В «The Stone Pony» рюмка текилы стоила два бакса, но платить я не собирался. В тот вечер мы пили за счет заведения, ведь на сцене клуба выступала наша группа. Изначально они назывались Ten Wheel Drive, но я поставил условие: хотите, чтобы я к вам присоединился, — меняйте название. Теперь мы стали Spiders and Cowboys, что по десятибалльной шкале крутых названий тянуло на 4,9 балла.

Я прошелся по бульвару Бербанк в Северном Голливуде и хотел заглянуть в магазин «Magnolia Liquor», чтобы купить полпинты дешевой текилы. На улице было холодно, как в жопе у снеговика. Во время прогулки я задумчиво смотрел себе под ноги, размышляя о том, как привить Spiders and Cowboys любовь к хорошей музыке. Не для того я всю жизнь учился играть на гитаре, пренебрегая детьми, семьей и учебой, чтобы в итоге закончить в рок-группе, которая играет в стиле сатерн-рок.

Когда я вошел в магазин, парень за прилавком усмехнулся: «Да ты похож на рок-н-ролльщика». Я не мог понять, комплимент это или издевка. Я поднял глаза и увидел парня с дикими крашеными черными волосами, небрежным макияжем и в кожаных штанах. Кажется, я сказал ему, что он тоже похож на рок-н-ролльщика.

Я всегда в поиске людей, с которыми можно поиграть, поэтому решил задать ему пару вопросов и посмотреть, есть ли у этого парня потенциал.

Он только что переехал сюда и жил со своими тетей и дядей. Последний был большой шишкой в «Capitol Records» или что-то в этом роде. Мальца звали Фрэнк, он играл на бас-гитаре и казался вполне нормальным парнем. Но потом он ляпнул, что слушает Aerosmith и Kiss, а я терпеть не могу Kiss. Они мне никогда не нравились. Я тут же вычеркнул его из кандидатов на сотрудничество. Мне была по душе хорошая музыка в стиле Джеффа Бека и Paul Butterfield Blues Band.

— Слушай, — сказал я парню. — Если хочешь увидеть настоящего гитариста, загляни после работы в «The Stone Pony».

Он был заносчивым типом, и я не надеялся, что он придет. Кроме того, на вид ему было лет семнадцать, и вряд ли его даже пропустили бы внутрь. По правде говоря, я совсем забыл про этого паренька, пока не заметил его во время выступления. Я играл на слайд-гитаре с помощью микрофонной стойки, выделывал всяческие безумные финты, от которых у этого чувака просто отвисла челюсть до самого пола, так что кто-нибудь мог ненароком наступить на нее.

После концерта мы выпили и судачили о всяком дерьме, как и полагается людям, перебравшим текилы. Я дал ему свой номер телефона. Не знаю, звонил ли он, потому что я уехал на Аляску, чтобы дать несколько концертов. Черт с ним, ведь ему нравились Kiss.

Дядя Дон взял меня под свое крыло.

Он разрешил мне водить его небесно-голубой пикап «Форд F10» со здоровенными колесами; он устроил меня на работу в музыкальный магазин «Music Plus», где менеджер пудрил нам носы кокаином; он брал меня в торговый центр и купил мне брюки клеш и модную обувь «Капецио»[11]; он принес для меня постеры Sweet, которыми я оклеил свою комнату. Новая музыка мощным потоком хлестала изо всех щелей — X, The Dils, The Germs, The Controllers. Лос-Анджелес — то, что я искал, и я был без ума от этого города.

Не прошло и нескольких месяцев, как я опять все испортил и стал бездомным и безработным.

В доме дяди я чувствовал себя как панк, которого запихнули в семейное телешоу. Его семейка вела размеренную правильную жизнь в идеальном маленьком доме с идеальным маленьким бассейном. Дети катались на велосипедах, пока мама не звала их на ужин. Они снимали обувь, вытирали ноги, мыли руки, произносили молитву и клали салфеточки на коленочки. Есть два типа людей: для одних жизнь — это война, для других жизнь — это игра. Но эта семья не принадлежала ни к тем, ни к другим. Они предпочитали сидеть в сторонке и наблюдать с безопасного расстояния.

Для меня жизнь была войной: раздражение сочилось из каждой поры моего тела. Я носил облегающие красные брюки со шнуровкой спереди, ботинки «Капецио» и делал макияж. Я терпел неудачу всякий раз, когда пытался вписаться в общество. Однажды мой двоюродный брат Рикки в компании друзей гонял мяч по двору. Я хотел присоединиться к ним, но у меня ничего не получалось: я не помнил, как правильно бить по мячу, пасовать или стоять в воротах. Я все время подначивал их сделать что-нибудь веселое, например раздобыть выпивку, убежать из дома, ограбить банк — да что угодно. Я хотел обсудить с кем-нибудь, почему у Брайана Коннолли из Sweet челка завивается внутрь, но желающих не нашлось. Они просто таращились на меня, как на инопланетянина.

Затем Рикки спросил:

— Ты что, красишься?

— Да, — сказал я ему.

— Мужики не красятся, — сказал он твердо, как будто это закон, и его друзья единогласно поддержали его.

— Там, откуда я родом, красятся, — сказал я, развернулся на своих высоких каблуках и убежал.

Проходя мимо магазина одежды в торговом центре, я засматривался на девушек с прическами, как у Фэрры Фосетт. «Где же ты, моя Нэнси?» — вот и все, о чем я мог думать. Я был Сидом Вишесом, который отчаянно искал свою Нэнси Спанджен.

В конце концов я перестал обращать внимание на двоюродных братьев. Я сидел в своей комнате и играл на бас-гитаре через старый усилитель размером в полстены, который предназначался для стереосистемы, а не для бас-гитары. Когда я садился за стол, то не желал приятного аппетита и не читал молитву. Я донимал Дона вульгарными расспросами: «Расскажи мне о Sweet, чувак! Эти парни плотно сидят на наркоте?» Потом уходил в клубы и возвращался домой, когда мне заблагорассудится. Если мне пытались навязывать правила, я слал эту семейку куда подальше. Я был высокомерным, неблагодарным маленьким говнюком. Неудивительно, что они выгнали меня, и я ушел, в ярости хлопнув дверью. Я был зол на них так же, как и на свою мать, и снова оказался один-одинешенек, обвиняя всех вокруг, кроме себя.

Неподалеку от Мелроуз-авеню я нашел двухкомнатную квартиру и уговорил хозяйку впустить меня без уплаты залога. Я и цента ей не заплатил в течение восемнадцати месяцев, хотя мне удалось немного продержаться на работе в «Music Plus». Этот магазин был просто раем: кокаин, травка и неиссякаемый поток горячих цыпочек. Возле кассы я повесил табличку «Бас-гитарист ищет группу». Люди подходили и спрашивали: «Кто этот басист?» Узнав, что это я, они охотно рассказывали мне о прослушиваниях и приглашали на концерты.

Одним из этих парней был рок-певец и парикмахер (это всегда плохое сочетание) Рон, который искал жилье. Я разрешил ему перекантоваться у меня. У него была куча подружек, и вскоре у нас образовалась своя маленькая тусовка. В «Music Plus» я познакомился с девушкой из Долины Лас-Вегаса по имени Алия, и мы все вместе нюхали слоновий транквилизатор каннабидиол, пили пиво и тусовались в рок-клубе под названием «Starwood». Потом мы возвращались в мою бетонную коробку, трахались и слушали альбом Runt Тодда Рандгрена. У меня было столько бесплатных наркотиков, пластинок и секса, сколько я мог пожелать. А еще я купил машину, «Плимут» 1949 года за сто долларов. Ну и дерьмовая же тачка. Когда я забирал Алию от ее предков, мне приходилось ехать в гору задним ходом, потому что иначе двигатель просто не справлялся.

А потом меня уволили из «Music Plus». Менеджер обвинил меня в краже денег из кассы, а я послал его на хуй.

— Сам иди на хуй! — крикнул он в ответ.

И тут я с катушек слетел: начал лупить его по лицу и животу с криками «Хули ты мне сделаешь?».

Он и впрямь мало что мог мне сделать: в конце концов, у него была только одна рука.

Самое ужасное, что он прав: я правда тырил деньги из кассы. Я был пацаном с взрывным характером, который не любил, когда его отчитывали, даже если был не прав.

Я нашел новую работу: устроился продавцом пылесосов «Кирби» по телефону, но не смог заключить ни одной сделки. Один из продавцов рассказал мне о работенке по чистке ковров, туда брали всех, у кого есть автомобиль. Я согласился с единственным намерением — приходить к людям домой, ставить отпариватель перед спальней, чтобы не пускать хозяев в комнату, а самому шариться по аптечкам в поисках веществ. За дополнительные деньги я брал бутылку с водой и говорил людям, что это чудо-спрей и я могу обработать им ковры, чтобы к ним не приставала грязь. Я объяснял, что стоимость услуги — триста пятьдесят долларов за обработку всего дома, но, дескать, поскольку я бедный студент, который совмещает учебу и колледж, я сделаю это за сотню, если они заплатят мне наличными и сохранят все в тайне. В итоге я ходил по дому, распыляя воду и воруя все, чего хозяева не хватятся в течение нескольких дней.

Я начал зарабатывать хорошие деньги, но все еще не платил за квартиру. Жилой комплекс был похож на бомж-версию какой-то мыльной оперы. По соседству жила молодая пара, и во времена их ссор я трахал жену, пока муж не возвращался. Потом я скорешился с ее мужем, и мы решили барыжить транквилизаторами, потому что в том месяце они были в моде. В итоге я, наверное, проглотил столько же, сколько и продал.

В то же время я начал собирать первую группу вместе с Роном и его друзьями: девчонкой по имени Рекс, которая пела и пьянствовала, как Дженис Джоплин, и ее парнем Блейком, или как там его звали. Мы называли себя Rex Blade и смотрелись просто прекрасно. Белые брюки со шнуровкой спереди и сзади, обтягивающие черные майки и грязные волосы, как у Лейфа Гарретта, но с той поправкой, если бы у него на неделю отключили воду. Мы репетировали в офисном здании, а по соседству тем же самым занималась панк-группа Mau Maus. К сожалению, выглядели мы куда лучше, чем звучали. Оглядываясь назад, можно сказать, что существование Rex Blade оправдывали две вещи: это был хороший повод принимать наркотики, и это давало мне право говорить девушкам, что я играю в группе.

Как обычно, эта светлая полоса моей жизни быстро закончилась из-за моего дерьмового характера. Все в моей жизни было настолько краткосрочным и переходящим, что любая маломальская стабильность вызывала во мне панику, заставляя очертя голову бежать по пути саморазрушения. Меня выгнали из Rex Blade за классическую ошибку молодой рок-группы. Эту ошибку делали многие до меня и будут совершать до скончания времен. В общем, такое случается, когда ты только-только начинаешь писать песни. Твои мысли кажутся тебе очень важными, но твое уникальное видение может не совпадать с видением других. Ты слишком самовлюблен, чтобы понять, что единственный способ стать лучше — научиться слышать других. Эта проблема усугублялась моим упрямством и непостоянством. На месте ребят я бы тоже вышвырнул себя из группы вместе с моими трехаккордовыми песенками, которые я считал шедеврами.

Через несколько дней ко мне постучалась полиция и вышвырнула меня на улицу. После полутора лет неуплаты за квартиру меня наконец-то выселили. Я переехал в гараж за сто долларов в месяц, который нашел по объявлению. Я спал на полу без обогревателя и мебели. Стереосистема и зеркало — вот все, что у меня было.

Каждое утро я закидывался спидами и ехал на смену с шести утра до шести вечера на завод в Вудленд-Хиллз, где мы окунали компьютерные платы в какой-то ужасно ядовитый раствор, который мог запросто разъесть тебе руку. После целого дня работы, игры в понг и потасовок с мексиканцами (что совсем не похоже на те забавы, которым я позже предавался с моим полумексиканским-полублондинистым солистом) я ехал прямо в алкогольный магазин «Magnolia Liquor» на бульваре Бербанк и работал там с семи вечера до двух ночи. Перед уходом я брал столько выпивки, сколько мог незаметно унести в носках, и час ехал до своего гаража. Напившись, я вставал перед зеркалом, распускал густые черные волосы, кривил рот в усмешке, вешал гитару на шею и играл рок, стараясь выглядеть как Джонни Тандерс из New York Dolls, пока не терял сознание от усталости и алкоголя. Потом я просыпался, закидывал в себя еще горсть таблеток, и все начиналось по новой.

Это было частью моего плана: я собирался работать до упада, пока не заработаю достаточно денег, чтобы купить оборудование, необходимое для создания группы. И эта группа либо станет дико успешной, либо привлечет толпы богатых цыпочек. В любом случае после этого я больше никогда не собирался работать. Для дополнительного дохода я разработал небольшую схему: каждый раз, когда у меня покупали спиртное, я пробивал на чеке лишь половину стоимости товара. Другую половину суммы я записывал на листке бумаги и прятал его в карман. Закрывая магазин в конце смены, я подсчитывал выручку с учетом моих махинаций и становился на восемьдесят баксов богаче. Моя «бухгалтерия» никогда не ошибалась больше чем на доллар: я твердо усвоил урок из «Music Plus».

Однажды вечером, когда я был под кайфом от спидов и алкоголя, в «Magnolia Liquor» зашел сутулый рокер с черными волосами. Он выглядел как жуткая версия Джонни Тандерса, поэтому я спросил, занимается ли он музыкой. На мой вопрос он утвердительно кивнул.

— Что слушаешь? — спросил я.

— The Paul Butterfield Blues Band и Джеффа Бека, — ответил он. — А ты?

Я был разочарован, что при такой брутальной внешности у этого горбуна такой отстойный и предсказуемый вкус. Я перечислил список крутой музыки, которая мне нравилась — The Dolls, Aerosmith, MC5, Nugent, Kiss, — а он лишь наградил меня презрительным взглядом.

— А, — сказал он сухо, — мне по душе настоящие музыканты.

— Да пошел ты, мужик, — отмахнулся я, мелкий пафосный говнюк.

— Да пошел-ка ты сам, — сказал он, не со злостью, а твердо и уверенно, будто знал, что скоро я возьму свои слова обратно.

— Убирайся вон из моего магазина, придурок.

Я сделал вид, что собираюсь перепрыгнуть через прилавок и надрать его фанатеющую от Джеффа Бека задницу.

— Если хочешь увидеть настоящего гитариста, приходи на мой вечерний концерт. Я играю неподалеку.

— Вали отсюда. У меня есть дела поважнее.

Но, разумеется, я пришел посмотреть на него. Может быть, я ненавидел его музыкальные предпочтения, но его характер пришелся мне по вкусу.

Той ночью я украл пинту «Джека Дениелса», засунул ее в свой носок и напился возле бара. Зайдя внутрь, я увидел, как этот Квазимодо, разодетый в кожу, играет на гитаре, используя микрофонную стойку в качестве слайда. Он водил ею по грифу вверх-вниз с невероятной скоростью и яростно выбивал дерьмо из гитары, словно застукал ее в постели с другим музыкантом. Я никогда в жизни не видел, чтобы кто-то так играл на гитаре. Самое грустное, что он впустую тратил талант с этой группой, которая напоминала плохую пародию на Allman Brothers. После концерта мы с ним выпили. Я был поражен его игрой и решил, что прощу ему его дерьмовый музыкальный вкус. После этого мы еще несколько раз разговаривали по телефону, но потом я потерял его из вида.

Я менял группы как перчатки. Я начал ходил на прослушивания, которые находил в газете объявлений «The Recycler». Денек играл с какой-нибудь группой, а затем никогда больше не появлялся. Дошло до того, что я оставлял свой бас в багажнике машины, когда приезжал знакомиться с очередной группой. Если у них не было нужного вайба — а это случалось почти всегда, ведь чаще всего все они были фанатами Lynyrd Skynyrd, а я тащился по Джонни Тандерсу, — я говорил им, что мне нужно ненадолго сбегать в машину за оборудованием, а потом уезжал восвояси.

Но моя настойчивость окупилась: я откликнулся на объявление группы под названием «Сады», или «Сады душ», или «Висячие сады», или «Повешенная душа». Это была группа мрачноватых парней с длинными черными волосами, которые более-менее смахивали на меня. Однако они играли ужасный психоделический джем-рок в духе The Doors, и я ушел. Но я продолжал видеться с гитаристом группы по имени Лиззи Грей в клубе «Starwood».

Длинные вьющиеся волосы, топик и туфли на высоких каблуках делали его похожим на помесь Элиса Купера с гремучей змеей. Он был либо самой красивой женщиной, либо самым уродливым мужчиной, которого я когда-либо видел, за исключением разве что Тайни Тима[12]. Вскоре мы узнали, что оба тащимся по Cheap Trick, Slade, The Dolls, старым Kiss и Элису Куперу, особенно по его альбому Love it to Death.

Именно через Лиззи я нашел свою первую группу в Голливуде. Один здоровенный страшила по имени Блэки Лоулесс пригласил Лиззи в группу под названием Sister, в которую также входил осатаневший гитарист Крис Холмс. Я уже видел Блэки в местечке «Rainbow Bar and Grill»: великан с длинными черными волосами, в черных кожаных штанах и с черной подводкой для глаз. Он стоял мрачной глыбой посреди зала, испуская зловещую ауру плохиша, из-за которой девчонки сами бросались к его ногам. Каким-то образом Лиззи уговорил Блэки позволить мне играть на бас-гитаре в Sister, тем самым сделав меня частью жуткой и опасной группы. Мы репетировали на Гоуэр-стрит в Голливуде, там же, где репетировали Dogs.

Блэки был потрясающим автором песен, и, несмотря на его замкнутость и холодность, мне было в кайф с ним болтать, ведь он любил производить впечатление не только музыкой, но и внешним видом. Он мог жрать червей и рисовать пентаграммы на сцене — что угодно, лишь бы вызвать реакцию у аудитории. Мы записывали в студии такие песни, как «Mr. Cool», а потом часами сидели и обсуждали наш будущий сценический образ или скрытый смысл его песен. Но для Блэки, как и для меня, жизнь была войной, и он всегда стремился быть генералом. Остальным же требовалось исполнять роль хороших солдат и не более того. Поэтому мы вскоре начали постоянно бодаться, пока не расшибли лбы в кровь. Ему, как генералу группы, не оставалось ничего другого, кроме как уволить меня со службы. Вскоре он выгнал Лиззи, и мы вдвоем решили сколотить свою группу.

К тому времени я опять был на мели. Меня уволили из алкогольного магазина и с фабрики за то, что я прогуливал работу ради репетиций. Я нашел работу в музыкальном магазине «Wherehouse Music» на углу Сансет и Вестерн, где мог появляться, когда мне вздумается. Когда с деньгами становилось совсем туго, я сдавал кровь в клинике на Сансет, чтобы оплатить счета. Одним утром я познакомился с девушкой по имени Энджи Саксон в автобусе по пути в «Wherehouse Music». Вообще, женщины меня интересовали лишь как источник удовольствия, а в остальном они только мешались под ногами. Но Энджи была другой: она была певицей, и мы могли говорить о музыке.

Не считая Энджи и Лиззи, у меня больше не было друзей, которые могли бы продержаться со мной дольше недели и кому я бы со спокойной душой мог доверять. Из-за постоянного голодания и употребления наркоты мне часто казалось, будто у меня нет тела, что я какой-то дрожащий клубок нервов. Однажды, когда мне было особенно паршиво, я решил разыскать отца. Я убеждал себя, что звоню ему только потому, что мне нужны деньги — деньги, которые он мне задолжал за все те годы, что я рос без него. Но сейчас мне кажется, что я хотел ощутить родственную связь, поговорить с ним и, чем черт не шутит, узнать корни моего безумия. Я позвонил бабушке, потом маме, и они сказали мне, что в последний раз он работал в Сан-Хосе, штат Калифорния. Я позвонил в справочную, попросил найти Фрэнка Феранну, и вуаля. Я выписал номер, осушил полбутылки виски, чтобы набраться смелости, и набрал его.

Свидетельство о смене имени Никки Сикса

На первом же гудке он взял трубку. Когда я сказал, кто я такой, его голос огрубел.

— У меня нет сына, — сказал он мне. — У меня нет сына. Я не знаю, кто ты такой.

— Иди к черту! — закричал я.

— Никогда больше сюда не звони, — рявкнул он в ответ и повесил трубку.

Это был последний раз, когда я слышал его голос.

Я проплакал много часов подряд, вытаскивал пластинки из конвертов и швырял их об стены, наблюдая, как они разлетаются на кусочки. Я хватал осколки винила и скреб ими вверх-вниз и крест-накрест по рукам, оставляя на них узоры из капелек крови. Я чудом заснул в ту злополучную ночь. Утром я проснулся как ни в чем не бывало и твердо решил поменять свое имя. Я не хотел до конца жизни тащить мертвым грузом фамилию этого человека. Как ему хватило наглости сказать, что я не его сын, когда он даже не был мне отцом? Сначала я убил Фрэнка Феранну-младшего в песне «On with the Show», написав: «Фрэнки умер буквально прошлой ночью / Некоторые говорят, что это было самоубийство / Но мы-то знаем / Что произошло на самом деле». А затем я проделал то же самое на юридическом уровне.

Я вспомнил, что Энджи часто болтала о своем старом парне из Индианы по имени Никки Сикс. Он играл в кавер-группе, которая исполнила шлягеры из хит-парада 40 лучших песен с радио. Затем этот Никки Сикс примкнул к серф-панк группе под названием John and the Nightriders. Мне нравилось его имя, но не мог же я просто его присвоить. Поэтому я решил назвать себя Никки Найн. Но все говорили, что это звучит слишком панково, а панки были тогда слишком попсовыми. Мне нужно было что-то более рок-н-ролльное, и Сикс идеально ложилось. Поэтому я справедливо рассудил, что серфер, который играет панк-рок, не достоин такого крутого имени, и вскоре подал заявление на официальное изменение своего имени на Никки Сикс. Я словно украл его душу, потому что в течение многих лет ко мне подходили люди и говорили: «Никки, чувак, помнишь, мы виделись в Индиане?» Я отвечал им, что никогда не был в Индиане, а они такие: «Да ладно, чувак, я видел тебя с John and the Nightriders».

Годы спустя, во время тура в поддержку Girls, Girls, Girls, я переключал ТВ-каналы в гостиничном номере и увидел одного бледнокожего чудака с длинными волосами, у которого брали интервью. Услышав слова: «Он — дьявол!», я остановился, чтобы посмотреть. Этим психом, который разглагольствовал и бредил, оказался тот самый чувак: «Он взял мое имя, высосал мою душу и продал ее вам всем — это я был настоящим Никки Сиксом. И он использует мое имя, чтобы распространять слово Сатаны». Никки Сикс стал примерным христианином по имени Джон. Это вполне логично, ведь Джон (Иоанн) — святой из Нового Завета, который рассказывает об Апокалипсисе.

Энджи убедила меня переехать к кучке музыкантов за цветочным магазином напротив Голливудской средней школы. В том доме, куда ни плюнь, обязательно попадешь в потенциальную рок-звезду: эти чуваки спали в ванне, на ступеньках, за диванными подушками. И как-то раз один из них умудрился сжечь это место дотла. Я вернулся из музыкального магазина и увидел толпу любопытных старшеклассников вокруг тлеющих останков моего жилища. С басом наперевес — я всегда брал его с собой, чтобы никто не спер, — я побежал внутрь, чтобы посмотреть, смогу ли спасти что-нибудь из своих пожиток. Я заметил, что там все еще стоит пианино, которое взял в аренду один парень, уехавший из города к родителям. Я выкатил пианино наружу, потом за угол и прямо до музыкального магазина на Хайленд-авеню, где продал его за сто долларов.

London: по часовой стрелке слева Джон Ст. Джон, Дейн Рейдж, Найджел Бенджамин, Никки Сикс, Лиззи Грей

Энджи разрешила мне переехать к ней в Бичвуд-Каньон, где я целыми днями слушал ее пластинки и красил волосы в разные цвета, пока она пахала секретаршей и зарабатывала для нас деньги. Я уже и думать забыл о пианино, пока шесть месяцев спустя ко мне не заявились двое полицейских, разыскивающих подозреваемого в краже пианино по имени Фрэнк Феранна. Я сказал, что не знаю никого с таким именем.

В перерывах между нашими с Лиззи попытками собрать группу я ездил с Энджи в Редондо-Бич, где она репетировала со своей группой. Я ненавидел их, потому что они фанатели от Rush, у них было много гитарных педалей, они болтали о гитарных приемчиках и, что самое вопиющее, у них были вьющиеся волосы. Если и есть какая-то генетическая особенность, которая автоматом делает человека непригодным для рока, так это кудрявые волосы. Быть кудрявым и притом клевым — вещи несовместимые. Вы видели кудрявых людей? Это Ричард Симмонс, ТВ-фитнес-тренер в клоунском прикиде, тот чувак из сериала «Величайший американский герой» и вокалист поп-группы REO Speedwagon. Исключения тоже есть, и это Иэн Хантер из Mott the Hoople, чьи волосы скорее спутаны, чем вьются, и Слэш, но у него пушистая шевелюра, а это выглядит круто.

Если говорить про женщин, то у них кудри заменяются косоглазием — эта генетическая особенность гарантирует, что мы не поладим. Очередным подтверждением этому стала косоглазая соседка Энджи. Однажды ночью я напился и попытался забраться к ней в постель, а на следующий день она растрезвонила об этом Энджи. Я пытался убедить Энджи, что перепутал кровати, но она слишком хорошо меня знала и выставила за порог. Я переехал в голливудские трущобы, кишащие наркотиками и проститутками, изо всех сил пытаясь сохранить крышу над головой и собрать свою группу с Лиззи.

Мы нашли барабанщика по имени Дейн Рейдж, великана с бронзовым загаром, который носил собачий ошейник; клавишника по имени Джон Сент-Джон, который с концерта на концерт таскал огромный орган Hammond B3; и певца по имени Майкл Уайт, чей миг славы заключался в том, что однажды он записал что-то для трибьют-альбома Led Zeppelin. Уж это должно было стать для меня тревожным звоночком, что этот тип нам не подходит. Плюс у него были кудрявые волосы. И он малехо косил на один глаз.

Мы шастали по Голливуду на высоких каблуках, вырядившись в облегающие топики и все в таком духе, чтобы шокировать фанатов Rush и динозавров-поклонников Led Zeppelin. Это был 1979 год, и, согласно последним новостям, рок-н-ролл умер. Мы были Mott the Hoople, New York Dolls, Sex Pistols; мы воплощали все то, что больше никому не нравилось. В нашем пьяном воображении мы были самой крутой группой на свете, и наша уверенность (и алкоголизм) привлекала фанатичных поклонниц уже после нескольких концертов в «Starwood». Мы называли себя London, но на самом деле мы были Mötley Crüe до Mötley Crüe.

Всю малину портил наш вокалист Майкл Уайт. Он боготворил все, что я презирал. Если мне нравились The Rolling Stones, то ему — The Beatles. Если мне нравилось арахисовое масло без комочков, ему подавай с комочками. Короче, мы уволили его за кудрявые волосы, дали объявление в «The Recycler» и нашли Найджела Бенджамина, который в нашем понимании был воплощением настоящей звезды рок-н-ролла. Во-первых, у него были прямые волосы, а во-вторых, что важнее всего, он играл в группе Mott the Hoople на замене Иэна Хантера. Он писал отличные тексты и, стоя у микрофона, выл так, что уши закладывало. Он реально умел петь, как никто из тех, с кем мне доводилось играть в группе. Короче, у нас был безумный клавишник со своим Hammond, барабанщик, у которого была здоровущая барабанная установка North, и вокалист-британец. Круче просто некуда.

Я так воодушевился, что позвонил своему дяде в «Capitol» и потребовал:

— Хочу поговорить с Брайаном Коннолли из Sweet!

— Что?! — недоверчиво переспросил он.

— У меня есть потрясающая группа, и я хочу послать ему несколько фотографий.

Я отправил Коннолли фотографии, и тот в качестве одолжения моему дяде согласился поговорить со мной по телефону на следующей неделе. Я провел весь день дома, мысленно прокручивая в голове свою речь. Я брал трубку, начинал набирать номер, а затем бросал ее.

Наконец я набрался смелости. Как только он взял трубку, я выпалил свой спич о London, о том, что мы на пути к невероятному успеху и что нам пригодятся его советы, поддержка, да и вообще любые его дельные мысли. Может быть, когда-нибудь мы сможем гастролировать вместе.

— Ты закончил, приятель? — спросил он.

Я замолк.

— Я получил твои фотографии и музыку, — продолжил он. — Вижу, куда ты метишь, но не могу тебе помочь.

— Чувак, я думаю, что мы станем самой известной группой в Лос-Анджелесе, и мне кажется, что для нас было бы хорошо…

Он прервал меня:

— Да-да, я уже слышал это раньше, приятель. Я бы посоветовал тебе найти нормальную работу. Такая музыка никогда не станет популярной.

Я был опустошен. В мгновение ока он из кумира превратился в моего злейшего врага: циничная рок-звезда, которая восседает на троне из дерьма в своем особняке в Лондоне.

— Мне жаль, что ты так считаешь, — сказал я и повесил трубку. Я еще полчаса пялился на телефон, не зная, смеяться или плакать.

В конце концов этот случай лишь сильнее замотивировал меня на успех — я готов был сделать все, чтобы заставить Брайана Коннолли пожалеть о том роковом дне, когда он усомнился во мне. Нашим менеджером стал Дэвид Форест, эпатажный любитель вечеринок, который заправлял клубом «Starwood» вместе с Эдди Нэшем. Последний позже был замешан в бойне на Уондерленд-авеню (мутная история, когда Джон Холмс, порнозвезда и друг Эдди Нэша, был вовлечен в убийство четырех человек в доме наркодилера в Лорел-Каньон). Форест, будучи воплощением щедрости, дал мне и нашему барабанщику Дейну Рейджу работу в клубе: вечером мы выступали, а днем занимались уборкой и мелким ремонтом. Получалось так, что ночью London зажигали на сцене, разбрасывали конфетти и устраивали беспорядок, а на следующий день мы получали деньги за то, что приводили все в божеский вид.

Именно благодаря Дэвиду Форесту мне удалось соприкоснуться с тем моральным разложением, которое принес на клубную сцену Лос-Анджелеса дикий коктейль из диско и рока. Я сидел в одной комнате с Форестом и такими знаменитостями, как фотомодель «Плейбоя» Биби Бьюэлл и ее парень — музыкант Тодд Рундгрен. Эти звезды подпитывали мой впечатлительный неокрепший ум рассказами о передозировке Стивена Тайлера и о том, как Мику Джаггеру проломили голову за кулисами, пока его подружки лежали рядом в отключке от наркотиков. Еще я видел, как зажигают местные герои, такие как звездный радиоведущий Родни Бингенхаймер и Ким Фоули. У меня было столько бесплатного рома и колы, сколько я мог пожелать, плюс я открыл для себя такие наркотики, о существовании которых едва догадывался раньше. Я говорю о настоящих наркотиках.

Я был молод, красив и обладал пышной шевелюрой. Я стоял, прислонившись к стене «Starwood», в туфлях на шпильках и в суперобтягивающих брюках. Мой нос гордо задран, глаза ничего не видят из-за густой челки. Насколько я мог судить, у меня все получилось. Я дрых до тех пор, пока не вынужден был вставать и шевелиться, чтобы заработать денег. Например, я занимался продажами по телефону, впаривал всякий хлам, обивая пороги, или работал в «Starwood». Ночью я шел в «Starwood», пил, дрался и трахался в туалете. Черт, я и правда считал, что встал в один ряд со своими героями: Джонни Тандерсом и Игги Попом.

Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, насколько же наивным был. Тогда не было ни самолетов, ни переполненных стадионов, ни особняков, ни «Феррари». Не было передозировок и оргий с засовыванием гитарных грифов в задницы телок. Я был просто дерзким мальчишкой, который, как и многие другие до и после него, думал, что набухший член и ноздри в «муке» означают, что он король мира.

Томми со своим отцом Дэвидом Ли Томасом и матерью Вассиликки

Это был переломный момент для Suite 19: наш первый концерт в «Starwood». Я был весь как на иголках, ведь если ты играл в «Starwood», то ты добился успеха. Ох, блин, когда я впервые приехал в Голливуд, то пошел в «Starwood» на Judas Priest. Я был потрясен: британские рок-звезды, которые проделали весь путь до Голливуда со своим оборудованием и кожаными штанами. И вот они передо мной. Я чуть с ума не сошел, когда они исполнили «Hell Bent for Leather». Они играли самую тяжелую музыку, которую я когда-либо слышал, и я воображал, что они наверняка трахнули миллион цыпочек. Знал бы я тогда, что ждет меня самого!

В отличие от U.S. 101, Suite 19 играли оригинальный материал. Моя девушка, чирлидерша по имени Вики Фронтьер (ее мать Джорджия владела футбольным клубом «Лос-Анджелес Рэмс», а ее бабушка Люсия Памела записала диковатый альбом о внеземной жизни), сказала мне, что ее группе нужен барабанщик. Мы идеально спелись: три длинноволосых парня, которых выперли за неуспеваемость и которые ходили в вечернюю школу, прогуливая занятия, чтобы играть всякое дерьмо в стиле Эдди Ван Халена. Мне было семнадцать лет, и я не мог поверить, что оказался частью этого убийственного трио.

В то время я заметил, что по всему «Starwood» развешаны афиши какой-то группы под названием London. Через несколько недель после нашего концерта я пошел посмотреть, как они играют, и, блин, эти парни были покруче, чем гребаные Judas Priest. Они выглядели как телки, как New York Dolls или что-то в этом роде, с сумасшедшими нарядами в горошек. А я был просто истощенным, облезлым клоном Элиса Купера в спандексе из леопардовой кожи, туго натянутом на мои цыплячьи ноги. Но они были охуенно круты и привлекали толпы горячих цыпочек. Когда я увидел Никки, размахивающего своим басом на сцене, я подумал: «Что это за зверь такой?» У него были просто сумасшедшие волосы, спускавшиеся до скул, как у какого-нибудь дорогущего щенка из Беверли-Хиллз, который убежал из дома и теперь переживает не лучшие времена.

Suite 19 распалась, когда мы своровали все гитарные приемчики Эдди Ван Халена, какие только могли. Я недолго поиграл в другой группе, но она распалась после того, как я начал встречаться с сестрой вокалиста. Ее звали Джессика, и я считал ее сексуальной, потому что она была маленькой мексиканкой с натуральными крохотными титьками, веселой улыбкой и пухленькими щечками. В первый раз, когда мы трахнулись, я притащил ее в свой фургон и через несколько минут начал отлизывать ей. Она стучала кулаком по стене и кричала: «О Боже! Я сейчас кончу!» Я начал лизать сильнее, и вдруг она яростно зарычала, словно лев с занозой в заднице, и ее киска взорвалась. Отовсюду хлынула влага. Она кончила, словно танкер, налетевший на мель, и это было самое охуенное зрелище в моей жизни. Я подумал: «Боже мой, я люблю эту девочку. Она та самая!»

Каждый день после репетиций я забирал ее на своем фургоне, мы парковались в тихом месте, и она разбрызгивала свое дерьмо во все стороны. Я обожал, когда она кончала на меня. Но со временем мой фургон начал вонять. Однажды, когда я подвозил маму в магазин, она всю дорогу спрашивала, чем это смердит. Я прикинулся дурачком и сказал, что не знаю.

Позже Винс окрестил ее Бульвинклем, дескать, у нее лицо как у лося. Возможно, так и было, но мне-то какое дело? Она открывала для меня двери в мир крышесносного секса. Она была моей первой настоящей девушкой, и я думал, что все девушки так кончают, когда заводятся. Когда я понял, что ошибался, мне было тяжело расстаться с ней.

(В моей жизни на такое была способна лишь еще одна девушка, которая была подружкой высоченной порнозвезды индийского происхождения по имени Деби Даймонд. Годы спустя, когда от Бульвинкля осталось только смутное воспоминание, я работал с Трентом Резнором из Nine Inch Nails в студии A&M. У его басиста Дэнни Лонера был день рождения, и я пригласил Деби и ее подругу в качестве подарка. Сначала подружка Деби пуляла виноградинами из своей киски, чтобы развлечь нас, а потом уселась на пианино, а Деби принялась ей отлизывать. Вдруг эта девица откинула голову назад, застонала и пустила струю под два метра в потолок, прямо в тарелку с фруктами в другом конце комнаты.)

Итак, пока я трахал Бульвинкля и искал другую группу, гитарист Suite 19 Грег Леон начал джемовать с Никки, который ушел из London и пытался собрать новую группу. Никки видел выступление Suite 19 в тот вечер в «Starwood», и ему понравился мой стиль. Грег дал ему мой номер телефона, и я пошел на встречу с ним в забегаловку «Denny's» на углу бульвара Бербанк и Ланкершим в Северном Голливуде. Я очень нервничал, потому что был всего лишь мелким панком. В моих глазах Никки был божеством, раз умудрялся по выходным устраивать аншлаги в «Starwood» и «Whisky». Когда он сел напротив меня, я зассал еще сильнее, потому что за сосульками черных волос я не мог разглядеть лица своего собеседника. В голове пронеслась мысль: «Да где же прячется этот парень?» Я хотел заказать ему собачье печенье, но не знал, есть ли у него чувство юмора. Честно говоря, я и сейчас без понятия.

Билет на концерт London в клубе «Starwood»

После ланча мы отправились в маленькую хибару на отшибе Северного Голливуда. Он жил за счет девушки по имени Лора Белл, барабанщицы группы Orchids, с которой он познакомился через Кима Фоули. Он сыграл мне несколько демо-записей, над которыми работал, и я инстинктивно начал барабанить по столу, как делал это на кухне в детстве. Мы тут же спелись, и стало очевидно, что скоро мы сбацаем что-нибудь вместе. Никки был целеустремленным парнем, и я обладал такой же одержимостью. Мы хотели взорвать сцену, править Стрипом, драться и трахать все, что движется.

Через пару дней я привез свою барабанную установку к Никки, и мы начали джемовать: только бас и барабаны, на кривом полу в гостиной его дома. Комната служила кухней, гостиной, столовой, местом для репетиций и кабинетом, а кладовка служила спальней Никки. Каждые несколько минут во время репетиций Никки снимал трубку телефона, набирал номер и пытался впарить кому-нибудь лампочки. Это была его работа.

Дерево на стенах прогнило и рассохлось, а жуки, выползавшие наружу, набрасывались на любую еду, которую мы забывали убрать со стола. Если решишь сделать сэндвич, то лучше не выпускай его из рук, чтобы он не достался полчищу насекомых. Я очень хотел попасть в новую группу с Грегом Леоном, но чертов Никки вышвырнул Грега. Грег был отличным гитаристом — он и Эдди Ван Хален были, вероятно, лучшими музыкантами на сцене, — но слишком обычным парнем, и Никки это не нравилось. Он сказал, что у Грега нет той изюминки, что у New York Dolls и Stooges. Он хотел, чтобы все выглядели и думали в точности как он.

Через объявление в «The Recycler» мы нашли гитариста на замену по имени Робин. Робин был довольно талантлив, но он был педиком, и все это знали. Он заправлял рубашку в брюки, мыл руки, прежде чем прикоснуться к гитаре, разогревался, играя гаммы, и вообще вел себя так, будто учился в музыкалке по классу гитары. Пожалуй, все его достоинства сводились к классной прическе.

Мы продолжали просматривать «The Recylcer», надеясь найти второго гитариста, достаточно уродливого и сумасшедшего сукина сына в противовес Робину. Однажды я нашел подходящее объявление: «Громкий, грубый и агрессивный гитарист открыт предложениям». Я позвонил и оставил чуваку свой номер, а через неделю в дверь Никки раздался робкий стук.

Мы открыли дверь, а снаружи стоял этот маленький тролль с черными волосами до задницы и в туфлях на высокой платформе, на которые был намотан целый рулон клейкой ленты, дабы они не разваливались. Он был похож на бомжеватого, крайне застенчивого и диковатого родственника кузена Итта[14]. Я заржал и позвал Никки: «Иди сюда! Ты должен посмотреть на этого чувака!» Когда они с Никки встали лицом к лицу, это было будто «Семейка Аддамс» встретилась со «Скуби-Ду». Никки в возбуждении оттащил меня в сторону. «Не могу поверить! — сказал он. — Вот еще один такой же, как мы!»

Следом за кузеном Иттом, таща за собой комбик Marshall, шел коротышка по имени Джон Крауч, или Стик. Он был прилипалой, и главная его ценность в этой жизни заключалась в наличии тачки, маленькой «Мазды», из одного окна которой в тот сырой весенний день торчала колонка, а из другого — гитарный гриф. (Справедливости ради надо сказать, что у Стика также был талант приносить буррито.)

Мы установили оборудование Мика, и Никки показал ему вступительный рифф из «Stick to Your Guns». Мик напряженно смотрел, ссутулившись и нетерпеливо потирая свои руки, ну вылитый богомол, а потом схватил гитару и выдал какое-то лютое дерьмо, сделав рифф настолько искаженным и безумным, что мы уже не могли его узнать. Я не понимал, с какой стороны оценивать гитаристов. Меня больше впечатляла громкость его игры, чем все остальное. И мне нравился его причудливый видок и звук: как будто он прибыл с другой планеты, населенной настолько продвинутым видом, что им не нужно принимать ванну.

Закончив, кузен Итт повернулся ко мне, глаза-бусинки сверкали сквозь спутанные волосы, и сказал: «Погнали за шнапсом». Мы взяли галлон шнапса в винном магазине, напились и джемовали целый час. Затем кузен Итт снова заговорил. Он отвел Никки и меня в сторону и пробормотал что-то о Робине. Затем он повернулся к Робину и сказал ему, как сварливый старикашка: «Проваливай отсюда. В моей группе есть только один гитарист, и это я». Нам даже не нужно было обсуждать, подходит Мик для группы или нет, ведь чувак уже был свой в доску.

Робин посмотрел на Никки, потом перевел взгляд меня, но никто из нас не сказал ни слова в его защиту. Его лицо помрачнело, затем покраснело, он уронил гитару и разрыдался. Он действительно был педиком.

После того как Робин забрал домой свое барахло, Никки покрасил мою шевелюру в черный цвет, чтобы она сочетались с их волосами. И они сподвигли меня сделать мою первую татуировку. Я изобразил Могучую Мышь — это мой самый любимый мультяшный герой всех времен и народов. Он напоминал мне меня самого: он маленький, а я тощий, мы оба всегда пытаемся спасти положение, и оба в конце концов получаем девчонку. Я попросил тату-мастера изобразить Могучую Мышь, которая выпрыгивает из большого барабана с палочками в руках.

Никки, Мик и я начали репетировать каждый день, и удивительно, сколько новых песен продолжало появляться в голове Никки. После этого мы тусовались в «Starwood», как будто уже были рок-звездами. Нам не хватало только вокалиста.

На прослушивание мы взяли упитанного туповатого парня по имени О'Дин, чья манера исполнения была чем-то средним между Cult и Scorpions. Он был потрясающим певцом, но Никки он не понравился, потому что не звучал как Брайан Коннолли из Sweet. Другая проблема О'Дина заключалась в том, что он очень трепетно относился к паре белоснежных перчаток, которые никогда не снимал. Он вбил себе в голову, что перчатки — это клевая фишка, а мы не пытались переубеждать его, потому что кроме него у нас никого не было.

Мы отправились в студию, чтобы записать несколько песен Никки: «Stick to Your Guns», «Toast of the Town», «Nobody Knows What It's Like to Be Lonely» и песню Raspberries «Tonight». Нам дали всего два часа, поэтому, когда у нас закончилось время, Никки заставил меня переспать с женщиной-звукарем. Ее зубы торчали наружу, как бивни мамонта, но она была милой и обладала приличным телом. Она отвела меня к себе домой, и у нее там стояла роскошная кровать с москитной сеткой. Блядь, я никогда не видел ничего подобного. Тогда я был маленькой шлюшкой, пытался набраться самого разного опыта, поэтому сказал ей: «Вау, я бы с удовольствием потрахался в этой штуке». Мы хорошо потусили, и она позаботилась о том, чтобы у нас было свободное время в студии, пока мы не начали злоупотреблять гостеприимством.

Во время записи последней песни, которую мы приготовили для нашей демки, «Toast of the Town», О'Дин отказался снять перчатки, чтобы хлопать на заднем плане. Он считал, что, если снимет перчатки, это разрушит его загадку, хотя единственной загадкой оставалось то, откуда у него такой хороший голос. Никки был в ярости, когда О'Дин отказался хлопать в стиле Sweet на их песне «Ballroom Blitz». А что касается Мика, то тот ненавидел О'Дина, потому что считал его жирным ублюдком, дерьмовым певцом и просто чертовым спиритуалистом.

— Мне не нравится этот парень, — бормотал Мик во время репетиций. — Он хиппи. А я ненавижу хиппи.

Я поделился этим с Никки:

— Слушай, а Мик считает, что О'Дин никакой не бог.

— Вашу мать — сказал Мик. — Мне нужен тот тощий блондинчик, которого я видел в «Starwood» накануне вечером с группой Rock Candy.

— Ты имеешь в виду Винса?! — спросил я.

— Да, черт возьми, я имею в виду Винса, — кузен Итт нахмурился на меня. — Именно этого парня. Меня даже не волнует, умеет он петь или нет. Ты видел, что он выделывал с этой толпой? Ты видел, что творится с девчонками и как он ведет себя на сцене?

— Я ходил в школу с этим ублюдком, — сказал я ему. — Телки от него без ума.

Я дал Винсу свой номер телефона на его концерте, но он так и не позвонил. После того как мы уволили О'Дина, я заглянул к Винсу домой, дал ему демо-кассету и упрашивал его сходить к нам на прослушивание. Несколько недель мы ждали, пока Винс позвонит или зайдет, но он так и не вышел на связь. Наконец я не выдержал и позвонил ему снова.

— Я пытался связаться с тобой, — сказал Винс. — Я случайно постирал джинсы с твоим номером и не мог до тебя дозвониться.

— Послушай, — сказал я ему. — Это твой последний шанс, чувак. Ты должен заценить группу, в которой я играю. То, над чем мы работаем, взорвет тебе мозг. В группе играет Никки Сикс, и у нас есть гитарист, похожий на кузена Итта из «Семейки Аддамс».

— Хорошо, — сказал Винс. — Моя группа наебала меня прошлой ночью, и я на волосок от того, чтобы уйти. Вот что я тебе скажу: я приду в субботу. Где вас искать?

Суббота выдалась прекрасной: выглянуло солнце, дул прохладный ветерок. Я пил шнапс, Никки — «Джек Дениелс», а Мик потягивал свой кофейный ликер «Калуа» возле репетиционной точки IRS в Бербанке. Вдруг подъехал Винс на своем «Ниссане 280Z», с девушкой, которую мы сразу же прозвали Лави, потому что она была блондинкой, богатой и заносчивой, как Лави Хауэлл из «Острова Гиллигана».

Она вышла из машины и оценивающе посмотрела на нас, словно менеджер Винса. «Так-с, я должна посмотреть на гитариста, потому что он должен быть очень хорош, если собирается играть с тобой, детка», — ворковала она, моментально действуя нам на нервы. Винс стоял как маленький ребенок, одновременно дерзкий и чутка смущенный, с платиновыми белокурыми волосами, которые дико торчали из его головы, словно фейерверк. Никки дал ему несколько текстов, и он начал петь. Не сказать, что он прямо-таки вжился в песню, но он попадал во все нужные ноты и оставался в тональности. И тут случилась какая-то магия: его писклявый высокочастотный голос объединился с неряшливым басом Никки, перегруженной гитарой Мика и моими суетливыми и энергичными ударными. И это звучало как надо, несмотря на подпевки Лави, которая постоянно жаловалась, что песни не подходят Винсу.

Никки тут же начал переписывать свои песни под голос Винса, и первым его детищем стала «Live Wire». В ту самую секунду мы превратились в Mötley Crüe. В тот самый растреклятый миг. Мы создали одну из наших классических песен за пять минут первого джема с Винсом. Я не мог поверить своим глазам и ушам. По соседству репетировали Missing Persons, и мы так завелись, что на радостях устроили злую шутку: схватили навесной замок и заперли их в студии. Я до сих пор не знаю, как они выбрались из ловушки, да и выбрались ли вообще.

Я обожал белый цвет. Я носил белые атласные брюки с белыми гетрами, туфли «Capezio», цепочки на талии и белую футболку, которую разорвал по швам и сшил половинки шнурком. Я покрасил волосы в белый цвет и распушил их так, что они прибавили мне полфута роста. Я пел с Rock Candy в «Starwood» — о большем и мечтать не мог.

Потом на один из наших концертов заявился Томми и попытался испортить всю малину. Я не видел его целый год, с того самого момента, как окончил школу. Он предстал передо мной в ярких кожаных штанах, туфлях на шпильках, с крашеными черными волосами и лентой на шее. Он реально начинал выглядеть круто.

— Срань господня! — выпалил я. — Что ты с собой сделал?

— Я теперь играю в группе, чувак, — сказал он, — вон с теми парнями.

Он указал на двух черноволосых рокеров в углу. Одного из них я узнал — это был сумасшедший, вечно обдолбанный басист-неудачник из London; другой был старше и выглядел очень серьезно, явно не из тех людей, которые приходят в «Starwood», чтобы потрахаться. Парень постарше разглядывал меня с ног до головы, словно приценялся к куску говядины на рынке.

— Я рассказал им про тебя, бро, — продолжил Томми. — Они видели тебя сегодня вечером, и они в восторге. Я знаю, что ты сейчас играешь в группе, чувак, но все же приезжай поджемовать с нами. У нас творится крутая хуйня.

Томми пригласил меня на прослушивание в свою группу на следующих выходных. Меня устраивали Rock Candy, но я все равно согласился, чтобы не ранить его чувства. Он очень помог мне, когда я сбежал из дома в старших классах. Он разрешил мне спать в его фургоне. А после того, как его родители узнали, что у них во дворе живет какой-то бездомный парень, который держит свою одежду в ящике из-под пива, они разрешили мне спать на полу в комнате Томми, пока я не найду новое жилье.

В то время я работал электриком на строительстве «Макдональдса» в Болдуин-Парк. Чтобы наверняка не потерять работу, я начал встречаться с дочерью босса Лией, высокой, в меру привлекательной бисексуальной блондинкой, которая в ходе необъяснимых логических измышлений пришла к выводу, что она похожа на известную актрису-модель Рене Руссо. Она показывала людям фотографии Рене Руссо и говорила, что это ее фотки, чему я, в общем-то, верил. Лия (которую группа позже стала называть Лави) была неприлично богатой наркоманкой и купила мне мои первые кожаные штаны за пятьсот долларов, чтобы я носил их на сцене. Я стал жить с ней и ездить на ее спорткаре «280Z». Я совсем свихнулся и залип на нее — не только из-за денег, машины, дома и работы, но и потому, что она научила меня пользоваться иглой, и я жестко подсел. Мы сидели на полу в ее ванной и кололи друг другу кокаин, пока ее родители прохлаждались буквально у нас под носом.

Одним утром, после четырехдневного загула, мой организм тупо сломался. Было семь утра, и мне нужно было ехать на работу. Мой желудок просто не мог ничего сдержать, поэтому меня рвало на каждой кочке. На работе я начал слышать голоса, видеть воображаемых людей и даже разговаривать с ними. То и дело мимо пробегала призрачная собака, и я всматривался вдаль, пытаясь понять, куда она делась.

В тот вечер я вернулся домой с работы и проспал почти двадцать часов. Я проснулся, укололся и только начал приходить в себя, когда ко мне заглянул Томми. У него была кассета с песнями, которые я должен был научиться петь. Я слушал их, пытаясь сдержать рвотные порывы и приступы смеха. Я ни за что не собирался играть в этой отстойной группе, если их вообще можно назвать группой. У них даже названия не было.

Поэтому я забил на репетицию и, когда Томми позвонил, чтобы выяснить, что случилось, наплел ему, что случайно постирал джинсы с его номером. И он мне поверил. Я никогда не стирал одежду, никогда не носил джинсы и, кроме того, точно знал, где живет Томми. Я мог бы зайти к нему, если бы захотел поговорить. Через несколько дней я с радостью услышал, что они нашли вокалиста. Значит, мне больше не придется прятаться при виде Томми в кустах.

На следующей неделе Rock Candy должны были играть на домашней вечеринке в Голливуде. Я явился в белом атласном костюме, но наш гитарист и басист так и не пришли. Я торчал там, как разодетый идиот, вместе с нашим барабанщиком, в то время как полный зал рассерженных людей два часа подряд громко требовал хлеба и зрелищ. Не передать словами, как я тогда разозлился. Когда я позвонил гитаристу тем вечером, он сказал, что больше не хочет играть рок-н-ролл: он состриг свои длинные белокурые волосы, купил кучу галстуков и решил, что Rock Candy станут нью-вейв группой.

По счастливой случайности на следующий день Томми и сказал, что у них не срослось с новым вокалистом. Ему повезло. Он застал меня в момент слабости.

Когда Mötley Crüe вышли на сцену, то была не столько группа, сколько банда. Мы напивались, тоннами принимали кокаин и ходили по улицам на шпильках, спотыкаясь на каждом шагу. Сансет-стрип был выгребной ямой, кишащей развратом. Туда-сюда цокали каблучками проститутки, одетые в спандекс, панки кучковались по всему тротуару, а у каждого клуба стояли километровые очереди фанатов нью-вейва в черном, красном и белом. Ким Фаули прогуливался по Сансету, хватал девушек и заталкивал их в группы, а Родни Бингенхеймер входил в клубы, словно царек Лос-Анджелеса, способный одним выступлением на радиошоу подарить жизнь группе или похоронить ее. Каждые выходные толпы ребят из Северного Голливуда, Шерман-Оукса и Сан-Валли наводняли сцену, оставляя над Стрипом густое облако лака для волос.

В перерыве между выступлениями мы объезжали «Whisky», «Roxy» и «The Troubadour», расклеивая афиши — по четыре на каждой стене и на фонарном столбе. Если у других групп был один плакат на стене, то у нас должно было быть четыре. Это правило придумал Никки.

Мне было восемнадцать, и я был слишком молод для прохода в большинство заведений, поэтому использовал свидетельство о рождении Никки, в котором было написано «Фрэнк Феранна». Все на входе знали, что я из Rock Candy, но все равно пропускали меня. Когда клубы стали закрываться, мы пошли в «Rainbow». Внутреннее пространство было устроено в виде круга, за центральными столиками сидели самые крутые рокеры и самые богатые извращенцы. Парням должно было исполниться двадцать один год, а девушкам — восемнадцать. Парни садились на свои места, а девушки ходили по кругу, пока их не подзывали к свободному стулу. Они продолжали кружить, как озабоченные стервятники, пока не находили свое место за столиком.

После этого все высыпали на парковку: Рэнди Роадс, гитарист Оззи Осборна, висел вниз головой на дереве и истошно орал, пока наркоманы пытались раздобыть наркотики, а все остальные носились за девчонками. Вскоре вместе с Роббином Кросби и Стивеном Пирси из Ratt (которые в то время играли сплошные каверы Judas Priest) мы стали называть себя Гладиаторами и давать друг другу титулы, типа Фельдмаршал и Король.

Одним вечером мы с Никки встретили блондинок-близняшек, которые снимались в рекламе жвачки «Дамблминт», и поперлись к ним домой. После этого мы так и не научились определять, кто из них кто, поэтому каждый вечер нам приходилось ждать у «Rainbow», пока они не подойдут к нам и не поздороваются, ведь никому не хотелось схватить чужую девчонку.

Не всегда кокаин был нам по карману, но даже в этом случае мы могли позариться на чужую дозу. Мы находили кого-нибудь с заветным порошком и затаскивали в «Шевроле» Томми, который стал нашим грузовиком для вечеринок. Каждый вечер после «Rainbow» мы шли на бульвар Санта-Моника, где молодые рокеры и актеры, которым не удалось добиться успеха, занимались проституцией. Мы скидывались, чтобы купить яичный буррито. Затем откусывали конец лепешки и засовывали наши члены в теплую начинку, чтобы перекрыть запах чужой киски. Так мы пытались скрыть от наших подружек, что трахались с какой-нибудь пьяненькой дурочкой, которая согласилась забраться в фургон Томми.

Я не знал, что думать о Мике. Он был сумасшедшим. Он сидел напротив меня в клубе и чиркал что-то на листке бумаги. Потом он показывал его мне, и там было написано: «Я убью тебя». Его лицо было небритым и нечесаным, и он постоянно кусал Томми за сосок. Томми только слабо отмахивался от него и говорил: «Завязывай, это бесит».

Одному Богу известно, как Никки это удалось, но благодаря подработке в «Starwood» он уговорил босса разрешить нам отыграть наши первые концерты: два сета в пятницу и субботу на разогреве у группы Y&T. И даже на сцене мы были бандой головорезов, а не группой.

Мик волновался, потому что мы никогда раньше полностью не прогоняли всю программу на репетициях. Мы даже не знали, каким будет наш сет-лист, пока в последний момент Никки не приклеил небрежно написанный от руки лист бумаги на пол сцены. Во время нашей первой песни, «Take Me to the Top», люди кричали «Идите на хуй!» и показывали средний палец. Затем один мудила в черной футболке AC/DC запустил смачный харчок, который приземлился на мои белоснежные кожаные штаны. Не колеблясь ни секунды, я спрыгнул со сцены в разгар песни, вцепился в его башку руками и начал мутузить по ней. Оглянулся, а Никки уже поднял над головой свой белый бас Thunderbird. Он размахнулся им, как боевым молотом, и треснул по лопатке какого-то парня. Если бы на голове парня был колокольчик, то тот бы со звоном улетел бы в космос.

Мы играли так неряшливо, что я не мог определить, где заканчивается одна песня и начинается другая. Но смотрелись мы хорошо, а дрались еще лучше. В тот вечер к концу второго сета большинство наших врагов перебралось в лагерь наших фанатов. Они рассказали о нас своим друзьям, и на следующее шоу пришло еще больше людей. Когда Y&T вышли на второй сет в субботу, половина зала опустела. В следующий выступая с Y&T, мы были хедлайнерами.

Одним из наших первых больших поклонников стал Дэвид Ли Рот. Всего за год до этого, когда Van Halen выступали на арене в Лонг-Бич, я барыжил на парковке пиратскими футболками с их символикой. Теперь Рот представлял мою группу. Все понимали, что он делал это не из любви к нашей музыке, а потому, что ему нравилось снимать девушек, которые приходили на наши концерты, но мы все равно были польщены. Мы были никчемной группой без лейбла, а он — рок-звездой.

После нашего первого выступления в «The Troubadour» Дэвид подошел ко мне.

— Винс, — сказал он. — Ты знаешь что-нибудь о музыкальном бизнесе?

— Да, договариваешься о концерте и играешь музыку, — ответил я.

— Нет, — сказал он. — Все не так просто. Встретимся завтра в ресторанчике «Canter's Deli» на Фэрфакс в три часа дня.

На следующий день Дэвид подъехал на своем большом «Мерседес-Бенц» с нарисованным черепом и скрещенными костями. Он велел мне сесть, а сам начал монолог о рок-бизнесе: перечислил мошенников, которых нужно избегать, аферы, в которые лучше не ввязываться, и пункты контракта, которые нужно исключить.

— Не соглашайся на мелких дистрибьюторов, — говорил он, уплетая лепешку с мясом. — Веди дела через Таити. Если тебя нет на Таити, то тебя нет нигде.

И он продолжил:

— Не подписывайте контракт с первым встречным менеджером. Не соглашайтесь на сделку только ради денег. Надо следить за тем, куда тратятся деньги и как они окупаются.

По доброте душевной он поделился со мной всем, чему научился за семь лет в музыкальном бизнесе. Я понятия не имел, о чем он толкует, потому что ничего в этом не смыслил. Я наглядно доказал это на следующий же день, когда на ровном месте совершил одну из самых идиотских ошибок в своей карьере. Я подписал контракт на десять лет со строителем, который смыслил в шоу-бизнесе еще меньше, чем я.

Я познакомился с ним после того, как Стик, шофер Мика и наш доставщик буррито, начал приводить свою сестру на репетиции, где мы записывали песни, которые станут нашими первыми синглами, — «Stick to Your Guns» и «Toast of the Town». Она выглядела в точности как Стик, только у нее был всего один зуб и странная штуковина, похожая на змею, в волосах. Она была настолько уродлива, что даже Томми не стал бы с ней трахаться. Ее мужем был подозрительного вида доходяга. Он был владельцем строительной компании с мозгом размером с грецкий орех, но сердце у него было больше, чем сиськи стриптизерши. Его звали Аллан Коффман, он был родом из городка Грасс-Валли, что в Северной Калифорнии, и по какой-то причине хотел попасть на рок-сцену. Он выглядел как белый воротничок под спидами, его глаза неустанно метались по комнате, словно он все время ждал, что кто-то выскочит из тени и нападет на него. Когда он напивался, то начинал тщательно обыскивать кусты, мимо которых мы проходили, чтобы убедиться, что в них никто не прячется. Только спустя годы мы узнали, что он служил в военной полиции во Вьетнаме.

Коффман, наверное, никогда раньше не видел рок-группу, когда Стик привел его на репетицию. А мы никогда раньше не видели менеджера. Он сказал, что хочет вложить в нас деньги, и дал нам пятьдесят долларов — первые деньги, которые мы зарабатывали как группа; мы тут же подписали с ним договор, сделав нашим менеджером. Заложив традицию, которой мы будем следовать на протяжении всей карьеры, мы за считанные минуты спустили все бабки на кучу кокаина и снюхали ее одной длинной дорожкой, которая змеилась по столу.

Коффман не думал, что мы дорого обойдемся, поэтому и решил нас поддержать. Какая-нибудь панк-группа могла быть дешевой, но не мы: мы попросили его купить куртку из змеиной кожи и черные брюки для Томми, новую кожаную куртку для Мика, а для Никки — ботинки за шестьсот долларов. В те времена, если мы хотели обзавестисть вещью с трехзначным ценником, то нам приходилось ее воровать.

Коффман решил закалить нас в Грасс-Валли, чтобы мы испытали на себе все тяготы гастрольной жизни. Мы ночевали в его гостевом трейлере и добирались автостопом до городка, который был просто раем для деревенщин с одной-единственной дорогой под красноречивым названием «Главная улица». Несмотря на дерьмовую обстановоку этого места, мы не удержались от того, чтобы прихорошиться: туфли на шпильках, лак для волос, красный лак для ногтей, штаны модного розового цвета и макияж. При полном параде мы спускались в бары, пытаясь купить спиды у дальнобойщиков и подцепить чью-нибудь бабенку. На нашем первом концерте в бар зашел Ангел Ада и остановился перед байкером с татуировкой Ангелов на руке.

«Ты больше не заслуживаешь быть Ангелом Ада», — спокойно сказал он, а затем выхватил свой нож-стилет и заживо срезал татуировку с парня.

Один из концертов, которые Коффман организовал для нас, проходил в местечке под названием «Tommyknockers». Вывеска снаружи гласила: «Ночь голливудских костюмов». Мы вошли и увидели дюжину ковбоев с их подружками, пристегнутыми к ним наручниками. Все были в замешательстве: они думали, что выглядят по-голливудски, и понятия не имели, с какой планеты мы прилетели; мы думали, что это мы выходцы из Голливуда, и понятия не имели, с какой планеты прилетели они.

Мы сыграли «Stick to Your Guns» и «Live Wire», но публика просто недоуменно таращилась на нас. Тогда мы решили говорить на их языке и сбацали «Jailhouse Rock» и «Hound Dog», и уж от этих песен они слетели с катушек. В ту ночь мы сыграли «Hound Dog» пять раз, а потом сбежали через заднюю дверь, пока нас не убили.

В ту ночь кто-то рассказал нам об одной вечеринке, которая проходила в городе. Заходим мы, значит, туда и видим толпу горячих цыпочек. Примерно через пятнадцать минут Томми подтолкнул меня и сказал: «Это не цыпочки, чувак». Мы огляделись и поняли, что нас окружают чудаковатые деревенские трансвеститы, которые, скорее всего, вырядились в одежду своих жен и подружек. Я спросил у здоровенного блондина рядом со мной, есть ли у него кокаин, и он продал мне пакет за двадцать долларов. Я пошел в туалет, чтобы ширнуться, и чуть не сдох. Мне подсунули детскую присыпку, и я был в бешенстве.

Когда трансвестит отказался вернуть мне деньги, я сорвал с него парик, крутанул и вмазал по роже. Кровь брызнула по его помаде, стекая по подбородку. Внезапно на нас набросилась дюжина деревенщин-трансвеститов. Они принялись мутузить нас кулаками и пинать высокими каблуками, а потом выбросили нас на улицу, разорванное и кровавое голливудское отребье.

На следующий день Коффман устроил нам первое радиоинтервью. Мы явились в студию с распухшими губами, синяками и фингалами под глазами. Ну и в довесок были до усрачки напуганы: мы никогда раньше не давали интервью на радио. Они спросили нас, откуда мы, а мы тупо смотрели друг на друга, проглотив язык. Потом Мик сказал, что мы прилетели с Марса.

После очередной порции кошмаров, которые Коффман называл тренировкой, мы переехали обратно на юг, в Лос-Анджелес. Там мы играли концерты и расклеивали афиши на каждом встречном столбе. Ребята высадили меня у Лави, и уже через минуту я лежал с ней в ванне и ширялся, пока она болтала о том, как Аллан Коффман загоняет нас до смерти и что мы должны позволить ей управлять группой с помощью денег ее папаши. Она меня бесила, тем более я начал встречаться с гораздо более милой, симпатичной и здравомыслящей серфингисткой, которая жила на соседней улице. В итоге мы с Лави отрывались до рассвета в доме какого-то парня, который должен стать наследником сталелитейной компании U.S. Steel. Но парень этот жил в убогой крохотной лачуге, потому что семья лишила его наследства.

На следующий вечер я все еще торчал у Лави, когда вдруг вспомнил, что через десять минут у нас концерт в «Country Club». Я влип: под рукой не оказалось тачки, и я понятия не имел, как быстро свалить с этого чертового холма, на котором жила Лави. Я выскочил из дома и побежал вниз по склону, пока не поймал попутку. Я прибыл в клуб с опозданием на сорок пять минут, все еще в халате. Парни распсиховались не на шутку. Их взбесило, что я колюсь и заявляюсь на концерты в стариковском прикиде. Они сказали мне, что если я еще раз уколюсь, то меня исключат из группы. Они говорили это так яростно и самодовольно, что мне было трудно сдержать злорадство, когда несколько лет спустя Никки и Томми сами подсели на иглу.

С той роковой ночи я твердо решил сбежать от Лави. Я застрял в ее золотой клетке, зависел от ее денег, от ее машины, если хотел куда-то поехать, и от ее наркотиков, если хотел кайфовать. Одним утром, когда Лави еще спала, Томми подъехал к дому. Я завернул свою одежду в простыню и сбросил в кузов его тачки. Я не оставил записки и даже не удосужился ей позвонить. После этого она заходила к Томми каждый день, думая, что застанет меня там. Но мне удавалось избегать ее в течение трех дней. Затем, когда мы готовились выйти на сцену для выступления в «Roxy», я заметил, как она проталкивается через толпу зрителей, и попросил охрану вышвырнуть ее.

Позже в том же месяце я переехал в трехкомнатную квартиру на Кларк-стрит (в трех шагах от «Whisky A Go-Go»), которую Коффман купил, чтобы мы с Никки и Томми жили вместе и неподалеку от клубов. Я вновь увидел Лави только пятнадцать лет спустя, снова в «Roxy», когда выступал с сольным концертом. После шоу, около полуночи, она пришла за кулисы, волоча за собой маленькую девочку, которая, по ее словам, приходилась ей дочерью.

Всего несколько месяцев спустя я увидел ее в новостях: ей нанесли шестьдесят ножевых ранений, когда сделка с наркодилером пошла наперекосяк. Я часто задаюсь вопросом, что стало с ее дочерью, и очень надеюсь, что это не мой ребенок.

156 Милл-стрит, Грасс-Валли, Калифорния 95945

ДЛЯ ПУБЛИКАЦИИ: 22 июня 1981 года

Mötley Crüe — это коммерческая хард-рок группа, которую так ждали восьмидесятые. Всего за несколько месяцев Mötley Crüe стала самой популярной группой в Южной Калифорнии. Они установили рекорд по количеству посетителей в голливудском «The Troubadour» и устроили аншлаг в «Country Club» и «Whisky A Go-Go». Mötley Crüe — одна из немногих групп, выступивших в театре «Roxy» без поддержки крупных звукозаписывающих компаний. Они скоро выпустят свой дебютный альбом на собственном лейбле «Leathür Records». Ребята устраивают великолепные живые шоу, которые захватывают, заводят и трогают сердца аудитории. На Mötley Crüe так же увлекательно смотреть, как и слушать. Mötley Crüe — это четыре талантливых артиста, которые делают то, что у них получается лучше всего, — создают музыку, неподвластную времени.

The UNION, Грасс-Валли, Невада-Сити, Калифорния — Среда, 17 июня 1981 — 19. (troubadour ticket 1 в верхней части страницы, небольшого размера, чуть наклонена влево, под ней newspaper article тоже небольшого размера, все на черном фоне)

Статья Джима Бернса «Mötley Crüe ломают границы округа Невада» (Округ в северной части штата Калифорния, не путать со штатом Невада)

НИККИ СИКС, бас-гитара и вокал, в свои 22 года произвел неизгладимое впечатление на голливудскую сцену со своей бывшей группой London. Никки — выдающийся автор песен, на которого сильно повлияли Sweet и Cheap Trick, и он является вдохновителем большей части музыки Mötley Crüe.

МИК МАРС, в свои 25 лет, возможно, является самым известным музыкантом Ньюфаундленда. Уникальный выразительный стиль игры Мика сочетает в себе быстрый звук и великолепное мастерство. Мик исполняет партии бэк-вокала, а его авторские способности к написанию песен идеально сочетаются с талантом Никки. Вместе они создают львиную долю того, что представляет собой Mötley Crüe.

ТОММИ ЛИ, 21 год, барабанщик, живой сгусток энергии. Когда Томми берет в руки палочки, никто не может усидеть на месте. Играет ли он на барабанах, тарелках, гонгах, колокольчиках или деревянных коробочках, мастерству Томми нет равных. Он неотъемлемая часть уникального звучания Mötley Crüe.

ВИНС НИЛ, 21 год, белокурый вокалист и автор песен, заставляет сердца девушек биться в экстазе. На сцене Винс ведет себя как король, зрители, затаив дыхание, следят за каждым его движением. Неповторимый стиль и широкий диапазон Винса возник под влиянием Джона Леннона и Робина Зандера. Он — финальный штрих в картине под названием Mötley Crüe.

Когда Никки, Мик, Томми и Винс впервые собрались вместе, между ними проскочила волшебная искра, и тут же родилась группа Mötley Crüe.

Творческий гений этих четырех породил новую музыку, которая не скоро будет предана забвению. Их музыка и артистизм стали новой движущей силой рока. Темы, проходящие через их песни, вовлекают слушателей в музыкальную реальность повседневной жизни, выражая радости и печали, которые близки современной молодежи. Mötley Crüe — это то, чего так ждала молодежь восьмидесятых: звук, под который можно двигаться, слова, которые отзываются в душе, и внешность под стать супергероям.

Mötley Crüe — не бунтари, а революционеры рока. Это возвращение к драйвовому звучанию The Beatles, переосмысленное для восьмидесятых.

По вопросам бронирования и интервью, пожалуйста, обращайтесь в «Коффман энд Коффман Продакшн»: (916) 273-9554.

Я битый час слушал, как этот чувак петушится. Грязно-рыжие волосы, выбритые в жалкой попытке сделать ирокез, и манжета в ухе — даже не настоящий пирсинг. Как и все остальные панк-позеры, в тот вечер он тусовался в «Whisky A Go-Go», наблюдая за предсмертными вздохами панк-сцены Лос-Анджелеса. Дэвид Ли Рот, Роббин Кросби и Стивен Пирси из Ratt тусовались с нами в Mötley-хате. А этот маленький панк все никак не унимался и из кожи вон лез, чтобы доказать, что он круче любого из нас, мол, больше повидал на своем веку и был королем улиц. На самом деле он был просто богатым самодовольным сопляком из округа Ориндж. Наконец мое терпение лопнуло.

— Никакой ты, сука, не панк, ублюдок! — с этими словами я спрыгнул с дивана, треснул его головой о стол, схватил его за ухо и прижал мочку пальцами к столешнице. Затем на глазах у всех в комнате я пригвоздил его ухо к столу.

— Аааааааааууууууууууууугггггххх! — заорал он, корчась от боли, прикованный к столу, как собака на цепи.

— Вот теперь ты стал панком! — сказал я ему. Мы включили стерео и продолжили веселиться, как будто его там не было. Когда я проснулся на следующий день, этот парня и след простыл, но гвоздь необъяснимым образом по-прежнему торчал в столе. Боюсь представить, что ему пришлось сделать, чтобы сбежать.

Я достиг новых жизненных высот. Я больше не был тем угнетенным, потерпевшим, вечно хныкающим, бездарным слабаком, который слезно просился в группу к крутым ребятам. Теперь я сам был в крутой группе. Я записывал собственный альбом со своими собственными песнями. У нас была своя хата в самой гуще музыкальных событий, где мы отдыхали в нерабочее время. Ездили мы на «Кадиллаках», арендованные Коффманом. Мы были четыре неблагодарные жопы, которые выбивали двери автомобилей и крушили их, не задумываясь о стоимости.

Люди слетались на нас, как пчелы на мед, стоило нам появиться где-нибудь вместе — четверо мужиков-дегенератов, одетых как шлюхи. Если мы заходили в «The Troubadour», все шли с нами. Как только мы уходили, клуб пустел. Казалось, что мы стали королями Лос-Анджелеса. Будто каждый парень хотел оказаться на нашем месте, каждая цыпочка хотела трахнуться с нами, а все, что от нас требовалось, — всего-навсего быть группой.

То было самое лучше и самое мрачное время моей жизни. Я был ходячим кошмаром, извергающим потоки желчи на любого, кто бросал на меня косой взгляд. Я был типа как ротвейлер или тигр: статное и красивое животное, но попробуй меня разозлить — и тебе кирдык.

Как-то раз мы с Винсом, начав бухать с самого утра, пришли пораньше на шоу в «Whisky A Go Go». На входе какой-то волосатый качок с усмешкой сказал: «Кем ты себя возомнил? Китом Ричардсом или Джонни Тандерсом?»

Не проронив ни слова, я схватил его за морду и начал бить по стойке бара, разбивая стаканы и заливая все кровью. Ко мне подошел вышибала и, вместо того чтобы выгнать меня, улыбнулся.

— Круто, чувак, — сказал он. — За это мы нальем тебе несколько бесплатных напитков. Ты не против, если я буду называть тебя Мухаммед Али, Сикс?

Он проводил нас с Винсом наверх, где мы продолжили хлестать «Джек Дениелс». Но, пока в баре мне надрачивала девушка, Винс куда-то смылся. Я весь клуб прочесал, расспрашивая каждого встречного, не видел ли его кто? Только позже, когда я выходил из клуба, то обнаружил его в отключке под синим «Фордом Малибу». Его ноги торчали наружу, как у автомеханика. Я потащил Винса домой, где мы увидели девушку, прикованную наручниками к его кровати. Томми не было поблизости, но это была одна из его жертв, дочка известного спортсмена. Я видел ее до этого, она работала на пиратском корабле в Диснейленде. Что ж, приятно лицезреть ее сейчас в наручниках.

Винс отключился, в то время как девушка все еще была прикована наручниками к кровати. Когда он проснулся в полночь, девушки уже и след простыл. Томми вернулся, и мы все снова пошли гулять.

В тот вечер в «Hyatt House» была вечеринка, и в комнату набилось около шестидесяти человек. Одна моя знакомая, худая загорелая девушка с огромной грудью в облегающем платье-стрейч, схватила меня за руку и, спотыкаясь и что-то невнятно бормоча, потащила меня в маленькую каморку размером со шкаф. Пьяными движениями она расстегнула мои кожаные штаны, схватила мой член, прижала меня к стене, задрала платье и вогнала в себя мой ствол. Мы трахались некоторое время, потом я сказал ей, что мне нужно в туалет. Вернувшись на вечеринку, я нашел Томми.

— Чувак, иди сюда. — Я схватил его. — У меня тут цыпочка в шкафу. Иди за мной, но только ни слова. Когда я скажу, начинай трахать ее.

В чулане я встал прямо за Томми. Он трахал ее, пока она хватала меня за волосы и кричала: «О, Никки! Никки!» После того как мы с Томми провели с ней несколько раундов, я проскользнул обратно на вечеринку и схватил тощего паренька в концертной футболке Rolling Stones — видать, то был чей-то младший брат.

— Поздравляю, — сказал я ему. — Ты скоро лишишься девственности.

— Нет, чувак. — Он испуганно вылупился на меня. — Я не хочу!

Я затолкал его в каморку и запер его там с девчонкой. Я слышал, как он плакал и кричал: «Выпусти меня отсюда, ублюдок!»

Я так нажрался, что на следующий день ничего не помнил, пока не зазвонил телефон. Это была та самая девушка.

— Никки, — ее голос дрожал. — Меня изнасиловали прошлой ночью.

Мое сердце екнуло, а по телу пробежал озноб. Воспоминания о прошедшей ночи нахлынули на меня, и я понял, что, вероятно, зашел слишком далеко.

И затем она продолжила:

— Я поймала попутку из «Hyatt House», меня подобрал какой-то парень и изнасиловал в машине.

— Боже мой, — сказал я. — Мне так жаль.

Сначала я испытал облегчение, поскольку вышло, что это не я изнасиловал ее. Но чем больше я думал об этом, тем больше понимал, что тоже был насильником в этой истории. Но я оседлал волну беспредела, на вершине которой ощущал себя безнаказанным. И я был готов падать еще ниже.

На Стрипе постоянно ошивалась одна бездомная девчонка: она была молоденькая, чокнутая и всегда ходила в костюме Золушки. Однажды ночью мы подобрали ее и привели домой, чтобы Томми мог попробовать переспать с ней. И пока они кувыркались в постели, мы стащили ее костюм. После того она ушла от нас вся в слезах и в одежде Томми, которая мешком висела на ней. Больше никто не видел ее на улицах.

После того как мы сперли одежду у бездомной, для нас перестали существовать табу. Я даже попытался трахнуть мать Томми, но с треском провалился; когда его отец узнал об этом, он сказал мне: «Ну давай, только попробуй». После этого я начал встречаться с немецкой моделью или, по крайней мере, с худой немкой, которая сказала мне, что она модель. У нее были фотки, на которых она тусовалась с парнями из Queen, так что я был впечатлен. Ее сосед сверху, Фред, хотел приобщить меня к крэку, и это бесило немку, которую мы прозвали Гиммлер. Каждую неделю Гиммлер приходила к нам домой, и мы устраивали праздничные нацистские среды. Мы носили повязки на руках, маршировали и зиговали. Вместо того чтобы поджигать тараканов на стене огнеметом из лака для волос, мы собирали этих гадов и сжигали вместе с их соотечественниками в печи. Умирая, они вставали на задние лапки, а затем падали на спину, пока мы лаяли на них с дурацким немецким акцентом.

— Найн, найн, — ругалась она на своем сильном, гортанном акценте, — дас ист не забафно. Мнохо миллионоф похибать в печах.

После того как мы расстались, я начал встречаться с нашей фанаткой по имени Стефани. Узкая талия, короткая стрижка, как у Шины Истон, и глаза, в которых читалось «Трахни меня». Ей родители владели сетью роскошных отелей, а сама девчонка была достаточно умной, чтобы понять, что самый быстрый путь к нашим сердцам лежит через наркотики и еду. Я познакомился с ней в «Starwood», где она тусовалась с парнями из Ratt. Мне нравилось встречаться с ней: мы приходили к ней в квартиру, нюхали кокс, закидывались пилюлями, а потом я ее трахал. Офигенный расклад, поскольку у меня не было денег на кокс и пилюли, да и я не смог бы трахнуть сам себя. (Хотя я сам себя налюбил в этой истории.) Она позволяла мне делать что угодно: на одном из наших первых свиданий она пригласила меня на ужин, и я трахнул ее бутылкой вина под столом.

Одним вечером Винс, Стефани и я тусовались в «Rainbow», горстями жрали таблетки, заедали их улитками и блевали под столом каждые пятнадцать минут. Мы нажрались, забрали ее в дом и в итоге всей компанией оказались в постели Винса. Меня подобное никогда не прикалывало: Томми и Винс всегда окучивали девчонок вместе. Но, когда рядом находится другой парень, это портит весь настрой. Я не мог прийти в боевую готовность и в конце концов просто вернулся в свою комнату, оставив их вдвоем. Это был последний раз, когда я видел Стефани голой, потому что, как только Винс оказывается в одной комнате с девушкой, у которой есть деньги и хорошая машина, — пиши пропало. После этого они встречались несколько месяцев и уже собирались пожениться, когда Винс нашел Бет, чикулю побогаче, со светлыми волосами, которая разъезжала на тачке покруче — «Ниссан 240Z».

Ума не приложу, как мы вообще вытащили наши похотливые отвязные жопы на новый музыкальный уровень, потому что даже не верили, что существует какой-то новый уровень. Мы просто собирали людей на концерты и подогревали интерес публики. Однажды вечером мы даже позвонили Эльвире, которая согласилась представить нас, если Коффман заплатит ей пятьсот долларов и заберет ее на черном «Линкольне Таун Кар». Чем дольше мы жили вместе, тем лучше становились наши концерты, ведь у нас было больше времени, чтобы придумывать всякие дурацкие выходки. Винс начал отпиливать головы манекенам. Устав от бесконечных ожогов, Блэки Лолесс из W.A.S.P. прекратил поджигать себя на сцене, и поэтому я решил поазимствовать эту фишку, ведь мне было наплевать на боль. Я бы глотал гвозди или трахнул разбитую бутылку, если бы это привлекло больше людей на наши шоу.

С каждым новым концертом наша сцена выглядела все лучше и лучше. У Мика была дюжина прожекторов, которые он купил у рок-вокалиста по имени Дон Доккен, и аудиосистема, которую он украл у своей старой кавер-группы White Horse. Мы написали название нашей группы большими черными буквами на грязно-белой простыне с кровавыми пятнами, которую сняли с кровати Томми. Вдохновленные Queen, Томми и Винс соорудили трехъярусную барабанную стойку: каркас два на четыре, выкрашенный в белый цвет, сверху обтянутая черная тканью, на которой были закреплены пятнадцать мигающих лампочек, черепа и барабанные палочки. Конструкция весила тонну, и собирать ее на каждом шоу было настоящим мучением. Мы также сделали маленькие ящики из плексигласа с огнями внутри, на которые забирались, позировали и прыгали с них. Шоу было солянкой из всего, что казалось нам крутым и дешевым. Мы раскрашивали барабанные мембраны, расставляли канделябры по всей сцене, прикрепляли головы кукл вуду на концы барабанных палочек, обвязывали носовыми платками все, что попадалось под руку, украшали гитары цветными лентами, обматывали вокруг себя телефонные шнуры и включали самые свирепые записи, которые только могли найти, чтобы раскачать толпу перед концертами.

С Эльвирой за кулисами в «Santa Monica Civic Center», «Злое новогоднее шоу», 1982 год

Когда мы распродали несколько концертов в «Whisky», я был в таком диком восторге, что позвонил своим бабушке и дедушке и выпалил:

— Вы не поверите! Мы распродали билеты на три вечера в «Whisky». У нас получилось, черт возьми!

— Что получилось? — спросил дед. — Никто даже не знает, кто вы такие.

И он прав: билеты раскупали как горячие пирожки, но ни один лейбл не хотел заключать с нами контракт. Нам говорили, что наше живое шоу было слишком хаотичным, а наша музыка никогда не попадет на радио или в поп-чарты. Хэви-метал мертв, твердили нам; только нью-вейв имел значение. До тех пор, пока мы не звучали как The Go-Go's или The Knack, им это было неинтересно. Мы не знали ни о чартах, ни о директорах радиопрограмм, ни о новой волне. Все, что мы знали, — это зубодробительный рок-н-ролл из маршалловских усилков, который резонзировал в наших яйцах, и сколько кокса, мета и алкоголя мы могли раздобыть на халяву.

Контракт на запись мне нужен был с единственной целью — чтобы впечатлять девчонок. Так что мы решили эту проблему, создав собственный лейбл «Leathür Records». Мы забронировали самую дешевую студию, которую только смогли найти: пристройка за шестьдесят долларов в час на задворках Олимпик-Бульвар. Мику нравилось это место, потому что там был студийный микшерный пульт Trident и очень маленькие комнаты, которые, по его словам, отлично подходили для естественной реверберации. Мик выгнал штатного инженера и привел Майкла Вагнера, веселого пухлого немца, который раньше был участником метал-группы Accept. Вместе мы изрыгнули Too Fast for Love за три пьяных дня. Когда мы не смогли добиться ни от кого согласия на распространение альбома, Коффман занялся этим сам, разъезжая на своем арендованном «Линкольне» и уговаривая музыкальные магазины взять пару копий. Однако в течение четырех месяцев у нас появился дистрибьютор (Greenworld), и мы продали двадцать тысяч копий альбома, что неплохо для пластинки, создание которой стоило шесть тысяч долларов.

Мы отметили выход альбома вечеринкой в «Troubadour», в одном из моих любимых клубов, потому что там был парень, которого мне очень нравилось избивать. У него были длинные волосы, он боготворил нас, но был занудой и поэтому заслуженно страдал. Я только толкнул этого беднягу в сторону Томми, который приготовился поставить ему подножку, когда увидел девушку с густыми платиновыми волосами, розовыми щечками, синими тенями для век, в обтягивающих черных кожаных штанах, ремнем в стиле панк-рок и черными сапогами до бедер.

Она подошла и сказала:

— Привет, я Лита. Лита Форд, из группы Runaways. Как тебя зовут?

— Рик, — сказал я.

— Правда? — спросила она.

— Да, я Рик.

Я был весьма самоуверен и полагал, что все знают мое имя.

— Извини, — сказала она, — мне казалось, что тебя зовут по-другому.

— Ну, ошибочка вышла, — усмехнулся я, по обыкновению гордо задрав нос.

— Очень жаль, Рик, — сказала она, — потому что я хотела поделиться с тобой метаквалоном.

— Серьезно? — я начал проявлять интерес.

— Я думала, что ты Никки.

— Я и есть Никки! Я Никки!

Я чуть не обмочился, как пес в предвкушении лакомства.

Мы начали общаться и проводить время вместе. До встречи с ней я думал о большинстве женщин так же, как о первой девушке, Саре Хоппер, — паразитки, которые порой полезны как альтернатива мастурбации. Но Лита была музыкантом, и мы могли найти общие темы. Она была милой, адекватной и умной. В бушующем шторме моей жизни она стала островком стабильности, человеком, который помог мне устоять на ногах.

Однажды вечером мы с Литой, Винсом и его девушкой Бет выходили из «Rainbow», когда какой-то байкер начал приставать к девчонкам и спрашивать, не хотят ли они потрахаться с ним. Байкеры тогда объявили рокерам войну. Мы с минуту понаблюдали за этим, а потом подошли к нему. Мы были в хорошем настроении, поэтому не стали его бить. Мы всего-то навсего попросили его притормозить. Он посмотрел на нас и сказал, чтобы мы убирались на хрен.

Вокруг талии я носил цепь, которая крепилась к куску кожи и пряжке. Я снял цепь с пояса и начал размахивать ею в воздухе, грозясь разбить чью-то башку. Внезапно к потасовке присоединились еще несколько человек. Один из них, двухметровый волосатый зверь, набросился на меня, ударил под дых, что я аж согнулся пополам, и отбросил в кусты. Я потянулся к лежащей на земле цепи, а он схватил мою руку в кожаной перчатке, сунул ее в рот и прокусил до кости. Я закричал, в порыве адреналина схватил цепь и начал хлестать его по лицу.

Вдруг он оттолкнул меня, достал пистолет и сказал: «Ты арестован, ублюдок». В суматохе я даже не понял, что два человека, присоединившиеся к драке, не друзья байкера, а полицейские под прикрытием. Они семь раз ударили меня по лицу дубинками, сломав скулу и подбив глаз. Затем на меня надели наручники и швырнули в патрульную машину. С заднего сиденья я видел, как Винс улепетывал, как гламруная цыпа. Видимо, он еще не забыл, как несколько недель до этого его арестовали в «The Troubadour» за то, что он ударил девушку, которой не понравился его костюм морского пехотинца США.

— Ебаный панк, — заорал на меня здоровенный коп. — Ударил копа. Какого хрена ты себе позволяешь?

Машина с визгом остановилась в конце переулка. Он схватил меня своей здоровой лапой сразу за оба локтя, вытащил из машины и бросил на землю. Затем вместе с напарником начал бить меня ногами в живот и по лицу. Всякий раз, когда я пытался перекатиться на живот, чтобы защититься от ударов, они переворачивали меня на бок, чтобы пинать по самому больному месту.

В ту ночь я оказался в тюрьме — весь в размазанной косметике, лаке для ногтей и крови. Меня обвинили в нападении на полицейского с применением оружия. Я провел там две ночи, и все это время копы угрожали упрятать меня на пять лет без права досрочного освобождения. (Но в итоге полиция отказалась от обвинений, потому что вскоре разразился скандал, когда десятки людей обвинили копов в преследованиях и побоях на Сансет-стрип.)

Лита заложила свой дорогой «Понтиак Файрберд Транс АМ» за тысячу баксов, чтобы внести залог. Мы пешком прошли три мили от тюрьмы до Mötley-хаты, чтобы встретиться с группой и успеть на концерт в «Whisky». После этого, под рычание Бульвинкля, которая уничтожала все ценное, что было у нас в доме, я достал желтый линованный блокнотик и выплеснул свой гнев:

Звездно-полосатый бой,Слышу крик стальных ремней,Грешники в восторге,Очередное кровавое зрелище на тротуаре.Я слышу вой сирен.В жилах стынет кровь.Видишь, как наливаются кровью мои глаза,Я покончу с тобой, ты моя болезнь.

Нет, последняя строчка никуда не годилась. Когда я зачеркнул ее, дверь слетела с петель, и на пол рухнул Томми. Из его головы хлестала кровь, а Бульвинкль возвышалась над ним, как разъяренный лось.

«Твоя кровь течет ко мне», — нацарапал я под зачеркнутой строкой.

Уже лучше, но не идеально.

На следующее утро к нам нагрянул адвокат с уведомлением о выселении. Мы прожили в доме девять месяцев, постоянно пили, дрались, трахались, репетировали и тусили. Больные и измотанные, мы нуждались в материнской заботе. Поэтому я переехал к Лите на Колдуотер-Каньон в Северном Голливуде. Винс переехал в квартиру Бет. А Томми переехал к Бульвинклю. Я не знаю, где был Мик: может быть, мы оставили его висеть вверх ногами в одном из наших шкафов. Мы так и не удосужились проверить.

Но я был упрям как осел. Я собрал папку со всеми группами, которые предлагал руководству. Дело в том, что все они были отвергнуты Elektra, а позже выстреливали на других лейблах. По настоянию босса из отдела продаж я представил эти письма Джо Смиту, председателю Elektra, который, к моему удивлению, принял вызов.

«Ладно, умник, — сказал он мне. — Ты думаешь, что сможешь это вывезти? Отлично. Тогда давай возьмем эту группу и посмотрим, чего ты стоишь на самом деле».

Я стал посмешищем Голливуда за то, что связался с этими парнями. В то время популярностью пользовалась британская новая волна — Haircut 100, A Flock of Seagulls, Dexy's Midnight Runners. Детки покруче увлекались Элвисом Костелло, The Clash и другими группами, которые находились в хвосте панк-движения. Все смеялись надо мной из-за того, что я пытался заключить контракт с метал-группой. На работе меня пытались образумить: «О чем ты думаешь? Такая музыка не попадет на радио. Нельзя заново изобрести Kiss». Но я верил в Mötley Crüe, потому что зрители «Whisky» верили в Mötley Crüe. Для того чтобы быть искателем талантов, не нужны уши — нужны глаза.

Итак, вооружившись крошечной суммой на служебные расходы сотрудника отдела продаж, я начал холить и лелеять Crüe, которые, как мне кажется, приходили на наши встречи только ради халявной еды. Во время каждого ужина Томми безудержно ерзал — как на сцене, он просто не мог усидеть на месте; Мик сатанел с каждым бокалом, а потом в алкогольном бреду ему виделись маленькие зеленые человечки; а Винс обычно трахал официантку в туалете. Из всей компании Никки был единственным, кто относился к встречам серьезно: он знал, что подростков тошнит от новой волны, они злятся на панк-музыкантов за то, что те продали свои жопы, и им до смерти надоели Fleetwood Mac и Foreigner вместе с легкомысленной радио-попсой. Из той толпы в «Whisky» он хотел разжечь национальную рок-н-ролльную революцию, во главе которой должны были встать Mötley Crüe. И ценой невероятных усилий ему это удалось.

Когда наконец мы уже были готовы подписать контракт, откуда ни возьмись появились Virgin Records. Они встретились с группой, захватив чемоданчик, наполненный десятью тысячами долларов наличными, которыми кокетливо помахали перед их голодными лицами. В то время у Virgin не было лейбла или дистрибьюторского контракта в Америке. Они работали из Англии и пытались соблазнить Mötley Crüe россказнями о том, что те могут стать такими же, как The Beatles, Rolling Stones и Led Zeppelin. Они, конечно же, завоюют Америку, но перед этим станут популярными в Англии. Мне кажется, для них это звучало очень романтично — да и аванс в десять тысяч долларов на последующую сделку в сто тысяч выглядел очень соблазнительно.

Virgin предложили примерно на двадцать пять тысяч долларов больше, чем мы, но ребята решили, что для группы из Лос-Анджелеса разумнее подписать контракт с лос-анджелесским рок-лейблом (никто из нас не знал, что Elektra скоро переедет в Манхэттен). Обсудив все детали и подписав контракт, Коффман, ребята и несколько сотрудников Elektra вместе со мной отпраздновали это событие в «Casa Cugat», мексиканском ресторане, принадлежащем королю румбы Хавьеру Кугату. В те деньки Mötley Crüe не нужно было много, чтобы начать вечеринку, так что очень скоро все вышло из-под контроля.

Странно, но я ожидал безумных выходок от группы, но никак не от их чопорного менеджера. Однако он так напился, что стал говорить по-вьетнамски, будто он снова солдат во Вьетнаме. Он был убежден, что за столами прячутся «узкоглазые», а на кухне расположен склад с боеприпасами. Он выпил еще одну рюмку и убежал в уборную.

Прошло несколько минут, а он так и не вернулся. Тогда Мик попросил меня проверить, все ли в порядке с их менеджером. Я всегда думал, что Коффман строгий парень, который служил нянькой для этой дикой группы, поэтому был в шоке, обнаружив, что он пытается выдрать телефон-автомат из стены уборной. Я оттащил его и попросил кого-то из пресс-службы Elektra присмотреть за группой и оплатить счет, а сам повез Коффмана домой на своей побитой служебной машине.

Всю дорогу он то и дело пытался оторвать дверную ручку автомобиля. Когда мы подъехали к центральной разделительной полосе на бульваре Санта-Моника, он открыл дверь и выкатился из машины на середину перекрестка. Я оглянулся и увидел, как он ползет между полосами движения на животе, словно солдат с винтовкой. Мимо него, сигналя, проносились машины — пара секунд, и его кто-нибудь раздавит. Я притормозил, побежал назад и схватил его. Он начал махать кулаками и ругаться, будто я вьетнамский солдат, который пытается взять его в плен. Я серьезно думал, что он может убить меня, но благодаря всплеску адреналина мне удалось запихать его обратно в машину и доставить в гостиничный номер.

Когда я вернулся в ресторан, вся честная компания уехала веселиться в другое место. Неделю спустя контракт был подписан, и группа настояла на том, чтобы звукозаписывающий лейбл оплатил еще одну вечеринку. И вот мы погрузились в наши служебные машины и отвезли группу в ресторан «Benihana» на бульваре Ла-Синега. Ужин начался очень цивильно, шеф-повар показывал фокусы с ножом. Группа веселилась, выпивка текла рекой. Разумеется, Винс пил больше всех. Я заметил, что на его бокале с «Маргаритой» трещина, и он заказал еще один. Когда я снова посмотрел на него, уже на новом бокале появилась трещина, и он опять настаивал на замене. Озадаченная официантка принесла ему еще один напиток, внимательно осмотрев бокал, чтобы убедиться, что на нем нет сколов или трещин. Как только она отошла, Винс поднес стакан ко рту и прикусил его, расколов край бокала.

«Да этот парень чокнутый, — подумал я. — Он может порезать себе язык или разорвать губы в клочья».

Винс встал, подозвал официантку и обвинил ее в том, что она специально приносит ему разбитые бокалы. Она клялась и божилась, что бокал был целым, когда она несла его. Затем потребовала от меня объяснений. Я не хотел, чтобы у нее или у Винса возникли проблемы: «Может быть, сломалась посудомоечная машина», — неубедительно предложил я. Потом она принесла ему еще одну «Маргариту», спряталась за угол вместе с менеджером и начала следить за Винсом. Не зная, что за ним шпионят, Винс снова впился зубами в бокал. Тут же из засады выскочил менеджер и попытался выпроводить нас из ресторана, пока официантка звонила в полицию. Я быстро оплатил счет и разогнал вечеринку.

Большинство вечеров с группой проходили в таком духе: либо что-то разбивалось, либо кто-то вырубался. С ними всегда творилась какая-то дичь. Руководитель отдела реперутара и артистов в Elektra, Кенни Баттис, взбесился, потому что я пошел ему наперекор и получил разрешение от Джо Смита на заключение контракта с группой. Поэтому он сделал все возможное, чтобы испортить мне жизнь. Изначально мы собирались просто переиздать альбом Too Fast for Love, который они выпустили сами, но Баттис убедил лейбл, что качество пластинки не соответствует радиостандартам и что альбом можно выпустить только в виде ремикса.

Я был против, да и группа нервничала, но, если для того, чтобы стать любимчиками Elektra, требовался ремикс, мы готовы были подыграть. Когда работу над пластинкой поручили Рою Томасу Бейкеру, я чуть было не обмочился. Вот так в двадцать лет я познакомился с эксцентричным британским гением, за плечами которого куча потрясающих записей, в том числе сотрудничество с Queen, Foreigner, The Cars, Journey. И хотя его суетливое микширование, сведение и продюсерские трюки лишили оригинальный альбом Mötley некоторого очарования, я многому научился, наблюдая за его работой и слушая его рассказы. После дня в студии он обычно приглашал группу к себе домой, где они нюхали кокаин с его плексигласового пианино, пока он рассказывал им о том, как Фредди Меркьюри написал «Bohemian Rhapsody» за этим самым пианино, пока ему кто-то отсасывал.

Рой Томас Бейкер, или РТБ, как мы его называли, был из тех людей, которым доставляло огромное удовольствие закатывать шикарные вечеринки. С четверга до понедельника через двери его дома проходил нескончаемый парад интереснейших людей, красивейших женщин и дорогого алкоголя. Это была самая настоящая продюсерская резиденция на холмах в районе Сансет Драйв. Все как полагается: начиная от пультов дистанционного управления на его кровати и заканчивая ковром с плотным ворсом. Здесь не было ничего невозможного: двадцать голых людей в джакузи, трапезы прямо с женских тел и все такое прочее, о чем только мог мечтать Калигула. Mötley и РТБ идеально подходили друг другу.

Там я чувствовал себя не в своей тарелке: простой пацан из Чикаго, который волшебным образом попал в какой-то гламурный фильм, где встретил любимых звезд: Элтона Джона, Рода Стюарта, парней из Queen, Journey и Cheap Trick. Некоторые вечеринки были такими безумными, что РТБ запирал всех гостей, нажав на специальную кнопку на пульте. Если кто-то хотел уйти, он должен был получить разрешение у охранника, который проверял, не слишком ли гость пьян, чтобы вести машину. Умный парень этот РТБ. Если уж он и собирался устраивать полный разгуляй, то хотел свести к минимуму возможность несчастных случаев, за которые будет нести ответственность. И глядя на то, в каком состоянии некоторые гости, он, вероятно, спас много жизней.

Когда мы заканчивали работу над ремиксом Too Fast for Love, Коффман вдруг решил отправить группу в турне по Канаде, хотя у нас даже еще не было альбома для продвижения. Мы возражали и твердили, что это бессмысленно, но Коффман был непреклонен.

Мы так и не поняли, почему Коффман отправил группу в турне по Канаде, пока истина не всплыла позже, в ходе судебного процесса. Он продал часть доли в группе парню из Мичигана по имени Билл Ларсон, который сгреб в кучу сбережения своих родителей — около двадцати пяти тысяч долларов — для того, чтобы стать владельцем пяти процентов акций «Мотли Крю Инкорпорейтед». Чтобы получить деньги, Коффман должен был отправить группу гастролировать на север. И вот ребята приехали в Канаду, чтобы отправиться в злосчастное, катастрофическое путешествие с менеджером, которого никогда раньше не видели и о котором никогда не слышали. Были сообщения о минировании, проблемы на границе, драки, хоккеисты в кислотном угаре, сломанные кости (в основном у Коффмана), а на некоторых концертах полицейские стояли у сцены, чтобы зрители не убили группу.

Вскоре Коффман испарился, вместе со всем авансом Elektra и деньгами бедного мичиганского паренька. Возможно, он ушел, когда группа начала задавать слишком много вопросов о том, куда уходят все их деньги. Видать, он считал, что эти деньги справедливо принадлежали ему, особенно после того, как он трижды закладывал свой дом, чтобы оплатить все арендованные машины, гостиничные номера и бог знает что еще, что группа успела испортить. В конечном счете больше всех пострадал Билл Ларсон, чей отец умер от сердечного приступа из-за стресса. Ларсон подал в суд, хотя никто так и не смог найти Коффмана, чтобы вручить ему повестку. Насколько я знаю, жена Коффмана развелась с ним, дети прекратили с ним общаться, а сам он ударился в христианство.

Это был день, когда новая волна умерла, а рок-н-ролл взял верх: 29 мая 1983 года. Второй день трехдневного музыкального фестиваля США.

Когда мы пролетели над сотнями тысяч ребятишек на вертолете — первом вертолете в нашей жизни, — казалось, что сцена на Сансет-стрип внезапно перенеслась на поле в глуши в знойный жаркий весенний полдень. Оззи Осборн, Judas Priest, Scorpions и Van Halen выступали перед парой сотен тысяч зрителей. И мы тоже.

Похоже, что в каждом городе Америки появился свой Сансет-стрип. Теперь это больше не было какой-то подпольной историей. Все переросло в массовое движение, и наконец-то мы собрались, чтобы заявить о себе. Глядя с вертолета, с бутылкой «Джека» в левой руке, пакетиком таблеток в правой, пока блондинка усердно работала головой вверх-вниз на моих коленях, я чувствовал себя королем мира. Это длилось около секунды. Потом я до усрачки перепугался.

У нас вышел всего один альбом, и он только что попал в поп-чарты под номером 157. Большинство из этих ребят, вероятно, даже не слышали о нас. Они весь день просидели на жаре и, скорее всего, ненавидели нас, потому что с нетерпением ждали Оззи и Ван Халена.

Я сделал еще один глоток «Джека», когда мы приземлились и встретили наших новых менеджеров, Дока Макги, который, по сути, был наркодилером с хорошим деловым чутьем, и Дага Талера, его подпевалу. Парень, который привел нас на Elektra, Том Зутаут, был там со своей девушкой, на удивление горячей чикулей, учитывая, как Тому везло с женщинами. Я пошел в гримерную, чтобы наложить грим, переодеться и подготовиться к толпе девушек и репортеров, ожидающих снаружи. Спустя всего лишь пару минут раздался бешеный стук в дверь.

— Ты должен был выйти на сцену десять минут назад, — крикнул Док. — Выметайся отсюда на хрен.

Как только мы сыграли «Shout at the Devil», я знал, что дело в шляпе. Мне не о чем беспокоиться. Эти люди никогда раньше не слышали этих песен: мы даже не успели приступить к записи альбома. Но к концу выступления они подпевали нам, вскидывая кулаки. По толпе прокатывались волны от каждого куплета, от каждого гитарного перебора, который играл Мик. Тогда я понял, почему у рок-звезд такое раздутое эго: со сцены мир — это просто одна безликая, голая, послушная масса насколько хватает глаз.

Мик ушел со сцены первым и вернулся в трейлер, который служил нам гримеркой. Там Мика ждала его девушка, которую мы называли Зверюгой, — большая злющая брюнетка, которая закатывала рукава выше локтей. Как только он вошел в дверь, отыграв самый большой концерт в своей жизни, она подбежала и врезала ему по лицу без всяких объяснений. (В Манхэттен-Бич она иногда напивалась, избивала его и выгоняла из дома, после чего Мик отчаянно звонил мне или Никки, прося забрать его с порога.)

А после все как в тумане: алкоголь, наркотики, интервью и девчонки. Я помню, как сошел со сцены и увидел девушку Тома Зутаута, которая разделась до леопардового бикини из-за ужасной жары. Я схватил ее, прижал свое потное лицо к ней и засунул свой язык ей в горло. Она прижалась ко мне всем телом и прикусила мою губу.

Я повел ее обратно в трейлер мимо Мика, который сидел на ступеньке, обхватив голову руками, и зарылся лицом в сиськи девчонки. В дверь постучали, и писклявый голос сказал:

— Привет, это Том. Могу я войти?

— Чего тебе? — спросил я, беспокоясь, что он мог нас заметить.

— Я просто хотел сказать, что ты был о-о-очень хорош. Это было лучшее твое выступление.

— Спасибо, чувак, — сказал я. — Слушай, я выйду через минуту. Мне просто нужно немного времени, чтобы расслабиться.

Потом я сорвал с его девушки бикини и выебал ее до потери пульса, пока он ждал снаружи.

Никки покраснел, когда я рассказал ему эту историю.

— Ты сраный мудак! — закричал он. — Так сложно держать свой хуй при себе? Этот чувак привел нас на лейбл. Если он узнает, то ополчится против нас и испортит наш новый альбом.

— Звиняй, — ответил я. — Но это только если он узнает.

Расскажи мне о фестивале в США.

Я помню, как мы поехали в глушь, и группе заплатил кучу денег какой-то парень из Apple, чтобы она сыграла этот концерт перед толпой людей.

В тот день случилось еще что-нибудь примечательное?

Ну, было немного странно видеть, как они играют под открытым небом посреди пустыни.

С кем ты приехал на фестиваль?

Я был с Доком [Макги] и Дагом [Талером].

Кто-нибудь еще?

Да, со мной поехала моя девушка.

В тот день с твоей девушкой не случилось ничего странного?

Нет, насколько я могу вспомнить.

Потому что Винс сказал, что он переспал с ней.

Он спал с моей девушкой?!

Он так сказал мне.

Нет, это не могла быть она.

Он сказал, что она носила леопардовое бикини.

Ладно, тогда это была другая девушка. Девушка, к которой я испывал настоящие чувства, никогда не стала бы носить леопардовое бикини. Скорее всего, это была какая-то шлюшка, которую я взял на свидание. Никки, наверное, переживал из-за этого все эти годы, но она ничего не значила для меня.

Это был Винс, а не Никки.

Винс? Ну, девушки шли через Винса нескончаемым потоком. Он снимал десять девушек до концерта и десять после. Смотришь на него и думаешь: «Да где, блин, он их берет?» Он никогда не сбавлял оборотов. Я одно время офигевал, ведь у него была постоянная девушка. Когда она была рядом, они были как женатая пара, но стоило ей отвернуться, как он уже трахал другую. Ничего удивительного. Я думаю, если попытаться вернуться назад и вспомнить те времена, то у меня и правда была девушка, которую я время от времени приглашал на свидания, чтобы хорошо провести время, и это могла быть она. Ее звали Аманда или как-то так, и она была из Сан-Диего. Это было еще до того, как я встретил ту девушку, о которой думал в начале. Теперь, когда я начал думать об этом, мне кажется, что она была откровенно одета во что-то леопардовое.

Ты расстроился?

Я бы не взял на такое рок-шоу человека, который был для меня важен. Я бы точно не стал оставлять никого в трейлере с любым из Mötley Crüe.

Вспомнил еще один случай, когда со мной была другая девушка, и вот ее-то трахнул Никки. Она была тусовщицей и зависала со мной за сценой. И Никки практически на моих глазах взял ее, поставил раком и сделал это. У нее были месячные. Это было мерзко. Она даже не попыталась остановить его. Я знал ее всего пару недель, и это была наша вторая или третья встреча. После этого я не рассматривал ее всерьез на роль своей девушки. Но я не винил Никки. Отчасти дело в том, что девушки использовали меня, чтобы попасть за кулисы, и я решил, что это неплохой способ узнать сущность людей. Мне было двадцать один, так что я не был готов к браку или серьезным отношениям. По крайней мере, Никки ничего не скрывал. Я думаю, он сказал: «Цыпочка, которую ты привел, очень милая. Ты не против, если я ее нагну?» А я ответил: «Нет, я не против. Ничего серьезного».

Но о Винсе я точно не знал.

Прости, что вывалил это на тебя.

Да, теперь я правда думаю, что та девушка из Сан-Диего была с Винсом. И, знаешь, вскоре после этого мы порвали. Она начала вести себя очень странно после фестиваля, будто что-то произошло. Я помню, как после тех выходных бросил ее и больше не встречался с ней из-за ее странного поведения. Возможно, всему виной Винс. Сначала она, наверное, подумала: «О, я стану новой девушкой Винса и забуду этого парня со звукозаписывающей компании». Но потом она осознала, что была лишь одной из пяти девушек, которых он успел трахнуть за эти пятнадцать минут. Так что, вероятно, тогда она почувствовала себя в ловушке: она была для него никто, но, если я узнаю об этом, ей конец. Я помню, что после этого она вела себя очень странно, настолько странно, что мы с тех пор и не виделись.

Подписание контракта на запись в офисе Elektra. По часовой стрелке слева направо: Джо Мик, Аллан Коффман, неизвестное лицо, Винс, Никки, Том Зутаут, Томми

Безграничный доступ к героину — вот что стало началом конца нашего веселья. Томми знал сомнительных ребят в Сими-Валли, которые приходили в Cherokee Studios, где мы записывали Shout at the Devil, и приносили нам тонны кокаина. Мы не спали по три дня подряд, делая музыку, и нам даже не казалось, что мы особо много работаем. Винс украсил стены студии фотографиями из порножурналов, шеренги девушек приходили и выходили, мы трахали их микрофонами в контрольной комнате, бутылками на кухне и метлами в чулане, потому что у нас уже не осталось идей, что с ними делать.

По соседству работал Рэй Манзарек, клавишник The Doors, и он заходил почти каждый день, хлебал выпивку и оставлял нас ни с чем. Мы никогда особо не фанатели по The Doors, поэтому нас это очень злило. Из уважения мы ничего не говорили, но нам всегда было интересно: если Рэй такой изверг, то каким чудовищем был Джим Моррисон?

Это позже кокаин сделал из меня затворника и параноика. Но тогда это был лишь наркотик для вечеринок — когда я не задирал НОС до небес, я зарывался им в порошок. Однажды вечером Томми, его барабанный техник Спайди и я напились в баре за углом от студии, чтобы отвлечься от кокаина. Двое копов, сидевших неподалеку, наехали на нас и начали отпускать тупые шуточки вроде: «Хорошие прически, девочки». Под действием алкоголя и обезболивающих, которые мы приняли, чтобы выровнять эффект, мы подошли к их патрульной машине. Окно было опущено, поэтому мы все выстроились в ряд, помочились на сиденье и убежали. Вернувшись в студию, Томми так завелся, что бросил кирпич в стекло контрольной комнаты. Мы понятия не имели, что делаем и как, черт возьми, записывать профессиональный альбом.

На следующее утро мы все еще находились в студии и записывали «I Will Survive». Над нашими головами на веревке висел гонг, мы намотали веревку так туго, как только могли, а затем отпускали ее, так что гонг закрутился по кругу, издавая жуткий звенящий звук. Пока он вращался, мы лежали на спине и пытались напевать «Иисус — Сатана» задом наперед, что звучало как «яичница с вином» или что-то в этом роде. В тот день наш инженер уволился. Он сказал, что в нас вселились бесы. И, возможно, был прав.

Мы экспериментировали с черной магией, читали любые книги заклинаний и гримуары, которые только могли найти, и записали мрачную мелодию «God Bless the Children of the Beast», которая на самом деле вдохновлена вступлением с альбома Diamond Dogs Дэвида Боуи. Может быть, мы и впрямь начали притягивать что-то паранормальное.

Согласно моей задумке, альбом и гастроли должны были отражать идею массовой психологии зла, которая лежала в основе нацизма, а также сатанизм из книг Антона ЛаВея, который скорее был личной философией с шокирующим названием, чем настоящей религией. Я даже искренне верил, что Рональд Уилсон Рейган был Антихристом, поскольку его имя, второе имя и фамилия состояли из шести букв — 666, число Зверя. В Библии сказано, что у Антихриста будет голос льва, который услышат все народы. Я сказал всем, что ему выстрелят в сердце и он оправится от этого быстрее, чем любой человек, и так оно и было. Он был дьяволом, на которого я хотел, чтобы все кричали. Потом, когда я ехал домой после сатанинской сессии «I Will Survive», машина Томми взорвалась. Винс продолжал терять сознание в своей машине. А по нашему с Литой дому стали летать предметы. Мы начали шугаться собственного отражения. А потом я попал в аварию.

Я купил свою первую настоящую машину, «Порше», после того как подписал издательский контракт с Warner/Chappell. Это была моя гордость и радость. Мы с Томми гоняли по бульвару Сансет в два часа ночи, утопив педаль в пол и попивая «Джек Дениелс». Только через год мы поняли, насколько глупо ездить пьяными за рулем. Даже копы, останавливая нас за превышение скорости, просто заставляли нас вылить выпивку, а потом отпускали. И мы вовсе не думали, что нам повезло: мы злились, потому что было слишком поздно для пополнения запасов алкоголя.

Несколько месяцев я уделял этой машине больше внимания, чем когда-либо уделял девушкам, а потом решил сходить на одну из вечеринок Роя Томаса Бейкера. Гости снюхивали дорожки с поверхности его стеклянного пианино, потом раздевались и прыгали в джакузи. Нас там было около пятнадцати человек, включая Томми. Он наконец-то бросил Бульвинкля и начал встречался с будущей моделью из Флориды по имени Хани. Внезапно у Томми нехило так встал член, он повернулся к Хани и приказал: «Ладно, сучка, соси мой член». Она наклонилась и отсосала ему на глазах у всех. Когда она закончила, он заставил ее сделать это снова. Она вернулась к работе, но на этот раз Томми все никак не мог кончить и поэтому начал злиться. Он принялся ругать ее за то, что она плохо обращается с его причиндалом и ни черта не понимает в том, как это делается. В конце концов она довела Томми до конца и старательно все проглотила, чтобы не испачкать воду в бассейне его головастиками. Через пять минут Томми снова приказал ей работать ртом.

Думаю, в ту ночь многие друзья РТБ прониклись к Томми уважением: мало того, что он был ростом с небоскреб, так вдобавок испытывал нескончаемые оргазмы и делился удовольствием с другими. Он оглядел парней вокруг джакузи, которые в шоке уставились на него, и приказал Хани пройтись вокруг, отсасывая каждому. Когда несколько месяцев спустя я оказался в Западной Ковине, где сидел за обеденным столом вместе с родителями Томми и этой счастливой парочкой, мне было трудно выкинуть образ той вечеринки из головы. Хани явно не походила на ту девушку, которую вам захотелось бы познакомить со своей матерью, если только вы не выросли в борделе.

Я отказался от предложения Томми, но не из уважения, а потому что был слишком заебан, чтобы возбудиться. На самом деле, я вообще решил уйти с вечеринки. Я был обдолбан, растерян и хотел увидеть Литу. Проблема в том, что двери особняка РТБ были заперты и заблокированы, как обычно, чтобы убедиться, что никто не ушел слишком упоротым, чтобы сесть за руль. Что еще хуже, я понятия не имел, куда положил свою одежду.

Я побежал к стене и взобрался на нее, совершенно голый. Когда я перелез на другую сторону, то заметил, что камни изрезали мне грудь и ноги, из которых текла кровь. Снаружи две девушки, которые не смогли попасть на вечеринку, ждали в «Мустанге» 1968 года. «Никки!» — кричали они. К счастью, я всегда оставлял ключи в машине — и делаю так до сих пор. Итак, я запрыгнул в свой «Порше» и рванул вниз по склону. «Мустанг» завизжал по гравию и понесся за мной. Я разогнался до девяноста, оглянулся, чтобы посмотреть, не оторвался ли от них, и в этот самый момент меня внезапно швырнуло о приборную панель. Я врезался в телефонный столб. Он торчал рядом со мной из разбитого пассажирского сиденья. Если бы рядом сидел человек, его мозги размотало бы по всему салону.

В шоковом состоянии я вышел из машины и встал перед дымящимся месивом, которое когда-то было моей истинной любовью. Она была разбита, бесполезна. Девчонки, которые гнались за мной, уехали, вероятно, перепугавшись еще больше, чем я. Я был один, голый, окровавленный и оцепеневший. Я попытался поднять руку, чтобы поймать попутку, но острая боль пронзила меня от локтя до плеча. Я дошел пешком до Колдуотер-Каньон, где меня подобрала пожилая пара и, даже словом не обмолвившись про мою наготу, отвезла меня в больницу. Врачи наложили на плечо повязку — оно было вывихнуто — и отправили меня домой с банкой обезболивающих. Следующие три дня я провел без сознания, под действием обезбола.

Кроме Литы, никто не знал, где я. Группа знала только то, что мой «Порше» лежит разбитый на полпути вниз по склону, а меня нигде нет. Я до сих пор задаюсь вопросом, вспомнил ли обо мне хоть кто-нибудь, поскольку никто так и не удосужился позвонить домой, чтобы узнать, все ли со мной в порядке. Единственное хорошее, что я вынес из этого опыта, — это то, что я на всю жизнь пристрастился к перкодану.

Авария в сочетании со всей жутью, что с нами происходила, вернула меня к реальности, и Лита уговорила меня прекратить заигрывать с сатанизмом. Вместо этого я начал употреблять героин, сначала чтобы заглушить боль в плече, а потом — чтобы заглушить боль жизни, то есть боль от ломки. Винс нашел девушку, которая отыскала для нас дилера. Мы так накуривались, что просто сидели на диване и смотрели друг на друга.

Очень скоро к нам стал поступать более качественный героин через басиста из местной панк-группы, который был хорошим другом Роббина Кросби из Ratt. Когда эти двое научили нас пользоваться иглами, все было кончено. Ширнувшись в первый раз, я просто потерял сознание. Когда я пришел в себя, надо мной все смеялись, потому что я целых пятнадцать минут лежал на полу. Если пороком Винса были женщины, то я после тех первых доз сразу понял, что моим пороком на всю жизнь станут наркотики. Я изобрел спидболы[15], и никто даже не рассказал мне о них. Однажды я решил принимать кокаин вместе с героином, чтобы не потерять сознание. Я попробовал свой первый спидбол и не вырубился. Однако провел пятнадцать минут, которые обычно отводятся на отключку, на полу в ванной, заблевав весь унитаз и пол. Но я не возражал против рвоты. У меня это всегда получалось.

К счастью, с одной рукой в гипсе я не мог самостоятельно пускать по вене. Это меня сдерживало. Я также не мог играть на басу, но это устраивало нашего продюсера Тома Вермана, потому что он постоянно звонил в Elektra и жаловался, что я не могу играть, а Винс не может петь. Так что я приходил в студию с перевязанной рукой, тусовался, кайфовал и присматривал за всем.

В студии Верман постоянно твердил мне: «Что бы ты ни делал, не вздумай подглядывать в мои заметки. Я там пишу мысли касательно вашей музыки и не хочу, чтобы ты нервничал». Разумеется, это худшее, что он мог нам сказать. С тех пор мы неустанно пытались выяснить, что он там пишет. Но всякий раз, покидая студию, он брал заметки с собой. Однажды вечером он оставил записки, когда вышел в туалет. Я побежал к микшерскому пульту, радуясь, что наконец-то узнаю, что у него на уме. Я открыл тетрадь, и вот что предстало моему взору: «Не забудь подстричь газон в воскресенье. Не забудь купить балетки для школьного спектакля. Купи новую клюшку для гольфа». Меня охватил гнев: я не мог поверить, что этот человек, который носил гордое звание нашего продюсера, может думать о чем-то другом, кроме Mötley Crüe и рок-н-ролла.

Я вышел, чтобы найти его и высказать все, что думаю, но тут меня окликнула секретарша. Элис Купер работал в студии, и я несколько дней умолял ее разрешить мне встретиться с ним. Для меня он был могущественнее самого Господа Бога. И вот настал мой счастливый день.

— Он готов встретиться с вами, — сказала она. — Ожидайте в комнате возле его студии в три часа.

В три часа возле его студии появился безупречно одетый мужчина в костюме и с портфелем в руках. «Элис выйдет через секунду», — сообщил он мне, словно я собирался встретиться с Крестным отцом. Через минуту дверь в студию открылась, и из дверного проема повалил дым. Из облака медленно вышел Элис Купер. В руках у него были ножницы, которые он то открывал, то закрывал. Он подошел ко мне и сказал: «Я Элис». И все, что я мог сказать в ответ: «Да, твою мать, ты и впрямь Элис!» Такое эффектное появление и правда делало его Богом. Только спустя годы я понял, что это за дым.

К тому времени, когда моя рука зажила, наш второй альбом Shout at the Devil был закончен, и мы были готовы снова выступать вживую. Живя вместе, мы постоянно смотрели «Безумного Макса» и «Побег из Нью-Йорка», пока каждый кадр не отпечатался в мозгу. Нам начал надоедать образ глэм-панка, потому что многие другие группы копировали его, так что наш образ превратился в нечто среднее между этими двумя фильмами. Эти изменения началась одним вечером на концерте в «Santa Monica Civic Center». Там был Джо Перри из Aerosmith, который нажрался в дрова. Я подошел к нему, взял тушь и размазал ее под глазами в стиле «Воина дороги». Джо сказал, что я выгляжу отпадно, и это стало для меня достаточным стимулом. После этого я надел шипастый наплечник и нарисовал военный камуфляж под глазами, как один из разбойников в фильмах про Безумного Макса. Затем я попросил кого-то сделать мне кожаные сапоги до бедер с камерами на каблуках, которые выбрасывали дым, когда я нажимал на кнопку. В качестве декораций для наших выступлений мы нарисовали пейзаж в стиле «Побега из Нью-Йорка», сделали наши усилители в форме шипов и построили барабанную стойку, похожую на обломки взорванной автострады.

Мы возомнили себя самыми крутыми сукиными сынами на Божьей земле. Никто не мог отжигать так же круто, как мы, и так же непринужденно уходить от ответственности. Мы были вне конкуренции. Чем более отвязными мы становились, тем более великими нас считали люди, и тем больше они снабжали нас тем, что нам было нужно, чтобы стать еще более отвязными. Радиостанции приводили нам девчонок, менеджеры давали нам наркотики. Каждый встречный заботился о том, чтобы мы постоянно были под кайфом и с пустыми яйцами. Мы без раздумий могли вынуть свой прибор и помочиться на пол радиостанции во время интервью или трахнуть ведущую в прямом эфире, если она была хоть каплю привлекательна. Мы думали, что возвели животное поведение в ранг искусства. Но потом встретили Оззи.

Мы не шибко обрадовались, когда Elektra Records сообщили нам, что мы будем играть на разогреве во время тура Оззи Осборна Bark at the Moon. Мы сыграли несколько концертов с Kiss после Too Fast for Love, и мало того, что они были смертельно скучными, так Джин Симмонс выгнал нас с гастролей за плохое поведение. (Представьте мое удивление семнадцать лет спустя, когда Джин Симмонс, будучи уже известным бизнесменом, позвонил мне, когда я писал эту главу, и попросил не только права на фильм «The Dirt», но и эксклюзивные бессрочные права на историю Mötley Crüe.)

Перед туром с Оззи мы разогревались на ферме Лонг-Вью в Массачусетсе, где репетировали Rolling Stones. Мы жили на чердаках, и я умолял предоставить нам тот, где спал Кит Ричардс, который находился в сарае. Водители наших лимузинов привозили нам столько наркотиков и проституток из города, что во время репетиций мы едва стояли на ногах. Между нами и Томми стояло ведро, чтобы нам было куда блевать. Однажды к нам заглянули менеджеры и звукозаписывающая компания, чтобы посмотреть на наш прогресс или его отсутствие, а я продолжал вырубаться.

Мик, наш беспощадный надзиратель, наклонился к микрофону и объявил собравшейся толпе бизнесменов и раздатчиков чеков, суточных и авансов: «Возможно, мы могли бы сыграть для вас эти песни, если бы Никки не принимал всю ночь героин». Я так взбесился, что бросил свой бас на пол, подошел к его микрофону и сломал стойку пополам. Мик к тому времени уже был у двери, но я погнался за ним по проселочной дороге. Мы оба были на высоких каблуках, будто две всклочные проститутки.

Тур начался в Портленде, штат Мэн, и мы вышли на арену, где застали Оззи во время саундчека. Он был одет в огромную шубу из лисьего меха и увешан килограммами золотых украшений. Он стоял на сцене с Джейком И. Ли на гитаре, Руди Сарзо на басу и Кармином Аппайсом на барабанах. Это не было похоже на очередной тур с Kiss. Оззи предстал перед нами подергивающейся массой нервов и отборного безумия. Он рассказал нам, что во времена Black Sabbath целый год ежедневно принимал кислоту, чтобы посмотреть, что произойдет. Оззи столько всего перепробовал за свою жизнь, что уже позабыл о том, что пробовал, а что нет.

Мы поладили с ним с первого дня знакомства. Он взял нас под свое крыло и дал нам почувствовать себя комфортно, выступая перед аудиторией в двадцать тысяч человек каждый вечер. Такого трамплина у нашего самолюбия еще не было. После первого шоу на меня нахлынуло чувство, подобное тому, которое я испытал, когда мы распродали билеты на наш первый концерт в «Whisky». Только это было гораздо круче и ближе к пьедесталу победителей, что бы это ни значило. Маленькая мечта, которую мы вместе вынашивали в Mötley-хате, вот-вот должна была осуществиться. Дни, когда мы убивали тараканов и горбатились ради еды, закончились. Если выступление на музыкальном фестивале в США было искрой, озарившей то, чем мы могли стать, то турне с Оззи стало спичкой, которая подожгла группу. Без него мы, вероятно, стали бы одной из тех лос-анджелесских групп, как London, — звездами, которым не суждено зажечься.

Оззи почти не ночевал в гастрольном автобусе, а всегда ошивался в нашем. Он врывался в дверь с пакетом, полным кокаина, и пел: «Я кокаиновый чувак, я кокаиновый чувак, я нюхать кокаин мастак», и мы нюхали кокаин всю ночь напролет, пока автобус не останавливался в следующем городе.

Однажды мы оказались в городке под названием Лейкленд, штат Флорида. Мы вывалились из автобуса под лучами полуденного солнца и направились прямо к бару, который отделялся стеклянной витриной от площадки с бассейном. Оззи снял штаны и засунул долларовую купюру в свою задницу, затем вошел в бар, предлагая этот доллар каждой паре внутри. Когда пожилая дама начала ругать его, Оззи схватил ее сумочку и убежал. Он вернулся к бассейну в одном лишь маленьком платьице, которое нашел в сумке. Мы смеялись, хотя и не были уверены, это такое чувство юмора или тяжелый случай шизофрении. В последнее время я все больше склоняюсь к последнему.

Мы стояли там в футболках и коже, Оззи в платье, как вдруг Оззи толкнул меня: «Эй, приятель, я хочу затянуться».

— Чувак, — сказал я ему, — у нас нет дури. Может, я могу послать водителя автобуса за чем-нибудь.

— Дай мне соломинку, — сказал он невозмутимо.

— Но, чувак, у нас нет кокса.

— Дай мне соломинку. Я щас затянусь.

Я протянул ему соломинку, он подошел к трещине в тротуаре и наклонился над ней. Я увидел длинную колонну муравьев, идущих к маленькому песчаному холмику на стыке тротуара и грязи. И пока я думал: «Нет, он этого не сделает», он взял и, мать его, сделал это. Он поднес соломинку к носу и, оттопырив из-под платья голую белую задницу, похожую на нарезанную дыньку, одним чудовищным фырканьем отправил всю вереницу муравьев себе в нос.

Он встал, запрокинул голову и завершил действо мощным фырканьем правой ноздрей, от которого пара несчастных муравьишек отправилась прямо в горло. Затем он задрал верх платья, схватил свой член и помочился на тротуар. А затем, даже не взглянув на растущую толпу зевак — все участники тура наблюдали за ним, в то время как старушки и семьи у бассейна делали вид, что ничего не замечают, — он опустился на колени и, окунув подол платья в собственную лужу, облизал его. Он не просто провел по нему языком, а сделал полдюжины долгих, томительных и тщательных движений, как кошка. Затем он встал и, сверкая глазами и мокрым от мочи ртом, вперился прямо на меня: «Сделай это, Сикс!»

Я сглотнул и вспотел. Против такого общественного давления я пойти не мог. В конце концов, Оззи так много сделал для Mötley Crüe. И если мы хотели сохранить репутацию самой грязной группы, я не мог отступить, тем более не на людях. Я расстегнул штаны и достал член на виду у зевак в баре и возле бассейна.

«Мне плевать, — мысленно успокаивал я себя, пока делал лужу. — Я вылижу свою мочу. Кому какое дело? Она ведь все равно вышла из моего тела».

Но, когда я наклонился, чтобы закончить начатое, Оззи оттолкнул меня и сам припал к луже. Он стоял на четвереньках у моих ног, лакая мою мочу. Я вскинул руки: «Ты победил». И он победил — с этого момента мы всегда знали: что бы мы ни делали, где бы ни оказались, всегда найдется кто-то, кто окажется отвратнее и отвязнее нас.

Но, в отличие от нас, у Оззи был предел, совесть, тормоз. И все это воплощала маленькая пухленькая невзрачная британская женщина, одно имя которой заставляет губы дрожать, а колени стучать. Шэрон Осборн, безжалостный диктатор, чье присутствие в одно мгновение возрождало наши детские страхи перед строгими училками.

Шэрон присоединилась к туру после Флориды, чтобы восстановить порядок. Внезапно Оззи превратился в идеального мужа. Он ел овощи, держал ее за руку и ложился спать сразу после каждого шоу, без наркотиков в носу и мочи во рту. Но ей было недостаточно хорошего поведения Оззи. Шэрон хотела, чтобы мы тоже были пай-мальчиками. Когда она зашла в нашу гримерку и увидела там девушку на коленях и нас четверых со спущенными штанами и виноватыми мальчишескими улыбками на лицах, она установила закон. Она запретила наркотики, девушек и любые другие развлечения, кроме настольных игр. Чтобы убедиться, что ее правила соблюдаются, она исключила алкоголь из нашего тур-райдера и назначила себя единственным хранителем и распространителем пропусков за кулисы. Мы так расстроились, что попросили фирму по изготовлению атрибутики, которая путешествовала с нами, сделать новую футболку. Спереди на ней был изображен смайлик, изрешеченный кровоточащими пулевыми отверстиями. Задняя часть представляла собой круг, куда было вписано «Секс, веселье, выпивка, вечеринки, быстрые тачки, киски, героин, мотоциклы». Круг перечеркивала большая красная линия, а под ней — слова «Унылый тур: “83–84”». Мы раздали футболки всем участникам тура, включая Оззи.

Закончилось тем, что я приполз к Шэрон на коленях и взмолился: «Мне правда нужно перепихнуться. Я схожу с ума».

— Нет, тебе нельзя, Никки, — решительно сказала она. — Ты подхватишь какую-нибудь болезнь.

— Мне плевать на болезни, — вопил я. — Я сделаю прививку. Я просто хочу потрахаться.

— Ладно, — согласилась она. — Только один раз.

— Спасибо, мам.

Она повела меня за руку к краю сцены и сказала: «Итак, какую ты хочешь?», будто я был маленьким мальчиком в кондитерском магазине.

— Можно мне ту, что в красном, пожалуйста?

В тот же вечер с гастролей слился Кармайн Аппис. Он играл с Vanilla Fudge, Cactus и Родом Стюартом и был в некотором роде звездой, поэтому решил продавать собственные футболки. С нетипичным великодушием Шэрон дала ему разрешение. Но, когда фанаты принесли футболки, чтобы Кармин расписался на них, он увидел большую дырку в области груди: Шэрон и Оззи вырезали лицо Кармайна со всех его футболок. Они не на шутку разосрались, в результате чего Кармин ушел из группы, а Томми Олдридж вернулся, чтобы заменить его на барабанах.

Всякий раз, когда Шэрон исчезала с гастролей, Оззи затягивало обратно в пучину морального разложения. В Нэшвилле он нагадил в ванной Томми и измазал дерьмом все стены. В Мемфисе они с Винсом угнали машину, ключи от которой все еще болтались в замке зажигания, терроризировали пешеходов на Бил-стрит, а затем уничтожили тачку, разбив окна и выпотрошив обивку. Несколько дней спустя мы оказались в Новом Орлеане во вторую ночь праздника-карнавала Марди Гра. Город утопал в огне. Томми, Джейк и я подрались на ножах в баре на Бурбон-стрит, пока Винс и Оззи устраивали тур по стрип-клубам. Когда мы все вернулись в отель, пьяные и перепачканные кровью, нас ждала мамочка. Шэрон прилетела в город и запретила нам снова общаться с Оззи.

Иногда, когда Шэрон не было дома, Оззи истерил, как ребенок, оставшийся без матери. В Италии он купил надувную куклу, нарисовал на ней усы Гитлера и держал ее в задней комнате нашего автобуса. По дороге в Милан он постоянно разговаривал с ней, как будто это его единственный друг. Он говорил кукле, что существует какой-то заговор, что все ополчились против него и замышляют его убийство. Когда он вышел на сцену в тот вечер, на нем были гестаповские сапоги, трусики, лифчик и белокурый парик. Сначала казалось, что он прекрасно проводит время, но после нескольких песен он сорвался и начал плакать.

— Я не животное, — всхлипывал он в микрофон. — Я не урод.

Затем он извинился перед зрителями и ушел со сцены.

В тот вечер в гостиничном номере, который делили мы с Миком, Оззи спросил, можно ли ему воспользоваться телефоном. Он поднял трубку и сказал: «Англия, пожалуйста».

Я выхватил трубку из его рук и положил на место: «Чувак, ты не можешь звонить в Англию. У меня нет таких денег».

Он сделал вызов за счет абонента, и Шэрон на другой линии согласилась принять звонок.

— Я хочу развестись, — сказал Оззи так трезво и серьезно, как только мог.

— Заткнись и иди спать, — огрызнулась она и бросила трубку.

Черт дернул нашего тур-менеджера поселить в одной комнате несносного меня и тихоню Мика Марса. Мы были как в фильме «Странная парочка». Помню, как у меня не получалось написать песню, и тогда я выбегал в коридор и начинал крушить гитарой светильники. Потом возвращался в комнату, волоча за собой сломанный инструмент, и спрашивал Мика: «Скажи, могу я позаимствовать твою гитару?» Мы регулярно ссорились, обычно из-за того, что я веселился или приводил в номер девушек. После того как я вырвал клок его волос, когда он не разрешил мне взять его гитару, мне наконец-то выделили отдельную комнату. Но покой Мику только снился, ведь вскоре один из постояльцев отеля вызвал полицию, увидев, как Томми носится голым по коридору, и копы случайно арестовали вместо него Мика.

Мы гастролировали с Оззи без перерыва больше года, иногда отвлекаясь на сольные выступления или концерты с Saxon. Попутно мы удостоились наших первых золотых и платиновых пластинок, впервые услышали себя на радио, и нас начали узнавать на улицах за пределами Лос-Анджелеса. Все происходило так быстро — и чем быстрее, тем хуже становились наши отношения. В день окончания гастролей автобус высадил меня перед домом, где мы жили с Литой. Я стоял на улице минут десять с чемоданом в руке, все никак не решаясь войти. Когда я наконец-то переступил порог и обнял Литу, то не сказал ни слова. Я просто стоял как истукан. Я не знал, что мне делать. Что-то выключилось во мне во время тура, и я понятия не имел, как это снова включить.

Когда через несколько дней Лита умчалась на свои гастроли, я почувствовал облегчение. Мне было невыносимо поддерживать с ней отношения, особенно учитывая, что мы оба постоянно в разъездах, и я понятия не имел, как общаться с женщиной, к которой остыл. К моменту ее возвращения я уже переехал на другую сторону улицы и поселился у Роббина Кросби, гитариста глэм-метал группы Ratt. В день переезда я вновь с головой погрузился в нищету и убожество. Кросби был достаточно любезен, чтобы позволить мне спать на своей единственной кровати, пока сам дрых на полу. Вместо холодильника у него был контейнер, наполненный пакетами со льдом. Кухня постоянно была залита водой, поскольку на дне контейнера была дырка. Управляющий домом ненавидел меня и каждый день грозился вышвырнуть мою татуированную задницу, если я вздумаю устраивать вечеринки, бухать у бассейна или что-нибудь еще в этом духе.

Я не мог раскошелиться на новый контейнер для льда или настоящий холодильник для дома, но без проблем купил новехонький «Корвет». В тот же день, забрав его со стоянки, я поехал в «Reseda Country Club» и подцепил там девчулю. Мы вышли на стоянку, я посадил ее на капот, раздвинул ноги, и мы начали трахаться. Постепенно собралась толпа зевак, и я запомнил только, как они говорили: «Да, чувак! Классная тачка!»

Я пытался забыть о Лите в страстных объятиях других женщин. Через несколько недель после моего переезда в другом крыле нашего жилого комплекса поселилась низенькая, по-ботански привлекательная девушка-очкарик из колледжа. Так что однажды вечером, вместо того чтобы тусить с Роббином, я зашел к ней домой с бутылкой шампанского, упаковкой кокаина и кучей пилюль. Мы балдели всю ночь, и ожидаемо все закончилось трахом. Когда я вернулся в свою квартиру в семь утра, управляющий поливал цветы на улице. Желая подлизаться, я помахал ему рукой и как можно более невинно улыбнулся. Он повернулся, посмотрел на меня и уронил шланг. Он застыл, будто увидел привидение. Я не мог понять, что на него нашло. Я вошел в квартиру и случайно наступил на Роббина.

— Чувак, что с тобой случилось? — воскликнул он, когда его глаза привыкли к свету.

— Я трахнул ту зубрилу. Делов-то! — отмахнулся я.

— Нет, чувак, иди посмотри в зеркало, — ответил он.

Я подошел к огромному разбитому зеркалу (видать, кто-то в пьяном угаре перепутал его с дверью) и посмотрел на себя. Все лицо было перепачкано кровью, от подбородка до носа. Очевидно, у нее были месячные, а я был слишком обдолбан, чтобы заметить это. Судя по всему, это был ее первый день.

Несколько недель подряд я трахал все, что движется, а потом узнал, что какой-то мелкий панк познакомил Литу с ее новым хахалем, парнем по имени Дон из группы Heaven. Конечно, я больше не хотел ее, но это не означало, что она могла достаться кому-то другому. В яростном порыве идиотской и лицемерной ревности я позвонил Томми. Мы встретились у моего дома, вооружились деревянными досками и направились домой к Лите, чтобы посмотреть, что к чему. Мы пробрались внутрь и встали посреди комнаты с оружием наготове. В доме оказался только тот мелкий панк-рокер, который зашкерился в углу. Мы набросились на него, безжалостно мутузя по голове и груди, пока наконец не сломали доски об его спину. Мы оставили его лежать в углу, запачкав стены кровью.

Через несколько часов в моей новой квартире зазвонил телефон.

— Иди к черту! — это была Лита. — Ты такой ебаный мудила.

Я объяснил ей свою версию событий, и тогда она прервала меня фразой, которая до сих пор звучит у меня в голове: «Этот панк, которого ты только что избил, даже не познакомил меня с Доном!»

Мне было особенно неприятно, что я втянул Томми, потому что накануне вечером трахнул его девушку Хани. Она позвонила и сказала, что у нее есть наркотики. Я приехал, чтобы кайфануть, а там одно за другим, и вот я оказался голым в ванной в поисках какой-нибудь мази, чтобы замаскировать царапины на спине. Это еще один образ, который я не мог выбросить из головы на их вечеринке по случаю помолвки. Он был моим лучшим другом и, возможно, понял бы меня. Но я так и не смог ему признаться.

Кто-то нашептал мне о голливудской вечеринке, на которой будут горячие цыпочки. Само собой, я не мог это пропустить. Вот так и познакомился с Хани. Первое, что мне бросилось в глаза, — первое, что я всегда замечаю, — это ее большие дыни. У нее было потрясающее тело с изгибами, как у модели нижнего белья. Разумеется, она и правда оказалась моделью. Личико у нее тоже было красивое, но не смазливое или утонченное — оно было покрыто шрамами, но не физическими, а душевными. Я уединился с ней в ванной, чтобы принять немного кокаина, а на следующее утро уже мылся у нее дома.

На этом все должно было и закончиться. Но, блин, я как всегда облажался: слишком уж я открыт, слишком легко ведусь, слишком быстро влюбляюсь, черт возьми! Я помешался на Бульвинкле, потому что та кончала, как бутылка шампанского, я запал на Хани, потому что она была моделью нижнего белья, и мне так льстило, что на меня обратила внимание настоящая модель. Но мне и в голову не приходило посмотреть на этих девушек трезвым взглядом и увидеть их такими, какие они есть: ебнутыми на всю голову, чувак.

Как и Бульвинкль, Хани была жутко ревнивой. Однажды вечером в «The Troubadour» ко мне со спины подошла девушка и ущипнула меня за задницу. Хани молча развернулась и, блядь, затушила сигарету о глаз девушки. Затем Хани вывела ее на улицу, скрутила ей руку за спиной и, сука, сломала ее. «Посмотрим, как ты теперь будешь его щипать», — прошипела она, уходя. Через две недели я увидел ту девушку в «Rainbow». На ней был гипс, и она была так напугана, что даже не поздоровалась.

Ну, чуваки, угадайте, как я поступил после этих событий? Я, блядь, переехал к Хани. Мы нашли квартиру на Гоуэр-стрит в Голливуде. В тот день, когда я пришел домой, захватив свои первые золотые и платиновые награды за Shout at the Devil, она приревновала меня из-за того, что нашла у меня фотографию какой-то девушки. После этого она швырнула в меня тарелкой, которая попала в кейс с золотой наградой и разбила его.

Я никогда и близко не испытывал такую ревность, как она. На одной из вечеринок РТБ мы сидели вокруг джакузи. Она сделала мне минет, а потом я велел ей отсосать у РТБ. Мне казалось, что это жест в духе делового этикета: сделать приятное продюсеру. Конечно, я был слишком упорот, чтобы помнить, что его подобное дерьмо не интересовало. Такое чувство, что на своих вечеринках он никогда не дурачился с девушками и не употреблял наркотики.

Только во время тура Оззи я вышел из себя. Мы приехали в Буффало. Я впервые увидел снег, поэтому был вне себя от радости. За кулисами ко мне подошел фанат и сказал: «Эй, чувак, у твоей жены зачетная щель. Ты везунчик».

Я был навеселе и только что сошел со сцены, поэтому схватил его и сурово сросил:

— Что ты сказал?

— Я сказал, что у твоей жены отличная киска.

Я знать не знал, что он несет, но это прозвучало как откровенное оскорбление. Тогда я с размаху вмазал ему по башке. Он упал на землю без сознания. Удал получился хороший, сильный, и я им гордился. Мы ждали в автобусе, пока наш менеджер Даг Талер упрашивал парня не идти в полицию.

— Я не понял, что это было? — спросил я Дага, когда он забрался в автобус. Оказалось, что Хани продала наши интимные снимки в журнал «Секс знаменитостей», а мне об этом не сказала.

Мы остановились у ближайшего магазина и взяли номер журнала. В нем было полно снимков, которые я сделал одной ночью, и заголовок был что-то вроде «Подружка Томми Ли рассказывает (и показывает) все». Я мог бы убить эту суку за то, что она торговала моей новообретенной славой за моей спиной. Но угадайте, что я сделал вместо этого?

После концертов Оззи гастрольный автобус высадил меня возле нашей квартиры. Я подошел к двери, отхлебывая из бутылки «Джека», которую пил с вечера. Хани ждала на кухне в своем черном бесстыдном платье с глубоким декольте. Я уже готов был обругать ее, но она прервала меня.

— Угадай что? — спросила она.

— Что?

— Я нашла священника, купила кольца, все подготовила.

— Для чего?

— Я хочу выйти замуж.

— За меня? Но ты только что продала наши фотографии порножурналу и даже не сказала мне.

— Это должен был быть подарок на твой день рождения. А мне требовались деньги, чтобы купить кольца для нашей свадьбы. Поэтому я не могла тебе сказать.

Я хотел было немного подумать, но мне помешал алкоголь. Из моего рта вырвались самые глупые слова, которые я когда-либо произносил: «Ладно, к черту. Давай сделаем это».

Мои родители были в ужасе. Они назвали мне сотню веских причин не жениться: я слишком молод, ее ревность только усилится, они не хотели видеть в качестве невестки женщину, которая будет продавать наши интимные фотографии порножурналам. Я отказывался их слушать, но, к счастью, вскоре вмешались обстоятельства.

Настоящая жесть началась, когда мы поссорились из-за какой-то сумасшедшей бабы, которая звонила на наш домашний номер и бросала трубку. Я даже не знал, кто это, но Хани упорно твердила, что я ей изменяю. После часа криков она успокоилась и согласилась, что, возможно, девушка просто какая-то чокнутая. Тогда я отправился на кухню, чтобы сделать бутерброд с арахисовым маслом. Вдруг она вбежала в комнату, открыла ящик со столовым серебром, схватила нож для масла и вонзила его мне в спину. Эта охреневшая сука ударила меня с такой силой, что нож вошел прямо под лопаткой. Мне пришлось ехать в больницу с ножом, торчащим из спины.

Однажды мы пошли с РТБ на один из первых матчей реслинг-шоу «WrestleMania», и она начала ругаться со мной, потому что нашла в кармане моих брюк номер телефона девушки, и вдобавок ко всему моя мать, разговаривая с ней по телефону, случайно назвала ее Джессикой — так звали Бульвинкля. Я никогда раньше не был на реслинге. Но она, блядь, все не затыкалась и не дала мне насладиться шоу.

После матча Винс, Бет, РТБ, Том Зутаут, Хани и я сели в лимузин РТБ и отправились в «Tropicana», чтобы посмотреть бои в грязи. Все это время Хани ворчала. Я старался не обращать на нее внимания, поэтому она становилась все злее и злее, чтобы спровоцировать меня на ответ.

— Все равно твоя мамаша — ебаная пизда, — рычала она. — Я не знаю, почему ты вообще с ней разговариваешь.

— Пожалуйста, не называй мою маму так, — вздохнул я.

— Ну она ведь и правда пизда.

Вообще-то у меня ангельское терпение, но, когда я выпью, мои тормоза работают хуже. Терпение почти лопнуло, и я вот-вот готов был взорваться. Хитрость в общении с такими женщинами, как Хани, заключается в том, чтобы не вестись на их провокации, иначе они победят. Я всегда проигрываю.

— Слушай, ты, сука, — я пристально посмотрел на нее. — Я не собираюсь повторять тебе: не называй мою маму пиздой!

— Она пизда, пизда, пизда. Пизда! — кричала Хани.

— Хватит! — Я повернулся к водителю. — Останови машину. Эта блядина убирается отсюда!

Водитель подъехал к обочине, и я приказал Хани выйти. Она отказалась и начала меня бить. Тогда я схватил ее и выволок на тротуар. Затем вернулся в машину и выкинул ее сумочку, из которой в полете высыпался весь хлам.

Она кинулась на меня с криками: «Твоя мать — ебаная пизда, и ты это знаешь. Поэтому ты такой испорченный маленький сопляк, который так любит пизду своей матери? Пизда, пизда, пизда!»

Я замахнулся рукой и, прежде чем сообразил, что делаю, сжал пальцы в кулак и вмазал ей прямо по зубам. Она схватилась за рот и упала на землю. Я замер в шоке от того, что потерял самообладание, ведь никогда раньше мне в голову не приходило ударить телку. Затем запрыгнул в лимузин и захлопнул дверь. Когда мы уезжали, я оглянулся и увидел, что она стоит на коленях на тротуаре и сплевывает зубы в руку, с которой капали слизистые капли крови.

— Она бы любого вывела из себя, — обнадеживающе сказал Том Зутаут. — Но кто-то должен помочь ей найти свои зубы.

Он остановил лимузин и выпрыгнул, чтобы утешить ее и помочь собрать зубы.

Свадьба была официально отменена.

После турне с Оззи мы начали выступать самостоятельно, прихватив Ratt для пущего удовольствия. Наш мир уже не был прежним. «Shout at the Devil», «Too Young to Fall in Love» и «Looks That Kill» звучали из каждого утюга, когда мы появлялись в музыкальных магазинах на автограф-сессии, люди бились в истерике; и, когда мы выступали в городах, в которых никогда не бывали раньше, тысячи подростков приходили на наши концерты. Мы очутились в новом мире, о котором я мечтал с тех пор, как впервые увидел рок-концерт в гимназии в Джероме. Но я был просто парнишкой из Айдахо. Я не знал, что делать в этом новом мире и как себя вести. Поэтому импровизировал.

После концерта в «Bronco Bowl» в Далласе, штат Техас, к нам за сцену перед шоу забежали блондинка и брюнетка в спандексе и майках и сказали, что хотят переспать со всей группой. Винсу или мне пришла в голову отличная идея сказать им, что эту привилегию им сперва надо заработать. Мы взяли бутылку шампанского со столика для гостей и сказали брюнетке, что если она хочет трахнуться с нами, то должна сесть на эту бутылку посреди комнаты.

— Если к нашему возвращению ты все еще будешь сидеть на бутылке, тогда ты можешь трахнуться со всей группой, — сказал Винс, уходя на сцену.

После выступления она все еще сидела на корточках посреди комнаты.

Винс забежал в служебное помещение, где ему отсосали две другие девчонки (одновременно), а затем мы провели двух наших девиц в спандексе к фургону.

Винс и Томми сели спереди, а мы с Миком — сзади. Девочки забрались на переднее сиденье и сняли с себя одежду, что заняло добрых пять минут, потому что она была очень уж обтягивающей. К тому времени, как они сняли одежду, Винс и Томми уже трахали их по-собачьи. Девушки перегнулись через верх сиденья: блондинка схватилась за мои штаны, пока ее трахали, а брюнетка сделала то же самое с Миком. Они возились с нашими штанами, расстегивали молнии, пока в конце концов не добрались до наших членов и не отсосали нам обоим.

Подъехав к отелю, мы велели девочкам оставаться голыми. Мы поднялись на лифте в номер Винса и Томми и начали пить и дурачиться. Блондинка сидела с раздвинутыми ногами на кровати, и это натолкнуло нас на мысль.

Томми вернулся из ванной с тюбиком зубной пасты, и мы сначала засунули его ей в пилотку. Потом мы решили, что нечестно оставлять ее с зубной пастой, но без зубной щетки.

— Что еще у нас есть? — спросил Томми.

— Как насчет гребаного телефона? — предложил кто-то, скорее всего я.

Мы сняли трубку с рычага и засунули ее внутрь, оставив снаружи только часть с микрофоном. Все это время девушка сидела и смеялась, изредка постанывая, то ли из-за возбуждения, то ли потому, что хотела, чтобы мы так думали.

— Я голоден, — ворчал Мик, со скучающим видом наблюдавший за происходящим, сидя в кресле.

Мы сказали ему, чтобы он отвалил, а потом поняли, что возможен компромисс. Я набрал номер обслуживания номеров, и вдруг через раздвинутые ноги блондинки мы услышали приглушенный голос: «Звавствуйте, офслужифание нмерофф».

Я наклонился и продиктовал наш заказ в промежность девушки.

— Кхххакой номмефф?

— Комната два-два-семь, — ответил я.

Брюнетка начала смеяться. Вдруг Винс в порыве внезапного вдохновения повернулся к ней:

— Над чем ты хохочешь?

Она замолчала и тупо уставилась на него.

— Твоя мать знает, где ты? — спросил Винс.

— Нет, — ответила девушка.

— Ты не думаешь, что она беспокоится о тебе?

— Может быть. Я не знаю.

— Возможно, тебе стоит ей позвонить.

Внезапно до нас дошло, какую коварную идею вынашивал Винс.

— Какой у нее номер телефона?

Она продиктовала его Винсу, и он набрал номер. Когда мать брюнетки взяла трубку, та наклонилась к промежности подруги.

— Привет, мам. Я просто позвонила, чтобы сказать, что скоро приеду. Я сейчас у Шерри. Хорошо? Спасибо.

В тот вечер мы не просто утратили уважение к девушкам — мы утратили уважение к самим себе.

Когда я вернулся в Лос-Анджелес, моя сводная сестра Сеси позвонила и сказала, что у матери случился нервный срыв и ее поместили в психиатрическую клинику в Сиэтле. Я не разговаривал с матерью с тех пор, как шесть лет назад она купила мне билеты на автобус. И хотя я все еще был зол как черт, я чувствовал, что мне необходимо снова увидеть ее, чтобы восстановить связь с какой-то частичкой моего прошлого, прежде чем все потеряю. Поэтому я сел на самолет до Сиэтла, опечаленный тем, что наша встреча состоится в психлечебнице. Войдя, я едва узнал ее. Эти шесть лет не обошлись с ней ласково. Когда-то у нее было все: внешность, талант и остроумие. Но теперь она больше смахивала на Оззи, чем на мою мать. Я подбежал к ней, но обнять так и не решился. Она пристально посмотрела на меня, и первое, что вырвалось из ее уст, было: «Ты написал эту песню обо мне?»

— Какую песню? — спросил я, сбитый с толку.

— «Looks That Kill»!

Я был шокирован. Столько всего я хотел ей сказать, столько всего хотел, чтобы она сказала мне. Но такого точно не ожидал. Мы выписались из клиники, сели в такси и приехали в дом Сеси. По дороге мы и словечком не обмолвились. Мы были слишком горды и упрямы для разговора по душам и извинений. Когда мы сидели в гостиной моей сестры, бросая друг на друга злобные взгляды, а сестра была тут же и осуждала нас обоих, я вспомнил, почему вообще уехал. Для меня там просто не было места. Поэтому я встал, ушел и сел на ближайший самолет до Лос-Анджелеса, назад к относительной вменяемости моих наркоторговцев.

На следующей неделе мы отчалили в Англию, чтобы сыграть несколько концертов в рамках программы Monsters of Rock с Van Halen, AC/DC, Dio и Y&T. В ночь нашего приезда в Англию я лежал на кровати в гостинице «Новотель» под Ноттингемом, когда услышал стук в окно ванной комнаты. Я попытался отвлечься, решив, что разыгралось воображение. Но стук никуда не исчезал. Наконец я встал и обнаружил, что на карнизе снаружи стоит длинноногая красивая блондинка. Я открыл окно, и она оглядела меня с ног до головы.

— Не возражаете, если я войду? — спросила она непринужденно и вежливо, как будто по-соседски заглянула на чай.

Она очень изящно шагнула в ванную и спросила:

— Не возражаете, если я сброшу трусики?

— Да на здоровье, — ответил я, опешив.

Хотя я пытался казаться невозмутимым, я еще никогда так не волновался. «Это чертовски круто! — подумал я про себя. — Я в Англии, на родине всех моих любимых групп — Sweet, Slade, Боуи, Queen, Sex Pistols, — и тут в окно ванной влезает цыпочка, прямо как в песне The Beatles».

Она сняла брюки, так что они свободно болтались на одной ноге, а потом села на унитаз и раздвинула передо мной ноги. Через некоторое время она с меня слезла, держась одной рукой на вешалку для полотенец, а другой схватив меня за волосы. Она встала, натянула трусы и чуть поклонилась.

— Большое спасибо, — сказала она в своей изысканной манере. — Это было честью для меня.

Затем она забралась на подоконник, шагнула на карниз и была такова. Я поднял трубку и позвонил Мику, Томми и Винсу, чтобы рассказать им, что только что произошло и как сильно я люблю Англию.

На следующий день начался мини-тур Monsters of Rock. В путешествии по Штатам с Ratt у нас появилась привычка кусать друг друга. Томми хватал Винса или охранника и впивался зубами в руку, прокусывая кожу. Конечно, все это было любя, но чертовски больно, если ты не под кайфом.

Я был настолько пьян и обкурен на том первом концерте, что подошел к Эдди Ван Халену и схватил его. Затем задрал его рубашку и впился зубами в его голый живот.

— Что, блядь, с тобой такое? — закричала его жена, Валери Бертинелли. — Вздумал кусать моего мужа? Ты чертов урод!

Эдди встал, отряхнулся и сощурил свои хитрые глазки. Я не мог понять, завелся он или обиделся. Прежде чем я успел извиниться, к нему подбежал Винс, как дикий пес, и впился зубами в руку. И это довело Валери до истерики: «Никто не смеет кусать руку, которой Эдди Ван Хален играет на гитаре!»

Наверное, я цапнул и Ангуса Янга, потому что ко мне подошел его разъяренный братец Малкольм. На мне были платформы, так что лицо Малкольма оказалось на уровне моего пупка.

— Сраный ты ублюдок, — прорычал он на меня. — Ладно, можешь укусить моего брата! Но попробуешь тронуть меня — и я откушу твой гребаный нос, пидор с собачьей мордой.

Кажется, я сказал что-то вроде «Стремянку прихвати», потому что не успел опомниться, как он набросился на меня, вскарабкался по моей ноге и вцепился когтями в лицо, как бешеная макака. Док Макги оттащил его и, схватив за шиворот, выбросил из раздевалки. Мы слышали, как он скребся в дверь и шипел, пока Даг рассказывал нам новости.

— Поздравляю, — сказал он. — После этого тура вы будете играть на разогреве у Iron Maiden.

— Охуенно, теперь мне не нужно идти домой, — сказал я, думая о своей недавней ночной посетительнице.

— Кстати, — продолжил Док, — Брюс Дикинсон хотел бы с вами познакомиться.

Брюс был новым вокалистом Iron Maiden, и хоть я не фанател от его хэви-метала, он все равно был легендой.

Док вышел за дверь и, сдерживая Малкольма правой рукой, подал сигнал Брюсу и женщине, которая была с ним. Они вошли в гардеробную. Мое сердце упало в пятки, а яички уменьшились до размеров маленьких кулачков Малькольма. Заикающимся голосом я попытался поздороваться с ними, но понял, что у меня заплетается язык. Это была она, девушка, которая влезла в мое окно накануне вечером. И я не знал, была ли она женой Брюса Дикинсона, его подружкой, менеджером, личным помощником или кем-то еще.

Именно с гастролей Monsters of Rock и Iron Maiden началось все самое утомительное. В Голливуде концерты — образ жизни. Но концерты — это не то же самое, что гастроли. После концерта ты идешь домой. Гастроли — это безликий калейдоскоп: безликие люди, одинаковые гостиничные номера, идентичные города, которые вроде бы меняются, но похожи как две капли воды. В Америке, по крайней мере, у нас было утешение — мы могли наблюдать, как наша звезда восходит, во время гастролей. Но в Европе все было как-то эфемерно и бессмысленно. Во время прошлых туров я сидел в номере отеля и подписывал открытки бабушке и дедушке в Джером, штат Айдахо, с населением четыре тысячи человек, рассказывая им, как мне одиноко и как я скучаю по дому. Но после воссоединения с матерью мне больше не нужен был дом. Градус моего сумасшествия и абсурда подскочил, и я подсознательно пошел по тому же пути саморазрушения, который выбрала мать. Мои рок-н-ролльные фантазии больше не ограничивались успехом, упадком и бунтом — теперь я также думал о боли и смерти. Я был уверен, что не доживу до двадцати пяти лет. Готов поспорить, что мы все так думали.

Мы с Томми начали бить друг о друга стеклянные бутылки, выкручивать лампочки из зеркал в гримерных и заглатывать их целиком, просто забавы ради. Когда Винс уединялся в туалете с какой-нибудь фанаткой или официанткой, мы пробирались туда, но не потому, что хотели присоединиться к веселью, а потому, что хотели тайком достать наркотики из кармана брюк Винса, пока он занят делом. Как певцу, Винсу было труднее всего восстанавливаться после всех этих вечеринок. Он обычно был так разбит, что до конца большинства концертов мог продержаться только благодаря врачу, который колол ему кортизон перед выходом на сцену.

В парижском «Ритце» Винс пытался добраться до стойки регистрации, чтобы поговорить по телефону, но был так разъебан, что не мог понять, как открыть стеклянную дверь у входа в отель. Поэтому ударил в нее ногой, разбив стекло, отчего латунная дверная ручка покатилась по полу. Он поднял ручку с пола, передал ее консьержу и ответил на звонок как ни в чем не бывало.

В Германии мы с Клодом Шнелем, клавишником Dio, накурились в его гостиничном номере. Когда он выбежал из номера, чтобы что-то взять, мы решили приколоться над ним. Подняли две маленькие европейские кровати, которые стояли в номере, и выкинули их по частям в окно, а затем его кресла, стол, телевизор и комод. Под комнатой были припаркованы два новеньких «Бенца», и каждый предмет мебели умудрился приземлиться на одну из тачек. Внезапно в дверь Клода постучалась немецкая полиция с ротвейлерами. Вся его группа была вынуждена собрать вещи и покинуть отель, куда Дио потом не пускали еще много-много лет, а мы остались там с чувством вины. Мне, может, и не понравился их альбом Intermission, но я всегда буду признателен Дио за то, что он не настучал на нас.

В Швейцарии, после тура с Iron Maiden, удача нас подвела. Томми и Винс купили сигнальные ракеты и запустили одну в своей комнате. Гигантский огненный шар вырвался наружу, отрикошетил от стен и поджег матрас Томми. Они с Винсом так очумели, что побежали искать Дока, чтобы показать ему пылающую кровать. Но когда они вернулись с ним в комнату, то обнаружили, что заперли свои ключи внутри. Когда горничная впустила их, из-под дверей валил дым. По какой-то неведомой причине нас не выгнали из отеля вплоть до следующего дня, когда мы разбили все стекла в лифтах с помощью огромных металлических шаров-брелоков, прикрепленных к ключам от номера. Нам было до чертиков скучно в Европе.

Дополнительным источником неловкости в турне с Maiden была та таинственная незнакомка из окна уборной, которая постоянно крутилась вокруг Брюса. Каждый раз, когда я видел Брюса, он предлагал мне уроки фехтования — очень уж ему нравилось махать шпагой. Но я все время отказывался, потому что был уверен, что он использует урок фехтования как предлог, чтобы невзначай заколоть меня до смерти за то, что я трахнул ее.

Когда барабанщика Maiden, Нико Макбейна, задержали на границе между Францией и Германией за провоз травки, никто из группы не удосужился предупредить нас на концерте, откуда мы всегда уходили последними, потому что устраивали вечеринки. Я всегда считал, что это целенаправленный акт мести, потому что, когда мы наконец-то добрались до границы, таможенники и собаки набросились на автобус, пока мы нюхали и глотали все, что могли найти. Когда они рылись в сумках Томми, огромный комок гашиша упал на землю. Он пролежал там несколько минут, напоминая ком грязи, пока мы нервно поеживались. Затем коп, обыскивающий сумку Томми, застегнул ее, оглядел автобус и подошел к Винсу. Он наступил на гашиш, и тот прилип к подошве его ботинка, как жвачка. Затем офицеры заставили меня раздеться, упереться руками в стену и нагнуться, дабы заглянуть мне в задницу. Я напряг мышцы сфинктера, изо всех сил стараясь насрать им на головы. Я тужился и тужился, но не мог добиться никакого результата.

После инцидента на границе мы начали устанавливать жучки в раздевалке Iron Maiden, чтобы выяснить две вещи. Во-первых, виновны ли они в том тщательном обыске, а во-вторых, что это за девушка. Кроме Нико, мы никому из них не понравились. В последнюю ночь тура Брюс даже подошел к Мику и вызвал его на дуэль. По-моему, он думал, что Мик заигрывал с той девушкой.

К концу европейского турне мы звучали ужасно. Винсу каждый вечер становилось так хреново, что никакие врачи и лекарства не могли заставить его нормально петь на сцене. Наше последнее выступление в Европе, в лондонском «Dominion Theatre», было самым худшим. Мы выглядели нелепо, потому что стиль начинал эволюционировать от мрачных костюмов «Воина дороги» к более красочным, театральным костюмам придворных шутов. Для концерта я нарядился в темно-зеленый костюм, покрасил бас в тот же цвет и надел туфли-мокасины в тон. Я был похож на лепрекона-переростка. Должно быть, поблизости находилась мясная лавка или что-то в этом роде, потому что на протяжении всего шоу фанаты продолжали бросать в нас кости, головы животных и странные сосиски. Мы воспринимали это как комплимент, пока барабанный техник Томми, Клайд Дункан, не рухнул на землю. Мы посмотрели, а у него из спины торчал дротик. Томми, не прекращая играть, одной рукой извлек его из тела.

Через несколько минут взорвалась машина, которая делала дым из сухого льда. По сцене распространился сильный запах, похожий на аромат хот-догов, а вокруг ног образовалась мокрая лужа. Я подумал, что наша гастрольная команда вылила сок хот-догов на сцену в качестве забавы в конце тура. Я решил, что это довольно стремная выходка, но, когда оглянулся на Томми, он не на шутку запаниковал. Его барабанная установка была окружена водой, и я предположил, что его тоже облили соком из хот-дога.

После того как Винс прохрипел нашу последнюю песню, я плюхнулся в воду на сцене, чтобы найти Томми. Он склонился над Клайдом, и запах хот-догов стал просто невыносимым. Подойдя поближе, я понял, что на самом деле то был запах обгоревшей кожи Клайда. Машина с сухим льдом взорвалась у него перед лицом, опалив его, словно соус чили, и залив сцену водой. Клайд все еще был в агонии, когда мы после этого летели обратно в Америку. К счастью, у нас было много обезболивающих.

В то время мы не думали, что наркотики вызывают зависимость. Мы лишь постоянно их принимали, чтобы не скучать. Мы не были зависимы — мы просто были заядлыми потребителями.

Пока мы летели домой, я думал о другом путешествии. За несколько месяцев до этого, после того как нам вручили в Манхэттене платиновые награды за Shout at the Devil, я полетел на Нантакет[16], чтобы встретиться с парой дамочек. Я познакомился с Деми Мур на вручении музыкальной награды, и она ждала, когда прилетит винтовой самолет, чтобы лично меня поприветствовать. Она работала там над фильмом с Бобкэтом Голдтуэйтом, который тоже был на взлетной полосе вместе с несколькими актерами и членами команды. Я так напился и накурился во время полета, что голова шла кругом. Я вышел из самолета на верхнюю ступеньку трапа: в левой руке я держал награды, в правой — бутылку «Джека», а в заднем кармане — смятый пакетик кокаина. Я представлял, как они смотрят на меня, — я выглядел как настоящая рок-звезда, как Джонни Тандерс.

Переступая через проем двери, я запнулся за ступеньку и потерял равновесие. Попытался ухватиться за перила, но умудрился лишь уронить бутылку «Джека», которая разбилась о ступеньки внизу. Я полетел вслед за ней, кувыркаясь вниз головой, — месиво из битого стекла, алкоголя и конечностей. Сначала я ударился о взлетную полосу, а потом мне по голове прилетело моими наградами.

Открыв глаза, я увидел, как Деми, Бобкэт и их друзья суетятся вокруг меня, помогают встать на ноги и осуждающе поглядывают на меня. Они уже прошли по моему пути. В тот день я впервые услышал об Анонимных Алкоголиках. Когда Деми и Бобкэт предложили мне изучить эту программу, я отмахнулся от них. Но в их глазах, в том, как они качали головами и смотрели друг на друга, я прекрасно читал — они сами прошли через это и прекрасно знали, что скоро я стану одним из них. Я отрывался, не задумываясь о последствиях, потому что для меня просто не существовало никаких последствий. Мы были Mötley Crüe, у нас был платиновый альбом, и мы были круче, чем New York Dolls. Мы молоды, отвязны, и нас за это боготворили. Такие слова, как последствия, ответственность, мораль и самоконтроль, не имели к нам ни малейшего отношения. Или, по крайней мере, мы так думали.

Мы вместе с Миком, Винсом и ребятами из Hanoi Rocks[17] зажигали на вечеринке у Никки дома. Мы выпили целое море алкоголя и отрывались на полную катушку. Три-четыре дня мы только и делали, что жарили барбекю, пили и иногда спали, а потом у нас наконец закончилось пиво. Винс хотел похвастаться своей новой «Пантерой»[18], поэтому предложил нам составить ему компанию в поездке за пивом. Раззл вызвался первым, и они вдвоем выбежали за дверь.

Магазин спиртного был всего в паре кварталов от нас, но Винса с Раззлом уже давно не было. Мик тоже исчез, и никто не знал, куда он делся. Но это типичное поведение для этого пронырливого ублюдка. А Никки вообще не появился на вечеринке, и никто не знал, где его черти носят.

— Ребята, — сказал я куче женушек, которые сидели на диване, — даже если Винс устроил Раззлу покатушки с ветерком, они уже должны вернуться. Алкогольный магазин буквально за углом, так какого хрена они там делают?

Тогда мы начали беспокоиться, что, может быть, они разбились или их ограбили. У меня не было никаких догадок. Потом мы услышали вой машин скорой помощи, которые пронеслись мимо дома, свернули за угол и с резким визгом остановились. Я за секунду протрезвел. Кажется, из всех гостей моментально вышибло хмель. Не оставалось сомнений, к кому приехали эти кареты скорой помощи.

Мы выбежали из дома. Дорога резко сворачивала налево, нельзя было увидеть, что находится за углом. Мы все шли и шли — казалось, целую вечность, — глядя, как красные мигающие огоньки отражаются от соседних зданий.

Когда мы наконец-то повернули за угол, то увидели пожарные машины, скорую помощь, полицейских и десяток зевак в шортах, которые просто столпились на углу и глазели. Я повернул голову, чтобы понять, на что они смотрят, и первое, что бросилось мне в глаза, — красная чертова «Пантера». Она врезалась — не лоб в лоб, а под небольшим углом — в другую машину, в результате чего тачку смяло со стороны пассажира, как аккордеон. Дорога была усеяна всяким дерьмом: стекло, металл, пластик, а посреди всего этого гребаный ботинок «Чак Тейлор». Эту обувь всегда носил Раззл.

У меня в голове не укладывалось: почему ботинок Раззла оказался посреди улицы? Где Винс? Что произошло? Что я должен делать, говорить, думать, кричать?

Потом я увидел его. Винса. Он сидел на обочине, обхватив руками ноги, и раскачивался взад-вперед. Я побежал к нему и тут краем глаза увидел Раззла. Его несли на носилках к задним дверям машины скорой помощи. Я решил, что с ним все в порядке, хотя ему явно требовалось серьезное лечение, учитывая, во что превратилось пассажирское сиденье «Пантеры».

Винс был весь в крови, он просто раскачивался и издавал странный, полный боли и отчаяния звук, который я даже не могу назвать плачем. Была ли то боль, шок, или же он просто сходил с ума? Я попытался заговорить с ним, но меня оттолкнул полицейский. Он надел на Винса наручники и затолкал его в полицейскую машину. Я поехал с Бет и парнями из Hanoi в больницу.

После двух с половиной часов ожидания в полной тишине в приемную наконец вошел врач. Его перчатки были в крови, а маска сползла на шею. Мои глаза наполнились слезами еще до того, как он заговорил. Слезы застыли, словно контактные линзы, пока доктор не произнес эти страшные слова: «Ваш приятель Раззл не выжил». И тут дамбу прорвало, и слезы хлынули по моему лицу.

Когда машина огибала поворот, я переключился на вторую передачу, чтобы совершить финальный рывок до дома. Но стоило мне это сделать, как колеса заскрипели, и машину внезапно занесло налево — на полосу встречного движения. Я попытался выйти из заноса, но, пока боролся с управлением, меня ослепил яркий свет. Что-то съезжало с вершины холма и устремилось прямо на нас. Это последнее, что я увидел, прежде чем потерял сознание.

Когда голова прояснилась, Раззл лежал у меня на коленях. Я заставил себя улыбнуться ему, как бы говоря: «Слава Богу, мы в порядке», — но он не отреагировал. Я поднял его голову и потряс ее, но он не шелохнулся. Я продолжал кричать: «Раззл, очнись!», потому что решил, что он тоже в отключке. Мы словно находились в своем мирке. Я даже не понимал, что все это происходит в «Пантере», пока люди не начали забираться в машину и вытаскивать Раззла на улицу.

Я начал вылезать из машины, но медики бросились ко мне и уложили на асфальт. «От них воняет алкоголем!» — крикнул медик офицерам, перевязывая мои ребра и порезы на лице. Я думал, что меня отвезут в больницу, но вместо этого меня оставили сидеть на тротуаре.

Это было похоже на дурной сон, и сначала я думал только о своей машине и о том, насколько серьезно она повреждена. Но потом приехали Бет и несколько человек с вечеринки. Их переполнял ужас, и до меня медленно начало доходить, что случилось что-то плохое. Я увидел разбитый «Фольксваген» и медиков, которые грузили в машину скорой помощи незнакомых мне мужчину и женщину. Но я был в таком шоке, что не понимал, что это имеет отношение ко мне или к реальной жизни.

Затем ко мне подошел офицер полиции и спросил: «С какой скоростью вы ехали? Ограничение скорости — двадцать пять».

Я сказал ему, что не помню, и даже не соврал. Только позже я вспомнил, что стрелка спидометра была у отметки в шестьдесят пять.

Он дал мне алкотестер, от которого я бы отказался, будь в здравом уме, и тот показал 0.17 промилле. Затем коп зачитал мне мои права и, не надевая наручников, отвел на заднее сиденье патрульной машины. В полицейском участке офицеры пристально рассматривали меня. Они просили рассказать, что произошло, но все, что я мог сказать: «Где Раззл?» Я решил, что его привели в другую комнату, чтобы он дал отдельные показания.

Зазвонил телефон, и начальник вышел из комнаты. Он вернулся и холодно сказал: «Ваш друг мертв». Когда он произнес эти слова, я наконец-то осознал последствия аварии. Я почувствовал это не только эмоционально, но и на физическом уровне, как будто об меня разбили сотню бутылок виски. Ребра разрывали мое туловище изнутри, что я едва мог пошевелиться, а острая боль пронзала лицо каждый раз, когда я говорил или моргал. Я подумал о Раззле, о том, что больше никогда его не увижу. Если бы я поехал один, или пошел пешком, или послал кого-то другого за выпивкой, или вышел из магазина на тридцать секунд позже, или машину занесло бы под другим углом, чтобы вместо Раззла погиб я. Блядь. Как мне теперь смотреть в глаза его группе, моей группе, моей жене. Я не знал, куда деваться, что делать, что думать.

Полицейские отпустили меня домой, когда уже взошло солнце. Меня ждали Бет с Томми. Они пытались найти слова поддержки, но я не отвечал. В голове царил полный сумбур. Как мне вписать эту новую реальность в то, чем казалась моя жизнь всего двенадцать часов назад? Я был все тем же человеком, но в одночасье все изменилось.

На следующий день телефон звонил не переставая: друзья, враги, родственники, репортеры — все звонили и спрашивали, что случилось. Затем так же быстро телефон умолк. После пугающего утра молчания позвонили мои менеджеры: полиция решила арестовать меня за непредумышленное ДТП со смертельным исходом. Я пошел в участок и сдался.

Родители парня и девушки из «Фольксвагена» присутствовали на моем предварительном слушании. Они смотрели на меня, как на исчадие ада. Лиза Хоган, девушка, сидевшая за рулем машины, была в коме с повреждением мозга, а ее пассажир, Дэниел Смитерс, находился в больнице на вытяжке. У него тоже был поврежден мозг. Я понимал, что должен сесть в тюрьму за случившееся, даже если это несчастный случай. Будь я обычным парнем, без славы и денег, меня бы, наверное, сразу же отправили бы за решетку. Но вместо этого меня отпустили под залог в двадцать пять сотен долларов до суда, но предупредили: если суд пройдет неудачно, мне грозит семь лет тюрьмы и конец карьеры.

Когда я вернулся домой после слушания, наш менеджер Док Макги сказал мне, что я должен отправиться в реабилитационную клинику. Я ответил, что никакой я не алкоголик и ни за что не потерплю, чтобы со мной обращались как с ущербным. Я не алкаш, который валяется в канаве. Но суд обязал меня пройти лечение, поэтому Док нашел место, больше похожее на загородный клуб. Он сказал, что там есть теннисные корты, поле для гольфа и небольшое озеро с лодками. Он отвез меня туда на следующий день, и я спокойно поехал, решив, что будет неплохо отдохнуть от газетных заголовков, в которых меня называли убийцей. Обещанный мне «загородный клуб» располагался на бульваре Ван Найс, но вместо этого я очутился в очень холодной на вид больнице с зарешеченными окнами.

— Где здесь поле для гольфа? — спросил я у Дока.

— Ну, — сказал он. — У меня для тебя две новости: хорошая и плохая.

Хороших новостей не было: я оказался в обычной маленькой больнице, где должен был пройти месячный курс детоксикации и интенсивной терапии. Пока я сидел в этой больнице, снова и снова переживая аварию с терапевтами, читая газетные статьи, в которых писали, что я должен получить пожизненный срок, чтобы показать, к чему приводит пьянство за рулем, и плакал каждый раз, когда вспоминал Раззла, его кеды и веселый британский акцент, я думал, что моя песенка спета.

Когда я только приехал, мне один раз позвонил Томми или Никки. А потом никто из группы не звонил и не навещал меня. Либо им было все равно, либо им велели держаться подальше. Я был один, и они, вероятно, жили дальше без меня. Я представил, как Никки проводит прослушивание для новых вокалистов и оставляет меня на семь лет гнить в тюрьме. Я буду ходить с клеймом убийцы и стану предметом шуток на ток-шоу, которые будут повторять до того дня, пока я не отправлюсь в преисподнюю.

Вернувшись домой после тура Shout at the Devil, я понятия не имел, что делать дальше. Мы были в дороге тринадцать месяцев, и за это время я потерял девушку, наш дом и большинство друзей. Я спал на дерьмовом матрасе и ел из пенопластового контейнера со льдом. Я чувствовал себя одиноким, депрессивным и чокнутым. Не так должны жить рок-звезды.

Поэтому Роббин Кросби, фотограф Нил Злозауэр и я решили махнуть на Мартинику[19]. Поездочка выдалась сюрреалистичной, потому что я снова принимал наркотики и был не в состоянии даже пальцем пошевелить. Кто-то отвез меня в аэропорт и посадил на самолет до Майами, потом мы пересели на другой самолет, потом кто-то провел меня через таможню, и в следующее мгновение я оказался в баре у бассейна на прекрасном острове, где повсюду были женщины топлес. За всю жизнь я не встречал ничего, так напоминающего рай на земле.

После недели вечеринок на Мартинике мы прилетели в Майами. Когда я выходил из самолета, ко мне подбежал высокий мужчина в синем пиджаке.

— Никки, Никки, — крикнул он. — Ваш вокалист умер.

— Что?! — спросил я.

— Винс погиб в автокатастрофе.

Колени подкосились, голова закружилась, и я рухнул на стул. Это не входило в план, этого не должно было случиться. Что происходит, черт возьми? Я не читал никаких газет, не смотрел телевизор и ни с кем не разговаривал, пока был в отъезде. Я подошел к телефону-автомату и позвонил менеджеру.

— Произошел несчастный случай, — сказал Док.

— Боже мой, так это правда!

— Да, — ответил он, — Винс в полной заднице.

— Еще бы. Он мертв, чувак.

— О чем ты говоришь? — удивился Док. Затем он рассказал, как все было: Раззл погиб, Винс попал в реабилитационный центр, и все подавлены, растеряны и расстроены.

Я сел на ближайший рейс до Лос-Анджелеса и пошел в ту грязную лачугу, которую делил с Роббином. Я позвонил Майклу Монро и Энди Маккою из Hanoi Rocks, и между нами вспыхнула странная и горькая дружба, завязанная на смерти, наркотиках и саморазрушении. Майкл весь день расчесывал волосы, накладывал макияж, смывал его — и так по кругу.

— Может быть, ты и правда трансвестит, — сказал я ему однажды, когда пошел искать его в туалете в «Rainbow», но обнаружил, что он пользуется дамской комнатой.

— Нет, чувак, — ответил он, намазывая тональный крем на лицо. — Мне просто нравится, как я выгляжу.

— Но это не значит, что ты должен пользоваться женским туалетом.

— Я всегда пользуюсь женским туалетом, — сказал он мне. — В мужском не избежать драки, потому что кто-нибудь всегда назовет меня педиком за то, что я крашусь перед зеркалом.

Я не одобрял героин еще с тех времен, когда Винс тусовался с Лави и заявлялся на концерты в одном халате. Но с ребятами из Hanoi Rocks начал постоянно совмещать кокаин с героином. Я даже не позвонил Мику или Винсу и понятия не имел, что делать дальше. Я осуществил многие мечты с Shout at the Devil. Это была оргия успеха, девушек и наркотиков, о которой я всегда мечтал. Но теперь столкнулся с новой проблемой: что делать после оргии?

Единственное, что я мог придумать, — это устроить еще одну оргию побольше, чтобы не пришлось разбираться с последствиями предыдущей. Винса показывали в новостях каждый день, и я был настолько обдолбан, что спрашивал каждый раз: «Почему Винса показывают в новостях?» Мне отвечали: «Это из-за обвинения в непредумышленном убийстве». И я просто говорил: «О, точно» — и принимал еще одну дозу.

Винс был моим соратником, моим лучшим другом, моим братом. Мы только что завершили самый успешный тур, о котором только может мечтать молодая группа на заре карьеры; мы пережили лучшие времена вместе; мы делили все, начиная с моей девушки, жены Томми и заканчивая фанатками в гостиницах. И я даже не позвонил ему, не навестил, не поддержал ни в чем. Я, как обычно, был заинтересован только в том, чтобы побаловать себя. Почему меня не было рядом с ним? В чем причина? Неужели наркотики настолько мощные? Думая о Винсе, я ощущал не жалость, а гнев, будто он плохой парень, а остальные члены группы — невинные жертвы его проступков. Но мы все принимали наркотики и садились за руль пьяными. Любой из нас мог вляпаться в эту историю.

Но это случилось с Винсом. Это он торчал в реабилитационном центре, размышляя о своей жизни и будущем, в то время как я мог только сидеть дома и думать лишь о следующей порции кокаина, которую отправлю по вене. Томми отрывался в «Rainbow» с Бобби Блотцером из Ratt; Мик, вероятно, сидел на ступеньках своего дома, прижимая лед к очередному фингалу под глазом, а Mötley Crüe умирали, не успев толком пожить.

Слева направо: Никки, Роббин Кросби и гид на Мартинике

Без сомнения, я умер. Я очнулся на пляже, небо и море были непроглядно черными. Вдалеке виднелся свет, и я направился нему. То были стеклянные окна дома Винса. Я заглянул внутрь и увидел Бет, Томми, Энди и несколько других ребят в гостиной. Но они не веселились. Они сидели в гробовой тишине с траурными лицами, будто случилось что-то ужасное. Когда они говорили, казалось, что они шепчутся. В глазах Бет и Томми стояли слезы. Я подумал, что они оплакивают меня: я утонул в воде, а они обнаружили мое тело. Теперь я был просто душой, или призраком, или каким-то духом, застрявшим между небом и землей, чтобы покаяться за свою грешную жизнь или за самоубийство. Но где Зверюга? Почему она не плакала вместе с ними? В конце концов, именно для того, чтобы привлечь ее внимание, я и полез в воду. Может, она с моим телом в морге?

Раз уж я призрак, то материальные объекты теперь для меня не помеха. Я попытался пройти через стеклянное окно в комнату, чтобы услышать, что Томми и Бет говорят обо мне. Грохот, с которым я врезался в окно, всполошил всех в доме. Они в панике рванулись к окну, чтобы посмотреть, что случилось. Но на улице был только я, растянувшийся навзничь на песке.

— Где тебя носило, чувак? — воскликнул Томми, увидев меня.

Похоже, я все-таки был жив.

Когда мне рассказали об аварии, Бет заметила, что многие решили, что в машине был я: Раззл был так сильно изуродован, что выглядел как я. Впрочем, это не имело значения, потому что для Mötley Crüe все кончено. Я вполне привык к бродячей жизни и всегда мог вернуться к бомжеванию и ночлежкам.

Домой я пришел в шоковом состоянии и с единственной мыслью: «Алкоголь — это отстой», — а потом пустился в самой жесткий запой в своей жизни. Вскоре Зверюга ушла из дома. Я купил «БМВ 320i»; и однажды вечером ко мне в гости зашел барабанщик из White Horse. Мы болтали с ним о том, какие хреновые у меня отношения. Он захотел взглянуть на «БМВ», я открыл шторы, чтобы показать ему свою ласточку, но машина исчезла. Я позвонил в полицию и сказал, что моя девушка угнала мою машину. Видать, они решили, что я пьян, поэтому не восприняли мои слова всерьез.

— Хорошо, — сказали они. — Мы пойдем и поищем ее. И если мы увидим ее в машине, мы ее застрелим, идет?

— Неважно, — сказал я.

— Она вернется, не беспокойтесь об этом, — сказал полицейский, повесив трубку.

Но она так и не вернулась. В отношениях я всегда храню верность партнеру, потому что, изменяя жене или девушке, ты начинаешь думать, что она поступает так же. Эти мысли порождают страх и недоверие и в конечном счете разрушают ваши отношения. Но мои подруги и избранницы не всегда чувствовали то же самое: бывало, они трахались с кем попало, а потом приходили домой и недоумевали: «Эй, детка, что происходит?» Я не понимаю, как можно поступать так с человеком, которого ты якобы любишь, поэтому, если так поступают со мной, делаю вывод, что меня не любят. Так и случилось со Зверюгой. Я обнаружил свою машину возле дома профессионального боксера. Когда я вышел с ней поговорить, она сказала: «Пошел ты. Теперь я с ним. Он намного моложе». Она не сказала этого напрямую, но я видел, что она считает его лучше меня и что он заработает ей кучу денег. Я твердил ей, что через несколько лет у меня будут миллионы.

— Удачи тебе в нищете, — сказал я ей надменно, хотя чувствовал себя словно шлюха в церкви. Я вернулся домой, заплатил за последний месяц аренды и сказал владельцу, что съезжаю и что теперь за дом отвечает Зверюга.

Я чувствовал себя древним стариком, измученным и бесполезным: слишком старым, чтобы найти еще одну молодую, симпатичную девушку, слишком старым, чтобы найти еще одну группу на взлете, как Mötley Crüe. Вот вам и молодые женщины, многомиллионые гонорары и переполненные стадионы. Я мог путешествовать по стране, играть на улицах за деньги, как Роберт Джонсон, — просто нужно изменить образ мышления. Поэтому я переехал в квартиру в Марина дель Рей и начал промывать себе мозги алкоголем. Каждый вечер перед сном я чувствовал, как превращаюсь в потного жирного хряка. И ни разу не подумал о том, чтобы навестить Винса в реабилитационном центре. Я не злился на него, но был расстроен. Я понимал, что он не виноват, но не мог себя заставить простить его.

Телеграмма Никки Сиксу от Литы Форд

После инцидента с Винсом мы четверо дистанцировались, и каждый начал жить своей жизнью. Особенно Винс. Когда мы отправились в турне Theatre of Pain, он держался в стороне. Почему-то мы видели в нем плохого парня и сделали изгоем, ведь у него проблемы, а у нас — нет. Так что если я ловил его с пивом после концерта, то отчитывал как маленького. С одной стороны, он заслужил — застукай его копы, и судья распнет его прямо в зале суда. Но, с другой стороны, я отчитывал его за пиво, когда в одной руке держал бутылку «Джека», а в другой — шприц.

Пока все прятали пиво от Винса, никто не замечал, как стремительно я погружаюсь в омут порока. Во время гастролей в Техасе, в ночь перед съемками клипа «Home Sweet Home», я застукал Винса в баре отеля и велел Фреду Сондерсу, нашему охраннику, отправить его в номер с какой-нибудь девушкой. Тем временем у меня была припрятана упаковка кокаина, которую я хотел с чем-то смешать. Так что я сказал Фреду, что мне нужны таблетки. Он вернулся с четырьмя большими синими таблетками и предупредил: «Не принимай больше одной, иначе тебе кранты».

Я его поблагодарил и подцепил белокурую стриптизершу в ковбойских сапогах до бедер, обтягивающих джинсах и с огромными искусственными сиськами, выпирающими из-под красного узкого топика. Мы поднялись в мою комнату, я хлебнул вискаря, занюхал и вколол все, что мог, а потом проглотил все четыре таблетки одним махом. Я предложил ей лишь несколько оставшихся крошек кокаина, потому что мне было на нее плевать. Я привык запихивать в свой организм все, что попадалось на глаза. Мой любимый вид развлечения — просто смешивать все подряд, а потом смотреть, что происходит с моим телом.

В ту самую ночь оно подверглось жесточайшему испытанию. Когда таблетки подействовали, голова закипела, и я почувствовал сумасшедший прилив энергии. Перед глазами пронеслись образы матери и отца. После смены фамилии я совсем забыл об отце, но теперь ко мне вернулись вся та злость и обиды, которые я так и не преодолел. Мой разум всегда был похож на поезд, который все время мчится вперед на полном ходу и ни перед чем не останавливается. Но внезапно он сошел с рельсов. Я вскочил на стол и начал рвать на себе волосы, вопя: «Я — это не я! Я не Никки! Я кто-то другой!»

Возможно, блондинка пришла в мой номер с мыслями о том, что сейчас переспит с рок-звездой Никки Сиксом, но теперь ей предстояло иметь дело с психованным Фрэнком Феранной, школьным балбесом, который в панике выскочил из оболочки рок-звезды. Блондинка схватила список номеров в отеле и позвонила Фреду. Тот вбежал в комнату и стащил меня с мебели. Я упал на пол и начал биться в конвульсиях, изо рта потекла белая пена. Фред пытался втиснуть мне в рот рулон туалетной бумаги, но я начал кричать. В середине воплей я внезапно вырубился.

Наутро я казался спокойнее, но на деле мне было ничуть не лучше. Лимузин отвез меня на съемки, где кто-то нарядил меня в гламурный костюм, сделанный для турне Theatre of Pain. Съемки должны были проходить в полдень на концертной площадке, поэтому я решил скоротать время и побродить немного под сценой. Там я встретил одного мужичка, с которым мы долго разговаривали о семье, музыке и смерти. Когда пришло время съемок, я расстроился — мне не хотелось прерывать нашу беседу.

— Никки, — позвал меня Лузер, мой бас-техник. — С кем ты разговариваешь?

— Я занят. Не видишь, я тут болтаю?

— Никки, тут никого нет.

— Оставь меня в покое!

— Спокойно. Ты сходишь с ума.

За кулисами мы сняли, как целуем постеры цыпочек вроде Хизер Томас, которые повесили на стене в каждом городе, а затем вышли на сцену. Мне казалось, что я одновременно нахожусь под кислотой и под спидами. Чтобы хоть как-то успокоиться, я постоянно хлестал виски. Глаза закатились так далеко, что я ничего не видел, и для клипа мне пришлось надеть солнцезащитные очки. Я едва мог ходить, поэтому у сцены выстроилось два десятка человек, чтобы уберечь меня от падения.

Должен отдать должное Винсу, потому что он и слова не сказал о моем дерьмовом состоянии. Вероятно, потому, что он открыл для себя радость таблеток. Он мог просто спокойненько принять одну таблетку, вырубиться и отвлечься от тягот гастролей, от бесконечных лекций в школах в каждом городе, от постоянных разговоров с психотерапевтами об аварии, от невозможности пить и от того, что из недели в неделю он не знал, будет ли продолжать выступать или окажется в тюрьме.

Мы считали себя маленькой армией или бандой. Поэтому для тура купили частный самолет и покрасили его в черный цвет, намалевав огромный хуй с яйцами на хвосте, чтобы при каждой посадке люди знали, что мы прилетели трахнуть их город. Но вместо того, чтобы вести себя как захватчики, мы начали превращаться в противоборствующих командиров. После шоу каждый из нас привлекал разных солдат. Наркоманы, укурки и парни, которым нравилось говорить «чуваааак», тусовались с Томми, который теперь выглядел как нечто среднее между монахиней из «Сестер милосердия» и ярким гей-исполнителем Боем Джорджем; гитарные задроты стекались к Мику; фрики втягивали меня в долгие разговоры о книгах или пластинках; а Винс замыкался в своей раковине. Он цеплял цыпочку, затем возвращался в автобус или в свой гостиничный номер и занимался своими делами.

Возможно, именно это помогало ему чувствовать себя в безопасности. Он больше не мог доверять нам, потому что мы его бросили, но отвлекался привычным для себя способом — в объятиях очередной девушки на одну ночь, которая бы любила его всем телом и сердцем. Сами того не осознавая, Томми, Мик и я прочертили линию на песке и изгнали Винса на другую сторону. И чем дольше мы продолжали веселиться, принуждая его к трезвости, тем толще становилась эта линия, пока земля под ней не треснула и Винс не остался один-одинешенек на маленьком пятачке, отделенный от остальных бездонной пропастью, которую не могли преодолеть все таблетки, девушки и психотерапевты в мире.

Я никогда не считал себя алкоголиком, пока благополучно не прошел курс реабилитации. Вот тогда-то я и стал алкоголиком. Раньше я просто пил, чтобы развлечься. Но после аварии все время пытался забыть о случившемся. Чтобы сохранить рассудок, мне было необходимо заглушить чувство вины перед Раззлом, Лизой Хоган и Дэниелом Смиттерсом.

Но на терапии позаботились о том, чтобы я ничего не забыл: каждый день меня заставляли прорабатывать чувства по поводу аварии, пока мне не захотелось забыть обо всем на дне бутылки. Это был порочный круг. Оставаясь трезвым, я знал: стоит выпить одну кружку пива, один бокал вина, одну бутылку «Джека» — и я стану таким испорченным алкоголиком, каким еще никогда не был.

Дожидаясь суда, я летал по стране и рассказывал детям об опасностях пьянства и вождения в пьяном виде. Это помогло отогнать алкодемонов, которые бушевали в моей голове. Но нельзя оставаться трезвым, если вокруг нет людей, которые тебя поддерживают. И за исключением наших менеджеров, которые обещали подарить мне золотой «Ролекс» с бриллиантовым рантом, если смогу продержаться три месяца без выпивки, никто не подставил мне плечо.

На церемонии получения платиновых наград за Theatre of Pain с Дагом Талером (слева) и Доком Макги (справа)

В самолете парни спрашивали меня, потягивая «Джек» и колу: «Винс, не мог бы ты передать вон ту тарелку с коксом?» Они курили травку и дули мне в лицо. Они вели себя так на протяжении всего турне, и, если я когда-нибудь срывался и выпивал, отчитывали меня как школьника, и говорили, что я наношу вред группе. Пока я проходил реабилитацию, Томми гонял на мотоцикле с Джоуи Вера из Armored Saint на заднем сиденье. Он выехал на шоссе и с десяток раз перевернулся на байке, сломав Джоуи руку, так что тот не мог играть на басу. Но Томми никто и слова не сказал. Он продолжал пить, как будто это никого не касалось. Он нажирался до такой степени, что, когда приходило время уезжать из отеля, наш тур-менеджер Рич Фишер вытаскивал его из постели, забрасывал его на багажную тележку, катил вниз по лестнице к автобусу, а затем находил в аэропорту инвалидное кресло, чтобы погрузить его в самолет. Однажды ночью Рич приковал Томми наручниками к кровати, чтобы тот не пил, но не прошло и часа, как Томми освободился от оков, забежал в ресторан, где разбил витрину, и отключился в куче осколков.

Что бы я ни делал — все было неправильно, а ребята знай себе веселились. В самолете было одно правило: руки прочь от стюардесс. Но мне было так скучно в своей трезвости, что я всегда оказывался со стюардессой в туалете, или в кладовке, или в номере отеля, после того как мы приземлялись. Потом группа обо всем узнавала, и стюардессу увольняли. Чтобы приструнить меня, они наняли жену пилота в качестве стюардессы. В конце концов они даже наняли второго охранника по имени Айра, и его единственной миссией было хватать меня и запирать в номере, если я выпью или устрою какую-нибудь неприятность на людях.

Тем временем ребята развлекались на всю катушку. Во время репетиций перед новым этапом тура Томми показал нам несколько фоток, снятых на «Полароид» во время траха с Хизер Локлир. Эти двое ни с того ни с сего начали встречаться, и теперь мы удостоились привилегии лицезреть задницу Хизер Локлир крупным планом.

Женщины стали моим новым пороком. Но не такие женщины, как Хизер Локлир. Вместо выпивки и наркотиков я трахал фанаток. А их были целые толпы. За ночь я мог сменить четыре-пять девушек. Я занимался сексом перед шоу, после шоу, а иногда и во время шоу. Это никогда не прекращалось, потому что я никогда не упускал возможности, а возможности были всегда. Несколько раз, когда мне очень нужно было отвлечься, я укладывал в ряд пять-шесть голых девушек на полу своего номера или ставил их лицом к стене, а затем проходил полосу сексуальных препятствий. Но новизна быстро улетучивалась. Несмотря на то, что я был женат на Бет и у нас была дочь, наши отношения оставались болотом. Кроме того, она разбила свой оранжевый «Ниссан 240Z», который я так любил. Так что разрыв наших отношений тоже был лишь вопросом времени.

Казалось, что все мои отношения разваливаются у меня на глазах. Я прекрасно понимал, почему ребята из группы так огорчились, но что сделано, то сделано. Они должны были поддержать меня по-товарищески. В конце концов, мы только что записали слабый альбом. Более того, первый хит с него был кавером на песню Brownsville Station «Smokin' in the Boys' Room», который я играл со своей старой группой Rock Candy и был моей идеей. Хотя мне и нравилось исполнять ее вживую, но каждый вечер Никки жаловался, что песня дурацкая и он не хочет ее играть. За исключением «Home Sweet Home» (которую так часто крутили по MTV, что каналу пришлось установить сроки ротации для новых клипов, чтобы остановить поток запросов), остальная часть альбома была чистейшим дерьмом. Каждый вечер, когда я бегал по сцене в своих розовых кожаных штанах со шнуровкой по бокам, мне казалось, что я один достаточно трезв, чтобы понять, насколько ужасны некоторые из этих песен. Я был в шоке от известия, что альбом стал дважды платиновым. Пожалуй, это еще раз укрепило меня в мысли, что мы стали такими великими, что даже дерьмовый альбом сойдет нам с рук.

Когда мы прилетели в Лос-Анджелес между этапами гастролей, мой адвокат организовал встречу в суде с окружным прокурором и семьями жертв аварии. Чтобы избежать суда, он посоветовал мне признать себя виновным в непредумышленном убийстве и пойти на компромисс. Он рассудил, что, поскольку люди, выпивавшие у меня дома, в основном участники Mötley Crüe и Hanoi Rock, вечеринку можно называть деловой встречей, и мы сможем возместить ущерб семьям за счет страхования ответственности группы, поскольку я никак не мог позволить себе это самостоятельно. Именно поэтому семьи жертв согласились на столь мягкий, по всеобщему мнению, приговор: тридцать дней тюрьмы, возмещение ущерба в размере 2,6 миллиона долларов и двести часов общественных работ, которые я уже отбывал, читая лекции в школах и по радио. Кроме того, адвокат убедил окружного прокурора, что я принесу больше пользы, читая лекции в дороге, чем сидя на заднице в тюрьме, где от меня не будет никакого толку. Прокурор согласился и отложил вынесение приговора до окончания гастролей.

Приговор стал огромным облегчением. Словно над моей головой пропало темное облако. Но у меня были смешанные чувства — теперь люди ненавидели меня еще больше, чем раньше. Газеты снова запестрели заголовками, в которых меня называли убийцей, но теперь они были еще злее: «Убийца-алкаш Винс Нил приговорен к гастролям по миру с рок-группой».

В тот день, когда Винсу вынесли приговор, я был дома с Николь. Я ответил на звонок, а из моей руки торчала игла. Через пару месяцев мы должны были отправиться в турне по Европе с Cheap Trick, и я настолько отгородился от Винса, что мне было все равно, сколько лет ему дадут, лишь бы это не испортило турне с Cheap Trick, ведь они всегда оказывали на нас громадное влияние, а теперь будут выступать на разогреве. Когда я услышал, что срок составляет всего тридцать дней, сердце растаяло, а глаза заблестели от слез. С ним все будет в порядке, и группа останется целой и невредимой, даже если мы этого и не заслуживали. Затем я ширнулся и вырубился.

Мы с Николь держали наши героиновые утехи в секрете, поэтому никто в группе понятия не имел, как все запущено. Я никогда не говорил нашему тур-менеджеру или охранникам, что подсел, и всегда покупал героин сам. Я еще не опустился окончательно, но упорно шел к этому. Ирония судьбы заключалась вот в чем: оказывается, изначально наш бухгалтер свел меня с Николь, надеясь, что благодаря влиянию этой непорочной, очаровательной дамы я буду держаться подальше от наркотиков и алкоголя. Он сильно недооценивал мои способности или их отсутствие. Впрочем, как и я. Мне стало это очевидно, когда мы поехали в Японию.

Я не взял с собой никаких наркотиков, решив, что это хороший способ завязать, но к концу полета мне стало очень хреново. В отеле я потел, у меня текло из носа, температура повышалась, а тело трясло. Никогда раньше не испытывал ничего подобного, когда брал паузу от наркотиков. Я всегда думал, что сильнее любого наркотика, что слишком умный, чтобы стать зависимым от чего-нибудь, и что только идиоты без силы воли становятся наркоманами. Но в гостиничном номере пришел к выводу: либо я ошибался, либо я просто идиот. Я достал из сумки свой маленький кассетный плеер и включил первый альбом Lone Justice, который только что вышел. Я слушал его снова и снова в течение почти двадцати четырех часов, пока лежал с открытыми глазами, настолько больной, что даже не мог заснуть.

После двух дней легкой ломки я понял, что превратился в настоящего наркомана. Группа трансформировалась из легкомысленных, веселых бесов в каких-то озлобленных, покрытых мозолями кочевников. Мы устали, мы не отдыхали годами, а я стал тупым и злым.

Но вот я оказался в стране, где поклонники дарили мне маленьких кукол, рисовали мои мультяшные портреты, боготворили мою шевелюру и подбегали ко мне со слезами на глазах. Сквозь ломку я чувствовал, что впервые в жизни получаю ту любовь, которой все это время добивался с помощью музыки. Но в ответ я терроризировал Японию, разрушал все, что попадалось на моем пути, и пил все, что пьется, чтобы заглушить любые чувства. Я был слаб — от любви, от наркомании и от отвращения к себе.

К моменту окончания европейских гастролей я был мстительным, ненавидящим себя наркоманом. В День святого Валентина мы играли с Cheap Trick в Лондоне, и ребята из Hanoi Rocks пришли посмотреть на шоу. За кулисами был не кто иной, как сам Брайан Коннолли. Я-то знал, что он ни черта не помнит о своих словах, что у меня ничего не выйдет, когда я прислал ему свои демозаписи четыре года назад. Увидев его, я почувствовал, как во мне закипают ярость и обида от того телефонного звонка. Я уставился на него, надеясь, что он вспомнит и извинится, но он не сказал мне ни слова. И я не мог заставить себя подойти к нему и позлорадствовать — слишком уж дерьмово выглядел. А все потому, что не ширялся с самого утра. Пришлось довольствоваться тем, что все остальные в группе говорили мне, каким засранцем он был. Это была моя валентинка.

После шоу я схватил Энди из Hanoi Rocks, мы прыгнули в черный кэб и отправились на поиски героина. В моей голове заиграла песня Clash «White Man in Hammersmith Palais», когда мы наконец нашли дилера среди облезлых многоквартирных домов неподалеку.

— Эта штука довольно сильная, — дилер улыбнулся мне своими гнилыми зубами.

— Все в порядке, — отмахнулся я. — Я профессионал.

— Видок у тебя хреновый, брат, — сказал он мне. — Хочешь, я все сам сделаю?

— Да, это было бы здорово.

Он закатал мой рукав и обвязал предплечье резиновым медицинским жгутом. Я держал жгут натянутым, пока он наполнял шприц и погружал иглу мне в руку. Героин помчался по моим венам, и, как только наркотик достиг сердца, я понял, что мне пизда. Нельзя было позволить незнакомцу вводить мне дозу. Вот и все: я откинулся. Я не был готов к такому. Мне все еще нужно было что-то сделать, хотя я не мог вспомнить, что именно. Ну что ж. Шло оно на хрен.

Я кашлял, задыхался, снова кашлял. Когда очнулся, комната перевернулась вверх дном. Я лежал на плече дилера, который выносил меня за дверь, словно старый мусорный мешок. Желудок скрутило, и рвота хлынула изо рта. Он опустил меня на пол. Тело посинело, в штанах был лед, который Энди засунул туда, чтобы привести меня в чувство, а на руках и груди виднелись большие синяки от ударов бейсбольной битой. Это идея дилера: он хотел сделать мне так больно, чтобы организм оклемался. Когда эта тактика не сработала, он, очевидно, решил выбросить меня в мусорный контейнер за своим домом и оставить там умирать. Но потом меня вырвало на его ботинки. Я был жив. Я посчитал это своей второй валентинкой за эту ночь.

Конечно, я не усвоил урок. Никто в группе не усваивал уроки, сколько бы предупреждений ни посылал нам Господь. Через два дня я снова взялся за старое.

Рик Нильсен, гитарист Cheap Trick, хотел познакомить нас с Роджером Тейлором из Queen, одним из любимых барабанщиков Томми. Роджер повел нас в русский ресторан, куда, по его словам, часто ходили Queen и Rolling Stones. Он привел Томми, Рика, вокалиста Cheap Trick Робина Зандера и меня в отдельную заднюю комнату с резной дубовой отделкой по потолку. Мы сели за огромный антикварный деревянный стол и выпили все известные виды водки — сладкую, острую, малиновую, чесночную, — перед тем как отведать русский ужин. Рик был в черной латексной куртке, и я почему-то без устали говорил ему, что хочу на нее помочиться.

Мы нажрались и наелись до отвала, радовались как дети тому, какой это замечательный вечер, когда вошел метрдотель и объявил: «Десерт подан». Затем в зал вошла целая команда официантов с серебряными блюдами — по одному на каждого гостя. Они поставили блюда перед нами и один за другим подняли крышки. На каждом блюде было выложено семь здоровых дорожек кокаина. Я все еще был слаб после прошлой ночи, но занюхал их все и продолжил пить. Следующее, что я помню: мы снова оказались в баре отеля, Роджер Тейлор разговаривал с Риком Нильсеном, а я сидел на табурете позади них. Я встал на колени, спустил кожаные штаны и сделал то, что обещал всю ночь: помочился на куртку Рика. Он даже не понял, что произошло, пока моча не начала стекать по его штанам на пол. Тогда мне казалось, что это довольно забавно, но когда я после этого поднялся в свою комнату, то почувствовал себя ужасно: я только что обоссал своего героя.

В ту ночь я хотел побежать на поиски героина, но заставил себя лечь в постель и ждать, когда придет сон. Я не собирался бросать героин, но, возможно, пришло время сбавить обороты. Я попытался контролировать прием наркотиков: один день принимал дозу, а на следующий сдерживался. Иногда мне удавалось продержаться без наркотиков три дня подряд. Но я просто обманывал себя. Я это понял, когда у меня закончился героин незадолго до завершения тура.

Прежде чем мы сели на рейс домой из Франции, я позвонил своему дилеру в Лос-Анджелесе и сказал, чтобы он встретил меня в аэропорту. Затем вызвал за ним лимузин, чтобы убедиться, что он приедет вовремя. Всю дорогу я ерзал на сиденье, думая о том, как впервые после столь долгого перерыва почувствую в венах сладость героина. Меня больше не волновал вопрос секса. Винс мог забрать себе всех девушек — лишь бы наркотики достались мне.

Я первым выбежал из самолета. «Пока, ребята, увидимся позже», — вот и все, что я сказал группе, с которой провел последние восемь месяцев. Затем я отошел вместе со своим дилером, запрыгнул в лимузин и еще до того, как закрылась дверь, воткнул иглу в руку. Мы встретились с Николь на бульваре Вэлли Виста в Шерман-Окс, где она показала мне мой первый настоящий дом, который выбрала для меня, пока я гастролировал.

Я думал, что возраст и успех позволили мне преодолеть застенчивость и низкую самооценку, появившиеся в детстве из-за постоянных переездов, но на самом деле я ни капли не изменился. Я просто утопил эти чувства в героине и алкоголе. Я так и не научился нормально вести себя в обществе. Я по-прежнему был ребенком, который не знал, как играть в нормальные игры с двоюродными братьями. По мере взросления я старался оказываться только в тех ситуациях, где был хозяином положения. Мне было неинтересно общаться с другими людьми в их среде, где у меня нет никакой власти. Поэтому, как только зашел в свой дом, я почти никогда не покидал его стен. За день мы с Николь употребляли наркотиков на сумму от пятисот до тысячи долларов. Мы поглощали пакетики с героином, крэк, целые коробки мета и любые таблетки, которые попадались под руку.

Сперва мы закатили большую вечеринку. Перед камином лежал, свернувшись клубком, Иззи Стрэдлин[20], порнозвезды вырубались в гостиной, а Бритт Экланд[21] спотыкаясь выходила из ванной. Однажды ночью к нам зашли две девушки и сказали, что они вместе с парнем по имени Эксл, который играет в группе Guns N' Roses, и он хочет войти, но стесняется постучать.

— Кажется, я слышал о нем, — сказал я им. — Я знаю его гитариста или что-то в этом роде.

— Тогда он может войти? — спросили они.

— Нет, но вы можете, — сказал я, пропуская их внутрь.

По мере того как я принимал все больше и больше кокаина, у меня развилась паранойя, и вскоре я почти никого не пускал в дом. Мы с Николь сидели голышом круглые сутки. Я похерил вены на руках и обшаривал свое тело в поисках свежих участков: на ногах, ступнях, руках, шее и, в конце концов, на члене. В перерывах между наркоманией я патрулировал дом в поисках чужаков. Мне начали мерещиться люди на деревьях, полицейские на крыше, я начал представлять, что за мной прилетели вертолеты с командой S.W.A.T. У меня был магнум 357 калибра, и я постоянно искал людей в шкафах, под кроватью и внутри стиральной машины, потому что был твердо уверен — кто-то прячется в моем доме. Я так часто звонил в свою охранную компанию «West-Tech», что у них в офисе повесили записку, которая предупреждала патрульных, чтобы они с осторожностью отвечали на мои сигналы, потому что я брал на мушку многих их сотрудников.

Я выступал на сцене перед десятками тысяч людей, а теперь остался один. Я опустился до состояния недочеловека, проводя недели напролет в своем убежище с иглой, гитарой и заряженным пистолетом. И никто из группы не навестил меня, никто не позвонил, никто не пришел мне на помощь. На самом деле я не виню их. В конце концов, Винс был в тюрьме уже три недели, и мне даже в голову не пришла мысль позвонить или навестить его.

Через две недели после тура Theatre of Pain я прибрал свой новенький золотой «Ролекс» за двенадцать тысяч долларов, украшенный бриллиантами, в ящик стола, взял такси до ближайшего участка и сдался. Мне хотелось поскорее покончить с этим. Свой тридцатидневный срок я отбывал в тихой спокойной тюрьме в Торрансе.

Сокамерник сидел за кражу спортивных автомобилей, и мы были «заключенными с привилегиями», то есть занимались непыльной работой: мыли камеры и полицейские машины, раздавали еду в столовой. Взамен получали ништяки: не только телевизор и возможность принимать посетителей, но и по выходным охранники приносили нам гамбургеры и упаковку пива. Я только что целый год колесил по миру, пытаясь сохранять трезвость, чтобы угодить судье, и вот попал в тюрьму, где охранники подначивали меня выпить. Хотя сержант ночной смены ненавидел меня до глубины души, все остальные требовали автографы и фотографии. Во многих отношениях курс реабилитации, чувство вины, газетные заголовки и трезвые гастроли были гораздо худшим наказанием, чем тюрьма.

Однажды днем ко мне заглянула блондинка-поклонница, которая разузнала, в какую тюрьму меня посадили. Она была одета в короткие облегающие шортики и топик из лайкры. Дежурный сержант сказал, что я могу привести ее в свою камеру на час. Я провел ее по коридору, наблюдая, как остальные заключенные пускают слюни, когда мы проходим мимо. Я завел ее в свою камеру, закрыл дверь и трахнул на своей койке. После этого сокамерники зауважали меня как никогда.

За день до того, как я начал отбывать срок, мы с Бет и нашей двухлетней дочерью Элизабет переехали в дом за 1,5 миллиона долларов в Нортридже. В течение первой недели Бет навещала меня в тюрьме каждый день. Потом внезапно перестала приходить, но меня это не шибко волновало: я не особо любил ее, когда мы поженились, и с тех пор все шло по наклонной.

Через девятнадцать дней тюремный начальник освободил меня за хорошее поведение. Поскольку от Бет не было никаких вестей, я попросил приятеля заехать за мной. Мы поехали в Нортридж, но я никак не мог вспомнить, где находится наш дом. После часа поисков мы наконец-то наткнулись на него. Я подошел к двери и позвонил в звонок. Никто не ответил. Я обошел вокруг и заглянул в окна, но все шторы были задернуты. Может быть, мы ошиблись домом?

Я обошел дом сзади и был уверен, что мне знакомы бассейн и двор. Поэтому решил вломиться внутрь. Там была стеклянная дверь, и я разбил одно из стекол возле ручки, просунул руку и открыл ее, молясь, чтобы меня не отправили обратно в тюрьму за взлом с проникновением. Я вошел внутрь и огляделся. Да, это мой дом, но что-то изменилось: вся мебель исчезла. Бет забрала все, даже лотки для льда в холодильнике. Все, что она оставила, — мой «Ролекс» и «Камаро Z28». Единственная проблема заключалась в том, что она забрала ключи.

Я позвонил родителям Бет, ее бабушке и дедушке, ее друзьям, и все они божились, что ничего о ней не слышали. Мне не было интересно с ней разговаривать — я просто хотел оформить развод, вернуть ключи от машины и получить какую-нибудь возможность поддерживать связь с дочерью. С момента нашей встречи прошло десять лет, как вдруг она появилась на концерте во Флориде с мужем и новыми детьми. Наша дочь Элизабет в конце концов переехала в Нэшвилл, чтобы попытать счастья в карьере кантри-певицы.

Что касается меня, то после года вынужденной трезвости, тюрьмы, терапии и раскаяний настало время как следует повеселиться. Я пригласил пару приятелей и вместо покупки мебели оборудовал рядом с бассейном грязевую яму для борьбы цыпочек. Я разослал приглашения всем знакомым наркодилерам, потому что там, где были наркотики, были и девушки. На одну из вечеринок зашла толпа незнакомых парней в костюмах. Уходя, один из них протянул мне крэк размером с мяч для гольфа, снял шляпу и сказал, словно он Крестный отец или кто-то в этом роде: «Спасибо за гостеприимство». После этого «Крестный отец» гостил у меня каждую ночь. Его звали Уайти, он был наркодилером, который, наверное, принимал больше кокса, чем продавал. Он провел некоторое время в Нью-Мексико и довольно скоро начал приводить приятелей оттуда. Особенно мне запомнился один тип, который, судя по всему, не мылся целую вечность, ужасный на вид, но добрый в душе человек по имени Рэнди Кастилло. Некоторые ночи заканчивались тем, что девушки оказывались в нижнем белье, а Уайти, Рэнди и еще несколько друзей — в халатах; а порой я приводил небольшую толпу девушек из «Tropicana» и заставлял их бороться без одежды на потеху мне и моим приятелям. Я очень хотел забыть о прошедшем годе, перестать быть Винсом Нилом и стать кем-нибудь другим, например Хью Хефнером.

Никки, наш охранник Фред Сондерс и я два дня подряд пили, дули и принимали грибы. Мы были где-то в Техасе. Окно в номере было распахнуто, и ветер колыхал занавески. Затем внезапно раздался звук. Чух-чух чух-чух чух-чух чух-чух. Мимо проезжал поезд, чуваки! Никки посмотрел на меня. Я — на Никки. И нам даже не пришлось ничего говорить: мы находились в том странном состоянии наркотического опьянения, когда сознание слилось в единое целое.

«Побежали», — сказали мы друг другу — не вслух, а телепатически.

Фред будто прочитал наши мысли и заорал: «Нет, нет, нет!» Но мы так быстро рванули, что оставили его глотать пыль. Мы стрелой промчались по коридору и забежали в лифт, стараясь скрыться от Фреда, потому что он никогда бы не разрешил нам осуществить эту безумную идею. Мы промчались через холл и длинную ухоженную лужайку перед отелем. Мы бежали как угорелые, пока легкие не начали отказывать. Фред плелся в паре сотен метров позади нас, крича:

— Нет, засранцы! Не вздумайте!

Но мы продолжали бежать, пока не увидели поезд, мчащийся по рельсам, быстрый как чертова пуля. Я нагнал его и начал бежать вровень с вагонами.

— Давай, Никки! Давай! — крикнул я. Он все еще пыхтел позади меня.

Я схватился за небольшой металлический поручень у задней части одного из вагонов, и тут мои ноги оторвались от земли. Я с размаху опустил ботинки на ступеньку и оседлал поезд.

Никки почти догнал меня.

— Давай, чувак. Еще немного! — крикнул я.

Он прыгнул и зацепился за нижнюю ступеньку, на которой я стоял. Теперь поезд тащил Никки, его тело корчилось, а ноги увязали в грязи. Я схватил его за руки и подтянул к себе.

«Боже мой, чувак! Как круто! — ликовали мы телепатически. — Мы только что запрыгнули на наш первый гребаный поезд!»

А потом, когда мы увидели Фреда и отель, исчезающий вдали, восторг улетучился. Мы понятия не имели, где находимся, куда едем, и у нас нет с собой ни цента. Поезд набирал скорость, мчался все быстрее и быстрее. Мы в ужасе смотрели друг на друга. Мы должны сойти с этой штуки. Казалось, у поезда нет ни малейшего намерения останавливаться в ближайшее время. Мы не могли позволить себе это путешествие — у нас на завтра запланирован концерт.

«Хорошо. Раз, два, три», — послали мы друг другу мысленные волны. И на счет «три» оба спрыгнули и покатились по земле, ударяясь о камни, которые оставляли синяки, царапины и рубцы по всему телу. Мы поплелись по железнодорожным путям домой и наконец добрались до отеля, когда взошло солнце.

До тура Theatre of Pain мы редко задумывались о том, что творили. Да мы бы запросто позволили этому поезду увезти нас на край земли. Мы никогда не думали, перед тем как что-нибудь сделать. Точнее, думали, но лишь в двух исключительных случаях: (А) либо было слишком поздно, (Б) либо кто-то пострадал.

Но после аварии с Винсом что-то изменилось. Конечно, мы по-прежнему тусовались, сходили с ума, пьянствовали, кайфовали и совали свои члены куда попало. Но все-таки это не то же самое: вечеринки приводили к зависимости, зависимость — к паранойе, а паранойя — ко всем видам глупых ошибок с далеко идущими последствиями. Даже секс был уже не тот: секс приводит к браку, брак — к разводу, развод — к алиментам, алименты — к нищете. После аварии все стало иначе: мы осознали собственную смертность — смертность нашу и нашей группы.

Вечеринка в честь выхода альбома Girls, Girls, Girls в стрип-клубе «The Body Shop»

Томми с Хизер Локлир

На следующий день после возвращения со свадьбы Томми мне в руки передали письмо нашего бухгалтера Чака Шапиро. «Ты тратишь пять тысяч долларов в день, — писал он. — Пять тысяч долларов умножить на семь — это тридцать пять тысяч долларов в неделю. В месяц это сто сорок тысяч долларов. Ровно через семь месяцев ты будешь полностью разорен, если не мертв».

До свадьбы Томми мне удавалось держать свою привычку в секрете, потому что я почти не виделся с другими ребятами из группы. Теперь мы разбрелись по разным домам в разных частях города. Мы по-прежнему делали то же самое, как и тогда, когда жили под одной крышей: просыпались, ебались, потом ложились спать и начинали все сначала. Правда, разница заключалась в том, что теперь мы делали это порознь. Томми обосновался в «Хизерленде», жил в многомиллионном доме в частном районе с автоматическими воротами безопасности. Его так радовало, что один из его соседей инвестиционный банкир, зарабатывающий 45 миллионов долларов в год, а другой — адвокат, ведущий громкие дела об убийствах. Но, слушая его истории, я мог думать только об одном: «Эти люди когда-то были нашими врагами». Винс либо сидел в тюрьме, либо тусовался в своем доме с владельцами стрип-клубов, спортивными чуваками и ушлыми бизнесменами. А что касается Мика, то он был настолько скрытен, что мог бы торговать оружием в Иране или работать моделью на подиуме.

Сила группы — в сплоченности ее участников. Стоит каждому уйти в свой мир, как тут же начинаются разногласия, которые приводят к распаду. Изначально наша фишка заключалась в том, что Винс и Томми были ребятами из Ковины, я — из Айдахо, а Мик — из Индианы. Мы все были неблагополучными неудачниками из маленьких городков, которые умудрились стать звездами. Мы воплотили мечты в реальность. Но нас так поглотил успех, что мы забыли, кто мы есть на самом деле. Винс строил из себя Хью Хефнера, Томми считал себя принцессой Дианой из-за брака со звездой и новых друзей из высшего общества, а я возомнил себя каким-то гламурным богемным наркоманом вроде Уильяма Берроуза или Джима Кэрролла. Думаю, Мик всегда хотел быть Робертом Джонсоном или Джими Хендриксом, хотя так много пил, что стал больше походить на Мит Лоуфа.

Суровая реальность обрушилась на меня на свадьбе Томми. Я безуспешно пытался строить из себя светского льва, но только выставлял себя на посмешище, потому что не имел навыков общения, да и не нравилось мне якшаться с толстосумами. Во время свадебного приема я шепнул нашему тур-менеджеру Ричу Фишеру, что немного балуюсь героином, как будто это и так не очевидно, а он растрепал об этом всем в офисе. Когда я не ответил на предупредительное письмо Чака, управляющая компания и консультант по имени Боб Тиммонс (который пытался наставить Винса на путь трезвости) устроили облаву на мое жилище. Сначала я был в ярости. Но после нескольких часов утомительных разговоров мы с Николь согласились лечь в реабилитационный центр. Это была та же самая клиника на бульваре Ван Найс, в которой побывал Винс.

Как и Винс, я не был готов к реабилитации. Но, в отличие от Винса, меня в лечебнице не удерживал страх тюрьмы. На третий день толстая женщина с бородавками на лице упорно пыталась вдолбить мне мысль, что я должен поверить в высшие силы, чтобы завязывать с наркотиками. «Пошла ты на хуй, и Бог твой идет туда же» — наконец заорал я на нее. Я выбежал из комнаты, и бабища погналась за мной. Я развернулся, харкнул ей в лицо и снова сказал, чтобы она отвалила. На этот раз она послушалась. Я пошел в свою комнату, взял гитару, выпрыгнул из окна второго этажа и побрел по бульвару Ван Найс прямо в больничном халате. Я жил в пяти милях отсюда, поэтому вполне мог дойти пешком.

Боб Тиммонс получил звонок из больницы с известием о моем побеге. Он немедленно прыгнул в свою машину и догнал меня на бульваре Ван Найс.

— Никки, садись в машину, — сказал он, остановившись рядом со мной.

— Пошел ты!

— Никки, все в порядке. Просто садись в машину. Мы на тебя не сердимся.

— Пошел ты! Я туда не вернусь!

— Обещаю, что не повезу тебя туда.

— Знаешь что? Иди в жопу! Я никогда туда не вернусь. Эти люди сумасшедшие! Они пытаются промыть мне мозги с помощью Бога и всего этого дерьма!

— Никки, я на твоей стороне. Я подвезу тебя домой, и мы подумаем, как лучше покончить с твоей зависимостью.

Я сдался и сел в машину. Мы вернулись ко мне домой и выбросили все иглы, ложки и остатки наркотиков. Я умолял его помочь мне очиститься самостоятельно, без божественной помощи. Затем позвонил бабушке и дедушке, чтобы они поддержали меня, потому что те крупицы здравомыслия, которые еще во мне остались, — их заслуга. Но бабушка была слишком больна, чтобы ответить на звонок. В ту ночь я написал песню «Dancing on Glass», упомянув о своем передозе в строчке «Валентин в Лондоне / Нашел меня в мусорном ведре».

Николь провела в реабилитационном центре еще две недели. Что-то изменилось, когда она вернулась домой на амбулаторное лечение. Мы не были под кайфом. А в нормальном состоянии обнаружили, что не так уж сильно любим друг друга. После того как героин исчез из нашей жизни, у нас не осталось ничего общего. Мы сразу же расстались.

Чтобы воздержаться от наркотиков, я нанял личного помощника по имени Джесси Джеймс — вылитая двухметровая копия Кита Ричардса, который всегда носил фуражку СС, скрывающую, как я полагаю, парик. Но со временем он переквалифицировался из няньки в соучастника преступления. Он приносил мне наркотики, а в награду получал возможность принимать их вместе со мной. В основном мы пили и баловались кокаином. Но время от времени мы вводили немного героина, по старой памяти.

С уходом Николь я начал менять девушек как перчатки. Мы с Джесси целыми днями сидели и смотрели телевизор, я пробовал написать несколько песен для следующего альбома, а когда не удавалось, мы звонили любой голливудской девчонке, которую хотели трахнуть той ночью. Но, когда мы перепробовали всех стриптизерш и порнозвезд, которые нам понравились, нам быстро стало скучно. Мы разъезжали по району и бросали кирпичи в окна, но и это быстро наскучило. Я решил, что мне нужна девушка. Короче, мы начали выбирать себе девушек на телевидении и придумывать всевозможные забавные сценарии свиданий. На местном канале нам приглянулась одна симпатичная белокурая ведущая, и во время рекламной паузы я звонил на станцию и говорил ей всякие сальности. Затем, когда она возвращалась в эфир, я следил за ее реакцией: выглядит ли она возбужденной, взволнованной или расстроенной. Она так и не пришла на свидание, но почему-то всегда отвечала на наши звонки.

Однажды нам попался клип на песню «Nasty Girl» группы Vanity 6. На видео три участницы группы пели, соблазинтельно покачивая бедрами. Главная солистка группы, Вэнити, была протеже Принса и казалась мне существом из совершенно другого мира.

— Было бы круто трахнуть ее, — поделился я своей фантазией с Джесси.

— Так дерзай, ковбой, — сказал он мне.

Я позвонил нашим менеджерам и сказал, что хочу встретиться с Вэнити. Они позвонили ее менеджерам, и вот через неделю я уже ехал к ней в Беверли-Хиллз на наше первое свидание. Едва открыв дверь, она вперила в меня безумный взгляд. Ее глаза, казалось, вот-вот вылетят из орбит, и еще до того, как она открыла рот, я понял, что она чокнутая на всю голову. Она пригласила меня в квартиру — пара комнаток, загроможденных хламом, одеждой и произведениями искусства. В ее доме было полно странных плакатов, на которые были наклеены вырезки из журналов, упаковки из-под яиц и сухие листья. Она называла эти вещи своими произведениями искусства, и у каждого из них была своя история.

— Вот эту я называю «Искупитель», — сказала она, указывая на один странный коллаж. — На нем изображено пророчество об ангеле, спускающемся в город, чтобы искупить души, запертые в лампах уличных фонарей, и маленькие свинки будут ходить по улице, а дети — смеяться.

В ту ночь мы так и не вышли из квартиры. После всех девушек, которых я испортил, пришла пора поменяться местами. Эти поделки, как она в конце концов призналась, родились после того, как она не спала несколько дней подряд, употребляя кокаин.

— Фрибейс[22]? — спросил я. — Я так и не научился готовить его правильно.

Итак, я угодил в капкан. Застряв на фрибейсе, я потерял то немногое, что осталось от самоконтроля, который практиковал после реабилитации, и превратился в законченного параноика. Однажды днем в моей гостиной тусовались какие-то люди, а мы с Вэнити затаились в спальне. Включив радио, подключенное к колонкам по всему дому, мы слушали музыку, покуривая фрибейс. Пока мы курили, музыка прекратилась, и началось ток-шоу. Я достал свой.357 «Магнум» и сделал еще одну затяжку. Набрав полные легкие наркотика, я начал орать на радио: «Вы, ублюдки, я вас, блядь, пристрелю. Убирайтесь на хрен отсюда». Я почему-то решил, что голоса из радиоприемника на самом деле принадлежали людям в гостиной по ту сторону двери. Голоса, конечно, не умолкли, поэтому, выдохнув сладкую струйку белого дыма, я разрядил свой 357-й в дверь.

Но голоса не угомонились. «Я убью вас, убью вас, мать вашу!» — орал я на воображаемых людей. Я пинком открыл дверь и увидел, что болтовня доносится из динамика высотой в четыре фута в углу. Я зарядил еще одну обойму в пистолет и изрешетил колонку пулями. Она упала на бок. Но голоса продолжали звучать: «Привет, это KLOS, и с вами ведущий Даг…»

Блядь, я просто с катушек слетел. Все гости в панике выбежали из гостиной, в то время как я крушил несчастный динамик, пока в конце концов голоса не умолкли. Должно быть, в момент просветления Вэнити сообразила, как выключить радио.

Наши отношения были одними из самых странных и саморазрушительных в моей жизни. Мы вместе зависали на одну неделю, а потом не виделись недели. Или, покуривая крэк, она читала мне лекцию о том, что пить кока-колу вредно для желудка. Однажды днем, когда я был у нее дома, мне принесли дюжину роз от Принса с запиской, в которой было сказано: «Брось его. Вернись ко мне». Тогда я на это купился, но сейчас думаю, что она просто манипулировала мной. Наверное, Принс вообще никогда не посылал ей цветов.

Порой, когда я тусил у нее в квартире, она посылала меня за апельсиновым соком. Когда я возвращался, охранник не пускал меня обратно.

— Но я только что отсюда вышел, — недоумевал я, совершенно сбитый с толку.

— Извините, сэр, прямой приказ. Вы не можете войти.

— Что за…

— На вашем месте я бы порвал с ней. Понятия не имею, что происходит в той квартире, да и знать этого не хочу.

Один из ее соседей в конце концов рассказал мне, что за углом ее ждал дилер, который приносил ей брикеты кокса, как только я уйду. Она прятала их от меня не потому, что ей стыдно за свою привычку, а потому что боялась, что я все выкурю.

Однажды ночью Вэнити попросила меня жениться на ней. Я согласился просто потому, что был по уши обдолбан, идея была сюрреалистичной, и это проще, чем сказать «нет». В наших отношениях были только наркотики и развлечения — ни любовью, ни сексом, ни даже дружбой там и не пахло. В одном интервью она ляпунла прессе, что мы помолвлены. Она всегда находила способ усложнить мою жизнь. Томми жил в своем голливудском доме с золотыми унитазами, а я тусовался в подворотнях с психованными дамочками. Неудивительно, что мне казалось, будто он смотрит на нас свысока — ведь мы этого заслуживали.

Пока я встречался с Вэнити, наши менеджеры попытались собрать группу для записи нового альбома. К тому времени я уже не только баловался фрибейсом, но и снова подсел на героин. Я заправлял обтягивающие брюки в ковбойские сапоги, а в сапогах постоянно прятал шприцы и пакетики с порошком. Я не хотел больше колоться и изо всех сил пытался завязать, но просто ничего не мог с собой поделать. Решение принимать метадон, чтобы избавиться от ломки, только усугубило ситуацию, и вскоре я подсел и на героин, и на метадон. Каждое утро, перед тем как отправиться в студию, я ехал в метадоновую клинику на новеньком «Корвете» и стоял в очереди за дозой вместе с другими наркоманами. Затем ехал в студию и половину дня проводил в туалете. Иногда приезжала Вэнити и ставила меня в неловкое положение, читая группе лекции об опасности газированных напитков, попутно разжигая благовония, которые воняли дерьмом.

В соседней студии Лита Форд работала над своей пластинкой, и когда она увидела меня, то не могла поверить, как сильно я сдал. «Раньше ты был готов сразиться с целым миром, — сказала она мне, — а теперь выглядишь так, будто позволил миру сломить себя».

Несмотря на то, что я никак не мог выдавить из себя песню для альбома Mötley, мне удалось вместе с ней сочинить песню для ее альбома под подходящим названием «Falling In and Out of Love».

Пока мы топтались на месте с нашим альбомом, мне продолжали названивать дедушка и тетя Шэрон. Бабушке становилось все хуже, и они хотели, чтобы я навестил ее. Но я был под таким кайфом, что продолжал игнорировать звонки, пока не стало слишком поздно. Однажды днем дедушка позвонил в слезах и сообщил о похоронах бабушки, которые должны были состояться в следующую субботу. Я пообещал, что обязательно приеду. Когда наступила суббота, я не спал уже два дня подряд. Я ширнулся кокаином, чтобы хватило сил поставить одну ногу перед другой, сполз с дивана, начал одеваться и целый час возился, пытаясь найти адрес. Потом трижды переодевался, искал ключи от машины и гадал, как найти похоронное бюро, пока не решил, что все слишком сложно и я просто не могу собраться с мыслями. Я снова уселся на диван, приготовил немного фрибейса и включил телевизор.

Я смотрел сериал «Остров Гиллигана», а в тот самый час вся моя семья была на похоронах бабушки. Чувство вины потихоньку закрадывалось мне в душу. Эта женщина терпела меня, когда мать от меня отвернулась, эта женщина тащила меня через всю страну от Техаса до Айдахо, словно я ее собственный сын. Неважно, занесло ли нас на бензоколонку или на свиноферму, она всегда принимала меня, и без ее доброты я бы, наверное, никогда не смог сидеть в огромном особняке рок-звезды и ширяться наркотой. Мне пришлось бы заниматься этим под мостом в Сиэтле.

На следующий день я решил привести себя в порядок, чтобы написать музыку для альбома, а может быть, даже позвонить дедушке и умолять его простить мой эгоизм. Первой песней, которую я написал, была «Nona» — так звали мою бабушку. Том Зутаут зашел в дом и послушал ее — «Нона, без тебя я сам не свой», — и на его глаза навернулись слезы. Мне часто снятся кошмары о болезни и похоронах бабушки. Больше всего в жизни я жалею о том, что не оказался рядом с ней и дедушкой, когда они нуждались во мне.

Том больше не работал на Elektra. Он перешел в Geffen и подписал контракт с Guns N' Roses. Он хотел, чтобы я спродюсировал их альбом и посмотрел, смогу ли придать панк-металу, который они исполняли в то время, более коммерческий лоск без ущерба для аутентичности. Он сказал мне, что они всего лишь панки, но способны стать величайшей рок-н-ролльной группой в мире, если кто-то поможет им найти звучание, которое приведет их на вершину. Я слишком мучился, пытаясь обуздать наркотическую зависимость, чтобы обдумать эту идею, но уверенность Тома побудила меня заняться написанием материала для собственного альбома. Я купил старую книгу Бернарда Фалька 1937 года под названием «Пять мертвых лет», которая вдохновила меня на одноименную песню, и сосредоточился на том, чтобы перезапустить свой мозг. Я знал, что период здравомыслия будет коротким, поэтому мне нужно было спешить.

Как и Theatre of Pain, Girls, Girls, Girls мог бы стать феноменальным альбомом, если бы мы не слишком зацикливались на личных проблемах и приложили к нему хоть сколько-нибудь усилий. В нашем исполнении буквально можно услышать ту дистанцию, которая образовалась между нами. Если бы нам не удалось выжать из себя две песни (заглавный трек и «Wild Side»), альбом стал бы концом нашей карьеры.

В студии каждый из нас занимался тем, что смешивал наркотики с опасными субстанциями: с чувством вины, отрицанием и замкнутостью. Эти три вещи и составляют разницу между наркоманом и гедонистом. Томми жил в раю вместе с Хизер, но постоянно находился на стреме и скрывал от нее наркозависимость. Из-за этого он становился раздражительной развалиной. Винс безуспешно пытался оставаться трезвым и глушил печаль в девушках и борьбе в грязи; а Мик что-то замышлял за нашими спинами, хотя никто из нас не догадывался, что именно. В течение нескольких месяцев до возвращения в студию мы были так заняты борьбой с собственными демонами, что совершенно забыли о Мике. Когда мы снова увидели его, он выглядел так, будто кто-то пришил его голову к телу борца сумо: его руки и шея были настолько раздуты, что мы боялись, что он не сможет дотянуться до ладов гитары. Он всегда делал вид, что слишком стар, чтобы веселиться с нами, что уже наигрался с наркотиками в подростковом возрасте, но что-то было не так. И он не говорил нам, что именно.

Нона, бабушка Никки

Мик со своим сыном Лес Полом

Вскоре я перестал играть с братьями Гарсия, потому что это стало слишком опасно. Деятельность банды постоянно пересекалась с деятельностью группы, и к нам постоянно приходили враждующие группировки, чтобы устроить драку. Один из братьев Гарсия позже попал в тюрьму после того, как случайно убил маленькую девочку во время перестрелки, а другой стал играть в группе Ричарда Маркса[24]. Я же говорил вам, что они были плохими.

Братья работали с певцом по имени Антоне, который был, наверное, одним из самых лучших черных певцов, которых я когда-либо слышал. Он сказал, что блюзовая группа во Фресно, с которой он работал, нуждалась в гитаристе. Я собрал свои две гитары, одолжил у друга ревербератор, они забрали меня и привезли во Фресно.

Поначалу было так волнительно попасть в группу, целиком состоявшую из афроамериканцев. Они хотели, чтобы я научил их играть ритм-энд-соул. Я сидел с ними весь день и показывал все, что знал, а ночью спал на бильярдном столе в их клубе. Но они расстроились, когда через неделю не стали играть как Джон Ли Хукер[25], хотя я твердил им, что спокойствие, непринужденность и терпение — это то, откуда берется соул. Когда я учил их блюзовой гамме на крыльце, подъехал старый чернокожий парень на «Кадиллаке» 1960 года, на сиденье которого лежала побитая акустическая гитара. Он был таким большим, что его руки практически волочились по земле, когда он открыл дверь и вышел. «Вот это блюз, — сказал я ребятам из группы. — Надо жить блюзом». Но они просто не могли играть, как бы сильно им этого ни хотелось. Меня это так расстроило, и я чувствовал себя слишком взрослым, чтобы тратить на них свое время. Думаю, я всегда чувствовал себя слишком старым, даже в семнадцать лет.

Я поехал во Фресно без денег, полагая, что скоро мы будем зарабатывать на концертах. Но концертов не предвещалось, и я был на мели. Поэтому занял у барабанщика десять долларов на еду. Через несколько дней я только и слышал: «Ты должен мне десятку». Я бесплатно давал им уроки, но все, что было у них на уме, — это деньги и желание разбогатеть. В свободное время я собирал арбузы, чтобы заработать на еду, но этого не хватало, чтобы вернуть долг. Так что группа развалилась, даже не успев сформироваться. Они отвезли меня домой, но лишь для того, чтобы попросить у тети Тельмы заплатить за меня десять баксов, как только та открыла дверь. Жадность, как правило, является вторым по значимости препятствием на пути к успеху, сразу после эгоизма.

(Позже я смог вернуть должок тете Тельме, которая впоследствии стала самой большой поклонницей Mötley Crüe. Она сохраняла каждую вырезку из новостей, подписалась на все музыкальные журналы и, несмотря на частичную глухоту, ходила на все концерты, какие только могла. Однако когда умер ее муж, она куда-то пропала. В конце концов я нашел ее в доме без отопления, без водопровода, без ковра, с облупившейся краской и дырявой крышей. Я послал ей деньги на ремонт и каждый раз, когда мы виделись, давал ей несколько сотен на оплату счетов за газ и воду. Она вечно говорила мне, что не может понять, как у кого-то может быть столько денег, сколько я давал ей. Как и мой отец, она никогда не теряла какой-то детской невинности.)

Когда я вернулся домой после Фресно, мой друг Рон поселился в сарае за домом моих родителей. К тому времени этот сарай был оборудован по последнему слову техники. У меня там стояла ультрафиолетовая лампа, которая освещала красные и зеленые психоделические плакаты на стенах. У меня был телевизор, который я нашел выброшенным на углу улицы, и я до сих пор использовал самодельное стерео, которое давно смастерил из фонографа сестры. Мы с Роном обожали «кросстопы», которые, по сути, были таблетками-спидами для дальнобойщиков. Их можно было купить в пачках по сто штук за десять баксов в любой аптеке. Мы заглатывали их горстями и уезжали автостопом так далеко, как только могли, а потом, когда действие спидов заканчивалось на рассвете, возвращались домой из Уиттиера или куда нас там черти забрасывали.

После спидов я начал принимать «Секонал» — сильное обезболивающее, которое запивал сливовой настойкой. Я так одурел, что врач сказал мне, что я умру, если не брошу. Поэтому я резко завязал — самый идиотский поступок, ведь, если сразу отказаться от таких обезболивающих, можно впасть в кому. Становясь старше, ты беспокоишься о смерти гораздо больше, чем когда молод. Однако благодаря клонированию (которое, я уверен, уже тайно проводится над людьми) мы находимся всего в одном шаге от воскрешения избранных (то есть богатых).

Я никогда не увлекался психоделиками. Когда я путешествовал автостопом, кто-то из знакомых предложил мне таблетку мескалина. Я принял где-то половину таблетки, которая была размером с «Ментос». Когда я ничего не почувствовал, то принял вторую половину. И тут меня словно дубиной по голове огрели. Три дня я был в полном ахуе. Я видел, как люди уменьшаются, проходят сквозь стены и парят в воздухе, и ничто не имело смысла. «Когда меня отпустит?» — вот и все, о чем я мог думать. Однажды я попробовал оранжевую кислоту, и произошло то же самое.

Я вел себя настолько дико и получал столько неодобрительных взглядов от семьи, что решил найти собственное жилье. У меня не было денег, поэтому я поселился у байкеров в округе Ориндж. Это было все равно что снова оказаться у братьев Гарсия, потому что я был слишком тощим и невинным для такой компашки. Когда они проливали пиво на пол, то поднимали меня и использовали мои длинные волосы как швабру. Объясняли они это тем, что не хотели пачкать свои «Левайсы». И я не спорил. Каждый из них носил оружие, потому что другие байк-клубы могли украсть их мотоциклы, спилить номера или продать.

Сейчас у меня хороший нюх на неприятности. Я прошел через кучу дерьма. Видя, что неприятность приближается, я уворачиваюсь, потому что знаю, каково это, когда она обрушивается на тебя. Но тогда мой радар неприятностей барахлил. Поэтому я и глазом не моргнул, когда мой друг Майк Коллинз привел свою бывшую девушку Шэрон на нашу вечеринку. Она была грубоватой брюнеткой ростом метр восемьдесят два, с русыми волосами и лицом как у Эли Макгроу.

Мы сразу же начали встречаться, но она была настроена гораздо серьезнее, чем я. Ее родители расстались, когда она была маленькой, и, хотя ей было всего шестнадцать, она мечтала о безопасности, которой ей не хватало в детстве. С первого дня знакомства она хотела замуж, но я понимал, что не смогу стать мужем. Я хотел быть гитаристом, только и всего. Мне было девятнадцать, и я не планировал устраиваться на работу и остепениться. Я знал, что для того, чтобы добиться успеха в рок-н-ролле, потребуется время, и я был готов потратить его. Тем не менее однажды вечером она пришла домой с работы и с загадочной улыбкой на лице сообщила: «Я беременна».

— Нет, — сказал я ей. — Мы не будем делать аборт.

Она сказала, что оставит ребенка, и нашла мне работу в прачечной, где тогда работала. В свободное время я играл в клубе с группой под названием Wahtoshi (что, как мы думали, означает «номер один» на китайском языке). Мы играли до шести утра, потом я спал два часа, в восемь утра шел в прачечную и работал до тех пор, пока не наступало время снова заняться музыкой. Через несколько месяцев после рождения моего сына, Леса Пола (угадайте, кто придумал ему имя), Шэрон снова забеременела. Моя мечта стремительно удалялась в зону недосягаемости.

Я погряз во всем, чего пытался избежать всю жизнь: жена, двое детей, обычная работа синего воротничка в нелепой прачечной. Вся эта ответственность свалилась на меня, когда я еще не был к ней готов, и я не мог выдержать этот груз. У меня начались ужасные приступы жара. Ни с того ни с сего тело лихорадило, и я погружался в другой мир, который выглядел и ощущался почти как ад. Иногда я терял сознание на несколько часов: я просыпался в кровати, на сцене или на улице и не имел ни малейшего представления, как туда попал. Во мне происходила какая-то трансформация: либо я сходил с ума, либо находился в каком-то странном психическом коконе, который был частью превращения мальчика в мужчину.

Я не знал, куда деваться. Я не мог бросить жену, когда она беременна, и уж точно не собирался отказываться от возможности стать великим блюзовым или рок-н-ролльным гитаристом. Поэтому обратился за помощью к тому единственному, кто, как мне казалось, мог помочь, — к Богу. Я начал разговаривать с Ним, молиться, просить милости, помощи и наставлений. Я не знаю, как мы здесь оказались — может быть, мы отвергнутые инопланетяне, а может быть, мы просто эксперимент какой-то высшей расы в чашке Петри под названием «мир», — но кто-то или что-то все это затеял, и в то время я просто должен был поверить, что это Бог. Ведь, если я не мог верить в Бога, я не мог верить ни во что. А если я не мог верить ни во что, какой смысл продолжать жить дальше?

В разгар этих событий ко мне заглянул друг отца. Это был пожилой дьякон, который отрастил бороду, чтобы казаться более утонченным, но она лишь делала его еще старше (хуже, когда бороды носят лысые мужчины, потому что из-за этого кажется, что их шевелюра растет вверх тормашками). Дьякон быстро понял, что я нахожусь на грани серьезного нервного срыва. «Вы хотите креститься?» — спросил он, потирая свою старую седую бороду. Я сказал ему, что хочу.

Он привел меня в свою церковь и поставил в воду на метровой глубине. «Я крещу тебя во имя Отца, Сына и Святого Духа», — произнес он, держа меня за нос и погружая в воду спиной назад. «Надеюсь, это поможет», — подумал я про себя, принимая крещение.

Сейчас я не верю в христианскую концепцию Бога, который создал людей с единственной целью — судить и наказывать их. В конце концов, если одна из заповедей гласит: «Не убий», не делает ли это Бога лицемером, когда он устраивает Всемирный потоп или уничтожает Содом и Гоморру? Но в то время я нуждался в прощении. Мне нужно было, чтобы кто-то стер мое прошлое и дал мне возможность начать все сначала, с чистого листа. На какое-то время это сработало. Я даже создал госпел-группу. Но это было лишь временное облегчение, как «Секонал». Религия ненадолго заглушала боль, но боль возвращалась с новой силой. Каждый раз, когда я заходил в церковь, у меня внутри возникало больное чувство, что это не то место, где я должен быть, что, возможно, я просто еще больше увяз в обыденности: теперь у меня жена, двое детей, дерьмовая работа и вдобавок ко всему еженедельные службы и церковные мероприятия, которые нужно посещать.

Однажды днем, не выспавшись, я работал в прачечной и переносил бадью с целой тонной мокрой одежды из стиральной машины в сушилку. Бадья прикреплялась к крюку, который свисал с ленты конвейера под потолком, как на мясокомбинате. И когда я нес ее к сушилке, я потерял хватку, бадья качнулась назад и ударила меня по левой руке. Паническая вспышка пронзила голову: что, если я никогда больше не смогу играть на гитаре?

Я зашел в главный офис, перевязал руку и ушел на весь день. Я больше не вернулся. И хотя рука в конце концов зажила, Wahtoshi нашли мне замену на время моего отсутствия.

Я сказал Шэрон, что больше никогда не буду работать на обычной работе, и на ее лице отразился калейдоскоп всевозможных оттенков гнева, злобы и отвращения. Она устроила меня на работу в прачечную, а теперь я от нее отказываюсь. Ей надоело играть в мать и отца одновременно, и было ясно, что я не в состоянии ничего сделать сам. Поэтому на Рождество, в день, когда в моей жизни, похоже, случаются все важные моменты, она взяла Лес Пола и нашу пятимесячную дочь Сторми (девочка, которая трижды сделает меня дедушкой, прежде чем мне стукнет сорок) и ушла от меня.

Теперь, вдобавок ко всему прочему, я должен был выплачивать алименты: двести долларов в месяц. А музыкой я не зарабатывал ни цента. Разоренный и в долгах, я умолял родителей разрешить мне переехать обратно в их дом. Они сжалились, и вот я снова оказался в сарае, где и начинал. Я проделал долгий путь в никуда. Вдобавок ко всему копы снова, как и в школе, постучались в мой сарай. Но на этот раз они забрали меня в тюрьму за неуплату алиментов, и я две ночи защищался от парней, которые пытались оприходовать мою жопу и поджечь мою койку. Затем, когда я думал, что ниже падать просто некуда, пришла новость, которая навеки превратила мою жизнь в ад.

У нас был здоровенный самолет, мы купались в деньгах и могли вытворять все, что душе угодно. Период тура Girls, Girls, Girls был самым классным временем в моей жизни, или, по крайней мере, мне так кажется, потому что в памяти запечатлелась лишь смазанная вспышка отборного безумия. Мы тусовались как по часам, чуваки. Можно было посмотреть, который сейчас час в любом часовом поясе, где бы мы ни находились, и узнать, какое дерьмо мы вытворяли.

Какое-то время за нами даже ездил наркобарон на экзотическом «Экскалибуре» с номерным знаком, который гласил «ДИЛЕР». Всякий раз, когда мы выходили из автобуса, он внезапно появлялся, весь такой с бриллиантовым «Ролексом», золотыми цепями и символической парой сучек с каждой стороны, одаривая кокаином всех членов группы и команды. Он был самым сутенерским наркодилером на свете и никогда не снимал свой праздничный колпак. Но звукозаписывающая компания взбесилась и сказала, что он должен уйти, поскольку он был магнитом для копов и неприятностей. Жаль, что ему пришлось уйти, но в том туре гребаные дилеры, сутенеры и отвязные тусовщики были на каждом шагу.

Каждый день оборачивался борьбой между группой, которая хотела творить хаос, и звукозаписывающей компанией, стремящейся держать нас в узде. И, видать, мы выиграли битву, но проиграли войну. Для нас это был последний тур такого рода. А прошел он для меня как-то так:

17:00–18:30: Звонит телефон. Просыпаюсь. Ничего не помню. Отвечаю на звонок. С усилием высиживаю интервью с радиоведущим или газетным репортером. Если я проснулся в постели один — хорошо, если не один — тоже неплохо. Если во время интервью меня начинает тошнить, я прикрываю трубку рукой и блюю на пол. Если на полу лежат люди, стараюсь на них не попасть.

Если интервью длится более пятнадцати минут, переворачиваюсь и мочусь с края кровати, целясь поближе к углу комнаты. Продолжаю интервью.

Во время второго интервью приносят еду в номер (по заказу тур-менеджера). Если меня не мутит, то я ем. Снова блюю. Заканчиваю интервью.

18:30–18:45: Привезли багаж. Стук в дверь. Носильщик уносит чемоданы, которые я не открывал с того момента, как предыдущий носильщик занес их в номер. Надеваю одежду с прошлой ночи. Трачу десять минут на поиски солнцезащитных очков.

18:45–19:00: Выползаю из номера. Нахожу вестибюль. Машу ребятам из группы. Говорю: «Эй, чуваки, как вам вчерашний вечер?» «Это было охуительно весело». «Ага». Сажусь в фургон или лимузин для поездки на концерт.

19:00–20:00: Вот я и на месте. Саундчек. Унимаю похмелье за кулисами. Делаю заказ на ужин. Иду на массаж, чтобы вывести токсины из организма. Пью. Слушаю музыку. Тусуюсь. Возвращаюсь к жизни. Встречаюсь с чуваками с радио и лейбла. Выслушиваю их вопросы: «Ты не помнишь, как мочился на ту полицейскую машину?» Отвечаю честно: «Нет».

20:00–21:00: Выступление группы на разогреве. Нашел чемодан с одеждой. Снял уличную одежду: черные кожаные штаны и черную футболку. Переоделся в одежду для концерта: черные кожаные штаны и черную футболку. Посмеялся над Винсом за то, что он единственный в группе, кто принял душ. Сел на барабанный стул перед зеркалом и открыл косметичку. Нанес подводку, румяна и макияж. Подумал, что неплохо бы побриться.

21:00–21:15: Выпиваю или нюхаю кокаин с открывающей группой, когда те возвращаются за кулисы.

21:15–21:20: Организатор концерта объявляет пять минут до выхода. Поднимаю тяжести за кулисами, чтобы подкачаться и вывести токсины. Организатор кричит: «Шоу начинается!»

21:20–22:00: Ловлю драйв на сцене. Играю «All in the Name Of», «Live Wire» и «Dancing on Glass».

22:00–23:00: Кровь вскипает. Адреналин бьет по мозгам. Играю «Looks That Kill», «Ten Seconds to Love», «Red Hot», «Home Sweet Home» и «Wild Side», и играю их как надо. Разделяю глоток виски с Никки во время соло на басу и барабанах. За кулисами Винс запивает снотворное пивом; Мик выпивает полный стакан водки и улыбается, потому что думает, что обманул остальных участников группы, заставив нас поверить, что это простая вода.

23:00–23:15: Заканчиваем шоу песнями «Helter Skelter» и «Girls, Girls, Girls». Ухожу со сцены в коматозном и взбудораженном состоянии. Прикладываюсь к кислородной маске. Смотрю на нетронутый ужин.

23:15–23:45: Жду, пока кто-нибудь спросит: «У кого-нибудь есть кокаин?» Делаем дорожки порошка и нюхаем их. Переодеваемся из потной концертной кожи обратно в потную уличную кожу. Находим комнату для гостей. Встречаем фанатов. Наблюдаю, как остальные участники группы охотятся за земными удовольствиями. Подумываю о том, чтобы тоже поучаствовать. Захожу в офисное помещение. Звоню Хизер.

23:45–24:00: Прошу у руководства разрешения остаться в городе. Умоляю руководство разрешить нам остаться в городе. Обвиняю их в том, что они специально заставляют нас уезжать в соседний город как раз в те часы, когда открываются бары и стрип-клубы. Пытаюсь ударить их, когда они подтверждают мои догадки. Сажусь в фургон или лимузин и отправляюсь в аэропорт.

24:00–03:00: Прибываю в аэропорт. Жду, пока Винс закончит с девушкой в туалете аэропорта. Встречаю наркоторговцев на взлетной полосе. Посадка в самолет «Гольфстрим I» с черным кожаным салоном. Нахожу свое место. Проверяю, что стюардесса заранее разложила на подносе нужные наркотики и напитки. Для Никки — белое вино и зомби-пыль¹. Для Винса — снотворное. Для Мика — водка. Для меня — коктейль и зомби-пыль.

03:00–04:00: Прилетаем в новый город. Если городские законы позволяют заведениям подавать алкоголь до четырех утра, спрашиваем у местных представителей лейбла, как долго ехать до ближайшего стрип-клуба. Негодуем, когда нам отвечают: «Сорок пять минут». Спрашиваем, не спланировано ли это специально звукозаписывающей компанией. Грозим расправой, когда наши подозрения подтверждаются. Все равно просим водителя лимузина отвезти нас туда.

04:00–09:00: Прибытие в отель. Проверяю наличие наркотиков и алкоголя в холле. Если их нет, говорю тур-менеджеру, чтобы он принес наркотики и алкоголь в номер. Выпиваю. Принимаю наркотики. Буяню в номере, на крыше или на парковке. Меня ловят и запирают в номере, или тур-менеджер приковывает меня наручниками к кровати. Кричу. Протестую. Угрожаю увольнением. В одиночку ширяюсь героином².

09:00–17:00: Вырубаюсь.

17:00–18:30: Звонит телефон. Просыпаюсь. Ничего не помню. Все повторяется…

1. Зомби-пыль: смесь хальциона, седативного средства для нервной системы, и кокаина, стимулятора нервной системы. Измельчается и хранится в ампулах. При употреблении поддерживает тело в бодрствующем состоянии, но отключает мозг.

2. Если Хизер приезжала в гости, что случалось редко из-за ее плотного графика, ритуал в отеле был несколько иным. В этом случае сценарий выглядел следующим образом: встречаемся с Хизер в холле. Трахаемся. Обнимаемся. Болтаем. Не обращаем внимания на стук в дверь. Слушаем, как Никки кричит через дверь: «Томми, у меня есть целый пакетик кокаина». Игнорируем его. Слушаем, как Никки кричит: «Только потому, что она здесь, это не значит, что мы не можем тусоваться». Продолжаем игнорировать его. После еще десяти минут стука и криков в отчаянии открываем дверь. Слушаем, как Хизер жалуется: «Я здесь всего на один день. Почему мы должны проводить его с ним?» Ссоримся. Злюсь на Хизер. Злюсь на Никки. Злюсь на себя.

Один из моих любимых фильмов — «Перекресток», он об одной легенде, согласно которой Роберт Джонсон продал душу дьяволу на перекрестке дорог в Миссисипи, чтобы потом играть на гитаре, как еще никогда не играл ни один человек. В конце дьявол приходит к Роберту Джонсону, когда тот глубоко несчастен, и злорадно говорит: «Ты получил то, что хотел. Ты хотел быть блюзменом».

Я говорил себе то же самое: «Ты получил, что хотел. Ты хотел быть звездой рок-н-ролла. Смирись с этим». Мои мечты сбылись, но не такими я их представлял.

Когда мы записывали Girls, Girls, Girls, Том Зутаут приходил в студию, где видел меня пьяным, сгорбленным и отупевшим от обезболивающих. Когда он только подписал с нами контракт, он называл меня «пурпурным людоедом», потому что, по его словам, у меня была пурпурная аура. Но теперь он смотрел на меня разочарованно.

— Твой пурпурный людоед чахнет, — сказал он печально. — Он превращается в странное алкогольное нечто.

— Нет, это не так, — бормотал я в ответ.

Но он был прав. Во время записи стаккато гитарной партии в конце песни «Girls, Girls, Girls» я свалился со стула, потому что был очень пьян (хотя мы все равно использовали этот дубль, потому что нам понравилось, как он звучит, а мне было слишком больно играть дальше).

Мы продавали миллионы пластинок, а я все еще был на мели. Остальные ребята отрывались и тратили все деньги на наркотики, а я торчал с адвокатами, бухгалтерами и жадными бывшими, которые требовали от меня алиментов. Уезжая в турне, я оставил машину в доме друга, и он не только раздербанил правый бок тачки, но и имел наглость просить пятьсот долларов за стоянку. Когда ты становишься успешным, все думают, что ты богат. У меня не было денег даже на покупку другой машины. И вдобавок ко всему я потерял последнего чувака, которого считал настоящим другом. С тех пор у меня нет друзей.

Перед выходом на сцену я ставил шесть рюмок водки рядом с открытой банкой колы, а затем осушивал их все. Во время выступления я выпивал рюмку чистой водки, которую другие парни принимали за воду. После этого я приносил банку «Марс-ада» — смесь текилы, апельсинового сока и гранатового сиропа — и выпивал ее до дна.

Алкоголь открывал такие стороны моей личности, о которых я даже не подозревал. Одной скучной ночью я оказался в японском клубе «Lexington Queen», и у владельца случайно нашлась маска Годзиллы. Я надел ее, запрыгнул на танцпол и начал танцевать то, что мы называем «жопо-танец» — когда ты трясешь выпирающим из штанов задом (мы также частенько играли в «жопо-боулинг»). Вдруг меня посетило вдохновение выйти на улицу в маске Годзиллы и терроризировать ничего не подозревающих японских граждан, а может быть, и разрушить несколько офисных зданий. Я спустил штаны до лодыжек и пошел вверх и вниз по улице, рыча и шипя на людей в маске Годзиллы. Остальные ребята бежали за мной, ухохатываясь, потому что никогда раньше не видели, чтобы я так себя вел. Кто-то сказал мне, что в Японии ты можешь безнаказанно помочиться на обочине дороги. И я решил проверить, так ли это на самом деле.

Мне казалось, что это очень забавно. Но, вернувшись в гостиничный номер, я взглянул на себя в зеркало и увидел уродливого, грязного парня с огромным животом. Начав много пить после аварии с Винсом, я медленно раздувался, как воздушный шар. Удивляюсь, почему никто не насадил меня на вертел и не засунул мне в рот яблоко. Я превратился в настоящего хряка.

Вот почему я должен был насторожиться, когда Эми Канин, одна из двух бэк-вокалисток, которых мы наняли (подражая Rolling Stones, у которых была Мерри Клэйтон, или Humble Pie, у которых на подпевках были Мэделин Белл и Дорис Трой), стала очень дружелюбно относиться ко мне. Она была худой, спортивной и красивой, а я — старым, уродливым и больным. Никакая женщина в здравом уме не заинтересовалась бы мной.

Ребята установили правило: «Ты не гадишь на собственной лужайке», как объяснил Никки, «И ты не спишь ни с кем, кто работает с тобой».

Поэтому, когда они начали слышать голос Эми, доносящийся из моей комнаты в любое время суток, они взбесились. «Джек Дениелс» и хальцион затуманили их сознание яростью, и они наказывали нас гораздо сильнее, чем мы заслуживали. Они перестали с нами разговаривать, одаривали презрительными взглядами, выливали на нас напитки и размазывали еду по всему нашему багажу. Эми была очень религиозной, и они не проявляли к ней милосердия. Когда во время тура самолет попадал в турбулентность, они вставали, спускали штаны до щиколоток и начинали скандировать: «К черту Бога! Давайте разобьемся!», только чтобы она испугалась, схватила свою цепочку с распятием, начала перекрещиваться и молиться. Если я пытался остановить их, они бросали в меня бутылку «Джека».

Это было так лицемерно с их стороны, потому что до того, как мы наняли Эми (и Донну Макдэниэл, другую нашу бэк-вокалистку), мы работали с вокалисткой по имени Бри Ховард. У нее был грязноватый, блюзовый голос, как у Тины Тернер, она пела с Робби Невилом и гастролировала с Джимми Баффетом. Но в тот момент, когда она собиралась присоединиться к группе, Никки начал с ней встречаться.

Я испытывал такое разочарование и отвращение, когда Никки и ребята так резко ополчились на меня после этого. Думаю, они абсолютно утратили доверие ко мне, а я точно потерял всякую веру и доверие к ним как к друзьям и участникам группы. Если бы я не любил так сильно играть на гитаре, я бы давно ушел от них.

Я всегда был готов уползти туда, откуда пришел. Но большинство людей на такое не готовы: они думают, что плохие вещи случаются только с другими людьми. Поэтому я стараюсь полагаться только на себя. С нашим обществом может случиться и, вероятно, случится все что угодно: от мощного землетрясения до ядерной атаки и обвала фондового рынка. Большинство людей говорят: «У меня отличная работа, много денег, хорошие пособия и медицинская страховка. Я в безопасности и чувствую себя прекрасно». Но что, если в результате кризиса или нехватки продовольствия цена на хлеб поднимется до пятидесяти долларов? Как вам тогда прокормить свою семью? Смогли бы вы выжить, как ваши предки? Вряд ли!

Когда ты мотаешься по улицам, выпрашивая крохи еды, наркота и девушки вдруг кажутся не такими уж важными. Я никогда не увлекался развратом, расточительством или тяжелыми наркотиками, как остальные участники группы. Они называли меня Трехграммовый Марс, потому что я говорил: «Дайте мне три грамма и не спрашивайте меня почему». Я был новичком в кокаине и, когда это стало проблемой, остановился. Не то что Никки.

Я был зол как черт, когда впервые увидел, как он принимает героин. Мы выступали на арене Лонг-Бич во время тура Shout at the Devil, и он занюхал небольшую дозу. Я спросил: «Что это за хрень?» Он сказал, что это герыч, и тогда я спросил: «Ты начал колоть это дерьмо?» Он сказал, что никогда бы этого не сделал, но я был вне себя от ярости. Я точно знал, что его ждет, и во время тура Girls, Girls, Girls мои опасения подтвердились.

Но как можно спасти такого человека от самого себя? Никто не мог остановить меня от пьянства и ожирения; никто не мог спасти Элвиса от таблеток, которые его убили.

Вот о чем я думал, когда между этапами гастролей мне позвонили и сообщили новость, которую я так боялся услышать. Наш тур-менеджер был в стельку пьян и плакал, когда набрал меня. Он попросил меня позвонить в Англию и отменить европейскую часть турне. Почему я?

Я был с бодуна, сбит с толку, расстроен и зол: на Никки и на себя за то, что не предпринял ничего, чтобы остановить его. Я позвонил в журнал «Kerrang» и сказал первое, что пришло в голову: «Мы не можем приехать, потому что слышали, что у вас там сильные бури, и… эм… У нас так много оборудования, что мы боимся рухнуть. Потому что на крылья может налипнуть снег или что-то в этом роде».

Я не понимал, что несу. Я знал одно: я не могу сказать им то, что рассказал мне Рич на самом деле. Никки мертв.

В начале тура Girls, Girls, Girls я порвал с Вэнити. Она регулярно бесила меня, остальных участников группы и дорожную команду тем, что прямо посреди репетиции каталась на велосипеде вокруг сцены или вытворяла еще что-нибудь идиотское. В любом случае это были не очень хорошие отношения, плюс она лишилась почки из-за наркотиков. Она даже начала терять зрение и слух. Однако спустя много лет я узнал, что ей удалось встать на путь исправления. Она очистилась, нашла Бога, стала преподобной и сменила имя на то, которое дала ей мать, — Дениз Уильямс.

Теперь я был по-настоящему одинок. Я остался без девушки, бабушка умерла, отец, вероятно, тоже был мертв, а с мамой я не разговаривал. Так что я оказался единственным в группе без семьи, девушки, жены или каких-либо перспектив и был слишком обдолбан, чтобы беспокоиться об этом. Что касается музыки, то я с трудом выносил даже два последних альбома, которые написал. А как же признание? Его и в помине не было. Критики презирали нас. Я чувствовал себя фастфудом от мира рок-н-ролла: моя жизнь была одноразовой. Поели и смойте в унитаз.

После шести месяцев гастролей мое существование скатилось до того, что каждая секунда бодрствования была связана с наркотиками: я выходил на сцену за наркотиками, сходил со сцены, чтобы найти еще больше наркотиков, использовал суточные, чтобы купить наркотики, и ездил в каждый город лишь затем, чтобы посмотреть, нет ли у кого новых наркотиков. Героин, кокс, фрибейс, «Джек», зомби-пыль — все это целый год управляло моим существованием. И, подобно плохим отношениям, чем дольше в них находишься, тем сильнее ощущаешь себя несчастным и неспособным контролировать свою жизнь.

Вскоре уже все знали, что происходит: однажды вечером после выступления мы вернулись к нашему самолету и обнаружили на стекле записку от Стивена Тайлера и Джо Перри из Aerosmith. Они писали, что мы падаем в бездну и что прошли через это и могут нам помочь. Когда-то мы их боготворили, но теперь просто смеялись над ними, пропустили мимо ушей их предупреждения и продолжили свое падение со свистом.

Незадолго до нашего отъезда в Японию в Лос-Анджелесе произошло землетрясение. Я не спал три дня подряд, и, когда выбежал из дома, единственное, что я схватил, — трубка для курения кокаина. Вот насколько она была важна для меня. Я даже не взял ключи от дома, и мне пришлось ломать боковую дверь, чтобы вернуться. Я знал, что качусь по наклонной. Но не догадывался, как низко пал, пока мы не отправились в наше второе турне по вежливой и цивилизованной Японии, где благодаря выходкам выделялись, как клоуны на похоронах.

Прибыв в Токио на скоростном поезде из Осаки, мы с Томми превратились в Ужасных Близнецов — наших сверхмощных альтер эго. Подпитываясь волшебной зомби-пылью, мы были мощнее скоростного поезда, могли вдыхать километровые дорожки кокаина за один присест и обладали рентгеновским зрением, чтобы найти и выпить каждую бутылку саке в поезде. Мы бегали по вагонам и спасали мир, швыряя рис и пончики в заклятых врагов, совокупляющуюся парочку суперзлодеев, Эми и Мика (или, как мы предпочитали их называть, Иона и Кит).

Док Макги (в центре) и Даг Талер (слева) с концертным промоутером

Затем сразу после ужина позвонил Даг. У Никки случился передоз в номере какого-то отеля, и все думали, что он умер. Мне не следовало удивляться, но я удивился. После шока пришло отвращение. Затем — разочарование. Я был зол на себя за то, что связался с такой группой и в какой-то мере позволял этим парням вести себя как животные. Особенно теперь, когда одно животное покончило с собой.

Узнав, что Никки на самом деле жив и сбежал из больницы, я понял, что должен делать. Я пошел в офис, позвал Дага к своему столу и сказал ему: «Я ухожу. Я не собираюсь смотреть, как умирают люди».

Им предстояло европейское турне, и было больше шансов, что они вернутся домой в мешках для трупов, чем на сверхзвуковом самолете. Мы отменили тур и отправились на поиски Никки. Он не отвечал на звонки, но изменил сообщение на автоответчике, так что мы знали, что он там. Мы поехали к нему домой и нашли его в ванной комнате в отключке, стены были залиты кровью. Он лежал там в кожаных штанах и без рубашки и что-то мычал. Я уговорил его приехать ко мне домой для детоксикации. Проблема Никки в том, что ему кажется, будто ничто не имеет над ним власти. Это он управляет всем. Но в данном случае героин оказался гораздо большей силой, чем он рассчитывал.

Никки прожил у меня почти неделю. Наш помощник Боб Тиммонс приезжал каждый день, чтобы удержать его от наркотиков и алкоголя, а Стивен Тайлер из Aerosmith, который симпатизировал Никки, ежедневно названивал, чтобы в грубой форме наставить его на путь исправления. «Ты сдохнешь, — говорил он ему. — Вдолби себе в голову». Наконец Никки сломался. Он впервые признался нам, что не может контролировать зависимость. Мы позвали остальных членов группы и устроили большое собрание в моей гостиной. Они выглядели жалко. Умирающий Никки; Томми, который напивался и ругался с женой; Винс, полностью вышедший из-под контроля; и Мик, который с самого утра пил и рыдал до потери сознания. По-вашему, так должна выглядеть одна из величайших рок-групп в мире?

Мы с Дагом выдвинули условия: во-первых, они должны из своего кармана вернуть деньги промоутерам в Европе за отмененный тур. Во-вторых, либо они берут себя в руки и исправляются, либо ищут новых менеджеров. Мы выступили единым фронтом. Никки признался, что ему нужно лечь в больницу, на что он никогда раньше не соглашался. Томми, который был таким ведомым, что без колебаний выпил бы цианистый калий, если бы Джим Джонс[27] попросил его об этом, сказал, что он, разумеется, в деле. Винс, вечно упрямый и несговорчивый, тянул время и колебался. А Мик просто весело посмотрел на нас.

Меня первым отправили на лечение. Часть меня не хотела этого делать, но мы явно переборщили с весельем. Мы с ребятами заключили договор, и, будучи командным игроком и все такое прочее, я первым поступил в реабилитационный центр.

Мои дела были не так плохи, как у Никки или Винса, но я пил как одержимый, курил травку и время от времени баловался героином вместе с Сиксом. Этот наркотик был так охуительно хорош, что мне порой становилось страшно.

Я не думал, что у меня есть какие-то проблемы, пока не попал в это место в Тусоне под названием «Коттонвуд». Там был один доктор, который вытащил на свет все то дерьмо, о котором я даже не задумывался.

На второй день лечения он привел меня в комнату и встал позади меня. Напротив стоял пустой стул, и все. Доктор сказал, что я должен смотреть на пустой стул и представлять, что там сидит моя зависимость. Затем он что-то говорил, а я должен был представлять, что это моя зависимость говорит со мной.

Сначала это казалось глупостью, но через некоторое время я начал в это верить.

— Я знаю, что ты любишь меня, — говорила моя зависимость. — Ты все время думаешь обо мне. Ты не можешь жить без меня.

Внезапно гнев вырвался наружу, я вскочил и психанул:

— Подожди минутку, — крикнул я на пустой стул. — Да иди ты на хуй. Я могу жить без тебя, сука.

— Это хорошо. Я хочу, чтобы вы поговорили со своей зависимостью, — сказал доктор. — Я хочу, чтобы вы разозлились на нее. Я хочу, чтобы вы уничтожили ее. Это не ваш друг. Это ваш враг.

Затем он заменил стул тяжелым холщовым мешком и, черт возьми, протянул мне бейсбольную биту. Я подбежал и начал выбивать дерьмо из этого долбаного мешка, чуваки, и у меня на глазах выступили слезы.

— Покажи, что ты чувствуешь, — подзадоривал меня доктор. — Она хочет причинить тебе боль. Выбрось ее из своей жизни.

Я выплескивал ярость на мешке, рыдая как ребенок. Это было похоже на экзорцизм, чуваки. Я никогда не забуду этот гребаный опыт, потому что он открыл для меня какую-то другую силу, которая годами контролировала меня. И вот я впервые вышел с ней на связь. До этого момента я не знал, насколько одновременно мощна и ничтожна эта сила. Но зависимость сильна ровно настолько, насколько ты ей это позволяешь, а я слишком сильно ее распустил.

В «Коттонвуде» на стене висела табличка: «Молчание смерти подобно». Я никогда не забуду эту фразу, потому что она заставила меня вспомнить детство. Родители всегда были милыми, но всякий раз, когда я делал что-то не так, наказывали меня молчанием. Они отправляли меня в мою комнату, а когда я спрашивал, что сделал не так, они молчали. Я сидел в комнате и думал, какого хрена сделал и почему со мной никто не разговаривает. Родители считали, что таким образом преподают мне урок. Поэтому с раннего возраста я приравнивал молчание к наказанию. Когда я стал старше, ничто не выводило меня из себя больше, чем молчание окружающих. Меня до сих пор чертовски бесит, если девушка не перезванивает или если друг меня игнорирует, если я накосячу. Блин, чуваки, я каждый раз хочу заползти в нору и умереть. Поэтому, когда я увидел в реабилитационном центре табличку «Молчание смерти подобно», я сказал себе: «Знаешь что? Это именно то, что я чувствовал в детстве».

Каждый в группе проходил свою программу. Но через неделю или около того Боб Тиммонс решил, что мы должны собраться вместе и пройти групповую терапию. Мы встали в круг с другими пациентами клиники, обняли друг друга и спели «You Can't Always Get What You Want» («Ты не всегда получаешь то, чего хочешь»), что, вероятно, было идеальным посланием для такой группы, как наша, потому что мы все привыкли получать именно то, что хотели и когда хотели.

Поливалки в моих глазах снова включились, я повернулся к Никки и всхлипнул: «Разве это не самая прекрасная песня, чувак?» Он посмотрел на меня как на сумасшедшего, потом повернулся к Мику и прошептал что-то о том, что я повелся на это сектантское дерьмо в духе Джима Джонса. Я не думаю, что кто-то в группе относился к этому серьезно. Меня воспринимали как щенка с большими неуклюжими лапами, который спотыкается обо все подряд.

После пения мы все уселись. Психолог попросил нас представить себя маленькими мальчиками, и Никки внезапно сорвался. Его лицо покраснело, дыхание сбилось так, что он не мог произнести ни слова. Позже он сказал, что представил себя на одном конце улицы, а свою мать — на другом и понял, что его все еще преследует злость и обида на мать и отца. Если я был дурачком, который скрывал за маской настоящую грусть, то Никки — упрямым бараном, у которого, как мы узнали, в глубине души находилось нежное место, где скрывались настоящие чувства и эмоции.

Даже Винс, самый непробиваемый из всех нас, начал открываться и плакать. Впервые я разглядел в Mötley Crüe слабость, которую раньше никогда не замечал. Мы все превратились в маленьких потерянных детей, кроме Мика, который был до странного упрям и отказывался открыться. Каждый раз, когда мы вместе пели, медитировали или выполняли упражнения, чтобы разобраться с эмоциями, я смотрел на него, и у него было такое выражение лица, будто его вот-вот вырвет на пол.

Все просто как дважды два: я увидел, в какую пухлую страхолюдину превратился. Я увидел, как близко Никки подошел к смерти. И понял, что наши менеджеры так устали от нас, что собирались увольняться. На самом деле меня тоже настолько все достало, что я и сам был готов уволиться, если что-то не изменится.

Поэтому я бросил пить. Остановиться можно только в том случае, если хочешь остановиться. И я был готов. Мне не нравилось чувствовать себя уязвимым, когда я пьян, потому что в таком состоянии люди легко могут воспользоваться тобой. И моим костям нехило доставалось, потому что, наклюкавшись, я легко мог сделать опрометчивый шаг и проснуться на следующее утро от невыносимой боли, которую пытался заглушить еще большим количеством спиртного, пока не напивался настолько, что снова совершал какую-нибудь глупость.

Трезвым я сбросил двадцать килограммов и избавился от сотни морщин за несколько недель. Всякий раз, когда мне хотелось выпить или я чувствовал себя расстроенным, я просто сгибал пальцы в круг, как будто держал рюмку, кричал «Бум!» и подносил ладонь ко рту, как будто опрокидывал рюмку текилы. Это была моя бум-терапия. Я думаю, это пугало многих людей, но меня делало счастливым. К тому же это было намного дешевле, чем реабилитация в клинике.

Тем временем Никки, Томми и Винс столько раз приходили и уходили из реабилитационного центра, что я не мог уследить, кто где находится. Никки считает, что клиника принесла группе много пользы. Но я в это не верю. Я навещал их в центре и видел, как психотерапевты перетирали ребят в труху, пока те не почувствовали себя нулями. Их унижали и оскорбляли, держали в палатах с людьми, у которых были реальные проблемы, с людьми, которых изнасиловал отец или у которых на глазах убили мать. У Томми, Винса и Никки таких проблем не было: они были так чертовски молоды, что даже не успели толком пожить.

Тяжелее всех это далось Томми, потому что, как мне кажется, он стал невероятно чувствительным после этой промывки мозгов. Вдобавок ко всему после скандала у него дома в канун Рождества ему нужно было срочно протрезветь, чтобы спасти свой брак. Он был еще ребенком, когда группа стала популярной. Такой вот подросток-миллионер быстро утратит чувство реальности.

Мы заключили сделку, согласно которой перед началом записи нового альбома мы все должны быть трезвыми. Так что ребята ложились в реабилитационную клинику, уходили в запой, а затем снова ложились в клинику, чтобы протрезветь в течение недели. Это было похоже на дорогой отпуск, потому что терапевты и владельцы клиник только и делали, что вытягивали из ребят все бабло и оставляли его себе, независимо от того, протрезвели их пациенты или нет. Если вам повезет, они могут потратить ваши десятки тысяч долларов на то, чтобы купить вам бесплатный брелок после девяноста дней трезвости. Я считаю, что бросить можно лишь в том случае, если ты этого хочешь, и никакой реабилитационный центр в мире тебе не поможет. Это мое мнение, потому что отказ от прохождения реабилитации очень помог мне. Сейчас мое единственное увлечение — коллекционирование старых гитар. Может быть, поэтому я самый скучный парень в группе.

Несмотря на то, что я бросил сам, мне все равно приходилось ходить на групповую терапию. Наши менеджеры хотели сделать группе какую-то масштабную пластическую операцию, и нам приходилось посещать всех этих врачей, которые пытались промыть нам мозги и заставить вести себя по-другому. Раз в неделю нам приходилось ходить на консультации по отношениям, как старой сварливой семейной паре. Там мы учились разговаривать друг с другом, вместо того чтобы ссориться, или обсуждали наши чувства и все, что происходило на той неделе.

Меня это бесило до чертиков. Во-первых, мой день был испорчен, потому что меня силком заставляли переться туда и участвовать в том, что мне не нравилось и во что я не верил. А во-вторых, мне было обидно, что остальным участникам группы не хватило мозгов самостоятельно разобраться в себе и понять, насколько поверхностна эта дерьмотерапия. Каждый психотерапевт хотел, чтобы мы раскрылись и поплакали, а я ненавижу плакс. Взрослые мужчины, которые плачут в разгар ебучего кризиса, умрут, ведь враг не будет плакать, можете не сомневаться. Он будет добивать твою слабую задницу, пока ты плачешь! Отец учил меня: «Когда ты ребенок, будь ребенком. Когда вырос, будь мужчиной». Мне было так тошно видеть, как все в группе рыдают. Вернитесь во второй класс, если так хочется поплакать, сосунки.

За всей этой дорогостоящей терапией стояли простейшие идеи: держаться подальше от алкоголя, наркотиков и вещей, из-за которых ты ведешь себя как мудак; думать, прежде чем действовать, особенно на горячую голову; и делиться своими чувствами, вместо того чтобы держать их запертыми внутри, где они разрушают тебя и окружающих. Мы все это уже знали. Единственная вредная привычка, которая у нас была, — терапия. Но я все равно посещал ее каждую неделю, не жалуясь, потому что и без психотерапевта знал: если мы хотим снова стать великой группой, мы должны держаться вместе.

Мы переехали в Канаду для записи следующего альбома, и наши наркологи-терапевты поехали с нами за наш счет. Позже я вернулся в Лос-Анджелес и отправился в торговый центр в Беверли-Хиллз, чтобы выбрать мебель для нового дома. Мы переехали в него с Эми, но, если честно, он был мне не по карману. Внезапно нас окликнула женщина: «Мик!» Она выглядела как бомжиха, и от нее воняло алкоголем. Она так надралась, что едва могла ходить. Я поздоровался с ней и пошел дальше.

— Что за чокнутая? — спросила Эми.

— Она? — ответил я. — Это была наша психотерапевт.

Слева направо: Боб Тиммонс, Винс, Мик, Рич Фишер

Когда я восстал после нескольких месяцев реабилитационных пыток, одним из первых людей, кого я увидел, была Деми Мур — та самая, которая первой шепнула мне на ухо об Анонимных Алкоголиках. Она была в Ванкувере на съемках фильма, в то же время, когда мы работали над Dr. Feelgood. Ходили слухи, что Деми и Брюс Уиллис расстались. Мы поужинали в доме моего продюсера Боба Рокса, а после она спросила, не хочу ли я подбросить ее до отеля. Иногда просьба подвезти домой — это просто просьба, и больше ничего, но, будучи рок-звездой, я, естественно, решил, что мне предлагают другую поездку.

Я знал, что на этот раз завязал по-настоящему, когда отказался от предложения Деми Мур. Причиной тому была Брэнди Брандт[28]. С семи лет, когда я начал курить травку в Мексике, не проходило и дня, чтобы я не попадал в переделку. Я успешно избегал реальности в течение двадцати лет. Поэтому, окончательно завязав с героином, я не знал, куда себя деть. Трезвость оказалась до жути пугающей штукой. Впереди ждала целая жизнь, которую нужно наверстывать. И я не знал, как к ней подступиться.

Я больше не ходил в клубы и так давно не трахался, что практически сросся с правой рукой. Я так запутался в себе и настолько начал бояться открытых пространств, что обратился к психиатру. В ходе реабилитации и терапии с меня сняли столько слоев кожи, что я больше не чувствовал себя Никки Сиксом. Я чувствовал себя маленьким мальчиком из Айдахо, задротом и другом Аллана Уикса. Мне нужно было заново учиться быть мужчиной, потому что я понял, что все это время был всего лишь маленьким мальчиком: незрелым, импульсивным и очень восприимчивым к порокам мира.

Терапевт предложил мне попробовать новый препарат под названием «Прозак». Я не хотел принимать никаких наркотиков, даже легальных, но врач объяснял, что я стал химически неуравновешенным: в результате злоупотребления наркотиками в мозгу нарушилась выработка серотонина. Он дал мне две коробки, в каждой из которых было по десять таблеток этого нового чудо-препарата. Выйдя за дверь, я принял две и, когда оказался дома, ощутил спокойствие.

Возможно, это эффект плацебо, но уже через два дня я смог выйти из дома и даже немного пообщаться с людьми. Я пошел на свидание с актрисой и кантри-певицей Лизой Хартман, но она была чересчур занятой для меня (хотя, разумеется, для кантри-певца Клинта Блэка она выкроила время). Оказалось, что у большинства моих так называемых друзей больше нет времени на меня. Некоторые ребята из Metallica подошли ко мне в клубе «Cathouse» и хотели угостить меня выпивкой, но, когда я сказал, что я в завязке, ушли и не стали со мной разговаривать. Подобная история повторилась со Слэшем и со всеми остальными.

К счастью, старый друг по имени Эрик Стейси, который играл на бас-гитаре в Faster Pussycat, тоже недавно выписался из реабилитационного центра. Я пригласил его пожить у меня, чтобы мне было не так скучно в одиночку ощущать себя придурком. Время от времени мы выбирались в клуб и пытались подцепить девчонок. Но мы либо забыли, как это делается, либо попросту никогда не знали. Мы говорили: «Привет». Они отвечали: «Привет». Потом наступало неловкое молчание, и мы говорили: «Да неважно».

В конце концов Рикки Рахтману, владельцу «Cathouse», стало так жалко меня и мою правую руку, что он устроил мне свидание вслепую с Мисс Октябрь (хотя свидание не такое уж слепое, когда знаешь, что оно с красоткой из «Плейбоя»). Я был эмоционально подавленной рок-звездой на «Прозаке», исследующей новый мир трезвости, а она — красоткой, которую еще не отпустило после прошлых отношений. Плохое сочетание. Брэнди, пышная брюнетка с по-детски озорными глазами, только что рассталась с Таймом Дауном из Faster Pussycat, после того как нашла в его мусорном ведре использованную резинку.

В первую ночь, когда я заночевал у нее дома, зазвонил телефон. Это была мать Брэнди. Я услышал из трубки, как ее мама говорила о парне по имени Никки, с которым она познакомилась некоторое время назад, и как она подумывает позвонить ему, потому что он ей очень понравился.

Я узнал этот голос: это Бри Ховард, одна из девушек, приглашенных нами на прослушивание в качестве бэк-вокалисток в турне Girls, Girls, Girls. Я совсем забыл о ней. Мы весело провели пару ночей вместе. Но я и понятия не имел, что она была…

— Мам, — сказала Брэнди. — Я бы не советовала звонить Никки. Может, тебе стоит позвонить тому милому продюсеру, с которым я видела тебя на той неделе.

Жизнь казалась настолько пустой без наркотиков, что я позволил Брэнди заполнить эту пустоту. Было так волнующе общаться с особой противоположного пола и получать от этого удовольствие, что я с головой ушел в отношения. Но я был ребенком: я отчаянно хотел любить и быть любимым. Благодаря завязке я снова чувствовал эмоции, но не научился их расшифровывать.

Прямо перед туром Girls, Girls, Girls мы с Хизер подставили одного из крупнейших в стране кокаиновых наркобаронов. И все потому, что не хотели ехать на Ямайку одни.

У нашего менеджера Дока Макги было много подозрительных друзей, которые жили на Каймановых островах. Это были чокнутые парни, которых никто не назвал по фамилии — Джерри, Ли, Тони, — и они привозили на остров огромные чемоданы с кокаином и наличными, где отмывали деньги, не впутывая в свое дерьмо налоговую службу.

Ли, загорелый, обходительный и до безобразия богатый южанин, был одним из самых крутых друзей Дока. Я познакомился с ним вместе с Винсом, когда мы отдыхали на Кайманах. Ли вошел в арендованный Доком дом, держа в руках кожаный чемоданчик, и первые слова, которые мы ему сказали, были: «Дай, дай, дай!» Потому что мы знали, что в этом сраном кейсе: горы белого порошка, которым можно набить наши носы.

Ли открыл кейс и вручил нам маленький кристалл.

— И это все, что ты нам даешь? — заорал на него Винс.

— Вот что я вам скажу, — сказал Ли. — Если сможете открыть чемодан, то получите больше.

И с этими словами он подмигнул нам, закрыл чемодан, опустил застежку замка и покрутил кодовый замок, чтобы мы не смогли его открыть.

Мы проглотили его подачку за десять минут, а потом, как это обычно бывает, когда ты под кайфом от кокса, нам захотелось добавки.

Мы с Винсом схватили чемодан и перепробовали все комбинации. Мы были настолько обдолбаны, что нам казалось, что мы попробовали все возможные варианты трех чисел.

— Минуточку, — кричал Винс в приступе озарения. — Мы еще не пробовали шесть-шесть-шесть?

Наконец, я пошел на кухню, взял мясницкий нож и срезал верхнюю часть кожаного портфеля Ли стоимостью в тысячу долларов. Внутри сверкали, словно белое золото, чертовы дюжины огромных пластиковых пакетов, наполненных кокаином. Мы вскрывали их и просто ныряли внутрь, будто в бассейн.

Через час пребывания в белоснежном раю вошел Док и спросил: «Что вы, блядь, делаете?»

Винс поднял на него глаза, его лицо было белым от кокаина и слюней:

— Ну, Ли сказал, что мы можем угоститься, если откроем кейс. И мы его открыли.

Док был чертовски зол и выгнал нас из квартиры. Думаю, в итоге мы заплатили из своих гонораров за все наркотики, которые уничтожили.

Вскоре после этого Ли арестовали. К нему на Кайманы на несколько дней прилетали супергорячие девчонки — всегда разные, по две за раз, — и мы думали, что он просто чертов бабник. Но на самом деле он использовал их как вьючных животных для доставки наркотиков в США. Однажды эти знойные блондинки прилетели из Нового Орлеана и повеселились в компании с Доком, Ли и парнями из Bon Jovi, у которых Док тоже был менеджером. Когда девушкам пришло время уезжать, Ли приклеил наркотики на их тела и высадил в аэропорту. Это был их первый опыт контрабанды, поэтому одной из них пришла в голову блестящая идея приклеить к телу ножницы. Таким образом, если бы ей грозила опасность быть пойманной, она могла бы просто отрезать наркотики.

Этот Эйнштейн в юбке и ее подруга прошли через металлоискатель, и, конечно же, рамка металлодетектора среагировала на ножницы. Ее обыскали, нашли кокаин, затем обыскали ее подругу. Это был маленький остров, и все знали, что девушки были с Ли и парнями из Bon Jovi, которые отбыли предыдущим рейсом. Поэтому самолет, на котором летели Bon Jovi, получил приказ развернуться, чтобы можно было обыскать багаж каждого пассажира на предмет наркотиков. Затем полицейские отправились на поиски Ли, который прыгнул в свой самолет и скрылся на другом острове, прежде чем его смогли поймать.

И тут на сцену выходим мы с Хизер. Нам хотелось поехать на Ямайку, но мы там никого не знали, а у Ли, конечно же, были связи со всеми на Карибах. Поэтому мы вышли на него через Дока и попросили встретиться с нами на Ямайке, чтобы он провел для нас экскурсию. Но никто не знал, что федералы заключили сделку с ямайским правительством, и как только его самолет приземлился в Кингстоне, они окружили его, вытащили, посадили на самолет до Тампы и там арестовали. Мы с Хизер чувствовали себя ужасно: теперь некому показать нам Ямайку.

Однако для Ли все закончилось хорошо. Его приговорили к пожизненному заключению, он прислал нам пару писем, а после мы ничего о нем не слышали. А в следующий раз, когда мы были в Тампе во время тура Decade of Decadence, Ли заявился на концерт в чертовом костюме от «Армани». Он не стал рассказывать мне, как ему удалось избежать пожизненного заключения менее чем за десять лет, но клялся, что теперь держит свой нос в чистоте. К тому времени я тоже был чист как стеклышко.

Наш менеджер Док Макги тоже держался подальше от наркоты. До встречи с нами он жил тайной жизнью, которая полетела в тартарары, когда его арестовали за пособничество в контрабанде сорока тысяч фунтов травки из Колумбии в Северную Каролину. Это был далеко не единственный его грешок: ему также предъявили обвинения в связях с некоторыми сумасшедшими, которые сговорились ввезти в Соединенные Штаты более полумиллиона фунтов кокаина и травки в начале восьмидесятых. И вот, когда мы проходили реабилитацию, рука закона наложила на Дока штраф в пятнадцать тысяч долларов и пятилетний условный тюремный срок. Его также заставили создать организацию по борьбе с наркотиками, «Make a Difference Foundation», после того как он признал себя виновным в деле Северной Каролины.

Док понимал, что любого другого упрятали бы минимум на десять лет за такое дерьмо, поэтому ему нужно было придумать что-то грандиозное, чтобы показать суду, что он приносит пользу миру, будучи свободным человеком. И ему в голову пришел коварный план — отметить двадцатую годовщину Вудстока «Московским музыкальным фестивалем мира», масштабным шоу трезвости и международной любви, в котором участвовали мы, Оззи, Scorpions и Bon Jovi. Все деньги должны были пойти в благотворительные организации по борьбе с наркотиками и алкоголизмом, включая «Make a Difference Foundation».

Но все пошло наперекосяк с того самого момента, как мы поднялись на борт самолета. Группа договорилась, что будет оставаться в трезвом уме, и в таком состоянии собиралась поднять нашу музыку на гребаную вершину. Dr. Feelgood выходил через пару недель, и Док сказал нам, что разогревочный концерт в Москве — отличный способ запустить альбом. Он объяснил, что на концерте все группы равны, не будет никаких хедлайнеров и каждому достанется ровно пятнадцать минут славы без реквизита и спецэффектов. Порядок выступления был такой: Scorpions, Оззи, мы, а затем Bon Jovi.

Но, как только мы вошли в самолет Дока, который был обклеен дурацкими психоделическими картинами Питера Макса, на нас нахлынули воспоминания о турах Theatre of Pain и Girls, Girls, Girls. Нам предстояло целый день бездельничать в самолете. Затем на борту оказался так называемый врач, который пичкал группы, решившие воздержаться от трезвости, любыми веществами. Стало понятно, что это будет грандиозный фестиваль лицемерия. Даже Мик на протяжении всего полета был в дерьмовом настроении: сначала он целый год помогал нам расплатиться за наши проблемы с наркотиками, а теперь летит в Москву, чтобы помочь уладить проблему с наркотиками нашего менеджера — парня, который должны был заботиться о нас.

Когда мы прибыли на концерт, стало ясно, что дело полнейшая дрянь и Док наплел каждой группе что-то свое, чтобы заставить их участвовать в шоу. Джон Бон Джови думал, что это очередная остановка в его личном турне, а мы думали, что это будет небольшой урезанный сет. Затем гастрольный менеджер сказал, что нас понизили в должности. Мы выступали перед Оззи и Scorpions. Я был чертовски зол. Вообще-то Док наш менеджер, и предполагалось, что он позаботится о наших интересах, а он отдавал предпочтение одному из своих новых клиентов, Bon Jovi, а не нам, или Scorpions, которые в России были очень популярны.

— Пошел ты, Док, — сказал ему Никки. — Мы проделали весь этот путь в Россию не для того, чтобы выступать на разогреве, в то время как Бон, мать его, Джови выступает в качестве хедлайнера в течение полутора часов. Что за дела?

— Чувак, мы, бля, едем домой! — крикнул я Доку. Я был в бешенстве. — Это шоу даже не для нас. Оно для Бон Джови.

— Вы не можете так поступить, ребята, — умолял Док. — Это же пиздец какой-то.

— Эй, — сказал Никки. — Мы не делаем ничего плохого. Ты сам обманул нас. Ты сказал, что на этом шоу все будут равны, а теперь каждой группе досталось болше времени на сцене, чем нам. Смахивает на тупорылую шутку.

Наконец Док угомонил нас, и мы согласились выступить, но больше из уважения к Оззи (который взял нас с собой в тур, когда о нас никто ни черта не слышал, и теперь играл с нашим другом-баранищком Рэнди Кастилло).

В первый вечер мы отыграли приличное шоу. Было приятно впервые вживую исполнить «Dr. Feelgood» и «Same Оl' Situation». Оззи, как всегда, был воплощением безумия и великолепия, а русские кипятком писали от Scorpions. Зрители, которых было около 125 000, начали постепенно покидать стадион после Scorpions. Но тут старина Джон совершил грандиозный выход, прямо через середину аудитории, пока шеренги русских полицейских разделили толпу перед ним, как Моисей Красное море. Стоило Джону Бон, мать его, Джови выйти на авансцену, как прогремел БУМ — в воздух взлетели фейерверки, вспышки, пиротехника. Толпа слетела с катушек, а я, блядь, наложил в штаны.

Чтобы провезти такую пиротехнику в Россию, нужно получить разрешение, и было ясно, что Док все это время был в курсе, что Bon Jovi планируют для своего шоу. Как только бомбы взорвались, все члены команды и другие группы посмотрели на нас. Они знали, что вот-вот кто-то пострадает. Я пошел на поиски Дока и застал его за кулисами. Я подошел к нему и пихнул в толстую маленькую грудь, опрокинув на пол, как сломанную неваляшку. Пока он лежал там, Никки вынес свой вердикт: «Док, ты снова нам солгал. На этот раз ты уволен к чертовой матери».

Мы поступили благородно и отыграли концерт на следующий день, а затем попросили нашего тур-менеджера купить нам билет домой на рейс Air France. Мы не хотели больше помогать Доку оплачивать его судебные счета.

Мы летели обратно через Париж и Нью-Йорк, попутно уговаривая Дага Талера бросить Дока и основать собственную компанию, которая будет заботиться о нас. По дороге домой мы не только чувствовали себя лохами из-за всей этой поездки в Россию, но и тупыми ублюдками. А то как же, ведь мы решили уволить менеджера накануне выпуска первой пластинки, от которой действительно были в восторге. Я заперся от внешнего мира с Хизер, утопая в депрессии и каждый день борясь с желанием сделать большой заказ в винном магазине. Я давал интервью, немного слушал радио и чувствовал, что ажиотаж мало-помалу нарастает. Но вообще я не имел ни малейшего понятия, что там да как. Затем, 3 октября, в мой двадцать седьмой день рождения, я получил факс. Он был от Никки.

На день рождения хочется один подарок:Какой-то знак, что все будет ништяк.Тогда я от души всей пожелаюТебе возглавить модный хит-парад.

С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, ТОММИ. ТВОЙ АЛЬБОМ НА ПЕРВОЙ СТРОЧКЕ.

Я поехал в газетный киоск, купил журнал «Billboard» и увидел наш альбом на вершине чарта. Затем обзвонил всех, кого знал.

Мы не тусовались, не отрывались, не совали свои члены куда не следует. Мы просто прилетали в город, играли до упада и выметались оттуда на хрен. Впервые мы вели себя как единая отлаженная машина, а не как четыре необузданных зверя. Но потом с нами начали обращаться как с машиной.

Турне началось как в прекрасном сне: наш альбом занимал первые строчки хит-парадов и стал настолько дико популярен, что все песни, кроме одной, попали на сингл. Мы были на обложке каждого журнала. У нас было грандиозное сценическое шоу, для которого потребовались десятки грузовиков, и оно превосходило все наши смелые мечты, когда мы сидели в задрипанной Mötley-хате и поджигали Никки. Там было тридцать шесть стеков Marshall, тридцать шесть стеков SVT и офигенная летающая барабанная установка, о которой я фантазировал всю жизнь.

На каждый концерт приходили толпы безумных фанатиков. Они знали каждый куплет, каждый аккорд, каждую ноту каждого альбома. И впервые мы были достаточно трезвы, чтобы оценить это по достоинству. И достаточно женаты. У всех нас были новые жены или невесты, которым мы хотели хранить верность: я был с Хизер, Мик — помолвлен с Эми, у Винса была Шариз, а Никки сделал предложение Брэнди (хотя он, вероятно, не очень хотел встречать День благодарения в доме ее матери). Теперь Mötley Crüe представляли собой четырех парней в лучшей физической форме с момента их рождения.

Но потом осень сменилась зимой, зима — весной, весна — летом, а мы все еще были в пути и не собирались останавливаться. Elektra продолжала выпускать синглы с альбома, а Даг Талер, который самостоятельно руководил нами, приготовил для нас еще целый год, под завязку набитый фестивалями и турне.

Через некоторое время нам стало все равно, сколько денег мы заработали и сколько недель наш альбом был провисел в топ-40, потому что просто не могли заставить себя снова надеть кожаные штаны и выйти на сцену. Может быть, если бы у нас на разогреве играли крутые артисты, такие как Игги Поп или Hüsker Dü, вместо пошлых поп-металических позеров вроде Warrant и Whitesnake, наш моральный дух был бы выше. Может быть, если бы у нас иногда были выходные, небольшой отпуск на Багамах, чтобы расслабиться, мы смогли бы пережить тур в здравом уме. Но звукозаписывающий лейбл боялся, что мы сбавим темп. Мы были для них денежной коровой, и они собирались доить нас, пока мы не сломаемся. И, чуваки, мы сломались.

Началом конца стало соло на барабанах в Нью-Хейвене, штат Коннектикут. Для меня всегда было очень важно, чтобы люди видели, как я играю. В первые дни Mötley я пытался использовать зеркала, но это не работало. Затем, перед туром Girls, Girls, Girls, мне приснился безумный сон, в котором я играл на барабанах в клетке, вращающейся вокруг своей оси и летающей над сценой. Мы соорудили эту адскую конструкцю: автопогрузчик доставлял барабаны на переднюю часть сцены, а мотор крутил барабаны, пока я играл вверх ногами и все такое. Сначала у меня сильно кружилась голова, но потом я вспомнил кое-что, чему научился на уроках балета в детстве, и начал смотреть в одну точку на стене во время вращения.

Во время гастролей Dr. Feelgood мне хотелось стать еще ближе к аудитории, поэтому мы установили летающую барабанную установку. И до Нью-Хейвена все было хорошо. Я до сих пор не понимаю, что произошло. Начиналось все как обычно. Во время соло Мика я пробрался в эту длинную трубу, просунул ноги в стойку и обмотался вокруг веревки, прикрепленной к цепному мотору, медленно возносившему меня к верхним стропилам «New Haven Coliseum». Я прохлаждался там некоторое время, глядя с высоты 25 метров на соло Мика и зрителей, которые меня пока не видели. Затем, после того как меня подстраховал такелажник Норман, я прыгал в воздух, хватался за барабаны и с размаху плюхался на сиденье.

Внизу Мик отжигал на гитаре какую-то чумовую хрень, его усилители грохотали так, будто вот-вот взорвутся — бдщщщщщ, — а потом над головами слушателей посреди всей этой захватывающей музыки появились барабаны — вуууушшшшш.

Когда у зрителей срывало башню, я начинал бить по всем этим электронным пэдам — блау-бламмм-бламмм, — пока барабаны неслись вниз по невидимой дорожке длиной около 30 метров. Я пролетал над головами людей на танцполе, затем устремлялся в самый конец зала, так что чуваки из «кротовьей» секции вдруг оказались в первом ряду. Там был один чувак в джинсовой куртке, который, клянусь Богом, наложил в штаны, когда внезапно я оказался в нескольких дюймах от его лица, играя на барабанах в воздухе. Потом я крутился, и машина возвращала меня на самый верх арены. Я запускал сэмпл протяжного нисходящего звука, как будто кто-то прыгает с моста — ааааааааааа, — затем снова пристегивал ногу к ремню, хватал веревку, изначально несшей меня наверх, и готовился к прыжку. В обязанности Нормана входило в последний момент нажимать на ручной тормоз, чтобы я с визгом остановился в пяти футах над головами зрителей, а потом просто подпрыгнул на этой упругой веревке. Мне нравилось, как безумно это выглядело. Это вам не чертов Джин-мать-его-Симмонс, который летал над аудиторией, как Питер-мать-его-Пэн. Я хотел, чтобы меня сбросили по-настоящему.

Но, приблизившись к земле, я ни с того ни с сего запаниковал. Мне показалось, что Норман не успеет вовремя остановить меня, поэтому в порыве страха попытался выбраться. Я отпустил веревку и предпринял попытку вытащить ногу из ремня. Я думаю, что тотальное истощение от стольких выступлений подряд притупило мои чувства. Как только Норман увидел, что я пытаюсь освободиться, он нажал на тормоз. Мгновенно моя нога, которая все еще была в ремне, остановилась в воздухе, в то время как тело продолжило падать. Я был всего в нескольких футах над зрителями, и тут — хрррясь. Мой череп ударился о голову какого-то чувака в зале. А потом, поскольку веревка была очень эластичной, я упал на землю головой вперед и потерял сознание. Следующее, что я услышал, — вииииуууу-вииииуууу. Я ничего не мог вспомнить, кроме того, что что-то пошло не по плану.

— Что со мной случилось? — спросил я.

— Ты просто упал, приятель.

— Я упал?

— Ты упал на голову.

— Где?

— На концерте.

— На концерте. Я должен быть на концерте.

Меня охватила паника. В моих словах не было смысла. Я не помнил, как упал. Я просто знал, что должен находиться на сцене, а не в…

— Где я?

— Ты в машине скорой помощи. Мы отвезем тебя в больницу.

— Но…

— Шоу закончилось, приятель. Теперь расслабься.

В итоге мы отменили пару выступлений, пока я восстанавливался после сотрясения мозга. Через три дня я снова оказался перед стропилами арены и канатом. Норман нажал на тормоз, чтобы я спускался очень медленно, словно фея-крестная, а не как рок-н-ролльный псих, и остановил меня в двадцати футах над зрителями вместо пяти. Мне потребовалось некоторое время, чтобы преодолеть страх.

Остальные члены группы были благодарны за дополнительные выходные, но после этого мы снова окунулись в бесконечные гастроли. По мере того как усталость и безумие брали свое, наша жизнь начала трещать по швам. Сначала к нам начали захаживать девчонки. Перед зажигательной программой мы устраивались в маленькой палатке за сценой и пили холодную минеральную воду. Однажды мы отдыхали там, когда Никки показал на кошачий лоток, который загадочным образом оказался на полу. Пока мы терялись в догадках, какой идиот будет держать кошку за сценой, до нас донеслось громкое мяуканье. К лотку подползла девушка в кошачьем ошейнике и на поводке, которую вел за собой роуди. Винс озадаченно посмотрел на меня, я — на Никки, Никки — на Мика, а Мик — снова на Винса. Никто не понимал, что, черт возьми, происходит. Девушка залезла в лоток, задрала платье, помочилась на песок, а потом стала загребать руками, пока не присыпала свой бардак.

Вскоре мы нашли способ разбавить рутину, устраивая дурацкие забавы с участием девушек и наблюдая, как наша дорожная команда достигает новых глубин морального разложения. Вся эта кошачья тема началась со строчки «кис-кис, кис-кис» из песни «Same Оl' Situation». Члены дорожной команды вставали в круг и дрочили себе на руки, пока какая-нибудь бедная, но добровольно согласившаяся на это девушка ползала вокруг на четвереньках, мяукая и слизывая с их рук «молоко». Никки считал это забавным, но опять же у Никки были психологические травмы на почве непростых отношений с матерью.

То, что начиналось как чистый и здоровый тур, к концу превратилось в извращенный сексуальный цирк. Мы были трезвы, и нам нечем было заняться, поэтому девушки стали нашим единственным развлечением. Как только мы начали внимательно смотреть на посетительниц концертов, то заметили, что они из кожи вон лезли, чтобы привлечь наше внимание: кожаные маски, кляпы, наряды монахинь с дырками, из которых торчали сиськи, униформы медсестер с клизмами, облегающие красные костюмы чертиков с дилдо на рогах и ковбойские наряды с баллончиками крема для бритья в кобурах. Те из нас, кому не хватало силы духа, ломались под таким натиском, выбирая девушек в надежде испробовать что-нибудь новенькое.

Во время шоу на глазах у 25 000–100 000 человек нас выстреливали вверх из установки под сценой, как будто мы четыре гигантских тоста. В итоге эти механизмы стали своеобразной метафорой тура: всякий раз, когда мы хотели отдохнуть или поспать, кто-то вдруг дергал за рычаг, и через секунду мы оказывались перед стадионом, полным ликующих людей, жаждущих увидеть ту же песню и танец, которые мы исполняли уже сотни раз. Всю жизнь мы мечтали оказаться именно там, где были во время этого тура; но через два года возненавидели свою работу. Никки любил сравнивать это с эрекцией: несколько минут ощущения великолепны, но когда стояк не пропадает после нескольких часов траха, то начинаешь испытывать такую дикую боль, что ни в сказке сказать ни пером описать.

Так что мы убивали боль излюбленным способом. В Австралии Винс взялся за старое. После того как нас соскребли с пола в Австралии и отправили в Японию, Никки сорвался. А когда нас потащили на Гавайи, я пошел с Винсом в стрип-клуб и пал жертвой сисястой официантки с подносом, на котором стояли пробирки со светящимся алкоголем. Вскоре, когда наши семейные отношения стали страдать от отсутствия внимания, мы все стали тайком употреблять алкоголь, покупать наркотики и возвращаться к своим старым разрушительным привычкам, за исключением Мика, чья невеста путешествовала с нами в качестве бэк-вокалистки.

Ближе к концу тура Elektra прислали съемочную группу. У них была большая конференция по продажам с участием представителей всех звукозаписывающих сетей, и они подумали, что будет хорошей идеей записать обращение, в котором мы будем подлизываться к ритейлерам и благодарить их за поддержку. Так что мы собрались на задней сцене перед командой, они включили камеры, а мы вели себя как хорошие марионетки: «Эй, ребята, это Mötley Crüe, и мы хотели бы поблагодарить вас за то, что наша пластинка стала первой». Но потом внезапно ниточки марионеток оборвались: «И мы хотим сообщить вам, что ненавидим вас и ненавидим Elektra. Вы, ребята, не даете нам передышки. Вы все кучка жадных засранцев, и мы знаем, где вы живете, и мы собираемся перерезать вам глотки, если вы не дадите нам увидеться с нашими семьями».

Когда камеры выключились, мы рухнули на пол и захлебнулись рыданиями. Мы даже не могли говорить. Настолько мы были измотаны, настолько истощены, напрочь лишены мыслей и эмоций.

Даг Талер посмотрел на нас, покачал головой и сказал: «Может быть, пришло время ненадолго отпустить вас с гастролей, парни».

Чуваки, видели бы вы, как быстро мы четверо разбежались в разные стороны, словно тараканы.

Краткое содержание: Введение в теорию Шестеренок

Теория шестеренок — это попытка приоткрыть завесу популярного музыкального бизнеса и изучить механику успеха.

Существует машина, через которую проходят все музыкальные артисты, далее именуемая «Машина». Успех артистов в прокладывании своего пути через сложные зубцы, шестеренки, молотки и жернова Машины определяет направление, масштаб и развитие их карьеры. Такая навигация требует таланта, удачи, внутренней силы и умения выбирать нужное время.

Mötley Crüe и теория Шестеренок: поэтапный анализ

A) Первый этап: Платформа и конвейерная лента

Внизу Машины находится платформа. На платформе стоит длинная очередь артистов, которые ждут своей очереди, чтобы подняться по лестнице, ведущей к конвейерной ленте. По мере того как артисты движутся по конвейеру, они записывают и выпускают пластинки. В конце конвейерной ленты находится первая из нескольких соединенных между собой шестеренок, каждая из которых выше и больше предыдущей. Если артисты правильно рассчитают время прыжка в конце конвейерной ленты, они смогут приземлиться на первый зубчик. Но большинство артистов промахиваются мимо зубца и снова приземляются на платформу (в конце линии) или, в некоторых случаях, в пропасть внизу. Too Fast for Love как независимый релиз даже не попал на первую шестеренку.

Б) Второй этап: Первая шестеренка

Достигая первой шестеренки и добиваясь определенного успеха, артисты становятся частью механизма. Шестеренка вращается, зубчики трещат, и уже ничего нельзя сделать, чтобы остановить Машину. Вскоре впереди появляется вторая, более крупная шестеренка, скрежеща нижними зубьями, она примыкает и вращает первую шестеренку. Артисты должны прыгнуть в точное время, чтобы поймать вторую шестеренку, иначе будут раздавлены в механизме между зубчиками и либо упадут обратно на платформу, либо сделают круг на первой шестеренке, чтобы начать все заново. Shout at the Devil добирается до первой шестеренки, которая перебрасывает группу на вторую шестеренку.

В) Третий этап: Вторая шестеренка

Как только музыканты поднимаются до второй шестеренки, им предстоит долгий путь вниз. Они понимают, что Машина сильнее плоти, что они попали в ловушку и выхода нет. Машина сдирает кожу, перемалывает кости, медленно отравляет мозг и овладевает сознанием. Если речь идет о группе, Машина может легко внести раздор между участниками и раздавить их по отдельности. На второй шестеренке группа обретает настоящую популярность. Но, чтобы достичь следующей шестеренки — большой шестеренки, последней шестеренки, шестеренки, предназначенной для настоящих легенд, — нужно не просто выбрать идеальное время для затяжного и трудного прыжка. Попадание на большую шестеренку — это то, что не подвластно группе. Эта власть находится в руках могущественного бога шестеренок, капризного, гневливого и непредсказуемого божества на вершине Машины, вращающего шестеренки.

Mötley Crüe все крутились и крутились вокруг второй шестеренки с Shout at the Devi, Theatre of Pain, Girls, Girls, Girls, и с каждым оборотом они едва избегали того, чтобы быть раздавленными и упасть на дно. Однако Dr. Feelgood зацепился за большую шестеренку.

Г) Четвертый этап: Большая шестеренка

Большая шестеренка — это именно та шестеренка, на которую попали Guns N' Roses с Appetite for Destruction, на которую попала Metallica со своим черным альбомом. Это то, чего достигли Мэрайя Кэри, Backstreet Boys и Эминем. Большая шестеренка — это огромные жернова, и артисты ничего не могут поделать, если в них попадают. Они могут кричать: «Я ненавижу всех на свете, вы все отстой, и если вы купите хоть одну мою пластинку, я вас убью». И в итоге лишь больше людей побегут покупать их пластинки. Пытаться слезть с шестеренки бесполезно: это только сделает процесс более болезненным.

Большая шестеренка — крутая штука, но она слишком ошеломительна. Если вторая шестеренка может содрать с артистов кожу, то эта — разорвать их на части. Эта шестеренка дает музыкантам все, о чем они когда-либо мечтали, за исключением частной жизни, одиночества, дружбы, стабильности, любви (как семейной, так и романтической) и душевного спокойствия.

Когда Dr. Feelgood забросил нас на главную шестеренку, Mötley Crüe были обречены на успех. Каждый наш сингл терроризировал радиостанции, каждое шоу раскупалось, о каждом телодвижении писали газеты. Схватившись за большую шестеренку, группа понеслась вместе с ней. Но люди устают, а Машина никогда не останавливается. Когда группа уже не могла поддерживать бешеный темп, большая шестеренка разорвала их на части, разрушила их браки и уничтожила всякую возможность жить нормальной жизнью, обрести друзей или заняться чем-то другим в свободное время от вращения в Машине, записей песен и гастролей.

Но, даже когда группа устала от беготни на большой шестеренке, жестокая и безличная Машина продолжала крутить шестеренки с ними на вершине. Группа выпустила сборник своих любимых песен под названием Decade of Decadence, и он разошелся тиражом 2,5 миллиона экземпляров почти без всякой рекламы. После этого бизнесмены, чья работа заключается в том, чтобы следить за поведением Машины и видеть, кто на какой шестеренке находится, чтобы вложить в них свои деньги (подобно фондовому рынку), сказали Mötley Crüe: «Ребята, у вас будет самый большой тур лета». Это последнее, что группа хотела слышать. Потому что, когда артисты находятся на большой шестеренке, те, кто вкладывает в них свои деньги, не хотят, чтобы они делали новую музыку или записывали новые альбомы, потому что это самый быстрый способ сойти с шестеренки и попасть в дробилку.

Д) Пятый этап: Дробилка

На конце большой шестеренки находится длинный тяжелый стержень с окружностью ствола большого дерева, который опускается сверху через случайные промежутки времени, раздавливая музыкантов, подходящих к концу большой шестеренки. Некоторые артисты обладают большой выносливостью и могут годами бегать на месте, избегая дробилки. Но большинство из них изнашиваются на большой шестеренке. Их сбивает дробилка, и тогда они падают на шестеренку поменьше, либо на платформу, где их ждет возвращение на конвейерную ленту, либо в бездну. Некоторых, таких как Курт Кобейн, Джими Хендрикс и Дженис Джоплин, дробилка уничтожает полностью. И в каком-то смысле они побеждают. Единственный способ победить Машину — умереть, потому что это единственный способ выйти из игры. Когда вы побеждаете и добираетесь до большой шестеренки, вы в конечном счете проигрываете. Нет другого пути, кроме как вниз, и это болезненное падение, кто бы что ни говорил.

Те, кто выживает, после падения уже не те, что прежде. У них возникает постшестереночное стрессовое расстройство, при котором, подобно Экслу Роузу, они обманывают себя, думая, что все еще находятся на большой шестеренке.

На следующих страницах мы увидим, как группа Mötley Crüe была перемолота и выплюнута большой шестеренкой, как были разрушены жизни и отношения и постшестереночное стрессовое расстройство привело к трагическому повороту событий.

Заключение: Новое начало

Невозможно вырваться из Машины, не умерев. Подобно жажде секса, вам хочется этого снова и снова, даже когда органы уже не работают. Успех или стремление к успеху — это трудноизлечимая привычка. В Машине группа может получить второй, третий и восемнадцатый шансы. Ничто не мешает группе снова добраться до первой, второй или последней шестеренки. Rolling Stones танцевали между шестеренками в течение многих лет. Мадонна по меньшей мере трижды попадала на большую шестеренку. А Сантана провел несколько лет на второй шестеренке примерно в 1969 году, затем десятилетиями катился по конвейеру, пока его альбом Supernatural внезапно не зацепился за каждую шестеренку, доставив его на самый верх.

На следующих страницах мы увидим, как Mötley Crüe вернулись на конвейерную ленту, как снова попали на шестеренки и как были раздавлены и брошены этой бездушной расчетливой Машиной, как никогда раньше. Это привело их к тюремным камерам, больничным койкам, бракам со знаменитостями и даже хуже.

Ссылки

Даннен, Фредерик, «Hit Men». Vintage Books, 1991.

Кравиловски, Уильям М. и Сидни Шемель, «This Business of Music». Billboard Books, 1995.

Санджек, Рассел, «Pennies from Heaven: The American Popular Music Business in theTwentieth Century». Da Capo, 1996.

Вайтберн, Джоел, «Top Pop Albums: 1955–2000». Record Research, 2000.

Guns N' Roses, «The Spaghetti Incident?». Geffen Records, 1992.

Ожидайте в ближайшее время от тех же авторов

«Теория развода и телепатической связи: Исследование системы беспроводной связи, через которую связаны все женщины, что позволяет вести постоянное телепатическое наблюдение за действиями их партнеров».

В понедельник началось наводнение. Вода хлынула на автостраду Вентура, затопила бассейн Сепульведа, в результате чего шесть человек погибли, а сотни других спасали свои жизни, цепляясь за телефонные столбы и антенны. По радио губернатор Пит Уилсон объявил чрезвычайное положение и сказал, что мы находимся в самом разгаре сильнейшего шторма столетия. Но для нас с Томми это не имело значения. Мы ехали два часа, чтобы попасть на репетицию в Бербанк из Вестлейк Виллидж, а Мик, который был где-то в горах, добирался еще более изнурительной дорогой. Мы встретились в студийной гостиной и ждали Винса. По новостям мы смотрели, как люди выплывают из своих машин на бульваре Бербанк. Прошел час. Прошло два. Три. Четыре. Мы звонили Винсу каждые полчаса, но каждый раз из трубки доносился сигнал «занято».

Чем дольше нам приходилось ждать Винса, тем больше мы злились. Ведь нам всем пришлось прорываться через бушующую стихию, а Винс жил неподалеку. Это был важнейший альбом — продолжение самого большого успеха в нашей карьере, а он, казалось, не воспринимал всю серьезность ситуации. Он начал брать отгулы по четвергам и пятницам, чтобы поехать на гонки, и возвращался, как правило, поздно по понедельникам. Таким образом, на каждую неделю у нас приходилось не более двух с половиной дней студийного времени, потому что он вечно где-то пропадал.

Наконец, Майк Амато, который заменил Рича Фишера на посту нашего тур-менеджера, послал Винсу факс, в котором говорилось, чтобы он тащил свою задницу на репетицию. Пятнадцать минут спустя зазвонил студийный телефон.

— Чувак, мне очень жаль, — сказал он.

— Где тебя черти носят? — спросил я. — Мы пытаемся дозвониться до тебя уже четыре часа.

— Я знаю. Телефонные линии вышли из строя.

Эта фраза вывела меня из себя.

— Телефонные линии вышли из строя? Тогда какого хрена до тебя дошел факс? Ты отключил телефон, потому что не хотел приходить, сукин сын! Мы все приперлись сюда, несмотря на наводнение, а ты даже пальцем о палец не ударил!

— Чувак, успокойся. Я думал, что репетицию отменили из-за наводнения и все такое.

— Как видишь, это не так. Поэтому тащи свою задницу сюда, пока мы не разозлились.

Пока мы ждали его прихода, кто-то в студии сказал, что видел Винса совершенно пьяным в три часа ночи предыдущей ночью. Правда это или нет, неважно. Разговор уже принял взрывоопасный оборот. За исключением Мика, все мы срывались, но Винс был единственным, кто позволял пагубной привычке влиять на свою работу, кого постоянно ловили на этом и кто постоянно об этом врал. К тому времени, как он приехал, в наших головах уже созрело понимание, что он обуза для нас.

Я повесил трубку и начал готовиться к нашему концерту в округе Ориндж, последнему в нашем совместном турне с Dangerous Toys. Я оставил записку и цветы для своей жены Валери, потому что это был День святого Валентина, и взял ключи от своего «Форда Таурус», за который предстояло расплачиваться еще два года. Когда я закрывал за собой дверь, зазвонил телефон. Я запер дверь, потом передумал, открыл ее и помчался к трубке.

— Эй, как дела, мужик, это Никки Сикс.

— И Томми, чувак!

Я вообще-то не надеялся, что он перезвонит, тем более так скоро.

— Эм, привет, как дела? — спросил я, не зная, шутка это или нет.

Некоторое время мы болтали о статье, а потом Никки прервал меня:

— А дело вот в чем. Ты должен пообещать, что никому не расскажешь, потому что мы еще не выступили с официальным заявлением, но Винс ушел из группы. Поэтому мы с Томми подумали, не хочешь ли ты как-нибудь приехать и поджемовать с нами?

— Вы для меня прослушивание устраиваете?

— Да, пусть будет прослушивание. Называй как хочешь.

— Ладно, чуваки. Конечно. Без проблем. Эм, спасибо.

Я позвонил своему менеджеру, чтобы узнать, как поступить. Он сказал, чтобы я просто отыграл концерт Scream в тот вечер и держал все в тайне, пока не узнаю, что происходит. Я встретился с группой в клубе, провел саундчек, сказал им, что говорил с Никки, и поблагодарил его за упоминание об альбоме. Больше ничего не сказал.

Перед концертом мы поехали на радиостанцию KNAC, чтобы дать интервью в прямом эфире и сыграть акустический сет. Когда мы начали эфир, кто-то передал Лонг Полу, диджею, листок бумаги. Он прочитал его, поднял брови и объявил:

— Мы только что получили факс. В нем говорится, что Mötley Crüe вышвырнули Винса Нила. Вы можете в это поверить?

Никто из нас не ответил. Вместо этого вся группа уставилась на меня. Они знали, что что-то намечается. Но я прикинулся дурачком.

— Вы серьезно? — спросил я. — Они серьезно избавились от него?

Мое время пришло три дня спустя. Прослушивание. Я понятия не имел, как покажу себя. Помимо того, что совершенно не разбирался в их материале, голос Винса был намного выше моего. Его голос высокий и чистый, а мой — мрачный и хриплый. Когда я вошел в студию в Бербанке, они были там — звезды собственной персоной джемовали на «Angel» Джими Хендрикса. Она звучала громко, грязно и просто потрясающе. Это была слаженная группа. У них там было столько оборудования, что комната смахивала на музыкальный магазин.

Чтобы растопить лед, я в шутку сказал, что подумывал прийти на прослушивание абсолютно голым. Идиотизм, конечно, но Томми рассмеялся: «Чувак, ты должен был это сделать! Это было бы потрясающе!»

Я выдохнул и расслабился. Мне нравились эти парни. Я не был знаком с их песнями, но успел поучаствовать в более чем пятидесяти кавер-группах в родной Филадельфии, поэтому знал все каверы, которые они исполняли. Мы начали с «Helter Skelter». Я взял микрофон, начал петь, и после первого куплета они внезапно перестали играть.

Мои легкие замерли, я готовился к тому, что они вышвырнут меня из зала.

— Чувак, это просто чума, — сказал Томми и недоуменно захихикал. Ему понравилось.

Мы допели «Helter Skelter», затем перешли к другим каверам — «Jailhouse Rock» и «Smokin' in the Boys Room». Они передали мне тексты песен «Dr. Feelgood» и «Don't Go Away Mad». Томми был в восторге, потому как песня зазвучала намного тяжелее с более грубым голосом и второй гитарой, но Никки и Мик молчали. Они сказали, что на следующий день у них репетиция с другими певцами и я должен прийти позже.

Когда я пришел на второе прослушивание, в зале были Даг Талер, Чак Шапиро и Дэвид Рудич. Рудич, адвокат группы, усадил меня за стол и начал читать мне какую-то юридическую абракадабру, которую я не понял, а затем мы снова исполнили те же песни. После этого «пиджаки» пожали мне руку, поблагодарили за то, что пришел, стараясь вести себя сухо и по-деловому, чтобы не выдать никаких эмоций, ни положительных, ни отрицательных.

— Черт, — сказал я группе после того, как «пиджаки» ушли. — Мы здесь всего сорок пять минут. Не хотите поджемовать, ребята?

Мы с Миком некоторое время обменивались блюзовыми фразами, а потом я показал им рифф, над которым работал. К концу репетиции мы уже написали основу одной песни, «Hammered», и акустическую часть другой, «Misunderstood». Никки написал новые тексты, я спел их, а затем сделал перерыв, чтобы сходить в туалет. Когда я вернулся, они втроем сидели на барабанной установке.

— Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы это понять, — встал Томми. — Ты — тот самый парень, что нам нужен!

— Но ты не можешь пока никому об этом рассказать, — добавил Никки. — Потому что сперва нужно уладить море юридических вопросов.

— Своей жене-то я могу рассказать? — спросил я их.

Они улыбнулись:

— Да, конечно, ты можешь рассказать своей жене.

Дома меня ждала Валери с друзьями: Роберт, барабанщик моей первой настоящей группы Angora, пришел со своей девушкой Джиной, а рок-фотограф Нил Злозауэр, который дружил с Никки, прихватил свою жену Дениз. Они приготовили две бутылки «Дома Периньон».

— У меня есть хорошие и плохие новости, — сказал я Валери. — Хорошая новость в том, что я прошел прослушивание, и это было круто. Плохая новость в том, что перед вами новый вокалист Mötley Crüe.

Хотя я и пошутил, но для нее эта новость и правда оказалась плохой. Я засунул голову в пасть льва, и мы оба это прекрасно понимали. Все начиналось просто замечательно. На следующий день группа прислала Валери красивую хрустальную вазу с розами и записку со словами: «Добро пожаловать в семью». Но по мере продолжения репетиций я все меньше времени проводил дома, что было особенно тяжело для Валери, потому что у нашего сына только что диагностировали диабет. Никки приходил в наш домишко с одной спальней, наклюкавшись после ссоры с Брэнди, и говорил: «Ладно, Краб, ты идешь со мной, или ты уволен». Или Томми забирал меня в лимузине посреди ночи, и мы вместе делали татуировку. Я решил набить на руке название альбома Death Do Us Part, хотя вскоре после этого они изменили название альбома на просто Mötley Crüe.

Однажды вечером я взял Валери на концерт, и она была не слишком довольна, когда увидела, что девчонки слетаются на нас, как мухи на дерьмо. Мы оказались в отеле «Мондриан», и Никки снял номер для себя, потому что не хотел идти домой. Я прохлаждался в баре на нижнем этаже, а Валери так напилась, что заснула. Пока я был в уборной, она проснулась и подумала, что я пошел в номер Никки, поэтому поднялась, чтобы найти меня. Когда я вернулся из туалета, кто-то в баре сказал мне, что она пошла наверх. Так мы бегали друг за другом по всему отелю в течение часа, пока наконец я не оказался в номере Никки, и тут раздался стук в дверь. Охранник отеля стоял в прихожей и держал мою жену.

— Эта женщина говорит, что она жена Джона, — сказал он, держа ее за шею, как будто она пьяная проститутка. — Мне выгнать ее?

— Валери! — крикнул я, и охранник ее отпустил.

Она пронеслась через всю комнату и ударила меня по лицу. Я побагровел от злости, схватил ее и швырнул в машину. Всю дорогу домой мы ссорились.

Мы жили в плохом районе, и такие люди, как Томми, боялись к нам приезжать из-за звуков стрельбы. Однажды вечером я пошел в «7-Eleven» за молоком. По дороге домой на меня набросились три мексиканца. Один ударил меня пистолетом по затылку, а другой неистово колол большой отверткой по руке и спине. Странно, но они стащили украшения с моей шеи, а бумажник оставили нетронутым. Я доковылял домой весь в крови и рухнул на пол в гостиной. Я был расстроен: после всех этих неприятностей я оставил молоко валяться на улице.

Когда группа узнала о случившемся, они одолжили нам с Валери деньги на переезд в город Таузенд-Оукс, где были гораздо лучшие условия для детей. Ребята также подарили мне новенький «Харли-Дэвидсон Херитейдж Классик», чтобы мы могли кататься все вместе. Но для нас с Валери было уже слишком поздно.

Я познакомился с Валери, когда мне было восемнадцать и я играл в кавер-группе с ее братом. Через два года мы поженились, у нас родился сын. Следующие четырнадцать лет я был мужем и отцом, попутно подрабатывая в рок-группах. Но, оказавшись в пасти льва по имени Mötley, я заглянул в черную, зияющую яму и увидел там целую кучу сумасшедшего дерьма, которую проморгал за все эти годы брака. Кроме того, на посту нового фронтмена этого чудовища мне полагалось быть громче и злее, чем остальные парни. Ни Валери, ни я не знали, как справиться с происходящим, и как ни иронично, но после стольких лет, проведенных в нищете и невезении, мы позволили удаче разлучить нас.

По какой-то причине все наши браки распадались: Мика, Никки, Томми, мой и даже Винса. Незадолго до расставания с Валери мы вместе с группой отдыхали в Каталине. Практически на глазах у Мика его жена Эми подошла ко мне, взяла меня за руку и прошептала что-то о домике, который у них с Миком был в Марина дель Рей. Я не был уверен, хочет ли она сдать его мне в субаренду, уговорить меня купить его для нее или пригласить меня провести там ночь.

Я поблагодарил ее за любезное предложение и отвернулся. Я был в группе всего месяц и не знал, как поступить. Я не хотел, чтобы ребята подумали, что я пристаю к одной из их жен. Но после этого всякий раз, когда Эми при мне напивалась, она начинала говорить о том, что ее экстрасенс сказал ей, что в ее жизни появится красивый мужчина с вьющимися темными волосами. В следующий раз увидев Томми и Никки, я сказал им: «Послушайте, для меня это шанс всей жизни, и я не хочу его упустить. Но думаю, что жена Мика приударяет за мной. И я просто хочу, чтобы вы знали, что, если это когда-нибудь станет проблемой между мной и Миком, вы будете знать, что я ни при чем».

После этого брак Мика продлился недолго. Он один из самых милых людей, которых я когда-либо встречал в музыкальном бизнесе; но из-за покладистого характера и нежелания доставлять проблемы его в итоге наебывают. В случае с Эми у нее была группа Alice in Thunderland, и Мик купил им усилители Marshall, басовые кабинеты, новую ударную установку, гитару Flying V для гитариста и много студийного времени. Затем, когда он был в Ванкувере и работал над записью альбома Mötley, он начал подозревать, что его жена спит с гитаристом, для которого он только что купил Flying V.

Мик был настолько пассивен, что, когда его жена спросила, может ли переехать на постоянное место жительства в квартиру на пляже в Марина дель Рей, он согласился. Но он остался на прежнем месте, а я переехал в домик для гостей, потому что окончательно разошелся с Валери. Казалось, Эми хотела заграбастать все, что мог отдать Мик, кроме самого ценного — его самого.

Готовые приступить к работе над новым альбомом, мы отправили продюсера Боба Рока в Лос-Анджелес, чтобы начать обсуждать идеи. Однако в день встречи я не смог дозвониться ни до кого из группы. Я вместе с сыном подъехал к дому Томми и увидел на подъездной дорожке тачку Никки, поэтому решил, что встреча проходит без меня. Когда никто не ответил на звонок, я перелез через забор и стал колотить в дверь. Наконец Томми и Никки появились на пороге, и они были в стельку пьяны. Лица Никки не было видно — лишь черные волосы и ряд оскаленных белых зубов.

— Бля, братан, что ты здесь делаешь? — спросил Томми.

— А как же собрание? — спросил я.

— О, чувак, мы просто ждем, когда Боб Рок приедет.

Оказалось, что накануне вечером Никки и Томми гуляли со своими женами. Они выпили вместе по бокалу вина, а потом решили покурить травки. Одно за другим, и в итоге они отослали своих жен, а сами послали своего старого дилера за двумя пакетиками кокаина и промучились всю ночь, варя его в туалете Никки, пока не вырубились.

Рок появился около часа дня, увидел Томми и Никки, и его глаза полезли на лоб от ужаса. В прошлую их встречу они были трезвыми как стеклышко, но теперь от них несло алкоголем, а носы были забиты кокаином. Они даже языком едва ворочали. Когда Никки покинул собрание и упал на диван в соседней комнате, Рок вскинул руки: он сказал, что ни за что не будет записывать этот альбом, если группа не возьмет себя в руки. Уходя, он позвонил Талеру и Бобу Тиммонсу, которые прибежали на помощь. Но, к счастью, это была всего лишь однодневная попойка, запланированный загул. Никки и Томми просто нужно было сбросить напряжение, хотя я не знаю, простили ли их жены.

Е-мое, каждый раз одно и то же. Цыпочка начинает встречаться со мной, потому что влюбляется в образ покрытого татухами рокера, который живет дикой, сумасшедшей жизнью. Но со временем она перестает принимать меня и пытается это изменить.

Любая девчонка должна понять, что музыка стоит на первом ебучем месте. Когда ты говоришь это девушке, она задается вопросом, означает ли это, что она стоит на втором месте. Не, чуваки, Хизер тоже была номером один. У меня было два номера один, и любая девушка, которую я встречаю, должна привыкнуть к тому, что будет колесить вместе со мной и музыкой. Потому что мне нужен партнер, а не лидер. Так что просто держитесь вместе со мной и моей музыкой, и все у нас будет прекрасно.

Но с Хизер все было не так. Это был типичный брак знаменитостей: сначала мы думали, что он идеален, потому что обоих испытывала слава и вытекающее из нее давление, и думали, что можем сойтись только с тем, кто понимает нашу долю и так же загружен, как и мы. Но в конце концов наш нарциссизм и одержимость карьерой встали на пути нашего счастья.

Мне было трудно заставить ее расслабиться на людях. Когда мы путешествовали по греческим островам, первое, что я захотел сделать, — это расслабиться на нудистском пляже. Мы приехали туда, я разделся и погрузился в воду. Я прибежал обратно, а она все еще стояла в купальнике на этом прекрасном острове, полном голых людей. Она так боялась, что в скалах будет прятаться фотограф, и, возможно, была права, но в тот момент мне было наплевать. Во многих отношениях я чувствовал себя скованным рядом с ней: она выходила из себя всякий раз, когда я срывался на выпивку, что, возможно, тоже имело смысл, и категорически запрещала делать мне большую татуировку на спине, которую я хотел.

Я чувствовал себя загнанным зверем, потому что она хотела, чтобы я остепенился, но в то же время не желала выполнять другие обязательства, связанные с этим самым остепенением. У Никки был ребенок, и он ждал еще одного; у Винса было трое детей от трех разных женщин; а Мик уже был чертовым дедушкой. Я любил детей. Я так хотел завести их с Хизер. Но каждый раз она говорила «нет». Она была озабочена карьерой и не могла позволить себе забеременеть. Кроме того, она, похоже, не очень любила детей: когда бы они ни появились, она заводилась, потому что они прыгали по мебели или пачкали руки шоколадом.

Может быть, она была слишком молода или находилась не на том этапе своей жизни, а может быть, не хотела заводить детей от такого человека, как я (эта теория не давала мне покоя, когда она забеременела сразу после того, как сошлась с Ричи Самборой), но меня это начинало удручать. Я вложил в эти отношения много лет, и если не было никаких шансов на их продолжение, то лучше обойтись малой кровью. Когда я родился, отец был уже настолько стар, что едва ли мог играть со мной в мяч. Я хотел быть достаточно молодым, чтобы бегать со своими детьми, иметь те же интересы, не отставать от них и быть частью их жизни, пока они не вырастут.

Влюбившись, я надеваю гребаные розовые очки. Я даже не смотрю на других женщин. Но как только я начал переоценивать брак с Хизер — так же, как, я уверен, она переоценивала меня, — мои глаза начали разбегаться. А после этого в голову лезут всякие мыслишки. Вслед за мыслями у вас распускаются руки — ну а это всегда заканчивается плохо. Мы продержались семь лет безумия — через взлеты и падения обеих наших карьер, через мое безумное злоупотребление наркотиками и алкоголем и долбаную пытку реабилитации, через сумасшедший успех альбома Dr. Feelgood. Стоит отдать нам должное — продержались мы довольно долго.

Странно, но после расставания с Хизер пара пьяных придурков выбила дерьмо из нас с Кораби, когда мы шли по улице. Когда я лежал на кровати в отеле и приходил в себя, раздался шум за дверью, и, подняв голову, я увидел, что в комнату вошла Хани. Я впервые увидел ее за девять лет. Она подошла к кровати, наклонилась, сделала мне минет и ушла, не сказав ни слова. С тех пор я ее больше не видел.

После этого, когда я лежал растерянный и опустошенный, я понял, как мне одиноко без Хизер. После семи лет брака ты оглядываешься по сторонам в поисках друзей и понимаешь, что они давно ушли. Но в то же время я находился в радостном возбуждении. Я был рад снова влюбиться, но не в другую девушку, а в музыку. Появилась совершенно новая школа групп — жесткое, тяжелое дерьмо, как Pantera и Prong, — и, когда Винс ушел и на его место пришел татуированный грязнуля вроде Кораби, у нас наконец-то появились инструменты, чтобы заняться настоящим дерьмом.

Никки, Мик, Томми и Джон Кораби

Это было идеальное время для кризиса среднего возраста. Мне только что исполнилось тридцать, что не назовешь старостью. Но вокруг начали появляться все эти молодые рок-группы, и на их фоне я почувствовал себя динозавром. Кроме того, меня только что выгнали из группы, с которой я провел последние десять лет, и вдобавок ко всему я ушел от жены. С тех пор как мы с Шариз переехали в огромный особняк в Сими-Валли, чтобы растить нашу дочь Скайлар, ссоры между нами участились. Больше всего я запомнил скандал на мой день рождения, когда она застала меня и актера Роберта Патрика болтающими с будущей порнозвездой по имени Ленэй в «Roxy» и ударила меня стаканом по носу, что привело к полному беспределу и закончилось тем, что нас обоих выгнали из клуба.

Я долгое время умолял Дага о помощи. Я рассказал ему о проблемах с браком и о том, что в тридцать лет почувствовал себя пережитком рок-музыки. Я объяснил ему, что мне очень нужна помощь. Если группа обижалась на меня за пропущенные репетиции, я хотел, чтобы они поняли, что они тут ни при чем. Я любил Mötley Crüe и сделал бы для них все что угодно.

Не знаю, рассказал ли Даг группе о нашем разговоре. Потому что после нашей ссоры на репетиции во время потопа Даг позвонил мне домой и сказал: «Группа больше не хочет иметь с тобой дел. Я готов прямо сегодня расторгнуть твой договор, если ты хочешь». Я был ошеломлен. Я ожидал, что за неделю мы остынем, потом мне позвонит Никки, и мы снова начнем работать вместе. Я просто пробормотал «О'кей» и повесил трубку. Я не знал, что еще сказать.

Если бы Даг был не просто подпевалой, он мог бы спасти группу. Все, что ему нужно было сказать, это: «Возвращайся — и давай все обсудим. Мы найдем тебе психолога и поговорим о твоих проблемах». Очевидно, что мое состояние было связано не с алкоголем, а с психическими проблемами, которые приводили к пьянству и пропускам репетиций. Но вместо этого он позвонил, уволил меня и сказал, чтобы я не разговаривал ни с кем из группы. Вот и все. Ну и как я мог поступить после такого обращения? У меня было два варианта: я мог покончить с собой или поехать на Гавайи со стриптизершей и забыть об этом. Я выбрал последнее.

Я схватил первую попавшуюся цыпочку, порнозвезду по имени Саванна, и увез на Гавайи. Она была шикарной платиновой блондинкой с плавными идеальными изгибами. Несмотря на то, что миллион парней дрочили на ее фильмы каждый день, она была крайне неуверенной в себе, словно потерявшаяся маленькая девочка. Когда группа исчезла из моей жизни, я не видел больше причин оставаться трезвым, так что мы прихватили все таблетки и кокаин, которые только могли унести. После четырех дней, проведенных в отеле «Хилтон» на острове Мауи, Саванна приняла слишком много таблеток и рухнула на пол в конвульсиях. Я вызвал скорую помощь и поехал за ней в больницу. Никогда еще не видел, чтобы кто-то выглядел так красиво и невинно, лежа на носилках с передозировкой.

Когда она на следующий день вернулась в отель, мы продолжили там, где остановились, и снова начали зажигать. Но я был старше: мало того, что уже не получалось словить такой сильный кайф, как прежде, так вдобавок я не мог так же быстро прийти в себя. В Лос-Анджелес я вернулся развалиной. Я снова полетел в клинику в Тусоне, чтобы просохнуть. Саванна каждый день присылала мне свои порнофотографии, пока местная «полиция трезвости» не нашла мой тайник и не арестовала меня. К тому времени, когда я закончил лечение, она встречалась с актером Поули Шором.

Несколько лет спустя она попросила меня сопровождать ее на вручении порнопремии «Adult Video News» в Лас-Вегасе. Я согласился, но в последний момент сбежал от нее к другой девушке. Через несколько дней ее нашли мертвой в гараже. В тот день она попала в автомобильную аварию, ее тело было изуродовано, после этого она пошла домой, достала «Беретту» и выстрелила себе в голову. У нее тогда было много других проблем в жизни, и я знал, что причина ее поступка не в том, что я ее подставил, но все равно чувствовал себя ужасно. В отличие от других девушек в ее профессии, она не была охотницей за наживой. Она просто хотела, чтобы кто-то ее любил.

Саванна стала началом моего нисхождения в Голливудский Вавилон[30]. Я не тусовался на этой сцене с тех пор, как мы с ребятами вместе жили в нашей Mötley-хате и правили Стрипом. Мы думали, что находимся на вершине мира, и, хотя это далеко не так, мы были гораздо счастливее в своем неведении. Десять лет спустя Голливуд изменился до неузнаваемости.

Оставив Шариз и Скайлар в нашем доме в Сими-Валли, я переехал к актеру Робу Лоу, у которого была холостяцкая берлога на Голливудских холмах. Мы подружились на вечерних собраниях трезвости для знаменитостей, что, вероятно, было самым банальным местом, где могли встретиться такие парни, как мы. Мы были мечтой бульварных газетенок: плохой парень-вокалист из Mötley Crüe и стильный актер — секс-символ, который засветился на видеозаписи секса втроем с шестнадцатилетней девчонкой. Поскольку Роб и его девушка недавно расстались по понятным причинам, мы двое предавались отборному безумию. Я брал его с собой в «Rainbow», где «угощал» своими фанатками, а он меня — на декадентские вечеринки в огромных особняках на Голливудских холмах и в Бель-Эйр. В нашем доме всегда было полно девчонок, как и в Mötley-хате, с той лишь разницей, что здесь было чище. По выходным я мог играть со Скайлар, в чем нуждался не меньше, чем она, потому что это была моя единственная передышка от водоворота разврата, в который затягивало нас с Робом.

Холостяцкая жизнь Роба закончилась через шесть месяцев, когда в дом вернулась его бывшая девушка. К тому времени я нашел менеджера, Брюса Берда, который отправил меня в студию с рок-музыкантами Томми Шо и Джеком Блейдсом, чтобы написать песню для саундтрека к фильму Поули Шора «Замороженный калифорниец». Я утер нос Никки и Томми, которые говорили, что мне плевать на музыку, ведь они-то за это время так ничего и не выпустили. Я помнил об этом оскорблении, когда подал на них в суд, требуя 25 процентов от их будущей прибыли и 5 миллионов в качестве возмещения ущерба. По словам моих адвокатов, это был джентльменский поступок.

Мой юрист также заключил для меня сделку на 4 миллиона долларов с Warner Bros. Мо Остин, глава компании, сказал:

— Знаете, что мы должны сделать? Мы должны взять Винса и другого нашего рок-пацана, Дэвида Ли Рота, и объединить их в группу.

— Но, папа, — запротестовал его сын Майкл. — Они оба вокалисты.

Я все еще не знал, куда себя деть. У меня не было дома, и я еще не собрал настоящую группу. Поэтому переехал в роскошный отель «Бель Эйдж». Там мне разрешили припарковать три моих «Феррари», «Роллс-Ройс» и мотоцикл (я же говорил, что у меня кризис среднего возраста) и предоставили полный доступ к их ресторану «Dyagilev» в нерабочее время.

Поскольку все равно постоянно тусовался и пил, я решил, что с таким же успехом могу делать это в собственном клубе. Поэтому мы с приятелями купили занюханный ночной клуб в Беверли-Хиллз под названием «Bar № 1» через дорогу от отеля. С одной стороны помещения находился пятизвездочный ресторан, а с другой — бар и танцпол. Папарацци всегда караулили знаменитостей у входа. Очень скоро я забыл о Mötley Crüe, ведь жизнь в «Bar» била ключом.

Это было отличное место для встреч с разными людьми. Я ужинал с Сильвестром Сталлоне или целовался с Тори Спеллинг и Шеннен Доэрти в отдельной задней комнате. Я впервые посмотрел «Унесенные ветром» с Шеннен у себя дома, потому что в фильме она должна была играть роль Маргарет Митчелл, автора книги, хотя все, о чем я мог думать, — это о том, чтобы засунуть свой член ей в задницу: мы лежали на диване, и моя штуковина была практически в ней. В итоге мы стали хорошими друзьями, и я позволил ее мужу Эшли Гамильтону, с которым она прожила пять месяцев, играть в нашем клубе. После Шеннен у меня было несколько свиданий с Ванессой Марсил из «Главного госпиталя».

Мы пошли смотреть «Отверженных» или что-то в этом роде. Потом я встретил в баре супермодель Кристи Тарлингтон и отвез ее в Лас-Вегас на открытие казино. Там я случайно столкнулся с Томми Ли, и мы вроде как кивнули друг другу и обменялись улыбками. В то время Кристи сидела у меня на коленях, и я учил ее играть в рулетку, но из этого ничего не вышло, потому что я так набрался, что потерял сознание, и друзьям пришлось нести меня в номер.

Как только я вернулся в Лос-Анджелес, в «Bar № 1» мне повстречалась актриса Памела Андерсон. Оказалось, что ее брат помыл несколько моих спортивных машин, потому что у него была своя служба автоклининга. В то время Пэм снималась в сериале «Большой ремонт» и пригласила меня на наше первое свидание, чтобы глянуть выступление Тима Аллена. Как и я, Памела тогда много с кем встречалась. Я снимал клип на свою сольную песню «Can't Have Your Cake» и вставил Памелу в видео вместе со Скайлар и тремя девушками, с которыми встречался в то время, хотя никто из них об этом не знал. Наверное, я пытался донести мысль о том, что иногда можно и рыбку съесть, и косточкой не подавиться, хотя скоро жизнь научила меня, что так не бывает. После нескольких свиданий со мной Памела переключилась на Брета Майклса из Poison, а я пустился в секс-разгул.

В свежем номере «Плейбоя» главная красотка номера поделилась своей мечтой: «Когда-нибудь я хочу выйти замуж за рок-звезду». В том же месяце Хью Хефнер проводил ежегодную вечеринку «Сон в летнюю ночь», на которую все должны были прийти в одежде для сна — нижнее белье для девушек, халаты для мужчин. Я надел шелковый халат и трусы-боксеры и поехал на вечеринку на своей «Феррари Тестаросса». Миссия проста и понятна — я пришел на вечеринку, нашел ту красотку и сказал: «Я твоя рок-звезда».

Она была одета в белое кружевное боди с чулками и выглядела невероятно. Она посмотрела на меня и улыбнулась.

— Ну же, мы теряем время, — продолжил я. — Пойдем отсюда.

Мы покинули вечеринку и отправились в «Bar № 1», не снимая постельного белья. К концу вечера она так набралась, что полуголой плясала на бильярдном столе. Я отвез ее обратно в отель и попытался затащить в свой номер. «Нет, — кричала она. — Сначала я хочу прокатиться на “Феррари”». Я вздохнул и дал ей ключи. Она выехала из отеля на Сансет, затем повернула на юг на бульвар Сан-Висенте. Поворачивая на Фаунтин, она внезапно дала по газам. Я думаю, она хотела посмотреть, как быстро сможет разогнаться тачка, но это нельзя делать, когда вписываешься в поворот. Машина прокрутилась на 360 градусов и врезалась в грузовик, пересекавший перекресток. Грузовик отбросил машину на северную полосу Сан-Висенте, а моя звезда номера пересралась от страха и попыталась скрыться. Ей удалось проехать пару метров, прежде чем она врезалась в фургон, который стал финальным штрихом в разрушении моей «Феррари».

Она вылезла из машины в одном нижнем белье и, пошатываясь, пошла к обочине. Я подбежал к ней, посмотрел на дым, поднимающийся от кучи металлолома, который когда-то был предметом моей гордости и радости, и начал проклинать ее на чем свет стоит, стоя на улице с развевающимися на ветру трусами. Она разревелась и плакала до тех пор, пока не появилась полиция и не увезла ее в тюрьму за вождение в нетрезвом виде. Она выглядела сногсшибательно на кожаном заднем сиденье полицейской машины, в наручниках, в нижнем белье, со спутанными светлыми волосами и размазанным макияжем на лице. Другая полицейская машина отвезла меня обратно в «Бель Эйдж». Я переоделся, внес за нее залог, привез ее обратно в отель и наконец-то занялся сексом. События той ночи настолько сблизили нас, что мы еще некоторое время встречались, и я узнал, что на самом деле она не из тех девушек, которые уничтожают все, к чему прикасаются. Она лишь уничтожала все, что принадлежало мне.

На фоне всего этого хаоса я быстро и безболезненно записал свой первый альбом Exposed на Record Plant. Стив Стивенс из группы Билли Айдола играл на соло-гитаре (он только что покинул группу с Майком Монро из Hanoi), Викки Фокс из Enuff Z'Nuff — на ударных, Дэйв Маршалл — на ритм-гитаре, а на басу играл Робби Крейн, который раньше работал звукооператором порнофильмов. В конце концов я уволил Фокса и нанял Рэнди Кастилло, сумасшедшего длинноволосого рокера, который, с тех пор как приходил на мои грязевые вечеринки с девочками, сделал себе репутацию, играя с Motels и Литой Форд, а совсем недавно Томми свел его с Оззи Осборном.

Пока я работал над барабанными треками с продюсером Роном Невисоном, раздался неожиданный телефонный звонок: мой менеджер Брюс попал в больницу с аневризмой мозга. За то короткое время, что мы провели вместе, я успел полюбить Брюса как отца. Мы с Роном пошли в ближайший бар, хорошенько выпили, рыдая друг у друга на плечах, а затем отправились в больницу, чтобы навестить его. Мы приехали слишком поздно: он был мертв. Когда наш общий друг Берт Штайн узнал о случившемся, он предложил помощь, пока я не найду нового менеджера. Он никогда не прекращал заниматься моими делами, и вместе мы пережили столько мрачных дней и утрат, что хватило бы на несколько человеческих жизней.

Когда я вернулся в студию, кто-то привел Джанин Линдмалдер, порнозвезду со студии фильмов для взрослых Vivid Video, с которой я начал встречаться и позже снял в одном из моих видео. Я встречался с каждой моделью, которая появлялась в моих сольных клипах.

Как только мы закончили работу над альбомом, я привез ее и мою подружку, которая была «Любимицей месяца» журнала «Пентхаус», на Гавайи, чтобы отпраздновать это событие. Одна из девчонок взяла с собой видеокамеру и тайком сняла наши ночные кувыркания. После поездки я больше не видел ни одну, ни другую девушку, пока спустя несколько месяцев не поехал в Палм-Спрингс. Там я увидел эту парочку, и они теперь встречались друг с другом. Это я их свел. Вы удивитесь, как часто такое случается.

Я уже и забыл про этих двоих, пока много лет спустя, после утечки домашнего видео с Памелой и Томми, моя кассета вдруг не появилась на рынке. Я подумал, что Джанин продала ее, потому что у меня никогда не было копии. Я был зол на нее, но воздержался от иска или публичного обращения, потому что не хотел привлекать еще больше внимания к секс-видео. И хорошо, что ничего не предпринял, потому что позже узнал от распространителя кассеты, что запись слила другая девушка. Это стало понятно, когда я посмотрел видео — ее лицо было размыто.

После Палм-Спрингс я начал посещать клуб под названием «Jeans and Diamonds», куда ходили и байкеры, и модели. После этого я решил, что «Bar № 1» должен провести подобный вечер. Мы уговорили «Егермейстер» спонсировать мероприятие и пригласить «Егереток»[31]. Я никогда раньше не пробовал «Егермейстер», поэтому не представлял, насколько он крепкий. Я не помню почти ничего из того, что произошло той ночью: я каким-то образом вышел на улицу, сел на свой «Харлей» и поехал по тротуару к дверям клуба. Там было полно народу, и, когда я завел мотоцикл и выехал на танцпол, колеса выскользнули из-под меня, мотоцикл ударился об пол и врезался в ряд столиков. Я рухнул на спину и потерял сознание.

Очнувшись, я испытал боль, стыд и благодарность за то, что никого не укокошил, в том числе себя. Мне кажется, я раньше никогда еще не был таким неуправляемым под воздействием алкоголя. Я лежал в постели, обливался потом и блевал два дня подряд от алкогольного отравления. Это положило конец моему кризису среднего возраста. Я больше не мог вести себя подобным образом. Мне нужно было повзрослеть и принять тот факт, что я взрослый человек, у которого есть обязанности, хотя, разумеется, это не означало, что я не могу подурачиться время от времени.

Я съехал из «Бель Эйдж» и купил собственный дом, огромный готический особняк под названием «Морская усадьба» в Малибу. Мне не только было необходимо уехать из Голливуда, но также найти местечко, которое бы понравилось Скайлар. Ей никогда не нравилось навещать меня в Голливуде. Я оборудовал для нее комнату в доме с маленьким столом и детским компьютером. Ей нравилось бывать там, и каждое утро она вытаскивала меня из постели на пляж, где мы строили замки из песка высотой с нее и часами рассказывали истории о королях, королевах и рок-звездах, которые в них жили.

В тишине Малибу я сколотил новую группу для продвижения Exposed. Альбом занял тринадцатое место в поп-чартах, и мы отправились в первое турне, играя на разогреве у Van Halen. Унизительный опыт, потому что я уже сто лет как не играл на разогреве, а также потому, что я гастролировал с группой, которая заменила вокалиста и неплохо себя чувствовала. Сэмми Хагар, который заменил Дэвида Ли Рота, быстро стал моим хорошим другом, и мы договорились, что будем пить «Камикадзе» перед моим выступлением и «Маргариту» — перед его. В итоге он оказался в невыгодном положении, потому что всегда был пьян перед выходом на сцену.

После того как мы наши с Van Halen пути разошлись, я отправился в самостоятельное турне по клубам, что еще более унизительно, потому что я не играл в таких маленьких местах со времен Rock Candy. Теперь, когда я был соло, мне приходилось давать все интервью, писать все песни, составлять сет-листы, заниматься маркетингом, утверждать все иллюстрации и вообще разбираться со всем, что только можно. Этот альбом и гастроли научили меня большему, чем все время работы с Mötley, вместе взятое. Но этот каторжный труд быстро вымотал меня, и при первой же возможности я вернулся в уют Малибу и Скайлар.

Этот дом был самым роскошным местом, в котором мне доводилось жить: винтовая лестница располагалась в центре здания и проходила через центр, увенчанный куполом из витражного стекла. Короче, идеальная декорация для порнофильма, поэтому я начал сдавать его в аренду для съемок порнофильмов и фотосессий «Пентхауса», когда дочери не было дома. После этого я мог встречаться с моделями. Жизнь вернулась в то время, до того как я встретил Шариз и изображал из себя мини-Хью Хефнера. Я постоянно приглашал приятелей, мы расслаблялись и наблюдали за процессом съемки. Если съемочная группа была клевой, мы устраивали пляжные вечеринки, и к нам заглядывали такие соседи, как Джон Ловитц и Чарли Майнор.

На одной из съемок «Пентхауса» была визажистка по имени Алексис, которая также работала на больших съемках «Плейбоя». Она показывала мне снимки, и у меня по телу пробежал холодок, когда я увидел модель с обложки апрельского номера «Плейбой». Она была худой, светловолосой и с большими сиськами. Этого было достаточно. «Я должен встретиться с этой девушкой», — сказал я Алексис.

Алексис не могла ничего обещать, потому что девушка была актрисой из Палм-Бич. Но вскоре она приехала в город и остановилась в особняке «Плейбоя». Она позвонила мне, представилась Хайди Марк и сказала, что может пойти со мной на свидание в тот вечер, но должна вернуться пораньше, чтобы успеть на фотосессию в семь утра. Я заехал за ней в особняк и отвез ее на день рождения друга. Меня поразило, что Хайди не испытывала отвращения, глядя на то, как мы бросаем стодолларовые купюры в стриптизерш, словно конфетти. Ей нравилось это зрелище. Она была мальчиком-сорванцом, запертым в теле куклы Барби. После этого я предложил отвезти ее обратно к Хефу, но она сказала:

— Мне не нужно туда возвращаться. С тех пор как Хеф женился, особняк стал похож на дом с привидениями.

— А как же фотосессия в семь утра? — спросил я.

— Я вроде как придумала это на случай, если ты мне не понравишься, — улыбнулась она.

Мы поехали ко мне домой, и она осталась у меня на неделю, пока ей не пришлось уехать в Орландо на съемки шоу «Гром в раю».

Наше второе свидание состоялось на Багамах. Майкл Питерс, владелец сети стриптиз-клубов «Pure Platinum», стал моим хорошим приятелем. Когда мы записывали сингл «Girls, Girls, Girls», я сыграл для него песню в его «Ламборгини», и он пообещал, что она будет звучать каждый час в каждом клубе, которым он владеет, и он держит свое слово по сей день. После недели, проведенной с Хайди в Лос-Анджелесе, мы с Майклом отправили пятнадцать девушек — каждая проносила пакетики с кокаином в любом отверстии, куда могла их спрятать, — на двух реактивных самолетах бизнес-класса в место под названием «Ураганная дыра», где у него была пришвартована тридцатиметровая яхта и имелась съемочная группа, готовая задокументировать наш оттяг. На третий день я катался по заливу на гидроцикле с полуголой блондинкой на заднем сиденье, когда случайно взглянул в сторону пляжа. Там на груде багажа, сложив руки на груди, сидела девушка, которая показалась мне очень знакомой. Это была Хайди. Я забыл, что она приехала в тот день. В прорыве возбуждения я толкнул блондинку локтем и сбил ее с заднего сиденья гидроцикла, а затем помчался к пляжу. Я подумал, что если она увидит, что я приехал один, то решит, что блондинка топлесс — это просто обман зрения.

После нескольких дней общения с обнаженными женщинами на яхте Майкла Хайди решила, что, если мы хотим построить хотя бы что-то похожее на здоровые отношения, нам нужно найти уединенное гнездышко. Поэтому мы переехали в дом, принадлежащий Майклу, и использовали его как любовную хижину, пока через несколько дней мой гидроцикл не налетел на коралловый риф. Я перелетел через кораллы, сломав о них два ребра.

Довольно быстро наши отношения превратились в череду катастроф. После Багам Майкл решил подлизаться к отцу Хайди. Он нашел адрес офиса ее отца в Палм-Бич и прислал ему кучу атрибутики из своих стрип-клубов «Doll House», «Pure Platinum» и «Pure Gold»: все, от футболок до порнографических видео с девочками. Он так долго варился в этом бизнесе, что решил, будто любой настоящий мужик рад получить его стриптизерские подарки. К сожалению, он не знал, что отец Хайди адвокат по разводам, а ее бабушка работала у него секретаршей. Когда старушка открыла подарок, у нее случился припадок. В довершение всего Майкл вложил в посылку записку следующего содержания: «Дорогой Джон, спасибо тебе за воспитание такой замечательной девочки. С любовью, Майкл». Вся семья Хайди решила, что она встречается с Майклом. Когда они прочитали в местных газетах, что Майкл арестован за наркотики, отмывание денег и нарушение лицензии на продажу спиртного, они почти отреклись от нее. Единственный положительный момент в этой ситуации заключался в том, что родственники Хайди почувствовали облегчение, когда узнали, что она встречается со мной.

С окончанием холостяцкой жизни я ушел из «Bar № 1»; мои партнеры открыли единственный стрип-клуб, получивший лицензию на деятельность в Беверли-Хиллз, — «Beverly-Club». Но теперь я больше времени проводил с Хайди в ресторане «Moonshadows» в Малибу, где тусовались Фрэн Дрешер, Гэри Бьюзи и Келси Грэммер. Все стало возвращаться на круги своя, кроме моей почты: раз в неделю я получал желтый конверт, в котором была фотография, где мы с Хайди лежали у бассейна или в постели. Я думал, что нас преследует ревнивый поклонник, пока Хайди не рассказала мне, что ее бывший жених полицейский из полиции нравов и посылал вертолеты управления по борьбе с наркотиками шпионить за нами. Я воспринял это как предупреждение и смыл весь кокаин, который смог найти в доме.

Для моего следующего альбома мой человек из Warner Bros., Майкл Остин, свел меня с парой продюсеров, которые называли себя Dust Brothers. Они записали отличный альбом с Beastie Boys, но пока еще не добились успеха с Beck и Hanson, и работать с ними было очень трудно. Я записывал что-то с одним из них, в то время как другой уходил из комнаты, чтобы покурить травку. Когда мы заканчивали, парень, который уходил, возвращался и говорил, что мы сделали отстой. Потом они менялись местами, и история повторялась. Это было похоже на попытку записать альбом с Чичем и Чонгом[32]. Им вообще не было дела ни до песен, ни до продюсирования. Они мыслили как компьютер, «вырезать — вставить», и, над чем бы я ни работал в студии, на следующее утро это звучало совершенно по-другому.

Это был неприятный опыт, но каким-то образом, словно по взмаху волшебной палочки укуренной феи, у нас получился довольно классный альбом. За восемь лет до Kid Rock и Limp Bizkit мы смешали рэп-биты с рок-гитарами. Поскольку в то время никто не выпускал подобной музыки, Warner Bros. не знала, что с ней делать. Пока они совещались, в кабинетах руководителей разразилась драма, и борьба за власть привела к массовым увольнениям. Внезапно я оказался на лейбле, где не был никому нужен, имея на руках готовую пластинку, выход которой откладывался месяц за месяцем.

Я снова был готов пуститься в гастроли, но оказался в тупике. После ухода из группы я стал одержим гонками, поэтому с головой окунулся в этот мир. Я откатал полсезона в Indy Lights, и мне это очень понравилось. Внимание, фанаты и адреналин были сродни тому, как если бы я выступал на сцене. Если ты совершал ошибку, все это видели. На Гран-при Лонг-Бич меня сбила машина на третьем круге. Тачка вильнула в сторону, и крыло ударилось о стену, отчего сломался кронштейн, крепящий его к корпусу. На питлейне команда сняла антикрыло, которое помогает прижимать машину к земле во время движения, и я попытался закончить гонку без него. Я выехал из питлейна, поехал по прямой и во время поворота переключился на третью передачу. В тот же миг машина вышла из-под контроля и врезалась в стену. Толпа ревела, а я, спотыкаясь, вышел целым и невредимым, если не считать красного румянца от унижения на лице.

Команда, за которую я выступал, называлась P.I.G. racing и состояла в основном из копов и бывших копов, а техники были из команды S.W.A.T. Надо сказать, что я вложил миллионы долларов в машины, двигатели и трейлер. Однажды один из офицеров, возглавлявших команду, исчез, и я получил уведомление, что он арестован за продажу кокаина из полицейского хранилища улик (вероятно, именно так он и финансировал команду). Он обанкротился, поэтому я лишился всех вложений в команду. Я больше никогда не видел своих машин, хотя позже заметил, как этот тип ошивался на гонках.

Закончив альбом с продюсерами Dust Brothers, я начал участвовать в любительских гонках знаменитостей. В апреле, после празднования четвертого дня рождения Скайлар, я поехал в Лонг-Бич, чтобы снова участвовать в Гран-при. Я занял второе место и покинул трассу в полном восторге. В тот вечер в отеле, где остановились гонщики, устроили вечеринку, и я начал праздновать. Через час после начала веселья ко мне подбежал сотрудник отеля. Он сказал, что мне звонят из вестибюля.

Я взял трубку, ожидая услышать Хайди. Мне так хотелось рассказать ей, как здорово я провел гонку. Но на другом конце провода оказалась не Хайди. Это была моя бывшая жена Шариз, и она так рыдала, что с трудом могла закончить предложение.

— Скайлар в больнице. — Слова тонули в ее рыданиях. — У нее лопнул аппендикс. Она хочет увидеть папу.

Винс Нил с сыном Нилом

ТАБИТА СОРЕН, ВЕДУЩАЯ MTV NEWS: Как мы знаем, в июне Mötley Crüe отправятся на гастроли. Недавно группа вернулась на сцену с новым одноименным альбомом: первым за четыре года и первым, записанными при участии Джона Кораби, который заменил вокалиста Винса Нила. Недавно мы побеседовали с Crüe о новом альбоме, новом звучании и новом вокалисте. Однако когда мы заговорили о старых временах, все пошло наперекосяк. Послушайте сами.

Мы записали отличный альбом с Джоном Кораби и были уверены, что он продастся миллионными тиражами и взорвет мир сильнее, чем Dr. Feelgood. Мы собирались гастролировать без пиротехники, танцующих цыпочек и крутящихся барабанных клеток и все равно как следует надрать задницу аудитории. Мы собирались доказать всем, что без фронтмена, танцующего в свете прожекторов, можем играть тяжелый рок-н-ролл в составе четырех человек, как никогда раsньше. И мы хотели бросить вызов обществу текстами, в которых были отсылки на фашизм и стереотипы, которые никого бы не оставили равнодушными. Мы собирались делать все, что захотим, потому что, в конце концов, мы были Mötley Crüe.

Или все было не так?

Потребовался всего один концерт — первая остановка нашего маршрута, — чтобы все эти надежды и ожидания обратились в прах. Концерт проходил в Тусоне, штат Аризона, и было продано всего четыре тысячи билетов в амфитеатр на 15 000 мест.

Перед концертом я выступил на радио с сообщением: «Слушайте, это первый день тура. Поэтому я хочу сделать кое-что особенное. Встречаемся у радиостанции после концерта, и я внесу каждого из вас в список гостей».

Если бы я сказал это в 1989 году, 10 000 подростков устроили бы массовые беспорядки на парковке. В тот день пришли два мексиканских подростка. И тогда я понял: все кончено.

Прошло четыре с половиной года с момента выхода Dr. Feelgood, у нас был новый вокалист, и за это время успел появиться и умереть альтернативный рок. Мир уже не ждал, затаив дыхание, новую пластинку Mötley Crüe.

Но хуже всего, что наш звукозаписывающий лейбл в полном составе отказался от нас. Краснов и большинство топ-менеджеров Elektra и Warner Bros. бежали со своих рабочих мест из-за масштабной войны, которая разворачивалась в закулисьях корпорации. Вдобавок в своем репертуаре мы умудрились послать единственных людей, которые еще могли спасти альбом, — MTV. (Они предусмотрительно вырезали ту часть интервью, где я угрожал выбить ведущему зубы, если он еще раз спросит нас о женщинах, лаке для волос и огне.)

На наш следующий концерт пришли 1600 человек, потом их число сократилось до восьмисот. Вскоре мы начали отсылать грузовики домой и переносить концерты со стадионов в театры, а с театров — в клубы. В прошлый раз мы летали на реактивных самолетах и играли на заполненных аренах. Теперь на некоторых концертах нам приходилось переодеваться в автобусе, потому что за кулисами не было гримерки, пробираться с инструментами через узкий проход в автобусе и выходить на крошечную сцену, освещенную жалкими мигающими лампочками, чтобы сыграть для крохотной кучки из пятидесяти пацанов.

Однако время от времени судьба преподносила нам сюрпризы. В Мехико 20 000 человек заполнили арену, и мы отыграли сет, который заставил нас поверить, что все не зря. После позвонил Чак Шапиро и сказал, что тур завершается.

— Что-что? — Я отказался признать поражение. — Сегодня вечером здесь было 20 000 человек, которые кричали во весь голос. Вы с ума сошли?

На следующий день у нас было собрание группы. Я выписал чек на семьдесят пять тысяч долларов, чтобы группа продолжила гастроли; Томми выписал чек на семьдесят пять тысяч долларов; Кораби лишился зарплаты в десять тысяч долларов в неделю до конца тура, а что касается Мика, то он ничего не мог внести, потому что Эми забрала все его деньги (пусть только попробует сказать, что мы не предупреждали его, как опасно гадить на собственной лужайке).

Но наши усилия были тщетны. Мехико оказался счастливой случайностью, и потребовалось еще несколько унылых клубных концертов, прежде чем нам пришлось отменить тур и вернуться домой, придумывая всевозможные оправдания тому, что с нами произошло.

В течение десяти лет мы были непобедимы. Никто не мог и пальцем нас тронуть. Мы с Томми изнасиловали пьяную девушку в сортире, и она забыла об этом. Винс убил человека в ДТП, и это сошло ему с рук. Мы выпустили два альбома, о записи которых даже не помнили, и все равно они продавались как горячие пирожки. Я пережил передозировку, из-за которой пришлось отменить наше европейское турне, но наша популярность только возросла. Наше эго вышло из-под контроля. Мы с Томми решили послать к черту Винса Нила. Он не написал ни одной песни, много пил и мог быть занозой в заднице. Мы думали, что все дело в нас, Никки и Томми, Ужасных Близнецах. Мы забыли, что мы — команда, а Винс — квотербек. Мы забыли о том, что сделало нас Mötley Crüe: случайное столкновение четырех очень целеустремленных, очень испорченных и очень разных личностей.

В том году в мою школу перевелся парень по имени Джеймс Алверсон. Он был гитаристом, и создавалась впечатление, что он пришел в школу не для учебы, а чтобы сколотить группу. Переступив порог, он начал присматриваться и оценивать каждого пригодного парня, как заправский специалист по поиску талантов. В конце концов он остановился на мне. Мне даже не пришлось петь: я ему понравился, потому что у меня была самая длинная шевелюра в школе.

Он нашел басиста Джо Маркса и барабанщика Роберта Стоукса — оба чуваки-серферы с пышными бакенбардами. С первой же репетиции все пошло как по маслу. Джеймс был отличным гитаристом, у него были длинные светлые волосы, как у меня, играл он по образу и подобию Эдди Ван Халена, а на сцене был похож на забавного, энергичного Рика Нильсена[35]. Начав петь, я прекрасно дополнил его, потому что звучал как Робин Зандер[36], которому прищемили яйца. Джеймс назвал нас Rock Candy и дал нам задание выучить песни «I Want You to Want Me» Cheap Trick, «Sweet Emotion» Aerosmith и «Smokin' in the Boys Room» Brownsville Station для нашего первого концерта на местном выпускном.

Вскоре мы разработали отличную схему заработка: выбирали какого-нибудь заморыша в школе, у которого не было друзей, узнавали, когда его родители уезжают из города, и подходили к нему с заманчивым предложением, которое звучало как-то так: «Эй, слушай, мы знаем, что ты хочешь стать популярным в школе. Вот простой способ добиться этого. Когда родители уедут, устрой вечеринку у себя дома. Мы выступим бесплатно и сделаем так, чтобы пришло много девчонок. Все, что тебе нужно сделать, — это быть дома и, возможно, купить немного алкоголя, если сможешь, и вот в твоем распоряжении будет бесплатная группа и любая девушка, которую ты захочешь затащить в спальню родителей. Что скажешь?»

Они всегда говорили «да». Потом мы сами распространяли новости в школе, брали с каждого доллар за вход, а после того, как приходили три или четыре сотни человек, вызывали копов и уходили с сотней баксов на брата.

Из-за Rock Candy, серфинга, Тэми, Нила, амфетамина и ангельской пыли у меня не оставалось свободного времени на уроки, и вскоре меня исключили. Я работал уборщиком на студии звукозаписи в обмен на время репетиций для Rock Candy. Но, осознав, что быстро качусь в никуда, я прислушался к советам родителей и попытался-таки окончить школу. Соврав, что проживал по адресу, где находится студия (чтобы родители не видели моих табелей успеваемости и дисциплинарных взысканий), я поступил в школу Ройал Оук Хай в Ковине, где по утрам пил пиво, а после обеда прогуливал уроки, чтобы джемовать с Томми Ли, тощим пареньком с шилом в заднице, который играл с другой группой, U.S. 101, выступавшей на дворовых вечеринках. Хотя вся школа знала меня по Rock Candy, Томми был единственным парнем, который мне действительно нравился и с которым я общался. Со всеми остальными я, как правило, ругался.

Когда родители уехали из города на выходные, я закатил концерт Rock Candy у себя дома и взял с группы обещание не вызывать полицию. Пришло около четырехсот ребят, но вместо копов в самый разгар безумия неожиданно вернулись родители. Странно, но они не разозлились; они наблюдали, как я пою, а после папа принялся кадрить школьниц, пока мама разносила напитки.

После вечеринки они ни слова не обмолвились о произошедшем. Возможно, родители столько повидали в Комптоне, что были просто рады, что я жив и наслаждаюсь жизнью. А возможно, они понимали, что если попытаются приструнить меня, то я уйду из дома и буду ночевать на студии или у Томми. Какова бы ни была причина, они спускали мне с рук все, даже то, что я бросил школу.

Родители не смогли остановить меня, директор не смог остановить меня, и Хорас, самый здоровый футболист в школе, не смог остановить меня. Возможно, именно это дало мне ощущение неуязвимости, которое лишь укрепилось благодаря участию в Mötley Crüe. Без этого у меня, вероятно, никогда не хватило бы уверенности возглавить такую отбитую группу. Первое, что я сделал, когда Mötley Crüe прославились, — это забрался в белый лимузин и попросил шофера отвезти меня на мой старый школьный двор, где показал средний палец всем учителям и во всю глотку заорал из окна: «Идите на хуй, козлы!» В моем понимании они меня подвели. Они были мне совершенно не нужны.

Я не думал, что мне когда-нибудь преподадут урок, потому что уроки мне были ни к чему. Я не читал, не писал, не думал. Я просто жил. Что было, то было, чему быть, того не миновать. Меня всегда интересовал настоящий момент. Поэтому, когда наступил момент расплаты, я уже тридцать четыре года своей жизни провел в состоянии неуязвимости. Я не только не ожидал этого удара, но даже не мог допустить мысли о такой возможности. Судьба, однако, умеет находить уязвимые места там, где вы меньше всего их ожидаете, подсвечивать их так, чтобы вы поняли, насколько они очевидны, а затем безжалостно вонзать нож прямо в самую мякотку.

Сначала Шариз подумала, что это грипп. Скайлар жаловалась на боли в животике, головную боль и тошноту, поэтому Шариз уложила ее в постель. Тем вечером состояние Скайлар ухудшилось. Живот стал болеть так сильно, что она обхватила его ручками, согнувшись пополам. Шариз попыталась отвести ее в туалет, но девочке было так больно, что она даже не могла ходить. Шариз убрала грязные светлые волосы с лица Скайлар, промокнула слезы салфеткой и отвезла в больницу.

Именно тогда она позвонила мне на вечеринку после Гран-при Лонг-Бич. Я вдавил газ в пол и на таком диком адреналине помчался в медицинский центр «Вест Хиллз», что гонки показались мне детской забавой. Прибыв на место, я увидел в приемном отделении больницы Шариз, которая плакала на плече своей матери. Они пожаловались, что последний час был сущим адом. Врачи предположили, что у Скайлар лопнул аппендикс. Но когда они сделали ей анестезию и начали процедуру удаления аппендикса, то обнаружили, что аппендикс цел и невредим. Вместо этого в ее брюшной полости они нашли злокачественную опухоль, которая разрасталась, распространяя рак по всему телу. Опухоль, по их словам, была размером с бейсбольный мяч. Я не мог понять, как такая большая опухоль появилась у Скайлар: я всегда думал, что такое бывает у стариков, но только не у моего четырехлетнего ребенка. Еще через час нас с Шариз пустили в отделение интенсивной терапии к Скайлар. Увидев все эти трубки и аппараты, подключенные к ее телу, я впервые в жизни не знал, что делать. Вот, подключенная к системе жизнеобеспечения, лежит моя дочь. Когда я видел ее всего неделю назад, она носилась кругами у моих ног, пытаясь довести меня до головокружения.

Впервые за два года мы с Шариз сидели бок о бок, не говоря ни слова, и ждали, когда Скайлар придет в себя. Через час она зашевелилась, пробормотала что-то про Золушку и снова заснула. Мы с Шариз посмотрели друг на друга, и нам захотелось расплакаться от облегчения.

На следующий день Скайлар была почти в полном сознании и в ясном уме. При виде всех этих трубок и аппаратов она была так же напугана, как и я накануне вечером. Она спрашивала, где она, зачем здесь и что все это такое. Мы объяснили ей как можно мягче, что у нее в животике рос цветок, но он не должен там находиться, поэтому врачи его вытащили. Она слабо улыбнулась и сказала, что хочет домой.

Я спросил врачей, когда можно забрать Скайлар, и они ответили, что сначала ее нужно перевести в детскую больницу в Лос-Анджелесе, чтобы убедиться, что все фрагменты опухоли удалены. Я слышал об этой больнице, потому что ею управлял Фонд Ти Джей Мартелла, который помогает детям с лейкемией, раком и СПИДом. Поскольку Mötley Crüe провели много благотворительных акций для фонда (например, сыграли против Fleetwood Mac в первом благотворительном матче по софтболу Rock N' Jock[37] (мы выиграли)), я в слезах позвонил Тони Мартеллу, и он позаботился о том, чтобы Скайлар обеспечили самый лучший уход.

Я поехал со Скайлар в детскую больницу на машине скорой помощи, и, как только мы приехали, ей провели компьютерную томографию. Меня тошнило от одной мысли, что ее облучают радиацией в таком юном возрасте, но выбора не было. Хайди вернулась из Флориды и ждала результатов вместе со мной и Шариз. Мы трое сидели там, ощущая тревогу, неловкость, сгрызая от нервотрепки ногти до крови. Та ревность и злость, которые еще оставались между нами, моментально испарились, когда к нам вышел врач и сообщил новости. По словам врача, на обеих почках Скайлар были опухоли. Чтобы удалить их, придется снова оперировать. Когда мы рассказали об этом Скайлар, она уткнулась лицом в грудь Шариз и снова спросила, когда ей можно вернуться домой. «Скоро, — сказали мы ей. — Очень скоро».

Все, чем я жил раньше, исчезло: музыкальные студии, стрип-клубы, концертные залы — абсолютно любое напоминание о прошлой жизни исчезло. Теперь больница стала центром моего существования. Даже развод, из-за которого мы с Шариз бодались два года, был отложен. Каждый день Шариз, я, наши родители или Хайди сидели в палате Скайлар и молились о том, чтобы поскорее забрать ее домой. Мы повторяли: еще одна операция, еще одно лечение, еще один день, и все закончится. Но с каждым днем становилось только хуже и хуже.

Скайлар доставили в операционную, чтобы удалить опухоли на ее почках. Но, сделав надрез и отодвинув кожу, врачи ужаснулись. Опухоли были настолько большими, что простое их удаление привело бы к летальному исходу. Мою девочку снова зашили и сказали, что ей придется пройти еще одну лучевую терапию. Таким образом, объяснили они, опухоли уменьшатся до размера, при котором их можно безопасно удалить.

Чтобы справиться с болью, я снова запил. Я оставался в детской больнице до тех пор, пока мне разрешали, а потом ехал прямо в «Moonshadows» в Малибу и напивался до беспамятства с местными забулдыгами. На следующее утро я просыпался, ехал в больницу, оставался там на весь день или даже ночевал, а потом опять напивался в «Moonshadows». Я знал, что пить в это время неправильно, но для меня это был единственный способ окончательно не сойти с ума. Все мое существо сводилось к трем эмоциям: тревоге, депрессии и гневу. Я постоянно злился. Когда какой-то парень на синем «БМВ» подрезал меня на шоссе Тихоокеанского побережья, я затормозил и заорал: «Иди на хуй!» Парень вышел из машины, я — из своей. Хайди с пассажирского сиденья в ужасе закричала: «Да что с тобой не так?!» Я вернулся в машину, в гневе плюнул на лобовое стекло и уже готовился было отъехать, когда парень накинулся на мой капот и отказался сойти с места.

«С меня хватит!» — заорал я на Хайди. Я выскочил из машины, захлопнул дверь с такой силой, что отвалилось зеркало, стащил этот засранца с капота за воротник рубашки и со всей силы вмазал по лицу на глазах у толпы зевак. Я ударил его так сильно, что кожу на кулаках разодрало до кости. Парень рухнул на землю, из его лица фонтаном брызнула кровь, словно по нему заехали топором. Прохожим пришлось вызывать скорую помощь, чтобы соскрести его с земли. Я уехал до приезда копов и на автомате добрался до больницы. Еще не хватало тратить время на этот кусок дерьма.

Как только я вошел, врачи посмотрели на мое лицо, все еще перекошенное от гнева, затем на мою окровавленную руку и не стали задавать лишних вопросов. Меня привели в рентгеновский кабинет и сообщили, что я сломал руку. Руку мне перевязали и не взяли за это денег. Врачи-то знали, как мне тяжело, потому что много раз видели, как люди проходят через горе, хотя, возможно, мало кто проходил через него так же саморазрушительно, как я.

Все чаще я засыпал у постели Скайлар в слезах, отчаянно проклиная рак, который поглощает мою дочь, мою жизнь и наше совместное будущее. Каждый раз, когда я возвращался в больницу, Скайлар испытывала еще большую боль и смятение. В больнице мы смотрели комедию «Женаты… с детьми». Еще месяц назад, когда начинался сериал, она бросала все свои дела и танцевала по дому под песню Фрэнка Синатры «Love and Marriage». Но теперь она безучастно пялилась в телевизор, одурманенная морфием. Иногда на ее лице появлялась улыбка, и в такие моменты наши сердца готовы были выпрыгнуть из груди от счастья.

Но улыбаться было все тяжелее, ведь опухоль в правой почке Скайлар начала давить на ее легкие. Я приносил Скайлар ее любимые игрушки и одежду, в которой она любила танцевать. Мы смотрели диснеевские фильмы и вместе пели детские песни. Поскольку теперь я работал с Warner Bros. Records, я использовал свои связи, чтобы привести в больницу артистов в костюмах Багза Банни и Сильвестра с большими корзинами подарков для Скайлар и других детей в палате. На Пасху мы с Хайди накупили конфет и наборы для росписи пасхальных яиц. Затем я сделал то, чего никогда бы не сделал для Mötley Crüe, как бы они ни умоляли: я разделся и напялил на себя огромный пушистый костюм пасхального кролика.

Скайлар даже не узнала меня, пока я не заговорил, а после разразилась смехом. Слезы смешались с потом, когда я заплакал в своем нелепом наряде. Я повернулся и сказал:

— Шариз, подай мне яйца.

— Как ты только что меня назвал? — прозвучал резкий и сердитый голос Хайди.

В тот день Шариз даже не было в больнице, а чего девушки не прощают, так это когда их называют именем бывшей, даже у больничной койки ребенка. В следующие несколько минут Пасха превратилась в Хэллоуин, потому что мы устроили для детей совсем другое представление. Для относительно молодой девушки в новых отношениях Хайди испытывала сильное давление, о котором даже не догадывалась: я все еще был технически женат, и все наши свидания проходили в присутствии медсестер и Шариз, а не официантов и друзей. Поначалу все видели в ней просто белокурую дурочку-красотку. Но после нескольких месяцев, в течение которых Хайди нанимала артистов, например аниматора, которая изображала Белоснежку, сидела у постели Скайлар каждый день, держа ее за руку, и была очень осторожна, чтобы не соперничать и не мешать Шариз, врачи и семья Шариз в конце концов приняли ее, хотя и не в такой степени, чтобы относиться к ней как к члену семьи.

— Папа, — начала Скайлар, проснувшись однажды утром, — я никогда не вернусь домой, да?

— Конечно, ты вернешься домой, — сказал я.

И я не лгал. Врачи сказали, что мы можем забрать Скайлар домой и просто привозить ее на химиотерапию. После месяца на больничной койке Скайлар наконец-то вернулась в свою спальню. К сожалению, она недолго наслаждалась уютом дома. Каждую ночь она спала все меньше и плакала все чаще, жалуясь на боли в животе. Когда она ходила в туалет, в ее криках слышалось столько боли, сколько мне, наверное, не удалось испытать за все свои прожитые годы, вместе взятые, — а ведь эта девочка была совсем еще крохой, и в мою жизнь могло уместиться восемь ее жизней.

Мы привезли Скайлар обратно в больницу, проведя дома всего четыре ночи. Врачи сказали, что после последней операции на ее кишечнике образовалась рубцовая ткань, которая мешает его работе. Когда Шариз сказала нашей дочери, что ей придется перенести еще одну операцию, Скайлар ответила самым слабым, печальным и невинным голосом, который я когда-либо слышал: «Мамочка, я не хочу умирать». Она понимала: то, что происходит с ней, ненормально, все наши с Шариз улыбки и шутки были вымученными, а родственники и друзья, навещавшие ее, постоянно плакали.

— Добрые доктора помогут тебе немного поспать, пока будут делать еще одну операцию, — сказала Шариз, вытирая пот со лба Скайлар. — А когда ты проснешься, мама и папа будут ждать тебя здесь. Мы любим тебя, милая. И все будет хорошо. Скоро мы все снова будем дома.

Мне нужно было верить в слова Шариз так же сильно, как и Скайлар.

После операции Скайлар выглядела еще хуже, чем раньше. Я впервые заметил, каким безжизненным стало ее лицо, каким сиплым и коротким стало дыхание, как из нее исчез каждый милиграмм детского жирка и на коже проступили кости.

— Папочка, — умоляла она. — Пожалуйста, не позволь им снова меня резать.

Я не знал, что ответить: врачи уже сообщили мне, что ее правую почку придется удалить. Через три дня моя дочь снова оказалась в операционной. И когда врачи привезли ее обратно, все было совсем не так, как показывают по телевизору. Никто не сказал: «Поздравляю, операция прошла успешно». Вместо этого я услышал:

— Мне жаль, Винс. Но случилось нечто неожиданное. Рак распространился на печень, кишечник и мышцы спины.

— Вы удалили почку?

— Нет. Мы даже не смогли удалить опухоль. Она плохо реагирует на химиотерапию. Она так плотно прикрепилась к почке, что ее удаление привело бы к потере крови с летальным исходом. Однако это не означает, что надежды нет. У нас есть и другие варианты, и, даст Бог, один из них поможет избавиться от этой заразы навсегда.

Но «эта зараза» продолжала расти, поглощая девочку, которую я любил слишком сильно и слишком поздно. Третьего июня мне позвонил онколог, который курировал врачей Скайлар. Когда каждый день находишься в больнице, меньше всего хочется поднимать трубку дома и слышать голос врача, потому что это может означать только одно. «Скайлар перестала дышать», — сказал мне онколог. Врачи только что подключили ее к аппарату искусственного дыхания и ввели лекарство, которое, по сути, парализовало ее, чтобы она не тратила лишнюю энергию. Она не могла смеяться, двигаться, говорить. За четыре месяца она превратилась из маленького счастливого четырехлетнего ребенка в грустный манекен с проводами. У нее даже не было возможности пожить, и сейчас она была в худшем состоянии, чем большинство людей в домах престарелых. Врачи сделали так, что ее сердце не билось, хотя я пытался убедить себя, что это всего лишь временный сон.

Однако она была сильной девочкой, и ее организм продолжал бороться с раком. Ее показатели стабилизировались, пульс участился, и время от времени ее легкие самостоятельно набирали немного воздуха. После полутора месяцев неопределенности врачи решили, что у них нет выбора. Лучше попытаться удалить опухоль, чем просто оставить ее в подвешенном состоянии между жизнью и смертью. Операция была крайне опасной, но если Скайлар выкарабкается, то, по их словам, вполне вероятно, что она поправится.

Я, Шариз, наши семьи и мой сын Нил вместе с Хайди приехали в больницу. Мы сидели как на иголках, по очереди выбегая за едой, в ожидании известий от врачей, проводивших операцию. Мы постоянно ерзали на месте, не в силах вымолвить и слова без слез. Я подумал о том, что у моей матери в роду был рак, и задался вопросом, не моя ли в этом вина. Или, может быть, я не должен был разрешать врачам лечить Скайлар химиотерапией? Я должен был сказать им, чтобы они удалили почку. Я должен был отвезти Скайлар в больницу, когда полгода назад она пожаловалась на боли в животе. В моей голове проносились разные мысли, и все они содержали эти ядовитые и бессильные слова — «я должен был».

Наконец, после восьми часов нервотрепки, врачи вышли и сказали, что Скайлар вернули в палату. Они успешно удалили опухоль: она весила три килограмма. Именно столько весила Скайлар, когда родилась. Я даже представить не мог, что внутри нее может расти что-то столь огромное.

Я хотел увидеть, что убивает мою дочь, и спросил у врачей, сохранили ли они опухоль. Они привели меня в лабораторию патологии, показали мне ее, и у меня вывернуло желудок. Я никогда раньше не видел ничего подобного — это было воплощение зла. Опухоль лежала в металлической кастрюле, перламутровое месиво всякого дерьма. Она была похожа на желеобразный футбольный мяч, который прокатился по глубинам ада, собирая рвоту, желчь и все нечистоты на своем пути. Во всех смыслах это была полная противоположность той девочки, которую мы с Шариз вырастили.

В процессе операции врачам также пришлось удалить правую почку Скайлар, половину ее печени, часть диафрагмы и мышцу в спине. Сколько еще органов может потерять девочка и остаться в живых? Но она дышала, и рак ушел. С каждым днем она поправлялась все больше, пока не смогла говорить и улыбаться. Каждый ее жест — моргание, зевок, слово «папа» — был для меня подарком. Я думал, что теперь все будет хорошо, что кошмар закончился, что Скайлар снова сможет стать ребенком. Я перестал пить в «Moonshadows» и начал приводить в порядок дом и свою жизнь к возвращению Скайлар.

Через шесть дней после операции я шел в больницу с огромной плюшевой пандой, когда меня встретили врачи. У них был тот самый взгляд — взгляд, который говорит обо всем и ни о чем, взгляд плохих новостей, которые необходимо сообщить, как бы прискорбно они ни звучали. Я приготовился и еще до того, как было произнесено хоть слово, знал, что этой ночью буду пить.

— Винс, — сказал онколог. — Похоже, что вокруг левой почки Скайлар развивается инфекция.

— Но ведь это все, что у нее осталось. И что это значит?

— Боюсь, это значит, что нам придется снова оперировать и чистить вокруг почки.

— Господи. Вы уже пять раз оперировали моего ребенка. Сколько еще она сможет вынести?

Оказалось, что больше она вынести не могла. После операции ее состояние быстро ухудшилось: легкие, левая почка и печень взбунтовались, отказываясь работать должным образом. Устав бороться, Скайлар вскоре впала в кому. Ее маленькое тело просто не могло выдержать больше. Ее столько раз вскрывали и зашивали, накачивали лекарствами, облучали радиацией; ее резали вдоль и поперек, переставляли внутренние органы, соскабливали и удаляли столько всего, что детали ее организма износились и больше не могли работать. Когда тело начинает разваливаться, его невозможно починить, как сломанную машину. Можно лишь поддерживать его в рабочем состоянии еще некоторое время. Иногда я задаюсь вопросом, правильно ли поступил, поддерживая в Скайлар жизнь и агонию в течение пяти долгих месяцев — одной десятой всей ее жизни.

Я начал так много пить, что и часа не мог продержаться в «Moonshadows» чтобы не потерять сознание и не забелвать актера Келси Грэммера. Я представлял собой жалкое зрелище: отец, который не в силах справиться с самой страшной трагедией, которая только можно случиться в жизни родителя, — похоронить дочь. Я отдал Скайлар все, что только мог, — даже свою кровь для переливания. Я был готов отдать жизнь, если бы это помогло. Раньше я никогда не испытывал ничего такого — ни к своим женам, ни к родителям, вообще к кому бы то ни было. Возможно, именно поэтому пытался убить себя выпивкой, чтобы стать мучеником и обменять свои страдания на ее страдания. Каждое утро я сидел у ее кровати с похмелья, читал ей сказки, рассказывал анекдоты и притворялся храбрым, будто все еще может быть хорошо.

Для меня не стало сюрпризом, когда онколог сообщил мне, чтобы я начал приводить родственников для прощания. Но я впервые услышал от врачей, что надежды нет. Раньше всегда оставался маленький шанс, или крохотный шанс, или мизерный шанс, или микроскопический шанс. Но никогда не было никаких шансов. Возможно, я столько раз убеждал Скайлар, что однажды она вернется домой и мы снова будем строить песочные замки на пляже, что и сам начал в это верить. После этого мы вместе с Хайди зашли в палату Скайлар и увидели капли крови на ее губе. Хайди была возмущена тем, что медсестры просто оставили ее лежать в таком состоянии. Она достала из сумочки салфетку и наклонилась, чтобы вытереть ее. Но кровь так и осталась на губе Скайлар. Она свернулась. Хайди продолжала вытирать ее и плакать: «Мы исправим это, мы исправим это». Мы не могли сдержать горьких слез.

Мы оставались со Скайлар до позднего вечера, пока не ушли в «Moonshadows» за едой. Тем временем приехали Шариз и ее родители, чтобы посидеть со Скайлар. Как только мы устроились за столиком, бармен сказал, что мне звонят. «Винс, срочно приезжай в больницу, — раздался дрожащий голос Шариз на другом конце провода. — Ее жизненные показатели падают. Быстро». Я не паниковал, не плакал, я просто торопился.

Но я опоздал. К моему приезду Скайлар уже не стало. И у меня не было возможности попрощаться с ней и еще раз сказать ей, как сильно я ее люблю.

Шариз сказала, что Скайлар ушла мирно. Когда сердцебиение стало замедляться, на мгновение ее глаза испуганно распахнулись и встретились с глазами матери в поисках ответа или объяснения. «Не бойся, милая, — успокаивала Шариз, сжимая ее руку. — Спи. Все будет хорошо». И Скайлар уснула. Тем временем я сидел в пробке на шоссе Тихоокеанского побережья, и на секунду что-то кольнуло у меня в груди. Но я так торопился оказаться у постели Скайлар, что не обратил на это внимания. Только потом я понял, что, когда девочка, которую я любил больше всего на свете, ушла, мое сердце знало об этом, и на мгновение мне захотелось догнать ее и присоединиться к ней.

Я вышел из больницы, поехал прямо в «Moonshadows», взял пару обезболивающих у актера из рекламы, Дэвида Лейжера, и начал пить. После больницы бар стал центром моего существования. В ночь смерти Скайлар я погрузился в туман и оставался в нем с помощью выпивки и таблеток, чтобы не думать ни о чем. Я был ее отцом и должен был защищать ее. Я сделал для Скайлар все, что в моих силах, но, по правде говоря, был бессилен. Она ушла, а я остался жить, и этого уже не изменишь. Я мог изменить одно — перестать существовать, но у меня не хватало духу покончить с собой; я надеялся, что выпивка и таблетки сделают свое дело. Я принимал двадцать доз валиума в день и выпивал пива и виски на сотни долларов. Мне было глубоко насрать, что со мной будет. Иногда я представлял, как меня сбивает машина, обезглавливает сумасшедший или я просто выбрасываюсь в окно. Как же я хотел оказаться рядом с ней.

Хайди и Боб Прокоп (торговец бриллиантами, с которым я познакомился через Томми и Хизер; он поселился у меня, когда его дом разрушило землетрясение) организовали похороны и заботились обо мне, как об инвалиде. Я был не в состоянии принять душ, переодеться и элементарно позаботиться о себе. До этого у меня никогда не умирал близкий родственник. Я даже на похоронах никогда не был, а теперь вот хоронил дочь. Нет, так не должно быть.

Бабушка и дедушка Скайлар организовали для нее похороны в закрытом гробу, но кто-то накосячил, и гроб оказался открытым. Внутри лежал человечек, даже не похожий на мою дочь: ее глаза настолько опухли, что я мог видеть корни ресниц. Я не хотел, чтобы она запомнилась мне такой, поэтому на протяжении всей службы смотрел на свои ноги. Я не мог заставить себя посмотреть на ее розовый гроб. Он был таким маленьким. Она была такой маленькой.

После службы меня практически похитили, посадили в лимузин, и в следующее мгновение я оказался в реабилитационной клинике «Анакапа» в Окснарде. Оказывается, Хайди устроила это, позвонив на наш личный телефон доверия в лице Боба Тиммонса. В тот же день я сбежал, вернулся домой в Малибу, распахнул аптечку, залпом принял коктейль из таблеток и потерял сознание. Проснулся я в другом месте. Каким-то образом я покинул дом и поселился в отеле «Шератон Юниверсал», где продолжал заниматься самообезболиванием.

Но все впустую. Каждую ночь я просыпался с криком от кошмаров. Я представлял себе демонов и чертей, танцующих на могиле Скайлар. Мы заказали надгробие, но его еще не установили, поэтому меня преследовали ужасные видения о том, что на кладбище находится безымянная могила моей дочери. В других кошмарах я видел, как ее опухоль вырастает до размеров человека и поглощает меня. И когда опухоль душила меня, от нее исходил сильный запах: не запах гниения или смерти, а сладкий, теплый запах Скайлар. Я забрал из больницы одеяло, в котором она умерла, и каждую ночь спал под ним, потому что этот запах заставлял меня думать о том, что она все еще живет в этом мире.

Я провел в этом кошмарном состоянии по меньшей мере неделю, не зная, когда я в сознании, а когда нет, пока Хайди и Боб Тиммонс наконец не уговорили меня лечь в клинику «Бетти Форд». Но, прежде чем лечь туда, я сказал им, что сначала поиграю в гольф. Я почему-то думал, что это поможет мне оклематься. Я полетел в Палм-Дезерт, что в паре сотен миль отсюда, и забронировал номер в отеле «Марриотт». В течение недели я пил один, играл в гольф один, отрубался один. Затем запер клюшки и одежду в номере и взял такси до центра «Бетти Форд».

После трех дней реабилитации я был готов окончательно свихнуться. Я не мог справиться с терапевтами, дисциплиной, чувством вины, которое они на меня обрушивали. Я подошел к регистратуре и сказал: «Я ухожу отсюда». Они хотели получить полную плату в размере пятнадцати тысяч долларов. Я выписал чек и вызвал такси до «Мариотта». Шли они к черту.

Я пил, играл в гольф, терял сознание, наверное, еще месяц. Я был потерян для мира. Я поместил себя в чистилище: на первый взгляд, это был рай, но ощущал я себя словно в аду. Однажды я набрал семьдесят шесть очков в гольфе и так обрадовался, что сам себя напугал. Нельзя испытывать радость. Скайлар больше нет. Что я делал? Я бежал, я прятался, я играл в гольф на курорте.

Я снова позвонил Хайди и Бобу Тиммонсу, и они отправили меня в Лос-Анджелес, чтобы я вернулся в «Анакапу» в Окснарде. Они сказали, что лечение нужно не от алкоголя, таблеток или гольфа, а чтобы справиться с чувством горя. Мне нужно было найти способ проработать эмоции, вылечить их чем-то другим, кроме бутылки и клюшки. Я написал Скайлар записку, а потом поджег ее, наблюдая, как дым поднимается к небу. Для меня это было началом принятия прошлого, которое я уже не мог изменить. Я начал думать о жизни Скайлар в другом свете и благодарить Бога за те четыре года, которые он позволил нам провести вместе. Я пообещал посвятить оставшуюся жизнь благотворительности и помогать другим детям и родителям, которые страдают, чтобы смерть Скайлар не была напрасной. Теперь, когда я звонил родителям или Хайди, в моем голосе было меньше слез и дрожи — одно это говорило о том, что мне удалось выкарабкаться. Теперь я мог посещать ее могилу и украшать ее конфетти и цветами в день ее рождения, я наконец-то мог улыбаться, вспоминая ее забавные выходки.

Я сто лет не вспоминал о Mötley Crüe, и, очевидно, они не вспоминали обо мне. Конечно, между нами была война, но какими глупыми и ничтожными казались наши ссоры теперь, когда я прошел через ад последних месяцев. Однако эти парни, которые были мне ближе, чем родная сестра, ни разу не позвонили. Возможно, они просто не знали, что сказать и под каким предлогом позвонить. Но им придется заговорить, хотели они того или нет, потому что в ту неделю, когда меня выпускали из реабилитационного центра, мы должны были встретиться в суде впервые за четыре с половиной года. За всеми горестными событиями последнего полугодия я забыл, что подал на них в суд.

Пока я находился в реабилитационном центре, мы с Шариз завершили наш развод, и Хайди, которая стала мне ближе, чем мы ожидали, после всего этого, переехала в мою квартиру в Малибу. После этого нам с Шариз было тяжело разговаривать друг с другом. Болезнь Скайлар создала между нами крепкую связь, но, когда она умерла, эта связь полностью оборвалась.

Однако недавно эта связь снова возникла. Я все время донимал врачей вопросами, как Скайлар заболела раком. Они отвечали мне, что определенные продукты питания, химикаты, воздействие солнца и прочее — все это может вызвать рак. «Но ей четыре года, — возражал я им. — Ей четыре года. Что, черт возьми, может сделать четырехлетний ребенок, чтобы заболеть раком? Она не ест много сахара. Она пользуется солнцезащитным кремом. Она самый обычный ребенок».

Я так и не нашел ответа. Просто смирился с ситуацией. Но однажды я смотрел программу новостей о правительственных ракетных испытаниях и сбросе химикатов в районе к северу от Малибу под названием Сими-Валли. Именно там жили мы с Шариз. Одна из причин, по которой мы купили там дом, заключалась в том, что он находился на вершине холма, а территория вокруг него, как сказал мне агент по недвижимости, принадлежала правительству, поэтому она никогда не будет застроена. Это было замечательно, потому что я не хотел смотреть вниз на какую-нибудь уродливую строительную площадку или участок со сборными домишками. Нам нравилось каждое утро видеть за окном красивое поле, долину и широкое открытое пространство. Мы понятия не имели, что компания под названием «Рокетдайн Пропульшн энд Пауэр» демонтировала старые ядерные реакторы и сбрасывала туда отходы и что огромное количество жителей этого района умирали от различных видов рака, включая нашу Скайлар. Опасность была в воздухе, опасность была в воде, опасность была в наших домах. Более 200 000 человек подали коллективный иск против «Рокетдайн», а мы с Шариз наняли адвоката, чтобы подготовить собственный иск.

Конечно, это не вернет Скайлар. Нам даже не станет от этого легче. Но, возможно, это заставит корпорации вести себя более ответственно и не допускать того, чтобы кто-то еще прошел через то же, что и мы. Я часто представляю, что Скайлар все еще со мной — сидит рядом в машине или лежит теплым комочком рядом со мной на кровати. Наверное, такие мысли должны сводить меня с ума, но и они же помогают мне сохранять рассудок.

Первым делом, когда мы приехали в Warners, Кораби не впустили в офис Морриса. Его заставили ждать снаружи в вестибюле с секретаршей Ковача.

Офис, судя по всему, стоил столько же, сколько мой дом. Он был отделан тиковым деревом и украшен произведениями искусства, а в углу гордо стояло отполированное пианино 1800-х годов. Моррис сидел на плюшевой бархатной кушетке перед столом из тикового дерева и курил сигару, которая стоила хрен знает сколько сотен долларов. Мы вошли и сели напротив него. Нам приготовили четыре стула: один для Томми, один для меня, один для Ковача и один пустой. Моррис был очень умным и утонченным человеком.

Он откинулся на бархат, весь такой богатый лысый оладушек, а затем подался вперед и вперился в нас глазами.

— Итак, — начал он, выдыхая облако ядовитого сигарного дыма. — Мы тут подумали о том, что нужно сделать.

Он сделал паузу и посмотрел на конец своей сигары, как бы раздумывая, прикурить ее снова или нет. Мы сидели, не зная, был это вопрос или нет. Затем он продолжил:

— А сделать мы должны следующее: нам нужно избавиться от парня, который не тянет на звезду.

Затем он принялся рассказывать нам обо всех тех случаях, когда подкидывал идеи группам, оказавшимся в нашей ситуации, и эти идеи превращались в хиты: «Вот что я вам скажу. Позвоните старому парню. Верните его. Всем это понравится. Выпустите концертную пластинку и отправляйтесь в путь. После этого мы подготовим вас к новому студийному альбому». У него даже не хватило приличия назвать Джона или Винса по имени.

Когда мы возразили и попытались перечислить все причины, по которым Винс тормозит нас, и что Кораби гораздо лучше соответствует тому, что происходит сейчас в рок-музыке, он прервал нас.

— Довольно, — отрывисто сказал он. — Это чушь собачья.

Я вот-вот был готов сорваться. Я встал и уже начал свою обычную тираду а-ля «иди к черту, ты нам не нужен», когда секретарша Морриса объявила, что в приемной находится Сильвия Рон. Рон заняла место Боба Краснова на посту главы Elektra Records. Она была самой высокопоставленной женщиной в звукозаписывающем бизнесе и, насколько мы могли судить, не всегда понимала глубокий философский смысл таких песен, как «Girls, Girls, Girls».

Но, к нашему удивлению, она вступилась за нас.

— Им не нужен Винс, Даг, — сказала она. — Они великолепны и без него. Они звучат современно с Джоном. Джон это то, что нужно.

— Да, да, — подхватили мы все. — У Джона более естественный голос. То, что мы делали в восьмидесятых, было в восьмидесятых, но сейчас девяностые. Это другое время.

— Абсолютно, — согласилась Рон. — Это другое время.

Моррис затушил сигару и посмотрел на Сильвию:

— Ты действительно так думаешь?

— Абсолютно, — заявила она, еще более убедительно.

— Ну, тогда, — сказал он, — я согласен с Сильвией.

Я взволнованно посмотрел на Ковача. Встреча, которая поначалу была катастрофой, обернулась триумфом. Но Ковач не разделял моего энтузиазма. Он стал мрачнее тучи, а в его глазах читалось: «Я… чую… подставу».

Когда собрание закончилось, Ковач и я последовали за Сильвией и загнали ее в угол.

— Вы действительно в это верите? — спросил ее Ковач. — Потому что если вы возьметесь за следующий альбом Mötley, то вам придется вложить много ресурсов лейбла в его продвижение и маркетинг. Я думаю, вы точно осознаете, сколько денег на это потребуется. Поэтому я хочу убедиться, что все это серьезно.

Рон продолжала кивать головой, повторяя: «Да, детка. Да, да. Абсолютно. Мы сделаем это». Это звучало не очень убедительно, особенно когда она постоянно смотрела на часы. Наконец она прервала его: «Не волнуйтесь, дело в надежных руках. А сейчас мне нужно идти. Я опаздываю на встречу».

В вестибюле Кораби сгорбился в своем кресле, потирая руки и обливаясь потом. Я слабо улыбнулся ему и сказал: «Ты с нами».

Он вяло улыбнулся в ответ, а потом мы все вышли на улицу и поймали такси. Ковач уселся на переднее сиденье и с сердитым видом повернулся к Кораби: «Ты не звезда. Мы оказались в полной жопе. Ты должен собраться! Остальные из вас, ребята, должны прямо сейчас записать величайший альбом в своей жизни. Если вы этого не сделаете, нам крышка. Эта женщина ни за что не будет продвигать наш альбом. Мы нужны просто для списания налогов, из нас хотят сделать козлов отпущения. Я нутром это чую. Она нас подставила».

Даг Моррис протянул руку помощи, чтобы не дать нам утонуть, а Сильвия Рон оттолкнула его руку и зашвырнула нас обратно на дно. В последующие недели мы постоянно просили у нее денег на новый альбом. Она давала нам немного, и мы начинали записываться. Но деньги внезапно кончались, и нам приходилось останавливаться. Казалось, что она пытается додавить нас и лишить запала. Она так поступала из-за того, что унаследовала контракт от предшественника, и по его условиям ей нужно было выплачивать огромные суммы группе, с которой, как она считала, все кончено. Если бы мы распались, то наш контракт был бы аннулирован, и деньги можно было бы перенаправить на певцов и группы, которые она поддерживала.

Сколько же гордости нам пришлось теперь проглотить. Разжиревший от успеха Dr. Feelgood и послушавший свою жену Брэнди (чья меркантильность, казалось, росла прямо пропорционально угасанию нашей любви), я купил самый настоящий особняк, как из фильмов про наркодилеров. Мои накладные расходы составляли сорок тысяч долларов в месяц. Именно столько стоило просыпаться и ложиться спать каждый день, а также платить за дом и коммунальные услуги. Только охлаждение дома обходилось в двадцать пять сотен долларов в месяц, плюс я настаивал на том, чтобы температура в бассейне круглый год была девяносто пять градусов. Когда мы с Томми стали платить за альбом из своего кармана (Мик уже давно был на мели благодаря Эми), все это навалилось как снежный ком. В это же время родился мой третий ребенок. Казалось, что каждый раз, когда мы с Брэнди близки к расставанию, из нее выскакивал еще один ребенок, который удерживал нас вместе. Тем временем Скайлар, единственная дочь Винса и Шариз, была прикована к больничной койке. Я вдруг осознал, что в жизни не всегда все складывается удачно. Жизнь полна ловушек, и мое будущее, мое счастье, а вместе с ними и Mötley Crüe угодили в них.

Мы с Томми решили вместе записать альбом у него дома вместе с парнем по имени Скотт Хамфри, который работал с Бобом Роком над Dr. Feelgood. Честно говоря, нам нужен был кто-то, кто сказал бы нам, что мы обманываем себя, пытаясь записать что-то вроде электро-гранжа с Кораби. Но Скотт Хамфри не годился на эту роль. Инженер, прекрасно владеющий компьютерной студийной программой под названием Pro-Tools, он никогда раньше не продюсировал группы. Хамфри садился рядом со мной и говорил: «Ты написал все великие песни Mötley Crüe. Я не хочу, чтобы Томми писал песни. Он думает, что может писать, но все, что он делает, — это слушает все подряд и копирует то, что сейчас модно. Его тексты не имеют ничего общего с тем, что воплощает Mötley Crüe».

Затем Скотт отводил Томми в сторону и шептал ему на ухо: «Никки устарел. Он все еще застрял в восьмидесятых. Тебе нужно сочинять песни. Тебе нужно использовать драм-лупы, техно-биты и делать музыку более современной. Ты знаешь, что сейчас в тренде».

Он был совершенно не способен справиться с Томми и мной, двумя гигантскими эгоманьяками. Он целовал задницу того, кто в тот момент находился в комнате. Кроме Мика, у которого не было никакого самолюбия. Скотт начал убеждать нас, что Мик плохой гитарист. Когда Мик уходил, Скотт отводил меня в сторону и заставлял сыграть что-нибудь на гитаре. Затем зацикливал это, пропускал его через всякие нойз-фильтры и заменял игру Мика. Так что впервые за всю нашу карьеру мы начали выступать против Мика, уверенные, что это он сдерживает нас, потому что считает, что блюз и классический рок — единственные жанры музыки, которые имеют значение.

Очень скоро Mötley Crüe превратились в какого-то шизанутого монстра, который звучал как порождение The Beatles и Alice in Chains. Мы понятия не имели, что делаем. Наверное, поэтому решили назвать наш девятый по счету альбом Personality (хотя позже писатель Хантер С. Томпсон вдохновил нас изменить название на Generation Swine).

В конце концов мы переехали в мой наркобаронский особняк. Мы установили барабаны в моем кабинете с дубовыми стенами, микшерный пульт — в ванной, а стеки Marshall — в мраморных коридорах, пока трое моих детей терроризировали нас, а Брэнди кричала на меня с регулярностью будильника. Я выключал этот живой будильник, но через десять минут она снова вопила мне в ухо.

Тем временем мы с Томми продолжали работать в двух совершенно разных направлениях; Мику промывали мозги, заставляя поверить, что от него нет никакой пользы, а с Кораби обращались как с преступником, укравшим нашу карьеру. Каждый день мы вымещали на нем все недовольство: мы говорили ему, что ему нужно подстричь волосы или петь в совершенно другом стиле. И наше мнение менялось каждую неделю. Мы из кожи вон лезли, чтобы сделать великий альбом, но понятия не имели, в чем должно заключаться величие, потому что слишком боялись быть самими собой.

Наконец, в один прекрасный день Кораби сказал нам, что с него хватит.

— Я не певец, — жаловался он. — Я гитарист. И я так больше не могу.

Так что теперь у нас было два гитариста и ни одного вокалиста. Мы оказались в тупике. И тогда Ковач, тихо притаившийся на заднем плане, набросился на нас.

После нашей последней ночи на стадионе «Budōkan» я оставил господина Удо трястись в баре отеля с его кувшином «Камикадзе», а сам пошел в «Lexington Queen» и хорошенько оттянулся. На стене висело большое табло с датами, когда разные американские и британские группы будут выступать в Японии, чтобы молоденькие модели могли подсуетиться к их приезду. Я заметил, что на следующей неделе в Токио выступала группа Винса Нила.

— О, черт, — пробурчал я. — Винс Нил будет здесь.

Со мной была высокая худая венгерская модель с каштановыми волосами, с которой я познакомился в тот вечер.

— Я знаю, — ответила она. — Я пойду на его шоу.

Тогда я шутя сказал ей:

— Если встретишь его, передай ему привет.

Около трех часов ночи мы вернулись к ней домой. Там было три комнаты, двенадцать кроватей, и одиннадцать ее соседок-моделей носились вокруг пьяные и голые. Повсюду валялись парни, которых они подцепили, вперемешку с кокаином и использованными презервативами. Это была одна из самых отвратительных, но самых возбуждающих сцен, которые я когда-либо видел. Так что я трахнул цыпочку и двух ее подружек (в конце концов, я в Mötley Crüe, и нужно соответствовать репутации) и уехал на следующее утро, чтобы успеть на самолет.

Неделю спустя я сидел дома, когда вдруг зазвонил телефон. Это была венгерская модель, и она была просто в ярости

— Ты что, пытаешься выставить меня идиоткой? — спросила она.

— Что?

— Винс Нил зашел в «Lexington Queen» после шоу, и я сказала: «Привет, как дела? Джон Кораби просил передать тебе привет». А Винс сказал: «Кто?» Тогда я сказала ему: «Джон Кораби, певец Mötley Crüe, просил передать тебе привет». И в тот момент он стал злой как черт.

— Что он сделал?

— Он сказал мне: «Я певец Mötley Crüe». Потом он назвал меня шлюхой и швырнул в меня пивную бутылку. Потом сказал, чтобы я убиралась из клуба. Затем он бросил в меня еще одну бутылку пива. Я думаю, он был пьян.

Именно это должно было стать жирным намеком на то, что Винс по-прежнему считает себя вокалистом Mötley Crüe, а меня — незваным гостем, которому пришло время убраться. Когда мы снова начали записываться, план состоял в том, чтобы вернуться к нашим корням и записать сырой, прямолинейный рок-н-ролл. Мы начали писать песни с Бобом Роком под названиями «The Year I Lived in a Day» и «La Dolce Vita». В конце каждого дня мы ходили важные как индюки, потому что музло качало как надо. Но внезапно все пошло наперекосяк. Никки и Томми взбесились и уволили всех, включая Боба Рока, потому что, по их словам, он обходился слишком дорого и много мудрил с музыкой.

После этого Томми, Никки и Скотт Хамфри решили продюсировать вместе. Это стало ярмаркой тщеславия для Никки и Томми. Работая с этим трехголовым продюсером, я вскоре начал рвать на себе волосы. Песни менялись каждый день: Томми и Скотт настраивали какие-то эффекты на барабанах, что полностью меняло барабанный рисунок и требовало изменения партий баса и гитары, что, в свою очередь, требовало от Никки написания новых текстов. Затем я приходил, чтобы спеть песню, которую репетировал по нашим демо-кассетам в течение недели, но оказывалось, что песня изменилась до неузнаваемости. Но они все равно заталкивали меня в кабину со словами: «Просто постарайся что-нибудь сделать».

Мне приходилось торчать дома у Никки, где половина оборудования даже не подключена должным образом, и пытаться угодить им. Никки выходил на связь и говорил: «Краб, давай что-нибудь в стиле старого Боуи и Sisters of Mercy». Затем Скотт нажимал на кнопку и добавлял: «Но с небольшими нотками Cheap Trick, Nine Inch Nails». И, наконец, вклинивался Томми: «Да, но чтобы это было сочно, как Oasis». И пока я пытался разобраться, что к чему, Томми добивал меня: «Ах да, чувак, я забыл добавить, что трек должен быть тяжелым, в стиле Pantera».

Я понятия не имел, чего эти парни хотели от меня. Хоть убейте. Я умолял их спеть что-нибудь, чтобы дать мне понять, что у них в голове, но куда уж там. Они просто говорили: «Это трудно объяснить, но то, что ты только что спел, не годится».

После нескольких недель мучений Томми, который всегда здорово меня поддерживал, сказал: «Чувак, какого хрена ты делаешь, когда возвращаешься домой? Ты отстой!»

Я был опустошен. Два года назад эти парни боготворили каждый мой пук. Теперь я стал для них самым дерьмовым певцом в мире. Это было похоже на отношения, которые осточертели твоей девушке, но она не хочет ранить твои чувства. Поэтому вместо этого она становится угрюмой, придирчивой и злой, надеясь спугнуть тебя. Если время, когда я работал над альбомом Mötley Crüe в Ванкувере, было лучшим в моей жизни, то этот год претендовал на звание худшего. Мало того, что я не ладил с ребятами, так еще умерла моя мать. Она уже два года болела раком, и ее медицинская страховка и социальное обеспечение не могли исправить ситуацию. Поэтому я продал свой «Харлей» и все, что мог, чтобы помочь оплатить ее счета. В отчаянии я даже занял денег у дяди из Филадельфии, с условием, что, когда получу первый авторский гонорар за новую пластинку Mötley, верну ему долг.

Еще я недавно переехал к своей девушке, взвинченной модели по имени Робин, в которую был безумно влюблен. Но между нами все пошло наперекосяк. Она не знала, что хочет делать со своей жизнью, и целыми днями сидела дома, вымещая на мне разочарование. Тем временем мой сын то и дело попадал в больницу из-за диабета. Казалось, все, что меня поддерживало: мать, девушка, сын, лучшие друзья и группа, — все это рушится. Я наюблюдал, как корабль моей жизни медленно идет ко дну.

С каждым днем Mötley становились все чудаковатее: у нас была запланирована встреча в Нью-Йорке с какой-то важной шишкой с лейбла, и в последнюю минуту меня не пустили на порог. Поэтому ребята ушли с встречи, обвинив меня в том, что я не стал звездой, что бы это ни было. Невозможно самому стать звездой: твои поклонники — вот что делает тебя звездой. Просто посмотрите на всех этих странных личностей, которые стали секс-символами просто благодаря популярности. Тем не менее ребята сказали, что я должен заняться постановкой голоса, брать уроки хореографии и нанять стилиста, потому что я не был на одном уровне с остальными участниками группы. Казалось, что они вот-вот запишут меня на какие-нибудь курсы начинающих звезд.

Через неделю после этой встречи я должен был выступить с группой на открытии казино «Hard Rock» в Лас-Вегасе. Хотя у меня не было ни гроша и я постоянно ругался с Робин, мы решили, что поездка пойдет нам на пользу, и купили новые наряды для этого случая. Но за день до концерта позвонил Никки и сказал, чтобы мы не суетились. Казино не оставило для меня пропусков, сказал он, потому что им нужны только самые известные члены группы. Эти слова по-прежнему не дают мне покоя, ведь еще совсем недавно они следили за тем, чтобы я был включен во все процессы, и настаивали на том, что Mötley Crüe — это демократия, в которой голос каждого имеет значение.

День ото дня я боялся идти в студию, потому что там мне непременно напомнили бы о том, какой я неполноценный и бесполезный, а потом боялся идти домой, где моя девушка повторяла бы мне то же самое. И вот, наконец, я сорвался. Выслушав несколько часов критики моего вокала, я взял гитару и придумал несколько аккордов, которые помогли Томми состряпать песню «Confessions». Он был в восторге.

— Краб, — воскликнул он. — Это потрясающе. Это идеально, чувак.

Я повернулся к нему и сказал:

— Может, тогда мне стоит стать гребаным гитаристом? По крайней мере, хоть это получается у меня как надо.

Мы посмеялись, и я не думал об этом до следующего дня.

Вхожу я, значит, в студию, а там сидит вся группа с нашим новым менеджером, Алленом Ковачем.

— Краб, — сказал Никки. — Я ушам своим не верю, что ты это сказал. Ты действительно хочешь бросить пение, чтобы стать гитаристом?

Я сказал им, что это был сарказм, но, по-моему, они все время ждали момента меня выпроводить. Даже если я просто пошутил, этого было достаточно.

Через несколько недель я пошел поиграть в бильярд и выпить пива с Томми. Мы говорили о новом альбоме и следующем турне, о том, как нам найти золотую середину между тем, кем мы были, и тем, кем хотим быть. Все казалось нормальным. На следующий день я пришел в студию, и они опять устроили собрание. После разговоров с Томми накануне я готовился к обсуждению альбома и тура, но на календаре была символичная дата — пятница, 13 сентября. Ковач огорошил меня:

— Слушай, тут такое дело, — начал он. — Звукозаписывающая компания ни за какие коврижки не будет продвигать эту группу, если у нас не будет оригинального состава. Вот и все. Я хочу, чтобы ты знал, что дело не в тебе, ничего личного; мне было бы начхать, даже если бы в этой группе пел Пол Маккартни. Их это не волнует. Так что мы собираемся вернуть Винса в группу.

Я был раздавлен, но одновременно почувствовал облегчение. Больше мне не придется чувствовать себя неполноценным и нежеланным в руках олимпийской команды свирепых критиков в лице Скотта, Никки и Томми. Кошмар закончился.

Как ни странно, но даже после этого группа не могла прийти к согласию. Никки сказал мне, что ему очень жаль, но они вынуждены пойти на этот шаг, поскольку не могли добиться от меня того, что им было нужно в студии. Потом Томми пригласил меня на суши и сказал, что это не имеет никакого отношения ни к группе, ни к лейблу и вина полностью лежит на Коваче. Он сказал, что хотел бы, чтобы я остался в группе в качестве пятого участника и гитариста, но я знал, что этого не произойдет.

Как ни странно, через несколько дней после этого ребята стали звонить мне, чтобы я пришел в студию, говорили, что не могут ничего добиться от Мика, и спрашивали, могу ли я записать несколько гитарных треков утром до прихода Винса. Так я и делал несколько дней, пока однажды днем Мик не позвонил в студию и не спросил: «Краб, что ты там делаешь?»

«Я просто играю на гитаре», — сказал я ему. И он пришел в ярость: очевидно, Мику не сказали, что я приглашен переделать его треки.

В один неловкий момент они даже позвали меня научить Винса вокалу в песне «Kiss the Sky». Это было странное расставание, потому что я стал единственным парнем, к которому они могли обратиться, когда у них были проблемы с вокалом или когда Винс и Томми ссорились. Однажды Томми или Никки (не помню, кто именно) позвонил после очередной ссоры и сказал мне: «Никогда в жизни я больше не буду записывать альбом с Миком Марсом или Винсом Нилом».

Через несколько недель количество звонков уменьшилось. Потом они просто прекратились. Мои услуги больше не требовались.

Так совпало, что вскоре после увольнения из Mötley моя девушка Робин сказала мне, что между нами все кончено, и съехала. Через четыре дня позвонил общий друг и сообщил мне, что он только что вернулся со свадьбы: она вышла замуж за видеорежиссера, парня, о котором я раньше даже не слышал. Ради своего же блага буду считать, что она встретила его после нашего расставания.

Я забился в темную нору. Размышляя о своей девушке, матери, сыне и моей бывшей группе, я все не мог понять, чем заслужил все это. Я поехал в дом бывшей жены, чтобы побыть с сыном, и рухнул на диван, прокручивая каждый момент своей жизни, словно сценарий плохого фильма. Мой сын смотрел телевизор и вдруг повернулся, прыгнул ко мне на колени и обнял, выдернув меня из этого состояния жалости к себе.

— Спасибо, что пришел посмотреть со мной телевизор, папа, — сказал он. — Я люблю тебя.

Я улыбнулся и сказал ему, что тоже люблю его, а потом сказал себе, что все остальное не имеет значения. Сын любил меня.

Если бы я мог отмотать годы назад и заново пережить все, что было с Mötley Crüe, я бы ничего не изменил в первой половине: знакомство с ними, запись альбома в Ванкувере, поездка по стране с нашим промо-туром. Но во второй половине, когда мы записывали второй альбом, я, пожалуй, изменил бы парочку вещей. Во-первых, я бы точно постоял за себя. Во-вторых, и это самое главное, я бы высказал им то, что давно вертелось у меня на языке. Мне не хватало мужества, я слишком боялся увольнения, поэтому держал рот на замке и не произносил те три слова, которые прожигали мне горло.

Аллен Ковач был скользким маленьким ублюдком в самом хорошем смысле этого слова, поскольку у меня наверняка есть много детей, о которых я и не подозреваю. Я был вместе с менеджером Бертом Стайном на Манхэттене, где проводил пресс-конференцию по поводу моего последнего сольного тура, когда мы столкнулись с Ковачем в холле нашего отеля. Ковач убедительно сделал вид, будто оказался там случайно, и пригласил нас в свой номер, чтобы поговорить и что-нибудь заказать. Он усадил нас с Бертом за стол и начал свои сахарные речи:

— Винс, ты можешь злиться на меня сколько угодно, но спроси себя: будучи сольным артистом, ощущаешь ли ты себя звездой?

Я ответил ему взглядом, который не означал ни «да», ни «нет», а источал лишь ненависть.

— Я продолжу, — сказал он. — В окружении четырех парней в группе под названием Mötley Crüe ты настоящая звезда. Когда люди приходят посмотреть на вас, это стоит каждого цента, потраченного на билет. Получает ли публика то, за что платит, когда приходит посмотреть на группу Винса Нила?

Он все говорил и говорил, пока я не начал понимать, что он пытается обрисовать общую картину, которуя заключалась в том, что я не добьюсь успеха как сольный артист, а Mötley Crüe не видать успеха как альтернативная рок-группа. Я спросил его, обсуждал ли он это с Никки или Томми, и он ответил, что они ничего не знают, но он может помочь воплотить это в жизнь.

До этой встречи я не горел желанием возвращаться в Mötley Crüe. Я просто хотел зарыть топор войны, получить заслуженную четверть доли от нашего бренда и двигаться дальше. Но своим дерьмом Ковак удобрил семя, которое дало ростки. Когда несколько месяцев спустя я увидел Никки и Томми в отеле «Хаятт», мы согласились, что нам нужно быть вместе и что вся эта история с адвокатами, обвинениями, судебными тяжбами просто смехотворна. Только мои счета за услуги адвокатов составили триста пятьдесят тысяч долларов, и они наверняка удвоятся, если я продолжу тяжбу. Поэтому к концу встречи я сказал своим адвокатам: «Мы хотим вернуть все на круги своя. Вы, ребята, сделаете все, чтобы добиться этого, а если нет, то вы уволены».

Неделю спустя я зашел к Никки домой, где они записывали альбом, и послушал несколько треков. Как ни странно, мы с Никки очень быстро начали сближаться. Но Томми, с тех пор как он женился на Хизер, считал себя кинозвездой. А теперь, когда он женился на Памеле Андерсон, все стало еще хуже. Он считал себя лучше всех остальных и ясно давал понять, что против моего возвращения в группу. Пару раз он повел себя так высокомерно, что я сказал: «Да пошли вы, ребята. Давайте, записывайте альбом без меня. Мне насрать». Может быть, он завидовал тому, что мы с Никки подружились. Я понятия не имел, какая муха его укусила.

Я так и не услышал альбом, который они записали с Кораби, но через несколько недель после начала моей работы с ними Кораби зашел ко мне. Мы выпили пару бутылок пива и немного поболтали о том о сем. Он сказал, что рад моему возвращению в группу, потому что последний год выдался для него тяжелым. Я и сам удивился тому, что он мне понравился. Он оказался довольно классным парнем.

Как же глупо мы почувствовали себя после недели работы над альбомом. Все звучало до странности правильно. Все звучало в духе Mötley. Мы снова были группой. Как и должно быть. Даже Томми, похоже, смирился со своей участью и поначалу нехотя, но полюбил песни. Все были счастливы, кроме Мика, который, казалось, был готов положить свою гитару и уйти из группы.

Кто или что убило динозавров? Я считаю, что во всем виноват вирус Эбола — вирус, который, как нам говорят, стар, как сама Земля. Поскольку это вирус, пожирающий плоть, он может без проблем переходить от хозяина к хозяину, что объясняет, почему динозавры исчезли так внезапно и без остатка. Вирус может поразить большую часть плоти, органов, кровеносных сосудов и мозговой ткани живого существа в течение пяти-десяти дней, вызывая непоправимые повреждения и кровотечение, при котором органы превращаются в жидкое месиво и вытекают из всех отверстий. Этот смертельный вирус кажется мне более вероятным виновником, чем метеоритный дождь, поскольку он уничтожил динозавров, но оставил Землю нетронутой для последующих обитателей.

И кстати о динозаврах: какой придурок решил, что они были окрашены во все эти яркие вырвиглазные цвета? Это идея Марты Стюарт? Очевидно, что мы реконструировали динозавров по костям, поэтому нет никаких доказательств того, что они были цвета детских игрушек. Посмотрите на комодского варана. Этот особенно ядовитый потомок динозавров не может похвастаться яркой окраской. Если бы динозавры действительно были такими яркими, как в энциклопедиях, они не смогли бы эффективно преследовать свою добычу или прятаться от хищников.

Я часто думаю о динозаврах с тех пор, как ощутил себя одним из этих древних ящеров, когда Кораби покинул группу. Но вместо вируса Эбола у меня был Скотт Хамфри, Великий Аннигилятор. Он вычеркнул Кораби из группы. Закончив с Кораби, он занялся мной. Было ощущение, что он постоянно сваливает свои промахи на других людей.

Когда мы начинали работать над новыми песнями в студии, я брал кассету домой и до двух часов ночи корпел над новыми партиями. Затем приходил на следующий день, играл их, а Великий Аннигилятор говорил: «Нет». Я спрашивал, может быть, он знает, что именно я должен сыграть, а он отвечал: «Нет». Я спрашивал его, знает ли он, в какой тональности звучит песня, и он отвечал: «Нет». Каждый звук, который я воспроизводил на гитаре, встречался хором: «Нет, нет, нет, нет». Великий Аннигилятор выставлял меня в плохом свете перед Томми и Никки, создавая впечатление, будто я ничего не делаю. Он убедил их, что это я сдерживаю группу своим доисторическим стилем игры и любовью к блюзу и Хендриксу, которые, как я полагаю, вышли из моды. Я хотел напомнить им, что это я придумал название группы, что это я сделал из Никки настоящего автора песен, что это я избавил группу от слабых звеньев и что это я выбрал Винса. Но, как всегда, держал рот на замке. Если я чему-то и научился, так это тому, что излишняя самоуверенность — это то же самое, что и высокомерие. А высокомерные, самовлюбленные люди — это самые слабые, самые недалекие люди на свете. Если у тебя что-то есть, не нужно выставлять это напоказ. По моему мнению, самовлюбленные люди — это самые некомпетентные неудачники со времен бронтозавра, у которого был мозг размером с горошину.

У некоторых людей в студии были проблемы с высокомерием, и, чтобы сохранить уверенность в себе, им приходилось перекладывать свои проблемы на других, поэтому я был готов уйти. Сколько раз нужно услышать «нет», чтобы потерять уверенность в себе? Я и правда поверил, что не гожусь в качестве гитариста и что, возможно, вместо того чтобы выгнать Кораби, они должны были выгнать меня. Тогда в качестве вокалиста был бы Винс, Кораби играл бы на гитаре, и все были бы счастливы.

Но, если бы я ушел, Великий Аннигилятор, вероятно, принялся бы за Никки и выгнал бы его из группы. Этот парень, Скотт Хамфри, не знает, чего хочет. Когда мы записывали Dr. Feelgood, его работа заключалась в том, чтобы кликать мышкой в Pro-Tools и подгонять высоту вокала. Вот на что он был годен. Но теперь он начал считать себя музыкантом. Я хотел сказать: «Тогда напиши песню, засранец». За все время пребывания в группе никогда еще я не был так расстроен.

Он даже сказал Томми, что тот лучший гитарист, чем я, или заставлял Никки, который вообще был басистом, играть мои гитарные партии. Я купил кучу книг по психологии, пытаясь понять, как пережить этот опыт и сохранить уверенность в себе, чтобы выступать на сцене. Последней каплей стало то, что Великий Аннигилятор созвал большое совещание с управляющей компанией. Причина встречи: моя кепка. Он сказал, что ему не нравится бейсболка, которую я ношу каждый день. Это была для него настоящая проблема. Вот каким долбанутым был этот мудак. Затем он сказал всей управляющей компании, что я не вношу свою лепту в общее дело.

— Ну и что? — Я наконец-то вышел из себя. — Почему бы тебе тогда просто не избавиться от меня?

Я был готов присоединиться к Джону Кораби. Может быть, мы могли бы основать блюз-группу или что-то в этом роде. Я пишу только в двух случаях: первый — когда мне хочется высказаться о ситуации в политике или в мире. Это может быть все что угодно, начиная от различных способов осмысления крупных событий (например, что, если «Титаник» на самом деле столкнулся с айсбергом специально, потому что в условиях надвигающейся мировой войны капитан Смит получил секретный приказ испытать новые для того времени пластины из высокоуглеродистой стали и водонепроницаемые каюты) и заканчивая случайными мыслями о том, как глупы люди (например, толстяки, которые любят носить красное, хотя это всегда делает их похожими на Санту-Клауса). Другая причина, по которой я пишу, — это ярость, а после той хреновой встречи я был в ярости.

Я не мастер пера, но это письмо — лучшее, что я мог написать, чтобы достучаться до них и раскрыть глаза на происходящее. Скотт так глубоко засунул нос в задницу Никки и Томми, что они даже не заметили дерьма на его лице. После письма у нас состоялось еще одно знаменитое собрание, на котором я сообщил группе, что это мой последний альбом, потому что я больше не могу с ними работать.

Но, наверное, я превратился в старого труса. Если раньше я серьезно был готов уйти из группы, когда они вели себя как козлы из-за моего романа с Эми во время тура Girls, Girls, Girls, то теперь был немного напуган. А что еще мне оставалось делать? Я видел, что случилось с Винсом, и видел немало других случаев, где парень отделяется от группы.

Мне не оставалось ничего другого, кроме как быть гитаристом в Mötley Crüe. Даже если это означало просто терпеть издевательства изо дня в день.

Так что каждый день после студии я жаловался на жизнь Джону Кораби, который после своих последних проблем с женщинами снова жил в моем гостевом доме. Потом мы ехали в лес и выпускали пар, стреляя по мишеням. Перед уходом из группы он познакомился с парой стриптизерш и пригласил их пострелять с нами.

В их компании мы проехали Ланкастер и попали в открытую пустыню. Мы надели защитные очки, перчатки, беруши и вдруг столкнулись с двумя местными шерифами, которые стали восхищаться моим оружием. Один из них взял стальной лист, установил его в двадцати с лишним метрах от нас со словами: «Вот, попробуй, попади». Он весь день стрелял по ней из 22-го калибра и хотел посмотреть, что случится, если пальнуть из ствола побольше.

Мишень накренилась назад, и я попал прямо в центр. В этот момент я услышал позади голос: «Ауч». Это была спутница Джона. «Меня ужалила пчела», — простонала она. Но я знал, что произошло: крошечный кусочек медной шрапнели от оболочки пули отрикошетил от пластины, пронесся мимо моего лица и попал ей в бок.

«Это не пчела», — сказал я ей. Я убрал с живота ее руку, и тут же наружу хлынула кровь. Я промыл ранку — неглубокий порез шириной не больше миллиметра. Осколок был размером с ноготь, но мне хватало опыта общения с такими барышнями, чтобы понять: если я не позабочусь о ней, она отсудит у меня последние штаны. Я отвез ее в больницу на своей машине, пока Джон успокаивал ее, держа за руку. Она сказала, что с ней все будет в порядке, и пообещала не подавать в суд.

Я привез ее из больницы домой и пообещал, что оплачу медицинские счета, сделаю ей пластическую операцию, чтобы не было шрамов, и прослежу, чтобы все было шито-крыто. По дороге к себе домой я извинился перед Кораби.

— Все в порядке, — сказал он. — Она все равно была той еще сукой.

Пока она лежала в больнице, ей начали названивать сотни адвокатов. Ни с того ни с сего она стала заявлять, что ее тело безвозвратно обезображено и этот микроскопический шрамик разрушил ее многообещающую карьеру экзотической танцовщицы. Она стала таким же жадным врагом, как моя бывшая жена, и божилась, что мы с Кораби в тот день пили и курили травку, что, разумеется, бред. В итоге я выплатил ей около десяти тысяч долларов во внесудебном порядке — почти все, что у меня осталось. Она, вероятно, вложила эти бабки в свои сиськи или что-то в этом роде.

Когда просочилась информация о судебном иске, в газетах написали, что я специально вывез девушку в лес, чтобы застрелить ее. Вот почему я никогда не доверяю тому, что пишут. Поверьте, если бы я собирался в кого-то стрелять, то целился бы не в живот. Все обошлось бы одним прицельным выстрелом в голову. Быстро и эффективно.

Они, знаете ли, очень своеобразные ребята. Поначалу работать с ними было круто, потому что каждый день оборачивался очередной драмой, и это на первых порах было забавно. Мне нравилось смотреть, как Томми играет на своих барабанах, разбивает тарелки пополам и ломает барабанные палочки, как спички. Но потом внезапно я очутился в кресле продюсера, и оказалось нереально заставить кого-либо (кроме Мика) приходить в студию вовремя. Чуть погодя мы ввели систему штрафов: сто долларов за каждый час опоздания. Потом приходилось с трудом отрывать всех от пейджеров и мобильных телефонов. Дни проходили впустую, работа стояла на месте.

Дела пошли хуже, когда мы переехали в закрытый особняк Никки. Каждый день Никки приходилось отвлекаться от работы над альбомом, чтобы пообщаться с садовником, чистильщиком бассейна, специалистом по уходу за рыбками, мойщиком машин или горничными, которые приходили два раза в день, чтобы приготовить завтрак, помыть посуду и сделать вечернюю уборку. Голова шла кругом от количества людей, которые трудились над тем, чтобы этот дом не развалился.

Я хотел бы обсудить с вами один вопрос, касающийся кепки Мика.

Кепка Мика? Что?

Он сказал, что вы созвали совещание с руководством, чтобы пожаловаться на его бейсболку.

Это определенно подтверждает некоторые слухи о языке Мика Марса. Потому что это просто курам на смех.

Значит, у вас не было претензий к его кепке?

Это просто невообразимо. Мик Марс всегда носит кепку, за исключением тех случаев, когда выходит на сцену. Но кого волнует, носит он что-то на голове или нет?

Однако Мик не из тех, кто бросается словами.

Я уверен, что если это и произошло, то никто, кроме Мика, об этом не помнит. Как-то странно. А знаете что? [Пауза.] Он всегда носил эту гоночную кепку Mötley Crüe, и мне она нравилась. Я сказал: «Эй, Мик, можешь подарить мне такую же» И через несколько месяцев он подарил мне одну. Прямо сейчас я ищу ее в своем шкафу, потому что, кажется, она все еще у меня. Я зациклился на его кепке, потому что хотел такую же, а не потому, что она мне не нравилась.

Вот она. Я нашел ее. Прямо сейчас я сдуваю с нее пыль. На ней череп, кости и гоночные флаги. Это черная кожаная кепка. Теперь я все вспомнил. Видать, он все перепутал: кепка была зачетная. Наверное, проблема заключалась в чем-то другом.

Ну, ему казалось, что вы принижаете его талант гитариста.

Я тут ни при чем. Томми и Никки нравилось, как Джон Кораби играет на гитаре, и они постоянно поощряли Джона играть. Продюсер должен быть очень открытым и позволить каждому внести свою лепту. Но Мик просто не хотел, чтобы кто-то играл на гитаре. Он вопил: «Я гитарист». На что я ему говорил: «Хорошо, ты гитарист, но двое других парней в твоей группе хотят услышать, как играет Джон Кораби». Порой, когда два разных гитариста играют одну и ту же партию, получается крутой звук, как у AC/DC.

Забавно, что в его воспоминаниях я был тем парнем, который хотел избавиться от его гитарных партий, потому как именно я хотел записать альбом Mötley Crüe, который звучал в духе их раннего материала. Вот что мне действительно нравилось, так это грубое звучание Мика Марса. Вообще, я всегда поощрял игру Мика, и он приносил мне эти кассеты, так называемые «объедки со стола», которые представляли собой кусочки того, над чем он работал дома. Знаете, что помогало работать группе как слаженному механизму? Когда Мик сочинял гитарные риффы, Никки писал что-то поверх них, а Винс все это пел. Такой была формула. Большинство риффов, над которыми мы работали, были основаны на гитарных партиях Джона Кораби, а это были блюзоватые вещи в духе Led Zeppelin. Поэтому машина для сочинения песен Mötley Crüe практически заглохла. Готов поспорить, что Кораби с самого начала меня ненавидел, потому что джемы — это то, что он привнес в группу, а я хотел, чтобы они снова вернулись к сочинению песен.

Значит, это вы хотели сделать пластинку в стиле старых Mötley? А остальные ребята хотели звучать более современно?

Именно так. В один день Никки хотел быть Nine Inch Nails, а на следующий желал такого же звучания, как на альбоме Zooropa от U2. Мы с Никки постоянно бодались. Споры не умолкали из-за содержания текстов. Никки не любил, когда его тексты тщательно изучали. В песне «Glitter» была строчка: «Давай заделаем ребеночка внутри тебя». И я сказал: «Ты ни за что не сможешь включить эту строчку в песню». Это же идиотизм. А он пытался мне доказать, что это лучшее, что он когда-либо писал.

Что Никки там обо мне наговорил?

Я думаю, он чувствовал, будто вы устроили закулисные игры и настраиваете его против Томми. Он сказал, что ему нужен жесткий продюсер, который иногда говорил бы ему, что он полное дерьмо.

Правда? Я думаю, что большинство людей помнят меня как парня, который постоянно говорил: «Хватит пытаться быть Трентом Резнором[39]. Ради всего святого, просто сядь с гитарой и пиши песни». Записать хит — это все, что меня заботило. Меня не волновало ничего, кроме продажи пластинок. После всего потраченного времени, нервов и здоровья, которые мы все вложили, самое меньшее, на что мы могли надеяться, — это хит.

Я думаю, группа решила, что тебе невозможно угодить.

Так и есть. Пластинка звучала как какая-то мешанина, и то, что она плохо раскупалась, лишь доказывает, что она недостаточно хороша.

Возвращение Винса как-то изменило ситуацию?

Нет, песни писались не под его вокальный стиль и даже не под его диапазон. Поэтому в тот момент больше всего на свете нам был нужен чертов Мик, чтобы он объединил группу с помощью своих трюков. Ребята были так хороши, когда работали вместе: когда они были группой, а не кучкой капризных детей.

Проблема Джона заключалась в том, что он постоянно срывал голос, но у Винса были свои болячки. Во время работы мы столкнулись с явлением, которое назвали «окно возможностей Винса Нила». Это был промежуток между третьей и шестой кружками пива — то время, когда он приходил в себя после похмелья, но еще не нажрался так сильно, что не мог стоять на ногах.

И это окно могло быстро захлопнуться. Иногда у нас в распоряжении было всего полчаса или двадцать минут. И если попросишь Винса спеть больше чем пару раз, он скажет: «Иди в жопу» и свалит. Работая с Винсом, я постоянно смотрел на часы. Он не хотел находиться в студии звукозаписи — куда сильнее его привлекало поле для гольфа.

То есть даже после возвращения он не считал себя частью группы?

Мне кажется, он ревновал, потому что Никки и Томми были сопродюсерами альбома, и он тоже хотел стать сопродюсером. Он легко мог бы это сделать, но его нельзя было затащить в студию, чтобы он пел, а тем более продюсировал. Винс — один из тех парней, на которых нельзя давить слишком сильно. Если он нашел время прийти и сделает что-нибудь нормальное, то просто радуйтесь и берите что дают.

Была ли Памела Андерсон рядом во время записи?

Ну, во время записи альбома Памела устроила нам парочку хороших деньков и парочку очень дерьмовых. Каждую пятницу она приходила в студию с бутылкой водки и объявляла: «Так, ребята, сегодня пятница, поэтому вы должны напиться». Она настаивала, чтобы Томми напивался каждую пятницу. А через несколько месяцев она как ни в чем не бывало появляется в эфире шоу Джея Лено и говорит: «Мой муж алкоголик». Тогда я подумал: «Что она несет?»

Что происходило у вас в голове во время работы над альбомом? Были ли мысли: «Вытащите меня из этого кошмара»?

Приходилось несладко, потому что бывало так, что у меня было два сопродюсера, а иногда всю работу приходилось делать в одиночку. В конце концов я был готов завыть. Я никогда этого не забуду, потому что мама сидела рядом со мной на Рождество, а я разговаривал с Никки по телефону. Я говорил: «Если ты не придумаешь первый сингл получше, то твоей карьере конец, и через шесть месяцев ты будешь винить во всем меня». А он говорит: «Нет, я знаю, что делаю, все будет как надо. И это идеальный первый сингл». В тот момент я был уверен, что воссоединившиеся Mötley Crüe не произведут фурор только из-за слабого материала. Если бы у них была правильная пластинка, они легко могли бы стать дважды или трижды платиновыми.

И вы решили умыть руки?

А что еще оставалось сделать? Устаешь постоянно говорить: «Нет, нет, нет» и бесконечно спорить с людьми. Когда первый сингл забуксовал, мне позвонил Никки и сказал: «Кажется, мы выпустили не тот сингл». «Ты мудака кусок!» — закричал я на него. В любом случае это не имело значения, потому что к моменту выхода альбома Mötley Crüe стали знаменитостями такого масштаба, какого, наверное, не могли представить в самых страшных кошмарах. Для меня это было очень странно, потому что внезапно их личная жизнь стала важнее их музыки.

Томми с танцовщицей Джойси, тур Greatest Hits, 1999

Знаете, что самое ужасное в любви? Несмотря на все произошедшее, я чертовски скучал по ней. И она по мне. Так что через несколько дней после освобождения из тюрьмы я оказался в квартире, которую она сняла, уехав из моего дома, и трахал ее на моей старой кровати, чуваки. Мы больше не встречались, но и не расстались до конца. Это превратилось в одни из тех отношений, которые просто необходимо прикончить, чтобы больше не страдать. Мы мешали друг другу жить и встречаться с другими людьми, но в то же время не могли насытиться друг другом.

Во второй или третий раз, когда мы встретились после тюрьмы, она стала капать мне на мозги, потому что думала, что я увлечен одной из ее горячих подружек. Она часами напролет носилась с воплями по дому. Я пытался отшутиться, но это только больше ее злило. Я пытался не обращать на нее внимания, и это привело ее в бешенство. Я пытался вразумить ее, а у нее из ушей уже валил пар. Наконец, я больше не мог этого выносить. Я не знал, как унять галдеж. Я схватил со стола вазу, разбил ее об пол, сказал: «Ты ебаная засранка» и ушел. Как же я расстроился. Я не мог избавиться ни от этой сумасшедшей женщины, ни от сумасшедших чувств к ней, и ничего не помогало. Мне нужно было убежать от этого дерьма, отвлечься, убрать шум. Зачем я вообще тратил время на эту суку, которая меня подставила?

Поэтому я отправился в гости к другу по имени Седж, который был настоящим наркоманом уровня Никки, мать его, Сикса. Он напивался, сидя на диване.

— Эй, братан, кольни-ка меня, — умолял я. — Прямо сейчас я не хочу ни черта чувствовать.

— Без проблем, — сказал он, потирая пальцы и пытаясь щелкнуть ими, но был слишком обдолбан, чтобы приложить достаточное усилие.

Я закатал рукав, обвязал себя куском медицинской резиновой трубки на столе и ждал, пока он приготовит шприц. Я видел, как он опустил его в ложку и набрал два кубика.

— Братан, мне до тебя далеко, — сказал я ему. — Я не занимаюсь этим на постоянке. Это может быть слишком для меня.

— Да не переживай ты, — вяло огрызнулся он. — Все в порядке. Поверь мне, чувак. Я наркоман. Я знаю, что делаю.

— Черт с тобой. Делай что хочешь.

Эти слова «Поверь мне, чувак. Я наркоман» должны были стать для меня тревожным звоночком. Ну типа он был гребаным наркоманом, чуваки, так что, конечно, его аппетиты были больше моих.

Он погрузил иголку мне руку, выпустил два кубика в организм, вытащил иглу и снял жгут. Я попал в ебучий рай. Я был так охрененно счастлив. Я ничего не чувствовал. Тело расслабилось, слова «Бобби» и «Браун» исчезли из сознания, и поток удовольствия вырвался из моего сердца и затопил тело. Я откинулся на диван и закрыл глаза.

Во время гастролей с Кораби по Европе мы попали на пресс-конференцию в Италии. Там была феноменально красивая итальянская журналистка, которая встала и сказала: «Никки, я хочу задать вам вопрос». У нее были пухлые губы, вызывающие шевеление в штанах, струящиеся русые волосы, и вся она была похожа на Ракель Уэлч, игравшую роль Похоти в фильме «Ослепленный желаниями».

— Вы когда-нибудь благодарили Бога за то, что он сделал вас таким красивым?

— Нет, — ответил я ей. — Я проклинаю его за то, что он сделал мой член таким маленьким.

После пресс-конференции она пригласила меня выпить с ней кофе, чтобы мы могли поговорить еще.

— Ну, ты же знаешь, что я женат, — сказал я ей.

— Нет, нет. Мы просто разговариваем, — сказала она, все еще пугающе смахивая на Похоть. — Может быть, мы встретимся завтра.

— Позвони мне.

На следующее утро, вместо того чтобы позвонить в мою комнату, она постучалась в дверь. Я встал с кровати, открыл дверь, и она бесцеремонно ворвалась внутрь, выпрыгнув из сапог, юбки и обтягивающего свитера. Ее тело — это что-то с чем-то: идеальная золотисто-смуглая кожа, волосы словно из рекламы шампуня, которые каскадом ниспадали на полные груди в красном пуш-ап бюстгальтере. Мои труселя распирало от утреннего стояка. Она повалила меня на кровать и сказала: «Давай проверим, действительно ли Бог проклял тебя», и мы начали кувыркаться. Но как раз в тот момент, когда я собирался присунуть ей, она сказала:

— У тебя ведь есть резинка?

— Не-а.

— Тогда я сейчас вернусь, — сказала она и скользнула в свою одежду.

Когда она ушла, я на мгновение задумался: что я делаю? Чуть не трахнул эту цыпочку. Я женатый человек, у меня есть дети. Переспать с этой очень красивой итальянкой, от которой у меня крыша едет, — пустая трата времени. Я переоделся, пошел через холл в комнату Мика и стал подсматривать, как она возвращается с резинками и стоит у пустого номера.

Когда я очнулся, обстановка вокруг полностью изменилась. Лицо какого-то мужчины в белых очках находилось в дюйме от моего, и первые слова, которые он произнес, были: «Тебе повезло, что ты жив, сынок. Очень, очень повезло».

Я понял, что нахожусь в каком-то наркотическом сне, проморгался и попытался понять, что происходит: «Где я?»

Мне никто не ответил. Чувака не было. Я не был уверен, был ли он лишь видением, психом или духом-хранителем, пытавшимся передать мне послание. Я был в белой комнате, похожей на рай, но в то же время на больницу. Это была… больница. Я не только испытывал сильную боль, но и кожа приобрела оттенок синего. События, произошедшие несколько часов назад, всплыли в моей памяти: этот ублюдок Седж чуть не убил меня.

Позже той ночью ко мне пришли Седж и мой друг по имени Даг. Седж бросил на кровать пакет с одеждой и сказал:

— Ти, мы забираем тебя отсюда.

— Почему, чувак?

— Потому что, если ты останешься здесь еще дольше, гребаные СМИ узнают об этом и устроят веселье. Так что заткнись и иди за мной. Доверься мне.

В полубессознательном состоянии я знал, что слышал эти слова раньше, но не мог вспомнить где. Седж и Даг вырвали трубки из моих рук и отсоединили провода, прикрепляющие меня к различным аппаратам, предназначения которых я совершенно не понимал. Я боялся, что одна из этих трубок или проводов поддерживает во мне жизнь и, если они выдернут одну из них, чуваки, я умру. Но потом я понял, что если мне хватало осознанности для беспокойства об этом, то со мной, наверное, все в порядке. Они помогли мне надеть штаны, ботинки и футболку, затем мы побежали по коридору и вышли из больницы так быстро, как только могли. Никто нас не остановил, никто не сказал ни слова, и никто никогда об этом не узнал, включая Бобби.

В следующий раз мы с Бобби увиделись в канун Нового года, два дня спустя. Я вместе со своими лучшими братишками пошел в клуб под названием «Asylum», и нас там встретила Бобби. Мы сидели в кабинке, пили шампанское и вели себя как психи. Через час наступит 1995 год, и мы, вероятно, будем слишком обдолбаны, чтобы даже понять, какой сегодня день. Вдруг подошла официантка и сказала:

— Томми, вот рюмка «Голдшлягера»[40]. Это вам от Памелы Андерсон.

— Памелы Андерсон?

— Да, она одна из владельцев клуба.

— Она здесь?!

— Она вон там.

Официантка указала на столик в углу, где сидела Памела в окружении друзей. Я не мог поверить, что не заметил ее раньше. Она была одета во все белое, ее волосы были самого идеального оттенка блонд, который я когда-либо видел, ее зубы практически светились, когда она смеялась, и она так выделялась среди всех вокруг, что казалось, будто на нее сверху направлен луч прожектора. Я поднял рюмку, сделал что-то банальное, как будто подмигнул или улыбнулся, и залпом опустошил ее. Затем взял целую бутылку «Кристаля» и выпил ее, как счастливый поросенок. Оторвавшись от бутыки, я подошел к столику Памелы и навел шороху.

— Привет, Памела, я Томми, — сказал я учтиво. — Но, думаю, ты знаешь, так как прислала мне выпивку, — продолжил я не так учтиво. — Спасибо.

Мне нужно было как-то реабилитироваться после такой глупой фразы. Поэтому я протиснулся в кабинку, перелез через колени ее подружек и занял место рядом с ней. Затем схватил ее лицо и просто провел языком, от подбородка до виска. Возможно, сделай я такое на трезвую голову, то показался бы ей каким-нибудь навязчивым кретином. Но я был под экстази, так что все хорошо, и в моей шалости не было злого умысла — все было невинно, преисполнено любви и жажды единения со всем человечеством. Она, мать ее, рассмеялась и, глазом не моргнув, повернулась и лизнула лицо девушки рядом с ней. Потом, блядь, все за столом начали лизаться по кругу.

Когда ты под экстази, то Джоан Риверс выглядит как Памела Андерсон, так что представьте, как выглядела для меня Памела Андерсон. Она была так прекрасна, что я даже не мог заставить себя думать о том, чтобы осквернить ее мыслями о похоти. Я просто пялился на нее всю ночь, а она просто смотрела в ответ. Мы, наверное, говорили о чем-то несколько часов, но я не помню, о чем. Я осознал, что полночь миновала, только через десять минут, когда Бобби прошла мимо стола и сказала со всей стервозностью, на которую способна: «С Новым годом».

Она хотела выпустить в меня весь гребаный яд, накопившийся в гландах, но моя защитная экстази-система была слишком сильна. Я пожелал Бобби счастливого Нового года, а затем повернулся к Памеле. Не хотел, чтобы у нее сложилось впечатление, будто мы с Бобби встречаемся, тем более что наши отношения не привели ни к чему, кроме передозировки и ночных звонков в полицию (знал бы я тогда, что меня ждет). Я был готов к переменам и, Боже, как же надеялся, что Памела окажется в центре этих перемен.

В час тридцать, весь вечер находясь под прицелом недовольного взгляда Бобби, Памела сказала, что ей пора уходить. Ее друзья устали и хотели домой. За весь свой многолетний опыт я так и не придумал, как отделить женщину, которую хочу, от ее доставучих друзей, которым скучно, потому что они не получают никакого внимания. Я проводил Памелу до машины ее подружки Мелани, в десятый раз за вечер попросил у нее номер (и в конце концов получил его) и впился в нее жадным, блядь, слюнявым поцелуем. Я обнаглел от экстази и шампанского. Позже я узнал, что, когда Памела закрыла дверь машины, первое, что сделала Мелани, — это посмотрела на нее и сказала:

— Даже не думай об этом.

— Что ты имеешь в виду? — попыталась невинно спросить Памела.

— Послушай меня: этот парень — чертов маньяк.

Памела виновато улыбнулась. Мелани посмотрела на нее и сказала еще раз, чтобы убедиться, что до нее дошло: «Не смей!»

На этом мой опыт свиданий вслепую практически исчерпывался. Я встретил косоглазую Джину Дэвис, потом не менее косоглазую Мег Райан. Но с последней все-таки переспал.

Томми женился на Памеле Андерсон, поэтому ощущал себя чуть ли не Господом Богом.

— Чувак, ты должен перестать встречаться с обычными девушками, — сказал он мне. — Ты должен встречаться с кем-то, кто понимает тебя, кто живет в таком же плотном графике, кто проходит через такое же дерьмо, как и ты. Тебе нужен кто-то знаменитый. Полистай журнал и найди кого-нибудь интересного.

Я подошел к газетному киоску и взял «Details» и «Premiere». Дрю Бэрримор показалась мне забавной; Синди Кроуфорд была конфеткой напоказ; а Дженни Маккарти выглядела дикой девчонкой, которая могла бы рассмешить меня в постели. Я набросал шаблонное письмо и попросил Ковача разослать его по факсу каждому из менеджеров знаменитых девушек, не обращая внимания на то, что Дженни Маккарти встречалась со своим менеджером. Я не только не получил ни одного ответа, но эти факсы аукнулись мне в будущем.

Когда мы заканчивали работу над альбомом, я увидел экземпляр «Плейбоя» с фотографией какой-то блондинки из «Спасателей Малибу». Я отметил, что она симпатичная, но больше ни о чем не подумал. На следующий день Томми сказал:

— Пэм хочет тебя кое с кем познакомить.

— О нет, с кем? С каким-нибудь косоглазым Дэвидом Хассельхоффом?

— Нет, с девушкой, с которой снимается в «Спасателях Малибу». И она горячая штучка, чувак.

Я не очень хотел встречаться с какой-то самовлюбленной актрисой, поэтому отнекивался от этой затеи. Кроме того, я никогда не нравился Памеле, и, когда пытался подружить ее с Брэнди, это было все равно что смешать масло с водой. Но, как обычно, вмешался Скотт Хамфри и сказал, что если я не хочу идти на свидание, то он пойдет.

Проклиная себя за то, что решился на очередное глупое свидание вслепую, я поехал на съемочную площадку «Спасателей». Стоя неподалеку, я смотрел, как снимают сцену возле спасательной вышки, когда на площадку вошла женщина с красивыми светлыми волосами и в цветочном пареро. Это была та самая женщина, которую я видел в «Плейбое».

— Это она, чувак, — подтолкнул меня Томми.

— Быть не может. Эта девушка никогда бы не пошла со мной на свидание.

Я представил, как она скучает, пока я рассказываю за ужином о работе над Generation Swine. Я был уверен, что меня отошьют, и подумывал улизнуть, чтобы избежать неловкости. Она была слишком добропорядочной и адекватной для такого грязного ублюдка, как я.

После съемок я пошел по длинной грунтовой дороге к пляжу и встретил ее на полпути, где Пэм нас и познакомила. Ее звали Донна, и выглядела она максимально незаинтересованной. Она даже не взглянула на меня, просто кивнула и пошла к своему трейлеру. Думаю, меньше всего ей хотелось связываться с татуированным героиновым бабником с тремя детьми, который явно еще не отошел от неудачного брака.

Я вернулся в трейлер Пэм и стал ждать, размышляя, не слишком ли поздно сбежать. Донна явно думала о том же, потому что вошла внутрь и сказала: «Знаешь что? Я не могу идти. Мне нечего надеть».

Все, что было у Донны, — это длинная, свободно сидящая пижама, которую она надевала на работу. «Просто надень ее, — сказал я. — Прекрасно подойдет». Она бросила на меня злобный взгляд, вышла из трейлера и вернулась через десять минут в пижаме.

— Отлично, — сказала она. — К черту. Поехали.

Свидание вслепую уже было катастрофой. Томми и Пэм поехали к «Dragonfly» в своем «Шевроле Субурбане». Я следовал за ними в своем «Субурбане», а Донна ехала сзади в своем «Ниссане Патфайндере». Стереотипное свидание в Лос-Анджелесе, которое проводилось в виде автоколонны. Я постоянно делал резкие повороты и мчался на желтый свет, надеясь, что она потеряется. Когда мы подъехали к «Dragonfly», я уже не видел ее в зеркале заднего вида. Я в безопасности. Но через минуту после того, как я вышел из машины, она остановилась позади меня. Я влип.

Мы посидели на террасе и начали разговаривать. После этого пошли в клуб, где все были навеселе и танцевали. Но мы остались трезвыми и разговаривали в углу о музыке и о наших детях. Честно говоря, я неплохо проводил время.

Около полуночи я отвел ее к машине. У меня заканчивались темы для разговора, поэтому я рассказал ей о своем доме и бассейне, который строю.

— О, правда, бассейн? — зевнула она, притворяясь заинтересованной.

— Да, и он будет в форме киски. Я всегда хотел бассейн в форме киски, чтобы можно было… Не важно.

Она закатила глаза, и я понял, что вся надежда на то, что у нас что-то будет, вылетела в форточку. Я был так смущен, что даже не попытался поцеловать ее.

Однако, вернувшись в свой большой, отрезанный от мира дом, я почувствовал себя таким одиноким и пустым, что позвонил ей. Я хотел провести с ней еще немного времени и проверить, действительно ли она такая классная, как я думал. Мы договорились на следующий вечер пойти в один ресторан в Малибу под названием «Bamboo».

В то утро я повел своих детей на ярмарку в Малибу, где столкнулся с Томми и Памелой. Памела была беременна их сыном Брэндоном, и ее лицо покраснело от гнева. Томми, пьяный в стельку, шел позади нее, и она явно была в бешенстве. Я сказал ей, что собираюсь снова встретиться с Донной, и она покровительственно погладила меня по голове.

Я оставил детей у Брэнди, переоделся в единственную приличную одежду и заехал за Донной. За ужином с лапшой в «Bamboo» я начал испытывать чувства, которые были то ли настоящей любовью, то ли просто навязчивой идеей. Я не был уверен, особенно после того, как так быстро и так неудачно влюбился в Брэнди. Мне было страшно смотреть на Донну, потому что я нервничал от одного взгляда на ее красоту.

Когда она вышла в туалет, к столу подошли парни, чтобы поздравить меня с тем, что я встречаюсь с такой красоткой. Двенадцать лет назад я бы ни о чем таком не подумал. Но брак лишил меня чувства собственного достоинства.

В отличие от моих косоглазых свиданий, с Донной мне хотелось пойти на пляж и проговорить с ней всю ночь. У нас было так много общего: мы оба из маленьких городков, оба любили детей, и она считалась в мире секс-символом «Спасателей Малибу», а меня, наверное, считали таким же в рок-н-ролле. Но в глубине души мы оба знали, что мы просто ботаники, сраные неудачники из школы, которым повезло. Наконец я сказал Донне:

— Слушай, я живу за углом. Хочешь пойти ко мне домой? У меня есть немного вина, мы можем расслабиться, полюбуешься на бассейн в форме киски, который я строю.

— Хорошо, если это близко, — сказала она.

— Конечно, это займет всего минуту.

До дома было двадцать пять миль, и я знал это. Она ехала за мной на своем «Патфайндере» по шоссе Тихоокеанского побережья до Канан-Думе. Когда мы въехали на холмы, она посигналила, чтобы я остановился.

— Сколько нам еще ехать? — спросила она в отчаянии.

— Мы почти приехали.

Я вел ее через Вестлейк-Виллидж и Норт-Ранч, надеясь, что ей не надоест и она не повернет назад. Наконец мы въехали на мою подъездную дорожку.

— Что это за чертовщина? — спросила она, увидев мой особняк Скруджа Макдака.

Она вошла, села на диван за десять тысяч долларов, который заставила меня купить Брэнди, и начала пить вино. Я был слишком ошеломлен, чтобы прикоснуться к бокалу. Я не мог поверить, что такая красивая девушка сидит на моем диване в этом доме, который ассоциировался у меня только с браком, детьми и худшим студийным опытом в моей жизни. Это было так неправильно, но я получал дикое удовольствие. Я хотел поцеловать ее, но даже не знал, где и как начать, ведь так давно этого не делал. Я был таким неудачником, Фрэнком Феранной-младшим. Наконец, как настоящий задрот, я спросил: «Можно тебя обнять?»

Она разрешила, и я растаял в ее объятиях на пять минут. Я зарылся головой в светлые волосы и просто потерял себя, как какой-нибудь старый, развратный, сентиментальный дурак, впервые за полвека вдыхающий аромат восемнадцатилетней девушки.

Она выпила почти все вино, и я предложил ей остаться на ночь. Испугавшись, что она заподозрит неладное, я быстро добавил, что буду спать в своей спальне, а она может занять комнату для гостей. Я провел ее в свободную комнату, и не успел уйти, как она потянула меня на кровать. В трезвом состоянии я мог наслаждаться каждой секундой и каждой лаской. Когда мы кувыркались, я сходил с ума от вожделения. Пожалуй, я обладал грацией пса, который, сношает дверную ручку. Прошло так много времени с тех пор, как я в последний раз касался красивой женщины, которая мне действительно нравилась и которую я уважал. Я безумно хотел ее трахнуть, но понимал, что в таком перевозбужденном состоянии это продлится всего секунду, а потом она возненавидит меня, потому что я буду самым отстойным любовником в ее жизни.

— Мне нужно идти в свою комнату, — сказал я ей.

— Нет, — прошептала она. — Останься.

Я был измотан, потому что не привык ложиться так поздно, но вместе с тем был так возбужден от того, что лежу рядом с этой красоткой в трусиках, что мне потребовалось несколько часов, чтобы заснуть. Когда я проснулся, солнце уже взошло, а ее не было рядом.

Я скатился с кровати, надел халат и застал ее курящей сигарету на веранде с видом на будущее место моего огромного бассейна в форме киски. Она стояла спиной ко мне и смотрела на многомиллионные особняки моих соседей. «Что ты делаешь?» — спросил я, переступив порог веранды.

Она удивленно обернулась и увидела меня, уродливую рок-звезду в халате, которая неуклюже появилась из огромного мраморного дома, освещенного восходящим солнцем. Напоминало сцену из фильма «Лицо со шрамом».

— Это слишком для меня, — сказала она. — Я ухожу отсюда.

— Ты не можешь, не можешь уйти, — умолял я.

Она схватила остатки одежды и побежала к своей машине, пока я, в одном халате, предлагал ей все сокровища мира, если только она останется. Она выехала с подъездной дорожки, а я стоял там один, прекрасно понимая, что, должно быть, чувствовала косоглазая Джина Дэвис, когда я от нее сбежал. Я был монстром, который под действием вина стал привлекательным для этой девушки на каких-то два часа. Я сел на кровать и начал писать: «Она так боится любить / Я так боюсь ненавидеть / Отчего же она убегает сейчас?»

Песня называлась «Afraid», и она была о нас обоих. Менее чем за 48 часов я прошел путь от отвращения к этой девушке до влюбленности в нее, от разбитого сердца до отвращения к самому себе. Я заснул на несколько часов, а потом оставил ей сообщение. Нарушив все правила, как заставить женщину захотеть тебя и не показаться ей слишком нуждающимся, я сказал ей, что давно не чувствовал себя таким живым, и умолял ее позвонить мне. Она позвонила и извинилась за свой испуганный побег. По ее словам, она была так пьяна, что даже не могла вспомнить, занимались ли мы сексом. Я сказал ей, что мы трахались всю ночь и что после этого она сказала, что я лучший из всех, с кем она когда-либо спала.

После еще нескольких свиданий, когда все уже начало налаживаться, Донна с визгом въехала в мой подъезд и набросилась на меня, размахивая факсом, который я написал. Оказалось, что менеджер и бойфренд Дженни Маккарти работал с менеджером Донны. И когда он узнал о новом мужчине в жизни Донны, он предъявил письмо, которое я написал Дженни Маккарти с просьбой о свидании. Внезапно в глазах Донны я из одинокой милой рок-звезды превратился в звезду-бабника.

Что еще хуже, тем же днем мы играли с моим сыном Ганнером, когда в дом ворвалась Брэнди, заявив, что сегодня ее очередь проводить с ним время. Ганнеру было весело у меня дома, и он не хотел уходить, но Брэнди была непреклонна. Крики и слезы сына ее совершенно не волновали. На глазах у Донны и Ганнера она начала орать и унижать меня. Я рванул в свою комнату, зарядил девятимиллиметровый пистолет и поклялся, что на этот раз я сделаю это. Я собирался засадить пулю в башку этой суке с холодным сердцем. Я слышал крики Ганнера, которые гулко разносились по дому. Все мои логические схемы отключились, и разум потемнел от гнева.

Я выбежал в коридор, но Донна поймала меня. «Успокойся, Лицо со шрамом», — сказала она.

После нескольких минут споров я отдал ей пистолет и поспешил в комнату сына. Но Брэнди и Ганнера нигде не было. Она успела уйти с ним. Я рухнул на кровать Ганнера и разрыдался. Я был полным кретином. Я, наверное, навсегда отпугнул Донну.

По часовой стрелке слева направо: Сторми, Никки, Ганнер, Деккер, Донна Д'Эррико и Райан Д'Эррико.

Но в девушках есть одна забавная особенность: чем больше ты делаешь ошибок, тем больше им нравишься. За этими дурацкими факсами и моей неконтролируемой истерикой она разглядела, что я потерянный маленький мальчик, которому очень нужна помощь. Поэтому она начала мне помогать. На следующий день она пришла ко мне домой с подарком: пятнадцать компакт-дисков под названием «Сделай свое семейное древо». Я ввел свое имя, затем имя отца. CD-привод завибрировал, и на экране появились имена моих родителей. Под ними было мое имя и имя моего брата, Рэнди Феранна. Подождите! Мой брат Рэнди? У меня не было никаких братьев.

Никто не думал, что это сработает. Но какое-то время все было чудесно. Мы с Памелой были чертовски счастливы, и создавалось впечатление, что мы идеально подходим друг другу по характеру. Больше всего на свете она хотела ребенка, а ведь об этом же я мечтал со времен брака с Хизер. А с Памелой было намного легче и веселее. Вместе мы придумывали всевозможные идеи — от мебельных компаний, которые хотели открыть, до линий одежды и киносценариев. Вместо того чтобы сдерживать наши амбиции, наш брак только придал им новый импульс. Ее мать и брат в конце концов извинились и поддержали наш брак, и все было хорошо. За исключением фотографов, которые следовали за нами повсюду.

Я не очень понимал папарацци, потому что никогда не сталкивался с подобным безумием с Хизер. Тогда все было более цивильно. Но отношения с Памелой открыли для меня совершенно иной уровень слежки. Фотографы выскакивали из кустов, когда мы выходили из дома, и пускались в скоростную погоню за нами по автостраде. Я не мог понять, куда людям столько ее фотографий? Я бы еще понял, будь мы голыми на пляже, но что такого захватывающего в том, что мы шли по улице или выходили из машин?

Повсюду, куда бы мы ни шли, кто-то кричал «Памела!» или «Томми!», и, если мы оборачивались, тут же загорался миллион вспышек. Если мы не обращали внимания, нас начинали освистывать и оскорблять. Это превратилось в нездоровую игру по придумыванию изощренных схем, чтобы избежать назойливых фотографов: мы посылали нашу помощницу в блондинистом парике или меняли машины, чтобы сбить их со следа. После нескольких недель такого дерьма мы начали относиться к папарацци как к ничтожным слизнякам. Мне хотелось раздавить их всех: дело не столько в навязчивости, сколько в отсутствии человеческого уважения. Когда у Памелы случился выкидыш и она потеряла нашего первого ребенка (проклятие семьи Ли, как сказала моя мама), папарацци так хотели сделать фотографии, что подрезали машину скорой помощи по дороге в больницу. Черт, чуваки, я мог смириться с тем, что они пытаются сорвать наши вечеринки, но врезаться в машину скорой помощи — это уже перебор.

Этот случай выбил меня из колеи, ведь я так долго хотел детей. Я очень завидовал Никки, потому что у него были чертовски красивые детишки. Всякий раз в гостях у него я превращался в двухлетнего ребенка и часами играл с ними. Мне нравилось возвращаться в то время моей жизни, когда все было невинно и бессмысленно.

После выкидыша у Памелы я на несколько месяцев погрузился в депрессию. Чтобы развеяться и подбодрить нас, Памела устроила вечеринку-сюрприз за триста тысяч долларов по случаю моего тридцатитрехлетия. Когда я пришел домой в тот вечер, она сказала: «Я хочу, чтобы ты оделся как король!»

Она схватила большой пурпурный халат и сумасшедшую корону, а визажист покрыл меня белой пудрой, делая меня похожим на Ворона или на кого-то в этом роде. Памела нарядилась в цирковой костюм, нахлобучила большую шляпу, взяла меня за руку и вывела во двор, где остановился туристический автобус, украшенный праздничными баннерами. Внутри девять лилипутов скандировали: «С днем рождения!», шампанское лилось рекой, и меня встретила дюжина моих друзей, одетых в платья.

Мы ехали десять минут до одного местечка под названием «Ранчо Семлера». Выйдя из автобуса, я оказался в своем личном фильме Феллини. Два дорожки огня простирались на сотни футов передо мной. Карлики были повсюду, извещая тоненькими голосами: «Добро пожаловать в Томмиленд, добро пожаловать в Томмиленд, хи-хи-хи», попутно разворачивая красную ковровую дорожку между линиями огня. В это время откуда ни возьмись выскочили всевозможные клоуны и акробаты, подбрасывая в воздух конфетти. Я еще даже не был под наркотиками, но чувствовал себя так, будто словил мощный приход.

Памела-укротительница львов повела меня и моих друзей по ковровой дорожке. Впереди нас гигант на ходулях в костюме дьявола прошел через клубок карликов, раздвигая их, как Моисей море. За ним была большая вывеска «Томмиленд» с безумным клоуном на ней. Подойдя к вывеске, я понял, что Памела устроила для меня целый парк развлечений. Там были чертово колесо, американские горки, акробаты в коробках, львы в клетках и генераторы мыльных пузырей. А дальше возвышалась огромная профессиональная концертная площадка с барабанами и другими всевозможными инструментами. Также на сцене стоял мой рояль, который Памела украсила золотыми листами с изображением рыб кои и коваными железными ножками. На вечеринку заглянули гребаный Слэш и ребята из Guns N' Roses, а также наш друг Бобби из Orgy и его тогдашняя группа Electric Love Hogs. Памела пригласила чуваков из Цирка дю Солей, который мы обожали, и включила на звуковой системе нашу любимую группу Radiohead. Там были всевозможные изысканные блюда, дизайнерские наркотики, танцоры с Таити, балинезийские ударники, светотехника, а также команда с 35-миллиметровой пленкой и отдельным грузовиком, чтобы все это задокументировать. В три часа ночи Памела принесла мне торт с Могучей, мать ее, Мышью, потому что, как вы помните, ему всегда достается красотка, а потом мы все играли в футбол с карликами.

Это была невероятная вечеринка прямиком из ада. Но в конце ночи, когда я был в хлам от наркотиков и алкоголя, на ранчо приехала дюжина машин скорой помощи.

— Что, блядь, происходит? — запаниковал я, схватив Памелу.

— Не волнуйся, — сказала она. — Я арендовала машины скорой помощи, чтобы отвезти всех домой, потому как знала, что гости будут слишком обдолбанными, чтобы садиться за руль.

В семь утра меня принесли в мою спальню на королевских носилках.

Я всегда говорил ей, что однажды, когда я больше не буду играть в рок-группе, а она закончит с актерством, мы откроем компанию по организации вечеринок. Она получала огромное удовольствие от организации безумных, тщательно продуманных вечеринок, которые проходили без сучка и задоринки.

Спустя десять дней Памела сообщила мне, что находится на четвертой неделе беременности. Как же я был счастлив, чуваки. Мы хотели провести естественные домашние роды без лекарств. Никаких страшных больничных ламп и никаких ужасов родильного отделения, когда тебя шлепают по заднице, взвешивают на холодных железных весах и колют иглами. Брэндон Томас Ли родился на свет в 3:02 утра 6 мая 1996 года под тихую музыку, при свечах и под присмотром двух акушерок. Для Памелы это были семнадцать часов родов, а для меня — четыреста сигарет. Слезы хлынули потоком, когда я увидел, как этот человечек вышел из моей жены прямо в той гребаной спальне, где мы его зачали. Это был самый счастливый день в моей жизни, а полчаса спустя я сел за пианино, и песня «Brandon» сама выплеснулась из меня.

Переполненный счастьем, я еще не мог понять, что у всего этого есть обратная сторона. Мы с Памелой так быстро стали родителями, что даже не успели построить прочные отношения. Если взять время, которое занимают родительские обязанности, и приплюсовать время, посвященное карьере, то практически не остается ни одной свободной минуты. Много позже я спросил ее:

— Почему мы не уделяли больше внимания нашим отношениям?

— Мы не могли, — ответила она. — Я была беременна.

Когда вы влюблены в кого-то, то больше всего на свете вам хочется сделать ребенка, который состоял бы из равных частей вас и вашего любимого человека. Но, как только вы это делаете, ваша любовь летит в мусорную корзину. Потому что, родив ребенка, вы создаете себе величайшего соперника, человека, которого ваша жена будет любить больше, чем вас. Если отношения между мужем и женой строятся на определенных условиях (контракты, брачные лицензии, анализы крови), то отношения между матерью и ребенком строятся на безусловной любви. Получив то, чего мы хотели больше всего на свете, — прекрасного мальчика (а вскоре и второго сына), мы обрекли наши отношения на верную гибель еще до того, как они по-настоящему начались.

Кроме того, были и другие факторы, не зависящие от нас. Мы с Памелой ужинали и перелистывали телевизионные каналы, когда наши имена упомянули в какой-то новостной программе. На экране появился чувак из «Тауэр Видео», расставляющий на полках видеокассеты. И мы сразу поняли, о чем шла речь.

За несколько месяцев до этого мы решили отдохнуть и отправились в пятидневное путешествие на лодке по озеру Мид. Как обычно, я взял видеокамеру. Мы не планировали снимать порно, а просто задокументировали отпуск. Мы посмотрели кассету один раз, когда вернулись домой, а потом положили ее в сейф. Сейф представлял собой двухсоткилограммовую громадину, спрятанную под ковром в контрольной комнате моей студии в гараже, где мы записывали часть Generation Swine.

Мы с Памелой провели то Рождество в Лондоне, пока в доме велись кое-какие ремонтные работы. После этого я закончил запись в подвале и демонтировал студию. Когда мы убрали ковер, я увидел лишь пустое место там, где когда-то стоял сейф. Бока и замки были целыми и невредимыми, так что наверняка действовал кто-то изнутри. Ключи были только у моего помощника и строителей, среди которых, если подумать, был электрик, в прошлом порнозвезда, хорошо знающая этот бизнес. Как я понял, они, должно быть, подняли сейф с помощью крана, отнесли его в один из своих домов, где вскрыли или взорвали дверь. Вероятно, они искали там оружие и драгоценности, но в итоге овладели всем личным, что было важно для нас: от семейных реликвий до фотографий.

Я был так напуган, что уволил помощника и натравил адвокатов на строительную компанию. В следующий миг мне позвонил торговец порнухой из компании «Internet Entertainment Group». Он сказал, что купил кассету и собирается транслировать ее в Интернете. Мы попросили адвокатов Памелы направить им письмо-предупреждение, но оно не пришло вовремя. Поскольку эти засранцы схватили нас за яйца, юристы и менеджеры посоветовали нам, что лучший способ минимизировать ущерб — это подписать контракт, в котором говорилось, что мы неохотно разрешим одноразовую трансляцию в Интернете, но при условии, что они не будут продавать, копировать или ретранслировать видео. Вряд ли кто-то увидит видео в Интернете, а мы сможем вернуть кассету и начать все сначала.

Поэтому, как только мы увидели в новостях, что полки в «Тауэр» заполнены, мы поняли, что парень нарушил соглашение и растиражировал кассету, которую, кстати, нам так и не вернул. Я тут же позвонил адвокату, и мы обратились в суд.

Все это происходило в очень трудное для нас время. Мы с Памелой постоянно ссорились. Попытки завести детей, продолжить карьеру, которая нас пожирала, наладить новые отношения и справиться с непрекращающимся шквалом чуши в прессе оказались более сложной задачей, чем мы могли ожидать.

Перед рождением Брэндона между нами прогремела громкая ссора. Когда наш мир начал рушиться, мы стали сверхчувствительны к малейшим изменениям в настроении друг друга. Если один говорил или делал что-то не так, другой кипел от ненависти и обиды. Мы постоянно ссорились из-за пустяков. «Ты маленький эгоистичный ребенок, который не думает ни о ком, кроме себя», — проворчала Памела однажды вечером из-за какой-то мелочи, которую мы раздули до вселенских масштабов. Я уже и не помню, из-за чего был сыр-бор.

— Я не собираюсь об этом говорить, — огрызнулся я в ответ. — Это не имеет никакого значения. Мне надоело тратить наше время на споры.

— Ты никогда не хочешь ни о чем говорить, — негодовала она. — Раньше я думала, что ты такой милый. Ты обманул меня.

И с этими словами она выбежала из дома и отправилась ночевать в свою квартиру. Несколько часов спустя раздался звонок. Я поднял трубку, ожидая услышать Памелу на другом конце. Но со мной заговорил какой-то мужчина. Он представился врачом и сказал, что Памела проглотила полбутылки аспирина у себя дома и потеряла сознание. Ее обнаружила на кровати подруга, которая пришла к ней переночевать и утешить ее. Я поспешил в больницу, хотя передозировка, вероятно, была не столько попыткой самоубийства, сколько просьбой внимания. Но это сработало, потому что я даже не представлял, как сильно на нее влияли наши разногласия.

Чтобы сбить газетчиков со следа, но оставить им хоть какую-нибудь новость, мы выпустили заявление для прессы, в котором сообщалось, что Памела поступила в больницу с симптомами гриппа, но потом выяснилось, что на самом деле она беременна.

Я изо всех сил старался сохранять спокойствие после этой драмы. Но это становилось все труднее на фоне ужасных новостей. Сначала компания «Internet Entertainment Group» начала продавать запись, на которой Памела занимается сексом с Бретом Майклсом из группы Poison. Затем судья по нашему делу о видеозаписях закрыл нам с Памелой все вопросы, касающиеся личной жизни, и разрешил продажу пленки, потому что решил, что ее содержание достойно освещения в печати. Меня это взбесило, потому что я не желаю, чтобы мои дети когда-нибудь увидели у друзей кассету, где их звездные родители трахаются.

В конце концов я сдался и посмотрел видео. Я не увидел ничего особенного: это действительно просто запись нашего отпуска. Там есть совсем немного секса. Однако это не помешало легендарному порноактеру Рону Джереми попытаться уговорить меня сняться для него в порнушке. Думаю, если моя карьера музыканта провалится, я всегда смогу стать порнозвездой.

Томми с сыном Диланом

«Здравствуйте, я звоню Рэнди. Я думаю, что вы мой сводный брат. Если ваш отец — Фрэнк Феранна, не могли бы вы перезвонить мне? Я не знаю, умер он или жив. Мою мать звали Диана. А меня зовут Никки, или Фрэнк».

Так звучало сообщение, которое я оставил Рэнди Феранне. Через час мне перезвонила его жена и сказала, что смутно помнит, как ее свекор упоминал о сводном брате. Я поговорил с Рэнди позже тем же вечером. Он был на четыре года старше меня, управлял курортом в Сан-Хосе и вырос на пластинках Mötley Crüe, хотя и не подозревал, что пляшет под музыку своего кровного родственника.

— Я знал одну женщину по имени Диана, — сказал он, — и слышал, что у нее есть сын от моего отца. Но он никогда не упоминал о тебе. Мой отец — наш отец — был бабником и яростным алкоголиком. По слухам, он был настоящим дикарем.

— Но жив ли он? — спросил я. — Я хочу поговорить с ним.

— Он умер на Рождество. В 1987 году. У него случился сердечный приступ в душе.

Рэнди сказал мне, что наш отец похоронен в Сан-Хосе. Мне очень хотелось встретиться с отцом после всех этих лет, просто посмотреть на него и узнать больше о том, кто я, кем стану и даже к каким болезням генетически предрасположен. Больше всего мне хотелось узнать, почему он всю жизнь избегал меня. Поскольку он лежал в земле, я решил, что на этом все закончилось. Наверное, хорошо, что я не застал его живым, потому что тогда на меня снова посыпались бы упреки и я еще сильнее бы озлобился. Я вспомнил, с каким оптимизмом летел в Сиэттл, чтобы воссоединиться с матерью, но в психиатрической больнице меня ждала параноидальная женщина, которая никогда не простит меня и которую я никогда не смогу простить.

Донна уговорила меня до конца следовать плану и примириться с отцом. Его смерть — это не преграда, решил я, а преимущество, потому что с того света он ничего не мог мне ответить. Так что мы полетели в Сан-Хосе и посетили его могилу. Донна взяла видеокамеру и сняла, как я иду по кладбищу, нахожу его надгробие и плюю на него.

— Пошел ты! — орал я на него. — Сукин сын, ты ушел от меня, когда мне три года. Даже не попрощался. А потом вернулся с санками, будто это все исправит. Ты даже не задержался, чтобы увидеть меня. Почему ты вообще это устроил?

Я просидел там целый час, обвиняя его в своей поганой жизни. Пока я перечислял все свои злоключения — побег от матери, кражу одежды у бездомной девушки, драку с копами возле «Whisky», передозировку во «Франклине» — вся эта мизантропия и саморазрушение сводились к одному, к огромной ране, которая кровоточила всю мою жизнь, потому что отец бросил меня. Он не только бросил меня в три года, но и отвернулся от меня, когда я обратился к нему за помощью шестнадцать лет спустя.

Когда я вернулся домой, мы вот-вот должны были отправиться в тур Generation Swine. Я решил раз и навсегда покончить с чувствами к отцу на сцене. Вместе с Крисом Вренной из Nine Inch Nails я написал басовую партию, в которой солировал на фоне различных атмосферных музыкальных дорожек, а на заднем плане мелькали слайды. Это были изображения эмбриона, рождающегося ребенка, моя милая детская фотография и фотография, на которой я был счастливым маленьким ребенком в маске на Хэллоуин. Затем музыка утихала, и на двух экранах шириной сорок дюймов вспыхивали слова: «брошенный», «пустой», «героин», «разрушение». Затем музыка прекращалась, и появлялся большой знак вопроса, как бы говорящий: «Почему я?» или «Что дальше?». В завершении произведения я издавал на бас-гитаре атмосферные звуки и короткие минорные мелодии, а на заднем плане проигрывался фильм, который мы с Донной сняли на могиле отца. В первый вечер, когда я исполнял соло, мои глаза наполнились слезами. После этого поклонники за кулисами сказали, что тоже плакали, потому что и их бросили отцы. Конечно, были и те, кто просто говорил, что я ненормальный и должен разобраться со своими проблемами. Но это и был мой способ справиться с ними.

Именно через Рэнди я узнал о своей родной сестре Лизе. Мама всегда говорила мне, что Лиза ушла из дома и не хотела, чтобы кто-то в семье ее нашел или навестил, поэтому я и думать позабыл о ней. Рэнди не мог поверить, когда я рассказал ему об этом: Лиза даже не была способна принять такое решение. У нее был синдром Дауна, и она более тридцати лет жила в каком-то приюте, он не был уверен, где именно. Она была слепая, немая, не могла ходить, одеваться и кормить себя. Пока я носился по миру, беспокоясь о своей группе и о том, какие наркотики могу ввести в свою систему, она все это время сидела в инвалидном кресле в каком-то интернате. Я поклялся разыскать ее, когда закончится тур Generation Swine, и сделать все, что в моих силах, чтобы обеспечить ей лучший уход, который можно купить за деньги.

Я не мог понять, почему мать никогда не говорила правду. Всю жизнь я мотался по миру, как перекати-поле. Родители были потеряны для меня, а что касается детей, то каждый день я боролся за то, чтобы сохранить их, пока Брэнди очерняла меня в суде (что было совсем не сложно, учитывая мое прошлое). С опозданием в тридцать лет я наконец-то узнал, что у меня есть брат и сестра.

Восемь лет трезвости, шесть лет брака и груз ответственности, который ложится на плечи, когда воспитываешь троих детей, — все это впервые прочистило мою голову. И когда я огляделся вокруг, меня посетило откровение: моя жизнь — полный отстой. Я стал злее, чем когда бы то ни было, и мне снова захотелось накуриться, но у нас в туре было правило: каждый раз, когда кого-то ловили пьяным или под кайфом, он должен был заплатить штраф в двадцать пять тысяч долларов. Мы хотели показать лучшее шоу, а не блевать и падать в обморок на сцене. Чтобы исключить жульничество, мы наняли парня, который проводил выборочные анализы мочи. Винс, конечно же, попался в течение первых двух недель.

Трезвый тур Swine должен был стать нашим большим воссоединением. Весь мир должен был подскочить и начать скандировать Mötley Crüe только потому, что Винс вернулся. Но горькая правда заключалась в том, что мы все еще не стали теми самыми Mötley Crüe. Конечно, все участники были на месте. Но турне обернулось полным крахом. Дорожки метронома, бэк-треки и эффектов, пытавшиеся имитировать студийные эксперименты альбома, делали нас больше похожими на роботов, чем на группу. Когда мы играли «Live Wire», я чувствовал прилив воодушевления, потому что песня звучала естественно. Когда мы играли «Find Myself», мне казалось, будто я попал в караоке. Хотя Винс вернулся в группу и пел, я прекрасно видел, что он несчастлив.

Как и предсказывал Ковач, отчасти проблема заключалась в том, что Elektra кинула нас на рекламу, продвижение и маркетинг. А с нашим моральным духом, который был на уровне плинтуса — Томми хотел все модернизировать, Мик все еще злился, потому что мы потеряли веру в него, Винс горел в финансовом аду, а я увяз в семейных проблемах, — Elektra было не так уж сложно добавить соломинку, которая сломала бы спину Mötley. Мы никак не могли этого допустить: сломавшись, мы подарим им двенадцать миллионов долларов; а если мы останемся вместе, они будут должны нам двенадцать миллионов.

Elektra вскоре перестала платить нам, надеясь еще больше загнать нас в долги и отчаяние. Они пытались добраться до нас через наших жен и адвокатов, сея неуверенность в будущем группы. Они даже попробовали капать нам на мозги через менеджера Памелы, говоря ей, что Томми был главной звездой Mötley Crüe и ему лучше пуститься в сольное плавание. Они подбирались к нам со всех сторон. Так что мы начали войну: с нашей точки зрения, тур Generation Swine был не просто попыткой продвинуть альбом и группу, а способом заставить лейбл обратить на нас внимание, дать нам денег и освободить нас от контракта, чтобы мы могли делать, что хотим.

Поэтому я прямо со сцены заставил зрителей скандировать: «В жопу Elektra». Я договорился об интервью в журнале «Spin» только ради возможности назвать Сильвию Рон «пиздой» в печати. Я был намерен стать самой большой занозой в ее заднице. В конце концов, именно этот лейбл сделал все свои деньги на рок-н-ролле (на нас, на Metallica, на AC/DC), но теперь отвернулся от этой музыки. Elektra были так тупы, что одновременно с давлением на нас выкинули английскую группу Prodigy, потому что считали, что у этой группы нет перспектив. Менее чем через год Prodigy подписали многомиллионную сделку с Maverick Records и стали первой техно-группой, чей альбом стал номером один в Америке.

Мой план заключался в следующем: так насолить Elektra, чтобы они сделали все для нашего ухода. Сейчас я понимаю, что это, вероятно, не лучшая тактика. Я совершил ошибку, перейдя на личности в отношениях с Сильвией, поэтому она почувствовала, что ею злоупотребляют и пользуются. Это привело ее к мысли, что я злой и заслуживаю всего, что получаю. Она еще сильнее стала закручивать гайки, не задумываясь о том, что у нас были дети и дома, и мы все впервые в жизни испытывали трудности с их содержанием. Это был ужасный период. Я все еще многого не знал о бизнесе, о том, как он работает и как глубока корпоративная нора. Я никогда раньше не переходил дорогу звукозаписывающему лейблу и не представлял, что Mötley Crüe может оказаться между винтиками машины, которая хотела нас раздавить.

В то же время я перестал понимать, что представляют собой сами Mötley. Я был так зол на отца, на бывшую жену и на лейбл, что моя темная, безумная сторона взяла верх. Для шоу Generation Swine Томми нашел несколько контрабандных записей, на которых люди совершают самоубийства и сгорают заживо. Это был жуткий материал, а идея состояла в том, чтобы показать эти зверства во время нашей суицидальной песни «Flush». Тогда зрители поймут, что, какими бы несчастными ни были, им все еще неплохо живется. Но, когда я посмотрел на аудиторию во время песни, все они выглядели испуганными. Я слишком поздно вспомнил, что подростки идут на концерт Mötley Crüe не для того, чтобы задуматься о собственной смертности; они идут на концерт в надежде, что им отсосут на заднем сиденье машины.

И вот, когда наш дух не мог быть ниже, а отношения с Elektra не могли испортиться еще сильнее, Винс снова решил уйти из группы.

Я был сыт по горло Томми, который относился ко мне по-мудацки с момента присоединения к группе. Я был сыт по горло этими дурацкими правилами. Внезапно мы превратились из самой порочной, помешанной на вечеринках группы в самую строгую, самую трезвую группу в мире. Мы пытались быть трезвыми во время тура Dr. Feelgood, но тогда у нас ничего не вышло. Поэтому я не видел причин, почему это должно сработать сейчас. Я люблю время от времени выпить коктейль, и мне не нравится, когда за него приходится платить двадцать пять тысяч долларов.

Мой приятель владел большим самолетом «Гольфстрим» и был достаточно любезен, чтобы доставить нас на наше шоу в Сан-Франциско. После он собирался подбросить нас на нашу следующую остановку: Бойсе, штат Айдахо. Тур по Западному побережью завершался, и я подумывал об уходе, потому что гораздо веселее выступать одному, чем играть в группе, чей репертуар почти полностью состоял из гранжевых песен в стиле новой электроники, так еще и с полицией трезвости и засранцем Томми Андерсоном Ли, капающим на мозги. Я вернулся в группу не для того, чтобы быть несчастным; не это мне обещал Ковач, когда на коленях упрашивал вернуться в родную гавань. Так что после шоу я выпил, пошел в стрип-клуб и поехал домой на такси. Очевидно, на следующий день Никки оказался в точно таком же такси, узнал от водителя, что я выпил, и позвонил мне в номер, требуя двадцать пять тысяч долларов. Я сказал ему, что не собираюсь давать деньги каждый раз, когда он открывает рот. В следующий момент в дверь моего номера постучал парень с анализом мочи. Я сказал ему, чтобы он отвалил или я надеру ему задницу.

Группа собиралась в холле в четыре часа дня, чтобы отправиться в Бойсе. Я спустился и сказал Томми и Мику, что мне надоело это дерьмо и я планирую свалить в конце гастролей по Западному побережью. Никки стоял с Донной и своим дедушкой у стойки регистрации, и я подошел к нему, чтобы сообщить новость.

— Я ухожу, — сказал я. — Я больше не могу заниматься этим дерьмом.

Никки обернулся и спросил:

— Почему? Это из-за того, что ты не можешь быть честным?

Он заставил меня передумать. Вместо того чтобы уйти во время перерыва в туре, я собирался уйти прямо сейчас.

— Иди на хуй, я ухожу отсюда, — огрызнулся я. — Было весело снова познакомиться с тобой. Счастливого пути домой.

Он отдал пиджак жене, вручил сумку деду, повернулся ко мне и спокойно сказал: «Эй, Винс, если ты собираешься уходить, почему бы тебе не взять это с собой в поездку?» Затем ударил меня апперкотом в челюсть. Я не мог поверить: такой реакции я ожидал от Томми, а не от Никки. Думаю, за время гастролей он накопил много злости из-за разногласий с Сильвией Рон, проблем с отцом, которые пытался решить на сцене, и десятимиллионного иска от бывшей. В тот момент он выплеснул все это на меня. В адреналиновой ярости он повалил меня на землю, схватил за шею и впился ногтями, крича, что вырвет мне голосовые связки, а наш тур-менеджер Ник Куа в ужасе смотрел на это.

Я крупнее Никки и в гораздо лучшей форме, поэтому зарядил ему прямо в лицо и отшвырнул. Я вышел из крутящихся дверей и направился в отель моего друга-пилота, расположенный в паре кварталов оттуда.

— Давай вернемся в Лос-Анджелес, — сказал я ему.

Мы взяли такси до аэропорта и застали всю группу в зоне ожидания. Видать, они думали, что все в порядке, что мы выместили злость и как ни в чем не бывало собираемся полететь в Бойсе. Мы с пилотом прошли мимо них. Никки, Мик и Томми подхватили сумки и последовали за нами. «Ждите здесь», — сказал я им. Затем я поднялся на борт самолета, закрыл дверь, сел рядом с иллюминатором и показал им средний палец. Это было мое лучшее выступление за все время тура.

Ник Куа предсказуемо постучался в дверь. Я впустил его.

— Мы можем как-нибудь уладить это? — спросил он.

— Нет, — сказал я ему. — Делайте что хотите. Летите в Бойсе. Возвращайтесь в Лос-Анджелес. Мне все равно. Я еду домой.

Через час я уже был в отеле «Пенинсула» и выпивал. Потом вернулся домой, схватил Хайди, повалил на кровать, хорошенько оттрахал и лег спать, с удовольствием осознавая, что группа все еще торчит в аэропорту.

Ребята застряли там на восемь часов в ожидании коммерческого рейса. В итоге они отменили концерт в Бойсе и вернулись в Лос-Анджелес. Джордан Берлиант, наш менеджер, продолжал названивать мне домой с Никки на линии, но я отказывался с ним разговаривать.

Наконец, после пары дней, когда я наслаждался свободой делать все, что вздумается, я согласился на одну из тех встреч, так любимых нашими менеджерами. Мы сели на два вращающихся стула в их кабинетах, лицом друг к другу, как двое детей, которых родители заставляют мириться. С тех пор как Томми и Никки выгнали меня из группы в ту дождливую ночь шесть лет назад, мы никогда толком не говорили о наших проблемах. Мы просто убрали их под ковер и не замечали, надеясь, что они исчезнут. Но в конце концов под ковром скопилась такая гора грязи, что мы постоянно спотыкались об нее, пытаясь ходить. Когда мы сидели там, у меня наконец появилась возможность сказать ему то, что накопилось за все эти шесть лет.

— Твоя проблема в том, что ты очень надменный, — сказал я ему. — Ты говоришь с людьми свысока, как будто они тебе не ровня.

— Наверное, я могу быть таким.

— Ты порой так хуево относишься к ребятам в группе. И я говорю не только про себя: ты обращаешься с Томми как с ребенком и делаешь вид, что Мика вообще не существует. Ты управляешь группой, как ебучий диктатор, и все всегда должно быть по-твоему. Но порой ты ни черта не понимаешь, ведь это ты выставил нас дураками перед «Rolling Stone», потому что не знал, кто такой Гэри Харт. Тебе не помешало бы слушать других людей.

В течение часа мы сидели там и вскрывали наши старые раны.

— Тогда я хочу, чтобы ты завязал с этим дерьмом, — сказал он мне. — Я могу смириться с пьянством. Может быть, мы даже сможем прекратить анализы мочи. Но я не хочу, чтобы ты говорил мне, что не собираешься пить, а потом давал заднюю и нажирался. Я не хочу, чтобы ты врал мне и злился на меня каждый раз, когда заходит разговор об этом. Мы покрываем твои долги, и я не против этого. Но каждый вечер приходится участвовать в идиотском балагане, потому что ты пытаешься что-то от нас скрыть. Из-за этого мы на тебя злимся. Твоя ложь приносит этой группе больше вреда, чем выпивка.

— Тогда вот что я тебе скажу. Я могу пообещать вам, что никогда не буду пить перед шоу и не позволю выпивке мешать делам группы. Но, когда у меня есть свободное время, ты должен позволять мне делать все, что я хочу, и не допускать, чтобы какой-то парень стучался ко мне в дверь в девять утра с баночкой для мочи. Если ты перестанешь вести себя как полицейский, я перестану чувствовать себя заключенным и начну честно говорить об этом.

— Хорошо, — сказал он. — А я постараюсь больше слушать окружающих и не быть таким высокомерным, потому что не всегда знаю, как будет правильно для всех. Мы все равно были бы лучшей группой, если бы слушали друг друга. Прости. В последнее время мне пришлось через многое пройти.

— Вот почему мы должны ладить и держаться вместе. Потому что, если честно, ты — это все, что у меня есть. Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо в мире.

Выпустив шесть альбомов и исколесив мир в бесконечных турне, мы с Никки оставались очень разными: я был расслабленным пляжным бездельником, любящим гольф и гонки; он был нездоровым рокером-одиночкой, любящим наркотики и андеграундную музыку. Я любил носить шорты и шлепанцы, а он всегда был в черной коже и сапогах. Но после того разговора мы с Никки стали лучшими друзьями. Мы стали неразлучны. Спустя семнадцать лет мы наконец по-настоящему полюбили и поняли друг друга, и с тех пор нам всегда удавалось договориться. Эта ссора — лучшее, что когда-либо случалось с нами.

На следующий день мы перенесли концерт в Бойсе, прилетели туда на самолете моего ошарашенного друга и сыграли лучший сет за весь тур. После того как мы завершили наше последнее выступление, я сделал группе лучший подарок, на который только был способен, — записался в реабилитационный центр в Малибу и бросил пить.

Сейчас я все разложу по полочкам, чуваки.

С тех пор как Винс вернулся в группу, я был недоволен тем, что мы движемся в обратном направлении. Ситуация усугублялась тем, что мы потеряли поддержку звукозаписывающего лейбла. У меня столько страсти к музыке, чуваки, но, выходя на сцену, я больше ничего не чувствовал. Впервые в жизни я не был в восторге от того, что мы делали. Я оказался в ловушке, а барабанщик, который чувствует, что у него связаны руки, никуда, блядь, не годится.

А потом у меня родился второй ребенок, а отцам, к сожалению, не выдают инструкций. Я читал всякую хрень, пытался вникнуть и научиться быть классным папкой, но Памела постоянно твердила, что я все делаю неправильно. Раньше я был для Памелы номером один. Когда родился Брэндон, я опустился на вторую строчку, ведь маленькому ребенку постоянно нужна мама. Поэтому я блуждал по дому, как человек-невидимка. Я говорил: «Эй, малышка, как ты? Я люблю тебя». А она просто кивала, не обращая внимания. Я просил ее спуститься в гараж и послушать новую песню, над которой работал; она обещала прийти через минуту, а потом совсем забывала об этом. Я не мог даже поговорить с ней, потому что она все время беспокоилась о ребенке.

Когда родился Дилан, я опустился на третью строчку. Теперь я и вовсе перестал существовать. Я не мог с этим смириться. Я парень, который любит дарить любовь и получать ее в ответ. Но дома я только и делал, что отдавал, и ничегошеньки не получил. Затем из Канады прилетели родители Памелы, чтобы помочь с мальчиками. Для детей было замечательно, что бабушка рядом, но родственники были в доме каждый чертов день, круглые сутки напролет, отнимая у Памелы все больше времени. Поэтому, не в силах сделать шаг назад и трезво посмотреть на ситуацию, я превратился в плаксивую, капризную маленькую дрянь. Возможно, это был мой способ стать третьим ребенком Памелы, чтобы получить внимание, в котором тоже нуждался. Теперь ни с того ни с сего мы с Памелой начали постоянно ссориться. Наши отношения постепенно деградировали от чистой любви до любви-ненависти.

Если бы у меня была ясная голова, я бы дал ей передышку и полюбил себя, а не искал одобрения у других людей. Но старые привычки трудно сломать: я всю жизнь искал себя в других людях, ждал, что они скажут мне, кто я такой. Позволив им решать, кто я такой, я стал полностью зависим от мнения других — иначе меня просто не существовало.

День святого Валентина, тот самый день, когда мы должны были думать только о ебаной любви, мы провели в казино «Hard Rock» в Лас-Вегасе. Я попросил флориста усыпать комнату лепестками роз, заказал бутылку «Дома Периньона» и создал идеальное настроение для нашей первой ночи наедине за столько месяцев. Но после нескольких бокалов шампанского Памела стала так волноваться за детей, что даже не могла насладиться моментом. Все, о чем она говорила, — это о кормлении грудью Дилана, а я мог думать только о том, что настала моя очередь сосать титьку. На следующий день мы пошли на выступление Rolling Stones, и все было плохо. После концерта она увидела стриптизершу, которая заговорила со мной, и мы закатили оглушительный скандал прямо посреди казино. Я попытался оттащить Памелу в номер, чтобы гребаные таблоиды не заполнились новостями о нашей публичной ссоре, а она лишь сильнее разбушевалась. Градус гнева повышался, пока она наконец не выбежала из отеля, прыгнула в машину и поехала обратно в Малибу одна. День святого Валентина коту под хвост. Мне пришлось ползти обратно в дом на коленях, умоляя о пощаде.

На следующей неделе я сидел на кухне и готовил ужин для Памелы и детей. Все снова было тихо и спокойно. Мы выпили по бокальчику вина, пока я доставал из холодильника кучу овощей для жарки. Я искал в шкафах сковороду, но не мог найти, потому что гребаная домработница разбросала наши кухонные принадлежности по всему дому. Я был настолько напряжен и взвинчен, что стоило мелочи пойти не так, как я начинал психовать, будто это конец света. Поэтому, не найдя сковороду, я начал хлопать дверцами шкафов и разбрасывать барахло, как маленький ребенок, который плачет, требуя внимания, надеясь, что мамочка придет и решит все его проблемы. Мама Памела пришла, увидела, в каком я настроении, и просто вскинула руки: «Успокойся, это всего лишь сковородка».

Но это была не просто сковородка. Она значила для меня все. Все мое душевное спокойствие и здравомыслие зависело от того, найду ли я эту сковороду. А Памела пренебрежительным отношением к этому вопросу проявляла неуважение к моим чувствам. В моей испорченной эгоистичной голове это означало, что Памела не понимает меня — худший грех, который только можно совершить в отношениях. Я схватил все кастрюли и миски, которые достал, бросил их в большой открытый ящик и закричал: «Это полная херня!»

А потом Памела сказала слова, которые никогда не следует говорить тому, кто выходит из себя, слова, которые только подливают масла в огонь: «Успокойся. Ты меня пугаешь».

Я должен был выйти на улицу и просто посмотреть на звезды, или пойти на пробежку, или принять холодный душ. Но я этого не сделал. Я был слишком поглощен этим моментом, злостью на пропавшую сковородку, которая на самом деле была злостью на наше с Памелой общение, отныне зиждящееся на трех китах: моей неуверенности, ощущении ненужности и страхе.

— Пошла ты! Отвали! Оставь меня в покое! — заорал я на нее, пнув ящик и поранив ногу, как идиот, потому что забыл, что на мне мягкие тапочки.

Вот и все. Мы как с цепи сорвались. Она кричала на меня, я — ей в ответ, и очень скоро начали кричать и дети. Дилан плакал в своей кроватке, и я слышал, как Брэндон голосил из своей спальни: «Ваааааа! Мамочка! Папа! Что происходит? Вааааа!»

— С меня хватит, — сказала Памела, подбегая к кроватке и беря на руки Дилана. Она принесла его в гостиную, взяла телефон и начала набирать номер.

— Ну и кому ты там звонишь?

— Я хочу, чтобы приехала моя мама. Ты меня пугаешь.

— Не звони своей маме. Положи этот чертов телефон. Мы можем разобраться с этим сами.

— Нет, не пытайся меня остановить. И не ругайся при детях. Я им позвоню.

— Твои родители и так постоянно путаются под ногами, черт бы их драл. Это так тупо. Мы можем поговорить и покончить с этим за одну минуту. Посмотри на меня: я спокоен. Я больше не зол.

— Я звоню маме. И перестань ругаться.

Она набрала номер, но я положил трубку. Затем она повернулась и одарила меня мрачным взглядом, который красноречиво говорил, что я самый подлый, самый эгоистичный, самый уродливый и жалкий червяк на всей чертовой планете. Я ненавидел этот взгляд — он означал, что ситуация выходит из-под контроля и никакие извинения и цветы не убедят ее, что я хороший парень, который снова ее любит. Ее психотерапевт дал ей глупый совет не обращать на меня внимания, когда я злюсь, потому что, по его словам, я получал достаточно внимания на сцене. Но он не знал, что я стал рок-звездой, потому что мне нужно было внимание. Молчание смерти подобно. Поэтому, когда Памела начала играть со мной в молчанку — так же, как делали родители, — это лишь ближе подтолкнуло меня к краю пропасти. Тем временем Дилан кричал у нее на руках, а Брэндон все громче и громче вопил из своей комнаты.

Она снова демонстративно взяла телефон и набрала номер родителей. Я хлопнул по трубке: «Говорю же, чтобы ты не звонила ей, черт возьми! Ладно-ладно. Прости. Все это чертовски мелочно».

Она швырнула телефон на станцию, сжала кулак и вслепую замахнулась на меня, угодив половиной кулака в нижнюю челюсть, а другой половиной — в шею, что было чертовски больно. Меня никогда раньше не била женщина, и, как только я почувствовал прикосновение, мои глаза налились кровью. Я изо всех сил пытался разрядить обстановку, но ее усиливающаяся ярость лишь пуще раззадоривала меня. Чем больше я хотел успокоиться, тем больше злился, когда она не давала мне этого сделать. Поэтому, едва она ударила меня, мой эмоциональный счетчик поднялся до красной отметки и затуманил глаза. Словно животное, я сделал первое, что инстинктивно пришло мне в голову, чтобы положить конец этой ситуации. Я схватил ее и крепко сжал. «Да что с тобой такое?» — кричал я, не отпуская ее. И снова моя попытка устаканить ситуацию лишь сильнее испугала ее. Теперь она плакала, дети сходили с ума, а телефон разрывался от звонков, потому что ее родители волновались из-за прерванных вызовов. Моя жареная картошка превратилась в кошмар.

Когда я держал ее, игра в молчанку закончилась. Она вопила все самое гнусное, что только могла придумать, обзывала меня на чем свет стоит, била по всем моим слабым местам. Я и представить не мог, что после той ночи, когда мы влюбленно смотрели друг на друга в «Señor Frog's», все закончится вот так: мы вопили и кричали друг на друга, как демоны. Я отпустил ее, и она побежала в спальню Брендона, словно была любящей матерью, которая должна защитить потомство от жестокого отца. Когда она пробегала мимо, я замахнулся на нее ногой и придал ей ускорение быстрым пинком по заднице.

— Ты чертова сука!

— Ты дрянь!

Я последовал за ней. Я ненавидел ругаться при детях. И так тяжело воспитывать их, когда повсюду папарацци; самое меньшее, что мы могли сделать, — это подать здоровый пример того, как быть родителями. Я направился в комнату Брэндона, чтобы поговорить с ним. Но она взяла его на руки и закрыла собой, пока он плакал.

— Отпусти его, — сказал я. — Я хочу вывести его на улицу. Хочешь посмотреть на лягушек, Брэндон?

За зиму наш пруд на заднем дворе неожиданно наполнился лягушками, и я подумал, что это хорошее место, чтобы отдышаться и расслабиться.

— Убирайся отсюда! — истерично закричала она.

— Послушай, — сказал я, — я отведу его к лягушкам, чтобы он успокоился. Ты останешься с Диланом, чтобы вы двое могли успокоиться. Все просто должны перестать кричать.

Но все продолжали кричать, кроме Памелы, которая больше не разговаривала со мной, что решительно не помогало.

Я взял Брэндона за руку, а Памела потянула его на себя. Внезапно мы начали тянуть его каждый в свою сторону, и все снова распсиховались. Что бы я ни делал, ситуация только обострялась. Борясь за Брэндона, я неловко толкнул ее, и она упала спиной вперед на маленькую доску, покрытую рисунками наших детей. Памела попыталась зацепиться за доску руками, но та развернулась, из-за чего она сломала ноготь.

Не обращая внимания на ее крики, я взял Брэндона за руку и пошел с ним на улицу. Я отвел всхлипывающего ребенка к пруду с лягушками и усадил его рядом с собой. Я пообещал, что мы больше никогда не будем сердиться и повышать голос, если это его испугало. Я взял маленького лягушонка и зажал его в руках. Когда мои руки сомкнулись вокруг него, он начал сопротивляться и брыкаться.

— Вот как папа иногда себя чувствует. Вот почему полезно выходить на улицу, дышать свежим воздухом и очищать голову.

Успокоившись и вытерев слезы, мы вернулись в дом. Я попытался найти Памелу, чтобы извиниться и предложить заказать ужин. Я обыскал все комнаты внизу и не смог ее найти. Я привел Брэндона в его комнату для игр и, когда усадил его с игрушками, услышал голоса позади. Обернувшись, я увидел двух полицейских.

— Повернитесь спиной, мистер Ли, — рявкнули они на меня.

— Зачем?

— Повернитесь.

Я повернулся.

Это было до боли похоже на инцидент с Бобби Браун. Ко мне домой пришли двое копов, которые собирались арестовать меня, что бы я ни сказал. Если для ссоры достаточно двух человек, почему всегда арестовывают только меня?

Я повернулся и почувствовал холод металла на запястьях, после чего раздались два щелчка.

— Вы надеваете на меня наручники? Вы, суки, издеваетесь? Наденьте наручники и на нее. Она ударила меня по лицу.

— Нас это не касается, мистер Ли.

— Но…

Они провели меня вниз по лестнице, мимо гостиной (где я увидел Памелу, сидящую с родителями), через парадную дверь и на заднее сиденье патрульной машины. Затем оставили меня там одного, а сами вернулись в дом, чтобы допросить Памелу. Я успокоился, когда понял, что они, вероятно, просто разделили нас, чтобы допросить каждого наедине. Скорее всего, меня не собирались везти в тюрьму. Через час офицеры вышли из дома. Один из полицейских нес пистолет времен Гражданской войны, который висел у меня на стене в качестве украшения, и, когда я увидел его, мое сердце екнуло. Я знал, что они собираются каким-то образом приплести этот антиквариат к статье о хранении огнестрельного оружия, что нарушает условный срок, который я получил четыре года назад после того, как положил полуавтоматический пистолет в дорожную сумку и по глупости пронес его через рамку металлодетектора в аэропорту.

Не проронив ни слова, полицейские забрались в машину и отъехали от подъездной дорожки.

— Эй, куда вы едете? — спросил я, охваченный паникой.

— Мы едем в центр города.

И снова я почувствовал, как ситуация, с которой, по идее, так легко справиться, выходит из-под контроля и превращается в конкретный гемор.

— Эй, чуваки, вы даже не поговорили со мной. Вы услышали только ее версию событий. А как насчет моей версии?

Они не сказали ни слова. Просто проигнорировали меня и продолжили ехать. И, братцы, я просто, блядь, врезался головой в проволочную сетку, отделяющую переднюю часть машины от заднего сиденья. Я продолжал беспомощно биться о проволоку, крича: «Почему вы, блядь, не слушаете меня? Говорите со мной, черт возьми!» Я снова превратился в ребенка, потому что меня заставляли молчать. А молчание равносильно смерти.

(рэп)→ Страх может заставить человека увидеть

что-то, чего нет,

или услышать что-то,

что не было сказано.

Моя клетка — это «подводная лодка для одного».

Беспокойство — это «самоубийство души».

Если на самом деле

она правда любит меня,

тогда почему,

почему она оставила меня?

И вернется ли она когда-нибудь?

Возможное название альбома: Feardrops From…

5/29/98

«Управляй своими эмоциями, или они будут управлять тобой!»

«Разгневанный человек победит сам себя, как в битве, так и в жизни».

5/31/98 (написано на обороте брошюры под названием «Наш хлеб насущный»)

Памела,

Мне жаль слышать, что ты воспринимаешь инцидент, который произошел с нами, как переломный момент в нашем браке. Это ужасное происшествие. Я наказан за него. Они нас достали! Пресса, стресс, общественность и т. д. Мы позволили им уничтожить нас!

6/1/98

К П. Ли

Можем ли мы откопать это сокровище,

Стоило ли это того удовольствия,

Когда мы писали песни о любви,

Боже, нас разлучили слишком надолго.

Может ли страстное прошлое, которое ушло,

Вернуть к жизни то, что погибло?

Можем ли мы прожить его заново?

Стоило ли это боли?

Я помню, мы встречались

На качелях над пианино,

И ты щебетала красивые слова,

Будто райская птица.

А твои глаза были сине-зелеными и серыми,

Как апрельский день,

Но загорались аметистом,

Когда я замолкал и целовал тебя.

Я помню, что никогда не мог поймать тебя,

Потому что никто не мог сравниться с тобой.

У тебя был волшебный светящийся флот,

Маленькие крылья на ногах.

Я так хорошо помню гостиничный номер,

Веселье под солнцем в Канкуне.

Тот ритм, который играл в гостиной, и «La Boom»

Под теплым февральским солнцем.

Можем ли мы снова это прожить,

Стоила ли того вся эта боль?

Может ли прошлая страсть, которая угасла,

Вернуть ее, или она умерла безвозвратно?

Что ж, если мое сердце должно разбиться,

Любовь моя, ради тебя,

Оно разобьется в музыке, я знаю,

Ведь так разбиваются сердца поэтов.

Но странно, что мне не сказали,

Что сердце может хранить

В своей крошечной тюремной камере

Блаженство рая и все муки ада.

Недатированное письмо Джею Лено[43]

Джей, Памела просила тебя не вмешиваться, но ты все равно это сделал! Пэм сказала, что разговаривала с тобой после шоу и сказала тебе, что расстроена. И сказала, что ты велел ей не волноваться и что это пойдет на пользу ее карьере.

Ничего не хочешь сказать мне по этому поводу? Я считаю, что после такого наша дружба оказалась под серьезным ударом.

Томми Ли

P.S. Тот надежный парень, которым я тебя считал, может вернуться в эфир и извиниться за то, что нанес мне удар исподтишка. Я не предлагаю тебе публично встать на мою сторону, мне это ни от кого не нужно. Ты не знаешь, что на самом деле произошло, и твоя программа не должна обогащаться за счет моей личной жизни!

6/2/98

Памела,

Пожалуйста, отведи Брэндона в сторонку и прочитай ему это, хорошо?

Спасибо.

Брэндон, папа на работе играет на барабанах и хотел бы быть с тобой в этот особенный день. Папа всегда с тобой и всегда готов поддержать тебя сегодня и в любой день. (Возможно, ты еще слишком мал, чтобы понять, но я закладываю зернышки.)

«Ты прекрасен таким, какой ты есть»,

«Любовь — это самое главное на свете»

и «Сейчас это все, что у нас есть».

Так что наслаждайся сегодняшним днем!

С Днем Рождения, Милый.

Я скучаю по тебе!

Твой папа!

P.S. Памела, пожалуйста, обними его очень-очень крепко за меня, хорошо? (Ты даже представить себе не можешь, каково мне пропустить такое.)

6/25/98

«Моя тюрьма»

Эта крошечная комната кажется такой спокойной.

Пахнет затхлой серой в воде.

Она просачивается сквозь стены,

На вкус как смерть,

Пол покрыт липкой слизью, которая

губительна телу и душе.

Я вращаюсь не по кругу, а по квадрату

Из-за формы этой комнаты.

6/26/98

Ах таааак

Была маленькая гейша из Токио,

Сказала, что сможет мне отсосать, так что я сказал: «Поехали!

Йо! Прыгай в мой лимузин,

Возвращаемся в секретный мотель, чтобы поболтать и пососаться».

Черт, мой член начал набухать,

И я налил ей два стакана зелья для снятия трусиков

В надежде овладеть ею,

Чтобы трахнуть ее.

Я понятия не имел, что эта сучка знает кунг-фу.

И тут моя резинка лопнула.

О боже, что это за зеленая слизь?

Я могу подхватить СПИД,

По крайней мере, мне перепало.

Не стоила она того, что я заплатил за эту киску,

Должен ли я бояться?

Нет, просто побрызгаю на член средством от комаров.

Черт, я схожу с ума. Какого хрена я пишу? Надеюсь, никто этого не увидит.

7/28/98

Привет, малыш, вот я сижу в клетке на крыше, и впервые за несколько недель солнце светит мне в лицо. Они пускают меня сюда только в 16:00. И я только что поймал частичку солнца! Жмурюсь от непривычных для меня лучей. Я плакал, потому что грусть и боль, как глубокая рана, постоянно напоминали о том, почему я здесь. Я ненавижу это место и никогда сюда не вернусь.

Боже, как я скучаю по солнечному свету. На днях по телефону я услышал, как ты спросила меня, о чем я мечтаю. И я не решался сказать, потому что не хочу оказаться в неловком положении! Но я бы с удовольствием поделился с тобой, а письмо надежнее, чем телефонный звонок.

Так ты можешь узнать, что я чувствую, не испытывая давления от необходимости что-то ответить.

Я мечтаю, что, когда меня выпустят из тюрьмы… я мог бы увидеть тебя и провести некоторое время наедине или, возможно, найти время побыть вдвоем. У нас так много тем для разговора. Я хотел бы поделиться с тобой тем, как изменится моя жизнь!

Глядя в будущее, я вижу в нем много счастья для Томми. Я также хотел бы поделиться с тобой всем тем, что узнал… Я скучаю по твоим искрящимся глазам. А еще я скучаю по твоим телефонным звонкам! И по твоей улыбке, от которой у меня подкашиваются ноги.

7/31/98

Памела,

Пожалуйста, не пиши мне свои бессмысленные письма! Как ты можешь писать такое дерьмо после того, как трахалась с другим?

Президент может признать свою неверность, а ты нет? Я тебе не доверяю. Пожалуйста, оставь меня в покое. Ты понятия не имеешь, что такое любовь или страсть. Моя любовь сильна. Если бы твоя была такой, ты бы смогла сидеть дома, быть матерью и не снимать трусики! Ты права: тебе нужно держаться от меня на расстоянии — я не хочу смотреть на тебя, меня стошнит. Ты забрала у меня мою мечту — мою семью!!

Я не позволю тебе убить мою мечту, однажды я найду кого-то особенного, кто действительно полюбит меня! И ты права, никогда не будет другого такого мужчины, как я!

Ты говоришь так, будто я заставил тебя это сделать. Думаю, ты просто успокаиваешь себя из-за своей измены, из-за того, что выбрала другого мужчину. Это все твой выбор, не мой!

Ты можешь сказать «Я виновата»? Тебя сожрет чувство вины! Тебе нечего бояться, и уж тем более мальчикам. Я не буду тебя преследовать! Я отвечу на твое письмо позже; ты совершила самую большую ошибку в своей жизни и жизни наших детей!

P.S. Надеюсь, ты не носила крестик, который я тебе подарил, пока тебя трахали.

8/7/98

У меня осталось четыре недели, и мне нужно привести себя в порядок.

Ты можешь поговорить со мной об этом?

Я заслуживаю знать!

Мне нужна правда и ничего, кроме правды!

Я должен принять решение!

Каждая человеческая мысль и каждое человеческое действие основаны либо на любви, либо на страхе. На чем ты основываешь свое решение?

8/16/98

Мягкий, нежный, заботливый.

Кто я? Отец двоих мальчиков; творческая и талантливая личность со страстью к музыке и любовью к жизни и природе, океану и его созданиям; закаты — мое любимое время суток. Я всегда любил детей! Я также любил секс, кино, музыку, быстрые машины, рисование, живопись, водные лыжи, рыбалку, мотоциклы, лодки, походы.

Точно можно сказать, что у меня зависимый характер. Я тоже могу манипулировать, но только в страхе потерять кого-то.

На ком я женился? Памела сексуальная, чувствительная, застенчивая, заботливая, любящая, страстная, иногда сумасшедшая и рассеянная! Она заботливая. Она также властная, замкнутая, закрытая; ей нужно много внимания; ей нужно жить! Надо выходить на природу и наслаждаться. Я не могу вспомнить, когда мы в последний раз гуляли вместе. Я часто просил, но ответа нет!

Не вини себя, Томми.

8/16/98

О, Боже! Я только что услышал голос Памелы по телефону. У меня на глаза навернулись слезы. Я так по ней скучаю! Возвращаясь к теме прогулок — мы часто оказывались в ловушке (заложники собственной славы). Никто не понимает, каково оказаться в ловушке в тюрьме без семьи! Боль невыносима! Кристи провела несколько часов с Пэм вчера вечером, и у нее не было никакой информации для меня. Облом. Я был бы рад любой весточке! Накануне я два часа разговаривал с Кристи. Она должна была упомянуть обо мне. Тишина убивает меня. (Я будто вернулся в детство: тишина.)

9/1/98

Я буду рядом с тобой, что бы ни случилось.

Когда я выйду:

Карате

Стейк

Ванна

Гавайи

Когда я выберусь отсюда, я хочу сделать несколько вещей: съесть стейк. Долго смотреть на закат на пляже. Долго принимать ванну с большим количеством пузырьков (с тобой тоже было бы здорово… Ха-ха… Правда, с тобой и впрямь было бы отлично). Несколько уроков карате и снова бокс. А еще семь дней на Гавайях.

Пэм, я хочу, чтобы ты знала, что я всегда буду рядом с тобой, даже если у нас ничего не получится… Несмотря ни на что, хорошо?

9/4/98 (написано на стикере)

Люби

Оставайся сосредоточенным

Будь сильным

Какие именно меры были предприняты?

Мой друг Боб Прокоп, владелец магазина бриллиантов на Родео-Драйв, забрал меня из тюрьмы на своем здоровенном охренительно крутом «Бентли».

— Чем хочешь заняться первым делом? — спросил он.

— Чувак, я убил бы за сигарету. А потом, будь добр, отвези меня в свой пляжный домик.

Мы ехали по шоссе: со всех сторон проносились машины. После почти четырех месяцев одиночного заключения этот мир казался мне слишком перегруженным. Я закурил «Американ Спирит» и зажмурился, чтобы не заблевать всю машину.

Боб привез меня к себе домой в Марина дель Рей прямо у воды. Он вылил в джакузи полбутылки пены для ванны и сказал: «Наслаждайся, братан». Я буквально разорвал одежду, прыгнул в воду, откинул голову назад и просто просидел так два часа, глядя на звезды. Я забыл, каково это — погружаться в настоящую, а не метафорическую горячую воду. Самая большая роскошь в мире.

Около четырех часов утра я попросил его отвезти меня домой. Я так скучал по своему дому и кровати. Памела и дети съехали, поэтому в доме было тихо и пусто, исчезли игрушки и практически вся мебель. Я пробрался сквозь темноту к кровати, где родился Брэндон, и отключился на два дня. В тюрьме всегда было трудно заснуть из-за топота, разговоров, грохота и стука, который гулко отскакивал от бетонных стен.

Когда я проснулся, мой дом был полон людей. Все эти чуваки пришли поприветствовать меня. Они целовали меня, обнимали и хлопали по спине. Но мне было так непривычно находиться среди людей, что я не знал, что сказать. Я улыбался, но в душе мне хотелось заползти под камень и спрятаться. Я уже и забыл, каково это, когда к тебе относятся иначе, чем с враждебностью и подозрением. Мне рано было веселиться, быть счастливым и беззаботным. Я все еще испытывал невероятную боль на душе.

Я попросил у суда разрешения поехать на Гавайи и просто, блядь, полежать на песочке. Я взял с собой Скотта Хамфри, сидел на пляже и ничего не делал, пока постепенно сознание не вернулось на планету Земля. Я заново учился общаться с людьми, и в конце концов моя улыбка вернулась. Мне больше не нужно притворяться. Но мир уже не был таким, каким я его покинул. Теперь все смотрели на меня равнодушно: люди проходили мимо и шептались: «Вон тот урод, который бил свою жену». Мне было очень стыдно, и потребовалось некоторое время, чтобы понять, что не весь мир ополчился против меня.

Памела позаботилась о том, чтобы оформить развод до моего освобождения. Семейная жизнь, подарившая мне самые большие радости и страдания, теперь окончательно разрушена. Я не мог понять, почему она так поступила со мной и с детьми. Но было ясно, что, несмотря на все письма и телефонные звонки, она не хотела иметь со мной ничего общего. Шансов на примирение не было никаких, особенно если учесть, что она встречалась с Келли, мать его, Слейтером. Такой поворот событий вкупе с новостью о том, что она переделала татуировку на обручальном кольце, изменив «Томми» на «Мамочка», оказался для меня таким мощным ударом, что позже я удалил свою обручальную татуировку. Я просто хотел стереть это дерьмо с пальца и изменить свою жизнь. Мне пришлось стать отцом-одиночкой, чего мне никогда не хотелось. Родители всю жизнь прожили вместе. Отец, которому было семьдесят четыре года, страдал от миеломы и рака крови. Мама, которая была намного моложе, проводила дни и ночи, ухаживая за ним. Я хотел, чтобы в моей жизни появился человек, который способен на такое ради меня, человек, которому и я мог отплатить тем же. Но хуже всего то, что мне не разрешали видеться с детьми без назначенного судом надсмотрщика. Мне было очень жаль Дилана и Брэндона, потому что они понятия не имели, кто все эти посторонние люди и что происходит.

Вернувшись домой с Гавайев, я задернул шторы, запер двери и достал записи автоответчика, которые сделал в тюрьме. Я пригласил к себе одного маленького грязного уличного рэпера по имени ТиЛо, которого встретил, когда его старая группа (hed) P.E. выступала на разогреве у Mötley Crüe во время гастролей Generation Swine. И мы начали работать над нашим собственным проектом, Methods of Mayhem. Я погрузился в работу, посвящая ей каждую минуту свободного времени, ежедневно засиживаясь до четырех или пяти утра и обращаясь ко всем, с кем всегда хотел работать.

На мой день рождения друзья устроили для меня вечеринку, потому что я уже несколько месяцев толком не отдыхал. Кто-то пригласил Кармен Электру, мы встретились и начали дурачиться. Она вышла замуж за Денниса Родмана четыре месяца назад, но они уже практически разошлись. Я несколько раз разговаривал с ней по телефону, и через две недели, когда я собирался отправиться с Mötley в турне Greatest Hits, мы начали встречаться. Она соврала Родману, который, по ее словам, изменял ей с двумя женщинами одновременно, что собирается навестить больных бабушек и все в этом духе, а сама тайком отправилась с нами в дорогу. Нам приходилось тайно ввозить и вывозить ее с шоу и из отелей — если бы информация просочилась в таблоиды, нас ждало то еще веселье. Мы с ней оказались двумя беглецами после двух самых безумных браков знаменитостей этого года. К тому же, когда Памела ушла из «Спасателей Малибу» ради съемок в собственном сериале «V.I.P.», Кармен пригласили ей на замену.

Деннис Родман подал на развод, но это не значит, что он хотел, чтобы с его бывшей встречался кто-то другой. Поэтому он начал преследовать группу и появляться на концертах. Нам пришлось сказать охране не пускать его всеми способами. Как ни парадоксально, несмотря на все мои безуспешные попытки встретиться и поговорить с Памелой после освобождения из тюрьмы, как только просочилась информация о том, что я встречаюсь с Кармен, она снова начала звонить мне.

Когда Томми выпустили из тюрьмы, он даже не удосужился позвонить никому из группы. Я только через три дня узнал, что он на свободе. А узнал я об этом потому, что кто-то увидел его в торговом центре. Я был в ярости. Я навещал его почти каждую неделю. Делал все возможное, чтобы он оставался в здравом уме. Даже начал кампанию по сбору писем, чтобы добиться его досрочного освобождения. И когда он даже не сообщил мне о своем освобождении, это было похоже на плевок в душу.

Я позвонил ему и спросил:

— Что за дела? Почему ты не сказал мне, что вышел?

— В чем проблема? — рассердился он. — Я не обязан отчитываться перед тобой.

На протяжении всего турне Greatest Hits, которое последовало за этим, он оставался холодным и равнодушным. Томми стал живой бомбой замедленного действия, тикающей от обиды. Взрыв был лишь вопросом времени. Поэтому, когда все ополчились против Винса после драки в аэропорту, я понял, что происходит на самом деле: Томми подливает масла в огонь. Конечно, Винс по-идиотски повел себя с нашей пиарщицей. Но Томми только усугубил и без того плохую ситуацию, схватив Винса за шею. В самолете после этого Томми очень разнервничался и начал плакать, а Винс отсел как можно дальше, дулся и возмущался. Они были как два маленьких ребенка.

Подобное происходило между нами миллион раз. Но, несмотря на все ссоры, мы все равно оставались группой. Все мы совершали ошибки. Все мы иногда были засранцами.

В самолете я рассказал им о новых правилах игры:

— Слушайте, сейчас мы оказались там, где давно хотели быть: у нас есть свой лейбл. Так что мы можем переиздать наши старые альбомы со всеми неизданными треками, которые просили фэны, записать новый альбом чистого рока, а к сентябрю 2001 года взять отпуск и поработать над сольными проектами.

Но Томми это не устраивало. Вернувшись в Лос-Анджелес, он наотрез отказывался говорить с Винсом и мириться. А Винс отказывался говорить с Томми. Оба были неправы, но ни один из них не хотел этого признавать. Я знал, что если бы они просто сели за стол, как мы с Винсом после нашей ссоры во время тура Generation Swine, то могли бы решить все свои проблемы. Но максимум, что я смог сделать, — это уговорить Томми закончить тур.

— Хорошо, — сказал он мне. — Но я хочу собственный автобус. И я хочу собственную гримерку. И даже не думай посадить меня на один самолет с этим придурком. Я не хочу видеть этого мудака, пока не зажгутся огни. А когда мы сойдем со сцены, лучше, блядь, отведи его в одну сторону, а меня — в другую. Я не хочу столкнуться с ним. Потому что, чувак, я за себя не ручаюсь.

Когда мы вернулись домой после тура, позвонил друг и сказал, чтобы я включил радио KROQ. Там шло интервью с Памелой Андерсон. Она сказала, что они с Томми снова вместе и что Томми решил уйти из Mötley Crüe, чтобы записать сольный альбом.

Вот так я узнал, что Томми покинул группу: от Йоко Оно на KROQ. Я принялся звонить Томми, но он не отвечал на мои звонки. Я заходил к нему домой, но он не открывал дверь. Я писал ему письма, бумажные и электронные, но он никогда не отвечал. Его просто не было, как будто не существовало двадцати лет дружбы и музыки. Это было очень больно. Но теперь боль прошла.

Я пожаловался своему врачу на то, что мне трудно заснуть и еще труднее заставить себя подняться с постели утром.

А он на это ответил: «У вас депрессия».

Я и без доктора был в курсе. Я страдал от депрессии годами. Каждый день я испытывал адскую боль и был истощен от многолетних разъездов на тысячи километров с группой, участники которой до сих пор ссорятся, как малые дети. Все это превращалось в какой-то бред. Когда Томми вознамерился уйти из группы, я решил так: коли уж тебе не нравится то, чем занимаешься, то ты не выкладываешься по полной. И тогда начинаешь обижаться на людей, которые, по твоему мнению, сдерживают тебя, и каждая мелочь раздувается до размеров слона, как это случилось в аэропорту с Винсом. Поэтому, если Томми хочет уйти из группы, пусть уходит и сам разберется, прав был или нет. Например, когда я был в White Horse, мне постоянно твердили, что я не могу играть так же хорошо, как остальные, поэтому я последовал инстинкту и ушел, чтобы заниматься тем, чем действительно хочу. И, в конце концов, именно я смеялся последним. Кто знает, что будет с Томми?

От депрессии врач прописал мне «Золофт» и «Велбутрин». Я пошел домой с мыслями, что смогу избавиться от сонливости, бросить курить, набраться энергии, выйти на улицу и заняться чем-нибудь полезным. Куда там. Я принял таблетки и мгновенно оказался в другом измерении. Ночью я просыпался в панике, думая, что меня похищают инопланетяне или преследуют призраки. Но я оглядывался вокруг, и рядом никого не было. Вдруг с потолка начало капать странное дерьмо, а из луж на полу выросли непонятные фигуры.

Я позвонил доктору и рассказал ему о произошедшем, а он посоветовал продолжать принимать лекарства — организм скоро перестроится. Три недели подряд я находился в состоянии безостановочного кислотного трипа. Каждый день я все больше терял рассудок. Идя по бежевому ковру, я видел, что отпечатки моих ботинок фосфоресцировали оранжевым светом. Я был уверен, что сейчас что-то произойдет, и я либо покончу с собой, либо достану один из своих пистолетов и перестреляю весь район. Я знал, что мозг соображает неправильно, но ничего не мог с этим поделать.

Наконец я пошел к психиатру, и он поставил мне диагноз «шизофрения». Депрессия казалась пустяком по сравнению с шизофренией. Психиатр выписал мне еще одни таблетки, чтобы уравновесить действие других лекарств. А потом позвонил моему ортопеду и сказал, чтобы тот отменил мои обезболивающие, которые я принимал для спины, потому что беспокоился, что я становлюсь наркоманом. Я никогда не был наркоманом — мне хватало десятидневного запаса таблеток на месяц. Но теперь благодаря всем этим врачам стал шизофреником и испытывал постоянные боли из-за болезни костей, от которой мучился вот уже тридцать лет. К тому же в результате побочного действия одной из таблеток руки начали опухать, и я не мог играть на гитаре.

Брат переехал ко мне, чтобы заботиться обо мне. И в ту ночь мой матрас начал прогибаться подо мной и двигаться, как змея. Я подумал, что это опять разыгралось воображение, но утром брат спросил, что я положил в кровать, что она так тряслась ночью. Теперь я понятия не имел, что реальность, а что иллюзия. Я всегда знал, что ученые и правительства говорят нам неправду, но теперь впервые увидел доказательство. Наркотики открыли мне окно в мир духов, и я не сомневался, что некоторые вещи, которые я видел, действительно существуют. Но для того, чтобы нормально существовать в повседневном мире, наш разум должен сузить поле восприятия до небольшого кусочка реальности и исключить все остальное. К сожалению, будучи жителем Земли, я должен был вернуться на свою планету. Поэтому снова позвонил доктору и стал умолять его избавить меня от таблеток. Он велел мне быть терпеливым и ждать, пока я привыкну.

В тот день я начал смутно слышать радио в другой комнате. Но, когда заткнул уши, музыка и голоса стали громче. Они были в моей голове. Последней каплей стало появление болотно-серого призрака, который прижал меня к матрасу во сне. Я начал кричать на него: «Отпусти меня, или я сломаю твою гребаную шею». Но он продержал меня там целый час. На следующую ночь серый призрак вернулся. Но на сей раз я схватил его, и он исчез. Проснувшись утром с обычной болью во всех суставах, из-за которой мне было так трудно даже встать, я понял, что серый призрак — это материальное воплощение моего анкилозирующего спондилита. Вот что сдерживало меня всю мою жизнь.

В тот день я снова позвонил своему врачу, и он заверил меня, что это нормальные побочные эффекты.

— Сомневаюсь в этом, — сказал я. — Это смахивает на кислотные приступы.

— Хорошо, — вздохнул он. — Тогда заходите.

Как только я вошел в кабинет, то увидел страх в его глазах. Я выглядел как смерть в сапогах.

Удивительно, но с уходом Томми дела у группы устаканились — впервые на моей памяти, — и мы записали альбом New Tattoo, который должен был стать преемником Dr. Feelgood. Тяжелые и темные эмоции эпохи Generation Swine уляглись: я по-своему разобрался с отцом, отвоевал у Брэнди совместную опеку над детьми, вернул группу на прежний уровень и переиздал наши старые альбомы на Mötley Records, где они продавались в пять раз лучше, чем на Elektra.

Но тут мне позвонил мой брат Рэнди. Он узнал, где живет наша сестра Лиза: в лечебнице в городе Санта-Круз. Я был полон решимости увидеть ее. После всего героина, кокаина и алкоголя я наконец-то осознал, кто я на самом деле. Я позвонил маме и спросил ее, почему она все время держала меня подальше от Лизы, но все, что она могла, — это повторять снова и снова: «Тогда все было иначе».

Я положил трубку и позвонил в клинику.

— Мне плевать на все запреты, — пригрозил я. — Я приеду и увижу свою сестру.

— Что вы имеете в виду? — спросила приветливая медсестра. — Кто сказал вам, что вы не можете видеть Лизу? Вы можете навещать ее, когда захотите.

— Но моя мама сказала мне, что Лиза не хочет видеться с родственниками.

— Вы могли видеть ее в любое время. Вам всегда рады.

— Не могли бы вы сделать мне одолжение? Я хочу знать о ней больше.

Мне рассказали, что ее день рождения 12 ноября, что у нее синдром Дауна, что она слепая и немая и прикована к инвалидному креслу. У нее очень слабое сердце, и она весила меньше тридцати килограммов.

— Однако у нее полностью сохранен слух, — сказали они. — И это так удивительно, что вы выбрали такой жизненный путь. Ведь она любит музыку. Она целыми днями только и делает, что сидит у радио.

Мне казалось, что у меня случится нервный срыв. Я не мог поверить, что у меня есть такая удивительная сестра, которую я мог навещать в любое время в течение последних сорока лет. Через несколько дней я уезжал на следующий этап тура New Tattoo, поэтому сказал медсестре, что навещу Лизу, когда вернусь.

Через три дня после моего возвращения домой из тура позвонил Джефф Варнер из нашего отдела управления и сказал:

— Приехала полиция. Им нужен твой адрес.

— Ну, передай им от меня сообщение, — ответил я в своей типичной манере. — Скажи им, чтобы шли на хуй. Если они придут ко мне домой, то зря потратят время. Меня там не будет.

— Слушай, им очень нужно тебя увидеть, — сказал Варнер.

— Мне по барабану. Мне заебало, что меня арестовывают и бросают в тюрьму. Кроме того, я ничего не сделал.

На самом деле я много чего натворил. За два дня до этого у меня конфисковали машину и посадили в тюрьму за вождение без прав. А до этого охранник, с которым я подрался в Гринсборо во время тура Generation Swine, выдвинул обвинения, так что, возможно, копы пытались экстрадировать меня в Южную Каролину.

— Никки, — умолял Варнер, — поверь мне, ты должен сказать им, где ты живешь, и позволить им приехать.

— Нет, я не собираюсь возвращаться в тюрьму. Знаешь, избавься от них и купи мне билет в какое-нибудь хорошее местечко в Южной Америке. Мне все равно нужен отпуск.

— Хорошо, Никки, — вздохнул он. — Давай я тебе перезвоню.

Мой телефон замолк на час. Когда он зазвонил, на другой линии был Винс. По голосу он был на взводе, но не пьян. Он плакал.

— Никки, чувак, я не знаю, как тебе это сказать, — начал он.

— Что? Что?

— Они только что нашли твою сестру мертвой.

— Кто? Какую сестру?

Я не был уверен, шла ли речь о Лизе или о моей сводной сестре Сеси.

— Я не знаю. Именно поэтому полиция находится в офисе. Они хотят все рассказать тебе.

Я позвонил в офис и узнал, что Лиза умерла от сердечного приступа тем утром. Я мгновенно провалился в депрессию. Я злился на себя за то, что отложил визит, и на родственников — за то, что они всю жизнь держали Лизу в секрете. Я вспоминал, как мы прилетели в Сан-Хосе на частном самолете во время тура Girls, Girls, Girls, чтобы отыграть четыре аншлага на местной арене, как мы накачивались кокаином перед выходом на сцену, а затем под вспышками света выступали перед десятками тысяч визжащих фанатов, течных девушек и восхищенных парней. И все это время моя сестра с синдромом Дауна была в миле отсюда в подгузниках, лежала на спине и в одиночестве слушала радио. Я мог бы попытаться найти ее тогда. Я мог бы послать ей открытки на день рождения. Я мог бы дать денег и обеспечить ей лучший уход, чтобы, возможно, продлить ей жизнь. Я мог бы легко использовать пятьсот тысяч долларов, которые мы заработали на тех концертах, чтобы основать в ее честь фонд помощи людям с синдромом Дауна.

Как всегда, я спохватился, когда было уже слишком поздно, а мои усилия не стоили и ломаного гроша. Я поехал в Санта-Круз, купил самый красивый маленький гроб, который смог найти, и организовал ее похороны. Там я увидел сестру в первый и последний раз. Хотя ее руки и позвоночник были деформированы, ее глаза выглядели точно так же, как мои. Со мной были мама, Сеси и Донна, я сидел с ними и плакал без остановки.

— Мне очень жаль, — наверное, сто раз сказал я Лизе в тот вечер. — Я увижу тебя на небесах.

После этого ее кремировали. Ради Лизы я простил мать, забрал урну в Лос-Анджелес и сделал статую ангела с крыльями. Я хотел подарить Лизе свободу и крылья, потому что она никогда не могла ходить. Я купил небольшой участок земли на вершине горы и закопал урну под статуей. Отныне, где бы я ни был в Лос-Анджелесе, я мог видеть ее, быть рядом с ней и помнить, что я не один в этом мире и что в любой день могу покинуть его, чтобы присоединиться к ней.

Это был мой первый шаг на пути к распутыванию всех узелков моего прошлого. Я никогда раньше не осознавал, что в моих силах разорвать порочную цепь тайн, лжи и безответственности, которую унаследовал. И я мог сделать это, просто установив прочные отношения с женой и семьей, чтобы мои дети не провели свою жизнь потерянными и скрывающимися от всего, как это пришлось сделать мне.

Конечно, о таких решениях проще говорить, чем осуществить. Отчасти благодаря нашему хреновому прошлому у нас с Донной был не самый легкий брак. Но я понял, что человеческие отношения, как и отношения в группе, требуют работы и компромиссов. И я вкладываю в них все, что у меня есть. Мы даже начали ходить к семейному консультанту, и это здорово, потому что впервые в моей жизни появился человек, который сидит рядом, слушает меня и не боится осадить, когда я несу чушь или вру сам себе, что у меня всегда хорошо получалось. Я так долго был карикатурой на рок-н-ролльщика, что не хотелось бы еще стать и карикатурой на отца.

Недавно Донна узнала, что беременна девочкой, нашим первым совместным ребенком. Моего отца звали Фрэнк, и Фрэнк — это имя, которое мне навязали, когда я родился. Но, отказавшись сохранить это имя в подростковом возрасте, я перечеркнул свою семью и свое прошлое. Теперь, в сорок один год, я хочу все вернуть. Поэтому мы с Донной выбрали имя для девочки: Фрэнки Джин (Джин происходит от имени матери Донны — Жанетт). Я думаю так: мы взяли наши семьи, склеили их вместе и наконец замкнули круг на моем отце. Я пишу эти строки, стоя на коленях и молясь, чтобы мне удалось сохранить этот круг целым и он бы никогда не разомкнулся.

Когда мы были на гастролях в Японии, позвонила Хайди. Было пять утра, и я понял, что это не к добру. Она сказала, что мой менеджер Берт у себя дома в Нэшвилле и отчаянно пытается связаться со мной. Когда я позвонил ему, он с трудом выдавил из себя слова.

— Ты единственный, с кем я могу поговорить, — сказал он. — Когда я видел, как ты проходишь через это, я никогда не думал, что это случится со мной.

Накануне сын Берта играл в баскетбол с друзьями, как вдруг упал в обморок. Аневризма головного мозга убила его на месте, без каких-либо симптомов или предупреждений. После Японии я сразу полетел в Нэшвилл, чтобы побыть с Бертом. Когда Скайлар умерла, он был рядом со мной. Теперь наступила моя очередь, потому что я точно знал, через что он проходит.

Томми, Никки и Мик могут издеваться надо мной сколько влезет. Но они не знают, даже не могут представить, каково наблюдать, как умирает твой ребенок. Если бы они хоть на секунду поставили себя на мое место, то возненавидели бы это ощущение каждой клеточкой тела. Они никогда не смогли бы пройти через эту боль. Может быть, тогда бы поняли, почему я так много пью.

Время, проведенное с Бертом, стало еще одним напоминанием о том, что жизнь коротка, а любовь в ней — редкая штука. Вернувшись в Лос-Анджелес, я пообещал связать себя узами брака с Хайди. Прожив с ней семь лет, то есть дольше, чем был женат, я понял, что она — моя вторая половинка. Другие женщины встречались со мной в хорошие времена — «Феррари», «Порше», особняки, не говоря уже о невероятном сексе, — но только Хайди оставалась со мной в плохие времена, пройдя вместе со мной через горечь утраты, депрессию и денежные проблемы. Хайди знала, что не стоит ждать рок-н-ролльной сказки, карманных расходов в размере двадцати тысяч долларов в месяц на сумочки или мужа, который прошел через всю жизнь без глубоких шрамов, вины и гнева, которые возникают после гибели хорошего друга в автокатастрофе и потери четырехлетней дочери из-за рака. Предположительно, 85 процентов пар не переживают смерть ребенка, независимо от того, являются ли его родными родителями. Но мы с Хайди каким-то образом остались не только любовниками, но и лучшими друзьями.

Мы назначили дату свадьбы, а затем отпраздновали это решение, отправившись смотреть хоккейный матч «Лос-Анджелес Кингз». После игры мы встретили Тома Арнольда, который познакомил нас с некоторыми игроками. Они все хотели где-нибудь повеселиться, и я предложил посетить «Havana Room», частный сигарный клуб в Беверли-Хиллз, где собираются в основном продюсеры, актеры, адвокаты и пара пластических хирургов. Кажется, я единственный рокер, который является членом клуба.

Мы все там напились до чертиков — за исключением Тома Арнольда, который не пьет, — когда Мел Гибсон, сидящий один у бара, спросил, может ли присоединиться к нам. В конце концов в три часа ночи на вечеринке остались только я, Мел и Хайди. Персонал уже хотел закрываться, но побоялся выгонять нас. Поэтому нам разрешили остаться там одним и курить сигары в свое удовольствие.

Мы ушли из клуба через час, поехали ко мне домой и до шести утра играли в бильярд и делали дурацкие снимки друг друга на «Полароид». Я вырубился, но неугомонный Мел хотел зажигать. Хайди разбудила меня после обеда, смеясь: «Не могу поверить, что мне пришлось выгонять Мела Гибсона из дома». После рассвета она вызвала ему такси, чтобы он уехал обратно в люксовый отель «Четыре сезона». Вечером мы с Хайди включили новости, в которых рассказывалось о пожаре в «Havana Room». Говорили, что два джентльмена задержались в клубе допоздна и бросили зажженные окурки в мусорный бак, который вспыхнул и поджег помещение. Теперь вдобавок ко всему прочему я был поджигателем.

Вскоре у нас с Хайди прошла скромная, но красивая свадьба в Беверли-Хиллз под мелодию «Crazy Love» Вана Моррисона и с подружками невесты, почти полностью состоящими из моделей «Плейбоя». После всего, что пришлось потерять, я наконец-то встретил женщину, которая была самой красивой невестой, самым удивительным человеком внутри и снаружи из всех, что мне довелось знать в этой жизни. Она была единственной женщиной, с которой весело, как с парнями, начиная с того, что она запихивала деньги в стринги стриптизерш на нашем первом свидании, и заканчивая тем, что курила сигары с Мелом Гибсоном на нашем последнем свидании в качестве незамужней пары. Шафером на нашей свадьбе я попросил стать одного из моих самых близких друзей во всем мире — Никки Сикса. После этого мы с Хайди вернулись в наш дом в Беверли-Хиллз и завели двух немецких овчарок, которые обожают кусать Никки.

Полагаю, остальные участники группы посмеиваются надо мной за то, что я состою в сигарном клубе, живу в Беверли-Хиллз, гоняю на машинах и пытаюсь стать каким-то магнатом индустрии развлечений (недавно я открыл продюсерскую компанию вместе с Марко Гарибальди, его женой Присциллой Пресли и несколькими биржевыми маклерами из Чикаго — мы даже можем нанять Дага Талера для работы в почтовом отделении). Но они не понимают, что я делаю то же самое, что и всегда. Вместо того чтобы напиваться с Томми и Никки и их наркодилерами, я делаю то же самое с Мелом Гибсоном. Вместо того чтобы расслабляться и наслаждаться хорошей жизнью на пляже, я кайфую в «Havana Room». Важно быть верным себе и не терять индивидуальность, изо всех сил стараясь соответствовать чужим ожиданиям и правилам.

После безумств тура Girls, Girls, Girls, я думаю, мы утратили представление о себе. Mötley Crüe стали группой трезвенников, потом мы стали группой без солиста, потом стали альтернативной группой. Но причина, по которой все любили Mötley Crüe, заключалась в том, что мы были чертовски отвязной группой: могли зайти в комнату и разом хапнуть весь алкоголь, девушек, таблетки и неприятности в поле зрения. Я понимаю, что для хэппи-энда нужно сказать, что мы выучили урок и вели себя неправильно. Но шло оно на хуй.

Я люблю выпить время от времени, и мне нравится попадать в неприятности. Иначе я бы не смог стать солистом Mötley Crüe. Я прошел через судебные процессы, разводы, наркоманию, попытки самоубийства и больше смертей, чем могу представить. Пришло время снова повеселиться.

Вот почему все оказалось так просто, когда мы наняли моего старого приятеля Рэнди Кастилло, чтобы он занял место Томми на барабанах, и заперлись в студии, чтобы записать New Tattoo. Не нужно было ломать голову, ждать две недели, чтобы добиться правильного звучания гитары или барабана. Мы вернулись к истокам и наконец-то приняли тот факт, что мы — Mötley Crüe. Мы не рэп-группа, не поп-группа. Мы просто группа, которая поет о радостях выпивки, секса и тачек. Мы группа, которая обожает беспорядок. Мы процветаем, когда деремся и сплачиваемся трое против одного. Мы процветаем, когда меня увольняют, Томми уходит из группы, Никки чуть не умирает от передозировки, а Мик становится чокнутым стариком. Все, что должно было убить нас, сделало нас еще более опасными, сильными и решительными.

Если бы я был на MTV, когда они задали группе вопрос о телочках, огне и лаке для волос, я бы не стал защищаться, как Никки. Я бы сказал: «Знаете, мы о гребаном огне, мы о телках, и мы о лаке для волос. И это гораздо лучше, чем быть скучными».