У моего отца был младший брат по имени Оскар. Между братьями было около года разницы, и они всегда были очень близки. Однажды, вскоре после окончания школы, братья вместе вышли из дома, чтобы погулять по окрестностям и заодно обсудить планы на будущее. Они решили, что маленький городок Сарпсборг в маленькой стране Норвегии — не то место, где можно сколотить состояние. Значит, надо ехать в какую-то большую страну, скажем, в Англию или во Францию, где возможности разбогатеть ничем не ограничены.

Однако их отцу, добродушному великану без малого семи футов роста, этот честолюбивый замысел совсем не понравился, и он велел сыновьям выкинуть дурь из головы. И тогда они сбежали из дому, как-то пробрались на грузовой корабль и таким образом попали во Францию.

Из Кале они поехали в Париж, но дальше пути братьев разошлись: оба стремились к самостоятельности и не хотели зависеть друг от друга. Дядя Оскар, поразмыслив, отправился на запад, в порт Ла-Рошель, что на Атлантическом побережье; отец же решил пока задержаться в Париже.

История о том, как каждый из двух братьев в одиночку, без чьей-либо помощи открыл на чужбине собственное дело и преуспел, безусловно, интересна, но за недостатком времени я ограничусь лишь кратким её изложением.

Итак, дядя Оскар. В те времена Ла-Рошель был рыбным портом, он и сейчас рыбный порт. К сорока годам мой дядя был уже самым богатым человеком в городе. Он владел промысловой флотилией под названием «Рыбаки Атлантики» и большим консервным заводом, где закатывали в банки выловленные тралами сардины. Ещё у него была жена из очень хорошей семьи, великолепный городской дом, а также загородная резиденция — шато с поместьем. Он коллекционировал мебель эпохи Людовика XV, картины и редкие книги; его прекрасные коллекции, как и два прекрасных дома, по сей день принадлежат нашей семье. Я не видел дядиного поместья и шато, зато года два назад мне довелось побывать в его городском доме в Ла-Рошели, и я могу сказать: это нечто. Такой мебели уж точно место в музее.

Пока дядя Оскар в поте лица трудился в Ла-Рошели, его однорукий брат Харальд (мой отец) тоже не бездельничал. В Париже он познакомился с другим молодым норвежцем по фамилии Однесен, и они договорились открыть совместную компанию — стать судовыми брокерами. Судовой брокер — это человек, который снабжает зашедшие в порт суда всем необходимым. Он поставляет на борт топливо, продукты, канаты, краски, мыло с полотенцами, молотки с гвоздями — тысячи разных полезных мелочей. Можно сказать, что брокер — это владелец огромной лавки, в которой отовариваются корабли. И главное, что продаётся в этой лавке, — топливо: двигатели ведь должны на чём-то работать. А единственным топливом в те времена был уголь. Суда на нефтяном топливе тогда ещё не бороздили морские просторы. Были только пароходы, а пароходам требовалось сразу много угля: сотни, а то и тысячи тонн. Для корабельного брокера топливо — всё равно что чёрное золото.

Мой отец и его новый друг, господин Однесен, очень хорошо это понимали. Значит, сказали они себе, открывать брокерскую контору лучше всего в каком-нибудь из больших угольных портов Европы. В каком? Ну, с этим как раз всё было просто. Самым большим угольным портом Европы, даже мира, был в то время Кардифф. И они отправились в Кардифф, в южный Уэльс — два целеустремлённых молодых норвежца, практически без багажа, налегке. Зато мой отец вместо багажа вёз с собой нечто более ценное. В Париже он успел жениться, и теперь вместе с ним в Кардифф ехала его жена, юная француженка Мари.

По прибытии в Кардифф молодые люди сняли подходящую комнатку на Бьют-стрит, и брокерская контора «Однесен и Даль» заработала. С этого момента начинается неправдоподобная, прямо-таки фантастическая история успеха, которая похожа на сказку, но на самом деле она была прямым результатом упорной и непрерывной работы двух друзей. Очень скоро заказов навалилось столько, что вдвоём Однесен и Даль уже не справлялись. Пришлось расширяться, нанимать новых работников. У молодых брокеров наконец появились настоящие деньги, и через несколько лет мой отец смог купить отличный сельский дом в Лландаффе, что близ Кардиффа. В этом доме Мари родила ему двух детей, девочку и мальчика. Но, к несчастью, сразу после вторых родов Мари умерла.

Когда потрясение от её смерти прошло и горе мало-помалу начало отступать, отец вдруг осознал, что малышам нужна хотя бы мачеха, которая будет о них заботиться. Да и ему самому было страшно одиноко. И стало ясно, что он должен найти себе новую жену. Но легко сказать найти жену — норвежцу, в южном Уэльсе, где он почти никого не знает. Тогда он решил взять отпуск и съездить на родину, в Норвегию. Кто знает, вдруг ему повезёт и он встретит там прекрасную невесту, ровно такую, какая нужна?

И вот летом 1911 года, во время морской прогулки по Ослофьорду на маленьком пароходике отец познакомился с девушкой, которую звали София Магдалена Хессельберг. А надо сказать, что уж если Харальд Даль видел что-то по-настоящему ценное, он не собирался это упускать. Поэтому всего через неделю он сделал ей предложение, и вскоре они поженились.

Мама в день помолвки

После медового месяца в Париже Харальд привёз молодую жену-норвежку в Лландафф. Они были влюблены друг в друга и совершенно счастливы, и в следующие шесть лет она родила ему четырёх детей: девочку, вторую девочку, мальчика (меня) и ещё одну девочку. В семье теперь было шестеро детей — двое от первого брака отца и четверо от второго. Нам требовался более просторный дом, благо деньги на него у Харальда были.

Мне 8 месяцев

Так что в 1918-м, когда мне было два года, мы переехали в большой особняк близ деревни Радир, в восьми милях к западу от Кардиффа. Помню этот огромный домище с башенками на крыше, окружённый великолепными газонами и террасами; за ним тянулись леса и луга и стояли домики для работников. Вскоре луга наполнились дойными коровами, свинарники — свиньями, курятники — курами, а конюшни — крепкими лошадками, на которых можно было пахать и возить сено. Появились и работники: пахарь, пастух, чета садовников и прислуга для дома — всякая, какая только бывает. Харальд Даль, как и его брат Оскар в Ла-Рошели, любил жить на широкую ногу.

Наш дом в Радире

Но больше всего в этих двух братьях, Харальде и Оскаре, меня всё же удивляет другое. Оба они выросли в маленьком городке, в обычной семье, с детства привыкли к непритязательности и простоте, но у обоих, совершенно независимо друг от друга, возникла неодолимая тяга к прекрасному. Как только на это появились средства, оба начали покупать картины и обставлять свои дома изящной мебелью. Мой отец, помимо прочего, стал настоящим садовником и начал коллекционировать альпийские растения. Мама мне рассказывала, как они вдвоём ездили в Норвегию и выбирались там в горы и как она умирала от страха, когда Харальд, хватаясь одной рукой за камни, карабкался по неприступным утёсам — охотился за каким-нибудь альпийским цветком, прицепившимся к скале высоко над головой. К тому же он был превосходным резчиком по дереву: рамы почти всех зеркал в доме — его работа, как и дубовая каминная доска в гостиной, украшенная узором из листьев, плодов и сплетённых ветвей.

А его дневниковые записи! У меня до сих пор хранится одна из многочисленных тетрадей Харальда Даля 1914–1918 годов — времён Первой мировой войны. Все пять лет, пока шла война, отец ежедневно вписывал в дневник по нескольку страниц наблюдений и размышлений. Он всегда пользовался перьевой ручкой и писал не на родном норвежском, а на безупречном английском.

Письмо от папы

…наилучшее время для тела и души — я бы сказал, обилие свежего воздуха и моциона. Хороший глоток морского воздуха перед завтраком, как, впрочем, и перед каждой едой, всегда лучше любого химического лекарства.

У отца имелась собственная довольно любопытная теория насчёт того, как надо воспитывать в детях чувство прекрасного. Всякий раз, когда мама беременела, отец выжидал полгода, а потом объявлял, что пора приступать к «благословенным прогулкам». Каждый день, с начала седьмого месяца и до конца срока, он отводил её в какой-нибудь живописный уголок в окрестностях, и они прогуливались там не меньше часа, чтобы мама могла впитать в себя окружающую красоту и великолепие. Идея состояла в том, что если беременная женщина будет регулярно любоваться красотами природы, то эти красоты через пуповину перетекут в мозг ещё не родившегося ребёнка, и он тоже вырастет ценителем прекрасного. Вот так все мы ещё в материнской утробе прошли курс эстетического воспитания.

А значит, ей следовало перебраться из Уэльса в Англию, но мама пока не была к этому готова. Она решила ещё на некоторое время остаться в Уэльсе: тут, по крайней мере, она могла рассчитывать на помощь и советы знакомых — в первую очередь, господина Однесена, делового партнёра и лучшего друга её мужа. Но, хотя она и не собиралась пока уезжать из Уэльса, всё же было ясно, что нам надо переселиться из особняка в дом поменьше. Маме и с детьми хватало забот. Без сельскохозяйственных угодий и большого хозяйства она вполне могла обойтись. Поэтому сразу же после рождения пятого ребёнка (ещё одной дочери) она продала особняк и купила дом поменьше в нескольких милях от Радира — в Лландаффе.

Наше новое жилище именовалось Камберлендской Сторожкой и больше всего походило на уютную загородную виллу. Через два года — когда мне исполнилось шесть — именно здесь, в Лландаффе, я впервые пошёл в школу.

Точнее, это была не школа, а детский сад, он назывался «Под вязом», его содержали и занимались им две сестры — миссис Корфилд и мисс Такер. Поразительно, как мало застревает в памяти человека из раннего детства, лет до семи-восьми. Я мог бы подробно описать всё, что происходило со мной после восьми лет, но о том, что было раньше, — почти никаких воспоминаний. Так, я целый год ходил в садик «Под вязом», но совсем не помню, как выглядела наша классная комната. И не помню лиц миссис Корфилд и мисс Такер — хотя уверен, что обе они были милые и улыбчивые тётеньки. Разве что всплывает в памяти одна-единственная смутная картинка: я сижу на ступеньках крыльца, снова и снова пытаюсь завязать шнурок на ботинке — и никак. Вот и всё, что у меня осталось от той моей первой школы.

Мне шесть лет

Зато я прекрасно помню, как я добирался в школу и обратно, — ещё бы, это же было так волнующе! Наверное, шестилетнего ребёнка только то и интересует — и запоминается, — что доставило ему волнение и радость. В моём случае источником того и другого был мой новенький трёхколёсный велосипед. Каждое утро я садился на него и катил в садик, а рядом катила моя старшая сестра, тоже на трёхколёсном велосипеде. Вижу как сейчас: одни, без взрослых, мы с сестрой на рекордной скорости мчим посреди дороги, но самое восхитительное нас ждёт на повороте, потому что если резко крутануть руль и при этом отклониться в сторону, то одно из колёс отрывается от земли — и мы какое-то время едем на двух. Всё это, как вы понимаете, происходило в старые добрые времена, когда появление авто на дороге было событием: двое малышей на трёхколёсных велосипедах, дзинькая в звонки и перекрикиваясь, спокойно катили по проезжей части — и это было совершенно безопасно.

Вот, пожалуй, и все мои воспоминания шестидесятидвухлетней давности — всё, что осталось от тех детсадовских времён.

Но опять-таки от тех двух лет, что я туда ходил, мало что запомнилось — точнее, всего два эпизода.

Первый длился не более пяти секунд, зато остался в моей памяти навечно.

Было самое начало моего первого учебного года. Я только что вышел из школы и свернул в сторону дома, когда вдруг, ярдах в двадцати передо мной, по улице пронёсся большой мальчик лет двенадцати на двухколёсном велосипеде. Улица шла под уклон, и мальчик тоже ехал под уклон; поравнявшись со мной, он начал крутить педали в обратную сторону, так что трещотка на его велосипеде оглушительно застрекотала, и одновременно убрал руки с руля и небрежно скрестил их на груди. Замерев, я уставился ему вслед. Он был великолепен. Стремительный, бесстрашный и элегантный, в длинных брюках, прихваченных велосипедными клипсами, в красной школьной фуражке набекрень. Когда-нибудь, сказал я себе, у меня тоже будет такой велосипед, и в один прекрасный день я надену длинные брюки с велосипедными клипсами, сдвину набекрень школьную фуражку, и пронесусь на велосипеде прямо с горы, и буду крутить педали в обратную сторону, и не буду держаться за руль!

Могу сказать точно: если бы в тот момент кто-то взял меня за плечо и спросил: «Мальчик, какое твоё самое большое желание, самая твоя главная, самая возвышенная цель в жизни? Кем ты хочешь стать: врачом? Музыкантом? Художником? Писателем? Или, может быть, лорд-канцлером?» — я ответил бы, не колеблясь ни секунды: моя мечта, моя надежда, моя самая главная и возвышенная цель — иметь вот такой велосипед и съехать на нём с горы, не держась за руль. Сказка! Я трепетал при одной мысли об этом.

Со вторым моим воспоминанием из времён Лландаффской соборной школы дело обстоит сложнее.

Это произошло спустя год с небольшим, когда мне только-только исполнилось девять. К тому времени у меня уже появилось несколько друзей: по утрам я выходил из дома один, но по дороге в школу ко мне друг за другом присоединялись ещё четыре мальчика из моего класса, и к школе мы подходили уже впятером. После уроков мы шли домой. По пути в школу и обратно мы всегда проходили мимо кондитерской лавки, где продавались разные сладости. Точнее, мы как раз никогда не проходили мимо, всегда останавливались. Топчась перед маленьким окошком, которое служило витриной, мы глазели на заполненные до краёв стеклянные банки. Чего в них только не было: леденец «бычий глаз», карамель мятная, карамель клубничная, все виды монпансье, грушевые капельки, лимонные капельки и много чего ещё. Каждому из нас раз в неделю выдавали по шесть пенсов на карманные расходы, и как только кто-то один оказывался при деньгах, мы вместе вваливались в лавку и покупали на всех какого-нибудь лакомства. Лично я всегда выбирал шербет-шипучку или лакричные шнурки.

Но Твейтс — так звали одного из моих приятелей — всегда говорил мне, что не надо есть лакричные шнурки. Потому что их делают из крысиной крови. Твейтсу про это рассказал папа, а папа у Твейтса врач, он знает. Твейтс однажды тоже ел лакричный шнурок; дело было перед сном, когда Твейтс уже лежал в кровати, а папа его застукал и тут же, на месте, просветил. «Все крысоловы в стране, — объяснил ему папа, — везут своих крыс на фабрику лакричных шнурков, и за каждую крысу управляющий платит им по два пенса. Некоторые крысоловы так разбогатели на дохлых крысах, что стали миллионерами».

«Но как же из крыс получается лакрица?» — удивился Твейтс, и папа ему объяснил: «Когда набирается десять тысяч дохлых крыс, их загружают в огромный железный котёл и варят несколько часов. Пока в котле булькает, двое работников с длинными шестами всё время помешивают, чтобы не подгорело. Получается густое крысиное варево, а в самом конце его ещё толкут специальными толкушками, чтобы не осталось ни одной косточки, и тогда варево превращается в настоящее крысево».

«Папа, — спросил тогда Твейтс, — а как же из крысева делают лакричные шнурки?» Тут папа Твейтса на некоторое время задумался, но в конце концов сказал: «Те двое с шестами надевают резиновые сапоги, забираются прямо в котёл и совковыми лопатами выкидывают крысево на бетонный пол. И ещё проходятся по нему несколько раз паровым катком — получается большой-пребольшой чёрный блин. Им остаётся только дождаться, пока он остынет и затвердеет, и разрезать на узкие полоски — шнурки. Не ешь их! — предупредил Твейтса папа. — Не то у тебя разовьётся крысома».

«Что такое крысома, папа?» — спросил Твейтс.

«Видишь ли, все пойманные крысоловами крысы отравлены крысиным ядом. От этого яда и развивается крысома».

«А как она развивается, папа?»

«Сначала зубы становятся тонкими и острыми, — начал папа. — Потом сзади, на том месте, которым сидят, вырастает короткий толстый хвост. И, кстати, крысома неизлечима. Я врач, я знаю».

Мы были в восторге от этого рассказа и заставляли Твейтса повторять его по сто раз, сначала по дороге в школу, потом обратно. Но, разумеется, никто из нас — кроме Твейтса — и не думал отказываться от лакричных шнурков. К тому же это было самое выгодное вложение денег: шнурки продавались по паре на пенс. Лакричный шнурок, на случай если вам не доводилось держать его в руках, — не круглый в сечении, а скорее плоский, похожий на узкую чёрную ленту с полдюйма шириной. В кондитерской лавке шнурок лежал свёрнутым в спираль, но если ты его уже купил, то можно было поднять его за один конец высоко над головой, и тогда второй конец свисал до земли — вот какой длины были эти шнурки во времена моего детства.

Шербет-шипучки шли по той же цене, пара за пенс. Это лакомство выглядело так: жёлтая картонная трубочка, внутри трубочки — шипучий порошок, а снаружи — соломинка из лакрицы (точнее, из крысиной крови, всякий раз напоминал нам Твейтс). И надо было высосать через соломинку весь порошок, а соломинкой закусить — вот это блаженство! Шербет шипел и пенился во рту, а если приноровиться, можно было даже пустить пузыри из носа, будто у тебя припадок.

Ещё в лавке продавались леденцовые бомбы: штука — пенс. Это такие твёрдые шары, каждый размером с помидор черри. Одной бомбы хватало на час непрерывного сосания. Интереснее всего было каждые пять минут вынимать её изо рта и внимательно осматривать — потому что она всё время меняла цвет. Только что была розовая, и вдруг уже голубая, потом зелёная, потом жёлтая; в этом было что-то волшебное. Было совершенно непонятно, каким образом мастера на Бомбовой фабрике добивались такого чудесного эффекта. «Как это? — спрашивали мы друг друга. — Как может цвет всё время меняться?» «Это из-за слюны!» — уверенно заявлял Твейтс. Будучи сыном врача, он считал себя авторитетом по всем вопросам, связанным с жизнедеятельностью человеческого организма. Он, например, мог рассказать, как на ссадине образуется струп и в какой момент его уже можно сдирать. И почему синяк синий, а кровь красная. «Бомба, — упрямо повторял он, — меняет цвет под воздействием слюны!» Но когда мы просили его объяснить про это воздействие поподробнее, он говорил: «Не буду я ничего объяснять, вы всё равно не поймёте».

У грушевых капелек был опасный вкус, и нам это страшно нравилось. Они пахли лаком для ногтей и холодили горло. Нам запрещали их покупать — и мы, естественно, покупали их при всякой возможности.

Ещё были твёрдые коричневые пастилки под названием «горлодёры». Запахом и вкусом пастилки сильно напоминали хлороформ, и мы ни капельки не сомневались, что они пропитаны насквозь этим жутким снотворным, от которого, как нам сто раз объяснял Твейтс, человек засыпает и потом несколько часов не может проснуться.

— Когда мой папа собирается отпилить человеку ногу, — сказал нам Твейтс, — он наливает хлороформ на марлю, человек дышит через неё и засыпает. И папа отпиливает ему ногу, а он даже ничего не чувствует.

— А тогда зачем его подмешивают в «горлодёры», этот хлороформ? — спросили мы.

Вы, верно, думаете, что такой вопрос озадачил Твейтса? Отнюдь. Твейтса ничто никогда не озадачивало.

— Мой папа, — сказал он, — говорит, что «горлодёры» изобрели специально для опасных преступников, которые сидят в тюрьме. Им каждый раз после еды выдают по одной «горлодёрине», и преступники делаются сонными от хлороформа и не бунтуют.

— Это понятно, — не унимались мы, — но детям-то их зачем продают?

— А затем и продают, — сказал Твейтс. — Это такой заговор взрослых против детей. Чтобы нас легче было утихомирить.

Так что кондитерская лавка в Лландаффе 1923 года была для нас центром и смыслом всего — как бар для пьяницы или церковь для епископа. Без неё нам жизнь была бы не в радость. Но у этой лавки был один серьёзнейший недостаток: хозяйка. Эта женщина была настоящим чудовищем. Мы её ненавидели и имели для этого веские основания.

Хозяйку звали миссис Пратчетт. Это была мелкая тощая старая ведьма, ехидная и зловредная. Она никогда не улыбалась, не здоровалась и за всё время не сказала нам ни одного доброго слова, а рот открывала, только чтобы нас припугнуть: «Я всё вижу! Куда тянешь ручонку, попробуй мне только стибрить хоть одну конфетку!..» Или: «Нечего тут топтаться да пялиться без толку! Гоните денежку, или кыш отсюда!»

Самое скверное, что она была ужасная неряха и грязнуля. Противно было смотреть на её серый засаленный фартук, на замызганную старую кофту, всю в чайных потёках, с налипшими крошками и присохшими комочками яичного желтка. Но противнее всего были её руки, чёрные от сажи и въевшейся грязи, — будто она с утра до вечера горстями закидывала уголь в топку. Тут важно помнить, что это были те же самые руки, которыми она лезла в стеклянные банки, чтобы достать нам на пенни ирисок, или мармеладок, или засахаренных орешков, или какого-то другого лакомства. В те времена особых требований к гигиене никто не предъявлял, и никому, а уж тем более миссис Пратчетт, не приходило в голову пользоваться совочками для сыпучих продуктов, да этих совочков тогда ещё и в помине не было. При виде того, как грязные пальцы миссис Пратчетт, с траурной каймой под ногтями, отколупывают со дна банки квадратики шоколадной помадки, думаю, даже изголодавшийся бродяга не стерпел бы и сбежал из этой лавки подобру-поздорову.

Но мы — терпели. Ради этих сластей мы ещё и не такое готовы были стерпеть. И мы просто стояли и хмуро смотрели, как мерзкая старушенция ковыряется в стеклянной банке чёрными замурзанными пальцами.

И второе, что мы больше всего ненавидели в миссис Пратчетт, была её жадность. Чтобы получить самый обычный пакет для покупок, надо было потратить все шесть пенсов сразу, в один заход. А не потратил — получай свои конфетки в кульке из обрывка газеты: специально для этого миссис Пратчетт держала на прилавке стопку старых «Дейли миррор».

В общем, как вы уже поняли, с миссис Пратчетт мы враждовали и были бы рады ей насолить, да не знали как. Идей на этот счёт появлялось много, но ни одна не работала — точнее, ни одна до того памятного дня, когда мы нашли дохлую мышь.

Мы встали как вкопанные. Кондитерская — закрыта? Утром? Такого на нашей памяти не бывало никогда, даже по воскресеньям.

— Что такое? — спрашивали мы друг друга. — Что там?

Мы облепили окно лавки, пытаясь что-нибудь разглядеть. Миссис Пратчетт нигде не было видно.

— Смотрите! — крикнул я. — Банка с бомбами исчезла! Она была вон на той полке — а теперь там ничего нет, пусто!

— Да вон же она, на полу, — сказал один из моих приятелей. — Только она того, вдребезги… И бомбы по всему полу.

— А вон мышь, — добавил другой.

Теперь уже все всё разглядели: и осколки стеклянной банки, и раскатившиеся по полу разноцветные бомбы, и дохлую мышь посреди разгрома.

— Это она из-за мышки так перепугалась, — пробормотал третий. — Аж банку выронила.

— Что же она не подмела осколки и не открыла лавку? — спросил я.

Никто мне не ответил.

Мы отлепились от окна и побрели в школу. Все вдруг почувствовали себя не очень уютно. Лавка закрыта — это было странно и как-то неправильно. Даже у Твейтса не нашлось внятного объяснения. Все шли молча. В воздухе над нами будто носилась опасность — лёгкая, едва уловимая. Но мы все её ощущали, и в ушах что-то тревожно позвякивало.

— Видать, сильно испугалась, — проговорил наконец Твейтс и опять умолк. Все ждали. Было ясно, что сейчас медицинское светило поделится с нами своей мудростью.

— Вообще, — продолжал он, — когда хочешь вытащить из банки леденцовую бомбу, а вытаскиваешь дохлую мышь, это для всякого человека шок. Правильно?

Мы молчали.

— Правильно, — кивнул Твейтс. — А если этот человек очень старый, вот как миссис Пратчетт, и у него шок — ну, тогда понятно же, что дальше?

— Что? — замерли мы. — Что дальше?

— А вы у моего папы спросите, — посоветовал Твейтс. — Он вам объяснит.

— Объясни ты, — попросили мы.

— Дальше — инфаркт, — объявил Твейтс. — У человека останавливается сердце, и через пять секунд он умирает.

Тут у меня тоже остановилось сердце.

Твейтс ткнул в меня пальцем и сурово сказал:

— По-моему, ты её убил.

— Я?! Почему я?..

— Твоя идея, — напомнил он. — И мышку ты подкинул.

Так в один миг я превратился в убийцу.

И в тот же миг до нас долетел школьный звонок. Остаток пути мы мчались сломя голову, чтобы успеть к молитвам.

Утренние молитвы всегда проходили в актовом зале. Мы занимали узкие деревянные скамьи, расставленные рядами, а учителя восседали на сцене в креслах, к нам лицом. Мы впятером успели заскочить на свои места в самый последний момент, когда директор в сопровождении учительской свиты уже входил в зал.

Из всех педагогов Лландаффской соборной школы я помню только директора, но зато уж он запомнился мне очень хорошо; скоро вы поймёте почему. Звали его мистер Кумбс. Перед глазами всплывает картинка: надо мной возвышается огромный великан, где-то в вышине маячит лицо цвета ветчины, а ещё выше — шевелюра цвета ржавчины. Маленьким детям все взрослые кажутся великанами. Но самые великанские из всех взрослых великанов, обладающие невозможной, небывалой великанской статью, — школьные директора (и ещё полицейские). Вполне возможно, что мистер Кумбс был совершенно обыкновенным человеком, но у меня в памяти он навек остался великаном в чёрной мантии, наброшенной поверх твидового костюма-тройки.

Мистер Кумбс прошествовал на сцену, чтобы, как обычно, пробубнить привычные утренние молитвы. Но этим утром, добравшись до последнего «аминь», он почему-то не устремился немедленно к выходу вместе с вереницей учителей, а продолжал стоять на сцене. И мы поняли, что сейчас будет важное объявление.

Мы не ошиблись.

— Всем выйти и построиться на спортплощадке, — приказал он. — Книги оставить на месте. Без разговоров.

Вид у мистера Кумбса был грозный, ветчинное лицо угрожающе потемнело. Так бывало, только когда он очень сильно раздражался, и было ясно, что кому-то сейчас не поздоровится. Я сидел на скамье маленький и напуганный, впереди меня и за мной сидели рядами другие мальчики, и директор в чёрной мантии вдруг показался мне судьёй. И суд был по делу об убийстве.

— Сейчас будет выяснять, кто убийца, — шепнул рядом Твейтс.

Я похолодел.

— Уже небось и полиция тут, — добавил Твейтс. — И чёрный воронок у дверей.

Пока мы шли по коридору, в животе у меня всё крутило и вращалось, как вода в раковине с выдернутой пробкой. «Мне восемь лет, — твердил я сам себе. — Восьмилетние мальчики не бывают убийцами. Это невозможно».

На спортплощадке стояло обычное сентябрьское утро, было пасмурно и тепло.

— Построиться по классам, — командовал завуч. — Шестой класс — сюда! Пятый — сюда! В одну шеренгу! Живее, живее! Прекратить разговоры!

Мы с Твейтсом и трое наших друзей учились во втором классе, так что, когда все встали плечом к плечу вдоль краснокирпичной ограды спортплощадки, мы оказались вторыми с конца по старшинству и по росту. Я помню, что, когда мы выстроились в одну шеренгу по периметру спортплощадки — около сотни мальчиков от шести до двенадцати лет, в одинаковых серых форменных пиджаках, серых шортах, серых гольфах и чёрных ботинках, — нас как раз хватило на всю длину кирпичной ограды, которой была обнесена школьная спортплощадка со всех четырёх сторон.

— Кто там болтает? — выкрикивал завуч. — А ну-ка, тишина!

«Зачем нас сюда привели?» — гадал я. Выстроили как по линейке. Никогда такого не бывало.

Мне уже мерещилось, что из школьной двери вот-вот выскочат двое полицейских, схватят меня и закуют в наручники.

Неожиданно дверь, ведущая из школы на спортплощадку, действительно распахнулась, и появился мистер Кумбс — громадный как ангел смерти, в твидовом костюме и в чёрной развевающейся мантии, а за ним — хоть верьте, хоть нет, — не отставая ни на шаг, семенила невзрачная фигурка миссис Пратчетт!

Миссис Пратчетт жива!

Моё облегчение было безмерно.

— Она жива! — прошептал я стоявшему рядом Твейтсу. — Жива! Я её не убил!

Твейтс молчал.

— Начнём отсюда, — сказал мистер Кумбс, обернувшись к миссис Пратчетт.

Он подхватил лавочницу под костлявый локоть и повлёк в сторону шестого класса. Они двигались вдоль строя шестиклассников, как два генерала на плацу во время строевого смотра.

— Чего это они? — шёпотом спросил я.

Твейтс опять не ответил. Я скосил на него глаза.

Вид у Твейтса был непривычно бледный.

— Да нет, эти велики, — долетел до меня голос миссис Пратчетт. — Вон какие верзилы. Не годятся. Весь этот ряд не годится. А помельче есть? Давайте-ка глянем помельче.

Мистер Кумбс ускорил шаг.

— Осмотрим всех, — сказал он.

Он будто торопился поскорее покончить с неприятным делом, и миссис Пратчетт приходилось быстро перебирать тощими козьими ножками, чтобы за ним поспеть. Они уже прошли первую длинную сторону спортплощадки, где выстроился весь шестой класс и половина пятого. Мы смотрели, как они переходят ко второй стороне… потом к третьей…

— И эти тоже велики, — недовольно квакала миссис Пратчетт. — Те были просто тьфу, мелюзга сопливая. Где тут у вас такие?

Они уже подходили к четвёртой стороне… всё ближе и ближе…

На углу спортплощадки мистер Кумбс и миссис Пратчетт повернули и двинулись к нам. Все мальчики из нашего класса следили за ними не отрываясь.

— И, главное, мелюзга мелюзгой, а наглые какие! — бормотала миссис Пратчетт. Заваливаются ко мне в лавку и думают, им всё можно!

Мистер Кумбс не ответил.

— Только отвернусь, а они уж стырят чего-нибудь! — продолжала она. — И лапают, и лапают грязными своими ручонками чего ни попадя, нахалюги! Вот про девочек я ничего такого не скажу, девочки хоть вести себя умеют прилично, но эти ваши — ох и бесстыдники, ох и пакостники! Да вы, директор, поди и сами знаете!

— Вот здесь те, что поменьше, — сказал мистер Кумбс.

Семеня вдоль строя, миссис Пратчетт будто вцеплялась своими поросячьими глазками в лицо каждого мальчика.

Вдруг она пронзительно взвизгнула и указала грязным до черноты пальцем прямо на Твейтса.

— Вон он! — заверещала она. — Один из них, из тех! Он это, он, паршивец этакий!

Вся школа уставилась на Твейтса.

— А что я с-сделал?.. — заикаясь, начал Твейтс.

— Молчать, — приказал мистер Кумбс.

Взгляд миссис Пратчетт перескочил на меня.

Я опустил глаза и принялся разглядывать асфальт спортплощадки.

— Ещё один! — завопила она и ткнула в меня пальцем. — Вот он стоит!

— Вы уверены? — спросил мистер Кумбс.

— Ещё б я не была уверена! У меня на таких прохиндеев память цеплючая! Он самый, даже не сомневайтесь! Их там пятеро было! А где ж остальные-то трое?

Остальные трое, как мне прекрасно было известно, стояли тут же, рядом.

Миссис Пратчетт сочилась злобой. Её колючий взгляд отцепился от моего лица и двинулся дальше.

— А вот они, голубчики! — тут же заголосила она, протыкая воздух чёрным пальцем. — Этот!.. И вот этот!.. И этот! Все пятеро туточки! Всё, директор, остальных можно не смотреть! Экие свинтусы, бесстыжие рожи! Фамилии-то ихние есть у вас?

— Есть, миссис Пратчетт, есть, — сказал мистер Кумбс. — Спасибо вам. Очень признателен.

— Пожалуйста, директор, я тоже вам шибко признательна.

Пока мистер Кумбс вёл её к двери, до нас долетали её причитания:

— Прямо в банке с леденцами! Мышь. Вонючая, дохлая. По гроб жизни не забуду!

— Искренне сочувствую… — бубнил мистер Кумбс.

— Не знаю, как я и пережила-то, — продолжала она. — Лезу в банку за конфетой, хвать — а в руке эта гадость вонючая…

Они с мистером Кумбсом скрылись за школьной дверью.

— Я вас ни о чём не спрашиваю, — сказал он. — Обойдёмся без вранья. Я и так знаю, что это были вы, все пятеро. Идите вон туда, к книжному шкафу, и становитесь друг за другом.

Мы встали. Твейтс оказался первым, а я почему-то последним.

— Ты, — сказал мистер Кумбс, указывая тростью на Твейтса. — Выйти вперёд.

Твейтс очень медленно сделал несколько шагов.

— Нагнуться, — сказал директор.

Твейтс нагнулся. Мы стояли как загипнотизированные, вытаращив глаза. Мы, конечно, знали, что мальчиков иногда бьют тростью, но мы ни разу не слышали, чтобы другие мальчики должны были за этим наблюдать.

— Ниже, юноша, ниже! — рявкнул мистер Кумбс. — Руки на пол.

Твейтс коснулся ковра кончиками пальцев.

Мистер Кумбс отступил на шаг и встал поустойчивее — ноги на ширине плеч. Какая у Твейтса маленькая попа, думал я. И вся напряжённая.

Мистер Кумбс тоже сосредоточился на попе Твейтса.

Наконец он как следует размахнулся, трость просвистела вниз и — хрясь! Это было похоже на пистолетный выстрел.

Бедный Твейтс подскочил в воздух, кажется, на целый фут и распрямился, как пружина.

— Уа-а-а-а-а!.. — заорал он.

— Всыпьте ему покрепче! — взвизгнул кто-то в углу кабинета — и тут уже настала наша очередь подскочить в воздух.

Обернувшись, мы увидели в одном из больших кожаных директорских кресел ненавистную тщедушную фигурку миссис Пратчетт. От возбуждения она не переставая ёрзала и подпрыгивала на сиденье.

— Так его, так! — выкрикивала она. — Будет ему урок!

— Руки на пол! — опять приказал Кумбс. — И не разгибаться! Кто разгибается, получает дополнительную порцию.

— Правильно! — проскрипела миссис Пратчетт. — Вот так их учить, маленьких паршивцев!

Я смотрел и не верил своим глазам. Чудовищная, отвратительная сцена. Бить детей — само по себе ужасно, заставлять остальных наблюдать за тем, как бьют одного, — ещё ужаснее. Но то, что всё это происходило на глазах у зрительницы, миссис Пратчетт, — это уже было что-то совершенно немыслимое, кошмар.

Ссссс… хрясь! — выстреливала трость.

— Уа-а-а-а-у! — вопил Твейтс.

— Крепче! — визжала миссис Пратчетт. — Вздуйте его хорошенько! Чтоб знал! Так, так, директор, задайте ему жару!

И директор задал ему жару. Твейтс получил четыре удара, и — да, все четыре были отвешены ему в полную силу.

— Следующий! — прорычал мистер Кумбс.

Твейтс кое-как на цыпочках проковылял мимо нас, зажимая ягодицы обеими руками.

— Ой! — стонал он. — Ой-ой-ой!..

Следующий, превозмогая себя, уже двигался маленькими шажочками на расправу. Я стоял и жалел о том, что оказался в хвосте очереди. Наблюдать и ждать — наверное, это и есть хуже всего, хуже самого наказания.

Вторая экзекуция прошла в точности как первая, мистер Кумбс снова постарался. Миссис Пратчетт — тоже. Она повизгивала и требовала, чтобы мистер Кумбс всыпал покрепче, ещё покрепче, — и самое ужасное, что он явно к ней прислушивался. Он был как спортсмен, которому подбадривание трибун помогает достичь спортивных высот. В какой степени оно ему помогло, не берусь судить, но было очевидно, что сил на новые высоты у мистера Кумбса хватит.

Когда подошла моя очередь, в голове у меня уже всё кружилось и перед глазами плыл туман. Я шагнул вперёд и нагнулся. Помню, больше всего мне хотелось, чтобы в кабинет прямо сейчас вбежала моя мама. «Немедленно прекратите! — прокричала бы мама. — Как вы смеется обращаться так с моим сыном?» Но мама не вбегала и не кричала. Зато рядом кричала и верещала миссис Пратчетт — гадким, противным, визгливым голосом: «Вот он — самый наглый из всей их шайки-лейки! Задайте ему как следует, директор, чтоб неповадно было! Вот-вот, всыпьте ему покрепче!»

И мистер Кумбс всыпал. Когда первая трость обрушилась на мой зад — прогремел первый выстрел, — меня швырнуло вперёд с такой силой, что с размаху я чуть не врезался лбом в пол. Но благодаря тому, что руки мои упирались в ковёр, кое-как удержался.

Сначала я только услышал звук выстрела и ничего не почувствовал. Но уже через долю секунды мои ягодицы пронзила такая жгучая боль, что я чуть не задохнулся — точнее, я ловил воздух ртом, пытался вдохнуть, но никак: лёгкие слиплись, как сдутый шарик, и не разлипались.

Ощущение было такое, будто ко мне приложили раскалённую кочергу и ещё хорошенько придавили сверху.

Второй удар оказался больнее первого — видимо, мистер Кумбс уже как следует натренировался и набил руку, и ему удалось уложить вторую трость ровно в то место, где горел узкий след от первой. Когда трость со свистом обрушивается на здоровую кожу — поверьте, ничего хорошего в этом нет. Но когда она опускается на свежий рубец от предыдущей трости — боль просто невозможная, нестерпимая.

Третий удар показался мне даже хуже второго. Возможно, конечно, что мистер Кумбс схитрил, например, натёр трость мелом, так что после первого удара на моих серых фланелевых шортах появилась белая линия, и дальше он уже целился в неё; но так это было или нет, мне неизвестно. Сомневаюсь, что так — ведь наверняка среди школьных директоров того времени подобные уловки считались дурным тоном: во-первых, жульничать нехорошо, а во-вторых, — непрофессионально, настоящий мастер своего дела никогда до такого не опустится.

К четвёртому удару мои ягодицы, кажется, уже были объяты языками пламени.

Откуда-то издалека прилетел голос мистера Кумбса:

— Всё, убирайтесь.

Когда, зажимая ягодицы обеими руками, я дохромал до двери, из большого кожаного кресла в углу до меня донеслось то ли кудахтанье, то ли смех, и уксусный голос миссис Пратчетт произнёс:

— Вот спасибо вам, директор, вот спасибочки! Теперь никакая вонючая дохлятина в моих леденцах не заведётся, это уж точно!

В класс я вернулся заплаканный, и все таращили на меня глаза. Садиться за парту было больно.

В тот вечер после ужина мы все по очереди принимали ванну — сначала сёстры, потом я. Подошла моя очередь, я уже собирался залезть в ванну, но вдруг мама у меня за спиной испуганно ахнула.

— Что это? — воскликнула она. — Что случилось? — В ужасе она смотрела на мой зад. Сам я до этого себя не осматривал, только сейчас, извернувшись, я увидел собственную ягодицу. Её пересекали ярко-алые полоски, вокруг которых расплылся густой синяк.

— Скажи мне, кто это сделал! — потребовала мама. — Скажи мне сейчас же!

В конце концов пришлось ей всё рассказать, и три мои сестры (девяти, шести и четырёх лет) стояли рядом в ночных рубашках и тоже слушали, выпучив глаза.

Мама за всё время не произнесла ни слова. Не задала ни одного вопроса. Когда я выговорился, она обернулась к нашей няне и сказала:

— Няня, уложите детей спать без меня. Мне надо отлучиться.

Если б я знал, куда она направляется, не отпускал бы — но откуда мне было знать? Она спустилась вниз, надела шляпу и вышла из дома. Из окна моей комнаты я видел, как сразу за калиткой она свернула налево. Я кричал ей, звал, просил вернуться, но она будто не слышала. Она шла очень быстро, высоко подняв голову и расправив плечи. Судя по её виду, мистера Кумбса ждал малоприятный разговор.

Спустя примерно час мама вернулась и поднялась наверх пожелать нам спокойной ночи.

— Мам, зачем ты? — сказал я ей. — Я теперь буду глупо выглядеть.

— У меня на родине, — сказала она, — не бьют детей. И я не позволю, чтобы с тобой так обходились.

— Мам, а мистер Кумбс что тебе сказал?

— Он сказал, что я иностранка и не понимаю, как устроены британские школы.

— Он очень на тебя разозлился? — спросил я.

— Очень. Сказал, что, если мне не нравятся его методы, я могу забрать тебя из школы.

— А ты?

— Сказала, что непременно заберу, как только закончится учебный год. А на следующий год, — добавила она, — я подыщу для тебя английскую школу. Твой папа был прав. Английские школы — лучшие в мире.

— Значит, это будет школа-пансион? — спросил я.

— Да, к сожалению, — сказала она. — Мы не можем пока переехать в Англию всей семьёй.

И я доучился в Лландаффской соборной школе до конца года.

Дорога сама по себе была событием. Не забывайте, в те времена ещё не было пассажирских самолётов, так что добираться приходилось четыре дня в одну сторону и потом столько же в другую.

Ехали всегда целым табором: три моих сестры, старушка-сестра (уже четверо), дядя-брат, я (шестеро), мама (семеро), да ещё няня, да ещё к нам непременно присоединялись две-три старушки-подружки нашей старушки-сестры — итого не меньше десяти человек.

По правде говоря, я и сейчас не могу понять, как моей маме удавалось всё это организовать. Билеты на поезд, билеты на пароход, места в гостинице на всю компанию — чтобы их заказать, надо было заранее разослать письма и дождаться ответов. Надо было позаботиться о том, чтобы на всех хватило шорт, рубашек, свитеров, теннисных туфель и купальных костюмов (на острове, куда мы направлялись, нельзя было купить даже шнурки). Представляю, сколько нервов и сил уходило на сборы: подготовить, рассортировать, сложить в шесть огромных дорожных сундуков плюс бессчётное число чемоданов и чемоданчиков… В назначенный день мы вдесятером затаскивали всю эту гору багажа в лондонский поезд — и это была самая простая и лёгкая часть нашего путешествия.

В Лондоне мы кое-как втискивались в три таксомотора и тряслись по брусчатке до вокзала Кингз-Кросс, чтобы пересесть на поезд до Ньюкасла — ещё двести миль на север. Сойдя через пять часов на платформу, мы опять рассаживались по трём таксомоторам и ехали в порт, где уже стоял наш пароход. Он должен был доставить нас в Осло, столицу Норвегии.

В моём детстве столицу Норвегии называли не «Осло», а «Христиания», потому что так всем было привычнее. На самом деле в какой-то момент, ещё в девятнадцатом веке, норвежцы решили отказаться от этого прекрасного названия и поменяли его на «Осло». Ну, для нас-то это всё равно была Христиания, но, если я сейчас начну писать «Христиания», боюсь, мы только запутаемся, так что пусть уже будет «Осло».

Морское путешествие от Ньюкасла до Осло занимало два дня и ночь, и, если море штормило, что бывало очень часто, у всех, кроме нашей бесстрашной мамы, начиналась морская болезнь. Мы лежали в шезлонгах на верхней палубе — поближе к поручням, чтобы успеть добежать, — закутанные в пледы, как мумии с голубовато-серыми лицами и вывернутыми наизнанку желудками. На горячий бульон и галеты, которые нам предлагал услужливый стюард, никто даже смотреть не мог. Хуже всех было нашей бедной няне: она начинала страдать морской болезнью с первой минуты, едва ступив на палубу.

— Опять этот постылый корабль, — говорила она. — Ох, чует моё сердце, живыми не доберёмся! Нам в которую шлюпку-то бежать, как тонуть начнём?

После этого она удалялась в свою каюту, чтобы стенать, стонать и трепетать там до вечера следующего дня, когда пароход наконец причалит к берегу в гавани норвежской столицы.

Первую ночь мы всегда ночевали в Осло, готовились к счастливому воссоединению семейства: наутро мы встречались с мамиными родителями — нашими бабушкой и дедушкой (по-норвежски они назывались «бестемама» и «бестепапа») — и двумя мамиными сёстрами — нашими тётушками; обе тётушки были незамужние и жили в родительском доме.

Дед, бабушка и Астри

Ступив на берег, мы опять рассаживались по таксомоторам и торжественной кавалькадой ехали в «Гранд-отель», где можно было переночевать и оставить багаж, а утром на тех же таксомоторах мы ехали к бабушкиному-дедушкиному дому. Это была поистине радостная встреча, каждого из нас по сто раз обнимали и обцеловывали, слёзы струились по морщинистым щекам, и тихий мрачноватый дом вдруг оживал и наполнялся детскими голосами.

Когда я впервые познакомился со своей бабушкой, маминой мамой, она была уже очень старенькая, вся седая и сморщенная. Она почти всё время покачивалась в своём кресле-качалке и ласково улыбалась орде детей, которые очень долго откуда-то ехали и плыли, чтобы ворваться в её дом и заполонить его на несколько часов — и так повторялось каждый год.

Дедушка был тихий почтенный человек очень маленького роста. Он носил седую козлиную бородку и был учёным мужем — насколько я разобрался, астрологом, метеорологом и знатоком древнегреческого. Как и бабушка, он большую часть времени просиживал в кресле, почти ничего не говорил и только зачарованно следил за орущей бандой, которая громила и разносила его прекрасный упорядоченный дом. Больше всего мне почему-то запомнились дедушкины чёрные туфли и его странная трубка. Чаша у этой трубки была из морской пенки, а мундштук — гибкий и вытянутый, не меньше трёх футов длиной: когда дедушка курил, чаша лежала у него на коленях.

В день нашего приезда все взрослые, включая няню, и все дети, даже если младшему был всего год от роду, усаживались за большой овальный обеденный стол, чтобы отпраздновать радостное событие — ежегодную встречу родственников. Это был самый настоящий пир, на котором подавались только самые лучшие блюда. А у норвежцев лучшее из лучших блюд — это рыба. Но, конечно же, имеется в виду не такая рыба, которую можно пойти и купить в рыбной лавке. Имеется в виду свежая рыба — то есть та, которая была поймана не ранее чем за сутки до еды и которую никто никогда не замораживал и не выкладывал на ледник. Я совершенно согласен с норвежцами, что самый лучший способ приготовить самую лучшую рыбу — это сварить её на медленном огне. И норвежцы так и делают. И, кстати, они едят отварную рыбу вместе с кожей, потому что кожа, считают они, — это самое вкусное, что только может быть.

Естественно, праздничное пиршество начиналось с рыбы, а точнее, с огромной камбалы размером с чайный поднос и толщиной с руку, и, разумеется, она была отварена по всем правилам. У камбалы была тёмная, почти чёрная кожа в ярко-оранжевых пятнышках. Блюдо с камбалой ставилось посреди стола, потом большие белые куски раскладывались по тарелкам, и к ним подавался голландский соус и варёная молодая картошка. И всё, больше ничего. Но как же это было вкусно!

Как только блюдо с остатками камбалы уносили, на его месте появлялась целая гора домашнего мороженого. Это было самое сливочное в мире мороженое, и у него был совершенно незабываемый аромат. А внутри у этого мороженого был жжёный сахар, раздроблённый на тысячи крохотных кусочков, — у норвежцев это называется «крокан». Так что это было не обычное мороженое, которое спокойно тает во рту. Это мороженое надо было жевать — и оно хрустело! Потом его вкус снился едокам много ночей подряд.

Время от времени дедушка произносил коротенькую приветственную речь, и тогда взрослые поднимали бокалы с вином и говорили: «Скол!» — и так много раз, до конца пиршества.

А после еды всем, кому по возрасту уже разрешалось спиртное, наливали по рюмочке домашнего ликёра с запахом шелковицы — бесцветного, но ядрёного. Все опять говорили друг другу «Скол! Скол!..» — и так до бесконечности. В Норвегии так принято: выбираешь любого человека за столом и говоришь ему «Скол!» — такой маленький ритуал. Надо только поднять рюмку повыше и обратиться к этому человеку, например к бабушке: «Бестемама! Скол, бестемама!» И тогда бабушка тоже должна поднять свою рюмку повыше. Дальше вы оба отпиваете по глотку, при этом вы непременно должны смотреть друг другу в глаза! Потом вы опять поднимаете рюмку высоко (заключительная часть ритуала), и только после этого можно поставить её на стол и отвернуться — всё очень торжественно и серьёзно. Как правило, за время праздничного обеда каждый успевает сказать «Скол!» всем остальным. Например, если за столом десять человек, то надо сказать «Скол!» девять раз, чтобы никого не пропустить, а потом все эти девять человек по очереди тоже говорят тебе «Скол!» — итого восемнадцать «сколов». Так уж у норвежцев заведено в приличном обществе — или, по крайней мере, так у них было заведено раньше, и все относились к этому очень ответственно. Когда мне исполнилось десять, меня тоже допустили к участию в ритуале, и я очень старался, так что к концу застолья уже еле ворочал языком.

Эта часть поездки нам нравилась больше всего. Славное судёнышко с высокой трубой неспешно скользило вдоль берега по спокойным водам фьорда и каждый час приставало к какому-нибудь дощатому причалу, где его уже ждали: кто-то встречал гостей, кто-то забирал посылки и письма. Если вам не доводилось скользить так по Ослофьорду тихим летним днём, даже не пытайтесь это представить — всё равно не получится. Это абсолютный покой, это красота, окружающая вас со всех сторон. Пароходик снуёт как челнок между бессчётными островками, на одних островках виднеются ярко раскрашенные деревянные домики, на других — ни домика, ни деревца, только гранитные скалы. Но зато такие гладкие, что, если хочешь погреться на солнышке, можно спокойно ложиться на гранит в одном купальном костюме, даже полотенце не подстилать. Пока мы лавировали между островками, нам часто встречались длинноногие девушки и высокие юноши, которые загорали на скалах. Песчаных пляжей там нет совсем, у кромки воды скалы отвесно обрываются, так что у берега сразу глубоко. Дети в Норвегии рано учатся плавать, и это понятно: здесь не научишься плавать — не искупаешься.

Иногда наше судёнышко прошмыгивало в такую узкую щель между островками, что, казалось, можно перегнуться через борт и дотронуться до скал слева и справа. Время от времени нам попадались лодки или каноэ, в них сидели загорелые дети с льняными волосами, мы махали им руками и смотрели, как их лодки прыгают на волнах, расходящихся от наших бортов.

Под вечер мы наконец добирались до конечного пункта нашего путешествия — острова Хьёме. Вот куда нас всегда привозила мама. Как она отыскала этот остров, бог весть, но для нас это было прекраснейшее место на свете. В двухстах ярдах от пристани стоял простой деревянный дом, выкрашенный белой краской, — обычная гостиница, и к ней вела обычная узкая грунтовка. Хозяева гостиницы, пожилая пара, муж и жена, — до сих пор помню их лица, — встречали нас каждый год как старых друзей. Всё в этой гостинице, кроме столовой, было скромно и непритязательно. Стены, пол и потолок в наших комнатах были обшиты простыми нелакированными сосновыми досками. В углу стоял тазик с холодной водой и кувшин. Уборные были устроены в шатких деревянных кабинках позади гостиницы, в каждой кабинке — деревянное сиденье с круглой дырой. Садишься над дырой, делаешь своё дело, и оно падает в яму футов десять глубиной. Можно было заглянуть в эту яму и увидеть, как на дне, во мраке, шныряют крысы. Нас это совершенно не беспокоило.

Лучшей трапезой в нашей гостинице был завтрак. Блюда расставлялись на огромном столе посреди столовой, и можно было подходить и накладывать себе кто что хочет. Блюд было не менее пятидесяти. Между ними стояли большие кувшины с молоком — все норвежские дети за едой всегда пьют молоко. Были тарелки с холодной говядиной, телятиной и свининой. Было заливное из скумбрии, и маринованная селёдка, и селёдка пряного посола, и сардины, и копчёные угри, и икра трески. И глубокая миска, доверху наполненная горячими варёными яйцами. И холодный омлет с ветчиной, и холодная курица, и горячий кофе для взрослых, и горячие хрустящие только что испечённые рогалики — мы намазывали их маслом и клюквенным вареньем. И ещё был абрикосовый компот и пять-шесть сыров, включая, конечно же, гейтост, сладковатый и коричневатый норвежский козий сыр, без которого в этой стране вообще, кажется, никто не садится за стол.

После завтрака мы брали свои купальные принадлежности и вдесятером залезали в лодку.

В Норвегии у каждого есть какая-нибудь лодка. Там не принято сидеть на скамейках перед гостиницей. И на пляжах тоже не принято сидеть, тем более что их нет, пляжей. Сначала у нас была только лодка с вёслами, зато какая! Мы все в неё прекрасно помещались, и ещё оставалось место для двух гребцов. Мама бралась за одну пару вёсел, мой дядя-брат (ему было около восемнадцати) за другую, и мы отчаливали от берега.

Я, Альфхильда и Элси. Норвегия, 1924

Гребли они слаженно и со знанием дела, вёсла мерно поскрипывали в деревянных уключинах — клик-клик, клик-клик, — и так сорок минут без передышки. Остальные сидели, свесив одну руку за борт, пропускали прозрачные упругие струи между растопыренными пальцами и высматривали медуз. Лодка скользила по воде и проскакивала между скалистыми островками, направляясь, как всегда, к нашему секретному месту, песчаной полоске на одном из дальних островков, — об этой полоске знали только мы, больше никто. Нам нужно было как раз такое место, где мы могли бы играть и плескаться, потому что самой младшей моей сестре был тогда всего год, средней — три, а мне — четыре. Такие места, где скалы, скалы, а потом сразу глубоко, нам не годились.

Каждый день летних каникул, несколько лет подряд, мы выбирались на этот крошечный секретный песчаный пляжик на крошечном секретном островке и проводили там по три-четыре часа. Мы барахтались у берега или в каменных ванночках, заполненных водой, и поджаривались на солнце.

Потом, когда мы все немного подросли и научились плавать, наш распорядок дня поменялся. К тому времени мама уже приобрела небольшую моторную лодку — белую, дощатую и из-за низкой осадки не очень пригодную для морских прогулок. У неё был страшно капризный одноцилиндровый мотор, с которым умел управляться только наш дядя-брат. Чтобы его завести, брат каждый раз выворачивал свечу, подливал в цилиндр бензин, потом долго-долго крутил ручку, и только тогда — если повезёт — эта штука начинала что-то буркать, кашлять и в конце концов заводилась.

К тому времени, когда у нас появилась эта моторка, моей младшей сестре было четыре, мне семь, и все мы уже умели плавать. Новая лодка давала нам новые увлекательные возможности: теперь мы могли совершать настоящие путешествия и каждый день отыскивать новые островки, благо во фьорде их были сотни. Среди них встречались совсем маленькие, ярдов тридцать в длину, но были и большие, в полмили, — выбирай любой. Высадившись из лодки, мы всякий раз сначала исследовали новый остров, а потом уже бежали купаться и прыгать со скал в воду. Кое-где среди камней торчали остовы брошенных лодок, иногда нам попадались большие белые кости (не человеческие ли?) или заросли малины, или скалистый берег был сплошь облеплен мидиями. А на некоторых островках жили косматые длинношёрстные козы или даже овцы.

Бывало, когда мы выходили за цепочку островов и оказывались на открытом просторе, погода портилась, море начинало волноваться — и вот это как раз больше всего нравилось нашей маме. Спасательные пояса тогда были не в ходу, ими никто не пользовался, даже малыши. Мы просто покрепче вцеплялись в борта своей игрушечной моторки и то проваливались в ложбины между волнами, то взлетали на их белопенные вершины. Все сидели промокшие насквозь, но мама рулила уверенно и спокойно. Иногда волны были такой вышины, что, когда мы скатывались в ложбину, весь мир пропадал из виду. Потом наша лодка вместе с нами взмывала почти вертикально вверх, и мы опять оказывались на вершине, в бурлящей белой пене. Нелегко управлять хлипкой посудинкой в бурных морях. Её запросто могло захлестнуть волной или опрокинуть, если бы нос вошёл в огромный мощно катящийся бурун чуть-чуть не под тем углом. Но мама знала всё про углы, и мы ни чуточки не боялись. Мы обожали каждый миг этого приключения, мы были в восторге — все, кроме нашей многострадальной няни, которая закрывала лицо руками и в голос умоляла Господа спасти её грешную душу.

Ближе к вечеру мы обычно отправлялись на рыбалку. Мы отдирали несколько мидий от прибрежной скалы — для наживки, — садились или в вёсельную лодку, или в моторку, отходили от берега и, присмотрев подходящее место, становились на якорь. Глубина была такая, что леска разматывалась футов на сто, пока не достигала дна. Потом мы сидели в напряжённом молчании и ждали, когда клюнет. Меня всегда поражало, как так получается: леска такая длинная, но даже слабое подрагивание на том её конце немедленно передаётся пальцам. «Клюёт! — вдруг выкрикивал кто-нибудь и дёргал за леску. — Есть, поймал! У-у-у-у, какая здоровенная!» И дальше — самые волнующие мгновения: вытягиваешь, перехватывая леску руками, всматриваешься в толщу воды: ну, скоро там? Большая или не очень? Треска, мерлуза, пикша, скумбрия — мы ловили всех подряд и гордо несли свою добычу на кухню, чтобы толстая добродушная повариха приготовила её нам на ужин.

Да, друзья, скажу я вам, вот это было время!

Доктор наклонился надо мной, тот длинный сверкающий стальной инструмент уже был у него в руке. Он держал его прямо перед моими глазами, так что я даже сейчас могу описать его во всех подробностях. Длиной и толщиной он был с карандаш и был гранёный, как и многие карандаши. К концу инструмент сужался, а к самому его узкому стальному кончику было под углом прикреплено крошечное металлическое лезвие, не больше сантиметра длиной. Лезвие было очень тонкое, очень острое и очень сверкающее.

— Открой-ка рот, — сказал доктор по-норвежски.

Я отказался. Я подумал, что он собирается что-то делать с моими зубами, а каждый раз, когда кто-то что-то делал с моими зубами, это было очень больно.

— Пара секунд — и всё, — пообещал доктор. Голос у него был такой добрый, что я расслабился и поверил ему. И отворил рот, как последний дурак.

Крошечное лезвие, сверкнув, нырнуло внутрь. Стальной инструмент прижался к моему нёбу, державшая его рука сделала четыре-пять быстрых вращательных движений, и в следующую секунду изо рта в белую эмалированную фасолину шлёпнулся целый комок мяса вперемешку с кровью.

Я так изумился и так разозлился, что смог только жалобно взвизгнуть. Огромные ярко-красные куски, которые вывалились в белый эмалированный лоток, выглядели ужасно; в первый момент я даже решил, что доктор выдернул у меня из головы все внутренности.

— Вот, это были твои аденоиды, — донёсся до меня голос доктора.

Я молча ловил ртом воздух. Моё нёбо пылало. Я ухватился за мамину руку и крепко её сжал. Я не мог поверить, что со мной так поступили.

— Посиди ещё минутку, — сказал доктор. — Сейчас всё пройдёт.

Кровь изо рта продолжала капать в эмалированный лоток.

— Сплюнь-ка! — Медсестра крепче прижала фасолину к моему подбородку. — Вот и хорошо, вот и молодец.

— Теперь тебе будет гораздо легче дышать носом, — сказал доктор.

Медсестра промокнула мне губы и обтёрла моё лицо влажной фланелькой. Потом меня сняли с кресла и поставили на ноги. Я слегка покачнулся.

— Ну что, пойдём? — сказала мама и взяла меня за руку. Мы спустились по лестнице и пошли домой. Пошли — в смысле, пошли. Пешком. Никаких тебе такси и трамваев. Мы шли полчаса до дедушкиного-бабушкиного дома, и я совершенно точно помню, что сказала бабушка, когда мы наконец дошли.

— Пусть ребёнок посидит на стуле, отдохнёт, — сказала она. — Он как-никак перенёс операцию.

Кто-то поставил для меня стул рядом с бабушкиным креслом, и я сел. Бабушка наклонилась и взяла мою ладонь двумя руками.

— В жизни не раз ещё придётся ходить по всяким докторам, — сказала бабушка. — Но ничего, даст Бог, они не слишком тебе навредят.

На дворе стоял 1924 год, и удалить ребёнку аденоиды, а то и гланды без анестезии было обычным делом. Представляю, что бы вы сказали, если бы сегодня какой-нибудь врач попробовал вам такое устроить.

В те времена посылки из дома приходили ученикам начальных школ раз в неделю: мамы всегда тревожились о том, чтобы их сыночки не изголодались. Поэтому в каждом сундуке практически в любой отдельно взятый момент хранился примерно один и тот же набор, состоящий из половины домашнего смородинного пирога, пачки раскрошенного печенья, пары апельсинов, яблока, банана, баночки клубничного джема или солёной дрожжевой пасты «Мармайт», плитки шоколада, пакетика лакричного ассорти и упаковки растворимого лимонада. Школа была коммерческим предприятием, а директор был её владельцем и управляющим. Вполне понятно, что директору было выгодно экономить на питании учеников и поддерживать в родителях похвальное стремление слать отпрыскам побольше гостинцев.

— Непременно, дорогая миссис Даль, непременно! — говорил маме директор. — Непременно присылайте вашему мальчику что-нибудь вкусненькое, хотя бы раз в неделю. Яблочко, несколько апельсинчиков, — фрукты были очень дорогие, — домашний пирожок… а лучше пирог! Вы же знаете, у маленьких мальчиков бывают больши-и-и-ие аппетиты, ха-ха-ха… Ну почему обязательно раз в неделю, можно и чаще, если пожелаете… Мы, разумеется, прекрасно кормим наших учеников, даём им самое лучшее, но всё равно это же не совсем то, что дома, правда? И вы ведь не хотите, чтобы ваш мальчик был единственным из всей школы, кому не шлют каждую неделю гостинцы из родного дома?..

Кроме гостинцев в ученических сундуках могли также храниться разнообразные сокровища, как то: магнит, перочинный нож, компас, моток бечёвки, заводная гоночная машинка, с полдюжины оловянных солдатиков, набор для фокусов, пара игральных костей, горстка мексиканских прыгающих бобов, рогатка, несколько иностранных почтовых марок, самодельная бомба-вонючка, а у одного мальчика из нашей школы, которого звали Аркл, в крышке сундука была просверлена дырка, а в сундуке сидела ручная лягушка, и Аркл кормил её через дырку слизнями.

Итак, мы с мамой, чемоданом и ученическим сундуком высадились из таксомотора в Кардиффском порту, загрузились на колёсный пароход и, шлёпая лопастями гребного колеса и пыля мелкой водяной пылью, переплыли на другую сторону Бристольского залива. Эта часть путешествия мне понравилась. Но когда мы сошли с корабля на длинную вестон-супер-мерскую пристань и когда мой чемодан и мой сундук уже стояли в багажнике английского таксомотора, который должен был доставить нас в Сент-Питерс, я немного забеспокоился. Что меня там ждёт? Ведь до сих пор мне даже ни разу не приходилось ночевать вдали от дома и от нашей большой семьи.

Школа Сент-Питерс стояла на холме, возвышаясь над маленьким городком.

Это было длинное трёхэтажное каменное здание, с виду больше всего похожее на частный дурдом. Перед ним тянулись спортплощадки, включая большой шестигранник для трёхстороннего футбола. Одну треть здания занимала директорская семья. В двух третях жили и учились мальчики, которых было, если я правильно помню, около полутора сотен.

Наш дурдом

Мы вышли из авто и огляделись. Вся площадка перед школой была заполнена толпой мальчиков, их родителей, чемоданов и ученических сундуков, и сквозь эту толпу проплывала фигура, по всей видимости, директора школы, то и дело обмениваясь рукопожатиями с родителями.

Как я уже говорил, директора школ — всегда великаны, и этот не был исключением. Он подплыл к нам, пожал руку моей маме и одновременно сверкнул в мою сторону такой особенной улыбочкой, какой могла бы сверкнуть акула в сторону мелкой рыбёшки, перед тем как её проглотить. Я успел заметить, что один из передних зубов у директора золотой, а волосы сильно набриолинены и блестят как масляные.

— Ну-с, — сказал он мне, — ступай к матроне, она отметит тебя в списке, — и обернулся к моей маме: — Всего доброго, миссис Даль. Я бы на вашем месте не задерживался. Не волнуйтесь, мы тут за ним присмотрим.

Мама кивнула, поцеловала меня в щёку, сказала «до свидания», села обратно в таксомотор и уехала.

Директор поплыл к другой группе, а я остался стоять на месте рядом со своим чемоданом и ученическим сундуком.

И заплакал.

Мама, в свою очередь, хранила все эти письма, связывая их зелёной тесьмой в аккуратные пачки, и это был её секрет. Она никогда мне об этом не рассказывала. В 1967 году я лежал в больнице в Оксфорде, где мне делали серьёзную операцию на позвоночнике, и не мог писать маме. А она умирала и знала, что умирает. Поэтому она попросила установить ей телефон возле кровати, чтобы она могла в последний раз со мной поговорить. Она не сказала мне, что умирает, и никто другой тоже мне об этом не сказал, потому что я сам был в тот момент в довольно тяжёлом состоянии. Она просто спросила, как дела, и пожелала скорее выздоравливать, и сказала, что любит меня. Я и подумать не мог, что на следующий день её не станет, но она об этом знала — и хотела поговорить со мной в самый последний раз.

Когда я выздоровел и поехал домой, мне отдали это гигантское собрание моих собственных писем, аккуратно перевязанных зелёной тесьмой, — больше шестисот писем, написанных с 1925 по 1945 год, — и каждое письмо было в том самом конверте, в котором было отправлено, и с теми же старыми марками. Мне невероятно повезло: в старости мне есть с чем свериться, чтобы вспомнить, как всё было.

Написание писем в Сент-Питерсе было делом серьёзным. По сути, это были уроки правописания и пунктуации, потому что директор всё время ходил по классам и заглядывал нам через плечо, чтобы посмотреть, что мы пишем, и указать на ошибки. Но не в этом, я убеждён, была главная причина его любопытства. Он хотел увериться, что мы не напишем ничего кошмарного о его школе.

19 января 1926 года

Дорогая мамма

Я до ехал хорошо. Пожалуйста пришли мне побыстрее мою нотную тетрадь. Не забудь сказать Смитам, чтобы прислали «Баблс».

С любовью,Мальчик

Миссис Даль

Камберлендская Сторожка

Лландафф, Сев. Кардифф

Так что даже речи не могло быть о том, чтобы на протяжении учебного года на что-нибудь пожаловаться родителям. Если ты считал, что еда мерзкая, или ненавидел кого-то из учителей, или тебя выпороли за что-то, чего ты не совершал, — ты не смел написать об этом домой. Хуже того, часто мы поступали наоборот. Чтобы задобрить грозного директора, который нависал у нас над плечом и всё читал, мы специально писали, какая прекрасная у нас школа и какие добрые учителя.

Вот что я пока что хочу на Рождество.

Клюшка мэши (но я её должен выбрать сам).

Хорошая книга.

Больше пока нечего не придумал: если ты пришлёш мне список, тогда может быть скажу.

…человек по имени мистер Ничелл прочитал нам прекрасную коллекцию про птитц, он расказал как совы едят мышей они могут сьесть целую мышь вместе сошкурой и всем таким, и потом вся эта шкура и кости в сове какбы сворачеваются в такой свёрток, и она их отрыгиваит на землю и это называется погадка, и он нам показал картинки этих погадок сов и других птитц.

Понимаете, этот директор был хитрый. Он не хотел, чтобы родители думали, что он подглядывает в наши письма и подвергает их цензуре, поэтому он никогда не разрешал нам исправлять в письмах ошибки. Если, например, у меня было написано: «прочитал нам прекрасную коллекцию», то директор говорил:

— Что, по-твоему, прочитал вам мистер Ничелл?

— К-коллекцию, сэр.

— Не коллекцию, идиот, а лекцию! Коллекцию собирают, а читают — лекцию. После обеда сядешь и напишешь слово «лекция» пятьдесят раз. Нет, нет! В письме ничего не исправляй! У тебя и так там уже куча помарок! Как написал, так пусть и остаётся!

И у ничего не подозревающих родителей складывалось впечатление, что наших писем никто не читает и ничего в них не исправляет.

27 января 1928 года

Сент-ПитерсВестон-супер-Мер

Дорогая мама,

большое спасибо за пирог и остальное. Книгу я получил по-за вчера очень красивое издание. Как там цыплята? Я надеюсь они все живы. Кстати ты говорила у неё их не будет…

В первую свою ночь в Сент-Питерсе, когда я после отбоя лежал в темноте, свернувшись калачиком, и отчаянно тосковал по дому, по маме и сёстрам, я думал только об одном. «Где они?» — спрашивал я себя. Где находится Лландафф по отношению к моей кровати? Я попытался разобраться, и это оказалось несложно, потому что в помощь мне был Бристольский залив. Выглянув в окно спальни, можно был увидеть сам залив, а большой город Кардифф, рядом с которым лежит Лландафф, раскинулся на том берегу почти напротив меня, чуточку севернее. Так что, если повернуться к окну, я окажусь лицом к дому. И я изогнулся в кровати так, чтобы оказаться лицом к моему дому и моей семье.

Оказывается у одного паренька, Форда, кроме кори ещё и двусторонняя пневмония!!!!!! Мы все должны подниматся в свои спальни тихо как мыши…

С той самой ночи и на протяжении всей моей жизни в школе Сент-Питерс я никогда не засыпал спиной к семье. Разные кровати в разных спальнях требовали изворачиваться то так, то этак, но Бристольский залив всегда был моим ориентиром, и мне всегда удавалось провести воображаемую линию от моей кровати до нашего дома в Уэльсе. Ни единого раза я не уснул, отвернувшись от моих. Это было большим утешением.

В мой первый семестр в нашей спальне был мальчик по фамилии Твиди. Однажды ночью, едва уснув, он начал громко храпеть.

— Кто тут болтает? — крикнула Матрона, врываясь к нам.

Моя кровать стояла близко к двери, и я помню, как снизу вверх, с подушки, смотрел на Матрону, на её силуэт на фоне освещённого коридора, и думал о том, какой у неё устрашающий вид. Мне кажется, больше всего меня пугала её гигантская грудь. Она приковывала мой взгляд, напоминая таран, или нос ледокола, или, может быть, пару фугасных мин.

— А ну, признавайтесь! — снова выкрикнула она. — Кто болтал?

Мы лежали беззвучно. И тут Твиди, который крепко спал на спине с открытым ртом, снова всхрапнул.

Матрона уставилась на него.

— Храп — отвратительная привычка! — сказала она. — Храпят только низшие классы. Его надо проучить.

Не включая свет, она вошла и взяла с ближайшей раковины кусок мыла. Голая электрическая лампочка в коридоре освещала спальню бледным желтоватым светом.

Никто из нас не осмеливался сесть в кровати, но все глаза были прикованы к Матроне. Мы ждали, что она станет делать. У неё всегда висели на поясе ножницы, подвешенные на бинте, и вот этими ножницами она наскоблила себе в ладонь мыльную стружку. Потом она подошла к несчастному Твиди и принялась очень осторожно ссыпать эту стружку в его раскрытый рот. У неё была целая пригоршня этих мыльных опилок, и мне казалось, что это никогда не кончится.

«Что теперь будет с Твиди?» — гадал я. Мыло залепит ему горло? Он задохнётся? Она что, хочет его убить?

Матрона отступила на пару шагов и скрестила руки на своей могучей груди — точнее, под грудью.

Ничего не происходило. Твиди продолжал мерно храпеть.

И вдруг он забулькал, и изо рта у него пошли пузыри. Они лезли и лезли, пока всё его лицо не покрылось пузырящейся белой мыльной пеной. Это было ужасное зрелище. Потом Твиди закашлялся, захлёбываясь и отплёвываясь, рывком сел на кровати и принялся судорожно ощупывать своё лицо.

— Ой! Ой-ой-ой! Чт-т-то это? — запинался он. — Чт-т-то это у меня на лице? Помогите!

Матрона швырнула в него маленькое фланелевое полотенце и сказала:

— Утрись, Твиди. И чтобы я больше никогда не слышала твоего храпа. Тебя что, не учили, что на спине не спят?

С этими словами она широким шагом вышла из спальни и захлопнула за собой дверь.

Форд всё ещё сильно болен, ему в пятницу полегчало но потом опять стало очень плохо.

P. S. Только что нам сказали что бедный маленький Форд умер сегодня рано утром.

— Щетинки?! Как из-за них может заболеть аппендикс?

Няня, которая в моих глазах была мудрее царя Соломона, ответила:

— Всякий раз, когда из щётки выпадает щетинка, а ты её глотаешь, она впивается в твой аппендикс, и он воспаляется. В войну, — продолжала она, — немецкие шпионы обманом протаскивали в наши магазины целые ящики зубных щёток с выпадающими щетинками, и у миллионов наших солдат начался аппендицит.

— Честно, няня?! — вскрикнул я. — Это правда?

— Я никогда тебе не лгу, дитя, — ответила она. — И запомни крепко-накрепко: никогда не чисти зубы старой зубной щёткой.

С тех пор — и это длилось много лет — меня охватывала паника всякий раз, когда я обнаруживал у себя на языке щетинку от зубной щётки.

Когда после завтрака я поднялся на второй этаж и постучался в коричневую дверь, во мне даже не было страха перед Матроной.

— Войдите! — прогремел голос.

Я вошёл, держась за живот справа и горестно пошатываясь.

— Это что ещё такое? — прокричала Матрона так зычно, что её массивная грудь заколыхалась, как гигантское бланманже.

— Мне больно, Матрона, — простонал я. — Ай, как больно! Вот тут!

— Переедание! — рявкнула она. — Ещё бы, целыми днями обжираться смородиной.

— У меня уже несколько дней и крошки во рту не было, — соврал я. — Я не могу есть, Матрона, совсем не могу!

— Быстро на кровать и приспусти штаны, — скомандовала она.

Я лёг на кровать, и она принялась ожесточённо тыкать пальцами мне в живот. Я внимательно наблюдал за её движениями, и когда она ткнула туда, где, по моим представлениям, находился аппендикс, я взвыл так, что задребезжали оконные рамы.

— А! А! А! — кричал я. — Нет, Матрона, не надо! — И тут я выложил главный козырь. — Меня всё утро рвало, — жалобно простонал я, — и сейчас уже нечем рвать, а меня всё тошнит!

Это был верный ход. Я видел, что она колеблется.

— Лежи тут и не шевелись, — приказала она и быстро вышла из комнаты. Она, может, и была злой и жестокой женщиной, однако у неё была медсестринская выучка, и ей вовсе не улыбалось иметь дело с перитонитом.

Не прошло и часу, как приехал доктор, и снова началось щупанье и тыканье, а с моей стороны — вскрикиванье и взвизгиванье в подходящие, на мой взгляд, моменты. Потом доктор сунул мне в рот градусник.

— Хм, — сказал он. — Температура нормальная. Ну-ка, дай я ещё раз посмотрю твой живот.

— Ай! — взвыл я, когда он дотронулся до нужного места.

Доктор и Матрона вышли. Через полчаса она вернулась и сказала:

— Директор позвонил твоей матери. Сегодня после обеда она за тобой приедет.

Я ничего не ответил. Я просто лежал и старался выглядеть очень больным, но сердце моё распевало гимны хвалы и радости.

Мама везла меня домой на том самом колёсном пароходике через Бристольский залив, всё дальше от жуткого школьного здания, и на радостях я чуть не забыл, что должен притворяться больным. В тот же день меня повели к доктору Данбару в его кабинет на Соборной улице в Кардиффе, и я попробовал повторить свой фокус. Но доктор Данбар оказался куда умнее и опытнее, чем Матрона и школьный врач вместе взятые. Когда он пощупал мой живот, а я, как положено, повопил в нужных местах, он сказал:

— Одевайся и садись вон на тот стул.

Сам он уселся за свой стол и, сверля меня пронзительным, но не сердитым взглядом, спросил:

— Ты притворялся, верно?

— Как вы догадались? — сразу проговорился я.

— Потому что живот у тебя мягкий и совершенно нормальный, — объяснил он. — Если бы у тебя было воспаление, живот был бы твёрдый и вздутый. Это очень легко определить.

Я молчал.

— По-моему, у тебя другая болезнь, — сказал он. — Ностальгия. Ты тоскуешь по дому.

Я жалобно закивал.

— Поначалу у всех так, — сказал доктор. — Нужно держаться. И не вини маму за то, что отправила тебя в пансион. Она не хотела, говорила, что ты ещё слишком мал, но я её убедил — сказал, что так будет правильнее. Жизнь трудна, и чем раньше ты научишься преодолевать трудности, тем лучше для тебя.

— А что вы скажете в школе? — спросил я, дрожа от страха.

— Я скажу, что у тебя была острая кишечная инфекция, которую я лечу таблетками, — ответил он с улыбкой. — Это значит, что тебе следует оставаться дома ещё три дня. Но пообещай мне, что больше ничего такого делать не будешь. Твоей маме и так есть чем заняться, кроме как возить тебя туда-сюда.

— Обещаю, — сказал я. — Больше не буду.

Я принимаю хлорестый кальций, а таблетки мне пока не понадобились.

Он был худой, жилистый и играл в футбол. По футбольному полю он бегал в трусах, белых кедах и коротких белых носках. Ноги у него были тонкие и твёрдые, как у барана, и кожа на лодыжках была в точности цвета бараньего жира. А волосы у него были не то что рыжие — они были огненные и блестящие, как спелый апельсин, зачёсанные назад и напомаженные неимоверным количеством бриолина, в точности как у директора. Посередине их разделял пробор — белая полоска, такая ровная, словно её прочертили линейкой. По обе стороны от пробора в напомаженных рыжих волосах виднелись дорожки от расчёски — они уходили назад, как трамвайные рельсы.

У капитана Хардкасла были ещё и усы того же цвета, что и волосы, — о, что это были за усы! Просто жуть: густая рыжая живая изгородь, которая произрастала между носом и верхней губой и перерезала лицо от середины одной щеки до середины другой. Однако это были вовсе не усы-щёточка, коротко подстриженные и колючие. Не были это и длинные обвислые моржовые усы. Эти усы были лихо закручены кверху, как будто им сделали завивку «перманент» или же завивали их щипцами, которые по утрам раскаляли над крошечной спиртовкой. Или же, решили мы, мальчики, подобного эффекта можно добиться, если каждое утро долго и усердно расчёсывать усы и подкручивать их перед зеркалом жёсткой зубной щёткой.

За усами располагалось свирепое красное лицо с вечно нахмуренным лбом, который свидетельствовал о крайне низком интеллекте. «Жизнь — сплошная загадка, — словно говорил этот наморщенный лоб, — а этот мир — опасное место. Все люди — враги, а мальчики — зловредные насекомые, которые непременно набросятся на тебя и искусают, если только ты их не опередишь и не оставишь от них мокрое место».

Капитан Хардкасл никогда не сидел спокойно. Его рыжая голова всё время тревожно дёргалась из стороны в сторону, это называлось «тик», и каждое подёргивание сопровождалось коротким похрюкиваньем через ноздри. Капитан воевал в Первую мировую и, конечно, именно тогда и стал капитаном. Но даже такие мелкие козявки, как мы, знали, что капитан — это не самое высокое воинское звание, и только человек, которому нечем больше похвастаться, станет тащить его с собой в мирную жизнь. Продолжать после войны называть себя майором — и то было неприлично, а капитан — это уже совсем.

Сент-Питерс Вестон-супер-Мер 13-е

Полусеместровый табель

Имя: Даль Класс: 4 Летний семестр, 1927

Английский — Очень хорошо

Математика — Успехи весьма умеренные, однако он ещё мал

Латынь — Не слишком усерден

Французский — Постепенно выправляется

Поведение — Примерное

Окончание семестра: 28 июля А. Дж. Х. Френсис

Ходили слухи, что это подёргиванье и похрюкиванье у него из-за какой-то «контузии». Мы не знали, что это такое. Мы решили, что это такая граната, которая взорвалась рядом с ним с оглушительным грохотом, отчего капитан высоко подпрыгнул — и с тех пор так и прыгает не переставая.

Мне вчера чудом удалось избежать Полоски за латынь и французский. Посылаю тебе копию вчерашнего…

С первого же дня, как я попал в Сент-Питерс, капитан Хардкасл точил на меня зуб — я так до конца и не понял почему. Может, дело было в том, что он преподавал латынь, с которой я не ладил. Или в том, что уже тогда, в девять лет, я был почти одного с ним роста. Или, что ещё более вероятно, в том, что мне с первого взгляда не понравились его гигантские рыжие усищи, и он часто ловил мой взгляд, когда я на них смотрел, — должно быть, я при этом слегка ухмылялся. Если мне случалось пройти по коридору в десяти шагах от него, он злобно зыркал на меня и орал: «Ну-ка выпрямись, мальчишка! Плечи расправь!», или: «Вынь руки из карманов!», или: «Что смешного, спрашивается? Чего ухмыляешься?», или — и это было обиднее всего: «Эй ты, как тебя там, хватит тут разгуливать, берись за дело!». Так что я знал: рано или поздно бравый капитан найдёт, к чему прицепиться, и тогда я влипну по уши.

И этот ужасный момент настал. Настал он во время вечерней подготовки домашних заданий — в Сент-Питерсе это называлось просто «Подготовка». В будние дни по вечерам все ученики обязаны были в течение часа, с шести до семи, сидеть в главном зале и делать уроки. Руководил этим дежурный наставник — они дежурили по неделе. «Руководил» означало, что он сидел на возвышении в дальнем конце зала и следил за порядком. Некоторые наставники при этом читали книгу, другие проверяли тетради — но не таков был капитан Хардкасл. Он сидел на кафедре, подёргивался и похрюкивал и ни на миг не расслаблялся. Все шестьдесят минут его мутно-голубые глазки неустанно рыскали по залу, высматривая, не нарушает ли кто дисциплину, и горе было тому мальчику, который осмеливался её нарушить.

Правила поведения во время Подготовки были простые, но строгие. Запрещалось отрывать взгляд от работы и запрещалось разговаривать. Вот и всё. Казалось бы, немного, но эти правила совсем не оставляли возможности для манёвра. В чрезвычайных обстоятельствах — а я так и не понял, что это значит, — можно было поднять руку и подождать, пока тебе разрешат говорить, но надо было быть намертво уверенным в том, что обстоятельства действительно чрезвычайные. За четыре моих года в Сент-Питерсе я всего два раза видел, как мальчик во время Подготовки поднял руку. В первый раз это было так:

НАСТАВНИК: Что такое?

МАЛЬЧИК: Сэр, пожалуйста, прошу вас, можно мне выйти в туалет?

НАСТАВНИК: Конечно нет, ещё чего! Надо было сходить заранее.

МАЛЬЧИК: Но, сэр… прошу вас, сэр… я раньше не хотел… я не знал…

НАСТАВНИК: Ну и кто тебе виноват? Всё, не отвлекайся, выполняй задание!

МАЛЬЧИК: Но, сэр… Ой, сэр… Пожалуйста, отпустите меня, сэр, мне очень надо!

НАСТАВНИК: Ещё одно слово — и ты об этом горько пожалеешь!

Естественно, несчастный мальчик испачкал штаны, из-за чего потом наверху долго бушевала Матрона.

Что до второго раза, я прекрасно помню, что это был летний семестр и что фамилия мальчика, который поднял руку, была Брейтвейт. Ещё мне кажется, хотя утверждать не берусь, что в тот день Подготовкой руководил наш друг капитан Хардкасл. Диалог протекал примерно так:

НАСТАВНИК: Ну что там такое?

БРЕЙТВЕЙТ: Сэр, простите, в окошко влетела оса и ужалила меня в губу, и губа распухла.

НАСТАВНИК: Что?

БРЕЙТВЕЙТ: Оса, сэр.

НАСТАВНИК: Громче, мальчик, я тебя не слышу! Кто, ты говоришь, влетел в окно?

БРЕЙТВЕЙТ: Мне трудно говорить громче, сэр, у меня же губа распухла.

НАСТАВНИК: Что там у тебя распухло? Ты что, насмешничать вздумал?

БРЕЙТВЕЙТ: Нет, сэр, честное слово, сэр, нет!

НАСТАВНИК: Говори нормально, мальчишка! Что у тебя случилось?

БРЕЙТВЕЙТ: Я же сказал вам, сэр. Меня ужалила оса, сэр. У меня губа распухла и ужасно болит.

НАСТАВНИК: Ужасно болит? Что ужасно болит?

БРЕЙТВЕЙТ: Губа, сэр. Она всё раздувается и раздувается.

НАСТАВНИК: Что тебе сегодня задано?

БРЕЙТВЕЙТ: Французские глаголы, сэр. Их надо выписать.

НАСТАВНИК: Ты что, губой пишешь?

БРЕЙТВЕЙТ: Нет, сэр, конечно нет, но, понимаете…

НАСТАВНИК: Я понимаю одно: ты устроил ужасный шум и мешаешь своим товарищам выполнять задание. Продолжай работать.

Они были непробиваемы, эти наставники, и, если ты хотел выжить, тебе приходилось самому быть непробиваемым.

Мой черёд настал, как я уже сказал, во втором семестре, и за Подготовкой надзирал как раз капитан Хардкасл. А надо вам сказать, что в этом зале каждый мальчик сидел за своей собственной деревянной партой. Это были обычные наклонные парты с узким желобком в дальнем конце, куда можно было положить ручку, и с маленьким отверстием справа — для чернильницы. Ручки у нас были со вставными перьями, и при письме перо следовало окунать в чернильницу каждые шесть-семь секунд. Шариковых ручек и фломастеров тогда ещё не изобрели, а авторучки были запрещены. Перья, которыми мы писали, были очень хрупкие, и большинство мальчиков носили их в коробочке, которую клали в карман брюк.

Подготовка шла своим ходом. Капитан Хардкасл восседал на кафедре напротив нас, оглаживая свои апельсиновые усы, дёргая головой и похрюкивая носом. Глазки его непрерывно бегали по классу, отслеживая непорядок. Но в зале не было слышно ни звука, кроме его похрюкивания и скрипа наших перьев. Да ещё иногда раздавался скрип, когда кто-то чересчур усердно макал своё перо в крошечную белую фаянсовую чернильницу.

Беда разразилась, когда я по своей глупости ткнул кончиком пера в столешницу парты. Перо сломалось. Я знал, что в кармане у меня нет запасного пера, и знал, что поломанное перо никогда не считалось уважительной причиной для того, чтобы бросить задание. Нам задали написать сочинение на тему «История одного пенни» (это сочинение до сих пор хранится в моём архиве). У меня неплохо получилось начало, я расписался вовсю и увлечённо скрипел пером — и вот оно сломалось. До конца Подготовки оставалось ещё полчаса, и я не мог просто сидеть и ничего не делать. Но поднять руку и сообщить капитану Хардкаслу, что у меня сломалось перо, я тоже не мог. Я просто не посмел бы. И к тому же, если честно, я хотел дописать это сочинение. Я точно знал, что произойдёт с моим пенни на следующих двух страницах, и мне мучительно было думать, что история останется недописанной.

…в канаве. Вниз… в грязной воде… и поток понёсся дальше. Прямо в реку. Меня смыло унесло течением довольно далеко. Я очнулся сухим — меня выбросило на берег. Мимо проходили двое мальчиков, младший увидел меня и…

Я покосился направо. Ближе всех ко мне сидел мальчик по фамилии Добсон. Ему было столько же, сколько мне, девять с половиной, и он был очень славный. Даже сейчас, шестьдесят лет спустя, я помню, что папа Добсона был врачом и что жили они в Аксбридже, графство Мидлсекс, в Красном Доме — я знал это из ярлыка на Добсоновом сундуке.

Парта Добсона стояла почти впритык к моей, и я решил рискнуть. Склонившись над заданием, я исподтишка внимательно наблюдал за капитаном Хардкаслом. Уверившись, что он смотрит в другую сторону, я прикрыл рот рукой и прошептал:

— Добсон… Добсон… Можешь одолжить перо?

И тут на кафедре разразился гром. Капитан Хардкасл вскочил на ноги и, тыча пальцем в мою сторону, закричал:

— Ты болтал! Я слышал! Слышал и видел своими глазами! Не смей отпираться!

Я застыл от ужаса.

Все мальчики подняли взгляды от задания.

Лицо капитана Хардкасла из красного сделалось багровым, а тик усилился.

— Ты отрицаешь, что ты болтал во время Подготовки? — грозно крикнул он.

— Нет, сэр, н-но…

— Может, ты ещё скажешь, что не жульничал? Скажешь, не просил Добсона помочь тебе с заданием?

— Н-нет, сэр, я не жульничал!

— Уж конечно! А с чего бы ещё, позволь спросить, тебе болтать с Добсоном? Вряд ли ты интересовался его самочувствием!

Стоит ещё разок напомнить читателю, сколько мне тогда было лет. Я вовсе не был подростком, уже научившимся сохранять самообладание. Мне было не четырнадцать, не двенадцать и даже не десять. Мне было девять с половиной, и в этом возрасте человек не очень может противостоять взрослому мужчине с огненно-рыжими волосами и буйным нравом. Он может разве что лепетать.

— Я… у меня перо сломалось, сэр, — пролепетал я. — Я… я попросил Добсона одолжить мне перо, сэр.

— Ты лжёшь! — ликующим голосом прогремел капитан Хардкасл. — Я всегда знал, что ты лжец! Наглый лжец и в придачу жулик!

— Я т-только попросил перо, сэр.

— На твоём месте я бы прикусил язык, — гремел голос с кафедры, — не то будет ещё хуже! Ты получаешь Полоску!

«Ты получаешь Полоску!» — это звучало как приговор. Все мальчики сочувствовали мне, я это просто-таки ощущал, однако никто не шелохнулся и не пикнул.

…на войне, которая называлась «Мировая»… там использовались все эти сложнейшие инструменты, которые я недавно видел в Олдершоте.

Пометки наставника:

(слева) «Хорошо» 23 1/4 Звезды

(справа) Полагаю, что с 1929 года правописание тоже существенно изменилось.

Сейчас я вам объясню, что такое Полоска. В школе Сент-Питерс действовала система Звёзд и Полосок. За очень хорошую работу тебя награждали Четвертью Звезды и рядом с твоей фамилией на доске объявлений ставили красную точку. Если ты набирал четыре Четверти Звезды, четыре точки соединяли красной линией, и таким образом ты получал целую Звезду.

За очень плохую работу или плохое поведение ты получал Полоску, а это автоматически означало порку в кабинете директора.

У каждого наставника была Книжка Звёзд и Книжка Полосок, и их необходимо было заполнять, и подписывать, и вырывать из них листки, точь-в-точь как чеки из чековой книжки. Четверти Звёзд были розовые, а Полоски — зловещего синевато-зелёного цвета. Мальчик, который получал Звезду или Полоску, должен был хранить её до утра, а наутро после молитвы, когда директор спрашивал, получил ли кто накануне Звезду или Полоску, этому мальчику следовало выйти вперёд и на виду у всей школы вручить эту штуку директору. Полоска была такой страшной вещью, что давали её нечасто. Обычно это несчастье выпадало всего двум-трём мальчикам в неделю.

И вот сейчас капитан Хардкасл собирался выдать Полоску мне.

— Подойди сюда, — велел он.

Я встал из-за парты и пошёл к кафедре. Книжка Полосок уже лежала у него на столе, и он начал заполнять одну Полоску. После слов «отправляется с ПОЛОСКОЙ за» он красными чернилами написал: «Болтал во время Подготовки, лгал, пытался жульничать». Он подписал Полоску и вырвал её из книжки. Потом очень медленно заполнил корешок. Потом поднял двумя пальцами эту жуткую сине-зелёную бумажку и помахал ею у меня перед носом, не поднимая взгляда. Я взял Полоску и вернулся к своей парте. Вся школа следила за каждым моим шагом.

Школа Сент-Питерс

Дата выдачи: 27 мая 1927

Полоска № 10 Вручена в этом семестре (кем):

Ученик (фамилия) Даль

Отправляется с ПОЛОСКОЙ за «неудовлетворительно» по латыни

Подпись:..

N. B. Если получатель считает, что произошло недоразумение, то, прежде чем вручить ПОЛОСКУ директору, он обязан чётко и внятно обосновать своё мнение.

Это моя ПОЛОСКА № 1, полученная в этом семестре.

В прошлом семестре я получил 0 ПОЛОСОК, включая отменённые.

В данном семестре, до сегодняшнего дня, я заработал 0 ЗВЁЗД.

Это мой 7 семестр в Школе.

В конце предыдущего семестра на моём счету было

Четвертей Звезды 5, Полосок 0

Подпись ученика: Р. Даль

…Я уже получил одну Четверть Звезды по арифметике у нашего нового учителя мистера Гоппа и не получил ни одной Полоски.

Оставшуюся часть Подготовки я сидел за партой и ничего не делал. Пера у меня не было, так что я не мог добавить в свою «Историю одного пенни» ни единого слова, и мне пришлось дописывать её на следующий день после уроков, вместо игр.

Наутро после молитвы директор спросил, кто получил Звёзды и Полоски. Шаг вперёд сделал только я. По обе стороны от директора, на таких же стульях с высокими прямыми спинками, сидели наставники, и я мельком успел заметить среди них капитана Хардкасла со сложенными на груди руками и дёргающейся головой; его мутно-голубые глазки пристально смотрели на меня, и на лице было всё то же ликование. Я вручил директору Полоску. Он взял её и прочёл всё, что было на ней написано.

— Как только мы закончим, — сказал он, — марш ко мне в кабинет.

Пять минут спустя, на цыпочках, дрожа крупной дрожью, я вошёл в дверь, обитую зелёным сукном и ведущую в священную обитель директора. Я постучал в дверь его кабинета.

— Войдите!

Я повернул ручку и вошёл в большую квадратную комнату с книжными шкафами, мягкими креслами и гигантским письменным столом с красной кожаной столешницей. За столом восседал директор, держа двумя пальцами мою Полоску.

— Что ты можешь сказать в своё оправдание? — спросил он, опасно сверкнув белыми акульими зубами.

— Я не лгал, сэр, — сказал я. — Честное слово, не лгал. И не пытался жульничать.

— А капитан Хардкасл утверждает, что и лгал, и пытался, — сказал директор. — Ты обвиняешь капитана Хардкасла во лжи?

— Нет, сэр! Что вы, сэр!

— Вот и я на твоём месте не стал бы.

— У меня сломалось перо, сэр, и я попросил Добсона одолжить мне перо.

— Капитан Хардкасл утверждает иное. Он говорит, что ты просил у Добсона помощи с сочинением.

— О нет, сэр. Я сидел очень далеко от капитана Хардкасла, а говорил я шёпотом. Он просто не мог бы расслышать, что я сказал, сэр.

— То есть ты всё-таки обвиняешь его во лжи.

— Нет, сэр! Нет, сэр! Я бы ни за что не посмел!

В игре против директора у меня не было ни малейшего шанса. На самом деле мне, конечно, хотелось сказать: «Да, сэр, если вы так уж хотите знать, я обвиняю капитана Хардкасла во лжи, потому что он лжец!» — но об этом нельзя было и помыслить.

Однако у меня оставалась ещё одна козырная карта — по крайней мере, я так думал.

— Вы могли бы спросить Добсона, сэр, — прошептал я.

— Спросить Добсона? — возвысил он голос. — С какой стати мне спрашивать Добсона?

— Он скажет вам, о чём я просил его, сэр.

— Капитан Хардкасл — офицер и джентльмен, — сказал директор. — Он рассказал мне, что произошло. Зачем мне о чём-то расспрашивать глупого мальчишку, если я уже знаю правду от капитана Хардкасла?

Я молчал.

— За разговоры во время Подготовки, — продолжал директор, — за ложь и за попытку жульничать я назначаю тебе шесть ударов тростью.

Он поднялся из-за стола и прошагал в противоположный конец кабинета, к угловому шкафу. Со шкафа он достал три очень тонкие жёлтые трости, каждая с изогнутой рукоятью. Несколько секунд он пристально рассматривал их, потом выбрал одну, а две другие положил обратно на шкаф.

— Нагнись.

Снова трость

Я боялся этой трости. Вряд ли в мире нашёлся бы хоть один маленький мальчик, у которого при виде неё сердце не ушло бы в пятки. Это было не просто орудие для битья. Это было оружие. Оно ранило. Оно рвало кожу. От него оставались страшные чёрные и красные синяки, которые не проходили по три недели и всё это время болели пульсирующей болью — ты чувствовал в них удары собственного сердца.

Я сделал ещё одну, последнюю попытку.

— Я не виноват, сэр! — выкрикнул я. Собственный голос показался мне чужим от страха. — Клянусь, я говорю правду!

— Замолчи и нагнись! Коснись пальцами носков!

Я очень медленно наклонился. Потом я зажмурился и приготовился к первому удару.

Хрясь! Это было как выстрел из ружья! Когда тростью очень сильно бьют по ягодицам, зазор во времени между ударом и болью составляет около четырёх секунд. И опытный истязатель всегда делает паузы между ударами, чтобы боль достигла пика.

Так что после первого хрясь я несколько секунд ничего не чувствовал. Потом мои ягодицы обожгла чудовищная жгучая терзающая невыносимая боль, и, когда она дошла до высшей, самой мучительной точки, последовал второй хрясь. Я что было сил вцепился в свои лодыжки и закусил нижнюю губу. Я твёрдо решил не издавать ни звука, чтобы не доставлять палачу дополнительного удовольствия.

Хрясь!.. Пауза в пять секунд.

Хрясь!.. Ещё пауза.

Хрясь!.. И ещё одна.

Я считал удары и после шестого понял, что я выдержал, и выдержал молча.

— Достаточно, — сказал голос сзади.

Я выпрямился и изо всех сил сдавил свои ягодицы обеими руками. Так всегда бывает, это инстинктивная, автоматическая реакция. Боль такая ужасная, что ты пытаешься схватить её и задушить, и чем сильнее ты сжимаешь больное место, тем тебе легче.

Не глядя на директора, я похромал по толстому красному ковру к двери. Дверь была закрыта, и открывать её для меня никто не собирался, так что мне пришлось на пару секунд отпустить одну руку и повернуть дверную ручку. Наконец я оказался за дверью, в коридоре священной обители.

Там же, прямо напротив директорского кабинета, располагалась учительская. Все наставники ещё сидели там, собираясь разойтись по классам, и я, несмотря на страшную боль, не мог не заметить, что дверь учительской была открыта.

Почему она была открыта?

Уж не нарочно ли её оставили открытой, чтобы им всем лучше было слышно?

Конечно нарочно! Я нисколько не сомневался, что открыл её не кто иной, как капитан Хардкасл. Я так и видел, как он стоит в окружении других учителей и хрюкает от удовольствия при каждом ударе.

Мальчики умеют вести себя по-товарищески, когда кто-то из них попадает в беду, особенно если он стал жертвой несправедливости. Когда я вернулся в класс, вокруг было множество сочувственных лиц и голосов, но особенно я запомнил вот что. Мальчик по фамилии Хайтон, мой ровесник, так горячо возмутился всей этой историей, что сказал мне в тот день перед обедом:

— У тебя нет отца. А у меня есть. Я напишу ему про всё, что с тобой случилось, и он что-то придумает.

— Он ничего не сможет сделать, — сказал я.

— А вот и сможет, — сказал Хайтон. — И сделает. Он не позволит, чтоб им это сошло с рук.

— А где он сейчас?

— Он в Греции, — сказал Хайтон. — В Афинах. Но это не имеет никакого значения.

И Хайтон тут же, не сходя с места, уселся и написал своему папе, которым так гордился, но из этого, конечно же, ничего не вышло. Однако это была трогательная и благородная попытка одного маленького мальчика помочь другому такому же мальчику, и я всегда о ней помнил.

Этот возлюбленный был большим любителем курить трубку. Отвратительно пахнущая трубка вечно дымила у него во рту, за исключением тех минут, когда он ел или плавал. Мы даже задумывались, вынимает ли он трубку изо рта, когда целует свою наречённую. Разговаривая с тобой, он в самой мужественной манере сжимал мундштук трубки крепкими белыми зубами. Нас это бесило. Почему нельзя вежливо вынуть трубку изо рта и нормально разговаривать?

Однажды все мы на нашей маленькой моторке поехали на остров, где никогда раньше не были, и старушка-сестра и её мужественный возлюбленный решили отправиться с нами. Мы выбрали именно этот остров, потому что видели на нём коз. Они бродили по камням, и мы решили, что было бы здорово их навестить. Но когда мы причалили, оказалось, что козы совершенно дикие и к ним не подобраться. Так что мы бросили попытки подружиться с ними и просто расселись на гладких камнях в купальных костюмах, радуясь теплу и солнышку.

Мужественный возлюбленный набивал трубку. Я следил, как он аккуратно утрамбовывает в чашу трубки табак из жёлтого клеёнчатого кисета. Он как раз закончил это делать и уже собрался раскуривать трубку, как вдруг моя старушка-сестрица позвала его купаться. Так что он отложил трубку и прыгнул в воду.

Я смотрел на трубку, которая осталась лежать на камне. В двух шагах от неё я увидел кучку засохших козьих орешков, один в один маленьких и кругленьких, будто коричневые ягодки, и тут мне в голову пришла любопытная идея. Я взял трубку и выбил из неё весь табак. Потом взял козьи орешки и стал разминать в пальцах, пока они не превратились в мелкую труху. Потом я очень осторожно ссыпал этот измельчённый помёт в чашу трубки, утрамбовав большим пальцем, как это всегда делал мужественный возлюбленный. Закончив, я присыпал всё это сверху слоем настоящего табака. Вся семья наблюдала за тем, как я это делал. Никто не произнёс ни слова, но в воздухе витало одобрение. Я положил трубку обратно на камень, и мы уселись ждать возвращения жертвы. В этом деле все мы были заодно, даже мама. Все были повязаны круговой порукой. Позволив им наблюдать за мной, я тем самым сделал их моими соучастниками. Это был семейный заговор, безмолвный и весьма коварный.

Вернулся мужественный возлюбленный — весь в каплях морской воды, грудь колесом, сильный, бравый, загорелый и пышущий здоровьем.

— Отлично поплавали! — возвестил он человечеству. — Водичка — чудо! Всё просто потрясающе!

Он энергично растёрся полотенцем, отчего бицепсы его заходили ходуном, уселся на камень и потянулся за трубкой.

Девять пар глаз пристально смотрели на него. Никто даже не фыркнул. Ни одного предательского смешка. Мы дрожали от предвкушения, и этот трепет был вызван не в последнюю очередь тем, что никто из нас не знал, что именно сейчас произойдёт.

Мужественный возлюбленный зажал трубку в крепких белых зубах и чиркнул спичкой. Он поднёс пламя к трубке и глубоко вдохнул. Табак вспыхнул и разгорелся, и лицо мужественного возлюбленного скрылось за облаками голубого дыма.

— А-а-ах, — сказал он, выпуская дым через ноздри, — что может быть прекрасней славной трубочки после бодрящего купания?

Мы ждали. Напряжение становилось невыносимым. Сестра, которой было семь, не выдержала первой.

— Какой у тебя сорт табака? — невиннейше осведомилась она.

— «Нейви кат», — ответил мужественный возлюбленный. — Самый лучший, лучше не бывает. Эти норвежцы курят мерзкие ароматизированные сорта, я бы к таким и не притронулся.

— Не знала, что у табака бывает разный вкус, — продолжала сестрёнка.

— Конечно бывает! — сказал мужественный возлюбленный. — Для проницательного ценителя нет двух одинаковых сортов. Вот «Нейви кат» — чистейший и аутентичный. Это табак для настоящих мужчин. — Он, казалось, нарочно выбирает слова подлиннее и потуманнее, вроде «проницательный» или «аутентичный». Мы понятия не имели, что они означают.

Тут из моря выбралась старушка-сестра, закуталась в большое махровое полотенце, села рядом со своим мужественным возлюбленным, прижалась к нему, и они начали бросать друг на дружку такие дурацкие взгляды и обмениваться такими слащавыми улыбочками, что нам всем показалось, что нас сейчас стошнит. Но эти двое были слишком заняты друг другом и не замечали повисшего напряжения. Они не замечали даже, что все взгляды устремлены на них. Они, как обычно, погрузились в свой любовный мирок, в котором не существовало младших братьев и сестёр.

Море было спокойное, солнце сияло, день стоял прекрасный.

И вдруг мужественный возлюбленный издал пронзительный крик, и его подкинуло в воздух фута на четыре. Трубка выпала у него изо рта и со стуком покатилась по камням, а второй крик, который он издал, был таким душераздирающим, что все чайки на острове от испуга взвились в небо. Черты его исказились в ужасной муке, словно под пыткой, и лицо сделалось белее снега. Он начал шипеть, хрипеть, плеваться и вести себя как человек, внезапно сражённый тяжким недугом. При этом он не мог выговорить ни единого слова.

Мы заворожённо за ним следили.

Старушка-сестра, которая, должно быть, решила, что вот-вот навек лишится будущего супруга, колотила его кулаками по спине и вопила:

— Милый! Милый! Что с тобой? Где болит? Быстрее лодку сюда! Заводите мотор! Его надо в больницу! — Она, похоже, забыла, что в радиусе пятидесяти миль никакой больницы не было и в помине.

— Меня отравили! — прохрипел наконец мужественный возлюбленный. — Яд проник в лёгкие! В груди жжёт, пылает! Сердце, желудок, всё в огне!

— Да помогите же мне посадить его в лодку! Скорее! — закричала старушка-сестра, подхватывая суженого под мышки. — Чего уставились! Помогайте!

— Нет, нет! — простонал уже не столь мужественный возлюбленный. — Оставьте меня! Мне нужен свежий воздух! Воздуху мне, воздуху!

Он лёг навзничь, хватая ртом прекрасный норвежский океанский воздух, и через минуту-другую уже снова смог сесть и явно пошёл на поправку.

— Что это с тобой было? — спросила старушка-сестрица, нежно сжимая его ладони в своих.

— Не представляю, — пролепетал он. — Просто не представляю. — Лицо его было белым, как свежевыпавший снег, руки дрожали. — Но должна же быть причина, — добавил он. — Должна быть причина!

— Я знаю причину! — выкрикнула семилетняя сестра, заливаясь смехом. — Я знаю, я!

— Ну? — набросилась на неё старушка-сестра. — Что вы тут устроили? Говори сейчас же!

— Это всё его трубка! — выговорила маленькая сестра, трясясь от хохота.

— Что моя трубка? Что с ней? — спросил мужественный избранник.

— Ты курил козий табак! — воскликнула маленькая сестра.

Смысл этих слов дошёл до романтических влюблённых не сразу — на это потребовалось несколько секунд. Но когда дошёл, когда лицо мужественного возлюбленного исказилось от страшного гнева и он начал угрожающе приподниматься с места, мы все бросились в разные стороны и с высоких утёсов попрыгали в воду.

В сентябре 1929 года, когда настало время ехать в Рептон, мне стукнуло ровно тринадцать. В день отъезда мне в первую очередь нужно было соответствующим образом одеться. Неделей раньше мы с мамой съездили в Лондон, чтобы купить мне школьную форму, и я помню свой ужас, когда передо мной выложили костюм, который мне предстояло носить.

— Но я не могу это надеть! — вскричал я. — В таком никто не ходит!

— Это именно то, что нужно, вы уверены? — спросила мама у продавца.

— Если он собирается в Рептон, мадам, то ему придётся это носить, — твёрдо ответил продавец.

И вот теперь этот изумительный наряд был разложен на моей кровати.

— Одевайся, — сказала мама. — Скорей, а то опоздаешь на поезд.

— Но я буду выглядеть как полный идиот, — сказал я.

Мама молча вышла из комнаты. С огромной неохотой я начал одеваться.

Сначала была белая рубашка со съёмным белым воротничком. Такого воротничка я прежде никогда в жизни не видел. Во-первых, он был твёрдый как плексиглас. Спереди твёрдые края воротничка изгибались подобно крыльям, и при этом он был таким высоким, что изгибы крыльев, как я выяснил позже, впивались в подбородок. Это называлось «воротник-бабочка».

Чтобы прицепить эту бабочку к рубашке, требовались две запонки: передняя и задняя. Такой нудятиной я ещё не занимался. Но нужно всё сделать правильно, сказал я себе. Поэтому я сначала прицепил заднюю запонку к той части рубашки, к которой присоединялся воротник. Потом я попытался прицепить заднюю часть воротника к задней запонке, но воротник был такой твёрдый, что я не смог продеть запонку в прорезь. Тогда я решил смягчить его, размочив слюной, и сунул край воротничка в рот. Этот способ сработал — часть крахмала растворилась. Запонка вошла в прорезь, и задняя часть воротника соединилась с задней частью рубашки.

Дорогая мама,

спасибо за письмо.

Я имел в виду полдюжины ван-хойзеновских воротничков,  рубашек.

С любовью,Роальд

Я вставил переднюю запонку в переднюю часть рубашки, сбоку, и надел рубашку через голову. При помощи зеркала я взялся пропихивать верх передней запонки через первую из двух прорезей в передней части воротника. Но безуспешно. Прорезь была такая маленькая и такая твёрдо-крахмальная, что в неё ничего не проходило. Я снял рубашку, сунул обе передние прорези в рот и жевал до тех пор, пока они не размякли. Крахмал был совершенно безвкусный. Я снова надел рубашку и наконец сумел просунуть переднюю запонку в прорези воротника.

Вокруг воротника, под бабочкиными крыльями, я повязал чёрный галстук обычным галстучным узлом.

Следом настал черёд брюк с подтяжками. Брюки были чёрные в узкую серую полоску. Я пристегнул к ним подтяжки — в общей сложности шесть пуговиц, — потом натянул брюки и отрегулировал длину подтяжек, перетягивая вверх-вниз медные зажимы.

Потом влез в новёхонькие чёрные туфли и завязал шнурки.

Дальше шла жилетка. Она тоже была чёрная, с двенадцатью пуговками впереди и с жилетными кармашками по бокам — с каждой стороны по два кармашка, один над другим. Я надел её и застегнул все пуговки сверху донизу, радуясь, что мне не пришлось для этого жевать петли.

Всё это и само по себе было тяжким испытанием для мальчика, который до тех пор не надевал ничего сложнее шорт и блейзера. Но последней соломинкой стал пиджак. Вернее, это был даже не пиджак, а нелепейший предмет одежды, нечто вроде фрака. Как и жилетка, он был чёрен как вороново крыло и сшит из плотной негнущейся ткани, вроде мундирной. Спереди у него был вырез, так что его полы сходились только в одной точке, примерно посередине жилетки. Здесь располагалась единственная пуговица, которую следовало застегнуть.

От пуговицы книзу полы пиджака расходились и, огибая ноги, снова встречались сзади на уровне колен, образуя два «хвоста». Эти хвосты разделялись длинным узким разрезом, и, когда ты шёл, они шлёпали тебя по ногам. Я надел это безобразие и застегнул переднюю пуговицу. Чувствуя себя учеником похоронных дел мастера на траурной церемонии, я спустился вниз.

Мои сёстры зашлись от хохота, когда я появился перед ними.

— Нельзя ехать в таком виде! — кричали они. — Его арестует полиция!

— Надень шляпу, — сказала мама, протягивая мне твёрдую соломенную шляпу с широкими полями, с сине-чёрной лентой на тулье. Я надел шляпу, изо всех сил стараясь сохранить достоинство. Сёстры от смеха рухнули на пол и стали кататься по всей комнате.

…с такой примерно лентой на шляпе:..……. белые полоски на самом деле голубые, а то что закрашено, то чёрное…

Мама увела меня из дома, пока я не пал духом окончательно, и мы с ней прошли через весь городок до станции Бексли. Мама собиралась отвезти меня в Лондон и там посадить на поезд до Дерби, но ей было сказано ни в коем случае не провожать меня до самой школы. У меня был с собой только маленький чемоданчик, а мой большой чемодан уехал раньше.

— Никто на тебя не обращает внимания, — сказала мама, когда мы шли по главной улице Бексли.

И, как ни странно, так оно и было.

— Я поняла про Англию одну вещь, — сказала мама. — Это страна, где мужчины любят носить форму и причудливые наряды. Двести лет назад одежда была даже ещё причудливее. Скажи спасибо, что не нужно носить парик и кружевные манжеты.

— Всё равно я чувствую себя как осёл, — сказал я.

— Всякий, кто на тебя посмотрит, — сказала мама, — сразу поймёт, что ты едешь в частную школу. У каждой английской частной школы своя собственная безумная форма. Люди будут думать, как тебе повезло, что ты едешь в одно из этих знаменитых мест.

Биглинг, Рептон, 1930

Мы сели в поезд, идущий из Бексли на вокзал Чаринг-Кросс, а оттуда на такси доехали до станции Юстон. Там мама посадила меня на поезд до Дерби, в котором уже ехало множество мальчиков в таких же, как у меня, нелепых нарядах, и я отправился в школу.

Для меня важность всего этого состояла в том, что я начал понимать: у больших шоколадных фабрик действительно есть специальные отделы, где трудятся изобретатели новых конфет, и фабрики относятся к этому делу очень серьёзно. Я представлял себе длинную белую комнату, вроде лаборатории, где в кастрюльках на плитах булькают горячий шоколад, и сливочная помадка, и прочие вкуснейшие начинки, а между кипящими кастрюльками снуют мужчины и женщины в белых халатах, стряпая, пробуя и смешивая свои восхитительные изобретения. Я представлял, что и сам работаю в таком отделе и вдруг — бац! — придумываю нечто невыносимо вкусное, хватаю его и бегу прочь из лаборатории, по коридору и направо, в кабинет самого великого мистера Кэдбери.

— У меня получилось, сэр! — кричу я и кладу перед ним свою конфетку. — Это фантастика! Это сказка! Это невероятно! Перед этим невозможно устоять!

…субботу, сначала я сломал его пополам и сперва вытащилась одна половинка, потом вторая. Это был клык и к тому же очень гнилой, я рад что он выпал. Пришли мне пожалуйста немного , потому что на прошлой неделе нам их не давали. Извини за неряшливый почерк просто в будние дни у меня мало времени…

И этот великий человек медленно возьмёт мою свежеизобретённую конфетку и откусит крошечный кусочек. Покатает его во рту. И вдруг подпрыгнет в своём кресле с криком:

— Ты это сделал! У тебя вышло! Это чудо, чудо! — Он хлопнет меня по спине. — Мы продадим её за миллион! Она завоюет весь мир! Как, как ты это сделал? С сегодняшнего дня ты получаешь вдвое больше!

Мечты эти были сладки, и у меня нет ни малейших сомнений, что тридцать пять лет спустя, когда я искал сюжет своей второй книги для детей, я вспомнил эти картонные коробочки с только что изобретёнными конфетами — и потому-то и начал писать «Чарли и шоколадную фабрику».

— Поглядите-ка на неё, — сказал он. — Эта салфетка толщиною в одну сотую дюйма. Я складываю её вдвое. И ещё раз складываю вдвое — теперь она сложена вчетверо. А теперь слушайте: я дам большой батончик «Кэдбери» — молочный шоколад с изюмом и орехами — тому, кто точнее всех скажет мне, какой толщины будет эта салфетка, если я сложу её пятьдесят раз.

Мы стали тянуть руки и наперебой угадывать:

— Двадцать четыре дюйма, сэр!

— Три фута, сэр!

— Пять ярдов, сэр!

— Три дюйма, сэр!

— Да, слишком умными вас не назовёшь, — сказал Коркерс. — Расстояние от Земли до Солнца — вот правильный ответ. Вот такой толщины будет салфетка.

Потрясённые такой мудростью, мы попросили его доказать ответ на доске, что он и проделал.

В другой раз он принёс в класс ужа длиною в два фута и велел мальчикам, всем до единого, подержать его в руках — чтобы, как он выразился, навсегда излечить нас от страха перед змеями. Это был довольно шумный урок.

Мне уже не припомнить уйму прочих дивных фокусов, какие проделывал старина Коркерс, чтобы повеселить своих учеников. Однако был один трюк, которого я никогда не забуду. Он повторялся каждый семестр с интервалом примерно в три недели. Коркерс спокойно рассказывал о том о сём, но вдруг замолкал на полуслове, и его сморщенное лицо искажала гримаса нестерпимой боли. Он вскидывал голову, шумно вдыхал воздух своим огромным носом и восклицал:

— Господи! Нет, это уж слишком! Это чересчур! Это невыносимо!

Мы все прекрасно знали, что будет дальше, но подыгрывали ему:

— Что такое, сэр? Что случилось? С вами всё в порядке, сэр? Вам не плохо?

Огромный нос вновь задирался ввысь, голова медленно поворачивалась из стороны в сторону, ноздри чутко втягивали воздух, словно в поисках утечки газа или источника запаха гари.

…Огромное спасибо за таблетки. Я их несколько раз принял и несварение прошло, они отличные…

— Это невозможно терпеть! — восклицал он. — Это невыносимо!

— Но что, сэр, что именно? Что случилось?

— Я вам скажу, что случилось! — орал он во всю глотку. — Кто-то испортил воздух!

— О нет, сэр!

— Это не я, сэр!

— И не я, сэр!

— Это не мы, сэр!

Он величественно поднимался во весь рост и громовым голосом приказывал:

— Окна — открыть! Дверью — махать!

Это было сигналом к авралу. Все вскакивали на ноги, и начиналась бурная деятельность. Действо было многократно отрепетировано, и каждый прекрасно знал свою роль. Четверо мальчиков подскакивали к двери и начинали махать ею туда-сюда, как веером, с бешеной скоростью. Остальные бросались к гигантским, во всю стену, окнам, распахивали нижние, длинным шестом с крючком на конце открывали верхние и с деланным страданием на лицах высовывались наружу, ловя свежий воздух. Сам же Коркерс безмятежно направлялся к выходу, бурча себе под нос:

— Это всё капуста, будь она неладна! Кормят вас одной капустой, белокочанной да брюссельской, вот вы и взрываетесь, как петарды!

И больше мы в такие дни Коркерса не видели.

Школьные обеды!

В то воскресное утро мы пыхтя драили кабинет Карлтона. Уже перед самым ланчем Карлтон вплыл в комнату и сказал:

— Давно возитесь.

— Да, Карлтон, — пролепетали мы втроём, дрожа.

Мы попятились, тяжко дыша после своих трудов, обречённые, как всегда, покорно ждать, пока этот ужасный Карлтон совершит ритуальную инспекцию. Перво-наперво он шёл к выдвижному ящику своего письменного стола и доставал оттуда белоснежную перчатку, которую торжественно надевал на правую руку. Потом медленно и тщательно, как хирург перед операцией, обходил кабинет, проводя обтянутым белой перчаткой пальцем по всем подоконникам, по верхним граням картинных рам, по столешницам и даже по прутьям каминной решётки. Каждые несколько секунд он подносил этот белоснежный палец к лицу, высматривая следы пыли, а мы, трое чижиков, стояли замерев, не смея дышать, в ожидании момента, когда этот верзила остановится и рявкнет:

— Эй! А это ещё что?

И с победным видом выставит палец с едва заметной серой пылинкой, и выпучит на нас свои блёкло-голубые, слегка навыкате, глаза:

— То есть вы ничего не сделали! Не потрудились как следует убрать в моём кабинете!

Для троих чижиков, которые всё утро вкалывали как рабы, эти слова звучали чудовищной несправедливостью.

— Мы всё убрали, Карлтон! — отвечали мы. — Всё-всё!

— В таком случае почему у меня на пальце пыль? — вопрошал Карлтон, откидывая голову и глядя на нас свысока. — Это пыль или что, по-вашему?

Мы подступали ближе и безмолвно вглядывались в крошечную пылинку на белоперчаточном пальце. У меня язык чесался заметить ему, что совершенно невозможно вылизать обжитую комнату так, чтобы не осталось ни единой пылинки, — но это было бы равносильно самоубийству.

— Кто-то из вас желает оспорить тот факт, что это пыль? — продолжал Карлтон, не опуская палец. — Может быть, я неправ, тогда скажите мне об этом!

— Это совсем немножко пыли, Карлтон.

— Я не спрашивал вас, много тут пыли или не много, — ответствовал Карлтон. — Я всего лишь спросил, пыль это или не пыль. Может быть, это, к примеру, железные опилки? Или пудра?

— Нет, Карлтон.

— Или алмазная крошка?

— Нет, Карлтон.

— Тогда что это?

— Это… это пыль, Карлтон.

— Благодарю, — говорил на это Карлтон. — Наконец-то вы признали, что делали уборку спустя рукава. Следовательно, сегодня после вечерних молитв я желаю видеть вас всех троих в раздевалке.

Правила и ритуалы чижиков в Рептоне были такими сложными, что о них впору писать целую книгу. Староста факультета, например, мог заставить любого чижика выполнять свои приказы. Он мог встать где угодно — в коридоре, в раздевалке, во дворе — и завопить истошно: «Чи-и-иж!» — и все чижики, какие только были поблизости, должны были побросать свои дела и мчать сломя голову в направлении звука. Заслышав «Чи-и-иж!», все неслись в панике, как стадо бизонов, потому что тяжёлая или грязная работа, из-за которой старик и звал чижиков, неизменно доставалась тому, кто прибегал последним.

В мой первый семестр я однажды перед обедом счищал в раздевалке грязь с футбольных бутс моего старика, и тут из противоположного конца пансиона донёсся пресловутый вопль: «Чи-и-иж!» Я бросил всё и помчался. Однако я прибежал последним, и тот старик, который издал вопль, здоровяк-спортсмен по фамилии Уилберфорс, сказал:

— Даль, подойди сюда.

Остальные чижики испарились со скоростью света, а я поплёлся получать распоряжения.

— Пойди и согрей мне стульчак, — заявил Уилберфорс. — Хочу, чтоб он был тёплым.

Я понятия не имел, что это значит, но мне уже хватало ума не задавать старикам вопросов. Я побежал к своему знакомому чижику, и тот растолковал мне смысл диковатого приказа. Смысл этот заключался в том, что старик возжелал воспользоваться туалетом и потребовал, чтобы ему заранее согрели сиденье унитаза. Все шесть туалетных кабинок — дверей не было ни в одной — находились во дворе, и в холодный зимний день, если засидеться там, можно было покрыться корочкой льда. А тот день был жутко морозным. Утопая в снегу, я пересёк двор и вошёл в кабинку номер один, которая, как я знал, предназначалась исключительно для стариков. Я смахнул иней с сиденья своим носовым платком, потом спустил штаны и сел на унитаз. Я просидел там добрых пятнадцать минут в ледяном холоде. Наконец появился Уилберфорс.

…Тебе, похоже, приходится много красить: только когда красишь туалет, не крась сиденье, а то оно будет липкое, и кто-нибудь незадачливый, не заметив, сядет и прилипнет на веки вечные…

— Иней смахнул? — спросил он.

— Да, Уилберфорс.

— Стульчак тёплый?

— Насколько я смог согреть, Уилберфорс.

— Сейчас проверим, — сказал он. — Можешь встать.

Я поднялся и подтянул штаны. Уилберфорс спустил свои штаны и сел.

— Неплохо, — сказал он. — Совсем, совсем неплохо. — Он говорил как дегустатор, пригубивший кларет многолетней выдержки. — Я внесу тебя в мой список.

Я стоял, застёгивая пуговицы на ширинке, и недоумённо смотрел на него.

— У некоторых чижей холодные задницы, — объяснил он, — у некоторых тёплые. Я доверяю греть мне стульчак только теплозадым чижам. Я тебя не забуду.

И он меня не забыл. С того самого дня на всю зиму я стал для Уилберфорса любимым согревателем стульчака и старался всегда носить с собой в кармане фрака какую-нибудь книжку, чтобы скоротать долгие периоды стульчакогрева. За эту свою первую зиму в Рептоне, восседая на унитазе в стариковском туалете, я, кажется, одолел собрание сочинений Диккенса.

Капитан любой спортивной команды — важная персона в Рептоне. Он решает, кому из игроков участвовать в важном матче. Он и только он вручает остальным знаки отличия. После матча он может подойти к любому члену своей команды, пожать ему руку и сказать: «Поздравляю лучшего игрока». Это волшебные слова. На новоназначенного лучшего игрока сыплются всевозможные привилегии, включая ленту специального цвета для соломенной шляпы, особый плетёный шнур для отворотов блейзера, особую новую форму для игр и прочие особые знаки, которые сразу же выделяют счастливчика и делают его первым среди равных.

Вне зависимости от вида спорта — футбол, крикет, пятёрки, сквош — на капитана команды возлагалось множество обязанностей. Именно он в день матча вывешивал на школьную доску объявлений информацию о составе игроков. Он и только он был уполномочен вести переговоры о матчах с другими командами, назначать день встречи и так далее. Как только я стал капитаном, ко мне перешли и все капитанские обязанности. Но с одной из них вышла неувязка.

Дело том, что по сложившейся традиции капитана, в знак признания его талантов, было принято назначать ещё и стариком, старостой — если не старостой школы, то хотя бы старостой факультета. Но администрация школы не хотела назначать меня старостой. Она не очень мне доверяла. Потому что я не люблю правил. Я непредсказуем. В общем, я не из тех, кто становится старостами. Не все рождены, чтобы управлять и властвовать. Я — точно нет. Наставник факультета мне всё это растолковал, и я вполне с ним согласился. Из меня вышел бы никудышный староста. Я бы, чего доброго, отказался бить маленьких, разрушая тем самым основы основ старостата. За всю историю Рептона я, похоже, был единственным капитаном спортивной команды, который так и не стал старостой. Точнее, даже капитаном двух спортивных команд — потому что вскоре я стал ещё и Капитаном Сквошистов. И, чтобы уже совсем ослепить вас сиянием своей славы, — я также играл в школьной футбольной команде.

В английской частной школе к мальчикам, которые достигли каких-то спортивных успехов, учителя, как правило, относятся уважительно, даже почтительно. Это как у древних греков: те тоже почитали своих атлетов и ставили им мраморные статуи. Атлеты были полубогами. Они входили в число избранных. Они вершили славные подвиги, которые были не под силу простым смертным. В наши дни отличные футболисты, бейсболисты, бегуны и прочие великие спортсмены тоже становятся всеобщими кумирами, поэтому их приглашают рекламировать кукурузные хлопья к завтраку.

Со мной такого не произошло, и должен сказать, что я совершенно этим доволен.

Но всё же благодаря спорту жизнь моя в Рептоне была не совсем безрадостной. Спорт вообще в радость любому школьнику, если у него всё получается. Вот если нет — тогда это пытка. Мне повезло, у меня получалось. Долгие часы после занятий, проведённые на футбольном поле, на пятёрочных площадках и на площадках для сквоша, пролетали для меня легко и незаметно и скрашивали унылые школьные будни.

Второе, что доставляло мне массу удовольствия в школьные годы, была фотография. Ни один мальчик в Рептоне, кроме меня, не занимался ею серьёзно, да и пятьдесят лет назад это было не такое уж простое занятие. В тёмном чулане музыкального корпуса у меня имелась крошечная фотолаборатория, где я заряжал фотопластинки в кассету, проявлял негативы, а потом вставлял их в фотоувеличитель и печатал фотографии.

У нас был наставник по искусству — скромный пожилой учитель, которого звали Артур Норрис. Мы с ним подружились, и в мой последний год в Рептоне он даже устроил выставку моих фотографий в кабинете искусств и сам помогал мне подбирать рамки. Выставка имела успех, и многие наставники, которые в предыдущие четыре года ни разу не удосужились перемолвиться со мной словом, теперь подходили ко мне и говорили: «Поразительно… Мы и не догадывались, что среди нас скрывался такой талант… А вот это у тебя продаётся?»

Артур Норрис приглашал меня к себе домой, поил чаем с пирожными и рассказывал мне о настоящих художниках, таких как Сезанн, Мане и Матисс. Наверное, именно тогда, за воскресными чаепитиями и тихой беседой в маленькой учительской квартирке, во мне родилась великая любовь к художникам и их искусству.

После школы я ещё долго занимался фотографией и научился делать неплохие снимки. Сегодня любой может стать заправским фотографом, для этого надо всего лишь купить 35-миллиметровую камеру со встроенным экспонометром. Но полвека назад всё было не так просто. Вместо плёнки тогда пользовались стеклянными пластинками, и, прежде чем отправляться на съёмку, надо было зайти в тёмную комнату и вставить каждую пластинку в специальную кассету. Обычно я носил с собой шесть таких заряженных кассет. То есть в запасе у меня было всего шесть кадров, поэтому, прежде чем щёлкнуть затвором, я предпочитал как следует всё обдумать и заранее просчитать, что получится.

Верьте или не верьте, но в восемнадцать лет я получал призы и медали от Королевского фотографического общества в Лондоне, от Фотографического общества Голландии и т. д. У меня даже есть большая красивая бронзовая медаль из Каира — от Египетского фотографического общества, и сохранился снимок, за который меня удостоили такой награды. На нём — одно из так называемых Семи чудес света, арка Ктесифона в Ираке. Это самая большая в мире арка, стоящая без дополнительных опор. А сфотографировал я её, когда в 1940 году проходил лётную подготовку перед службой в Королевских военно-воздушных силах. Это был один из первых моих самостоятельных полётов, я — как всегда, с фотоаппаратом на шее — летел над пустыней на стареньком биплане «хокер-харт». Заметив громадную арку среди песчаного моря, я завалил самолёт на крыло, отпустил штурвал и висел на ремнях и стропах, пока не навёл объектив и не щёлкнул затвором. По-моему, вышло отлично.

Затем последовали два года интенсивного обучения в компании «Шелл» в Англии. Нас, стажёров, поступивших на работу в один год, было семеро, и каждого тщательно готовили к тому, чтобы высоко нести знамя компании в той или иной далёкой тропической стране. Мы неделями торчали в порту на гигантском нефтеперегонном заводе с инструктором, который рассказывал нам всё, что только можно, про нефтяное топливо, и дизельное топливо, и газойль, и смазочное масло, и керосин, и бензин…

За этим последовали месяцы в главном управлении в Лондоне — там мы изучали изнутри, как функционирует большая компания. Я по-прежнему жил в Бексли, в Кенте, с мамой и тремя сёстрами, и каждое утро, шесть дней в неделю, включая субботу, я надевал унылый деловой тёмно-серый костюм, завтракал ровно в семь сорок пять и в мягкой коричневой фетровой шляпе и со сложенным зонтиком в руке спешил вместе с толпой мужчин в таких же деловых тёмно-серых костюмах на поезд в Лондон, отходивший в восемь пятнадцать. Мне было легко сливаться с этой толпой. Все мы были очень серьёзные, исполненные чувства собственного достоинства джентльмены, спешившие в свои конторы в лондонском Сити, где каждого из нас ждали — так мы думали — крупные финансовые операции и другие чрезвычайно важные дела. Большинство моих попутчиков были в котелках, а некоторые, как я, в мягких фетровых шляпах; тогда, в 1934 году, в том поезде не было ни единого человека с непокрытой головой. Выходить на улицу без шляпы было неприлично. И все мы до одного, даже в самые солнечные дни, ходили со сложенными зонтиками. Зонтик был нашим опознавательным знаком. Без него мы чувствовали себя словно голые. Кроме того, это был признак респектабельности. Сантехники или дорожные рабочие никогда не ходили на работу с зонтиками. Иное дело мы, деловые люди.

Деловой человек

Мне это нравилось, очень. Я начал понимать, как просто и легко жить, когда у тебя один и тот же строгий распорядок дня, нормированное рабочее время, твёрдый оклад и тебе не нужно думать самостоятельно. В сравнении с такой жизнью жизнь писателя — абсолютный ад. Писатель сам заставляет себя трудиться. Он сам назначает себе часы работы, и, если он вообще не подойдёт к письменному столу, некому будет его распекать и стыдить. Если он пишет художественную прозу, то мир его полон страха. Каждый новый день требует новых идей, а писатель никогда не знает наверняка, придёт ему что-то в голову или нет. Два часа за письменным столом выматывают этого писателя до полного изнурения. За эти два часа он побывал в дальних странах, за много миль от своего письменного стола, он провёл это время среди совершенно других людей, и попытки вернуться в знакомую гавань требуют гигантских усилий. Это почти шок. Писатель выходит из рабочего кабинета, как сомнамбула. У него пересохло в горле. Ему хочется выпить. Он не может не выпить! Почти каждый писатель в мире пьёт больше виски, чем следовало бы, это неоспоримый медицинский факт. Он делает это, чтобы придать себе веры, надежды и храбрости. Только круглый дурак становится писателем. Его единственная награда за этот выбор — абсолютная свобода. Над ним нет начальства, кроме собственной души, потому-то, я уверен, он и выбирает писательство.

Компания «Шелл» оказала нам, стажёрам, большую честь: после года в главном управлении нас всех отправили в отделения «Шелл» в разных уголках Англии — изучать искусство торговли. Я попал в Сомерсет и провёл несколько славных недель, продавая керосин престарелым дамам в сельской глуши. На своём керосиновозе, у которого сзади был краник, я заезжал в Шептон-Мэллит, или в Мидсамер-Нортон, или в Темпл-Клауд, или в Чу-Магну, и, заслышав рёв моего мотора, все старушки и девчонки выходили из своих домиков с кувшинами и вёдрами, чтобы купить галлон керосина для ламп и обогревателей. Это прекрасная работа для молодого человека. Никто ещё не заработал нервного срыва или сердечного приступа от продажи симпатичным крестьянкам керосина из краника в хвосте керосиновоза в тёплый летний денёк в Сомерсете.

Но в 1936 году меня внезапно вызвали обратно в Лондон, в главное управление. Один из директоров пожелал меня видеть.

— Мы отправляем вас в Египет, — сказал он. — Трёхгодичная командировка. Потом полгода отпуска. Готовьтесь, у вас неделя на сборы.

— Но сэр! — воскликнул я. — Почему Египет? Я совсем не хочу в Египет!

Этот великий человек отпрянул в своём кресле так, будто я швырнул ему в лицо тарелку с яйцами всмятку.

— Египет, — произнёс он медленно, — один из наших самых прекрасных и самых важных регионов. Мы делаем вам большое одолжение, отправляя вас туда, а не в какие-нибудь комариные болота!

Я молчал.

— Можно поинтересоваться, почему вы не хотите ехать в Египет? — спросил он.

Я прекрасно знал, почему не хочу, но не знал, как это выразить. Я хотел, чтобы были джунгли, и слоны, и львы, и чтобы высоченные кокосовые пальмы раскачивались над серебристыми пляжами, а в Египте ничего такого не было. Египет был пустынной страной — один песок, гробницы, пирамиды и египтяне, и всё это меня не радовало.

— Что с ним не так, с Египтом? — снова спросил директор.

— Там… там… — запинался я, — там слишком пыльно, сэр.

Он вылупил на меня глаза.

— Там слишком ЧТО?

— Пыльно, — повторил я.

— Пыльно! — выкрикнул он. — Слишком пыльно! В жизни не слыхал такого бреда!

Повисло долгое молчание. Я ждал, что он велит мне забирать шляпу и пальто и проваливать из этого здания на веки вечные. Но он ничего подобного не сделал. Он был милейший человек. Звали его мистер Годбер. Он издал глубокий вздох, прикрыл глаза ладонью и сказал:

— Ну что ж, если вы так хотите. Редферн поедет в Египет вместо вас, а вы поедете в то место, где появится следующая вакансия, независимо от того, пыльно там будет или нет. Понятно?

— Да, сэр, понятно.

— Если следующая вакансия будет в Сибири, — сказал он, — вам придётся ехать туда.

— Я хорошо понял, сэр, — сказал я. — И большое вам спасибо.

Через неделю мистер Годбер снова вызвал меня в свой кабинет.

— Вы едете в Восточную Африку, — сказал он.

— Ура! — закричал я и подпрыгнул несколько раз. — Это прекрасно, сэр! Это чудесно! Как здорово!

Великий человек усмехнулся.

— Там тоже очень пыльно, — заметил он.

— Львы! — восклицал я. — И слоны, и жирафы, и везде сплошные кокосы!

— Ваше судно выходит из лондонских доков через шесть дней, — сказал он. — Вы сойдёте в Момбасе. Ваше жалованье составит пятьсот фунтов в год. Командировка продлится три года.

Мне было двадцать лет. Я поеду в Восточную Африку, я буду каждый день бродить там в шортах цвета хаки и в тропическом шлеме-топи. Я был в экстазе! Я бросился домой и всё рассказал маме.

— И я пробуду там три года, — добавил я.

Я был её единственным сыном, и мы были очень близки. Большинство мам в такой ситуации выказали бы признаки огорчения. Три года — это долго, и Африка далеко. В гости друг к другу не съездишь. Но моя мама не позволила себе ничего, что могло бы, по её мнению, омрачить мою радость.

— Ой, какой ты молодец! — воскликнула она. — Какая чудесная новость! И ты ведь именно туда и хотел!

Мама, 1936

В лондонские доки провожать меня на корабль пришла вся семья. В те дни отъезд молодого человека на работу в Африку был грандиозным событием. Путь в один конец занимал две недели: Бискайский залив, Гибралтарский пролив, Средиземное море, Суэцкий канал, Красное море, стоянка в Адене и, наконец, прибытие в Момбасу. От этой перспективы захватывало дух! Я уплывал в страну пальм и кокосов, и коралловых рифов, и львов, и слонов, и смертельно ядовитых змей; один белый охотник, проживший в Мванзе десять лет, рассказывал мне, что, если тебя ужалит чёрная мамба, ты через час окочуришься в страшных судорогах с пеной во рту. Мне не терпелось отправиться в путь.

В то время я этого не знал, но уплывал я не на три года, а на гораздо больший срок, потому что вскоре началась Вторая мировая война. Но пока она не началась, я получил свои африканские приключения в полном объёме. Я получил палящий зной, и крокодилов, и змей, и долгие поездки в глубь страны, где я продавал продукцию «Шелл» хозяевам алмазных приисков и плантаций сизаля. Я узнал, как работает поразительная машина под названием декортикатор (я обожал это название), которая раздирала большие жёсткие листья сизаля на тоненькие волокна. Я научился говорить на суахили и привык вытряхивать по утрам скорпионов из моих москитозащитных сапог. Я узнал на собственном опыте, что такое малярия, когда тебя треплет лихорадка; узнал, каково это, когда трое суток держится температура выше сорока; а когда наставал сезон дождей и вода обрушивалась с неба сплошной стеной и затапливала узкие грунтовые дороги, я научился проводить ночи на заднем сиденье душного «универсала», у которого были закрыты все окна — защита от незваных гостей из джунглей. А главное, я научился заботиться о себе, как никогда не научился бы в условиях цивилизации.

Когда в 1939 году началась мировая война, я был в Дар-эс-Саламе и оттуда поехал в Найроби, чтобы записаться в Королевские военно-воздушные силы Великобритании. Через шесть месяцев я был лётчиком-истребителем и носился на своём «харрикейне» по всему Средиземноморью. Я летал в Западной пустыне Ливии, в Греции, Палестине, Сирии, Ираке и Египте. Я сбивал немецкие самолёты, и меня тоже сбивали, и я падал, охваченный пламенем, и выползал из горящего самолёта, и меня спасали наши храбрые солдаты, которые по-пластунски ползли ко мне по песку. Я провёл полгода в госпитале в Александрии, а когда вышел, снова начал летать.

Но это всё уже другая история. Она не имеет никакого отношения к детству, школе, лакричным шнуркам, дохлым мышам, старикам и летним каникулам на острове в Норвегии. Это совсем, совсем другая история, и, если всё будет хорошо, я, может быть, скоро попробую её рассказать.