и Альдо Палаццески. Особенно страстно призывал к свершению героических подвигов одноглазый Габриэле д’Аннунцио. Кстати, название «Равноденственное сражение» по отношению к битве на Пьяве придумал именно он. А потом еще и прописал в пропагандистских листовках, лично сброшенных им во время налета эскадрильи итальянских истребителей «Ансальдо» на Вену в августе этого же 1918 года. Степану, впрочем, больше импонировали тихие и проникновенные строчки рядового окопника Джузеппе Унгаретти. Такие, например, как в его коротком стихотворении «Солдаты»: «Чувствуешь себя, как на осенних деревьях листья». Чтобы такое написать, надо действительно побыть на передовой. И не один день…

И опять в жизнь Степана самым решительным образом вмешалась политика. После эвакуации посольств стран Антанты в Вологду далеко не все сотрудники союзного дипломатического корпуса покинули Москву и Петроград. Некоторые из них остались на правах своеобразных «наблюдателей». По сути, они выполняли функции отсутствовавших послов, не обладая при этом никакими дипломатическими полномочиями. Ведь правительство большевиков на тот момент не признало ни одно из воюющих государств Европы, за исключением Германии, Австро-Венгрии, Турции и Болгарии. Так, Францию представлял капитан Жак Садуль, а Великобританию — небезызвестный впоследствии шотландец Роберт Брюс Локкарт.

Оба, кстати говоря, поначалу находились в очень хороших отношениях с Лениным, Троцким и их соратниками и одновременно выступали за скорейшую союзную интервенцию. Но не для свержения большевиков, а их повсеместной поддержки. Резон рассуждений Локкарта и Садуля заключался в следующем. Раз немцы не остановились на демаркационной линии, а продолжают медленно, но верно наступать вглубь России, то большевикам рано или поздно придется или потерять власть или повести освободительную войну против захватчиков. Однако полностью распропагандированная и деморализованная старая армия сражаться просто не в состоянии. Значит, им придется создать новую армию — Красную. А помогать большевикам в этом и станут подготовленные офицеры-инструкторы из войск союзников. Параллельно в портах Мурманска, Архангельска и Владивостока высадятся несколько дивизий стран Антанты, чтобы рука об руку с революционной армией продолжить войну с Германией на территории России! План, конечно, утопичный, но тогда он казался многим вполне выполнимым.

По-разному сложилась и судьба его «авторов». Если симпатия Садуля к Советской России продолжала оставаться неизменной, что и привело его в конечном итоге в ряды Красной армии, то взгляды Локкарта, напротив, претерпели сложную эволюцию. Решающим фактором для этого стало заявление кайзеровских дипломатов о давно ожидаемом прекращении боевых действий на Востоке, отказе от оккупации Москвы и Петрограда и налаживании дальнейшего экономического сотрудничества с новым русским правительством. Стало окончательно ясно, что нужда в обороне от Германии для Ленина и его соратников отпала, а значит, они теперь и слышать не захотят ни о какой интервенции. К тому же присутствие войск Антанты на территории России вполне может быть истолковано немцами как отказ от соблюдений «препохабнейшего» (по выражению самого Ленина) Брестского мира. В свою очередь, и Локкарт решил обратить более пристальное внимание на зарождающееся белое движение и иные антибольшевистские силы.

27 мая он выехал за дальнейшими инструкциями в Вологду, куда и прибыл три дня спустя в выделенном, кстати говоря, советским правительством спальном вагоне. Впрочем, время для любезных улыбок закончилось. Сейчас Локкарт всецело разделял агрессивные намерения французского посла Нуланса по свержению «Ленина и компании» и поддержке любых иных русских политических партий на условиях непременного возобновления боевых действий против Германии и ее союзников. И все эти воинственные планы составлял относительно молодой человек. Британскому «наблюдателю» тогда шел только тридцать второй год. Поразительный контраст с седовласыми старцами, прежде решавшими судьбы Европы! Что поделаешь. Новое время требует новых людей.

Тем не менее молодость далеко не всегда является преимуществом. Особенно — в сложных и запутанных дипломатических хитросплетениях. Так случилось и с Локкартом. В силу отсутствия должного опыта и мягкого, внушаемого характера он периодически подпадал под влияние всевозможных «сильных личностей», наиболее ярким представителем которых являлся международный авантюрист и агент британской секретной службы Сидней Рейли. Он же — уроженец Одессы (!) Соломон Розенблюм. Он же — Георгий Релинский. Он же — S.T-1. Он же… Впрочем, паспортов у него хватало на добрый десяток имен, фамилий и национальностей.

Прибывшего в Москву с чемоданом денег Рейли познакомил с Локкартом петроградский помощник последнего, капитан Кроми. Он же рекомендовал его как человека весьма решительного. И Рейли эти авансы сполна оправдал, с ходу предложив план, ни много ни мало, по захвату власти в России! По словам суперагента, ему удалось выйти на связь с бойцами охранявшего Кремль отряда латышских стрелков, которые якобы и согласились выступить против большевиков, при условии беспрепятственного возвращения на Родину. Ну и солидного денежного вознаграждения, естественно.

Беда Рейли заключалась в том, что он слишком верил в силу подкупа. А Локкарт, в свою очередь, всецело попал под его влияние. К тому же с февраля 1918 года он состоял в любовной связи с некоей Марией (Мурой) Закревской, в замужестве — Бенкендорф. Роль этой женщины так до конца не прояснена и до сих пор. Многие (и небезосновательно) считали ее осведомительницей органов ВЧК. Вряд ли по идейным соображениям. Скорее всего, чекисты склонили Закревскую-Бенкендорф к сотрудничеству, когда задержали ее при попытке нелегального пересечения границы (чтобы увидеться с оставленными в Эстонии детьми). А может, еще раньше. Так или иначе, но в мае, во время отлучки Локкарта в Вологду, его личный шифр становится известен ведомству Дзержинского. И чекисты получают прекрасную возможность знакомиться со всеми секретными донесениями «наблюдателя» в Лондон. И предпринимают собственные ответные шаги.

Так что визит к Рейли недовольных советской властью подпоручиков Шмидхена (настоящее имя — Буйкис) и Спрогиса являлся не более чем хитро подстроенной отечественными спецслужбами провокацией. Она проводилась с ведома и при полном согласии заместителя Дзержинского Петерса (тоже латыша, кстати говоря). Но Рейли этого, разумеется, не знал и пришел в неописуемый восторг. В его голове тотчас созрел очередной блестящий план. Согласно ему, высадившийся в Архангельске английский десант, в количестве двенадцати тысяч человек, должен будет наступать на Москву, а отправленные ему навстречу латышские стрелки вместо сопротивления откроют фронт и совместно с союзниками арестуют Ленина с его приспешниками. Подосланные агенты ЧК согласились, что столь рискованный план имеет все шансы на успех. При этом они стали настойчиво домогаться, во-первых, денег для раздачи товарищам в казармах и, во-вторых, рекомендательного письма для командующего британским экспедиционным корпусом генерала Пуля. К нему Шмидхен и Спрогис намеревались отправиться якобы для координации совместных действий. На самом деле подобное письмо, будь оно написано, послужило бы советскому правительству для еще большей дискредитации английских дипломатов и их закулисных игр.

Рейли, впрочем, при всем желании никакого отношения к составлению подобных бумаг не имел. Тогда он 15 августа свел с Локкартом еще и командира артиллерийского дивизиона латышской дивизии Берзина, тоже будто бы вовлеченного в заговор. Последнего для солидности и вовсе выдавали за полковника! Такому как не поверить! Локкарт, поначалу весьма скептически относившийся к этой затее, постепенно проникся доверием к Берзину. Ну и авторитет Рейли давил на «наблюдателя», само собой. Однако вмешались обстоятельства несколько иного плана. В скором времени, после встречи с подосланными ЧК провокаторами, Локкарту стало доподлинно известно, что высадившийся еще 2 августа в Архангельске английский десант по численности был ровно в десять раз меньше ожидаемого. То есть всего тысяча двести человек. Идти со столь ничтожными силами на Москву представлялось сущим безумием.

Тем не менее Рейли, в отличие от своего младшего коллеги, так просто сдаваться не собирался. Теперь он намеревался произвести переворот с помощью одних латышей. Ночью, после сигнала извне, они должны были внезапным ударом захватить Кремль, арестовать членов Совнаркома и впустить внутрь боевую группу, предназначенную для ликвидации самого Ленина. И опять Берзин заверил Рейли в своей полной готовности.

Неизвестно, сколько бы еще продолжалась эта оперативная игра, если бы события не приняли совершенно неожиданный оборот. 30 августа в Петрограде эсер Леонид Канегисер застрелил председателя местного отдела ВЧК Урицкого. А вечером того же дня, но уже в Москве, опять же эсерка Фани Каплан совершила покушение и на самого Ленина. Ответом большевиков послужило развязывание красного террора. Заодно под шумок решили покончить и с «Заговором послов».

В бывшей столице после выстрелов Канегисера воцарилась страшная неразбериха. Для стороннего наблюдателя и в самом деле складывалось полное впечатление начала какого-то контрреволюционного переворота. Чего, собственно, местный отдел ВЧК и добивался. Рыбу, как известно, всегда лучше ловить в мутной воде! Сперва добиться активизации враждебных сил, а потом разом всех и прихлопнуть. В полном соответствии с этой задачей и действовали многочисленные чекистские отряды, направленные в ночь с 30 на 31 августа по самым различным петроградским адресам. Одним из них был и особняк британского посольства, располагавшийся по адресу Дворцовая набережная, 4. Его быстро окружили со всех сторон, взяв под контроль черный и парадный входы. Действовали без излишней конспирации, в надежде захватить противника врасплох. Однако англичане держались настороже. Оставшиеся сотрудники посольства под руководством исполнявшего обязанности военно-морского атташе капитана Кроми сразу принялись жечь шифры и уничтожать иную секретную документацию. Дверь в особняк они предусмотрительно успели запереть.

Чекистов, впрочем, это нисколько не смутило. После неоднократных требований отворить они попросту вышибли дверь и ворвались внутрь. Заслышав шум множества сапог, на лестницу выскочил капитан Кроми собственной персоной, сжимавший в обеих руках по «браунингу». Завязалась отчаянная и суматошная перестрелка. Кроми успел убить чекиста Янсона и ранить помощника комиссара Петроградской ЧК Стодолина-Шейнкмана и следователя Бортновского, прежде чем был застрелен сам. Остальных сотрудников посольства арестовали. На следующую ночь в Москве, у себя на квартире, был задержан и Брюс Локкарт. Сиднею Рейли удалось скрыться.

«Дело трех послов» нанесло огромный удар по престижу дипломатии стран Антанты, наглядно продемонстрировав ее попытки вмешаться во внутренние дела Советской России с использованием шпионажа, подкупа и так далее. Все замешанные в нем сотрудники союзных миссий были незамедлительно высланы из страны, а помогавшие им русские подданные — приговорены к расстрелу либо солидным срокам заключения. Кстати, задержанную в те же дни и по тому же делу любовницу Локкарта Марию Закревскую-Бенкендорф в скором времени попросту… отпустили! Что лишний раз указывает на ее причастность к разоблачению заговора. И некие услуги, несомненно, оказанные органам ВЧК.

Раскатившийся по всей Европе скандал, связанный с «Заговором трех послов», самым непосредственным образом сказался и на дальнейшей судьбе Степана. Говорить о какой-либо внезапной изоляции, конечно, не стоит, поскольку он и так действовал в Италии в одиночку. Однако возникли проблемы со связью и, что самое главное, с возвращением. Как ни высокопарно это звучит, но новорожденная Советская Россия ко второй половине 1918 года действительно оказалась в самом натуральном кольце врагов. Черноморские проливы, пока шла война, контролировали турки. Путь через Персию (теперешний Иран) находился в руках англичан. Они же в компании с французами высадились в Мурманске и Архангельске. На Дальнем Востоке хозяйничали японцы и американцы. Китай — и тот выступал на стороне союзников.

Подобный вариант развития событий, отправляя Степана за границу, в Москве, откровенно говоря, предусмотреть не смогли. Да и стоит ли удивляться? Разведывательные службы большевиков, по сути, находились только в самом начале своего становления. Опереться на прежний агентурный аппарат они, разумеется, не могли. Вот и учились работать хорошо известным методом проб и ошибок. Да и, с другой стороны, а как должен был поступить заброшенный за рубеж агент в случае возникновения форс-мажорной ситуации? Да еще в столь непростых условиях? Никаких резервных каналов связи нет, поскольку нет ни торговых, ни дипломатических представительств. Почта, несомненно, перлюстрируется. Да и идет она долго (и не факт, что дойдет). Радио уже существует, однако портативные рации изобретут лишь добрый десяток лет спустя. Значит, и этот путь отпадает. Ну не пользоваться же для отправки закодированных сообщений полевыми радиостанциями итальянской армии!

Существовал, правда, еще один возможный канал связи. Правда, Степана заблаговременно предупредили, что рассчитывать на него следует только в самом крайнем случае. Канал этот оказался Социалистической партией Италии. Еще до начала войны видное место в ее рядах занимала уроженка Российской империи Анжелика Балабанова. Протежировавшая, кстати говоря, самому Бенито Муссолини. Он тогда только делал свои первые шаги на политической арене. К сожалению для Степана, весной 1917 года Балабанова в компании с другими русскими социал-демократами, вернулась в Россию в знаменитом «пломбированном вагоне». Но тут особых проблем не возникало. Ведь оставались такие товарищи, как Антонио Грамши или молодой Пальмиро Тольятти. Беда заключалась в том, что социалисты в Италии постоянно находились под пристальным надзором полиции. Обращаться к ним значило привлечь излишнее внимание к собственной персоне. С возможным риском последующего разоблачения. Что было совсем нежелательно!

Поэтому свою встречу с представителями местной социалистической партии Степан и решил отложить до более безопасных времен. К тому же ни в каких срочных инструкциях из Москвы он сейчас не нуждался. Сразу проникнуть в организацию Миллера, как уже выше говорилось, новоиспеченный агент не сумел. А потом генерал и вовсе уехал во Францию, где занялся работой по расформированию и частичной репатриации отдельных пехотных бригад Русского экспедиционного корпуса. Туда же вскоре отправились и его ближайшие сподвижники. Пресловутый «Союз за возрождение России в единении с союзниками» на территории Италии прекратил свое существование. Вместе с ним потеряло всякий смысл и дальнейшее пребывание Степана на чужбине. Теперь можно было подумать и о возвращении. Для этого Воинцев намеревался воспользоваться скорым окончанием войны, которая, по его расчетам, вряд ли должна продлиться больше пары месяцев. А вот тогда, на волне всеобщей эйфории от долгожданной победы, полицейский контроль, глядишь, и ослабнет и можно будет смело посетить редакцию газеты «Аванти» или любое иное место сбора лидеров социалистической партии.

Война и впрямь шла к своему завершению. Еще летом французский маршал Фош потребовал от нового главнокомандующего итальянской армии генерала Диаза предпринять очередное решительное наступление на австрийцев. Однако тому штурмовать позиции противника в труднопроходимой горной местности отнюдь не улыбалось. Да и войска нуждались в отдыхе и пополнении после только-только отгремевшего Равноденственного сражения. Под эту марку знавший о прибытии во Францию значительного американского контингента Диаз попытался выпросить несколько дивизий и для собственного фронта. Но тут воспротивился штатовский главком Першинг. Он и раньше резко выступал против какого-либо дробления своих войск. По заверению американского генерала, его подчиненные отправятся в Италию только после полного разгрома Германии. Однако поражение последней автоматически означало выход из войны и значительно более слабой Австро-Венгрии. А вот на это не могли пойти уже итальянские политики. Ведь после катастрофы у Капоретто австрийские войска по-прежнему находились в северной Италии. И вышвырнуть их обратно было поистине делом чести. Чтобы, в том числе, занять более выгодные позиции и на грядущих мирных переговорах.

Руководствуясь всеми этими соображениями, новый итальянский премьер-министр Орландо в буквальном смысле насел на генерала Диаза, в почти ультимативном тоне требуя возобновления решительных боевых действий. Наконец тот согласился. Был разработан план перехода войск Итальянского фронта в наступление сразу в двух местах — в горах Монте-Граппа и на реке Пьяве. В придачу к остальным сформировали и две смешанных итало-французских и итало-британских армии. Возглавить их тоже поручили генералам союзников. 10-й, включавшей в себя итальянский корпус и две английских дивизии, командовал Фредерик Каван, а 12-й (тоже итальянский корпус и одна французская дивизия с двумя полками) — Жан-Сезар Грациани. Во многом это было политическим решением, против чего, кстати говоря, активно возражали итальянские генералы. И они отчасти оказались правы! В послевоенной английской историографии встречаются утверждения, будто бы решающая победа на Итальянском фронте была одержана лишь из-за наличия там двух вышеупомянутых британских дивизий. А остальные одиннадцать итальянских даже не дивизий, а армий и вовсе не заслуживают никакого упоминания! Так, впрочем, во всем. Откройте любую английскую книгу по истории Первой мировой войны, и вы увидите, что ее выиграла именно Великобритания при небольшой поддержке США. Французы сражались храбро, да и то только в самом начале, русские вообще ни при чем, а об итальянцах не стоит и говорить.

Сражение при Витторио-Венето (или третья битва на Пьяве) началось в 03.00 24 октября 1918 года с артобстрела в полосе 4-й итальянской армии. Как и предвидел ее командующий — генерал Джардино, наступление, предпринятое прямо в лоб, в тяжелой горной местности Монте-Граппа, почти сразу захлебнулось. Не лучше обстояло дело и в долине реки Пьяве. Как и во время прошлого сражения, опять шли дожди, и уровень ее вновь резко поднялся. Но если в июне это было только на руку итальянцам, то теперь в значительной мере препятствовало им в наведении мостов и захвате плацдармов на противоположном берегу. Роли поменялись. Все это вместе взятое отнюдь не позволяет считать сражение при Витторио-Венето той «легкой прогулкой» итальянской армии, которой ее часто пытаются изобразить.

Вплоть до конца октября австрийцы сопротивлялись упорно и даже предпринимали собственные контратаки. Хотя и у них проблем хватало с избытком. И в первую очередь — политических. Империя Габсбургов начала трещать по всем швам. О независимости чуть ли не в открытую заговорили чехи, словаки, хорваты, словенцы. В таких условиях правительство Венгрии отдало негласный приказ о выводе своих национальных воинских формирований с фронта и возвращении их в пределы страны. И хотя высший генералитет пока не спешил его выполнять, однако моральный дух армии быстро пошел на спад. Все чаще и чаще венгерские полки выказывали откровенное неповиновение. Не прибавило оптимизма войскам и принятое незадолго до наступления союзников секретное распоряжение о постепенной эвакуации из Италии. В тайне его все равно сохранить не удалось, что только прибавило паники. Особенно — в тыловых подразделениях.

Тем временем наступление итальянцев не прекращалось. К 26–27 октября им, пусть и с большими жертвами, удалось захватить и расширить несколько плацдармов на левом берегу реки, к которым сразу же были протянуты мосты, паромы и пешеходные мостики. И хотя в горах Монте-Граппа продолжались ожесточенные бои, в ходе которых ключевые вершины по несколько раз переходили из рук в руки, австро-венгерский фронт все больше и больше терял свою устойчивость. Вскоре вся 8-я итальянская армия генерала Кавилья переправилась через Пьяве и 29 октября устремилась по направлению к городу Витторио-Венето. Дабы избежать полного разгрома, командование противника решило просить о перемирии. Последний час империи Габсбургов пробил. Начиная с 1 ноября ее войска помышляли только об отступлении, иногда превращавшемся в откровенное бегство.

Пока в местечке Вилла-Джусти шли вялые и нудные переговоры, итальянская армия безостановочно продвигалась вперед, влекомая стихийно выброшенным лозунгом: «Больше пленных и больше территорий!» Какого-либо организованного сопротивления ей больше никто не оказывал. 3 ноября 1918 года кавалеристы из конного полка «Алессандрия» первыми вступили в Тренто (Триент). В тот же день морской десант из пехотинцев и берсальеров, спешно посаженный на суда, высадился в Триесте. Наконец было объявлено, что всякие боевые действия на Итальянском фронте будут прекращены в 15.00 4 ноября.

Все это время Степан находился при 8-м армейском корпусе 8-й же армии. Его сокровенной мечтой было закончить войну там, где она для него здесь и начиналась. А именно — в Доломитовых Альпах. И это бывшему русскому «подносчику» почти удалось. 3 ноября командованию 1-й итальянской дивизии стало известно, что дорога между Перароло и Таи-ди-Кадоре забита огромной массой отступающих австро-венгерских войск. Понурые толпы солдат брели вперемежку с обозами, отобранными у местного населения повозками, угоняемыми стадами скота. Дальше вся эта людская река разделялась на две части. Одна группа отступала по долине Боите в направлении Кортина д’Ампеццо, другая — к перевалу Тре Кроче. Все попадавшиеся по дороге мосты австрийцы за собой взрывали.

Тогда командир дивизии, сориентировавшись в обстановке, приказал в 14.30 4 ноября выбросить вперед из Кастельфранко 15-й эскадрон бронеавтомобилей, состоявший из семи броневиков «Лянчиа», с задачей к трем часам дня, по возможности, достичь линии старой границы и захватить как можно больше пленных. Следом для закрепления успеха направлялся и 3-й велосипедный батальон. С самокатчиками напросился и Степан. Еще бы, такой повод! Эскадрон тоже пришлось разделить на две части, для одновременного преследования австрийцев по долинам Боите и Пьяве. Первая группа из четырех машин почти сразу потерпела неудачу, остановленная взорванным мостом у Молина.

Зато трем другим броневикам, устремившимся по дороге к Кортина д’Ампеццо, сопутствовал несомненный успех. Развив бешеную по тем временам скорость в семьдесят километров в час и беспрерывно завывая включенными сиренами, они едва не врубились в хвост отступавшей неприятельской колонны.

— Прочь! Прочь! В сторону! — еле перекрывая лязг и грохот, орали итальянцы.

Австрийцы безропотно расступались, пропуская машины дальше. У них не могло возникнуть даже мысли о сопротивлении. А ведь итальянцев было всего восемнадцать человек! Хватило бы и нескольких гранат, не говоря уже о полевых орудиях. Но недаром же говорится, что смелость города берет! Так и катили вперед три шустрых «Лянчии». Счастливые итальянцы во все горло распевали песни и пили вино, выбрасывая за борт опорожненные оплетенные бутыли из-под кьянти, со звоном разбивавшиеся о придорожные камни. Степану такая бескровная война откровенно нравилась. «Вот бы рассказать об этом санитару Черному! — мелькало у него в голове. — Поэт наверняка был бы в восторге! Впрочем, — одернул себя Воинцев, — вряд ли все происходящее выглядит столь же весело в глазах австрийцев. Хотя тут, что называется, отлились кошке мышкины слезы! Не они ли год назад так же браво шли по Украине, преследуя разлагающуюся русскую армию? А теперь и сами в нашей шкуре очутились. Ком цу мир!»

Как раз в три часа итальянская кавалькада и достигла точки на старой границе между Боркой и Сан-Вито, что близ массива Доломитов Альберго. Дорога там, словно по заказу, поднималась на небольшое возвышение, позволявшее контролировать окрестности. Развернув броневики и нацелив на подходивших австрийцев пулеметы, хмельные от одержанной победы самокатчики объявили тех взятыми в плен. И окончательно деморализованные солдаты противника подчинились. На том Первая мировая война для Степана и закончилась. Сняв с запотевшей головы порядком опостылевшую каску, он с наслаждением подставил разгоряченное лицо прохладному осеннему ветерку. А потом повернулся и еще раз посмотрел на вздымавшиеся к небу заснеженные вершины Доломитовых Альп. Сколько людей погибло за обладание их склонами! А они все те же. Сверкают на солнце, как и сотни лет назад…

После окончания войны в Италии воцарился настоящий праздник. Улицы городов заполнили ликующие толпы людей с красно-бело-зелеными знаменами, увенчанными гербом Савойской династии. Возвращавшимся с фронта солдатам дарили цветы. Повсюду играли оркестры. Вот под прикрытием атмосферы этого всеобщего карнавала Степан наконец и решился выйти на связь с итальянскими социалистами. Разумеется, прямых контактов с Москвой те тоже не имели. Как правило, использовались всевозможные курьеры, проникавшие в окруженную со всех сторон Советскую Россию самыми различными способами. При этом подавляющее большинство их двигалось по территории Германии. Либо использовало в качестве посредников представителей немецкой социалистической партии.

Доподлинно неизвестно, кого итальянцы направили в Россию в конце 1918 года, однако дальнейшие инструкции для Степана, вкупе с приглашением на предстоящий первый конгресс III Коммунистического Интернационала (Коминтерна), они получили через жену известного голландского инженера Себальда Рутгерса Барту. Той тоже по пути в Берлин довелось пережить множество приключений. И это лишний раз доказывает, сколь опасными и непредсказуемыми были попытки покинуть большевистскую Россию в первые послереволюционные годы. Да и проникнуть туда тоже.

Что же касается самого Себальда Рутгерса, то он был личностью довольно примечательной. В первую очередь это касается семьи будущего инженера. Его отец в свое время потряс общество тем, что, уже будучи доктором теологии и имея собственный приход, сложил с себя сан священника, окончил медицинский факультет и стал довольно преуспевающим врачом. Беспокойным человеком вырос и младший Рутгерс — Себальд. Невзирая на явный инженерный талант, он сравнительно рано увлекся социальными проблемами общества. Вступил сначала в Социал-демократическую рабочую партию Голландии, потом — в отколовшуюся от нее Социал-демократическую партию Нидерландов. Впрочем, до поры до времени партийная карьера не мешала карьере, собственно, профессиональной. Весьма успешную работу в Управлении строительства Роттердама сменяет высокий пост директора Управления строительства мостов и дорог на западном берегу Суматры. Но тут в судьбу Рутгерса властным образом вмешивается разразившаяся в Европе Первая мировая война. И хотя ни Нидерланды, ни их колонии в боевых действиях не участвуют, однако объем строительных работ и выделяемых кредитов резко сокращается. И тогда уже успевший обзавестись семьей инженер решат расторгнуть контракт и вернуться на родину.

Обратный путь пролегал через Китай, Японию и Соединенные штаты. И здесь, уже в Нью-Йорке, Рутгерсу совершенно неожиданно предлагают занять место зарубежного представителя Нидерландско-Индийской железнодорожной компании. В его задачу будет входить размещение заказов и контроль за их исполнением на американских предприятиях. Параллельно перед Рутгерсом открылось широкое поле для деятельности уже в масштабах международного социалистического движения. И он соглашается. Помимо закупок железнодорожных вагонов, деталей мостов, запасных частей, вступает в местную Лигу социалистической пропаганды и принимает активное участие в издании ее газеты «Internationalist» (впоследствии «New International»). До определенного момента американская полиция смотрит на подобное совмещение сквозь пальцы. Все меняется в 1917 году, после решения президента Вильсона вступить в войну на стороне Антанты. Теперь пацифистские лозунги и интернациональные взгляды, мягко говоря, не приветствуются. Рутгерсу начинает грозить если не прямой арест, то незамедлительная высылка из страны. Для того чтобы спасти столь ценного сотрудника, директор фирмы «Stock en Compagnie» Карел Сток и предлагает ему аналогичный пост зарубежного представителя, но уже в Японии.

А оттуда до Советской России, что называется, рукой подать! Голландского инженера с неизъяснимой силой начинает манить эта загадочная страна, где уже начался великий социальный эксперимент. Но попасть в Москву в 1918 году было не так-то просто. Дальний Восток, напомню, находится в руках интервентов. Дальше, вглубь страны, действуют всевозможные белогвардейские «правительства», поскольку уже произошло выступление Чехословацкого корпуса против советской власти. Тем не менее Рутгерса данные обстоятельства совсем не смущают. Они с женой намереваются рискнуть. Малолетняя дочь оставлена у знакомых в Японии, оба сына-подростка отправлены обратно в США. Компанию Рутгерсам составляют два еврея-социалиста Райзман и Михельсон, стремившихся вернуться на родину из эмиграции. Их Себальд на вполне законных основаниях оформил как своих переводчика и секретаря. А иначе никаких шансов перемещаться по территории, контролируемой белыми, у тех попросту не было. Да и визитная карточка члена Королевского института инженеров Голландии самого Рутгерса и то не всегда могла помочь. Легенда о поисках концессий вполне правдоподобно звучала лишь в пределах владений генерала Хорвата, Самарского Комуча или Уфимской директории. А дальше? Как пересекать многочисленные линии фронтов?

Тем не менее еще во Владивостоке Рутгерс постарался запастись всеми необходимыми документами. В том числе и рекомендательным письмом голландского консула к командующему Чехословацким корпусом. Оно еще сыграет свою роль. Пока же Рутгерс вместе с женой, секретарем и переводчиком добираются до Харбина. Оттуда они планировали подняться вверх по Сунгари до Благовещенска. Однако получить заветное место на одном из последних пароходов оказалось невозможным. Пришлось возвращаться на вокзал и отправляться на станцию Маньчжурия, пройдя по пути проверку еще и со стороны импровизированных постов атамана Семенова, который вообще никому не подчинялся. Впрочем, представительный вид и солидные документы голландского инженера и здесь не вызвали никаких подозрений.

За Маньчжурией фактически начиналась линия фронта. Через нее Рутгерса и его спутников согласился перевезти ночью один из крестьян на своей подводе. Очутившись в расположении красных, респектабельный доселе иностранец извлек из своего загашника совершенно иные бумаги. А именно — членский билет Социал-демократической партии Нидерландов, мандат американской Лиги социалистической пропаганды и так далее. Но на этом его приключения отнюдь не закончились. Ведь в стране полыхала Гражданская война, положение властей на местах было зыбким и неустойчивым. Совсем как в том фильме: «Опять власть меняется!»

Не успела через Читу маленькая делегация добраться до Верхнеудинска, как его заняли белые. Пришлось снова доставать прежние документы. Ситуация осложнялась тем, что за время пребывания в стане красных Рутгерс и его спутники не особо скрывали свои политические взгляды. Даже написали несколько статей для местных газет. А значит, теперь многократно возрастал риск разоблачения. Пользуясь неразберихой, воцарившейся в городе после смены власти, вся четверка постаралась ускользнуть из Верхнеудинска при первой же возможности. На вокзале им удалось раздобыть билеты до Иркутска. Пускай в теплушке, а не в классном вагоне — наплевать! Жизнь дороже!

Из Иркутска путники перебрались в Челябинск. Там «секретарь с переводчиком» неожиданно разоткровенничались с представителями местных меньшевиков и едва не поставили всю группу на грань провала. От неминуемого ареста их спасло то самое рекомендательное письмо на имя командующего Чехословацким корпусом. Тем не менее задерживаться здесь явно не стоило. Воспользовавшись своим положением знатного иностранца, Рутгерс выбил всей компании места на отходившем в Сызрань пароходе. То была опять прифронтовая зона. В Сызрани пришлось проделать тот же трюк, что и на станции Маньчжурия. За тысячу рублей один из крестьян согласился перевезти их лесами в расположение красных. И не соврал.

Последовали долгие и утомительные проверки. Теперь уже — со стороны большевиков. Так или иначе, но 23 сентября 1918 года вся группа, наконец, добирается до Москвы. Почти сразу их закружил водоворот местной политической жизни. Рутгерс делает доклад во ВЦИК, встречается с Лениным и даже получает должность генерального инспектора водных путей! С самыми широкими полномочиями он отправляется из Петрограда по Неве и Ладожскому и Онежскому озерам, через Мариинскую водную систему, затем вниз по Оке до Нижнего Новгорода и по Волге — до Казани. Наступившая зима прерывает поездку, и Рутгерса перебрасывают на новый ответственный пост. 1 января 1919 года Латвия ненадолго становится советской. В Риге сразу же образовывается лояльное большевикам правительство. Его президент, коммунист Стучка, вместе с другими специалистами приглашает и голландского инженера в качестве технического консультанта по портовым и гидротехническим сооружениям.

Находится поручение и для жены Рутгерса — Барты. В марте в Москве должно будет состояться открытие первого конгресса новоявленного III Коммунистического Интернационала. В связи с этим ей и поручается проездом через Германию вернуться в Нидерланды и передать приглашение на него делегатам от европейских социалистических партий. Параллельно Барта Рутгерс снабжается и большим количеством драгоценностей, предназначенных как для дальнейшего использования для нужд революционного движения, так и для придания ей облика респектабельной дамы на пунктах пограничного контроля. Данная предосторожность оказалась совсем не лишней. Совсем как в случае с рекомендательным письмом к командующему Чехословацким корпусом!

26 января 1919 года, в отчаянный мороз, отважная женщина тронулась в путь. Между Советской Латвией и Восточной Пруссией пролегала полоса «ничейной земли». До ближайшего постоялого двора ее, закутанную в тулуп, довез на санях красноармеец. Дальше Барте предстояло действовать самостоятельно. Переночевав и наняв первого же попавшегося возницу, она добралась до немецкого пограничного поста. Там пришлось вживаться в образ богатой иностранки, бегущей от ужасов большевизма на родину. Несомненная актерская игра подкреплялась как обилием украшений, так и действующим голландским паспортом. Неизвестно, что из вышеперечисленного послужило решающим аргументом, однако виза была получена.

В Берлине Барта Рутгерс незамедлительно отправилась по указанным в Москве адресам. Среди поручений, привезенных ей для немецких товарищей, оказалась и инструкция, непосредственно касавшаяся дальнейшей судьбы Степана Воинцева. И она содержала весьма неожиданный поворот. В этом Степан смог убедиться во время очередной встречи с Антонио Грамши, которого, в свою очередь, ввел в курс дела явившийся из Берлина курьер.

— Bon Giorno, товарищ Стефано! Спешу вас обрадовать! В Москве о вашем существовании отнюдь не забыли. Ну и наш запрос, смею надеяться, сделал свое дело. На днях от проверенных товарищей нами получены достаточно четкие инструкции. А значит, период какой-либо неопределенности для вас закончился.

— Рад это слышать!

— Охотно верю. Хотя и не знаю, насколько обрадует вас дальнейшее поручение. Но тем не менее. Уполномочен сообщить, что Москва приказывает вам, товарищ Стефано, в самое ближайшее время отправиться в Китай.

— Куда?!

— В Китай. В Пекин, если быть совсем точным.

— А там я еще что забыл?!

— В этом и заключается суть партийного задания. В Китае вы должны будете выйти на связь с профессором Пекинского национального университета Ивановым. Русским, как нетрудно догадаться по фамилии.

— Никогда о таком не слыхал. Да и откуда?

— Это не беда. Профессор Иванов — очень интересный человек! Родился он в городе Ливны Орловской губернии в 1885 году. Обучался сначала в местном реальном училище, а потом в Париже. Там примкнул к партии анархистов. В 1905 году Алексей Алексеевич вернулся в Россию и сразу же принял участие в декабрьском вооруженном восстании в Москве. После его разгрома получил двухлетний срок заключения в арестантских ротах и, освободившись, вновь уехал во Францию. В Париже продолжил заниматься образованием, поступив в «Национальную школу живых восточных языков», где в совершенстве овладел китайским и японским.

А тут и Февральская революция подоспела. В числе прочих политэмигрантов, изъявивших желание сотрудничать с новой властью, Иванов очутился в Петрограде. Там его, согласно специальности, зачислили в сотрудники Министерства иностранных дел и включили в состав российской дипломатической миссии в Китае. Однако, когда новоиспеченные дипломаты прибыли, наконец, к месту прохождения службы, представлять оказалось некого — дома к власти пришли большевики. Иванов единственный выступил в их поддержку и фактически очутился в полной изоляции. Жить ему пришлось в помещении заброшенного буддийского храма на улице Янь Яохутун в Пекине, а средства к существованию добывать сначала журналистской работой, а затем преподаванием в местном университете на факультете французской и западноевропейской литературы. А поскольку Иванов достаточно долго прожил в Китае, вам и надлежит получить от него самую подробную характеристику тамошних политических кругов. В сфере дальнейшего установления дипломатических отношений между обеими странами.

— Уж озадачили вы меня, так озадачили! Я-то надеялся поскорей домой попасть!

— Ну, ничего страшного. Через Китай и вернетесь. Когда задание выполните. Здесь-то вы явно не на высоте оказались. Вас с чем в Италию посылали? Проникнуть в организацию Миллера? А вы?

— Так я же пытался!

— Верю. Но факт остается фактом. Предыдущее задание, пусть и не по вашей воле, вами откровенно провалено. А за это в Москве по головке не погладят! Вот и дают вам возможность реабилитироваться, так сказать.

— Что ж. И на этом спасибо…

Немного остыв и успокоившись, Степан не мог не признать справедливости слов Грамши. В самом деле, теперь он мог вернуться домой лишь при помощи большевиков. Любой иной путь автоматически вел в ряды белых армий. Конечно, попытаться перейти линию фронта можно и оттуда. Но тут уж как повезет. Да и к тому же белые ведь тоже не дураки были. А ну как заставят каких-нибудь восставших крестьян вешать? В крови замараешься — и все. Обратной дороги точно не будет. Да и кто даст гарантию, что перейти на другую сторону так легко и просто? Свои же могут не разобраться и в горячке шлепнут. Поди потом доказывай, что ты не беляк, а законспирированный красный агент. Тогда уже поздно будет! Короче говоря, как ни крути, но новое задание действительно предлагает самый оптимальный выход из сложившегося положения.

Посовещавшись с итальянскими товарищами, Степан решил, что наиболее удобная дорога в Китай пролегает через… Париж! Да, да, именно так! Французские компании давно загребли в свои руки почти все железнодорожные перевозки в центральном Китае. Вот под предлогом устройства на работу Степан и мог заявиться в одну из их контор. Единственное, что порекомендовал Грамши, так это приобрести билет до Пекина на собственные деньги. Тогда у него сохранится определенная свобода для маневра. Если же вербоваться напрямую в Париже, то стоимость проезда по-любому придется отрабатывать. А это серьезно могло стеснить свободу передвижения новоявленного агента. Необходимые средства Грамши пообещал изыскать в партийной кассе. Ведь и итальянским социалистам кое-что перепадало от бриллиантов, щедро выделяемых Москвой для торжества «диктатуры пролетариата»!

Перед отъездом во Францию Степан в последний раз прогулялся по Риму. Кто знает, доведется ли еще хоть когда-нибудь увидеть этот город? И ноги сами вынесли его на площадь Венеции. Стоял погожий зимний денек, конечно, без привычных в России снега и мороза. На фоне прозрачного голубого неба отчетливо выделялись вздымавшиеся ввысь беломраморные колонны «Витториано» — грандиозного монумента в честь первого короля объединенной Италии Виктора-Эммануила II. И пусть многие римляне относились к этому памятнику достаточно иронично, величая то «пишущей машинкой», то «вставной челюстью», у Степана при виде его как всегда захватило дух. Поневоле, он почувствовал себя муравьем у подножия огромного, похожего на самую натуральную гору мраморного комплекса. «Господи, ну к чему такой гигантизм? — невольно подумалось ему. — Да, понятна радость нации, наконец получившей единую страну, но ведь сколько ресурсов было потрачено! Хотя, с другой стороны, смотрится красиво!»

Подивившись на «Витториано», Степан свернул налево и неспешно пошел по улице Императорских Форумов. К многочисленным развалинам античных построек он был совершенно равнодушен. Просто привлекала сама улица — тихая и, в отличие от той же Корсо, достаточно малолюдная. В те времена хаживали здесь в основном знатоки древностей, университетские профессора да немногочисленные туристы. Один из подобных старичков, отдыхавший сидя на скамеечке, почти сразу привлек внимание Степана. Отчего-то подумалось, что тот непременно русский. Так, впрочем, и оказалось.

— Здравствуйте, молодой человек! — приподняв панаму, ответил на немой вопрос старец. — Вы, как я вижу, тоже родом из богоспасаемой матушки-России?

— Да. А как вы догадались?

— Ну, не знаю. Такие вещи на глубинном уровне определяются. Не зря же в народе говорят, что земляк земляка видит издалека!

— И то верно!

— Вот видишь, — усмехнулся старик. — И каким же ветром тебя в Италию занесло, мил человек? Небось, война виновата?

— Она самая. В плен к австриякам в Карпатах угодил, а итальянцы освободили, — в дальнейшие подробности Степан вдаваться не стал.

— Понятно. Я о чем-то подобном и подумал. На студента же явно не похож! Ну и как тебе в Италии, служивый? Нравится?

— Да как вам сказать. Велик город Рим, а помолиться-то и негде!

— Почему? Тут же храмов вон сколько! Буквально на каждом шагу!

— Так они же все католические!

— Ну и что? Католики разве не Христу молятся?

— Так-то оно так, да не совсем. У них и календарь вон иной.

— Что ж. В таком случае помочь твоему горю сложно. Но можно. Пройди чуть дальше, к Колизею, и справа увидишь небольшую церквушку. Это базилика святых Косьмы и Дамиана. Кузьмы и Демьяна, если по-нашему. Построена она еще до разделения церквей, а значит, и православные там молиться могут. По крайней мере, я так думаю. Только смотри, вход в нее со стороны Форума. Через бывший храм Ромула.

Степан не преминул воспользоваться советом неведомого старичка. Поблуждав по заставленному развалинами Форуму, он вышел к круглому зданию, построенному из узкого розовато-красного кирпича. Створки массивных, позеленевших от времени бронзовых дверей были гостеприимно распахнуты внутрь. Поднявшись по ступенькам вверх и осенив себя крестным знамением, Степан очутился, собственно, в новой церкви. Взгляд его сразу приковала к себе расположенная под куполом большая мозаика, изображавшая сцену Второго пришествия. В центре, на плывущих в синем небе красных предрассветных облаках, стоял Христос-Спаситель в золотых одеждах. Справа от него находились святые Павел, Косьма и римский папа Феликс IV, слева — святые Петр, Дамиан и Феодор. Внизу, в виде двенадцати агнцев, были представлены двенадцать апостолов. «Да, на Руси святых Кузьму и Демьяна кашниками да курятниками кличут. А тут вон какая красота! — подумал Степан, еще раз истово перекрестившись и затеплив свечку. — Авось, и помогут они мне благополучно домой воротиться!»

В неведомый Китай Степан отплыл на французском пароходе. Путь туда, охватывавший добрую половину земного шара, пролегал через Средиземное море, Суэцкий канал, Аден, Цейлон, Сингапур и Гонконг. «Свят, свят, свят! Занесла же нелегкая!» — то и дело повторял про себя бывший солдат, потрясенно озирая открывавшееся взгляду тропическое великолепие. Удивляло все. И все казалось чужим. И невиданные доселе овощи и фрукты самых разнообразных форм и расцветок. И крикливые обезьяны. И шустро бегавшие по стенам юркие ящерицы гекконы. И змеи. И огромные, мерзкие на вид жуки и тараканы. «Тьфу, пакость какая!»

В Шанхае пришлось делать пересадку на другой пароход. Теперь уже речной, поднимавшийся вверх по широкой и полноводной Янцзы. Принадлежал он американской судоходной компании с броским рекламным названием «Роберт Доллар». Подобно другим европейцам, одетый вместо привычной гимнастерки в светлый полотняный костюм и шляпу Степан с комфортом расположился на самой верхней палубе. Китайцев сюда не пускали ни за какие деньги. К их услугам оставались каюты первого и второго классов, а самые бедные и вовсе ютились в душном и зловонном трюме, набившись туда словно сельди в бочку. Спускаться туда, даже из простого любопытства, не хотелось. Хватало и доносившегося из люков ужасного запаха немытых тел и кишечных газов!

Почти на каждой остановке пароход сразу же окружала целая флотилия утлых лодчонок. Сидевшие в них лавочники и мелкие торговцы на все лады расхваливали собственный товар. Как правило, это были самые ходовые и нехитрые в приготовлении продукты питания — пиво, горячее рисовое вино, вареные яйца, колбаса, студень, прямо здесь же жарившиеся в масле пирожки и яростно бурлившая в котлах на жаровнях лапша. Попадались, впрочем, лодки, способные удовлетворить аппетиты и несколько иного рода. На одних из них день напролет стучали костяшки и слышались азартные выкрики, на других из-под раскрытых зонтиков выглядывали накрашенные красавицы (не первой, правда, свежести). Целые плавучие публичные дома вперемежку с игорными заведениями!

Путешествие по Янцзы заканчивалось в порту Ханькоу. Оттуда до Пекина можно было добраться только поездом. Тоже, кстати говоря, принадлежавшем иностранной компании. На сей раз — французской. «Ну и страна! — не уставал удивляться Степан. — Вроде и народу много, а своего ничего нет! Все в руках иноземцев находится!» Как выяснилось вскоре, замечал это не один только он. В Китае долгие годы зрело подспудное недовольство засильем иностранного капитала, захватившим буквально все жизненно важные отрасли народного хозяйства страны. И время от времени оно прорывалось наружу открытыми вспышками стихийного протеста. Одно из таких выступлений и произошло 4 мая 1919 года в столице. А эхо от него раскатилось едва ли не по всей стране.

Когда Степан приехал в Пекин, то застал город гудевшим, словно растревоженный пчелиный улей. По улицам, врываясь в лавки торговцев, метались толпы молодых людей с перекошенными от гнева лицами. То и дело раздавались звуки бьющегося стекла и разбиваемой вдребезги посуды. На мельчайшие осколки разлетались выброшенные на мостовую чашки, кружки, термосы, блюда, зеркала. Следом к быстро разложенным кострам молодежь тащила охапки всевозможной галантереи. И над всем этим погромом стоял неумолчный ор из многократно повторяемых и скандируемых слов «Та-сы!», означавших, как потом выяснил Степан, «Бей до конца!». «Мать твою за ногу! — озираясь по сторонам, мысленно присвистнул гость из далекой России. — И в какой переплет я на сей раз угодил? И здесь революция, что ли?» К счастью, в ситуации ему довольно быстро помог разобраться проводник-француз, увидевший явное замешательство, проступившее на лице пассажира-европейца. Он же подсказал и как добраться до правления железнодорожной компании. Ведь, согласно легенде, Степан именно туда устраиваться приехал. Что-то впоследствии Воинцев почерпнул и из бесед с профессором Ивановым. В конечном итоге картина для него постепенно начала проясняться.

Еще в 1911 году в Китае действительно произошла революция, свергнувшая маньчжурскую Цинскую династию. К власти пришла буржуазно-демократическая партия «Гоминьдан». Однако создавший (и возглавивший) ее доктор Сунь Ятсен довольно быстро оказался задвинут в тень. Пост президента, сменяя друг друга, начали занимать такие продажные и коррумпированные деятели, как Юань Шикай, Ли Юаньхун, Дуань Цижун. Свои планы по овладению столицей строили и губернаторы некоторых провинций, всем скопом называемые «милитаристами». Они открыто набирали собственные армии и затевали войны с соседями. Центральной власти в Пекине «милитаристы» подчинялись лишь постольку-поскольку.

Воспользоваться политической нестабильностью в стране тотчас решила Япония, давно мечтавшая превратить огромного западного соседа в свой протекторат. 9 мая 1915 года, уже в разгар Первой мировой войны, ее посол предъявил правившему тогда президенту Юань Шикаю печально знаменитое «двадцать одно требование». Суть их сводилась к следующему. Китай обязывался никогда не воевать с Японией, пустить в страну японских советников, займы брать только у банкиров империи «Восходящего солнца». Срок аренды Порт-Артура и Южно-Маньчжурской железной дороги поднимался с двадцати пяти до девяноста девяти лет. Также Китай должен был согласиться на передачу бывших немецких владений в Циндао и на Шаньдунском полуострове только Японии и не допускать туда представителей иных наций. Кроме того, японским подданным разрешалось беспрепятственно селиться и осуществлять торговые операции в Маньчжурии и Монголии. И жить они там должны по законам Японии, а не Китая. В общем, одним словом, осуществлялось настойчивое превращение суверенного государства в фактическую колонию.

И Юань Шикай, и сменившие его Ли Юаньхун и Дуань Цижун всячески тянули с выполнением этих «требований», прекрасно осознавая, какой взрыв негодования может вызвать в стране их принятие. Оттого последний и ввязался в 1917 году в Первую мировую войну на стороне союзников. Конечно, для простого населения была пущена в оборот сочиненная двумя британскими журналистами пропагандистская сказочка о том, будто немцы из-за нехватки кормов скармливают свиньям трупы погибших солдат, а значит, они являются сущими дьяволами, которые должны быть стерты с лица земли! На самом деле Дуань Цижун за участие в войне намеревался выторговать обратно Циндао и Шаньдунский полуостров себе, но никак не Японии. Напрасные мечтания! Япония ведь тоже выступала на стороне Антанты. Да и связи ее с той же Британией были гораздо прочнее. Еще с недоброй памяти 1904 года!

Кроме того, ну что, скажите на милость, Китай мог положить в копилку общей победы? Ни мощного флота, ни современной армии у него тогда не было. Вот и пришлось стране выступать лишь в качестве поистине бездонного источника дармовой рабочей силы. Особенно на подобной незавидной роли Китая настаивала Франция, трудоспособное мужское население которой практически полностью находилось в армии. Но если у станков на заводах мужчин еще могли заменить женщины, то как поступать с работами, требовавшими только грубой физической силы? Грузчиков в порту или дорожных рабочих? Вот и поехали по городам и провинциям Поднебесной говорливые зазывалы, соблазнявшие китайских юношей невиданными заработками и большими перспективами в прекрасной Франции. Многие попались на эту удочку. Участь их оказалась незавидной. Обещанная зарплата, казавшаяся огромной в Китае, во Франции обернулась жалкими грошами. Жить на нее можно было только впроголодь. А ведь требовалось еще и работать. И не просто за конторским столом сидеть, а неподъемные мешки из трюмов тягать. Плюс ко всему ситуация резко усугубилась сразу после окончания войны, когда множество демобилизованных французов устремились в недавний тыл в поисках работы. Любой, даже самой неквалифицированной. Вот тут китайские кули окончательно стали никому не нужны. Но если сюда их везли бесплатно, то обратный билет требовалось купить за деньги. Не каждому удавалось скопить такую сумму. Вот и умирали заброшенные за тридевять земель от дома китайцы то от голода, то попросту сводя счеты с жизнью.

Еще больше разочарования принесли начавшиеся в Версале мирные переговоры. На них Китай не получил практически ничего, хотя номинально и состоял в стане победителей. Все это вкупе с известием о том, будто министр иностранных дел Цао Жулин в своем дворце обсуждает с послом Китая в Японии Чжан Цзунсяном условия передачи Циндао и Шаньдунского полуострова в обмен на очередной японский заем, и послужило последней каплей, переполнившей чашу народного терпения. Четвертого мая 1919 года, как уже выше говорилось, восстали студенты Национального университета в Пекине. Взломав двери, они ворвались во дворец Цао Жулина. Хозяин, хорошо знавший расположение комнат, успел вовремя ускользнуть, а вот послу Чжан Цзунсяну порядком досталось от демонстрации разъяренной молодежи.

Избив изменника, студенты развернули целую кампанию гражданского неповиновения под лозунгом бойкота любых японских товаров. Их призывалось изымать из торговых лавок и безжалостно уничтожать. Запрещалось принимать к уплате японские иены. Кроме того, бойкоту подвергались и японские банки и предприятия. Эта акция объявлялась бессрочной. О своем решении столичная молодежь оповестила студенческие союзы и гимназические общества по всей стране. Помимо Пекина, наиболее крупные выступления произошли в Ханькоу, Чаньша, Фучжоу и Шанхае. Схема действий везде была одна и та же. Активисты местного союза учащихся входили в лавки торговцев и требовали предъявить все наличные товары. Те из них, на которых находили японские клейма, либо разбивались на месте, либо, в случае с материей, одеждой, зонтами, лекарствами и так далее, сжигались впоследствии на специально разведенных кострах. Протестующих, разумеется, повсеместно поддерживали местные фабриканты и производители. Да и представители иных иностранных фирм были только рады смотреть на убытки, понесенные конкурентами. Их народный гнев пока не коснулся. Забегая вперед, скажу, что когда в 1925 году в ответ на расстрел демонстрации в Шанхае подобную штуку попытались провернуть с британскими товарами, то ответ последовал гораздо более жесткий. Вплоть до правительственного уровня. Вот тогда иностранцы действительно почувствовали себя в Китае неуютно. Пока же «заморские дьяволы» могли спокойно разгуливать по улицам Пекина. Чем Степан и воспользовался.

От вокзала до рекомендованной все тем же словоохотливым проводником недорогой, но приличной гостиницы можно было добраться на двух типах повозок (если ты, конечно, не миллионер, чтобы нанимать автомобиль): «янь-че» или, по-простому, рикше, либо «ло-че», представлявшей собой влекомый неспешным мулом скрипучий шарабан. Степан поначалу думал остановить свой выбор именно на нем, однако его быстро отговорили. Иначе после неторопливой поездки по пыльным улицам его светлый костюм грозил превратиться в серый! То ли дело на рикше, с ветерком! Недаром ее так и прозвали — «иностранная повозка»!

После заселения в номер и визита во французское консульство для улаживания всех необходимых формальностей можно было, наконец, уделить время и поискам профессора Иванова, или И Фаэра — так звучало его имя, переделанное на местный лад. Ситуацию облегчало то, что преподавал он именно во французской секции Национального университета. А значит, в консульстве могли хотя бы приблизительно подсказать, где его отыскать. Хотя и поморщились при одном только упоминании «этого большевика». Степан, впрочем, отбоярился тем, что надумал заняться изучением китайского языка. Ведь в будущей работе без этого, очевидно, никак. А кто еще, кроме соотечественника, поможет лучше усвоить чужую речь? Ну не французы же!

Профессор Иванов оказался светловолосым человеком средних лет с голубыми, глубоко посаженными глазами. Внимательно изучив протянутое Степаном предписание Совнаркома, полученное тем через Барту Рутгерс, он кивнул и указал гостю на свободный стул.

— Присаживайтесь. Честно говоря, я чертовски рад вас видеть! Устал, знаете ли, в чужой стране в одиночку находиться. Но и здесь особо четких указаний я не вижу. Что конкретно Москву может интересовать? В каком направлении дальше работать?

— Да я и сам толком не знаю. Тоже на родине, считай, год не был. Но думаю, прежде всего речь идет об общем обзоре обстановки.

— Что ж, звучит логично. Положение в Китае и впрямь очень запутанное. Да вы и сами, наверное, уже успели в этом убедиться.

— Движение «Четвертого мая» имеете в виду? Да уж, насмотрелся!

— Вот видите! А в политическом отношении все еще сложнее…

Получив от профессора все интересующие Москву сведения, Степан засобирался в дорогу. Не хватало еще в Китае зависнуть на несколько месяцев! Осталось утрясти кое-какие формальности. В первую очередь следовало решить вопрос с возможным «трудоустройством». Во французской фирме Степан как на духу заявил, будто намеревается отправиться на север — в Харбин, где и попытаться поискать работу на Китайско-Восточной железной дороге (КВЖД). Тамошняя обстановка, мол, ему ближе. Как-то роднее! В Пекине же, напротив, все чужое. Иные обычаи, традиции. Да и французский язык он плохо знает. Не говоря уже о китайском! Французы только руками развели. Да и что они могли возразить? Вот если бы Степан предварительно завербовался бы в головной конторе в Париже, тогда — да, другое дело. Можно было заставить его что-то отрабатывать. А так — никакого спроса. Все шито-крыто!

В Харбин Степан добирался тоже на поезде. На сей раз проходившая через Мукден и Чаньчунь железнодорожная линия контролировалась японцами. Из них преимущественно состояли и локомотивные, и поездные бригады — машинисты, проводники, кондукторы. В предназначенные для иностранцев комфортабельные вагоны китайцы практически не допускались. Вот вам и титульная нация! Когда страна слаба, то ее никто ни в грош не ставит. В Чаньчуне японская полиция произвела тщательный досмотр пассажиров. К Степану никаких вопросов не возникло. Европейская внешность, подлинные документы плюс рекомендательное письмо французских железнодорожников к своим русским коллегам. Конечно, японцы имели на КВЖД свои виды, но при этом они же были заинтересованы и в ее бесперебойной работе.

Харбинский вокзал встретил Степана неумолчным многоголосым гомоном. В годы Гражданской войны сюда стекалось великое множество самого разнообразного народа. Беженцы из Европейской России, лица, уклоняющиеся от мобилизации (в любую армию), наемники, всевозможные искатели приключений, авантюристы всех мастей. У возглавлявшего на тот момент «Желтороссию» генерал-лейтенанта Хорвата ни сил, ни желания для того, чтобы справиться с этим сбродом, откровенно не было. Свою задачу он видел единственно в поддержании относительного порядка в полосе отчуждения КВЖД. Но и тут власть престарелого генерала то и дело оспаривали новоявленные японские ставленники — атаман Семенов и есаул Калмыков.

Вообще, история появления русских городов и поселков на севере Китая достаточно любопытна. Еще во второй половине XIX века в Петербурге периодически поднимался вопрос о строительстве железнодорожной магистрали, которая могла бы связать Сибирь с центральными регионами страны. Главными препятствиями на пути претворения данного проекта в жизнь являлись крайняя дороговизна и слабая техническая оснащенность той эпохи. Однако в конце концов возможные преимущества перевесили предполагаемые недостатки. Да и технический прогресс не стоял на месте. Кроме того, строительство стало возможным лишь при самом широком участии государства (а не частного капитала), что позволило осуществить должный размах и целесообразное маневрирование рабочей силой. В мае 1891 года, с символической забивки первого костыля, во Владивостоке началась прокладка Великого Северного пути.

Первоначально магистраль делилась на семь участков — Западно-Сибирскую, Средне-Сибирскую, Кругобайкальскую, Забайкальскую, Амурскую, Северо-Уссурийскую и Южно-Уссурийскую железные дороги. Многие из них строились практически одновременно. Однако к 1895 году возникли трудности несколько иного порядка. По утвержденному проекту отрезок Амурской железной дороги от Сретенска до Хабаровска планировалось вести вдоль реки Амур и, соответственно, границы с Китаем. Однако против этого варианта выдвигалось сразу несколько достаточно весомых аргументов, как-то — сложный гористый рельеф, суровый климат и, наконец, значительная протяженность. Ведь строить-то фактически приходилось по огромной дуге! Достаточно взглянуть на карту.

И тогда ряд инженеров предложил «спрямить» дорогу, проложив ее по территории Китая. Наиболее активно данный проект лоббировал тогдашний министр финансов Витте. Бывший, по совершенно случайному совпадению, еще и учредителем Русско-Китайского банка! Как говорится: «Своя рубашка ближе к телу». В апреле 1896 года по инициативе Витте были проведены переговоры с видным китайским сановником Ли Хунчжаном, прибывшим в Россию для участия в торжествах, приуроченных к коронации Николая II. Проявил свою заинтересованность и новый император. Это, вкупе с обещанной взяткой в четыре миллиона рублей, сделало китайца весьма благосклонным. Вскоре между обоими государствами был заключен так называемый Московский договор. Согласно ему, Китай не возражал против строительства железной дороги от Сретенска до городов Порт-Артур и Дальний, проходившей по территории Маньчжурии, а Россия обязывалась выкупить необходимые для этого земли у прежних владельцев. При этом образовавшаяся полоса отчуждения обладала правом экстерриториальности. То есть действовали там исключительно российские законы, а всей полнотой власти обладало только что созданное Общество КВЖД, получившее право содержать даже собственную полицию и охранную стражу.

После заключения договора прокладка дороги пошла форсированными темпами. Действительно, в инженерном отношении Маньчжурский вариант был гораздо проще Хабаровского. Да и общая протяженность пути сокращалась, таким образом, на добрых четыреста верст. Однако отечественные дипломаты и финансисты, погнавшись за сиюминутной выгодой, не учли одного, но весьма существенного минуса. Проектируемая дорога проходила по территории хоть и слабого, но чужого государства. Да, через восемьдесят лет Россия обязывалась передать ее Китаю безвозмездно. Однако эта оговорка имела смысл лишь при сохранении существующего «статус-кво». Но кто даст гарантию, что подобное положение будет иметь место и в будущем? Так и получилось. Сначала вбухали в КВЖД почти полмиллиарда полновесных золотых рублей, а потом были вынуждены в 1935 году продать ее практически за бесценок японцам. Обратно СССР получил дорогу лишь по итогам Второй мировой войны, да и то ненадолго, вскоре уступив ее обратно. На сей раз — китайским товарищам.

Узкая полоса отчуждения КВЖД, составлявшая порядка двадцати саженей по обе стороны от дороги, и получила неофициальное, однако имевшее самое широкое хождение, название «Желтороссия». Столицей ее стал возникший в месте пересечения трассы с рекой Сунгари город Харбин. В годы расцвета в нем проживало до семнадцати тысяч подданных Российской империи (а китайцев еще больше). Город быстро рос и богател. Период наибольшего благосостояния Харбина совпал со временем Первой мировой войны. Тогда КВЖД впервые начала приносить прибыль. Другим поистине неисчерпаемым «золотым дном» для определенной категории жителей «Желтороссии» стала нелегальная продажа спирта. В России, напомню, после объявления войны действовал инспирированный самим Николаем II «сухой закон». А значит, цены на водку и иные спиртосодержащие жидкости в буквальном смысле взлетели до небес. Так, если в Маньчжурии ведро водки в среднем стоило семь рублей, то в Забайкальской области — уже шестьдесят, а в Иркутске — и все восемьдесят! И чем дальше вглубь России, тем дороже.

Подобным подарком судьбы просто не могли не воспользоваться как всевозможные контрабандисты, так и простые, вполне законопослушные обыватели, желавшие сшибить лишнюю копейку к празднику. Соответственно, и методы у них были разные. Большие партии спирта старались нелегально провезти по железной дороге. Тут уж фантазия контрабандистов работала на полную катушку! Бутылки и иные емкости с водкой и коньяком прятались в кирпичах, брусках мыла и даже… колбасе с рыбой! Так сказать, сразу вместе с закуской! В одном случае спирт даже был залит в систему отопления вагона!

Другим, еще более распространенным способом контрабанды спиртного являлась простая переноска его через границу различными потайными тропами. В том числе и пешим порядком. Для этих целей в китайском городе Фуцзядяне была налажена целая индустрия по продаже спирта в плоских либо изогнутых металлических фляжках, удобных для подвязывания к поясу или иным частям тела. А где спрос, там, как известно, и предложение. Подобным бизнесом еще пару лет назад занималось множество ходоков, прекрасно знавших всю приграничную полосу. Вот их поиском и занялся Степан. Исподволь, конечно. Ведь в дальнейшем пути без опытного проводника ему явно не обойтись. Да и к тому же чем дальше от Харбина, тем труднее будет увертываться от принудительной мобилизации или прямиком в белую армию, или в какую-нибудь из многочисленных бандитских группировок. Это здесь еще можно достаточно свободно слоняться под предлогом найма на железную дорогу. Да и то — до определенного времени. А значит, имело смысл скорейшее форсирование перехода на нелегальное положение.

Наконец, после осторожных и ненавязчивых расспросов, Степан познакомился с хитроватым мужичком неопределенного возраста, которого все звали не иначе, как «дядя Ваня». Смерив незнакомца взглядом, тот сорвал с головы фуражку и, хлопнув ей об колено, воскликнул: «Рыскну! Уж очень ты мне, паря, понравился!» На том предварительные переговоры и закончились. Все заботы по подготовке путешествия «дядя Ваня» взял на себя. Степан лишь покупал продукты и необходимые предметы снаряжения, без которых, по словам проводника, в дальнюю дорогу нечего и соваться. А довести клиента он подрядился аж до Забайкальского края.

Вообще, бывалый контрабандист оказался весьма словоохотливым человеком. После первых же дней пути ледок недоверия между ним и Степаном окончательно растаял. «Дядя Ваня» то вспоминал различные эпизоды из своих прежних похождений, то рассказывал народные легенды и предания, связанные с окрестными местами, то вдруг принимался сетовать на плохие времена и связанное с ними резкое падение заработков. Сухой-то закон, чай, в России негласно отменили! Куда ж старому спиртоносу податься!

— Впрочем, есть еще одна вещь, гораздо более ценная, чем спирт, — неожиданно закончил свою мысль «дядя Ваня».

— И что же это, если не секрет? — рассеянно поинтересовался Степан.

— Опиум, паря. Опиум. Но я с ним стараюсь не связываться.

— Почему?

— Очень опасно. Особенно в нынешнее лихое время, будь оно неладно! Только посмотри, сколько борцов с коммунизмом сейчас развелось! Семенов, Орлов, Калмыков! Я не говорю уже о более мелких отрядах. И у каждого собственная контрразведка имеется. И все по поездам на КВЖД шныряют. Ты думаешь, они там большевиков ловят? Как бы не так! Ну, может и их, конечно, но в основном на торговцев опиумом охотятся. На мужчин, женщин — неважно. Опиум — это же огромные деньги! Если его обнаружат, то все. Пиши пропало. Торговца тут же объявляют большевистским агентом, выводят из вагона и под шумок незамедлительно расстреливают. А опиум продают. Очень удобная позиция! Агентом коммунистов, знаешь ли, можно объявить любого. Кстати, вот тебе мой совет на будущее. Старайся никогда не ездить в классных вагонах. Лучше в теплушке. Пусть в тесноте, да не в обиде. А иначе есть риск вообще никуда не доехать. Наши борцы «за единую и неделимую» стараются только в классных вагонах пассажиров и досматривать. А в других им поживиться нечем! Недавно вон вообще дикий случай произошел. Подручные Калмыкова прознали, что у представителя Красного Креста из какой-то нейтральной страны — то ли Швеции, то ли Дании, имеется несколько сотен тысяч рублей. И тотчас повесили его, объявив большевистским агентом. А деньги, разумеется, присвоили себе. И что? Да ничего! Невзирая на все протесты иностранцев, все им сошло с рук! Ошибочка, мол, вышла!

— Но это же, как ни крути, полный произвол!

— Само собой. Об том я тебе и толкую. Раньше хоть взятки драли в три шкуры, но зато законы действовали. Городовой был фигурой! А сейчас к кому обратиться? К нашим вечно пьяным и расхристанным милиционерам? Так их даже китайцы местные ни во что не ставят. «Ты теперь ходя, а я — капитана!» — так прямо в лицо и говорят. Вот тебе и власть…

Сделав вид, будто до глубины души потрясен подобными ужасами, Степан намекнул «дяде Ване» о том, что хорошо ему бы было добраться до расположения большевиков. Или им сочувствующих местных повстанцев. Контрабандист оказался человеком понятливым. Тем более что далеко идти и не пришлось бы. Как раз в Монголии и Забайкальском крае действовал сражавшийся с колчаковцами крупный партизанский отряд полукоммуниста-полуанархиста Нестора Каландаришвили по кличке Дед. И это был далеко не единичный случай. Весь южный фланг «государства Колчака» охватывал пояс почти непрерывно полыхавших крестьянских выступлений. В Енисейской губернии стихийно возникли отряды штабс-капитана Щетинкина и поручика Кравченко, в Томской — унтер-офицера Лубкова, в Алтайской — Мамонтова, в Иркутской — братьев Бабкиных. Не говоря уже о более мелких. Верховного правителя, как и поддержавших Февральскую революцию генералов, погубила свойственная многим военным некоторая узость мышления. В этом однажды воочию убедился Степан, спросив одного из подавшихся в повстанцы мужиков:

— Ну а вы-то зачем большевиков поддерживаете? Чего вам еще не хватает? Вон как справно живете! У нас в России о таком хозяйстве можно только мечтать!

— Так большевики-то, бают, землю дают! А Толчак (так в Сибири зачастую называли адмирала) только обещаниями кормит. Вот одержим, мол, победу, тогда и разберемся. Понял? Не землю обещает дать, а только разобраться, кому она будет принадлежать! Так вестимо кому! Опять, небось, баре на нашу шею сядут! А мужичку, стал-быть, кукиш с маслом! И за это я кровь проливать должон?! Не желаю!

Впрочем, наличие многочисленных партизанских отрядов шло только на руку Степану. Если с «дядей Ваней» он щедро расплатился деньгами, то теперь в ход пошел полученный из Москвы мандат, предписывавший оказывать подателю сего повсеместную поддержку. И повстанцы охотно шли навстречу. Так и передвигался Степан, от отряда к отряду, пока не вышел, наконец, в расположение регулярной Красной армии. Оттуда он добрался до Москвы уже гораздо быстрее. В основном — на поездах. Литерных!

Неизвестно, сыграли ли доставленные Степаном сведения какую-либо решающую роль, однако 25 июля 1919 года правительство РСФСР обратилось с посланием к китайскому народу, а также к президенту республики Дуань Цижуну и лидеру партии «Гоминьдан» Сунь Ятсену. В нем разъяснялись основные положения «Декрета о мире» и излагались новые взгляды на дальнейшие взаимоотношения между обеими странами. Так, Советская Россия отказывалась от любых прав экстерриториальности в Китае. С этого момента все проживающие там граждане РСФСР были обязаны подчиняться местным законам. Как говорилось в послании: «В Китае не должно быть иной власти, иного суда, как власть и суд китайского народа». Подлежали прекращению ежегодные выплаты контрибуции за убытки, понесенные русским правительством в ходе «Боксерского восстания» 1900 года. Подписал данное обращение заместитель народного комиссара по иностранным делам Карахан.

Казалось бы, чего еще надо? Сплошные шаги навстречу и готовность к сотрудничеству. Однако никакого ответа советское правительство так и не получило. Тогда 26 августа текст обращения был опубликован еще и в газете «Известия». И вновь никаких эмоций. Находившаяся под сильным влиянием держав Антанты правящая в Китае клика продолжала упорно игнорировать все советские инициативы. Только в марте следующего, 1920 года текст обращения появился в китайской печати. Да и то лишь под серьезным давлением общественности. Ознакомившись с текстом столь важного документа, пекинские студенты, частенько выступавшие в качестве заводил всевозможных беспорядков в стране, обратились в министерство иностранных дел с петицией, призывавшей к скорейшему установлению дипломатических отношений с Советской Россией. 11 апреля оттуда был получен весьма взвешенный и обтекаемый ответ, полный всяческих недоговоренностей. Основная мысль, заключавшаяся в нем, гласила о том, что требуется еще «повременить». На том первая попытка установления каких-либо контактов между РСФСР и Китаем на правительственном уровне и закончилась. Но тут уж никакой вины Степана, как нетрудно догадаться, не было. Свою часть задания он выполнил безукоризненно.

Что до остального, то Степану посчастливилось принять участие только в завершающих сражениях Гражданской войны. Когда он уезжал, большевики брали верх, и когда вернулся, происходило то же самое. Соответственно, не пришлось нашему герою пережить ни тяжких поражений, ни мучительных раздумий, к какой стороне примкнуть.

Между тем продолжавшаяся в России междоусобная рознь разительным образом отличалась от недавно закончившейся войны мировой с ее статичными фронтами, изрытыми траншеями и опутанными километрами колючей проволоки. Нет, война гражданская была, прежде всего, войной маневренной — странным анахронизмом, на короткое время воскресившим романтический дух наполеоновских баталий. Зачастую многое здесь решили внезапные налеты и стремительные рейды. Вот для того, чтобы эффективно противостоять белой армии, главной ударной силой которой являлись казаки, командование красных и задумалось о создании собственной кавалерии.

Сначала сформировали Первый конный корпус Семена Буденного, сразу же проявивший себя с наилучшей стороны и подтвердивший безусловную правильность данного решения. Однако фронтов было много, а буденовцы одни. Бесконечно рокировать корпус с места на место не всегда удавалось. Да и не представлялось возможным, откровенно говоря. Поэтому в сентябре 1919 года в придачу к буденовскому был создан Второй конный корпус Бориса Думенко, сыгравший важную роль в освобождении юга Воронежской губернии. В его состав входили три кавалерийские бригады — 1-я Партизанская, 2-я Горская и 3-я Донская. На флангах корпуса оперировали также три стрелковых дивизии — 21-я, 23-я и 14-я. В последнюю, фактически воссозданную после недавнего разгрома у Криуши, и попал Степан.

Честно признаться, вновь воевать он и не думал. Из Москвы после подробнейшего отчета о заграничном вояже Воинцева, как проверенного товарища, направили в родные края для укрепления там советской власти. Но время было горячим. Летом и осенью 1919 года по тылам красных прошли рейды генералов Мамонтова, Шкуро и Коновалова. Поэтому в уездном военкомате Степана опять мобилизовали «вплоть до особого распоряжения». Так что попасть домой ему пока не довелось. Да и воевать пришлось не на правом, а на левом берегу Дона — на территории Богучарского уезда Воронежской губернии. И все же это были почти родные места. У бывалого солдата даже на душе потеплело при виде крытых соломой, мазаных глиной хат, вербовых плетней и резкими чертами вздымавшихся в небо колодезных «журавлей». На бесприютной, засыпанной снегом равнине черными пятнами выделялись целые стаи грачей и воронья. Им явно было чем поживиться этой зимой!

Калач красные взяли благодаря тактической хитрости временно исполнявшего обязанности командующего Конно-Сводного корпуса Дмитрия Жлобы. 26 ноября 1919 года в город направили множество переодетых в крестьянскую одежду разведчиков. Был базарный день, и никто особого внимания на них не обратил. Да и вообще, белые из 2-го конного корпуса генерала Коновалова вели себя крайне беспечно. Караульная служба неслась плохо, боевое охранение практически не выставлялось. Воспользовавшись этим, 1-я Партизанская бригада красных в тот же день атаковала Калач. Дополнительную сумятицу внесли и проникшие ранее в город разведчики, незамедлительно открывшие огонь по офицерам, пулеметным расчетам и узлам управления. Не выдержав столь стремительного натиска, белые начали поспешно отступать к Дону. Красные преследовали их буквально по пятам.

5 декабря 1919 года 14-я стрелковая дивизия заняла село Солонку. Однако в девять часов вечера со стороны Новой Криуши на дороге показалась неизвестная кавалерийская часть, двигавшаяся походным порядком. Вернее, обнаружили ее практически на подступах к селу, поскольку стояла уже непроглядная ночная тьма. Державшиеся настороже пехотинцы дали предупредительный выстрел. В ответ загрохотала пулеметная очередь, и сразу же разгорелось внезапное и оттого порядком суматошное сражение.

Пристроившийся у сарая на околице Степан вместе с товарищами палил из своей трехлинейки, стараясь ориентироваться по вспышкам ответных выстрелов. Из всех видов боя он больше всего не любил именно ночной, когда не видно ни зги. В кого стреляешь, куда? Это вам не мировая война с ее осветительными ракетами и мощными прожекторами, освещавшими поле боя и в буквальном смысле превращавшими ночь в день!

Наконец час спустя несколько всадников ворвались-таки в Солонку. И только тут красноармейцы разглядели на них буденовки и папахи с красными лентами. Выяснилось, что в роли неведомого противника выступал 2-й кавалерийский полк 2-й Горской бригады, также получивший приказ занять село и не знавший, что оно уже находилось в руках своих. Конникам эта трагическая неразбериха обошлась в двоих убитых. В 14-й стрелковой дивизии погибли трое.

Увы, но в Гражданской войне подобные роковые ошибки случались частенько. Все того же 5 декабря 4-я кавалерийская бригада белых пошла в контратаку на хутор Богомолов, где столкнулась с 1-й Партизанской бригадой Жлобы. В завязавшемся упорном бою красные одержали верх и начали преследовать противника вплоть до села Березняги. Там к белым подошло подкрепление. Двинувшаяся в обход свежая кавалерийская бригада опасно нависла над левым флангом красных. Тогда Жлоба, воспользовавшись наступившей темнотой, принял решение незаметно отойти обратно к Богомолову. Не заметившие этого маневра белые атаковали, как и задумывали, но вместо красных в ночной неразберихе обрушились на своих же. Целый час они яростно уничтожали друг друга, пока, наконец, не разобрались, что к чему. Вот после этой кровавой и неудачной стычки многие казаки (особенно из местных) начали массово отказываться идти в бой. Видимо, «дружественный огонь» и стал тем последним ударом, окончательно сломившим их упорство, и так расшатанное чередой непрерывных поражений.

Фронт стремительно покатился к границе Войска Донского. Степан, впрочем, в дальнейших боях участия уже не принимал, поскольку его в скором времени догнала грозная бумага, предписывавшая «товарищу Воинцеву» немедленно вернуться в Острогожск и приложить все силы к налаживанию мирной жизни в родном уезде. Сказать по правде, он и сам этого давно желал. За, почитай, пять лет война порядком надоела. Пахать хотелось, строить, жить!

22 октября 1921 года руководитель советского государства Владимир Ильич Ленин приехал на поля Бутырского хутора под Москвой для испытания первого электроплуга. Делу этому в стране придавалось очень большое значение. Недаром около года назад на VIII съезде Советов был принят знаменитый план ГОЭЛРО (Государственная Электрификация России). Вот в связи с этим концепция электропахоты и начала активно претворяться в жизнь. В ней виделся спасительный выход из сложившегося после Гражданской войны бедственного положения, когда из-за недостатка тягловой силы многие поля стояли необработанными.

Первый опытный образец электроплуга соорудили рабочие Петроградской городской электростанции весной 1920 года. В качестве основы были взяты две лебедки, установленные на автомобильные шасси. Вот между ними, при помощи троса, и протягивался обыкновенный балансирный (или перекидной) плуг. Ну а лебедки, соответственно, приводились во вращение электромоторами. Первые же опыты по пахоте подобным способом показались питерским товарищам весьма удачными. Дальше — больше. Молва об электропахоте быстро понеслась по всей стране. Рассказал о ней кто-то и Ленину. Ильич, как человек, увлекающийся всевозможными техническими новинками, тоже заинтересовался и принял самое живое участие во внедрении данного проекта в народное хозяйство. По его поручению была создана смешанная комиссия «Электроплуг», в задачи которой входили наблюдение за проектированием электроплугов, размещение заказов на их производство на предприятиях Советской России и разработка планов по дальнейшему использованию данных агрегатов.

От простых полукустарных моделей дело, таким образом, быстро вышло на серьезный государственный уровень. Конструированием электроплугов (вернее, их комплектующих) занималось сразу несколько предприятий страны. Лебедки строились на Балтийском судостроительном заводе, собственно плуги — на Брянском паровозостроительном, электрооборудование — на заводе «Электросила» и так далее. Ленин внимательно следил за выполнением хода работ. Оно и понятно. Ведь, по самым радужным подсчетам, годовая производительность каждого электроплуга должна была составлять порядка двух тысяч гектаров!

Наконец опытный образец фабричного производства был готов к испытаниям. Для их проведения было выбрано поле располагавшегося на Бутырском хуторе учебно-опытного хозяйства Московского зоотехнического института. 22 октября здесь собралась внушительная делегация из представителей ВСНХ (Высший Совет Народного Хозяйства), Наркомзема (Народный комиссариат земледелия) и иных наркоматов и ведомств. Ну и трудовых коллективов, естественно! Последних, что вполне объяснимо, особенно привлекали носившиеся в воздухе слухи о новой, невиданной чудо-пахоте! Часов в одиннадцать прибыл и Владимир Ильич вместе с Надеждой Константиновной Крупской и своей сестрой Марией Ильиничной. Помимо электропахоты, он намеревался посетить еще и молочную ферму, а также осмотреть двухэтажный дом, недавно построенный для сотрудников опытного хозяйства. Совместить, так сказать, нужное с необходимым!

Стоял хмурый осенний день. Дождя, впрочем, не было, что шло только на руку предстоящим испытаниям. Когда новый восьмикорпусной плуг, влекомый наматывающимся на лебедку стальным тросом, двинулся вперед, Ленин не сдержался и подошел поближе.

— Владимир Ильич! — сразу же замахали на него руками устроители испытаний. — Отойдите подальше! Это же так опасно! Не дай бог трос порвется или плуг выскочит из борозды! Греха тогда не оберешься! Хвостом ударить может!

— А как же вы намереваетесь его в народном хозяйстве применять? — резонно переспросил Ильич. — Этак никаких пахарей не напасешься!

Плуг и впрямь то и дело выскакивал из борозды. Происходило это тогда, когда он натыкался на серьезное препятствие либо на слой утоптанной почвы. А таковыми поле Бутырского хутора, вдоль и поперек исхоженное пешеходными тропинками, буквально изобиловало. Вот уж действительно: «Хотели, как лучше, а получилось, как всегда!» Как будто места иного для испытаний нельзя было подобрать! Ответственное дело — и тут на тебе! Плуг-то, оказывается, не тянет!

— Какого черта он у вас хвостом крутит?! — недовольно проворчал Ленин.

Чувствовалось, что он раздражается все больше и больше. А тут еще какой-то мальчонка из окрестной детворы принялся гонять слетевшихся на борозду галок:

— Кыш-кыш!

— Ты зачем это птиц прогоняешь, постреленок?

— А чего они червяков обижают!

— Что ж, коли так? Полезны и те, и эти. Природа, брат, — тонкая штука!

Мальчика, впрочем, вскоре оттерли от высокого гостя. Однако согласно дальнейшей, житийной, версии, Ильич о нем не забыл и даже прислал впоследствии комплект учебников вместе с теплой одеждой!

Пока же Ленину было явно не до этого. Осмотревшись по сторонам, он подошел к группе представителей трудового крестьянства и обратился к одному из них:

— Здравствуйте, товарищ! Вот вас как зовут?

— Воинцев. Степан. Из Острогожского уезда.

— Воронежская губерния?

— Так точно!

— Что-то мне лицо ваше знакомо, товарищ Воинцев. Мы не могли нигде раньше встречаться?

— Все возможно, Владимир Ильич! По коридорам Смольного в октябре семнадцатого много народу слонялось!

— Тут вы, батенька, совершенно правы! Анархия тогда и впрямь стояла преизрядная! Ну, ничего. Нам на тот момент простительно было. Только-только власть взяли и еще, по сути, учились управлять государством. Но речь не об том. И как же вы, товарищ Воинцев, с позиции крестьянства оцениваете результаты сегодняшней электропахоты?

— Да как вам сказать, Владимир Ильич. С одной стороны, электричество — вещь, безусловно, полезная. Его и в самом деле стоит повсеместно внедрять и развивать. У нас вон в Воронеже молодой инженер Андрей Климентов, выступающий под псевдонимом Платонов, выпустил брошюру «Электрификация». Страстная вещица, скажу я вам! В электричестве он тоже видит чуть ли не панацею от всех наших теперешних бед — нищеты, голода и так далее. Тут я с ним полностью согласен. Электрический рай на Земле возможен. Но — в будущем. Отдаленном или нет, пока не знаю. Взять, к примеру, ту же электропахоту. Чтобы подобный способ обработки почвы широко внедрить в народное хозяйство, надо практически к каждому полю протянуть провода. А где их взять, если даже хаты в деревнях у нас до сих пор керосиновыми лампами освещаются? Вот когда построим достаточное количество электростанций, тогда и об электропахоте станем речь вести. Далее. Если взять простой примитивный плуг с лошадкой или тот же американский трактор, то для их обслуживания требуется один, а в случае с помощником — максимум два человека. А здесь сколько? Целых пять! Один на плуге, двое у лебедок и двое — у трансформаторов. И где же здесь экономия?

— Верно подмечено! Так значит, вы против внедрения электроплуга?

— В данном варианте — да. Лучше бы нам поскорей начать свои трактора строить! Проку от них, по-моему, гораздо больше будет! Они же не только пахать могут!

— Совершенно верно! Полностью с вами согласен, батенька! Вот он — глас народа! По-видимому, нам надо чаще к нему прислушиваться. Проще быть! Сколько уже мы гонялись за разными чудодейственными техническими миражами! Инженер Классен вон обещал торф из болот добывать. Чуть ли не высасывать! Даже специальные гидравлические машины построили. Но они почему-то все сломались! Покойный анархист Жук, говорят, и того больше! Сахар из опилок будто бы получал. Да только все это одни слова! Реальных результатов никто так и не увидел. Чую, то же и с электроплугом будет. Попомните мое слово!

Ленин, раздосадованно махнув рукой, сделал было пару шагов в сторону, а потом неожиданно вернулся.

— А ведь я вас вспомнил, товарищ Воинцев! Это же вы по поручению Совнаркома выполняли ответственное задание за границей. В Китае и Италии, если мне память не изменяет?

— Все верно, Владимир Ильич!

— А чего в таком случае скромничаете? И кстати, почему в Острогожском уезде очутились, а не по-прежнему в Москве работаете?

— Да я, Владимир Ильич, рад без памяти, что наконец домой попал! Семьей обзавелся да на земле осел! Сколько ж можно воевать да по чужим краям скитаться!

— Ну это вы, батенька, зря. Негоже свои таланты в землю закапывать! Тем более что для них вполне может очередное применение отыскаться. В Генуе вон весной следующего года должна состояться очередная союзническая конференция по урегулированию вопросов, не охваченных Версальским мирным договором. В кои-то веки и представители нашей страны получили туда приглашение. Поедет внушительная делегация во главе с наркомом Чичериным. А переводчиков не хватает! Не успели еще своих вырастить. Улавливаете, о чем речь идет?

— Вполне. Вот только я, Владимир Ильич, лишь итальянским языком и владею. Да и то — с середины на половину. Не приведи Господи еще опозорюсь где-нибудь! Стыда не оберешься!

— Ну, батенька, к чему такой пессимизм? Не стоит себя недооценивать. Не боги горшки обжигают! Да и к тому же не зря говорится, что нет таких крепостей, которые бы не взяли большевики!

— Все так, но только я беспартийный! Сочувствующий.

— Ну, это я фигурально говорю. Что с того, что беспартийный? Зато наш, проверенный товарищ!

— И все же, неужели нельзя без меня там никак обойтись? Жену не хочу бросать! Только недавно свадьбу сыграли!

— Тю! Разве это проблема! Вместе поедете! Мы и на нее документы оформим. Заодно и супруге Италию покажете. Весной! Красота-то какая!

— Ну, я, право, не знаю…

— А вы подумайте, товарищ Воинцев, подумайте…