James Hadley Chase

In A Vain Shadow

Требуется телохранитель. Около 30 лет, в отличной физической форме. Кандидаты с опытом службы в спецназе рассматриваются в первую очередь. Хорошие перспективы служебного роста и достойная оплата гарантируются. Заявка, с подробным послужным списком, должна быть написана от руки. Рекомендации от предыдущих нанимателей обязательны. Почтовый ящик 1411.

То, что я ждал, произошло через три дня.

К девяти, как обычно, Нетта принесла завтрак.

На подносе среди тостов лежали три конверта. Она поставила поднос на столик и начала перебирать рекламные проспекты, притворяясь изо всех сил, что ей неинтересно, кто мне написал.

Два конверта были обычными, со счетами, на третьем красовалась почтовая марка за два с половиной пенни. Мои письма редко украшают марки дороже пенни, так что, похоже, пришел ответ на мое заявление.

Судя по тому, как ерзала рядом Нетта, она думала так же.

Я сделал вид, что мне дела нет до письма. Просмотрел счета: три фунта за бензин, три, четыре и восемь фунтов за джин. Протянул счета за джин Нетте:

– Британские ученые установили: избыток джина отрицательно сказывается на женском организме. Две бутылки за неделю – это не слишком ли, детка?

– Не дурачься, дорогой, ты сам его и выпил!

– Разве? А ты теперь, значит, подсчитываешь, сколько чего я пью? Завела на меня досье?

– О, ради всего святого, что я опять сказала не так?

– Нет времени объяснять, но я непременно уведомлю тебя, если ты вдруг скажешь что-нибудь толковое. Кстати, будет ли уместным с моей стороны попросить тебя разлить по чашкам кофе, пока он полностью не остыл? И попытайся не пролить его в блюдце, как вчера. Считай это причудой, но я терпеть не могу, когда с чашки капает кофе. Наверно, потому, что мой отец капал мне в детстве на мозги. Азы психологии, детка: если покопаться, можно обнаружить корни наших поступков в младенчестве. Полагаю, я мог бы видеть тебя насквозь, порывшись в твоем прошлом, причем даже не лопатой, а чайной ложкой.

– Ты не вскрыл свое письмо, дорогой.

– Можешь вскрыть, если хочешь.

Она потянулась к конверту, но тут же остановилась. Чему-то она все же научилась за три месяца нашей совместной жизни, раз смогла понять, что есть вещи, за которые бьют по рукам.

– Меня не интересуют твои письма. Знаешь, Фрэнки…

– Знаю. Я злой, раздражительный, говорю обидные вещи, но ты все равно любишь меня.

– Если ты будешь таким ужасным…

– Полистай свои модные журналы, выбери платье. Я не собираюсь платить за него, но это хоть как-то тебя займет.

Пока она возилась с журналами, я допил кофе и вскрыл конверт. Мне понадобилось не больше минуты, чтобы изучить его содержимое: несколько строк на дешевой бумаге, аккуратно напечатанных, с такой подписью, которую под силу разобрать только банковскому клерку.

– Помнишь, я показывал тебе объявление? Парня, который искал телохранителя?

Как будто не об этом она думала дни напролет.

– Да. Ты написал ему? – Она настороженно взглянула на меня.

– Прекрасно знаешь, что да. После того как ты надулась и ушла спать, я сочинил истинный шедевр и отослал его той же ночью. А вот и ответ. Признаться, письмо несколько разочаровывает: ни бумаги ручной работы, ни тисненых монограмм – не так пахнут большие деньги. С другой стороны, содержание недвусмысленное и по существу. Я должен явиться на собеседование сегодня в двенадцать, сжимая в потных кулачках рекомендации.

– А у тебя есть, дорогой?

– У меня есть – что?

– Рекомендации.

– Нет, если только ты не желаешь что-нибудь написать. Например, что я жестокий и злой. Окажешь мне услугу? Я могу даже водить твоей рукой, если ты стесняешься своего почерка.

– На самом деле ты не собираешься идти туда, да, Фрэнки?

– Разумеется, собираюсь. Не думаешь же ты, что я упущу шанс ухватить за хвост удачу? Кто не рискует, тот не выигрывает, детка. Кроме того, они называют себя «Современными предпринимателями», а кто скажет, что я не современен и не предприимчив?

– Фрэнки…

– Что еще?

– Ты говорил ужасно безрассудные вещи той ночью…

– Я ужасно безрассуден и нынешним утром.

– Ты говорил злые и глупые вещи. Я просто хочу, чтобы ты признался, что говорил их в шутку.

– Унеси поднос, сделай милость. Если есть что-то, что я ненавижу больше капающего с чашки кофе, то это объедки. Может, потому, что моя тетя была высохшим огрызком. Помню, отец назвал ее так, когда я как раз учился ходить. Взрослые должны быть очень осторожны с тем, что говорят в присутствии детей. Ты все еще немножко ребенок, не так ли, Нетта?

На ее засветившееся от радости лицо было больно смотреть.

– Значит, ты дурачился, Фрэнки? Ох, дорогой, я так беспокоилась! От этих разговоров об убийстве у меня кровь стынет в жилах.

– Убери поднос и иди ко мне, я мигом тебя согрею.

– Так ты получил ее?

– Разумеется. Не думаешь ли ты, что я потащился бы к черту на рога, не будучи уверен в успехе? Послушай, детка, не приставай ко мне сейчас, я должен упаковать вещи.

– Упаковать?

– Правильно. Сложить вещи в сумку: упаковать.

– Ты уходишь?

– Совершенно верно, я ухожу.

Она побрела за мной в спальню, жалкая, как котенок на отколовшейся льдине.

– Я буду скучать по тебе, Фрэнки.

– Как и я. Такое случается сплошь да рядом. И потом, я буду забегать время от времени. Я не говорю «прощай», детка, я говорю «оревуар», что по-французски значит «скоро увидимся». А теперь успокойся и не путайся у меня под ногами.

Она съежилась на стуле, обхватив себя руками:

– Я не буду мешать. Хочешь, я помогу упаковать вещи?

– Нет уж, спасибо, знаю, как ты пакуешь. Я уж как-нибудь сам.

– Какой он, Фрэнки? – помолчав, спросила она.

– Крошка-еврей. В голом виде сошел бы за стервятника. Одет как клоун на манеже. Говорит, чтобы пальто не стянули, пришлось выбрать эту расцветку. Да уж, на такой прикид позарится разве что дальтоник или психопат.

– Но зачем ему телохранитель?

Я вытащил из гардероба пару костюмов и разложил их на кровати. Достал из-под туалетного столика три пары туфель.

– Сообрази мне что-нибудь выпить, и покрепче. Предполагается, что я трезвенник, так что, боюсь, на сегодня это последний шанс промочить горло.

Она принесла двойной виски с чайной ложкой воды, как я люблю. Когда она протянула мне стакан, ее руки дрожали.

– Прекрати. Рано или поздно это должно было случиться. Ты ведь не думала, что я буду жить здесь всю жизнь, не так ли?

– Люди живут вместе всю жизнь.

– Кто я, по-твоему, – Дарби?[12]

– Фрэнки, если это из-за денег… Я скопила кое-что… Они твои! Все равно без тебя мне ничего не нужно.

– Только не начинай по новой.

– Зачем тебе уходить? Ты можешь охранять его днем, а ночевать здесь.

– Это круглосуточная работа. Кто-то шлет ему письма с угрозами.

– Пусть обратится в полицию.

– Подобные типы держатся от полиции подальше.

– Но он знает, кто ему пишет?

– Разумеется, нет. Он получил уже три письма, и автор, похоже, не семи пядей во лбу. Письма отпечатаны на машинке с западающими буквами «е» и «д», значит ее легко отследить. И бумага характерная: голубые листы с фигурными краями, какие обычно используют женщины. Знаешь, когда он показал мне письма, я сразу подумал о секретарше.

– У него есть секретарша?

– Разумеется, у него есть секретарша. Я, чтоб показать, мол, не лыком шит, намекнул: не худо бы ее проверить, отправитель-то, похоже, женщина. Так его чуть удар не хватил. Говорит: «Доверяю ей, как себе, мы фактически партнеры, она со мной уже десять лет, с тех самых пор, как ей минуло четырнадцать, а тому, кто будет ее очернять, лучше убираться отсюда подобру-поздорову». Ну, хочет смотреть на нее сквозь розовые очки – да ради бога, мне до лампочки.

– Как она выглядит? – будто бы невзначай осведомилась Нетта.

– Как еврейка.

– Еврейки бывают очень привлекательными.

– Она именно из таких. Жгучего, страстного типа, а что за фигура! Ничего подобного мне встречать не приходилось.

– Так же хороша, как моя?

– Не глупи, я сказал «фигура». Это где есть за что подержаться, нечто роскошное, чувственное…

Она вздохнула.

Я уложил костюмы в чемодан и принялся заворачивать в бумагу туфли.

– Чем занимается этот человек, Фрэнки?

– Торговец: перепродает все, что приносит барыш. Скажем, тебе нужна дюжина пар нейлоновых чулок. Он покупает их у кого-то по сходной цене, продает тебе втридорога, а разницу кладет в карман. Выгодное дельце. Нужно только знать, где дешево купить и дорого продать. Проще пареной репы.

– А почему ему кто-то угрожает?

– Он считает, конкуренты пытаются убрать его с дороги. В этом бизнесе каждый пытается урвать кусок пожирнее, и соперники как кость в горле. А он, по его словам, человек маленький, беззащитный. Врет, я считаю. Здесь кроется что-то еще. Уж больно странные письма, какие-то ребяческие, что ли. «Если ты веришь в Бога, готовься к встрече с Ним», – это в первом. «Жить тебе осталось недолго», – во втором. Верится с трудом, что эти шакалы станут посылать подобный вздор. Уж их угрозы звучали бы чертовски убедительно. Не пойму, почему Зарека пугает этот детский лепет.

– Его так зовут?

– Да, Генри Зарек. У него загородный дом недалеко от Чешама. Туда я и собираюсь сегодня вечером.

– Ты хочешь сказать, что уедешь так далеко?

– Это вовсе не далеко, всего тридцать две мили отсюда. Не в Шотландию же я отправляюсь.

– И ты должен оставаться с ним?

– Сопровождать его повсюду, жить в его доме, околачиваться вокруг его офиса, водить машину. Десять фунтов в неделю и полный пансион.

– Фрэнки, дорогой, но ведь это все равно что работать прислугой.

– И что плохого в том, чтобы работать прислугой?

– Потому что это тупик. Это неблагоразумно. Разве не лучше вложить деньги в собственное дело, которое станет приносить прибыль? Ты же знаешь, я всегда одолжу тебе денег. И ты можешь жить здесь, совершенно бесплатно, пока не станешь на ноги.

– Однажды кто-то воспользуется твоим предложением и ты потеряешь все свои деньги. Но это буду не я. Очень мило с твоей стороны, но я пока еще не созрел до кольца в носу.

– Ты говоришь чудовищные вещи.

– В самом деле? Что ж, говорю, что думаю. Где мой рюкзак?

– Сейчас принесу, дорогой.

Пока ее не было, я проглотил виски, закрыл чемодан и накинул на плечи пальто.

Я знал, что следующие несколько минут пережить будет непросто. Она обязательно устроит сцену. Удивительно, как она сдерживалась до сих пор.

Когда она вернулась с рюкзаком, я приготовился к худшему.

– Положи его на кровать.

– Фрэнки, посмотри. Тебе нравится?

Она протянула мне фотографию.

– У меня что-то со зрением или ты здесь действительно голая?

– Я сфотографировалась так, чтобы тебе было приятнее на меня смотреть.

В нижней части карточки детскими каракулями было начертано: «Буду ждать тебя вечно. С неизменной любовью, Нетта».

Именно такой сентиментальной чепухи от нее и следовало ожидать.

– Что ж, спасибо. Так будет легче тебя вспоминать.

Я бы сунул фотографию под матрас, но Нетта не сводила с меня глаз. Пришлось снова открывать чемодан.

– Она там не помнется, дорогой?

– Она будет в порядке.

Правду сказать, судьба карточки волновала меня меньше всего.

Я выволок вещи в прихожую.

– Вот и все, детка. Увидимся через несколько дней. Всякий раз, когда Зарек отправляется в Париж, у меня выходной. Так что скоро я опять завалю эту квартиру хламом.

– Я буду скучать по тебе, Фрэнки.

– Как и я.

Пора сматываться, или через минуту мы будем рыдать в объятиях друг друга.

– Я позвоню.

– Фрэнки… Ты же позволишь проводить тебя до станции? Еще немножко побыть с тобой?

Нет, ее не собьешь.

– Хорошо, только поторопись.

– Мне кажется, ты не обрадовался.

– Я чертовски обрадовался. Даю тебе минуту на сборы.

Она метнулась в спальню.

Не успела она исчезнуть из вида, как я схватил чемодан и бросился вниз по лестнице.

В офис Зарека я прибыл в шесть.

Эмми Перл стучала на машинке. При всем своем уродстве, печатала, надо признать, она мастерски. Ее маленькие пухлые пальчики летали по клавиатуре с пулеметной скоростью.

Я разместил свои пожитки на полу и направился в комнату босса.

Пулеметные очереди внезапно прекратились.

– Он занят. Садитесь и ждите.

Пришло время показать, чьим приказам я намерен подчиняться. Не обращая на нее внимания, я постучал в дверь и тут же распахнул ее.

В комнате, тусклой от табачного дыма, кроме Зарека, сидели еще двое. Вся компания внимательно рассматривала рассыпанную по столу горсть бриллиантов.

При виде меня незнакомцы вскочили. Один из них оказался недомерком с лисьей мордочкой, другой – гориллоподобным громилой с красной рожей и расплющенным носом. Громила угрожающе двинулся мне навстречу, занеся кулак для удара. Будь он проворнее, от моего лица осталось бы мокрое место. Я отклонился в сторону, перехватил его запястье, пока он по инерции двигался вперед, нырнул под него, подведя плечо под его подмышку, рванул его руку вниз и бросил его через себя.

Грузная туша на мгновение зависла в воздухе, едва не сбив с ног Зарека, и плашмя рухнула на пол, заставив задребезжать оконные стекла.

Я перевел дыхание:

– Скажите своим друзьям, чтоб не размахивали передо мной кулаками, я этого не люблю.

К этому времени бриллианты со стола таинственным образом исчезли.

Зарек протянул мне ключи от машины и попросил подогнать ее к крыльцу. Торопился небось отослать меня подальше, пока его гориллоподобный дружок не пришел в себя.

Судя по всему, машину Зарек стянул со свалки: это был «Остин-16», 1938 года выпуска, который, похоже, держали под открытым небом, использовали как таран, чтобы пробиться сквозь заросли терновника, и не мыли со дня сотворения мира. Сиденья с вылезшими пружинами и двигатель, не желающий заводиться, гармонично дополняли картину. Признаться, я ожидал чего-то более импозантного.

И все же я был убежден – нищета Зареку не грозит: нищий не раскошелился бы на мои десять фунтов в неделю, да и бриллианты вокруг него появляются подозрительно часто. Осталось выяснить, к чему весь этот маскарад.

По Вардур-стрит я подкатил к офису. Когда Зарек вышел из здания, кутаясь в свое нелепое пальто, шел седьмой час, сумерки начинали стремительно густеть, съедая окружающую реальность, чтобы вскоре бесславно отступить перед электрическим светом.

– Знаете, куда ехать?

– По Уотфордской объездной дороге до Кингс-Лэнгли, затем через Чипперфилд и Бовингдон до Чешама.

– Амершамское шоссе не менее удобно, но будь по-вашему.

В плотном транспортном потоке на Пиккадилли пришлось попотеть: стоило нам притормозить, двигатель намертво глох, вызывая острые пароксизмы ненависти у наших злосчастных попутчиков.

– Вам бы не помешал новый автомобиль.

– Меня вполне устраивает и этот.

К тому времени как мы достигли Мраморной арки, единственным моим желанием было разбить адскую колымагу о стену.

– Вам нужна будет завтра машина? Я бы хотел покопаться в моторе.

– В субботу, о’кей? Машина мне будет нужна. Да с ней все не так и плохо.

Стараясь избегать оживленных улиц, мы добрались до Уотфордской объездной дороги, где старушка, со вдавленным в пол акселератором, смогла разогнаться до тридцати двух миль в час.

– Поездом мы бы добрались быстрее.

– Меня вполне устраивает скорость.

Вести по скоростной трассе жестянку, которую обгоняют даже разбитые грузовые фургоны, я не пожелал бы и врагу.

– Вы когда-нибудь чистили свечи зажигания?

– Что вы зациклились на этом автомобиле? С ним все в порядке, и меня он полностью устраивает.

Несколько миль мы проехали молча, и лишь когда поползли по крутому склону холма к Чипперфилду – Зарек заговорил:

– Вы неплохо справились с Леманом, я доволен. Леман считается опасным противником в кулачных поединках.

– Не сказал бы. У него не поставлен удар.

– То, что он напал на вас, – ваша вина. Вы его напугали. С чего вы решили вломиться в кабинет, если было приказано ждать снаружи? Впрочем, это небольшое происшествие может пойти нам на пользу. Слухи распространяются быстро, и стычка с Леманом упрочит вашу репутацию.

– Раз уж мы заговорили об этом, расставим точки над «и»: я не подчиняюсь женским приказам, и мисс Перл не станет исключением.

– Я плачу вам достаточно, Митчелл, чтобы вы делали то, что я скажу.

– То, что скажете вы, но не женщина. Если вас это не устраивает, я увольняюсь.

Он молчал, я продолжал крутить баранку. Сила и скорость – вот что его впечатляет, и здесь я в своей стихии, черта с два он теперь захочет меня лишиться.

– Что ж, я поговорю с Эмми. Сомневаюсь, что будет так же просто договориться с моей женой.

Значит, он женат. Вероятно, на такой же расплывшейся клуше, как Эмми.

– Не рассказывайте моей жене о стычке с Леманом. Драки действуют ей на нервы. И не упоминайте о деньгах, которые я вам плачу. Я не говорил ей, что собираюсь нанять телохранителя. Она считает, что я трясусь из-за пустяков, а эти письма – чей-то розыгрыш. Если она спросит, скажите, что ваше жалованье – два фунта в неделю.

Вот оно как. Либо он не хочет, чтобы жена знала о размере его состояния, либо попросту боится ее.

Мы петляли по проселочной дороге, ведущей из Бовингдона в Чешам, когда он заговорил вновь:

– Я не хочу, чтоб вы болтали о моих делах, Митчелл. Если кто-то попытается что-то выведать, помалкивайте. Все, что происходит в офисе, – не для посторонних глаз. Я плачу десять фунтов в неделю не за технику вождения, а за то, чтобы вы держали язык за зубами.

– Буду нем как рыба.

Свет фар выхватил из темноты окрашенные белой краской ворота.

– Приехали.

Я выскочил из машины, чтобы открыть ворота, и огляделся. Ни единого огонька не светилось в чернильной мгле ночи, только скрипели над головой невидимые ветви деревьев и дорожный гравий отливал ртутью в призрачном свете фар.

– Отгоните машину в гараж и заходите в дом.

Он растворился во мраке.

Я развернул машину, и фары осветили уродливый двухэтажный грегорианский особняк, отделанный белой штукатуркой, и крыльцо со скоморошьей фигуркой Зарека, склонившейся над дверным замком.

К тому времени как я управился с «остином», в доме зажгли огни; электрический свет сочился сквозь бреши занавешенных окон, извергался из разверстого зева парадного входа.

Торопиться не хотелось: пусть Зарек выясняет отношения с женой без меня.

Мои глаза постепенно привыкали к потемкам: из темной мути проступил силуэт огромного амбара, какие-то пристройки поменьше жались к его бокам, как цыплята к наседке. Гараж располагался почти у самых ворот, позволяя держать в поле зрения сразу и двор с хозяйственными пристройками, и парадное крыльцо.

Я подхватил чемодан, перебросил через плечо рюкзак и направился к дому. Сразу за дверью находилась квадратная прихожая с небольшим столиком, виндзорским стулом, вешалкой и кокосовой циновкой на полу.

Едва я переступил порог, из внутренних комнат со смущенной ухмылкой появился Зарек:

– Пойдемте, я покажу вашу комнату.

Мы поднялись по лестнице, покрытой такой же кокосовой циновкой, и оказались в узком коридоре с рядом дверей. Я насчитал четыре, прежде чем мы остановились у самой последней, в тупике.

– Шикарной ее, конечно, не назовешь, – пожал плечами Зарек.

Это было мягко сказано. Крохотная конурка, львиную долю которой занимала железная кровать у окна, сосновый сундук у изголовья и плетеная табуретка – этим ее убранство и ограничивалось. Втиснуть туда еще что-нибудь было бы затруднительно.

– Предпочитаете спартанский стиль?

Он бросил на меня подозрительный взгляд:

– Вам не нравится комната?

– Сойдет, пока не подвернется что-нибудь получше.

– Мне бы хотелось, чтоб вам было комфортно тут и вы чувствовали себя счастливым.

– Очень мило с вашей стороны.

Переминаясь с ноги на ногу, он потер нос:

– Она отказалась предоставить вам другую комнату.

– Другую?

– У нас есть комната для гостей.

– А это помещение для прислуги?

– Хм, комната горничной.

– Не берите в голову, мистер Зарек. Меня это не волнует. Я не хочу причинять никаких неудобств.

На темном попугаичьем лице отразилось облегчение.

– Она привыкнет к вам. Вы же знаете женщин. Она разозлилась, что я не предупредил ее, но, когда она к вам привыкнет, дело пойдет на лад. Дайте ей время, Митчелл.

Я вспомнил об уютной спальне, в которой спал прошлой ночью, с ее мягким приглушенным светом, электрическим камином, пушистым ковром на полу.

– Надеюсь, времени ей понадобится не слишком много. – Я сардонически усмехнулся, собираясь продолжить шутку, но почувствовал, что она не придется Зареку по душе.

– Я уговорю ее, не волнуйтесь.

Я плюхнулся на кровать, такую же комфортабельную, как те, которыми укомплектована Скрабз[13].

– Где здесь можно умыться?

– Я покажу.

Он поманил меня в коридор.

– Это дверь миссис Зарек, напротив – моя. Следующая – комната для гостей. Самая первая дверь – в ванную комнату.

– Мне бы хотелось освежиться, если не возражаете.

– Ужин через десять минут.

– Мне накроют на кухне?

По тому, как он напрягся, я понял, что камешек попал в цель.

– Вы будете ужинать с нами.

– Вам стоит предупредить миссис Зарек.

– Вы слишком много себе позволяете.

– Всего лишь не хочу быть обузой.

Он окинул меня обеспокоенным взглядом и удалился в направлении лестницы. Подождав для порядка несколько секунд, я распахнул дверь гостевой комнаты и включил свет. Роскошью она не поражала, но была не в пример лучше моей: умывальник, ванная, мебель, с которой можно смириться, если не очень капризничать, – кровать, по крайней мере, выглядела удобной.

Держу пари, завтрашней ночью я буду спать в ней.

Когда я спустился в столовую и увидел огромный обеденный стол, ломящийся от яств и сверкающий столовым серебром, я окончательно удостоверился, что без денег не останусь.

Еврей может не заботиться о том, во что одет или где живет, но он не способен пренебречь своим желудком.

Зарек на секунду отвлекся от разделывания курицы размером с небольшую индюшку.

– Вы едите курятину?

– Я ем все, что выглядит съедобным, а эта птица определенно так и выглядит.

– Моя жена великолепная повариха.

– Не сомневаюсь.

Я оторвал взгляд от курицы и оглядел длинную, узкую и скудно обставленную комнату.

Несколько поленьев полыхали в гигантском открытом камине, с двух сторон которого хозяева умудрились приткнуть пару ветхих кресел. Неизбежная кокосовая циновка покрывала пол.

– Присаживайтесь.

– Где?

Он махнул разделочным ножом в сторону места, равно удаленного от обоих концов стола. Сервировавший его явно стремился показать, что гостю не рады: столовые приборы и салфетки здесь были свалены беспорядочной грудой.

– Сюда? – осведомился я с наигранным сомнением в голосе.

– Жена немного спешила, – буркнул Зарек, проследив мой взгляд, и протянул мне блюдо.

Когда он говорил, что хочет видеть меня счастливым, он, похоже, не шутил: содержимого тарелки с лихвой хватило бы на двоих.

– Выглядит аппетитно.

Он просиял. Беседа о кулинарии явно грела его сердце.

– Одна из пятидесяти. Приобрел только что вылупившихся за бесценок, по три шиллинга за дюжину. Жена вырастила их, согревая бутылками с горячей водой.

– Вы хотите сказать, что эта была не единственной?

– Пятьдесят. Мы выращиваем еще и гусей. Вы любите гусятину?

– Без сомнения.

Он просто упивался собой, и, поддавшись очарованию этого наивного ликования, я почти забыл, что он еврей.

– Нет ничего вкуснее откормленного гуся! Может быть, мы приготовим гуся к субботнему ужину. Определенно приготовим. Мы здесь, знаете ли, неплохо питаемся.

– Сегодня лучший мой ужин за несколько лет.

Надсадно скрипнув, отворилась дверь, и вошла она.

Этот момент до сих пор стоит у меня перед глазами. Вся моя жизнь, с бесконечной чередой дней, плохих, хороших, волнующих, забавных, счастливых, была перечеркнута в одно мгновение. Прошлое показалось тусклым и докучным, как хронический насморк. Взгляда на нее было достаточно. Это было как удар под дых, как схватиться за оголенный провод.

Еще минуту назад я не помышлял ни о чем, кроме цыпленка на своей тарелке, предвкушая роскошную трапезу; вошла она – и я превратился в ошалевшее от вожделения животное.

Если подумать, в ней не было ничего, от чего можно сойти с ума, кроме, может, глаз и общей неуловимой прелести. Она была миниатюрна, с рыжими волосами того редкого оттенка, какой почти не встречается в природе: словно поток расплавленной меди струился по ее плечам. Тонкие черты, оливковая кожа, в огромных зеленых глазах застыла усталость, пухлые чувственные губы скривились в странной усмешке. Ее болотного цвета свитер и темные слаксы были поношены и заляпаны грязью.

Шестеро из семерых мужчин прошли бы мимо, не повернув головы, но я был седьмым. Что-то она задела во мне, какой-то нерв, и я вспыхнул, как пучок старой соломы. Пафосно, но точнее не скажешь: один взгляд на нее – и я понял, что со мной покончено.

Мне было плевать. Она шла к столу, а я не мог оторвать взгляда от мягкого покачивания ее бедер и колыхания груди. В горле пересохло, и внезапно изобилие еды на столе показалось мне самой тошнотворной вещью, какую я когда-либо видел.

– Вы играете в шахматы, Митчелл?

Непостижимым образом ужин подошел к концу, и она скрылась на кухне, унеся с собой стопку грязной посуды. За все время она не произнесла ни слова.

Когда Зарек представлял нас друг другу, она смерила меня холодным взглядом и больше ни разу не взглянула в мою сторону.

Зарек, с аппетитом поглощающий цыпленка, не замечал ни ее демонстративной враждебности, ни моего потерянного вида. Он явно не тяготился молчанием, сосредоточившись на впихивании чудовищного количества снеди в тщедушное тельце.

Он даже не заметил, что я едва дотронулся до своей порции. Но единственное, в чем я сейчас нуждался, и нуждался страстно, – это в хорошей дозе виски. Не считая его жены, конечно.

Она появилась ненадолго, чтобы убрать со стола, когда Зарек кончил набивать брюхо, и вновь исчезла. Именно в этот момент Зарек и поинтересовался, играю ли я в шахматы.

– Не очень хорошо.

– А я люблю шахматы. Мы с отцом частенько играли, когда жили в Каире. Я пытался научить Риту, но безуспешно. Женские мозги не годятся для шахмат. Она сметливая и сообразительная, но совершенную красоту шахматных композиций ей не понять.

Из всей тирады мой мозг вычленил только имя – Рита.

– Ну, невозможно быть совершенным во всем.

– Сыграем партию? Так, чтобы поразмяться. Давненько не брал я в руки шахмат. – Он посмотрел на меня с надеждой.

– Не возражаю.

Он просиял, потирая маленькие смуглые ручки.

– В деревне немного развлечений после заката. И ничего лучше шахмат человечество не изобрело.

Будь она моей женой, я бы нашел чем заняться в деревне после заката. И ее не оставил бы в одиночестве на кухне дольше минуты.

Он поставил карточный столик у камина.

– Не хотела бы миссис Зарек посидеть с нами?

– Не волнуйтесь. Вы же знаете женщин, они вечно возятся на кухне. И потом, она рано ложится: любит почитать в постели. Всякий вздор, какой обычно читают женщины, вроде любовных романов. Она такая романтичная.

Он хихикнул, роясь в буфете.

«Но не с тобой, – подумал я раздраженно, – держу пари, с тобой она не очень-то романтична».

Шахматный набор, который он, раздувшись от самодовольства, выгрузил на столик, выглядел впечатляюще. Изящные шахматные фигуры из слоновой кости словно светились в пляшущих отблесках каминного огня.

– Красивые шахматы.

– Это великолепные шахматы.

Он протянул мне ферзя:

– Четырнадцатый век, работа Пизано. Отец нашел их в Италии и передал мне, чтобы я в свою очередь передал их своему сыну. Он очень категоричен в этом пункте, но что я могу поделать? У меня нет сына.

Он принялся расставлять на доске фигуры, его мохнатые брови сошлись у переносицы, придавая лицу угрюмое и обиженное выражение.

– «Не сейчас, подожди немного; может быть, в следующем году» – вот что она говорит, но какая мне радость от сына, если к тому времени я буду старой развалиной?

На негнущихся ногах я подошел к окну, раздвинул занавески и уставился в темноту, не желая, чтобы он заметил мое багровое от прилившей крови лицо. Реакция на его болтовню удивила меня самого: я едва не задыхался от злобы.

– Давайте приступим. Усаживайтесь поудобнее.

Услышав скрип двери, я обернулся. Она стояла в дверном проеме и пристально смотрела на Зарека. Ее подбородок был угрожающе приподнят, черты лица искажены гневом, она тяжело дышала, словно собираясь выплеснуть ярость, копившуюся долгие годы.

– Закончился уголь! Неужели я сама должна таскать уголь, когда в доме двое мужчин? – Ее голос был низким, хриплым и дрожал от бешенства.

Зарек нахмурился:

– Тебе не следует беспокоить меня, дорогая, когда я играю в шахматы.

– Я принесу, – выпалил я, бросившись ей навстречу.

Зарек уставился на меня, раскрыв рот, но я не обратил на него внимания.

– Если вы покажете, где он хранится, я отнесу его на кухню.

Она развернулась и, ни на кого не глядя, вышла из комнаты. Я поспешил за ней.

– Митчелл!

Я не остановился и не оглянулся. Сказать по правде, в этот момент я не остановился бы и под дулом пистолета.

Мы прошли в стылую неопрятную кухню, больше похожую на сарай. Вымытая посуда грудой лежала на столе, грязное кухонное полотенце валялось на полу возле раковины.

Она вытащила два порожних ведра для угля.

– Уже стемнело, пожалуй, я покажу вам дорогу.

– Я справлюсь. Просто объясните, где вы храните уголь.

Казалось, все происходит во сне: слова срывались с губ, но не значили ничего. Я понимал: еще немного – и я сожму ее в объятиях.

– И все же будет лучше, если я пойду с вами.

Она протиснулась мимо меня к двери черного хода, подняла щеколду, толкнула дверь и решительно шагнула вперед.

После слепящего света комнат темнота снаружи казалась непроницаемой. Я пробирался почти на ощупь, ориентируясь лишь на звук ее шагов, сердце колотилось, в висках пульсировала кровь.

Где-то впереди раздался скрежет отпираемого засова, потом щелчок выключателя, и ее темный силуэт качнулся на желтом фоне дверного проема.

– Вы найдете дорогу назад?

Жестяные ведра глухо звякнули, когда я поставил их на землю.

– Конечно.

Она повернулась, чтобы уйти, и с решимостью обреченного я схватил ее за запястье. Ни проблеска удивления не отразилось на ее лице; она посмотрела на меня все тем же пустым, отчужденным взглядом, молча высвободила руку и пошла прочь размеренной, неторопливой походкой, какой идут по сотни раз пройденному, набившему оскомину пути в очередной, ничем не примечательный раз.

Я сжал пальцы в кулак, пытаясь сохранить на них тепло ее плоти, вглядываясь в темноту, вслушиваясь в удаляющийся звук ее шагов, раздавленный безжалостной и безнадежной громадой того, что случилось со мной, ненавидя Зарека, себя и весь мир.

Не знаю, сколько я простоял так на светлом пятачке среди бездонного мрака ночи, упиваясь жалостью к себе, прежде чем поднял лопату, набросал в ведра угля и ощупью вернулся к дому.

Сквозь распахнутую дверь черного хода лился электрический свет, разбавляя белесой желтизной бархатную темноту двора.

Кухня была пуста.

Я поставил ведра у бойлера, ополоснул руки в раковине, двинулся было к выходу и замер, не веря своим глазам: на полке у двери стояла бутылка виски. Нескольких мгновений хватило, чтобы выдернуть пробку и прильнуть губами к узкому горлышку. Холодная жидкость обожгла горло и растеклась по пищеводу живительным теплом…

Следующие три дня катились по накатанной колее: в восемь утра я отвозил Зарека на Вардур-стрит, в шесть вечера привозил назад в «Четыре ветра». Днем я околачивался в приемной или возил его в Ист-Энд по делам, в которые он не считал нужным меня посвящать. Вечерами я играл с ним в шахматы, потом обходил ферму, запирал замки и ложился спать.

Я все еще ночевал в комнате для прислуги. Пока она хочет избавиться от меня, лучше сидеть тихо и не трепыхаться. Начни я требовать другую комнату, ей не составит труда расписать Зареку, как ее оскорбляет мое недовольство, а уж после вышвырнуть меня из дома будет парой пустяков. Я знал: стоит мне хоть раз по-настоящему проштрафиться – и она ринется в атаку.

После той первой ночи, когда я дотронулся до нее, наши отношения превратились в своего рода «кошки-мышки»: она пыталась спровоцировать меня на бунт, я держался на почтительном расстоянии.

Я безропотно выполнял ее поручения: таскал уголь, колол дрова, кормил цыплят, разжигал камин, мыл окна.

Прикажи она вычистить выгребную яму, я бы не отказался. Я бы сделал что угодно, лишь бы остаться в доме. Рано или поздно она будет моей – я был уверен в этом. Невозможно не получить то, чего так страстно желаешь, надо просто не сплоховать в нужный момент.

Зарека мое поведение повергало в растерянность. Когда в семь утра он обнаружил меня моющим окна, в его глазах мелькнуло нечто похожее на ужас.

– Это Рита заставила вас?

– Она сказала – окна грязноваты, и с этим не поспоришь. Проснулся я рано, заняться было нечем, так что я подумал, почему бы не помыть их.

Зарек озадаченно почесал лысину:

– Вы не обязаны этого делать, я нанимал телохранителя, а не слугу.

Это не обмануло меня ни на секунду. Стоит ей намекнуть, что я был груб, и я вылечу отсюда в момент. Если мужчина хочет сына, не трудно догадаться, чью сторону он примет в перепалке. И без сомнения, Зарек хотел сына так же сильно, как я хотел его жену. Единственная разница между нами, что он не стенал об этом, лишь когда говорил о делах или играл в шахматы, а мне приходилось держать рот на замке. В остальном мы мало чем отличались: наши желания концентрировались на ней, а ей, похоже, было равно плевать на нас обоих.

Каждый вечер, обходя ферму, я поднимался на сеновал, будто бы для того, чтобы убедиться, нет ли в окрестности чужаков, и смотрел на ее окно. Ни разу с того первого вечера шторы не оказались раздвинуты, но всякий раз, когда я замечал ее движущийся силуэт, в висках начинала стучать кровь и язык прилипал к нёбу. Я знал, что буду приходить сюда, даже если все, что мне позволят увидеть, – лишь тень.

За три дня я узнал Зарека лучше. Он оказался вовсе не таким засранцем, каким выглядел, и был чертовски умен. В голове у него постоянно крутились три вещи: сын, деньги и шахматы, именно в этом порядке.

Я так в точности и не выяснил, что у него за бизнес, потому что в наших поездках он не выпускал меня из машины, но кое-какие догадки у меня имелись. Он курсировал между магазинчиками Ист-Энда, всякий раз выходя то с пакетом, а то и с парой чемоданов, которые небрежно бросал на заднее сиденье, – вещи наверняка либо краденые, либо с черного рынка. Мне до смерти хотелось узнать, сколько он на них зарабатывал, но, как и с Ритой, тут не стоило торопиться. Рано или поздно он начнет доверять мне, и тогда все будет зависеть лишь от моей ловкости. А пока я запоминал адреса, имена и лица, вертелся поблизости, встревая в его беседы с друзьями при каждом удобном случае, изо всех сил стараясь казаться своим в доску.

Оставалась Эмми. При нашей первой встрече я пошел не с той карты. Как выяснилось, Эмми с ума сходит по Зареку и готова для него на все. Зарек следовал ее советам безоговорочно. Письма с угрозами напугали ее не меньше, чем его, и нанять телохранителя предложила именно она.

Только слепой идиот мог не понять этого сразу. Будь я с ней тогда поласковее, она бы ела у меня с рук; но в моих глазах она была всего лишь ничтожной рябой еврейкой, и я кривил рожу, изображая при виде нее едва ли не рвотные позывы.

И вот я получил то, что заслужил: лютую ненависть, ждущую своего часа, чтобы поквитаться, – а это опаснейший род ненависти.

Но я был самодовольным болваном, и мне было плевать. Меня волновали только деньги Зарека и Рита. Эмми казалась мне ходячим анекдотом.

Если с Эмми я прокололся, то с Зареком все было на мази. Мало-помалу я научился держать чувства к Рите под контролем, не лез в ее присутствии на стенку и даже был способен сосредоточиться на шахматах.

Шахматам меня научил один русский, который когда-то несколько раз сразился с Алехиным и даже выиграл у него партию. Я сидел с ним в лагере для военнопленных в Германии, и мы играли в шахматы восемнадцать месяцев по пять часов в день.

Зарек был тоже не промах, и наши шахматные поединки походили на настоящие турниры.

Если Рита уходила спать, я выигрывал, но в ее присутствии мои мысли разбредались, и победа доставалась Зареку. Что, впрочем, не мешало ему считать меня одним из самых оригинальных игроков, с какими его сводила судьба, и наши вечерние баталии укрепляли его симпатию ко мне, как ничто другое.

Кое-что еще привело его в отличное расположение духа. Каждое утро четверга весь прошедший месяц он получал эти письма с угрозами, но в этот четверг письма не было. Он лучился от счастья, выглядя обновленным, как собственная улучшенная версия, и только тогда я понял, насколько анонимки страшили его.

– Вы отпугнули их, Митчелл! Они заметили вас и испугались!

Меня это начинало напрягать. Если угроза анонимок рассеется, он вполне может сообразить, что, каким бы замечательным шахматистом я ни был, раскошеливаться на десять фунтов в неделю только за это – чрезмерная роскошь.

Но на четвертый день, в пятницу, мне вдруг улыбнулась удача.

Утром мы поехали в Шордич, где загрузились очередными пакетами, и двигались в Вест-Энд, когда он внезапно сказал:

– Завтра я уезжаю в Париж, думаю, на недельку-другую. Сопровождать меня туда нет необходимости.

Мое сердце остановилось: запахло увольнением. Вряд ли он собирается предоставить мне оплачиваемый отпуск.

– И что насчет меня?

– Я был бы рад, если бы во время моего отсутствия вы согласились присматривать за домом.

При мысли, что он собирается оставить меня в «Четырех ветрах» наедине с Ритой, кровь бросилась мне в голову.

– Разве миссис Зарек не способна позаботиться о доме сама?

– Она поедет со мной.

Черт, я должен был сообразить, что не настолько он непроходимо туп.

– Значит, я должен буду следить за домом, кормить цыплят и отпугивать воров?

– Вы меня очень обяжете. Уже два года моя жена никуда не выезжала, все из-за этих птиц, понимаете? Я обещал, что в следующую поездку в Париж возьму ее с собой. Вам нужно только покормить их, и вы свободны на целый день. Ну и конечно, вы будете держать дом в чистоте, о’кей? Пользуйтесь машиной по своему усмотрению, но обязательно возвращайтесь до темноты. Чтобы лисы не перетаскали цыплят, понимаете?

– Все будет в порядке, не волнуйтесь. А что насчет вашего бизнеса? Может, я могу быть чем-то полезен?

Он бросил на меня хитрый уклончивый взгляд и энергично замотал головой:

– Нет-нет, цыплят будет достаточно. Бизнес – это личное. Эмми с этим справится.

– Как скажете. Я просто хотел помочь.

На сегодня работы для меня больше не было. Остаток дня я изнывал от скуки в приемной, зачитав «Ивнинг стандард» до дыр, пока Зарек и Эмми шептались в кабинете.

Пару раз, прижав ухо к дверной панели, я попытался разобрать, что за тайны мадридского двора они обсуждают, но результат не стоил усилий – из-за сработанной на совесть двери не доносилось ни звука. Мысль, что Зарек выкладывает подноготную своих делишек не мне, а этому маленькому толстому чудовищу, бесила неимоверно, хотя, с другой стороны, нелепо было бы ожидать, что он проникнется ко мне безграничным доверием всего за четыре дня.

Если подумать, вместо того чтобы тешиться мечтами об эфемерном сыне, которого ему все равно не видать как своих ушей, ему следует усыновить меня. Возраст у меня подходящий: мне двадцать семь, ему где-то около шестидесяти. И кто, как не я, заслуживает этот дивный шахматный набор? Пусть только даст мне возможность поучаствовать в своих авантюрах – я покажу, на что способен.

Однако такие дела не делаются в спешке. Я уже нравлюсь ему, конечно, но от «нравиться» до «стать наследником» дистанция огромная. Сейчас следует стать его тенью и терпеливо ждать, пока он созреет. Проблема в том, что стать его тенью пока не очень-то получается.

Они вышли из кабинета в половине седьмого, он – в своем кошмарном пальто и с сигарой в зубах, она – с сытым видом сожравшей канарейку кошки и с таким самодовольным взглядом, что я едва удержался, чтобы не запихать газету в ее ухмыляющийся ротик.

– Что ж, время расходиться по домам.

Я поднялся:

– Если я могу чем-то помочь мисс Перл, пока вас не будет, ей достаточно дать мне знать. – Я постарался изобразить крайнюю степень простодушия.

Они переглянулись. Эмми покачала головой.

Вот когда я понял, какого свалял дурака при первой встрече. Подольстись я к ней тогда, она сейчас не воротила бы от меня заплывшую жиром мордочку, и я был бы в деле. А не остался бы сторожить курятник.

– Все в порядке, Эмми справится.

Из офиса мы направились к автостоянке.

«Остин» приветливо поблескивал вымытыми стеклами. Облупившаяся краска и вмятины на капоте, конечно, никуда не делись, но в остальном я славно над ним поработал.

Четыре дня назад машина слова доброго не стоила. Двигатель дышал на ладан: масло поднималось по валику трамблера и забрызгивало его головку, во-первых, и один из клапанов залип, во-вторых. Свечей никто не касался со дня покупки, а компрессия двигателя была как у молочного пудинга.

Я починил клапан, поправил маслоотражатель на валике, купил новый набор свечей и зачистил угольные контакты трамблера. Теперь я мог разогнать машину до семидесяти миль в час легким движением руки, но Зареку об этом говорить не торопился. Хватало и устойчивых пятидесяти, чтобы он смотрел на меня как на чудотворца.

Когда мы вывернули на Уотфордскую объездную дорогу, я пробурчал:

– Женщины могут сладить с простыми вещами, но когда доходит до тяжелой работы – наступает время мужчин.

– О чем это вы?

– Да так, мысли вслух. Но раз уж вы спросили… У вас есть бизнес, который требует присмотра; вы уезжаете и оставляете его практически на произвол судьбы. Я полагал, что бизнесмен с вашим опытом предпочтет оставить дела, скорее, на умного и решительного мужчину, чем на женщину, какой бы сообразительной она ни была. Может, это и старомодно, но, я считаю, место женщины – на кухне.

Моя тирада была прервана сдавленным кудахтаньем: Зарек корчился от смеха, зажав рот руками.

– Не любите Эмми, хей? Я заметил. Вот что я скажу: вы ее недооцениваете. Я знаю Эмми десять лет, и с каждым годом она становится все умнее. Ни один мужчина и в подметки ей не годится. Я далеко не глуп, но она в десять раз умнее меня. Вы судите по внешности, а я оцениваю мозги. Ее мозгов хватило бы на троих таких, как я, и на десятерых таких, как вы. Без обид, Митчелл.

И этого мерзавца я собирался назвать отцом!

– Дело ваше, мистер Зарек.

– Вот именно.

В аэропорт супруги решили выехать ранним утром, чтобы успеть на десятичасовой рейс. Он, в неизменном пальто, судорожно прижимал к себе дипломат, она, в твидовом костюме и с манто, переброшенным через руку, смотрела, как всегда, холодно и отстраненно.

До этого она ни разу не показывалась в юбке, и в первый момент я не узнал ее. У нее оказались длинные стройные ноги Марлен Дитрих – за попытку маскировать такое сокровище штанами следует сажать в тюрьму.

Мы прошли к птичьим клеткам, и она монотонным голосом огласила инструкцию по кормлению, не снисходя даже до взгляда в мою сторону. Мне хотелось схватить ее за плечи и трясти до тех пор, пока хоть проблеск жизни не мелькнет на этом прекрасном каменном лице.

За всю дорогу до аэропорта супруги не сказали друг другу ни слова. Они сидели на заднем сиденье, и время от времени я ловил на себе ее взгляд: ее глаза были пусты, губы сжаты в жесткую линию.

Зарек разглагольствовал о вчерашней шахматной партии. Весь вечер Рита провела наверху, пакуя вещи, и я был в ударе, расставляя Зареку ловушку за ловушкой. Что мне в нем нравится, так это то, что, даже бесславно продув, он способен искренне восхищаться моим эндшпилем, сравнивая его с игрой своего обожаемого отца.

Рассеянно слушая его болтовню, я лениво размышлял, каково будет Рите показаться на людях в сопровождении чучела в клоунском наряде. Обычно появление Зарека на публике производило нечто вроде фурора, уж не знаю, за кого его принимали зеваки – за звезду ближайшего мюзик-холла или за городского сумасшедшего. Почетный эскорт в моем лице, как правило, плелся сзади, пыхтя от раздражения.

Что-то мне подсказывало: нескольких любопытствующих взглядов будет недостаточно, чтобы вывести ее из себя.

Я загнал машину на стоянку аэропорта, и наша компания начала выгружаться из машины. Пока я возился с баулами, а Зарек отправился в зал прилетов, она стояла рядом со мной, дымя сигаретой.

– Вы не опоздаете?

Она скользнула по мне безразличным взглядом:

– Это мои проблемы.

– Безусловно. Я просто пытаюсь начать разговор.

– Надеюсь, в наше отсутствие вы не приметесь водить в дом женщин.

Кровь бросилась мне в лицо: эта чертовка еще и мысли читает.

– И не собирался! С чего вы взяли?

Изумрудные глазищи напряженно изучали мое лицо.

– Встречала подобных типов раньше. И к слову сказать, пока нас нет, поищите-ка другую работу. И надеюсь не увидеть вас по возвращении.

Я не нашелся что ответить и лишь беспомощно таращился в ее холодные глаза.

Наконец вернулся Зарек в сопровождении высокой блондинки в форме стюардессы.

– Все устроено, мисс Робинсон все организовала. Мисс Робинсон, познакомьтесь с моей женой. – Он потирал ручки, сияя широкой улыбкой проказливого клоуна. – Рита, мисс Робинсон опекает меня уже два года, она очень компетентная, очень добрая девушка.

Рита процедила слова приветствия и натянуто улыбнулась.

– Вы можете занять свои места. – Мисс Робинсон явно занервничала. – Осталось пять минут до отправления. Я положила газеты и журналы на ваши сиденья. И попросила мисс Джойс приглядеть за вами во время путешествия.

– Я же говорил, все на высшем уровне. Золотая девушка! Вы справитесь с сумками, Митчелл?

– Легко.

Я уже полностью пришел в себя. Она застала меня врасплох, вот почему я растерялся, но больше этот номер у нее не пройдет.

Наша процессия, с Зареком во главе, двинулась вперед, являя собой, без сомнения, впечатляющее зрелище, – в лучах слабого осеннего солнца пальто полыхало жизнерадостным пламенем.

Рита сразу поднялась в салон самолета, но Зарек суетился вокруг багажа, пока его не погрузили на борт, потом пожал руку мисс Робинсон, и я заметил, как пятифунтовая бумажка перекочевала из ладони в ладонь.

– Не скучайте, Митчелл. Я сообщу о своем возвращении. Не забывайте о лисах.

Убрали трап, и двери захлопнулись. Мы с мисс Робинсон стояли и смотрели на разгоняющееся по взлетной полосе воздушное судно.

Когда самолет поднялся над ангарами, я повернулся к девушке: свежий цвет лица, очки в тонкой оправе, достаточно привлекательная, если вас заводят женщины в форме. С первого взгляда было ясно, что по части мужчин опыта у нее как у ягненка, но, несмотря на невинное личико, пятифунтовую банкноту она перехватила довольно ловко.

– Грандиозный малыш. – Я постарался ослепить ее простодушной улыбкой бойскаута.

– О да, он действительно замечательный человек.

– Только вот пальто…

Она расхохоталась звонким, искренним смехом:

– Не представляю его без этого пальто. Сначала оно показалось мне ужасным, но потом… Думаю, оно идет ему.

– Он так расхваливал вас своей жене.

– О, он очень добрый. Я с удовольствием оказываю ему услуги. Он часто летает нашей компанией.

Держу пари, я бы тоже получал удовольствие, оказывая услуги по пять фунтов за штуку.

Я оглядел ее снова, размышляя, стоит ли провести с ней вечерок, но решил не заморачиваться. К чему совершать лишние движения, если у меня есть Нетта?

– Приятно было познакомиться, но пора возвращаться к трудам праведным. Я, видите ли, слежу за его цыплятами.

– В самом деле?

– Без дураков. Вообще-то, этим занималась его жена, но, видимо, решила проверить, не пригрел ли он пару цыпочек в Париже.

Реакция последовала незамедлительно:

– Не понимаю, что вы имеете в виду.

Она развернулась и пошла в зал ожидания, выражая напряженной спиной законное негодование.

После отъезда Зареков я собирался смотаться в Лондон за Неттой, чтоб разделить с ней многотрудную уединенность сельской жизни, но стычка с Ритой лишила эти планы всякой прелести.

«Встречала подобных типов раньше». Ее слова до сих пор заставляли меня бледнеть от ярости. Удовольствия убедиться в своей правоте я ей не доставлю. Тем более что меня ждут развлечения, которые придутся ей по вкусу еще меньше.

Я возвращался в «Четыре ветра», полный злой решимости перерыть весь дом в поисках компромата. За три года здесь должно было скопиться немало свидетельств: писем, счетов – любых документов, проливающих свет на прошлое.

У меня была неделя, целых семь дней, за которые я обшарю комнату за комнатой, суну нос в каждую щель, вывернусь наизнанку, но обнаружу, как ее можно прищучить.

Пустой дом встретил меня недоброй тишиной. Я поставил машину в гараж, отпер входную дверь и замер в холле, прислушиваясь.

Ничто в доме не напоминало о Зареке, но все каким-то сверхъестественным образом дышало ею. Казалось, она вот-вот спустится по лестнице, или наверху зазвучат ее шаги, или я услышу ее угрюмый хрипловатый голос. Я даже чувствовал запах духов – легкий аромат мускуса, который обычно предвосхищал ее появление.

Я обошел комнаты цокольного этажа, поднялся наверх, заглянул в ванную, в комнату Зарека, гостевую, сунулся даже в собственную каморку. Ее комнату я оставил напоследок.

Когда я повернул ручку двери, то обнаружил, что комната закрыта.

На мгновение меня захлестнуло ощущение ее молчаливого присутствия за запертой дверью, я отрывисто постучал, содрогаясь от собственной глупости, выругался и бросился вниз по ступенькам.

На обратном пути из аэропорта я запасся спиртным, взяв в придорожном магазинчике по бутылке виски, джина и дюбонне. За виски заломили аж семьдесят пять шиллингов, но хотелось себя побаловать.

Плеснув в бокал на три дюйма скотча, я зажег сигарету и расположился перед остывшим камином.

Почему она заперла дверь? Догадалась, что я попытаюсь обыскать комнату? Вполне возможно – дурой ее не назовешь. Тогда что там спрятано? Дверной замок, старый и тугой от грязи и ржавчины, было не вскрыть, не повредив двери.

Оставалось только окно.

Я проглотил виски в два глотка, вышел во двор и, шлепая прямо по напитанному влагой газону, прошел вдоль фасада дома. Ее окно было закрыто на шпингалет. С ним, конечно, придется повозиться, но можно попытаться использовать стамеску, – главное, не повредить древесину.

Нельзя было забывать и об осторожности. Хотя дом находился за околицей деревни, на отшибе, связанный с внешним миром лишь разбитой проселочной дорогой, где нечасто можно было кого-нибудь увидеть, кроме разве что пары-тройки усталых рабочих, возвращающихся в деревню с дальних ферм, да заплутавшего торгового фургона, кто-нибудь по чистой случайности мог заметить, как я вскрываю окно. И без сомнения, донести об этом Зареку.

Безопаснее было дождаться ночи, но вряд ли у меня получится ювелирно взломать запор с фонарем в зубах.

Вернувшись в дом, я приготовил на скорую руку ужин, не переставая напрягать мозги в поисках приемлемого решения. Пища телесная явно пошла им на пользу: я вспомнил о таком непредосудительном занятии, как мытье окон. Трудно заподозрить в злом умысле человека с тряпкой и ведром воды.

Разыскать ведро с тряпкой, стамеску и стремянку было делом нескольких минут; вскоре к ним добавилась тонкая деревянная планка, которую я собирался использовать для защиты оконной рамы. Я установил стремянку у водостока, подвесил на крюк ведро и вскарабкался к окну. Пейзаж вокруг, насколько хватало глаз, радовал безлюдностью и тишиной, и я сосредоточился на раме. Тонкая стамеска легко проникла в щель между створками. Выдавить шурупы, которыми был прикручен засов, не составило труда – они едва держались в прогнившей древесине, и, когда я надавил, шпингалет с глухим стуком упал на ковер спальни. Я подцепил стамеской раму, потянул ее на себя, и окно, крякнув, распахнулось.

Лишь подоконник отделял меня от цели, когда я бросил взгляд через плечо и оторопел: у ворот, внимательно за мной наблюдая, стоял человек в макинтоше и черной фетровой шляпе. Моя левая нога, дернувшись, соскользнула с перекладины, и я едва удержался на лестнице, но, впрочем, быстро взял себя в руки, скользнул по незнакомцу нарочито равнодушным взглядом и отвернулся. Стамеска мгновенно оказалась в кармане, в руках материализовалась мыльная тряпка, и я принялся сосредоточенно размазывать по стеклу грязь. Холодные струйки пота потекли по спине. Хмырь в шляпе был мне совершенно незнаком, и как хорошо он знает хозяев, приходилось только гадать.

Он открыл ворота и направился ко мне, глядя озадаченно и хмуро.

Это был высокий седоволосый мужчина, с изможденным лицом и длинным костлявым носом, словно созданным для того, чтоб лезть в чужие дела. Он остановился у лестницы и близоруко прищурился. Судя по «собачьему ошейнику», выглядывающему из-под макинтоша, он был местным викарием.

Я заговорил первым:

– Вам нужна миссис Зарек? Сожалею, но она в отъезде.

– Что вы там делаете, молодой человек?

– Протираю окно, как видите.

– Я стою здесь уже несколько минут, наблюдая за вашими попытками его открыть.

– Совершенно верно. Собираюсь помыть его изнутри. Распоряжение миссис Зарек.

– Мне показалось, вы его взломали.

Похоже, тип из тех проныр, что ничего не упустят. Я изобразил свою фирменную бойскаутскую улыбку:

– Так и есть. Древесина разбухла от влаги, а мне было лень тащиться в дом, чтобы мыть стекло из комнаты. Или вы думаете, я вор?

Он смутился и издал сочный смешок, по какому безошибочно узнаешь священнослужителя.

– Я этого не говорил. Но я не встречал вас здесь раньше, и вдруг вижу, как вы лезете в окно…

Я спустился со стремянки, улыбаясь все также простодушно.

– Я шофер мистера Зарека и здесь недавно. Он и миссис Зарек отправились на неделю в Париж, а меня оставили присматривать за цыплятами.

Близорукие глаза под насупленными бровями прищурились с сомнением.

– Я собирался выпить чаю, не хотите присоединиться?

Лицо служителя церкви просветлело, и облачка недоверия растаяли, как утренняя дымка при свете дня: правильно понимая, на чем стоит извечное единство пастыря и его паствы, я не мог оказаться взломщиком.

– Очень любезно с вашей стороны.

По пути в столовую у меня в голове мелькнула мысль, не придушить ли его и не сбросить ли в старый колодец на заднем дворе, но я решил не торопиться.

Болтать он принялся, как только чайник зашипел на огне, и больше уже не останавливался, развернув передо мной красочную панораму своей многотрудной жизни. В подробностях поведал о юношеских страданиях, постигших его в Южной Африке в связи с нездоровьем, и о том, что думает об этом его епископ, и жена епископа, и, конечно же, он сам.

Его певучий говорок лился неудержимым потоком, безжалостным, как Ниагарский водопад; я тупо глядел, как он прихлебывает чай, ожидая, когда же он замолчит, погрузившись в сонный морок, давно потеряв нить повествования, что, впрочем, не имело значения, поскольку он не ждал ответных реплик.

Грешники в аду, должно быть, страдают, как я страдал в эти два часа, изнывая от желания впихнуть чашку в неутомимую глотку.

Наконец я не выдержал:

– Простите, что прерываю, но мне нужно покормить цыплят до темноты.

Он споткнулся на полуслове, забыв закрыть рот, и недоуменно уставился в окно:

– Господи помилуй! Уже так поздно?

Под гипнозом собственного голоса проклятый пустомеля забыл о времени.

– Я должен торопиться. Жена небось удивляется, куда я запропал.

Не дожидаясь, пока он опять заведет свою шарманку, я поспешил вытолкать его за дверь.

– Не могли бы вы передать миссис Зарек, что я заглядывал? Много раз пытался поговорить с ней, но, когда бы ни звонил, никто не брал трубку.

Злосчастный идиот и не догадывался, как близко к встрече с Господом был в этот момент. Нечеловеческим усилием воли я притушил в глазах адское пламя: он вообще не знал ее! Когда бы она ни заприметила несносного болтуна, она тут же пряталась в доме. А я без толку убил два часа лишь из-за того, что считал их старыми знакомыми.

– Может, на неделе вы выкроите время и навестите меня? Мы бы могли еще многое обсудить. У меня есть фотографии африканского вельда, которые действительно стоит посмотреть.

– Я занят! И вам лучше не звонить, пока миссис Зарек не вернется. Мне платят не за услуги телефонистки. Мистеру Зареку это может не понравиться.

Он испуганно попятился:

– Тогда, может, как-нибудь вечерком?

– Вечерами я тоже занят! Всего хорошего.

Я захлопнул дверь у него перед носом.

Было уже восемь вечера и довольно темно, когда я вновь взобрался по стремянке и уже без помех проник в ее комнату. Она оказалась совсем не такой просторной, какой выглядела из окошка сеновала, и куда более убогой: обшарпанная мебель, слой пыли на зеркале, клубы пыли на полу – нелюбимое, неухоженное место. Может, она мечтала о чем-то шикарном и современном и прибирать в этой комнате не было ни сил, ни желания?

Запах мускуса и слабый аромат ее тела витал в воздухе.

Туалетный столик был завален баночками из-под крема, полупустыми флаконами духов, ватными палочками. На комоде я заметил пепельницу, набитую окурками со следами губной помады.

Я заглянул под кровать. Пара туфель валялась в заросшем паутиной углу, словно сброшенная с ног впопыхах и забытая навсегда.

Я долго пытался прикурить, ломая спички дрожащими пальцами. Странным образом эта неприбранная комната возбуждала меня, как будто ее хозяйка стояла, обнаженная, за моей спиной.

Я подошел к туалетному столику и выдвинул ящики: пудреница, пуховки, несколько тюбиков помады, смятые носовые платки, пара шелковых подвязок, сетка для волос – обычные женские безделушки.

Одну за другой я осмотрел вещи, стараясь сохранить их беспорядочное нагромождение в первозданном виде, задвинул ящики, повернулся к гардеробу и оторопел. Красная потная рожа уставилась на меня из зеркала воспаленными глазами.

– Похоже, ты влип, старичок. На этот раз по-настоящему влип, и ты знаешь это, и она знает это тоже.

Ну вот, четверти часа в ее комнате мне хватило, чтобы начать разговаривать с самим собой; если так пойдет, не за горами пора душераздирающих безумных завываний.

На подгибающихся ногах я приблизился к гардеробу и открыл дверцы.

Плотный ряд вешалок с платьями, пальто, юбками занимал его главную секцию. Три наряда, задвинутые в глубину шкафа, привлекли мое внимание: короткие белые туники, расшитые пайетками, и узкие трико в пару к ним. В углу стояли высокие, до колен, белые сапоги, тоже украшенные пайетками.

Я снял с вешалки один из костюмов: такой наряд подошел бы профессиональной фигуристке, но с этой версией не состыковывались сапоги.

Не могла ли она в прошлом выступать в варьете или что-нибудь в этом роде?

Ярлык на изнанке туники извещал, что она произведена в Каире. И Зарек, помнится, делился воспоминаниями о жизни в Каире.

Там, возможно, они и встретились.

Я повесил костюмы назад и продолжил обыск. Дело двигалось медленно, но я не хотел ничего пропустить и еще меньше хотел глупо подставиться, сунув какую-нибудь мелочь не на свое место.

В одном из выдвижных ящиков обнаружилась деревянная шкатулка, перевязанная черной лентой, битком набитая письмами и фотографиями. На первом же фото я увидел Риту в тунике и сапогах.

Она балансировала на вытянутых руках высокого широкоплечего брюнета в белой шелковой рубашке и черных испанских брюках. Она вытянулась струной, обе ее ступни были зажаты в его ладонях, руки сложены на груди – поразительный образчик балансировки, и еще более поразительная демонстрация физической силы.

Там были и другие фотографии с ней, и другие акробатические трюки.

Ее партнер всегда находился рядом, в основном исполняя роль подставки, – великолепная груда мышц, смазливый, как кинозвезда, и сильный, как бык.

Не знаю, сколько она весила в то время, но все ее соблазнительные округлости и тогда были при ней. Навскидку я бы оценил ее вес в девять с половиной стоунов[14], и долго держать ее на вытянутых руках даже мне было бы не по силам.

Я отложил письма в сторону, предвкушая увлекательное чтение в уютной постели гостевой комнаты, куда я уже успел перетащить свои пожитки. Можно при нужде побыть и аскетом, но нет смысла корежиться на кушетке в каморке, когда этого все равно никто не оценит.

Следующие два часа я обшаривал полки и ящики гардероба, массивный сундук возле двери – и не нашел абсолютно ничего. Ни единой зацепки, объясняющей, зачем ей понадобилось запирать комнату. Конечно, оставалась надежда на письма, но весьма эфемерная: уж больно открыто они хранились.

То, что скрывают, прячут более изобретательно.

Злой и голодный, я спустился в столовую, подкрепился виски и холодной курятиной и упрямо продолжил обыск.

Я едва не обнюхал каждый дюйм комнаты, прощупал матрас, простучал пол и стены – и наконец нашел! В узком простенке за гардеробом, почти вне досягаемости, на крюке висела портативная печатная машинка в потертом кожаном футляре. Я осторожно выудил ее из-за шкафа и вытащил из футляра.

Даже без забытого в каретке голубоватого листа бумаги с фигурно обрезанными краями я бы понял, что это та самая машинка: литеры «е» и «д» заметно выдавались из общего ряда.

Качнувшись с пятки на носок, я подмигнул отражению в зеркале.

Она попалась.

Я поймал ее, и она моя.

За четыре дня в одиночестве мое собственное общество мне порядком приелось. В основном я развлекал себя чтением писем из шкатулки, изрядная часть которых оказалась от поклонников. К моему удивлению, среди них попадались имена, когда-то довольно часто появлявшиеся на страницах газет: некой титулованной персоны, например, или одного из членов парламента. В отличие от других, эти письма содержали не предложения руки и сердца, а всего лишь намеки на щедрое содержание в обмен на любезности личного характера. Но тем не менее…

Складывалось впечатление, что в то время Каир вызывал у Риты глубокое отвращение. Одно из писем оказалось от Зарека. Даты на нем не было, но на почтовом штемпеле ее можно было разглядеть – 3 сентября 1939 года.

Я почти не спал этой ночью. Поначалу решил было бежать за ней, вломиться в ее комнату и вытрясти из нее вразумительный ответ, но струсил. Конечно, я загнал ее в угол, но в глубине души знал: одно неосторожное движение – и последствия будут непредсказуемы. Она не была обычной женщиной, она была особенной – и требовала особенного обхождения.

Я лежал в темноте, то уставившись в потолок, то проваливаясь в воспаленную дрему того рода, что заставляет через несколько минут вскакивать в постели, с бухающим сердцем и липкими от пота волосами. И всю ночь ее образ стоял у меня перед глазами.

Лишь рассвет принес с собой какое-то облегчение. По крайней мере, близилось время действий. Я надеялся перехватить ее, пока больной Зарек не путается под ногами, вынудить рассказать, в чем смысл анонимок с угрозами, и объяснить, что в обмен на молчание ожидаю более дружелюбного обращения.

План, однако, с треском провалился: когда в семь утра я поднялся в комнату Зарека, ожидая обнаружить его хнычущим под одеялом, он был уже на ногах и полностью одет.

Выглядел он неважно: посеревшая кожа, темные круги под запавшими тусклыми глазками. Этой ночью, похоже, не спалось не только мне.

– Не рановато ли вам вставать?

– Как я могу валяться в постели, когда мой мозг кипит от напряжения?

– Такая простуда требует постельного режима.

– Я устроюсь внизу, здесь слишком одиноко.

А я, наивный, надеялся, что его болезнь развяжет мне руки. Как бы не так: чертов симулянт теперь боялся оставаться в одиночестве. Руки чесались придушить его, чтоб больше не мучился.

Дело обернулось даже хуже, чем можно было ожидать.

Каждый раз, когда я пытался проскользнуть на кухню, чтобы договориться с ней о свидании в амбаре, он либо истошно вопил, чтоб я немедленно возвращался, либо, кряхтя, плелся за мной. Он прилип ко мне намертво, как муха к липучке, и я чувствовал, что постепенно схожу с ума.

Рита избегала меня, и увидеть ее удалось лишь за обедом.

По традиции, пищу в этом доме принимали в молчании. Первые дни я пытался завести беседу с Зареком, но он только хрюкал с набитым ртом, так что я довольно скоро оставил всякие попытки развлечься и наши встречи в столовой обычно проходили в гробовой тишине.

Сегодня во внимании Зарека я нуждался меньше всего. Когда он не смотрел на меня, я бросал на Риту требовательные взгляды, но ее лицо было так же бесстрастно, а глаза встречали мой взгляд с таким же угрюмым безразличием, как и всегда.

Никогда еще день не казался таким утомительным, а при мысли, что от Зарека теперь не удастся отвязаться ни на секунду, хотелось лезть на стену.

Около пяти я задернул шторы и зажег свет в гостиной. Зарек примостился перед пылающим камином, теребя с несчастным видом свой гигантский нос и что-то бормоча вполголоса.

– Мне пора обойти ферму, мистер Зарек, проверить, все ли в порядке.

– Убедитесь, что дверь амбара заперта.

– Будет сделано.

Я едва верил своим ушам: он согласился выпустить меня из поля зрения, даже не закатив сцены.

– Фрэнк…

Я замер в дверях.

– Вы умеете пользоваться оружием?

– Вне всякого сомнения. И что с того?

– А пистолетом?

– Любой хреновиной, способной стрелять. Почему вы спрашиваете?

Он выкарабкался из кресла, из нижнего ящика письменного стола выудил кольт тридцать восьмого калибра и протянул мне.

– Он заряжен.

– Мне он не нужен.

– Мне будет спокойнее, если он будет у вас. Такая штука придает уверенности, даже когда ею не пользуешься.

– У вас есть на него разрешение?

– Нет, но это не имеет значения. С ним все в порядке.

– Ничего не будет в порядке, если я пристрелю из него кого-нибудь.

– Не нужно ни в кого стрелять. Достаточно просто вытащить его вовремя и выстрелить в воздух.

Я погладил вороненую сталь. Оружие – моя слабость, мне нравится возиться с ним. Когда-то я считался неплохим стрелком.

– О’кей, я возьму его, если вас это успокоит.

Я сунул кольт в задний карман штанов.

– Пойду осмотрюсь.

Только я шагнул за порог, готовясь вдохнуть стылый вечерний воздух свободы, как за спиной опять раздался его визгливый голос:

– И передайте миссис Зарек, что я жду ее в гостиной. Не хочу оставаться один.

– Она занята на кухне. – Слова скрипели на зубах, как сухой песок.

– Меня не волнует, чем она занята. Я сказал – пришлите ее сюда.

– Я передам ей.

Задыхаясь от гнева, я размашисто зашагал по тускло освещенному коридору. Мне когда-нибудь дадут поговорить с ней наедине хоть пять минут?

Она возилась с ужином с равнодушным, скучающим видом.

– Он требует вас к себе.

Она взглянула на меня и улыбнулась. Впервые она улыбнулась мне, но это не доставило мне радости.

От ее глумливой улыбки кровь бросилась мне в лицо.

– Вам определенно не везет, не так ли?

– Сегодня ночью. Жду вас у себя сегодня ночью, или он все узнает.

Она расхохоталась:

– Не думаю, что он мне позволит. Теперь, когда вы напугали его до умопомрачения, он решил спать со мной.

Я грубо стиснул ее запястье, впившись ногтями в нежную кожу.

– Так придумайте что-нибудь.

– Осторожнее, – она резко отстранилась, – он идет.

Едва я успел отскочить в сторону, как появился запыхавшийся Зарек.

– Не могу сидеть там один, каждый звук пугает меня. А вы ступайте и хорошенько все осмотрите. За это я вам и плачу.

– Уже иду.

Я вышел в темноту, все еще ощущая хрупкую нежность тонкого запястья в своих пальцах и тепло ее груди, коснувшейся моего предплечья.

Только сейчас я осознал, какого свалял дурака с запиской и как умно она составила свои: ее угрозы заставляли Зарека нервничать, моя – превратила его в неуправляемого параноика.

От мысли, что он собирается спать с ней, желудок скручивало спиралью. Кому-кому, а мне будет не до сна сегодня ночью.

Когда я пинком захлопывал дверь амбара, ее издевательский смех все еще звучал в моих ушах.

Наступившее утро ничем не отличалось от предыдущего. Проснувшись в семь часов, Зарек вцепился в меня клещом и не отпускал ни на секунду.

После еще одной практически бессонной ночи нервы у меня были на взводе, и я едва сдерживался, чтобы не отвесить ему оплеуху.

Риту ситуация явно забавляла, и это было обиднее всего: ехидная улыбка, с которой она появлялась в комнате, жалила, как удар кнута.

Телефон зазвонил вскоре после того, как часы пробили десять. Я догадывался, кто это, и, когда Зарек подтвердил, что возвращается Эмми, возликовал, как мальчишка.

– Мне встретить ее?

– Ни в коем случае. Я уже сказал ей, чтоб взяла такси.

Вот пришла и моя очередь улыбаться. Зареку с Эмми есть что обсудить, и они запрутся наверху часа на два, не меньше, а значит Рите от меня не уйти.

Я торжествующе посмотрел на нее: ну что, кто посмеялся последним? Она отвернулась, и угрюмое, скучающее выражение вернулось на ее лицо.

Приближалось время платить по счетам, и мы оба понимали это.

Это было самое долгое утро в моей жизни. Эмми появилась только к обеду. Скажи кто-нибудь еще пару дней назад, что я буду ждать ее как манны небесной, я бы покатился со смеху, но сейчас, глядя на ее кургузое неуклюжее тельце, выкарабкивающееся с заднего сиденья таксомотора, радовался, как не радовался бы лучшему другу.

Наблюдая из амбара, куда я загодя удалился наколоть дров, за ковыляющей к входной двери Эмми, я отбросил топор и дрожащей как осиновый лист рукой зажег сигарету, отсчитывая неровные удары сердца. Еще пять минут – и пора будет разыскивать Риту.

Через окно гостиной я увидел Зарека, пододвигающего к камину стул, затем Эмми, косолапя, пересекла комнату.

Неспособный ждать ни секунды дольше, я отшвырнул недокуренную сигарету и бросился к выходу.

В дверном проеме стояла она и смотрела на меня. Как ей удалось незаметно подойти к амбару, я не понял, да мне было и наплевать.

Единственное, что имело значение, – она была здесь, в своем поношенном сером свитере, в брюках, покрытых пятнами, и, скрестив на груди руки, внимательно меня разглядывала.

Пять или шесть секунд мы смотрели друг другу в глаза, застыв, как пара манекенов в витрине модной лавки. Странное выражение ее лица озадачило меня: в нем не было издевки, она просто улыбалась, устало и немного печально.

– Ты подойдешь ко мне?

– Ты знаешь, что я пытался.

Мои слова звучали сдавленно, словно горло стянуло веревкой.

– Не смотри так. Все хорошо, Фрэнк. Раньше это было просто небезопасно.

Я не осознавал, что она приближается, пока вдруг внезапно ее лицо не оказалось в нескольких дюймах от моего.

Я прижал ее к себе, чувствуя, как холодные пальцы касаются моей шеи, обхватывают голову, наклоняя ее вниз. Мои губы приникли к ее губам, ее пальцы скользнули по моим плечам, лаская спину, впиваясь в нее жадной хваткой. Застонав от невыносимого желания, я подхватил ее на руки и понес к стогу сена в дальнем углу амбара.

– Двери… Запри двери…

– К черту двери!

Я бросил ее на сено и упал сверху.

– Нет! Не глупи! Она может появиться в любую секунду.

– Гори она в аду!

– Проверь, чем они занимаются.

В несколько прыжков я достиг двери и посмотрел в сторону дома. Сквозь оконное стекло гостиной было видно, как на лысине Зарека играют солнечные лучи. Он все еще сидел у камина.

– Все в порядке, они до сих пор разговаривают.

– Стой там и следи за ними. Если он увидит нас вместе…

– Что на тебя накатило? Довольно внезапная перемена, не находишь? Я считал, тебе смотреть на меня противно.

Услышав приглушенный смех, я оглянулся. Она лежала на сене как на перине, закинув руки за голову и разбросав ноги.

– Ты понравился мне с первого взгляда. Я питаю слабость к сильным мужчинам.

– В самом деле? Верится с трудом. То-то ты шпыняла меня на каждом шагу, так что я едва не рехнулся.

– Приятно слышать. Обожаю, когда мужчины сходят из-за меня с ума. Кроме того…

– Что?

– Я поняла, что тебе нужно, по твоему взгляду, и сама хотела этого. Но ты не знаешь Зарека – он безумно ревнив. Ты не задержался бы здесь ни на минуту, если бы он заподозрил, что ты что-то значишь для меня. Ни на секунду. Нам просто нужно быть осторожным. Я специально твердила изо дня в день, чтоб он тебя выгнал. Чтобы у него не появилось и тени подозрения.

– Что ж, ты была чертовски убедительна. Не нагони я на него страху, духу моего здесь бы уже не было.

– О, с этим я бы справилась. Вздумай он тебя уволить, появилось бы еще одно письмо. Только вот ты сделал это за меня.

– Ты вроде как актриса? Не верю ни одному твоему слову.

– Тому, что сейчас случилось, тоже не веришь?

– Верю. Этого не подделать.

– Тогда перестань молоть чепуху.

– Ты заставила меня страдать.

– Но ведь исправилась, разве нет?

– Нет еще. Но если постараешься…

Она опять засмеялась:

– Когда в следующий раз он поедет в Париж, я останусь с тобой. Это тебя убедит?

Мое сердце пустилось вскачь.

– Когда он уедет?

– Не знаю. Он бывает там каждый месяц.

– Он только что вернулся. Целый месяц я должен буду тебя избегать? Ты это хочешь сказать?

– У нас есть другой выход.

– И какой же?

– Мы можем избавиться от него, Фрэнк.

Разбитый молочный фургончик, дребезжа и выпуская сизые клубы дыма, появился на подъездной дороге, остановился у ворот, и смуглая рука пристроила сверху две бутылки молока. Раздался звонкий хлопок закрывшейся дверки, мотор взревел, фургончик сдал назад и, развернувшись, покатил прочь.

Рутинная ежедневная процедура. На моей памяти молочник лишь однажды удосужился пройти в дом – когда приехал за деньгами.

– Что-что? Что ты сказала?

– Мы можем избавиться от него.

Я ошеломленно повернулся в ее сторону. Ее горло алебастром белело в полумраке амбара, холмики грудей вздымались под вязаной тканью свитера, взгляд блуждал по затянутым паутиной стропилам.

– Что за бред?

– Ну не знаю. Ты спросил – я ответила. Можешь считать это шуткой.

– Очень надеюсь, что это шутка.

– Значит, нет?

– Нет.

Потянувшись, она лениво посмотрела на часы:

– Мне пора. Обед сам себя не приготовит.

Ее гибкое тело соскользнуло с разворошенной скирды, подняв в воздух облако сухой травяной пыли.

– Отряхни меня. – Она повернулась спиной.

Стиснув зубы, я смачно хлопнул ее по бедру.

– Больно!

Я притянул ее к себе:

– Хочешь, чтобы тебя повесили за убийство?

– Кто говорит об убийстве?

– Тогда на что ты намекаешь?

– Ни на что. Он серьезно болен, отчего бы ему не умереть? Это всех бы устроило. Тебе не пришлось бы спать в каморке для прислуги, а мне – рожать ему сына.

– Заткнись! Просто заткнись! – Не помня себя от злости, я встряхнул ее за плечи.

Ее кошачьи глаза сверкали в полутьме, как изумруды:

– Боишься испачкать руки, Фрэнк? Я тоже!

Яростно отпихнув меня, она выскочила из амбара.

Около семи, когда я еще возился с камином, в гостиную ворвался Зарек, сияя как медный грош.

– Миссис Зарек тошнило с утра!

Во рту у меня пересохло.

– Она заболела?

Улыбка на его лице растянулась до ушей, и он игриво хлопнул меня по плечу:

– Конечно нет! Ее тошнит, понимаете? Это ведь первый признак, хей? Тошнота по утрам – это замечательно, ведь так?

Я не смог выдавить из себя ни слова в ответ.

Вытащив из кармана скомканный носовой платок, он принялся тереть свой мясистый носище, заодно промокая выступившие на глазах слезы.

Он едва не всхлипывал от счастья.

– Я молился об этом каждую ночь, ждал этого три года – ждал своего сына!

Повернувшись к нему спиной, я старательно ворошил кочергой угли: стоит ему увидеть мое лицо – и он прозреет в момент. Впрочем, мог бы и не стараться: он был на седьмом небе, откуда мою ничтожную персону не разглядеть.

– В ее положении перелет может доставить некоторые неудобства, и она решила остаться дома. Это весьма разумно. Да меня и не будет всего дня три-четыре.

Я почувствовал, как кровь вновь заструилась в венах. Она обещала, что в следующий раз он полетит в Париж в одиночестве, – и она остается со мной. А тошнота – обман, удобная отговорка. Это не может не быть обманом.

– Хорошо, раз я вам здесь не нужен, я бы хотел провести несколько дней в Лондоне. Если, конечно, вы не собираетесь взять меня с собой в Париж.

Зарек благодушно кивнул:

– Чудесно. Несколько дней отпуска ведь придутся вам кстати? Иногда не грех и развлечься. Я не спрашивал, но наверняка у вас имеется подружка, хей?

– Имеется, да. Ждет не дождется встречи со мной.

– Так, может, и свадьба не за горами?

– А вот это вряд ли. Прикипел, знаете ли, к холостяцкой жизни.

Он отечески потрепал меня по плечу:

– Подумайте о женитьбе, Фрэнк. Нет большего счастья для мужчины, чем сын.

Я оскалил зубы в ухмылке:

– Скорее предпочел бы богатого отца.

Телефонный разговор Зарека с Эмми я подслушал, когда собирался в гараж. И, судя по его раздраженным ремаркам, восторгов по поводу предполагаемого рождения сына она не разделяла.

– Я чувствую, – его голос набирал обороты, как рассерженная дрель, – я чувствую, пришло время моему сыну появиться на свет. Не трудись возражать, я не желаю тебя слушать.

Раздумывая, есть ли шанс улучить минутку и, пробравшись наверх к Рите, выяснить, насколько слухи о беременности соответствуют истине, я все же решил не рисковать: дверь гостиной была распахнута и лестница из нее просматривалась полностью.

Ничего не оставалось, как отправиться за машиной.

Вскоре появился и Зарек, облаченный в свое комическое пальто, близоруко щурясь и все так же блаженно улыбаясь.

Всю дорогу до аэропорта его голос заполнял собой салон «остина», бил по моим барабанным перепонкам и ввинчивался в мозги. Он не замолкал ни на минуту: то волновался, будет ли сын похож на него, то размышлял, в какой школе престижнее всего его обучать и еще о доброй сотне подобных же глупостей, и я уже начал жалеть, что не родился тугоухим.

– Не делите шкуру неубитого медведя, мистер Зарек. Может оказаться, что это девочка.

– Это сын! Я чувствую, знаю – это сын! И не говорите про девочек – плохая примета.

Наконец мы добрались до места. Мисс Робинсон поспешила к Зареку со словами приветствия, и он сразу же обрушил на нее радостную новость.

– Извините, мистер Зарек, но, если я вам больше не нужен, я предпочел бы откланяться. Вы теперь в надежных руках.

– Конечно поезжайте. – Он рассеянно махнул рукой, даже не обернувшись.

Нежный голосок мисс Робинсон выводил соловьиные рулады:

– Ах, я ужасно рада за вас, мистер Зарек! Представляю, какое это для вас счастье! Позвольте пожелать удачи вам и миссис Зарек!

Однако малютка способна даже налогового инспектора убедить в своей искренности.

Я погнал машину прямиком в «Четыре ветра». Разогнавшись до семидесяти трех миль, несчастная тарантайка скакала по Вестерн-авеню обезумевшим кенгуру, но я не сбавлял оборотов – я летел назад, к Рите.

Добравшись до дома, я загнал машину в гараж и торопливо запер ворота: в моем нынешнем нелегальном положении лучше не искушать судьбу – не ровен час, наткнешься на какого-нибудь словоохотливого торговца. Отперев дверь своим ключом, я бросился в гостиную.

Она стояла на коленях перед камином, все еще в пеньюаре, и смотрела на огонь, потом взглянула на меня через плечо и улыбнулась.

Темные тени залегли у нее под глазами, лицо было мертвенно-бледным, но улыбка согрела мое сердце.

– Тебя тошнило?

– Тебя бы тоже затошнило, если бы ты наелся мыла.

Я подхватил ее под мышки и поднял на ноги.

– Значит, беременность – это неправда?

– Ты поверил, что я ношу его ребенка?

– Но он в это поверил. И уже раструбил на весь свет, не забыв уведомить даже стюардессу.

– Кто способен угадать, что придет в голову идиоту? Да и какой у меня был выбор? Или заболеть – или ехать с ним.

– Но почему именно тошнота?

– Потому что он требует вещественных доказательств и простой мигренью его не проймешь.

Внезапно комичность ситуации предстала передо мной во всей красе, и я согнулся пополам от хохота:

– Каким же дураком он себя выставил!

Она окинула меня странным взглядом:

– Не думала, что ты найдешь это забавным.

– А по-твоему, это не смешно? Он лопается от счастья, а на деле-то – ничего нет.

– Он никогда не признает, что ошибся.

Я безмятежно хихикнул:

– А что еще ему остается?

– Позаботиться, чтоб это стало правдой.

Улыбка сползла с моего лица.

– Для этого нужны двое.

– В самом деле? Не уверена. Мне удавалось держать его в узде три года, но, кажется, пришла его очередь диктовать условия.

– Подожди…

– Я не шучу, Фрэнк! Ты не знаешь его: теперь, когда поползли слухи, он будет стоять насмерть. Если, конечно, мы что-нибудь не придумаем.

– О чем тут думать? Пакуй вещи и уходи ко мне. Как тебе такая идея?

Она насмешливо приподняла бровь:

– И на что мы будем жить?

Меня как будто окатили ушатом холодной воды. С тех пор как она захватила мои мысли, я и думать забыл о деньгах.

– Подумаешь, проблема. Найду работу. Не забивай голову ерундой, у тебя будет столько денег, сколько пожелаешь.

– Да неужели? – Изумрудные глаза сверкнули. – Тогда вперед! Встретимся, когда сколотишь капиталец. Знаешь, я сыта по горло жизнью в нищете, и больше меня на это не разведешь.

– А что ты теперь называешь жизнью? Прозябать в богом забытой дыре – жизнь? Вкалывать на него как прислуга – жизнь? Да я завтра обеспечу тебе жизнь в сто раз лучше!

– Что ж, дерзай. Но не надейся, что я оставлю его прежде, чем ты докажешь, что не обманываешь себя и меня.

Я было попытался ответить, но она приложила палец к моим губам:

– Не спорь, Фрэнк. Давай поразмыслим. К чему блефовать? Мы оба понимаем, ты бы не вцепился в эту работу, если бы мог отыскать что-то лучше. Сколько он тебе платит – десять фунтов? Думаешь, для хорошей жизни этого достаточно?

– Ладно, давай поразмыслим. Теперь твоя очередь – что ты предлагаешь?

Она прилегла на софу, полы ее шелкового пеньюара распахнулись, обнажая колени, и, когда я потянулся к ней, произнесла бесстрастно:

– Что я предлагаю? Мы убьем его, Фрэнк. Другого пути нет.

– Подожди, давай-ка проясним ситуацию. У меня нет желания выслушивать весь этот бред об убийстве. Слишком, знаешь ли, люблю жизнь, чтобы торопиться на виселицу.

– Никто ничего не узнает. Никто ничего даже не заподозрит.

Нашарив в буфете бутылку скотча, я наполнил два бокала и опустился с ними на пол возле софы.

– Все всегда раскрывается.

Ее пальцы сжали тонкое стекло.

– Но не то, что я придумала.

– Так ты уже все распланировала? Рассказывай, не стесняйся, и я объясню, где все пойдет наперекосяк.

– Ничего не пойдет наперекосяк.

– Слушаю тебя внимательно.

– Если ты решишь, что игра стоит свеч, ты поможешь мне, Фрэнк?

– Это дурацкая идея, что я тебе и докажу, и ты будешь мне благодарна, потому что я сохраню в целости твою изящную шейку.

Зеленые глазищи яростно сверкнули, и пухлые губки сжались.

– По-твоему, я дура, так?

– Ничего подобного. Но идеальное убийство – не фунт изюму и не женского ума дело, и уж тем более ни одной женщине не выдержать допроса в полицейском участке – копы, знаешь ли, и крутых парней ломают.

– Звучит так, будто ты считаешь, что у тебя вышло бы лучше.

– Не важно, как это звучит. Выкладывай свою идею.

На мгновение она заколебалась, потом, вздохнув, начала:

– Ты знаешь, что молочник оставляет молоко на воротах?

– Все, достаточно, можешь не продолжать. Молоко на воротах, – ну конечно, что же еще? Теперь все ясно как божий день, и скажу тебе совершенно определенно: это не сработает.

– Почему? – Она подалась вперед, сдвинув брови и напряженно глядя мне в глаза.

– Потому что от этой идеи за версту несет криминалом. Нет, сама по себе она неплоха и где-то даже изящна: каждое утро молоко остается на воротах без присмотра и воспользоваться этим может кто угодно. Не сложно впрыснуть шприцем яд сквозь картонную крышку. Именно это ты и собиралась сделать, я правильно догадался? Шприц в ванной я заметил. Так же как заметил, что, в отличие от Зарека, ты никогда не добавляешь молоко в свой утренний кофе, о чем и можешь, невинно хлопая глазками, поведать подъехавшим полицейским. И может быть, они даже поверят тебе. Но единственный свидетель, способный подтвердить твои слова, к тому времени отдаст Богу душу, и это будет началом твоих проблем.

– Ты цепляешься к мелочам. Я никаких проблем не вижу.

– А ты пораскинь мозгами. Теперь я понимаю, для чего ты посылала эти анонимки: готовила себе алиби. Некто якобы сначала угрожал Зареку, а потом отравил его. Ты действительно надеешься, что полиция купится на это?

Дрожащими руками она поднесла бокал к губам и осушила его одним глотком.

– Почему бы им не поверить?

– Потому что они приучены не верить. Тебе может показаться, что дело в шляпе, но, голову даю на отсечение, для них твоя история – всего лишь одна из версий. Они начнут копать, и, будь уверена, эти ребята копают глубоко. Первым делом они исследуют письма, и уже голубая, фигурно обрезанная писчая бумага заставит их призадуматься. Кто в здравом уме поверит, что конкуренты Зарека могут пользоваться такой бумагой? Если уж я сразу догадался – письма писала женщина, что тогда говорить о профи? Потом они начнут искать печатную машинку, а обнаружить твой тайничок за гардеробом – проще простого. И даже если они не найдут машинку, они будут подозревать в убийстве женщину, потому что в семидесяти пяти процентах из ста отравители именно женщины. К тому же происхождение яда можно отследить. Где ты достала свой?

– Он у меня давно, – она надула губы, – никто его не отследит.

– Это тебе так кажется. Сотни убийц гниют в безымянных могилах из-за того, что думали так же. Так вот, стоит им тебя заподозрить – и дешево ты не отделаешься. До ручки дойдешь, пытаясь понять, что им удалось раскопать, – а им только того и надо. Может, ты даже не выдашь себя, но со мной под боком в этом и нет необходимости. Стоит посмотреть на нашу сладкую парочку – и мотив для убийства искать не надо. Как ты думаешь, сколько мы продержимся, если они возьмутся за нас по-настоящему? День, два, неделю? Боюсь, мы не выдержим и дня.

Я прервался, охваченный внезапным подозрением:

– Постой-ка, а почему ты хочешь убить его? Давай выкладывай. Для чего тебе нужно, чтоб он умер?

– Наконец-то пришло в голову спросить. Долго же до тебя доходит.

– Ну, сначала я решил, что ты хочешь без помех закрутить со мной роман, но я себе польстил, верно? Не все так просто.

Ее губы дрогнули.

– Ты задумала убить его задолго до нашей встречи. Четыре письма пришли прежде, чем я появился на сцене. – Я навис над ней, срываясь на крик: – В чем дело? Что ты от меня скрываешь?

Она успокаивающе коснулась моей руки:

– Не сердись, Фрэнк. Ты стал еще одной причиной, но задумала я все раньше.

– Ладно, проехали. Так почему ты хочешь избавиться от него?

– Мне нужны деньги.

Я отстранился от нее:

– Какие деньги?

– Его, разумеется. Официально он банкрот, и мы влачим жалкое существование, чтобы его не заставили погашать долги. А пока суд да дело, деньги он припрятал.

Итак, я был прав с самого начала. Запах денег мне не померещился: бриллиант коровы Эмми, обеденный стол, ломящийся от яств, – все это верные признаки, и я сделал правильный вывод.

– Сколько?

– Тебя это заинтересовало, Фрэнк?

Я схватил ее за плечи, поднял на ноги и встряхнул:

– Сколько?

– Около ста пятидесяти тысяч; может, немного больше.

Слова, которые я когда-то выкрикнул Нетте, вдруг отчетливо прозвучали в голове: «Мне нужны эти деньги, и я пойду на все, чтобы получить их. Слышишь? На все! Пусть даже мне придется кого-то убить!»

Полторы сотни тысяч фунтов!

Мурашки поползли по коже.

Она растянулась на софе, уставившись в потолок. Робкий солнечный луч, просачиваясь сквозь затуманенное стекло, огненными всполохами играл в волосах, тонул в бездонных глазах. Любая попытка размышлять в ее присутствии превращалась в подвиг самообладания и стойкости.

– О чем ты думаешь? – Она одернула подол, прикрывая колени.

Поймав ее взгляд, я шагнул от окна к софе.

– Пытаюсь разложить все по полочкам. Откуда ты знаешь, что у него есть деньги?

– Видела. Около двадцати пяти тысяч в пятифунтовых банкнотах, остальное – в бриллиантах.

От одной только мысли о бриллиантах перехватывало дыхание.

– Их ведь легко продать, да, Фрэнк?

– В Америке их с руками оторвут. Хочешь в Америку?

– Мечтаю об Америке.

Я присел рядом с ней.

– Сотня с половиной тысяч – немалые деньги. Ты уверена, что у него не меньше?

– Думаю, теперь даже больше.

– Каким макаром он умудрился сорвать такой куш?

– О, он способен делать деньги из воздуха. Все, к чему он прикасается, превращается в золото. Приехав сюда, он занялся торговлей, набрал кредитов на кругленькую сумму и через какое-то время объявил себя банкротом, а денежки прикарманил. Это дало ему стартовый капитал. Затем ввязался в спекуляцию машинами, умножив свое состояние в несколько раз. Сейчас проворачивает аферы с валютой. Зачем, по-твоему, он ездит в Париж? Он гений финансовых махинаций.

– И где он прячет мошну?

– Там, откуда я ее достану, когда он умрет.

Я ухмыльнулся:

– Бесценная информация, не находишь? Нельзя ли поконкретней?

– Зачем тебе знать сейчас? Я все расскажу после его смерти.

Моя улыбка несколько потускнела.

– Непохоже, что ты мне доверяешь.

– Никому нельзя доверять, когда речь идет о такой сумме.

– Речь обо мне, а не о «ком-то».

На мгновение наши взгляды встретились.

– Я скажу, где тайник, лишь после его смерти.

– Предлагаешь положиться на твое слово?

– Это так сложно?

Нарастающее ощущение азарта распирало мою грудь. Вскочив с дивана, я плеснул себе выпивки.

– Что нам мешает забрать деньги и свалить отсюда?

– Думаешь, я торчала бы здесь до сих пор, если бы все было так просто?

– Вот я и удивляюсь. Жаловаться полиции на то, что украли нажитые незаконным путем деньги, он побоится. Так что тебя останавливает? Если ты знаешь, где он их прячет, почему бы не покончить с этим прямо сейчас?

– Это невозможно.

– Но почему?

– Ты получишь деньги в свое время. Поверь, я не настолько кровожадна, чтобы замышлять убийство без необходимости.

– Ну так не тверди, как попугай, «это невозможно», а объясни, в чем дело. К чему эта загадочность?

Она прикурила сигарету и швырнула спичку в камин.

– В отличие от тебя, я хорошо его знаю. Деньги – единственная ценность в его жалкой жизни. Говоришь, он побоится пойти в полицию? Как бы не так! Он скорее предпочтет сесть в тюрьму, чем позволит мне сбежать с его деньгами. И потом, у меня нет желания пускаться в бега, я хочу открыто наслаждаться богатством.

Я заглянул в глубину ее колдовских глаз – от них веяло холодом.

– Чтобы нам было легче поладить друг с другом, лучше бы тебе понять одну вещь: я не дурак. У меня есть мозги, и я ими пользуюсь – поверь, это не бахвальство, а констатация факта. Так вот: ты лжешь. Тебе чертовски хорошо известно, что он никогда не натравит на тебя полицию. При его осторожности подставиться из-за горстки бриллиантов и оказаться за решеткой на годы? Не смеши меня.

– Не стоит быть чересчур умным, Фрэнк.

– Ничего не могу с собой поделать. На первый взгляд самое простое – взять деньги и исчезнуть, это куда безопаснее убийства. Но сделать этого ты не можешь. Напрашивается вопрос: почему? Хочешь услышать мою версию? У него что-то есть на тебя: что-то, что тебе хотелось бы скрыть от всех, включая меня и особенно полицию. Чтобы отомстить, он раскроет твой секрет не задумываясь, и ты попадешь в переплет, причем не из-за кражи, а из-за каких-то прошлых грехов. Я угадал?

– Ты ж такой сообразительный, все знаешь, зачем спрашиваешь?

– Не злись. Раз мы теперь вместе, хорошо бы, чтоб в твоей хорошенькой умной головке отложилась простая мысль: я собираюсь помочь тебе и, если тебе нужна моя помощь, ты должна мне доверять.

Она молчала.

– И еще. Когда я искал в твоей комнате пишущую машинку, мне под руку попалась шкатулка с письмами. Весьма занимательное чтиво, между прочим, но меня удивила одна вещь: почему, имея десятки брачных предложений от куда более симпатичных персон, ты выбрала такую хищную маленькую сволочь, как Зарек? В голове не укладывалось, как такая красавица могла связать жизнь с форменным уродом. Теперь все прояснилось, конечно: ты просто не посмела ему отказать. Вот почему ты до сих пор с ним. Вот почему рано или поздно тебе придется родить ему ребенка. Вот почему ты не можешь сбежать с его деньгами, и вот почему ты хочешь заставить его замолчать раз и навсегда.

Она резко села – полы халата распахнуты, кулаки сжаты, лицо побелело как мел.

– Нечто в этом роде, Фрэнк, нечто в этом роде. И как ты намерен теперь поступить?

– Предлагаю два варианта на выбор. Я могу убраться из этого дома и оставить тебя играть в игры с отравлением, сколько твоей душе угодно. То, что в этом случае тебе прямая дорога на виселицу, ясно как божий день. И это будет весьма досадно, Рита. Ты слишком красива, чтобы умереть так бездарно. Или же я могу остаться, но тогда мы должны доверять друг другу. Меня не интересует, чем он тебя шантажирует, но я хочу знать, где он прячет бабки. А потом я придумаю, как его убить – с гарантией и без риска. Кстати, сколько ты собираешься мне заплатить, если дело выгорит?

Она замерла, настороженно изучая мое лицо:

– Сколько ты хочешь?

– Все. И тебя, чтобы было с кем тратить деньги.

– Уверен насчет меня?

– Абсолютно.

– Его тайник в амбаре, Фрэнк. Не знаю, где точно, но, не сомневаюсь, деньги зарыты там. Нам придется повозиться, чтобы отыскать их.

– Откуда такая уверенность?

– Сразу после нашего приезда он закрылся в амбаре с лопатой, очень возбужденный, и не отпирал дверь пару часов. Они там, больше им быть негде.

– Мои условия тебя устраивают?

– Обещаешь, что убийство не вызовет подозрений?

– Если я не придумаю безопасного способа, даже браться за это не буду. Шея мне дороже полутораста тысяч фунтов. Так что не сомневайся: либо убийство будет идеальным, либо его не будет вообще.

– Тогда забирай все, Фрэнк, и меня в придачу.

Я дал ей время переодеться, и мы отправились к амбару.

– Думаешь, где-то здесь?

– Больше негде.

Я огляделся: амбар был забит вещами, обычными для такого места, – стожок сена в углу, несколько тюков соломы, внушительная поленница дров, гора угля, пара клеток для цыплят, электрическая сенокосилка, рулоны проволочной сетки. В общем-то, и повернуться негде.

– Когда привезли дрова и уголь – до того, как он здесь возился, или после?

– После.

– Значит, тайник может быть под любой из куч?

– Да.

Каблуком я попробовал на прочность земляной пол – твердый, как цемент.

– Ты уверена, что, кроме лопаты, он не взял с собой ничего?

Она следила за каждым моим движением с кошачьей настороженностью.

– Совсем забыла: вроде бы у него была еще и кирка.

Без кирки ему бы ни за что не вырыть яму в этом полу, но я не стал этого говорить. Среди инструментов в хозяйственной пристройке не было никакой кирки, но и об этом я умолчал.

Она беззастенчиво лгала: деньги хранились где угодно, только не в амбаре.

Подозрения, закравшиеся у меня, еще когда она скармливала мне эту байку, превратились в железную уверенность. Да чтобы Зарек прятал ценности там, где их могут завалить тоннами топлива? Просто смешно. Кому, как не ему, понимать: случись срочная нужда в деньгах, его силенок не хватит поднять и ведро угля. Нет, доступ к ним должен быть быстрым и беспрепятственным.

Все это выбило меня из колеи. Нужно было прийти в себя и хорошенько над этим поразмышлять, покуда она тешится иллюзией, что ей удалось меня надуть. Я перебросил с места на место пару бревен, притворяясь, будто исследую землю.

– Не трогай ничего! Если он заподозрит, что здесь что-то искали, он все перепрячет.

– Ты права.

Я оставил в покое бревна.

– Придется гору всего перетаскать, чтобы расчистить пол, – работы как минимум на неделю.

– О, времени будет предостаточно – когда мы избавимся от него.

Понятно: единственное, что ее заботит, – как бы поскорее прикончить Зарека.

– Ладно, в этом бедламе без расчистки все равно ничего не найти, так что можно пойти пропустить стаканчик.

Ожидая ее у двери, я продолжил нарочито будничным тоном:

– Значит, ты уверена насчет тайника, да?

– Он заперся с киркой и лопатой на несколько часов. Когда вышел, тяжело дышал, а ботинки были измазаны в земле. Он определенно что-то зарыл, и что еще это могло быть?

– Тогда, похоже, деньги действительно здесь. Ты не заметила случайно, не нес ли он что-нибудь с собой, направляясь в амбар? Кроме инструментов, я имею в виду?

На долю секунды она заколебалась:

– Кстати, да, припоминаю, вроде бы что-то громоздкое топорщилось у него под пальто.

Я отвернулся, скрывая усмешку. Ее ложь была такой же убедительной, как улыбка политика.

Потоки дождя заливали оконное стекло моей каморки, ветер бился о стены дома, обрушивался на старые тисы, заставляя их кряхтеть и стонать, отчаянно размахивая ветвями.

Растянувшись на кровати, с тлеющей сигаретой в зубах, я мрачно размышлял.

После обеда я объявил ей, что хочу обдумать ситуацию в одиночестве.

– Лучше бы нам поторопиться, Фрэнк.

– Знаю, но не собираюсь лететь очертя голову неведомо куда. Я говорил тебе: либо я придумаю план идеального убийства, либо не стану ввязываться в дело вообще.

– Хорошо, тогда думай, конечно.

И я думал.

Главным образом о том, врет ли она насчет денег. Без сомнения, Зарек прочно держит ее на крючке, а она горит желанием заткнуть ему рот навечно, но есть ли на самом деле деньги – вот вопрос. С нее станется держать эту приманку перед моим носом просто для того, чтобы я охотнее подписался на мокрое дело.

Предположим, деньги у Зарека есть, тогда где он может их прятать? Определенно не в амбаре. В доме? Я уже перелопатил его сверху донизу и не отыскал ничего, кроме писем и пишущей машинки. Да и не стал бы он держать ничего ценного в доме, где Рита сидит одна днями напролет.

Тогда в офисе?

На первый взгляд правдоподобная версия, но что-то не припомню там сейфа, да и оставлять ценности на ночь в неохраняемом клоповнике, где в любой момент может замкнуть проводку и все сгорит дотла, я бы точно не стал, а уж Зарек по части осторожности даст мне фору. Мог ли он оставить их на сохранении у Эмми? Сомневаюсь. Рита права: когда дело касается больших денег, никто никому не верит. В машине? Бредовая идея: машины бьются на дорогах сплошь и рядом; взорвись бензиновый бак – и вуаля: вместо состояния у тебя в руках горсть пепла. Где же тогда?

Я прикурил очередную сигарету и хмуро уставился в потолок: с чего я вообще вообразил, что у Зарека есть деньги? С другой стороны, почему бы им у него не быть? Как мошенник, подвизающийся на валютном черном рынке, он нуждается в крупных суммах для трансакций. Воротилы подпольного бизнеса, насколько мне известно из газет, стоят порядка той суммы, о которой говорила Рита. Так что все довольно правдоподобно.

И кстати, о бриллиантах.

Пригоршню камешков я видел своими глазами у Зарека на письменном столе, это если забыть о колечке Эмми. Не бесспорные доказательства, но кое-что.

Даже если она преувеличила сумму вдвое, чтобы вернее подтолкнуть меня к убийству, остается семьдесят пять тысяч – чертова прорва фунтов. Признаться, и половины от них мне хватило бы с лихвой.

Допустим, Зарек – мелкая сошка и имеет, скажем, тысяч пятнадцать, что тогда? Да хоть пять! Если удастся наложить на них руку, это будет сто процентов прибыли без всякого риска.

Картинка начала наконец складываться.

Деньги есть, их не может не быть – в этом я уверен. По большому счету мне действительно все равно, пять там тысяч или сто пятьдесят. Главное, ничего, что заинтересовало бы полицию, у Зарека на меня нет, а на кражу жаловаться он не побежит, – стало быть, сколько денег ни есть, все они – легкая добыча.

А вот если я хочу получить еще и ее, то дело дрянь: тут уж без убийства не обойтись. Поневоле задумаешься, стоит ли оно того. Бесспорно, Рита великолепна в своем роде, однако я не настолько слаб на голову, чтобы рисковать из-за женщины шеей. Да и убивать из-за нее Зарека я не намерен. Придется подыграть ей, конечно; но приберу к рукам цацки – и, прощай, красавица, нам больше не по пути.

Так или иначе, сейчас никаких сомнений на мой счет у нее закрасться не должно, значит необходимо придумать по-настоящему убедительный способ убийства – надежный и не вызывающий подозрений.

Рита должна поверить мне – и это не пара пустяков, а ведь надо еще заставить Зарека вытащить деньги из тайничка. Сама кража, уверен, пройдет как по маслу, но Рита… Не следует забывать: она опасная женщина. С особами, запросто планирующими убийство собственных мужей, лучше держать ухо востро.

Я прикрыл глаза и включил мозги на полную мощность.

Раз уж Рита мне поверила, надо начинать игру, и первый ход в ней – напугать Зарека так, чтоб он был готов бежать отсюда хоть на край света.

Среди трюков, которым нас обучали в спецназе, было умение сооружать довольно эффективные самострелы, и мне пришло в голову, что подобная игрушка поможет поддать жару его паранойе.

Поэтому на следующее утро я решил съездить в Лондон за взрывателем, парочку таких я позаимствовал с армейского склада как раз перед демобилизацией. Эти штуки вовсю использовались во время войны, чтобы управлять смертью на расстоянии, и я стянул его вместе с несколькими другими образчиками казенного имущества в качестве сувенира из прошлой беззаботной жизни. Припомнив, что взрыватель остался в чемодане с барахлом у Нетты, я почувствовал возбуждение. Час или два в ее компании внесли бы приятное разнообразие в беспокойную жизнь на вулкане с Ритой.

Развалившись в кресле у камина, я представлял Нетту в разных соблазнительных позах и ждал, пока Рита закончит стелить постель, когда вдруг зазвонил телефон.

Все еще в грезах о Нетте, я автоматически снял трубку:

– Алло.

Около секунды в трубке слышалось лишь слабое гудение, затем голос Эмми произнес:

– Митчелл?

Что ж, признаю – я растерялся. Правду сказать, услышав этот подвывающий голос, я просто оцепенел.

Эмми прекрасно знала, что сейчас я должен находиться за десятки миль от «Четырех ветров», однако тем не менее в девять утра я отвечаю на звонок, проведя, без сомнения, ночь в доме, наедине с женой Зарека. Выпестованный сценарий на глазах разлетался на куски.

– Алло, это вы, Митчелл?

Мысли метались в голове, как ошалевшие мыши; я не мог сосредоточиться, не мог вымолвить ни слова, не мог шевельнуть рукой. Застыв от ужаса, я едва дышал.

– Алло, алло…

В комнату влетела Рита и, бросив взгляд на мое бледное, мокрое от пота лицо, мгновенно поняла, что случилось.

– Скажи, что ошиблись номером, идиот, – прошипела она.

– Какой номер вам нужен? – Звуки, вылетавшие из моего рта, скорее напоминали лягушачье кваканье, нежели человеческую речь.

– Топхэм, двести двадцать девять. Это Митчелл?

– Вы ошиблись номером. – Я бросил трубку.

– Идиот! Проклятый идиот!

– Успокойся и не ори на меня!

– Если она расскажет ему…

– Заткнись! Она даже не узнала мой голос.

Телефон зазвонил снова.

Оттолкнув меня, Рита схватила телефонную трубку, собранная и холодная, как стилет.

– Алло? Да, это миссис Зарек. О, здравствуйте, мисс Перл. В самом деле? Тогда мне лучше встретить его. Конечно не трудно.

Я не сводил с нее остекленевшего взгляда, вслушиваясь в ноющий голос в трубке.

– Кто, Митчелл? Нет, я не видела его с отъезда Гарри. Нет, не знаю. Да. Спасибо, что предупредили.

Она повесила трубку и поджала губы:

– Беспечный болван! Чего стоит твоя болтовня о безопасности, если ты лажаешься при первой возможности? Если она сболтнет Зареку, что обнаружила тебя здесь, ты вылетишь отсюда в два счета. Что тогда мы будем делать?

Я почти пришел в себя.

– Не сболтнет. И довольно об этом! Он возвращается?

– Самолет прилетает в девять сорок пять. Я должна его встретить.

На нетвердых ногах я подошел к буфету налить виски.

– Сегодня вечером?

– Да.

Я залпом проглотил обжигающую жидкость.

– Что она говорила обо мне?

– Спрашивала, не крутился ли ты поблизости. Сказала, что хотела дать тебе знать о его возвращении, но не смогла найти.

– Считаешь, она что-то заподозрила?

– Откуда мне знать? Если это твой способ контролировать ситуацию…

– Хватит, я сказал! Это больше не повторится.

– Уж постарайся. Думала, у тебя нервы покрепче.

– Все в порядке с моими нервами! Просто она застала меня врасплох.

– Бабушке своей расскажи. Ты дрожал как кролик.

– Ты уймешься когда-нибудь? Я сказал – хватит; что непонятно?

Стиснув зубы, она отвернулась к окну. Меня все еще бросало в холодный пот, но алкоголь начал разливаться теплом по венам, и слабость в ногах прошла.

– Мне нужно кое-что забрать в Лондоне. Заодно зайду в офис проверить, как там Эмми, развею ее подозрения, если понадобится. Кроме того, домой Зарека должен привезти именно я.

Она наконец снова взглянула на меня:

– Что ты хотел забрать в Лондоне?

– Небольшую штуковину, которая напугает Зарека до чертиков. Не забивай себе мозги – меньше знаешь, крепче спишь.

Ее глаза остановились на мне с бдительной настороженностью.

– И у кого она хранится?

Этого следовало ожидать. Я напустил на себя простодушный вид.

– У старого приятеля, вместе с остальным моим барахлом. А какая разница?

– Не у Нетты, надеюсь?

Я энергично замотал головой:

– Разумеется, нет. Выкинь ее из головы, как я – Бориса. Я не видел Нетту сто лет и не собираюсь встречаться с ней сейчас. Довольна?

Она с подозрением заглянула мне в лицо. Но лжец я непревзойденный – мои распахнутые глаза были невинны, как у младенца, и мало-помалу она расслабилась.

– Не могу поверить, что он уже возвращается.

– Ничего не поделаешь. И не забывай – игра началась; так что, чтобы ни случилось, ничему не удивляйся.

– Надеюсь, у тебя все получится, Фрэнк.

Не успел я подрулить к воротам фермы, как Рита уже бежала навстречу. Шел шестой час и сумерки начинали спускаться на землю. В воздухе пахло дождем, громады свинцовых туч надвигались с запада, медленно поглощая бледную небесную синь.

– Ты говорил с ней?

Я вылез из машины и захлопнул дверцу.

– Да, и заставил подавиться собственными словами. Жаль ты не видела, как перекосилась ее рожа, когда пришлось извиняться.

Она оглядела меня с подозрением:

– Ты задержался.

– Парнишки, у которого я храню пожитки, не было на месте. Битых три часа пришлось болтаться возле его берлоги, пока он наконец не объявился. Это было чертовски утомительно.

Ее пристальный взгляд меня не смутил. Пусть хоть обыщет. После десяти минут, которые я провел перед зеркалом в туалете на Чаринг-Кросс, уничтожая следы пудры и помады, черта лысого она обнаружит.

– Мне нужно кое-что сделать.

Как приклеенная она проследовала за мной в амбар и уселась рядом, наблюдая, как я раскладываю вокруг деревянные бруски и инструменты.

– Что ты собираешься делать?

– Увидишь.

Я отпилил две доски по три фута, соединил под прямым углом, соорудив нечто вроде небольшой полки, затем в вертикальной доске просверлил пару дырок.

– Сгоняй за кольтом, будь так любезна. Он в нижнем ящике стола. Только не урони – он заряжен.

Пока ее не было, прикрутил к вертикальной доске взрыватель – аккуратную штучку, напоминающую заводной моторчик из детского конструктора, только побольше.

Она вернулась с револьвером и протянула его мне. Я вытащил магазин и извлек патроны.

– И зачем все это?

– Сейчас покажу. Видишь эту вещицу? Она запускается заводным механизмом – либо по времени, если мы повернем диск в эту сторону, либо от вибрации, если повернуть диск в обратном направлении. И тогда вон тот крючок или выдернет чеку из гранаты, или нажмет на курок. Достаточно просто. Предположим, ты проходишь мимо этого устройства, от вибрации механизм срабатывает – и бомба взрывается. Мы использовали такие штуки в уличных боях. Когда становилось жарко, просто устанавливали таймер и сматывались. Каждые две-три минуты механизм нажимал на курок, и фрицы думали, что мы все еще под колпаком.

Она слушала с возрастающим нетерпением.

– Сейчас-то все это тебе зачем?

– Представь: мы втроем сидим в гостиной, внезапно раздается выстрел и оконное стекло разлетается вдребезги. Да Зареку небо с овчинку покажется. Причем мы, заметь, останемся вне подозрений. А вот если я буду снаружи, это наведет его на ненужные мысли. Так что игрушка обеспечит мне алиби.

– Но может пострадать кто-то из нас.

– Не волнуйся, я обо всем позабочусь.

– А я волнуюсь. Почему нельзя использовать холостые патроны?

– Потому что окно должно быть разбито. Все пойдет как по маслу – я направлю ствол повыше.

– А если пуля попадет в него?

– Черта с два она попадет в него! Прекращаем дискуссию.

– Если пуля попадет в него, сюда набегут полицейские, Фрэнк. Мне не нравится эта идея, придумай что-то получше.

– Он будет в абсолютной безопасности! Я способен установить ствол в нужном мне направлении. Он будет сидеть согнувшись, пуля пролетит на четыре фута выше его, и тебя, и меня. Достаточная страховка, как ты считаешь?

– Откуда ты знаешь, что он будет сидеть согнувшись?

– Потому что он будет играть со мной в шахматы, дьявол тебя побери! Ты докучливей зубной боли!

Я прикрутил полочку болтом к стене амбара, убедившись, что при необходимости смогу легко ее оторвать. После выстрела нужно будет избавиться от самострела без проволочек, хотя наверняка Зарека наружу и калачом не выманишь. Я закрепил кольт на полке, нацелив точно на окно гостиной.

– Иди в гостиную, включи свет и встань посреди комнаты. Хочу убедиться, что правильно установил прицел.

– Оружие не заряжено?

– Разумеется, нет! Не заметила, как я разрядил его?

– Покажи патроны.

Я уставился на нее в удивлении. Ни проблеска эмоций на каменном лице.

– Ты ведь видела, как я вынимал их, разве нет?

– Покажи мне патроны.

Даже тогда до меня не дошло, в чем дело. Вытащил патроны из кармана и высыпал на ладонь.

– Семь штук. Удовлетворилась?

– Нет. Дай мне взглянуть на оружие.

– На кой черт тебе это понадобилось?

– Не хочу стать жертвой несчастного случая. Не дам в себя целиться, пока не буду уверена, что не схлопочу ненароком пулю.

Я силился улыбнуться, но не смог, чувствуя, как предательские мурашки покалывают кожу.

– Звучит так, будто ты ожидаешь, что я попытаюсь убить тебя.

Зеленые глаза смотрели холодно и жестко.

– А кто сказал, что я тебе это позволю?

Утром Зарек и носа наружу не высунул, обосновавшись у камина в гостиной с опущенными шторами и зажженным электричеством.

Похоже, мой самострел не пригодится: еще одна такая ночь – и он тронется рассудком.

Я маялся рядом с ним, куря сигарету за сигаретой, старательно изображая беспокойство и вяло кивая в такт его горестным причитаниям.

– Как по мне, мистер Зарек, – мне наконец удалось вклиниться в паузу, – надо встретиться с ними лицом к лицу. Прячась, вы губите себя и свой бизнес. Выманим их на свет божий, и я займусь мерзавцами по-настоящему. Что пользы прятаться за запертыми ставнями? Все равно рано или поздно придется выйти, а ждать эти ребята умеют.

Он облизнул пересохшие губы:

– Лучше подождать. Не вижу нужды в неоправданном риске.

– Воля ваша, конечно. Можно сидеть здесь хоть до второго пришествия, но кто поручится, что они не нанесут удар, стоит вам появиться в офисе?

– Значит, мне нужно скрыться.

Ну наконец-то! Все утро я дожидался этого момента.

– Скрыться? Что вы имеете в виду?

– Покинуть страну. Деньги у меня есть, так что можно отлично устроиться в Париже. Все, что мне нужно, – это мой сын и немного покоя.

– Неплохо задумано, но этим вы распишетесь в своем бессилии.

Он нахмурился:

– Мне все равно. Я устал от волнений, они изматывают меня, делают больным. Может, оно и к лучшему. Ничто не мешает мне зарабатывать деньги в Париже.

– Слушайте, а это выход! Вполне может сработать.

На секунду он задумался и удовлетворенно хрюкнул:

– Решено! Продаем дом – и в Париж!

– Попридержите коней, мистер Зарек. Миссис Зарек может и не согласиться.

– Я по горло сыт этой страной! Бессонные ночи, угрозы, теперь бандиты следят за домом. Сколько можно терпеть? Уезжаем!

– Но почему Париж? Почему не Америка? Вы могли бы сколотить капитал в Нью-Йорке.

Он на секунду задумался:

– Тоже идея. Но сначала – в Париж. Америка подождет рождения моего сына. Да, неплохая идея…

Я сидел напротив него, откинувшись на спинку кресла, вдыхал сигаретный дым и почти воочию видел, как ворочаются мысли в его черепной коробке.

Эмоции пробегали по его лицу, как волны по прибрежному песку, вынося из глубин сознания реликты радостей, огорчений, тревог; но вот складки на лбу разгладились, и я понял: клиент созрел.

Когда он протянул руку к телефону, я вскочил с кресла, пробормотав:

– Пройдусь, пожалуй, пока вы звоните, посмотрю, что да как.

– Передайте миссис Зарек: мы ждем к обеду мисс Перл.

Ага, значит, он собирается огорошить милашку Эмми. Жаль не увижу ее физиономии при столь радостном известии.

Насвистывая, я отправился на кухню.

– Ну?

– Дело практически сделано. Он собирается сматывать удочки.

– Он сам сказал?

– И не только сказал, а даже вызвал сюда Эмми. Как думаешь, для чего?

– Она может отговорить его.

– Определенно попытается. Но у меня остался козырь в рукаве – мой славный самострел. Посмотрим, чья возьмет.

– Мне не нравится эта идея, Фрэнк.

– Да не собираюсь я его использовать без крайней необходимости. Лучше пойди обработай его до прихода Эмми. Не забудь, он должен уехать один, так что придумай что-нибудь. Настаивай, что именно ты, а не Эмми будешь продавать дом и мебель. Ну, давай, детка, не подкачай!

Она подошла почти вплотную и запрокинула лицо:

– Поцелуй меня, Фрэнк.

У меня не было никакого желания этого делать. Трудно представить, но сейчас она вызывала у меня почти отвращение.

– Лучше иди к нему, ему сейчас нужен собеседник.

Она потянулась ко мне, и я ее поцеловал. А что еще оставалось, если я не хотел раскрывать карты раньше времени? Ее губы были жесткими и сухими, и целовать ее было все равно что собственную бабушку.

Она слегка отстранилась, придерживая меня за плечи.

– Уверен, что все еще хочешь меня вместе с деньгами, Фрэнк?

– Даже не сомневайся.

Она коснулась пальцами моей щеки, улыбнулась, но в глазах ее плескался холод.

– Главное, чтоб ты не сомневался.

Эмми приехала на местном такси незадолго до полудня. Я смотрел из окна своей спальни, как она выбирается из машины и трусит к дому с лицом рвущегося в бой тореадора.

Скрипнула дверь, и я нервно обернулся. В комнату вошла Рита.

– Все будет в порядке.

– Надеюсь. Вот, любуюсь прибытием Эмми. С Зареком все улажено?

– Там нечего было улаживать. Он заявил, что нам необходимо уехать, и я позволила себя в этом убедить. Но дала понять, что в моем положении опасны излишние волнения, поэтому лучше ему вначале поехать туда одному, снять квартиру, а когда все устроится, вызвать к себе меня. Я между тем займусь продажей дома и всего остального.

– И он клюнул на это?

– Стоит намекнуть, будто что-то может повредить ребенку, и он соглашается на все.

– Когда он собирается уезжать?

– Говорил о конце недели. – Она поймала мой взгляд. – Времени у нас в обрез. Через день или два станет понятно, где находятся деньги, здесь или в Лондоне. Если он не поедет в Лондон, деньги здесь.

– Ты права.

– Так когда ты сделаешь это, Фрэнк?

– Тогда, когда буду уверен, что деньги у него. Может, даже стоит подождать, пока он упакует вещи и приготовится выходить.

– А если Эмми заявится проводить его?

– Придется рискнуть. В любом случае раньше десяти утра она не приедет. Нам нужно будет провернуть все раньше, а потом сказать ей, что его уже нет.

– Надеюсь, она вообще не придет.

– Да, это бы все упростило.

К шести вечера я был сыт по горло веселенькой атмосферой в доме и, маясь от неприкаянности, даже выпил бо́льшую часть из припрятанной в гараже бутылки скотча.

Нервы у всех были натянуты как струны. Рита спряталась где-то наверху, Зарек с Эмми опять уединились в гостиной. Трудно было предугадать, как в итоге карты лягут, но, по крайней мере, убеждать Эмми в опасности ситуации больше не приходилось.

Зарек потребовал приватной беседы с Эмми, едва придя в себя после перевязки.

Я счел за благо удалиться, пробубнив, что собираюсь поискать затаившихся злоумышленников. Все трое проводили меня презрительными взглядами, но их мнение о моей особе волновало меня сейчас как прошлогодний снег.

Сделав в промозглой тьме пару кругов вокруг двора, я на цыпочках прокрался назад в дом и приник ухом к двери гостиной. Напрасный труд – эти двое в искусстве шептаться были явно не новичками, и из-за двери не доносилось даже неразборчивого бормотания.

Я прослонялся в холле еще с полчаса, выругался от души и отправился в гараж угоститься виски.

Когда я прикуривал вторую сигарету, в темноте раздались шаги.

– Стой, кто идет?

– Доволен собой?

– Кто бы говорил! Не ты ли практически подвела нас под монастырь своей истерикой?

Она появилась из темноты, словно гигантская ночная бабочка, прилетевшая на свет фар.

– Какой же ты дурак! Я же говорила не использовать оружие. Полюбуйся, что ты натворил, – едва не убил его.

– Если мне не изменяет память, он выжил. И хватит на меня наезжать. Я обещал их напугать, – кто скажет, что у меня не получилось? Держу пари, Зарек больше не горит желанием остаться.

– Он улетает десятичасовым самолетом.

– Сегодня?

– Вот именно. – Ее голос надломился как сухая ветка.

Она прерывисто дышала и продолжала надвигаться на меня довольно угрожающим образом.

– Мы ведь этого и хотели, разве нет?

– Я уничтожу тебя, придурок!

От ненависти в ее голосе у меня заныли внутренности.

– Не волнуйся так. В чем, собственно, дело?

Как бы невзначай, я попятился в темноту гаража.

– Слабоумный упрямый идиот! Не мог подождать, пока отсюда уберется Эмми? Теперь она взялась организовывать его отъезд сама. Позвонила в аэропорт той его стюардессе и договорилась о времени.

Сказать по правде, это была ее головная боль, не моя. Но понять, отчего она взбеленилась, можно. Наличие мисс Робинсон несколько меняло расклад: убивать его, зная, что она дожидается в аэропорту, не имело смысла. Я как-то упустил ее из вида, сочиняя сценарий.

– Н-да. Раз она ждет его, значит собирается посадить на самолет. В таком случае мы в тупике.

– Да что ты говоришь? И что за напыщенный всезнайка в этом виноват?

– Откуда ж мне было знать?

Она все еще медленно надвигалась на меня. Внезапно в ее руке блеснула сталь.

Я перехватил ее запястье:

– Эй, постой-ка, что это ты задумала?

Она кинулась на меня, скрипя зубами от ярости и замахнувшись для удара свободной рукой. Схватив ее за второе запястье и прижав к стене, не обращая внимания на плевки и шипение, я принялся выкручивать кисть, покуда нож не звякнул о пол.

– Я убью тебя, безмозглая, самодовольная обезьяна! – Она словно выплевывала слова мне в лицо.

Я дернул ее на себя и со всего размаху впечатал в стену, так что едва не вышиб дух.

– Заткнись или будешь жалеть об этом всю жизнь!

Ее ноги подкосились, и она сползла на пол.

– Я сделал все, что мог. Это просто не сработало. Бывает. Ничего не поделаешь.

Так, если Зарек сматывает удочки сегодня, значит бриллианты и деньги в доме.

А стрельба-то сработала лучше, чем показалось на первый взгляд. Она не только поставила крест на убийстве, но и предоставила мне долгожданный шанс. Конечно, всегда возможны неожиданности, но теперь-то я абсолютно уверен: когда Зарек выйдет из дома, все сокровища будут в пальто. И я получу их, даже если придется держать под дулом пистолета и его, и Эмми, и Риту.

Уже возле дома я услышал рев подъезжающего автомобиля. Мимо, не удостоив меня взглядом, просеменила Эмми и неуклюже влезла в салон машины. Такси, кряхтя, подалось назад и медленно покатило прочь. Интересно, куда это она намылилась?

Укутанный в плед, Зарек возлежал на кушетке в гостиной. Его руки дергались под шерстяной тканью, как разыгравшиеся котята.

– Я глубоко сожалею…

– Где оружие, Фрэнк? – Его голос дрожал не меньше рук.

Не Эмми ли надоумила его, что в происшествии со стрельбой что-то нечисто? Но меня так просто не поймать: кольт был вычищен, смазан и перезаряжен в первую же свободную минуту. Так что он поздно спохватился.

Я протянул ему пистолет.

Он тщательно обнюхал дуло, выдвинул магазин и пересчитал патроны.

После чего, к моему удивлению, сунул оружие в карман.

– Так вы даже ни разу не выстрелили из него, Фрэнк?

– Вы, конечно, вправе сердиться, мистер Зарек, но, когда я выбежал из дому, никого уже не было.

– Пользы от вас как от телохранителя оказалось не много.

– Не думаю, что они хотели застрелить вас.

Он угрюмо промолчал.

– Если вы считаете, что это моя вина…

– Какая теперь разница? Что толку в оправданиях? Вот двадцать фунтов; думаю, мы в расчете, хей?

– Оставьте себе. Я не заслужил их. И я действительно сожалею, мистер Зарек.

Он протянул мне двадцать однофунтовых банкнот:

– Это то, что я вам должен. Я больше не нуждаюсь в ваших услугах. Берите.

– Не настаивайте. Черт с ними – я их не заработал. Мне чертовски жаль, что вы во мне разочарованы, мистер Зарек. Признаю, я наобещал с три короба, но мне в голову не могло прийти, что они примутся палить по вам. Да и кому бы пришло?

По его лицу скользнула тень удовольствия, и я понял: возможность сохранить деньги пришлась ему по душе.

– Я бы все-таки взял их на вашем месте.

– Нет.

Пачка купюр исчезла в его кармане.

– Ну, после всего вы все же бросились за бандитом…

Полулежащий в кресле перед камином Зарек походил на мумию: только темные бусинки глаз блестели на перемотанном бинтами лице. Тут во всяком случае я потрудился на славу.

– Теперь вы, конечно, уедете? – Вытащив портсигар, я предложил Зареку сигарету.

Он сжал ее неловкими пальцами, после нескольких попыток нащупал среди слоев марли рот и сунул сигарету в брешь между бинтами.

– Даже Эмми настаивает на отъезде. Она купит мне билет на десятичасовой самолет.

Я устроился напротив него:

– А не безопаснее ли подождать до рассвета?

– Я поеду сегодня.

– Могу проводить вас в аэропорт.

– Все в порядке, меня довезет миссис Зарек.

Похоже, Эмми с ними ехать не собирается.

– Дорога в это время довольно пустынна. Что угодно может случиться. Я мог бы для страховки сидеть сзади с оружием.

Он заколебался.

– Хорошо, будете сидеть сзади, но пистолет останется у меня.

– Поступайте, как вам удобнее.

По крайней мере, удалось навязаться в сопровождающие.

Я ожидал в гостиной, пока супруги упакуют вещи, когда зазвонил телефон. Подняв трубку, я услышал певучий девичий голосок:

– Мистер Зарек? Это мисс Робинсон.

– Он занят. Можете оставить сообщение мне.

– Не могли бы вы передать ему, что десятичасовой рейс отложен? Как минимум до десяти двадцати. Я знаю, он очень не любит задержек.

Ага, малютка из кожи вон лезет, чтобы заработать свои последние пять фунтов.

– Непременно передам. – Я повесил трубку.

Ничего передавать ему я, конечно, не собирался. Задержка пришлась очень кстати, и надо воспользоваться ею с умом. В доме у меня связаны руки, но, как только он ступит за порог, придет время действовать. Тогда, когда исчезнут последние сомнения, что ценности при нем.

Появилась Рита, с лицом белее мела и густыми тенями под глазами.

– Кто звонил?

– Мисс Робинсон. Сказала, вылет самолета перенесли на девять сорок. Так что лучше тебе поторопить его.

Она посмотрела на меня с подозрением и вышла.

Подождав немного, я выскользнул в холл и прислушался: супруги наверху что-то бурно обсуждали.

Что ж, пока суд да дело, можно собраться с мыслями. Прежде всего, необходимо заполучить назад оружие – это первый и самый существенный пункт плана. Скорее всего, кольт в кармане пальто. И если я буднично, как бы между прочим, скажу: «Дайте-ка пистолет на секунду, хочу проверить, все ли с ним в порядке», он протянет мне его автоматически. Даже если заупрямится, справиться с ним несложно. А вот с Ритой придется повозиться. Главное – не дать ей возможности опомниться: она сильна, сообразительна и опасна. Думаю, хороший удар в челюсть успокоит ее на пару минут, – чтобы выпотрошить пальто, больше мне и не нужно. После этого останется только прыгнуть в машину и удирать без оглядки. А коль скоро мне удастся скрыться, Зареку и его дражайшей половине придется принять потерю цацек как данность.

От усиленных раздумий ломило виски. Не мешало бы им поторопиться.

Наверху послышались шаги. Рита спускалась по лестнице.

– Нам нужно двигаться.

Она ничего не ответила. В синем брючном костюме, без шляпы, но с манто, наброшенном на плечи, она выглядела до крайности взвинченной.

– Когда он собирается…

Я подавился остатком фразы: в руке она держала пистолет. Холодные ручейки пота заструились по моему позвоночнику.

– Для чего это у тебя?

Опять этот тяжелый, изучающий взгляд.

– Зрение у него неважное, поэтому оружие будет у меня. Он хочет, чтобы ты вел машину.

– А не разумнее ли передать пистолет мне?

Она навела на меня дуло со скучающе-рассеянным видом, словно бы невзначай, но намек был более чем прозрачен.

– У меня он будет в большей сохранности.

Зарек, споро перебирая тонкими ножками, почти скатился по ступенькам.

– Выходим, выходим! Митчелл, ступайте вперед, удостоверьтесь, что все спокойно.

Последняя попытка:

– Мне не помешал бы пистолет.

– Жена настаивает, чтобы оружие находилось у нее.

Ну вот и все.

Я вышел первым. Кольт в ее руках действовал мне на нервы. Что-то подсказывало: она не станет долго сомневаться, прежде чем нажать на курок.

Вечерок, похоже, не задался.

Я гнал машину по темной пустынной магистрали и мучительно размышлял. Раскусила ли она меня? Или все это – вереница случайных совпадений, и никто меня ни в чем не подозревает, попросту считая туповатым, ни на что не годным позером? Как бы то ни было, выхода из сложившейся ситуации не находилось, и я мчался сквозь темноту, до отказа выжимая педаль акселератора, раздавленный горечью и разочарованием.

Он сидел рядом, касаясь рукавом пальто моего предплечья. Она сверлила взглядом мой затылок, с кольтом на коленях. Дорога словно вымерла, лишь верстовые столбы, выхваченные светом фар, проносились мимо, но ни единого шанса содрать с Зарека проклятое пальто, не нарвавшись на пулю, не было.

Впереди замаячили огни аэропорта. Мы прибыли за час до отправления самолета. Что ж, за час многое может произойти. Я затормозил у входа в зал ожидания.

– Приведите мисс Робинсон.

– Прямо сюда, вы имеете в виду?

– Именно.

Остановившись в дверях, я оглядел зал, щурясь от яркого света. Мисс Робинсон упоенно щебетала у стойки регистрации с упитанным пожилым джентльменом, на вид стоящим не меньше миллиона фунтов.

Малютка проявляла недюжинную сообразительность, выуживая из толпы ребят с тугим кошельком.

Нарочито развязной походкой я подошел к стойке:

– У вас не найдется минутки, мисс Робинсон?

Упитанный тип нахмурил брови; кажется, своим появлением я испортил начало того, что обещало стать нежной дружбой.

– Не смею вас больше задерживать, моя дорогая.

– Я прослежу, чтоб вам доставили багаж, как только он прибудет, мистер Оппенгеймер.

Он с достоинством удалился, напоследок пронзив меня еще одним уничижительным взглядом.

– Недурная работа. С подрастающим поколением выходит так же славно или вы приберегаете чары исключительно для богатеньких старичков?

Ее щеки окрасились легким румянцем.

– Мистер Зарек приехал?

– Он прямо за дверью. Миссис Зарек, кстати, тоже, так что не переусердствуйте с радушием.

Побагровев и гневно раздувая ноздри, она ринулась к двери, оставив меня далеко позади.

Увидев щедро обмотанное бинтами лицо Зарека, она охнула и покачнулась на каблуках.

Пыльные бинты чудесно гармонировали с пестрым пальто и черной шляпой, создавая законченный образ монстра из фильма ужасов.

– Какое несчастье, мистер Зарек! Вам больно?

– Я в порядке. – Из-под бинтов его голос звучал глухо и раздраженно. – Не хочу, чтоб на меня пялились, понятно? Проведите меня сразу в самолет. Миссис Зарек обсудит с вами детали.

Она побледнела:

– Но как же… До отправления еще сорок минут.

– Сорок минут? Неслыханно! – Зарек взвился от ярости. – Какие сорок минут?!

– Но я звонила. Мистер… мистер… – Она запнулась и смешалась.

– Меня зовут Митчелл. Я сообщил, что вы звонили, и передал, с ваших слов, что самолет вылетит на двадцать минут раньше. Так что не пытайтесь валить с больной головы на здоровую.

Онемев от удивления и глупо таращась, она лишь хватала ртом воздух, словно выброшенная на берег рыбина.

– Митчелл врет, – подала голос Рита.

Это-то мне было и нужно.

– С меня довольно! – Я сердито хлопнул ладонью по бедру. – Ваша теплая компашка может отправляться ко всем чертям! Включая мистера Зарека. Во мне вы больше не нуждаетесь – здесь вам ничто не угрожает. Я ухожу. Мне есть чем заняться, кроме как выслушивать оскорбления от вашей супруги, мистер Зарек.

Не дожидаясь ответа от Зарека и не глядя на Риту, я развернулся и пружинисто зашагал к въездным воротам.

Однако далеко не ушел, а, затаившись в темноте, принялся наблюдать за развитием событий. Мисс Робинсон что-то сбивчиво объясняла, заламывая руки. Рита все еще сидела в машине. Зарек окончательно вошел в раж: казалось, он отплясывает дикарский танец, потрясая кулаками и издавая воинственные вопли.

Очевидно, мисс Робинсон пыталась уговорить его пройти в зал ожидания, а он отказывался наотрез. И я бы не бросил в него за это камень. Появление среди толпы столь экстравагантной фигуры могло, чего доброго, стать причиной массовых беспорядков.

Судя по всему, о чем-то они договорились. Рита перебралась в водительское кресло, Зарек уселся рядом, а мисс Робинсон потрусила к зданию администрации. Затем наступила долгая пауза. Наконец мисс Робинсон вернулась, возбужденно махая листом бумаги в сторону освещенного прожекторами аэроплана, стоящего ярдах в пятистах от остальных.

Короткое прощание – и Рита повела машину вдоль взлетной полосы.

Я рысью помчался следом.

Машина припарковалась возле ангара, ярдов за пятьдесят от аэроплана. Вокруг было пустынно и тихо, и я решил было подобраться поближе, но раздумал: машину заливал свет и меня заметили бы еще на подходе.

До отправления самолета оставалось двадцать пять минут.

Лежа в кустах, я терпеливо ждал, уповая на чудо. Минуты текли за минутами, унося с собой остатки призрачной надежды. Вдруг дверца «остина» распахнулась, и из салона вылез Зарек. Сердце едва не выскочило у меня из груди. Озираясь, Зарек отошел от машины на несколько ярдов и обернулся, что-то с жаром обсуждая с Ритой.

Ждать дольше не имело смысла. Под покровом мрака, медленно и бесшумно я начал продвигаться в их направлении. Зарек заковылял к ангару, Рита, выбравшись из машины, не отрывала от него глаз.

Надо было рассчитать дистанцию, чтоб, как только Зарека накроет густая тень ангара, настигнуть его одним прыжком.

Он продолжал вертеть головой во все стороны, но я знал: из-за бинтов он немногое способен увидеть. Когда он достиг ангара, я уже поджидал его там. Он остановился на пороге, подслеповато щурясь и в упор меня не замечая.

План сложился в голове за секунду. Первым делом надо зажать ему рот, чтоб он даже пискнуть не успел, потом удостовериться, что Рита не снабдила его оружием.

Когда он принялся расстегивать пальто, я выскочил из темноты. Он нервно обернулся, хрипло задышал, издал нечто вроде жалобного всхлипа, но одна моя рука уже схватила его за горло, а другая стиснула запястье.

Мои пальцы пережали его трахею, перекрывая доступ воздуха в легкие. Этому приему я научился в армии: несколько секунд давления в районе трахеи – и жертва отключается без особого вреда для здоровья. Но неожиданно Зарек оказался куда сильнее, чем я думал.

Ощутив на горле пальцы, он рванулся, свободной рукой нашарил мое лицо и вцепился в него ногтями.

Он лягался, извивался угрем, стараясь вырваться, так что пришлось выпустить его запястье, сомкнуть обе руки на шее и стукнуть о стену. Но он не унимался, продолжая сучить ногами, размахивать кулаками, силясь достичь моего лица, пару раз изловчился ударить меня ботинком по голени. Я сжимал его горло все сильнее, покрываясь испариной от подступившей паники: он давно должен был валяться без чувств. И вдруг что-то хрустнуло под пальцами. Я обмер: это был несомненный звук ломающихся шейных позвонков.

Зарек обмяк, повиснув на мне всей своей тяжестью. Холодея, я выпустил его из рук и отступил назад.

Он нескладно скользнул спиной по стене и бесформенной грудой осел в пыль.

– Что ты натворил? – В проеме двери стояла Рита, глядя на меня расширившимися от ужаса глазами.

Страшная усталость вдруг охватила меня. Я не хотел знать, что натворил.

Медленно, словно во сне, она наклонилась над ним. Я чувствовал, как в бесконечно долгой тишине кровь в моих жилах превращается в лед.

Затем она произнесла это:

– Ты убил его, Фрэнк.

Это было убийство.

Не заметка в криминальной хронике, которую рассеянно пробегаешь глазами, интересуясь лишь тем, сколько времени понадобится властям, чтобы поймать убийцу.

Не занятное повествование о некоем незнакомце, которого день и ночь преследуют по пятам, прежде чем его, с наброшенным на голову пиджаком, доставят в полицейский участок.

Не происшествие, случившееся где-то с кем-то, о котором можно с легким сердцем забыть, едва отбросив в сторону газету. Не отвлеченная мысль, значащая столь мало, что когда-то я мог ничтоже сумняшеся заявить, мол, сделаю это с легкостью.

И вот оно случилось. В реальности. И нет такой силы на земле, чтобы отменить то, что я сделал: я буду расплачиваться за это до конца своих дней.

Убийство.

Отныне ни секунды покоя не будет в моей жизни. Любой непонятный шум, внезапное движение, неожиданный окрик за спиной, шаги за дверью, скрип ступеней, тень в переулке – и я побегу, не разбирая дороги, в отчаянной попытке скрыться. Это за мной будут охотиться; и когда они поймают меня, никто не убедит их, что я не хотел его убивать. Самый изворотливый адвокат в мире не спасет меня от виселицы.

– Фрэнк!

– Убирайся!

– Вот, выпей это.

Она вложила в мою руку кожаную фляжку.

– Это бренди. Не теряй головы, Фрэнк, я помогу тебе.

Зубы застучали о горлышко, я сделал большой глоток и поперхнулся. Липкая жидкость потекла по подбородку и шее.

– Послушай, Фрэнк, еще ничего не пропало. Возьми себя в руки. У нас все еще есть шанс.

Я вглядывался в ее лицо, словно в первый раз, и видел несгибаемый дух в горящих мрачной решимостью глазах, – если есть какой-то выход, она найдет его. Только она, и никто другой.

Я схватил ее за рукав:

– Это получилось случайно, я не хотел убивать его, Рита.

– Думаешь, тебе поверят? Дело сделано – он мертв.

– Что мне делать? Я пропал! Его ждут в самолете, и, когда он не появится, его начнут искать.

– Я займу его место. Это единственный выход, Фрэнк. Надену пальто, обмотаюсь бинтами – никто не заметит разницы. Мы с ним одного роста, его пальто они видели тысячу раз. Они будут глядеть не на меня – на пальто!

– Но как же голос? Ты не можешь говорить его голосом!

– Я вообще не буду разговаривать. Жди здесь, тебя никто не должен заметить. Я подгоню машину. Сними с него пальто, Фрэнк.

Парализующий страх начал отпускать меня.

Это было похоже на выход. Немного удачи – и это станет выходом.

Я шагнул во мрак ангара и встал на колени на влажную траву у его тела. В темноте его было не разглядеть, да и меньше всего на свете я бы хотел его видеть.

Пот заливал глаза. С содроганием я коснулся грубой ткани и заставил себя расстегнуть пуговицы. Потом кое-как стянул пальто с мягкого, как тряпичная кукла, тела.

Как я хотел заполучить это пальто! И вот оно у меня, а я не удосужился даже обшарить карманы. Страх виселицы начисто стер помышления о деньгах и бриллиантах из моей головы.

Если бы бриллианты высыпались из карманов в траву, я и не подумал бы нагнуться за ними. Сознание сузилось до единственного вопроса: как избежать наказания за убийство?

Рита остановила машину в тени ангара в нескольких футах от меня и вылезла с фонариком в руках.

– Время не ждет, Фрэнк.

Протянув мне фонарик, она склонилась над трупом. Прикрывая электрический свет ладонью, я смотрел, как она снимает с него шляпу, разматывает бинты. Повязка прилипла к кровавому пятну на губах, и когда она начала отдирать ее, меня затошнило. Но каждое ее движение было уверенным, точным и безжалостным.

– Теперь помоги оттащить его к машине.

Она поволокла тело по траве. Я подхватил его за воротник, и вместе мы погрузили труп в багажник.

Тщедушное тельце все же не поместилось там полностью: руки и ноги свисали по сторонам, словно у сломанной марионетки.

Она отодвинула меня в сторону и принялась подтягивать его ноги к подбородку, а руки за голову с тем бесстрастным равнодушием, как если бы пыталась уложить мешок с картошкой.

– Дай мне фонарь. – Она вырвала фонарик из моих рук и направила луч света на его лицо, несколько секунд хмуро смотрела на него и с грохотом захлопнула крышку. – Наконец-то он сдох!

От триумфа в ее голосе у меня мороз пробежал по коже.

Операция по укладыванию Зарека в багажник заняла не больше трех минут, но время поджимало.

Темные человеческие фигурки высыпали из зала ожидания и потянулись в нашу сторону.

– Давай сюда шляпу и пальто. Поторопись!

Она протянула мне бинты:

– Тебе придется помочь мне. Постарайся, чтобы пятен крови не было видно.

От прикосновения к липким от крови бинтам меня передернуло.

– Бинтуй туже! Туже! Ладно, оставь, я закончу сама.

Она сбросила манто, заправила волосы под шляпу и надела пальто, почти полностью скрывшее ее брюки. Если ей не придется говорить, никто не отличит ее от Зарека.

– Ну что? Как я выгляжу?

– В точности как он.

– Если мне удастся провести их, мы выиграли, Фрэнк. Теперь слушай внимательно. Возвращайся в дом и дальше следуй нашему плану – сбрось его в колодец. Ты понял?

– Да.

Если у нее все получится, я буду в безопасности – это было все, о чем я сейчас мог думать. Даже в большей безопасности, чем если бы действовал по первоначальному сценарию. Потому что, сочиняя его, я забыл о мисс Робинсон и ее неуемном желании услужить. Теперь же она будет клясться, что Зарек вылетел в Париж.

Лишь бы Риту не разоблачили!

– Я вернусь сегодня же. Как только прилечу в Париж, позвоню. Жди моего звонка. Не паникуй.

– А что насчет мисс Робинсон?

– Забудь о мисс Робинсон. Он уже попрощался с ней. Она обещала предупредить стюардесс, чтоб ему никто не докучал. Ему забронировали место впереди, подальше от любопытных взглядов. Если мне удастся попасть в самолет, считай, дело сделано.

– Как ты собираешься возвращаться?

– Найду способ. Паспорт у меня с собой. Все пройдет как надо, Фрэнк.

Я сжал ее пальцы:

– Все должно пройти как надо!

– Веди машину осторожно. Если тебя остановит полиция…

– Я буду внимательным. Тебе пора. Смотри, появилась девица с посадочными списками. Иди!

– Избавься от него именно так, как мы договорились. Не забудь мое манто. Справишься?

– Да.

– И прости за то, что я вела себя грубо. Теперь, когда он умер, все будет иначе.

– Лучше бы тебе поспешить…

– Поцелуй меня, Фрэнк.

Я чмокнул ее в шею.

Все же она спасла мою шкуру.

Началась посадка в самолет. Пассажиры степенно поднимались по трапу, встречающая их стюардесса лучезарно улыбалась, что-то приветливо говоря каждому.

Я напрягся, пытаясь унять колотящееся сердце.

Рита неторопливо шла к самолету. Издали ее было не отличить от Зарека, она сымитировала даже его походку.

Стюардесса смотрела на поднимающуюся по трапу Риту. Я перестал дышать. Заподозрит ли она что-нибудь? Остановит ли ее? Рита уверенно двигалась вперед. Стюардесса что-то черкнула в списке и отвернулась: ей явно было приказано не проявлять излишнего любопытства. Рита исчезла в самолете.

Все получилось.

Мне казалось, я пережил самые ужасные мгновения своей жизни, но через пару минут выяснилось, что я жестоко ошибался.

Из темноты вылетела машина и резко затормозила перед входом в зал ожидания. Плотная приземистая фигура выкатилась из нее наружу.

Если у меня и оставались сомнения, то шляпа с фазаньим пером и заячья шубка не оставили от них и следа. Это была Эмми!

В панике я оглянулся на самолет – бортовой трап до сих пор не убрали. Какой-то запоздавший пассажир приплясывал на ступеньках, размахивая перед стюардессой бумагами. Поблизости двое рабочих в форменных комбинезонах переминались в нетерпении с ноги на ногу.

От них до Эмми было ярдов четыреста. В дверях аэровокзала появился служащий, и она кинулась ему навстречу.

Если она попадет в самолет, меня можно считать покойником. Я побежал к ней что было мочи.

Служащий махнул рукой в сторону самолета, и она затрусила туда, старательно перебирая короткими ножками.

Я прибавил скорость, несясь гигантскими прыжками прямо по мокрой траве. Услышав за спиной топот, она испуганно оглянулась.

Чуть не сбив ее с ног с разбега, я крепко ухватил ее за предплечье:

– Мисс Перл! Какими судьбами?

Ее шляпа была надвинута на лоб, под левым глазом красовался синяк, а пухлые ручки судорожно сжимали толстый конверт.

– Пустите меня!

– Он на борту! Вы опоздали, самолет уже взлетает.

Двигатели взревели, но тут же затихли, и рабочие откатили трап.

– Но он мне нужен! Я должна передать ему это! – Эмми, тряся конвертом у меня перед носом, попыталась высвободиться из моей хватки.

– Вам ни за что не успеть. Дайте сюда пакет, я передам ему.

Я выхватил конверт из ее рук, сунул за пазуху и побежал к самолету.

Бортпроводница уже начала закрывать двери, но остановилась, заметив мои безумные скачки по летному полю.

– Мистер Оппенгеймер на борту?

– Не на этом самолете, сэр. – Она равнодушно улыбнулась и захлопнула дверь.

Ко мне уже со всех ног бежал служащий, жестами недвусмысленно давая понять, чтоб я убирался к черту. Двигатели самолета опять заревели, стальное тело вздрогнуло, готовясь к движению. В переднем иллюминаторе забелело замотанное бинтами лицо.

Пыхтя, подоспела Эмми и, тяжело отдуваясь, схватилась за грудь.

– Он получил конверт! – заорал я ей в ухо, пытаясь перекричать рев турбин. – Посмотрите, вон он, машет вам рукой!

Перебинтованное лицо все еще прижималось к стеклу иллюминатора, когда самолет покатил по взлетной полосе, набирая скорость. Тугая воздушная волна хлестнула по нашим лицам, заставив закрыть глаза.

Рита, в одном костюме, сжимая в руках вывернутое наизнанку пальто Зарека, замерла, озираясь, в дверях аэропорта. Я помахал ей из машины, и она стремительным шагом пересекла дорогу.

– Скорей пусти меня внутрь, я окоченела до полусмерти.

С синим от холода лицом, она действительно походила на покойника.

– Лучше садись за руль. У меня звенит в голове. Чудом сюда добрался.

– У тебя все получилось, Фрэнк?

– Можешь не сомневаться. Он упокоился в бездонной водяной могиле среди таких же утопленников.

Она уселась на водительское кресло и бросила пальто на колени.

– Как же я замерзла! Люди, наверное, думали, что я свихнулась, раз в такой холод почти раздета.

– Все прошло гладко?

– Абсолютно. Стюардесса обо всем позаботилась. Мне даже не пришлось показывать паспорт. Стоило служащим увидеть мой наряд, они расступались с улыбками. Зарека все хорошо знают, разумеется. В ближайшем отеле я позвонила тебе, потом там же, в телефонной будке, сняла шляпу и бинты, рассовала их по карманам, сложила пальто подкладкой наружу и вернулась в аэропорт. Как раз объявили посадку на лондонский самолет, а в это время он почти пустой, так что с покупкой билета проблем не возникло. И вот я здесь.

– Неплохо.

– Только от пальто избавиться так и не удалось. Ну и натерпелась же я страху, ожидая, что они потребуют развернуть его. К счастью, все обошлось.

– Мы бы оказались в дураках, если бы ты его выбросила. Камешки-то в нем.

Я прикусил язык, но было поздно – слова вылетели наружу сами собой.

– От страха все мысли о деньгах выветрились у меня из головы.

– Как и у меня. Но теперь я в порядке.

– Ты обыскал его, Фрэнк?

– Шутишь? Я едва заставил себя сбросить его в колодец. Он выглядел чудовищно.

– Идиот! Наверняка его пояс был нашпигован бриллиантами!

– Могу поспорить, что нет. Все ценности в пальто.

– Если они не там…

– Давай его сюда, сейчас проверим.

– Куда торопиться? Проверим дома.

– Ты нашла что-нибудь в карманах?

– Полагаешь, он носил бриллианты в карманах? Используй голову по назначению, Фрэнк! Ты уверен, что он не всплывет?

– Разве что всплывет точильный камень, к которому он привязан.

– Жаль, что ты не обыскал его.

Мне тоже было жаль.

Когда мы вывернули на центральную улицу Чешама, она внезапно спросила:

– А что было нужно Эмми?

– Решила попрощаться. Напугала меня до чертиков. К слову, об удаче. По пути в аэропорт ее такси задела машина, и ей пришлось дожидаться, пока водители выяснят отношения. Если бы не это, она была бы на месте, когда я… Когда я…

– Когда ты свалял дурака. Зачем ты это сделал, Фрэнк?

– Не выдержал, когда деньги стали уплывать из рук. Я не собирался убивать его, просто хотел отобрать у него пальто и удрать.

– А что насчет меня?

– Все было продумано. Ты бы получила свою долю позже.

Я искоса взглянул на нее. Она смотрела вперед, поджимая губы.

– Что ж, приятно слышать.

– Я серьезно.

Тишина повисла в машине. Наконец она спросила:

– Что Эмми привезла тебе, Фрэнк?

К этому вопросу я был готов.

– Мне – ничего. Она привезла какие-то бумаги Зареку. Пришлось вырвать их у нее из рук и нестись сломя голову к самолету, чтобы не дать ей тебя увидеть. Стюардессе бумаги передавать было опасно: она понесла бы их тебе и могла почуять неладное. Поэтому я притворился, что мне нужен пассажир, который, как я точно знал, летел совсем другим рейсом. Эмми, по крайней мере, мне провести удалось.

– Что за бумаги?

– Какие-то списки. Имена, адреса – все в таком духе. Убедившись, что деньгами там и не пахнет, я бросил пакет в колодец вслед за трупом.

– Понятно.

Хотел бы я быть уверен, что она купилась на эту историю.

– Фрэнк…

– Я здесь.

– Я счастлива, что он умер.

– Угу.

– Мне жаль, что мы ссорились.

– Забудь об этом.

– Но я ведь помогла тебе, правда? Если бы не моя идея… Если бы я не заняла его место…

– Я это оценил, и нет нужды вдаваться в подробности.

– А ты бы сделал это для меня, Фрэнк?

Перед моими глазами встал кинжал.

– Вне всяких сомнений.

– Слова ничего не стоят, так ведь?

Неделю мы не предпринимали ничего. Это была самая долгая неделя в моей жизни. Сутками напролет лил дождь, и ледяной западный ветер, завывая, колотился о стены дома. Все валилось из рук, оставалось только сидеть у камина, смотреть на огонь и слушать радио. И ждать.

Рита предложила обыскать амбар, но у меня не возникло такого желания.

Меня не прельщала перспектива перекидывать уголь и ворочать бревна просто ради забавы. Было ясно как день – бриллиантами там и не пахло. Проигнорировал я и ее требование достать Зарека из колодца.

При мысли о выуживании его из затхлой болотной жижи в столь пакостную погодку у меня нутро сводило; к тому же возня с раздувшимся телом утопленника обещала стать тем еще удовольствием. Все теперь зависело от Эмми. Можно не сомневаться, когда до нее наконец дойдет, что Зарек сбежал навсегда, у нее развяжется язык. А уж кому, как не ей, знать, существуют ли на самом деле бриллианты и где он их спрятал – на себе или где-то еще. И покуда я не буду твердо уверен, что бриллианты на нем, вытаскивать труп я не намерен.

Оставалось ждать.

Ужиться с Ритой оказалось непросто. Рассудительностью и выдержкой мы оба не отличались, да и нервы у обоих были взвинчены до предела, так что ладили мы как кошка с собакой и, бывало, за целый день не обменивались и парой слов.

Выходить из дома я опасался. Стоит Эмми обнаружить, что мы с Ритой живем вместе, – и на наших планах можно ставить крест. Заслышав тарахтение мотора или скрип гравия под ногами, я опрометью бросался наверх, ожидая, что на пороге появится Эмми. К концу недели я был по горло сыт подобным существованием.

Вдобавок ко всему у нас почти закончились деньги.

Тратить найденные в пальто фунты было небезопасно – сначала хорошо бы убедиться, что Эмми не записала номера банкнот. Она вполне уже могла отправиться в полицию с заявлением о пропаже Зарека, и если деньги всплывут где-нибудь поблизости – наша затея пойдет прахом.

Все, что у нас было, – шесть фунтов Риты и двадцатка, которую мне пытался всучить Зарек, обнаружившаяся в его чемодане. Но мы оба вливали в себя спиртное литрами, и деньги таяли на глазах.

К исходу восьмого дня у нас оставалась лишь пара фунтов. Меня уже мутило от сидения взаперти, от Риты и особенно от самого себя.

После ужина я объявил:

– Завтра еду в Лондон.

Спичка, которой она зажигала сигарету, дернулась и погасла. Она подняла на меня глаза:

– Зачем?

– Пора раздобыть денег. Еще денек – и нам придется лапу сосать.

– И как ты это проделаешь?

– Один малый задолжал мне полсотни. Пора напомнить ему про должок.

Она даже не попыталась скрыть нахлынувшие подозрения:

– К вечеру ты, разумеется, вернешься?

– Постараюсь. Если удастся его застать. В любом случае я позвоню.

– Фрэнк…

– Что еще?

– Ты помнишь, что я говорила об обмане?

– Ох, да перестань! В чем дело? Ты что, вообразила, что я собираюсь на свидание?

– Ты сильно пожалеешь, если это так.

– Сил нет выслушивать твои бредни. Кстати, что насчет твоего упитанного приятеля Бориса? Где он?

Она щелчком отправила сигарету в камин.

– А почему ты спрашиваешь?

– Хочу быть уверен, что он не ошивается поблизости. Ты вечно намекаешь на таинственных подружек, которых я прячу в рукаве, а кто поручится, что ты не скрываешь Бориса?

Не глядя на меня, она сказала глухо:

– Он мертв.

– Неожиданный поворот. И я должен в это поверить?

– Он умер в Каире шесть или семь лет тому назад.

– Что с ним случилось? Ты его отравила?

– Что ты имеешь в виду? – В ее глазах заплескался страх.

Я ухмыльнулся:

– Просто пошутил. Только не говори, что ты его отравила.

– Не мели чепухи!

– Хорошо, хорошо. Не изображай из себя леди Макбет.

– Заткнись!

Тяжело отдуваясь, я одолел четыре лестничных пролета, время от времени прислоняясь к перилам, чтобы перевести дыхание. Я с трудом дышал этим утром, и сердце билось в груди как сумасшедшее.

Я знал, что не нужно встречаться с Эмми и я совершаю чудовищную ошибку, но убийство притягивает к себе ошибки как магнитом. Уже столько промахов было сделано, что еще один ни на что не повлияет. Все равно, пока не выясню, опознала ли она Нетту, у меня не будет ни сна ни покоя.

Если она выкажет хоть малейшую подозрительность, намекнет, что опознала девушку на фото, придется пускаться в бега. Вместе с Неттой. С ее деньгами это не составит труда. Когда Эмми доберется до полиции, меня и след простынет.

Стука печатной машинки в коридоре не было слышно. Сидит ли она там, за матовой дверью офиса, вслушиваясь в гул снующих внизу машин и проносящихся над головой самолетов, ожидая звонка от Зарека?

Я обхватил дверную ручку потными пальцами, повернул ее и толкнул дверь.

Она скрючилась на стуле возле обогревателя, уставившись в окно, – заячья шубка наброшена на плечи, крошечные ступни болтаются в нескольких дюймах от пола.

Голый, покрытый слоем пыли стол, машинка упакована в потертый чехол – «Современные предприниматели» перестали существовать. Не осталось ни писем, на которые надо ответить, ни бумаг, ожидающих подписи, ни телефонных звонков – ничего.

Она обернулась и взглянула на меня.

– Значит, вы еще здесь. Так я и думал. Как дела?

– Что вам нужно?

Я оглядел ее. Жирное уродливое личико не выражало ничего, и в подслеповатых глазках застыла пустота. Я шагнул в комнату и плотно прикрыл за собой дверь.

«Надо убить ее», – забрезжило где-то на задворках сознания. На этаже, кроме офиса Зарека, был еще один, но он находился в противоположном конце коридора. Если убить ее и спрятать в кабинете, пройдут недели, прежде чем ее обнаружат. Надо было сделать это не мешкая, но я не мог заставить себя прикоснуться к складкам жира на ее горле. Так что я не бросился к ней и не свернул шею, а стоял и пялился на нее дурак дураком. А может, я все еще надеялся победить в нашем интеллектуальном поединке.

– Решил заглянуть по старой памяти, узнать, нет ли каких новостей. Это не вас с кавалером я видел прошлым вечером?

Ни один мускул не дрогнул на ее лице.

– Может, и меня.

– Вы не заметили меня? Я вам улыбался.

– Нет, я вас не видела.

Лгала ли она? По каменному лицу понять ничего было невозможно. Но кажется, она действительно не заметила Нетту – ей бы ни за что не удалось скрыть триумф, ненависть и подозрение. Тиски, сжимающие мою грудь, ослабли.

– Похоже, вы хорошо проводили время. Кто с вами был, брат?

– Не ваше дело, кто со мной был.

– Какая вы все же милая девушка. Никак не можете забыть старые обиды?

Я многозначительно кивнул на пустой пыльный стол:

– Так, значит, это правда?

– Что именно?

– Да вот, столкнулся на днях с миссис Зарек, и она поделилась занятной историей: будто бы Зарек сбежал с любовницей. Разумеется, я не поверил ни единому слову.

– В любом случае вас это не касается.

Что ж, по крайней мере, она не принялась все отрицать.

– Ну, меня это действительно не касается. – Я присел на край стола и зажег сигарету. – Но, столько времени здесь проработав, я не могу не испытывать определенный интерес.

Она смотрела на меня невидящими глазами и молчала.

– Торчать здесь в одиночестве, наверное, не очень-то приятно. У вас есть на что жить? Он вам что-нибудь оставил?

Ее губы задрожали.

– Ничего он мне не оставил. А теперь убирайтесь прочь!

– Хотите сказать, после десяти лет службы не за страх, а за совесть вы оказались у разбитого корыта? Черт меня подери! Я не удивился, узнав, что миссис Зарек осталась на бобах, но вы – вы ведь совсем другое дело.

Она насторожилась:

– Что вы имеете в виду? Почему я – другое дело?

– А разве вы не знаете? У них была довольно шумная ссора перед его отъездом. Я слышал, как они орали друг на друга. Он обнаружил, что никакой беременности нет, а она кричала, что у нее вообще никогда не будет детей. Сказать такое! Могу поспорить, из-за этого он и бросил ее. Он, кроме наследника, ни о чем и думать не мог. Наверное, та, другая женщина оказалась более покладистой.

Она сдвинулась почти на край стула и впилась в меня глазами:

– Он не рассказывал мне об этом. Почему у нее не будет детей?

– Мне почем знать? Некоторые женщины не любят детей, некоторые боятся родов. Не имею ни малейшего представления. Может, она ненавидела Зарека? Орала она во всю глотку.

Эмми отвернулась к окну, чтобы скрыть лицо, но я заметил, как сжались ее кулаки.

– Вы же не ожидаете снова его увидеть, не так ли?

– Ожидаю.

– Что ж, надеюсь, вас не постигнет разочарование. Возможно, он переведет вам небольшое денежное вознаграждение.

Она промолчала, упорно продолжая разглядывать оконное стекло.

– Я сказал миссис Зарек, что сомневаюсь, есть ли вообще у мистера Зарека деньги. В конце концов, он всего лишь мелкий мошенник.

Вся ее бесстрастность слетела в одно мгновение. Она развернулась ко мне, яростно сверкая близорукими глазенками:

– Вот тут вы сильно ошибаетесь, у него куча денег!

– Ну, у каждого свои представления о том, что такое «куча денег». И какой суммой он располагает?

– Не ваше дело!

– Что и требовалось доказать. Просто дешевый маленький жулик, скопивший на своих плутнях так мало, что вам даже стыдно в этом признаться.

Ее лицо побагровело, жирный подбородок затрясся.

– У него столько денег, сколько вам во сне не приснится!

– Да что вы говорите? У меня вся жизнь впереди. Могу поспорить, у него не наберется и пары сотен.

– Он сделал больше пятидесяти тысяч фунтов! И десять из них он обещал мне за мою помощь! Он не заработал бы столько без меня. – Она начала всхлипывать. – Десять тысяч! А я не получила ни пенни!

– Да успокойтесь, эка ж вас проняло. Вряд ли у него получилось переправить всю сумму через границу зараз. Наверняка вам известны его тайники, почему бы тогда не отщипнуть от пирога кусочек?

Она рыдала уже взахлеб, размазывая слезы по щекам скомканным носовым платком:

– Он все забрал с собой! Это были бриллианты! А теперь выметайтесь отсюда!

Дыхание у меня перехватило, в горле пересохло. Вот оно: еще чуть-чуть надавить – и она расколется!

– Не смешите меня. Он бы не посмел везти через границу бриллианты, он собственной тени боялся. А подобных ему субчиков обыскивают на таможне особенно тщательно. Ему светили все пятнадцать лет, если б его поймали. Да у него кишка тонка провернуть такое дельце.

– Думаете, он бесхребетный идиот вроде вас? – Она взвизгнула, вскинувшись. По ее красному опухшему лицу градом катились слезы. – Он годами возил бриллианты в Париж! Он перевез сотни бриллиантов! Он прятал их в пуговицах пальто!

Мое сердце оборвалось. Пуговицы! Единственное место, которое я не проверил. Я увидел их как наяву: крупные, увесистые кругляши, шесть спереди, шесть внутри, на подкладке, по четыре на обшлагах рукавов.

– Умно придумано. – Мой голос прозвучал глухо, как из туннеля.

– Он очень умный! Уходите же наконец и никогда сюда больше не возвращайтесь! Держитесь подальше от этого места!

– Как вам будет угодно. – Я толкнул плечом дверь. – В любом случае удачи, Эмми, что-то мне подсказывает – она вам пригодится.

Когда я выходил в коридор, она все еще всхлипывала, уткнувшись носом в платок.

В пабе на Шафтсбери-авеню я залпом проглотил двойной виски – чтобы прийти в себя и все хорошенько обдумать.

Действовать нужно быстро. Понадобится что-то вроде крюка и сотня футов веревки. Риту придется под каким-нибудь предлогом выпроводить из дома. Затем останется выудить пальто, срезать пуговицы и пришить на дафлкот, вызвать такси и рвануть на станцию. Надо предупредить Нетту, чтоб она приготовилась к отъезду, и заказать билеты до Нью-Йорка.

То, что Эмми проболталась о тайнике, было невероятной удачей. Я, конечно, рассчитывал, что бегство Зарека развяжет ей язык, но именно байка об отказе Риты заводить ребенка оказалась последней каплей – она предоставила убедительный мотив для внебрачной связи.

Я клял себя на чем свет стоит за то, что, как последний дурак, утопил проклятый балахон в колодце, не проверив пуговицы, но что пользы скулить над пролитым молоком? С помощью крюка выловить пальто не составит труда. Куда сложнее выманить из дома Риту.

Неожиданно мне захотелось позвонить Нетте прямо сейчас. Я кинулся к ближайшей телефонной будке и дрожащими от нервного возбуждения пальцами набрал номер.

– Привет, это Фрэнк.

– Фрэнки? Что-то случилось?

– Слушай меня внимательно. Наше дело, похоже, на мази. Я хочу, чтобы ты заказала для нас билеты на рейс в Нью-Йорк. Хорошо бы на послезавтра, в крайнем случае – через два-три дня.

Она учащенно задышала в трубку:

– Но, дорогой…

– Просто сделай, как я сказал. Сейчас нет времени на болтовню.

– Но, Фрэнки, мы не сможем уехать через два-три дня. Что делать с квартирой? И потом, мне нужно закончить тысячу вещей. На этой недели четыре показа, которые я, вероятно, не смогу отменить.

– Очень жаль. Похоже, мне придется ехать одному. Я уезжаю до конца недели, и если тебя это не устраивает, оставайся в Лондоне.

– Дорогой…

– Ничего не поделаешь, детка.

– Я уеду с тобой, чего бы мне это ни стоило!

– Тогда пошевеливайся. И к черту квартиру! Я считал, что для тебя важнее выйти за меня замуж.

– Хорошо, дорогой. Я что-нибудь придумаю.

– Деньги за билеты я верну. Позвоню завтра, чтобы узнать, как идут дела. Если билеты на самолет достать не удастся, отправимся морем. Мы должны покинуть Лондон до конца недели во что бы то ни стало.

– Фрэнк, у тебя все в порядке? Я имею в виду – ты не попал в неприятности?

Я мрачно усмехнулся. «Неприятности» – это мягко сказано.

– Не паникуй на пустом месте, все под контролем. Просто если уж я решил что-то сделать, то делаю это быстро.

– Но такая спешка…

– Слушай, ты хочешь поехать со мной или нет?

– Конечно хочу, Фрэнки.

– Тогда сделай, что я прошу. И без разговоров. Мне пора, завтра перезвоню. – Я повесил трубку.

В «Четыре ветра» я приехал к трем часам дня. Рита не вышла открыть ворота и не появилась, даже когда я загнал машину в гараж.

Только тут я вспомнил, что забыл ей позвонить. Она небось с ума сходит от злости и ревности.

Я отпер дверь и прошел в гостиную. Она полулежала на софе, с лицом тверже гранита, уставившись на танцующие языки пламени в камине.

– Уж и не надеялась, что ты вернешься.

– Ладно, не поднимай бучу. Я хотел позвонить, но мне фатально не везло с телефонными автоматами. Лондон – удивительное место: там ни за что не найти телефонной будки, если она нужна, а когда она обнаруживается, в ней непременно кто-то уже обосновался.

– Своим враньем ты делаешь все только хуже.

– Я не вру, не будь такой подозрительной. – Я снял бушлат, бросил на спинку стула и уселся напротив нее. – Не забывай, мне пришлось раздобывать деньги. Да, дозвониться до тебя не удалось, о чем я чертовски сожалею. Представь, я был довольно занят и весьма озабочен, и каждый раз, когда вспоминал о звонке тебе, телефона поблизости не оказывалось.

– Означает ли это пространное вступление, что денег ты не достал?

– Да, не достал. Парня, который мне задолжал, не было на месте. Я полночи без толку отирался возле его дома, вернулся туда утром, но он так и не появился. Видно, пронюхал, что я явился по его душу, и счел за благо слинять.

На карминных губах заиграла издевательская улыбочка.

– Наверное, ты был с ней недостаточно ласков, раз она тебе отказала.

– Ох, да прекрати! Это все, о чем ты способна думать? Мы по уши в проблемах, если ты не заметила.

Она рывком поднялась с софы:

– Паршивый грязный лжец!

Мучительно захотелось дать ей в ухо, но это был не лучший способ поладить.

– Бога ради, Рита, будь благоразумной! Я понял, на что ты намекаешь, но, клянусь, ничего такого не было. Я два дня как проклятый охотился за деньгами.

– И ночью тоже?

– Ладно, думай что хочешь, только отвяжись от меня! Я сыт по горло твоими истериками.

Она вскинула голову, сузив глаза и гневно раздувая ноздри, но я твердо встретил ее взгляд, и несколько мгновений спустя она отступила.

– Если я когда-нибудь обнаружу…

– Слышал, слышал. Лучше скажи, где нам достать денег?

– Придется использовать эти пятерки. Тебе нужно было взять их с собой в Лондон.

– Ну уж нет, это последнее, что мы сделаем. Пока я не удостоверюсь, что Эмми не записала номера, считай, их не существует. Не хватало попасть на виселицу из-за такой ерунды.

– Тогда вытащи Зарека из колодца, бриллианты наверняка на нем. Не пойму, чего ты тянешь.

– Пальцем не шевельну, пока не будет точно известно, что они там. Ты хоть представляешь, какая это адская работенка? Слушай, Рита, тебе вполне по силам выяснить, где он спрятал камушки.

– И каким это образом?

– Отправляйся завтра к Эмми, наплети ей небылиц. Скажи, мол, осталась без единого пенни. Попроси денег у нее в долг – это сделает ее более разговорчивой. Расскажи, что видела, как Зарек прятал банкноты в пальто, поинтересуйся, что она об этом думает.

После долгой напряженной паузы она кивнула:

– Пожалуй, это единственное, что остается.

Когда позже, вечером, я поднялся к себе за пачкой сигарет, то с первого взгляда понял, что здесь побывал посторонний. Я проверил ящики комода: мои жалкие пожитки были наспех сложены неряшливыми стопками. У меня засосало под ложечкой от нехорошего предчувствия. Заперев дверь на ключ, я бросился к кровати, скинул одеяло и приподнял угол тюфяка. В тюфяке, аккуратно его надрезав, я прятал кинжал, которым был заколот Борис. Моя рука стала лихорадочно шарить в конском волосе набивки.

Кинжала внутри не было.

Я надеялся, что Рита поедет поездом в 8:55. Но она заявила, что поезд в 11:15 куда удобнее, так как, кроме разговора с Эмми, заняться в Лондоне ей нечем и смысла появляться там ни свет ни заря нет никакого.

Я едва на стенку не лез от раздражения. Время уходило впустую, а возня с пальто может занять не один час.

Она определенно никуда не торопилась: кормила цыплят, чистила птичьи клетки, мыла посуду, неторопливо мела пол в гостиной. Стрелки часов неумолимо двигались вперед, и наконец я не выдержал:

– Если ты хочешь успеть на поезд, лучше бы тебе поторопиться.

– Похоже, ты ждешь не дождешься, когда спровадишь меня из дома. – Она смерила меня долгим испытующим взглядом, ополаскивая кофейник. – У меня еще больше часа.

– Да, представь себе, я волнуюсь. Если Эмми…

– Займи себя чем-нибудь и не действуй мне на нервы.

Я ушел в сарай рубить дрова. Ожидание сводило меня с ума. Липкий пот пропитал рубашку насквозь. Перед глазами стоял полуразложившийся труп Зарека. Что, если на крюк вместо пальто попадется он?

Без двадцати одиннадцать Рита вышла из дома – в манто поверх черных узеньких брючек, медные волосы повязаны шелковым зеленым шарфом. Полагаю, смотрелась она неплохо, она всегда выглядела эффектно, стоило ей принарядиться. Но сейчас мне было на это совершенно наплевать. Я ее боялся – а кому захочется спать с женщиной, которая пугает? Все, что мне было надо, – удостовериться, что она уехала, и знать, что больше никогда ее не увижу.

Я вышел из сарая открыть ворота.

– Рассчитываю успеть на обратный поезд в два сорок пять.

У меня оставалось меньше пяти часов.

– Главное, чтобы у Эмми развязался язык, Рита. Ты уж постарайся.

Она нажала стартер, и двигатель заурчал.

– Постараюсь. – Ее губы скривились в ироничной усмешке. – Не шали, пока меня не будет.

Я выдавил из себя улыбку в ответ:

– Не очень-то здесь расшалишься.

– Зайдут молочник с булочником. Не забудь взять хлеба.

Мое лицо вытянулось: оба они совершенно вылетели у меня из головы. Хорошо еще, что Рита в этот момент смотрела в сторону. Как я мог забыть, что в половине двенадцатого обычно появляется молочник, а ближе к двум – булочник?

– О’кей. Счастливо, Рита!

– До свидания.

Еще немного удачи – и свидимся, надеюсь, уже не в этой жизни.

Машина резво покатила по подъездной дороге. Я постоял у ворот, пока гул мотора не затих вдали, и бегом помчался к амбару, где припрятал привезенный из Лондона абордажный крюк.

До прихода молочника полчаса. Достаточно, чтобы начать действовать. Прихватив в придачу к крюку увесистый моток веревки, я обогнул дом и приблизился к колодцу. Под ложечкой засосало.

Как он выглядит там, в глубине? Картины, одна кошмарнее другой, теснились в голове. Что, если он отцепился от жернова и поднялся на поверхность? Помертвев от ужаса, я представлял раздувшееся тело, выныривающее наружу из-под приподнятой крышки.

Бросив под ноги крюк, дрожа как лист, липкими потными пальцами я вцепился в холодный металл и потянул на себя. Стоило крышке сдвинуться в сторону, как тошнотворное зловоние ударило в нос. Стараясь не дышать, я склонился над колодезным провалом, вглядываясь в могильную темень. Стылая вода, неподвижная, как стекло, отражала голые сучья нависающих тисов. Вверх животом, раздувшимся до размеров крикетного мяча, на черной зеркальной поверхности плавал труп огромной лягушки. Проклятая тварь напугала меня не меньше, чем напугал бы сам Зарек. Даже мертвая, она казалась часовым, охраняющим покой мертвеца.

Надо успокоиться, взять себя в руки. От мысли о необходимости орудовать крюком скрутило желудок.

Я вернулся в дом. Хорошая порция спиртного приведет меня в чувство. Да, драгоценное время утекало сквозь пальцы, но без выпивки мне себя не пересилить.

В бутылке оставалось на два дюйма джина, и я проглотил его залпом. Легче не стало. Пошарив в буфете, я нашел еще бутылку с остатками жидкости на дне, которую тут же опрокинул в рот. Руки тряслись, сердце колотилось так неистово, что было трудно дышать.

В кухне я разыскал швабру, длинная ручка которой крепилась к грозди тряпичных жгутов, и уже у двери черного входа услышал подъезжающего молочника. Я застыл на месте, хватая воздух ртом, не смея даже смахнуть со лба пот. Наконец послышался шум отъезжающего фургона. Я опрометью кинулся к воротам за молоком, затем вернулся на задний двор со шваброй в руках.

Встав на колени перед зевом колодца, я осторожно опустил швабру в воду. Лягушачья туша, меланхолично покачиваясь, отплыла в сторону. Я попытался подцепить ее шваброй, но, стоило тряпичным жгутам коснуться туши, она вывернулась и погрузилась в темную глубину.

С минуту я ждал, пока она всплывет, однако она не показывалась. Из воды, взбаламученной шваброй, тошнотворно несло падалью. Я решил оставить лягушку в покое: пока она не попадается на глаза, ей не вывести меня из себя.

Я поднял с земли абордажный крюк. Он состоял из пяти острых, как иглы, мелких крючков на двух стальных стержнях и кольца посередине. Привязав к кольцу бечевку, я опустил крюк в колодец. Смачно булькнув, он потянул ее на дно.

– Добрый день! Чем это вы тут занимаетесь?

Я застыл соляным столбом, уронив бобину с бечевкой на землю. Хотел обернуться – и не мог.

– Что за отвратительный запах, скажу я вам! От него непременно следует избавиться!

Не разворачивая одеревеневшее тело, я медленно повернул голову и посмотрел через плечо. Он стоял в нескольких ярдах от меня: пасторский воротник ослепительно белел в лучах блеклого зимнего солнца, длинный любопытный нос слегка покраснел от колючего ветра.

– Надеюсь, я не испугал вас? Я звонил в дверь, но никто не ответил.

Я словно онемел: язык прилип к гортани и слова колом встали в пересохшей глотке.

– Вы что-то уронили в колодец?

– Э… Э… – Мой рот несколько раз судорожно открылся и закрылся.

– Вам нужно быть очень осторожным, знаете ли. Это подозрительный запах. От такой воды недолго подхватить брюшной тиф. Может, я могу вам чем-то помочь?

– Э… Не надо, я сам.

Он заволновался. Моя застывшая поза явно не пришлась ему по душе.

– Здесь что-то случилось?

– Ничего. Вы просто напугали меня.

– О, действительно, неловко получилось. Я так сожалею. Сказать по правде, я не ожидал вас здесь увидеть. И эта вода… Не удивлюсь, если кто-то утопил в колодце собаку. Помню, в Найроби в колодец упала лошадь. Колодец, разумеется, был куда больше этого. Несчастное животное наступило на крышку, и она проломилась. Мне как раз случилось оказаться поблизости. Никогда не забуду, как горемыка пускала пузыри. И вообразите такую странность – похожая история произошла с моим приятелем в Патагонии, только в тот раз лошадь удалось вытащить. Хотя, конечно, бедняжку все равно пришлось усыпить.

Я одурело пялился на него, наполовину оглохший от стука собственного сердца и звенящей пустоты в голове.

Викарий проворно подскочил к колодцу и заглянул в воду:

– Святые угодники, там лягушка! Гигантская зверюга! А это ваша веревка?

Не успел я охнуть, как он схватил бечевку и дернул на себя.

– О, кажется, я что-то подцепил! Господи помилуй, что за неподъемный вес…

Я вырвал бечевку у него из рук.

Вздрогнув от влажного холода моей кожи, он отпрыгнул назад.

– Что вам надо?

– Прошу прощения?

– Что вам от меня надо? Не видите, я занят!

– Хорошо-хорошо. Как видно, вы действительно очень заняты. Что же вы туда уронили? Что-то тяжелое, похоже. Не хотите, чтоб я помог вытащить?

– Обойдусь своими силами. Это мешок картошки. Просто скажите, зачем пришли.

– Хотел побеседовать с миссис Зарек.

– Она в Париже, с мистером Зареком.

– В самом деле? Мне показалось, я видел утром в деревне ее машину.

– Она как раз и направлялась в Париж.

– Как, должно быть, чудесно зимой в Париже! Помню, покойный епископ рассказывал…

– У меня нет времени выслушивать сплетни о епископе. Я тороплюсь!

– О, конечно, не буду вас больше задерживать.

– Всего хорошего. Я передам миссис Зарек, что вы заходили.

– Да? Вы меня очень обяжете. Такая досада, что никак не удается ее застать. Видите ли, я хотел спросить, не желает ли она сделать небольшое пожертвование в наш органный фонд. Мы пытаемся…

Я вытащил из кармана фунтовую банкноту и сунул ему в руки:

– Берите, и позвольте мне наконец приступить к работе.

– Это невероятно мило с вашей стороны. Возможно, вы захотите посмотреть на орган. Я был бы счастлив рассказать, что мы намереваемся сделать. Мы хотим…

– Сожалею, но не могу терять время на разговоры. До свидания.

Я старался убрать из голоса угрожающие нотки, но это не вполне получилось. Викарий растерянно захлопал ресницами:

– Нет никакой необходимости – никакой! – кричать на меня.

– Да уберетесь вы отсюда когда-нибудь?

– Любезный юноша…

– Уходите, ради Христа!

Я был на грани того, чтобы его ударить, и он, должно быть, понял это, потому что молча развернулся и торопливо заковылял прочь, ссутулившись и не оглядываясь.

Стоя у ворот, я смотрел, как он бредет по ухабистой дороге, поникший, словно наказанный пес.

А потом меня начал бить озноб. И едкий пот уже почти не впитывался в одежду.

Абордажный крюк застрял намертво. Старый дурак вогнал его во что-то, что не желало сдвигаться с места. После часа осторожных попыток высвободить его меня обуяла ярость вперемешку с отчаянием. Я принялся дергать веревку так, что она едва не отрезала мне пальцы, но крюк, казалось, прирос ко дну.

Неужели он подцепил-таки Зарека?

Я рванул веревку, упершись каблуками в землю и используя весь свой вес, и в этот раз почувствовал какое-то движение – легкое, но вполне определенное. Сомневаться не приходилось: на крючке – Зарек, для пальто вес был, пожалуй, великоват.

Внезапно тяжесть показалась мне непомерной. Я выпустил веревку и рухнул в изнеможении на землю.

Я просто не мог этого сделать! Не мог вытащить его наружу, не мог заставить себя еще раз смотреть на его лицо.

Несколько минут прошли в полном оцепенении. Мысли едва ворочались в голове. Надо еще раз попытаться отцепить крюк от трупа. Проще всего это сделать, подтащив его к поверхности, но я скорее оставлю бриллианты зарастать илом на дне.

Я схватил веревку и начал с остервенением дергать ее снова, тянуть и дергать, тянуть и дергать, проклиная весь мир, загоняя острые зазубренные крючки все глубже в его тело, в отчаянной надежде, что они прорвут плоть насквозь.

Не знаю, сколько времени – может, не больше получаса – я дергал веревку, упершись ногой в стенку колодца, прежде чем понял, что стальные жала высвободились из плена. Представив, как они вспарывают плоть и уплывают вверх, неся на себе кровавые ошметки, я содрогнулся от омерзения.

Заставив замолчать воображение усилием воли, я осторожно увел адскую штуковину прочь от мертвеца и медленно, дюйм за дюймом, начал бороздить ею дно. Каждый мой мускул вибрировал как струна, в любую секунду я ожидал от колодца какого-нибудь подвоха.

Вдруг крюк что-то задел. Я попытался легонько сдвинуть его вперед – веревка сместилась, но крюк остался на месте. Я слегка поводил им из стороны в сторону и приподнял на дюйм вверх – веревка натянулась, что-то явно тянуло ее вниз. Неужели пальто? Я вытаскивал веревку ярд за ярдом, без суеты, но и не ослабляя усилий. Склизкая от тины бечева кольцами ложилась под ноги. Свесившись внутрь почти по пояс, я вглядывался во взбаламученную воду, надеясь разглядеть абордажный крюк с добычей. Еще десять ярдов веревки у ног – и я увидел его. Словно невиданный болотный зверь, из воды показалось пальто.

Жан Эпштейн (1897–1953) – французский кинорежиссер-сюрреалист.

Джейн Расселл (1921–2011) – американская актриса, секс-символ 1940-х и начала 1950-х гг.

Бетти Грейбл (1916–1973) – американская актриса, танцовщица и певица.

Маргарет Локвуд (1916–1990) – британская актриса, популярная в 1940-е гг.

Анна Нигл (1904–1986) – британская актриса и певица.

Алида Валли (1921–2006) – итальянская актриса.

Дюбонне – французский аперитив на основе крепленого вина, ароматизированный корой хинного дерева и травами.

Артур Коблер (1900–1975) – американский сатирик и сценарист еврейского происхождения, произведения которого известны этнически окрашенным юмором.

Фредди Миллс (1919–1965) – английский боксер, чемпион мира в полутяжелом весе.

Пол Муни (1895–1967) – американский актер, наиболее известный по роли чикагского гангстера из фильма Говарда Хоукса «Лицо со шрамом».

Макс Миллер (1894–1963) – прославленный английский комик, известный эксцентричными костюмами и рискованными шутками, часто вызывавшими проблемы с цензурой.

Харри Дарби (1895–1987) – американский политик-республиканец, успешный бизнесмен.

Уормвуд-Скрабз – лондонская тюрьма.

Стоун – британская единица измерения массы, равная 14 фунтам или 6,35 кг.

Дафлкот – шерстяное полупальто военного образца.

«Гран-Гиньоль» (фр. Grand Guignol) – парижский театр ужасов, один из родоначальников жанра хоррор.

Хоакин Альберто Варгас-и-Чавес (1896–1982) – американский художник перуанского происхождения, рисовавший полуобнаженных игривых девушек в стиле пинап.