Roald Dahl

Going Solo

This edition published by arrangement with David Higham Associates Ltd and Synopsis Literary Agency.

This edition published by arrangement with A P Watt Limited and The Van Lear Agency.

Text copyright © Roald Dahl Nominee Ltd., 1986

© И. Кастальская, перевод на русский язык, 2003

© ООО Издательский дом «Самокат», издание на русском языке, 2016

Пароход, увозивший меня из Англии в Африку осенью 1938 года, назывался «Мантола». Это была давно не крашенная облезлая старая посудина водоизмещением девять тысяч тонн, с единственной высокой трубой и вибрирующим двигателем, от колебаний которого дребезжала посуда в кают-компании.

Нам предстояло двухнедельное путешествие из порта Лондон в порт Момбаса с заходом в Марсель, на Мальту, в Порт-Саид, Порт-Судан и Аден.

Теперь до Момбасы можно долететь всего за несколько часов, и в этом нет больше ничего волшебного и сказочного, но в 1938 году такое странствие походило на длинную вереницу камней, по которым переходишь поток, да и путь из дома до Восточной Африки был долгим, особенно если по договору с компанией «Шелл» тебе предстояло провести там целых три года.

Мне было двадцать два года, когда я туда отправился. Мне будет двадцать пять лет, когда я снова увижу своих родных и близких.

Больше всего в том путешествии меня поразило странное поведение моих попутчиков. До этого мне ни разу не приходилось сталкиваться с этой особенной породой англичан, которые собственными руками создавали империю и всю жизнь трудились в самых дальних уголках британских владений.

Пожалуйста, не забывайте, в 30-е годы Британская империя всё ещё оставалась очень даже Британской империей, и те мужчины и женщины, что держали её на плаву, составляли такую человеческую породу, с которой большинство из вас никогда не встречалось, а теперь уже и не встретится. Я считаю, мне очень повезло, что я успел хотя бы мельком взглянуть на этот редкий биологический вид, пока принадлежащие к нему особи ещё бродили по лесам и горам земным, ведь ныне этот вид полностью исчез, вымер.

Эти самые английские англичане, самые шотландские шотландцы казались мне кучкой безумцев. Начать с того, что все они разговаривали на своём собственном языке. Если они работали в Восточной Африке, то их фразы были нашпигованы словечками из суахили, а если в Индии, то намешивали в английский все существующие там наречия. Но наряду с этим я отследил целый пласт наиболее употребительных слов, который, похоже, был универсальным для них всех. Выпивка вечером, например, всегда называлась «закатником». Выпить в любое иное время — это уже «вставить чота». Жена — «мемсахиб». Поглядеть на что-нибудь — «шуфти». И, кстати, что касается этого самого слова: любопытно, что в жаргоне лётчиков наших Королевских ВВС на Среднем Востоке самолёт-разведчик назывался «шуфтилёт». Что-то плохонькое, явно скверного качества — «шензи». Ужин — «тиффин». И так далее, и тому подобное. Из жаргона зодчих империи можно было бы составить целый словарь. Мне, обычному молодому парню из зажиточного пригорода, было интересно оказаться в обществе этих крепких, жилистых, загорелых разбойников и их весёлых сухопарых жён. Но больше всего мне нравились их чудачества.

Похоже, если британец живёт годами в нездоровом потогонном климате среди чужого народа, то, чтобы сохранить душевное здоровье, он позволяет себе слегка свихнуться. Такие британцы лелеют диковинные привычки, которые никто не потерпел бы на родине, а вот в далёкой Африке или на Цейлоне, в Индии или в Малайзии можно вытворять всё, что заблагорассудится.

Едва ли не у каждого пассажира «Мантолы» имелся собственный особенный пунктик, и всё путешествие для меня превратилось в непрерывный спектакль.

Свою каюту я делил с управляющим хлопкоочистительного завода в Пенджабе, которого звали А. Н. Сэвори (когда я прочитал его багажную бирку, сначала даже не понял, что это фамилия с инициалами[1]). Я занимал верхнюю койку, поэтому со своей подушки мог видеть в иллюминаторе аварийную палубу корабля и широкие океанские просторы за ней.

В четвёртое моё утро в море я почему-то проснулся слишком рано и лежал, бездумно глядя в иллюминатор и слушая негромкое похрапывание А. Н. Сэвори. И вдруг в иллюминаторе мелькнула голая человеческая фигура — совершенно голая, как обезьяна в тропиках; она пронеслась за иллюминатором и пропала! Голый человек возник и исчез беззвучно, и мне оставалось только гадать, лёжа в полутьме, что это было: голое привидение? Или просто примерещилось?

Минуту-другую спустя фигура появилась снова!

На этот раз я резко поднялся. Мне хотелось присмотреться получше к этому голышу в лучах восходящего солнца, так что я быстро развернулся на постели головой к иллюминатору и высунулся наружу.

За бортом тихо плескалось голубое Средиземное море, из-за горизонта сиял краешек солнца. Палуба была пуста и безмолвна, и я всё больше склонялся к тому, что только что видел привидение, призрак пассажира, который некогда упал за борт и теперь носится по волнам в поисках своего пропавшего корабля.

Вдруг краем глаза я заметил какое-то движение в дальнем конце палубы. А потом материализовалось нагое тело. Но это было не привидение. По направлению к моему иллюминатору бесшумно скакал мужчина, живой мужчина, состоящий из плоти и крови. Приземистый, коренастый, слегка пузатый в своей наготе, с пушистыми чёрными усами. Внезапно он заметил мою глупую физиономию в иллюминаторе и, взмахнув волосатой рукой, крикнул:

— Сюда, мой мальчик! Пробежимся вместе! Подышим морским воздухом! Потренируемся! Растрясём жирок!

Только по усам я узнал в нём майора Гриффитса, который накануне вечером рассказывал мне за ужином, что прожил тридцать шесть лет в Индии и теперь снова возвращается в Аллахабад после отпуска на родине.

Я слабо улыбнулся проскакавшему мимо меня майору, но голову не убрал. Мне захотелось увидеть его снова. В его галопе по палубе было что-то удивительно невинное, обезоруживающее, ликующее и дружелюбное. А я, комок подростковой скованности, лежал, глазел и осуждал его. Но при этом я ему завидовал. Я страшно завидовал его раскованности, наплевательскому отношению к мнению окружающих. Мне и самому безумно хотелось вытворить что-нибудь подобное, только смелости не хватало. Скинуть бы пижаму да помчаться по палубе — и плевать на всех. Но нет, нет, ни за какие коврижки! Поэтому я ждал, когда он появится снова.

Ага, вот и он. Он показался в конце палубы: доблестный голый майор, которому на всех плевать. И тогда я решил: скажу ему что-нибудь непринуждённое, будто я даже и не замечаю его наготы.

Но постойте!.. Это ещё что такое?.. Он не один!.. На этот раз подле него ещё кто-то семенит!.. И голый, тоже голый, как майор!.. Что, ради всего святого, творится на борту этого корабля?.. Неужто все пассажиры проснулись ни свет ни заря и давай носиться нагишом по палубе?.. Может, это какой-то особый ритуал строителей империи, о котором я ничего не знаю?.. Вот, они всё ближе…

Боже мой, этот второй на женщину смахивает!.. Точно, самая настоящая женщина!.. Голая женщина с голой грудью, прямо Венера Милосская… Правда, на наготе сходство кончается, потому что теперь я вижу, что это сухопарое бледнокожее тело принадлежит не кому иному, как самой майорше Гриффитс… Я цепенею у иллюминатора, не в силах оторвать глаз от этого нагого пугала женского пола, гордо скачущего подле своего голого супруга, с высоко поднятой головой, с согнутыми локтями, словно заявляющего всем своим видом: «Не правда ли, мы чудесная пара? Вы только посмотрите, до чего хорош мой муж майор!»

— Давай с нами! — закричал мне майор. — Коль уж моя мемсахибочка может, то вы, молодой человек, и подавно! Пятьдесят кругов по палубе — всего-то четыре мили!

— Прекрасное сегодня утро, — пробормотал я, когда они проскакали мимо меня. — Восхитительный будет день.

Пару часов спустя я сидел напротив майора и его «мемсахибочки» за завтраком в кают-компании, и от воспоминания о том, что совсем недавно я видел эту почтенную даму в чём мать родила, по спине у меня ползли мурашки. Я сидел потупясь и делал вид, что никого из них вовсе нет рядом.

— Ха! — вдруг крякнул майор. — Так вы и есть тот юноша, который высовывал свою голову в иллюминатор сегодня утром?

— Кто, я? — пробормотал я, уткнувшись носом в кукурузные хлопья.

— Да, вы! — вскричал майор победительным голосом. — Я не мог обознаться, у меня железная память на лица!

— Я… просто дышал свежим воздухом, — промямлил я.

— Ну, не только! — широко ухмыльнулся майор. — Вы ещё и мою мемсахиб лицезрели во всей красе!

Все восемь человек, завтракавших за нашим столом, вдруг умолкли и поглядели в мою сторону. Я почувствовал, как мои щёки начинают гореть.

— Но я вас не виню, — продолжал майор, подмигивая жене. Настал его черёд проявить достоинство и галантность. — Совсем не виню. А вы стали бы его винить? — вопросил он, обращаясь ко всем сидевшим за нашим столом. — Молодость бывает только раз. И, как сказал поэт, — он снова подмигнул своей кошмарной половине: — «прекрасное пленяет навсегда»[2].

— Ой, замолчи, Бонзо, — сказала его жена, явно в восторге от происходящего.

— В Аллахабаде, — сказал майор, глядя теперь на меня, — я взял за правило играть каждое утро до завтрака с полдюжины чаккеров[3]. На борту судна это невозможно, знаете ли. Так что пришлось придумывать иные способы делать зарядку.

Я сидел и гадал: что это за игра такая — чаккер?

— А почему невозможно? — спросил я, отчаянно пытаясь сменить тему беседы.

— Почему невозможно что? — не понял майор.

— Играть в чаккер на корабле, — уточнил я.

Майор принадлежал к тем людям, которые тщательно пережёвывают жидкую овсянку. Он уставился на меня светло-серыми стеклянными глазами, медленно жуя.

— Надеюсь, вы не хотите сказать, что никогда в жизни не играли в поло? — уточнил он.

— Поло, — сказал я. — Ах да, конечно, поло. В школе мы играли в поло, на велосипедах вместо пони, и хоккейными клюшками.

Пристальный взгляд майора вдруг превратился в свирепый, и он перестал жевать. Он смотрел на меня теперь с таким негодованием и ужасом, а его лицо так побагровело, что я боялся, как бы его не хватил удар.

С этого времени ни майор, ни его жена не желали иметь со мной ничего общего. Они сменили стол в кают-компании и подчёркнуто отворачивались всякий раз, когда встречались со мной на палубе. Меня сочли виновным в страшном и непростительном преступлении. Я посмел надругаться — во всяком случае, так они это восприняли — над игрой в поло, над священным спортом англо-индийцев и особ королевского достоинства. Только полный невежа мог позволить себе такую выходку.

Ещё там была немолодая мисс Трефьюсис, с которой мы тоже частенько оказывались за одним столом в кают-компании. Старая дева, мисс Трефьюсис состояла целиком из костей и серой кожи, а когда она передвигалась, её тело сильно наклонялось вперёд, образуя длинную искривлённую дугу наподобие бумеранга. Она поведала мне, что ей принадлежит маленькая кофейная плантация в Кении, на взгорье, и что она очень хорошо знала баронессу Бликсен. Я зачитывался обеими книгами баронессы, «Из Африки» и «Семь готических повестей», поэтому зачарованно слушал всё, что рассказывала мне мисс Трефьюсис про замечательную писательницу, которая называла себя именем Айзек Дайнесен (это был её псевдоним).

— Она, конечно, была не в своём уме, — говорила мисс Трефьюсис. — И, как все мы, кто живёт там, в конце концов она совершенно спятила.

— Но вы же не спятили, — сказал я.

— Ещё как спятила, — с серьёзным видом возразила она. — На этом корабле все чокнутые. Вы этого не замечаете, потому что ещё очень молоды. Молодые ненаблюдательны. Они обращают внимание лишь на себя.

— Я видел, как майор Гриффитс со своей женой как-то поутру по палубе нагишом бегали, — сказал я.

— И это, по-вашему, называется спятили? — фыркнула мисс Трефьюсис. — Они как раз вели себя нормально.

— Я так не думаю.

— Вам ещё предстоит испытать немало потрясений, молодой человек, причём в самом ближайшем будущем. Попомните мои слова, — сказала она. — Те, кто долго живёт в Африке, обязательно съезжают с катушек. Вы же в Африку путь держите, так?

— Ну да, — кивнул я.

— Непременно свихнётесь, — сказала она, — как и все мы.

Я вдруг заметил, что она ест апельсин как-то не так. Первым делом она взяла апельсин не пальцами, а подцепила вилкой. Потом вилкой и ножом она надрезала кожуру в нескольких местах, изобразив пунктир из маленьких чёрточек. Потом весьма искусно с помощью зубцов вилки и острия ножа она стянула кожуру, распавшуюся на восемь отдельных клочков, красиво обнажив плод. Потом она стала отделять сочные сегменты плода и медленно поедать их, не переставая пользоваться ножом и вилкой.

— Вы всегда так едите апельсины? — поинтересовался я.

— Конечно.

— А можно спросить почему?

— Никогда не прикасаюсь пальцами к еде, — ответила она.

— Что, в самом деле?

— Ну да. С двадцати двух лет — ни разу.

— Для этого есть причина? — спросил я.

— Конечно. Пальцы ведь грязные.

— Но вы же моете руки.

— Но стерилизовать их я не могу, — сказала мисс Трефьюсис. — И вы тоже не можете. А на них полно всяких микробов. Пальцы — они такие грязные, отвратительные. Вспомните только, что вы ими делаете!

Я перебирал в памяти всё, что делаю пальцами.

— Думать про это, и то невыносимо, правда? — сказала барышня Трефьюсис. — Пальцы — это всего лишь инвентарь. Садовый инвентарь тела, как лопаты и вилы. А вы лезете ими куда ни попадя.

— И как будто ещё жив, — заметил я.

— Ненадолго, — сказала она мрачно.

Я смотрел, как она ест апельсин, насаживая лодочки ломтиков один за одним на зубцы вилки и отправляя их в рот. Я хотел обратить её внимание на то, что вилка тоже не стерильна, но промолчал.

— На ногах пальцы ещё хуже, — неожиданно сообщила она.

— Простите?

— Хуже их ничего нет, — сказала она.

— А что плохого с пальцами на ногах?

— Самая отвратительная часть человеческого тела! — злобно объявила она.

— Хуже пальцев на руках?

— Никакого сравнения, — заверила она меня. — Пальцы рук — просто вонючие и сальные, но пальцы на ногах!.. Они словно ужи и гадюки! И говорить про них не хочу!

Я немного запутался.

— Но ими же не едят, — сказал я.

— А я и не говорила, что вы ими едите, — отрезала мисс Трефьюсис.

— Так что же в них такого ужасного? — настаивал я.

— Они будто червяки, выползающие из ноги, — скривилась она. — Ненавижу их, ненавижу! Смотреть на них не могу!

— Как же вы тогда стрижёте ногти на ногах?

— А я их не стригу, — отвечала она. — Ногти мне стрижёт мой мальчик.

Почему же она в таком случае «мисс», недоумевал я, если у неё есть мальчик? Незаконнорождённый, наверное.

— Сколько лет вашему сыну? — осторожно поинтересовался я.

— Нет, нет, нет! — вскричала она. — Вы совсем ничего не понимаете? «Мальчик», boy, — это слуга-туземец. Как вы можете этого не знать, если читали Айзека Дайнесена?

— Ах, ну да, конечно, — сказал я, припоминая.

Я машинально тоже взял в руки апельсин и начал его чистить.

— Нет! — содрогнулась мисс Трефьюсис. — Так вы можете подцепить какую-нибудь гадость. Возьмите вилку и нож. Ну, смелей. Попробуйте.

Я попробовал. Было забавно надрезать кожуру и снимать её по частям.

— Ну вот, — похвалила она. — Молодец.

— Много таких «мальчиков» работает на вашей плантации? — полюбопытствовал я.

— Человек пятьдесят, — ответила она.

— Они ходят босиком?

— Мои — нет. Ни один не выходит на работу без обуви. Мне это обходится в целое состояние, но дело того стоит.

Мне нравилась мисс Трефьюсис. Нетерпимая, умная, великодушная и интересная. Я чувствовал, что, если что, она в любую минуту придёт мне на помощь. Не то что майор Гриффитс — пресный, пошлый, заносчивый и недобрый, люди такого сорта без колебаний оставят тебя на съедение крокодилам, ещё и подтолкнут к разинутой пасти.

Оба они, конечно, были совершенно сумасшедшие. Все на этом корабле были со сдвигом. Но самым чокнутым оказался мой сосед по каюте А. Н. Сэвори.

Я заметил первый признак его ненормальности в тот вечер, когда наше судно находилось между Мальтой и Порт-Саидом. После обеда наступила липкая жара, и я прилёг на свою верхнюю койку, чтобы немного вздремнуть, перед тем как переодеваться к ужину.

Переодеваться? О да, разумеется. Все на корабле каждый вечер переодевались к ужину. Мужская особь строителя империи, где бы эта особь ни находилась — на привале в джунглях или же в море на вёсельной лодке, — всегда переодевается к ужину, то есть надевает белую сорочку, чёрный галстук, смокинг, чёрные брюки и чёрные лакированные туфли, чтобы быть при полном параде — и к чёрту климат.

Так вот, я лежал на койке, полуприкрыв глаза. Внизу одевался А. Н. Сэвори. В каюте было слишком тесно, поэтому мы переодевались по очереди. Сегодня вечером первым одевался он. Он уже повязал галстук-бабочку и надевал чёрный смокинг. Я в полудрёме следил за ним и увидел, как он достал из несессера картонную коробочку. Встал перед зеркалом над умывальником, открыл коробочку и запустил в неё пальцы. Достал оттуда щепотку белого порошка, которым тщательно посыпал плечи своего смокинга. Потом закрыл коробку и убрал её назад.

Внезапно с меня слетела вся сонливость. Что он задумал? Я закрыл глаза и притворился, что сплю. Подозрительное дело, думал я. С какой это стати А. Н. Сэвори посыпает смокинг белым порошком? И вообще, что это за порошок? Может, особые духи или магический афродизиак?

Я дождался, пока он уйдёт из каюты, соскочил со своей полки и почти без всяких угрызений совести залез в его несессер. «Английская соль» — гласила надпись на картонной коробке! И там действительно была английская соль! Ну и зачем ему посыпать себя английской солью? Он всегда казался мне странным типом, в нём чувствовалась какая-то тайна, хотя мне и не удавалось её раскрыть.

Под его койкой стояли чемодан и чёрный кожаный футляр. Чемодан был самый обыкновенный, а вот футляр меня интриговал. По размеру он походил на футляр для скрипки, но без выпуклой крышки. Просто прямоугольный кожаный пенал около трёх футов длиной с двумя крепкими медными застёжками.

— Вы играете на скрипке? — как-то спросил я его.

— Что это вам в голову взбрело? — отвечал он. — Да я даже на патефоне не играю.

Обрез у него там что ли, подумал я про себя. По размеру вроде подходит.

Положив коробок с английской солью на место, я принял душ, оделся и поднялся наверх, чтобы выпить перед обедом. У стойки бара один табурет оказался свободным, я сел и заказал бокал пива.

На других табуретах сидели восемь загорелых крепышей и среди них А. Н. Сэвори. Табуреты были привинчены к полу. Стойка выгибалась полукругом, так что все могли свободно переговариваться друг с другом. Нас с А. Н. Сэвори разделяли пять табуретов. Он цедил джимлет — так зодчие империи называли джин с лаймовым соком. (А лайм, если кто не знает, это особо кислый мелкий зелёный лимон.) Я сидел и слушал болтовню про охоту на кабанов с копьём, про поло, про то, как лечить запор с помощью карри, и чувствовал себя лишним. Мне нечего было им рассказать, поэтому я перестал прислушиваться и пытался решить загадку английской соли.

Я взглянул на А. Н. Сэвори. С моего места мне были хорошо заметны крошечные белые кристаллики на его плечах.

И тут произошло нечто странное.

А. Н. Сэвори вдруг принялся стряхивать с себя английскую соль. При этом он как-то нарочито сильно ударял рукой по плечу и громко приговаривал:

— Вот чёртова перхоть! Надоела хуже горькой редьки! Кто-нибудь знает, как от неё избавиться?

— Попробуйте кокосовое масло, — посоветовал один.

— Помогает лавровишневая вода со шпанскими мушками, — предложил другой.

— Послушайте меня, старина, — сказал владелец чайной плантации из Ассама по имени Ансворт, — вам нужно улучшить кровообращение в голове. Для этого каждое утро окунаешь голову в ледяную воду минут на пять. Потом хорошенько вытираешь. Сейчас у вас роскошная шевелюра, но, если не вылечиться от перхоти, станете лысым как коленка. Сделайте, как я говорю, и всё будет в порядке, старина.

У А. Н. Сэвори и в самом деле были густые чёрные волосы, так с какой стати он придумывает себе перхоть, которой у него нет?

— Спасибо огромное, старина, — поблагодарил А. Н. Сэвори. — Я попробую. Посмотрим, что получится.

— Отлично всё получится, — уверял его Ансворт. — Моя бабушка так избавилась от перхоти.

— Ваша бабушка? — сказал кто-то. — У неё была перхоть?

— Когда она причёсывалась, — сказал Ансворт, — прямо как снег шёл.

Я в сотый раз сказал себе, что все они неизлечимые психи, но теперь я начинал думать, что А. Н. Сэвори переплюнул их всех. Я сидел, уставясь в своё пиво и пытаясь понять, зачем он убеждает всех, что у него перхоть.

Ответ я получил через три дня.

Наступал вечер. Мы медленно тащились по Суэцкому каналу. Стояла невыносимая жара. Была моя очередь первым переодеваться к ужину. Пока я стоял под душем, а потом одевался, А. Н. Сэвори лежал на койке, глядя в пространство.

— Каюта к вашим услугам, — наконец сказал я, открывая дверь. — Увидимся наверху.

Как обычно, я взял пиво и сел у стойки бара. Было очень жарко. Пиво было просто горячее. Большой медленно вращающийся вентилятор на потолке как будто гнал пар своими лопастями. Пот струился по шее и проникал под жёсткий воротничок. Казалось, что крахмал из воротничка вымывается, и его мокрые комки сползают по спине. Однако мои соседи, прожаренные на солнце крепыши, словно не замечали жары.

Я решил перед ужином выкурить трубку на палубе. Может, хоть там чуть попрохладнее. Трубки в кармане не оказалось. Чёрт, она осталась в каюте. Я спустился вниз и открыл дверь своей каюты. На койке А. Н. Сэвори сидел какой-то незнакомец в рубашке с короткими рукавами. При виде меня он вскрикнул и подскочил так, словно у него в штанах взорвалась петарда.

Незнакомец был совершенно лысым, поэтому я не сразу понял, что это не кто иной, как А. Н. Сэвори собственной персоной.

Удивительно, как волосы или их отсутствие меняют облик человека. А. Н. Сэвори полностью преобразился.

Во-первых, он выглядел лет на пятнадцать старше и словно стал меньше. Как я уже говорил, он был совершенно лысым, и его череп напоминал спелый персик, такой же розовый и светящийся изнутри. Он стоял, держа в руках парик, который так и не успел надеть на голову.

— По какому праву вы врываетесь в каюту?! — закричал он. — Вы же закончили тут все свои дела! — В его глазах засверкали искорки ярости.

— Я… Простите меня, пожалуйста, — запинаясь, пробормотал я. — Я трубку забыл.

Он глядел на меня в упор глазами, горевшими тёмным зловещим блеском, и было видно, как у него на лысине капельками выступает испарина.

Чувствовал я себя скверно. Не знал, что сказать.

— Я только трубку возьму и сразу исчезну, — пролепетал я.

— Ну уж нет! — крикнул он. — Вы теперь всё видели, и я вас отсюда не выпущу, пока не возьму с вас клятвы! Вы должны пообещать мне, что не расскажете ни единой душе! Обещайте!

На его койке я увидел раскрытый «скрипичный футляр», и в нём, прижавшись друг к другу, словно три больших чёрных лохматых ежа, лежали ещё три парика.

— В лысине нет ничего плохого, — сказал я.

— Ваше мнение меня не интересует! — крикнул он. Он всё ещё очень злился. — Мне нужно от вас только обещание.

— Я никому ничего не скажу, — пообещал я. — Даю слово.

— И лучше бы вам его сдержать, — пробурчал он.

Я дотянулся до своей койки и забрал лежащую на покрывале трубку. Потом стал лихорадочно искать кисет с табаком.

А. Н. Сэвори сидел на нижней койке.

— Вы, наверное, думаете, что я сумасшедший, — сказал он. В его голосе не осталось и следа от прежнего гнева.

Я молчал. Не знал, что ответить.

— Ведь думаете, правда? — настаивал он. — Думаете, что я рехнулся!

— Вовсе нет, — ответил я. — Человек вправе делать то, что ему по нраву.

— Думаете, это от желания покрасоваться, — сказал он. — А вот и нет, ничего подобного.

— Да всё нормально, — сказал я. — Правда.

— Это бизнес! — продолжал он. — У меня чисто деловые соображения. Я работаю в Амритсаре, это Пенджаб. Там живут сикхи. А у них — культ волос. Они не стригутся. Только сворачивают волосы в узел на голове. Или прячут под тюрбан. Плешивых сикхи не уважают.

— В таком случае вы здорово придумали, с париком, — заверил его я. Мне предстояло прожить ещё несколько дней в одной каюте с А. Н. Сэвори, и ссориться с ним мне было совсем ни к чему. — Просто блестяще, — добавил я.

— Вы вправду так думаете? Честно? — растаял он.

— По-моему, гениальная идея.

— Я столько сил прилагаю, чтобы убедить их всех, что волосы — мои собственные, — продолжал он.

— Вы имеете в виду хитрость с перхотью?

— Заметили, да?

— Конечно заметил! Блеск.

— Это только одна из моих маленьких хитростей. — Его самодовольство понемногу возвращалось. — Кто догадается, что я ношу парик, если у меня перхоть сыплется, правда?

— Точно. Здорово придумано. Но чего ради мучиться тут? На корабле ведь нет никаких сикхов?

— Как знать, — сумрачно сказал он. — Мало ли кто может следить за тобой из-за угла.

Нет, он точно чокнутый.

— Я смотрю, у вас их несколько, — заметил я, показывая на чёрный кожаный футляр.

— Одного мало, — пояснил он, — по крайней мере, если всё делать как следует, а я привык только так. У меня с собой всегда четыре штуки, и они немного отличаются друг от друга. Не забывайте, волосы растут. Поэтому один немного длиннее другого. Каждую неделю я надеваю новый, чуточку подлиннее.

— А что потом, после того как вы надели самый длинный парик? — поинтересовался я.

— А, — заулыбался он. — Это ещё одна моя маленькая хитрость.

— Не понимаю.

— Тогда я просто говорю: «Кто знает хорошего парикмахера?» А назавтра надеваю самый короткий.

— Но вы же говорили, что сикхи не одобряют стрижку.

— Я проделываю это только с европейцами.

Я уставился на него во все глаза. Он настоящий псих. Да я и сам рехнусь, если поговорю с ним ещё немного.

Я сделал шаг к двери.

— По-моему, вы нашли замечательный выход из положения, — пробормотал я. — Блестящий. И ни о чём не тревожьтесь. Я буду нем, как рыба.

— Спасибо, старина, — сказал А. Н. Сэвори. — Вы хороший юноша.

Я вылетел из каюты и закрыл за собой дверь.

Вот такой рассказ про А. Н. Сэвори.

Не верите?

Послушайте, я и сам едва верил, когда на шатающихся ногах поднимался в бар.

Но обещание всё-таки сдержал. Никому ничего не рассказывал. Сегодня это уже не важно. Человек этот был по крайней мере лет на тридцать старше меня, так что душа его теперь давно уже успокоилась, а его парики, наверное, разобрали племянники с племянницами и надевают их, когда играют в шарады.

Пароход «Мантола»

4 октября 1938 года

Дорогая мама!

Мы сейчас плывём по Красному морю. Жара страшная. Ветер дует нам в спину и с той же скоростью, с какой идёт наш корабль, так что на палубе нечем дышать. Трижды разворачивали судно против ветра, чтобы набрать немного воздуху в каюты и в машинное отделение. Вентиляторы просто гонят горячий воздух в лицо.

Палуба заполнена обмякшими влажными телами, от которых идёт пар, как от полотенец в баке для кипячения. Они курят сигареты и без конца кричат:

— Мальчик, ещё одно лёгкое пиво со льда!

Сам я не особенно страдаю от жары — наверное, потому что худой. Между прочим, как только закончу это письмо, пойду играть в настольный теннис с ещё одним худым — это человек по имени Хаммонд, ветеран правительства. Играем мы голыми по пояс, а когда приходится прекращать игру, чтобы не утонуть в собственном поту, просто прыгаем в бассейн.

Температура в тени на борту парохода «Мантола», ползущего на юг к Порт-Судану, доходила до пятидесяти градусов по Цельсию. Ветер дул в направлении, совпадающем с курсом нашего судна, и с той же скоростью. Поэтому на палубе не чувствовалось ни малейшего движения воздуха. Трижды за первые сутки корабль разворачивали против ветра так, чтобы хоть какой-то воздух продул иллюминаторы и попал в рубку. Толку от этих манёвров не было, и даже загорелые крепыши со своими сухощавыми жёнами заметно сникли. Как и я, они валялись в креслах под навесом, хватая ртом воздух, а пот струился по их лицам и шеям и капал на дощатую палубу. В такую жару даже читать не оставалось сил.

На второй день в Красном море «Мантола» прошла совсем близко от итальянского судна, которое, как и мы, направлялось на юг. Между нами было всего ярдов двести, и мы увидели, что на его палубах полным-полно женщин! Наверное, несколько тысяч. И ни одного мужчины. Я глазам своим не верил.

— Что бы это значило? — спросил я у корабельного служащего, который стоял рядом со мной у поручней. — Почему там одни девушки?

— Это для итальянских солдат, — пояснил он.

— Каких итальянских солдат?

— Тех, что в Абиссинии, — ответил он. — Муссолини задумал покорить Абиссинию и послал туда стотысячное войско. А теперь туда везут итальянок, чтобы порадовать солдат.

— Вы меня разыгрываете.

— Девушек везут партиями, — продолжал мой собеседник. — По девочке каждому рядовому, по две — каждому полковнику и по три — для генералов.

— Ладно вам смеяться, — не верил я.

— Да нет, это в самом деле военный груз, — сказал он. — Там идёт страшная бессмысленная война, все солдаты её ненавидят. Им осточертело убивать несчастных абиссинцев. Поэтому Муссолини и шлёт им девочек тысячами, чтобы поднять боевой дух.

Я помахал девушкам, и примерно две тысячи рук бодро помахали мне в ответ. Интересно, подумал я, надолго ли хватит им этой бодрости.

Наконец наша «Мантола» добралась до Момбасы. Там меня встретил представитель компании «Шелл», который сказал, что я должен следовать дальше в город Дар-эс-Салам, что в Танганьике (теперь это Танзания).

— Поплывёте на «Думре» — это маленькое судно, которое ходит вдоль побережья, — сообщил он. — Через сутки будете на месте. Вот ваш билет.

Я перебрался на «Думру», и она отчалила в тот же день. Вечером мы зашли в Занзибар, где воздух напоён сладковатым пряным ароматом гвоздики. Я держался за поручни и, глядя на старинный арабский город, думал, как же мне повезло — я бесплатно посещаю такие сказочные места, а в конце пути меня ждёт хорошая работа.

Мы вышли из Занзибара в полночь, и я лёг спать в своей крошечной каюте с мыслью, что завтра моё путешествие завершится.

Когда я проснулся на следующее утро, судовые двигатели уже не работали. Я соскочил с койки и приник к иллюминатору. Впервые я видел Дар-эс-Салам и никогда это не забуду. Мы бросили якорь посреди обширной, подёрнутой рябью мелких волн иссиня-чёрной лагуны, окружённой со всех сторон бледно-жёлтыми, почти белыми песчаными пляжами. Волнорезы взбегали на песок, на берегах росли кокосовые пальмы в шляпках из больших зелёных листьев и казуарины, немыслимо стройные, высокие и такие красивые, что дух захватывало от вида изящных серо-зелёных крон. А сразу за казуаринами раскинулись, как мне показалось, джунгли: густые тёмно-зелёные заросли, полные теней и почти наверняка кишащие носорогами, львами и всяческим прочим злобным и страшным зверьём. Слева виднелся город Дар-эс-Салам, белые, жёлтые и розовые домики, между которыми я разглядел острый шпиль церкви и купол мечети, а вдоль набережной выстроилась шеренга акаций, усыпанных багряными цветами. Нам навстречу спешила флотилия каноэ, в которых чернокожие гребцы распевали причудливые песни.

Этот изумительный тропический вид сквозь стекло иллюминатора навсегда отпечатался в моей памяти. Всё казалось мне чудесным, прекрасным и волнующим и таким и оставалось до конца моего пребывания в Танганьике. Мне нравилось там абсолютно всё. Не было ни сложенных зонтов, ни котелков, ни мрачных серых костюмов, и ни разу мне не пришлось ездить поездом или автобусом.

Делами «Шелл» на всей этой обширной территории управляли всего трое молодых людей, и я был самым младшим из всех троих и по возрасту, и по должности. Если мы не находились в разъездах, то жили в великолепном большом доме компании, взгромоздившемся на утёс на окраине Дар-эс-Салама, и жили мы там как короли.

Наша челядь состояла из повара-туземца, любовно именуемого Пигги, то есть «поросёнок», потому что на суахили «повар» звучит очень похоже. Был ещё шамба-мальчик, то есть садовник, по имени Салиму; кроме того, каждому из нас полагался персональный слуга — «мальчик», или «бой». Бой был своего рода камердинером и одновременно мастером на все руки. Он шил, чинил, стирал, гладил, чистил обувь, вытряхивал скорпионов из болотных сапог и становился вашим другом. Он заботился только о вас и знал всё о вашей жизни и ваших привычках. Взамен вы заботились о нём, его жёнах, которых было никак не менее двух, и его детях, которые жили на своей половине в вашем же доме.

Моего боя звали Мдишо, он был из племени мванумвези — а племя это было славно тем, что оно однажды победило самих исполинов масаи. Мдишо, высокий, стройный, с тихим голосом, был беззаветно предан мне, своему юному белому господину. Надеюсь, даже уверен, что и я был не менее предан ему.

Всякому, кто приехал на работу в Дар-эс-Салам, прежде всего требовалось выучить суахили, иначе невозможно было общаться ни со своим боем, ни с другими местными жителями, ведь никто из них не знал ни слова по-английски.

В те мрачные имперские времена считалось неслыханной дерзостью, если чёрный человек понимал английский язык, не говоря уже об умении на нём разговаривать. В итоге они даже не пытались выучить английский, и нам самим приходилось учить суахили. Впрочем, язык этот сравнительно простой, так что, немного покорпев по вечерам, вы с помощью суахили-английского словаря и учебника грамматики уже через пару месяцев могли говорить на нём достаточно бегло. Потом нужно было сдать экзамен, и, если вы сдавали его успешно, компания «Шелл» выплачивала вам сто фунтов премии. В те времена это были очень большие деньги — ящик виски тогда стоил всего двенадцать фунтов.

Иногда мне приходилось выезжать в рабочие поездки, которые у нас назывались «сафари», и Мдишо всегда меня сопровождал. Мы брали большой многоместный автомобиль компании и целый месяц колесили по всей Танганьике, по её пыльным дорогам, сплошь состоявшим из ухабов и рытвин. Мы направлялись в глубь континента, на запад к озеру Танганьика и на юг к границам Ньясаленда, а оттуда двигались на восток в сторону Мозамбика.

Главной целью наших поездок было посещение клиентов «Шелл». Клиенты управляли алмазными копями и золотыми рудниками, плантациями сизаля, хлопковыми плантациями и ещё бог знает чем, а моя работа заключалась в том, чтобы вовремя доставлять машинное масло и топливо для их оборудования. Работа не самая интеллектуальная или творческая, но сколько же для неё требовалось упорства и выдержки!

Такая жизнь мне очень нравилась. По пути я видел жирафов, которые безбоязненно стояли у дороги и объедали листву с верхушек деревьев. Я видел множество слонов, зебр, антилоп и даже львиное семейство. Боялся я только змей. Они внушали мне ужас. Довольно часто крупные змеи переползали через дорогу прямо перед нашей машиной, и мы всегда придерживались золотого правила: ни в коем случае не поддавать газу и не пытаться её переехать, особенно с поднятым верхом. Если вы врежетесь в змею на полной скорости, переднее колесо может подбросить её в воздух, и тогда змея может оказаться у вас на коленях. Ничего кошмарнее я даже вообразить не могу.

По-настоящему скверной змеёй в Танганьике считается чёрная мамба. Только она одна не боится человека и нападает на него без всякой причины. Если она вас укусит — вы уже не жилец.

Как-то утром я брился в ванной нашего дома в Дар-эс-Саламе и, намыливая щёки, бездумно смотрел в окно, выходящее в сад. Я наблюдал, как Салиму, наш шамба-бой, неторопливо и методично разгребает гравий на подъездной дорожке. И тут я увидел змею. Длиной футов шесть, толщиной с мою руку и совершенно чёрную. Самая настоящая мамба! Она явно заметила Салиму и быстро скользила к нему по гравию.

Я кинулся к открытому окну и завопил на суахили:

— Салиму! Салиму! Ангалия ньока кубва! Ньюма веве! Упеси, упеси!

Другими словами:

— Салиму! Салиму! Берегись! Большая змея! Сзади! Скорей, скорей!

Мамба двигалась по гравию со скоростью хорошего бегуна, и, когда Салиму обернулся и увидел её, до неё было шагов пятнадцать, не больше. Что я тут мог поделать? А сам Салиму? Он знал, что убегать бесполезно, потому что мамба на полной скорости обгоняет скачущую лошадь. И он точно знал, что это мамба. Каждый туземец в Танганьике знал, как выглядит мамба и чего от неё ждать. Она бы настигла его за пять секунд.

Я высунулся из окна и затаил дыхание. Салиму развернулся навстречу змее. Присел на корточки. Присел очень низко, отставив одну ногу назад, словно спринтер на низком старте, и выставив перед собой грабли с длинной ручкой. Он поднял грабли на уровень плеч и все эти долгие четыре или пять секунд стоял как каменное изваяние, одними глазами следя за огромной смертоносной змеёй, стремительно скользящей к нему по гравию. Её маленькая треугольная головка была приподнята над землёй, и до меня доносилось тихое шуршание змеиного тела о гравий.

Эта жуткая сцена до сих пор стоит у меня перед глазами — сад в утреннем сиянии солнца, могучий баобаб на заднем плане, Салиму в старых шортах цвета хаки и такой же рубахе, босиком, отважный и совершенно спокойный, с поднятыми граблями, и по гравию к нему скользит длинная чёрная змея с высоко поднятой ядовитой головой, готовая напасть в любую секунду.

Салиму ждал. Пока змея приближалась к нему, он ни разу не шевельнулся, не издал ни звука. Он выжидал до самого последнего мгновения, когда между ним и мамбой останется не более пяти футов, и тогда: в-вуух!

Салиму ударил первым. Он глубоко вонзил металлические зубья в спину змеи, упёрся в рукоятку, давя на неё всей своей тяжестью, наклонился вперёд и, подпрыгивая на месте, всё сильнее загонял зубцы грабель в змею, стараясь пришпилить её к земле. Я увидел, как из-под зубцов брызжет кровь, потом я сам в чём мать родила выскочил из ванной, слетел по ступенькам вниз, схватив по пути в холле клюшку для гольфа, и подбежал к Салиму, который всё ещё обеими руками прижимал грабли к земле, а огромная гадина извивалась, корчилась и норовила вырваться. Я закричал Салиму на суахили:

— Что мне делать?

— Всё уже в порядке, бвана! — крикнул он в ответ. — Я сломал ей хребет, она больше не поползёт! Стой там, бвана! Я сам!

Он поднял грабли и отскочил в сторону. Змея корчилась и извивалась, но не могла сдвинуться с места. Салиму шагнул вперёд и со всей силы ударил её граблями по голове. Змея затихла. Салиму глубоко вздохнул и провёл ладонью по лбу. Потом посмотрел на меня и улыбнулся.

— Асанти, бвана, — сказал он. — Асанти сана, — что означает: «Спасибо тебе, бвана. Большое спасибо».

Судьба нечасто даёт нам шанс спасти чью-то жизнь. Весь остаток дня меня переполняло чувство радости, и с тех пор при виде Салиму у меня всегда поднималось настроение.

Дар-эс-Салам

19 марта 1939 года

Дорогая мама!

Если начнётся война, вам было бы славно перебраться в Тенби, иначе попадёте под бомбёжку. Не забудь, вы должны уехать, как только начнётся война…

Примерно через месяц после случая с чёрной мамбой мы с Мдишо отправились на сафари в старом фургоне «Шелл», и первой остановкой на нашем пути стал маленький городок Багомойо.

Я упоминаю об этом лишь потому, что в Багомойо мне предстояло встретиться с индийским торговцем с таким замысловатым именем, что я до сих пор не могу его забыть. У этого щупленького человечка был огромный торчащий живот, как у женщины на девятом месяце беременности, и он носил этот гигантский шар с гордостью, словно медаль за заслуги или рыцарский герб. Он называл себя мистером Шанкербаем Гандербаем, и на всей его фирменной бумаге красовался его полный титул, отпечатанный большими красными буквами:

Декортикатор — это громоздкий лязгающий агрегат, перерабатывающий листья сизаля в волокна, из которых потом делают канаты, и купить его можно было только у мистера Шанкербая Гандербая из Багомойо.

Три дня мы с Мдишо мотались по грунтовкам, объезжая клиентов, и на четвёртый прибыли в город Табора. Табора находится милях в четырёхстах пятидесяти от Дар-эс-Салама, и в 1939 году её и городом назвать было сложно — всего лишь горстка домишек да несколько улочек с индийскими лавками. Но по танганьикским меркам Табора считалась довольно крупным городом, поэтому в ней даже имелся собственный окружной чиновник.

Вообще британские чиновники в Танганьике вызывали у меня восхищение. Они тоже были загорелыми и крепкими ребятами, но в отличие от моих попутчиков на корабле не казались чокнутыми и не выглядели разбойниками. Все они получили университетское образование, и в своих затерянных селениях им приходилось заниматься абсолютно всем.

Они были судьями, улаживавшими и межплеменные, и личные раздоры. Выступали советниками у племенных вождей. К ним шли за лекарствами, и подчас им приходилось лечить больных. Они правили обширными округами, поддерживая закон и порядок в самых сложных обстоятельствах.

И где бы ни служил такой чиновник, он непременно приглашал служащего «Шелл» погостить и переночевать у него в доме.

Окружного чиновника Таборы звали Роберт Санфорд. Это был мужчина чуть старше тридцати, у которого имелись жена и трое маленьких детей — шестилетний мальчик, четырёхлетняя девочка и грудной младенец.

В тот вечер мы сидели на веранде и выпивали с Робертом Санфордом и его женой Мэри, то есть устроили «закатник», а двое их детей тем временем играли в траве перед домом под бдительным оком чёрной няньки. Дневная жара уже понемногу спадала, солнце клонилось к закату, и первая доза виски с содовой оказалась хороша на вкус.

— Как дела в Дар-эс-Саламе? — спросил у меня Роберт Санфорд. — Что интересного?

Я рассказал ему про чёрную мамбу и Салиму.

— Всегда безумно боялась змей, — поморщилась Мэри Санфорд, выслушав мою историю.

— Ему крупно повезло, что вы её заметили, — сказал Роберт Санфорд. — Ему грозила верная смерть.

— К нашему дому недавно приползла плюющаяся кобра, — сказала Мэри Санфорд. — Роберт её пристрелил.

Дом Санфордов стоял на холме на окраине города. Это было белое деревянное двухэтажное здание под зелёной черепичной крышей. Кровля со всех четырёх сторон выходила далеко за пределы стен, создавая дополнительную тень, и из-за этого дом слегка походил на японскую пагоду.

С порога открывался изумительный вид. Широкая бурая равнина, покрытая в основном зарослями иссушенного кустарника, была усеяна множеством холмиков и холмов, и на этих холмах росли огромные тропические деревья, их густые кроны сливались в ярко-изумрудные пятна зелени, резко выделявшиеся на фоне бурой равнины. На самой выжженной равнине встречались только голые колючие деревья, которых полно в Восточной Африке, причём на каждом дереве неподвижно сидели в среднем по шесть огромных стервятников. Коричневые птицы с кривыми оранжевыми клювами и оранжевыми лапами проводили на этих деревьях всю свою жизнь: они ждали, пока сдохнет какой-нибудь зверь, чтобы подобрать его труп.

— Вам нравится такая жизнь? — спросил я Роберта Санфорда.

— Я люблю свободу, — ответил он. — В моём ведении находится территория примерно в пару тысяч квадратных миль, и я могу отправиться куда угодно и делать, что мне нравится. С этим всё замечательно. Но мне не хватает общества других белых людей. В городе не так уж много европейцев, отмеченных интеллектом.

Мы сидели и смотрели, как солнце опускается за край плоской бурой равнины, утыканной колючими деревьями, и видели зловещих стервятников, которые, словно пернатые гробовщики, ждали, когда к кому-нибудь придёт смерть и им будет чем заняться.

— Не отпускайте детей далеко от дома! — крикнула Мэри Санфорд няньке. — Приведите их сюда, пожалуйста!

— На прошлой неделе мать прислала мне из Англии третью симфонию Бетховена, — сказал Роберт Санфорд. — Две пластинки, дирижирует Тосканини. А вместо стальной иглы я установил самодельную, из колючки вон того дерева. С ней не так быстро изнашиваются дорожки на пластинке. Вроде работает.

— А пластинки в таком климате не деформируются? — спросил я.

— Я кладу на них стопку книг, — сказал Роберт Санфорд. — Главное — не уронить какой-нибудь увесистый фолиант, чтобы Бетховен не разбился.

Солнце скрылось за горизонтом, и поверх ландшафта разлился приятный мягкий свет. В полумиле от нас я заметил небольшой табун зебр, пасущихся среди колючих деревьев.

Роберт Санфорд тоже следил за зебрами.

— Я вот думаю, — сказал он, — что, если поймать молодую зебру и объездить её, как лошадь? В конце концов, это же и есть лошадь, только дикая и с полосками.

— Никто не пробовал? — спросил я.

— Не знаю. — Он пожал плечами. — Вот Мэри — хорошая наездница. Что скажешь, дорогая? Хочешь ездить верхом на собственной зебре?

— Забавная идея, — ответила она. Несмотря на тяжеловатую челюсть, она была привлекательной женщиной. Впрочем, её челюсть меня не смущала. Она придавала Мэри воинственный вид.

— Мы могли бы скрестить её с лошадью, — развивал свою мысль Роберт Санфорд. — Получилась бы зошадь.

— Или лебра, — добавила Мэри Санфорд.

— Точно, — улыбнулся её муж.

— Может, попробуем? — сказала Мэри Санфорд. — Представляешь, у нас появится маленькая зошадь или лебра! Давай попробуем, милый?

— На ней могли бы кататься дети, — продолжал он. — Чёрная зошадь с белыми полосами.

— Можно послушать вашего Бетховена после ужина? — попросил я.

— Разумеется, — кивнул Роберт Санфорд. — Я вынесу граммофон на веранду, и вся равнина заполнится звуками музыки. Потрясающе. Единственное, придётся дважды крутить ручку граммофона, пока доиграет одна сторона.

— Это я возьму на себя, — пообещал я.

Вдруг вечернюю тишину взорвал мужской вопль. Я узнал голос своего боя Мдишо.

— Бвана! Бвана! Бвана! — заходился он где-то на задворках дома. — Симба, бвана! Симба! Симба!

«Симба» на суахили значит «лев». Мы все втроём вскочили на ноги, а мгновение спустя из-за дома вынырнул Мдишо, вопя на суахили:

— Скорее, бвана! Скорее! Скорее! Огромный лев ест жену повара!

Сейчас, когда я сижу в Англии и записываю этот случай на бумаге, он кажется забавным, но тогда, на веранде в глубине Восточной Африки, нам было не до смеха.

Роберт Санфорд метнулся в дом и через пять секунд выскочил с винтовкой в руках, заряжая её на ходу.

— Уведи детей в дом! — крикнул он жене, сбегая с веранды; я поспешил за ним.

Мдишо подпрыгивал от возбуждения, показывал куда-то за дом и вопил на суахили:

— Лев утащил жену повара, лев её ест, а повар гонится за львом и пытается её спасти!

Слуги обитали в низких побелённых пристройках за домом, и когда мы забежали за угол, то увидели несколько домашних слуг, которые прыгали, махали руками и верещали:

— Симба! Симба! Симба!

Все они были в безукоризненно белых хлопчатобумажных балахонах, похожих на длинные ночные рубашки, и у каждого на голове красовалась изящная алая феска. Феска — это маленькая шляпка без полей, часто с чёрной кисточкой наверху.

Женщины тоже вышли из своих хижин и безмолвно и неподвижно стояли в стороне.

— Где он? — крикнул Роберт Санфорд, но мог бы и не спрашивать, потому что мы почти сразу заметили крупного льва песочного цвета, который рысцой бежал от дома, ярдах в восьмидесяти или девяноста от нас. У него была роскошная густая грива, а в пасти он держал жену повара. Лев схватил женщину за талию, так что её голова и руки свисали с одной стороны пасти, а ноги — с другой. Я разглядел её красное платье в белый горошек.

Смотреть на льва было страшно. Лев удалялся от нас с самым спокойным видом, медленными пружинистыми скачками, а за ним, отставая всего на длину теннисного корта, бежал отважный повар в белом балахоне и красной феске. Он размахивал руками, как ветряная мельница, подскакивал на бегу, хлопал в ладоши и кричал, кричал, кричал:

— Симба! Симба! Симба! Симба! Отпусти мою жену! Отдай жену!

Перед нашими глазами развернулась настоящая трагедия, хотя и с примесью комедии. Завершал сцену Роберт Санфорд, мчавшийся со всех ног за поваром, который гнался за львом. Вскинув винтовку, он кричал повару:

— Пинго! Пинго! Уйди с дороги, Пинго! Ложись на землю, чтобы я мог выстрелить в симбу! Ты мне мешаешь, Пинго! Ты на линии огня!

Но повар не обращал внимания на его крики и бежал дальше. Лев тоже ни на кого не обращал внимания, он всё так же бежал, даже не увеличивая скорость, медленными упругими скачками, высоко подняв голову и гордо держа женщину в пасти, как пёс, удирающий с украденной костью.

И повар, и Роберт Санфорд передвигались быстрее льва, который, казалось, в самом деле ничуть не беспокоился от того, что его кто-то там преследует. Что до меня, то я не знал, как им помочь, поэтому просто молча бежал за Робертом Санфордом.

Ситуация складывалась нелепая, поскольку Роберт Санфорд никак не мог выстрелить в льва, не рискуя при этом попасть в жену повара, не говоря уже о самом поваре, который всё время находился на линии огня.

Лев направлялся к одному из поросших тропическими деревьями холмов, и все понимали, что, как только он доберётся до деревьев, нам его уже не поймать. Отчаянный повар уже догонял льва, между ними оставалось не больше десяти ярдов, а Роберт Санфорд отставал от повара ярдов на двадцать пять.

— Эгегей! — орал повар. — Симба! Симба! Симба! Отдай жену! Я тебя догоню, симба!

Тогда Роберт Санфорд остановился, поднял винтовку и прицелился, а я подумал: неужели он осмелится выстрелить в льва, бегущего с женщиной в зубах? Громыхнул выстрел, и прямо перед львом взметнулось облачко пыли. Лев встал как вкопанный и обернулся, не выпуская женщину из пасти. Он увидел размахивающего руками повара, увидел Роберта Санфорда и меня, и, конечно же, он услышал выстрел и увидел облачко пыли. Наверное, ему показалось, что за ним гонится целая армия. В ту же секунду он бросил жену повара на землю и рванулся в укрытие. Я никогда раньше не видел, чтобы кто-то развивал прямо с места такую скорость. Несколько огромных скачков — и он скрылся в зарослях на холме, Роберт Санфорд даже ещё не успел перезарядить винтовку.

Повар первым подбежал к своей жене, за ним Роберт Санфорд, следом я. Я не мог поверить своим глазам. Я ожидал, что страшные клыки разорвали женщину пополам, но она как ни в чём не бывало сидела на земле и улыбалась своему мужу.

— Где болит? — бросаясь к ней, закричал Роберт Санфорд.

Повариха подняла глаза, не переставая улыбаться, и сказала на суахили:

— Это старый лев, я его ни капельки не испугалась. Я просто лежала в его пасти и прикидывалась мёртвой. Он даже одежду не прокусил.

Она поднялась на ноги и одёрнула своё красное платье в белый горошек, мокрое от львиной слюны. Повар обнял её, и они заплясали от радости в сумерках на великой рыжей африканской равнине.

Роберт Санфорд стоял, изумлённо уставившись на жену повара. Как, впрочем, и я.

— Ты уверена, что симба тебя не поранил? — ещё раз спросил он.

— Нет, бвана, — покачала головой женщина. — Он нёс меня бережно, как собственного детёныша. Только вот платье постирать надо.

Мы медленным шагом вернулись к ошеломлённым зрителям.

— Ночью, — обратился ко всем Роберт Санфорд, — никому не отходить от дома. Вы меня поняли?

— Да, бвана, — закивали они. — Да, да, мы тебя поняли.

— Этот старый симба прячется в джунглях и может вернуться, — сказал Роберт Санфорд. — Так что будьте начеку. А ты, Пинго, всё-таки приготовь ужин. Я проголодался.

Повар помчался на кухню, хлопая в ладоши и подпрыгивая от радости. Мы подошли к Мэри Санфорд, которая стояла за домом и всё видела. Втроём мы вернулись на веранду и наполнили стаканы.

Дар-эс-Салам

5 июня 1939 года

Дорогая мама!

Как приятно лежать на спине и наблюдать за ужимками Гитлера и Муссолини, которые ловят мух и комаров на потолке. Гитлер и Муссолини — это две ящерицы у нас в гостиной. Они обитают тут постоянно и не только приносят пользу, но ещё и устраивают для нас забавные представления. К примеру, очень интересно наблюдать, как мотылёк, незадачливая жертва Гитлера (он поменьше Муссолини и не такой жирный), цепенеет под его гипнотическим взглядом. С испугу мотылёк не может двинуться с места, потом вдруг Гитлер резким, почти неуловимым движением вытягивает шею, выстреливает язык — и конец мотыльку. Ящерицы эти довольно маленькие, дюймов десять в длину, они принимают окраску потолка и стен — а они у нас жёлтые — и тогда становятся совсем прозрачными. Даже аппендикс просвечивает, во всяком случае, нам так кажется…

— Такого, по-моему, здесь ещё не случалось, — сказал Роберт Санфорд, снова усевшись в плетёное кресло. В одном из подлокотников была небольшая круглая выемка, куда он поставил стакан с виски. — Во-первых, — продолжал он, — львы не нападают на людей, если те не подходят к логову с детёнышами. У них и без людей есть чем поживиться. На равнине полно дичи.

— Наверное, у него семья на холме, — предположила Мэри Санфорд.

— Может быть, — сказал Роберт Санфорд. — Но если бы он считал, что эта женщина опасна для его семейства, он убил бы её на месте. А он, наоборот, нёс её бережно и аккуратно, как хорошая охотничья собака куропатку. Если вас интересует моё мнение, то я думаю, он вообще не собирался её есть.

Мы потягивали виски и пытались найти объяснение непонятному поведению льва.

— По правилам, — сказал Роберт Санфорд, — мне полагается первым делом завтра с утра собрать охотников, вместе с ними выследить льва и пристрелить его. Но я не хочу. Он этого не заслужил. Я не собираюсь этого делать.

— Вот и правильно, милый, — поддержала его жена.

Со временем история о странном происшествии со львом разошлась по всей Восточной Африке и превратилась в легенду. Когда я спустя две недели вернулся в Дар-эс-Салам, меня дожидалось письмо из «Ист-Африкан стандард» (кажется, так называлась местная газета). Меня как очевидца просили описать тот необыкновенный случай. Я согласился и через некоторое время получил чек на пять фунтов за свою самую первую публикацию.

Потом газета ещё долго печатала письма белых охотников и прочих специалистов из Уганды, Кении и Танганьики. Каждый предлагал собственное, зачастую весьма замысловатое объяснение. Но среди них не было ни одного разумного. Поведение льва так и осталось тайной.

О, эти змеи! Как я их ненавидел! Змеи в Танганьике были страшнее всего, и новичок очень быстро учился их распознавать и определять, какие из них смертельны, а какие — всего лишь ядовиты. Смертельными были не только чёрные мамбы, но ещё и зелёные мамбы, и кобры, и крошечные свиноносые гадюки, похожие на палочки, неподвижно лежащие в пыли на дороге, на которые легко наступить.

Как-то раз в воскресенье вечером меня пригласили на закатник в дом одного англичанина по имени Фуллер, который работал в таможенном управлении Дар-эс-Салама. Он жил с женой и двумя маленькими детьми в простом белом деревянном домике, стоявшем в стороне от дороги на заросшей травой поляне в окружении редких кокосовых пальм.

Я уже почти подошёл к дому, как вдруг увидел большую зелёную змею, которая ползла по ступенькам на веранду дома Фуллера, а потом скользнула в открытую дверь. Поблёскивающая зеленовато-жёлтая шкура змеи и внушительные размеры не оставляли сомнений — это зелёная мамба, тварь не менее смертоносная, чем мамба чёрная. На несколько секунд я оцепенел и в ужасе прирос к месту. Потом всё же пришёл в себя и побежал вокруг дома с воплем:

— Мистер Фуллер! Мистер Фуллер!

В окне верхнего этажа показалась голова миссис Фуллер.

— Что стряслось? — спросила она.

— У вас в передней большая зелёная мамба! — крикнул я. — На моих глазах она заползла по ступенькам на веранду и юркнула в дверь!

— Фред! — крикнула миссис Фуллер, оборачиваясь. — Фред! Подойди сюда!

В окне рядом с лицом жены появилось круглое красное лицо Фредди Фуллера.

— Что такое? — спросил он.

— Зелёная мамба в вашей гостиной! — крикнул я.

Без колебаний и не тратя время на лишние вопросы, он сказал мне:

— Оставайтесь там! Я сейчас спущу вам детей. — Он говорил спокойно и невозмутимо. Даже голос не повысил.

Девочку он спустил, держа за запястья, а я внизу ухватил её за ноги. Следом спустил мальчика. После детей Фредди Фуллер помог спуститься своей жене, я перехватил её за талию и поставил на землю. Потом пришёл черед самого Фуллера. Он повис на руках, держась за оконный карниз, потом ловко приземлился на обе ноги.

Мы собрались все вместе за домом, и я рассказал Фуллеру всё, что видел.

Дети стояли рядом, мать держала их за руки. Они как будто и не особенно испугались.

— И что теперь? — спросил я.

— Вы все выходите на дорогу, — велел Фуллер. — А я съезжу за змееловом.

Он сел в своё древнее чёрное авто и укатил. Мы с миссис Фуллер и с детьми дошли до дороги и присели на траву в тени большого мангового дерева.

— Что за змеелов? — поинтересовался я у миссис Фуллер.

— Старик англичанин, который живёт здесь уже много лет. Видите ли, он любит змей. Он их понимает и никогда не убивает. Ловит их и продаёт в зоопарки и лаборатории по всему свету. С ним знакома вся округа, и если кто-нибудь заметит змею, то помечает её логово и бежит, зачастую очень издалека, к змеелову. Тогда змеелов идёт вместе с туземцем и ловит змею. Змеелов строго придерживается правила: никогда не покупать пойманных змей у местных.

— Почему? — спросил я.

— Чтобы они сами змей не ловили, — сказала миссис Фуллер. — Когда он только начинал этим промышлять, он покупал пойманных змей, но змеи стольких местных покусали и от этого столько людей поумирало, что он решил положить этому конец. Теперь любой туземец, который приносит пойманную змею, пусть даже самую редкую, уходит ни с чем.

— Это правильно, — сказал я. — Как зовут змеелова? — спросил я.

— Доналд Макфарлин, — ответила она. — Кажется, он шотландец.

— В доме змея, да, мамочка? — спросила маленькая девочка.

— Да, милая. Но змеелов её выгонит.

— А где Джек? — спросила девочка.

— Боже мой! — вскрикнула миссис Фуллер, вскакивая на ноги. — Про него-то я и забыла. — И громко позвала: — Джек, ко мне! Джек! Джек!.. Джек!.. Джек!

Дети тоже вскочили, и теперь они стали звать собаку все вместе. Но собака так и не появилась.

— Она покусала Джека! — закричала девочка. — Она точно его ужалила! — Она заплакала, а вслед за ней и её младший брат. Миссис Фуллер помрачнела.

— Джек наверняка спрятался наверху, — утешала она детей. — Вы же знаете, какой он умный.

Мы с миссис Фуллер снова уселись на траву, но дети остались стоять. Сквозь слёзы они звали собаку.

— Хотите, я отведу вас к Мадденам? — предложила им мать.

— Нет! — закричали они. — Нет, нет, нет! Мы хотим Джека!

— А вот и папа! — Миссис Фуллер смотрела на чёрный автомобиль, кативший по дороге в облаке пыли. Я заметил, что из окна автомобиля торчит длинный деревянный шест.

Дети кинулись к машине, крича:

— Джек остался в доме, и его ужалила змея! Мы точно знаем! Мы его зовём, а он не идёт!..

Мистер Фуллер и змеелов выбрались из машины.

Змеелов оказался маленьким старичком, скорее всего, ему было за семьдесят. На ногах у него были кожаные сапоги из толстой воловьей шкуры, а на руках — длинные перчатки, наподобие шофёрских, из такой же грубой кожи. Раструбы перчаток доходили ему до локтей. В правой руке он нёс весьма необычный рабочий инструмент — деревянный шест длиной в восемь футов, расходящийся на конце вилкой. Два зубца вилки из чёрной резины были достаточно гибкими: было понятно, что если прижать такую вилку к земле, то зубцы разойдутся в стороны. В левой руке змеелов нёс обыкновенный коричневый мешок.

Змеелов Доналд Макфарлин, несмотря на свою тщедушность и преклонный возраст, выглядел весьма впечатляюще. Бледно-голубые глубоко посаженные глаза, круглое, смуглое, сморщенное, как грецкий орех, лицо. Над голубыми глазами нависли густые белые брови, хотя волосы на голове ещё не поседели и были почти чёрными. В своих тяжёлых сапогах он ступал мягко и бесшумно, как леопард. Он шёл прямо ко мне.

— Вы кто?

— Он работает в «Шелл», — пояснил Фуллер. — Недавно приехал.

— Хотите посмотреть? — спросил меня змеелов.

— Посмотреть? — смутился я. — То есть как посмотреть? Я хочу сказать: откуда посмотреть? Из дома?

— Можете встать на веранде и смотреть через окно, — сказал змеелов.

— Пойдёмте вместе, — махнул мне Фуллер.

— Только без глупостей, — напутствовала нас миссис Фуллер.

Дети, несчастные и жалкие, размазывали слёзы по лицу.

Мы с Фуллером и змееловом направились к дому, и, когда мы подошли к веранде, змеелов прошептал:

— Осторожно наступайте на доски, иначе она почует вибрацию. Дождитесь, пока я войду в дом, а потом потихоньку проходите к окну.

Неслышно ступая, змеелов первым поднялся по ступенькам. Он как кошка проскользнул по веранде, вошёл в дом и быстро, но очень тихо закрыл за собой дверь.

С закрытой дверью я почувствовал себя спокойнее. То есть мне было спокойнее за себя, но никак не за змеелова. Мне казалось, он сознательно идёт на самоубийство.

Мы с Фуллером прокрались на веранду и прильнули к окну. Окно было открыто, но затянуто мелкой сеткой от комаров. Мне стало ещё спокойнее. Мы оба всматривались через мелкие ячейки сетки.

Гостиная была обставлена просто, без изысков: кокосовая циновка на полу, красный диван, кофейный столик и пара кресел. На циновке под столиком распростёрся пёс, крупный эрдель с курчавой чёрно-рыжей шерстью. Он был мёртв.

Змеелов застыл у двери гостиной. Коричневый мешок теперь свисал с левого плеча, а шест он держал обеими руками, выставив его перед собой параллельно полу. Змею я не видел. Судя по всему, змеелов тоже её не видел.

Прошла минута… две… три… четыре… пять. Никто не шевелился. В комнате затаилась смерть. Воздух был пропитан смертью. Змеелов превратился в каменный столб, выставив длинный шест вперёд.

Он выжидал. Ещё минута… и ещё… и ещё.

И вот я вижу, как колени змеелова начинают сгибаться. Он долго-долго приседает, пока почти не садится на пол, и в такой позе пытается заглянуть под диван и кресла.

Похоже, он так ничего и не увидел.

Он медленно выпрямился и обвёл глазами комнату. В дальнем углу справа была лестница, ведущая наверх. Змеелов взглянул на ступеньки, и я понял, что у него на уме. Он резко шагнул вперёд и остановился.

Ничего не произошло.

Мгновение спустя я заметил змею. Она вытянулась во всю длину вдоль плинтуса правой стены, скрытая от змеелова спинкой дивана. Она лежала там длинным красивым смертоносным копьём зелёного стекла и не шевелилась — по-видимому, спала. Её треугольная голова лежала на циновке у подножия лестницы, поэтому нас она не могла видеть.

Я толкнул Фуллера и прошептал:

— У стены. — Я показал, и Фуллер увидел змею. Он сразу же замахал руками перед окном, привлекая внимание змеелова. Но тот его не видел. Тогда Фуллер очень тихо прошипел: «Тс-сс!» — и змеелов тотчас вскинул голову. Фуллер ткнул пальцем. Змеелов понял и кивнул.

Теперь змеелов стал очень-очень медленно пробираться к тыльной стене комнаты, чтобы рассмотреть змею за диваном. И ступал он не на цыпочках, как сделали бы мы с вами. Его ступни не отрывались от пола. У сапог из воловьей шкуры, как у мокасин, не было ни каблуков, ни подмёток. Постепенно он добрался до тыльной стены и оттуда смог увидеть голову и часть туловища змеи.

Но и змея его увидела. Молниеносно змеиная голова взметнулась, туловище выгнулось дугой, приготовившись к нападению. Почти одновременно всё тело змеи пошло волнами, набирая энергию для рывка.

Змеелов стоял слишком далеко от змеи и не мог дотянуться до неё шестом. Он ждал, глядя на змею, а та в ответ глядела на него злобными чёрными глазками.

Потом змеелов заговорил со змеёй.

— Иди сюда, моя красавица, — вкрадчиво прошептал он. — Умница. Никто тебя не обидит. Никто не сделает тебе больно, моя славная. Ты просто расслабься и лежи спокойно… — И он шагнул к змее, держа наизготове шест.

А дальше всё произошло за какую-то сотую долю секунды. Зелёной вспышкой змея метнулась вперёд, пролетев не меньше десяти футов, и вонзилась в сапог змеелова. Избежать нападения не смог бы ни один человек. Я услышал, как голова змеи ударилась о толстую воловью шкуру с отрывистым резким звуком: «Тр-рах!», и тотчас поднялась на изогнутом туловище, приготовившись к новой атаке.

— Вот молодец, — тихо приговаривал змеелов. — Умница. Прелесть моя. Не надо волноваться. Успокойся, и всё будет хорошо. — Разговаривая, он медленно опускал конец шеста, пока зубцы резиновой вилки не оказались совсем рядом с телом змеи. — Прелесть моя, — шептал змеелов. — Милая славная крошка. Тихо, моя красавица. Спокойно, милая. Папа тебя не обидит.

Я видел тоненькую тёмную струйку змеиного яда, стекающую с правого сапога змеелова.

Змея, подняв голову и выгнувшись дугой, напряглась, как тугая пружина, и была готова метнуться вперёд в любое мгновение.

— Тихо, моя хорошая, — шептал змеелов. — Теперь не шевелись. Спокойно. Больно не будет.

И вдруг — «ппамм!» — резиновые зубцы обхватили змею примерно посередине и пригвоздили её к полу. Я видел лишь размытое зелёное пятно — это взбешённая змея металась во все стороны, пытаясь освободиться. Но змеелов давил на шест, и змея не могла выбраться из ловушки.

«Что же теперь будет?» — пробовал угадать я. Не станет же он ловить этот обезумевший извивающийся сгусток зелёной мышцы руками, а даже если и станет, её голова непременно метнётся к нему и ужалит в лицо.

Держась за самый конец своего восьмифутового шеста, змеелов стал пробираться вдоль стены к её хвосту. Потом, не обращая внимания на её извивания и метания, он начал передвигать резиновую вилку вперёд, к голове змеи. Делал он это очень-очень медленно, понемногу приближая резиновые зубцы к мотающейся во все стороны голове, продвигая их вдоль извивающегося тела, не выпуская змею из их зажима и толкая, толкая, толкая длинный шест вперёд, по миллиметру. Зрелище зачаровывало и ужасало: маленький человек с белыми бровями и чёрной шевелюрой манипулировал своим длинным орудием, медленно и осторожно скользя вилкой по извивающемуся туловищу по направлению к змеиной голове. А змея хлестала по циновке с таким грохотом, что будь вы наверху, то решили бы, что этажом ниже борются двое здоровенных мужчин.

Наконец зубцы добрались до самой головы, пригвоздив её к полу, и тогда змеелов протянул руку в перчатке и крепко схватил змею за шею. Отбросил шест. Свободной рукой снял мешок с плеча. Поднял всё ещё извивающуюся смертоносную зелёную змею и сунул её голову в мешок. Потом отпустил голову, затолкал в мешок всё остальное и завязал. Мешок дёргался и подскакивал так, словно внутри его буйствовало с полсотни злобных крыс, но змеелов уже расслабился и небрежно держал мешок одной рукой, будто там ничего особенного не было — так, несколько фунтов картошки. Нагнувшись, он поднял с пола шест, потом повернулся к окну и посмотрел на нас.

— Жаль собаку, — сказал он. — Уберите её, пока дети не увидели.

На завтрак в Дар-эс-Саламе неизменно подавали сочную спелую папайю, только что сорванную в саду, а на неё выжимали сок целого свежего лайма. Почти все белые мужчины и женщины в Танганьике выбирали на завтрак папайю с лаймовым соком, и, по-моему, старые колонизаторы знали, что делали. Это самый полезный и освежающий завтрак на свете.

Однажды утром в конце августа 1939 года я завтракал своей папайей и размышлял, как и все остальные, о войне с Германией. Все мы понимали, что война вот-вот разразится.

Мдишо слонялся по комнате и делал вид, что очень занят.

— Ты знаешь, что скоро начнётся война? — спросил я у него.

— Война? — мгновенно оживился он. — Настоящая война, бвана?

— Страшная война, — сказал я.

Лицо Мдишо просияло от радости. Он был из племени мванумвези, а в жилах каждого мванумвези течёт кровь воина. Столетиями они оставались величайшими воинами Восточной Африки, завоёвывая всё вокруг, в том числе и масаев, и даже теперь при одном упоминании о войне мысли о славе ударили Мдишо в голову.

— В моей хижине ещё цело оружие моего отца! — воскликнул он. — Я сей миг возьму копьё и наточу его! С кем будем воевать, бвана?

— С германцами, — ответил я.

— Хорошо, — сказал он. — В округе полно германцев, то-то повоюем!

Мдишо был прав — немцев здесь жило множество. Всего двадцать пять лет назад, перед Первой мировой войной, Танганьика называлась Германской Восточной Африкой. Но в 1919 году по мирному соглашению Германии пришлось передать эту территорию британцам, и те переименовали её в Танганьику. Многие немцы остались в стране. Им принадлежали алмазные копи и золотые рудники. Они выращивали сизаль, хлопок, чай и земляные орехи. Хозяином заводика по производству газировки в Дар-эс-Саламе был немец. Вилли Хинк, часовщик, — тоже немец. Вообще в Танганьике немцы намного превышали своей численностью всех остальных европейцев вместе взятых, и было ясно: если разразится война — что, как мы все знали, неминуемо произойдёт, — они превратятся в опасную и трудноразрешимую проблему для властей.

— А когда начнётся эта страшная война? — поинтересовался Мдишо.

— Говорят, совсем скоро, — сообщил я ему, — потому что в Европе, до которой в десять раз дальше, чем отсюда до Килиманджаро, у немцев есть вождь по имени бвана Гитлер, и он хочет завоевать весь мир. Немцы думают, что этот бвана Гитлер — замечательный парень. Но на самом деле он — псих, сумасшедший маньяк. Как только начнётся война, германцы попытаются убить нас всех, и нам придётся убить их раньше, чем они убьют нас.

Мдишо, истинное дитя своего племени, очень хорошо понимал принцип войны.

— А почему бы нам не ударить первыми? — возбужденно воскликнул он. — Почему бы нам не застать их врасплох, этих местных германцев, а, бвана? Почему бы нам не перебить их всех до того, как начнётся война? Так всегда лучше, бвана. Мои предки всегда били первыми.

— Боюсь, у нас очень строгие правила насчёт войны, — возразил я. — Нельзя никого убивать, пока не дадут свисток и игра не начнётся официально.

— Но это же просто смешно, бвана! — вскричал он. — Война, какие ещё правила! Победа — вот что считается!

Мдишо было только девятнадцать лет. Он родился и вырос в глубинке, в семистах милях от Дар-эс-Салама, близ селения Кигома, что на побережье озера Танганьика, а его родители умерли, когда ему не исполнилось ещё и двенадцати. Его взял к себе в дом добросердечный окружной чиновник Кигомы и определил помощником шамбы-боя. С той поры Мдишо дорос до должности слуги, очаровав всех хорошими манерами и добрым нравом. Когда чиновника перевели на работу в секретариат Дар-эс-Салама, он забрал Мдишо с собой. Примерно через год бывшего кигомского чиновника отправили в Египет, и бедняга Мдишо оказался вдруг без работы и без дома, но с одним очень ценным документом — великолепной рекомендацией от своего прежнего работодателя. Так что мне сильно повезло, что я нашёл его и взял к себе на работу. Он стал моим личным боем, и вскоре мы подружились, что меня весьма радовало.

Мдишо не умел ни писать, ни читать и даже представить не мог, что кроме Африки существует другой мир, другие страны и континенты. Но он был смышлёным и быстро схватывал, и я стал учить его читать. Каждый день после моего возвращения с работы мы проводили три четверти часа за чтением. Учился он быстро, и, хотя мы всё ещё застревали на отдельных словах, вскоре мы стали мало-помалу переходить к коротким фразам. Я настаивал на том, чтобы он учился писать и читать не только слова суахили, но и их английские эквиваленты, и тогда он мог бы попутно усвоить элементарные знания английского. Ему очень нравились наши уроки, и было так трогательно возвращаться домой и видеть его с открытым учебником за столом в столовой.

Мдишо был статный юноша шести футов ростом, с немного плоским лицом, приплюснутым носом и великолепными, ослепительно белыми зубами.

— Мы обязаны подчиняться правилам войны. Это очень важно, — объяснял я ему. — Нельзя убить ни одного германца до объявления войны. И даже тогда, прежде чем убивать, надо дать врагу возможность сдаться.

— Как мы узнаем, что объявили войну? — спросил у меня Мдишо.

— Из Англии по радио нам скажут, — сказал я. — Мы всё узнаем через несколько секунд.

— Вот когда начнётся веселье! — закричал он, хлопая в ладоши. — Ох, бвана, скорей бы!

— Если хочешь воевать, нужно сначала стать солдатом, — объяснял я ему. — Ты должен записаться в Кенийский полк и стать аскари.

Аскари — так называли королевских африканских стрелков.

— У аскари ружья, а я не умею стрелять, — огорчился он.

— Научат, — сказал я. — Тебе должно понравиться.

— Это очень серьёзный шаг, бвана, — сказал он. — Нужно как следует подумать.

Несколькими днями спустя обстановка в Дар-эс-Саламе накалилась. Надвигалась война, и были разработаны подробные планы интернирования сотен немцев в Дар-эс-Саламе и по всей стране — планы, подлежащие осуществлению сразу же по объявлении войны. В городе было не так много молодых англичан, человек пятнадцать, от силы двадцать, и всем нам приказали оставить работу и превратиться, посредством какого-то волшебного действа, во временных офицеров. Мне выдали красную нарукавную повязку и поручили командовать взводом аскари. Но поскольку я никогда не воевал, я чувствовал себя неловко перед двадцатью пятью хорошо обученными солдатами при карабинах и одном пулемёте, оказавшимися в моём ведении.

Меня вызвали в армейские казармы в Дар-эс-Саламе, где британский капитан кенийских африканских стрелков отдал мне соответствующие распоряжения. Он сидел, не снимая фуражки, за деревянным столом в раскалённой жестяной хижине, а когда он говорил, его рыжие коротко подстриженные усы всё время подпрыгивали.

— Как только будет объявлена война, — говорил он, — все немцы мужского пола должны быть задержаны под угрозой применения оружия и препровождены в лагерь для интернированных. Лагерь уже готов, и немцам известно, что он готов, так что многие из них попытаются сбежать из страны раньше, чем мы их поймаем. Ближайшая нейтральная территория — это Португальская Восточная Африка, а туда из Дар-эс-Салама добраться можно только по одной дороге, она идёт вдоль берега на юг. Знаете эту дорогу?

Я ответил, что знаю её очень хорошо.

— Все дар-эс-саламские немцы, — сказал капитан, — попытаются улизнуть по этой самой дороге, как только будет объявлена война. Вы обязаны их остановить, задержать и препроводить в лагерь.

— Кто — я? — опешил я.

— Вы с вашим взводом, — уточнил он. — У нас нет других людей. А нам ещё нужно расставить патрули по всей стране. Займите выгодную оборонительную позицию и разместите своих людей в надёжном укрытии. Некоторые немцы наверняка попытаются пробиться силой и могут устроить стрельбу.

— То есть, — сказал я, — я со своим взводом должен остановить всех немцев, бегущих из Дара?

— Таков приказ, — ответил он.

— Их же, наверное, сотни.

— Наверняка, — ухмыльнулся он.

— А что будет, если они возьмут ружья и затеют бой? — спросил я.

— Перестреляете их всех, — сказал капитан. — У вас есть пулемёт. С одним пулемётом можно перебить пятьсот человек с винтовками.

Мне стало не по себе. Я не хотел брать на себя ответственность за убийство пятисот человек на прибрежной дороге, ведущей в Португальскую Восточную Африку.

— Что, если с ними будут женщины и дети? — спросил я.

— Действуйте по обстоятельствам, — уклонился от ответа капитан.

— Но… но… — промямлил я, — ведь эта дорога — основной путь бегства из страны. Не кажется ли вам, что столь важное задание следует поручить вам или другому кадровому офицеру?

— У нас и так все руки заняты, — сказал капитан.

Но я никак не унимался.

— Ведь я ничему такому не обучен, — убеждал его я. — Я просто работаю на «Шелл».

— Чушь! — рявкнул он. — Немедленно отправляйтесь! И не подведите нас!

И я отправился.

Отыскав телефон, я позвонил домой и предупредил Мдишо, чтобы он меня не ждал.

— Я знаю, куда ты собрался, бвана! — закричал он в трубку. — На германцев идёшь! Я угадал?

— Ну, — сказал я, — посмотрим.

— Я хочу с тобой, бвана! — взмолился он. — Пожалуйста, возьми меня с собой!

— Боюсь, на этот раз не получится, Мдишо, — сказал я. — Тебе придётся остаться и приглядывать за домом.

— Будь осторожен, бвана, — сказал он. — Будешь вести себя осторожно — будешь живой!

Я вышел на площадь перед казармами, где меня ожидал мой взвод. Аскари в шортах и рубашках цвета хаки с винтовками наперевес выстроились по стойке смирно рядом с двумя грузовиками. На стрелков было приятно посмотреть. Завидев меня, сержант отдал честь и приказал взводу садиться по машинам. Я сел в кабину первого грузовика между шофёром и сержантом, и мы поехали через город к прибрежной дороге, ведущей в Мозамбик, что в Португальской Восточной Африке. В кузове второго грузовика аскари везли огромную катушку телефонного кабеля, чтобы по пути кинуть кабель вдоль дороги и обеспечить постоянную связь со штабом, из которого мне должны были сообщить о начале войны. Раций не было.

— Много у нас кабеля? — спросил я сержанта. — На сколько его хватит?

— Мили на три, бвана, — усмехнулся сержант.

Сразу же по выезде из Дар-эс-Салама мы остановились возле маленькой хижины, и два связиста соскочили с машины, открыли дверь и подключили наш кабель к телефону внутри хижины. Потом мы двинулись дальше, а связисты шли следом и укладывали кабель в траву на обочине, так что ехали мы медленно.

Дорога шла по самой кромке Индийского океана. Сквозь чистую светло-зелёную воду просвечивало песчаное дно, на узкой песчаной полоске между дорогой и океаном росли кокосовые пальмы, их большие зелёные листья колыхались наверху, в горячем синем небе. Вид был очень красивый. Кабины наших грузовиков продувал лёгкий ветерок.

Через пару миль дорога резко пошла в гору и свернула в глубь материка, направляясь в густые тропические заросли.

— Что, если нам расположиться среди деревьев? — спросил я сержанта.

— Хорошее место, — согласился он.

Мы остановились на границе джунглей и вылезли из грузовиков.

— Поставьте грузовики поперек дороги, — приказал я сержанту, — и проследите, чтобы все бойцы хорошенько спрятались на опушке леса. Оружие надо распределить так, чтобы вся проезжая часть за грузовиками находилась под прицелом пулемёта и винтовок.

Когда всё это было сделано, я отвёл сержанта в сторону и заговорил с ним на суахили.

— Послушайте, сержант, — сказал я, — думаю, вы понимаете, что я не солдат.

— Понимаю, бвана, — вежливо ответил он.

— Поэтому, если я совершу какую-нибудь глупость, скажите мне, пожалуйста, об этом.

— Хорошо, бвана, — кивнул он.

— Вы довольны нашей позицией? — спросил я его.

— По-моему, место удачное, бвана, — ответил он.

До конца дня мы слонялись без дела, ожидая звонка. Я сидел в тени рядом с полевым телефоном и курил трубку. Помню, на мне были шорты цвета хаки, рубашка хаки, носки хаки и коричневые ботинки, а на голове — пробковый тропический шлем цвета хаки. Здесь все так одевались, я чувствовал себя в этой одежде удобно и уютно. Но далеко не уютно было у меня на душе. Мне было двадцать три, и меня никогда не учили убивать. У меня не было твёрдой уверенности, что я смогу, даже в случае острой необходимости, хладнокровно приказать солдатам открыть огонь по кучке штатских немцев. Поэтому я чувствовал себя скверно.

Стемнело. Телефон всё ещё не звонил.

В кузове одного из грузовиков стоял большой круглый чан с питьевой водой, и все пили вволю. Потом сержант набрал хворосту, развёл костёр и стал готовить ужин для солдат. Он варил рис в огромном котле, и, пока рис кипел, он принёс из грузовика большую связку бананов, очистил их, нарезал на кусочки и бросил в котёл с рисом. Когда ужин был готов, каждый аскари достал по оловянной миске с ложкой, и сержант черпаком щедро разложил рис по мискам. До сих пор я не думал о еде и, разумеется, ничего с собой не взял. Глядя на ужинающих солдат, я тоже захотел есть.

— Можно мне попробовать? — спросил я сержанта.

— Конечно, бвана, — сказал он. — Миска у вас есть?

— Нет, — ответил я.

Он нашёл для меня оловянную миску и ложку и положил мне огромную порцию. Оказалось очень вкусно. Рис был коричневый, неочищенный, и зёрнышки не слипались друг с другом. Горячие сладкие ломтики банана смазывали рис как масло. Я никогда ещё не пробовал такого вкусного риса и съел всё без остатка. На душе стало хорошо, и я начисто забыл про немцев.

— Восхитительно, — похвалил я. — Вы превосходно готовите, сержант.

— Всякий раз, когда мы выезжаем из казарм, — сказал он, — я должен чем-то кормить бойцов. Всем сержантам приходится этому учиться.

— Просто потрясающе, — ещё раз похвалил я. — Вам нужно открыть ресторан, и вы станете богатым человеком.

Пока мы доставили немцев в лагерь, пока я доложил обо всём командованию, наступила полночь. Я пошёл домой, чтобы принять душ и немного поспать. Я очень устал и страшно переживал из-за убитого лысого немца. Капитан в казарме поздравил меня и сказал, что всё было сделано правильно, но от его слов мне легче не стало.

Дома я сразу поднялся наверх и сбросил с себя всю одежду, прежде всего рубашку, испачканную брызгами серого вещества и прилипшими к ткани обломками кости. Долго мылся под душем, потом натянул пижаму и снова спустился вниз, чтобы выпить виски.

В гостиной я уселся в кресле, потягивая виски и перебирая в памяти всё случившееся за последние тридцать шесть часов. Виски приятно разливалось по всему телу, и напряжение постепенно спадало. Сквозь открытые окна до меня доносился шум прибоя, Индийский океан бился о скалы прямо под нашим домом. Я по привычке повернул голову, чтобы полюбоваться своей прекрасной серебряной арабской саблей, которая висела на стене над дверью. И едва не выронил стакан. Сабля исчезла. Ножны висели на своём месте, но сабли в них не было.

Я купил эту саблю примерно год назад в гавани Дар-эс-Салама у капитана арабского дау — так в тех краях называют одномачтовое каботажное судно. Этот капитан ходил на своём старом дау из Маската в Африку по северо-восточному муссонному течению и добирался до места за тридцать четыре дня. Я оказался в порту в тот момент, когда его судно входило в гавань, и с радостью принял приглашение таможенного офицера подняться вместе с ним на борт вновь прибывшего судна. Там-то я и увидел эту саблю, влюбился в неё с первого взгляда и тотчас купил её у капитана за пятьсот шиллингов.

Длинная изогнутая сабля была вставлена в серебряные ножны, украшенные замысловатой резьбой с картинами из жизни пророка. Кривое лезвие около трёх футов в длину было остро как бритва. Мои дар-эс-саламские друзья, знавшие толк в таких вещах, говорили мне, что, судя по всему, она сделана в середине восемнадцатого века и место ей в музее.

Я принёс своё сокровище домой и вручил его Мдишо.

— Повесь над дверью, — сказал я ему. — Теперь твоя обязанность — начищать ножны до блеска и протирать лезвие промасленной тряпочкой, чтобы оно не ржавело.

Мдишо с благоговением принял у меня саблю и рассмотрел её. Потом вытащил клинок из ножен и проверил остроту лезвия большим пальцем.

— У-ух! — вскричал он. — Вот это оружие! С такой саблей я победил бы в любой войне!

И вот теперь я сидел в своём кресле в гостиной со стаканом виски и в ужасе смотрел на опустевшие ножны.

— Мдишо! — закричал я. — Иди сюда! Где моя сабля?

Никакого ответа. Спит, наверное. Я встал и направился в дальнюю половину дома, где находились комнаты для прислуги. На небе светили месяц и звёзды, и я увидел повара Пигги, сидевшего у хижины на корточках вместе с одной из своих жён.

— Пигги, где Мдишо? — спросил я.

Пигги был старик, и он великолепно готовил картошку, фаршированную крабами. Увидев меня, он встал, а его женщина растворилась во мраке.

— Где Мдишо? — повторил я.

— Мдишо ушёл ещё вечером, бвана.

— Куда?

— Не знаю. Но сказал, что вернётся. Может, пошёл к отцу. Ты уехал в джунгли, и он, наверное, решил, что ты не рассердишься, если он навестит своего отца.

— Где моя сабля, Пигги?

— Сабля, бвана? Разве она не висит над дверью?

— Её нет, — сказал я. — Кажется, её украли. Когда я пришёл, все окна были открыты. Так не годится.

— Да, бвана, так не годится. Ничего не понимаю.

— Я тоже, — сказал я. — Иди спать.

Я вернулся в дом и снова хлопнулся в кресло. Я так устал, что не мог даже пошевелиться. Ночь выдалась очень жаркая. Я выключил ночник, закрыл глаза и задремал.

Не знаю, долго ли я спал, но, когда очнулся, всё ещё была ночь, и прямо в огромном окне стоял Мдишо в свете молодой луны. Он тяжело дышал, на нём не было ничего, кроме коротких чёрных шорт, а на его лице застыло дикое исступлённое выражение. Его великолепное чёрное тело буквально сочилось потом. В правой руке он держал саблю.

Я резко сел в кресле.

— Мдишо, где ты был?

Клинок тускло поблёскивал в лунном свете, и я заметил тёмные пятна на лезвии, очень похожие на засохшую кровь.

— Мдишо! — закричал я. — Господи, что ты натворил?

— Бвана, — сказал он, — ох, бвана, я одержал великую победу. Думаю, ты будешь очень доволен, когда узнаешь.

— Рассказывай, — велел я, начиная нервничать.

Никогда прежде мне не доводилось видеть Мдишо в таком состоянии. Дикий взгляд, искажённое лицо, тяжёлое дыхание, тело, мокрое от пота, — от всего этого я нервничал всё сильнее.

— Выкладывай сейчас же, — повторил я. — Рассказывай, что ты натворил.

Он выпалил всё на одном дыхании. Я не перебивал его и теперь попробую поточнее пересказать вам его историю. Он говорил на суахили, стоя в проёме окна на фоне ночного неба, и его статное тело блестело в лунном свете.

— Бвана, — рассказывал он, — бвана, вчера на базаре я услыхал, что мы начали воевать с германцами, и я вспомнил, как ты говорил, что они попытаются нас убить. Как только я узнал эту новость, я побежал домой и кричал всем, кто попадался мне на пути: «Мы воюем с германцами! Мы воюем с германцами!»

Если кто-то идёт на нас войной, у нас принято сейчас же оповещать всё племя. Поэтому я бежал домой и на ходу кричал эту новость людям, и ещё я думал: а что я, Мдишо, могу сделать полезного? Вдруг я вспомнил богатого германца, который живёт на взгорье и выращивает сизаль. Помнишь, мы с тобой недавно ездили к нему.

Тогда я побежал ещё быстрее. Дома я вбежал в кухню и крикнул повару Пигги: «Мы воюем с германцами!» Потом побежал сюда и схватил саблю, вот эту чудесную саблю, которую я полировал для тебя каждый день.

Бвана, мысль о войне меня очень возбуждала. Ты уже уехал с аскари, и я знал, что тоже должен что-то сделать.

Так что я вытащил саблю из ножен и побежал к дому богатого германца.

Я не пошёл по дороге, потому что аскари могли задержать меня, увидев, как я с саблей в руке бегу по дороге. Я побежал через лес, и когда добрался до вершины холма, то увидел на склоне с другой стороны большие плантации сизаля, плантации богатого германца. А дальше, внизу, стоял его дом, большой белый дом, и я побежал к нему с холма прямо через плантацию.

К тому времени уже стемнело, а у сизаля колючие листья, и между ними было не так просто пробираться, но я продолжал бежать.

Потом я увидал перед собой в лунном свете белый дом и распахнул дверь. Я вбежал в первую комнату, она оказалась пуста. На столе стояла еда, но в комнате никого не было. Тогда я побежал в заднюю часть дома и распахнул дверь в конце коридора. Там тоже было пусто, но вдруг в окне я увидел большого германца, он был на заднем дворе. Он развёл там костер и бросал в огонь бумагу. Возле него на земле лежала целая куча бумаги, он подбирал листы и бросал их в огонь. И, бвана, у его ног лежало огромное ружьё, с каким ходят на слонов.

Я выбежал за дверь. Германец услышал меня, резко развернулся и потянулся за ружьём, но я его опередил. Я поднял саблю обеими руками и одним махом опустил её ему на шею, когда он нагнулся за ружьём.

Бвана, это — прекрасная сабля. С первого удара она врезалась в шею так глубоко, что голова упала вперёд и свесилась на грудь, а когда он стал падать, я ударил по шее ещё раз, и голова покатилась по земле, как кокосовый орех, и из шеи брызнули целые фонтаны крови.

Мне стало тогда так хорошо, бвана, очень хорошо, и я пожалел, что тебя нет рядом. Но ты был далеко, на прибрежной дороге со своими аскари, убивая других германцев, и я поспешил домой. Я возвращался по дороге, потому что так быстрее, и мне уже было всё равно, увидят меня аскари или нет. Я бежал всю дорогу, держа саблю в руке, и иногда на бегу я махал ею над головой, но ни разу не остановился. Дважды на меня кричали, а один раз двое побежали за мной, но я летел как птица и нёс домой радостную весть.

Путь туда неблизкий, бвана, и у меня ушло по четыре часа в каждый конец. Вот почему я опоздал. Прости меня за опоздание.

Мдишо замолчал. Он закончил свой рассказ.

Я знал, что он не лжёт. Немца, хозяина плантации сизаля, звали Фриц Кляйбер, он был холостяк, богач и человек крайне неприятный. Ходили слухи, что он плохо обращается со своими рабочими и хлещет их плёткой из шкуры носорога, которой можно забить до смерти. Меня удивило, что наши его не задержали раньше, чем Мдишо до него добрался. Вероятно, они как раз к нему направляются. Их ждёт большое потрясение.

— А ты, бвана? — закричал Мдишо. — Сколько ты сегодня уложил?

— Сколько кого? — не понял я.

— Германцев, бвана, германцев! Сколько ты перебил тем замечательным пулемётом, с которым выходил на дорогу?

Я посмотрел на него и улыбнулся. Не мог я винить его за то, что он натворил. Он принадлежал к дикому племени мванумвези, а мы, европейцы, вылепили из него домашнего слугу, но теперь его природное естество одерживало верх.

— Ты ещё кому-нибудь рассказывал о том, что сделал?

— Ещё нет, бвана. Ты первый.

— Так вот, слушай меня внимательно, — сказал я. — Никому ничего не говори: ни отцу, ни жёнам, ни лучшему другу, ни повару Пигги. Ты меня понял?

— Но я должен всем рассказать! — закричал он. — Не отнимай у меня эту радость, бвана!

— Нельзя, Мдишо, — сказал я.

— Но почему? — чуть не плача кричал он. — Разве я сделал что-то плохое?

— Совсем наоборот, — солгал я.

— Так почему я не могу рассказать об этом своим? — недоумевал он.

Я попытался объяснить ему, как отреагируют власти, если узнают про него. Нельзя просто прийти и отрубить голову человеку, пусть даже в военное время. «Тебя могут посадить в тюрьму, — внушал я ему, — а то и что-нибудь похуже».

Он не мог поверить моим словам. Он был просто раздавлен.

— Сам я страшно горжусь тобой, — сказал я, пытаясь его приободрить. — Для меня ты великий герой.

— Но ведь только для тебя, бвана?

— Вовсе нет, Мдишо. Думаю, ты стал бы героем для всех здешних англичан, узнай они о твоём подвиге. Но это не поможет. Тебя арестует полиция.

— Полиция! — в ужасе закричал он.

Единственное, чего боятся все местные в Дар-эс-Саламе, — это полиция. Все полицейские чины были чёрными, командовали ими двое белых офицеров, и никто из них не отличался ни мягким нравом, ни снисходительностью в обращении с заключёнными.

— Да, — сказал я, — полиция.

Я не сомневался: если Мдишо поймают, его обвинят в убийстве.

— Тогда я буду молчать, бвана, — сказал он и в один миг потускнел, сник. У него был такой несчастный, поверженный вид, что я не выдержал.

Я встал с кресла, прошёл через всю комнату и снял ножны со стены.

— Скоро мы с тобой расстанемся, — сказал я. — Я решил пойти на войну, буду летать на самолёте.

В суахили есть только одно слово, которое обозначает самолёт, — «ндеги», то есть птица.

— Я собираюсь летать на птицах, — вот как буквально сказал я. — Я буду летать на английских птицах и воевать с птицами германцев.

— Чудесно! — воскликнул Мдишо, вновь расцветая при одном упоминании войны. — Я поеду с тобой, бвана.

— К сожалению, нельзя, — покачал я головой. — Вначале я буду всего лишь рядовым пилотом, вроде ваших самых молодых аскари, и буду жить в казарме. Мне никто не позволит держать при себе слугу. Мне придётся обслуживать себя самому, даже стирать и гладить свою форму.

— Это совершенно невозможно, бвана, — сказал Мдишо. Он был по-настоящему потрясён.

— Я справлюсь, — успокоил его я.

— Но разве ты умеешь гладить рубашки, бвана?

— Нет, — сказал я. — До моего отъезда ты должен меня этому научить.

— Там будет очень опасно, бвана, там, куда ты поедешь? Много пушек у этих германских птиц?

— Наверное, опасно, — ответил я, — но первые шесть месяцев будет одно веселье. Шесть месяцев меня будут учить летать на птице.

— Куда ты поедешь? — спросил он.

— Сначала в Найроби, — ответил я. — Учить начнут на очень маленьких птицах в Найроби, а потом мы поедем куда-то ещё летать на больших. Мы будем много странствовать почти без багажа. Поэтому саблю мне придётся оставить здесь. Я не могу таскать за собой такую громоздкую вещь. Так что я отдаю её тебе.

— Мне! — вскричал он. — Нет, бвана, не надо! Она пригодится тебе там, куда ты собрался!

— Только не на птице, — сказал я. — Там слишком тесно, саблей не помашешь. — Я протянул ему изогнутые серебряные ножны. — Ты её заслужил. Теперь пойди и очень тщательно вымой клинок. Чтобы нигде не осталось следов крови. Потом протри клинок маслом и вставь в ножны. Завтра я напишу расписку, что дарю саблю тебе. Расписка — это важно.

Он стоял — в одной руке сабля, в другой ножны — и глядел на то и другое сияющими как звёзды глазами.

Но одно ты должна сделать: ты должна немедленно переехать. Сообщи свой новый адрес телеграммой, если это не слишком дорого. Сейчас оставаться в Восточной Англии — безумие. Не успеешь оглянуться, как на твоей лужайке высадятся парашютисты.

— Я награждаю тебя саблей за твою храбрость, — сказал я. — Но никому об этом не говори. Скажи просто, что я подарил её тебе на прощание.

— Хорошо, бвана, — сказал он. — Так я и буду говорить. — Он помолчал мгновение, а потом поглядел мне прямо в глаза. — Скажи мне всю правду, бвана, ты правда рад, что я убил того большого германца?

— Мы тоже одного сегодня убили, — признался я.

— Ты тоже? — вскричал Мдишо. — Ты тоже убил одного, да?

— Пришлось, иначе он убил бы меня.

— Значит, мы наравне, бвана, — сказал он, показывая в улыбке все свои чудесные белые зубы. — Теперь мы стали равными, ты и я.

— Да, — ответил я. — Думаю, ты прав.

В ноябре 1939 года, спустя два месяца после начала войны, я известил компанию «Шелл», что хочу поступить на военную службу и воевать с бваной Гитлером, и компания, благословив, отпустила меня. В порыве восхитительного великодушия компания решила по-прежнему переводить мой оклад на банковский счёт, где бы я ни находился и до тех пор, пока я жив. Я их поблагодарил, сел в свой старенький «Форд Префект» и поехал в Найроби записываться в Королевские ВВС.

Когда в одиночку отправляешься в долгое — от Дар-эс-Салама до Найроби около шестисот миль — и небезопасное путешествие, все чувства обостряются, и несколько эпизодов из того моего странного двухдневного сафари по Центральной Африке до сих пор сохранились в моей памяти.

В первый день я чуть ли не на каждом шагу натыкался на красавцев жирафов. Как правило, они собирались в небольшие группы, по трое или четверо, обычно среди них был детёныш.

Эти животные всегда меня восхищали. Они были на удивление кроткими. Завидев их на обочине жующими зелёные листья с верхушек акаций, я непременно останавливал машину и медленно направлялся к ним. По пути я, задрав голову и глядя на их покачивающиеся на длинных-длинных шеях головки, выкрикивал бессмысленные радостные слова.

Я часто удивлялся тому, как веду себя, если уверен, что поблизости нет ни одного человека. Все мои внутренние запреты куда-то исчезали, и я орал во всё горло: «Привет, жирафы! Привет! Привет! Привет! Как поживаете?» А жирафы лишь наклоняли головы и смотрели на меня влажными глазами, но не убегали.

Я приходил в дикий восторг от того, что могу свободно разгуливать среди этих огромных изящных диких созданий и говорить им всё, что взбредёт в голову.

Дорога на север через Танганьику была неровной и узкой. Один раз я заметил впереди крупную зеленовато-коричневую кобру, медленно скользящую по дорожным выбоинам. Я заметил её ярдов за тридцать перед собой. Она была футов семь-восемь длиной и ползла, приподняв плоскую голову над пыльной дорогой. Я тотчас остановил машину, чтобы не наехать на змею, и, если честно, так испугался, что быстро дал задний ход и пятился до тех пор, пока жуткая тварь не скрылась в подлеске. За всё время, что я провёл в тропиках, я так и не смог избавиться от страха перед змеями. При виде них меня бросало в дрожь.

На реке Вами туземцы поставили мой автомобиль на плотик, и шестеро крепких мужчин на другом берегу взялись за канат и с песнями потянули меня через реку. Течение было стремительным, и на середине реки плотик, на котором качались я и моя машина, начало сносить вниз. Шестеро силачей запели громче и потянули сильнее, а я беспомощно сидел в кабине и следил за плещущимися вокруг плотика крокодилами, а крокодилы пялились на меня своими злобными чёрными глазками. Я подскакивал на волнах больше часа, но в конце концов шестеро силачей победили течение и перетащили меня через реку.

— С тебя три шиллинга, бвана, — сказали они, смеясь.

Слона я видел всего один раз. Крупный самец с самкой и детёнышем медленно шли по лесу вдоль дороги. Я остановился, но из машины не вышел. Слоны меня не заметили, и я молча наблюдал за ними. От этих огромных неторопливых животных веяло умиротворённостью и спокойствием. Их шкуры свисали складками, словно мешковатые костюмы, доставшиеся им от более крупных предков. Как и жирафы, слоны — вегетарианцы, им не нужно охотиться или убивать, чтобы выжить, но ни один зверь в джунглях не посмеет на них напасть. Им следует опасаться лишь подлых людишек — случайных охотников или браконьеров, — но, судя по виду небольшого слоновьего семейства, они с этой страшной стороной жизни ещё не сталкивались. Похоже, они были счастливы и всем довольны. Они куда лучше меня, сказал я себе, и много-много мудрее. Сам-то я сейчас еду убивать немцев или погибнуть от их пули, а эти слоны даже не знают, что такое убийство.

На границе Танганьики и Кении поперёк дороги стояла старая хижина с деревянными воротами, а командовал этим великим форпостом таможенно-иммиграционного ведомства древний и беззубый чернокожий человек. Он сообщил мне, что трудится здесь уже тридцать семь лет, предложил мне чашку чаю и попросил не обижаться, что у него совсем нет сахара. Я спросил, не желает ли он взглянуть на мой паспорт, но он затряс головой и сказал, что все паспорта для него на одно лицо. Во всяком случае, добавил он, улыбаясь как заговорщик, он всё равно ничего не прочтёт без очков, а очков у него нет.

Вокруг моей машины собрались огромные масаи с копьями в руках. Они с любопытством рассматривали меня и хлопали руками по машине, но мы друг друга не понимали.

Потом, когда я трясся по особенно узкому участку дороги, вьющейся сквозь густые тропические заросли, солнце внезапно закатилось, и за десять минут на джунгли опустился мрак. Фары мои светили очень слабо. Было бы глупо продираться сквозь ночь вслепую. Так что я остановился на обочине среди колючих деревьев, открыл окно и налил себе немного виски с водой. Я неторопливо пил, прислушиваясь к шорохам джунглей, и ничуть не боялся: автомобиль — надёжная защита от любых диких зверей. У меня был с собой бутерброд с сыром, и я съел его, запивая виски. Потом закрыл оба окна, оставив лишь щёлочки сверху, перебрался на заднее сиденье и уснул, свернувшись калачиком.

В Найроби я приехал около трёх часов следующего дня и прямым ходом покатил на аэродром, где располагалась маленькая штаб-квартира Королевских военно-воздушных сил. Там я прошёл медицинский осмотр у приветливого врача-англичанина, который заметил, что мой рост — шесть футов шесть дюймов — не очень-то подходит для пилота.

— Вы хотите сказать, что не допускаете меня к службе в авиации? — с испугом спросил я.

— Как это ни забавно, — ответил он, — но в моих инструкциях нет упоминания об ограничениях по росту, так что я пропускаю вас с чистой совестью. Удачи, мой мальчик.

Мне выдали простую форму, состоявшую из шорт цвета хаки, рубашки, кителя, носков, тоже цвета хаки, и чёрных ботинок, и присвоили звание рядового авиации второго класса — это рангом ниже, чем капрал. Потом меня отвели в сводчатый разборный металлический барак, где уже разместились мои товарищи по учёбе.

Всего в школе начальной подготовки к полётам нас было шестнадцать человек, и мне нравились все мои однокашники. Это были такие же молодые люди, как я, приехавшие из Англии и работавшие в крупных коммерческих концернах, в основном в банке «Барклайз» и в табачной компании «Империал тобакко», и все они пошли добровольцами в военную авиацию. Нам предстояло учиться здесь шесть месяцев, а потом нас ожидала отправка в разные боевые эскадрильи. Теперь достоверно известно — я потом всё тщательно проверил, — что из тех шестнадцати в следующие два года не менее тринадцати пилотов погибли.

Жаль, они были так молоды.

На аэродроме у нас было трое инструкторов и три самолёта. Инструкторами служили гражданские лётчики, которых ВВС одолжили у небольшой местной компании «Уилсон эруэйз». Мы учились на «тайгер-мотах», небольших пассажирских самолётах. Эти «тайгер-моты» были настоящими красавцами.

Кто хоть раз летал на «тайгер-моте», влюблялся в него с первого взгляда, вернее, с первого полёта. Этот надёжный и очень подвижный маленький биплан с двигателем «Джипси» ещё никого не подвёл в воздухе, по словам моего инструктора. В «тайгер-моте» можно кувыркаться по всему небу, и всё равно ничего не сломается. Можно скользить по небу вниз головой, повиснув на стропах, хоть несколько минут подряд, и хотя мотор глохнет, потому что карбюратор вниз головой не работает, но стоит только вернуть самолёт в нормальное положение, и двигатель заводится моментально. Можно войти в вертикальный штопор и несколько тысяч футов падать отвесно вниз, а потом всего лишь нажать на педаль руля, приоткрыть дроссель и отдать от себя ручку управления — и твоя машина, крутанувшись ещё пару раз, уже снова летит параллельно земле.

У «тайгер-мотов» не было изъянов. Ни один из них ни разу не сваливался на крыло при снижении скорости во время приземления, а таких неуклюжих приземлений было бесчисленное множество. Им порядком досталось от неумелых новичков, и хоть бы что.

В «тайгер-моте» было две кабины, одна — для инструктора, другая — для ученика, и переговорное устройство, чтобы эти двое могли разговаривать в полёте. «Тайгер-мот» был допотопным самолётом, никакого автостартера у него не было, и завести двигатель можно было только одним способом: встать перед самолётом и раскрутить пропеллер рукой. При этом требовалась большая осторожность: если покачнёшься и упадёшь вперёд, пропеллер мигом снесёт голову.

Найроби

4 декабря 1939 года

Дорогая мама!

Я чудесно провожу время, никогда ещё мне не было так весело. Я принёс присягу Королевским ВВС, как полагается, и твёрдо решил служить в авиации до конца войны.

Мое звание — рядовой авиации второго класса, но есть возможность за несколько месяцев дослужиться до лейтенанта, если не быть дураком. У меня больше нет никаких слуг: сам получаю еду, сам мою за собой ножи и вилки, сам слежу за своей одеждой, короче говоря, всё сам.

Наверное, мне не следует рассказывать, чем мы занимаемся и куда летаем, иначе цензор порвёт письмо, но встаем мы в 5:30 утра, до завтрака в 7:00 — муштра, потом полёты и лекции до 12:30. С 12:30 до 1:30 — обед, с 1:30 до 6:00 вечера — опять полёты и лекции.

Летать очень здорово, у нас отличные опытные инструкторы. Если повезёт, то к концу этой недели я уже буду летать самостоятельно…

На маленьком аэродроме Найроби была всего одна взлётная полоса, но всем удавалось много практиковаться в приземлении против ветра и взлёте. Почти каждое утро нам приходилось бегать по лётному полю и прогонять зебр.

Если летаешь на военном самолёте, то сидишь на собственном парашюте, что прибавляет тебе ещё шесть лишних дюймов роста. Когда я впервые забрался в открытую кабину «тайгер-мота» и уселся на парашют, моя голова торчала над лобовым стеклом. Работал мотор, и в лицо мне била струя от вращающегося пропеллера.

— Вы слишком высокий, — сказал инструктор, старший лейтенант авиации Паркинсон. — Вы в самом деле хотите этим заниматься?

— Конечно, — ответил я.

— Подождите, мы сейчас раскрутим пропеллер посильнее, — сказал Паркинсон. — Но дышать вам будет трудно. И опустите очки на глаза, иначе ослепнете от слёз.

Паркинсон оказался прав. В первом полёте я едва не задохнулся из-за потока воздуха от пропеллера и выжил только потому, что каждые несколько секунд наклонял голову и вдыхал воздух в кабине. После этого я стал обматывать нос и рот тонким хлопчатобумажным шарфом и благодаря этому мог дышать.

По своему бортжурналу, который до сих пор хранится у меня, я вижу, что меня допустили к самостоятельным полётам после того, как я налетал семь часов сорок минут, и примерно столько же было у всех остальных.

Бортжурнал пилота ВВС, кстати, имеет — во всяком случае, в моё время имел — весьма внушительный вид: почти квадратная книга восемь на девять дюймов, в дюйм толщиной и в твёрдом синем тканевом переплете. Терять бортжурнал было нельзя. В нём регистрировался каждый вылет с указанием борта, цели и пункта назначения и времени, затраченного на полёт.

После того как я слетал в одиночку, мне стали разрешать проводить в полёте «соло» всё больше и больше времени, и мне это очень нравилось. Многим ли молодым людям, спрашивал я себя, выпало счастье парить и рассекать небо над такой красивой страной, как Кения? Причём ни за самолёт, ни даже за топливо не надо платить!

На Восточно-Африканском плоскогорье крупные и мелкие звери водились в таком же изобилии, как коровы на молочной ферме, и я опускался пониже, чтобы их рассмотреть. Каких только зверей не видел я из своей кабины! Я подолгу кружил всего в шестидесяти-семидесяти футах над землёй, разглядывая огромные стада буйволов и диких гну, а они разбегались во все стороны, когда я проносился над ними. В Найроби я купил иллюстрированный атлас животного мира и по нему научился распознавать куду, газель, антилопу канну, импалу и многих других животных. Я видел множество жирафов, носорогов, слонов и львов, а однажды заметил леопарда: гладкий как шёлк, он лежал на ветке большого дерева и следил за стадом антилоп импала, пасущихся под тем же деревом, — по-видимому, решал, которую из них выбрать себе на ужин. Я пролетал над розовыми фламинго на озере Накуру и кружил над заснеженной вершиной горы Кения в своём маленьком надёжном «тайгер-моте». Как мне повезло, повторял я себе. Никому ещё не удавалось так прекрасно проводить время!

Курс начального обучения занимал восемь недель, и к концу его все мы стали пилотами лёгких одномоторных самолётов. Мы научились делать мёртвую петлю и летать вниз головой. Мы умели выходить из штопора. Мы научились совершать вынужденные посадки с отказавшим двигателем. Мы научились скользить на крыло и садиться при сильном встречном ветре. Мы научились самостоятельно прокладывать курс из Найроби в Элдорет или Накуру и обратно при повышенной облачности, и нас переполняла самоуверенность.

Как только мы сдали экзамены в школе начальной подготовки, нас посадили на поезд до Кампалы, что в Уганде. На место мы добрались только через сутки; поезд тащился медленно. В нас бурлила молодая кровь, и мы как сумасшедшие носились по крыше поезда, перепрыгивая с вагона на вагон.

В Кампале на озере нас дожидался гидроплан Имперских авиалиний, чтобы доставить в Каир — это две тысячи миль к северу. Мы теперь были почти обученными пилотами, и с нами обращались как с относительно ценным имуществом. В нас бурлила энергия, мы чувствовали себя героями: ведь мы — неустрашимые лётчики и небесные дьяволы.

Найроби

18 декабря 1939 года

Дорогая мама!

Дела идут неплохо. Несколько дней назад я совершил первый полёт без инструктора и теперь каждый день всё дольше летаю один. Я научился делать мёртвую петлю и выходить из штопора. Скоро нас будут учить летать вниз головой, это серьёзно. Но в целом здесь очень здорово…

Большой гидроплан всю дорогу летел низко, и, пролетая над пустынными землями на границе Кении и Судана, мы видели буквально сотни слонов. Они бродили многочисленными стадами, во главе стада всегда шёл могучий самец-вожак с большими бивнями, а слонихи с детёнышами шли сзади. Никогда, повторял я себе, глядя в маленький круглый иллюминатор гидроплана, никогда больше не увижу я ничего подобного.

Вскоре мы добрались до верховьев Нила и полетели вдоль великой реки до городка Вади-Хальфа, где приземлились, чтобы дозаправиться. В то время Вади-Хальфа представляла собой лишь ангар из рифлёного железа, вокруг которого валялось множество огромных бензиновых бочек — по сорок четыре галлона[4] каждая, — а река в этом месте сужалась, и течение было очень быстрое. Всех нас восхитила сноровка лётчика, сумевшего посадить такую громоздкую машину на стремительно бегущую полоску воды.

В Каире мы сели на уже совсем другой Нил, широкий и ленивый. Нас переправили на лодках на берег, доставили на аэродром Гелиополя и погрузили на борт жутко древнего транспортного самолёта, крылья которого были скреплены между собой проволокой.

— Куда нас везут? — спрашивали мы.

— В Ирак, — отвечали нам. — Ну и повезло же вам!

— Что вы имеете в виду?

— А то, что вас отправляют в Хаббанию в Ираке, а Хаббания — самая убогая адская дыра на всём свете, — говорили нам, ухмыляясь. — Вы проведёте там шесть месяцев, завершите учёбу и тогда уже будете готовы служить в эскадрилье и сразиться с врагом.

Пока сам там не побываешь и не увидишь собственными глазами, не поверишь, что существуют такие места, как Хаббания. Скопища ангаров, железных бараков и кирпичных домиков прямо посреди раскалённой пустыни на берегу грязно-илистого Евфрата, и на мили и мили вокруг — ни одного населённого пункта. До ближайшего города, Багдада, — сто миль к северу.

Этот поразительный и нелепый аванпост ВВС представлял собой огромный квадрат: каждая из четырёх сторон — не меньше мили длиной. Здесь были мощёные улицы, названные именами главных лондонских магистралей: Бонд-стрит, Риджент-стрит и Тоттенхем-корт-роуд. Были госпитали, зубоврачебные клиники, войсковые лавки, залы отдыха — и я даже не знаю, сколько тысяч человек там жило. Я так и не узнал, чем они все занимались. Мне вообще непонятно, зачем понадобилось строить огромный город для пилотов в таком мерзком, нездоровом, заброшенном месте, как Хаббания.

Хаббания

20 февраля 1940 года

Дорогая мама!

Это я в Каире. Фотография не очень хорошая — снимал уличный фотограф, они тут выскакивают из-за какой-нибудь общественной уборной, делают один плохонький снимок и тут же суют тебе в руки бумажку: «За своей фотокарточкой подходите завтра туда-то…»

Хаббания

10 июля 1940 года

Дорогая мама!

Мы здесь уже почти 5 месяцев. Скоро наша учёба закончится и мы разлетимся в разные стороны, и чем ближе это время, тем больше его ждёшь. Даже не верится, что я снова увижу обычных мужчин и настоящих женщин, занятых обычными делами в обычных местах. И смогу вызвать такси или поговорить по телефону, заказать еду по своему усмотрению или увидеть поезд, подняться по ступенькам или посмотреть на стоящие рядами дома. Я получу огромное удовольствие от всех этих простых вещей…

В Хаббании мы летали с рассвета до 11 утра. После этого температура в тени поднималась до 46°C, и всем приходилось сидеть дома, ожидая, пока жара не спадёт. Теперь мы летали на более мощных самолётах — «хоукер-хартах» с двигателями «Роллс-Ройс Мёрлин», — и всё вдруг стало куда серьёзнее. У «хартов» на крыльях были пулемёты, и мы практиковались в сбивании противника, стреляя по парусиновому мешку, который висел на хвосте другого самолёта.

Судя по записям в моём бортовом журнале, мы находились в Хаббании с 20 февраля по 20 августа 1940 года, ровно шесть месяцев — и, за исключением полётов, которые всегда доставляли радость, этот период моей юной жизни был невероятно скучным. Время от времени бывали мелкие встряски, вроде того случая, когда разлился Евфрат и нам пришлось на десять дней эвакуировать весь лагерь на продуваемую ветрами плоскую возвышенность. Жалили скорпионы, и ужаленному приходилось некоторое время отлёживаться в госпитале. Когда кто-то падал от теплового удара, его обкладывали льдом. Иногда нас обстреливали с близлежащих холмов иракские туземцы. Все мы страдали от нестерпимой жары и постоянно чесались.

Но в конце концов мы стали пилотами, получили «крылья», и нас признали готовыми к настоящему бою с настоящим врагом. Примерно половине из шестнадцати присвоили звание лейтенантов авиации. Вторая половина получила звания сержантов, хотя на чём основывалось это весьма произвольное классовое деление — я так и не понял. Ещё нас поделили на лётчиков-истребителей и лётчиков-бомбардировщиков, пилотов либо одномоторных, либо двухмоторных самолётов. Я стал лейтенантом и лётчиком-истребителем. Потом мы, все шестнадцать человек, попрощались друг с другом, и нас разбросало в разные стороны.

Я оказался на большой базе ВВС на Суэцком канале, которая называлась Исмаилия. Там мне сообщили, что я приписан к 80-й эскадрилье, которая летает на «гладиаторах» и воюет с итальянцами над Западной пустыней в Ливии.

«Глостерский гладиатор» представлял собой устаревший истребитель-биплан со звездообразным двигателем. Дома в Англии в это время все уже летали на «харрикейнах» и «спитфайрах», но нам на Средний Восток таких красавцев ещё не присылали.

«Гладиатор» был вооружён двумя пулемётами, и, когда они стреляли, пули пролетали прямо через пропеллер. Для меня это было величайшим чудом света. Я просто не мог понять, как можно синхронизировать выстрелы двух пулемётов, выпускающих тысячи пуль в минуту, с вращением пропеллера, совершающего тысячи оборотов в минуту, так, чтобы пули пролетали через пропеллер, не задевая лопасти. Мне объясняли, что это связано с какой-то маслопроводящей трубкой, через которую вал винта сообщается с пулемётами и посылает импульсы, но больше ничего на этот счёт сказать не могу.

В Исмаилии высокомерный капитан показал на стоящий на бетонной полосе «гладиатор» и сказал мне:

— Вон тот — ваш. Завтра полетите на нём в свою эскадрилью.

— А кто меня научит на нём летать? — растерянно спросил я.

— Не говорите глупостей, — отмахнулся он. — Как на нём учить, если там только одна кабина? Сделаете несколько кругов, попрыгаете в воздушных ямах и быстро во всём разберётесь. Главное — побольше практиковаться, использовать любую возможность, иначе не успеете оглянуться — столкнётесь в воздухе нос к носу с каким-нибудь итальяшкой, и он вас подстрелит.

Помнится, тогда я подумал, что так нельзя. Столько времени меня учили летать, на это потратили восемь месяцев и уйму денег, и вдруг выясняется, что всё, обучение закончено? В Исмаилии меня не учили правилам воздушного боя, а в боевой эскадрилье никто и подавно не станет тратить на меня время. Нас, как слепых котят, бросили в бой совершенно неподготовленными, и, на мой взгляд, именно поэтому мы потеряли так много молодых пилотов. Я и сам уцелел чудом.

Сорок лет назад я описал в рассказе под названием «Плёвое дело», каково это — оказаться с пробитым черепом, разбитым лицом и ничего не соображающей головой привязанным стропами к кабине горящего среди песков «гладиатора».

Но мне кажется, я должен прояснить один момент в этой истории, и дело вот в чём. Перечитав рассказ, я понял, что создаётся впечатление, будто я был сбит в бою, и, насколько я помню, такое объяснение вставил в мой текст редактор американского журнала «Сатердей ивнинг пост», который первым купил право опубликовать этот рассказ.

Шла война, и чем драматичнее была история, тем лучше. В журнале рассказ напечатали под названием «Сбитый в Ливийской пустыне», и, думаю, вы сами понимаете, что они хотели этим сказать. В действительности же крушение моего самолёта не имело никакого отношения к боевым действиям противника, и никто меня не сбивал. Вот что произошло на самом деле.

Я забрался в свой новый «гладиатор» на лётном поле Абу-Сувейр, располагавшемся на Суэцком канале, и в одиночку отправился в 80-ю эскадрилью ВВС — в Западную пустыню. Это был мой первый вылет в зону боевых действий. Дело происходило 19 сентября 1940 года.

Мне приказали пролететь над дельтой Нила и сесть на маленьком аэродроме Амирия близ Александрии для дозаправки, потом лететь дальше. Вторая дозаправка — в Ливии, на маленьком лётном поле Фоука. В Фоуке я должен был явиться к командиру части, который мне в точности объяснит, где на данный момент находится восьмидесятая эскадрилья, и тогда уже лететь к месту службы. Лётное поле на передовой в Западной пустыне в те времена представляло собой всего лишь узкую полоску песка, окружённую палатками и самолётами.

Лётные поля очень часто перемещали с места на место, в зависимости от того, наступала армия или отступала.

Мне, человеку, у которого было мало опыта в управлении самолётом и совсем никакого опыта в полётах на большие расстояния над Египтом и Ливией без навигационных приборов, предстоящий полёт внушал ужас. Радио у меня не было, только закреплённая на колене карта. У меня ушёл ровно час на полёт от Абу-Сувейра до Амирии, где я сел с трудом из-за песчаной бури. Но я дозаправился и сразу же вылетел в Фоуку. Туда я добрался через пятьдесят пять минут (время всех моих взлётов и посадок зафиксировано в бортовом журнале) и явился с докладом в палатку командира. Он сделал несколько звонков по полевому телефону, а потом попросил мою карту.

— Восьмидесятая эскадрилья сейчас находится здесь, — он ткнул пальцем в точку посреди пустыни примерно в тридцати милях[5] к югу от Мерса-Матруха.

— Их базу легко заметить? — спросил я его.

— Не промахнётесь, — ответил он. — Там палатки и штук пятнадцать «гладиаторов» вокруг. Их видно издалека.

Я поблагодарил его и отправился рассчитывать курс и расстояние.

Я вылетел с Фоуки в шесть пятнадцать вечера и взял курс на базу 80-й эскадрильи. Подсчитал, что лететь мне самое большее пятьдесят минут. Значит, у меня в запасе лишних пятнадцать или двадцать минут до наступления темноты, этого вполне достаточно.

Я держал курс на ту точку, где, судя по карте, должно было находиться лётное поле восьмидесятой эскадрильи.

Его там не оказалось.

Я полетал над округой, пролетел подальше на север, на юг, на восток и на запад, но не увидел никаких признаков аэродрома. Подо мной простиралась лишь голая пустыня с огромными валунами и глубокими оврагами.

Стало смеркаться, и я понял, что вляпался. Топливо кончалось, и о том, чтобы вернуться в Фоуку, нечего было и думать. В любом случае я бы не нашёл лётное поле в темноте. У меня оставался единственный выход — совершить вынужденную посадку в пустыне, и как можно скорее, пока ещё хоть что-то видно.

Я пролетел на бреющем полёте над усыпанной камнями пустыней в поисках хотя бы небольшой ровной площадки, на которую можно было сесть. Я знал направление ветра, поэтому понимал, с какой стороны садиться. Но где же он, где этот участок пустыни без валунов и ям? Его просто не существует. К тому времени почти совсем стемнело. Я должен был сесть, так или иначе.

Я выбрал клочок земли, на котором, как мне показалось, камней всё же поменьше, и пошёл на посадку. Я снижался медленно, как только мог, зависнув на пропеллере со скоростью, едва превышающей скорость сваливания (в моём случае это восемьдесят миль в час). Колёса коснулись земли. Я убрал газ и стал молиться об удаче.

Бог не услышал мою молитву. Шасси зацепилось за валун и разлетелось на куски, и «гладиатор» на скорости около семидесяти пяти миль в час ткнулся носом в землю.

Когда самолёт ударился о камни, меня со страшной силой швырнуло на лобовое стекло (хотя я, как всегда, был прочно зафиксирован стропами в кабине), и я очень сильно ударился головой, так что, кроме трещины в черепе, удар сломал мне нос, выбил несколько зубов и на долгое время лишил зрения.

Странно, но я отчётливо помню некоторые вещи, произошедшие в первые секунды после крушения. На несколько мгновений я, видимо, потерял сознание, но, должно быть, быстро пришёл в себя, потому что помню, как услышал могучее вхуушшш! — это взорвался топливный бак на левом крыле. За ним последовало ещё одно мощное вхуушшш! с правого борта, занявшегося огнём. Видеть я ничего не видел и не чувствовал боли. Мне хотелось только одного — заснуть! И плевать на огонь.

Но вскоре от страшного жара в ногах мои размякшие мозги вновь заработали. С огромным трудом мне удалось отстегнуть ремни и стропы парашюта, и я даже помню, каких героических усилий мне стоило встать и вывалиться головой на песок.

Мне по-прежнему хотелось только лечь и заснуть, но вокруг меня полыхал огонь, и если бы я не сдвинулся с места, то превратился бы в угли. Я медленно пополз в сторону от невыносимого пекла. Я слышал, как взорвались боеприпасы к пулемётам, как засвистели пули, разлетаясь во все стороны, но мне было всё равно. Я хотел лишь отползти подальше от страшного жара и спокойно полежать. Мир вокруг меня разделился на две половины. Обе половины были угольно-чёрные, но одна обжигала, а другая — нет. Мне нужно было переползти из обжигающей половины в прохладную, и на это ушло невероятно много времени и сил, но в конце концов температура вокруг меня стала более или менее терпимой. Как только это произошло, я рухнул без чувств и уснул.

В ходе расследования обстоятельств и причин моего крушения выяснилось, что командир в Фоуке дал мне совершенно неверные сведения. Там, куда он меня отправил, никогда не было восьмидесятой эскадрильи. Она базировалась на полсотни миль южнее, а то место, куда меня отправили, на самом деле было нейтральной полосой в полмили шириной, которая разделяла линии фронта британской и итальянской армий. Мне рассказали, что пламя от моего горящего самолёта осветило песчаные дюны на много миль вокруг, и, конечно же, крушение и пожар видели по обе стороны. Некоторое время часовые в траншеях наблюдали, как я наматывал круги, и обе стороны знали, что упал не итальянский самолёт, а истребитель Королевских ВВС. И естественно, остатки, если от него хоть что-то осталось, интересовали наших куда сильнее, чем противника.

Когда пламя погасло и в пустыне стемнело, с британской стороны выдвинулся маленький отряд из трёх отважных солдат Суффолкского полка для осмотра места крушения. Они ни на секунду не сомневались, что найдут лишь обгоревший фюзеляж и обугленный скелет, и испытали потрясение, когда наткнулись на моё всё ещё не бездыханное тело.

По-видимому, когда они перевернули меня на спину, я ненадолго пришёл в сознание, потому что отчётливо помню, что один из них спросил меня, как я себя чувствую, но ответить я не смог. Потом я услышал, как они шёпотом обсуждают, как нести меня через линию фронта без носилок.

Следующее, что я помню много времени спустя, — это громкий мужской голос, который говорит мне, что знает; я его не вижу и не могу ответить, но ему кажется, что я его слышу. Этот голос говорит мне, что он английский врач, а я нахожусь в подземном пункте первой медицинской помощи в Мерса-Матрухе, и меня собираются доставить каретой «скорой помощи» на поезд и отправить назад в Александрию.

Я слышал его слова и понимал их, и я всё понял насчёт Мерса-Матруха и поезда. Мерса — это городок на ливийском побережье милях в двухстах пятидесяти к западу от Александрии. Наша армия старательно охраняла небольшую железнодорожную ветку, проложенную в пустыне между этими двумя городами. Ветка имела жизненно важное значение, потому что по ней доставляли продукты и боеприпасы на передовую в Западной пустыне. Это была одноколейка, которая шла вдоль берега мимо ослепительно белых пляжей южного Средиземноморья из Александрии в Мерсу. Итальянцы всё время её бомбили, но нам каким-то образом удавалось отбиваться.

Я слышал голоса над собой, пока они заносили носилки в машину «скорой помощи», а когда та двинулась в путь, подпрыгивая на ухабах, кто-то вскрикнул над моей головой. Стоило нам угодить в очередную колдобину, и этот человек кричал от боли.

Когда меня вносили в поезд, я почувствовал руку у себя на плече, и голос с приятным выговором лондонских предместий произнёс:

— Держись, корешок. Скоро в Алексе будешь.

Потом помню, как меня вынесли из поезда в страшную толчею Александрийского вокзала, и я услышал женский голос:

— Офицера — в англо-швейцарский.

Потом я очутился в госпитале и слышал, как мягко шуршат колёса моей каталки по бесконечным коридорам.

— Везите его сюда, — произнёс другой женский голос. — Сначала осмотрим, а уж потом — в палату.

Ловкие пальцы начали разматывать обвивавшие мою голову бинты.

— Вы меня слышите? — говорила хозяйка пальцев.

Она взяла мою ладонь двумя руками и сказала:

— Если вы меня слышите, просто сожмите мою руку.

Я сжал.

— Хорошо, — сказала она. — Это замечательно. Теперь нам ясно, что вы поправитесь.

Потом она сказала:

— Вот он, доктор. Я сняла повязки. Он в сознании и реагирует.

Я почувствовал, как лицо доктора приблизилось к моему, и услышал его слова:

— Вам очень больно?

Теперь, когда с головы сняли бинты, я сумел пробормотать в ответ:

— Нет. Не больно. Но я ничего не вижу.

— Об этом не волнуйтесь, — сказал врач. — Вам нужно лежать очень спокойно. Не шевелитесь. Мочевой пузырь освободить желаете?

— Да, — сказал я.

— Поможем, — сказал врач. — Только не двигайтесь. И не пытайтесь делать что-то самостоятельно.

По-моему, они вставили катетер, потому что я почувствовал, как они возятся внизу, и стало чуть-чуть больно, но зато мочевой пузырь больше не давил.

— Пока только сухая повязка, сестра, — распорядился доктор. — Завтра с утра сделаем ему рентген.

Потом меня привезли в палату, где лежало много мужчин, которые постоянно разговаривали и шутили. Я лежал там, и дремал, и вообще не чувствовал никакой боли, а потом завыли сирены воздушной тревоги, со всех сторон застрекотали зенитные орудия, и я услышал, как где-то поблизости рвутся бомбы. Я понял, что сейчас ночь, потому что именно по ночам итальянские бомбардировщики бомбили наши корабли в Александрийской гавани. Я лежал спокойный и сонный, слушая гневную перебранку бомб и зениток. Словно на мне наушники, и все эти звуки я слышу по радио.

Я понял, что наступило утро, потому что вся палата засуетилась, принесли завтрак. Есть я, естественно, не мог — всю мою голову покрывали бинты с небольшими отверстиями, чтобы я мог дышать. И всё равно мне не хотелось есть. Зато постоянно хотелось спать. Одна моя рука была привязана к доске, потому что в предплечье были вставлены трубочки, но вторая, правая, оставалась свободной, и однажды я ощупал пальцами бинты на голове.

Потом сестра сказала мне:

— Мы перенесём вашу кровать в другую палату. Там поспокойнее, и вы будете один.

Меня перекатили в палату на одного, и следующие несколько дней — точно не знаю сколько — меня в полудрёме подвергали разным процедурам: делали рентген, возили в операционную.

В памяти сохранилось одно яркое воспоминание о беседе с врачом в операционной. Я знал, что я в операционной, потому что мне всегда говорили, куда меня везут, и на этот раз врач мне сказал:

— Ну, молодой человек, сегодня мы сделаем вам анестезию с новейшим препаратом. Мы его только что получили из Англии, и он вводится внутривенно.

Я уже несколько раз разговаривал с этим врачом. Он был анестезиологом и заходил в мою палату перед каждой операцией, чтобы послушать стетоскопом грудь и спину. Я всегда питал интерес к медицине и подростком донимал врачей многочисленными вопросами. Этот врач ни разу от меня не отмахнулся — видимо, он сочувствовал мне из-за моей слепоты — и всегда обстоятельно отвечал на вопросы.

— Как называется? — спросил я.

— Пентатол натрия, — ответил он.

— Вы его ещё ни разу не пробовали?

— Я — нет, — сказал он, — но дома, в Англии, его успешно используют в качестве премедикации. Действует быстро и удобен в применении.

Я чувствовал, что тут есть ещё люди, мужчины и женщины, которые бесшумно передвигаются по операционной в своих резиновых тапочках: я слышал позвякивание медицинских инструментов и тихие голоса. С тех пор как я ослеп, у меня резко обострились обоняние и слух и выработалась привычка переводить звуки и запахи в яркую мысленную картинку. Сейчас перед моим внутренним взором возникла операционная, белая и стерильная, я представил себе колдующих над пациентом врачей и сестёр в масках и зелёных халатах и пытался угадать, где же хирург, верховный бог, который будет резать и сшивать.

Мне предстояла обширная операция на лице, и делать её должен был знаменитый пластический хирург из Лондона, который теперь стал главным хирургом ВМФ. В то утро одна из сестёр рассказывала мне о его работе в клинике на Харли-стрит. «Вы в надёжных руках, — успокаивала она меня. — Он настоящий волшебник. И вдобавок всё бесплатно. На гражданке за такую работу с вас бы содрали пять сотен гиней».

— То есть сегодня вы впервые опробуете этот анестетик? — уточнил я.

На этот раз анестезиолог уклонился от прямого ответа.

— Вам понравится, — заверил он. — Вы просто отключитесь. У вас даже не возникнет ощущения потери сознания, как бывает с другим наркозом. Так что не переживайте. Почувствуете только лёгкий укол в руку.

Я ощутил, как игла входит в вену, и лежал в ожидании своей «отключки».

Мне совсем не было страшно. Я никогда не боялся врачей или наркоза, и по сей день, перенеся шестнадцать серьёзных операций на разных частях тела, я всё ещё верю всем, ну, или почти всем, медикам.

Я ждал и ждал, но ничего не происходило. Бинты перед операцией с меня сняли, но глаза не открывались из-за опухшего лица. Один врач говорил мне, что, вполне возможно, мои глаза вообще не пострадали. Сам я в этом сомневался. Мне казалось, что я ослеп навсегда, и, пока я лежал в темноте своей тихой палаты, где все звуки, даже едва различимые, вдруг сделались в два раза громче, у меня было много времени на размышления о том, что означает для меня полная слепота в будущем.

Как ни странно, она меня совсем не пугала. Даже не угнетала. В мире, где идёт война и тебе приходится летать на опасных маленьких самолётах, которые ревут, делают «свечки», терпят крушения и горят, слепота, как, собственно, и жизнь, не имеет особого значения. Так что борьба за выживание потеряла всякий смысл. Я уже начинал сознавать, что в ситуации, когда вокруг рвутся бомбы и свистят пули, следует спокойнее воспринимать опасность и все её последствия. От страданий и волнений всё равно нет никакого прока.

Врач пытался меня убедить, что при таких контузиях и обширных отёках, как у меня, требуется терпение — надо ждать, пока спадёт опухоль и сойдут кровавые корки вокруг век.

— Дайте себе шанс, — говорил он. — Подождите, пока глаза снова смогут открываться.

Глаз, способных открываться и закрываться, у меня на тот момент не было, но я очень надеялся, что анестезиолог не подумает, будто его новый чудодейственный анестетик меня усыпил. Я не хотел, чтобы они начинали раньше времени.

— Я всё ещё не сплю, — сообщил я.

— Знаю, — сказал он.

— В чём дело? — раздался другой мужской голос. — Не действует?

Я догадался, что это говорит хирург, тот самый великий человек с Харли-стрит.

— Похоже, вообще никакого эффекта, — сказал анестезиолог.

— Добавьте ещё немного.

— Уже, уже, — ответил анестезиолог, и мне показалось, что я слышу раздражённые нотки в его голосе.

— Лондон утверждал, что это величайшее открытие со времен хлороформа, — говорил хирург. — Я сам видел отчёт. Там сказано: десять секунд, и пациент готов. Просто попросите больного досчитать до десяти, и на восьмёрке он отключится — так в отчёте.

— Этот больной мог бы уже до сотни досчитать, — хмыкнул анестезиолог.

Они разговаривали между собой так, словно меня там вовсе не было. Лучше бы они помолчали.

— Ну нельзя же нам ждать целый день, — говорил хирург. Теперь настала его очередь раздражаться. Но мне вовсе не хотелось, чтобы мой хирург раздражался перед сложной операцией на моём лице. Он заходил ко мне в палату накануне и после тщательного осмотра сказал:

— Не оставлять же вас таким на всю жизнь, правда?

Его слова меня встревожили. Они встревожили бы кого угодно.

— Каким? — спросил я у него.

— Я сделаю вам прекрасный новый нос, — похлопал он меня по плечу. — Когда ваши глаза снова откроются, вам захочется увидеть что-нибудь приятное, не так ли? Вы Рудольфо Валентино в кино видели?

— Да, — ответил я.

— Я сделаю вам такой же нос, как у него, — сказал хирург. — Что вы думаете о Рудольфо Валентино, сестра?

— Сногсшибательный мужчина, — ответила сестра.

И вот теперь в операционной тот самый хирург говорил анестезиологу:

— На вашем месте я забыл бы про эту пентатоловую чушь. Мы больше не можем ждать. У меня ещё четверо назначено на это утро.

— Хорошо! — рявкнул анестезиолог. — Принесите закись азота.

Я почувствовал на лице маску, и вскоре перед глазами завертелись кроваво-красные круги, они вертелись всё быстрее и быстрее, сливаясь в гигантское багровое колесо, потом оно взорвалось, и я погрузился во мрак.

Очнулся я у себя в палате. Я лежал там долго, неведомо сколько недель, но не думайте, что всё это время я ни с кем не общался. Каждое утро каждого из этих чёрных слепых дней в мою палату заходила сестра, всегда одна и та же, и промывала мне глаза чем-то мягким и влажным. Она была очень внимательна и аккуратна и ни разу не сделала мне больно. Целый час она сидела на моей кровати, ловко обрабатывая мои заплывшие глаза, и при этом разговаривала со мной. Она рассказала мне, что англо-швейцарский госпиталь раньше был крупной гражданской больницей, но когда началась война, её передали военно-морскому флоту. Все врачи и все сёстры в госпитале — флотские, сказала она.

— И вы служите на флоте? — спросил я у неё.

— Да, — сказала она.

— Почему же я здесь, если это госпиталь ВМФ?

— Теперь мы принимаем и из ВВС, и из сухопутных сил, — объяснила она. — Раненые поступают по большей части оттуда.

Звали её Мэри Велланд, она была родом из Плимута. Её отец командовал крейсером, воевавшим где-то в Северной Атлантике, а мать работала в Красном Кресте. Она говорила с улыбкой в голосе, что сестре не положено сидеть на постели пациента, но сложные манипуляции с моими глазами требуют, чтобы она находилась как можно ближе ко мне. У неё был приятный мягкий голос, и я представлял себе её лицо по голосу — тонкие черты, зеленовато-синие глаза, золотистые рыжие волосы и матовая кожа. Иногда, когда она обрабатывала мои глаза и наклонялась совсем близко ко мне, я чувствовал её тёплое и слегка мармеладное дыхание у себя на щеке, и я быстро и безрассудно влюбился в незримый образ Мэри Велланд.

Каждое утро я не мог дождаться, когда же отворится дверь и задребезжит тележка, которую она вкатывала в мою палату.

Я решил, что она очень похожа на Мирну Лой. Мирна Лой — так звали киноактрису из Голливуда, которую я много-много раз видел на экране, и до того времени именно она служила мне эталоном совершенной красоты. Но теперь я взял лицо мисс Лой, сделал его ещё прекраснее и отдал Мэри Велланд. В качестве отправной точки я располагал лишь голосом, и для меня нежные нотки Мэри Велланд звучали сладкой музыкой по сравнению с гнусавым американским выговором Мирны Лой.

Каждый день в течение часа я пребывал в состоянии экстаза, пока мисс Мирна-Мэри Лой-Велланд сидела на моей постели и обрабатывала мне глаза своими нежными пальчиками. И однажды, не знаю через сколько дней, настал момент, которого мне никогда не забыть.

Мэри Велланд протирала мой правый глаз мягкой влажной губкой, как вдруг он начал открываться. Сначала появилась крошечная щёлочка, но даже при этом копьё сверкающего света пронзило мрак в моей голове, и я увидел совсем рядом перед собой… я увидел три отдельных вещи… и все они сверкали багрянцем и золотом!

— Я вижу! — закричал я. — Я что-то вижу!

— Да? — взволнованно сказала она. — Вы уверены?

— Да! Я вижу что-то очень близко! Я различаю три отдельных предмета! И, сестра… они все блестят красным и золотым! Что это такое, сестра? Что я вижу?

— Попробуйте успокоиться, — сказала она. — Перестаньте скакать. Вам нельзя волноваться.

— Но, сестра, я в самом деле что-то вижу! Вы мне не верите?

— Может, вы это видите? — спросила она меня, и теперь в поле моего зрения появилась часть ладони с указательным пальцем. — Это? Вот это? — говорила она, и её палец указывал на прекрасные многоцветные вещи, которые сверкали на чисто белом фоне.

— Да! — кричал я. — Они! Их три! Я их вижу! И ваш палец тоже!

Если вы многие дни живёте в темноте и сомнениях, и вдруг эту черноту пронизывают сверкающие красно-золотые лучи, вас переполняет неописуемая радость. Я лежал, опираясь на подушки, и смотрел одним глазом сквозь узенькую щёлку на эти изумительные краски. Может быть, я заглянул в рай?

— На что я смотрю? — спросил я.

— Вы смотрите на мою белую форму, — ответила Мэри Велланд. — А разноцветные штуки посередине — это эмблема Службы медицинского персонала Королевского военно-морского флота. Она приколота у меня на груди слева. Такую эмблему носят все медсёстры ВМФ Великобритании.

Александрия

20 ноября 1940 года

Дорогая мама!

Я отправил тебе вчера телеграмму о том, что я поднимался на два часа и принимал ванну, — так что, видишь, у меня большие достижения.

Меня привезли сюда около восьми с половиной недель назад, и я семь недель просто лежал на спине, потом постепенно стал садиться, а теперь понемножку гуляю. Сначала состояние у меня было так себе. Глаза не открывались (хотя я всё время был в полном сознании). Думали, что у меня трещина в основании черепа, но, кажется, рентген этого не подтвердил. Нос у меня провалился, но здесь работают самые замечательные специалисты с Харли-стрит, все в чине майоров, и врач ухо-горло-нос вытащил мой нос из затылка и вылепил его, и теперь он выглядит точно так, как и прежде, только немножко кривоват. Что, разумеется, делалось под общим наркозом.

Глаза у меня всё ещё болят, если я много пишу или читаю, но мне обещают, что я снова вернусь в норму и смогу летать месяца через три. А пока у меня есть ещё шесть или больше недель отпуска по болезни, которые я проведу здесь, в Александрии, где я с утра до вечера ничего не делаю и только наслаждаюсь чудесным солнечным климатом — лето в точности как английское, только солнце светит каждый день.

Думаю, тебе хочется узнать про моё крушение. Я не могу подробно рассказать тебе, что я делал и как это случилось. Но произошло это ночью неподалёку от итальянской линии фронта. Самолёт загорелся, а после того как он ударился о землю, мне хватило ума, чтобы выбраться из него вовремя, распутать стропы и покатиться по земле, чтобы сбить пламя со своего комбинезона, потому что он загорелся. Обгорел я несильно, но из головы вытекло много крови. В общем, я лежал и ждал, когда взорвутся боеприпасы. В самолёте было больше тысячи патронов и снарядов, они взрывались один за другим, осколки и пули разлетались в разные стороны и, кажется, поразили всё кругом — кроме меня.

Я тогда ещё не отключился, и это меня спасло, так что я не зажарился.

На моё счастье, наши часовые на передовой заметили пламя, и через какое-то время они пробрались ко мне, забрали и после долгой суматохи доставили в Мерса-Матрух (можно поглядеть на карте — это на побережье, к востоку от Ливии). Потом слышу, как врач говорит: «О, это же итальянец» (по моему белому лётному комбинезону не очень-то разберёшь). Я сказал ему, что он несёт чушь, и он дал мне немного морфия. А спустя примерно сутки меня доставили сюда, где я и пребываю в большой роскоши и за мной ухаживают толпы симпатичных английских медсестёр…

P. S. Воздушные налёты нас не беспокоят. Итальянцы совсем не умеют прицельно бомбить.

— Но они такие красивые! — кричал я, уставившись на эмблему. Она состояла из трёх отдельных частей, выполненных рельефной вышивкой. Сверху — золотая корона с алым центром и маленькими зелёными пятнышками у основания. В середине, под короной, — золотой якорь, обвитый алым канатом. А под якорем — золотой круг с большим красным крестом в центре. Эти образы и их яркие цвета навсегда отпечатались в моей памяти.

— Не двигайтесь, — сказала Мэри Велланд. — Думаю, мы сможем ещё немножечко поднять это веко.

Я замер в ожидании, и через несколько минут ей удалось поднять веко, и я одним глазом увидел всю комнату. На переднем плане я увидел офицера медслужбы Велланд собственной персоной, которая сидела совсем рядом и улыбалась мне.

— Привет, — сказала она. — Добро пожаловать в наш мир. С возвращением.

Она выглядела очень мило, куда лучше, чем Мирна Лой, и много реальнее.

— Вы даже красивее, чем я воображал, — сказал я.

— Спасибо, — сказала она.

Назавтра она открыла мне второй глаз, и я лежал у себя в палате и чувствовал себя так, словно начинаю жизнь сначала.

Мэри Велланд, несомненно, была хороша. Она была добрая и ласковая. Она осталась моим другом до конца моего пребывания в госпитале. Но одно дело влюбиться в голос, и совсем другое — продолжать любить человека, которого можешь видеть. С того самого мгновения, как я открыл глаза, Мэри превратилась из мечты в реальность, и моя страсть испарилась.

Всё время, пока я оставался в госпитале, я думал только об одном — о возвращении в боевые лётные части. Надежды на это, сказали мне врачи, практически нет. Даже если ко мне вернётся нормальное зрение, останутся тяжёлые ранения головы, которые тоже надо лечить. А их не так-то просто вылечить, говорили мне, и лучше бы мне смириться с тем, что меня спишут и отправят на родину как непригодного к военной службе.

Теперь я могу признаться, хотя тогда никому не говорил: в течение нескольких недель после того, как ко мне вернулось зрение, меня мучили жуткие головные боли. Но постепенно и они прошли.

Александрия

6 декабря 1940 года

Дорогая мама!

Не писал тебе после того единственного письма, отправленного несколько недель назад, главным образом из-за врачей: они говорят, что писать мне не на пользу. На самом деле, я поправляюсь очень медленно.

В телеграмме я тебе сообщал, что я стал вставать, но вскоре меня опять затолкали в постель, потому что начались сильные головные боли. Неделю назад меня снова перевели в отдельную палату, и долгие семь суток я лежал на спине в полутьме и совершенно ничего не делал, не мог даже сам умыться, потому что мне и пальцем пошевелить не разрешали. Но теперь это позади, и сегодня вечером (сейчас ровно восемь часов) я сижу, пишу это письмо и пока чувствую себя прекрасно.

Завтра, кажется, мне будут ставить капельницу и колоть гормоны, а потом вольют в меня много-много воды — ещё одна хитрость, чтобы избавить меня от головных болей.

Так что не беспокойся — в целом со мной всё в порядке, просто я перенёс очень серьёзную контузию. Мне говорят, что я точно не смогу летать около шести месяцев, а на прошлой неделе собирались меня отправить домой первым же пароходом, как инвалида. Но я отказался — если меня спишут и отправят домой, то я никогда уже больше не буду летать, да и кому хочется вернуться домой инвалидом. Лучше я приеду здоровым человеком…

Через четыре месяца в госпитале мне разрешили вставать с постели, и я часами стоял в халате у окна. В окно я видел лишь больничный двор, где смотреть было не на что. Но по другую сторону двора тянулись окна длинного широкого коридора в противоположном крыле больницы. Однажды утром я увидел санитара, который шёл по коридору с огромной кюветой, накрытой белой простынёй. Ему навстречу шла пожилая женщина, наверное, из церковного персонала при госпитале. Когда санитар с ней поравнялся, он вдруг откинул простыню и сунул кювету женщине прямо в лицо. На подносе лежала голая ампутированная солдатская нога. Я видел, как отшатнулась бедная женщина. Я видел, как мерзкий санитар затрясся от хохота, потом снова накрыл кювету простынёй и зашагал дальше. Я видел, как женщина доковыляла до подоконника и склонилась над ним, закрыв лицо ладонями, но потом собралась с силами и пошла своей дорогой. Никогда не забуду эту короткую сцену — пример отвратительного отношения мужчины к женщине.

В госпитале я провёл пять месяцев, но в феврале 1941-го меня наконец выписали. Мне дали четыре недели на поправку, я провёл их в Александрии, в сплошной роскоши, в прекрасном доме очень обаятельных и состоятельных англичан по фамилии Пил. Дороти Пил регулярно посещала англо-швейцарский госпиталь и, когда узнала, что меня скоро выпишут, предложила пожить у них. Я согласился, и мне очень повезло — я оказался в роскошном доме среди милых людей и получил возможность собраться с силами перед следующим раундом.

После четырёх недель у Пилов я явился на медкомиссию ВВС в Каире, и в тот великий день меня ещё раз признали годным для службы в авиации.

Но где же теперь моя эскадрилья?

Как оказалось, восьмидесятая эскадрилья больше не стояла в Западной пустыне. Её перевели через море в Грецию, где она несколько недель доблестно сражалась против итальянских оккупантов. Но теперь к итальянцам в Греции присоединились германские войска, которые быстро подминали под себя маленькую страну. Всем было ясно, что крошечные символические британские экспедиционные войска да горстка самолётов в Греции не смогут долго противостоять мощной немецкой армии.

Так куда же меня направят?

В Грецию, разумеется, ответили мне. Но только восьмидесятая летает теперь не на «гладиаторах», а на новых самолётах — «харрикейн-хоукерах». Значит, я должен очень быстро научиться летать на «харрикейне», отправиться на нём в Грецию и присоединиться к своей эскадрилье.

Эту новость мне сообщили в Исмаилии, на базе Королевских военно-воздушных сил. Капитан авиации кивнул на «харрикейн», стоявший на бетонной полосе аэродрома, и сказал:

— У вас двое суток, чтобы освоить его, а потом — в Грецию.

— В Грецию — на нём? — уточнил я.

— Разумеется.

— Где я заправляюсь?

— Нигде, — сказал он. — Промежуточных посадок не будет.

— Сколько длится полёт?

— Часа четыре с половиной.

Даже я знал, что «харрикейн» может пролететь без дозаправки только полтора часа, и сказал об этом капитану.

— Не волнуйтесь, — успокоил меня он. — Мы подвесим дополнительные топливные баки под крыльями.

— А они работают?

— Иногда, — ухмыльнулся он. — Нажмёте на маленькую кнопочку, и, если повезёт, насос перекачает топливо из баков под крыльями в главный бак.

— А если насос не сработает?

— Выскочите из самолёта на парашюте и искупаетесь в Средиземном море, — сказал он.

— Ну нет, — сказал я. — Давайте серьёзно. Кто меня подберёт?

— Никто, — ответил он. — Но придётся пойти на такой риск.

Вот как разбрасываются людьми и машинами, сказал я себе. У меня не было никакого опыта боевых вылетов. Я вообще не летал в боевой эскадрилье. А теперь они хотят, чтобы я залез в совершенно незнакомый мне самолёт и полетел на нём в Грецию воевать против хорошо обученных германских и итальянских воздушных сил, имеющих над нами численное превосходство сто к одному?

Впервые пристёгиваясь к сиденью в кабине «харрикейна», я цепенел от страха. Это был первый моноплан, на котором я когда-либо летал. И первый современный самолёт, на котором я когда-либо летал.

Он многократно превосходил мощностью, скоростью и манёвренностью все виденные мной машины. Никогда прежде мне не приходилось летать на самолёте с убирающимся шасси. Никогда прежде я не летал на самолёте с откидными подкрылками, которыми можно сбрасывать скорость при посадке. Не было у меня и лётного опыта на самолёте, у которого можно было менять скорость вращения пропеллера, или на самолёте с восемью пулемётами на крыльях. Никогда я не летал ни на чём подобном. Каким-то чудом мне удалось оторвать машину от земли и посадить обратно, не разбив её при этом, но мне казалось, будто я скачу на дикой необъезженной лошади.

Я только-только начал осваиваться с ручками и рычажками и запоминать, где что находится и для чего предназначено, как мои двое суток кончились, и мне было приказано вылетать в Грецию.

Исмаилия

12 апреля 1941 года

Дорогая мама!

Пишу на скорую руку. Хочу сообщить, что полечу через море к своей эскадрилье. Я уже послал тебе телеграмму с адресом, куда отправлять письма. Возможно, от меня не будет вестей довольно долго, но ты не волнуйся…

Гораздо больше прыжка в Средиземное море меня беспокоила мысль о том, что мне придётся провести четыре с половиной часа, скорчившись в тесной металлической кабинке. Во мне было шесть футов и шесть дюймов роста, и, когда я влезал в кабину «харрикейна», приходилось принимать позу младенца в утробе матери, поджимая колени к подбородку. Короткий полёт ещё как-то можно было вытерпеть, но четыре с половиной часа над морем по пути из Египта в Грецию? Я не был уверен, что выдержу.

Я взлетел на следующий день с продуваемого ветрами и присыпанного песком аэродрома Абу-Сувейр и через пару часов оказался над Критом. Ноги свело судорогой. Топливо в главном резервуаре было почти на исходе, и я нажал кнопочку, чтобы перекачать его из дополнительных баков. Насос работал. Главный бак наполнялся, и я летел дальше.

После четырёх часов и сорока минут в воздухе я приземлился наконец на Элевсинском аэродроме, под Афинами. К этому времени ноги так свело, что из кабины меня вытаскивали два дюжих техника.

Но я наконец-то добрался до своей эскадрильи.

Итак, я в Греции. Как она не похожа на жаркий песчаный Египет, из которого я улетел всего пять часов назад! Здесь была весна, молочно-голубое небо и ласкающе тёплый воздух. Нежный ветерок дул с моря за Пиреем, а когда я обернулся в сторону материка, то увидал всего в паре миль мощный горный кряж, голый, как обглоданная кость. Аэродром, где я приземлился, представлял собой обширный зелёный луг, на котором цвели миллионы синих, жёлтых, красных полевых цветов.

Два авиатехника, которые помогали мне выбраться из кабины «харрикейна», отнеслись ко мне с большим сочувствием. Прислонившись к крылу самолёта, я ждал, пока судорога отпустит ноги.

— Здорово тебя схватило, да? — сказал один из техников.

— Есть немного, — ответил я.

— С таким ростом нельзя летать на истребителях, — сказал он. — Тебе нужен здоровенный бомбардировщик, там ты хоть ноги сможешь вытянуть.

Я согласился.

Этот техник был капралом. Он достал мой парашют из кабины и положил на землю рядом со мной.

— Я одного не могу понять, — продолжал он. — Ты доставляешь новенький самолёт, отличный новенький самолёт, только что с конвейера, летишь на нём из проклятого Египта в эту богом забытую дыру, и что дальше?

— Что? — спросил я.

— Он же сошёл с конвейера не в Египте! — выкрикнул он. — Его доставили туда из самой Англии! Он прилетел из Англии в Египет, а потом через Средиземное море сюда, в эту треклятую страну, и всё ради чего? Что дальше-то?

— Что дальше? — опешил я. Эта внезапная вспышка меня немного обескуражила.

— Я тебе скажу что! — всё сильнее заводился капрал. — Трах-бах-та-ра-рах! И сгорел твой подбитый самолётик! Взорвался в воздухе! Вот прямо сейчас налетят «сто девятые» и устроят нам весёлую жизнь! Здесь этот самолёт не протянет и недели!

— Не говорите так, — сказал я ему.

— Как же не говорить, когда это правда!

— Мрачные у вас пророчества, — сказал я. — И кто же нам всё это устроит?

— Фрицы, конечно! — закричал он. — Они сползаются отовсюду, как муравьи. Их тут видимо-невидимо! У них тысяча самолётов за теми горами, а у нас что?!

— А что у нас? — поинтересовался я.

— Смешно сказать, — усмехнулся капрал.

— И всё-таки, — настаивал я.

— У нас — только то, что ты видишь на этом чёртовом поле! — сказал он. — Четырнадцать «харрикейнов»! Нет, теперь пятнадцать, вместе с твоим!

Я не мог ему поверить. Во всей Греции — всего пятнадцать «харрикейнов»?

— Ты уверен? — в ужасе спросил я его.

— Думаешь, вру? — Он повернулся ко второму технику. — Сделай милость, скажи ему, вру я или правду говорю.

— Истинную правду, — подтвердил тот.

— А бомбардировщики? — спросил я.

— Четыре стареньких «бленхейма», — ответил капрал, — и всё. Четыре «бленхейма» и пятнадцать «харрикейнов» — вот и вся славная Королевская авиация, на всю Грецию!

— Боже милостивый, — сказал я.

— Ещё неделька, — продолжал он, — и всех нас спихнут в море. И плыви себе до дому!

— Надеюсь, ты ошибаешься.

— У фрицев пятьсот истребителей и пятьсот бомбардировщиков, — кипятился он. — Что мы можем им противопоставить? Жалкие полтора десятка «харрикейнов». Я просто счастлив, что не мне на них летать! Был бы ты поумнее, приятель, остался бы в Египте.

Я видел, что он нервничает, и не мог его за это винить. Наземный персонал эскадрильи, механики и техники, не участвовали в боевых действиях, поэтому им не полагалось оружие, и их никогда не учили драться или защищаться. В такой ситуации легче быть пилотом: возможно, пилот рискует гораздо больше, но у него хотя бы есть оружие.

Капрал, судя по масляным пятнам на руках, был механиком. Он следил за моторами «харрикейнов», и было очевидно, что он их просто обожает.

— Новенький самолётик, — ласково произнёс он, нежно проводя рукой по металлическому крылу. — Кто-то вложил в него немало труда. А теперь идиоты, что просиживают штаны в Каире, присылают его сюда, где он не протянет и двух минут.

— Где тут штаб?

Он махнул в сторону небольшого деревянного строения на другом конце лётного поля. Рядом выстроились штук тридцать палаток. Я перекинул свой парашют через плечо и зашагал по полю.

Конечно, я и раньше понимал, что ситуация чрезвычайно сложная. Мне было известно, что малочисленные британские экспедиционные войска, подкреплённые столь же малочисленными авиационными силами, были отправлены в Грецию из Египта несколько месяцев тому назад, чтобы сдержать натиск итальянцев, и, пока им приходилось воевать с одними итальянцами, они успешно справлялись. Теперь же британцам надо было вывести свои войска из Греции до того, как все они будут уничтожены или взяты в плен. Это был второй Дюнкерк[6]. Но в отличие от первого, настоящего Дюнкерка, здесь, в Греции, всё делалось по-тихому, и командование не собиралось признавать свои ошибки. Я догадывался, что капрал говорил правду, но, как ни странно, меня это ничуть не тревожило.

Я был молодым романтиком, и греческая авантюра казалась мне увлекательным приключением. Мне даже в голову не приходило, что я могу не выбраться из этого приключения живым. А ведь следовало задуматься, и, оглядываясь назад, я удивляюсь собственному легкомыслию. Если бы я тогда попытался подсчитать свои шансы на выживание и понял бы, что они равны одному к пятидесяти — наверное, это всё же привело бы меня в трепет.

Я толкнул дверь и вошёл в штаб. Там находились трое: майор — командир эскадрильи, капитан и сержант-радист с наушниками на голове. Всех троих я видел впервые, хотя официально числился в восьмидесятой эскадрилье более шести месяцев. Но так уж вышло, что до сих пор мне не удавалось к ней подобраться. В последний раз, когда я пытался это сделать, дело кончилось костром в Западной пустыне.

У майора были чёрные усы и крест на груди «За лётные боевые заслуги». Ещё у него было хмурое встревоженное лицо.

— Ну здравствуйте, — сказал он. — Заждались мы вас.

— Виноват, прошу прощения за опоздание, — сказал я.

— На шесть месяцев опоздали, — уточнил он. — Найдёте себе койку в одной из палаток. Завтра приступите к полётам. Будете летать как все.

Мне было ясно, что человек очень занят и ему не терпится поскорее избавиться от меня. Меня поразила такая равнодушная встреча. Я столько сил приложил, чтобы встать на ноги и наконец добраться до своей эскадрильи, и рассчитывал по крайней мере на коротенькое: «Рад, что вы выкарабкались», — или: «Надеюсь, вам сейчас получше». Но внезапно до меня дошло, что здесь идёт совсем другая игра. Пилоты гибнут здесь каждый день. Разве ещё один самолёт что-то меняет, если у тебя их всего четырнадцать? Ничего он не меняет. Майору нужна ещё сотня самолётов с пилотами, а что такое один?

Я вышел из штаба, всё ещё с парашютом на плече. В другой руке я нёс бумажный пакет со своими пожитками: зубной щёткой, начатым тюбиком зубной пасты, бритвой, кремом для бритья, запасной рубашкой цвета хаки, синим вязаным жилетом, пижамой, бортжурналом и любимым фотоаппаратом.

В четырнадцать лет я увлёкся фотографией. Начинал в 1930 году с пластиночного фотоаппарата с двойным растяжением меха, сам проявлял негативы и печатал снимки. Теперь у меня была цейсовская «Супер-Иконта» с объективом «Тессар-6.3».

На Среднем Востоке — как в Египте, так и в Греции — мы всегда, кроме зимы, носили рубашку, шорты и носки хаки и даже летали без свитера. Бумажный пакет с бортжурналом и фотоаппаратом лежал у меня под ногами, когда я летел сюда, и на что-либо ещё в кабине просто не оставалось места.

В палатках жили по двое, и, когда я вошёл в свою, мой сосед сидел на походной кровати и шнуровал ботинок бечёвкой, потому что шнурок у него порвался. У него было длинное, но добродушное лицо, и он представился Дэвидом Куком. Много позже я узнал, что Дэвид Кук происходил из очень знатного рода. Не погибни он в своём «харрикейне», он стал бы ни много ни мало графом Лестерширским и владел бы одним из самых красивых и величественных домов в Англии, хотя он совсем не был похож на будущего графа. Он был добрым, отважным и щедрым, и через несколько недель мы стали близкими друзьями. Я сел на свою походную кровать и стал задавать ему вопросы.

— Здесь действительно всё так плохо, как говорят? — спросил я у него.

— Полная безнадёга, — кивнул он, — но мы ведь сами сюда влезли. Немецкие истребители могут появиться в любой момент, а у нас самолётов в пятьдесят раз меньше, чем у них. Не перебьют нас в воздухе, так достанут на земле.

— Послушай, — сказал я, — я ни разу в жизни не был в бою. Я понятия не имею, что нужно делать, если встречу вражеский самолёт.

Дэвид Кук уставился на меня так, будто увидел привидение. Или будто я только что ему заявил, что никогда прежде не летал на самолётах.

— То есть… ты хочешь сказать… — выдохнул он, — что явился в самое пекло, не имея вообще никакого опыта?

— Боюсь, что так, — сказал я. — Но меня же, наверное, посадят в кабину к какому-нибудь старому волку, и он растолкует мне, что к чему?

— Не повезло тебе, приятель, — сказал он. — Мы тут летаем поодиночке. Им и в голову не приходит, что парами летать лучше. Боюсь, придётся тебе во всё вникать самому. Ты и в самом деле никогда не воевал в боевой эскадрилье?

— Никогда, — ответил я.

— А командир знает? — поинтересовался он.

— Кажется, его это не заинтересовало, — сказал я. — Он просто сказал, что с завтрашнего дня я приступаю к полётам и буду летать как все.

— Откуда же ты свалился-то? — спросил он. — Обычно новичков в такие места не забрасывают.

Я вкратце рассказал, откуда я свалился и что со мной происходило в последние шесть месяцев.

— Хорошенькое начало, — сказал он. — Сколько часов ты налетал на «харрикейнах»?

— Около семи, — ответил я.

— Боже мой! — воскликнул он. — То есть ты и летать на них толком не умеешь?

— В общем-то, не умею, — сказал я. — Знаю, как взлетать, как садиться, больше ничего.

Он сидел молча, не веря.

— А ты здесь давно? — спросил я.

— Не очень. До этого участвовал в Битве за Британию. Нам там досталось, но это цветочки по сравнению с тем безумием, которое творится здесь. У нас ни одного радара, рации — на вес золота. С землёй можно разговаривать, только когда висишь прямо над аэродромом. Переговариваться друг с другом в воздухе вообще невозможно. Вместо радара у нас греки. На вершине каждой горы сидит грек и, как только заметит немецкие самолёты, сразу звонит в наш штаб по полевому телефону. Вот такой у нас радар.

— И работает?

— Время от времени, — сказал он. — Только вот большинство наших наблюдателей не могут отличить «мессершмитт» от детской коляски.

Он наконец продел бечёвку в дырку для шнурка и обулся.

— Это правда, что у немцев в Греции тысяча самолётов? — спросил я у него.

— Похоже на то, — сказал он. — Думаю, да. Понимаешь, Греция для них только начало. После захвата Греции они собираются двинуться на юг и взять Крит. Я в этом уверен.

Потом мы сидели молча, каждый на своей койке, и размышляли о будущем. Мне оно виделось довольно мрачным.

— Раз ты ничего не знаешь, попытаюсь тебе помочь, — нарушил молчание Дэвид Кук. — Что бы ты хотел узнать?

— Ну, прежде всего, — сказал я, — что я должен делать, когда встречу «сто девятого»?

— Постарайся сесть ему на хвост, — сказал он. — Поворачивай на меньшем круге, чем он. Позволишь ему пристроиться тебе в хвост — и тебе конец. У «мессершмитта» пушки на крыльях. У нас только пули, и то не зажигательные. Просто пули, и всё. У фрицев снаряды разрываются, когда попадают в цель. А наши пули только дырочки в фюзеляже пробивают. Поэтому, чтобы его сбить, ты должен попасть точно в двигатель. А ему всё равно, куда он попадёт, — снаряд в любом случае взорвётся и разнесёт тебя на кусочки.

Я переваривал его наставления.

— И ещё, — продолжал он, — никогда, ни при каких обстоятельствах не отводи глаз от зеркала заднего вида дольше, чем на несколько секунд. Они сядут тебе на хвост и сделают это очень быстро.

— Постараюсь запомнить, — сказал я. — А что делать с бомбардировщиком? Как лучше всего его атаковать?

— В основном тебе будут попадаться «Ю-88», — сказал он. — «Юнкерс» — отличный самолёт. Скорость у него не хуже, чем у тебя, и ещё на самолёте два стрелка, спереди и сзади. Они стреляют зажигательными трассирующими пулями. Они всегда видят свои пули, так что стреляют метко. Если нападать на «Ю-88» с хвоста, то надо забираться к нему под брюхо, чтобы не попасть в прицел заднего стрелка. Но так его не собьёшь. Нужно целиться в двигатель. При этом не забывай про отклонение. Целься вперёд, так, чтобы нос его двигателя приходился на внешний круг прицела.

Я не очень хорошо понял, но всё же кивнул.

— Постараюсь.

— О боже, — вздохнул он. — За один урок не научишься сбивать немцев. Хорошо бы полетать завтра вместе. Я бы немного приглядел за тобой.

— А можно? — обрадовался я. — Давай поговорим с майором.

— Не выйдет, — покачал головой он. — Мы всегда летаем по одному. Разве что при перелётах летим все вместе, строем.

Он замолчал и взъерошил свои русые волосы.

— Проблема в том, — сказал он, — что командир почти не разговаривает со своими пилотами. Он даже не летает с нами. Разумеется, он когда-то летал, раз у него крест «За лётные боевые заслуги», но в кабине «харрикейна» я ни разу его не видел. В Битве за Британию командир всегда летал со своей эскадрильей. Давал дельные советы, помогал новичкам. В Англии все летали парами, новичок и с ним опытный пилот. К тому же в Битве за Британию у нас был радар, и рации работали отлично. Мы переговаривались в воздухе с землёй и друг с другом. А тут — ничего. Ты предоставлен сам себе. Никто не станет тебе помогать, даже командир. В Битве за Британию, — добавил он, — всех новичков опекали.

— А сегодня полётов уже не будет? — спросил я у него.

— Нет, — ответил он. — Скоро стемнеет. Вообще-то пора ужинать. Пошли.

Офицерская столовая располагалась в большой палатке, где помещались два длинных стола на козлах: на одном стояла еда, за другим ели. Нам дали говяжью тушёнку с хлебом, ужин запивали рециной — греческим смолистым вином. Это у греков такая хитрость: они добавляют в плохое вино сосновую смолу, чтобы перебить скверный вкус вина. Мы пили, потому что ничего другого не было.

Остальные пилоты нашей эскадрильи, все молодые, но опытные, сто раз бывавшие на волоске от смерти, отнеслись ко мне с тем же равнодушием, что и командир. Никаких церемоний: пилоты приходят — пилоты уходят. Сомневаюсь, что они вообще заметили моё присутствие. Тут никто ни с кем не дружил. То, как отнёсся ко мне Дэвид Кук, было исключением, но и сам он был человеком исключительным. Больше никто не взял бы новичка вроде меня под своё крыло. Каждый прятался в кокон собственных проблем, и мысли у всех были только об одном — как выполнить свой долг, но при этом уцелеть. Никаких общих разговоров, никаких шуточек. Только пару раз вспомнили пилотов, которые сегодня не вернулись. Больше ничего.

К одному из шестов, поддерживающих полог палатки в столовой, была прибита доска для объявлений, на которой кнопками крепился машинописный лист с именами пилотов, которые вылетают завтра утром на патрулирование, и указанием времени взлёта для каждого. Дэвид Кук объяснил мне, что такое патрулирование: висишь над лётным полем в ожидании, пока тебя вызовет наземный диспетчер и направит туда, где один из наших греческих комедиантов с вершины своей горы засёк немецкие самолёты. Напротив моего имени было указано: время взлёта — 10 утра.

Проснувшись на следующее утро, я мог думать только о патрулировании и о неминуемой встрече с люфтваффе один на один. От таких мыслей обычно возникает желание опорожнить ёмкости, и я спросил у Дэвида Кука, где у них отхожее место. Он показал, куда идти, и я отправился на поиски.

Я бывал в самых примитивных уборных в Восточной Африке, но отхожее место восьмидесятой эскадрильи в Элевсине переплюнуло всё виденное мной до сих пор. В земле была вырыта широкая траншея глубиной футов шесть и длиной шестнадцать. Над траншеей по всей её длине на высоте четырёх футов висел круглый шест, и я с ужасом наблюдал, как какой-то пилот, явившийся туда прежде меня, спустил штаны и попытался взгромоздиться на этот шест. Траншея была так широка, что он еле дотянулся до шеста руками. Когда ему это удалось, ему пришлось развернуться и подпрыгнуть назад и вверх, в надежде, что его задница приземлится в точности на этот самый шест. Ухитрившись проделать это, он ухватился за шест обеими руками, чтобы не потерять равновесие. И всё равно не удержался и опрокинулся в вонючую яму. Я вытащил его, и он побежал отмываться. Я решил не рисковать. Побродив немного, отыскал местечко среди оливковых деревьев, где меня окружали живые полевые цветы.

Точно в десять ноль-ноль я сидел в своём «харрикейне», пристёгнутый к сиденью и готовый к взлёту. За последние полчаса несколько других самолётов по одному поднялись в воздух и исчезли в голубом греческом небе. Я взлетел, поднялся на пять тысяч футов и кружил над лётным полем, а в это время из штаба пытались связаться со мной по кошмарно работающей рации. Мне присвоили кодовое имя «Синяя Четвёрка».

Сквозь треск помех в мои наушники пробивался далёкий голос, без конца повторяя:

— Синяя Четвёрка, слышите меня? Слышите меня?

— Почти нет, — откликался я.

— Ждите приказа, — сказал слабый голос.

Я описывал круги, восхищаясь голубым небом на юге и большими горами на севере, и только подумал, что так воевать мне, пожалуй, нравится, как в наушниках снова затрещали разряды, и пробившийся сквозь них голос произнёс:

— Синяя Четвёрка, слышите меня, приём?

— Так точно, — сказал я. — Но говорите громче.

— Бандиты над портом в Халкисе, — сказал голос. — Вектор ноль тридцать пять, сорок миль, ангелы восемь.

— Вас понял, — сказал я. — Приступаю к исполнению.

Это простое сообщение, которое было понятно даже мне, ставило меня в известность, что если я возьму курс тридцать пять градусов относительно показанного магнитного направления и пролечу сорок миль, то, может быть, если повезёт, на высоте восемь тысяч футов перехвачу противника, который сейчас пытается потопить корабли в месте под названием Халкис, где бы оно, это место, ни находилось.

Я взял указанный курс и открыл дроссель, надеясь, что всё делаю правильно. Проверив свою путевую скорость, я рассчитал, что до Халкиса долечу минут за десять. Я прошёл над гребнем горного хребта с приличным запасом в пятьсот футов и, пролетая над горами, заметил одинокого бело-рыжего козла, бредущего по голой скале.

— Привет, козлик, — громко сказал я в свою кислородную маску. — Готов поспорить, ты и не знаешь, что немцы собрались поужинать тобой до того, как ты успеешь состариться.

На что козёл мог бы ответить:

— И с тобой, мой мальчик, то же самое. Твоё положение ничем не лучше.

Потом вдалеке я заметил что-то вроде судоходного русла или фьорда и небольшую кучку домов на берегу. Халкис, подумал я.

У берега стояло большое грузовое судно, и вдруг высоко над водой возле корабля взметнулся огромный фонтан брызг. Мне ещё не доводилось видеть взрывающуюся в воде бомбу, разве что на фотографиях. Я посмотрел в небо над кораблём, но ничего там не увидел. Я продолжал вглядываться, рассуждая так: если бомба взорвалась, значит, её кто-то сбросил. Ещё две мощные струи воды взлетели высоко в небо возле корабля.

И тут я засёк бомбардировщиков — маленькие чёрные точки, кружившие высоко в небе над кораблём. И испытал самое настоящее потрясение. Впервые я видел врага из кабины своего самолёта. Я быстро перевёл медное кольцо гашетки в положение «огонь». Включил зеркальный прицел — перед моим лицом повис бледно-красный светящийся круг с перекрестьем. И направился прямо на чёрные точки.

Полминуты спустя точки превратились в чёрные двухмоторные бомбардировщики. Это были «Ю-88». Я насчитал шесть самолётов. Я вглядывался в небо над самолётами и вокруг них, но никаких истребителей, которые бы их прикрывали, не обнаружил. Помню, я был совершенно спокоен и ничего не боялся. Я думал только об одном — сделать всё правильно, не напортачить.

На каждом «Ю-88» летало по три человека, стало быть, три пары глаз. Так что у шести «Ю-88» было никак не меньше восемнадцати пар глаз, шарящих по небу. Будь я опытнее, я понял бы это много раньше и, прежде чем идти на сближение, развернулся бы так, чтобы солнце оставалось за моей спиной. И я бы быстро набрал высоту, чтобы атаковать их сверху. Ни того, ни другого я не сделал. Я просто полетел прямо на них на той же высоте, что и они, да ещё против яркого греческого солнца, которое светило мне прямо в глаза.

Они засекли меня, когда между нами оставалось полмили, и вдруг все шестеро на крутом вираже резко ушли прочь, нырнув за большую горную гряду за Халкисом.

Меня предупреждали, что никогда нельзя полностью открывать дроссель, разве что в случае совсем уж чрезвычайной опасности. При полной нагрузке, на максимальных оборотах двигатель «Роллс-Ройс» выдерживает не больше трёх минут.

Так, подумал я, но это и есть самая чрезвычайная опасность. И, дёрнув рычаг, открыл дроссель до отказа. Двигатель взревел, «харрикейн» метнулся вперёд. Я быстро догнал бомбардировщиков. Они выстроились углом, что, как я вскоре выяснил, позволяло всем шестерым задним стрелкам стрелять по мне одновременно.

Горы за Халкисом дикие, чёрные, с острыми вершинами, и немцы летели прямо среди них гораздо ниже вершин. Я рванулся за ними. Иногда мы пролетали почти вплотную к скалам — перепуганные стервятники разлетались в разные стороны, когда мы с рёвом проносились мимо. Я почти настиг их, и когда оставалось каких-то ярдов двести, все шесть задних стрелков открыли по мне огонь.

Как и предупреждал Дэвид Кук, стреляли они трассирующими пулями, из шести тыльных турелей вырывался сверкающий столб красно-оранжевого пламени. Изгибаясь дугой, ко мне неслись сразу шесть оранжево-красных столбов — как шесть струек подкрашенной воды из шести шлангов. Они притягивали взгляд. Смертоносные ручейки, казалось, медленно вытекали из турелей, и мне было видно, как они изгибаются в воздухе на пути ко мне и внезапно вспыхивают возле моей кабины, как фейерверк.

Я начинал понимать, что загнал себя в самое худшее положение, какое только может быть у атакующего истребителя, как вдруг проход между горами резко сузился, и бомбардировщикам пришлось выстроиться друг за другом. Это означало, что стрелять по мне теперь мог только замыкающий. Уже лучше. Теперь ко мне устремлялся только один оранжево-красный ручеек.

Дэвид Кук говорил: «Целься в двигатель». Я подобрался немного поближе и, наклоняя самолёт то в одну, то в другую сторону, умудрился поймать правый двигатель в круг прицела. Я навёл прицел немного вперёд и нажал на гашетку. «Харрикейн» слегка тряхнуло, когда все восемь «браунингов» на крыльях одновременно выпустили пули, а секундой спустя я увидел, как в воздух взлетел большой кусок металлической обшивки двигателя размером со столовый поднос. Боже правый, изумился я, попал! Я его достал! В самом деле попал! Потом из двигателя потянулся чёрный дымок, и бомбардировщик очень медленно, словно в замедленной съёмке, перевернулся через правое крыло и начал терять высоту. Я убрал газ. Он был подо мной. Я смотрел на него, перегнувшись из кабины. Он не пикировал и не закручивал «штопор». Он просто медленно переворачивался, как подхваченный ветром листок, и из правого мотора валил чёрный дым. Потом из фюзеляжа выпрыгнул один… второй… третий, и закувыркались по направлению к земле, в причудливых позах, смешно разводя руками и ногами, а через мгновение раз… два… три парашюта раскрылись и спокойно поплыли между утёсами к узкому ущелью внизу.

Я смотрел на них, как зачарованный. Не верилось, что я сбил германский бомбардировщик. Но всё же я испытал огромное облегчение, увидев парашюты.

Я снова открыл дроссель и поднялся над горами. Пятерка оставшихся «Ю-88» исчезла. Я огляделся вокруг, но не увидел ничего, кроме скалистых вершин. Взяв курс на юг, через пятнадцать минут я приземлился в Элевсине. Поставив свой «харрикейн» на место, я вылез из кабины. Отсутствовал я ровно час, а как будто и десяти минут не прошло. Я медленно обошёл вокруг своего самолёта, высматривая повреждения. Каким-то чудом фюзеляж даже не зацепило. Единственной меткой, которую сумели эти шестеро задних стрелков оставить на моём самолёте, в котором я сидел согнувшись в три погибели, оказалась одна аккуратная круглая дырочка на одной из лопастей моего деревянного пропеллера. Я перебросил через плечо свой парашют и пошёл в штаб. Чувствовал я себя великолепно.

Как и в прошлый раз, в штабе сидели командир эскадрильи и сержант-радист с наушниками на голове. Майор посмотрел на меня и нахмурился.

— Ну и как у вас? — спросил он.

— У меня один «Ю-88», — сказал я, стараясь приглушить гордость и радость в голосе.

— Вы уверены? — спросил он. — Вы видели, как он упал?

— Нет, — ответил я. — Но я видел, как экипаж выпрыгнул из самолёта и раскрыл парашюты.

— Хорошо, — сказал он. — Это звучит достаточно определённо.

— Вот только в моём пропеллере теперь дырка от пули, — сказал я.

— Да ладно, — отмахнулся он. — Скажите механику, пусть заделает как следует.

Вот и весь разговор. Я рассчитывал на большее. Скажем, на похлопывание по плечу или похвалу с улыбкой. Но, как я уже говорил, у командира было полно других забот, в том числе о лейтенанте Холмане, который улетел за тридцать минут до меня и до сих пор не вернулся. Мы его так и не дождались.

Дэвид Кук тоже летал в это утро, мы с ним встретились в нашей палатке. Он сидел на походной койке. Я рассказал ему о своём приключении.

— Никогда больше так не делай, — сказал он. — Нельзя садиться на хвост шести «Ю-88» и надеяться на удачу, потому что в следующий раз тебе не повезёт.

— А у тебя как? — поинтересовался я.

— Один «сто девятый», — спокойно ответил он, словно рассказывал, как поймал рыбу в речке через дорогу. — Скоро здесь будет опасно, — добавил он. — «Сто девятые» и «сто десятые» начали роиться, как осы. В следующий раз будь осторожнее.

— Постараюсь, — ответил я. — Постараюсь.

На следующее утро мне приказали вылететь на патрулирование в шесть. Я взлетел минута в минуту и, описывая круги, поднялся на пять тысяч футов над лётным полем.

Только что взошло солнце, и я увидел ослепительно белый величественный Парфенон, возвышающийся над Афинами. И почти сразу же закряхтело моё радио, и голос из оперативного штаба дал мне те же указания, что и накануне: лететь в Халкис, где немцы опять бомбят пристань. Передо мной этим утром поднялись в воздух пять «харрикейнов» и один за другим разлетелись в разные стороны. Мы были окружены врагом, и нам приходилось патрулировать по всем направлениям. Халкис, похоже, закрепили за мной.

Накануне вечером я выяснил, что большое грузовое судно, стоявшее в порту Халкиса, — это транспортный корабль с боеприпасами. Транспорт был доверху загружен взрывчаткой, и немцы об этом знали. Отважные греки не покладая рук разгружали патроны, бомбы и прочие боеприпасы. Они понимали: достаточно одного прямого попадания, и всё взлетит на воздух, в том числе сам Халкис вместе с жителями.

В шесть пятнадцать утра я уже был над Халкисом. Грузовой транспорт стоял на прежнем месте, рядом покачивался лихтер — вспомогательное судно. Грузовая стрела перетаскивала огромный деревянный ящик с носа корабля на палубу лихтера. Я поискал взглядом вражеские самолёты, но ни одного не заметил. Человек на палубе поглядел вверх и помахал мне кепкой. Я высунулся из кабины и помахал ему в ответ.

Я пишу эти строки спустя сорок пять лет, но Халкис до сих пор стоит у меня перед глазами, каким он выглядел с высоты в несколько тысяч футов тем ярко-голубым апрельским утром.

Ослепительно белые домики с красными черепичными крышами выстроились вдоль фарватера, дальше виднелись остроконечные серо-чёрные скалы, среди которых я накануне носился за «Ю-88». Я видел широкую равнину, зелёные поля с яркими жёлтыми пятнами; казалось, этот пейзаж принадлежит кисти Винсента ван Гога.

Со всех сторон меня окружала ослепительная красота, и я был настолько ошеломлён, что не сразу заметил несущийся на меня снизу «Ю-88», пока он едва не ткнулся носом мне в брюхо. Он поднимался прямо на меня, выплёвывая жёлтые огоньки трассирующих пуль, и в тысячную долю секунды я сквозь плексиглас увидел немецкого стрелка, который, согнувшись над пулемётом и вцепившись в него обеими руками, давил на гашетку. Я успел рассмотреть коричневый шлем, бледное лицо без защитных очков, чёрный лётный костюм. Я рванул на себя ручку с такой силой, что «харрикейн» ракетой взмыл вверх. От резкой смены направления в глазах у меня почернело, а когда зрение восстановилось, самолёт застыл в вертикальном положении, стоя на хвосте и почти не двигаясь вперёд. Двигатель кашлял и вибрировал.

Он в меня попал, подумал я, прострелил двигатель. Я толкнул ручку вперёд — Господи, сделай так, чтобы она работала! Каким-то чудом самолёт выправился, опустил нос, двигатель завёлся, и через несколько секунд моя замечательная машина снова летела ровно.

Но где же немец?

Посмотрев вниз, я увидел его примерно в тысяче футов под собой. Его крылья чётко вырисовывались на фоне синей воды залива, и — я не мог в это поверить — он не обращал на меня никакого внимания, приготовившись бомбить артиллерийский корабль! Я дал газ и спикировал на него. Через восемь секунд я оказался прямо над ним, но я пикировал слишком круто и быстро, поэтому, когда большой серо-зелёный бомбардировщик попал в мой прицел, я смог лишь выпустить короткую очередь и тут же пролетел мимо, рванув назад ручку, чтобы не нырнуть в воду.

Я всё испортил. Второй раз подряд я полез в атаку, даже не продумав стратегию. Я снова с рёвом метнулся вверх, перевернулся через крыло и полетел на него. Он по-прежнему нацеливался на грузовой транспорт.

И вдруг случилось невероятное. Его нос внезапно ткнулся вниз, и он полетел по совершенно отвесной линии в голубые воды бухты Халкиса. Упал неподалёку от корабля, взметнув фонтан белых брызг, а потом воды сомкнулись над ним, и он исчез.

«Как мне это удалось?» — недоумевал я. В голову пришло только одно объяснение: по-видимому, пуля случайно попала в пилота, и он, навалившись на ручку всем телом, отправил самолёт в пике. Несколько греческих моряков на палубе корабля махали мне кепками, и я помахал им в ответ. Вот как глупо я себя вёл. Сидел спокойно в своей кабине и махал греческим морякам, забыв, что я во вражеском небе, где полным-полно немецких самолётов. Когда я наконец перестал махать и огляделся, то увидел такое, от чего едва не выпал из кабины. Повсюду были самолёты. Они пикировали, взмывали вверх, кружили и переворачивались в воздухе, и у всех были чёрно-белые свастики на фюзеляжах и чёрные — на хвостах.

Я сразу понял, что это за самолёты. Грозные маленькие немецкие истребители «мессершмитты» — «сто девятые». Раньше я их не видел, но отлично знал, как они выглядят. Клянусь, их было штук тридцать или сорок в нескольких сотнях ярдов от меня. Они роились вокруг меня, словно осы, и, честное слово, я не знал, что мне делать. Остаться и принять бой было равносильно самоубийству, и в любом случае я был обязан спасти самолёт. У немцев — сотни истребителей. У нас — считанные единицы.

Я толкнул ручку вперёд, открыл дроссель и спикировал к самой земле. Я подумал: если я смогу пролететь на опасно низкой высоте прямо над верхушками деревьев и изгородями, то, возможно, немецкие пилоты откажутся так рисковать.

Выйдя из пике, я полетел со скоростью почти триста миль в час всего в двадцати футах над землёй. Это даже ниже уровня крыш, лететь на такой высоте и при такой скорости — страшно опасно, но я и так уже был в страшной опасности.

Я летел над жёлтой вангоговской равниной и, бросив взгляд в зеркало заднего вида, увидел у себя на хвосте целую стаю «сто девятых». Я опустился ещё ниже. Теперь мне приходилось в буквальном смысле перепрыгивать через оливковые деревья. Потом я пошёл на огромный, но обдуманный риск и опустился ещё ниже, почти касаясь днищем травы. Я понимал, что немцы могут в меня стрелять, только опустившись на такую же высоту, и даже если они на это решатся, им трудно будет одновременно управлять самолётом, летящим почти по земле, и вести прицельный огонь.

Вы, наверное, мне не поверите, но я помню, как в буквальном смысле слегка приподнял самолёт, чтобы не врезаться в каменную стену, а один раз мне навстречу попалось стадо рыжих коров, и, думаю, некоторые не досчитались рогов, когда я над ними промчался.

Внезапно «мессершмиттам» надоело. В зеркало заднего вида я увидел, как они друг за другом разворачиваются и летят в обратную сторону. С каким же облегчением я поднялся на безопасную высоту и со свистом помчался над горами!

Я принёс в эскадрилью дурные вести. Немецкие истребители здесь, совсем рядом. Сотни вражеских самолётов могут нагрянуть к нам на аэродром в любую минуту.

Следующие три дня, 17, 18 и 19 апреля 1941 года, почти стёрлись из моей памяти. Зато я очень хорошо помню 20 апреля, день четвёртый. В моём бортжурнале записано, что с Элевсинского аэродрома я 17 апреля вылетал трижды, 18 апреля — дважды, 19 апреля — трижды, 20 апреля — четырежды.

Каждый из этих вылетов означал бег (зачастую ярдов на двести) через лётное поле к своему «харрикейну», пристёгивание ремней, включение зажигания и завод двигателя, взлёт, перелёт в заданный район, обнаружение противника, возвращение на аэродром, доклад командиру — и потом сразу же надо было позаботиться о дозаправке и пополнении боекомплекта, чтобы самолёт можно было снова поднять в воздух.

Двенадцать боевых вылетов за четверо суток — довольно напряжённый график по любым меркам, и все мы понимали, что в каждом из этих вылетов кто-то будет убит: либо фриц, либо пилот «харрикейна». Я считал, что мои шансы на возвращение после каждого полёта — пятьдесят на пятьдесят, но на самом деле никаких равных шансов, конечно же, не было. Если каждый раз тебе приходится отбиваться от десятерых, то букмекер, будь такой на аэродроме, наверняка принимал бы ставки пять к одному против твоего возвращения.

Как и другие пилоты, я всегда летал один. Как хотелось иногда чувствовать рядом крыло друга; и самое главное, вторая пара глаз помогла бы следить за небом, особенно сзади и над головой. Но у нас было слишком мало самолётов, чтобы позволить себе такую роскошь.

Иногда я летал над Пирейской гаванью, гоняясь за «Ю-88», которые бомбили стоявшие там корабли. Иногда кружил над Ламией, пытаясь помешать люфтваффе разнести в клочки наши отступающие войска, — хотя что мог сделать один «харрикейн»? Дважды я сталкивался с бомбардировщиками над самими Афинами, где они, как правило, летали группами по двенадцать самолётов.

Мой «харрикейн» трижды подбивали, но ремонтники восьмидесятой эскадрильи творили чудеса, залатывая дыры в фюзеляже или исправляя повреждения лонжерона.

В те четыре дня мы жили в бешеном темпе, и никто уже не считал свои личные победы. В отличие от истребителей в Британии, на наших самолётах не было кинофотопулемётов, благодаря которым можно было определить, поразил ты цель или нет. Мы всё время только и делали, что бежали к самолёту, втискивались в кабину, неслись в назначенное место, гонялись за фрицами, жали на гашетку, возвращались в Элевсин — и опять всё сначала.

В моём бортжурнале записано, что 17 апреля мы потеряли старшего сержанта Коттингема и старшего сержанта Ривлона, а также оба их самолёта.

18 апреля лейтенант Уфи Стилл вылетел и не вернулся. Я помню Уфи Стилла — рыжеволосый улыбчивый парень с веснушками.

Таким образом, с 19 апреля Грецию защищали двенадцать «харрикейнов» и двенадцать пилотов.

Как я уже говорил, 17, 18 и 19 апреля перепутались в моей памяти, и у меня не сохранилось об этих днях ни одного чёткого воспоминания. Но 20 апреля — совсем другое дело. 20 апреля я совершил четыре отдельных вылета, но первый вылет в тот день я никогда не забуду. Он будто выжжен в моей памяти.

В тот день какой-то чиновник в Афинах или в Каире решил, что все наши военно-воздушные силы, все наши двенадцать «харрикейнов» должны однажды подняться в воздух все вместе. Жители Афин начали нервничать, и чиновники, чтобы их успокоить, решили показать им наши воздушные силы во всей красе. Будь я жителем Афин в то время, когда на город стремительно наступала стотысячная немецкая армия, не говоря уже о тысяче самолётов люфтваффе, кружащих на расстоянии бомбового удара, я бы тоже нервничал. И вряд ли бы успокоился при виде двенадцати одиноких «харрикейнов» над головой.

Как бы то ни было, 20 апреля, золотым весенним утром, в десять ноль-ноль все мы друг за другом взлетели над Элевсинским лётным полем и плотным строем двинулись к Афинам, до которых было не больше четырёх минут лёта.

Никогда мне прежде не приходилось летать в строю, во всяком случае, на «харрикейне». Даже во время учёбы я летал строем только раз, и то на маленьком «тайгер-моте». Вообще-то ничего сложного в этом нет, но если ты делаешь это первый раз и должен следовать в нескольких футах от крыла соседа, то тебе предстоит опасное приключение. Держишь позицию, водишь туда-сюда рычаг дросселя, на педаль руля нажимаешь аккуратно, с ручкой управления работаешь осторожно. Когда летишь по прямой и на одной высоте, ещё ничего, но если весь строй постоянно делает резкие виражи, неопытному новичку, такому как я, приходится несладко.

Круг за кругом мы пролетали над Афинами, и я думал только о том, как бы не задеть правым крылом соседний самолёт, поэтому в тот раз у меня не было настроения восхищаться ни величественным видом Парфенона, ни другими знаменитыми памятниками внизу.

Во главе нашего строя летел капитан Пат Паттл. Пат Паттл был легендой Королевских ВВС — по крайней мере в Египте, Западной пустыне и в горах Греции. Он был величайшим лётчиком-истребителем на Среднем Востоке, он одержал астрономическое число побед. Говорили даже, что он сбил больше самолётов, чем любой из прославленных и превозносимых асов Битвы за Британию, и, думаю, так оно и было.

Сам я ни разу с ним не разговаривал и уверен, что он даже не знал, кто я такой. Я был никем. Просто новое лицо в эскадрилье, пилоты которой и так почти не замечают друг друга. Но я несколько раз видел прославленного капитана Паттла в столовой. Маленький человечек с тихим голосом и печальным морщинистым лицом, похожим на морду кошки, которая знает, что все её девять жизней кончились.

В то утро 20 апреля капитан Паттл, ас из асов, ведущий наше построение из двенадцати «харрикейнов» над Афинами, очевидно, полагал, что мы способны летать столь же блистательно, как и он сам, и заставлял нас выделывать над городом что-то немыслимое. Мы летели на высоте около девяти тысяч футов и изо всех сил старались показать афинскому населению, какие мы могучие, шумные и храбрые, когда вдруг всё небо заполнили немецкие истребители. Они устремлялись на нас сверху, и не только «сто девятые», но и двухмоторные «сто десятые». Те, кто наблюдал за происходящим с земли, рассказывали, что их в то утро собралось вокруг нас никак не меньше двухсот. Мы сломали строй, и теперь каждый был сам за себя. Началось то, что потом стало известно как Афинское сражение.

Я не могу в точности описать события следующих тридцати минут. Не думаю, что хоть один лётчик-истребитель вообще способен описать, что происходит во время воздушного боя. Ты сидишь в кабине из клёпаного алюминия, над головой плексигласовый фонарь, перед лицом — скошенное пуленепробиваемое ветровое стекло. Правая рука на ручке управления, большой палец — на медной кнопке гашетки. Левая рука на рычаге дросселя, ноги на педалях. На плечах — стропы парашюта, на котором сидишь, вторая пара строп и пояс жёстко удерживают тебя в кабине. Можно поворачивать голову, двигать руками и ногами, но туловище пристёгнуто так крепко, что не шевельнёшься. Между твоим лицом и ветровым стеклом висит яркий оранжево-красный круг зеркального прицела.

Некоторые люди не понимают, что, хотя на крыльях «харрикейна» закреплено восемь пулемётов, сами эти стволы совершенно неподвижны. Лётчик нацеливает не оружие, а самолёт. Стволы пристреливаются заранее на земле так, чтобы линии сходились впереди примерно в ста пятидесяти ярдах. Так что лётчик должен с помощью прицела сначала навести самолёт на цель, а потом нажать на гашетку. Для того чтобы точно прицелиться таким образом, надо быть опытным пилотом, особенно если стрелять приходится на крутом вираже и при большой скорости.

В то утро над Афинами я увидел, как наш строй распался и все «харрикейны» затерялись среди множества вражеских самолётов, и с той минуты, куда бы я ни посмотрел, со всех сторон на меня вихрем неслись вражеские истребители, сливаясь в одно сплошное размытое пятно. Они налетали сверху, они налетали сзади, они неслись на меня в лобовой атаке, и я только успевал уворачиваться и давил на гашетку всякий раз, когда фриц попадал в круг моего прицела.

Это был самый напряжённый и, должен признаться, самый захватывающий момент в моей жизни. Я видел чёрные клубы дыма, вырывающиеся из двигателей самолётов. Я видел, как от фюзеляжей отлетают куски металла. Я видел ярко-красные вспышки, вылетающие с крыльев «мессершмиттов», которые палили из своих стволов, а один раз я видел, как наш пилот хладнокровно вылез на крыло объятого огнём «харрикейна» и прыгнул вниз.

А потом у меня кончились все боеприпасы. Стрелял я очень много, но не знаю, удалось ли мне подбить или сбить хоть один самолёт. Я не мог остановиться даже на долю секунды, чтобы поглядеть на результат. В небе было столько самолётов, что все мои усилия были направлены на то, чтобы избежать столкновений. Я уверен, что немецкие самолёты мешали и друг другу, не только нам, — их было просто слишком много; и уверен, что только благодаря нашей собственной малочисленности многие из нас смогли уцелеть.

Когда я наконец оттуда вырвался и направился в сторону дома, то понял, что мой «харрикейн» подбит. Все ручки и рычаги управления были словно забиты тестом, педаль руля вовсе не работала. Но худо-бедно долететь можно и на одних элеронах, и мне всё же удалось добраться до родного аэродрома.

Слава богу, шасси выпустилось, и я более или менее благополучно сел в Элевсине. Я вырулил на стоянку, выключил двигатель и откинул крышу кабины. Ещё минуту я сидел, хватая ртом воздух. Меня буквально трясло от мысли, что я побывал в аду и умудрился выбраться оттуда живым.

А вокруг меня вовсю светило солнце, цвели полевые цветы, и я думал, как же мне повезло, что я снова всё это вижу. Ко мне быстро шагали два техника, механик и заправщик. Они медленно обошли вокруг самолёта. Потом механик-ремонтник, лысеющий мужчина средних лет, поглядел на меня и сказал:

— Ну и ну! Самолёт весь как решето.

Я отстегнул ремни и с удовольствием разогнул спину.

— Вы уж заделайте его, постарайтесь, — сказал я. — Он мне скоро опять понадобится.

Помню, как я шёл к штабу, чтобы доложить о своём возвращении, и по пути вдруг заметил, что вся моя одежда пропиталась по́том. В это время года в Греции стоит тёплая погода, и мы даже в полёт надевали только шорты, рубашку и носки защитного цвета, но сейчас всё это было мокрое и чёрное от влаги. Когда я снял шлем, оказалось, что волосы тоже мокрые. Никогда в жизни я так не потел, даже во время игры в сквош или регби. Пот сочился и капал на землю. У штаба стояли ещё несколько лётчиков, и все они были такие же мокрые, как я.

Я сунул сигарету в рот и зажёг спичку. Рука так тряслась, что я никак не мог поднести пламя к кончику сигареты. Стоявший неподалёку врач подошёл ближе и помог мне прикурить. Я опять посмотрел на свои руки. Они тряслись как-то странно, мне даже стало неловко. Бросил взгляд на других пилотов. Все курили, и руки у них тряслись не меньше моего. Но чувствовал я себя очень даже хорошо. Ведь я продержался там тридцать минут, и фрицы меня не достали.

Достали они в этом бою пятерых из наших двенадцати «харрикейнов». Один наш лётчик выпрыгнул из самолёта и спасся. Четверо погибли. Среди погибших оказался и великий Пат Паттл, израсходовавший все свои счастливые жизни. Капитан Тимбер Вудз, второй самый опытный пилот эскадрильи, тоже был в числе убитых. Греческие наблюдатели на земле, да и наши люди на взлётной полосе, видели, как падали пять горящих «харрикейнов», но они видели и кое-что ещё. Они видели, как в этом сражении было сбито двадцать два «мессершмитта», хотя никто из нас не знал, кто и сколько сбил.

Так что теперь у нас осталось семь полуразвалившихся «харрикейнов» — и этими силами мы должны были обеспечить прикрытие с воздуха всех британских экспедиционных войск во время их эвакуации с побережья. Всё превращалось в смехотворный фарс.

Я побрёл к своей палатке. Перед палаткой стоял брезентовый умывальник, такая складная штука на трёх деревянных подпорках. Над ним склонился Дэвид Кук и плескал воду в лицо. Он был совсем голый, в одном полотенце вокруг пояса. У него была очень белая кожа.

— Значит, выжил, — сказал он, не поднимая головы.

— И ты тоже, — сказал я.

— Мне чертовски повезло, — сказал он. — Всего трясёт. Ну, что ещё нас ждёт?

— Думаю, нас всех убьют, — сказал я.

— Я тоже так думаю, — согласился он. — Сейчас освобожу умывальник. Я оставил тебе немного воды в кувшине на случай, если ты вдруг вернёшься.

Но двадцатое апреля ещё не кончилось.

Я голышом стоял рядом с Дэвидом Куком над трёхногим рукомойником возле палатки, пытаясь смыть с себя пот сражения, и вдруг — бум-бах-бабах-тра-та-та-та-та — небо взорвалось страшным грохотом, в котором выделялись треск пулемётов и рёв моторов. Я подпрыгнул от неожиданности, Дэвид тоже. Взглянув наверх, мы увидели длинную череду «Мессершмиттов-109», несущихся прямо на нас на огромной скорости. Они летели низко и палили из всех своих стволов. Мы распластались на траве и приготовились к самому худшему.

Я ещё ни разу не попадал под воздушный обстрел и должен признаться, ощущение не из приятных, особенно если тебя застигли на открытом пространстве, да ещё без штанов. Лежишь и следишь за пулями, которые скачут по траве, вырывая куски почвы прямо у тебя под носом. И спастись невозможно, разве что рядом окажется глубокая канава и ты успеешь в неё скатиться.

«Сто девятые» летели друг за другом, почти задевая палатки, и когда они с рёвом проносились надо мной, голую спину обдавало мощной струёй воздуха. Помню, я вывернул голову набок, и мне удалось разглядеть пилотов в кабинах в чёрных шлемах и кислородных масках цвета хаки, закрывавших носы и губы, а один щёголь нацепил ярко-жёлтый шарф, заправив его в распахнутый ворот. Все они были без защитных очков, и пару раз я поймал сосредоточенное выражение немецких глаз, уставившихся прямо перед собой.

— Всё! Нам крышка! — кричал Дэвид. — Они разбомбят все наши самолёты!

— К чёрту самолёты! — прокричал я в ответ. — С нами-то как?

— Им нужны «харрикейны», — крикнул Дэвид. — Они разнесут их по одному. Смотри.

Немцы знали, что кучка наших самолётов только что села после боя и теперь перезаправляется, а это идеальный момент для наземного обстрела. Но они не знали, что вся наша противовоздушная оборона состоит из одной-единственной пушки «бофорс», затаившейся где-то среди скал за нашим палаточным лагерем. В то время аэродромы на передовой линии фронта, как правило, были хорошо защищены от нападения с воздуха, поэтому никто не любил летать на наземные обстрелы. Позже я тоже несколько раз совершал налёты на вражеские аэродромы, и мне это совсем не понравилось. Летишь на большой скорости и на маленькой высоте, и, если в твой самолёт попадёт пуля, шансов спастись почти нет.

Немцы не могли знать, что наш аэродром прикрывает всего одна несчастная пушка, поэтому они не стали рисковать, сделали быстрый круг над полем и убрались восвояси.

Исчезли они так же внезапно, как появились, и, когда они улетели, над полем повисла поразительная тишина. У меня мелькнула мысль: вдруг всех наших убили, и в живых остались только мы с Дэвидом. Мы встали и огляделись. Наконец раздались голоса. Кто-то кричал, требовал носилки, кого-то в окровавленной одежде вели к палатке врача. Но самое удивительное — наша старенькая пушка умудрилась-таки сбить один «мессершмитт». Мы увидели его футах в сорока над аэродромом с горящим двигателем, из которого вырывались клубы чёрного дыма. Он беззвучно скользил вниз, и мы с Дэвидом наблюдали, как он на крутом вираже заходит на посадку.

— Сгорит, мерзавец, заживо, если не поторопится, — заметил Дэвид.

Самолёт с грохотом упал на брюхо, проскользил ярдов тридцать и остановился. Несколько наших побежали, чтобы помочь пилоту выбраться, один из них держал в руке красный огнетушитель, а потом они скрылись в чёрном дыму, вытаскивая немца из самолёта. Когда мы увидели их снова, они тащили его за руки подальше от огня, потом подъехал открытый грузовичок, и они положили раненого в кузов.

А что же с нашими самолётами? Они стояли по всему периметру лётного поля на своих местах, и ни один из них не горел.

— Не подбили ни одного самолёта! — сказал Дэвид. — Так торопились, что даже прицелиться толком не смогли.

— Да, похоже, — согласился я.

А потом дежурный офицер побежал между палатками, крича:

— Все по машинам! Немедленно взлетаем! Быстро! Шевелитесь! — Пробегая мимо нас с Дэвидом, он прокричал: — Вы двое, одевайтесь! Бегом марш! Чтобы через минуту были в воздухе!

Как правило, за первой наземной атакой с воздуха сразу следовала вторая, и командир правильно рассудил, что нам лучше сняться с места до её начала. Мы с Дэвидом быстро натянули на себя форму и помчались к «харрикейнам», и я на бегу гадал, сумею ли поднять свой самолёт в воздух после последнего сражения. Не прошло и часа с тех пор, как я приземлился. Когда я добежал до «харрикейна», у его фюзеляжа возились трое техников во главе со старшим сержантом-ремонтником.

— Руль починили? — крикнул я.

— Поменяли провод, — ответил старший сержант. — Старый весь изрезан.

— Горючее залили? Оружие зарядили?

— Всё готово!

Я быстро проверил самолёт. Удивительно, как они только всё это успели за такое короткое время! Заделали пробоины от пуль, выровняли покорёженную обшивку, зашпаклевали трещины. Все восемь пулемётных гнёзд на крыльях прикрыты красными заплатками — значит, все пулемёты обслужены и перезаряжены. Я сел в кабину, старший сержант встал на крыло и помог мне пристегнуться.

— Будь осторожен, — сказал он. — Они роятся, как комары, по всему небу.

— Ты себя побереги, — сказал я. — Не хотел бы я оказаться на земле, когда они налетят в другой раз.

Он дружески похлопал меня по спине, потом захлопнул прозрачный колпак у меня над головой.

Поразительно, что они не подбили ни одного «харрикейна», и все мы, всемером, спокойно взмыли в воздух и целый час кружили над аэродромом. Мы надеялись, что они вернутся, тогда мы накинемся на них сверху, и всё будет проще пареной репы.

Они не вернулись, и мы снова сели на поле.

Но двадцатое апреля ещё не кончилось.

В тот день я ещё дважды поднимался в воздух, оба раза затем, чтобы разогнать тучи «Ю-88», которые бомбили суда близ Пирея, и к концу дня я уже валился с ног от усталости.

Вечером нам (я имею в виду оставшихся семерых пилотов эскадрильи) сообщили, что на рассвете мы должны подняться в воздух и перебраться на секретное лётное поле, которое находится на побережье, милях в тридцати. Всем было ясно: если мы ещё на день задержимся в Элевсине, нас вместе с самолётами сотрут с лица земли. Мы сгрудились вокруг стола в столовой, и при свете парафиновой лампы кто-то, по-моему, заместитель командира эскадрильи, пытался объяснить нам, где находится это секретное поле.

— Прямо на берегу, — говорил он, — возле деревушки, которая называется Мегара. Там сразу увидите. Другого такого плоского куска земли нет во всей округе.

— И что дальше? — спросил кто-то. — Будем летать оттуда?

— Бог его знает, — пожал плечами заместитель.

— Что мы должны делать после приземления? — допытывались мы. — Там ещё кто-нибудь будет?

— Вы должны завтра на рассвете подняться в воздух, — усталым голосом отвечал он, — и приземлиться на другом поле.

— Какой смысл? — сказал кто-то. — Пока что у нас есть семь «харрикейнов» в рабочем состоянии, но если мы останемся в этой безумной стране, то не протянем и двух дней: нас достанут либо на земле, либо в воздухе. Так, может, правильнее будет перегнать их завтра на Крит и сохранить до лучших времен? Мы добрались бы туда часа за полтора. А с Крита можно перегнать их в Египет. Уверен, для семи «харрикейнов» в Западной пустыне работа найдётся.

— Делайте, что вам говорят, — сказал заместитель командира. — Наша задача — сохранить эти семь самолётов здесь. Чтобы было чем прикрывать нашу армию с воздуха, когда начнётся эвакуация морем.

— Семь машин! — сказал молодой лётчик. — И эти семь машин будут летать с крошечного поля — без техников, без механиков и даже без заправщиков! Смех, да и только!

Заместитель командира взглянул на юного пилота и сказал:

— Это не я придумал. Я просто передаю распоряжения.

— Кто-нибудь будет в этой Мегаре, когда мы заявимся туда завтра на рассвете? — поинтересовался Дэвид Кук.

— Не думаю, — ответил заместитель.

— И что мы будем там делать? Сидеть на травке?

— Послушайте, — вздохнул измученный заместитель, — если бы я знал больше, я бы вам сказал. — Ему было около сорока, он был доброволец, но для полётов уже староват. До войны он торговал сельскохозяйственным инвентарём. Он был хороший человек, но пребывал в таком же неведении, что и мы. — Завтра, — продолжал он, — они явятся сюда и разнесут всё в клочья. Поэтому ночью отсюда снимаются все, в том числе наземный персонал. К утру никого не останется. Так что улетайте и вы, как только рассветёт. Не задерживайтесь.

— А вы куда? — спросил у него кто-то. — Вместе с нами на секретное лётное поле?

— Нет, — ответил он. — Нас перебрасывают куда-то дальше, я и сам точно не знаю куда.

— Ещё одно засекреченное лётное поле не берегу?

— Наверное, — сказал заместитель.

— Тогда почему мы не летим сразу туда? — спросил кто-то. — Какой смысл нам тащиться в эту заброшенную Мегару?

— Да не знаю я! — вышел из себя заместитель.

— Где командир? — спросил кто-то.

— Хватит! — крикнул заместитель. — Всем спать!

У одного из пилотов был будильник, и наутро он разбудил всех в 4:30.

Когда я вышел из палатки, передо мной в рассветном полумраке лежал безмолвный опустевший Элевсинский аэродром. Все палатки, кроме тех, в которых жили лётчики, были убраны. Остались только проржавевший железный ангар, штаб да несколько деревянных домиков. Всемером мы сбились в кучку, потирая руки, потому что с утра было прохладно.

— Выпить бы чего-нибудь горячего, — сказал кто-то.

Нигде ничего не нашлось.

— Пора, — сказал Дэвид Кук.

Около пяти часов утра мы прошагали по безмолвному лётному полю к нашим самолётам. Думаю, все мы в те мгновения чувствовали себя очень одиноко. Пилот никогда не садится в самолёт в одиночестве. Рядом всегда стоит техник или механик, чтобы убрать клинья из-под колёс шасси после того, как ты завёл двигатель. Если мотор не заводится или сели аккумуляторы, кто-нибудь притащит тележку с зарядным устройством и подключит её к твоим аккумуляторным батареям, чтобы их подзарядить. А тут — никого поблизости. Ни души. Из-за гор появился краешек солнца, и искорки солнечного света заблестели в каплях росы на траве.

Я влез в свой «харрикейн» и застегнул все стропы. Включил зажигание, установил регулятор топливной смеси и включил стартер. Винт пропеллера медленно завращался, и большой двигатель «Мёрлин», пару раз кашлянув, завёлся. Я огляделся по сторонам: как там остальные шесть? Все сумели завестись и теперь катили к взлётной полосе.

Все вместе мы поднялись на высоту около тысячи футов над аэродромом и полетели вдоль берега, высматривая наше секретное лётное поле. Вскоре мы долетели до деревушки Мегара и разглядели рядом с ней зелёное поле, а на нём человека на древнем паровом катке, который раскатывал на поле нечто вроде посадочной полосы. Увидев нас, он отъехал в сторону. Мы сели и затряслись по ухабам, выруливая к оливковой роще. Оливковая роща — не самое удачное укрытие для самолётов, поэтому мы наломали веток и набросали их на крылья в надежде, что так они будут менее заметны сверху. Но я догадывался, что первый же немец, который пролетит мимо, сразу нас увидит, и тогда нам крышка.

Был шестой час утра. На поле ни души, кроме человека на паровом катке. Мы гадали, что делать дальше. Если наши самолёты — мишень для бомбардировщиков, то лучше держаться от них подальше и наблюдать со стороны. Между нами и морем высился горный хребет высотой футов двести, и мы решили устроить там наблюдательный пункт. Мы влезли на вершину, расселись на гладких белых валунах и закурили. Прямо под горой росла оливковая рощица, в которой стояли прикрытые ветками, но всё же заметные с высоты «харрикейны». За рощицей расстилался голубой Афинский залив, так близко, что я мог бы добросить камешек до воды.

Ярдах в пятистах от берега стоял на якоре большой нефтеналивной танкер.

— Не хотелось бы мне оказаться на этом танкере, — сказал кто-то.

— Почему этот идиот не смоется отсюда? Разве он не знает, что немцы уже рядом? — сказал кто-то ещё.

Несмотря ни на что, было очень приятно сидеть этим ярко-голубым апрельским греческим утром на вершине горы. Мы были молоды и бесстрашны. Нас не пугало, что нас всего семеро с семью «харрикейнами» на голом поле, а в пятидесяти милях к северу нас ищет половина всех немецких ВВС. С того места, где мы сидели, открывался прекрасный вид на Афинский залив, сине-зелёное море и сумасшедший нефтяной танкер.

Наступило время завтрака, но завтрака не было. Потом мы услышали рёв моторов, и над Мегарой пронеслось не меньше тридцати «сто девятых». Они держали курс на Элевсин, туда, откуда мы улетели на рассвете. Как раз вовремя.

Несколько минут спустя прямо над нашими головами на высоте около трёх тысяч футов пролетела кучка пикирующих бомбардировщиков «штука», они летели прямо на танкер, а вокруг них словно саранча вились истребители прикрытия.

— Ложись! — закричал кто-то. — Прячемся за валунами, и тишина! Нельзя, чтобы они нас засекли!

Но они же, думал я, наверняка увидят наши самолёты в оливковой роще. Мы их даже не спрятали как следует.

«Штуки» летели цепочкой друг за другом, и, когда ведущий оказался прямо над танкером, он опустил нос и с рёвом вошёл в пике. Мы лежали среди булыжников на гребне скалистого кряжа и следили за первой «штукой». Нам было слышно, как рёв двигателя переходит в визг по мере того, как самолёт пикирует вертикально вниз. Создавалось ощущение, что пилот собирается влететь прямо в трубу корабля, но он рванулся из пике точно вовремя, и я увидел, как из брюха самолёта выползла бомба. Это была большая чёрная глыба металла, она медленно падала вниз прямо на носовую палубу танкера. «Штука» ушла в сторону и скользила над морем, и когда бомба взорвалась, весь корабль подбросило вверх футов на десять, а на него уже с визгом заходила вторая «штука», следом третья, четвёртая и пятая.

Судно уже было охвачено пламенем, поэтому остальные «штуки» просто зависли наверху и наблюдали. Мы лежали совсем рядом, в каких-то пятистах ярдах, и видели, как разорвались резервуары, как нефть растеклась по поверхности воды и океан превратился в огненное озеро. Мы видели, как человек шесть из команды пытались взобраться на реи, потом прыгали за борт и горели, мы слышали их предсмертные крики.

Высоко над нами те «штуки», которые только наблюдали, развернулись и направились восвояси вместе с истребителями. Вскоре они исчезли из вида, и до нас доносилось лишь шипение воды, соприкасающейся с огнём вокруг поверженного танкера.

В те времена нам всем доводилось видеть множество бомбёжек, но мы никогда не видели, чтобы люди прыгали в пылающее море и горели заживо. Нас потрясло это зрелище.

— Здесь что, ни у кого мозгов нет? — сказал кто-то. — Почему греки не сказали капитану, чтобы он уносил отсюда ноги?

— А почему никто не сказал нам, что делать дальше? — произнёс другой голос.

— А серьёзно, — сказал я, — почему бы нам всем не подняться и не полететь на Крит? Баки у нас полные.

— Отличная идея, — сказал Дэвид Кук. — А там дозаправиться — и в Египет. Вряд ли у них в пустыне есть хоть один «харрикейн». Эти семь были бы на вес золота.

— Знаете, что я думаю, — сказал молодой человек по имени Даудинг. — Я думаю, что кое-кому очень хочется потом сказать, что отважные Королевские ВВС в Греции доблестно сражались до последнего пилота и до последнего самолёта.

Я подумал, что, возможно, Даудинг прав. Либо так, либо нашим командирам не хватает ума и опыта, и они просто не знают, что с нами делать. Я всё время вспоминал, что сказал мне капрал всего неделю назад, когда я только прилетел в Грецию. «Такой новенький самолётик, — сказал он. — Кто-то вложил в него немало труда. А теперь эти идиоты, что просиживают штаны в Каире, послали его сюда, где он и двух минут не протянет». Он продержался дольше, но, судя по всему, осталось уже немного.

Мы сидели на нашем скалистом кряже у синего моря и время от времени бросали взгляды на пылающий танкер. Никто не выбрался оттуда живым, в воде плавали обуглившиеся трупы. То ли течение, то ли прилив медленно несли их к берегу. Трупов было девять. К одиннадцати утра все они качались ярдах в пятидесяти от скал.

Около полудня на наше лётное поле медленно въехал большой чёрный автомобиль. Нас всех вдруг охватила тревога. Машина медленно ползла по полю, словно выискивая что-то, потом развернулась и направилась к оливковой роще, где стояли наши самолёты. Мы разглядели шофёра и тёмную фигуру на заднем сиденье, но не видели, кто это и в какой форме.

— Чего доброго, немцы с пулемётом, — сказал кто-то. До нас вдруг дошло, что мы совершенно безоружны. Ни у кого из нас не было даже пистолета.

— Какой марки машина? — спросил Дэвид.

Никто не мог определить марку. Кому-то показалось, что это «мерседес-бенц». Все глаза следили за большим чёрным автомобилем.

Он остановился рядом с оливковой рощей. Мы затаились за валунами и застыли в тревожном ожидании. Открылась задняя дверца, и из машины вышла внушительная фигура в форме ВВС Великобритании. Это был крупный человек с выцветшими рыжими усами, сверху нам было хорошо его видно.

— Господи, это же коммодор авиации! — воскликнул Даудинг.

Он не ошибся. Вышедший из машины человек был и пока ещё оставался командующим всеми Королевскими ВВС в Греции. Его штаб-квартира располагалась в Афинах. Всего несколько недель назад он командовал тремя эскадрильями истребителей и несколькими эскадрильями бомбардировщиков, теперь у него остались только мы. Меня удивило, как ему удалось нас отыскать.

— Где вы, чёрт побери? — закричал коммодор.

— Мы здесь, сэр, наверху! — отозвались мы.

Он поднял голову и увидел нас.

— Быстро спускайтесь! — крикнул он.

Мы сползли вниз и побрели к нему. Он стоял возле автомобиля, ощупывая нас колючим взглядом бледно-голубых глаз. Потом достал из машины гибкий на вид пакет размером со среднюю Библию. Пакет был обёрнут белой бумагой и опечатан красным сургучом.

— Этот пакет, — сказал он, — нужно доставить обратно в Элевсин. Важно, чтобы он не потерялся и не попал в руки врага. Мне нужен доброволец, который доставит его сейчас же, немедленно.

Никто не вышел вперёд, но не потому, что мы боялись возвращаться в Элевсин. Мы уже ничего не боялись. Просто надоело исполнять дурацкие приказы.

— Я отвезу, — наконец сказал я.

Я вечный доброволец. На всё соглашаюсь.

— Молодец, — сказал коммодор. — Вас там будет ждать человек по имени Картер. Но обязательно спросите имя, прежде чем отдавать пакет. Ясно?

Кто-то сказал:

— Они только что снова бомбили Элевсин, сэр. Мы видели, как они туда направлялись. «Сто девятые». Целая туча.

— Знаю, — отрезал коммодор. — Это не имеет значения. Итак, — пронзительный взгляд его бледно-голубых глаз нацелился на меня, — вы доставите пакет Картеру. Не подведите меня.

— Так точно, сэр.

— Кроме Картера там никого не должно быть, — сказал коммодор. — Если, конечно, немцы там ещё не обосновались. Если увидите на аэродроме немецкие самолёты, не вздумайте садиться. Сразу же улетайте.

— Есть, сэр, — сказал я. — Куда?

— Сюда. Возвращайтесь прямо сюда. Как вас зовут?

— Лейтенант авиации Даль, сэр.

— Очень хорошо, Даль, — сказал он, покачивая пакет на ладони. — Ни при каких обстоятельствах этот пакет не должен попасть в руки врага. Берегите его, как зеницу ока. Я понятно излагаю?

— Так точно, сэр, — сказал я, ощущая собственную важность.

— Держитесь всё время на малой высоте, — сказал коммодор, — тогда вас не засекут. Как только приземлитесь, находите Картера, отдаёте ему пакет и убираетесь к чёртовой матери.

Он вручил мне пакет. Мне очень хотелось знать, что в нём, но я не посмел спросить.

— Если вас по пути собьют, пакет сожгите, — приказал коммодор. — Надеюсь, у вас есть спички?

Я смотрел на него молча. Если такой гений руководил нашими операциями, неудивительно, что мы вляпались так крепко.

— Сожгу, — наконец сказал я. — Всё понятно, сэр.

— Мне кажется, если его собьют, пакет сгорит вместе с ним, — заметил старина Дэвид Кук.

— Вот именно, — сказал коммодор. — Когда вернётесь сюда, не садитесь. Просто кружите над полем. — Он повернулся к остальным: — Вы должны сидеть в кабинах наготове. Как только увидите его, выруливайте на полосу и взлетайте. Вы, — он ткнул в меня пальцем, — присоединитесь к ним, и все вместе летите в Аргос.

— Где это, сэр?

— Ещё пятьдесят миль вдоль побережья, — ответил коммодор. — Посмотрите по карте.

— Что будет в Аргосе, сэр?

— В Аргосе, — сказал коммодор авиации, — всё готово к вашему прилёту. Наземный персонал вашей эскадрильи уже там. И ваш командир тоже.

— В Аргосе есть аэродром, сэр? — спросил кто-то.

— Посадочная полоса, — сказал коммодор. — Примерно в миле от моря. Наш флот стоит в открытом море и ждёт команды, чтобы забрать войска. Вашей задачей будет обеспечить воздушное прикрытие.

— Нас только семеро, сэр, — сказал кто-то.

— Вы будете выполнять жизненно важное задание, — провозгласил коммодор, ощетинив усы. — Вы будете защищать половину Средиземноморского флота.

«Помоги им, Господи», — подумал я.

Коммодор авиации ткнул пальцем в меня.

— Шевелитесь! Доставите пакет и сразу назад! Одна нога тут, другая там!

— Есть, сэр, — сказал я.

Я забрался в кабину своего «харрикейна» и пристегнулся. Таинственный пакет положил на колени. На полу кабины под ногами у меня была бумажная сумка с вещами и бортжурналом. Фотоаппарат, я помню это ясно, висел на ремне у меня на шее. Я вырулил на взлёт и оторвался от земли. Летел я очень низко, на хорошей скорости, и за восемь минут долетел до Элевсинского аэродрома. Сделал круг над полем, проверяя, нет ли немцев или их самолётов. Поле выглядело совершенно пустынным. Бросив взгляд на ветровой конус, я развернулся и сел против ветра.

Не успел я остановиться, как до меня откуда-то издали донёсся вой сирен воздушной тревоги. Я выскочил из самолёта со своим драгоценным пакетом и залёг в канаву, идущую по периметру поля. Огромная стая пикирующих бомбардировщиков «штука» в сопровождении истребителей промчалась над моей головой, направляясь в сторону Пирея. Они летели бомбить корабли.

Я вернулся в кабину и подкатил на своём «харрикейне» к штабу. Деревянные домики рядом с ним были прорешечены пулями, все окна разбиты. Чуть дальше несколько домиков сгорели дотла, угли ещё дымились.

Я вышел из самолёта и оглядел опустелый аэродром. Кругом не было ни души. Из Пирейской гавани, доносились звуки воздушного боя: «штуки» атаковали суда, и было слышно, как рвутся бомбы.

— Есть кто-нибудь? — крикнул я.

Мне стало очень одиноко, словно я оказался на луне. Я стоял между штабом и соседним уцелевшим домиком, сжимая в руке злополучный пакет. Из разбитых окон плыл серо-голубой дымок.

— Эй! — позвал я. — Есть кто живой?

Снова тишина. Потом рядом с одним из домиков появилась какая-то фигура — невысокий мужчина средних лет в светло-сером костюме и мягкой фетровой шляпе. Он выглядел нелепо в своём безукоризненном наряде среди разрухи и запустения.

— Думаю, этот пакет для меня, — сказал он.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Картер, — ответил он.

— Держите, — сказал я. — Кстати, что там внутри?

— Спасибо, что привезли, — улыбнулся он.

Мистер Картер понравился мне с первого взгляда. Я прекрасно понимал, что он собирается остаться здесь, когда немцы оккупируют Грецию. Уйдёт в подполье. А потом его, вероятно, поймают, будут пытать и убьют выстрелом в голову.

— С вами всё будет хорошо? — спросил я. Мне пришлось повысить голос, чтобы перекричать грохот бомб, рвавшихся в Пирейской гавани.

Он пожал мне руку.

— Прошу вас, улетайте скорее, — сказал он. — Ваш самолёт бросается в глаза.

Я вернулся в «харрикейн» и завёл двигатель. В последний момент оглянулся, хотел помахать мистеру Картеру на прощанье, но он исчез. Я открыл дроссель и взлетел.

Я нёсся на малой высоте в Мегару, где остальные шестеро ждали меня на лётном поле с работающими двигателями. Заметив меня, они друг за другом поднялись в воздух, и неровным строем мы полетели на поиски Аргоса.

Коммодор авиации обещал нам посадочную полосу. На самом деле полоса оказалась самой узкой, самой неровной, самой короткой полоской травы, на которую нам когда-либо приходилось садиться. Но деваться было некуда, и мы сели.

Время близилось к полудню. Вокруг посадочной полосы в Аргосе росли вездесущие оливы, среди них мы заметили множество палаток. Палатки всегда видны с воздуха, даже если они прячутся среди оливковых деревьев. Интересно, подумал я, сколько времени им понадобится, чтобы нас обнаружить? Несколько часов, не больше. Нельзя было ставить эти палатки. Наземный персонал мог бы прекрасно поспать под деревьями. И мы тоже. У командира эскадрильи была собственная отдельная палатка, там мы его и нашли.

— А вот и мы, — сказали мы.

— Хорошо, — сказал он. — Вечером полетите охранять наши корабли.

Мы стояли и смотрели на майора, сидевшего за дощатым столом, на котором не было ни одной бумажки.

Как всё это нелепо, сказал я себе. Немцы ни за что не дадут нам устраивать здесь базу для семи самолётов. Да и наши командиры явно готовятся к худшему, иначе зачем среди оливковых деревьев выкопаны глубокие траншеи. Но самолёты в них не спрячешь, и палатки прятать тоже некуда, особенно палатки ослепительно белого цвета.

— Как вы думаете, сэр, скоро нас обнаружат? — помню, спросил я.

Майор провёл рукой по глазам, потёр их костяшками пальцев.

— Кто знает, — наконец сказал он.

— До завтра нас сотрут с лица земли, — осмелев, сказал я.

— Мы не можем сбежать и бросить армию без прикрытия с воздуха, — сказал командир эскадрильи. — Сделаем всё, что в наших силах.

Мы вывалились из командирской палатки в паршивом настроении.

Выйдя из палатки майора, мы с Дэвидом пошли прогуляться по лагерю. На самом деле мы искали что-нибудь поесть. Мы были на ногах с половины пятого утра, а сейчас было уже почти два часа дня. Никто ничего не ел и не пил со вчерашнего вечера.

В оливковой роще стояло не меньше двадцати пяти палаток, но мы с Дэвидом быстро обнаружили столовую. Вот только ночью кто-то, видимо, так спешил покинуть Элевсин, что забыл взять с собой провизию. Местные греки быстро сориентировались и теперь стекались к лагерю, волоча за собой маслины и рецину в огромных количествах. Мы с Дэвидом купили ведро сочных чёрных маслин и две бутылки вина и уселись в тени под деревом. Мы выбрали место прямо между нашими «харрикейнами», чтобы они всё время находились у нас под присмотром. Греки толпами слонялись по лагерю. Должно быть, мы стали первым боевым военно-воздушным подразделением в истории, открытым для всеобщего обозрения.

Итак, чудесным тёплым апрельским днём мы вдвоём сидели в тени оливкового дерева, ели сочные маслины и пили вино из бутылок. Нам открывалась широкая панорама Аргосского залива, но не было никаких признаков ни эвакуационного флота, ни ВМФ Великобритании. Неподалёку от берега стояло на якоре всего одно большое судно, из его носового трюма поднималось облако серого дыма. Нам сказали, что это ещё один транспортный корабль, набитый боеприпасами. Немцы уже бомбили его сегодня утром, теперь его трюмы горели, и в любой момент мог прогреметь страшный взрыв.

— Вот так, — сказал Дэвид. — Сидим на солнышке, потягиваем винишко, а вокруг творится чёрт знает что.

Я сказал:

— Немцы отлично знают, что в Греции осталось семь «харрикейнов». Они найдут нас и сотрут с лица земли. Тогда всё небо Греции будет принадлежать им.

— Вот именно, — согласился Дэвид. — И найдут они нас очень скоро.

— И наш лагерь превратится в пекло, — сказал я.

— Я залягу в ближайшем окопе, — сказал Дэвид.

Мы жевали вкусные горьковатые маслины, выплевывали косточки, потягивали вино из бутылок и испытывали странное умиротворение. Я не сводил глаз с дымящегося транспорта — ждал, когда он взорвётся.

— Что-то я не вижу армии, которая бы грузилась на корабли, — заметил Дэвид. — Как же мы будем их охранять, когда их нет?

— А если серьёзно, — сказал я, — как ты думаешь, мы выберемся отсюда живыми?

— Нет, — покачал головой Дэвид. — Думаю, нам осталось не больше суток. Либо нас собьют в небе, либо достанут прямо на земле. У них хватит самолётов, чтобы уничтожить нас полностью и следа не оставить.

В половине пятого вечера мы всё ещё сидели на том же месте, когда сверху вдруг послышался рокот и одиночный «Мессершмитт-110» на низкой высоте пронёсся над нашим лагерем.

«Сто десятый», как мы его называли, представлял собой скоростной двухмоторный истребитель. У него был экипаж из двух человек, а дальность полёта больше, чем у одномоторного «сто девятого».

Мы вскочили на ноги, чтобы увидеть, как он разворачивается над заливом и возвращается, держа курс прямо на нас, по-прежнему на малой высоте. Он демонстрировал полнейшее презрение к нашей противовоздушной обороне, потому что знал, что у нас её просто нет. Когда он пронёсся над нами во второй раз, мы разглядели лётчика и заднего стрелка, которые сидели, спокойно откинув фонарь кабины, и смотрели на нас в упор.

Пилот истребителя обычно не встречается лицом к лицу с вражеским лётчиком. Для него враг — это самолёт. Но сейчас я видел обычных людей. От близости этих двух немцев у меня по спине побежали мурашки. Я видел, как их бледные лица в обрамлении чёрных шлемов и с поднятыми на лоб защитными очками поворачиваются ко мне, и на какую-то тысячную долю секунды мне показалось, что наши с пилотом взгляды встретились.

Пилот совершил три виража над нашим лагерем и улетел на север.

— Всё! — сказал Дэвид Кук. — Засекли!

Люди по всему лагерю сбивались в кучки и обсуждали последствия появления «сто десятого». Недолго немцы нас искали.

Мы с Дэвидом точно знали, что произойдёт дальше.

— Можно прикинуть, — сказал я. — Чтобы вернуться на базу и доложить о нашем местонахождении, ему потребуется примерно полчаса. Ещё полчаса уйдёт на подготовку к вылету всей эскадрильи. И ещё через полчаса они будут здесь и вышибут нам мозги. Значит, эскадрилья «сто десятых» начнёт бомбить нас через полтора часа, то есть в шесть вечера.

— Мы могли бы сами атаковать их, — сказал Дэвид. — Если мы всемером заранее поднимемся в воздух, то сможем напасть на них сверху.

К нам подошёл заместитель командира эскадрильи.

— Приказ командира, — сказал он. — Сегодня вечером вы все барражируете над нашими кораблями. Надо продержаться как можно дольше. Взлёт ровно в шесть.

— В шесть! — воскликнул Дэвид. — Но они же явятся именно в это время!

— Кто явится? — не понял заместитель.

— Эскадрилья «сто десятых», — сказал Дэвид. — Мы подсчитали. В шесть вечера они прилетят нас бомбить.

— Похоже, вы располагаете лучшей информацией, чем ваш командир, — сказал заместитель.

Мы попытались объяснить ему, что должно произойти вечером в шесть, но всё было напрасно.

— Выполняйте приказ, — сказал он. — Наша задача — прикрывать корабли, эвакуирующие армию.

— Какие корабли? — сказал Дэвид. — Какую армию?

Я был всего лишь лейтенантом, но я понимал, что должен хотя бы попытаться что-то сделать.

— Послушайте, — сказал я, — не могли бы вы получить для нас разрешение взлететь не в шесть, а, скажем, в половине шестого или хотя бы без четверти? Нам бы это очень помогло.

— Попробую, — сказал заместитель командира и ушёл. Неплохой он был малый всё-таки.

Вернулся он через пять минут и помотал головой.

— По-прежнему шесть ноль-ноль, — сказал он.

— Где все эти корабли, которые мы должны прикрывать? — спросил я.

— Между нами, — сказал заместитель, — похоже, этого никто не знает. Придётся вам полетать над морем и поискать их.

Когда он ушёл, я сказал:

— Вот что я сделаю. В пять пятьдесят пять я буду сидеть в своей кабине на самом конце взлётной полосы с работающим двигателем и ждать сигнала. Потом пулей сорвусь с места.

— А я сразу за тобой, — сказал Дэвид. — Думаю, если нам повезёт, мы уберёмся ещё до их появления.

Без пяти шесть я сидел наготове в своём «харрикейне» с работающим двигателем в самом конце взлётной полосы. Дэвид сидел рядом, готовый тут же последовать за мной. Штабной офицер стоял на земле чуть поодаль, поглядывая на свои наручные часы. Пятеро других лётчиков тоже уже выводили свои самолёты из-под оливковых деревьев.

Ровно в шесть штабной офицер поднял руку, и я дал газ. Через десять секунд я уже был в воздухе и направлялся к морю. Оглянувшись, я заметил Дэвида, который летел неподалёку от меня. Он догнал меня и пристроился с правого борта, едва не задевая моё крыло. Через минуту я посмотрел назад, рассчитывая увидеть за нами остальные пять «харрикейнов». Их не было. Дэвид тоже оглядывался. Потом он посмотрел в мою сторону и покачал головой. Переговариваться мы не могли, радиостанции не работали. Но надо было выполнять приказ, так что мы продолжали полёт над морем. Обогнули дымящийся транспорт, чтобы он случайно не взорвался прямо под нами, и полетели дальше на поиски кораблей Королевского военного флота.

Мы летали над морем больше часа, но за всё это время не увидели ни одного корабля. Позже мы узнали, что главная эвакуация осуществлялась с берегов Каламата, на много миль западнее Аргоса, и «Ю-88» и «штуки» беспрестанно их бомбили. Но нам никто ничего не сказал. Мы возвращались назад, и, подлетая к Аргосскому заливу, я вдруг кое-что заметил. Это был самолёт, маленький двухмоторный самолёт, который летел по направлению к Аргосу, прижимаясь к прибрежным горам.

«Ага!» — подумал я. Немецкий разведчик. Решил провести рекогносцировку местности. Немец, кто же ещё? Кроме немецких, других самолётов в Греции не было, не считая наших «харрикейнов», а это точно был не «харрикейн». Сейчас он у меня получит, сказал я себе, снял гашетку с предохранителя и включил обзорное поле прицела. Потом открыл дроссель и ринулся прямо на двухмоторный самолётик.

В следующее мгновение я увидел «харрикейн» Дэвида, несущийся рядом в опасной близости от меня. Он отчаянно раскачивал крыльями, махал мне рукой из кабины и мотал головой из стороны в сторону. И всё время показывал на самолёт, который я собирался атаковать.

Я опять поглядел на этот самолётик. О боже, на фюзеляже — эмблема Королевских ВВС! Ещё пять секунд — и я бы открыл огонь. Но что делает маленький гражданский безоружный самолёт в зоне боевых действий? Теперь я видел, что это «хевиленд-рапид», двенадцатиместный пассажирский самолёт. Мы оставили его и направились к нашему лётному полю.

До него ещё оставалось несколько миль, когда мы увидели дым. Где чёрный, где серый, он плотным покрывалом лежал на нашем лётном поле и на оливковой роще. Я с ужасом представил, что мы увидим после приземления, если, разумеется, ещё сможем приземлиться в таком дыму.

Мы описывали круг за кругом над дымовой завесой в надежде, что она рассеется. Но ветра совсем не было. Хорошо ещё, что удалось разглядеть большой камень, который, как я помнил, обозначал начало посадочной полосы, но всё остальное было окутано дымом. Стрелка моего указателя уровня топлива в баках была на нуле, так что теперь или никогда. То же самое было у Дэвида. Он пошёл на посадку первым, из-за дыма я сразу же его потерял. Выждав шестьдесят секунд, я пошёл следом. Нешуточное дело — сажать самолёт на узкую полоску травы в густом дыму, но, ориентируясь на большой камень, я всё-таки сел более или менее куда нужно. Пока мой «харрикейн» бежал по земле со скоростью восемьдесят, потом семьдесят, потом шестьдесят миль в час, я закрыл глаза и молил Бога, чтобы не врезаться в Дэвида или в какую-нибудь преграду на пути.

Не врезался. Я остановился и сразу же вылез из кабины.

— Дэвид! — позвал я. — Ты как?

Я ничего не видел в пяти ярдах перед собой.

— Я здесь! — отозвался он. — Сейчас вылезу!

Вместе мы на ощупь добрались до лагеря. Здесь царил некоторый беспорядок, но, к нашему изумлению, земля вовсе не была завалена окровавленными трупами. Даже раненых оказалось на удивление мало.

А произошло вот что. Я взлетел ровно в шесть. Дэвид последовал за мной в одну минуту седьмого. Ещё трое успели оторваться от земли, то есть всего в воздух поднялось пять самолётов. Но когда шестой набирал скорость для взлёта, из-за оливковых деревьев выскочила свора «мессершмиттов». Во взлетавшего лётчика попала пуля, и он погиб. Седьмой выскочил из своего «харрикейна» и нырнул в траншею. Его примеру последовал весь лагерь. Там они все и сидели, согнувшись в три погибели, пока «мессершмитты» кружили над лагерем и методично расстреливали всё, что попадалось на глаза, — самолёты, палатки, бензовоз, склад боеприпасов, вёдра с маслинами и бутылки с вином.

Всё это случилось более сорока лет тому назад, но даже по прошествии времени я почти уверен, что нас семерых следовало отправить в полёт задолго до шести с заданием охранять не несуществующие военные эвакуационные корабли, а наше родное лётное поле. И произошло бы грандиозное сражение. Скорее всего, мы потеряли бы больше самолётов, но мы бы наверняка подготовились и напали на них со стороны солнца, кроме того, у нас было бы серьёзное преимущество в высоте. Возможно, мы даже многих бы сбили. С другой стороны, легко критиковать командиров задним числом, все младшие чины это любят. Не следует этим увлекаться.

Мы с Дэвидом брели по задымлённому лагерю почти вслепую. Кто-то, кажется, заместитель командира эскадрильи, кричал:

— Все пилоты сюда! Быстро! Быстро!

Мы пошли на голос и нашли заместителя командира, вокруг него собрались пилоты, появившиеся бог знает откуда. Стояли шестеро наших — всё, что осталось от нашей эскадрильи, — но кроме них я увидел ещё, наверное, десять незнакомых лиц. Сквозь дым пробирался открытый грузовичок. Он остановился возле нас. А потом заместитель командира зачитал список из пяти фамилий — это были фамилии самых старших и опытных пилотов. Ни Дэвида, ни меня в списке, ясное дело, не было.

— Вы пятеро, — приказал заместитель, — немедленно вылетаете на Крит на оставшихся «харрикейнах». Все остальные пилоты, и только пилоты, садятся в этот грузовик. На поле неподалёку отсюда вас ждёт небольшой самолёт, на котором вы покинете страну. Ничего с собой не брать, кроме бортжурналов.

Мы разбежались по палаткам за своими бортжурналами. Я поискал свой драгоценный фотоаппарат. Его нигде не было. Скорее всего, его стащил один из многочисленных греков, шатавшихся по лагерю. Кто бы он ни был, я его не винил. Теперь он сможет продать хороший цейсовский аппарат немцам, когда они придут. Но я нашёл две отснятые пленки и сунул их в карман брюк. Схватив бортжурнал, я выбежал из палатки и вместе с другими пилотами залез в грузовик.

Мы выехали из лагеря и по разбитой грунтовке докатили до небольшого поля. На нём стоял маленький «хевиленд-рапид», тот самый, который я чуть не сбил тридцать минут назад. Мы сели в него. Теперь мне стало понятно, почему заместитель командира приказал взять с собой только бортжурналы. Поле в длину не достигало и двухсот ярдов, и, когда пилот открыл дроссель и пошёл на взлёт, мы все были уверены: у него ничего не выйдет. Каждый лишний фунт груза в салоне самолёта осложнял его задачу. Перед каменной стеной в конце поля мы подскочили — и затаили дыхание, пока самолёт покачивался в воздухе. Получилось! Все приветствовали пилота радостными криками.

Я сидел у окна, Дэвид — рядом со мной. Всего двадцать минут назад нас окружали дымящиеся оливковые деревья и догорающие палатки. А теперь мы летели на высоте тысяча футов над Средиземным морем, направляясь к североафриканскому побережью. Садилось солнце, и море под нами из светло-зелёного становилось тёмно-синим.

— Садиться придётся ночью, — сказал я.

— Такому пилоту это раз плюнуть, — отмахнулся Дэвид. — Раз уж он ухитрился взлететь с крошечного поля, да ещё с такой толпой на борту, значит, он может всё.

Мы приземлились через два часа в Ливии, в Западной пустыне на освещённом лунным светом клочке песка под названием Мартин Багуш. В темноте мы отыскали грузовик, который должен был отвезти нас в Александрию, и забрались в кузов. В Александрию мы въехали на рассвете, грязные, небритые, не имея при себе ничего, кроме бортжурналов. Ни у кого не было египетских денег.

Я повёл всех девятерых молодых пилотов по александрийским улицам к особняку майора Бобби Пила и его жены — той самой богатой английской пары, которая приютила меня после госпиталя несколько недель назад. Я позвонил. Дверь открыл дворецкий-суданец. Он встревоженно уставился на толпу взъерошенных молодых людей, собравшихся у парадного входа.

— Привет, Салех, — поздоровался я. — Майор и миссис Пил дома?

Он продолжал удивлённо смотреть на нас.

— О, сэр! — наконец воскликнул он. — Это вы! Да, сэр, майор и госпожа Пил сейчас завтракают.

Я вошёл в дом и окликнул своих друзей из столовой. Пилы были замечательными людьми. Они предоставили в наше распоряжение весь дом. На всех четырёх этажах были ванные комнаты, и мы сразу ринулись туда. Откуда ни возьмись появились бритвы, мыло для бритья и полотенца. Все мы выкупались, побрились, затем уселись вокруг огромного обеденного стола и за роскошным завтраком стали рассказывать Пилам о Греции.

— Вряд ли кому-то ещё удастся оттуда выбраться, — сказал Бобби Пил. Он был слишком стар для службы в армии, но занимал какую-то высокую должность при военном штабе. — Военные моряки стараются спасти как можно больше наших солдат, — сказал он, — но им очень трудно. У них нет прикрытия с воздуха.

— Это вы нам говорите, ага, — сказал Дэвид Кук.

— Да, натворили дел, — сказал кто-то.

— Согласен, — сказал Бобби Пил. — Не надо было нам вообще лезть в эту Грецию.

Александрия

15 мая 1941 года

Дорогая мама!

Даже не знаю, что тебе рассказать. В Греции нам пришлось несладко. Хорошего мало, когда горстке истребителей приходится сдерживать половину германских ВВС. Моей машине доставалось, и не раз, но мне всегда удавалось как-то выкручиваться. Труднее всего было выбрать момент для приземления, когда немецкие истребители не бомбили наш аэродром. Потом нас перебрасывали с места на место, мы пытались прикрывать эвакуацию наших войск, прятали самолёты под деревьями и забрасывали ветками, тщетно надеясь, что враг не заметит их сверху. Во всяком случае, по-моему, хуже уже не будет…

Греческие события были лишь мелким эпизодом страшной войны, которая шла во всём мире, но для Среднего Востока они имели крайне серьёзные последствия. В ходе этой провальной кампании наши войска в Западной пустыне лишились людей и самолётов, и в итоге численность этих войск сократилась до такой степени, что на протяжении двух следующих лет наша Армия пустыни[7] терпела поражение за поражением, и в какой-то момент Роммель едва не занял Египет и весь Средний Восток. Только спустя два года Армия пустыни вновь набрала силу, выиграла Эль-Аламейнское сражение и смогла закрепиться на Среднем Востоке до конца войны.

Горстке лётчиков, уцелевших после греческой кампании, невероятно повезло. У нас почти не было шансов остаться в живых. Те пятеро, что улетели на Крит на оставшихся «харрикейнах», доблестно сражались на острове во время массированной воздушной атаки немцев. Знаю, что по крайней мере один из них, Билл Вейл из восьмидесятой эскадрильи, выжил, выбрался с острова, когда его оккупировал враг, и потом продолжал сражаться, но что произошло с остальными, мне неизвестно.

Захватив в мае 1941 года Грецию, немцы предприняли мощное вторжение с воздуха на Крит. Они взяли остров Крит, а также остров Родос и, окрылённые успехом, обратили свой взгляд на наши самые уязвимые территории Среднего Востока — Сирию и Ливан. Уязвимыми они были потому, что их контролировала мощная боеспособная профашистская армия Виши.

Все знают, сколько неприятностей доставил Британии французский флот Виши в 1942 году после падения Франции. Нашим военным морякам пришлось выводить из строя боевые французские корабли, бомбардируя их в Оране, чтобы они не достались немцам. Это известный факт. Но мало кто слышал о том, какой хаос устроила армия Виши в то же самое время в Сирии и Ливане. Вишисты фанатично ненавидели Британию и поддерживали фашизм, и, если бы немцам в тот момент удалось закрепиться с их помощью в Сирии, им бы ничего не стоило оккупировать Египет. Поэтому армию Виши надо было выгнать из Сирии, и как можно скорее.

Сирийская кампания, как она называлась, началась почти сразу же после греческой, и многочисленная армия, состоявшая из британских и австралийских войск, отправилась в Палестину воевать с омерзительными пронацистскими французами. Эта маленькая война обернулась кровавой бойней, унёсшей тысячи жизней, и лично я никогда не прощу французских вишистов за бессмысленное кровопролитие.

Прикрывать нашу армию и флот с воздуха поручили остаткам старой доброй восьмидесятой эскадрильи, и из Англии срочно доставили дюжину новых «харрикейнов» взамен потерянных в Греции. Теперь я начинал понимать, почему так важно было вытащить нас, пилотов, из греческой мясорубки, пусть даже без самолётов. На подготовку пилота уходит больше времени, чем на изготовление самолёта. Кстати, те наши греческие «харрикейны» могли принести ещё много пользы, но, к сожалению, их не удалось спасти.

Восьмидесятая эскадрилья должна была собраться в Хайфе на севере Палестины в последнюю неделю мая 1941 года. Каждый пилот должен был забрать свой новый «харрикейн» в Абу-Сувейре на Суэцком канале и лететь на аэродром Хайфы. Я обратился к командованию истребительной авиации на Среднем Востоке с просьбой, чтобы мой самолёт в Хайфу отогнал кто-нибудь другой, потому что мне хотелось доехать туда самому на собственном автомобиле. Я стал гордым обладателем девятилетнего седана марки «Моррис Оксфорд» 1932 года выпуска. Машина была выкрашена ядовито-коричневой краской цвета собачьих экскрементов и на прямой ровной дороге развивала максимальную скорость до тридцати пяти миль в час. С некоторой неохотой командование удовлетворило мою просьбу.

Через Суэцкий канал до Исмаилии ходил паром — обыкновенный бревенчатый плот, который на верёвках перетягивали с одного берега на другой. Я въехал на этот паром на машине, и меня перетащили на синайский берег. Чтобы мне позволили пуститься в длительное одинокое путешествие через Синайскую пустыню, пришлось предъявить чиновникам канистры с запасом бензина и пресной питьевой воды. Только после этого мне разрешили ехать.

Путешествие было чудесным. Впервые в жизни я за целые сутки не видел ни одного человека. Мало кому это удаётся. От канала до города Беэр-Шева на границе Палестины вела одна узкая дорога с твёрдым покрытием, пролегавшая по вязким пескам. Мне предстояло преодолеть около двухсот миль, и на всём пути не было ни деревни, ни хижины, ни шалаша, вообще никаких следов человека. Трясясь по бесплодной и безжизненной пустыне, я гадал, сколько же часов или суток придётся мне просидеть в ожидании помощи, если вдруг моя старая машина сломается.

Выяснил я это очень скоро, спустя пять часов. Мой радиатор закипел под свирепым полуденным солнцем. Я остановился, поднял капот и стал ждать, когда он остынет. Примерно через час мне удалось снять крышку радиатора и влить в него немного воды, но я понял, что ехать дальше нельзя, потому что двигатель закипит снова. Надо подождать, сказал я себе, до захода солнца.

Но опять же, я знал, что не могу ехать ночью — у меня не работают фары. А в темноте я наверняка съеду с дороги и увязну в зыбучих песках. Я видел только один выход из создавшегося положения — дождаться рассвета и мчаться к Беэр-Шеве, пока солнце опять не начнёт поджаривать мой мотор.

В качестве неприкосновенного запаса я прихватил с собой огромный арбуз и теперь отре́зал от него кусок и, выковырнув ножом чёрные семечки, с удовольствием съел сочную прохладную розовую мякоть, стоя рядом с машиной на самом солнце. Спрятаться было негде — только в машине, но она была как раскалённая печка.

Я мечтал о солнечном зонтике, о чём угодно, что отбрасывало бы хоть крошечную тень, но ничего не было. На мне были военные шорты, рубашка и синяя лётная пилотка на голове. Я нашёл тряпку, смочил её тепловатой водой и, намотав на голову, нахлобучил пилотку сверху. Помогло. Я медленно бродил по раскалённой полоске дороги и разглядывал окружавший меня пейзаж. Он был изумительный. Палящее солнце, бескрайнее небо и со всех сторон бледное море жёлтого песка — словно бы из другого мира. Вдали по правую сторону от дороги виднелись выцветшие терракотовые горы, словно облитые сверху голубой эмалью, неожиданно яркой на границе пустыни, но бледнеющей на фоне знойного неба.

Вокруг стояла оглушительная тишина. Не было слышно ни звука — ни щебета птиц, ни стрекота насекомых, — и посреди этого величественного, раскалённого неземного ландшафта я чувствовал себя богоподобным существом, словно находился на другой планете, на Юпитере, или Марсе, или в другом необитаемом месте, где никогда не вырастет зелёная трава и не расцветут красные розы.

Так я вышагивал туда-сюда по дороге, дожидаясь, пока зайдёт солнце и наступит прохладная ночь. Вдруг в песке почти у самой дороги я заметил огромного скорпиона. Это была самка, иссиня-чёрная, не меньше шести дюймов в длину, и на спине у неё, как пассажиры в открытом автобусе, сидели её детишки. Я наклонился, чтобы их сосчитать. Раз, два, три, четыре, пять… четырнадцать! И тут она меня увидела. Уверен, за всю свою жизнь она не видела ни одного человека. Она высоко задрала хвост и растопырила клешни, приготовившись встать на защиту своего семейства. Я шагнул назад, не сводя с неё глаз. Пробежав по песку, она вскоре нырнула в свою нору.

Когда солнце село, резко наступила темнота, и вместе с ней пришла благословенная прохлада. Я съел ещё один ломоть арбуза, запил водой и, устроившись поудобнее, уснул на заднем сиденье.

Выехал я затемно и через пару часов добрался до Беэр-Шевы. Потом я катил к северу через всю Палестину, миновал Иерусалим и Назарет и к вечеру, обогнув гору Кармель, оказался в Хайфе. Аэродром располагался за городом на берегу моря. Я торжественно въехал в охраняемые ворота и поставил своё древнее авто рядом с офицерской столовой — небольшой хижиной из досок и рифлёного железа.

В Хайфе было девять «харрикейнов» и столько же лётчиков, и в последующие дни у нас не было ни минуты отдыха. Нашей главной задачей была охрана военных кораблей. В Хайфе стояли два больших крейсера и несколько эсминцев, изо дня в день ходивших вдоль берега к Тиру и Сидону обстреливать вишистов, засевших в горах близ реки Дамур. И, стоило нашим кораблям выйти из гавани, как налетали немцы и начинали их бомбить.

Прилетали они с Родоса, где базировалась крупная эскадра «Юнкерсов-88», и почти каждый день мы сталкивались с этими «Ю-88» над нашими кораблями. Они летали на высоте восемь тысяч футов, и мы, как правило, их поджидали. Мы подныривали под них, стреляли по их двигателям, их передние и задние стрелки стреляли в нас, по небу метались разрывные снаряды, которыми корабли снизу отстреливались от бомбардировщиков, и если такой снаряд взрывался рядом с тобой, то самолёт подскакивал, как ужаленная лошадь.

Иногда к немцам присоединялись воздушные силы вишистов. Они летали на американских «глен-мартинах», французских «девуатинах» и «Поте-63», мы подстрелили несколько их самолётов, но они убили четырёх из наших девяти пилотов. А потом немцы подбили эсминец «Изида», и мы весь день по очереди охраняли его, отбивая атаки «Ю-88», пока наш военный буксир не оттащил его назад в Хайфу.

Однажды мы отправились бомбить самолёты вишистов на аэродроме Райяк, и когда среди бела дня спикировали на этот аэродром, то просто остолбенели, увидев у самолётов кучку девушек в ярких ситцевых платьях с бокалами в руках. Они пили с французскими пилотами, я даже разглядел бутылки вина, стоявшие на крыле одного из самолётов. Было воскресное утро, и французы явно развлекали своих подружек, показывая им самолёты, — только французы способны пригласить девушек на прифронтовой аэродром в самом разгаре войны.

На первом круге над аэродромом никто из нас не стрелял, и было очень смешно смотреть, как девицы побросали бокалы с вином и вприпрыжку побежали на высоких каблуках к ближайшему зданию. Мы сделали второй круг, но на этот раз они нас ждали и успели подготовить свою противовоздушную оборону. Наше благородство обошлось нам повреждениями нескольких «харрикейнов», включая мой. Но мы всё же уничтожили пять вражеских самолётов на земле.

Однажды утром в Хайфе командир эскадрильи отозвал меня в сторону и сказал, что в тридцати милях за горой Кармель подготовлена небольшая взлётно-посадочная площадка, которую мы могли бы использовать, если разбомбят наш аэродром в Хайфе.

— Я хочу, чтобы вы слетали туда и осмотрелись, — сказал майор. — Если не будете уверены в безопасности — не садитесь. Но если всё же сядете, потом расскажете мне, что там за поле, что оно из себя представляет. Это будет наше тайное укрытие, где нас не найдут «Ю-88».

Я полетел. Через десять минут я заметил посреди большого кукурузного поля ленточку укатанной сухой земли. С одной стороны росла плантация фиговых деревьев, и среди них стояли несколько деревянных хижин. Я приземлился, остановил самолёт и выключил двигатель.

Вдруг из фиговой рощицы и из хижин ко мне устремилась толпа ребятишек. Они окружили самолёт, подпрыгивая от возбуждения, кричали, хохотали и показывали на него пальцами. Их собралось не меньше пятидесяти. Потом появился высокий бородатый человек, подошёл к детям и велел им держаться подальше от самолёта. Я вылез из кабины, а человек шагнул ко мне и протянул руку.

— Добро пожаловать в наше маленькое селение, — сказал он с сильным немецким акцентом.

Я видел немало англоговорящих немцев в Дар-эс-Саламе, поэтому сразу узнал этот акцент. А в то время при виде любого человека, в котором было хоть что-то немецкое, в голове начинали звонить тревожные колокольчики. Более того, по словам командира эскадрильи, место это секретное — и вдруг меня торжественно встречают пятьдесят орущих детей во главе с бородатым великаном, который выглядит, как пророк Исайя, а говорит, как Гитлер. Неужели я что-то перепутал?

— Не думал я, что кому-то известно это место, — сказал я бородатому.

Тот улыбнулся.

— Мы сами убрали кукурузу и помогли раскатать полосу, — сказал он. — Это наше поле.

— Но кто вы? И кто эти дети? — спросил я.

— Мы — еврейские беженцы, — сказал он. — Все эти дети — сироты. Это наш дом.

У него были невероятно яркие глаза. Чёрный зрачок казался крупнее, чернее и ярче, чем у других людей, а радужная оболочка вокруг зрачков была пронзительно голубой.

Дети пришли в восторг при виде настоящего самолёта-истребителя, они навалились на него и стали крутить руль высоты на хвосте.

— Нельзя! — закричал я. — Не трогайте самолёт! Отойдите, пожалуйста! Ещё сломаете что-нибудь!

Человек что-то резко сказал детям по-немецки, и они отскочили от самолёта.

— Беженцы откуда? — спросил я. — И как вы сюда попали?

— Хотите чашечку кофе? — предложил он. — Пойдёмте в мою хижину. — И подозвав трёх мальчиков постарше, велел им охранять «харрикейн». — Ваш самолёт в надёжных руках, — заверил он меня.

Следом за ним я вошёл в маленькую хижину, стоявшую среди фиговых деревьев. Там была темноволосая молодая женщина, бородач сказал ей что-то по-немецки, но не представил меня. Женщина набрала в кастрюльку воды из ведра, зажгла примус и поставила воду для кофе. Мы с хозяином сели на табуреты у простого стола. На столе лежала буханка хлеба, судя по всему, домашней выпечки, и нож.

— Вы удивились, увидев нас тут, — сказал бородач.

— Да, — сказал я. — Я вообще не ожидал здесь кого-то встретить.

— Нас много по всей стране, — сказал бородач.

— Простите, — сказал я, — но я не понимаю. Нас — это кого? Кто вы?

— Еврейские беженцы.

Я в самом деле не понимал. Последние два года я прожил в Восточной Африке, а в те времена британские колонии были оторваны от жизни и варились в собственном соку. Местная газета, которую мы читали за неимением ничего другого, даже не упоминала о гонениях на евреев, устроенных Гитлером в 1938 и 1939 годах. Я понятия не имел о величайших в мировой истории массовых убийствах, которые тогда совершались в Германии.

— Это ваша земля? — спросил я у него.

— Нет пока, — сказал он.

— Вы хотите сказать, что надеетесь её купить?

Он поднял на меня глаза и на какое-то время замолчал. Потом сказал:

— Земля эта сейчас принадлежит одному палестинскому землевладельцу, но он разрешил нам тут жить. И позволил обрабатывать некоторые поля, чтобы мы сами могли выращивать для себя еду.

— И куда вы отправитесь потом? — не унимался я. — Вы и ваши сироты?

— Никуда, — усмехнулся он в бороду. — Мы останемся здесь.

— Значит, вы станете палестинцами, — сказал я. — Или уже стали?

Он опять усмехнулся — наверное, его забавляла наивность моего вопроса.

— Нет, — ответил он, — не думаю, что мы станем палестинцами.

— А что же тогда вы будете делать?

— Вы — юноша, летающий на аэропланах, — сказал он. — Вы вряд ли сможете понять наши проблемы.

— Какие проблемы? — спросил я.

Женщина поставила на стол две кружки кофе и банку сгущённого молока с двумя дырочками сверху. Бородач накапал мне немного молока из банки и размешал единственной ложкой. Потом накапал себе и отхлебнул из чашки.

— У вас есть страна, в которой вы можете жить, и она называется Англией. Следовательно, у вас нет проблем.

— Нет проблем! — возмутился я. — Англия сражается не на жизнь, а на смерть, одна практически против всей Европы! Мы воюем даже с вишистами, вот почему мы здесь, в Палестине! Чего-чего, а проблем у нас хватает!

Я немного разозлился. Меня возмутило, что этот человек сидит в своей фиговой роще и заявляет, что у меня нет проблем, когда в меня стреляют каждый божий день.

— К примеру, — сказал я, — для меня сейчас проблема — остаться в живых.

— Это совсем маленькая проблема, — заявил бородач. — Наша гораздо больше.

Я онемел от изумления. Похоже, его ничуть не трогала война, в которой мы сражались. Его волновало лишь то, что он называл «своей проблемой», и я никак не мог понять, в чём же она состоит.

— Вам всё равно, победим мы Гитлера или нет? — спросил я.

— Конечно, не всё равно. Победа над Гитлером имеет огромное значение. Но это лишь вопрос месяцев или лет. С точки зрения истории, это очень короткая война. Только это война Англии. Не моя. Моя война продолжается со времён Христа.

— Я вас совсем не понимаю, — сказал я. Я начинал думать, что он сумасшедший. Он ведёт какую-то свою войну, и она отличается от нашей?

Я до сих пор вижу ту хижину и бородатого человека с ясными пронзительными глазами, говорящего загадками.

— Нам нужна родина, — говорил он. — Нам нужна своя собственная страна. Даже у зулусов есть страна. А у нас — нет.

— Вы хотите сказать, что у евреев нет страны?

— Совершенно верно, — сказал он. — И что нам пора её иметь.

— Но как вы раздобудете себе страну? — недоумевал я. — Все страны заняты. В Норвегии живут норвежцы, в Никарагуа живут никарагуанцы. И везде так.

— Посмотрим, — сказал бородач, прихлёбывая кофе. Темноволосая женщина мыла посуду в тазике на другом маленьком столике, стоя к нам спиной.

— Вы могли бы поселиться в Германии, — расщедрился я. — Когда мы победим Гитлера, может быть, Англия отдаст вам Германию.

— Нам не нужна Германия, — сказал бородач.

— Какая же страна вам нужна? — спросил я, демонстрируя ещё большее невежество.

— Если вы очень сильно захотите, — сказал он, — и если что-то вам очень-очень нужно, вы обязательно это получите. — Он встал и похлопал меня по спине. — Вам ещё многое предстоит узнать, — сказал он. — Но вы хороший мальчик. Вы сражаетесь за свободу. Как и я.

Мы вышли из хижины, и он проводил меня по рощице фиговых деревьев, усыпанных маленькими незрелыми плодами, до самолёта. Дети по-прежнему крутились вокруг моего «харрикейна», глядя на него восхищёнными глазами. В Каире я купил новый фотоаппарат «Цейс» взамен пропавшего в Греции. Я остановился, чтобы сфотографировать детей перед самолётом. Бородач осторожно протискивался сквозь толпу ребятни, ласково гладил их по головам и улыбался. На прощание он пожал мне руку и сказал:

— Не считайте нас неблагодарными. Вы занимаетесь благородным делом. Удачи вам.

— Вам тоже, — сказал я, сел в кабину и завёл двигатель.

Вернувшись в Хайфу, я доложил, что лётная полоса выглядит вполне пригодной и что там много детей, с которыми смогут играть пилоты, если, конечно, мы когда-нибудь туда переберёмся.

Три дня спустя «Ю-88» всерьёз взялись за Хайфу и бомбили её почти без перерывов, поэтому мы переправили свои «харрикейны» на кукурузное поле, и нам поставили большую палатку среди фиговых деревьев. Мы провели там несколько дней и прекрасно поладили с детьми, но высокий бородач при виде всех нас, наоборот, замкнулся и держался обособленно. Он больше не откровенничал со мной, как при первой встрече, да и с остальными почти не разговаривал.

Крошечное поселение еврейских сирот называлось Рамат-Давид. Так записано у меня в бортжурнале. Есть там что-то сегодня или нет, я не знаю. Позже я отыскал похожее название на карте, но в другом месте, много южнее.

Я провёл в Хайфе ровно четыре недели и летал по весьма напряжённому графику (согласно моему бортжурналу, 15 июня я совершил пять вылетов и пробыл в воздухе в общей сложности восемь часов и десять минут), когда вдруг у меня начались страшные головные боли. Боль сжимала голову во время каждого полёта и во время воздушного боя с врагом. Она наваливалась на меня на крутых виражах и при резкой смене направления, то есть когда тело подвергалось сильной гравитационной нагрузке. Боль словно пронзала меня ножом. Несколько раз я от боли ненадолго терял сознание.

Я доложил об этом врачу эскадрильи. Он ознакомился с моей медицинской картой и мрачно покачал головой. Моё состояние, сказал он, вне всяких сомнений, является результатом тяжёлых ранений головы, которые я получил, когда мой «гладиатор» упал в Западной пустыне, и теперь мне никак нельзя летать на истребителе. В противном случае, сказал он, я могу потерять сознание в воздухе и тогда погибну сам и погублю самолёт.

— И что теперь? — спросил я у врача.

— Вас спишут по инвалидности и отправят домой в Англию, — ответил он. — Мы больше не сможем использовать вас здесь.

Я собрал вещевой мешок и попрощался со своим доблестным другом Дэвидом. Он остался в эскадрилье после окончания Сирийской кампании. Много месяцев провёл он в Западной пустыне, сражаясь на своём «харрикейне» с немцами. Он получил награду за отвагу. А потом он погиб.

Я повёл свой старенький «Моррис Оксфорд» назад в Египет, и на этот раз в Синайской пустыне было прохладнее. Я пересёк пустыню за семь часов, остановившись только раз, чтобы долить бензин.

Вскоре я поднялся на борт роскошного французского трансатлантического лайнера «Иль-де-Франс», который теперь использовали для перевозки войск. Мы пошли на юг к Дурбану, там я пересел на другой войсковой транспорт, название которого не помню. Мы зашли в Кейптаун, а оттуда направились на север, к Фритауну в Сьерра-Леоне.

Там я сошёл на берег и накупил буквально целый мешок лимонов и лаймов для родных в Англии, живущих по карточкам. Ещё один мешок я доверху набил сахаром, шоколадом и банками с мармеладом — как мне было известно, дома ничего этого не достанешь.

Во Фритауне, в небольшой лавочке, я увидел отрезы роскошного довоенного французского шёлка и купил всем сёстрам на платья.

Путешествие из Фритауна в Ливерпуль оказалось опасным. Наше судно то и дело атаковали немецкие подводные лодки, а также дальнобойные «фокке-вульфы» — немецкие бомбардировщики, прилетавшие с запада Франции, и все военнообязанные на борту были закреплены за ручными пулемётами и зенитками «бофорс», которых на верхней палубе было множество. Мы палили по тяжёлым «фокке-вульфам», когда они проносились над нашими головами, и время от времени, если нам казалось, что из воды высовывается перископ, мы палили по нему тоже. Каждый день на протяжении двух недель я думал, что наш корабль потопят либо бомбы, либо торпеды. На наших глазах три других корабля из нашего каравана пошли ко дну, и нам пришлось остановиться, чтобы подобрать уцелевших, а однажды бомба взорвалась рядом с кораблем, окатив всё судно водой, и мы вымокли до нитки.

Но нам сопутствовала удача, и через две недели плавания, чёрной сырой ночью в начале осени мы вошли в Ливерпульский порт. Я сразу же сбежал по трапу и помчался искать телефонную будку, не пострадавшую во время бомбёжек. Когда я наконец нашёл работающий телефон, то буквально трясся от возбуждения при одной мысли, что сейчас я буду говорить с мамой — в последний раз мы разговаривали три года назад. Она не знала, что я еду домой, цензор не разрешал писать такие вещи в письмах, и сам я вот уже несколько месяцев ничего не слышал о своих родных. Письма из Англии не доходили до Хайфы.

Я попросил междугороднего оператора соединить меня с моим старым номером в Кенте. После небольшой паузы телефонистка сказала, что этот номер уже несколько месяцев отключен. Я попросил её поискать через справочную службу. Нет, сказала она, ни в Бексли, ни в других городах графства Кент нет абонентов по фамилии Даль.

Судя по голосу, телефонистка была почтенной пожилой дамой. Я рассказал ей, что три года пробыл за границей и сейчас разыскиваю мать.

— Наверное, она переехала, — сказала телефонистка. — Видимо, ей пришлось перебраться вместе со всеми в другое место — из-за бомбёжек.

Телефонистка тактично не стала говорить, что мои родные могли вообще погибнуть под бомбами, но я знал, о чём она думает, а она, вероятно, догадывалась, что я думаю о том же.

Я стоял в телефонной будке, прижимая трубку к уху, и думал, что скажу маме, если мне повезёт и меня с ней всё-таки соединят. Через какое-то время в трубке снова раздался голос телефонистки:

— Я нашла одну миссис Даль. Миссис С. Даль, она в Грендон-Андервуде. Это она?

— Да нет, — сказал я. — Вряд ли. Но большое вам спасибо за хлопоты.

Хотя на самом деле мне следовало сказать: «Давайте попробуем, вдруг повезёт», — потому что, как оказалось, это и был новый мамин адрес.

Когда на их дом в Кенте упала бомба, все они — мама, две моих сестры и четыре собаки — благоразумно прятались в погребе. Выбрались они оттуда наутро, увидели на месте дома развалины и, недолго думая, втроём вместе с собаками погрузились в маленький семейный «Хиллман Минкс» и через Лондон выехали в графство Бакингемшир. Там они медленно колесили по деревушкам, высматривая дом с вывеской «Продаётся». В крошечной деревушке Грендон-Андервуд, в десяти милях к северу от Эйлсбери, они увидели белый коттедж с соломенной крышей — на изгороди висела дощечка, которую они искали. У матери денег на такую покупку не было, но у одной из моих сестёр имелись кое-какие сбережения, она тотчас купила дом, и они переехали.

Я ничего об этом не знал тем тёмным промозглым вечером в ливерпульских доках.

Я вернулся на корабль, забрал свой вещевой мешок и два мешка с лимонами, лаймами и мармеладом и, пошатываясь под их тяжестью, побрёл на вокзал и купил билет на лондонский поезд. Всё следующее утро я просидел у окна, в изумлении глядя на зелёные английские поля. Я и забыл, как они выглядят. После пыльных равнин Восточной Африки и песчаных пустынь Египта они казались неестественно, невозможно зелёными.

Мой поезд добрался до Лондона только к ночи. На Юстонском вокзале я закинул свои мешки на плечо и потащился по тёмным разрушенным улицам в сторону Вест-Энда. На Лестер-сквер я как-то умудрился отыскать в темноте маленькую невзрачную гостиницу. Войдя, я попросил у хозяйки разрешения позвонить по телефону. Форма Королевских ВВС и крылышки на кителе открывали все двери в Англии 1941 года. Битву за Британию выиграли истребители, а теперь уже и бомбардировщики наносили серьёзный ущерб Германии. Хозяйка поглядела на крылышки и сказала, что, разумеется, я могу воспользоваться её телефоном.

Когда я взял в руки телефонную книгу Лондона, меня вдруг осенило. Я нашёл фамилию своей старшей сестры по отцу, которая была замужем за биохимиком, профессором А. А. Майлзом (тем самым, что однажды курил «козий табак», как это описано в моей книге «Мальчик»). Они жили в Лондоне. Я нашёл их номер и позвонил. Сестра подняла трубку. Когда изумлённые возгласы наконец смолкли, я спросил у неё, где мама и сёстры. В графстве Бакингемшир, ответила сестра. Она сейчас же позвонит маме и сообщит ей сногсшибательную новость.

— Не надо, — остановил её я. — Лучше дай мне её номер. Я сам ей позвоню.

Сестра продиктовала мне номер. Ещё она сказала мне, что переночевать я могу у неё, и я записал её адрес в Хэмпстеде.

— Попробуй поймать такси, — сказала она. — Если у тебя нет денег, мы расплатимся с шофёром, когда ты приедешь.

Я согласился.

Потом позвонил маме.

— Алло, — сказал я. — Это ты, мама?

Она сразу узнала мой голос и замолчала, пытаясь справиться со своими чувствами. Мы не виделись три года и за всё это время ни разу не разговаривали.

В те времена люди не могли звонить друг другу из дальних стран, как сейчас. А три года — срок немалый, если ждёшь единственного сына, который летает на самолётах-истребителях в Западной пустыне и в Греции.

Восемь месяцев назад на пороге своего коттеджа она увидела деревенского почтальона с жёлтым конвертом в руке. Все жёны и матери жили в страхе, что однажды к ним в дверь постучится почтальон с таким письмом из военного ведомства. Многие не хотели даже открывать конверт. Они боялись, что в нём окажется лаконичное послание Министерства обороны: «С прискорбием извещаем Вас о том, что Ваш муж (сын) погиб в бою…» Они оставляли конверт на столе, чтобы его открыл кто-то другой. Мать отложила конверт и стала ждать, когда вернётся с работы одна из её дочерей, которая водила грузовик. Тогда они вдвоём уселись на диване, моя сестра открыла конверт и развернула лист бумаги.

«С сожалением сообщаем, — прочитали они, — что Ваш сын ранен и находится в госпитале в Александрии».

Облегчение было безмерно.

— Я бы что-нибудь выпила, — сказала тогда мама.

Сестра извлекла из буфета драгоценную бутылку — спиртное в те времена было практически невозможно купить, — и они обе сделали по хорошему глотку крепкого неразбавленного джина.

— Это действительно ты, Роальд? — прозвучал в трубке тихий мамин голос.

— Я вернулся, — сказал я.

— Как ты?

— Нормально, — сказал я.

Опять наступила пауза, и я услышал, как мама что-то шепчет, по-видимому, одной из моих сестёр.

— Когда мы тебя увидим? — спросила она.

— Завтра, — сказал я. — Как только возьму билет на поезд. Я везу вам лимоны, лаймы и мармелад. — Я не знал, что ещё сказать.

— Постарайся взять билет на утренний поезд.

— Так точно, — сказал я. — На самый ранний.

Я поблагодарил хозяйку гостиницы, которая слышала весь разговор, сидя рядом с телефоном за маленьким столиком, вышел на улицу и попытался поймать такси. Я стоял в кромешной темноте у гостиницы на Лестер-сквер, и вдруг ко мне подошли пятеро солдат.

— Гляди-ка, офицер, будь он проклят! — крикнул один. — Сейчас мы его отделаем!

Меня окружили злобные пьяные физиономии, к моему лицу уже потянулись кулаки, как вдруг один заорал:

— Эй, стой! Это же ВВС! Он лётчик! У него крылышки… чёрт, пошли отсюда!

Они развернулись и растворились во мраке.

Меня потрясло, что толпа пьяных солдат рыщет по тёмным улицам Лондона в поисках офицеров, которых можно «отделать».

Такси так и не появилось, и я снова взгромоздил неподъёмные мешки на плечи и зашагал по направлению к Хэмпстеду. От Лестер-сквер путь неблизкий — даже без трёх огромных мешков, — но я был молод, силён, возвращался домой и, если надо, готов был прошагать хоть сотню миль.

До дома сестры я добрался часа за два. Она радостно встретила меня, я вручил ей в подарок часть лимонов, лаймов и мармелада, а потом с удовольствием рухнул на кровать.

Рано утром они отвезли меня на вокзал Мэрилебон, и я сел на поезд до Эйлсбери. Дорога заняла час с четвертью. В Эйлсбери я нашёл автобус, который, как заверил меня шофёр, проедет прямо через деревню Грендон-Андервуд. Всю дорогу я то и дело спрашивал сидевшего рядом старика, скоро ли Грендон-Андервуд.

— Подъезжаем, — наконец сказал он. — Так себе деревушка. Несколько домиков да пивная.

Я заметил маму за сто ярдов. Она терпеливо стояла у калитки, дожидаясь автобуса, и я точно знал, что она стоит здесь уже часа два, с тех пор как прошёл самый первый автобус. Но что такое час, два или даже три по сравнению с трёхлетним ожиданием?

Я махнул шофёру, чтобы он остановился перед калиткой, и слетел с подножки автобуса прямо в мамины объятия.

U. N. Savory, unsavory (англ.) — противный, неприятный.

Майор Гриффитс цитирует Джона Китса (перевод Б. Л. Пастернака).

Чаккер, чакка — период в игре в поло.

Английский галлон равен 4,54 литра.

В авиационной миле, как и в морской, 1852 метра (а в сухопутной миле — 1609 метров).

В мае-июне 1940 года части Британского экспедиционного корпуса, блокированные немецкими войсками, были срочно и с большими потерями эвакуированы из Дюнкерка (Франция) на Британские острова.

Армия пустыни — так называлась 8-я британская армия в Северной Африке во время Второй мировой войны.