Illustrated by Quentin Blake

Перевод с английского Евгения Клюева

Иллюстрации Квентина Блейка

Серия «Роальд Даль. Фабрика сказок»

Все знают «Золушку», вы правы.

Но все ли знают, как кровавы

событья подлинные?.. Мрак!

Вам рассказали всё не так,

всучив обёртку без конфетки.

Поверьте, детки: врали предки.

Хотя зачин весьма правдив:

бал, замок, толпы светских див —

и две сестры (вуаль, корсет

и прочее) помчались в свет.

А замарашка Синдерелла

в окно подвальное глядела,

пока десяток мерзких крыс

ей пальчики на ножках грыз.

Бедняжка плакала, тупея

от боли, — тут явилась Фея.

Сложив два небольших крыла,

спросила Фея: «Как дела?»

«Дела? — вскричала Синди. — Ах,

здесь крысы… если о делах!

А так… — И взгляд её упал

на палочку. — Хочу на бал!

Там танцы-шманцы, трали-вали…

Меня не звали: я в подвале!

Хочу карету, платье, брошь

(причём сейчас: вынь да положь!)

и слиперы на ножки… Ой,

не вздумайте забыть второй!

Устройте всё, как я хочу,

а я уж принца окручу».

Вздохнула Фея: «Ей-же-ей!» —

махнула палочкой своей,

и Синди, через щель в полу,

вмиг оказалась на балу.

Её завистливых сестриц

бесило, что бедняга Принц

был так прижат к её груди…

уж и не вырвется, поди!

Да Принц и сам весь обалдел —

подразомлел от этих дел.

Пробила полночь. «Боже мой! —

вскричала Синди. — Мне домой!»

Несчастный Принц взревел как лев

и — хвать красавицу за шлейф.

«Пустите!» — дёрнулась она

и, чуть ли не оголена,

исчезла вдруг… уже в дверях

нарочно слипер потеряв.

Принц бросился через весь зал

за слипером — и зарыдал:

«Кому он будет в самый раз,

на той женюсь… вот хоть сейчас.

Куда б её ни увели,

достану — пусть из-под земли!»

И слипер, шитый серебром,

он водрузил на стол ребром.

Но тут одна из двух сестричек,

в прыщах (весьма несимпатичных),

подкралась и, прищурив глаз,

спустила слипер в унитаз,

а свой поставила взамен —

хоть он был явно не в размер.

Ага-а, сюжет расцвёл, похоже,

став веселее и моложе!

Наутро Принц уже в пути —

попробуй Принцу запрети

чем свет являться на порог:

не ваш ли, дескать, слиперок?

(Да, кстати, был тот «слиперок»

чрезмерно длинен и широк

и издавал чуть кислый запах,

как если б был на потных лапах.)

Пять тыщ, надеждами горя,

его примерили, да зря —

пока одной из двух сестриц

он подошёл… «Нет!» — пискнул Принц.

«Да! — приперев его к стене,

сказала та. — Женись на мне!»

Принц, побледнев, что твой мертвец,

обратно рвётся во дворец.

«Ни с места! — Нрав невесты крут. —

Жениться будем прямо тут».

«Башку, — вскричал он боево, —

ей с плеч!» И стало по-его,

и он сказал (вместо «увы»):

«А ей идёт… без головы».

Тут и вторая из сестриц

спешит попробовать, но Принц

ей отвечает сгоряча:

«Попробуй-ка сперва меча!»

И по земле — стуча едва —

вторая скачет голова.

Синдерелла, чистя лук

в кухне, слышит этот стук,

и личико в золе она

высовывает из окна:

«Что тут у вас за стук голов?» —

«Сгинь!» (Голос мрачен и суров.)

А у неё в груди печёт:

«То принц мой головы сечёт!

Я, получается, хочу

судьбу доверить палачу…»

А Принц ей: «Ты, мешок с золой!

Твой час настал. Башку — долой!»

Но тут же прямо в облаках

с волшебной палочкой в руках

возникла Фея во плоти

и крикнула: «Лишь захоти

любую чушь, любую роскошь —

всё выполню, что ни попросишь!»

А Синди ей в ответ: «О Фея!

Теперь я сделалась умнее:

ни принцев не прошу, ни денег,

лишь мужа — чтобы не бездельник

и чтоб хороший семьянин…

Есть ведь такой, хотя б один?»

Взмах лёгкой палочкой… а там уж

красотка Синди вышла замуж:

был муж её вареньеваром,

сам торговал своим товаром,

в их доме были смех и счастье —

пусть не всегда, но очень часто.

Сказала мать: «Джек, нам кранты.

Пойди-ка и найди-ка ты,

кому продать нашу корову…

гиней за сто. Она здорова,

а что она стара, как мир,

мы утаим от всех придир».

Джек двинулся с коровой в путь.

Но, даже не успев всплакнуть,

мать слышит на исходе дня:

«Мамашка, похвали меня,

какой я опытный торгаш:

корова ваша — выигрыш наш!»

«Ох, с выигрышем, — вздохнула мать, —

ты Дейзи вряд ли мог продать…»

Увидев же в руке сынка

лишь боб, она до потолка

подпрыгнула — и сразу в ор:

«Я ВНЕ СЕБЯ! Ты мой позор!

Ты Дейзи продал, идиот,

за эту вот бобину… вот?

Придурок!» — рявкнула она

и боб швырнула из окна;

потом — откуда только сила? —

час-полтора дитятю била,

используя — тут без вопроса —

толстенный шланг от пылесоса.

К утру в том месте, где бобина,

взошла какая-то дубина

и, устремившись в небеса,

исчезла там за полчаса.

«Ты, мам, не видела такого:

получше, чем твоя корова!» —

воскликнул Джек, а мать ему:

«Но где ж бобы-то, не пойму?

Вот тоже… родила дебила!

Хотя б одна нашлась бобина!»

«Так ты на листья-то взгляни

вверху: из золота они».

Мальчишка, чёрт возьми, был прав:

мамаша, голову задрав,

увидела в тени густой,

что каждый листик — золотой.

«Ой, что ж теперь? Да не вопрос:

сдам „мини“ и куплю „роллс-ройс“…

Не стой же пнём, бездельник, лезь

за золотом, покуда есть!»

Джек был ловок, Джек был юн,

он стал карабкаться, как вьюн,

всё выше — и в какой-то миг

верхушки дерева достиг;

но — ужас: около него

противнейшее существо

вдруг обозначилось. Оно

огромно было и страшно

и буркнуло: «ФЭ-ФИ-ФУ-ФОМ,

АНГЛИЙСКОЙ КРОВИ СЕЙЧАС ПОПЬЁМ!»

Джек был прыток, Джек был скор,

он прянул вниз во весь опор:

«Ой, мама… верь или не верь,

но наверху кошмарный Зверь,

я там чуть к стеблю не прирос,

такой у Зверя умный нос!»

«Как — умный нос? — дивится мать. —

Ты спятил, сын… ни дать ни взять!» —

«Он, мам, унюхал в вышине,

что кровь английская во мне!»

А мать ему: «И я о том!

Ты ведь не мылся перед сном,

тебя почуешь из-за туч:

что англичанин — и вонюч!

Я тоже морщусь всякий раз,

как будто ты не сын, а… газ».

«Ну, если ты всех чище здесь,

тогда сама наверх и лезь!» —

сказал ей Джек, а мать в ответ:

«Легко! В моём-то цвете лет…»

Подол зажав между зубов,

она запрыгнула на боб —

Джек замер с приоткрытым ртом:

он ждал и ждал «фэ-фи-фу-фом».

Он всё ходил боба вокруг,

но медлил, медлил звук… И вдруг

почти с небес, где воздух пуст,

раздался нестерпимый хруст

и сытый вздох: «Ох-хо-хо-хой…

А что, вкус очень неплохой —

для нашего, однако, брата

костей немножко многовато».

«Свят-свят!.. — взвыл Джек. — Я зуб даю,

он стрескал мамочку мою!

Унюхал, гад… но, как ни ахай,

она была большой неряхой».

И долго Джек всё морщил лоб,

взирая на злосчастный боб,

потом сказал: «Ну ладно уж,

пойду приму горячий душ

на случай, если эта мразь

принюхается в третий раз!

Душ — это шанс последний мой…»

И Джек отправился домой.

Он мылся час, он мылся два —

всё чисто: шея, голова,

нос, зубы, уши… — всё при всём!

И — свеж, как роза летним днём, —

он вновь взбирается на ствол,

где Зверь, огромен и тяжёл,

позёвывая во весь рот

(для Джека этот рот как грот),

бурчит своё: «ФЭ-ФИ-ФУ-ФОМ,

НЕ ЧУЮ НИКОГО КРУГОМ».

Джек, глядя Зверю прямо в рот,

дождался, пока тот заснёт,

и столько золота унёс,

что стал миллионер и босс!

«А душ, — он говорил всегда, —

святое дело, господа!»

Как только Белоснежки мать

похоронили, стал роптать

Король-отец: мол, ну и ну…

опять ищи себе жену!

(Таких вещей, заметим мы,

монарх боится, как чумы.)

Дав объявленье «Без жены

не в силах жить. Король страны»

и десять тысяч юных дев,

к нему пришедших, оглядев,

сказал он: «Шансы есть у всех,

но мне на всех жениться — грех».

И, спрятав голову, как страус,

он выбрал леди Маклахаус —

с игрушкою, что всякий раз

вводила барышню в экстаз:

простое зеркальце на вид,

ЗАТО ВСЮ ПРАВДУ ГОВОРИТ.

Спросил — и получи ответ,

причём не просто «да» и «нет»…

Допустим, так: «А не секрет,

что там сегодня на обед?» —

«Конечно нет, какой секрет!

Бульон с цыплёнком и паштет».

Отныне леди Маклахаус

куражилась почти без пауз:

«Так кто на свете всех милее,

румяней и притом белее?»

А зеркальце и откликалось:

«Кто ж, как не леди Маклахаус!

Вы ведь у нас одна на свете

в столь откровенном туалете».

Лет десять млела Королева

от однотонного напева,

пока в один ужасный час

не раздалось: «Белее вас

мисс Белоснежка — и она

на первом месте быть должна!»

Тут Королева в крик и в брань:

«Повесить маленькую дрянь!

В печи изжарить! Как я зла!

Я яд крысиный припасла

к обеду… Нет: мой Егерь, где вы?

Найдите пакостную деву,

спросите: “Дева, вам охота

со мной поехать на охоту?”

Скачите в лес с ней на коне.

Зарежьте деву. Сердце — мне».

Ну, Егерь взял с собой девицу,

чтоб, дескать, в чаще порезвиться.

Но та, едва сойдя с коня,

взмолилась: «Пощади меня!»

Он вынул нож наполовину,

но снова слышит: «Я невинна!»

И сердце палача-вассала

размякло, как кусочек сала.

«Ступай себе», — сказал он ей.

(Сердечность — свойство егерей.)

Позднее он на всём скаку

заехал в лавку к мяснику

и там купил, предвидя тест,

говяжье сердце и бифштекс.

Вернувшись, Егерь протрубил:

«Убил! И как ещё убил!

Красиво и наверняка!

Вот тут вам мясо. Два куска». —

«Надеюсь, смерть её была

долга, страшна и весела?»

И Королева — тут атас! —

есть сердце принялась тотчас

(должно быть, потушив куски…

сердца говяжие жестки):

глотнёт — и на губах усмешка…

Но где же наша Белоснежка?

Умна, красива и мила,

она легко себе нашла

вакансию с жильём, без денег, —

шеф-повара-каких-нигде-нет —

в компании семи мужчин:

не выше метра ни один,

но каждый статен и окей,

и каждый в прошлом профжокей.

Семь милых гномов, видит бог,

имели лишь один порок:

все семеро свои заначки

бездарно тратили на скачки.

(Не угадана победа —

оставались без обеда.)

Однажды Белоснежка, рдея,

сказала: «Есть одна идея.

Хорошая. Доверьтесь мне —

чур, не играть на стороне!»

Под вечер в тот же день она

пустилась в путь, причём одна,

и, скрыв под шарфом пол-лица,

остановилась у дворца.

Король как раз считал казну,

радуясь доходам,

королева в этот час

ела булку с мёдом,

а слуги спали… вот те на!

Никто не видел, как она

проникла в зал, где зеркала,

и со стены одно сняла.

Она взяла его домой —

где Главный Гном порой ночной

мог расспросить его о том,

что ждёт их, скажем, завтра днём.

«О зеркальце! — так начал он. —

Нас семь, и каждый разорён.

Скажи, кто завоюет честь

быть первым завтра в стипль-чез?»

И зеркальце прошелестело:

«Лошадка Белая Омела».

При сих пророческих словах

шеф-повара расцеловав,

умчались гномы кто куда —

ищите бабки, господа!

Всё заложив: часы, машины, —

они ещё взять в долг решили

(особо много не болтая,

им выдал ссуду Банк Барклая),

потом вернулись — и за дело,

а дело — Белая Омела!

И так им каждый день чем свет

давало зеркальце совет;

они не знали чувства меры

и сделались миллионеры.

Азартная игра не грех,

когда обыгрываешь всех.

Уж лучше жуткий сей сюжет

совсем бы не увидел свет.

Но как-то он и пап, и мам

устраивает… стыд и срам.

А сказка, что тому виной, —

о твари маленькой одной:

будь я судья всем и всему,

я б заточил её в тюрьму.

Такой пример вам приведу:

вы приготовили еду —

и вовсе не сухой паёк,

но кашу, яйца, кофеёк,

хлеб, масло, джем… отличный вид,

и стол ваш празднично накрыт,

стул для себя, стул для отца,

стул для сынишки-сорванца.

Отец ворчит, как и всегда:

мол, слишком горяча еда,

мол, не пройтись ли пять минут,

пока всё не остынет тут,

к тому же свежий воздух нам

весьма полезен по утрам,

он улучшает аппетит…

И никогда не возразит

его разумная жена —

даже когда раздражена!

В вопросах голода и жажды

мужья, конечно, правы дважды.

Но только все вы за порог,

чу… Златовласка — как хорёк,

чутьём грабителя ведом, —

прокрадывается в ваш дом.

Шныряет взглядом: цель близка —

овсяной каши три горшка! —

и, даже не присев на стул,

жрать начинает… караул!

Спрошу: вам будет каково,

когда такое существо,

такой бандит, такой урод

к вам ввалится и всё сожрёт?

Ещё минутку подожди,

читатель: ужас — впереди!

Вообразите: вы горды

своим жильём, в нём есть следы

минувшей жизни, прошлых дней —

чем старше вещи, тем родней,

как мебель в стиле чиппендейл,

что муж на Бонхамс углядел.

Но ваше истинное чудо

(оно для вас важней, чем чадо) —

ваш детский стульчик, мини-трон

елизаветинских времён,

ему лишь в Оксфорде есть пара,

мечта любого антиквара.

Но Златовласка, вот ведь тварь,

не знает слова «антиквар»!

Ей наплевать, она плебей,

и толстой задницей своей

она в реликвию упала —

тресь!.. Стульчика как не бывало.

Другая б девочка — о да! —

дотла сгорела со стыда,

а Златовласке хоть бы хны:

«Такие… стулья не нужны!» —

употребив словцо одно,

которое запрещено…

Я намекнул бы, да куда там —

не напечатают ребятам!

На этом, думает простак,

всё кончилось — как бы не так!

Я сожалею, но паршивка

домой торопится не шибко

и, будучи всегда при деле,

сравнить решает три постели.

Идёт и пробует все три —

что за нахалка, посмотри!

Мы знаем, что когда-то прежде

ложились спать прямо в одежде —

для всех сегодня это бред,

и лишь для Златовласки — нет!

В ботинках, на которых грязь

и кал собачий, не боясь

последствий, — бух в постель, и спит

насытившийся паразит.

Опять спрошу: вам каково,

когда такое существо

валится на гагачий пух,

который бел! И чист! И сух!

(В исходной сказке ни намёка,

что обувь снимет лежебока.)

Вот как-то так. И в завершенье

изложим правонарушенья.

А: нападенье — по идее —

на частное домовладенье;

Б: обвиняется в пропаже

горшочка очень вкусной каши;

В: порча — если не похлеще —

старинной раритетной вещи;

Г: осквернение кровати

собачьим калом при захвате.

Вердикт тут мог бы быть таков:

«Четыре года рудников».

Но в сказке почему-то вдруг

всё Златовласке сходит с рук —

и взвизгивает детвора:

«Она спаслась! Ура! Ура!

Бедняжке было тяжело,

но хоть в конце ей повезло».

Пока я всё это писал,

придумал я другой финал.

Заплакал Мишенька: «Ах, нет…

Где ж каша?» — а отец в ответ:

«Сходи наверх, не поленись, —

там каша, в брюхе спящей мисс.

А чтобы в брюхо к ней не лезть,

ту мисс ты тоже можешь съесть».

Однажды Волк решил поесть

еды получше, чем здесь есть,

и к Бабушке пошёл стучать.

А та — лишь увидала часть

животного (клыки и пасть),

лишь услыхала волчье «Здра-а-асть!» —

так прямо с места и орать:

«Ах, он пришёл меня сожрать!»

Увы, она была права

и сожрана на счёт раз-два —

костлява и немолода…

«Некачественная еда!» —

заметил Волк, мечтавший съесть

еду получше, чем здесь есть.

Он, тявкая, по кухне бегал —

каким разжиться бы обедом? —

но скоро понял: чтоб поесть

еды получше, чем здесь есть,

не надо торопить событья

до Красной Шапочки прибытья, —

и в Бабушкины влез одежды

(понятно, он не съел их прежде) —

в жакет и в головной убор,

он даже в туфли влез (в упор!),

он причесался, как умел,

и в Бабушкино кресло сел.

А тут и внучка: быстрый взгляд… —

глаза о многом говорят!..

«Бабушка, почему у тебя такие большие глаза?» —

спросила Красная Шапочка.

«Чтобы лучше тебя видеть!» — ответил Волк.

«Бабушка, почему у тебя такие большие уши?» —

спросила Красная Шапочка.

«Чтобы лучше тебя слышать!» — ответил Волк.

Он говорил как бы шутя

и думал: «Ах, дитя, дитя!

В сравненьи с бабкой, что худа,

ты — калорийная еда».

Потом Красная Шапочка сказала: «Бабушка,

какая у тебя роскошная меховая шуба!»

«Неправильно! — воскликнул Волк. —

Спросить про ЗУБЫ — вот твой долг!

Ты плохо знаешь текст… хотя

я съем и так тебя, дитя!»

Дитя смеётся: «Значит, вот как?»

И вынимает из колготок

большой армейский пистолет:

БАБАХ! — и Волка больше нет.

Охотясь как-то раз на лис,

я в чаще встретил ту же мисс

уже без шапочки смешной.

Она, раскланявшись со мной,

спросила, чуть поджавши губки:

«Как я вам в этой ВОЛЧЬЕЙ ШУБКЕ?»

Из всех животных я ценю

особенно, пардон, свинью.

Свинья нежна. Свинья приятна.

Свинья умна. Хотя, понятно,

любой из нас встречал свиней,

детей двухлетних не умней.

Вот — Поросёнок. Нежен он…

Но разве скажешь: он умён, —

когда наперекор судьбе

он из СОЛОМЫ дом себе

построил?.. Волк, гулявший там,

клыки, конечно, раскатал.

«Порося, порося, открывай, я тут!»

«Ни за что, ни за что, мои голяшки пропадут!»

«А я дуну, а я плюну — всему домику капут!»

Наш порося — молиться… но

дом разлетелся всё равно.

Доволен Волк: «Филей, хребет,

грудинка — это ль не обед!»

И, проглотив всё целиком,

оставил хвостик на потом.

Но вот, прогуливаясь лесом,

Волк обнаружил с интересом

Второго Поросёнка дом

вблизи… из ХВОРОСТА притом!

«Порося, порося, открывай, я тут!»

«Ни за что, ни за что, мои голяшки пропадут!»

«А я дуну, а я плюну — всему домику капут!»

Волк усмехнулся: «Что ж, начнём».

Он дул, и дул, и дул на дом,

а Поросёнок — в визг: «Нет-нет!

Ты только что сожрал обед —

смотри, умрёшь от переед…»

«Прощай, свинина молодая! —

воскликнул Волк, его съедая. —

Два сочных поросёнка враз…

Но аппетит-то не угас!

Пусть у меня растёт животик —

я баловать себя не против…»

Тут Волк умолк: крадясь как мышка,

он третий усмотрел домишко.

Внутри был виден порося,

укрывшийся от всех и вся.

И был тот, Третий, Поросёнок

мечтой ночей его бессонных:

огромный, толстый и — ничей.

Но дом имел из КИРПИЧЕЙ.

«Ну что, облом?» — съязвил толстяк.

«Да я ж тя сдую только так!»

(Волк был, увы, из недалёких.)

В ответ — смешок: «Не хватит лёгких!»

Волк дул, плевал и снова дул —

ни камушка не покачнул…

«Пожалуй, мне тебя не сдуть, —

смекнул он. — Лучше просто вздуть… —

Потом добавил деловито: —

А можно шашку динамита».

«Убийца!» — крикнул порося,

тревожно хвостиком тряся,

и Красной Шапочке звонить

помчался, бедный, во всю прыть!

«Хэллоу! — та говорит. — Привет!

Вы Поросёнок? Или нет?»

«Я Поросёнок! Но прошу

помочь мне, как… как корешу!»

«Какая же у вас беда?..

Волк? Правда Волк? Вот это да!»

«Я слышал, вы гроза зверей —

скорей сюда, он у дверей!» —

«Я вам скажу как корешу:

я, кореш, волосы сушу

и мыться собралась как раз,

но стану чистой через час».

И ровно через час она

чиста примчалась и грозна!

А Волк — с зубами из железа,

с глазами цвета майонеза, —

обильной исходя слюной,

дул и плевался, как чумной.

Но с Красной Шапочкою шутки,

как правило, довольно жутки:

у ней в колготках пистолет —

БАБАХ! — второго волка нет.

А порося — ужасно звонко —

визжит: «И-и-и, молодец девчонка!..»

Ах, поросята, бога ради,

не доверяйте юным леди

с неистовым огнём в очах,

в двух волчьих шубах на плечах

и с модной сумкой… — не иначе,

ИЗ ТОЛСТОЙ КОЖИ ПОРОСЯЧЬЕЙ!