Ну и духотища сегодня…

Дребезжащий вентилятор, что застыл в углу моей грязной кухни, только всё усугубляет, дуя на меня жарким воздухом словно фен. За металлической сеткой защитного кожуха, пластиковые лопасти напоминают мне дворовых птиц, пойманных и запертых в клетке. Без еды, без воды. Они бьются раз. Они бьются два. Они бьются в решётку всегда. Без настоящего и без будущего. Каждый божий день!

Когда всё закончится, я открою защитный кожух, ослаблю винт крепления лопастей. Вытащу вентилятор в окно и включу его на полную мощность. Встану на подоконник и улечу следом.

Свобода. Но пока, надо завершить начатое.

Таблетки закончились еще два дня назад, и вы знаете, я прекрасно себя чувствую.

Я стою на коленях, на потрескавшемся линолеуме, усеянного липкими пятнами жира и свежей кровью, текущей тёплой струйкой к моим побелевшим от напряжения пальцам ног.

Я пилю. Пилю усердно, полностью отдаваясь процессу, и потому — на время я не смотрю. Успел отпилить от этого нудного хрена руку и ногу; попилить их пополам и закинуть в ванну. Какой же я грязнуля — заляпал всё вокруг, да так, что успел поскользнуться в коридоре и ебнуться прямо на копчик. Пиздец было больно! Надо быть аккуратнее, а то тот острый угол кухонного стола так и шепчет мне, мол, давай, подойди ближе и со всей силой насадись на меня.

Сейчас я пытаюсь отпилить указательный палец этого гондона, но не потому что так практичнее для сокрытия тела. Нет. Всё дело в принципах. Принципы — это и есть наше проявление личности, помогающее нам быть тем, кем мы являемся, а не тем, кем нас хотят видеть. И проблема того мудозвона была в том, что когда он заглядывал мне в глаза — он высматривал другого меня, полностью игнорируя принципиальную позицию моей проблемы. И тыкать в меня пальцем и усираться, что я плохо выполняю свою работу — как раз и было нарушением моих принципов. Своё дело я знаю хорошо, в отличие от этого любителя дорогих одеколонов, даже не пытающегося разобраться в простейших нюансах и тонкостях моего ремесла.

Как же душно. Я уже стянул майку, портки. Снял трусы, но пот продолжает стекать тонкими струйками по моему телу. Мне хочется подбежать к вентилятору и нахуй его переломить, ударив об стену! Но нельзя. Он гонит в коридор всю ту вонь, что исходит от худощавого тела, валяющегося на полу моей кухни.

Капля пота скользит по моей груди, скатывается на живот, смешивается в пупке с каплями крови и стекает на мой член, смотрящий своим концом на потрескавшийся линолеум, который уже давно просится на помойку. Но всё никак. Ну, вы знаете как бывает: то нет времени, то нет денег, то еще чего пошло пиздой и вам уже нет дела ни до какого ремонта. В жопу ремонт! Мои не родившиеся дети соберут стройматериалы во влажных лесах и сделают свой ремонт, как в рекламах с “идеальными” семьями, встречающих искусственное утро в студийных комнатушках 2 на 2.

С конца капает на пол.

Кстати, что там по телеку.

Я беру со стола обёрнутый в целлофан пульт, и начинаю щёлкать каналы.

Херня…

Ебучая реклама…

На зернистом экране появляется дряхлая телеведущая и сообщает новости: …его кончина — трагедия для целого поколения. Трагедия для всех!

Да, жаль мужика… Но ничего не поделаешь, бывает. Живём один раз!

Щёлкаю дальше, и плоская телеведущая в строгом пиджаке и длинными волосами с радостью заявляет: целая сеть ресторанов уходит из нашей страны…

Бедные жирдяи, придётся пересесть на рис и гречку, а вместо коки пить “трахун”! Если меня спросят, что я считаю кидаловом века — я отвечу так: МАКДОНАЛЬДС! Вот так взять и оттяпать целую сеть ресторанов у чужой страны — это вам не мелких автомобильных дилеров нагибать!

Щелкаю дальше, и вижу нелицеприятное зрелище, от которого меня передёргивает:

Старый пердун подносит свои сухие губы к уху совсем юного мальца и произносит: Умница! Видно, что паренёк уже весь взмок от напряжения. Его грудь неподвижна, видимо задержал дыхание, чтобы не чувствовать вонь, исходящую от старикана, который всё никак не угомонится — и задаёт новый вопрос, от которого прыщавый подросток, да и вся трибуна, установленная полукольцом в студии, приходит в возбуждение. Ребята тянут руки, выёбываясь своими знаниями друг перед другом, а наш потнявый дружок свесил нос. Сразу понятно — ответ он не знает!

Готовиться надо было ночью, а не наяривать на глянцевый журнал! Ну, сейчас он получит по полной программе!

Скрепя дорогим костюмом, старикан скрещивает руки на груди, оставляя торчать микрофон из подмышки словно хер, и пытается сунуть его пареньку в рот, желая услышать ответ. Он знает, что тот не знает нихуя, но продолжает наседать, пытаясь выставить мальчугана распиздяем. Старикан растягивает губы, демонстрирую пожелтевшие от никотина зубы, и произносит: Плохо! Затем окидывает взглядом студию и, найдя новую жертву (ей оказывается рыжеволосая девчуля с двумя длинными косами, за которыми скрывается только-только появившаяся грудь), быстро к ней подбегает. Тычет свой чёрный микрофон ей в рот и, когда слышит правильный ответ, закатывает глаза в неистовом удовольствии. Не удивлюсь, если у него в брюках на месте карман — дыры, для лёгкого проникновения тёплой ладони к своему сморщенному члену.

Ёбаная реклама! На самом интересном!

Моя фантазия делает аборт на то, что может происходить в студии, но меня всё равно мучает вопрос: зачем старик так поступает? Да потому что советский союз подарил нам множество скупых на фантазию талантов. Ни тебе плейбоя, ни тебе VHS кассет с порнушкой, которые мы находили на полках у предков. Даже стакана с обнажающейся пышногрудой тёлкой от кипятка и того не было.

НЕ БЫЛО

НИ

ХУ

Я

Что видели, на то и дрыгали. Друг как-то историю рассказал. Пришёл он домой и сразу к деду, проведать — живой тот или нет. Слышит, тот пыхтит, страстно так, с придыханием. Он быстро подходит к двери, а она приоткрыта — сквозь маленькую щёлку видно было всю комнату. Но что-то его остановило быстро распахнуть дверь, ворваться в комнату и начать спасать деда. Он прильнул к щели, задержал дыхание, и от увиденного чуть не блеванул. В душной комнате, сидя со спущенными штанами в вельветовом кресле, без кондиционера, без глобального потепления, и без озоновой дыры, обливаясь липким потом, дед наяривал свою кочерыжку, не отрывая глаз от черно-белой фотографии. Тогда друг не смог разглядеть изображение, был увлечён другим. Но когда дед вышел справить нужду, друг зашёл к нему в комнату и нашёл ту самую фотографию под подушкой. На ней Брежнев целовался с Хонеккером. Тогда он и блеванул.

Всё, реклама кончилась — продолжаем!

Рыжая девчуля выходит на центр студии, сменяя нашего распиздяя, и уже всё внимание приковано исключительно к её персоне. Оператор наводит объектив, фокусируясь на бледноватом девичьем лице, но берёт чуть ниже, обрезая ей лоб. С экрана на меня смотрят голубые глаза, блестящие брекеты и торчащие соски на чёрной облегающей кофте, словно угри на блестящей коже. Облизнув губы, морщинистый хер приближается к ней. Встаёт вплотную, прижимаясь своими брюками к её атласной юбке достающей до колен, открывает рот и шепчет ей на ухо: Умница!

С конца капает на пол.

Всё! Хватит смотреть это дерьмо! Мне тошно от одной мысли, что у этих детей не было детства! Вместо телика и приставки у них был кожаный ремень и прыгалки, а вместо хорошего друга — репетитор, дрюкавший их голову ежедневно!

Я вырубаю телик и швыряю пульт на стол. Хорошее детство — хорошая музыка. У меня было хорошее детство, и поэтому я говорю:

— Олеся, вруби Земфиру.

Женский, прокуренный голос наполняет кухню, вырываясь из пористой пластиковой коробочки, пылящейся на холодильнике.

Музыка у неё отличная, но на неё я бы не залез. Нет, она хороша, красивая баба, но нет. Не залез. Костлявая, словно на скелет натянули куриную кожу. А вот на эту… как там её зовут то… Забыл! Ну, она еще поёт: “Я твой краж, что-то там — охуительный мираж… Ага, она самая! Смекаешь! Вот на неё я бы с превеликим удовольствием запрыгнул бы, и такой бы краж устроил! Закражил бы все входы и выходы, а в самом конце спустил бы на её слипшиеся от пота волосы. Я уверен, что от Земфиры пахнет терпким запахом никотина, а от моей Кражи — наливными яблоками.

Люблю яблоки и ненавижу, когда от женщины пахнет табаком! Фу! От курящих баб исходит такой запах, словно на твою подушку рядом с твоим носом легла дворняга, повернувшись к тебе задом.

Фу!

Я беру со стола пачку сигарет. Чтобы не заляпать кровью белые палочки смерти, достаю их губами. Прикуриваю. Набираю легкие до предела и спускаю дым через нос.

Что-то я уже подзаебался, но частые перекуры делать нельзя.

Из окна доносится запах раскалённого асфальта и пердежа малолитражных машин. А еще доносится ругань, вспыхнувшая в какой-то суете. Любопытство подводит меня к окну. Отодвинув белёсую полупрозрачную занавеску…

БЛЯТЬ, ЗАЛЯПАЛ КРОВЬЮ, СУКА!

Откинув грязную занавеску, я одним глазком выглядываю из окно. Возле моего белого фургона, стоящего у подъезда, припарковался фургон посерьёзнее. Большой, чёрный, блестящий. Рядом трутся двое: громко спорят. Один из них подходит к боковой двери фургона и откидывает её в бок. Люди в чёрной форме, с автоматами наперевес, вытекают из машины густым маслом, и, под топот дюжины ботинок, втекают в мой подъезд.

Вот блядь! Неужели нашли! Быстро работают, хотя это было ожидаемо. Не надо было его убивать в его собственном кабинете. Ладно, надо торопиться!

Словно прочитав мои мысли, Земфира начинает мне подпевать.

С пола я поднимаю пилу для отпиливания толстых веток. Лобзик подвёл. Думал смогу без проблем отпилить им пальцы, но эти дерьмовые лезвия из комплекта не прожили и часу. Хорошо, что купил пилу — продавец посоветовал, услыхав, что я собираюсь пилить ветки дуба. Стеклянные глаза долго изучали меня сквозь толщу перегара вырывающегося из его пор на лице, а потом он пробубнил: Такой хуйней не отпилите! Дуб — дерево хуй сломаешь! Возьмите рычажную ножовку — не пожалеете!

Спасибо тебе, добрый человек! Дуб я сломал, с гнильцой оказался, а вот ветки, сука, крепкие, но рычажная ножовка знает своё дело.

Его рука чуть тёплая. Я беру её за запястье и кладу ладонью на стопку книг так, чтобы указательный палец свисал. Всё, что я хочу — отпилить этот палец и вставить ему в жопу. Злость еще бурлит во мне, словно лава в проснувшемся вулкане. Никто! Слышите! Никто не смеет тыкать в меня пальцем и называть конченным мудаком!

Со всей силой я наступаю ему на ладонь. Лезвие пилы слегка утопает в коже у основания пальца. Прицелившись, я начинаю пилить, периодически задевая обложки книг и его средний палец, дрыгающийся при каждом нажиме. Рву кожу, мясо: капли крови окропляют мою ногу, мой конец, усеивают живот кровавой ветрянкой. Красивый эффект. Художники еще называют его — звёздное небо. Берете кисть, макаете в краску, а затем, с нажимом, проводите пальцем по щетине. Щетина быстро выпрямляется, выстреливая каплями в холст. Так можно нарисовать звёздное небо. Моё небо сегодня багрового цвета.

С конца капает на пол.

От сигареты отламывается нарост пепла, а из носа вытекает дым.

В дверь постучали, спустя минуту начали долбить.

Мать у меня была еще тем параноиком. Всё боялась, что какой-нибудь извращенец вломиться в нашу квартиру посреди ночи и изнасилует её, а потом и меня. И вот чтобы обломать насильника, она поставила самую дорогущую дверь. Кидая сальные взгляды на мамашу в халате, монтажники обливались потом, устанавливая нашу дверь. Дверную раму поднимали впятером. Свёрла раскаливались до кросна, углубляясь в бетон на 30 сантиметров. Повсюду пыль и недовольные соседи, осмелившиеся позвать местного участкового. Но оно того стоило. Когда все вопросы были решены, мы стали жить внутри “банковского сейфа”, закрывающегося исполинской дверью толщиною с футбольный мяч.

— Не бойся, пацан, — сказал тогда монтажник, ныряя с мамой в комнату, — выдержит выстрел из танка!

Я вспомнил его слова, почувствовав новый удар в дверь.

Минут 20 продержится — мне хватит. Спасибо, мама! Хотя, какая она мне мать… Чужая женщина, забравшая меня с улицы моего маленького городка, переживающего не лучшие времена. Тот день я запомнил на всю жизнь.

Тогда там, в том городке, мы сжигали тела мёртвых горожан на детской площадке. Ага. И возле школы. И возле продуктового магазина, где уже вторую неделю, из-за войны, не было тех самых продуктов, а тело тёти Клавы — продавщицы, угощающую меня конфетами — положили в самый низ, на свежеспиленные бревна. Беззубый мужчина говорил тогда, что если этого не делать — мы задохнёмся от вони, земля будет отравлена, а мухи разнесут заразу на тысячи километров.

В тот день очередное стерилизационное сожжение устроили у подножья пятиэтажки, уставившейся на сгущавшуюся толпу выгоревшими в чернь оконными рамами. Когда запахло жареным мясом, а языки пламени вылизывали стену дома — с пятого этажа сорвалась бетонная плита — тяжёлый кусок чей-то квартиры. Словно самолёт пикирующий носом в землю, она обрушилась на обугленные тела и разнесла их в клочья. Просто, все в хлам. В труху. Пепел взмыл в воздух вместе с яркими огоньками, скрыв за собой остов разрушенного дома. Толпа ахнула, уставившись на почерневшее небо, изредка пропускавшее тонкие лучи солнца.

Я открываю рот и ловлю языком парящие в воздухе хлопья, представляя себе снег, обрушившийся на город в середине лета.

И тут ко мне подходит этот потный хряк и отвешивает мне подзатыльник! Тычет в меня пальцем и говорит:

— Не смей это брать в рот! Ты дурачок что ли?

Затылок у меня горел. Но сильнее горело у меня внутри, словно бензином залили сосуды и подожгли. Злость разлилась по всему телу и просила дать ей волю, но что я мог поделать, я — семилетний пиздюк, опустивший голову под гнётом туши жира смотревшей на меня свысока.

Я заплакал. Зарыдал, зовя маму с папой. И вот тогда появилась она.

— Где твои родители? — спросила она, отпихивая в сторону того мужлана.

Обливаясь слезами, я вскидываю руку и указываю пальцем на кучу палёного мяса, раздавленного куском бетона.

Она прижала меня к себе. Сильно-сильно. Я почувствовал кисловатый запах пота и волну успокоительной энергии, исходящей от её теплой майки.

— Пошёл на хуй отсюда! — крикнула она тому хряку, когда он нарочита начал приближаться к нам.

После мы узнали, что он наступил на мину и его разметало по квартире, в которой он хотел поживиться ценным барахлишком. Новость меня успокоила. Во мне словно затушили пожар, медленно поджаривающий мои органы каждый день. Я, вроде как, исцелился. Но нет, это было другое. Я испытал истинное удовольствие, а потом еще раз, когда представил, как его оторванный палец со свистом вылетает в окно и падает на пыльную дорогу, а пробегающая мимо крыса быстро его подхватывает и уносит к себе в норку, кормить выводок.

С конца капает на пол.

Я наполняю лёгкие тёплым никотином, а затем опорожняю их, выпуская струйки дыма сквозь стиснутые зубы. Пепел осыпается на лужу густой крови, и я слышу, как он шипит, туша во мне пожар страданий. Никогда не думал, что моральная боль может быть сильнее физической.

Из-за тонких стен моей “картонной” квартирки, я слышу, как кто-то надрывается на той стороне двери, громко крича:

— Червяков! — ох, да, это моя фамилия. — Открывайте дверь! Мы знаем, что вы дома!

Идиотина, я и не скрываюсь! Только не надо пиздить, что вы якобы знаете, что я дома! Нихуя вы не знаете!

НЕ ЗНАЕТЕ!

Осталось совсем чуть-чуть. Я мог бы вырвать палец из сустава, но так не интересно. Палец нужно отпилить ровно между фаланг, отступив от сустава около сантиметра. В нашем деле халтурить — себя не уважать.

Я перепиливаю кость. Палец отваливается и повисает на кусочке кожи. Я хватаю палец и дергаю со всей силой так, что кожа растягивается как жвачка и лопается. Полдела сделано. В зажатом кулаке я ощущаю, как пульсирует источник моей внутренней боли. Волнами злость и ненависть расходятся по моему телу, но, разжав кулак и увидев на мозолистой коже свою цель, внутричерепное давление отпускает меня и наступает эйфория. Раньше я не знал, как это описать, но сейчас скажу так — словно я втянул целиком сигарету, залил целую бутылку ледяного пива, и начал медленно стравливать дым после десяти часовой рабочей смены, где я успел прихуеть раз пятнадцать.

В дверь постучали.

— Червяков! — чувствуются нотки раздражения. — Открывай по-хорошему! — уже перешли на “ТЫ”, терпению им не занимать. — Мы знаем обо всех твоих убийствах! Если сам откроешь — будешь сидеть до конца жизни на казённой харчи, а нет — мы в любом случае вскроем твою консервную банку! Но ты учти, за ребят я не ручаюсь, могут и кислород тебе перекрыть, нечаянно наступив на шею!

Так может мне приятно будет, если кто-то мне перекроет газ? Нет, точно не пойду дверь открывать! Мучайтесь дальше… А потом, можете и меня помучать.

СВАЛИТЕ НА ХУЙ ОТ МОЕЙ ДВЕРИ! Вы мешаете мне работать! Но они упорно продолжают кричать сквозь непробиваемую толщу металла, пытаясь достучаться до моей совести.

— Червяков, не усугубляй! Отпусти товарища Соседова, и мы не причиним тебе никакого вреда!

Ага, еще пыль с меня сдуйте. Мне кажется, он прислонился ухом к дерматиновой обивки двери и пытается услышать хоть что-то. Я молчу, наслаждаясь моментом, а он — тот, что стоит за стеной — бесится, чувствуя, как теряет драгоценное время.

— Слышишь меня?! — кричит он в маленькую щёлку, появившуюся между дверью и дверной коробкой. — Ты, кусок говна вылезающий из очка грязной дворняги! Я уже близко!

Такие аллегории я пропускаю мимо ушей всю свою сознательную жизнь. Знаете, психически я абсолютно здоров, и в принципе, не обращаю внимания на столь интеллектуальную низость, повседневно всплывающую на почве пустяковых конфликтов. Пусть у человека будет три высших образования — но дайте мне случайно плюнуть ему на ладонь — и вот, передо мной представитель животного мира, жрущий червей после дождя. Но я не такой. Мне похуй на этого мудака. Пусть дальше себе распинается.

Я так и чувствую, что там, на тесной лестничной площадке утопающей в лучах утреннего солнца, он и его дружки, облачённые в тяжелые бронежилеты и плотную военную униформу, обливаются потом, словно они на очередной гей-вечеринке выжидают часа Х, после которого они смогут накинуться друг на друга и славно повеселиться. В руках у них гигантское стальное дилдо, которым они долбят мою дверь. Долбят и долбят. Долбят и долбят. Ну, пусть наслаждаются процессом, я не собираюсь им мешать.

В моей ладони обрубок той прошлой жизни, в которую я уже не вернусь. У моих ног обрубок той прошлой боли, что я уже никогда не испытаю. От новой жизни меня отделяет один шаг.

Своими пальцами я перехватываю палец мудозвона как банковскую карту. Наклоняюсь к телу и, раздвинув волосатые булки…

Стоп! Делать этого под Земфиру я не буду!

— Олеся, — нежно шепчу я, — включи мне Мэнсона, песню “Рок умер”.

— В-к-л-ю-ч-а-ю, — отвечает колонка.

Раздвигаю булки и запихаю его указательный палец прямиков ему в анус, словно карточку в здоровенный банкомат. Сука! Не влезает! ОПЕРАЦИЯ ПРЕРВАНА.

Окоченел…

Окидываю кухню взглядом, я вижу возле раковины средство для мытья посуды. Отлично! Подойдёт!

Давлю пару камель густой зелёной жижи себе на ладонь и смазываю палец. Обильно смазываю, словно готовлю хер к долгой ночной смене с парой крошек. Возвращаюсь к телу и пропихиваю палец как можно глубже. Вот тебе, козлина, надо думать, прежде чем тыкать пальцем в красивого, эмоционально уравновешенного молодого человека! Встаю и отвешиваю ему пендаля.

На меня накатывает лёгкое головокружение. Я закатываю глаза и запрокидываю голову назад. Глубокая тяга… Смоляной дым наполняет мои легкие, пепел осыпается мне на живот… чуть обжигает, но капли пота быстро его смахивают, унося в густые заросли моего лобка. С конца капает на пол. Я выдыхаю дым в потолок и чувствую, как меня охватывает озноб удовольствия. Мне хочется засмеяться, но они всё долбят и долбят. Долбят и долбят.

ХВАТИТ УЖЕ! ОСТАНОВИТЕСЬ!

Пойду, гляну, что они там надолбили. Я захожу в коридор и вижу, что дверная рама чуть изогнута вовнутрь, а пол усыпан крошкой из бетона. Еще чуть-чуть и они сломают дверь. Обязательно выставлю им счёт, нехуй ломать чужое имущество, заработанное кровью и потом! Нужно что-то делать, двигаться, суетиться… Пилить! Надо продолжить пилить!

По пути на кухню я захожу в ванную комнату, открываю кран и оставляю чуть тёплую струйку воды набирать ванну. На кухне тушу окурок в круглой стеклянной пепельнице, купленной на сайте объявлений. Сучка, что мне её продала, умолчала про один дефект; про маленькую трещинку, якобы появившуюся после того, как она попала в мои руки. Увидев её автарку на сайте, мне стало страшно любопытно, чем еще приторговывает эта мадмуазель. Ковыряясь в её профиле, я натыкаюсь на одно очень интимное объявление о продаже кружевного лифчика третьего размера и трусов. По сути, я и купил пепельницу только потому что мне нужен был повод для встречи. Набор её тряпок стоил в десять раз дешевле пепельницы, и было ясно — деньги ей нужны позарез.

Хватаю телефон и набираю номер:

— Алло! — говорит приятный женский голос с интонацией двадцатилетней шлюхи. Скорее всего, она приезжая, с кем-нибудь на пару снимает хату на окраине города. В объявление указано метро открывшееся недавно в тех еще ебенях. Но туда я не поеду, выманю её к себе.

— Я по поводу пепельницы, продаёте? — спрашиваю я.

— Да.

— От бабушки досталась?

Молчание. Затем она хихикает, прикрыв ладонью рот.

— Да, — отвечает она иронично.

— А трусы?

Молчание…

— Трусы?

— Да, набор из другого объявления: трусы и лифчик.

— Они мои…

— Жаль, я думал бабушкины.

Молчание… Я не выдерживаю, и пытаюсь разрядить обстановку:

— Да я шучу, простите, если обидел!

— Ничего страшного, я сразу и не поняла, — и начинает хихикать.

Конечно, ты не поняла, ты же — тупая корова, торгующая своим бельём.

— Я готов купить пепельницу, — делаю паузу, а потом добавляю: — И ваше бельё.

— Хорошо… хорошо… Но зачем вам моё белье?

— А зачем мне ваша пепельница вы не хотите спросить?

— Я догадываюсь, для чего вам нужна моя пепельница, — и снова хихикает.

А еще мне нужна твоя волосатая пепельница, куда я запихну свой окурок.

— Я уверен, вы уже догадываетесь для чего мне нужно ваше бельё.

Молчание…

— Ты… Вы…

— Можно на “Ты”.

— Ты серьёзно? Хочешь купить его?

— Серьёзно, хочу купить его.

— Так странно, я думала, мне будут звонить женщины…

Ага, и спать с твоими мандавошками! Нет уж, это так не работает. Никакой мужик не поедет покупать дырявые трусы у другого мужика. Вот баба да, может и приехать, сказав, что пустит их на тряпки, а сама… ну, вы поняли…

— Я могу деньжат накинуть, — говорю я.

— Хорошо, — соглашается она, но с долей сомнения, — где встретимся?

— У меня, — отвечаю я спокойно, без напора.

— Нет-нет-нет, — ломается она, но что самое интересное, продолжает хихикать.

— В центре? — спрашиваю я.

— В центре…

Увидев мой фургон, обклеенный логотипами логистической фирмы, она быстро соглашается в него залезть. Садиться на соседнее сиденье и протягивает мне пепельницу, завёрнутую в целлофановый пакет. Я забираю белый кулёк и, не глядя, кладу на заднее сиденье.

— Где бельё? — спрашиваю я.

Её зелёные глаза сканируют меня без остановки. Она красивая. Пухловатая, но в меру, а мера для меня — это когда сиськи смотрят чуть дальше живота. Жуя жвачку, она говорит:

— Я подумала, что ты мутный какой-то. А сейчас понимаю — это был норм подкат…

Молодец. Попалась корова с мозгами.

— Твоё предложение в силе? — спрашивает она.

— Конечно в силе, но где бельё?

— На мне!

Я жму педаль газа в пол, выкручиваю музло на полную (Смэк май БИЧАП нельзя слушать сквозь бабий трёп), и мы мчимся ко мне на хату. Мои глаза смотрят то на дорогу, то на её колышущуюся грудь. То на дорогу, то на её пухлые губы. В какой-то момент я понимаю, что на дорогу уже не смотрю; не могу оторвать глаз от её белой коротенькой юбки, подчеркивающей огромный зад. Нужно открыть окно и вырубить кондёр — пусть пропотеет, коровка, а то приятные нотки дизеля, пропитавшего каждый клочок ткани моей колесницы, сменяются приторным запахом её дешёвых духов, которые она явно приобрела у местных цыган, приторговывающих леваком возле метро. Я опускаю стекло, и тёплый воздух подхватывает её крашеные волосы, похожие на маток медной проволоки, и закидывает ей в лицо. Мы смеёмся. Проезжая на скорости “лежачий полицейский”, пепельница грохается на пол и закатывается под сиденье, но мне похуй, сегодня я затушу свой огонёк в пепельнице “подороже”!

Когда я паркуюсь возле подъезда, она становиться коленями на сиденье, поворачивается задом к лобовому стеклу и нагибается так, что я и бабки, ворчащие на лавке, видим её трусики, те самые, что были в объявлении. Её тело скользит вглубь салона, она что-то там ищет, водя руками по полу, и вдруг радостно восклицает: — Нашла!

В лифте мы уже сосёмся, в коридоре раздеваемся.

Никакой романтики.

Никакой химии.

Долбят и долбят. Долбят и долбят.

Закончив, я лечу в ванную смыть с себя её липкий пот, а когда выхожу в коридор — охуеваю от увиденного на кухне! И как это я сразу-то не догадался.

Это розовое желе дрыгается на моём стуле и курит тонкую сигарету! Фу! У меня во рту был её язык пропитанный никотином! А это значит, что её кариес теперь появится и на моих белых зубах! Она делает тягу, глядя на меня как ни в чём не бывало, и стряхивает пепел в пепельницу. В ту самую, что я купил!

КУПИЛ ДЛЯ СЕБЯ!

И тут она говорит:

— Пепельницу я тебе дарю, она треснула! А вот за своим бельём я еще вернусь, — и смотрит на меня, прикусив нижнюю губу.

Треснула? Когда это она, мать твою, треснула?

— А может ты и продавала её с трещиной? — кричу я на неё.

— Да нет же, — оправдывается она, — видимо в машине треснула, когда упала. Да что ты вообще несёшь? Тебе не похую на пепельницу?

— Пошла отсюда нахуй!

— Не ори на меня, мудень! — кричит она в ответ. Затем резко подрывается, выбегает из кухни, ныряет в комнату и начинает одеваться.

Трещина разрасталась от маленького скола, появившегося в центре пепельницы. Это точно не произошло в машине. Так и было, и она пыталась меня наебать! Нет уж, сучка, на пять звёзд не рассчитывай! Максимум на три, и то за тёплые сиськи. Так и напишу на сайте. Пока она одевается, я захожу на сайт и оставляю комментарий.

С покрасневшим лицом, она вылетает из комнаты в коридор, натягивает туфли и кричит мне:

— Засунь себе эту пепельницу в сраку, долбаёб! — и дергает ручку входной двери, но та не поддаётся. Нужно повернуть замок, но на это у неё не хватает мозгов.

— Не ломай дверь! — кричу я ей. — И пепельница твоя мне нахуй не нужна!

— Выпусти меня, ублюдок! Иначе я вызову полицию!

Я беру со стола пепельницу, чтобы вернуть хозяйке её мусор. Голышом топаю по коридору. Хочу открыть замок, как друг, она меня обрывает.

Её искусственный ноготь больно врезается мне в кожу. Она тычет пальцем мне в грудь и говорит с презреньем:

— Я подумала, что ты нормальный парень, а ты оказался последним мудаком! Я даже денег у тебя не просила!

Мой внутренний вулкан терпения начинает извержение. От мозга злость бежит по моей руке, вскидывает в воздух ладонь, в которой я держу пепельницу, и со всего маху обрушивает кусок толстого стекла на голову этой истерички.

С конца капает на пол.

Долбит и долбит. Долбит и долбит.

Хрустнув костями своих пальцев, я встаю над телом. Смотрю на его криво выбритый подзатылок, на худую спину, и на оставшуюся руку без указательного пальца. Один его глаз неподвижно уставился на ножку стола, а другой — погрузился в лужу густой крови, залившей весь пол.

Мне нужно продолжать пилить, так как нормальные пацаны всегда кончают начатое дело! Я беру пару пропитанных кровью книг и подкладываю их под его плечо. Левым коленом становлюсь ему на спину, а правой ступнёй прижимаю руку, чуть ниже плеча, чтобы не дергалась. Из-под холодильника выбегает таракан с длиннущими усищами и с большим белым яйцом, которое вот-вот лопнет, породив на свет еще тысячу таких же рыжих созданий. Таракан замирает, наблюдая, как я беру пилу и начинаю отпиливать руку. Вырывать из сустава я не хочу, ну, уже говорил почему…

Пилю и слышу сквозь дверь, как он снова надрывает свою глотку, крича мне, что в течение получаса вломится в мою квартиру и либо захлопнет наручники на моих руках, либо упакует в чёрный мешок для мусора.

Ну уж нет! Меня вы хрен возьмёте! Знаю я, какая участь уготована моему прекрасному молоденькому телу. После окончания допросов, меня, еще тёпленьким, отправят прямиком в неумелые руки студентов медицинского университета. Вначале они меня заморозят в жидком азоте, а затем, в вертикальном положении, установят под шлифовальный станок и превратят в кучу пыли. Начнут с головы, закончат пятками. Каждый миллиметр моего стирания будет сопровождаться высококачественной цветной фотографией моего внутреннего устройства: органы, сосуды, кости. Я умру, но обрету вечность в виде сотни гигабайт на жестком диске какого-нибудь древнего компа. Повезёт еще, если меня солью в сеть! Миллиметр за миллиметром вы сможете изучать мой внутренний мир, всего лишь включив опцию — “слайд”. Моё цифровое бессмертие поможет будущим врачам набраться опыта, и не обосраться, когда дело дойдёт до первой операции.

Я сам таким был — студентом. Стирали мы тут одного насильника — любителя подкрасться со спины и врезать камнем по макушке. Он оставлял записки в карманах жертв, и мне как-то довелось одну прочесть. С его телом нам привезли официальный документ, в котором он лично разрешил отдать себя науке. Конечно же, после смерти. Заявление было написано от руки, и почерк заметно отличался от того, что я видел в записке. Тогда мне было похуй; вина его была доказана.

При помощи супер клея, которым мы в детстве унюхивались до прихода розового слоника, студенты приклеивают подбородок насильника к его шее, посиневшей от множества удушений. Зачем? Чтобы челюсть не отвалилась, когда сотрут пол головы. Затем приклеивают руки вдоль тела. Зачем? Чтобы не отвалились, когда сотрут плечи. А под конец — приклеивают накаченный силиконом хер к бритой мошонке. Зачем? Чтобы на фотографиях были видны пещеристые тела (Учебник анатомии — раздел: половой член). Миллиметр за миллиметром мы превращаем его тело в пыль. Когда шлифовочная лента доходит до его шишки — все студенты смеются. Стоящая рядом со мной сокурсница облизывает губы, с пристрастием наблюдая за тем, как дрыгается огромный член в момент истирания. Даже представлять боюсь, что она себе там нафантазировала…

Пилить.

Нужно продолжить пилить. Осталась голова. Лысая башка с крохотной дырочкой у виска. Я наклоняюсь и заглядываю в эту дырень как в замочную скважину, и вижу фиолетовый мозг усыпанный осколками черепа и крупинками гречки. Возможно, я переборщил, но он сам виноват! Нехуй было вызывать меня к себе в кабинет, и, на глазах своей секретутки, громко отчитывать, да еще открыто намекать на то, что я, типа, умалишённый! И этой кудрявой кобыле в полупрозрачной рубашке, тоже не стоило шлёпать своими ботоксными губами, посмеиваясь над каждым его словом. Если тебя держат только ради того, чтобы скрыть свои педерастические наклонности — сиди, блядь, и молчи! Но мы-то всё знаем!

Вот вам информация для размышлений. Если у вас проблемы с вашим боссом, он постоянно вами не доволен, и даже хочет уволить — не парьтесь! Проблема не в вас, а в нём. И проблема его в том, что он хочет вас поиметь. Да-да, в буквальном смысле! Прям в прямом! Прям взять, и посадить на прямой! Каждый раз, при виде вашей физиономии, он начинает злиться по причине того, что на вас у него стоит покрепче, чем когда он видит свою голую жену привязанную ремнями к постели. Любой бы разозлился! Назло ему отработайте две неделе, не торопитесь уходить. Продолжайте маячить возле его носа, и тогда, в порыве умопомрачительной фантазии, дрыгаясь на жене, как собака во сне, из его уст прямиком в женское ухо нежно влетит: — Сашенька!

Или: — Олеженька!

А может даже: — Мишенька!

В подробностях расписать не могу, свечку не держал, но в чём я точно уверен — ему будет полный пиздец! Ага. И его карьере, наверно. Отмазаться от такого будет проблематично. И ладно если он проорёт ей на ухо универсальное имя (как женское, так и мужское). А если нет? То и тебе пиздец! И тогда, только одно — лучшая защита — это нападение! Но не переборщи: на слово отвечай словом, на грязь — ответь какашкой, а на рукоприкладство — пиши заявление в ближайшем отделении, и кури бамбук. Но ты — это ты. А я — это Я!

В тот день босс вызвал меня к себе из-за очередного пустяка. Дёрнул меня, когда я дёргал в туалете после тяжёлой смены, но у меня нихера не получалось из-за водянистых волдырей покрывших всю кожу на ладони. Вообще-то я зашёл почистить кишки, но уже что-то второй день из меня ничего не выходит. Ну и денёк выдался, полный пиздец! Когда я уже готов был извергнуться на белого друга, в дверь туалетной кабинки постучали. Я зарычал, выдохнул струю табачного дыма себе под нос, и вот надо было так — обжог глаз. Зараза! Ну вот как так! Задрали! Только хочешь уединиться, как ты срочно кому-то нужен!

— Курить нельзя! — говорят мне снаружи.

— Нельзя бензин лить в бензобак дизельного фургона! — кричу я своему напарнику — Дрюне — простофиле и конченому отморозку, конец которого уже весь иссох и скоро отвалиться, оставшись разлагаться на потной простынке его мелкой кушетки.

— Отъебись ты уже со своим дизелем! Было один раз! И я не виноват — это заправщик профукал!

Снова оправдывается. Только и знает, что оправдываться. Слабак!

— Профукал ты, когда кассирша тебе назвала вид топлива и сумму, а ты, видать, глаза приковал к её сиськам, и мечтал, как бы тебе между ними просунуть свой мелкий хуй! — и начинаю ржать.

— А ты я смотрю, на продавцов только заглядываешься? С кассиршами не особо любишь попиздеть?!

— С кассиршами я люблю попиздеть на заднем диване фургона! А с продавцами нужно общаться — полезно бывает. Могут подсказать тебе, куда стоит нос сунуть, а где лучше мимо пройти! — и снова начинаю смеяться.

— Ты машину заправил?

— И не только машину!

Дрюня хоть и с придуркой, но парень надёжный! Пару дней назад выдалась нам возможность прижать мажорчиков по полной программе. Сами аж охуели от собственной дерзости.

Значит, паримся мы в пробке на узкой дороге между двух населённых пунктов, недалеко от города. Жара, кондёр включать накладно (дополнительный расход топлива всегда ложится на наши плечи), и тут, из стены пыли, появившейся на обочине, вылетает чёрный Рэнжик (стоимостью как моя двушка) и нагло нас подрезает. Мы сами любим иногда подымить на обочине, особенно когда опаздываем, но это был полный беспредел. Ладно, вклинились как последние пидоры, так еще открыли окно и швырнули банку энергетика в сторону леса. Жестянка еще не успела прижаться к траве, а Дрюня уже покраснел от злости. Затрясся весь, готовый взорваться на месте. А он это может. От него еще разило вчерашним августовским праздником, где он умудрился искупаться в фонтане и погонять приезжих работяг, да так, что в раздевалке все заулюлюкали, увидев глубокий порез от лопаты на его пояснице. Топливо еще в Дрюне осталось, и жаждал он его потратить с умом.

Я включаю поворотник и перестраиваюсь в левый ряд, тошню, но чуть быстрее Рэнжика, что и даёт нам возможность выкинуть нашу морду перед ним, да так, что он чуть не улетает в кювет. Ублюдок зажимает бикалку и что-то выкрикивает нам в окно, но нам похую. Похую кто там сидит. Похую, даже если нам дадут пизды — в первый раз что ли? Мы только рады получить дополнительный опыт.

Глушу фургон. Включаю авариечку. Выходим. Дрюня обходит слева, я — справа. Не успел я подойти к Рэнжику, как водила ринулся открывать дверь, но я был быстрее: ёбнул нагой — она и захлопнулась. Запрыгнул на порожек, и положил локти на дверь, не дав водиле поднять стекло. Дрюня принял такую же позу, словно мы облокотились на подоконник в предвкушении грандиозного события за окном.

Салон у тачки — “бобма”: чёрная кожа, чёрные рояльные вставки, и чёрный потолок из алькантары, который обожают педики всех мастей. Отовсюду веет дорогущим парфюмом, который я бы никогда в жизни и не почувствовал бы, если бы не сложились столь удачно обстоятельства. Запах избранных. Только теперь к нему добавиться лёгкий запашок пота. Нашего пота. Так должны пахнуть мужики на работе, пытающиеся вовремя доставить груз до клиента, и сделают это, если им не будут мешать всякие мудозвоны, спешащие побыстрее домой погонять лысого.

— Какого хуя вы… — начинает вопить смугловатый паренёк с блестящими чёрными кудряшками. Аккуратно стриженая бородка, колечки на пальцах-сосисках, побрякушки на шее — типичный еврейчик, который съебётся из страны, как только запахнет жареным.

— Как дела, приятель? — обрываю его на полуслове, и заглядываю в салон, поглубже. И БОНУС!

На заднем сиденье, разодетые как шлюхи на трассе, сидят две девчули. Симпатичные худышки с длинными волосами в коротеньких топиках. На одной красная юбка по не балуйся, так и кричит — возьми меня! На второй коротенькие джинсовые шорты, при виде которых моя шишка начинает цвести. Одна попыталась что-то вякнуть, но Дрюня её быстро осадил, громко гавкнув.

— Что вам надо? — собрав яйца в кулак, спрашивает мажорчик.

Сквозь линзы его чёрных “рейбенов” я так и вижу, как он начинает потихоньку пересирать. Он смотрит то на меня, то крутит головой и уставляется на Дрюню, чей вид может напугать любого адекватного человека, повстречавшего его поздней ночью. Дрюня растянул губы, продемонстрировав нам улыбку без пары передних зубов, и почесал нос, показав сбитые в грубые мозоли костяшки.

— Я сейчас вызову полицию, — продолжает мажорчик, выуживая из подстаканника яблочный телефон.

— Вызывай. Но пока они будут ехать, мы успеем пару раз тебя отметелить на глазах твоих тощих коз, — говорю я. — Такое себе будет воспоминание на всю жизнь.

— Мы не козы! — доносится блеяние с заднего ряда.

— Тут вы правы! — встревает Дрюня. — Вы — свиньи!

— Чего вам надо? — спрашивает еврейчик, уставившись на меня.

— Я хочу, чтобы все жили как нормальные люди, — говорю я, — поступали по совести. Совершали добрые поступки. Понятно, что это всё мои мечты, но я привык, что мои мечты всегда исполняются. И сегодня я хочу, чтобы твои свиньи убрали за собой.

— Убрали что?

— Говно своё! — встревает Дрюня.

— Я вас не понимаю, — ноет мажорчик.

— А ты у них спроси.

Громко скрипя кожей кресла, он выворачивает своё отъеденное тело в бок, смотрит на своих тощих свиней и спрашивает:

— О каком мусоре он говорит?

Две шлюшки переглянулись, сделали вид, что не врубаются, но потом одна, что по красивее выдаёт:

— Я банку выкинула в окно…

Мажорчик поворачивается ко мне и спрашивает:

— Можешь отойти?

— Зачем?

— Я пойду, подберу эту банку…

— Нет-нет-нет, дружище. Это должна сделать твоя свинка!

Он снова скрипит кожей, поворачиваясь к своим сучкам. Они ему даже рта не дали открыть, как завизжат в две глотки:

— Никуда мы не пойдём! Пошли они нахуй! Им надо, пусть и убирают!

Он снова поворачивается ко мне и говорит:

— Дай я её уберу, тебе что, принципиально? — и пытается открыть дверь. Но я навалился всем весом. Смотрю на него и говорю:

— Принципиально.

Говорю так, чтоб он понял всю серьёзность ситуации, и увильнуть у него нихуя не выйдет! Всё, парень, ты попал!

— Катя… — говорит он, но я снова его обрываю.

— Нет-нет-нет! У животного есть название, никаких имён!

— Бля, чуваки, что вы до меня доебались! Не могу я так!

— Тогда сейчас я залезу к тебе в салон, — говорит Дрюня, — и усядусь на задний диван. Прижмусь к твоим свинюшкам, и буду умолять их стянуть с меня штанишки.

— Почему вы мне угрожаете? — завопил еврейчик.

— Хочешь красочных воспоминаний на всю жизнь? Нам то похуй, десять суток за хулиганку и гуляй! Не первый раз! А ты с этим жить будешь всю жизнь, — и начинаю смеяться. Дрюня подхватывает, наполняя салон едким запахом перегаром.

Мажорчик поворачивается к тёлке. Мы уже все в нетерпении от предстоящего шоу. Барабанная дробь!

— Свин… — начинает он медленно из себя выдавливать.

Дрюня вдруг начинает громко хрюкать, а я быстро подхватываю. ХРЮ-ХРЮ-ХРЮ.

— Пошёл ты, урод, — выдаёт девка, распахивает дверь и выбирается на улицу.

— Вот видишь как, даже не пришлось ничего говорить, — подмечаю я, затем спрашиваю: — Шлюшек на трассе подхватил?

— Нет! — он начинает уже закипать. — Сестра с девушкой.

— А кто из них кто? — спрашивает Дрюня.

— Сзади — сестра.

Парень на взводе, еще чуть-чуть и сорвётся.

— Ну это мы тебе даже одолжение сделали, — продолжает Дрюня, — теперь будешь знать, с какой свиньёй спишь!

Я отхожу от двери, обхожу машину и хочу просто глянуть, чем эта пиздёнка там промышляет. Нагоняю. А она тупо стоит, сложив руки на груди, окидывает взглядом верхушки деревьев и о чём-то усердно думает! Банка валяется у её ног, и я пытаюсь обратить её внимание на столь очевидный факт. Говорю ей, чтоб она нагнулась и подняла. И тут прилетает удар мне в затылок. Пиздец как больно! Меня качнуло в бок, что я чуть не ёбнулся в кювет. Быстро ухожу в бок, оборачиваюсь и вижу еврейчика, прущего на меня как паровоз, лишь дыма из ушей не хватает. Я мог бы уложить его с одного удара, но ему повезло, отчасти. Хотя, может и не повезло.

Из тошнящей в пробке машины, (а мы, на минуточку, перекрыли целую полосу, и никто нам даже слова ни сказал), вылез мужичок средних лет, в клетчатой рубашечке и с седыми усами, и спрашивает:

— Ребят, что случилось?

— Этот пидор на меня напал, — говорю я.

— Да я видел, — говорит мужичек, — у меня видео регистратор всё заснял!

После этих слов еврейчик сразу сдулся. Напрягся лицом. Одним словом — обосрался.

Мужичок подходит ко мне и шепчет:

— Я этих пидоров еще на выезде из города приметил. Выехали на обочку и прут, словно им всё можно. А нам значит сидеть в 30ти градусную жару и их пыль хавать? Уроды! Ты смотри, я всё заснял — там сроком попахивает. Нанесение побоев, все дела. Видео я тебе передам, запиши мой номерок.

— Спасибо! — говорю я. Из кармана спецовки выуживаю блокнот, ручку, и записываю номер.

Мажорчик смотрит на меня, не отрывая глаз. Весь вспотел. Пересрал, наверно, уже трижды. А вот нехуй было нападать со спины, тупое быдло! Теперь точно запахнет жареным. Я бы даже сказал, ЖАРЕВОМ!

Я подхожу к нему и объясняю на пальцах, что он был не прав. Что теперь ему может светить срок. Ну ок, отмажут до исправительных работ, может еще чего, но факт остаётся фактом — это залёт. Залёт такой, что может покачнуть репутацию его семьи. А ему это надо? Конечно нет! Выход есть, простой.

— Дай мне пять минут наедине с твоей подружкой, — предлагаю я ему.

Он смотрит на меня — никакой реакции. Думает. Понимает, что это девка на пару дней, а репутация на всю жизнь! Ну, думай-думай. И что же ты выберешь? Правильно!

Он резко кидает суровый взгляд на свою свинку, подходит к ней. Что у них там было — я всё не слышал, видел только как она начала махать руками, что-то громко выкрикивать, мол я не шлюха и все в этом духе. Вроде, он даже ей денег начал предлагать. Обвинил её в том, что это она сама во всём виновата. Что точно сработало, я не знаю, но девка подошла ко мне и спросила:

— Куда идти?

ЯХУУУУУ!!! Да хоть тут, на травке, среди жучков и дорожной пыли!

— В фургон, — отвечаю я.

Проходя мимо Рэнжика, вижу, что Дрюня уже по пояс влез в оконные проём. Того и гляди усядется на задний диван и подкатит к черноволосенькой, пока тот фуфел трётся на улице, надеясь что всё пройдёт гладко с его киской. Ну и пусть туда лезет, а то еще начнёт преставать ко мне, мол, делись по-братски, все дела. Хрен тебе!

Я открываю боковую дверь фургона и приглашаю милую даму подняться на борт. Когда она переступает порог, я хватаю её за узкую задницу и помогаю запрыгнуть. От вида её растягивающихся шортиков моя шишка набухает так, что еще чуть-чуть и из неё хлынут орешки! Она заходить, я за ней. Захлопываю дверь и включаю свет.

Увидев стены с истёсанной краской, она шепчет: — Какой кошмар…

Увидев голый стальной пол, без какого либо покрытия, она шепчет: — Какой ужас…

Ну и духотища. Пот ручьями льётся по моей спине. Девка тоже вся вспотела, что аж блестит в свете лампы.

— Да всё нормально, — говорю я ей, — не парься!

— И где мы будем… заниматься…

— На полу!

— На полу?

— Сейчас постелю.

Сегодня мы везли тренажёры для новоявленного спортсмена, по этому — картонных коробок было хоть замок строй. Я достаю нож для резки линолеума и отрезаю от коробки большущий кусок, на котором можно смело разместиться втроём, и кладу его на пол, скрыв маслянистые пятна.

— И что, мне лежать на ней? — возмущается свинка.

Лежать?! Кто сказал, что ты будешь лежать?

— Ты будешь стоять!

— Как?

Ни какой химии.

Ни какой романтики.

— РАКОМ!

Она стягивает с себя шорты (трусиков на ней нет!), но полупрозрачный топик, сквозь который я вижу лифчик, оставляет. Я скидываю свой рабочий комбез и оставляю на себе майку, покрытую ореолами влажных пятен от пота. Затем она становится коленями на картонку, открывая передо мной просто великолепную картину, от которой моя шишка начинает дымиться. Я запускаю руку в её рогатку и понимаю, что там сухо как у мумии. Не, ну это полный облом, ТУДА я так просто не попаду. Да и не хочу уже. Если перед вами закрылась дверь, значит, где-то открылась другая. Зайду через чёрный вход.

Я становлюсь перед ней как краб, плюю себе на конец и начинаю примеряться к её узенькой дырочке, но она сразу просекает в чём подвох, и заявляет мне!

— Туда нельзя! — и хмурясь зыркает на меня, словно я изверг какой-то.

Ага, конечно-конечно.

— Это твой друг будет так говорить своим новым дружкам в камере, если мы тут не закончим одно дельце! — жёстко аргументирую я.

Аргумент так аргумент, тут не поспоришь!

Она отводит от меня взгляд и начинает пялиться на изображение улыбающегося мужика застывшего в прыжке на беговой дорожке.

С трудом, но я захожу в туннель и начинаю медленно продвигаться вглубь. Когда всё разработалось — ускоряюсь. Свинка даже начинает подыгрывать, тихо постанывая. Пиздец как узко, как будто я вставил в горлышко бутылки шампанского. Главное не застрять и кожу не содрать, как в тот раз. Капли пота срываются с моего лба и окропляют её блестящую кожу спины. Кожа бледная, без единой родинки или шрама. Гладкая, бархатистая. Мне хочется разорвать взмокший топик, стянуть лифчик и схватить её за волосы как лошадь за гриву. Но это перебор. Лучше ускорюсь.

Даю еще оборотов, и вдруг понимаю, что фургон начал ходить ходуном. И это начинает меня парить. Я, значит, тут веселюсь во всю, а народ должен охеревать в душной пробке, которую мы слегка усугубили? Ну уж нет. Чуть замедляюсь. Еще медленнее. И вдруг слышу, как свинка, уткнувшись щекой во влажную картонку, с придыханием, сквозь стон, выжимает из себя: — Не замедляйся, быстрее… Быстрее…

Вот это поворот! Как скажете, капитан! Я хватаюсь за её зад, как за штурвал самолёта, и вжимаю газ в пол! Вот так… да… о, да… ДА! Главное фургон на бок не опрокинуть! Ага… теперь так! Еще… еще… ууууф… еще…. ДА! ДА! ДА!

Я спускаю молофью в её туннель, но как оказалось — не всю, последняя капля капает с конца на пол. Она смотрит на меня таким довольным взглядом, что и ежу понятно — такого она еще не испытывала. И это не удивительно! Если продолжит тусоваться с такими конченными фуфелами, как тот, что парится на улице, — больше такого и не испытает! Задумайся!

Мы быстро одеваемся, изредка поглядывая друг на друга. Выходим и охуеваем. Такого я не видел ни в одном фильме, ни в одной игре, и даже ни в одной уличной драке, учинённой доставщиками жратвы возле МАКа. Под палящими лучами солнца, Дрюня, как макака, держит в руке полутораметровый дрын — по-видимому, это стебель какого-то растения — и пиздит им по спине нашего мажорчика, когда тот наворачивает круги вокруг своего Рэнжика.

За это мы можем огрести по полной! Я хватаю Дрюню за руку, выхватываю дрын и говорю:

— Всё! Уходим! Быстро в машину!

— Я уже почти уломал его сестричку, — орёт Дрюня, — как он влез и обломал меня!

— В машину!

Мы прыгаем в фургон и быстро съёбываемся. Благо пробка чуть рассосалась и я уже на скорости наблюдаю в зеркало заднего вида, как наш мажорчик присаживается на корточки возле своей тачки и начинает чесаться. Весь чешется, словно ему под одежду залезли осы и жалят, жалят и жалят.

Растянувшись в довольной улыбке, я спрашиваю у Дрюни:

— Что это за хрень была у тебя в руке?

— Борщевик! — и добавляет: — Чувак, у меня кожа горит, нам бы в аптечку заехать… — и весь чешется. Ладонь у меня тоже начинает чесаться. И мы едем в аптечку, забив на очередного клиента.

— Тебя босс ищет! — кричит мне Дрюня в сортире. — Уже всех на уши поднял! Так что, ты попку получше подотри, а то у неё будет много работы сегодня! — и начинает смеяться. — Ладно, я пошёл готовиться к смене. Надеюсь машина чистая?

— Ага, чистая! — отвечаю я.

Такая чистая, что ты охуеешь, когда увидишь её.

Волдыри трут кожу моего конца как два надувных шара с тёплой водой и мне приходиться закончить, так и не кончив. Ладно, к этому вопросу всегда можно вернуться в любой момент. Было бы желание.

Я не успеваю открыть дверь в кабинет босса, как он уже с порога орёт:

— Какого хуя ты натворил?! Ты хоть понимаешь, что ты наделал? — он напряжён, словно его усадили на электрический стул. В руках его фирменный термос. В кабинете витает смесь из дорогих духов и дешёвых понтов в виде множества бестолковых сертификатов, что увешивают стену за его спиной.

— Нет, — спокойно отвечаю я, пытаясь убрать стояк в бок (в кармане у меня для этого огромная дыра), который неожиданно обострился при виде целлюлитно-бугристой задницы его секретарши, не умеющей спокойно сидеть на стуле — видимо уже привычка — ворочаться на всём, куда опустила свою жопу.

— Ты, придурок, — надрывается он, — сбил человека и съебался! Я… я… я даже не знаю, что сказать! Нет, ну ты нормальный? — и стучит себя кулаком по лбу, явно на что-то намекая.

Я ж говорил, из-за какого-то пустяка сорвал меня. Могли бы и завтра это обсудить. Ладно, пообщаемся…

— Нормальный, — отвечаю я, пытаясь заглянуть в глубокое декольте секретарши, когда та сползает со стула на пол, чтобы поднять выпавший из её рук карандаш. Я словно очутился на крыше высоченного небоскрёба, с края которого пытаюсь разглядеть в подробностях две огромные улицы, но чёрный кружевной туман мне мешает. Мне хочется погрузиться в туман и ощупать тёплые дома, решившие от меня спрятаться. Я вглядываюсь внимательнее, но вдруг встречаю её взгляд, плюющий в меня ядом. Ползает у моих ног, как грязная дворняга. Мне так и хочется задрать её короткую юбку, пристроиться по-собачьи, и слиться в долгом замке, пока не скину давление в клапане.

Карандаш подкатился к моим ботинкам, а я даже не дрыгнулся. Пусть сама поднимает, мне не до этого; я пытаюсь уловить смысл тех редких слов, что врываются из звериного крика моего, не на шутку взъерепенившегося босса.

— Ты думал, что мы не заметим разбитую морду машины? Зачем ты уехал? Не отвечай, я тебе помогу, повторяй за мной: Я уехал, потом что… — и крутить ладонь, ожидая, что я закончу за него.

Но единственное, что я сейчас хочу — закончить это фарс и уехать домой.

Пока я молчу, он начинает вращать головой, пытаясь из меня выудить вразумительное объяснение. Локон чёрных сальных волос, прикрывающий его лысину, скатывается на лоб, и он начинает нервно его поправлять, пробуя зализать обратно. Ну вот зачем так делать — отращивать с боку головы волосы, чтобы ими скрывать отсутствие других волос… Побрейся налысо и ходи с блестящей лысиной! Девочкам нравится — проверено! Как бы я хотел сейчас взять машинку для стрижки волос, снять насадку и побрить его бледную голову. И сбрить брови, чтобы он походил на стрёмного инопланетянина, вылетевшего из чёрной дыр.

— Хорошо! — продолжает он. — Если твоя пустая башка нихера не понимает, я ей помогу: ты ехал через весь город с заляпанным кровью лобовым стеклом! Кусочки мозга застряли в решётке радиатора! В разбитой фаре лежит глаз! И ты, идиотина, берёшь, и прямиком возвращаешься на работу, словно ничего и не случилось! Да? По-твоему это нормально?

Я молчу, но чувствую, как внутри меня начинает закипать кровь на летучем топливе его криков.

Я не собираюсь объяснять этому тупому пидору, почему сбил того ублюдка. Видите ли, ему не понравилось, что во дворе я ехал с небольшим превышением скорости. Тот спортсмен ткнул в меня пальцем и сказал, что это смертельно опасно — гнать через двор на скорости больше 40 км в час. Не представляю, как можно навредить на столь малой скорости, но с уверенностью могу сказать — что на скорости 80 км в час, человек, перебегающий пешеходный переход, влетает в машину как олень на ночной трассе. Как птица в лобовое стекло самолёта заходящего на посадку. Я врубил дворники, выкрутил музон на полную и поехал дальше, не сбавляя оборотов. Машина слегка качнулась, как будто проезжает лежачий полицейский, но я знаю — они тут не установлены.

— Я уже вызвал полицию, — он ставит на стол термос со своим ужином; как правило — гречка с вонючим мясом. Окидывает себя взглядом и, увидев крупицы гречихи на своей любимой жилетке, начинает их смахивать.

Мне кажется, что мои губы успели побелеть от злости. Адреналин начинает брызгать в мозг короткими струйками, словно из водяного пистолета. И тут происходит экстраординарное событие, ранее такого не происходило, я бы точно запомнил. Он подрывается со своего стула и начинает тыкать в меня пальцем, приговаривая:

— Ну ты и мудак! Ты хоть знаешь, что ты наделал?

В моей голове срывается плотно сжатая пружина и кидает меня на моего босса. Я подлетаю к столу, хватаю термос и со всей силой замахиваюсь. Гондон даже ничего не успел сделать, лишь обосрался от моей дерзости, превратившись в глянцевый манекен дешёвой витрины. Даже руки не вскинул, когда его же термос проломил ему череп.

Всё произошло быстро. Бац, и он упал, опрокинув стул. Бац, и его ручная сучка начинает так сильно визжать, что у меня аж уши закладывает. Встала возле меня, прижала ладони к своим побелевшим щекам и орёт как оголтелая, словно случилось что-то страшное. Пришлось её заткнуть.

Я сдёргиваю ремень со своих брюк. Пока она что-то пытается сообразить, кожаный ремень перелетает через её голову и ложиться прямиком на её нежную шею. Резким движением я перекрещиваю свои руки и прижимаю сучку к себе. Чувствую, как бьётся её сердце. Чувствую страх, сменивший её благоухание. Она уже хрипит, на гладком лбу проступили жирные вены. Изо рта, вытянувшегося в форме овала, брызжет слюна. Она даже не сопротивляется. На секунду мне показалось, что ей нравиться. Нравиться, когда перекрывают газ. Я укладываю её на пол. Сажусь сверху и продолжаю душить. Она вся дрыгается. Чёрные слёзы текут по щекам, оставляя за собой дорожку из туши. Красная помада испачкала её острый подбородок. Сейчас она напоминает резиновую куклу с застывшим лицом. Я наклоняюсь, чтобы заглянуть ей в глаза, а она тянет ко мне свои грабли. Может, хочет достать мой болт и пуститься в пляс? Я готов! Давай, вытащи его! Но нет… А я уже губу раскатал. Она хватается за мои руки и начинает сдирать с них кожу своим дорогим маникюром. Я сжимаю ремень посильнее, и её ногти ломаются, глубоко застревая в моей коже. Миллиметр за миллиметром ремень туго затягивается на её посиневшей шее. Волдыри лопаются на моей ладони, и белёсый инфильтрат прыскает ей на лицо.

С конца капает на пол.

Долбят и долбят.

Всё, я закончил. Пилу я швыряю в усатого таракана, но тот быстро среагировал, и успел юркнуть под холодильник. Пытаюсь встать, но нога так затекла, что у меня аж в глазах потемнело. Перед носом закружили жирные мухи, загудело в ушах. Видимо давление поднялось. А нехер сидеть на корточках по полчаса!

Я заглядываю в коридор и вижу, что двери уже почти пришёл полный пиздец. У меня мало времени, пора съёбывать… Но куда? Думай… Думай… Есть одна идейка, может и прокатит! Живём один раз!

Я беру со стола карандаш, упираю его острый конец в спину моего любимого босса, между ребер, и бью по нему ладонью со всего маху, словно я шаолиньский монах забивающий гвозди руками. Получилось отлично сквозное отверстие. Подойдёт!

— Олеся, — говорю я, — выключайся.

— В-ы-к-л-ю-ч-а-ю-с-ь.

А теперь реще-реще-реще!

Долбят и долбят. Долбят и долбят. Долбят…

Входная дверь моей квартиры с грохотом вылетает в коридор, и я слышу, как она обрушивается на мягкий коврик. Затем слышу вопль: ВСЕМ ЛЕЖАТЬ!

Да лежу я, лежу.

Люди в чёрной форме, с автоматами наперевес затекают в квартиру густым маслом и растекаются по комнатам, громко выкрикивая:

— Чисто!

— Чисто!

— Чисто!

Спасибо! Я старался. Люблю поддерживать порядок в квартире. Ух-х-х-х, ну и работёнка меня ждёт после того как всё закончится. Полы помой, пыль протри, дверь поставь обратно… Забот невпроворот.

Слышу шаги возле ванной комнаты, глухие такие, явно от тяжёлых ботинок. Заскрипела дверь. Пауза. И кто-то кричит:

— Твою мать! Ебаный ублюдок убил его! Срань то какая… — голос юный, с налётом неопытности.

— Ничего тут не трогай! — наставляет второй голос, более мужественный, с хрипотцой. — Оставим это экспертам. Ёб твою мать… чуть не пизданулся!

— Аккуратнее, шеф, тут повсюду кровь. Даже на потолке! А почему нога свисает с края ванны? Не успел отпилить? Мы помешали?

— Да хуй его знает! Что ты меня пытаешь этим? Вот найдёшь его и лично спросишь! Кухню проверил?

— Краем глаза…

— Пойдём, посмотрим. И сколько раз я тебе говорил, не надевай ты светлые вещи на выезд!

— У меня сегодня особый день! И белое мне к лицу.

— Пару синяков будет тебе к лицу, — и начинает смеяться, прерываясь на кашель, — особый день у него… Надеешься, что она сегодня раздвинет перед тобой свои тощие ножки? Ну-ну…

— Да куда она денется! Думаешь, я спрашивать буду? Впихну так, что еще добавки потребует, сучка…

Шаги уходят на кухню.

Неопытный восклицает:

— Дерьмо мне об штанину, он оставил голову на полу!

— Ты только не блевани тут, — хрипит второй, — Стой! Ты куда?

— Хочу посмотреть…

— Стой тут! Оставь это взрослым дядям, — и снова смеётся, прерываясь на кашель.

— И что ты там хочешь увидеть?

— Хочу понять, чья она!

Раздаётся хлюпанье — видимо, тот, что с хрипотцой, зашёл на кухню, наступая на кровь.

— Аккуратно, — подсказывает неопытный, — не заляпай обувь!

— Мамочка, где же ты раньше была, а? — и снова смеётся, прерываясь на кашель.

Кто-то пробегает вдоль коридора, громко пыхтя. Останавливается у входа на кухню и начинает докладывать:

— Мы никого в квартире не нашли! Пусто, его здесь нет!

— Тогда быстро обыщите все этажи! Ищите следы крови, пятна на стенах… Он не мог съебаться так быстро! Соседи сказали, что он дома. Во всяком случае, был вчера вечером.

— Хорошо! — тяжёлые шаги торопливо проносятся по коридору и сливаются с другими шагами. Я слышу, как они выходят на лестничную клетку (стены у нас очень тонкие) и разбредаются по всему подъезду; кто вниз, кто наверх.

— И как ты собираешься затащить её к себе домой? — продолжают они светский разговор, как ни в чем не бывало.

— Да как и всех. Секрета особого нет…

— Ну-ка ну-ка, делись!

— Тачка брата, хороший парфюм. Умные слова. Под конец опишу ей свой будничный день во всех красках — нагоню жути, так сказать. Добавлю еще, что чуть не погиб сегодня, ловя эту тварь!

И они оба начинают смеяться.

— Может, меня с собой прихватишь? Расскажем ей, как мы вместе ловили эту мразь, ну, а потом вместе разведаем её норки…

— Нет, лучше я один…

— Хорошо, один так один. Ну и духотища же здесь.

— И вонь! Может, включим вентилятор?

— Хочешь провонять с головы до ног?

— Нет. Что ты там забыл, проголодался?

— Я всегда хотел посмотреть, что эти ублюдки хранят в холодильнике. Ёб твою мать! У нас еще одно тело!

— Пиздец!

— Не то слово! Ладно, проверим, что здесь.

— И зачем ты полез в помойку?

— Смотри, у нас тут наркоша оказывается. Ц-И-К-Л-О-Д-О-Л. Пачка пустая. Посмотрим что у нас еще тут. Блокнот доставай. Записывай: на столе обнаружен карандаш со следами крови. Рядом рассыпаны трубочки для напитков. Тут же рядом лежит машинка для стрижки волос, с пучком волос, застрявших в насадке. Из-под холодильника виднеется ручка пилы. В раковине валяются книги. Да что, мать его, он тут делал? Псих какой-то…

— Это записывать?

— Знаешь, что я тебе скажу? Это всё поколение беженцев! Они там у себя такого понавидались, что нам и не снилось. Там такой пиздец был. А теперь они выросли, и решили у нас устроить что-то похожее, что-то, чего им не хватает. Вот нормальный человек так поступил бы? Нет! А для них это — НОРМА! Не о какой морали даже не может быть и речи. Многие живут за ширмой нравственности, и исключительно ради того, чтобы устроиться на работу, сходить в магазин — показать, что он нормальный. Ширма падает, и мы видим ЭТО. У них преобладает инстинкт самосохранения. Он движет ими. Всё, что они делают — это защита. Любой диалог для него — защита. Любой физический контакт с человеком — защита. Он говорит нам: “Здравствуйте!” и мы думаем: Какой вежливый молодой человек. Воспитанный! Да хрена с два, вежливый… Когда мы его найдём, я знаю, куда его пристроить…

— К медикам?

— К медикам!

Ну всё! Терпеть моральные унижения я больше не хочу! Хорошим болтом не страшно и резьбу сорвать! Пора действовать.

Свою ногу, которую они приняли за ногу моего босса, я снимаю с края ванны и медленно погружаю под воду. Ванна большая, глубокая, позволила мне разместиться на дне, прикрывшись телом начальника. Делаю глубокий вдох через пластиковую коктейльную трубочку, которою я продел сквозь отверстие в теле сделанное карандашом. Когда я пропихивал трубочку сквозь мясо и кости, в неё попала кровь, которую мне пришлось выдуть в потолок. Но ничего страшного, вкус крови я переживу. Начинаю потихоньку вставать. Кровавая вода каскадом стекает с моей лысой головы, с плеч, с груди и живота. С конца капает на плавающее у моих ног тело, затем я перешагиваю — и уже капает на пол. Я выхожу в коридор, оставляя за собой кровавые следы. Вижу, как в дверном проёме кухни стоит мужчина. Он стоит ко мне спиной, и даже не замечает, как я подхожу к нему вплотную. Я не дышу. Шариковой ручкой он в точности записывает слова своего напарника, внимательно изучающего содержимое моего стола.

— В подставке для ножей не хватает одного ножа. Самого длинного. Постой… В пепельнице окурок. Он тёплый!

Их общение меня тревожит, — и я медленно поднимаю руку, в которой держу нож с длинным лезвием. Стоящий передо мною паренёк коротко стрижен. Солнце просвечивает сквозь его уши, от чего они похожи на покрасневшие листья клёна.

— И что с того? — спрашивает паренёк. — Наш псих курит?

Появившаяся на его затылке капля пота, медленно пробирается по лабиринту жёсткой щетины и исчезает в воротнике его белой майке поло, такой красивой, выглаженной и очень дорогой. Наверное, от него хорошо пахнет, но я боюсь сделать вдох.

Да и неважно это уже…

— А то, что он здесь! — испуганно заявляет старший, кидая взгляд на напарника.

Неважно, каким от тебя пахнет брендом…

— Где?

Неважно, какой фирмы твоя модная одежда…

— ПОЗАДИ ТЕБЯ!

Неважно, в каком европейском городе собирали твои дорогие часы, когда лезвие ножа вылезает из твоей груди, а кровь изо рта заливает белую майку поло, делая её твоим саваном…

Паренек дёрнулся, как от испуга, покачнулся. Я вынул нож и толкнул его в спину. Неуклюже он делает пару шагов, доходит до побледневшего напарника и замертво валиться на него. Тот машинально вскидывает руки, ловит своего дружка, но поскальзывается на луже крови и валиться на пол. Ну и картина! Голова моего босса прыгает по кухне как мяч на футбольном поле. Брызги крови летят во все стороны: пачкают мои занавески, стол, стены. Мужчина пытается найти точку опоры, упереться туфлями в пол, встать на ладони, но у него ничего не получается — кровь повсюду. Она скользкая. Она мешает. Сейчас он напоминает корову на льду, и мне становиться его жалко. После нескольких неудачных попыток, он успокаивается. Замирает.

Держа нож, я вхожу на кухню и говорю: — Здравствуйте!

Тонкий слой водянисто-кровавой смеси, покрывавшей моё тело, ярко поблёскивает в лучах солнца. Никто не кричит, не кряхтит. Тихая суета расползается по полу, судорожно кидая в меня свои взгляды. Взгляды не понимая. Взгляды страха. Взгляды бессилия.

С конца капает на пол.

Я выдыхаю. Делаю глубокий вдох.

Хочется включить музыку, закурить, но у меня мало времени. Всё что я могу — это сказать: Олеся, включи KORN, песню “Kiss”. Нужно успеть переодеться, выскочить из дома, сесть за руль МОЕГО фургона и умчаться на край света! Но в начале, нужно кое-кого угомонить.

Что я должен сделать?

Почему эта боль не может пройти?

И я с головой погружаюсь в то,

Что знаю, у меня не получится.

Я подхожу к мужику, беспомощно валяющемуся на моём потрескавшемся линолеуме. Он успел спихнуть с себя напарника, и дрожащими руками начинает что-то искать у себя за пазухой. Его модный голубоватый пиджак, с белой строчкой на швах, измазан кровью. Его идеально выглаженные брюки успели впитать литры багровой жидкости и потемнеть. Он был весь измазан кровью. Чёрные глазёнки уставились на меня, застыв от порыва холодного ужаса. Ужаса, сжавшего его губы тонкой ломанной линией. Сейчас он напоминает мне новорождённого младенца, оставленного на грязном, покрытом тонким слоем пыли ковре, в квартире, чудом уцелевшей после очередного обстрела.

Последнее, что я хотел бы сделать перед тем, как уйти,

Это плакать рядом с тобой!

Плакать и говорить о наших прошедших деньках

Я подхожу к нему, и хочу его только успокоить. Сделать так, чтобы он заткнулся! Прекратил крутиться из стороны в сторону. Прекратил мычать! Просто возьми и замри! ЗАМОЛЧИ, СУКА!

Пожалуйста, ЗАМОЛЧИ!

Но нет, он всё никак не угомониться. Крутится и крутится. И пытается своими ручонками что-то достать. Ну, давай-давай, что там у тебя?

Почему ты всё время меня отталкиваешь?

Почему ты всё время меня отталкиваешь?

Почему ты всё время меня отталкиваешь?

Дуло пистолета уставилось на меня своей чёрной дыркой. Мужик улыбается, типа демонстрируя своё превосходство в сложившейся ситуации.

Ну вот зачем? Зачем ты его достал и тычешь в меня этой елдой? Я же ничего не сделал тебе плохого. Еще…

Громкий выстрел оглушает меня.

Больно не было. Пуля прошила диафрагму, вышла из спины и улетела в зеркало, со звоном разметав его на мелкие крохотные осколки. Голова наполнилась звоном и туман усталости.

Я делаю вдох — не получается. Как будто тёплая вода затекает в мои лёгкие через ноздри. Какое гадкое ранение: воздух, вместо того, чтобы уходить в лёгкие, — уходит в желудок, а кровь — в лёгкие.

Пробую снова сделать вдох — тоже самое, только теперь еще и кровь хлещет из моего рта, заливает живот и капает с конца на пол. Полный пиздец, конечно, но есть одна вещь, которую я очень хочу попробовать. Живём один раз…

Тёплые края раны с лёгкостью впускаю в меня мой указательный палец. Пробую пропихнуть его глубже, хочу потрогать желудок, но вместо этого, расхерачиваю кожу на пальце об раздробленную кость. Вынимаю палец, и струйка густой крови, пузырясь, льётся на пол из моей новой дырки.

Я начинаю хватать воздух ртом, жрать его, как собака жрёт падающие с неба снежинки, и воздух начинает наполнять мой желудок. Наверное, я уже начал краснеть от удушья. Больно. Тело ломит. И тут я внезапно отрыгиваю кровавым фонтаном прямиком на мужика, уставившегося на меня своей довольной гладко выбритой рожей. Кишки скрутило так, что всё то дерьмо, что скопилось во мне за последние пару дней, валится из моей жопы прямиком на мой любимый линолеум, превращаясь в густой молочно-клубничный коктейль. Струи поноса текут по моим ляжкам, пачкают ноги и, попав на линолеум, затекают прямиком под пиджак того мужика. Его смелое лицо быстро искажается отвращением, и он уже не выглядит так как прежде, он уже и сам готов обосраться, залив жижей свои накрахмаленные брюки.

Я начинаю терять сознание. Духотень меня больше не беспокоит, наоборот, очень странно, что в такой жаркий день мне вдруг стало так холодно. Странно. Падаю на колени и заваливаюсь на мужика, продолжающего пялиться на меня своими выпученными глазами. Того и гляди — вываляться! Мы вместе стонем, и вместе затихаем.

Падаю.

Падаю.

ПАДАЮ!

Улетаю в бесконечность, чувствуя, как отказывают руки, ноги, органы. Я словно проваливаюсь в грязную холодную яму, не имея возможности ухватиться за влажную землю, за корни растений, за пустоту.

Я словно летел в воду с 20ти метровой высоты, прикрыв своё хозяйство руками.

Удар. Несильный, сравнимый с прыжком на батуте.

Внутри всё поднялась, как во время посадки, а потом быстро опало, как при взлёте. Опало к самой заднице, чуть не выскочив из неё со свистом.

Тишина.

Темнота.

На меня накатывает волна тепла, а затем, очень быстро, накатывает волна холода, как будто я валяюсь на надувном матрасе посреди океана, а вредные тучи, плывущие по небу, то скрывают солнце, то снова его обнажают.

Снова тепло. Тепло и очень плотно. Рук и ног я не чувствую, но ощущаю давление, окутывающее моё тело. Я вообще живой? Или попал в преисподнюю, прямиков в котелок грязных чертей?

Пробую открыть глаза — и понимаю, что их нет. Нет даже век. Может их срезали, а глаза забрали сраные черти? Возможно… Я ничего не чувствую. Хотя, что-то есть. Есть продолговатое тело, которое я, вроде, как ощущаю. Ощущаю себя тем самым пальцем, что впихивал в холодный, окоченевший анус. Забавно. А впрочем, не может этого быть! Что-то давит на меня со всех сторон, чуть тёплое, мягкое. Мне нравиться это ощущение. Приятное такое. Вокруг меня всё начинает вибрировать, расходясь волнами в разные стороны. Я так и чувствую ширину, частоту, и длину волны. Мне удаётся их понять… Прочитать!

— Смотри, что я принёс! — обрушивается на меня длинная волна в широком диапазоном, и я это всё понимаю, понимаю — что это мужской голос, довольный такой, как будто сделал что-то важное, а на самом деле просто жидко бзднул!

Может нас везут в больницу? Это было бы очень хорошо, а то та новая дырка, что появилась на моём теле, меня беспокоит.

— И что, — говорит женский голос, — я ими должна заниматься?

Наверно, медсестричка. Судя по голосу — симпатичная. Дай мне только прийти в себя, и тогда мы с тобой таким займёмся, что тебе и не снилось. Вот только дырку мою заштопай, и потом можешь смело свою расчехлять!

Снова накатывает ощущение полёта, и меня начинает это пугать. Меня словно охватывает паника. Я не понимаю, что происходит… Что со мной? Голова трещит от избытка сомнений, подсказывающих мне, что нет никакой больнице, что никуда меня не везут! Блядь! Да что за хуйня происходит? Где я? Где, мать вашу, я? А-А-А-А-А! ГДЕ МОЯ ГОЛОВА!

Дышу.

Нет, не дышу.

Кислород насыщает меня, просачиваясь в мой организм через узкие поры на коже. Я чувствую это. И еще чувствую… очень странное и пугающее чувство… Что ТО, что меня окружает, мертво! И я могу последовать следом…

— Хорошо, — ворчит мужчина, — я сам их разделаю!

Кого ты разделаешь и зачем? Может меня? Ну, сука, только попробуй, и тогда я так тебя разделаю, что если кто-то попытается собрать тебя обратно — получиться женщина. Дайте мне только разобраться с собой, выбраться из этой западни, и тогда повеселимся, ублюдки!

— Мог и не говорить, а просто взять и сделать, — говорит женщина, в стиле последней стервы.

Снова лечу, чуть покачиваясь. Пытаюсь пошевелиться, толкаюсь, пробую двигаться — уже похуй как: взад или вперед, хоть куда! Но всё без толку. Обволакивающая меня материя словно окаменела. Застыла, став холодной.

Я в ловушке.

— Ну что же, — говорит мужчина, — приступим! — и начинает насвистывать тупую мелодию, от которой у меня сразу же рисуется образ румяного немца с густыми усами; в одной руке у него кружка пива, в другой — сосиска на вилке, и, чередуя возле рта руки, он смачно отплясывает в средневековом пабе. Херня какая-то!

Заткнись!

Пожалуйста, ЗАТКНИСЬ!

— Где мой нож? — спросил мужчина, и сразу же началась суета. Что-то перекладывают с места на места. Что-то с грохотом падает на пол. Кряхтя, это что-то поднимают, кладут обратно. — Ага, вот ты где! Я же просил, не трогать мои ножи! Хер что найдёшь после тебя!

— А нехера раскидывать где попало! — возмущается женщина. — Да и не трогала я твои тупые железки — ими даже хлеб не порезать!

— Ты не умеешь им пользоваться!

— Это ты своим хером не умеешь пользоваться! — и начинает смеяться. Вот жеж противная баба. Сама, походу дела, не даёт никому, и на мужика всё сваливает. Женщины…

Чувствую, как мужчина опять устраивает возню. Усаживается на стул, который начинает натужно скрипеть. Сейчас гляди так и развалится под его задом. Огромным, наверно. Затем появляется странный свист, монотонно повторяющийся. Я пытаюсь сосредоточиться. Хочу разобрать звуки, и у меня получается выудить из облака шума лязг металла. До меня доходит — он точит нож. Смачно харкает на камень и снова точит.

— Пап! — вдруг раздаётся голос мальчика. — Что сегодня на ужин?

— Иди, сам глянь.

— Рыба? — недовольным тоном спрашивает мальчуган. — Опять?

— А ты что хотел, крольчатины?

— Да!

— Ну, вот иди и поймай. Я в твоём возрасте…

— Что? — взревела женщина. — В его возрасте тебе бабка жопу вытирала лопухами! А твой сын уже сам голубей ловит!

— Не лезь в мужской разговор!

— Я куда хочу, туда и лезу!

— Вот и лезь к себе, а не…

— Вот и лезу! Кто-то ведь не в состоянии! — женщина что-то швыряет с силой и раздаётся звук битой посуды.

— Побереги посуду, — говорит мужчина, — не тебе её лепить.

— А ты попробуй слепить не из говна, видать и не будет биться о гнилые деревяшки.

Напряжённая тишина, повисшая в воздухе, вдруг лопнула, пронзённая голосом мальчика, полного энтузиазма:

— Пап, давай отрубим ей голову!

— На, держи. Руби!

— Ого, какой нож тяжёлый!

— Прицелься… так, хорошо… подними руки и бей!

Так, что там происходит? Куда целится мелкий пиздюк? Как-то всё странно, словно я рыба, но дохлая! Тогда почему я живой. Вернее, почему моё сознание живо? А что, если я попробую вспомнить что-то из прошлого. Освежу память, так сказать.

Так… так… так…

Плыву. Нерест. У меня горит в одном месте, как у подростка на Семенович. Икра. Всюду икра, которую я должен оплодотворить быстрее всех! Вода уже начала затягиваться белёсым туманов молокой других рыб, но я буду первым! Ага, так, вырываюсь из тумана. Подстраиваюсь к ковру из икры, устлавший каменное дно реки. Ооо… Хорошо… О… Да-да… Спускаю…

Миссия выполнена!

Нужно пожрать. Нужно срочно что-то сожрать, иначе, прямо тут лягу на дно, и буду смотреть, как другие спускают на икру, еще и меня в придачу заливая. О, червячок! Ай, сука, моя губа! Что? Крючок? Бляха-муха, ТУПАЯ Я РЫБИНА! Попалась… Одно радует — вижу, что не я одна такая тупая. Пытаюсь дышать, работаю жабрами, но мне словно газ перекрыли, и я погружаюсь в тёплый мокрый сон. Засыпаю. Но почему сознание живо?

— Ты готов бить? — спрашивает мужчина.

— Да!

— Бей!

Н-е-е-е-е-т! Мои яйца!

Глухой удар. Лезвие ножа вонзилось в деревянную поверхность. Чувствую, как всё вокруг меня дёрнулось и… и нихуя… Я по-прежнему живой.

— Молодец, сынок, точно по жабрам. Теперь смотри: вставляй лезвие сюда, ага, и веди вдоль пуза до самого хвоста. Нет! От себя, иначе отхреначишь палец и что тогда?

— Роже приделает его обратно! — мальчик радостно засмеялся.

— А если не приделает? Если у неё не получится?

— Получится! Я видел, как она отрубленные ноги сращивала…

Роже? Сращивала ноги? Где я? Кто я, мать вашу?!

Чувствую, как всё вокруг меня пришло в движение. Меня чуть сдавливает.

— Молодец! — восклицаем мужчина, — теперь надо выпотрошить.

Кого? Меня?! Вы там что, с ума все посходили? Отпустите меня! Меня нельзя потрошить! А хотя, уже похуй.

— Давай, — продолжает мужчина, — засовывай пальцы, хватай всё, что там нащупаешь и резко дёргай!

— Фу-у-у-у, — стонет малец, — там так противно и мокро!

Это ты еще в пихву свои ручонки не вставлял. Вот где противно и мокро, но не всегда. Бывает очень даже приятно!

— Тяни, давай! — кричит мужчина. — Тяни!

Вокруг меня всё зашевелилось. Чувствую, как меня резко сдавило. Сжало как в лифте, битком набитом офисными менеджерами. Высвечивается 11й этаж, открываются двери и потный жирдяй, похожий на грушу, впихивается в лифт, вжимая меня с дюжиной коробок в стену. Рукой до кнопок он достать, конечно же, не может, и мы все слышим: — Нажмите, пожалуйста, 12й этаж.

12 этаж! Ты серьёзно! Повышенный холестерин убьёт тебя на лестнице, если ты попробуешь подняться, хотя бы на один этаж? Ну, уж нет! Этот беспредел я так просто не оставлю. Если я его не остановлю, он так и будет пихать своё пузо всем под нос.

Когда он выходит на 12 м этаже, я, выталкиваю всех из лифта, так как мне надо вытащить клиентские посылки, и иду следом. Шаркаю по темно-голубому ковролину, стараясь не отстать, но коробки так и норовят выскочить из моих рук. Одной это удаётся сделать, и пока я её поднимал, толстяк нырнул в сортир. Ну нахер эти коробки с дешёвым дерьмом, пусть тут ждут! Оставив картонную пирамиду возле двери туалета, я быстро окидываю коридор взглядом — всё чисто, желающих отлить больше нет — и захожу следом.

Внутри меня встречает чистота и блеск, заботливо наведённые руками азиатских приезжих. Чёрный пол, белые стены. Яркий свет газовых ламп ровно ложится на ряд белых писсуаров, между которых стоит бесформенное тело, спустив штаны до колен. Он кладёт руки на пояс, и струя мочи бьёт в блестящий писсуар, разбрызгивая мелкие капли во все стороны. Я терпеливо жду, но терпения нет. Начинаю насвистывать, включаю воду в раковине. Трусь возле него, сложив руки на груди. Короче, делаю всё, чтобы он прекратил ссать и внимательно меня выслушал. Наконец, он меня замечает. Хватается за брюки, окроплённые множеством мелких капель. Застёгивая пуговицу, он смотрит на меня с таким тупым выражением, что я не выдерживаю и заявляю ему:

— Ты — слабак, который не в состоянии подняться по лестнице всего один этаж!

— Приятель, — довольно спокойно говорит он, застёгивая ширинку, — иди на хуй. Как хочу, так и поднимаюсь.

Охуевшая скотина по имени Константин, если верить его бейджу (бывают дни, мы с Дрюней меняемся нашими для прикола) начинает неуклюже застёгивать ремень, пытаясь попасть в самую крайнюю дырку, но слегка обсосанные пальцы ему не особо помогают.

— Константин, — говорю я, — сейчас подниматься ты будешь на хую, если продолжишь разговаривать со мной в таком стиле. Я же с добрыми намерениями, понимаешь?

— Свои благие намерения вот так сдави, — тут он подносит свою ладонь отдающую мочевиной к моему лицу и начинает своими пальцами сжимать воздух до размера песчинки, — и засунь себе в задний проход.

Его указательный палец с идеально подстриженным ногтем, с белой окантовкой, блестящий, как свежий лак на тачке, начинает тыкаться мне в грудь, как тычется конец его ремня мне в ногу, который он так и не осилил застегнуть. Каждый тычок подобен удару ножа в моё сердце! Я же хотел как лучше! Зачем? Зачем ты так?!

— Сейчас ты выйдешь, — говорит он, — и наебенишь вниз по лестнице, а я спокойно спущусь следом, но на лифте. Понял? — под жирными щеками появилось подобие улыбки, он даже прыснул, пытаясь засмеяться, но вдруг весь искривился, согнулся в три погибели и застонал.

Нормально я так заехал ему по шарам. Хотел еще раз, но зашли другие офисные зассанцы. Взяв толстяка под руку, мы вышли из туалета. Дошли до пожарной лестнице и уже вместе — он катясь как мяч, а я его пиная как футболист в атаке на ворота — спустились на первый этаж.

— Нам нужно вернуться за коробками, — говорю я ему, — вставай!

Он что-то болезненно промычал, схватился за перила, но встать не смог.

— Вставай! У меня доставка горит, я не могу опаздывать, понимаешь? Я всегда успеваю в срок. Я — профессионал!

С трудом, но мы начали покорение “Эвереста”. Я думал, он помрёт на девятом этаже. Но нет! Он смог подняться на одиннадцатый и уже там двинуть кони. Вначале захрипел, затем посинел, потом споткнулся, перевернулся на спину и начал жадно хватать воздух ртом. И замер, выпучив язык. Наверно, действительно избыток холестерина его погубил. Так и остался там лежать, в обмоченных брюках.

Меня снова с силой сжало и накрыло мужской вибрацией, громко кричащей:

— Ну, сынок, тяни!

Я физически ощущаю как теплые, мягкие пальцы паренька обхватывают холодные внутренности рыбы, и, с громким чавканьем, вырывают их наружу. Опа. Я вырываюсь вместе с ними. Вот это поворот.

Что же получается: теперь я — остывший орган? Сердце, желудок, или кишки?

— Какая мерзость! — кричит пацан, брезгливо. — Все руки испачкал. И одежду.

— А ты как думал? Хотел выпотрошить рыбку, не испачкав труселей?

— Юрис! — строго процедила женщина сквозь зубы. — Чему ты учишь сына?

— Он — пацан! — взревел мужик. — Пора уже и руки замарать, и к девкам приставать!

Вот это я понимаю батя! С таким воспитанием пацан не пропадёт. Это точно.

— Пап, я уже пристаю к Роже!

— Как? Гулять зовёшь на речку?

— Ага! И она ходит со мной, и мы гоняем птиц на берегу, кидая в них палки!

— Молодец какой, гоняет он птиц на берегу. Я бы на твоём месте, кинул бы палку…

— Юрис! — снова недовольно пробурчала женщина.

— Ладно-ладно. Отто, собери всё в ведёрко, и пойди на улицу, выкини в яму. Пусть птицы попируют.

Чувствую, как меня сдавило со всей силой, что аж говно сейчас хлынет через рот. Только вот вопрос: есть ли у меня рот? И говно — есть ли оно?

— Пап, смотри! — брезгливо кинул пацан.

— Что это? — мужик вскочил со стула, приблизился. — А ну ка, подай мне нож со стола, мне тоже интересно, что это там шевелится в рыбьих кишках!

— Может, мне тоже каждый раз брать нож, — говорит женщина, — когда у тебя начинает шевелиться? — и начинает ехидно хохотать.

— Пап, можно я сам разрежу?

— Режь! Да ёпты! От себя! Дай, я сам достану…

— Пап, я сам хочу!

— Хорошо…

Вначале я почувствовал заскорузлое прикосновение к своей плоти, словно колючий свитер надели на мокрое тело, а потом тепло приятной волной разлилось по моему телу.

— Ого! — воскликнул пацан. — Мам, смотри, червячок! Беленький, я таких раньше не видал…

ЧЕРВЯЧОК?! Кто? Я? Бляяяяя…. Быть этого не может…. Я же был тупой рыбиной, брызжущей семенем на икру. Парень, ты точно ошибся, я — продолговатый мозг рыбы, иначе чем я могу думать? Стоп, а у рыбы есть продолговатый мозг? У рыбы вообще есть мозги? А-А-А-А-А!!! Если я сейчас же не успокоюсь — сойду с ума, и похуй на то, что я давно уже пересёк эту черту безумия! Нужно успокоиться.

Всё нормально!

Всё хорошо!

Пробую пошевелить хоть чем-нибудь — и получаю сигнал в мозг, если это можно назвать мозгом. Тело ответило. Начинаю двигаться. Что ж греха таить — я извиваюсь как змея. Пиздец! Пацан не обманул, я — червячок…

— Пап, смотри как он умеет… Фу-у-у-у-у…

— Сожгите эту мерзость, — брезгливо завопила женщина, — брось в костёр!

Баба, ты ошалела? Какой, нахой, костёр? Дай только добраться до тебя, и сама узнаешь, что такое быть охваченной пламенем! Падла, отпусти меня! Да бля, кому говорю!

— Опа, — сказал мужик, — и во второй рыбе такой же. Может, это новый вид паразитов? Или рыба заплыла не здешняя. Так я и думал, что на вершинах чёрте что творится. С ихним там колдовством, срака-наха. Потравят нас, сволочи, потравят! Хотя… — мужик заходил из стороны в сторону, остановился. — Гретта, может, пожарим их, попробуем на вкус? Если их породило колдовство, так может, и мы… Ну что ты глазёнки вылупила? Ну, хорошо-хорошо, я всё понял. Сынок, иди, выкини всё в яму.

Да, пацан, выкини меня в яму, а там я не пропаду, найду, как выбраться.

— Хорошо, пап!

Да, хорошо, пап, мы пойдём, прогуляемся и я спокойненько съебусь от вас. От сюда.

Пацан зашагал прочь, оставив спорящих родителей где-то позади. К ощущению полёта я уже начал привыкать. Тёплый ветерок обдувал мою кожу, а возможно это было и дыхание мальца, решившего меня разглядеть поближе.

Глаза, мне нужны глаза. Нихуя не вижу. Крот и то больше видит в своей земляной дырке. Но ведь когда я был рыбиной — я всё видел. Странно. Ну ладно, хорошо еще что могу шевелиться, уже что-то. Чувствуешь ноги — чувствуешь свободу. Осталось только почувствовать землю. Бетон или асфальт. Можно почву. Не ногами, но хоть своим телом, напоминающим грязный шнурок от кроссовки.

Жрать!

Как же хочется жрать…

Меня вдруг резко дёрнуло, потом как скрутило! В прямом смысле. Скрутило в пружину.

— Выбрасывать я тебя не буду, — шепчет мальчуган, судя по всему, обращаясь ко мне, — намотаю на палку и Роже покажу!

Кому? Да кто, мать твою, это Роже? Вообще, что ЭТО? Так, пацан, кончай уже прикалываться, тебе что отец сказал! Идём к яме. Выкинешь меня и пиздуй на все четыре стороны к своей Роже! И кстати, выкини меня так, чтобы мне понравилось! Слышишь меня?!

ПАЦАН! Ну, куда же ты побежал? Рядом зашуршала трава, захлюпала мокрая почва. Тёплый ветерок снова скользнул по моему тонкому тельцу.

— Роже! — кричит шкет. — Роже, смотри, что у меня есть!

— Фу-у-у-у-у! — с отвращением тянет девичий голосок, юный, но уже не девчачий. Девка явно старше парня. — Что это у тебя за сопля на палке?

Просто охуенно. Теперь я — сопля. Вроде достаточно, но можно и продолжить. Может мне уже кто-то наверняка скажет — что я такое? Намёка будет достаточно, но не такого стрёмного, как мне довелось сейчас услышать. Нет? Больше никаких ремарок? Желающих нет? Короче, надо уматывать. До свидания!

Пытаюсь пошевелиться, выпрямиться, слезть с палки.

— Твоя сопля живая? — спрашивает девчонка.

— Ага! Давай разведём костёр и поджарим его! А?

Опять костёр. Может, хватит уже пытаться меня поджарить, а? Это я должен всех жарить! Грубо и с наслаждением!

— Я это есть не буду!

Молодец, хорошая девочка. Осталось донести твою здравую мысль до тупого пиздюка, не отдающему отчёт своим действиям!

— Вот вы вредные девчонки, — напрягся пацан, — боитесь в рот брать, даже не зная, какой он на вкус!

Малец, это ты сейчас выдал просто на пять. Но знай, не все девчонки бояться, есть такие, что целиком заглотят! У тебя всё еще впереди. Потерпи.

— Вот и пробуй.

— Вот и попробую. Папа сказал, что он волшебный! Я его съем и получу его силу. Стану как ты. А может даже сильнее!

— И умнее…

— И умнее!

— Хорошо, — говорит девочка, — пойдём за дом, наберём веток, а уголёк я из печи принесу. Попробуем приготовить твою соплю.

Девчонка, судя по голосу, та еще сучка, вечно гребущая под себя. Свой зад никогда не подставит. А зачем? Есть же другие. Пусть они проникают в заброшенные квартиры, рыщут по шкафчикам, ищут, чем можно разжиться. Загоняют так, что будешь жалеть о том дне, когда подошёл к ней и предложил дружбу. Роже, мне бы посмотреть на твою рожу…

— Пошли, — довольно воскликнул пацан.

Пытаюсь двигаться — и чувствую сухую шершавую палку, на которую меня намотали как пружину. Чувствую трещины, кусочки кары, врезавшиеся в моё мягкое тело. И хрупкое. Но это не точно. Если я — червячок, то раздавить меня можно и пальцем, но я смутно припоминаю из уроков биологии, что в природе есть определённый вид червей, которых и ударом молотка не раздавить. Надеюсь, я такой.

Снова предпринимаю попытки ощутить своё тело, осознать — где конец, а где начало. Пробую и так, и сяк — двигается всё тело, как мускул, сокращающийся под напряжением. Но мне так не нужно, мне нужно по отдельности! А если так попробовать… снова не выходит, только туже стянул палку. ЗАРАЗА!

Надо расслабиться. Выдохнуть. И бзднуть. Но, как и через что? Текс, попробуем еще, главное не сдаваться! Пробую… так… Вроде получается — чувствую конец тела! Чувствую дырку, которую могу сжать-разжать. Это что же получается, у меня есть анус! Уже что-то.

Идём выше. Медленно поднимаемся, пытаясь почувствовать каждую клетку, каждый миллиметр моего тела. Выше! Выше! Бля, какой-же я длинный. Тощий и длинный. А конец? Где мой конец?! Ну, я имею ввиду, заканчивается ли моё тело головой или я бесконечный, а разум, независимо от тела, путешествует внутри мозга, находящегося хуй знает где?

— Так, — говорит пацан, — куда бы тебя пристроить? Ага, пока тут подожди, а я сейчас веток притащу.

Чувствую, как палка, на которую я накручен, вонзается в рыхлую землю. Это хорошо — у меня есть время. Продолжаю изучать своё тело, как подросток, увидевший первый лобковый волос. Что тут у меня еще есть? Интересно… Каждый раз, когда я сокращаюсь и задеваю ЭТИМ местом о палку, я ощущаю некую форму наслаждения, которое можно испытать расчёсывая зудящий укус комара на ступне. Или, когда передёргиваешь, стоя у унитаза. Попробуем еще… Ооо… еще… Еще!!! Ух, да! Да! Хорошо то как… ДА-ДА! ТРИСЬ! ТРИСЬ! Главное в кровь не разодрать мой новый нерв. А, пох! Еще… еще… ТРИСЬ! Интересно, девка смотрит на меня? Наверно, глаз не может оторвать. Ну, ничего страшного, смотри, мне не жалко. Я как медведь, тру шкуру о кору дерева. Как бульдог, елозящий опухшей жопой о чистый ковёр. Только не отвлекайте меня! Не отвлекайте…

Ух-да… Ощущения сродни холодной струйки воздуха, бьющей в тебя из кондиционера во время адской жары. ТРИСЬ! Еще… Ооо… еще…. Да… да-а-а-а-а…

Фух, это было просто офигенно!

ЖРАТЬ!

Голод как внутримышечный укол, впрыскивается в мозг так болезненно, что хочется кричать и дёргаться! Завыть, сдавив булки. Больно и неприятно! А самое отвратительное — неожиданно.

Чем я занимаюсь… У меня вообще инстинкт самосохранения присутствует? Алло! Ты где? Всё нормально, я его чувствую. Он есть! Возможно, он то и побудил меня повеселиться с сухой палкой, иначе как объяснить густую слизь, вытекающую из моих пор. Да так обильно, что палка уже давно не сухая, а влажная. Даже скользкая! И вдруг, это случилось: мой кончик, то есть хвост, то есть задний конец тела, беспрепятственно болтается из стороны в сторону! Пробую отвести его в сторону, подальше от палки, — есть! Получилось!

— Отто! — кричит девчонка. — Ты набрал веток?

Отто? Пха! Ну и имечко у тебя, паренёк. Европейское?

— Собираю! — кричит в ответ Отто.

— Тогда я несу уголь!

— Неси!

Надо торопиться, иначе окажусь жареной закуской маленького гурмана, не побрезгавшего даже склизким, извивающимся червём. Любопытно, что он еще мог себе в рот положить, когда родителей нет рядом? Ладно Я: ел песок, жевал траву, грыз тараканов, проглотил саранчу. Чтобы утолить жажду — лизал лёд, покрывший окоченевшее тело соседки (её неудачно откинуло взрывной волной в единственно сохранившийся водослив крыши, далее пожар, снег растаял и начал литься струйкой на останки). Мне сказали, что так вода слаще, и не обманули. Я смотрел ей в глаза и лизал. Лизал и лизал. Такой вот леденец из разлагающегося тела.

Но жрать червей — никогда! Фу, мерзость. Хотя, был у меня друг, который после дождя собирал доверху алюминиевые банки скользкими созданиями. Вечером заварит дождевую водичку в баночке, накидает червяков, что пожирнее, и растягивался в сытой улыбке, наслаждаясь вкусом мяса. С его слов я понял то, что вкус можно сравнить с куриным бульоном, в который, вместо соли и перца, сыпали пепел и залу. Вкуснятина, особенно когда ничего не жрёшь уже третий день к ряду.

С хвоста капает на пол.

Отвожу хвост в сторону и чувствую, как моё влажное тельце начинает скользить вниз, к земле. Вращаясь вокруг палки, начинаю раскручиваться. Голова кружиться. Оборот. Еще оборот. Расслабив тело, я соскакиваю с палки на сухую землю, и покрываюсь весь песком. Новые ощущения тут как тут: вибрации, исходящие от земли, проносятся лёгкими уколами тока сквозь меня, и я словно вижу. Нет, не наяву. Словно на меня давит со всех сторон, но с переменным давлением; где-то сильно, где-то послабее. Ощущаю, как в паре метров от меня суетиться пацан, поднимая с земли ветки. Новая порция вибрации, и я ощущаю, как к нам бежит девчонка.

— Отто! — кричит она взволнованно. — Где твой червячок?

У меня в штанах! Ладно, я шучу. Надо быстро съёбывать, пока не засекли. Песок и листья, валяющиеся на земле, налипают на меня как цыгане на Черкизоне, затрудняя мои движения. Я, вроде, ползу, а вроде перекатываюсь, потом извиваюсь как змея. И как двигаться правильно — я не знаю!

— Червячок! — зовёт меня пацан, а затем делает паузу, ожидая, когда я ему отвечу. — Ты куда пропал?

— Поди проглотил его, пока я уходила? — с издёвкой спрашивает девчонка у сопляка.

— Я? Зачем? Я искал ветки, как ты и сказал!

Парень, не оправдывайся, у баб всегда своя правда. Ты всё равно не прав, даже когда дважды прав. А если позволяешь себе сказать “как ты и сказала”, то уже всё, яйки твои у неё в руках, и крутить она ими будет как захочет. Иди, повесь их на гвоздь, и займись настоящим делом! Нехер шастать по кустам в поисках приключений.

— Давай в траве поищем, — предлагает парень.

Девчонка громко фыркает, явно не довольная тем, что он облажался, но мне-то уже похеру на ваши траблы. Извиваясь, я ускользаю из рук двух малолетних живодёров, но куда ползу — хер его знает. Что точно знаю — ползу подальше от вибрационных волн, испускаемые двумя детьми. Глаз у меня нет — это уже точно. А нужны они мне? Если чуть-чуть приноровиться, то и руки с ногами не понадобятся. А вот что точно сейчас нужно — это пожрать! Пиздец как хочу жрать…

— Отто, смотри, ворона с ветки спрыгнула в кусты!

После этих слов, сказанных с какой-то обречённостью, я ощутил нахлынувшие на меня волны от объекта, припавший к земле совсем рядом. Ворона… И что она хочет? Может, она прогуливается? Или решила на меня взглянуть? Да и чего это я так напрягся, подумаешь — ворона! Я ей не интересен. Она, поди, вон насекомых ищет, может кусочек мяса где учуяла, или червячка земляного увидала. Я ей точно не интересен. Ага… Ползём дальше.

— Она хочет съесть моего червячка! — завопил пацан. — А ну брысь!

Волны топота и волны робких, крохотных прыжков, двинулись на меня со всех сторон. Я оказался в эпицентре. Я оказался на острове в момент землетрясенья!

5 баллов.

7 баллов.

9 баллов.

Пошёл резкий подъём. Опять внутри всё сжало уже который раз за день! Вдруг резкое ускорение, тряска и покачивание из стороны в сторону, как в тот день, когда нас эвакуировали из города на вертолёте.

Металлический пол был залит кровью и усеян стреляными гильзами от автомата. Вокруг кричали женщины, мужчины. Истошно ревел новорожденный ребёнок на руках старухи, которая заботливо его завернула в клетчатую рубаху. Возле наших ног, на носилках, лежало тело. Без рук, без ног. Осталась голова с зелёными глазами, смотрящими на меня сквозь морфиновую пустоту. Кровь сочилась сквозь его одежду, пропитывая всё вокруг. Тонкая струйка затекла маме под ботинок, и она задрала ноги. Человек был жив. Накачанный всем, чем только можно, он держался из последних сил, но дух его почти уже испустился.

Стоявший рядом мужчина в военной форме достал шприц, присел на колено возле носилок. Окинул тело взглядом. И, выдохнув, сказал:

— Всё… больше я нихуя не могу сделать, братан… — и вколол.

Зелёные глаза моргнули. Затем еще раз, но медленнее. И на третий раз веки застыли где-то не середине, оставив видимыми белки глаз.

Из кабины пилота высунулся мужчина в шлеме, похожем на аквариум. Найдя взглядом того, что сделал укол, он спрашивает у него:

— Успели?

— Нет…

— Взлетаем?

— Да…

Мужчина с пустым шприцем в руке выпрямился. Пробежался глазами по головам пассажиров. Завидев меня, он убрал шприц, и начал стягивать силиконовые перчатки. Они были как вторая кожа, от которой он вдруг захотел избавиться. Защитный слой, пропитанный чужой кровью, больше ему не был нужен. Он хотел сделать что-то полезное. Помочь тем, кто в помощи не нуждался. Перчатка со шлепком слетает с его ладони, выбрасывая в воздух облачко пыли из талька. Тальк медленно оседает на пол, оседает на застывшей улыбке зеленоглазого паренька, как снег оседает на его ресницах. И даже, когда его лицо исчезает под куском брезента, тальк продолжает оседать, свертываясь в кровавые комочки.

Мужчина переступает через тело. Подходит ко мне, садится на колено. Его лицо переполняет грусть, но завидев меня — он начинает улыбаться. Его ладонь скользит в небольшой подсумок на его бедре и выуживает из него CD плеер c наушниками, напоминающими девчачий ободок.

— На вот, надень, — говорит он. — Тебе понравиться. Это самый охуенный припев, который только могли сочинить!

Мачехе было абсолютно похуй на происходящее.

Два красных поролоновых диска прижимаются к мои маленьким ушам.

Вертолёт сильно затрясло.

Мужчина нажимает кнопку “PLAY” на плеере.

Вертолёт начинает взлетать, и я слышу голос пацана:

Мои слезы, моя печаль…

Мои грезы — это тихий рояль…

Мои слезы, моя печаль…

Мои грезы — это тихий рояль…

С хвоста капает на пол.

— Отто! — вопит девка. — Ворона схватила нашего червячка!

— Стой! — кричит парень. — Стой!

А-А-А БЛЯ! Что происходит? Чувствую, как костлявые пальцы… нет, скорее даже голые кости, сжимают меня, болтая во все стороны! Прекратите! Так, а это что? Что-то влажное и шершавое трётся о мою кожу, затем пытается свернуть в комочек, как соплю, обвивает меня, обдав теплом. И влажно. Здесь влажно как в тропиках. Отчасти, мне даже приятно. Продолжай лизать меня… Ой, не так сильно, мне больно!

Вдруг стало тесно. Очень тесно! Так тесно, что как будто меня сложили гармошкой и пнули в спину, а я радостный дурачок лечу вниз внутри узкой горки похожей на трубу, даже не понимая в какой жопе оказался!

— Нет! — с трудом слышу крики пацана. — Она сожрала моего червячка! Тупая ты птица!

Мои слезы, моя печаль…

Мои грезы — это тихий рояль…

Меня сожрала птица? Вот это поворот. Не успел появиться на свет, как тут же стал лёгкой закуской.

Не подавись, птичка!

И спасибо, что без боли, без мучений, без расчленёнки! Был бы я на твоём месте — покрошил бы на мелкие кусочки, а потом, с наслаждением, насаживал бы их на вилку и ел. Но птица не я, она тупая, заглотила целиком, даже не насладившись моей вкусной плотью.

Но мне всё равно приятно, словно я очутился у себя дома в тёплой постели. На меня наваливается дюжина потных пышек и трутся своими тёплыми сиськами о моё лицо, тело. Опускаются ниже, щекоча меня своими кончиками волос. Ниже — и кто-то щекочет мои волосатые ляжки, тянет пальцы к прибору. Какие жадные баба! Одна схватилась за мой рычаг со всей силой и начинает тянуть! Тянет и тянет! Их пот течёт тонкими струями, быстро меня увлажняя. Он липкий и густой. И в какой-то момент моя кожа начинает гореть! Пот обжигает, как огонь или кислота!

Да что происходит, мать вашу!

До меня начинает доходить: я проскочил через глотку, и сейчас нахожусь в желудке. Полностью погрузился в желудочную кислоту, бултыхаясь в ней, как тонущая собака в бассейне, пытающаяся удержать голову на поверхности. Как жжётся! Это невыносимо. Долго я так не протяну, надо что-то делать! А что? Выйти как зашёл? Можно попробовать выйти через задний проход, но успею ли я… Может попробовать методику, которая уже спасла меня один раз? Похуй, живём один раз!

Начинаю тереться обо всё, что меня окружает, представляя жирных голых тёток. Вот я одной закладываю под складку жира, вот другой пихаю между сочных, бугристых булок в тот момент, когда третья толстуха чешет мне спинку своими длинными коготками. Ага… вот так… уххх… как хорошо то… ТРИСЬ! ТРИСЬ!

Жжение быстро проходит. Сработало. Я словно обильно пропотел, но это явно другое. Бедная птичка: получит несварение из-за моей слизи, но в этом она сама виновата — надо думать, что тянешь в рот с пола. Одну проблему решили, теперь надо выбираться отсюда нахой! На ум приходит только одна идея — своей слизью заполнить весь птичий желудок, заставив тем самым пернатую отрыгнуть. Отрыгнуть так, чтобы и меня нахер отсюда вынесло. Выкинуло взрывной волной.

Погнали…

Фантазия взрывается яркими красками, освещая глубокие участки памяти. То я лезу на пышек, то они ложатся на меня, расплющивая в блин. Но я всё равно остаюсь царем горы! Ловко вылезаю из-под мягких мясистых мешков и карабкаюсь на вершину, хватаясь за жирные сиськи, к которым так и хочется присосаться, но я мужественно выношу данное испытание, стремясь только к цели. Хватаюсь за длинные волосы, болтающиеся канатами. Хватаюсь за ягодицы.

ЖРАТЬ!

ДА БЛЯТЬ!

ТРУСЬ! ТРУСЬ! У меня всё получиться…

ЖРАТЬ!

ЗАТКНИСЬ! ТЫ отвлекаешь меня! Я не смогу спустить, если постоянно буду думать о еде!

Трусь-трусь, — и нифига не выходит. И дело не то чтобы в чувстве голода, воющем волком в моей голове, дело совсем в другом. Дело в молофье, которая тупо у меня закончилась. Её больше нет! Моей слизи нет. Источник высох. Запасы были потрачены во имя спасения, а не во имя неимоверного удовольствия!

Н-е-е-е-е-е-е-е-т!

До меня доходит, что голод и мои выделения тесно связаны. Связаны на прямую. И мне придётся что-то сожрать, иначе я сварюсь заживо!

Где взять еду, находясь в едком болоте медленно переваривающим тебя заживо? Ответим себе на один простой вопрос: куда из желудка уходит переваренная еда? Правильно! В кишки! Значит и нам надо в кишки. Вот надо было так угораздить…

Начинаю двигаться, извиваться. Пробую нащупать стенки желудка и уже по ним спуститься к пилорическому сфинктеру. Я как в комнате без света, пытаюсь нащупать на стене выключатель, водя рукой по щербатым обоям, но попадаю пальцем в розетку. Дырка кусается, но это единственный выход. Иначе никак. Просовываю голову в мягкую дырку, слегка её расшатывая, чтобы пройти без проблем, и начинаю полное погружение. Ага, вот оно — тонкая кишка. Нужно целиком разместиться и оценить ситуацию. Но что-то мне подсказывает, что тут будет заебись. Переваренная мягкая пища, вода, тепло окружающее меня со всех сторон. Что еще надо для комфортной жизни? Тут мы и поселимся.

Странно, то ли началась деградация, то ли еще чего, но я начинаю думать как примитивный организм. Но бля, тут так комфортно, что я просто готов визжать от радости! Тут действительно так комфорта, что на ум приходит красивый рекламный слоган: Комфортно и сухо и толстый-толстый слой шоколада, вот и всё, что для жизни мне надо! Конечно, здесь далеко не сухо, скорее влажно и душно, как в тесном подвале. И этот запах…

Смрад пронизывает мои органы осязания, возвращая мой разум в детство, где мы две недели прятались в подвале, не выходя на свет. Две недели тело дяди Пети медленно гнило в углу на грязном матрасе. Его жена — тётя Валя — не подпускала никого к мужу, кто пытался его вытащить наружу, но даже когда женщины смогли силком оттащить её в сторону — вход в подвал завалило и все осознали свою обречённость.

Первую неделю еще было терпимо, а вот на вторую начался сущий ад. Запах пота смешивался с запахом гнили и фекалий, и мне казалось, что кто-то запихивает мне в глотку два пальца, пытаясь там что-то нащупать. Собрав все скисшие овощи, мы обложили тело дяди Пети с головы до ног, пытаясь хоть как-то заглушить запах. Помогло. На время. Наваленное на тело бельё пропиталось соком трупного перегноя и дало течь. Струйка кислого сока быстро приближалась к жилой части подвала, и кто знает, чем всё закончилось бы, не откопай нас жильцы соседних домов. В последние дни многие уже не замечали блевотного запаха. И когда вышли наружу — тоже ничего не замечали, даже дуновение свежего ветерка. Запаха горячей еды. Чтобы не травмировать организм, мозг отключил обоняние, и эта особенность всех нас устроила.

Вот и сейчас, особенность моего существования меня более чем устраивает. Мне нравиться! А больше всего, меня привлекает горячий шоколад, окутавший меня со всех сторон. Я углубляюсь в него и начинаю жрать. Присасываюсь как пиявка и начинаю сосать соки, предназначенные для птицы. Не переживай, пернатая, я не жадный — оставлю тебе чуть-чуть.

С хвоста капает на стенки кишок.

Я уже привык к ускорению, и уже понимаю, что птица где-то уселась. Сидит себе спокойно и смотрит с издевкой на детей, упустивших вкусняшку прямо из-под носа.

Когда я жру, внутри моей головы просыпается необузданное желание, объяснить которое я не могу, но оно сравнимо с тем, что я испытывал на той сухой палке. Может действительно — так работает инстинкт самосохранения? Мне хочется двигаться, тереться… тереться… тереться…

Тереться и жрать.

И я трусь.

И жру.

Трусь о касающуюся меня слизистую, о мягкий шоколад, обдающий меня теплом. Извиваюсь и трусь. Ага… отлично… да-да… ох как хорошо… ТРИСЬ! Ооооо… пошла волна! Моё тело изрыгает скользкую слизь во все стороны, заполняя пустоты в кишках птицы. Она сочиться из моих узких отверстий, покрывая меня тонкой плёнкой, защищающей меня от агрессивной среды организма, в котором я поселился. Откуда я это знаю?

Почувствовал…

ЖРАТЬ!

Белая вспышка больно обжигает мозг, практически отключая моё сознание!

Бац, и еще одна вспышка. Мне становится дурно. Начинает тошнить.

Да что происходит?!

Вспышка. На секунду в мозгу всплывает картинка густого зелёного леса.

Вспышка, и я вижу колышущуюся листву перед своим носом. Носом? Нет, скорее, это похоже на… Клюв?

ЖРАТЬ!

Да что, мать его, происходит?!

Вспышка, и я начинаю чувствовать. Слышу запах. Запах зелени и наисвежайшего воздуха, несущего различные нотки окружающей среды.

Происходящее чем-то напоминает выход из наркоза. Ты открываешь глаза, медленно хлопаешь веками, видишь свет и сразу же пробуешь пошевелить руками, затем кончиками пальцев, которые тебе чуть не оторвало разорвавшейся рядом гранатой. Ты их чувствуешь. Шевелишь и улыбаешься. Шевелишь и видишь, как чёрные крылья вытягиваются из твоих плеч с обеих сторон.

Какого хера? Пробую помахать — и, мать их, машется! Они машут! Ядрён батон! Болт мне в клоаку закрути!

Я, мать вашу, машу крыльями! Оп-оп… Вдох-выдох.

— К-а-а-а-а-р!

Ёпты, это я сказал?

— К-а-а-а-а-р!

Я!

А зрение у меня — это полный пиздец! Я вижу всё. На одной стороне крыла я вижу, как ветер шевелит листьями, а на другой — зелёную гусеницу, ползущую в узенькой прожилке древесной коры.

ЖРАТЬ!

ДА БЛЯТЬ! Бьёт по голове тяжёлым молотом. Хорошо-хорошо, жрать так жрать.

Ноги? А что у меня там?

Опускаю голову и бью себя клювом по мягкой груди, покрытой чёрными, переливающимися на солнце стальным отливом перьями. Больно, блин. И ничего не видно. Я как толстяк, не видящий своих причиндалов, но он хотя бы может их потрогать, а что я могу сделать своими перьями? Лишь пощекотать себя…

Поворачиваю голову в бок. Хлопаю глазёнками, пытаясь сфокусироваться на ветке, на которой сижу. Картинка становится чётче. Опускаю глаза ниже, и вот они — тёмно-синие, покрытые грубой кожей как у динозавра, лапища, с длиннющими когтями. Опаньки, а на этой лапе не хватает одного пальца! И на второй тоже одного нет! Что за херня!

ЖРАТЬ!

Да-да, где наш маленький друг? Ага, попался!

Нацеливаюсь на гусеницу и начинаю медленно к ней семенить. Крыльями помогаю себе держать равновесие, но чувствую, что могу сделать только хуже, в конце концов, я не цирковой акробат, балансирующий на канате. В памяти всплывают фрагменты из научных программ про животных, где ведущий Дроздов протягивал мне невидимую руку и отводил меня в невероятный мир, в котором птицы при помощи одного прыжка могли приблизиться к добыче, и клювом, словно ножом, пронзить тушку или схватить насекомое, прятавшееся в коре дерева.

Попробуем.

Я отталкиваюсь от ветки. Взмываю в воздух. И срываюсь, улетая нахуй к земле.

Бьюсь о ветку, затем еще об одну. Больно… еще ветка… снова больно… Но при всём при том, ощущения падения нет. Как будто шагаю себе по дороге, не боясь, что меня к херам сметёт машина; всё легко, в любой момент я могу сойти на обочину. И схожу.

Я тупо вскидываю крылья и начинаю ими махать, вопя во всю глотку:

— К-а-а-а-а-р!

Плюхаюсь на мягкую траву, никак себе не навредив. Везёт птицам! Пробую встать. Так, теперь надо пройтись, попробовать — как это! Поднимаю шершавую лапу без среднего пальца, как вдруг, в моё сознание вырывается седобородый Дроздов и орёт мне в лицо:

— Вороны не ходят! Они прыгают, тупая ты башка!

Ясно, спасибо! Но постой секунду, что ты делаешь в моей голове?

— Я — плод твоей больной фантазии, вызванный защитить тебя от собственного безумия, готового поглотить тебя с головой. Не каждый день выпадает возможно ощутить себя червячком, птицей… И вот этот список пока нужно притормозить. Понимаешь?

Ну, ты и пизданул, я нихуя не понял!

— Просто, прыгай, имбецил!

Делаю прыжок в бок. Вроде ничего сложного. Еще один прыжок. Терпимо, но мне кажется, что я похож на мартышку, только я не руками упираюсь в землю, а крыльями. Тупость! Почему ворону нельзя ходить? Кто сказал? Природа? Пошла она в жопу! Живём один раз…

Делаю шаг. Топ. Топ. Топаю как солдат на параде, и, вроде, всё получается. Ну и что он гонит — ворон может ходить, только это выглядит со стороны, словно я пьянствовал пару дней беспробудно. И ничего страшного, ноги дорогу домой найдут всегда! И крылья!

ЖРАТЬ!

Точно!

Вскинув огромные чёрные крылья, начинаю ими махать. Присаживаюсь. И вместе с взмахом крыльев отталкиваюсь. Взлетаю, и меня сразу же накрывает чувство контролируемого ускорения, которое нельзя сравнить с бегом, скорее подойдёт езда на мотоцикле, где ручкой газа ты можешь быстро ускориться, а ручкой тормоза — затормозить. И именно эта резкость ощущается с каждым взмахом крыльев.

Кайф.

Газ, тормоз.

Газ, тормоз.

Вернувшись на ту самую ветку, начинаю искать сочную зелёную закуску, блуждающую в трухлявых туннелях. Вращаю головой на 360 градусов: обалдеть, вот это обзор! Маленький глист, ты от меня не скроешься!

Вижу его! Засёк… Спрятался в коре, забился в узкую щёлку, и думает, что его никто не заметит! Ну уж нет, дружище, тут ты облажался по полной программе.

Подхожу… Протягиваю пальцы, пробуя достать червячка чёрными когтями, но возникает непреодолимая трудность в виду того, что на одной лапе у меня не хватает среднего пальца, а на другой — указательного. Пробую и так и сяк, и нихера не получается. Это как писать левой рукой заявление на отпуск перед бухгалтершей, считающей тебя немного умственно отсталым.

Тем временем, сочная гусеница манит меня как сокурсница!

Дроздов, где же ты! Ты мне так сейчас нужен… Как никогда раньше… я так хочу жрать… Помоги!

— Ну а хер тебе на что?

Он вернулся!

— Хер? — спрашиваю я, немного прихуев.

— Да, клюв!

— А-а-а-а! Клюв! А какой именно? Вроде, у меня их два.

— Один! — авторитетно заявляет Дроздов. — У ворон монокулярное зрение. Закрой один глаз, и осмотрись, не поворачивая головой.

Ох, ёпти! Вот это кайф…

Вижу край клюва, ствол дерева, даже ветку, на которой сижу. И самое главное, вижу червячка. Целюсь, как дротиком в дартсе. Бросок — мимо! Еще попытка. Это не так просто, как кажется. Открыв оба глаза, снова вижу два клюва: один слева, другой справа — напоминает прыщ, вскочивший на кончике носа, а вы всё никак к нему не привыкните. Но тут я вижу не просто прыщ. Я вижу стальную рельсу, тянущуюся до самого горизонта, и тем самым скрывая от меня долгожданную жрачку.

Возле червяка появилось пару отметин от моего клюва, и я уже мог примерно прикинуть, куда нужно бить. Поправка на неопытность — пару щелчков вправо, как на снайперском прицеле. И я бью. Промах!

Один щелчок влево — и я снова бью. И попадаю!

Хватаю мелкого засранца, зажав в клюве. Задираю голову, открываю ключ, и чувствую, как в глотку проваливается долгожданная пища. Глотаю целиком. Нет вкуса. Нет наслаждения. Я словно откусил кусок пустоты, и мне еще хочется! Мало! Стало только хуже…

Я ХОЧУ БОЛЬШЕ!

— К-а-а-а-а-р!

В приступе голодного безумия, я начинаю дергать головой, пытаясь хоть что-нибудь заметить. Смотрю влево. Смотрю вправо.

Вверх.

Вниз.

И замечаю ворона, похожего на меня как две капли воды: огромный и чёрный. Я смотрю на него. Он на меня. Мы крутим головами. Мы понимаем друг друга. Через какое-то время, он говорит:

— К-а-а-а-а-р!

И я ему отвечаю:

— К-а-а-а-а-р!

Мы замечаем голубя, подбирающего крупицы какого-то дерьма на выпученных корнях дуба, на котором сидит мой новый приятель. Ворон резко дёргает головой, а я, с пониманием, дергаю ему в ответ. Он говорит мне, что один не справится. Голубь увидит его, когда тот будет планировать с дуба, и улетит. Эти крысы очень быстрые и зоркие. Мы придумываем план: вместе мы спрыгнем на голубя, но полетим не на него, а рядом. Попробуем окружить, а когда он дёрнется — выбор у него будет не велик: или ко мне, или к приятелю.

Мы прыгаем. Проскочив сквозь ветки, я распускаю крылья. Мы быстро приближаемся, и я вижу, как голубь резко дёргается, взмахивает крыльями, и пытается дать дёру от меня.

Попался, голубчик. Взлетев на пару метров от земли, крыло голубя угодило в лапище моего приятеля: острые когти сжались как зубы волка, продырявив плоть насквозь. По инерции голубь дёрнулся в бок, замахал крыльями, выкидывая в воздух перья, но под весом ворона, рухнул на землю. Я быстро подлетел и ударом своего клюва проламываю его хрупкий череп. Приятель бьёт — и клювом попадает ему прямо в глаз.

Я бью в мясистую грудь. Еще удар. Тёплая кровь пачкает мой клюв, мои перья. Сейчас со стороны я напоминаю аиста марабу, чья голова постоянно покрыта множеством слоёв застывшей крови.

Еще удар, — и я вырываю кусок плоти вместе с лёгким, что смог ухватить. Запрокидываю голову. Тёплое мясо валится мне в глотку. Мой приятель делает тоже самое.

Мои костлявые губы хватают горячие кишки и выхватывают их наружу. Вырывают из тушки, брызгая кровью. Я пытаюсь их проглотить, но замечаю, что их конец у приятеля в клюве. Кишки как сочная макаронина, пропитанная томатным соусом, растянулась между двух изголодавшихся птиц. Мы словно на соревнованиях по перетягиванию каната, тянем на себя что есть силы, стараясь захапать кусок посочнее. Тянем и тянем. Тянем и тянем. Кишки рвутся, окропляя всё вокруг тёплой кровью. Капли попадают на зелёную траву, на жучков, решивших поживиться нашей добычей, на землю, вспаханную нашими черными лапами.

Но нам мало…

По очереди, мы продолжаем вонзать наши головы в растерзанное тело, наслаждаясь каждым ударом. Каждый удар успокаивает назойливый голос, сверлящий твой мозг тонким сверлом под названием — “жрать”.

Мы запрокидываем головы и бьём.

ЖРАТЬ!

Я жру…

ЖРАТЬ!

Я жру! ЖРУ! Но ему всё мало. Он не затихает! Не умолкает!

Заткнись! ПОЖАЛУЙСТА, ЗАТКНИСЬ!

От голубя уже ничего не осталось, а голос продолжает мне насаждать, пытаясь заставить меня вернуться к охоте.

С клюва капает на рыхлую землю.

И я возвращаюсь.

Еще не вся кровь голубя стекла с моего клюва на землю, а я уже жадно окидывал взглядом зелёный лес, в надежде найти новую жертву. Ворон, что стоял одной лапой на вывернутых рёбрах голубя, а второй — вжимал его голову в землю, закрыл глаза, вскинул клюв и начал, как мне показалось, принюхиваться. Я поступил также; закрыв глаза, начал крутить головой. Втягивал воздух. Не знаю, на что я рассчитывал, но это не похоже на то, когда ты в лесу принюхиваешься и засекаешь запах шашлыка, пива. То, что сейчас испытал я, было другое. Тонкой струйкой, как дымок из сигареты, запах огибал деревья, пронизывал воздух, и окутывал меня и моего приятеля. Мне было видно, откуда именно он струится. Он был узенькой дорожкой тянущейся ко мне из-за деревьев. Совсем рядом. Запах гадкий, противный, но мне нравится. Не мне лично, а вороне, чей мозг кричит от радости, что там что-то съедобное, питательное, и способное заткнуть ГОЛОС в моей голове!

Кстати, тот червячок, что не так давно очутился у меня в желуде, уже возле меня. Я его чувствую. Он тёплый, сочный. Он мой! Я помогаю ему быстрее протиснуться к моей голове, и как только он оказывается совсем рядом, я присасываюсь к нему и начинаю сосать соки. Сладкие, вкусные соки утоляющие голод, но лишь мой. Как всё сложно. Мне не только нужно себя кормить, но еще и это троглодита ненасытного! Я имею в виду птицу. Ну, хотя ладно. Сыт он — сыт и я.

Нет! Я поступаю неправильно! Оставлю червячка вороне, а сам дождусь вкусного свежего мяса бедного голубка. И когда оно поступит ко мне на стол, вот тогда я попирую. Ладно, нужно насытить ворону, иначе она так и будет дрыгаться марионеткой на нитях различных запахов.

Расправив крылья, делаю взмах и сразу же отталкиваюсь от земли. Взлетаю. Сажусь на ветку и начинаю вглядываться, пытаясь высмотреть источник запаха. Ага, маршрут построен!

Расправив крылья, спрыгиваю с ветки и лечу. Планирую сквозь деревья, искусно маневрируя между толстых и тонких веток, переплетённых в подобие сетчатого забора. Главное в этом деле — крылья не пообрубать. И не сломать. Я складываю крылья вдоль тела и проношусь сквозь очередную преграду, слегка задев ветку головой. Она лишь чиркнула, но я чувствую, как мои вены наполняются адреналином, и мне хочется еще. Еще и еще!

Мне нравится. Мне нравится чувство полёта, азарт, с которым я проношусь над землёй. Ничего подобного я никогда не испытывал! Я словно пилот истребителя, проносящийся над пылающим домом. Главное не катапультироваться на лету, когда кишки забьются мясом.

Мимо пронеслось дерево. Еще одно. Вот показался просвет, опушка леса. Я вылетаю на зелёную поляну, усыпанную маленькими розоватыми цветами. Поодаль виднеется деревня, к которой и ведёт меня дорожка запаха. Видимо, ворон туда уже прилетал, учуяв целый букет запахов, но, почему-то, переключился на меня, на скользкого червяка в куче песка. Неужели от меня так вкусно пахнет? Нет… Всё куда банальнее! Это судьба!

Какая же жара. Черные перья магнитом притягивают к себе солнечные лучи. И если бы не встречные потоки ветра, охлаждающие меня со всех сторон, поджарился бы я как курочка на гриле, что крутиться на вертеле в подсобке у таджиков.

Вот показались первые домишки, выложенные из толстых серых брёвен, утянутые листвой вьюна. Из деревянных крыш торчат печные трубы. Из некоторых валит дым.

Оставив поляну позади, я пролетаю над пыльной дорогой, рубящей деревню пополам, и усаживаюсь на крышу первого же дома. Люди, напоминающие своим видом облаченных в серое тряпьё крестьян вырвавшихся из времён крепостного права, неторопливо расхаживают вдоль дороги. У кого плетёная корзинка болтается у ног, у кого деревянное ведёрко, а у кого и коза на привязи. Деревня так деревня. И куда я попал? За 100 километров от МКАДа? Фонарных столбов нет. Линий электропередач нет. Дальше я даже боюсь заглядывать! Зато у каждого дома есть двор, наполненный густой грязью и блеянием животных. Да тут грязь повсюду! Я сразу и не заметил, но она и на дороге, просто присыпана тонким слоем пыли, что поднимает ветерок, прибегающий сюда с вершин скалистых гор, прячущих свои макушки в густых облаках, похожих на белёсый дым из выхлопухи. Красота!

Закрыв глаза, снова пытаюсь учуять запах, успевший смешаться с другими, не менее привлекательными запахами, выходящие из каждого двора. Придётся быть избирательнее. И с этой крыши не разглядеть что и откуда. Нужно выше. Нужно подняться над деревней.

Расправив крылья, я взлетаю.

Выше.

И вот сотня крыш рассыпалась мелкими квадратиками по земле.

Выше!

Деревня сливается в одно пятно.

К-а-а-а-а-р!

Блядь! Слишком высоко! Аж поплохело… Так, спокойствие. Медленно опускаемся и делаем круг. А как кружить-то? Пробую одно крыло поднять — не получается, воздушный поток держит его как тиски. Можно сложить крылья… Ага, и камнем полететь вниз. Нет. Думай-думай. Еще чуть-чуть и улечу нахер из деревни. Как вариант — приземлиться, развернуться, потоптавшись по земле, и снова полететь в деревню. Но это пиздец как тупо. Я же не тупой голубь, УР-УР-УР! Я — ворон!

Вот засада, крыльями можно или вместе махать или вообще не махать! А, ладно, мимо так мимо!

— Зачем мимо? — кричит Дроздов, ворвавшись с двух ног в моё сознание. — Выпустить шасси!

Шасси? Старый, ты совсем уже поехал?

— Лапы, дебил, используй лапы! И хвост!

Точно! У меня же есть хвост!

Расправив хвост как веер, и поджав его под себя, я притормаживаю. Снижаюсь и даю круг. УРА! Окидываю деревню взглядом. Закрываю глаза, запомнив, где и что. Нужный мне запах тянется от дома, что совсем недалеко от меня. Притормозив, начинаю пикировать, а когда остаётся до крыши дома пару метров, вскидываю крылья и с грохотом в неё впечатываюсь. Бьюсь прямо грудью о деревяшку, оставив на ней клювом и когтями неглубокие царапины. Больно, сука… Отскочив от крыши, снова вскидываю крылья, делаю прыжок. Затем еще один. И вот я стою, вонзив когти в доску.

Мелкими шажками иду на мычание коровы и хрюканье свиньи. Подхожу к краю крыши и вижу во внутреннем дворе дома что-то похожее на мини ферму: стойло на шесть голов, курятник. Всё это разместилось на ковре блестящей грязи, перемешанной с лепёхами навоза. Я отсекаю ненужные мне запахи, и вижу тот самый, уходящий в угол невысокого забора, у подножья которого стоит деревянный ящик накрытый крышкой из тонких досок. Охереть, теперь я не только слышу вонь с закрытыми глазами, но и могу видеть её воочию! Там где крышка ящика слегка сдвинута в бок, виднеется щель, из которой вырываются расплывчатые языки смрада, как жар от огня, и тучи мух. Конвекция тухлятины в природе.

Слетаю с крыши и планирую к тому самому ящику. Сажусь на краешек. Оглядываюсь. Людей рядом нет, а на животных мне похую. Главное не запалиться, я, вроде как, на чужой территории. Так, а теперь займёмся грабежом.

Заглядываю в тёмную щель, манящую меня как чисто выбритая пихва сочной блондинки. И вижу красно-синюю субстанцию похожую на желе, что тоже как у блондинки.

Ф-у-у-у-у-у! Всё облепили мухи, жужжание стоит как над трупом двух недельной давности, что оставили на солнце. Но, выглядит вкусно! И сочно! А этот запах, м-м-м!

Мои чёрные веки закрываются, чтобы мухи в глаза не лезли. Щербатый клюв, испачканный засохшей кровью, я целиком вонзаю в студенистое содержание ящика. Это что-то мясистое, свежее. Еще тёплое. Тряся головой, я вырываю себе кусок от общей массы и пытаюсь его проглотить, целиком и так жадно, словно это последний кусок мяса в моей жизни. Проглатываю и сразу лезу обратно, за новой порцией! Вонзаю клюв и жру. Вонзаю и жру! Смотрящая на меня сквозь гнилые доски корова, у которой там, где должны быть рёбра — коричневая корка, напоминающая засохшую кровь с застрявшими в ней мухами, начинает громко ссать, заливая брызгами свои ноги и стену стойла. Рядом хрюкает свинка. А я жру.

ЖРУ!

Неистовое удовольствие охватывает моё тело, мой птичий разум. Новая еда, попадая в желудок, вытесняет в кишки слегка переваренную старую пищу, чему я только рад. Я ждал её. Она уже возле меня, приперла к стенкам кишок и умоляет меня, чтобы я к ней присосался. Прям как та сорокапятилетняя баба, что вжала меня в стену на пятом этаже грязной “хрущёвки”; я всего лишь дотащил тяжёлый короб до дверей её квартиры. Никогда не отказывайте женщинам!

Я присасываюсь и сосу.

Просовываю голову поглубже и сосу.

Из моего ануса вылетает что-то со свистом и размазывается белой кляксой о доску забора.

Голос, призывающий жрать, умолк. Молчит и Дроздов. А это значит, что всё охуительно!

Можно еще полакомиться, впрок. Мало ли что… Но всё же, меня мучает один вопрос — что это за божественная еда, оставленная тут без присмотра?

Похер! Жрём, пока дают! Вставляю клюв в пахучий фарш и вдруг слышу знакомый голос:

— Роже, смотри, — кричит пиздюк, — эта та гадкая птица! Папа не для тебя собирает потроха и отходы!

Зря ты это сказал… Весь аппетит отбил, маленький паразит! Хорошо, что я успел наесться. И зачем ты, так яро размахивая руками, бежишь на меня?

Облачённый в серую льняную рубаху и покрытые жирными пятнами штаны из мешковины, пухлый паренёк лет десяти с дебильной стрижкой под горшок, выскочил из двери и ломанулся ко мне, погружая свои голые ступни по щиколотку в грязь.

Хлюп-хлюп-хлюп.

— Отто, это обычная ворона! — говорит ему девчонка.

— Нет! Эта та самая! Я запомнил её по лапам — на них нет палец! Кыш! Пошла вон!

Я отпрыгиваю как кузнечик, затем еще раз, пока не упираюсь в забор. Блин, подстава. Надо выбираться! Не то чтобы я испугался, он от мысли, что я только что погружал своё лицо… морду… клюв в рыбьи потроха и жрал неизвестно что, мне захотелось блевануть. Видели хоть раз птицу, блюющую на асфальт? Нет? Ну вот и не увидите! Жрачка была отменная! Или всё же гадость… Я запутался!

Рыжий паренёк, тот, что Отто, схватил кривую ветку, зачем-то стоящую возле стойла, и, подняв её над головой как меч, побежал на меня. Он широко открыл рот и кричит:

— А ну пошла прочь!

Маленький засранец! Хер тебе! И не таких кабанов раскидывал по углам!

Ветка со свистом врезается в моё маленькое тельце — и это пиздец как больно! Искры хлынули из глаз, из жопы, из клюва. Ударом меня смахнуло с ящика на землю, погрузив в тёплую грязь.

— К-а-а-а-а-а-р!

Бля, как больно!

Повезло, что еще по голове не попал. Но я вижу, что парень сам охуеват от происходящего. Возможно, ему даже жалко меня. Да, так оно и бывает. Впервые врезав кому-то, сразу же становиться его жаль. Стыдно за свою силу, за своё превосходство. Но после второго, а тем более третьего удара ножом — становиться похер. Хочется бить и бить. И уже не важно — кто перед тобой!

— Ты видела? — кричит пацан без малейшего сожаления, — Я попал! Сейчас добью летучую крысу!

Ах ты поганец! Какая я тебе крыса!

Он подскакивает ко мне, замахивается, а я только и думаю, как бы съебаться отсюда. Дрын паренька практически охуячивает меня, но тонкие ветки, торчащие во все стороны, врезаются в землю вокруг меня и срабатывают как пружины. Кусок дерева лишь слегка коснулся моих перьев, как тут же отскочил на место, и полетел в воздух, готовясь к новому удару.

Пора!

— К-а-а-а-а-а-а-р!

Я быстро вскакиваю, вскидываю крылья, испачканные липкой грязью, и начинаю ими яро махать, рассчитывая, что это хоть как-то напугает пиздюка. Но ему похер. Он снова опускает руку с длинной палкой.

Стряхнув грязь, я почувствовал лёгкость в крыльях, словно сняли оковы, скинули кандалы. Новый взмах и вот я уже оторвался на полтора метра от земли, как раз на уровне лица пиздюка. Ветка проносится в миллиметре от моего клюва и с чавканьем погружается в грязь.

Пацан, ты промазал! А что это значит? Правильно! Теперь моя очередь бить!

Я бросаюсь на него. Острые когти нацелились точно ему в лицо, искривившееся тупым негодованием.

Бросок.

Я вгрызаюсь в его руки, и успеваю глубоко поцарапать, содрав лоскуты бледной кожи.

Он начинает дико визжать, а вместе с ним визжит и Роже. Такого они точно не ожидали! Ну тогда вот вам еще порция адреналина. Я кидаюсь с новой силой, размахивая черными длинными крыльями. У меня уже неплохо так получается. Пару нападений на людей и стану профи. Практика — наше всё!

Я легко держу равновесие, могу с легкостью зависнуть в воздухе, подкорректировать удар. Наношу новый удар, после которого воздух разрывается детским визгом. Мне нравиться! Кричи громче! Пусть вся деревня сбежится, посмотрим на меня в деле!

Крылья хлопают по воздуху со всей силой, выбрасывая глухие шлепки. Мычит корова, хрюкает свинья. Мухи продолжают жрать помои, не обращая ни на кого внимания.

Дрын выпадает из расцарапанных до крови ладоней и падает на землю. Малец загораживает лицо руками, но изредка вскидывает руки, пробуя меня отстранить пятернёй. Нет, не прокатит! На нах клювом!

Перед тем как он начал крутиться, я успел расцарапать ему всё лицо и руки. Ударил пару раз ему по шее. Попробовал вгрызться когтями в волосы, но уже понял, что мне это всё надоело. Нужно экономить силы и лишний раз не вмешиваться в подобные происшествия. Энергию тратить только ради охоты. Только ради еды! И ни как иначе! Бляяя… как же скучно быть птицей!

Громко рыдая, парень начинает убегать к дому, всё-таки успев ударить меня ладонью наотмашь.

Вот так! Получил своё, мелкий говнюк! Беги-беги к своей юбке!

На крик сбежались люди. Из дома вылетел огромный мужик и фигуристая баба с длинными волосами. Голоса были так знакомы, и ощущались такими родными, тёплыми, прям как те кишки, из которых меня извлекли. Роды прошли успешно, папа! Я жив, только стал птицей. Как там мама?

С клюва капает в грязь.

Я взмахнул крыльями и поднялся над домом. Сел на край крыши и с любопытством начал наблюдать.

— Что происходит? — орёт батя на весь двор.

Да нихуя! Просто раздаю пиздянок мелкому негоднику, не знающему, что такое нормальное воспитание.

— Папа, эта птица на меня напала! — рыдая, жалуется пацан.

— Что с твоими руками? — спрашивает отец голосом безумца. — А с лицом?

— Это всё птица!

— Быть такого не может? Роже, что с ним сталось? Кто это сделал?

— Это всё птица! — оправдывается девчонка, кидая на меня косые взгляды. — Эта птица одержима! В неё вселилось зло!

— Её нужно убить! — поддакивает малец.

— Убей её! — кричит женщина на мужа.

— Как?

Запахло жареным! Надо сматываться от сюда нах. Взмахнув крыльями, я улетаю.

Хныча как девчонка, пацан кидаем мне в след:

— Гадкая птица, я поймаю тебя и зажарю!

Ну уж нет! Этого ты не сделаешь. Потому что я вернусь, и у нас будет с тобой совсем другой разговор! И вот еще что: держи на память, плакса!

Червячок, что разделял со мной пространство в уютных кишках, вдруг показался мне лишним соседом, которого я не желаю больше видеть. Я расслабляю анус и скидываю бомбу на людей. Жидкий снаряд, белёсого оттенка, со шлепком размазывается о лоб мужика, смотрящего на меня со всей злобой.

Извините! Я целился не в вас! Ладно, пора улетать.

Вернувшись в лес и сев на ветку, я вдруг ощутил усталость. В придачу болел бок и крылья. Разум начал плыть, теряя связь с реальностью. Я, вроде, был в сознании, но оно двояко разделилось, жёстко конфликтуя у меня в голове. Или в голове птицы? Я начинаю терять контроль. Терять контроль… контроль… контроль над птицей. Над её головой! Я прямо ощущаю, как птица возвращает себе сознание, препятствуя слиянию наших потоков мыслей и инстинктов.

Что делать в этом случае — я уже знаю. Начинаю извиваться, тереться о кишки, купаться в свежей порции жратвы, испытывая животное наслаждение. Трусь! Трусь! Извиваюсь и купаюсь в сочной жиже переваренного мяса! О да… Да-да-да… Как хорошо… Как в мягкой пихве рыжей девы, что умоляет поставить её на колени! Да… Вот так! Получи по полно!

ПОЛУЧИ!

Довожу себя до отсечки, чуть замедляюсь, пытаясь растянуть удовольствие. Затем ускоряюсь! Быстрее…

БЫСТРЕЕ!

Горячая молофья брызжет во все стороны, заполняя появившиеся пустоты в птичьих кишках. Тело покрывается выделениями. Мне жарко. Мне приятно. И самое главное — мне комфортно. Но на будущее — надо пореже скидывать заряды, а то и сам, ненароком, улечу в трубу! Запишем новый постулат: освобождаешь кишки — освобождаешь разум птицы от своего контроля!

Постепенно ко мне возвращается зрения. Я вижу очертания листвы, сухие ветки и облака, плывущие высоко над деревьями. Крылья. Я могу их расправить и насладиться их красотой. Вот блин! Грязь налипла мелкими камками, и начала засыхать. Пара резких взмахов и грязь осыпалась на землю, прихватив с собой два чёрных пера. Больно! Ощущение, словно волосок вырвали из соска!

Что делать дальше? Надо подумать… А чего тут думать, нужно возвращаться к людям. Понять, что происходит! Где я? Кто я? А если мне еще ответят на вопрос: “Почему?”, будет просто супер. Так-то мне на работу в понедельник!

Работа…

После того выстрела, скорее всего возьму больничный. Да, точно! Возьму пару недель, полежу в кровати, побухаю. Короче, хер поваляю! Вызову парочку сисястых шлюх. Мы возьмём бутылку “Джека”, коки на запивку, накрутим самокруток из дорого табака. Врубим музон на полную катушку и будем прыгать на постели, изредка поглядывая интеллектуальные передачи, вещающие всякую нудную хуйню! Это будут бест мои две неделе.

А с другой стороны…

Я спрыгиваю с ветки и устремляюсь в сторону деревни, испытывая неописуемое удовольствие от полёта.

Спрыгнув с ветки, я расправляю свои могучие, увешанные чёрными перьями крылья и, громко каркнув, взмываю к облакам.

Встречный ветерок мягко щекочет мои крылья, лапы, целует холодными губами мой вороний ануса. Или что там у меня?

— Клоака! — твердит Дроздов. — У птиц клоака! Я больше тебе скажу, ты можешь попробовать отложить яйцо! Попробуем?

Что?! Я?!

— Ну, да! Не я же.

Нет, спасибо! Всё что я хотел получить от птичьей жизни — я получил. Расправить крылья и лететь — мне вполне достаточно.

— Это не тебе решать…

Да иди ты! Как раз-то мне. Кому же еще?

Внизу показались домишки. Подлетев поближе, я вижу избу, возле которой получил пиздюлей от рыжего бублика.

Вроде, всё чисто и спокойно. Никого нет. Но всё же, нужно действовать максимально аккуратно, а то после точного попадания белым снарядом в здоровенного мужика, со мной такое могут сделать, что медленная жарка на костре может показаться мне спасеньем! Но, это если меня поймают. Да и палкой по хребту больше огребать я не хочу. А вот что сейчас действительно мне хочется — так это отомстить! Отомстить наглому пиздюку! Одно дело — ловить и жарить птиц, когда не ел три дня, но когда у тебя корова да свинья под боком — это уже какое-то издевательство над животным. Ну что ж пиздюк, ты хотел меня зажарить и сожрать? Так вот жрачку я тебе устрою, а будет она жаренная или варёная — этого я, пока, не знаю. Будет вкусно, поверь мне!

План такой: возьму и нагажу ему в тарелку. И буду с наслаждением наблюдать, как он, причмокивая, вдруг почувствует что-то горькое, кислое и невкусное. Забегает глазёнками по сторонам, думая, что у всех кислая еда, а не тут-то было — у всех еда вкусная. Затем он покраснеет в приступе тошноты, высунет язык, и сплюнет содержимое своего хавальника себе на штаны.

Представляя всё это, мне хочется смеяться, но получается лишь:

— К-а-а-а-а-а-а-р!

Тупая я птица! Палево же!

Пролетая над крышами домов, внимательно оглядываюсь: никого.

Тишина.

Приземляюсь на зелёную лужайку возле дома (во двор я больше не хочу сувать свой клюв, каким бы вкусным ароматом от туда не веяло) и, сквозь высокую траву, начинаю следить. Из-за дома доносятся знакомые звуки — мычания, похрюкивания. По-хорошему надо бы взмыть в воздух, облететь деревню целиком, проведать, что здесь да как, но мне пиздец как сыкатно! Вдруг снова потеряю контроль над телом? Свернусь судорожным узлом в воздухе и полечу камнем вниз. Нет, спасибо! Я лучше в кустах посижу. Сейчас главное — что я сыт, вокруг меня еда, и с каждой минутой на меня давит новая, сочная и вкусная. Но блядь, жадность меня погубит! Надо и птице оставить соки, а то, как возьмёт и склеит крылья. Ладно, включаем позитивное мышление. Всё будет хорошо! Продолжаем сухопутную разведку. Как там говорится: курочка по зёрнышку клюёт? Да, именно так! Вот и мы, по домику будем постепенно изучать местную деревушку.

Но для изучения деревни мне понадобиться энергия. Много энергии! И она вот тут, вокруг меня, шевелиться, бурлит…

Мне хочется присосаться и высосать энергию из всего, что меня окружает! Мысли о еде снова овладевают моим разумом. Это плохо. Я словно животное болеющее булимией, которое всё жрёт и жрёт, жрёт и жрёт, и жрёт до тех пор, пока всё не выблюет, что сожрало. Интересно, сколько смогут выдержать кишки вороны, если я отдамся своему желанию? Чисто гипотетически, может ли меня раздавить еда в кишках?

— Ну, что там с обедом? — доносится из дома нервный мужской голос.

— Скоро! Уха почти готова, — торопливо отвечает женский голос, и с волнением спрашивает: — Как там Отто?

— Нормально. Роже его подлечила. Девчонка явно не от мира сего, но руки золотые! Заберут её! Заберут её, и больше некому будет нас лечить!

— Не говори ерунды! Никто никого не заберёт! Ты один пришёл? Где Отто?

— Сейчас придёт.

Прыгая как кенгуру, я медленно, но уверенно, приближаюсь к дому. Меня обуревает любопытство. Я хочу видеть, что стало с пацаном!

Доковыляв до стены, я вскидываю голову. Обогнув взглядом дюжину полукруглых брёвен, я уставился на здоровенный деревянный подоконник. И если я на него заберусь — смогу спокойно наблюдать за жильцами дома. А если спалюсь — быстро взмахну крыльями и СЕЛЯВИ!

Когда начинает мычать корова, я взмахиваю крыльями и усаживаюсь на край подоконника. Окно представляет собой прямоугольную дыру в стене. Нет ни стёкол, ни рамы. Но зато есть широко раскрытые ставни, прижавшиеся к стене.

Как партизан, я начинаю медленно красться. Подхожу к краю окна, и пытаюсь заглянуть через него хоть одним глазком, но клювом упираюсь в стену. Скребу им. Пытаюсь убрать в сторону, отодвинуть голову. И нихуя не получается!

Спокойствие.

Вдыхаем.

Выдыхаем.

Просовываю клюв в маленькую шёлку между брёвен, и медленно веду голову в бок, использую щель как направляющую. И ОПА! Работает!

Вот показалась обычная деревенская кухня, как в тех детских мультипликационных сказках, что крутили давным-давно по телеку. Деревянный стол, стулья. Вдоль стен стоят шкафы из лакированных досок. С потолка свисают гирлянды сухофруктов, а в углу, на натянутой тонкой нити, висит дюжина сушёной рыбы. Телека нет! Нет микроволновки… Да что уж тут, нет даже намёков на электричество! Ну и дыра. И как они тут живут? Ну, хоть печь есть. Красивая, вымазанная, судя по всему, глиной и покрашена в белый цвет. На ней стоят два глиняных горшка (один большой, другой поменьше), из которых так и валит пар. Вкуснотища! Вот такой еды я пожрал бы с удовольствием!

Тут я замечаю ту фигуристую бабу. Крутя упругой сочной жопой, она расставляет глиняные тарелки на столе. Толстая рыжая коса доходит ей до пояса, а когда она поворачивается боком и наклоняется, чтобы достать до противоположной стороны стола — я вижу большие упругие груди, выступающие сквозь льняную рубаху без пуговиц и молний.

Знаете, что мне сейчас захотелось сделать?! Да-да… Именно! Мне захотелось отрастить руки и ими схватиться за эти два набухших волдыря! Затем положить бабёнку на стол, задёрнуть юбку, что с трудом скрывает её гладкие колени, и…

И…

Странно. Я вроде хочу, но птица то не хочет. Она глушит мои позывы. Нет, не глушит. Это другое! Бесчувственная ворона! Птица тупо их не знает! Я словно объясняю программный код крутой софтины тупой блондинке, а она в ответ лишь мне кивает головой, нихуя не понимая ни единого моего слова. Она его не знает, от того и не понимает. Ёпти, но не учить же мне ворону перепехону по-людски? Я уверен, есть более лёгкий способ! Тривиальный для моих новых способностей!

Ладно, хер с ним, всё равно у меня не чему напрягаться. Хотя, могу сжать клоаку. Пробую — получается. Прикольно. Кучка белой дрясни валится на подоконник, прямо мне под лапы. Неожиданно зашевелились кишки, а вмести с ними и я. В принципе если продолжать в том же духе — я могу выскочить из вороней сраки. И что дальше…

С хвоста капает на подоконник.

Солнце так сильно припекло мою маленькую чёрную голову, что меня вдруг осенило! А что, если я попаду в тело человека? Ну, например в тело того здорового мужика? Вдруг получится и меня не переварит желудочный сок. Быстренько пропихнусь в кишки, потрусь там, как следует, и всё в моих руках! Хороший план. Но нужно грамотно всё продумать, чтобы с ходу не обосраться. Еще как вариант — попробовать отдаться свинье, в плане дать ей меня сожрать, но только целиком.

Говорят, что анатомия свиньи очень схожа с людской, так что будет возможность набить руку перед серьёзным матчем! Но бляяяя, это ж свинья. Что я буду делать? Жрать помои и ссать под себя стоя в грязном стойло. И та корова будет мне вечно мычать под ухо! Ага, а потом так вообще, придут ко мне и пустят на бекон… Ну уж нет! Живем один раз! Если рисковать, то по полной!

Я снова заглядываю в окно максимально аккуратно. Мужик куда-то ушёл, а женщина сняла с печи горшки и размешивает их содержимое деревянной ложкой.

Может, пусть меня опять сожрут… Другого пути я не вижу. Не силой же лесть им в рот! Дроздов, может подскажешь, как еще можно попасть в человека?

Молчит.

Ну и молчи! Сам придумаю!

Женщина громко зовёт мужа, а когда он ей отвечает, она просит его принести лук. Спустя минуту он возвращается, держа в руке пару головок лука. Ну и махина он! Метра два в высоту и здоровый как медведь. Не удивлюсь, если узнаю, что в роду у него прадедом как раз и был медведь; бурый, с сальным волосом. Не стоило его бабуле наклоняться за грибами в глухом лесу! Ох не стоило…

Так у него еще и лапища как лопухи! Такой пятернёй можно с лёгкостью схватить человека за голову и держать как баскетбольный мяч, сдавливая пальцы со всей силой. Вот в кого мне надо попасть! Такими ручищами я смогу целиком потискать её упругие груди, ну и может еще куда их запустить.

Забрав лук, женщина принялась нарезать его колечками, громко стуча ножом по доске. Утерев слёзы рукавом, она говорит мужу:

— Зови Отто, пора садиться.

— Хорошо.

Мужчина неторопливо уходит из дома, а женщина, поставив один из горшков на стол, начала разливать суп по тарелкам, положив в них луковые кольца.

Я чувствую сильный аром еды. Он не естественный, какой-то искусственный. Неживой. Еда, добываемая в природе, источает совсем другой запах. Еда, приготовленная человекам, не подходит для животных. И как бы вкусно она не пахла — есть это мне противопоказано.

Через два грубых отверстия в клюве, я сильнее втягиваю воздух, надеясь хоть что-то пробудить в своём сознании. Но нет. Ничего. Не хватает ноток страха, свежей крови, и теплоты смерти, окутавшей пищу в последние секунды её жизни.

Из тарелок повалил густой пар. Закончив разливать суп, женщина убрала со стола горшок, и подошла к печке.

Блин, давай уже, сваливай с кухни! Я не смогу эвакуироваться наружу, когда на меня смотрят! Судя по её суете, она никуда от сюда не уйдёт! Зараз! Можно попробовать учинить диверсию; ворваться на всех парах на кухню, запустить свои беспалые лапы в её пышные волосы, и каркать что есть мочи, ожидая, что она пулей вылетит во двор. Или поступить более гуманно — залететь на кухню и громко каркать, размахивая крыльями. А если она окажется бесстрашной бабой? Швырнёт в меня нож и прибьёт к потолку, или схватит за лапу и уебашит об стол? Я б так и поступил… Блин… Если не рискну — буду жалеть! Живем один раз…

Я выхожу на середину подоконника, расправляю крылья…

— Элина, — кричит мужик со двора, видимо зовёт жену, — набери молока, а я пока схожу за водой!

Бинго! Спасибо!

Выудив деревянное ведёрко из-под тумбы, стоящей возле печи, женщина ушла, оставив тарелки с супом без присмотра. Отлично. Сколько там наяривать надо, чтобы набрать ведро молока? Минут пять? Мне хватит! Пора действовать!

Влетаю на кухню, сажусь на край стола, максимально аккуратно, чтобы еще чего не скинуть на пол. Передо мной три тарелки с наваристым, густым супом, на поверхности которого я вижу кольца и круги расплывающегося жира. Внутри — дольки овощей плавают с сочными кусками мяса. Осталось определить — где кто сидит. Но эту задачу я решу очень быстро. Всё просто! С торца стола стоит стул чуть большего размера по сравнению с теми, что стоят по бокам. Да и тарелка тут гораздо глубже. Сюда и будем эвакуироваться.

План простой, проще некуда: заношу клоаку над тарелкой и быстро высаживаюсь в суп. Изи катка.

Пробую, и сразу же сталкиваюсь с проблемой. Горячий пар обжигает нежную кожу моего очка, причиняя болезненные ощущения. Но это еще ладно, тут до меня допёрло, — а что будет со мной, когда я окажусь в супе, где температура сейчас около девяноста градусов? Ответ очевиден: сварюсь заживо! Ну, блядь, надо было так! Как же я сразу это не учёл… План был отличный, но я обосрался…

— Солитёры могут жить в желудочной кислоте! — говорит Дроздов. — Кипяток вреда тебе никакого не причинит. Но это если ты обычный вид ленточного червя.

А если нет?

— Ну тогда пизда тебе!

А как-же птица?

— А что птица? Ну, чуток зад обожжёт и всё. Не парься, заживёт как на собаке.

Ладно! Старик еще не подводил, думаю, можно и сейчас довериться его логическим рассуждениям, подкреплённые авторитетным опытом его многочисленных путешествий. Да и живём один раз, надо всё попробовать!

Задрав хвост, заношу зад над тарелкой, и начинаю медленно приседать, сопротивляясь болезненным укусам обжигающего пара.

Быстрее!

Я жму клоаку. Затем снова. ПОЕХАЛИ! Началась движуха. Всё вокруг меня пришло в движение, как будто битком забитый вагон поезда резко тронулся, а я, как назло, оказался в самом эпицентре человека-давки.

Жму…

Движение становится на столько интенсивных, что меня захватывает и начинает уносить прочь.

Жму…

Показался свет в конце туннеля, но это мне только кажется.

Жму…

И моя голова бессильно повисает, высунувшись из клоаки. Жму еще, и начинаю погружаться в суп. Он горячий, но не смертельно. Для меня он тёплый. И сейчас мне тепло так же, как и в кишках чёрной вороны. Может, чуточку горячее, но меня это не парит. Вместе со мной в суп вываливается порция белого помёта, быстро окутавший кусочки картофеля и кольца лука. И меня! Разместившись на дне тарелки, я замираю как партизан. Что будет дальше — спрогнозировать нереально. В бабку-гадалку играть я не собираюсь. Но шансы на успех есть. И я считаю, что они хорошие. Очень хорошие, если я со стороны сейчас похож на длинную макаронину и не вызову никаких подозрений. Можно попробовать свернуться кольцом — прикинуться луком.

— К-а-а-а-а-а-а-р! — К-а-а-а-а-а-а-р! — К-а-а-а-а-а-а-р!

Ворона словно ополоумела! Как закаркала, бляха! Забегала по столу, и даже что-то с него опрокинула на пол. Почувствовала свободу, скотина. Давай уже, улетай нахер, а то всю малину мне запоганишь!

Чувствую, как ворона расправила крылья. Поскребла когтями по столу, каркнула на прощанье и улетела, встревожив воздух глухими ударами перьев.

До меня дошли волны голосов: пацан, мать, отец.

— Мама, смотри, как Роже меня подлечила! Даже царапин не осталось!

— Да, сынок, она молодец!

— Элина, — говорит мужчина, — что за беспорядок ты тут устроила?

Я чувствую, как он подходит к столу, злится; окружающие меня овощи и жидкость вибрируют злобой. Он набухает над столом, бежит глазами по тарелкам, и всё, что я могу сейчас сделать — это читать одну мантру: только не смотри в тарелку, только не смотри в тарелку, только не смотри в тарелку.

Женщина начинает громко оправдываться:

— Я? Мне что, заняться нечем!

Мне так стыдно за моё поведение. Извините, я никого не хотел расстроить, а тем более поссорить.

— Папа, та плохая птица прилетала!

Пацан, как ты узнал? Экстрасенс что ли?

— Не говори глупостей! — говорит отец.

— Смотри, папа, — топот его коротких ножек проплывает рядом со мной. — Я же говорил, это она!

Ну всё, я попал! СПАЛИЛИ! Сукиииииии….

Стоп!

А чего это я так напрягся? Я же уже не птица! Мне нечего бояться.

— Отто, она теперь тебе везде будет мерещиться, — влезает мать, — бедный мальчик!

— Мама, я говорю правду, вот, смотри!

Все вдруг засуетились, подошли к подоконнику и что-то внимательно рассматривают.

— Такое черное перо могла оставить только та гадкая ворона! — смело заявляет пацан, но я чувствую страх в его голосе. Он всё еще напуган.

Тупая ты пернатая, неужели нельзя было сделать всё по-тихому? А! Вот взять, просто, и улететь! Зачем надо было раскидываться перьями, обсирать подоконник? Для чего?

Мои шансы на успех быстро уменьшаются.

— Выкини в окно эту грязь, помой руки и садись есть!

— Хорошо, мам!

Спокойствие. Вдох-выдох. Я вдруг понимаю, что дышать под толщей бульона мне нечем! И насколько хватит запасов воздуха — я не ебу!

И тут батя выдаёт такое, от чего мне сразу же становится дурно, и я понимаю, что попал так, как никогда раньше.

— Сынок, — воодушевлённо говорит отец, отодвигая свой большущий стул от стола, — садись на моё место!

Нет! Блядь, нет! Не надо туда садиться! Слышишь меня, пацан! Не смей! Пиздуй на свое место, и жри свой суп, а к этому даже не прикасайся!

— Почему, пап?

— Ну, ты сегодня вдоволь настрадался. Возмужал! Получил первые серьёзные шрамы! Пора почувствовать себя настоящим мужиком!

Настоящим мужиком он себя почувствует, когда перед ним его любимая Роже опустит свои трусики до колен, ну уж ни как не сев на стул!

— Садись, сынок, ты заслужил! Почувствуй себя во главе, и больше не вспоминай об этой птице.

Вот это поворот. Попал, так попал! Н-е-е-е-е-е-е-е-т! К-а-а-а-а-а-р! Бля! Срочная эвакуация в соседнюю тарелку!

— Замри! — резко кинул мне Дроздов. — Не двигайся. Ты хоть представляешь себе, как это будет выглядеть со стороны?

Конечно. Ничего сверхъестественного я тут не вижу: белый скользкий червячок вылезает из тарелки, ползёт по столу, извиваясь как змея, и забирается в соседнюю тарелку. Думаю, никто и не заметит.

— Ага, конечно! Намотают на палку и зажарят на костре, как маршмеллоу. Пацан так и ждёт момента, чтобы тебя сожрать. Хочешь оказаться в его желудке, но только живым?

Мне не очень хочется это говорить, а тем более признавать, но Дед прав. Выбор у меня не велик.

Да, я хочу быть живым! Ты доволен?

— Тогда лежи смирно и не смей шевелиться!

Хорошо-хорошо, я — кусок лука в наваристом бульоне. Я — ломтик витамина “C”, который так и хочется проглотить не пережёвывая.

Глотай!

— Ну всё, Мужчины, — говорит женщина, — садитесь уже есть! Отто, бери сметану, хлеб!

— Мам, но у меня уже лежит сметана в супе…

— Хорошо-хорошо… — видимо женщина так увлеклась, что даже и не поняла, на что намекает Отто, — Юрис, тебе положить сметану?

— Да, дорогая. Спасибо!

Пацан начинает сладостно мычать:

— Мама, какой вкусный суп!

Я уже не знаю что сказать. Просто лежу себе, и жду очереди, когда ложка опустится на дно и заберёт меня в мой новый, неизведанный мирок.

Тем временем семья ведет светскую беседу за обедом; говорят о работе, упоминают о пропаже местных жителей. Отец говорит, что подозревают девочку, общающуюся с животными. Пацан рассказывает, как его лечила Роже, водя своими руками у его лица. Мать молчит. Видимо с интересом слушает! Короче, обычный обед в обычной семье.

А уровень супа надо мной все ниже и ниже. Воздуха начинает катастрофически не хватать. Суп сочится в мои поры, и я начинаю чувствовать его вкус. Для меня он горький, а соль так вообще обжигает моё тело! Где-то у меня в голове начинает пробуждаться инстинкт самосохранения. О нет, только не сейчас! Терпи!

Начинаю дрыгаться…

Терпи!

Начинаю извиваться!

Пацан запускает свою деревянную ложку в тарелку. Скребёт ей по дну, зачерпывая остатки супа, кусочки лука и бинго! Плавно, я начинаю взлетать в воздух. Я как бабочка пойманная сачком!

Вдруг, всё вокруг замирает.

— Пап, смотри, какая большая макаронина мне попалась!

— Кушай, давай, не отвлекайся! — отвечает ему отец, — Иначе я сейчас съем твою макаронину! — и он делает так, словно кусает воздух. — АМ!

Под мужской смех, мой полёт возобновился. Я уже чувствую, как подлетаю ко рту. Окружающий меня свет тускнет. Ага, я чувствую шершавую поверхность — это язык! Теперь главное не попасть под зубы!

Начинаю дрыгаться, крутиться. Чувствую волны женского голоса:

— Сынок, я макароны не добавляла…

Наебали! Сам виноват, не хуй пиздюком во главе стола садиться, вначале отрасти свой кабачок, а уже потом занимай место бати! А теперь уже всё, поздно! И не надо сувать руки в рот, особенно за столом!

Я, как разрубленный лопатой пополам червь, начинают извиваться, двигаясь по слизистой языка. Меня ждёт чёрная дыра под названием горло. Оно тянет меня, оно тянет всё в себя. Главное сейчас — не спровоцировать рвотный рефлекс. У меня появилась идея. Может кое-что попробовать? Живём-то один раз…

Быстро трусь о его шершавый язык, кончиком хвоста вожу по зубам, скребу по твердому нёбу… вокруг меня всё такое тёплое, мягкое… Приятно то как! О да… да… Почеши мне спинку язычком! Уххх… Да-да-да…

Молофья брызжет во все стороны, создавая вокруг меня скользкий слой слизи, затекающий прямиком в горло. Уперевшись хвостом в зубы, я выстреливаю как пружина и проваливаюсь в мягкую зеву, ласкающую меня своими крохотными язычками.

— Мама, а вдруг это был тот червячок?

— Сынок, не говори глупостей!

Вся проблема тьмы — окружающую меня со всех сторон — это её вонь. Душная тьма, извергающая запах скисшей пищи. И еще эта выматывающая тишина. Часто бывают дни, когда хочется окунуться в тишину с головой, абстрагироваться от всего, что может тебя докучать — а для меня это всё, что происходит после работы — и придаваться своим внутренним размышлениям. Но я уже просто охуевают от бесконечного потока мыслей, вливающихся бурной рекой в моё сознание! Пока я тут нахожусь, до меня ни разу не доходила человеческая речь, словно я опять попал в душный, грязный подвал с толстущими бетонными стенами. Я один. Без звуков и без времени.

Время…

Я потерял счёт времени. Сколько я уже тут? День? Месяц? Год?

Молчит Дроздов. А мне так хочется услышать человеческую речь, ведь если я её услышу, я буду знать, что я живой. Даже когда слышишь дыхание умирающего человека — не так страшно. Ты еще не один. Рядом с тобой ЕЩЕ человек. А всё, что я сейчас могу “услышать” (распознать вибрации, что до меня доходят) — как стучит сердце, как течёт кровь по сосудам, как трутся друг о друга кости и как движется горячее говно в кишках. Мне даже кажется, что я — человеческий плод внутри матки. И как подобает плоду внутри матки, я кручусь и трусь!

Трусь…

Трусь…

Но это не работает. Не помогает, как это было раньше. Моей молофьи не хватает, чтобы заполнить свободное пространство в кишках, и она быстро рассасывается, не давая мне никакого результата. Возможно, — а я очень надеюсь на логическое развитие моего белкового организма — я расту! Да, точно! Однозначно я расту! Быстро расту, прибавляя на каждый миллиметр ширины — десять миллиметров длины.

С едой у меня нет проблем. Метры говна проносятся возле меня, как электрички на платформах, из окон которых люди выкидывают повязанные из грязных наволочек крохотные кулёчки с едой. Жадно, как голодная гиена, что втискивает свою окровавленную морду в рваное пузо зебры, я вгрызаюсь в крохотные кулёчки с едой и жру, высасывая все соки. Жру не стесняясь. И снова трусь. Так работает мой организм. Так работает поставленная цель выживания. Так работает мой инстинкт.

Жрать и тереться.

Можно тронуться умом — и это не самое страшное. Наверное, даже полегчает, потому что мой мозг будет воспринимать происходящее как некую форму нормальности. Сейчас для меня жрать и тереться — это нормально. Это как сходить на работу, отсидеть восемь часов в офисе, посрать в обед. Понимаете? Мы давно все тронулись умом и воспринимаем всё происходящее нормой. Так и у меня.

Я жру и трусь. А еще расту, продолжая извергать молофью.

И вот, в один прекрасный день, спустя километры говна, я просыпаюсь из-за дикого сушняка.

Какой же дикий сушняк! Нужно срочно смочить горло, похуй чем! Срочно! Я делаю вдох через рот и чувствую, как сухой воздух скребёт мою высохшую глотку. Мне даже кажется, что если я попробую кашлянуть или произнести слово — звук собьёт кусочки пересохшей слизистой так же, как миномётный снаряд стряхивает со стен десять слоёв потрескавшейся высушенной краски, после прямого попадания в здание.

Так. Стоп! Где я?

Руки нащупывают мягкое одеяло. Нащупывают мягкий живот, тёплые лодыжки.

В образовавшуюся узкую щёлку между слипшихся век, я вижу, как лунный свет, подобно утреннему туману, из окна льётся в комнату сквозь полупрозрачную ткань, напоминающую занавеску. Туман стелется по полу, подсвечиваю ковёр из мягкой шерсти какого-то дикого животного (то ли кабана, то ли медведя). Подсвечивает деревянную кровать, что стоит у противоположной от меня стены напоминающей мост из бревен, и на этой кровати подсвечивает мужской волосатый зад, сверкающий каплями пота, и игриво двигающийся из стороны в сторону.

И наконец — я слышу человеческую речь.

— Прекрати, — шепчет женщина, — Отто проснётся…

Отто… Где, кстати, спит этот пухлый паренёк? Пробую разглядеть комнату целиком, и тут до меня доходит. Запускаю руку в трусы, и тут точно до меня доходит. Но есть один плюс — место у меня в первом ряду! А место в первом ряду перед телевизором “SONY”, чей свет экрана кидал на лица прыщавых подростков кадры родительской порнушки, где сисястые домработницы услужливо обслуживали своих хозяев, было только у крытых пацанов!

— Да он спит, — шепчет мужчина, — успокойся, иди ко мне…

Осталось только перемотать на самое интересное, мало кто просит посмотреть фильм целиком.

Женщина тихо хихикнула, позволив мужику на неё взобраться. И вот всё это происходит в свете луны. В свете голубого прожектора, мокрые тела, напоминающие посиневшие трупы, начинают двигаться. Смотреть на такое не то чтобы противно, я боюсь, что могу сблевать, но от одной только мысли — горло начинает дико драть.

Я хочу пить!

Женщина кладёт свои длинные пальцы на волосатую мужскую спину, рисует узкие круги. Она постанывает. Затем её пальцы медленно скользят по спине к поясу. Постанывает мужчина. Её пальцы пропадают в тени, что скрывает мужской пах.

Они вместе стонут, но сдерживают себя, боясь меня разбудить. Порнуху можно как смотреть, так и слушать. И это тот момент, когда я её слушаю. Эффект тот же. И тут я допираю, что на его месте должен был быть я! Ну, не тот я, а моё сознание… Короче, всё то, что он сейчас испытывает, должен испытывать я! Это моя задница должна сейчас ходить из стороны в сторону, заставляя женщину стонать. Но волею судьбы, мне снова приходиться подглядываться за родителями сквозь маленькую щель! Подстава!

Происходящее на соседней койке начинает напоминать нападение медведя на молодую косулю, сзади, впившись когтями в ягодицы. Медведь жадно наваливается всем весом. Затем чуть отпускает, и снова наваливается, поджимая жертву под себя.

Долбит и долбит!

Долбит и долбит!

Всё это время испуганная косуля тихо постанывает, не понимая, что происходит. Она не сопротивляется. Ждёт, когда медведь ослабит хватку, потеряет интерес. И продолжает тихо постанывать. Но когда медвежья пасть захлопывается на её нежной шее, косуля вдруг оживает перед смертью.

— Остановись! — крикнула женщина, стиснув зубы. Ей уже похер на мой сон. — Мне больно!

— Что случилось? — испугался мужик.

Что-то произошло. Что-то серьёзное. Возможно, своим отбойником он проломил стену туннеля?

Мужчина выпрыгнул из кровати, подбежал к деревянному столу. Окутанный полумраком, он начал нервно рыскать, слепо водя руками перед собой. Полоска лунного света всё еще освещала его испуганное лицо, и только. Спустя мгновение, его лицо успокоилось, выпрямилось, скинув с себя испуг и напряжение. Раздался звук похожий на чирканье зажигалки, но это точно не зажигался. Снова тот знакомый звук и дюжина искр осветили грудь мужчины, усыпанную как свежими, так и давно затянувшимися шрамами. Попытка номер три, и появился рыжий огонёк на кончике фитиля. Взяв со стола свечу, мужчина вернулся к кровати.

Круг света наваливается на женщину, и я вижу её полу обнажённо! И вижу…

Не знаю, кто охуел первым — я или отец — но охнули мы вместе.

Ниже пояса женщина была вся в крови. Услышав мой голос она быстро расправила ночнушку задранную до груди, и та тут же пропиталась кровью, расплывшись на ногах мокрой тряпкой.

— Беда! — взвыл отец, увидев быстро увеличивающееся пятно крови на постельном белье.

— Беги за Рожей, — спокойно сказала женщина, и громко добавила, заметив мужское оторопенье в мутном взгляде: — Быстрее!

— Сейчас-сейчас!

Мужик засуетился: быстро поставил свечку на стол, натянул портки, рубаху, и выскочил из комнаты. Не знаю, насколько ей было больно, но посыл, отправленный мужчине вслед, был очень важен для неё.

— Будь аккуратен! Он может поджидать где угодно!

— Я его не боюсь! — крикнул ей мужик, пробегая мимо окна.

Интересно, о ком они…

В свете луны огромный человек юркнул в калитку и скрылся за забором.

Кряхтя, упираясь руками в матрац, женщина приняла сидячее положение. Свесила ноги. С её мозолистых ступней стекали две багровые струйки, медленно образовывая лужу крови на полу. Внутри меня что-то ёкнуло. Я открыл рот, и на каком-то инстинктивном уровне промямлил:

— Мама, тебе помочь? — это было так непривычно — я имею в виду не предложить ей помощь, а назвать эту женщину матерью.

Когда у тебя последние десять лет не матери, и ты вдруг произносишь это слово, — обращаясь к женщине, — на душе становиться не просто тепло, а даже как-то слишком горячо.

Мне понравилось. Мама…

— Спи, Отто, — устало говорит она, — Отвернись к стене и спи!

Ага! Сейчас прям возьму и отвернусь! Ну уж нет. Такое я не пропущу! Я так и чувствую, что впереди нас ждёт первоклассный триллер с элементами фильма ужасов. Да и кровищи будет еще больше. Не думаю, что Роже в состоянии это как-то остановить, если только по волшебству сюда вдруг не примчится скорая помощь, фельдшером которой и будет та самая Роже.

— Отто, я что тебе сказала!

А вот это было уже грубо! Да и этот её взгляд, давящий на меня тоннами злости, никак нельзя было избежать или просто не обращать на него внимание. Вот блин! Пришлось накрыться одеялом и отвернуться к стене. И почему я вообще это делаю? Какого хера! Может взять и просто съебаться от сюда? И куда я пойду… На дворе ночь. Нет, лучше я останусь в теплой постельке, посплю как нормальный человек. Как ребёнок!

Мать начала ворошить кровать. Наверно, поджимает под себя бельё, пытаясь остановить кровотечение. Странно, но мне хочется помочь! Я не могу лежать, сложа руки, а тем более с закрытыми глазами! Я начинаю поворачиваться к ней, но снова слышу:

— Спи!

Когда отец вернулся — а это было слишком громко чтобы остаться незамеченным — я всё же осмелился повернуться, не упустив возможность одним глазком взглянуть на происходящее. Любопытство вещь назойливая, так просто от тебя не отстанет! Всегда хотелось проходить мимо всякой хуйни, но нет, всегда возьму, да и подойду поглазеть или послушать.

Я приоткрыл глаз и увидел отца. А еще увидел сидящую на его плечах девочку, ту самую, что тусовалась с пиздюком, то есть со мной.

— Вот, Роже, — начал говорить отец, ставя девочку на пол перед кроватью, — смотри что стряслось!

Он забрал свечку со стола и подошёл к матери, осветив всю кровать.

— Вы её ударили в живот? — спросила Роже, и от этого вопроса я чуть не хихикнул.

— Нет! Что ты! — запротестовал батя.

— А что сделали?

— Я… Я… Ну…

Да, пап, давай, расскажи ей всё в подробностях! И особенно тот момент, как ты драл её раком!

— Ничего он не делал, — вступилась мать за отца прекратив его невнятные попытки оправдаться.

Роже приблизилась к матери и сказала:

— Ложитесь!

Мама закинула ноги на кровать, послушно улеглась, полностью выпрямившись на пропитанном кровью белье. Роже вскинула над её животом руки и начала ими водить, как делают “волшебники” в цирках. Представление начинается. Я даже открыл второй глаз, всё равно на меня уже никто не смотрит.

Спустя каких-то секунд десять Роже замерла. Её лицо искривилось, словно она глотнула кислых щей, затем расправилось, но всё равно было уже ясно, что что-то пошло по пизде. Выдержав паузу, — видимо Роже подбирала правильные слова, — она с сожалением сказала:

— У вас ребёнок. Мёртвый.

Отец громко ахнул, а мать сказала, что так и думала. А мне что делать? Вот надо было так проснуться ночью! Теперь хер засну… Ладно, смотреть тут не на что, попробую отвернуться к стене, глубоко вздохнуть и заснуть. И вот я уже собираюсь повернуться, как слышу просто охуительный план, пропустить который я просто не могу.

— Плод надо вытащить, — спокойно говорит Роже, как будто делает это каждый день, — иначе вы умрёте.

Ебать! Что вообще происходит?

— Я его вытащу, — продолжает она, — но будет больно.

Мне кажется… Нет, я точно уверен в том, что, если из человека что-то вытаскивать — это всегда больно!

Роже кидает спокойный взгляд на отца и говорит:

— Держите её.

Начинается!

— Отто! — вдруг говорит она.

Я? Сплю я! Нет меня!

— Отто, мне нужна твоя помощь! Подойди.

Ну ёмаё… Пришлось вылезти из-под мягкого одеяла и подойти к ней. Любопытство.

— Держи ноги!

Я обошёл кровать и встал с торца. В этот момент мать раздвинула ноги, и я увидел, как под ней быстро расползается багровое пятно.

Роже снова вскинула руки над её животом, над её вздувшимся животом, чего я раньше не заметил, и снова начала водить руками, совершая какой-то странный ритуал. Не хватало только слов, что-то типа: сиськи-масяськи, сим-салавим… вот этой хуйни из детства, способной превратить любое рукоблудие в волшебство. В магию!

Мать закричала. Вжала голову в мокрую подушку и начала дико орать! Я чуть не обосрался! Так еще и Роже начала на меня кричать, мол я не справляюсь, не могу удержать ноги матери, а как их тут удержишь, если она ими дрыгает так, словно я её медленно режу по живому!

Измазав свою одежду кровью, я быстро влез на кровь, обхватил её взмокшие от пота лодыжки и надавил всем весом. Так лучше. Я чувствовал, как она сопротивляется, но уже точно мог контролировать её ноги, не давая им уебать меня или Роже по лицу.

Роже продолжила, вынуждая мать орать еще громче!

Всё это напоминало роды, но никто не радовался происходящему. Все хотели, чтобы это побыстрей закончилось, а потом и вовсе забылось. Отец стоял бледным, и даже яркий свет свечи не мог подкрасить его щетинистое лицо теплыми оранжевыми красками. Он продолжал вжимать мать в кровать уперевшись своими лапищами в её хрупкие плечи. Его глаза смотрели только на её лицо, и кинуть взгляд на то, что там твориться выше — он себе не позволял. Может не хотел. А может и вовсе боялся.

Руки Роже медленно перемещались к маминой промежности. И чем ближе, тем сильнее её живот неестественно изгибался, принося всё больше и больше мучений. Когда детские ладони зависли над лобком, я увидел нечто. Сгусток кровавого месива начал вываливаться из утробы, напоминая перемолотый фарш, выходящий тонкими макаронинами из мясорубки. И всё это валиться прямиком на кровать. Прямиком к моим коленям, на которые я уселся между ног матери.

Валится и валится. Ни рук, ни ног. И вот когда всё это вылезло полностью, я увидел тонкий розовый шнурок, соединяющий мать и этот кусок чуть тёплого куска мяса.

Мать успокоилась. Замерла, продолжая тяжело дышать. Рожа приблизилась ко мне и зачем-то рукой отодвинула в сторону. Сил у неё, конечно, не хватило на это, я просто поддался, спустившись с кровати на пол. Она забралась на моё место, схватилась за пуповину, и я уже подумал, что она хочет её перерезать. Но не тут-то было! Она встала во весь рост и с силой потянула её на себя.

Блядь, что тут происходит?!

Новая порция крови окрасила белую ночнушку Роже, мелкие капли брызнули ей на лицо. Мать снова заорала, Роже потянула еще сильнее и тут крики вдруг прекратились. Голова матери бессознательно повернулась в сторону, глаза закатились. Я испугался.

Чувство страха окутало меня, и я даже испугался! Но не то, чтобы за маму, я испугался от того, что уже позабыл, как это — когда тебе страшно. Я забыл, что это такое… Как это, когда боишься за другого человека. За чужого!

Я посмотрел на Роже. Эта маленькая девчушка, чьё измазанное кровью лицо горит жёлтым огнём в свете свечи, перехватывает маленькими ладошками кровавый узловатый трос, торчащий из материной промежности, и начинает его тянуть на себя, словно она участник на соревнованиях по перетягиванию каната!

С кровати копает на пол, а она тянет и тянет.

Когда всё закончилось, Роже слезла с кровати и подошла к отцу, явно охреневшему от происходящего. Держа в ладонях клубок мяса размером с футбольный мяч, она протягивает руки к отцу и спрашивает:

— Куда выбросить?

— Давай, я заберу, — говорит отец, забирая дрожащими руками белёсый шмат сала, окутанный паутинками лопнувших сосудов. — С женой будет всё нормально?

— Да. Пусть спит, не мешайте ей. И сегодня рядом с ней не ложитесь.

— Спасибо, Роже! Я сейчас вернусь и отведу тебя домой.

Громко топая, отец вышел во двор. Прошёл мимо окна, и, окутанный лунным светом, направился в сторону забора, прося мычавшую корову замолчать. Прошёл мимо калитку. И подошёл к тому самому ящику, в котором я нашёл для себя вкусную, питательную еду.

Откинув крышку, он выкинул мёртвого младенца в остатки перегноя. И просто тупо стоял, бормоча какие-то слова себе под нос.

Уже второй раз за ночь мне захотелось блевануть. Надеюсь в этой деревянной тарелке, что спрятана в углу участка, не было ничего похожего когда я лакомился её содержимым? Осознавать то, что я мог быть причастен к каннибализму, мне как-то не совсем хотелось. Но если это так — то это полный пиздец.

Роже вдруг засуетилась возле кровати, попросила меня ей помочь. Мы вытащили грязное бельё из под мамы, выкинули его в окно. Выудили из комода новое, чистое белое бельё и быстро его постелили, изредка поворачивая маму на бок. Роже сказала, что ничего страшного. Она ничего не почувствует. Когда мы закончили, Роже поймала мой взгляд и медленно, с присущей материнской лаской произнесла:

— Ложись спать, Отто.

Я застыл, словно одурманенный. Она прищурилась. И в тот же миг быстро приблизилась, практически коснувшись моего лба своим носом.

— С тобой всё в порядке? — спрашивает она.

— Да, — прошептал я.

Глядя в её глаза, я ощутил теплоту, быстро заполнившую все ямы страха моего сознания. Весь мой адреналин выдавило через поры, и он быстро высох, отдав в воздух еле заметным запахом кислятины. Захотелось спать.

Тело пацана практически перестало мне подчиняться. Туман перед глазами быстро сгущался, но напоследок я увидел, как Роже махнула перед моим лицом своей ладонью, и я провалился в сладкий сон.

Пробуждение…

Ох, как же я ненавижу это состояние! Включился разум. Я существую!

Нормальный пацан точно поймет, о чём я говорю, а говорю я о том моменте в жизни, когда мы прыгаем в портал беспамятства, отпускаем сознание погулять, или немножечко умирает. Называйте это как хотите, но я люблю называть это — временный договор со смертью. Каждый раз, заходя в паб, бар, пропахшую кислятиной пивнушку, что установили в продуктовом магазине — мы подписываем маленький, на одном листе, договор со смертью — чек. И вот он вступает в силу, когда ваш желудок готов разорваться от избытка алкогольного керосина, а мозг уже готов сказать — спокойно ночи!

Вас нет. Сон. Бессознательный сон, во время которого и действует договор. А потом лучи солнца, или чей-то крик быстро возвращает вас к жизни, и, перед тем как похмелье обрушиться на вашу голову, вы успеваете осознать, что тот промежуток времени между вчерашним днём и сейчас полностью отсутствует. Считайте, что вы были мертвы. Формально конечно. Валялись овощем на кровати с отключённым мозгом. Вам бы трубку с едой провести в желудок, да резиновый катетер в член поставить, и спали бы вы себе еще целую вечность! И чтоб сушнячок не беспокоил…

Ох, какой же у меня сушняк! И еще этот ослепительный луч солнца, что просачивается между занавесок и ровно ложатся узкой линией на моё лицо. На глаз… На щеку… На губу.

Когда замычала корова, громко так, растянуто, я проснулся. Осмотрелся. Ну и дыра. Своим минимализмом комната напоминала вагончик охранника, установленный для защиты обанкротившегося завода времён развала великой страны. Металлический ящик, в котором для полноценной жизни было всё самое необходимое — кровать, диван, стол с телевизором. На стену вешали плакаты или календари с голыми девками, поджимающие свои сиськи тонкими ладошками.

Охраннику зарплату не платили.

Но не стоит сильно переживать за седовласого пенсионера с отвисшим брюхом. Раз в две неделе к нему приезжают люди в чёрных спортивных костюмах, чтобы забрать список продуктов. А еще они забирают из его трясущихся рук малотиражный газетный-журнал сек-объявлений, в котором он несколько раз обводит карандашом объявление с фотографией симпатичной блондинки с невзрачной грудью.

И вот, пока на заводе в две смены пилят металл на продажу, охранник весело проводит вечер. Одному только Богу известно, какую фантазию он воплощает в жизнь. Возможно, он в своей собеседнице видит ту самую дочь, которую потерял в страшной аварии, и сейчас спокойно пьёт чай, мучая её расспросами: как учёба, как институт? А может, видит в ней бывшую стервозную одноклассницу, что осмелилась нагло его отшить на выпускном! И сейчас он закрывает гештальт, трахая её во все дыры шестой час к ряду, на кровати с панцирной сеткой.

Непыльная работёнка. Мелюзга только заёбывает своими ночными прогулками среди пыльных станков. Приходиться выходить из вагончика. Бегать за проказниками. Ловить.

Долбит и долбит.

Долбит и долбит.

Кровь капает на линолеум.

В ту ночь я посмотрел на кровать и увидел девушку. Молоденькую. Школьница, свернувшаяся куколкой под грязной простыней! Тушь смазана, помада слизана. Уткнувшись в стену, она тихонько плакала изредка содрогаясь.

А всё что я вижу сейчас — пустоту, поглотившую прошлое. Что там было? Хер его знает! Надо попробовать вспомнить… Но снова мычит корова, не давая мне сосредоточиться! Сволочь! Чтоб тебя сожрали! Нужно будет очутиться в кишках медведя, завладеть его разумом и вернуться сюда, чтобы успокоить бурёнку. Хе-ха! План хороший, но реализовывать я, конечно же, его не буду. Срать медведю в еду — это уже перебор. Да и как бы это выглядело? Я прям прикидываю, как пацаном заваливаюсь в лес, раздеваюсь, и начинаю голым рыскать по кустам, пытаясь отыскать медвежью берлогу. А когда найду… Не, это пиздец какой-то. Да и паренька жалко.

А кстати… Паренёк!

Ощупав себя, я понял несколько вещей. На мне хлопковая рубаха и трусы, и все эти вещи пиздец какие потные. Но это не идёт в сравнение с тем сушняком, что я сейчас испытываю!

Выскочив из кровати, я принялся искать воду.

Со стола на меня смотрел глиняный кувшинчик. Слегка пригубив и почувствовав вкус воды, я присосался к нему как к титьке. Ох, какой это кайф! Чистая вкусная вода. Жаль только тёплая, и мало! Осушив кувшин до последней капли, я понял, что хочу еще!

Выйдя из комнаты, я очутился на кухне. Деревянные доски с натугой скрипнули под ногами. Я огляделся. На круглом столе, стоящем у окна, я приметил еще один кувшин. Побольше! Поняв, что там тоже вода я незамедлительно к нему прильнул и начал жадно пить.

Вода, как дорогой крем для тела, смазывала моё иссохшее горло, расправляла сморщенный язык, и быстро утоляла приступ жажды. Пиздюк очень мало пьёт воды. Так нельзя! В его горячих кишках пиздец как сухо! А еще этот сухой кал ставший как камень! Скребёт меня как наждака! В таком окружении я и пары дней не протяну — сотрёт к ебеням, а у парня потом очко треснет, когда он попытается всё это высрать. Надо пить воду! Всегда!

— Отто, что с тобой?

Я чуть не выронил кувшин!

Мама зашла с улицы в дом. Красивая, стройная женщина. И выглядит прям бодрячком, словно ночью ничего и не было! Опа, воспоминания возвращаются.

Какая же она красивая. Рубашка с большим вырезом была намокшей в районе подмышек и груди, видимо работала в огороде. Лоб скрыт под пучком рыжих волос, напоминающих рыболовную леску. На ногах сандалии. Она вытирает грязные руки о длинную юбку, на которой уже имеются грязевые отпечатки пятерней. Подходит ко мне.

— Сынок, всё в порядке?

Она пахнет потом и свежескошенной травой.

— Вроде, да, — отвечаю я, ставя кувшин обратно на стол.

— Ты какой-то худенький у меня стал! Я всё смотрю на тебя, смотрю, и понять не могу. А сейчас вот внимательнее на тебя посмотрела и вижу, как ты исхудал!

Мне бы в зеркало глянуть, но их тут не ведать.

Она наклонилась ко мне. Тёплыми пальцами обхватила мой подбородок, и нежно приподняли голову. Её зелёные глаза остро вперились в меня. Лицо её очень красивое, на обложку журнала “Vogue” конечно её не поместят, чуть пухловатые щёки всё портят, но встречать покупателей уличного ларька с обложки журнала “Лиза” — самое то!

— С тобой всё нормально? — спросила она, рассматривая моё лицо под разными углами.

Всё охуительно!

— Всё хорошо, ма!

Она вдруг вскидывает тонкие брови и переспрашивает:

— Ма?

Да какая разница! Короче, не собираюсь я тратить время на всякие нудные объяснения, мне интересно другое.

— Как ты себя чувствуешь, мам?

— Что?

Может я как-то невнятно выразился? А может ночью ничего и не было… Попробую еще раз.

— Ты как себя чувствуешь? Помнишь, что было ночью?

— Помню, — она выпустила мой подбородок, но продолжила глядеть на меня с каким-то подозрением, или даже недоверием. — Ты как-то странно говоришь… Точно с тобой всё в порядке?

Во даёт! Крепкий орешек. Соскочила с темы как путана с члена по будильнику! Короче, надо вживаться в роль ребёнка, иначе всё это боком выйдет. Так, с чего начать…

— Мам, я писать хочу… и какать!

Её лицо вдруг переменилось — неразбериха сменилась страхом. Переборщил я что ли?

— Сынок, что случилось? Скажи мне! Ладно, можешь не говорить, я понимаю, что ты еще напуган после ночи! Не переживай, со мной всё в порядке!

Она вскинула руки и быстро меня заключила в свои объятия, вдавив моё лицо между своих грудей. Кайф. Но вдавила уж слишком сильно: щеки расплылись по лицу, заплыв на глаза. Я с трудом сумел открыть веки и увидеть, как капля пота пробежалась по её загорелой нежной шее, скользнула в узкую ложбинку, а уже от туда затекла мне в глаз.

Блядь как шипит! Да за что!

— Мама, всё нормально! — с трудом прохрипел я, пытаясь залезть пальцем в глаз.

Всё просто охуительно! Я даже и не заметил, как из тебя вынули кусок мяса! Это даже хорошо, что на месте Отто очутился я в тот момент. Кто знает, как бы повёл себя пацан. А уж что сталось с её психикой…

Она ослабевает хватку. Кладёт свои ладони на мои плечи и начинает меня отстранять от мягких грудей, к которым я так и хочу присосаться! А что если, я еще в том возрасте, когда можно сосать грудь? Идея, конечно, стрёмная, но не попробуешь — не узнаешь!

Когда я своими маленькими ручонками коснулся её сисек, она меня так встряхнула, что чуть голова не отлетела!

— Отто, с тобой точно что-то не так! Ты выпил всю воду, — строго говорит она, и начинает трогать мой лоб, видимо проверяя температуру. — Температуры нет! И не бледный. Ты хорошо себя чувствуешь?

— Да, мам! Да! Просто очень хочется пить, — и продолжаю смотреть на её грудь, тем самым намекая на любой способ утолить жажду.

Не обращая на это внимание, она говорит:

— Тогда бери ведро и дуй к колодцу, если с тобой всё в порядке!

Да ну нахер! Вот еще!

— Ладно, — отвечаю я. Чего из себя строить не пойми кого. Да и повод будет из дому съебаться, местность изучить. Иметь хоть какое-то представление, куда я попал. Быть вороной — хорошо и удобно, но с людьми толком не пообщаешься, в отличие от маленького пацана! Конечно, в теле пиздюка задерживаться надолго я не желаю, возможностей, всё же, маловато, хоть и к сиське прижимают… Лучше бы я об этом не думал! Блин, даже не передёрнуть! А ведь у меня уже горит! Горит не в голове парня, а в моих фантазиях! Главное — психику парня не подорвать. Нужно держать себя в руках! А в прочем, нужно понять, насколько у нас тесная связь. Я запускаю руку в штаны и начинаю щупать свой хоботок.

— Отто! — крикнула мать, да так, что меня аж передёрнуло всего. — Ты зачем руки в штаны засунул? У тебя там болит?

Да! Болит и горит! Ну, я и дал, конечно. Взял и на глазах у матери запустил ладонь в штаны! И о чём я только думал? Я бы еще спустил их до колен и начал наяривать во всю… пиздец! Логика не вяжется между мной и парнем. Надо трижды подумать, прежде чем засунуть!

Так, надо срочно оправдаться, иначе заподозрит неладное!

— Всё нормально, просто, чешется! — вру я.

— Сегодня пойдём мыться!

— Как скажешь!

Ох уж этот её взгляд. Снова уставилась на меня, словно я шпион под прикрытием.

— Ладно, я пойду. Воды наберу.

— Иди уже, — говорит она.

Прежде чем уйти, я вернулся в спальню. Переоделся, сменив потное шмотьё на свежее. Ну как свежее, что лежало в платяном шкафу, то и надел. Вообще в нём полно было однообразных вещей связанных из хлопка, и было не так просто подобрать себе наряд. Большая часть вещей мне была велика, а в какой-то и вовсе я мог утонуть. Отцовские, судя по всему. Ну и огромный он!

Выйдя из комнаты, я подошёл к двери, ведущий во двор. Надел детские сандалии из грубой кожи и готов был переступить порог, как мама вдруг крикнула:

— А ведро кто будет брать?

Еще бы знать, где его взять! Сейчас будет очень опасный момент:

— Я подумал, что ты его на улице оставила?

— Нет! Оно там, где и всегда!

Подстава! Я быстро окинул кухню взглядом. Пробежался глазками по всем углам, залез под все выступы, подоконники и стулья, и о чудо! Бинго! Возле печи стояло деревянное ведро, пустое. И похер что там до этого носили — воды в него я наберу однозначно!

Хватаясь за ручку, сделанную из толстой бечёвки, я вдруг спрашиваю, и сам от себя охуеваю:

— Мам, а сегодня выходной?

— Какой? — переспрашивает она с удивлением.

А уж как я удивился. Вот надо было спросить такое! Но с другой стороны, мне надо понимать — учится пацан, или просто проёбывается по жизни. А может сейчас каникулы? А вдруг, мне надо в школу?! Охо-хо-хо-хо-хо… Дела…

Я максимально аккуратно спрашиваю, растягивая каждую букву:

— Ш-к-о-л-а?

Судя по её лицу, слово это слышит она в первый раз.

— Это тебя Роже своим словечкам научила?

— Нет, мам, на улице услышал, — в таких скользких ситуациях нельзя выдавать никого! Кто знает, что могло маме в голову взбрести. Еще навешает люлей бедной девочки, а кто будет виноват? Правильно — я!

— Отто, иди уже! И главное до обеда успей. Отец вернётся, пить захочет.

Так, вот сейчас будет еще один опасный момент, и я уже не иду по минному полю, а несусь галопом!

— Колодец… эм… он же… там, — и пальцем указываю через всю кухню на окно, надеясь, что где-то там находится центр деревни, и что там вырыт колодец.

Мать мотнула головой и ушла к печке, закладывать дрова.

Я выскочил из дома и направился, куда глаза глядят. На воду мне было уже похуй. Абсолютно! В кишках стало влажно, вокруг меня образовалась атмосфера мягкости и тепла. Можно уже и перекусить, не боясь разбить голову о твёрдую породу, ну, вы понимаете, что я имею ввиду.

Ну вот и долгожданная свобода. Меня обдувает лёгкий ветерок. Под ногами хлюпает грязь. Я снова маленький мальчик, сбежавший из дома чуть-чуть пошалить. Выйдя со двора, я оказался на песчаной дороге. Одни её конец тянулся к зелёной поляне, над которой кружил чёрный ворон, а второй — рассекал деревню пополам. За деревней я уже был, поэтому путь мой лежит в центр. Надо еще разузнать, где искать этот хренов колодец!

Идя по дорожке, я словно шёл по минному полю: то тут коровья лепёха, то там скрытая под песком лужа грязи, мигом всасывающая твои сандалии. Не прошло и минуты, а мои ноги уже покрывал толстый слой говно-грязи! Идти дальше глядя себе под ноги уже не было никакого смысла.

Прохаживаясь вдоль деревянных домов, похожих друг на друга точь в точь, до меня доносились звуки животных: коровы были практически в каждом дворе, свиньи тоже, а вот ближе к центру деревни, я уже услышал кудахтанье кур. Вот одна вылезла из-под забора, и кинулась мне под ноги! Вот тварь! Клюнула прямо в палец, прямиком угадив между кожаных ремней моих модных сандалий! Я замахнулся ведром, но промазал. Пернатая резко отскочила и юркнула под глухой забор из кривых досок.

Увидев первого прохожего — хмурого мужчину с тяжёлым мешком на плече, я сразу же к нему подошёл.

— Дядь, а где…

— Чего тебе? — оборвал он меня.

Походу дела народ тут особо не церемониться!

— Колодец где можно найти? — спрашиваю я голосом ангелочка.

— Где и всегда! — и ушёл дальше по своим делам.

Ну и гондон!

Пройдя пару метров, я приметил женщину, стоявшую у калитки в каком-то ожидании чуда. Этим чудом буду я!

— Тётя!

Даже не посмотрела на меня. Уставилась куда-то вдаль и щурится, скрыв выпученные глаза за опухшими веками. Она старая, в поношенном хлопковом одеянии серого цвета. Полный игнор. Только поправила синий платок, скрывающий поседевшие волосы.

— Тётя! — со второго раза я сумел обратить на себя внимание. Голову она не опустила, но глаза её съехали вниз, уставившись на меня с блеском тупости.

— Чё?

Мне так и хочется ответить ей подобающим образом, но…

— Где я могу найти колодец?

— Где и всегда!

Короче, это бесперспективное занятие требовать от людей очевидных вещей. Здесь нужен иной подход.

— Я вчера стукнулся головой и забыл, где он, — и опускаю голову, пробуя надавить на жалость.

— Оно и видно! Может тебя еще раз стукнуть по голове, глядишь, и память вернётся?

Вот сука! Себя стукни! Я сжимаю ручку ведра с такой силой, что ладонь побелела. Мне так и хочется ей заехать, но я могу себя контролировать и не растрачивать силы на тупых дур!

— Не надо меня бить, тётя, меня мама отправила за водой, — выцедил я сквозь зубы, продолжая разглядываться свои пальцы ног.

Сложив руки на своих обвисших сиськах до пуза, она наваливается на забор и говорит:

— Дальше по дороге топай. До площади.

— Спасибо.

Дойдя до следующего дома, навстречу мне выскочил высокий мужичок с красными щеками и глиняным кувшином подмышкой. Хотя солнце и дышало на нас жаром, его румянец точно был по другой причине. Пройдя мимо меня, он прильнул к той старухе, что-то ей прошептал на ушко, после чего они скрылись за деревянной оградой, затянутой зелёным плющом.

Во рут вспенилась слюна. Захотелось пить. И ссать.

Погуляв примерно минут десять, я очутился на площади. Песочная дорога оборвалась, превратившись в брусчатку из серого камня. Грубая работа. На камнях виднеются острые углы — упадёшь на колени, кожу на лоскуты посечёшь точно! В центре, как мне и сказали, показался колодец, выложенный из того же камня, и в высоту чуть меньше моего роста.

Я быстро к нему подошёл, выудил длинную верёвку, пропитанную водой как губка. Привязал ведро. Хуякнул его на дно колодца и достал.

Увидев кристально чистую воду, я захотел ссать еще больше! Да так, что мочевой пузырь резануло словно ножом. Зря я выпил так много воды. Зря.

Ладно. Не проблема. Хотя нет! Проблема! И она заключается в том, что везде люди. А я стесняюсь! Оставив ведро у колодца, я забегал по площади, пытаясь найти укромное место. Это оказалось не выполнимой миссией! То люди стояли, взирая по сторонам, то глухой забор наваливался на соседний, не давая протиснуться в мелкую щель. То куры! То коровы! То толстый дуб, возле которого кружат дети.

Ссать!

Я хочу ссать!

Можно пустить струю по ноге, но это как то дико. Потом ходи, воняй ароматом Курского вокзала. Духи “Писички” выдадут вам бесплатно. Нет, я так точно не могу! Я хочу по цивильному, в конце концов, по-людски!

Оглядевшись еще раз, внимательнее, я приметил здание, отличающееся от других. На нём даже красовалась деревянная вывеска “Щепка”. Скорее всего — местный бар. Ну, во всяком случает, двое мужчин, что тёрлись у входа, своим видом походили на постояльцев именно таких заведений.

А где пьянь — там и сортир!

Деревянный дом, что с торца был наглухо затянут узловатыми усами дикого плюща, ярко выделялся из общей массы окружающей архитектуры. Двойные двери, треугольная крыша, фундамент из ломаного камня, и множество окон, опоясывающие огромный бревенчатый квадрат. Над длинным козырьком красовалась табличка ручной работы. Буквы были высечены стамеской в цельном куске дерева и сообщали нам название заведения — “Щепка”.

Я решил подойти ближе, осмотреться.

Одна из дверей отворилась, выпуская наружу бухое тело. Мужик скользнул по лестнице вниз, а последние две ступени проскользил на жопе, как на санях. Спина изогнулась, ноги выпрямились, а руки скрючило, словно его застиг инсульт. Скучавшие под тенью козырька бухарики подхватили подмышки подкатившее к ним тело и начали громко угорать!

Нужно срочно отлить! В таких гадюшниках всегда есть туалеты…

К этому моменту мой мочевой пузырь резало так, что я уже готов был обоссать себе штаны. Не удивлюсь, если проходя мимо шатающейся троицы, учую характерный аромат мочи, что свойственен такой породе людей. Сколько не тряси, а пол литра в трусы. И на штаны. И вот мне совсем не хочется благоухать как эти потные проходимцы!

Терплю…

Я подбегаю к деревянной лестнице на шесть ступеней. Хватаюсь за перилу, ветхую, шатающуюся из стороны в сторону как эта троица. Поднимаюсь. Кстати, когда я поднимался по лестнице, один из них пристально на меня смотрел. Даже разинул рот, и уже пытался что-то крикнуть мне вслед, но смог лишь зычно рыгнуть. Потом зашатался, и если бы не его друзья, ебнулся бы на камни. Пиздец там опасное место, можно и голову проломить!

Тяжеленная дверь не сразу мне поддалась. Но на второй раз, когда я точно рассчитал силы, всё прошло по маслу. Только я переступил порог, как на меня накинулся запах кислой мочи и пота. Столь мерзкий запах может говорить только об одном — народ бухает тут давно. Я попал по адресу. Наконец то нормальный бар! Не хватает только витающего над столами густого столба никотина, но это “природное” явление уже редко где встретишь.

Бары нынче детские пошли. Внутри кислород пропитан запахом лаванды и сортирным освежителем воздуха. Но тут другое! Тут по классике золотых двухтысячных, когда к словам интеллигентных людей не то чтобы прислушивались, а их просто посылали нахуй! Люди идут после работы отдохнуть, а не бабский цирк устраивать, распивая французике вина пятилетней выдержки! Только пиво, крепкие самокрутки, и разговоры с мужиками, отвлекающие тебя от самых мерзких тем твоей жалкой жизни.

Несмотря на утро и на солнце, палящее на всю деревню, внутри царил полумрак. Окна на боковых стенах закрыты ставнями, и свет тут еле-еле откидывали догорающие свечи, плачущие на пол возком. Держась на толстых верёвках, с потолка свисали две огромные люстры, напоминающие кресты. На каждом конце по свече, но от них толку никакого — коптят потолок в пустую. Мрачный дизайн, напоминает склеп!

Относительно тихо. Посетителей почти нет. Лишь спор мужской компании был слышен в дальнем углу трактира.

Мочевой пузырь потянул меня вперёд, вдоль пустых столов. Дойдя до середины, я вижу у дальней стены что-то с трудом напоминающее барную стойку, а справа от неё — дверь. Чем глубже я захожу, тем отчётливее слышатся пьяные мужские разговоры ни о чём.

— Давайте, — говорит один из мужиков, вставая из-за стола, — выпь… — тут он смачно икает, — выпьем за Томаса!

— Выпьем! — громко подхватывают сидящие напротив мужики.

Они все привстают. Тянуться друг к другу глиняными кружками, чуть не заваливаясь через лавочку на спины. Чокаются. Запрокидывают головы и заливают глотки.

— Томас был отличным мужиком! — снова говори он, икая через раз. — Он был нам как брат! Слышите… Как брат! А я даже похоронить его не могу!

Он громко бухает кружкой о стол. Опирается на две руки, и, шатаясь, продолжает:

— Но ничего, бляха! НИ-ЧЕ-ГО!

Я продолжаю тихо углубляться, приближаясь к барной стойке. Уже рукой подать! Я уверен, за той дверь туалет! Столь очевидный факт понятен моему мочевому пузырю, от чего становиться еще больнее! Надеюсь, за этой дверью меня будет ждать приличный сральник. Понимаю, что унитаз здесь я не увижу, но когда так припирает — и дырка в полу покажется прекрасным дизайнерским решением!

— Я уверен, — всё никак он не угомонится, — что никакие животные в лесу его не жрали, как нам пытаются это преподнести! Не верю! — и снова икает, уже усевшись на деревянную лавочку. — Руками Томаса можно было любого волка задушить!

И тут все ему поддакивают:

— Да! Любого!

— Он мог с медведем сразиться на равных!

Снова все ему поддакивают:

— Да! Мог!

— У него ручища были вот такие… — он подносит свои ладони к лицу, кладёт одну на другу, делая из них одну большую десятипалую, затем резко подрывается и, сидящему напротив мужику, кладёт её на лицо. — Вот такая огромная у него была ладно! — продолжает распинаться, тряся голову соседа.

Сосед неуклюже отмахивается, неправильно рассчитывает замах, и падает с лавочки на пол.

Мужики разразились хохотам, но быстро заткнулись, услышав громкий удар кулаком о стол.

— Это та дрянная девчонка его погубила! — говорит всё тот же мужикан. — Только она умеет разговаривать с животными!

Пьяные бредни. Обсудить больше нечего? Есть столько приятных тем: бабы, футбол, оружие! Наконец — политика мировых держав!

— Купрос, успокойся, — говорит ему сосед по левую руку, — Ей не зачем было его убивать!

— Бедная животинка от голода обезумела в лесу, — подсказывает ему сосед по правую руку, — ни кто её не направлял!

— Животное хоть что-нибудь да оставит! Голову, кости, кишки! — пытается доказать свою правоту икающий мужик, — А мы только грязное шмотьё нашли! Она! Это она на него натравила своих тварей! Заставила их схватить его и утащить! Закопать под землю!

— Не нагнетай, — отвечает ему сосед напротив, — Так случилось. Девчонка тут не причем! Она нам помогает…

— Она всем жаловалась, что Томас ей не нравится! Мол, он её трогал, принуждал к близости! Бред!

— Вот именно — что это бред! С голодухи лесная тварь его утащила, больше некому!

— Так чего мы сидим? — икота успокоилась. Он резко подрывается из-за стола, окидывает всех взглядом. — Быстро вставайте и бегом в лес, искать тварину!

— Да сиди ты уже! В таком виде тебя даже этот пацан уделает! — и все друг повернули головы в мою сторону.

Поравнявшись с ними, я замер. Пацан? Это он меня имел в виду? Я посмотрел в их сторону.

Ну, вот зачем я это сделал? Надо было идти себе дальше, не обращать внимание!

Один из мужиков, что ровно сидит с краю, кивает на меня подбородком, украшенным мерзкой козлиной бородой.

— Пацан! — возвышаясь над головами своих друзей, кричит мне Купрос — тот, что говорил с икотой.

В свете догорающих свечей я, наконец, могу разглядеть этого заику. Лицо вытянутое, покрытое щетиной. Сальные черные волосы скрывают оттопыренные уши. Он морщит лоб от удивления, кривит губы и, скрипя гнилыми зубами, дерзко произносит:

— Ты куда прёшь? Ты что тут…

— Ссать иду, — отвечаю я спокойно и иду дальше, к двери, до которой мне рукой подать.

И тут этот мужик, что упивался громче всех потерей своего друга, (а может даже и партнёра по жизни), бросает вилку с ножом (хотя больше он похож на кинжал) на тарелку, резко вскакивает с лавки, опрокидывая несколько кружек на пол. Вгрызается в меня своими мутными глазами, скалиться. Думает, раз я мелкий, может меня припугнуть? А вот нет, дядя, нихуя у тебя не выйдет!

— Сопляк, — говори он, — а ты в дырку не провалишься?

— Ну, если она как твоя жопа, то, конечно же, провалюсь!

В пабе повисла тишина.

Через секунду лёгкий смешок поплыл через весь стол к моим ногам.

Трясясь от злости, Купрос попытался выбраться из-за стола, но приятели его остановили, хватая за длинные рукава белой рубахи.

Он смерил меня взглядом. Со злостью посмотрел на своих дружков, не скрывая, что хочет врезать одному из них. Даже замахнулся, но передумал, продолжая пошатываться между столом и лавкой.

Его похмельные глаза как кошка, бегающая за лазерной указкой, метались по моему лицу, пытаясь вкурить — что вообще здесь происходит?!

— Пошёл вон отсюда! — проорал он. — Девчонкам тут не место!

Вот это заявление! Я молча начал аплодировать, охуевая с тупости урода. Решил с ребёнком потягаться? Ну что же, вызов принят, тупой патлатый мудень!

— Тогда я не понимаю, — говоря я, — что ты, черноволосая красавица, забыла в этой помойке? Нравиться сидеть в окружении проссаных бомжей? — и киваю на его дружков.

— Так, шкет, вали уже отсюда, — блеет мужик с козлиной бородой.

— А что, если не уйду?

Как же хочется ссать! Неужели нельзя было сидеть спокойно, выпивать, продолжать обсуждать потерю друга, и не обращать внимание на мимо проходящих! Если они от меня не отъебуться — я нассу кому нить на сандалии! Конечно, это будет выглядеть как полное фиаско, и меня быстро причислят к последним зассанцам, а столь неприятный факт никак не вяжется с неоспоримой победой моего интеллекта! Бухарики должны капитулировать, не приближаясь ко мне. Их рты должны зашиться, а жопы продолжать лежать на лавке…

Бля, начинается…

Мужик с козлиной бородкой начинает смотреть на меня красными глазами, толи от злости, то ли от непрекращающейся ночной пьянки. Изучает. Вместо улыбки, уголки его губ поползли к подбородку, а сами губы сжались как собачий анус.

— Ты… — шипит он как змея, — Как же тебя там…

Опираясь на спины друзей, патлатый прошёл вдоль лавочки, подошёл ко мне.

— Ты же сын Юриса? — уточняет он, чуть кланяясь ко мне. — Точно! Маленький засранец! Я узнал тебя! Знаешь, что странно? Почему твой отец не пришёл помянуть Томаса! А?

— Я почём знаю. Видимо, не захотел пить за жалкого проходимца…

— Да как ты смеешь?! Щенок!

Я отошёл, запустил ладонь в штаны, готовый выхватить свой хоботок и пустить струю ему под ноги. Просто, отстаньте от меня!

— Не бойся, я тебя не трону! А вот твоего отца, давно пора на кол посадить!

— Да что ты пацана пугаешь?! — крикнули ему из-за спины.

— Заткнись! Я уверен, что его батя виноват в пропажах! Вы видели его руки! Лапища!

— Да успокойся ты! — снова ему кричат из-за спины. — У тебя все виноваты!

И тут на меня нашло, может, моча в голову ударила…

— А может, — говорю я, — это ты крадёшь людей и подставляешь им свой тощий зад?

Бар наполнился хохотом, но, когда патлатый повернулся к своим упивающимся смехом друзьям, веселье как топором обрубило. Пот струился по его щекам. Рубаху покрывали влажные пятна — где от пота, где от бухла. Заправив чёлку за ухо, он повернулся ко мне. Состроил кривую рожу. И вот тут ему всего-то навсего нужно было сесть обратно за стол, к своим друзьям, и продолжить ворковать о своём приятеле! Но нет, вместо этого он совершает непоправимое. Вскинув руку, он тычет в меня своим кривым пальцем с обгрызанным ногтем и говорит, проговаривая каждое слово, словно я тупой!

— Ты, выродок Юриса, проваливай отсюда! Иначе отнесу тебя твоему папке, и поговорим с ним по-плохому!

Меня затрясло от гнева. Желание поссать, режущее мочевой пузырь изнутри, испарилось.

Ублюдок, как он смеет!

Ублюдок!

УБЛЮДОК!

— УБЛЮДОК! — кричу я.

— Всё, пацан, ты доигрался!

Он быстро ко мне приблизился. Вскинув руки, обрушил свои лапища на мои плечи. В этот момент я уже замахнулся кулаком, целясь ему в подбородок. Рука скользнула по воздуху мимо его живота, даже не задев потной рубахи. А ручонки то у меня короткие! Вот и приплыли! Со стороны могло показаться, что девятилетний пацан пытается врезать здоровому мужику.

Стоп!

Оно же так и было. Бля! Тупой я пиздюк!

Патлатый с лёгкость оторвал меня от пола. Под смех и свист дружков дотащил меня до входа и, отварив дверь ногой, выкинул меня наружу, как дворнягу!

— ПАДЛА! — крикнул я, плюхаясь жопой на деревянные ступени. Дальше скатился по ним, пересчитывая ягодицами каждую деревяшку. Соскочив с последней, ёбнулся на землю, прямиком на острые камни. Ладони в кровь, коленки в мясо. Всё болит! Но гнев сильнее боли…

Злость бурлит в моём разуме с такой силой, что мне уже не больно приподняться, упираясь истерзанными ладонями о камни. Стиснув зубы, сжав кулаки, я побежал к колодцу. Отвязал ведро, омыл руки, колени. Плеснув на лицо воды, ловлю себя на мысли, что, если сейчас не потушу огонь злости, сжигающий меня изнутри, я сойду сума. Свихнусь! Спать не смогу, зная, что та патлатая мразина спокойно спит в своей кровати, считая себя победителем!

Ну уж нет! Сегодня ты спать спокойно не будешь! Обещаю!

Мне нужно попасть внутрь! Срочно! Я проползу под столами, схвачу тот обоюдоострый кинжал, лежащий возле глиняной тарелки, и всажу его этой патлатой пьяной морде прямо в пах! Посмотрим, как он запоёт, когда из него хлынет горячая струйка бурой мочи.

Не стоило фантазировать на эту тему…

Мой мочевой пузырь вспыхнул с новой силой, словно мой гнев подогрел литры мочи. Жёлтой, вонючей. Сейчас обоссусь! Заглянув в дырку колодца, решил, что не стоит совершать того, что мне сейчас так хочется!

Я нервно оглядываюсь. Ничего не поменялось. Люди продолжают шастать по площади, дети кружат вокруг дуба. На ум приходит одно: мне нужно снова попасть в “Щепку”! До дома не добегу, тем более с полным ведром. Ну почему всё так сложно?!

Ладно, пора действовать! Возле входа в бар никого нет — троица куда-то испарилась. Понятно, что ломиться через главный вход — тупость. Там меня быстро примут и так же быстро проводят наружу, на камни. И тут мы применяем одно золотое правило — не можешь зайти с главного входа — зайди с заднего!

Взяв с собой ведро, я подбежал к пабу. Заглянул за угол — пусто. Под окнами, вдоль стены проходила тропинка. Накрывшись тенью соседнего дома, я двинул вперёд к заднему входу. Проходя вдоль стены, вижу, как там, где расположен внутренний двор “Щепки”, шастают люди. Местные, занятые своими делами. Им похер на меня. Иду дальше. Дойдя до угла, выглядываю из-за него и вижу, что с заднего торца “Щепки” стена глухая! Ни дверей, ни окон! Вот подстава! Заднего входа нет! Жаль, что нет возможности натравить пожарную инспекцию, вот они бы тут такой разъебон устроили…

Как же попасть внутрь? Я почесал репу, посмотрел на ведро. Осматривая боковую стену, я замечаю, что ставни закрыты не плотно. При желании их можно открыть снаружи. Вот только при моём росте, это будет пиздец как сложно.

Вытянув руку, я, конечно же, не достал. Попытка не пытка! Нужно срочно прибавить в росте сантиметров десять! Ладно в штанах это можно сделать легко, но как удлинить ноги… Впрочем, есть ведро!

Вылив воду, ставлю ведро на землю широкой стороной. Так даже выше получается, чем десять сантиметров! Отлично! Встаю, и ОПАЧА, ладонь спокойно дотягивается до ставней. Взявшись за угол, тяну на себя, медленно. Поддаётся. Появилась щель, в которую я сумел просунуть голову бочком. Подонки продолжали крепко выпивать, подкрепляя свою болтовню громким смехом.

Наверно, меня обсуждают, пидоры! Грубо вышвырнули ребёнка на улицу и потешаются над этим! Герои, мать их! Ну, пейте-пейте!

Когда “Щепка” заполняется заливистым смехом, я подпрыгнул, ухватился за подоконник двумя руками и, что есть силы, подтянулся. На адреналине сил было в избытке. Еще хватило на то, чтобы завалиться внутрь. Замереть. Оказаться незамеченным. И самое главное, поняв, что препятствий никаких нет, тихо подползти к барной стойке, благо окно, что подвернулось мне под руку, было напротив.

— Парень, ты оглох что ли?

Сказать, что я напрягся — ничего не сказать. Всё внутри похолодело. Я так и почувствовал поток холодного дыхания, полившегося от пьяной компании в мою сторону.

В МОЮ!

Засекли? Но как? Я полз в тени столов, скребя разбитыми коленями о деревянный пол, а это, поверьте мне, то еще удовольствие! Но я молчал! Не издал ни звука, ни пука!

— Что молчишь? — снова кто-то кричит мне из-за стола.

— Иди, вразуми болвана! — судя по тону, говорит патлатый, — Я не собираюсь говорить этому дохлику по несколько раз, указывая ему на его место!

Слышу, как кто-то встаёт из-за стола.

Скрипит доска.

Скрипят пьянчуги, прогоняя под всеобщее улюлюканье своего приятеля в мою сторону. Последовали шаги, вялые, не уверенные. Вот он подошёл к стойке. Замер. Ударил кулаком о столешницу, под которой я сижу. Тишина, я молчу. И тут он вдруг наваливается всем весом на стойку, заставляя её трещать как сгнивший пол, и начинает дерзить, чавкая на каждом слове:

— Парень, я не понятно выражаюсь?

Мне пиздец…

Деревянные доски пола дрогнули под весом надвигающейся в мою сторону тяжёлой фигуры. Забившись в угол барной стойки, спрятавшись под столешницей, словно под зонтиком, среди пустых глиняных кувшинов, я замер, ожидая своей участи. Ладони мои вспотели, по щекам заструились тонкие ручейки пота. В ушах барабанило сердце.

В голове, который раз за день, затрубил страх. Трубил так, что я оглох, выпал из реальности! Густое чувство страха столь непривычно мне, что я ни как не могу понять, — как это работает! Мне бежать или сидеть дальше? Говорят: кто не боится — тот дурак. Я боюсь, но одновременно и не боюсь. Я уже готов напрудить под себя, и этот жест будет сделан не под натиском сковавшего меня страха, наоборот — подобно хищнику, я помечу территорию, тем самым отпугнув врагов, но сомневаюсь, что этот метод здесь сработает.

Фигура навалилась на столешницу. С ветхих досок мне на лицо посыпалась пыль.

Перед глазами повисла пятерня. Ладонь начала щупать воздух в каких-то жалких миллиметрах от моего лица. Вот она почти схватила мои волосы, но я вовремя опустил голову. Вот она прошла мимо моих коленей, но я успел их прижать к животу со всей силой. Я сильнее вжимаюсь в угол. Еще сильнее. Всё тело сейчас походит на круглый шарик, забитый в дальний угол ворот.

Сейчас у меня одна мечта — держать в руке нож для резки линолеума. Острый, лёгкий, со сменными лезвиями. Одно движение и кожа слезет с ладони как ломтик колбасы от целого батона.

Эх, мечты-мечты. А я ведь мог сейчас быть на месте отца. На месте здорового мужика, способного с лёгкостью раздавить череп этого урода со всем говном, что там плещется.

Страх усилился, разум мальчишки начал крепчать. Вода практически полностью вымыла из кишок всю молофью! Мою драгоценную молофью! Конечно, сейчас не время, но что поделать! Надо действовать, иначе пацана прижмут к ногтю!

И я действую.

Трусь!

Трусь так, как никогда раньше!

Разум отрезвел. Страх отступил.

Рука пьянчуги опускается ниже. Схватилась за глиняный кувшин, и уже была готова дёрнуть его со всей силой, как вдруг дверь, что пряталась в стене перед стойкой, скрипнула, чуть отворилась.

Из появившейся щели молодой мужской голос вырвался как порыв ветра. Строгий, резкий, дерзкий! Уверенный на все сто!

— Не трогай! Они пустые!

— Мы тебя зва…

— Я слышал! Сейчас закончу разливать “щепку” по кувшинам, и вам всё принесу.

— Налей нам свежей!

— Вы пьёте всю ночь, свежей давно нет.

— Хорошо, мы будем…

— Ждите!

Посетитель вразумил совету. Отступил, и медленно побрёл в сторону своей громкой компании, скрепя половыми досками.

Тонкая полоска света, падающая на пол из тонкой щели, чуть-чуть увеличилась. Дверь слегка отворилась, скрипнула, замерла.

То ли это было любопытство, то ли желание поссать начало превалировать над здравым смыслом, но я подполз на четвереньках к двери и заглянул в щель.

В свете дюжины свечей, я увидел маленькую комнатушку, служившей в роли склада. Вдоль стен стояли деревянные стеллажи, на полках которых стояли ящики с овощами, глиняные горшки, тарелки, мешки. В конце, прижавшись к стене стояли две большие деревянные бочки. Владельца уверенного голоса я не увидел, и зашибись! Смелость и отвага окутали меня единым порывом, подталкивая на подвиги.

Бочки!

У меня появилась одна идейка! Возможно (а я очень на это надеюсь), смогу убить двух зайцев одним выстрелом. Точнее — одной тугой струей!

Я приоткрыл дверь, аккуратно и медленно, боясь, что она может скрипнуть. Удача была на моей стороне — ни звука! Появилась щель, в которую я могу без проблем влезть. Заполз внутрь, и уже собирался держать темп до самых бочек, как вдруг, с левой стороны раздался шум. Повернув голову, я увидел свисающую с потолка плотную штору, скрывающую еще одну комнату — вот там и началась суета. Послышались шаги. Штора зашевелилась. Я привскочил и в два длинных шага скользнул к бочкам. Забрался в угол и притаился, спрятавшись в тени.

Шторка сложилась в бок, и как вы думаете, что я увидел? Именно! Наружу вышел парень, держа на руках бабёнку. Почему я назвал её бабёнкой? Да потому что он старше его лет на десять и тяжелее килограммов на двадцать.

И вот, держа её на руках, но не как невесту держат на свадьбу, а страстно — раздвинув ноги в разные стороны, она сидела на его тонких руках. Со спущенными штанами до щиколотки, парень доковылял до ближайшего стеллажа. Женщина сдвинула к стенке стоящие на полке вещи и одобрительно кивнула головой. Выдохнув, паренёк водрузил бабёнку на освободившееся место, задёрнул юбку до пояса, нацелил свой болт и вставил в резьбу. Стоны страсти наполнили комнатушку. Это, конечно, был полный пиздец. Бледная жопа парня заходила туда-сюда, уверенно набирая скорость! Чем быстрее он двигался, тем сильнее женщина сжимала свои ляжки на его поясе. Он начал её целовать в губы, затем опустился к шее, и только потом присосался к мягкой груди. Большой, покрытой розовыми растяжками, тянущимися от соска, словно молнии. Парень жадно хватается за сиську рукой, начинает дёргать словно младенец, массировать. Женщина стонет, а он всё долбит и долбит.

Долбит и долбит!

Ну вот как так можно?! Работа не для того дана, чтобы трахать своих коллег! Нет! Я вот такого себе никогда не позволял. Должны же быть хоть какие-то принципы! Единственное, что я мог себе позволить — это передёрнуть на голосовухи начальницы, сыпавшиеся в чат каждый час. Они всегда прилетали не вовремя. Едешь к клиенту, и тут прилетает! Включаешь, и тут твой хер врезается в руль. Приходилось брать курс на обочину, но прежде, нужно было поднять уровень адреналина! Так интереснее!

Выезжая на встречку, мчавшиеся на меня машины освещали меня своим дальнем светом, словно я стоял на сцене театра в свете прожекторов. Мне нужна публика! Мне нужен адреналин! Гудок сигнала проносящейся рядом машины — аплодисменты зрителей! Свист резины — свист любящей публики! Насладившись овациями, я съезжал на обочину, включал аварийку, включал кондиционер. Струя холодного воздуха била мне в лицо, а я в этот момент наяривал, включая голосовухи по кругу.

Одну за одной. Каждый раз. Каждый божий день.

— Ты скоро? — спрашивает женщина, обсасывая мужское ухо губами.

— А что?

— Они тебя ждут, — она приподнимает его голову, заглядывает в глаза и прикусывает нижнюю губу.

— Уроды. Пьют всю ночь, покоя мне не дают!

— Успокойся, возьми мои сиськи… — он хватается двумя руками и начинает их трясти. — Быстрее! Быстрее!

— Это ты успокойся, — обрывает её паренёк, — у меня всё готово! Я закончу, и мы разольём крайнюю бочку по кувшинам. Это будет быстро! Но вот это, — тут он снял её с полки, повернул к себе спиной, нагнул и грубо запихнул между ног, — будет медленно!

Так, пора и мне разлить свой коктейль по бочкам! Терпеть я уже не могу!

Дрыгались они под таким углом, что я и бочки не попадали в поле их видимости. Стрёмно пиздец, но что делать? Живём один раз, надо всё попробовать!

Я встал. Бочка доходила мне до груди. Заглянув в ближайшую, я увидел крышку. Пошатал её — пустая. На цыпочках подкрался к соседней — крышки не было, да и бочка оказалась на половину полна — да, я оптимист!

Принюхавшись, запаха пива или сидра я не учуял, скорее, пахло вымоченными в хмеле опилками. Любопытно! При возможности нужно обязательно попробовать! Но, не сейчас…

Аккуратно взбираюсь на бочку с крышкой. Встаю во весь рост. В этот момент парень ускорился так, что бабёнка уже не могла себя сдерживать и начала громко стонать. Это мне только на руку! Снимаю портки, беру свой меленький хоботок, и даю тугую струю мочи, разбивая её о стенку бочки. Так гораздо тише. Мелкие капли вылетают наружу, окропляя угол и овощи, стоящие на стеллаже.

Оооо ДААААА…. Пошла жара. Меня аж передёрнуло. Мурашки пробежались по всему телу! Если бы мочевой пузырь мог говорить, он бы проорал: СПАСИБО! ЕЩЕ СЕКУНДА И Я БЫ ЛОПНУЛ КАК ШАРИК ВОЗДУШНЫЙ!

Женщина стонет еще громче. Паренёк шикает ей, явно боясь запалиться, но та не слушается. Стонет и стонет.

Паренёк ускоряется, затем дёргается, видимо уже готов выстрелить. Постой, не торопись! Дай мне десять секунд, и мы кончим вместе!

Я сжимаю мочевой пузырь, и моя струя бьёт еще сильнее в нутро деревянной бочки. Какого цвета будет коктейль — мне плевать! Какого вкуса — вообще похуй! Наслаждайтесь, но добавки не будет.

У паренька уже явный приход, он готов. Еще чуть-чуть и его захлестнёт горячая волна наслаждения. Он хватается за её сиськи, кусает в шею. Его спина изгибается вопросительным знаком, и теперь со стороны они похожи на спаривающихся овчарок.

Ага, вот так… Да… Да… да…

Я давлю мочевой пузырь. Еще давлю…

Паренёк и бабёнка стонут взахлёб.

Я давлю…. Давлю… жму… волна мурашек пробегается по моим рукам и мы кончаем! Вместе!

Последние капли мочи падают мне на штаны. У паренька с конца капает на пол. Я быстро спрыгиваю с бочки и прячусь за ней, накрывшись тенью, пропитанной ароматом мочи.

— Нам долго ждать! — кричат снаружи недовольные гости.

— Иду, — спокойно отвечает парень, приподнимая штаны до колен.

Женщина надевает рубашку, пряча свои офигенные сиськи. Паренёк к ней наклоняется, желая поцеловать, но та, как последняя сучка, от него отворачивается. Паренёк оказался не промах.

Хватает её за плечо, тянет к себе и говорит:

— Я еще хочу!

— Но…

— Вставай на колени, быстро!

Она послушно встаёт на колени, подкладывая под них юбку. Мужские ладони обвивают женскую голову, пальцы погружаются в пышные волосы… но тут мне уже нихуя не видно! Встали спиной, бляха! Вижу только блестящий от пота тощий зад, поросший чёрными волосами.

Минуту он подёргал её голову, затем снова скривился, как будто желудок скрутило спазмом, и простонал:

— Я всё…

Ну, наконец-то! Я надеюсь на этом всё? А то я уже охренел тут сидеть! Домой хочется…

Она встала с колен, а он поспешно напялил штаны. В этот раз она потянулась к нему за поцелуем, но парень ловко увернулся. Во какой хер! Мог бы и поцеловать девушку! В губы! С языком!

У паренька тело тощего доходяги. Даже под рубашкой виднеются рёбра. Тонкие руки. Но зато есть работа, есть баба. Мне бы его тело, но обслуживать по ночам пьяниц — это не моё. Ну их нахер, обоссаных алкашей! Другое дело тело отца! Здоровое, накачанное, красивое! А хотя, что я знаю о нём? Вот именно — нихуя не знаю! А надо бы…

Закончив прихорашиваться, они разделили между собой обязанности: бабёнка взяла несколько кувшинов, паренёк — деревянный половник. Подошли к бочкам, и тут я снова почувствовал нотки страха. Вот они еще ближе, и уже адреналин, растекаясь по жилам, вытеснил страх. Мне стало чертовски любопытно — засекут новый рецепт напитка или даже носом не поведут?

Паренёк зачерпнул, налил в кувшин, и тут я вижу, как тонкая струйка стекает с половника прямиком бабе на пальцы. Она быстро слизывает жидкость. Я напрягся, и в тот же момент захотел ржать, но удержался. Заткнул рот руками и начал угорать про себя.

— Слушай, — говорит она, — а вкусно! Что ты добавил?

— Да как всегда…

Ага, как же! Как всегда!

Набрав кувшины, они вышли.

Напряжение спало. Я выдохнул и растянулся в немой улыбке. Я, конечно, польщён, но это полный пиздец! Она реально сказала “вкусно”! Ну раз так, то это даже плохо! Никто не поймёт прикола.… Не почувствует явной подмены. Ну и похер, самое главное — это буду знать я! Надеюсь, этого мне хватит, но при условии, что я лично это увижу! Увижу результат своих тяжких трудов.

Убедившись, что никого нет рядом, я вышел следом. Из-за барной стойки было видно, как парочка подошла к столу бухариков, и начала разливать бодрый напиток по кружкам. Компания заметно оживилась, учуяв сладостный аромат хмеля.

— Мне первому! — заорал козлобородый.

— Нет! — перебил его патлатый, — Мне первому! Я главный!

Никогда бы не подумал, что моя моча может привезти к столь жарким дебатам. Ну не стоит так переживать, мужики, хватит всем! А если вдруг закончится, я буду рядом, всегда готовый пополнить столь бесценные запасы пенного!

Считанные секунды, и кружки пьяной компашки были полны. Я замер. Приближался апогей моих мучений. Я ощутил возбуждение и трепет от предстоящего зрелища. Я как повар, наблюдающий с кухни за посетителями ресторана через узкое окно — мясо стухло, но, продержав его в уксусе около часа и приправив перцем, — гостям точно понравиться.

Вот они подносят кружки к губам. Нюхают. Всё правильно, хорошему напитку надо дать подышать, сразу пить не стоит. Продолжают нюхать, и, ничего не заподозрив, начинают выпивать. Не отрывая глаз, я следил за патлатым. Следил, как его кадык дергался при каждом глотке. Следил, как капли моей мочи стекали с его губ на одежду. Да, давай, продолжай пить! Осуши всё до последней капли!

И он осушает. Громко отрыгивает и просит добавки.

— Новый сорт? — спрашивает он, подставляя кружку парнишке.

— Да, — уверенно расхваливается бармен. Пиздит как дышит! Новый сорт…

— Тащи еще, твоего кувшина не хватит на всех!

Я чуть не поперхнулся, с трудом сдерживая смех. Компания долбаёбов радостно его поддерживает, осушая свои тары.

Парнишка разливает всё до последней капли и уходит, двигаясь в мою сторону. Пора валить! Я в наглую метнулся к стене, уже не боясь запалиться, и прыгаю в окно, оперевшись о подоконник. Не знаю, может меня и заметили, а может и нет. Уже не важно. Мне похуй, я на свободе, с пустым мочевым пузырём. И с ведром. А кстати! Где оно?

На песчаном полотне лишь круглый след от ведра и множество следов. Примерив к чужому следу свою ступню, стало ясно — ведро спиздил взрослый. Следы уходили вдоль стены на центральную площадь. Туда я и ломанулся.

Честно, не знаю, что меня потянуло искать ведро. Вроде, мне должно быть абсолютно похер на него, но нет, какая-то неведомая сила ответственности нагнула меня по полной, заставив искать ведро. Да и когда вернусь домой — что скажу? Проебал, простите? Нет уж, так не пойдёт, доверили вещь — будь добр, береги! Оно же моё, а какой-то хер его спиздил! Вот урод! Найду, дам таких люлей, что мало не покажется! Будет знать, как воровать чужое!

Выскочив на площадь, я начинаю кружить вокруг своей оси, вглядываясь в каждый уголок, в каждое лицо, смотрю абсолютно на всё. Возле колодца трутся люди с ведром, но не моим — оно в два раза больше. У дома напротив прыгают дети. Заглядываю на дорогу, по которой пришёл — пусто. До горизонта нет никого, лишь куры клюют песок, да рыжий кот перебегал дорогу, задрав хвост.

Я поворачиваюсь на сто восемьдесят градусов. Подставляю ладонь как козырёк — солнце слепит что пиздец. И устремляю взгляд. Вижу среди кочующих тел местных жителей удаляющееся чёрное пятно. Я пригляделся: мужчина, облачённый во всё чёрное, а в руке у него болтается моё ведёрко! А может и не моё… Хер поймёшь, придётся проверить!

Я побежал, просачиваясь сквозь людей, словно вода огибает камни. Они недовольно кидают мне замечания. Пытаются одёрнуть, но я вырываюсь и бегу дальше. После падения на камни, коленки пощипывает, но терпимо. А вот то, что моя дыхалка не выдержала и десяти метров — выбило меня из колее. Я начал задыхаться. Паренёк вообще не следит за собой! Не тело, а какая-то тряпка! Ладно, хер с ним, ресурсы еще есть, но будет не так легко, как мне казалось. Придётся попотеть…

И еще эта девчонка, что орёт мне в след! Чего она хочет?

— Отто! Стой!

Вот привязалась! Попробую ускорится… не лучшая идея…

Каменная дорожка закончился, сменившись песком. Пробежав метров пятьдесят, я заметно приблизился к фигуре. Чёрное пятно обрело черты человека с лысиной, и с длинными седыми волосами, полумесяцем росшие на затылке. Старик ковылял прочь, поднимая подолом своей мантии облака пыли. Болтающееся в его руке ведро — точно моё!

— Отто, ты куда?

Вот старый пердун! Спиздил моё ведро! Надо признать, отчасти я сам виноват, оставил вещь без присмотра, но это не даёт никому права, тупо брать и забирать чужое, проходя мимо! Ладно, постараюсь вернуть, не создавая конфликта. Лишнее внимание нам не к чему!

До старика метров десять, и я уже хочу окликнуть его! Крикнуть, мол, подождите, стойте, но девчачий голос обрывает меня на полуслове!

— Отто, да постой ты!

Я замер. Обернулся. В паре метров от меня стояла девочка. Та самая, что была у нас ночью. Та самая Роже.

И вот, она стоит, смотрит на меня и улыбается, как будто ночью мы всей семьёй дружно веселились, рассказывали анекдоты, танцевали, и никакого аборта и не было! Словно ночью не было НИ-ХУ-Я!

Еще никогда в моей жизни за мной не бегала девочка. Бабы-то бегали, постоянно, табунами ходили, но чтоб маленькая девочка — никогда. Как правило, в детстве мы сами гоняли девчонок, приносили им еду, воду. Таскали грязных котят, найденных среди развалин. За пищащий комочек вшей, глистов и лишая можно было заработать поцелуй! Да, это точно стоило того! Чешешься и вспоминаешь тёплые руки, тёплые губы…

И вот, спустя столько времени, меня догоняет девчонка, дергает за рукав и пилит своим взглядом.

— Чё тебе?! — кидаю я нервно, готовый послать её к чёрту!

Её милое личико сворачивается знаком вопроса. Улыбка расплывается в разочаровании, и вот она уже не похожа на ту маленькую милую девчулю в белом платьице, с причёской похожей на горку кинетического песка, расплывающегося под своим весом. Она становится другой. Янтарные глаза, зрачки которых окружены черными вкраплениями по форме напоминающей фигуры людей застывших в муках удушья, начинают меня не просто изучать, они буравят меня, не скрывая подозрений. Когда она вот так смотрит мне в глаза, моё нутро подсказывает мне, что она видит меня насквозь. Нет, я имею в виду не то, что она видит перед собой пиздюка в обсосанных штанишках, а именно меня — гнусного, мерзкого червя, прячущегося среди теплых фекалий.

Полупрозрачная дымка, что льётся из её глазниц, окутывает мои глаза, проникает в череп, сочится по извилинам мозга, превращая серое вещество в густой дёготь. Мысли путаются, голова кружится. Я моргнул, и дымка с новой силой навалилась на мой разум, скользнула по горлу, сбив дыхание, затекла в желудок, проникла в кишки.

Мне страшно.

В обступившей влажной тьме я ворочаю головой, пытаясь избежать её взгляда, но всё тщетно. Туман ловит меня, хватает в свои объятия и, заламывая извилистую голову, заставляет смотреть ей в глаза. Заставляет вглядываться в призрачный образ мелкой девчонки! Она смотрит на меня! Смотрит на тонкого белого червя, питающегося её другом.

Но это лишь мои мысли!

Ну, и чего так дико?

Боюсь будущего, аж дышу тихо…

Если б, как радиосигналы, Она все мысли распознала…

…Она все мысли распознала

Если б, как радиосигналы, Она все мысли распознала…

…Она все мысли распознала

Пора прекращать параноить, иначе можно сойти с ума.

И еще — надо сменить манеру общения. Стать проще, добрее, а то начинаю выбиваться из общих шаблонов!

— Привет! — мурлычу я, и дружелюбно улыбаюсь. Ловлю её улыбку и добавляю: — Роже!

— Ты прям не свой со вчерашнего дня!

— Да… ночка выдалась жаркой.

Что я не понятного сказал? Почему она продолжает на меня смотреть с неприкрытым подозрением?

Роже прячет за ухо локон светлых волос, напоминающий узор волны на песчаном берегу и спрашивает:

— Как мама?

— Как новая! — и нервно поглядываю в конец улицы, стараясь не упустить из виду старика.

— Как новая? — переспрашивает она.

Проще! Мне надо быть проще…

— С мамой всё хорошо, оклемалась. Спасибо тебе за это! Но ты прости, мне надо срочно бежать. Дела, — и снова смотрю в конец улицы. Чёрное пятно становится всё меньше и меньше.

— Бежать? Куда?

Ладно, так просто от неё не отделаться! Девчонка настырная. Упёртая!

Я вскидываю руку и указываю на удаляющееся чёрное пятно.

— Старикан утащил моё ведро! Мама ждёт меня дома, с водой.

Я не знаю, слушает она меня, или ей похер, но вместо того, чтобы меня поддержать, она начинает говорить совсем о другом.

— Что с твоими ладонями?

А что с ними? А, точно, я же их содрал.

— Содрал, — отвечаю я, — Ладно, мне надо бежать…

— Постой!

Она берёт мою руку и вкладывает свою ладонь в мою. Получается очень жаркое рукопожатие. Без преувеличения! Тепло разлилось по моей коже, чуть-чуть покололо, затем стало щекотно и приятно. Она отпустила меня.

Опустив глаза, я не увидел ни ссадин, ни порезов на ладони, что были там буквально пару секунд назад. Охереть!

— Как ты это сделал?

— Побежали! А то останешься без ведра!

Такой энтузиазм я одобряю!

Мы побежали, но не быстро, не могу же я девочку заставить бежать быстро! Да и у самого дыхалка уже охеревает, но об этом мы никому не скажем!

— А что за старик? — спрашивает она.

— Да я ебу… — да ёпты, опять вырвалось, — Не знаю!

Надеюсь, что она и слов таких не знает. Тогда может и не стоит себя сдерживать? А как же воспитание, принципы? Джентльменом нужно оставаться при любых обстоятельствах, даже если тебе разрешают делать всё что угодно!

С минуту мы бежим вдоль глухих заборов, тянущиеся до самого конца дороги, с которой старикан уже сошёл и побрёл куда-то сквозь зелёное поле высокой травы.

Деревня закончилась. Мы подбежали к началу поля и уже вместе увидели уходящую фигуру в лес. На спине старикана лежали седые сосульки длинных волос, достающие до пояса, и когда их увидела Роже, она вдруг остановилась, схватила меня за рукав и начала шептать мне на ухо:

— Отто, погоди! Ты серьёзно? Ты хочешь за ним и дальше бежать?

— На полном серьёзе хочу! А что случилось?

— С тобой точно всё нормально?

Так, начинается! Чую какой-то подвох!

— Да всё со мной нормально! Ведро надо вернуть!

— Ты хочешь пойти за Азуоласом?

Да я и не знаю что он за хер, мне какая разница. Важно одно — у него моя вещь, и я её верну!

Я смотрю старикану вслед и вижу, как подол его мантии прижимает траву, цепляется за длинные стебли. Старик хватается за края своего одеяния и грубо одёргивает его на себя. Нас он не видит, он даже не смотрит назад. Он уверенно двигается в сторону леса, держа моё ведро!

— Забудь о ведре, — говорит Роже. — Маме скажем, что уронили в колодец!

— Нет! Я без него не вернусь! Да что тут такого? Пойдём за ним, и заберём. Что он нам сделает? Запрёт в сарае? Или в подвале? А потом приготовит рагу из детей?

Я улыбнулся, но когда увидел напуганное лицо своей подруги, напрягся. Неужели все, что я сказал — имеет место быть? Да нееее… что за херня! А в прочем, лицо Роже сейчас походило на мимику человека оказавшегося в вагоне метро, когда надавило на клапан так, что и не знаешь, как поступить; на лбу капли пота, глаза бешено бегают со скоростью мыслей.

— Он не отдаст тебе ведро! — она сейчас напоминает мне ботаничку из средней школы, что застукала меня за курением. Любят они читать нотации, изображая из себя саму строгость. — И даже если мы позовём твоего отца — не отдаст! Идём домой!

— Да что с ним не так? Это ж просто старик. Попросим отдать — он и отдаст. Или он не в себе?

— А ты забыл?

Начинается…

— Что забыл? — спрашиваю я.

— Что после потери своего сына, он стал сумасшедшим и к нему никому не разрешают подходить. Забыл?

— Да ты успокойся. Быстро провернём дело и по домам.

— Отто, еще раз прошу: выкинь эти глупости из головы, идём домой!

Ох, как же я любил издеваться над ботаничками!

— Хорошо, идём, — говорю я. Разворачиваюсь в сторону деревни, делаю шаг. Роже выдыхает скопившееся в груди напряжение, уже хочет пойти за мной, но не тут то было! Я снова разворачиваюсь в сторону леса и ехидно улыбаюсь. — Идём за ведром!

Хочу схватить её за руку, но она дёргает её как ошарашенная. Я подхожу ближе. Снова пробую и хватаю её за запястье, не грубо.

— Идём, не бойся! — говорю я.

— Ты слишком смелый стал!

— Привыкай. Ты знаешь, где он живёт?

— Ты и сам знаешь!

— С утра у меня что-то память шалит. Туман в воспоминаниях, понимаешь?

Она заглядывает мне в глаза. Я отпускаю её руку и в этот момент её ладонь, её нежная кожа, покрытая росинками пота, скользит в мою ладонь. Она сжимает пальцы. Я сжимаю свои.

— В ту ночь, когда ты махнула своей ладонью возле моего лица, вот после того момента голова у меня прям не своя, — нагло вру ей, уводя глаза.

— Ага, я вижу. Другие не жалуются… А где сам живёшь — помнишь?

— Помню-помню, вот только подзабыл — где живёт старый пердун.

— Пердун… — она улыбнулась, искренне! Покраснела и опустила глаза. Он точно поняла значение этого слова, но постеснялась в открытую посмеяться.

Я улыбнулся в ответ, и, продолжая держать её за руку, потянул за собой, вперед за стариком.

Разгребая высокие зелёные стебли, и поднимая в воздух столбы пыли из пыльцы, мы ломанулись вперёд через поле. Сбивая саранчу и букашек на землю, она спрашивает:

— Где ты нахватался таких слов? Раньше ты так не говорил.

— Я? Ну… в баре в том, на площади.

— В баре?

— Ладно, забей. Показывай дорогу.

Роже ускорилась. Теперь она бежала впереди, ведя меня за собой по проторенной дорожке, оставленной стариканом. Когда поле закончилась, мы снова вышли на песчаную дорогу. Ускорились.

Старика и след простыл! На дороге пыль лежала нетронутой, следов не было. И куда она меня повела? Может, решила обмануть и таким маршрутом увести домой? Ладно, придётся доверится, но если обманет… если обманет, то я… Я!!! Да нихуя я не сделаю… На будущее буду знать на что она способна!

Мы добежали до речки. Уставшие, запыхавшиеся, побрели вдоль песчаного берега. Ветер клонил к воде коричневые шоколадки рогоза. Плескалась рыба. И мне уже начинает нравиться это место!

Впереди показалась опушка густого леса, состоявшего из высоких сосен и пушистых елей. Запах свежего леса меня опьянял. Кислород бил по мозгам, подталкивая к приключениям, одно из которых уже было в самом разгаре.

Подойдя ближе, Роже остановилась. Выпустила мою ладонь.

— Пришли.

Присмотревшись, я увидел дом. Деревянная избушка, сложенная из гнилых брёвен была утоплена в линию деревьев, спрятавшись не только под густыми кронами, но и под огромной тенью. Крыша поросла мхом, фундамент утопал в груде опавших листьев. Прям как в сказке, лишь курьих ножек не хватало.

Мы пригнулись, поравнявшись с травой, и двинули в сторону леса, заходя подальше от дома. Мало ли чего!

— Мы его обогнали, — шепчет Роже.

— Ого! Это как так?

— Он пошёл через лес, а мы напрямик.

— Тогда пойдём к дому, подождём его возле двери. Я вообще не понимаю, чего ты боишься?

— Я боюсь слухов! Помнишь, что о нём бабки говорили?

— Какие бабки… Не помню, забыл же!

— Они считают, что это он виновен в пропаже людей. Кто-то видел, как он уходил с мужчиной в лес, и тот больше не вернулся. Старик тогда сказал, что на них волки напали, но на самом ни одной царапинки не было!

Бабки! Чего еще от них ожидать? Ну, мало ли зачем мужики ходят в лес. Может по грибы, а может и по ягоды. А может и в жопу долбились, кого это ебёт?! Я угарнул, и Роже это увидела.

— Что смешного?

— Да так, ничего. Не бери в голову. Пойдём, подойдём ближе, осмотримся.

— Нет! А если он нас увидит, а потом еще и поймает! Нет!

— Хорошо, оставайся тут, я пойду один.

— Отто, я начинаю за тебя переживать. Ты знаешь, что я могу вылечить раны, но если он поразит твоё сердце, или задушит, я уже ничего не смогу сделать!

— Да успокойся ты! Всё будет хорошо!

— Помнишь ту историю про Антанаса и его кобылу?

— Ага, конечно, помню…

Да-да, конечно же, я помню всё, словно это было вчера! Антанас и его кобылка, звучит двусмысленно, но понятно, что Роже не имеет в виду пышногрудую блондинку. Мне, конечно, будет интересно послушать эту историю, но не сейчас.

— Идём! — говорю я, углубляясь в лес с каждым шагом.

В чём прелесть быть пиздюком — ты не потеешь как свинья перед спариванием. Конечно, капли пота появились на моём лице, но я не воняю, и у меня нет водяных разводов в области подмышек на рубахе. В отличие от моей новой подруги. Тяжеловатый запахан начал проступать наружу, и я, как животное, учуял его. Девочки взрослеют раньше мальчиков. И пахнут. Если Роже и обращала на это внимание, то не долго.

Зайдя в лес поглубже, мы ощутили запах стоялой воды и плесени. Духота обступила нас. Пройдя еще метров десять, я почувствовал, как на меня посыпались капли. Словно пошёл дождь, но это было нечто иное.

Подняв голову, я увидел ветви деревьев, заплетённые в сетку матушкой природой, но вот покрывавшая их пена была явно инородным. Тысячи мелких белых пузырей обвивали тонкие веточки, словно сладкую вату намотали на палку. И вся эта пена истощала скверный запах и капала на землю. Капала на меня. Капала на Роже.

Капала и капала.

— Что это? — спросил я.

— Это гнезда кусачих мух. Они скоро вылупятся и сюда прилетят птицы со всей округи. Поговаривают, что именно из-за этих гнёзд… пердун… — тут она покраснела, опустила глаза, но я ясно увидел улыбку, — здесь живёт.

— Зачем?

— Никто не знает.

Рубашка начала прилипать к телу. Платье Роже увлажнилось, стало тяжелее, от того сильнее прилегало к телу. Мне стали видны её соски. Она не носила лифчика, и что-то мне подсказывает, тут и слова такого не знают.

— Ты куда уставился?!

— Никуда! Смотрю под ноги! — неловко вышло! Инстинкты, их никуда не денешь!

Перебегая от дерева к дереву, мы приблизились к дому. Осмотрелись — никого. Осмелившись, я подбежал к стене. Прильнул руками к влажным брёвнам и побрёл вдоль стены, к ближайшему окну. Роже шла следом, спотыкаясь о выпученные корни, подло прятавшиеся в плотной листве. Тут главное самому не улететь вперёд, мало ли еще чего скрывает листва.

Аккуратно, ступая мелкими шашками, мы добрались до первого окна. Я выпрямился, и уже собирался заглянуть внутрь дома, но тут Роже прям присела на измену, и как давай тараторить:

— Что ты собрался делать? Ты хочешь заглянуть в окно? Зачем? Пойдём домой, скажем, что ведро потеряли, слышишь меня, Отто! Не надо туда лезть! Скажем маме…

Хватит! ЗАТКНИСЬ! ПОЖАЛУЙСТА, ЗАТКНИСЬ!

Если я начну слушать охваченных страхом баб — хорошего ничего не выйдет, и нового в жизни я ничего не узнаю, а знания — это сила!

— Успокойся, я только посмотреть хочу, — но меня уже разбирало любопытство, и я был готов не только посмотреть, но и залезть внутрь. Заинтриговал меня этот дедок!

Подняв глаза над подоконником, я принялся изучать дом изнутри. Мрачное место. Берлога холостяка: квадратный стол по центру комнаты, на стенах полки, поросшие сантиметровым слоем пыли, тройка деревянных стульев, грязное тряпьё разбросано по углам, и классика — паутина была везде, куда не дотягивалась рука человека.

— Роже, — говорю я, — не хочешь тут остаться, привести дом в порядок? — и тихонько ржу.

— Не хочу! — шепчет она. — Что за глупости ты говоришь?

— Да какие тут глупости, ты посмотри, здесь не хватает женской руки…

Любопытство страшная вещь, сложно устоять. Роже подошла ко мне и заглянула в окно.

— Ну и бардак, — протянула она.

— Давай, я тебя подсажу, ты залезешь внутрь, наведёшь порядок, а когда старика вернётся, он так обрадуется, что отдаст нам ведро, и угостит конфетами! Согласна?

— Отто, ты пугаешь меня!

— Да я шучу!

Хруст сухих веток и шуршание листвы раздались из-за угла дома. Испугавшись, мы присели, прижались к стене. Сердце колотилось так, что еще пару ударов и проломит грудную клетку насквозь! Я пробежался глазами по лесу — никого. Но кто-то явно приближался. Приближался с боку дома, шёл к двери.

— Отто, — пискнула Роже, — пойдём домой. Пойдём пока не поздно! Это он пришёл…

— Трусиха, не бойся! — моя уверенность пугала даже меня.

— Я не трусиха!

— Тогда сиди спокойно!

Смерив меня взглядом, она поджала губы, состроила максимально недовольное лицо и замолчала. Вот и поговорили! Я вернулся к наблюдению, но надо быть аккуратнее. Я уже чувствовал, как мои надпочечники подобно автомобильным форсункам впрыскивает капли адреналина в мои жилы. Мне хотелось дать газу, впрыснуть больше адреналина. И я давлю тапку.

Встаю. Заглядываю в окно.

Я вижу, как дед входит в дом. Лицо худое, увешанное бледными складками. Под глазами бледно-желтоватые мешки, да и вообще, общий его вид больше подходит пациенту с диагнозом — “желтуха”. Он ставит моё ведро у стола, подходит к полкам. Открывает дверцу, что-то достаёт, прячет в карман и уходит на улицу. Я выглядываю из-за угла дома, и провожаю деда взглядом до маленькой гнилой будки, смахивающей на сортир. Дед заходит внутрь и захлопывает за собой дверь.

Отлично! Думаю, он там надолго. Поссать можно и под дерево, а вот если хочется посидеть, насладиться процессом — то только в четырёх стенах за закрытой дверью.

Не теряя времени, под возмущения Роже, я полез в дом. Я только хочу забрать ведро, мне больше ничего не надо, тем более чужого! Я так и говорю Роже:

— Я только забрать ведро!

— Так бери его уже, и побежали домой!

— Постой на стрёме!

— Постоять на чём?

— Так, встань на угол дома и следи за дедом. Как выйдет — кричи мне.

— Поняла.

Оказавшись внутри, я сразу замечаю множество голубиных перьев, устилающих пол. Среди них я вижу вороньи. Пушистый ковёр уходил в соседнюю комнату. Меня начинает раздирать любопытство, но я противлюсь. Подхожу к столу, нагибаюсь за ведром, но любопытство берёт верх.

Роже меня не видит, а значит можно и по дому погулять без лишних нравоучений!

Я иду по пушистому ковру. Перья липнут мне на сандалии. Там кухня. Картина, представшая передо мной, мне не понравилась. На двух верёвках, тянущиеся под потолком от стены до стены, висели вниз головами птицы. Увидев голубей, я ничего не испытал, но вот при виде ворон, со связанными лапками, выпотрошенных, и частично ощипанных, мне стало не по себе. Мне было их жалко. Искреннее. Словно увидел родных мне людей.

Странное чувство, как будто мне досталась частичка вороны…

Мгновение, и на меня накатило безразличие.

Утолив любопытство, я вернулся в комнату. Подошёл к столу, наклонился к ведру. Оно тяжёлое, наполненное какой-то густой херью! И куда это девать? Ладно, похер! Содержимое выливаю на пол. Мутные струйки просачиваются в щели в полу, текут по извилинам в досках, и затекают под стол, унося на себе перья.

Я уже собирался юркнуть в окно, как вдруг услышал звуки. До боли знакомые звуки. Под столом, из-под досок доносилось натужное дыхание человека.

Когда вам на грудь давит двадцатикилограммовая бетонная плита — вам приходиться прикладывать гораздо больше усилий, чтобы сделать вдох. Вы со всей силой вдыхаете воздух, пытаясь его запихнуть в ваши лёгкие, а груз на вашей груди его быстро выдавливает, как зубную пасту из тюбика.

Когда очередной снаряд попадал в жилой дом и складывал его как карточный дом, мы слышали стаккато дюжины вздохов и выдохов. Проходил час, два, и вздохов становилось меньше.

Всё меньше и меньше людей продолжали дышать, вдыхая бетонную крошку. Когда мученическая симфония прекращалась, люди расходились, прекращая разбирать горы развалин. Никто уже не переживал. Все привыкли. Мы даже кого-то спасали.

И вот мне опять захотелось помочь. Может я еще смогу помочь! Надо помочь! Я спасу!

Я уже начал двигаться в сторону стола, как вдруг Роже прошипела:

— Отто! Он вышел!

Я быстро вернулся в реальность. Подбежал к окну. Швырнул ведро, чуть не прибив Роже. Опёрся руками о подоконник и выпрыгнул наружу. Схватил Роже за руку, поднял ведро, и мы побежали в лес. Быстро, не оглядываясь назад. Не смотря под ноги.

Старик точно кого-то прятал. Скорее всего, у него под полом подвал, или погреб. Надо будет сказать отцу. У меня нет никаких сомнений, что там сидит человек. Возможно, против воли.

Из леса мы выскочили на поляну, и побежали сквозь высокую траву, дарившую нашим ногам бритвенные порезы.

Мы жадно хватали ртом воздух и мошкару, летающую над травой. Горели мышцы, но, не смотря на всё, мы продолжали бежать. Адреналин поддерживал силы, но уже чувствовалось как он отпускал. Чувствовалось, что еще чуть-чуть и заряд иссякнет. И бежать мы больше не сможем. Я посмотрел на Роже и увидел, что она улыбается. Страха не было. Я улыбнулся в ответ. Между ладонями хлюпал пот.

Вот показалась дорога, а там, на горизонте наша деревня. Еще чуть-чуть и…

Вдруг перед нами выросла тень…

Сильнейший удар в голову отключил разум пиздюка, а тело швырнул на траву. Удар был такой силы, что вибрация пронеслась через всё тело Отто, подкинула меня, и охуячила головой о стенки кишок. Остатки молофья смягчили удар.

Связь с телом оборвалась…

Пиздец…

Больше всего на свете я ненавижу три вещи — застрявший лифт, лопнувшее колесо, и отключение электричества. Последнее — самое болезненное! Как правило, всё происходит так: сидишь себе дома, никого не трогаешь, портки на полу, трусы спущены до колен. И смотришь спокойно порнушку. В мусорном ведре пустая пивная банка, в пепельнице дымит сигарета. За окном ночь.

Сюжет порнухи до ужаса примитивный; грудастая блондинка и её босс — всё очевидно, но именно простота и цепляет зрителя! Зернистая картинка показывает нам крохотный офис; мы видим стол, стулья и диван! Куда уж без него! Блондинка медленно снимает атласную блузку, босс — белую рубашку. Они помогают друг другу избавиться от белья: мы видим офигенно упругие сиськи и твёрдый хер! Всё, больше мы ни на что не смотрим. Как бы не старались декораторы, как бы не изгалялись модельеры — мы смотрим на мокрые тела, охваченные страстью.

Сейчас начнётся! Делаем тягу… раздаётся треск бумаги, поднимается давление. Шишка уже набухла и с минуты на минуту готова лопнуть, извергнув порцию горячей молофьи.

Тебе хочется перемотать на самое интересное — ты берёшь мышку, тянешь ползунок хронометража на середину видоса и бац! Всё нахуй вырубается. В доме отключили свет.

И как дальше быть? У тебя всё готово, фантазия бьёт через край, но чего-то не хватает! Последствия! Ты начинаешь думать — куда спустить, как убрать?!

Забей! Рецепт простой: просто возьми и доведи начатое до конца! Встань и взорви шишку!

Сейчас, когда вырубили свет и оставили меня в сырой темноте, мне некогда думать! Надо действовать, надо взорвать шишку, не думая о последствиях.

Вибрация, что окутывает меня частыми волнами, указывает на стоящего недалеко от меня мужчину. Роже громко кричит. Она сопротивляется! Я различаю звуки борьбы. Нужно торопиться…

Я начинаю тереться. Трусь о тёплые, пропитанные влагой кишки. Трусь о фекалии, натыкаюсь своим мягким тельцем то на орешки, то на еще какую-то хрень, что пацан жрёт без остановки! Трусь и трусь! Да… вот так… хорошо… еще-еще! Главное в кровь не стереться!

Первая партия выходит из меня, но ничего не происходит… Ничего!

Трусь еще! Продолжаю, прикладывая больше усилий!

Давай, парень, просыпайся! Слышишь меня! Вставай! Мозг в отключке, но я точно смогу это исправить. Мой разум главнее. Мой разум сильнее! Я управляю телом!

Я!

Трусь и трусь, выжимаю себя как мокрое полотенце и… и… вот оно! Вместо вибрации, я начинаю различать голоса. Получилось! И первым, кого я услышал, — патлатый мудила из “Щепки”! Вот урод! Выследил нас.

— Ну, не сопротивляйся, — говорит он, — будь хорошей девочкой!

Сейчас я тебе покажу хорошую девочку! Пробую поднять руку — но нихера не выходит. Губы окаменели. Ног не чувствую. Всё что я ощущаю — это тепло. Тепло солнца, бьющее прямо в глаза.

Веки поддались, и я смог открыть один глаз. Второй заплыл синяком; я так и чувствую, как онемела кожа возле виска, словно сделали укол заморозки, и чувствую тёплую кровь, сочащуюся из разбитой брови.

Патлатый держит Роже за запястья, и пытается уложить её на траву, наваливаясь всем весом. Она сопротивляется, кричит, отбивается ногами, но безрезультатно. Только зря тратит силы. Мужик на адреналине — ему её удары как укус комара. Единственное, что поможет — это если Роже врежет ему как следует, — коленом в пах, — но она даже не пытается. Может, боится? Обязательно научу её нескольким приёмам самообороны!

Ублюдок улыбается, продолжает напирать, но уже яростнее и сильнее, и Роже сдаётся. Падает на траву и испуганно смотрит на фигуру человека, медленно стягивающую с себя штаны.

Это уже не смешно! Я пробую пошевелиться, дёрнуть рукой, но ничего не получаете! Ну, давай, Отто! Очнись!

Патлатый швыряет штаны в сторону (трусов на нём нет), встаёт над Рожей и начинает медленно присаживаться.

— Вот, посмотри! — говорит он. — Смотри, что сделала твоя подружка!

Пальцем он указывает на свою мошонку…

Его член обмотан тонкой серой тряпочкой, с которой обильно капает какая-то хуйня прямо Роже на платье. Он берётся двумя пальцами за свисающий краешек тряпочки, и начинает медленно разматывать свою мумию, то есть — свой член! Я не представляю, что сейчас чувствует Роже, но даже до меня доходит запах гнили и гноя! Последние мотки он снимал с воплями; судя по всему, тряпка прилипла к его херу, и ему пришлось её отдирать. Закончив, он сгибает колени, становясь ближе к лицу Роже, и говорит:

— Ну что, теперь ты видишь?

Я тоже увидел этот пиздец…

Вместо хера из его лобка торчал кривой обрубок, покрытый нагноениями и шершавой коростой, словно на кусок варёной свеклы насыпали кокосовой стружкой! Выглядело как изжёванная “Рафаэлка”. Ну такой себе подарочек девушке… На любительницу…

— Не приближайся ко мне! — кричит Роже.

— Да ты не бойся меня, — он хватает её за руки и начинает тянуть её ладони к своему обрубку, — давай, покажи, на что ты способна!

Видя, как Роже сопротивляется, он быстро меняет свой тон, становится добрее…

— Пожалуйста, помоги мне! Ты же видишь, как я мучаюсь!

— Отпусти меня!

— Отпущу, только ты вылечи меня! Пожалуйста!

Тут мне стало искренне жалко мужика. Чисто по мужски. Да и Роже может ему помочь… вроде…

— Я не могу тебе помочь, ничем! Я могу залечить раны, но не отрастить новую конечность! Отпусти меня, — она начинает хныкать, — я не могу тебе помочь…

— Нет, ты сможешь! Ты обязана исправить то, что натворила твоя подружка! Сучка отказала мне и натравила своего лохматого друга! Видишь, что эта тварь наделала! Лечи меня! Иначе…

— Я не умею такое лечить! — Роже начинает неистово дёргаться, махать ногами, пытается высвободить руки, но всё тщетно. — Отпусти меня!

— Ну раз так! — он отшвыривает её руки в стороны, рвёт лямки на платье, и пытается оголить грудь. Наклоняется и проводит своим грязным языком по её щеке.

Ну, гнида! Сейчас-сейчас… Пальцы на моих ногах дёрнулись. Хорошо! Я сжал ягодицы — лучше. Напряг пресс (если это действительно пресс, а не складки обвисшего жира). Сжал кулаки.

Язык патлатого уже скользил по Роженой шее, начал спускаться ниже. Дотянулся до соска, облизал его, и жадно вгрызся губами в грудь.

Я пробую поднять спину — что-то получается, но этого не достаточно. Лишь слегка оторвался от земли и тут же припал обратно.

Эта грязная сволочь запустила руки ей под платья!

— Пожалуйста, — стонет Роже, — отпустите меня!

Нет! Я этого не допущу! Я должен встать! Чем громче плакала Роже, тем я лучше ощущал своё тело. Еще чуть-чуть… И… Вот спина поднялась. Я сижу! Могу поднять руки, поджать под себя ноги. Мне нужно найти тяжёлый предмет (камень или палку) и уебать этого гондона по голове! Прямо в висок, чтоб расколоть череп на три части!

Начинаю рыскать глазами вокруг себя, но вижу лишь траву. Ведро! Где моё ведро? Я еще раз окинул всё взглядом — нет ведра! Но тут я заметил его штаны. Вижу продетый кожаный пояс. И вижу ножны, из которых торчит рукоятка кинжала. Бинго!

Я быстро припадаю к земле и начинаю ползти к штанам. Патлатый на столько увлечён, что даже меня не замечает.

Потерпи, Роже, я скоро, осталось пару метров!

— Да не сопротивляйся ты, — брызжа слюной, он пытается утихомирить Роже, сделать её покладистой, — я быстро! Потом сама себе всё залечишь! — и начинает хихикать как дурачок.

— Зачем вы это делаете?! Я расскажу папе…

Вытащив свои руки из-под платья, он хватает Роже за щиколотки, вгрызается своими пальцами в розовую кожу, да с такой силой и жадностью, что кожа белеет. Затем раздвигает ей ноги. Роже так сильно дёргает ногами, что сандалии улетают в разные стороны, но из лапищ насильника выскользнуть она не смогла.

— Расскажешь-расскажешь! — его нижняя губа отвисла до подбородка, обнажив ряд тонких зубов, покрытых толстым слоем коричневой штукатурки. — Пусть он узнает, какая шаловливая у него дочка! Пусть знает, на что ты способна!

Я как партизан, ползу сквозь траву, боясь быть обнаруженным. Но про меня словно забыли, да и что может сделать ребёнок? Поплакать в углу? Только есть один нюанс — я не ребёнок!

Вот и его штаны. Вот и ремень. Я вытягиваю руку, хватаюсь за рукоятку кинжала. Роже плачет еще громче, от чего у меня появляются новые силы. Адреналин бьёт ключом!

Держа кинжал в руке, я встаю на ноги. Меня штормит, но это не страшно. Я делаю шаг, трава не мешает. Медленно подхожу к патлатому сбоку. Увидев меня, Роже замолчала, перестала дёргаться. Мужик уверовал в свою победу, на чём и погорел.

Облизнув губы, он уже был готов вставить свой огрызок, но в этот момент его скрючила боль.

— А-А-А-А-А-А!!! — заорал он истошно!

На, сука! Получи!

Горячая кровь брызнула мне на лицо, попала на губы. Тысячи крохотных капель окропили платье Роже, её грудь, её объятое страхом лицо.

Первый удар пришёлся между рёбер, чуть-чуть не достав до сердца. Второй удар чиркнул по костям, лезвие зашло глубоко и чуть не застряло, пришлось с силой дёрнуть на себя.

Получи! Еще! На, сука! На! Больше ты никогда не ткнёшь в меня пальцем!

Эйфория тёплыми волнами разливается по моему телу. Я выдохнул так, как выдыхает мужчина, после того как все камни вышли из почек. Так сладостно выдыхают, когда понимают, что больше не придётся делать паузы из-за режущей боли, что возникает, когда острые грани маленького камушка рвут изнутри твой мочеточник. И когда камень вылетает в унитаз с каплями кровавой урины, ты выдыхаешь в двойне, и, наконец, мочишься как человек.

Даже после приёма двух таблеток циклодола не наступает такая эйфория. Каждый удар кинжала ровнялся приёму целой фольгированной упаковки. И вот, я закидываюсь и закидываюсь.

Бью и бью!

В обычной жизни, употребления такого количества таблеток неминуемо приведёт к гибели. Как меня.

Почти.

После того, как я чуть не выбросился из окна, врач мне сказал, что я должен внимательнее читать инструкцию к препаратам.

— Но доктор, мне было плохо! — говорю я.

Уставившись в монитор, врач кликает мышкой.

Один, два, три, — считаю я про себя лопасти вентилятора, обдувающего весь кабинет, — четыре, пять.

Птицы…

Мне снова хочется летать.

— Я сожалею, но мне придётся уменьшить вам дозу, — сообщает мне охуительно радостную весть доктор. Прям спаситель, которого я ждал, целую вечность!

— Но мне станет хуже! — жалуюсь я.

Инвентаризационный номер его монитора: 231009/1

На мышке — той самой, что кликает доктор — тоже есть номер. И на его стуле он тоже есть, на его диване, на его вентиляторе. Куда не плюнь — везде номера. Я уверен, что и у меня есть инвентаризационный номер в его компьютерной программе.

— Вы были на грани самоубийства! — говорит врач, кликая мышкой. — Вы “почти” покончили с собой…

Врачи такие зануды. Пекутся о нашем здоровье, как будто он сам стоял на том подоконнике, и смотрели в бездонную пропасть боли. И, конечно же, он знает, о чём говорит!

— Но “почти” не считается! — говорю я.

— Я выпишу вам новый рецепт. Соблюдайте рекомендации, и всё будет хорошо. И вот еще что! Я хочу вам дать дельный совет: найдите увлечение, в которое вы сможете окунуться с головой…

Инвентаризационные номера такие же бессмысленные, как и его советы. Я прислушался. Нашёл. Окунулся с головой, да так, что таблетки мне больше не нужны.

Эйфория…

Я бил и бил.

Вдох-выдох.

С конца капает на живот.

Бил и бил, а он и не думал затыкаться! Даже не сопротивлялся, дёргался при каждом ударе, и дёргался. Уставился куда-то вдаль и дёргался, наблюдая за тем, как напуганные громким воплем птицы срывались с верхушек деревьев и улетали прочь.

Дергался и дёргался, а я бил и бил!

На его потной рубахе быстро выросло багровое пятно, а по голым ляжкам потекли струйки крови. Крупные капли летят на землю, часть попадает на траву, прижимая её к земле своим весом.

Тут закричала Роже. Я выдернул кинжал, но останавливаться не собирался. Уже замахнулся, но тут патлатый завалился на траву, свернулся калачиком и начал лихорадочно трястись.

— Отто! Ты что наделал?! — кричит Роже, скидывая со своего живота мужские ноги.

Мухи быстро слетелись на горячую кровь. Я наблюдал, как стая жужжащих насекомых садилась своими тонкими лапками на окровавленный кусок ткани и намертво к нему прилипала. Те, что попроворнее и наглее, залетали внутрь ран.

Подул свежий ветерок.

Патлатый продолжал громко стонать. Подошва его сандалий вспахивала землю. Пальцы рук рвали траву. Вроде, я всё правильно сделал! Что не так?

— Тебя спасаю, дуру! — отвечаю я Роже на наитупейший вопрос.

— Ты убьёшь его!

— И что тут такого?! Он плохой! Он чуть тебя не убил!

— Но не убил же!

Она еще и оправдывает его! Начинается, двойные стандарты… Нужно добить ублюдка.

Я хочу наклониться к патлатому, сделать еще пару тройку ударов, но Роже накидывается на меня, валит на землю.

— Не смей! — кричит она на меня.

— Где твоя сила была, когда он на тебя лез!

— Он сильнее тебя!

— Да, ты права, поэтому я и хочу его добить! Иначе он встанет и убьёт нас!

— Он уже не встанет, посмотри, что ты с ним сделал! — придерживая сползающее платье, она посмотрела в сторону мужика, затем на меня. — Да что с тобой происходит?

— Со мной всё в порядке! Я тебя защищал!

— Но не таким же образом!

— Бля, а каким?!

Она спрыгивает с меня словно испуганная кошка. Припадает к этому грязному насильнику, к этому уродцу с обгрызанным хером, к этому патлатому мудаёбу, и начинает водить руками над его боком!

— Ты что, совсем охуела! — кричу я.

Это уже перебор! Она что, решила залечить его раны? Но уж нет, этому не бывать!

Я хочу быстро встать, уверенно, но сил столько нет. Голова еще кружиться. Медленно, опираясь руками о траву, поднимаю своё тело, приседаю на колено. Выпрямляю ноги. Кинжал проёбан, и это очень плохо!

Подхожу к Роже. Грубо хватаю её подмышку и пытаюсь поднять с земли.

— Идём, оставь его!

Она одёргивает мою руку и продолжает кружить ладонями над истерзанной плотью этого вонючего насильника. И я вижу, как раны начинают затягиваться! Медленно, но затягиваются! Кровь уже не течёт…

Если она сейчас его вылечит, и он найдёт силы встать — нам будет пиздец! Не думаю, что он скажет ей спасибо! Вначале меня отхуячит, а потом и ей впердолит. Неужели она этого не понимает? Дура!

Я прыгнул на неё. Завалил на патлатого. Он застонал ещё громче. Почти затянувшиеся раны разошлись, выплеснув наружу свежую кровь.

— Всё, Роже, хватит! — кричу ей в лицо. — Побежали домой!

Наконец, я до неё достучался. Её глаза скользнули по моему лицу, увидели разбитую бровь, заплывший глаз. Мой вид её отрезвил. Рассмотрев меня с ног до головы, она опускает глаза на патлатого. Смотрит, как он корчится от боли. Видит его огрызок. Видит на своих ногах синяки, оставленные длинными пальцами.

Я протягиваю руку и помогаю ей встать. Не выпуская её ладонь, говорю:

— Забудь о нём, бежим!

И вот, перемазанная кровью, окроплённая каплями гноя и слюней, что вылетали из пасти патлатого с каждым ударом кинжала, она смотрит на меня. Платье спадает с её худого тела, но она ловит его руками, прижимает локтями к поясу. Кивает головой и говорит:

— Бежим!

И мы побежали. Не оглядываясь, не оборачиваясь. Убегали не только от старика, но и от мужика, которого оставили умирать под палящим солнцем.

Мы — дети, а дети не несут ответственность за свои действия. В отличие от взрослых! Я смогу спать спокойно. Роже, я надеюсь, тоже сможет спать спокойно, но боюсь, что этот случай мог отразиться не благоприятно на её психике. Хотя, какая мне разница! Нужно нахер уёбывать отсюда, перекинуться в тело отца и добить этого пидора!

Сваливающееся платье мешало Роже бежать. Пару раз она споткнулась и чуть не завалилась на траву. Когда поле закончилось, и мы выбежали на дорогу, я остановился.

— Погоди, — говорю я.

Я взял порванные лямки платья и связал их между собой крепким узлом.

— Вот! Как новое!

Роже выглядела помятой, прямо как шлюха на трассе отработавшая восемь часов. В волосах трава, на лице земля, да еще и платье в крови; хорошо что в чужой. Не хватала запаха алкоголя и табака.

— Как ты? — спрашиваю я.

— Как я? А как ты?

— Со мной всё заеб… всё хорошо. Ладно, пойдём. Вон, уже видно деревню.

— Я… — промычала она, — Я не могу пойти в таком виде домой…

— А что случилось?

— Папа будет ругаться, — она опустила голову, спрятав глаза.

Не приятная ситуация. Будь я на месте отца, я бы охренел, увидев дочь в таком виде. А потом нашёл бы пацана, что с ней ошивался, и дал бы ему таких пиздюлей, что он еще год не смог бы на девок смотреть, не испытывая боли в трусах! Надо подумать… Есть идея! Конечно, первозданный внешний вид мы не вернём, но хотя бы примем человеческий облик.

— Погнали на речку!

Подумав несколько секунд, Роже согласилась.

Пришлось идти в противоположную сторону от деревни и свернуть в лес, подальше от старика и его проклятого старого дома.

Шли полем, потом лесом. Показался песочек. Ветерок принёс запах речки, хотя, это был запах рыбы.

Мелкие волны тихо шуршали у берега, принося с собой тину. Не страшно, купались в местах и похуже.

Прежде чем я разделся, Роже повернула меня к себе. Её тёплая ладонь легла мне на висок, пальцы коснулись разбитой брови. Тёпленько… Чуть-чуть защипало, но тут же отпустило, словно уняли зубную боль, что мучала целую ночь. Теперь я мог видеть как нормальный пацан, обеими глазами.

Я залез в воду, в чём мать родила, а Роже осталась стоять на берегу, стесняясь меня.

— Я не смотрю на тебя! — крикнул я ей, отплыв от берега пару метров.

Говоря это, я, конечно же, закрыл глаза. Не буду же я смотреть на голого ребёнка, особенно девочку. Со мной всё нормально, в отличие от того патлатого кастрата.

Я поплыл дальше. Проплыл еще пару метров, касаясь пальцами песчаного дна, и тут вдруг меня пробил холод. Проплыв еще чуть-чуть, я перестал чувствовать дно, а руки, — как бы сказать, — не держали меня на воде! Короче, я начал тонуть! Это пиздец! Пиздюк еще и плавать не умеет! Да и я молодец — даже не подумал об этом…

— Роже… помоги…

Вода хлынула в рот, обожгла носоглотку. Я пытался вдохнуть, но только зачерпывал воду ртом.

— Роже…

Вот это опасно! Еще чуть-чуть и пойду на дно… и что дальше? Дальше как быть? Рыбы съедят тело, а там, если повезёт, и меня схавают. А как же Отто? Паренька будет очень жалко… Это не справедливо! О не заслужил! Это полностью моя вина!

Я калачу руками о воду, а толку никакого. И не могу никак синхронизировать руки с ногами, получается обратный эффект от которого только хуже, я словно сам себя тяну на дно!

Сворачиваю губы трубочкой, делаю вдох, и уже готов пойти на дно, но чужие руки толкают меня в спину, затем еще раз. Сделав очередной вдох, я снова кричу:

— Роже! Помоги! Я тону!

— Мне тут по пупок, — говорит она со спокойствием удава.

И точно! Успокоившись, я коснулся ногами дна. Выпрямился. Вода доходила мне до груди. Вышло неловко, обосрался так обосрался…

— И куда ты поплыл? Ты же плавать не умеешь, — смеется она.

— Я забыл.

Роже стояла передо мной в платье. В мокром платье. Через моё тело пробежало странное чувство: мне захотелось подойти к ней, обнять. Но я устоял, развернулся и побрёл к берегу. Оглядываясь на неё, я видел, как она отошла подальше от берега, полностью погрузилась под воду. Всплыла и руками начала копошиться в голове, вычищая траву и грязь.

Закончив, вернулась ко мне. Мы посмотрели друг на друга. Вроде, чистые. Одежда еще влажная, и следов крови гораздо меньше. А главное — на нашей коже больше не было чужую кровь. Мы словно очистились. Словно смыли всю ту грязь, что нам пришлось испытать.

— Ну… — тянет она, — …идём домой!

— Идём, как раз обсохнем по пути.

— Отто, ты действительно какой-то странный сегодня.

— Да. И ты тоже.

— Я потеряла сандалии.

Я кидаю свои в речку и говорю:

— Я тоже! И еще проебал ведро, — а это пиздец какая печалька.

Ночью хрен поспал.

Начался дождь. Капли с гротом стучали о деревянную крышу и разбивались о дубовый подоконник, испуская неприятные волны вибраций. Из-за духоты мне казалось, что я дышу влажным паром, вырывающимся из носика закипевшего чайника. Откидываю уж слишком толстое одеяло и вижу на влажной коже неоновое свечение луны. Я в трусах — хлопковая тряпка белого цвета, со стороны похожая на памперс. Меня обуревает желание сорвать их и выкинуть в окно. Выкинуть влажное одеяло, подушку, и надеть сухие вещи. Возможно, я смогу заснуть.

Родители спят. Я могу позавидовать их сну, глубокому, безмятежному. После вчерашней ночи, отец даже не порывался залезть на мать. Никакого намёка. Улёгся рядом и захрапел.

Кстати, пиздянок за ведро я не получил. По пути домой, мы с Роже придумали историю, в которой та страшная ворона (ну та, которой совсем недавно был я) снова на меня напала, исцарапала руки, лицо (из-за этого кровь на одежде), а когда мы решились дать ей отпор — потеряли ведро и сандалии. Я так и сказал родителям, что кинул ведро в птицу, а оно взяло да и улетело в лес, вместе с вороном. Мне поверили. Надеюсь, Роже тоже. Пиздюком хорошо быть — родители верят любым байкам. Главное — не переборщить!

Еще я спросил у Роже, как она заживляет раны; что за методика или это врождённая способность. Она ответила, что просто умеет быстро разгонять кровь в организме, и так же быстро её замедлять. Как всё просто.

Просто.

Ускоряем и замедляем. Между инсультом и смертью мозга — всего лишь просто. Она даже не понимает, на что способна. Такие способности могут сделать её не уязвимой! Тогда я задумался о возможности захватить её тело, чтобы самому всё прочувствовать, но передумал. Пока, мне и так хорошо. А лишний кипишь мне ни к чему. Да и лучше быть пацаном чем девчонкой…

Этот дождь сведёт меня с ума!

Я попытался закрыть ставни, но мама категорически мне запретила. Сказала, что нужно дышать свежим воздухом. Да он тут и так на каждом шагу! На каждом углу! Да тут в местном сортире воздух чище, чем в городском парке моего города!

Спорить я не стал.

Чем дольше стучал дождь, тем сильнее у меня зудело тело. Зудело везде, и это не были клопы или проникшие и размножившиеся паразиты под кожей — это было у меня в голове. Волна зуда разливалась из кишок, где я всё никак не мог успокоиться из-за незавершённого дела. Профессионалы всегда доводят всё до конца! Меня выворачивало только от одной мысли, что патлатый мудила остался жив и сейчас где-то бродит. Я был абсолютно уверен, что он не заявиться ночью ко мне домой. И к Роже он тоже не пойдёт. Вначале ему надо отсидеться, набраться сил. Придумать план. Сейчас он боится. Боится, что мы рассказали о его поступке. Рассказали всё в подробностях, во всей красе! Рассказали всем! В данной ситуации не мы должны оглядываться, — а он. И вот, когда он осмелеет, решит задрать хвост, вылезти из норы и отомстить, я его опережу. Выслежу и доведу дело до конца.

Мне хочется чесаться. Отрастить ногти и чесать каждый клочок кожи. Взять каждую клетку и расчесать до крови. Взять кинжал и всадить его патлатому в грудь…

Наконец-то замолк дождь.

Солнечный свет начал медленно поглощать ночное небо, как будто на чёрный лист бумаги вылили оранжевую краску и влажной кистью начали растушёвывать резкие края кляксы.

Мазок — и над лесом появился яркий полукруг.

Первой проснулась мама, за ней — отец. Замычала корова, закукарекал петух. В деревне наступило утро, а я и глаз не сомкнул за ночь. Ну и ладно, не в первый раз…

Мама зевнула, вылезла из кровати и вышла из комнаты. Мы с отцом проводили её взглядом. Я уже засобирался следом, но батя меня тормознул, спросив:

— Ну что, попробуешь сегодня рубануть?

Рубануть? Заинтриговал. Конечно, попробую!

— Конечно, попробую! — на полном серьёзе выдаю я.

— Хорошо! — отец настолько доволен моим ответом, что улыбка не сходит с его лица, даже когда он слезает с кровати. — Я схожу за Ингой, а ты бегом за Рожей.

— Зачем?

Отец вдруг замер. Вопросительно дёрнул бровью. Подошёл ко мне и присел на колено возле меня.

— А кто нам еще будет корову лечить?

Заглянув мне в глаза, он ищет понимание, и мне не хочется его разочаровывать, ведь я только-только подарил ему надежду, согласившись на его авантюру. Когда в предложении есть слова “корова” и “рубить” — день обещает быть насыщенным!

— Да я прикалываюсь, па! Конечно, сейчас слетаю за ней.

— Ты как-то странно стал говорить, сынок. Но я рад, что ты общаешься с девочками. Поверь, если сейчас тебе и скучно с ними, то потом… — он начал аккуратно подбирать слова, стараясь не заглядывать мне в глаза, — то потом…

Мазок — и у отца с сыном получился не ловкий момент.

— Будет очень весло? — наивность так и течёт из моих ушей.

— Да! Очень весело! — и он улыбнулся еще шире. — Передай Роже, что Ингу я приведу. И не отвлекайтесь по пути домой, времени у нас до обеда, а я хочу на обед мясо. И на ужин тоже хочу!

Смеясь, и почёсывая зад, он вышел из комнаты.

Я надел свежевыстиранную одежду и вышел следом. Мама что-то готовила. Мне стало любопытно. Я подошёл к ней и начал наблюдать. Из деревянной миски она доставала чищенные грецкие орехи и набивала ими узкий целлофановый пакетик, похожий на презерватив.

— Что это? — спрашиваю я.

— Как что… — она взяла горсть орехов в ладонь и сунула её в гондон, издав характерное чавканье, — твоя любимая “кишхела”.

Да… а я и не знал.

— А во что ты запихиваешь орешки? — спрашиваю я.

Завязав на конце гондона узелок, она отложила в сторону готовую “кишхелу” к трём уже готовым сосискам, которые до боли мне напомнили чурчхелу. Затем она взяла из другой миски узловатую розовую трубочку, напомнившую мне ту самую пуповину, за которую Роже вытянула из матери младенца, и растянула у меня перед носом.

— Свиные кишки, Отто. Ты забыл?

Точно! Свиные кишки — моя любимая “кишхела”. С орехами. Как я мог забыть?

— На ночь поставлю в коптильню, — говорит она, — и завтра сможешь полакомиться.

— А есть нормальная еда?

— Нормальная?

— Да, я есть хочу.

— Ты пока за Рожей сбегай, — говорит отец, выходя во двор, — а мать тем временем яйца нам приготовит. А на обед мясо будем есть!

Словно ковбой из американского фильма, себе на плечо он повесил скрученную в кольца верёвку, но весь образ испортил топором с гнилой рукояткой, разместившийся всё на той же верёвке. И я уже начинаю чесать репу, задумавшись на какую авантюру я подписался. Корову рубить мне не хотелось, жалко животинку. И кто меня за язык тянул?! Мне даже захотелось дать заднюю, слиться из дома, и пошироёбиться по округе до самой ночи. Но я так хочу жрать, что лесными ягодами точно не перебью адский голод, воющий волком в желудке. Я так и слышу в своих тёплых кишках, как бурлит желудочная кислота, переваривая жалкие остатки пищи. И снова я хочу пить. И зачем-то задаю тупой вопрос маме:

— А пить есть?

— А ты принёс?

Ясно.

— Отто, — говорит мама, — за Рожей пойдёшь — набери воды.

— А ведро?

— Под столом есть еще, — она с подозрением косится на меня. Берёт нож, отмеряет им середину кишок, и, быстрым ударом, рубит их точно по центру. Когда я вижу, как кишки с чмоканьем лопаются на две части — меня передёргивает, словно это по мне вмазали острым ножом.

Подстава, придётся идти к колодцу, а там и “Щепка” недалеко, и может появится патлатый. Конечно, он в открытую не полезет, но кто его знает, может и конченым психом оказаться! Мне нужен нож. Как раз вижу на столе парочку: один с длинным лезвием, другой — покороче.

— Мам, можно взять ножик?

— Зачем? — спрашивает она, распахнув глазёнки от удивления.

— Ну, вдруг что случится!

— Отто, иди уже! — её голос строгий, и у меня нет никакого желания спорить.

Ясно. Справлюсь и так, но всё же, когда у тебя в кармане лежит шести сантиметровый стальной аргумент, оправдывающий твои поступки (какими бы они не были) — ощущаешь себя увереннее.

Взяв ведро, я подошёл к входной двери. Осмотрелся. И снова задаю тупой вопрос:

— Мам, а сандалии где взять?

— Босым иди, отец вечером сделает. Как раз будет из чего.

Босой, без ножа, да еще и иди хуй знает куда! Денёк обещает быть весёлым.

Выйдя во двор, я немного прихуел от увиденного. Грёбанный дождина превратил внутренний дворик в грязевой бассейн для скота. Даже узкая дорожка, идущая до калитки, скрылась под слоем коричневой жижи.

Но, ничего не поделаешь! Какой ребёнок откажется от такого развлечения. То ли у меня уже крыша поехала, то ли разум пиздюка имел какое-то влияние на меня, но я с радостью прыгнул в грязь.

Тёплая!

Мокрая, скользкая, и тёплая жижа доходила мне до щиколотки. Пришлось даже подвернуть штанины — я всё же не свинья какая-то!

Я дохлюпал до калитки. Собирался её отварить, но услышал громкое мычание. Корова была чем-то недовольна. Обернувшись, я увидел, как отец, держа бурёнку за рога, с силой вытаскивал её из загона во двор. Она усердно сопротивлялась, мочилась себе под ноги, крутила головой. Я лишний раз убедился в силище отца. Хоть его руки и мотало из стороны в сторону, сам он уверенно двигался спиной назад, практически волоча за собой корову. Он подтащил её к невысокому деревянному столбу. Снял верёвку с плеча. Одну петлю накинул корове на шее, другую — на столб.

Отец улыбнулся мне, подмигнул. Я кивнул ему в ответ и ушёл.

На удивление, ходить босиком не так уж и плохо. Наоборот, в этом что-то есть. Философия похуизма во всей красе. Я проходил мимо людей, и им вообще было плевать — есть у меня обувь или нет. Мне даже показалось, пройди я голый — всем будет насрать. Хоть с обосранной жопой ходи, никто ничего тебе не скажет.

Тёплая грязюка хлюпала под ногами, ведро болталось в руке. Я шёл за Рожей.

За Рожей…

Вот это поворот! А куда идти-то? Вчера мы дошли до колодца и там разминулись. Я хотел её поцеловать на прощание, но она даже не поняла, что я от неё хочу. Смотрела на меня как на тупого. Даже спросила, зачем я губы выкрутил в трубочку. Жаль, что она не спросила, что у меня в штанах свернулось в трубочку! Вчера я реально перевозбудился. И я реально это ощущал. Эрекция пришла неожиданно, и так же неожиданно ушла. Ушла вместе с Роже.

Ладно, пойду на площадь, один хер надо набрать воды.

Палящее солнце быстро высушивало грязь, от чего духота становилась еще невыносимее. Жарило как от асфальта в сорокаградусную жару. На ногах появлялась серая корка из смеси песка и фекалий животных, которых водят тут как домашних питомцев.

А вот и площадь! Влажная грязь сменилась сухим камнем. Показалась “Щепка”, и мне стало не по себе. Я заволновался. Начал глубоко дышать, сердце колотилось как бешеное. И меня это бесило! Я понимал, что ничего страшного не произойдёт, по крайней мере, ближайшие пару дней. От таких ранений можно и вообще не оправиться, но насколько успела Роже подлечить патлатого — я не знал. Но так же есть и вероятность того, что его тело медленно пухнет на солнце, наполняясь гноем и паразитами. Мало ли. По-хорошему — это надо проверить. Для галочки, чтоб спать спокойно.

Подходя к колодцу, я озираюсь по сторонам. Особо внимательно поглядываю на злополучный паб. Кстати, сегодня возле него никого. Двери заперты, ставни плотно закрыты. Ну и хорошо! Можно слегка расслабиться.

Возле колодца кружила шпана, взрослые набирали воду. Была небольшая очередь, к которой я и примкнул. Двигаясь со скоростью черепахи, я слушал людей. И нихера дельного не услышал. Одна бытовуха, от которой меня тошнило. Там кто-то пьяный подрался, там кого-то ударили. Кто-то потерялся — нашли, а кого-то так и не нашли. Везде одно и то же! Бесит! Скука! И жрать сильно хочется.

От безделья, я начал ковыряться в своей голове, а точнее — погрузился в раздумья, но не свои, а пацана. Пробую влезть к нему в мозги, пробую проиграть память назад, как пленку аудиокассеты, которую мы крутили, насадив на карандаш. И что-то назревает!

Перед глазами проплывают фрагменты, судя по всему, ярких воспоминаний: как меня покусал я, будучи в теле вороны. Затем как меня лечила Роже. Вспоминаю, как пару лет назад упал с дерева, сломал руку, и снова меня лечила Роже. Кстати, за всю свою жизнь я ни разу себе ничего не ломал! Неоднократно слышал, как хрустят кости под весом бетонных плит. Слышал, как рвётся кожа, когда острый осколок кости находил себе путь наружу. И даже приходилось слышать, как мелодично воет металлическая пила, пилящая человеческую кость. Но вот лично я прожил жизнь и даже не знаю, какую испытываешь боль, когда ломается кость…

В принципе, если Роже сможет быстро пофиксить перелом — можно попробовать. Безумная идея, но живём-то один раз, надо всё попробовать!

Ковыряясь в памяти (а там особо ничего интересного не было), я нахожу дорожку, ведущую к дому Роже. Дорожка идёт от колодца. Идёт через дома, плотно стоящие друг к другу. Идёт по улице, окружённая плотным забором с обеих сторон. Идёт, и заканчивается возле покосившегося домика.

Сколько угодно я могу говорить себе, что пошёл к Роже по просьбе отца, но истинная причина — желание что-нибудь сломать. Возьму ведро и как хуйну по руке, да так, чтобы кости хрустнули! Прикольно будет! А еще прикольно будет, если Роже не согласиться лечить руку, скажет, мол, дурак, сам виноват! Но она так может сказать только в одном случае — если я это сделаю на её глазах — тут всё очевидно. Но если я приду к ней весь такой потрёпанный, да еще и с переломом — она точно мне не откажет!

Я пошёл по дорожке, уходящей к домам. Проходя между домов, ищу место, куда можно положить руку и уебать ведром. Можно положить на камни, но так я, скорее всего, порву кожу. Чтобы сломать кость, нужно положить её как мостик и ударить в центр. А для мостика нужно найти две опоры.

С каменной дорожки я вышел на песчаную тропку, и двинул в сторону дома Роже. По пути нашёл огромный булыжник. Глядя на него у меня появилась одна идейка, но нужен еще один, такой же. Можно и больше, но не меньше. Закинув его в ведро, побрёл дальше. По пути, кроме пыли и грязи, и еще пары гнилых палок, я больше ничего не нашёл. Зато, увидел впереди забор, между штакетин которого можно продеть руку.

Я подошёл к забору. Присел на колено. Нижняя перекладина, к которой крепятся доски, на вид толстая и прочная. Я обхватываю её ладонью левой руки, локоть упираю в землю. Он скользит, но у меня получается его зафиксировать намертво. Делаю, так сказать, мост между забором и землёй. Глядя на ведро, мне кажется, что камень подойдёт лучше для удара. Не дай Бог еще разъебать ведро! Ладно рука, её вылечить можно, а ведро? Что с ним?

Беру правой рукой булыжник. Замахиваюсь, целясь в центр лучевой кости. Как-то сыкатно… Прикусываю нижнюю губу, щурюсь, боясь испытать невыносимую боль, и… и…

Пора решаться.

Всё будет хорошо!

— Отто! Ты что делаешь?!

Твою мать!

Я поворачиваю голову на голос и вижу, как ко мне стремительно приближается Роже.

— Отто, зачем тебе камень?!

На ней новое платье серого цвета с большим карманом на животе. Лицо чистое, волосы блестят на солнце. Она, как и я, босиком.

— Я… я… — блядь, да что придумать-то? Со стороны выглядит как полный пиздец. Я как обезьян с гранатой, в прямом смысле!

Я резко опускаю руку и бью камнем по мокрой жиже. Брызги летят во все стороны, но попадают только на меня.

— Крысу хотел прибить! — вру я. — Видела, какая она огромная была?!

— Крысу? Не-а, не видела.

— Эх, убежала! Ты слишком громко орала, — я встаю и смотрю ей в глаза, стараясь быть чуточку суровым, — взяла и спугнула! А так бы я размазал её в труху!

— Прости, я не хотела. Мне показалось…

— Показалось ей!

Ладно, что-то я перебарщивать начал. Сам уселся в это говно с единственным желанием — сломать руку. Я вообще нормальный человек? И о чём я только думал!

— Забей, — я растягиваюсь в широкой улыбке, — ты не виновата, мне надо было точнее целиться.

Она улыбается мне в ответ. Градус напряжения спал.

— А что ты тут делаешь? — спрашивает она. — Ты не боишься гулять рядом с “Щепкой”?

— Не парься! Он нас не будет искать.

— Почему?

— И как ты себе это представляешь? Подойдёт к нам среди белого дня и что дальше? Возьмёт за руку и уведёт в лес? Или начнёт пырять кинжалом на виду у людей?

— Ты говоришь, прям как взрослый. Но, наверное, ты прав. Но я всё равно боюсь. Всё утро просидела у окна, наблюдая за улицей. Потом заметила тебя, и вот, вышла из дома.

— Трусиха, не бойся, — я сейчас похож на дворового гопника, что элегантно подкатывает к местной цыпе, — со мной можешь никого не бояться.

И чего из меня полезла вся эта сентиментальность?

— Кстати, — говорю я, — меня отец отправил за тобой. — Он хочет сделать что-то с коровой.

Она задумалась. Свела брови в одну. Сузила глазки.

— Отец сказал, — говорю я, — тебе передать, что он пошёл за какой-то Ингой.

И тут Роже вдруг воскликнула:

— А, время разделки!

— Время разделки?

— Да, время разделки. Неделя прошла, можно снова разделывать корову.

— Снова?

— Да, снова.

Короче, развёрнутого ответа я не получу.

— Идём, — говорит она.

— Идём, — говорю я, и добавляю: — Но по пути нам нужно набрать воды!

Не смотря на то, что меня окружали чужие люди, и мне как бы насрать на их просьбы и желания, я, всё же, набрал воды, как меня и попросила мама. Ну вот, начинается. Еще чуть-чуть и начну в огороде ковыряться. За курами убирать. Сено таскать в засранные загоны для скота. С одной стороны в этом нет ничего постыдного, обычная бытовуха, присуща всем местам похожим на ЭТО. Но мне кажется, здесь я могу найти работу куда интереснее. Да и с пропажей местных надо разобраться. Чёрт его знает на кого рука судьбы укажет следующим! Вначале надо к старичку наведаться, пошуровать в доме, заглянуть под доски. Только тело сменю, а то пиздюком шляться по округе — скучно.

Вместе с Рожей и полным ведром воды мы вернулись домой. Зайдя во двор, мы видим отца. Он стоит возле коровы преспокойненько дремавшей в грязи.

— Роже, привет! — отец вскинул руку с ножом и машет нам. — Идите ко мне.

Роже пошла к отцу, а я потопал в дом, оставить там воду. На пороге меня встретила мама, и строго сказала, чтоб я с такими ногами даже и не думал заходить внутрь. Приняла из моих рук ведро и вернулась обратно на кухню, дальше запихивать орешки в свиные кишки. Пожав плечами, я двинул к отцу.

— Инга ушла? — спрашивает Роже, рассматривая корову.

— Да, — тянет отец и вытирает ладонью пот со лба. — Быстро она сегодня управилась. Говорит мне, чтобы я за рога схватился и держал крепко. Я возьмись, а она как приставит свой лоб ко лбу коровки, и давай шептать что-то неразборчивое. А потом бурёнка и рухнула.

Роже с пониманием кивнула.

— Ну что, ребятки, приступим? — отец выглядит перевозбуждённым, видимо всё ночь ждал этого момента.

Он наклоняется к корове. Пальцами начинает ощупывать огромную коричневую болячку, что у коровы на боку. Щупает-щупает — а та в ответ неприятно похрустывает. Пальцами он поддевает её края и начинает медленно, и очень аккуратно отрывать от кожи. Туго идёт. Болячка прилипла намертво, но отец не сдаётся. Положив нож корове в ухо, он хватается двумя руками за края куска застывшей крови, по размерам как канализационный люк, и начинает её отрывать, уперевшись коленом корове в грудь. Кожа спящей бурёнки натянулась. Раздался хруст. Затем еще. Болячка треснула, сложилась пополам и оторвалась от кожи. Отец глянул на два куска, что остались у него в руках, оглянулся по сторонам, и швырнул их в сторону. Забрал нож из уха.

На боку у коровы, в области рёбер, был виден розовый круг затянувшейся кожи. Без шерсти, без каких либо пятен. Свежая, розовая кожа, как на коленях в детстве, после того как шлифанул ими по асфальту, а потом, сидя в ванной, медленно сдирал болячку, наслаждаясь приятным пощипыванием.

— Ты готова? — спрашивает отец у Роже.

Та обошла корову и встала со спины. Наклонилась, выставив руки над розовым кругом.

Отец не волновался. Все его движения были отточены опытом и временем. Он подносит нож к месту, где розовая кожа переходит в здоровую. Выдыхает. И давит, погружая лезвие в плоть. А потом словно циркулем рисует ровный круг. Из свежей раны потекла кровь, но Роже начала водить руками и кровь остановилась, оставив на шерсти густые подтёки.

Отец просовывает пальцы корове под кожу, грубо сжимает в кулак края раны, и начинает отрывать кожу от рёбер, помогая себе ножом. Режет тысячи тонких сосудов, что пронизывают плоть сетью туннелей. Срезает жир, срезает мышцы. Роже продолжает кружить руками, и я не вижу даже намёка на свежую кровь, что должна ручьями хлестать наружу! Словно отец режет мёртвое, давно остывшее тело.

Когда нож делает новое движение — корова еле заметно подёргивается, но продолжает глубоко спать. Она явно под каким-то наркозом. Ничего не чувствует! Интересно, что еще умеет эта Инга?

Закончив, отец встаёт, держа в руке круглый лоскут розовой кожи. Он сворачивает его в трубочку и передаёт мне.

— Отнеси матери.

Я быстро побежал к дому. От увиденного меня трясёт. У меня адреналин. Мне хочется снять кожу… но не с коровы, и даже не с животного. Мне хочется найти патлатого! Но это позже, а сейчас я хочу увидеть, что будет дальше! Вроде, утром отец меня просил помочь ему “рубануть”, а это значит, что пришло время моей очереди!

На обратном пути мать пошла со мной. Она взяла маленький табурет и ведро. Поставила его возле набухшего коровьего вымени и начала доить. Тугие струи молока с силой били по деревянному ведру. Некоторые били мимо и падали на землю, быстро растворяясь в грязевой жиже.

Отец снова садится возле коровы. Подносит палец к оголившимся рёбрам и начинает их считать:

— Раз, — ведёт палец по бугристому тёплому мясу.

— Два, — скользит пальцем по узловатым мышцам.

— Три, — давит пальцем на пульсирующие вены синего цвета.

— Четыре, — он останавливается.

Подносит нож и резким ударом вонзает его между рёбер. И начинает резать всю ту биологическую защиту организма, которая не в состоянии противится острому куску металла.

На лице отца написано, что это занятие не доставляет ему никакого удовольствия. Это его рутина. Его работа. Он не мясник. Ему нравится итог работы, а не процесс.

Он отделяет рёбра друг от друга (больше их не связывает между собой ничего: ни мясо, ни мышцы, ни вены). Теперь он может спокойно обхватить своей могучей ладонью ребро, пошатать его. Он зовёт меня. Зовёт к себе.

Начинается!

— Отто, возьми топор, — и головой кивает в сторону столба, в который воткнут топор, — а нож воткни рядом.

Я принимаю из его руки нож. Ноги скользят в грязи, легкое волнение заставляет меня поёжиться, но я уверенно подхожу к столбу. Вставляю нож, смотрю на топор. Лезвие засело глубоко, но схватившись за рукоять двумя руками, и чуть не пукнув, я его вынимаю. Я весь в предвкушении. Мои глаза блестят. Я глубоко дышу. Подхожу к отцу, сажусь рядом.

— Смотри, — говорит отец, — левой рукой обхватываешь ребро, и тянешь на себя. А топором бьёшь сюда — ножом он делает засечку на кости, практически возле кожи. — Понял?

Я кивнул головой. Роже внимательно за мной следит. Я ловлю её взгляд, подмигиваю, но в ответ она даже не улыбнулась. Вот сучка!

Левой рукой я хватаюсь за ребро — оно влажное и тёплое, но слегка шершавое, от чего моя ладонь не скользит. Тяну на себя и вижу, как оно выгибается, не сильно, но всё же! Делаю пробный замах. Подношу лезвие к засечке, а затем медленно заношу топор над головой.

— Нет, Отто! — говорит отец. — Ты собрался корову разрубить пополам? Или отрубить ребро?

Он берёт мою ладонь и начинает опускать. Где-то в метре от ребра он отпускает мою руку и говорит:

— Вот! Теперь бей. Бей, как будто рубишь дерево, под углом.

Пап, не беспокойся, я знаю что делать!

Выдохнув, я ударил. Кусочек кости отлетел в сторону, но перерубить кость с одного удара я не смог. Крепкая, зараза!

— Еще! — наседает батя.

Мать прекратила доить корову, решив понаблюдать за мной. А Роже так и стоит с кислой миной. И чего она ожидает от меня?

Я целюсь. Бью, и ребро отскакивает в сторону, как доска от забора, после того как по ней ёбнешь ногой.

— Хорошо, — говорит отец, — теперь с другой стороны.

Всё это время он стоит со сложенными руками на груди. Оценивает каждое моё движение. Хмурится. Видно, что он переживает. Но после того как я всё же отделил ребро целиком, он заулыбался. Забрал ребро и сказал, чтобы я продолжил.

Я опускаю глаза и вижу в узкую щелку между костями огромное красное коровье лёгкое, сжимающиеся как целлофановый пакет после того, как из него высосал все пары клея. Корова делает вдох и красный пакет расправляется.

Выдох-вдох. Наклонившись, я слышу, как бьётся сердце. Оно где-то там, прячется от моих глаз, уткнувшись между лёгких, и когда лёгкое скукоживается — я его вижу. Огромное, как голова отца. Оно стучит. Стучит медленно и громко, как футбольный мяч об стену.

Отделив следующую пару рёбер, я приблизился к самому первому, и именно под ним и прячется коровье сердце.

Отец сказал, чтобы я был осторожен. Это самое опасное место, но, несмотря на всю опасность, мне надо учиться. Произнося эти слова, он посмотрел на Роже, словно ищет в ней поддержку своему решению. Потом он сказал, что мне пора стать ответственным, и всю эту ответственность вложить в удар.

Я ударил. Одно удара хватило, чтоб перерубить ребро в нижней части. Впереди самый ответственный удар. Последний! Нет, правильно говорить: “Крайний”. Но, походу дела, в моём случае, всё таки последний. Последний для коровы.

Давно я не испытывал такого пристального давления со стороны посторонних людей. Это как пойти пописать — я вот не могу пустить струю, пока рядом кто-то стоит. Жму-жму, а с конца даже не капает! Вот и сейчас, окружили меня со всех сторон и ждут чуда! Я так не могу!

Я зажмурился, от злости сжал губы, и уебал.

Горячая кровь брызнула мне на лицо, залила Роже платье, и струей ударило отцу в глаза. Даже залетело маме в ведро, испортив молоко.

Пиздец!

Корова сильно дёрнулась, лягнула меня, кинув в грязь, затем скрючилась, и в тот же миг обмякла, выкинув язык.

Завопила Роже, заорал отец.

Мне хотелось бить и бить! Бить дальше, пока окружающие меня крики не прекратятся! Отмахиваться от всех, даже не смотря на то, что я лежу в грязи…

Бить и бить…

Замолчите!

ПОЖАЛУЙСТА, ЗАТКНИТЕСЬ!

Я замахнулся, но мои ладони были пусты, лишь капли тёплой крови ощущались между пальцев! Я кинул взгляд на корову и увидел рукоять топора, скрывающуюся под медленно сдувающимся лёгким. Вот и пообедали. На удивление, отец вёл себя адекватно. Даже в критической ситуации он держал всё под контролем.

— Отто, быстро вставай!

Отец оседлал корову. Запустил руки ей в грудину, обхватил лёгкое и поджал его вглубь коровы — прямо туда, к желудку, словно парашют упаковал в рюкзак. Показался торчащий из сердца топор.

— Вынимай! Быстрее!

Топор вошёл не глубоко. Схватившись за скользкую рукоять, я с лёгкостью его вынимаю. Роже быстро наклоняется к грудине и начинает рисовать круги.

— Роже, деточка, давай, нужно оживить бурёнку! — у отца по лицу пот струится ручьями. Он смотрит то на Роже, то на меня. Его шея и лицо — красные, поросшие вздувшимися венами.

Роже опустила голову так, что мне не видно её глаз. Не видно её губ, а мне так хочется их видеть; шепчет она или молча создаёт магию, кружа своими ладонями над сердцем? Вопросы волновали меня больше чем судьба коровы.

Нарисовав в воздухе пару тройку кругов, Роже поднимает голову. Глаза закрыты, губы не шевелятся. Из раны, что оставил мой топор, потекла кровь. Сердце дёрнулось, но не забилось.

— Получается! — воскликнул отец. — Продолжай, пожалуйста!

Роже и не думала останавливаться. Она продолжала рисовать круги в воздухе, но теперь она делала это быстрее. Усерднее.

Сердце снова дёрнулось. Края раны потянулись друг другу как намагниченные, и соединились, оставив на сердце бледную полоску шрама.

Все молчали. Я волновался. Я больше не хочу есть, не хочу пить. Я хочу одного…

Раздался стук. Корова ожила, а с ней и мы. Надувшееся лёгкое выпихнуло руки отца из грудины. Он выдохнул, заулыбался. Весь засиял от радости!

— Роже! У тебя получилось!

Она молчала, продолжая водить руками. Там, где были обрубленные концы рёбер, появились острые выступы, напоминавшие горы, что тянутся к облакам. Сотни крошечных гор потянулись друг другу из разных концов рёбер. Когда они, наконец, соединились, на их поверхности начали появляться мышцы, что ручейками потекли из краёв кожи. Надулись вены. И в завершение всего, начала появляться новая кожа, но не так быстро. Вначале появился волнистый полупрозрачный слой, на поверхности которого выступили крохотные капли крови. И эти капельки крови сливались между собой, превращаясь в огромный кусок болячки, на который быстро слетелись мухи.

Вместо четырёх ребер у нас было три. И всё равно отец был доволен. Он был доволен не только Роже, но и мной. Только мама расстроилась; ей пришлось вылить молок на землю.

Впервые я стою с топором в руке, перепачканный грязью и кровью, а окружающие смотрят на меня с восхищением! Идиллия, которой у меня никогда не было. Я словно снова очутился в детстве, в кругу семьи, где старшая сестра, мама, папа, все смотрят на меня, а ты в их взгляде ловишь теплоту любви и понимание. Ты не один; ни вчера, ни сегодня, ни завтра. Никогда! У тебя есть семья. Настоящая, искренне любящая тебя. И мне больше ничего не надо. Я больше ничего не хочу менять!

Держа три ребра, три ребра покрытых толстым слоем мяса, отец с довольным видом говорит:

— На обед и на ужин хватит. Роже, ты сегодня обедаешь с нами! И это не обсуждается.

Роже закончила колдовать над коровой. Со стеснением посмотрела на отца, а затем опустила глаза на своё платье. Да, видок был у неё не очень. Тусуется второй день со мной, и уже умудрилась дважды перемазаться в крови. А что будет дальше? Надеюсь, у неё есть платья на каждый день?

— Мне нужно переодеться, — говорит Роже, пробуя ладонью оттереть багровые разводы, но делает только хуже.

— Так чего вы ждёте? Бегите! — говорит отец.

Под этим вот “Вы” как оказалось, он имеет в виду и меня. По пути в дом, проходя мимо меня, отец хлопает меня по плечу и говорит:

— Ну, чего глазёнки вылупил, теперь ты её должник. Руки в ноги и бегом!

Тут не поспоришь! Да и прогуляться я не против. Деревню необходимо изучить по подробнее, может еще есть какие интересные заведения. Да и я больше чем у верен, что помимо нашего захолустья в округе должны быть еще поселения, быть может, даже города! А еще у меня дикое желание навестить моего патлатого другана. Я смотрю на торчащий из столба нож и думаю: спросить разрешения или взять так…

Когда отец с матерью заходят в дом, я выдёргиваю нож, а Роже (конечно же, а как иначе) испуганно спрашивает:

— Зачем он тебе?

Отрезав от конца верёвки тонкий лоскуток, я привязываю к ноге (чуть выше голенища) своё новое оружие и прячу его под штаниной. Холодный металл приятно ласкает мою кожу. Мне хочется взяться за деревянную рукоять, вспороть воздух, услышать свист, и точным движением всадить его патлатому прям в сердце. Но не сейчас, надо набраться терпения. Всему своё время!

— Пригодится, — отвечаю я. — Пойдём.

Мы уже подходим к калитке, я открываю дверцу, и мы видим несущегося к нам на встречу тощего мужика. Он бежит из центра деревни. Бледный, задыхается. Трясёт руками и орёт:

— КРОВОКОЖИ! КРОВОКОЖИ ВЕРНУЛИСЬ!

— Чего он несёт? — спрашиваю я у Роже.

Она успела побледнеть. Руки безжизненно повисли вдоль тела. Её рот открывается, но слов не произносит.

Я хватаю её за плечи и еще раз, проговаривая каждую букву, спрашиваю:

— О ком он говорит?

— Плохо… — мямлит она. Её лицо кривится от испуга.

На пороге дома появляется отец, мать виднеется за его могучими плечами.

— Роже! — кричит он. Выпрыгивает из дома и в два шага подбегает к нам. — Роже, деточка! Быстро беги за Ингой, и прячьтесь в лесу! Слышишь меня? Инга поможет тебе, а ты ей!

Роже кивает головой, но ничего не произносит.

— Роже, побежали! — кричу я, хоть и не понимаю, что происходит. Хочу уже переступить порог калитки, но отец грубо хватает меня за руку.

— Ты никуда не пойдёшь! — он переключает своё внимание на Роже, и снова, на повышенных тонах ей говорит: — Беги! Чего стоишь?

Роже выскочила на дорогу и побежала в сторону центра, только не по главной дороге, а дворами.

Тощий мужик подбежал к нам. Его ноги все в пыли, рубашка вымокла от пота. Глаза как у безумца прыгают из угла в угол.

— Кровокожи вернулись, — говорит он, свернувшись пополам и тяжело дыша.

— Но ведь листопад еще не начался! — говорит отец.

Тощий ничего не ответил. Выпрямился и побежал дальше, в конец улицы, продолжая кричать о приходе кровокожих.

— Пап, о ком он говорит?

— Ты их не помнишь, последний раз они приходили пять зим назад.

— И чего они хотят? Почему Роже должна прятаться в лесу?

— Пойдём, сейчас всё сам узнаешь.

Когда к нам подошла мама, мы все вместе вышли на дорогу и направились в сторону центра деревни.

Пока мы с семьёй (поверьте, мне тяжело называть этих людей подобным образом, но что поделать) идем по песчаной дорожке устланной мелкими камушками и отходами животных, нам на встречу выходят люди из соседних домов. Люди выходят вообще из всех домов. Люди идут сзади. Люди идут впереди нас. У большинства на лицах негодование, у остальных — страх. Вся эта толпа шепчется в едином порыве, выдавая неразборчивые фразы. Речь одних накладывается на возмущения других и до меня доходят лишь редкие фразы, которые я с трудом могу разобрать: то, что сейчас происходит — не должно происходить. Эти самые “кровокожи”, как я понял, приходят осенью, а сейчас, судя по зелёным листьям и по вечно палящему солнцу — лето. С чем это связано — никто не знает.

Когда впереди показалась каменная дорожка, и до центра деревни оставалось совсем чуть-чуть, толпа забурлила. Хлынула в сторону как тысяча мальков, что в страхе прячутся от хищной рыбы. Люди сдвинулись на правую сторону, пропуская кого-то страшного и важного! Я присмотрелся, прищурился: по левую сторону от дороги показался всадник на коне. Он скакал нам на встречу, рассматривая толпу. Всадник был затянут в странные доспехи, кривые какие-то, бугристые, багрового оттенка. И лошадь — она тоже была всё покрыта чем-то напоминающую ту самую болячку, что мы отковыряли у коровы.

Мне было так любопытно, что я не мог оторвать глаз, мне хотелось рассмотреть доспехи в подробностях, в деталях, но отец отвесил мне подзатыльник. Несильный… Так, чутка волосы взъерошил.

— Отто, — говорит он шёпотом, — опусти глаза и смотри себе под ноги. Голову не поднимай! Понял меня?

— Понял, — я опустил глаза и начал разглядывать свои босые ноги, измазанные грязью. Да я весь был перемазан! Даже умыться не дали! Что за срочность то такая? Кто они?

Когда всадник проходит мимо нас, я слышу громкий стук копыт и булькающее лошадиное дыхание, как будто кровь ей затекает в носоглотку. Как мне это знакомо…

— Кто они? — спрашиваю я.

— Я потом тебе расскажу. Нас всё равно это не коснётся. И в будущем тоже. Я надеюсь.

Вот так всегда, живёшь себе живёшь, думая, что не коснётся, а хрен там! Пройдётся так, что мало не покажется. Не правильно он философствует. Надо быть готовым ко всему, к любой жопе, к любому говну!

А вот и пошли камни под ногами. Толпа уплотнилась, как в пригородной электричке рано утром, но двигалась ровным строем.

Мы дошли до центра деревни, и встали недалеко от колодца. Вот и “Щепка” недалеко, а вот та дорога уводит дворами к дому Роже, а та — в лес.

Толпа снова наполнилась возмущением, но покорна начала вытягиваться в ровную шеренгу. Два всадника, облачённые в такие же бугристые доспехи, бежали с двух сторон, выравнивая толпу.

Ну и духотища… В толпе это ощущалось в десять раз хуже — баня под палящим солнцем. А еще громкий стук копыт, достающий до меня. Я чувствую, как по камням бежит вибрация, окутывает пацана и волнами накрывает моё тельце.

Отец положил мне руки на плечи и выставил перед собой. Мать стояла рядом с ним. Я кинул взгляд налево — там также детей выставили вперед, с левой стороны — тоже самое.

Так-так-так… Попахивает каким-то ритуалом…

Из соседних дворов на площадь прискакали еще два всадника. Они слезли с лошадей и медленно пошли к толпе. Мне было их плохо видно, но то, что они делали, мне было знакомо. Выкинув вперёд руку, один из всадников шёл вдоль шеренги и над головами детей рисовал круги.

Вот всадники уже недалеко. Теперь я вижу их как на ладони, но лучше бы не видел никогда. Судя по выступающим грудям и упругим фигуристым задницам — это женщины. Их тела полностью покрыты коричневой коростой, грубой, с тонкими прожилками, тянущимися по всему телу от ног до головы. Словно их покрывает единый толстый слой болячки — коричневый, засохший с трещинами и буграми. Там, где суставы — болячки гладко стёрты и блестят, и ничто не сковывает движения всадников. Они идут спокойно, уверенно, ведут себя как захватчики. Оружия не видно, но, вполне возможно, что оставили на лошадях. А вдруг толпа взбунтует? Успеют они выхватить мечи или что там у них? Но, может быть, оружия и вовсе нет, и это всё (а я очень на это надеюсь), какая-то благотворительная акция?

Вот одна из женщин уже в десятке метров от меня. Её лицо скрывается под маской, на которой я вижу не только тонкие прожилки, но и диагональные порезы, напоминающие след от меча. Ни губ, ни носа, лишь глаза, утопленные в широких лунках её маски. Она кружит ладонью над головой очередного ребёнка, кидает взгляд то на его родителей, то на детей, что ждут своей очереди, и я слышу, как её дреды, а по-другому назвать это я не могу — длинные волосы, доходящие ей до соска, были скручены в острые сосульки, и, судя по всему, пропитаны кровью до состояния всё той же болячки. Так вот я слышу, как эти дреды скребут по её доспехам.

Причёска этой загадочной дамочки напомнила мне передачу про путешествия, в которой показывали африканских женщин из племени Химба. Помимо огромных сисек, что свисали до пупка, у них было кое что еще, что отличало их от других племён — женщины замазывали красной глиной свои длинные волосы, скручивая их в тонкие какашки. Я тогда пытался подрочить на голых африканок, но не смог; на самом интересном моменте передача оборвалась ебаной рекламой! Всегда! Словно делали это специально!

И вот, эта женщина в кровавом доспехе вращает головой и все эти твёрдые дреды громко скребут по её наплечникам, сыплясь с плеч на спину и с плеч на грудь.

Еще пару детишек, и она возьмётся за меня! А что если она увидит именно меня? Не Отто, а меня, глиста, солитёра, преспокойненько живущего в горячих кишках. Меня утешает мысль, что отец отправил Роже в лес только из-за её дара, а у меня ничего подобного нет! А значит — эта баба пройдёт мимо меня.

И вот, она уже готова подойти, как вдруг, на площадь врываются еще два всадника. Подбегают к нам, и один из них громко кричит, словно захлёбывается кровью:

— Мы нашли её!

Женщина резко оборачивается в их сторону. Её дреды взмывают в воздух и царапают лицо рядом стоящего мужчины. Тот откинулся назад и громко застонал. Ребёнок, что стоял перед ним, испуганно припал к отцу.

Я всматриваюсь в того всадника, и вижу, что за его спиной сидит Роже!

Еб твою мать! Пиздец!

Отец сильно сжал мои плечи и раздосадовано прошептал:

— Поймали…

Женщина с дредами подходит к всаднику, протягивает руку Роже и говорит:

— Не бойся. Возьми меня за руку и спускайся.

В ответ Роже протягивает свою ладонь, а в другой — сжимает какой-то длинный предмет, похожий на толстую палку.

В этот момент второй всадник, сидя в седле, зашатался и обмяк, припал к лошадиной шее. Вожжи они не использовали, и как держались на лошадях — хуй знает! Он неуверенно хватается за лошадиную гриву, которая выглядит так же, как дреды на бабе, пытается найти упор, но что-то явно идёт не по плану — он заваливается на бок и падает на брусчатку.

И тут все мы видим, что у него нет правой руки, а на боку — вырван (именно вырван) большой кусок брони. Там, где в броне зияет дыра, всё залито кровью, но наружу она не вытекала.

— Что случилось с Вацлавом? — гневно спрашивает баба с дредами, хватая Роже за руки и грубо срывая с лошади.

— Девчонки пытались спрятаться от нас в лесу, — докладывает всадник, — но мы их нагнали…

— Что случилось?!

— На Вацлава напал медведь.

Баба с дредами уставилась на Роже. Смерила девочку взглядом. Ладонью, затянутой кровавой коростой, стряхнула грязь с её плеча и провела большим пальцем по щеке, стерев засохшую каплю крови. Какие эмоции скрывались под маской — никто не видел. Но я видел, как сильно испугалась Роже.

Меня затрясло. Мне хочется взять нож, напасть на эту бабу со спины и вонзить лезвие сквозь дреды прямо в шею!

— Где вторая девка? — спрашивает баба с дредами.

— Пока мы убивали медведя, она успела убежать. Смогли только эту поймать, — и кивает на Роже.

Баба наклоняется к Роже и спрашивает, булькая кровью:

— И что ты умеешь?

— Она колдовала над медведем… — добавляет всадник.

Роже опустила голову и молчит. Теперь мне видно, что она держит в руках — это рука, судя по всему, второго всадника.

— Молчишь? Хорошо, я сама узнаю, — она вскидывает руку, медленно проводит ладонью над головой Роже. Затем сжимает кулак и восклицает:

— Нашли! — снова наклоняется к Роже, заглядывает в глаза и выкрикивает: — Продемонстрируй!

Роже молчит.

— Продемонстрируй! Слышишь меня?

Роже молчит. И тут, эта сука в доспехах, похожих на застывшее говно, хватает Роже за волосы и притаскивает к телу валяющегося на земле всадника без руки.

— Продемонстрируй! — кричит она на Роже.

Меня затрясло еще сильнее, я уже готов шагнуть вперёд, но отец словно ощутил мой порыв — я прям чувствую, как его пальцы с силой вонзаются в мою кожу, держа меня мёртвой хваткой.

Бедная Роже, во что же ты вляпалась… Только не плачь! Держись!

— Ты меня не слышишь? — наседает баба. — Продемонстрируй! — и швыряет Роже к телу всадника.

— Я не смогу…

— Почему?

— У него рука зажила.

Культя действительно затянулась коркой.

Баба с дредами молча садиться возле всадника, берётся за его культю и свободной рукой начинает отдирать свежую болячку. Тот задёргался, замычал. Куски, похожие на кору дерева, посыпались на брусчатку. Вся процедура сопровождалась звуками лопающейся кожи и оханьем толпы, что с отвращением наблюдала за происходящим. Меня же картина устраивала полностью, только крови не хватало; она каким-то чудесным образом оставалась на культе.

Отрывая последний кусок, она говорит Роже:

— Быстрее! Показывай!

Роже подносит к культе оторванную руку, вставляет как протез, и просит бабу подержать. Та перехватывает, упирая её с силой в культю. Роже вскидывает руки над повреждённой конечностью и, как всегда в таких случаях, начинает рисовать круги, опустив голову.

Всадник подёргался-подёргался и замер. Он словно расплылся в блаженстве — боль ушла. Он встал, ощупал приращённую руку, покрутил ею, сжал кулак. На вид — как новая!

У Роже получилось срастить конечность с телом! Охренеть!

Всадник взобрался на лошадь. Его бок так же был цел, а на брусчатке ни капли крови, лишь куски доспеха валялись как засохшее дерьмо.

Баба с дредами хватает Роже за руку.

— Умница! Тебя мы и искали…

— А что со второй девкой делать? — спрашивает первый всадник. — Дальше искать?

— Нет. Нам нужна она…

“Африканочка” подводит Роже к первому всаднику. Кладёт руки ей на талию и начинает поднимать, пытаясь усадить на лошадь.

Пронзительный девичий крик болью отдаёт у меня в голове. Он сверлит мозг! Бьёт по нервам! Словно возле моего уха включили колонку на полную мощность с каким-то музыкальным говном девяностых годов! Пальцы отца уже не в силах меня удержать. Я вырываюсь из мёртвой хватки. Выбегаю вперёд, присаживаюсь. Хочу достать нож. Отец рванул за мной, но, когда баба с дредами кинула на нас взгляд, он замер, оставшись стоять в паре шагов от меня.

— Извините его, — мямлит отец. — Он…

Роже бьёт бабу ногами, колотит кулаками всадника, не давая себя усадить, но всё тщетно. Всадник усаживает её перед собой, повернув к себе спиной. Прижимается к ней, обхватывает руками. Всё, теперь Роже никуда не деться…

Блядская штанина! Поднимайся! Мои руки трясутся. Я тупо не могу задёрнуть штанину! Поднимаю её, а она вонзается в острие ножа, застревает, мне приходится снова её выпрямить и снова задрать. Подняв глаза, я вижу перед собой ступни, покрытые уже знакомым мне кровавым доспехом. Вижу узкие прожилки, тянущиеся от голени до кончиков пальцев, чьи очертания проступают наружу. Поднимаю глаза и внимательно разглядываю доспех. Каждый сустав, каждое место, где тело должно сгибаться, имеет между пластинами крохотную щелку с отполированными до блеска краями. Вначале я не разглядел, но теперь вижу, что все элементы просто усыпаны мелкими сколами и порезами, оставленными хер знает каким оружием. Некоторые царапины похожи на след от когтей.

— Смелый мальчик… — гремит надо мной булькающий голос.

Я поднимаю глаза и вижу ту самую бабу с дредами. Штанина так и не поддалась; снова запуталась в лезвие ножа. Ну, давай же! Давай! Поднимайся! Я должен достать нож…

БЛЯДЬ, КАК БОЛЬНО!

Эта тварь схватила меня за волосы и потянула вверх, к своей роже. Но я не успеваю заглянуть ей в глаза. Она отшвыривает меня прямо отцу в руки. Прижимая меня к себе, отец возвращается в строй и шепчет мне, шепчет грубо, постоянно одёргивая за одежду:

— Что ты вытворяешь? Успокойся!

— Они заберут Роже! — отвечаю я ему. — Они делают ей больно!

— Ты уже ничего не сделаешь! Мы ничего…

Он замолчал, увидев перед собой ту бабу. Оно подошла к нам. Смотрит на меня, сука…

— Смелый мальчик, — словно с издёвкой булькает она. С насмешкой! Меня это бесит!

Затем она поднимает голову и уже смотрит на отца. Закидывает голову на бок, она словно его узнала…

— А-а-а-а, — тянет она, — такого мужчину я не могла забыть, — и кладёт ладонь ему на плечо. — А где же твоя дочка?

Дочка? Мне хочется залезть в воспоминания Отто, но я так сильно перевозбуждён от происходящего на площади, что даже не могу вспомнить своё утро!

— Её нет, — мямлит отец.

— Ну зачем же прятать от нас столь юное дитя? Сколько ей сейчас, лет пять? Ты думаешь, мы заберём вечно плачущее создание и будем с ним нянчиться?

Отец молчит, опустив глаза.

— Мы вернёмся через пять зим, — продолжает она, — и не смей её прятать!

— Я никого не прячу, — тон отца стал чуточку смелее.

— Ты должен был прийти на площадь со всеми детьми! Или ты забыл правила?

— Я пришёл со всеми своими детьми, — отец поднял голову и уставился на бабу, уставился в её глубокие лунки, внутри которых прятались глаза.

— Так и где она?

Трясущимися губами отец промолвил:

— Она умерла.

— Какая жалость, — цинично, без какой либо жалости, произносит эта сука, — девочка могла бы стать целителем. Ладно, мы выжмем все соки из этой девки, — и поворачивает голову в сторону Роже.

Я снова попытался вырваться, но безрезультатно; отец ни на секунду не ослабевал хватку, вгрызся в мои плечи, как голодная собака в кусок свежего мяса.

— Какой у тебя смелый сын. Любопытно…

Она вскидывает надо мной руку и начинает рисовать свои ёбаные кружочки.

— Отвали от меня, су… — отец зажимает мне рот…

Закончив кружить ладонью, она вдруг выдаёт такое, от чего я напрягся еще сильнее!

— Ты… — на мгновение она замешкалась, но всё же пробулькала: — Ты — ПАРАЗИТ!

Она отходит от меня, вскидывает руку, вытягивает указательный палец, и, тыча им в меня, говорит:

— Ты — ПАРАЗИТ!

В этот момент термоядерная бомба взорвалась у меня в кишках, связав своей волной все мышцы моего тела в узел. Такой боли я давно не испытывал. Злость рвала каждый клочок моего тела, рвала каждый волос, рвала ноготь за ногтем с каждого моего пальца. Ну сука, держись!

Я дергаюсь с такой силой, что отец практически выпускает меня из рук. У меня получилось вырваться, сделать шаг на встречу этой запакованной в засохшее говно твари! Но ручища отца снова хватают меня за плечи. Он одёргивает меня к себе, обхватывает руками, да так, что я аж чувствую, как мои лёгкие сдавило как консервную банку под натиском ботинка, и я больше не могу произнести ни слова. Мама заплакала, а отец как заведённый твердит мне на ухо и тверди: — Успокойся-успокойся-успокойся…

— Смелый паразит, — говорит баба, — теперь не сможешь жить без неё? — и указывает пальцем на Роже. — А знаешь… ты меня заинтересовал!

Она медленно подходит к нам, демонстрируя всем своим видом свою безграничную власть над нами.

— Захочешь её вернуть… — и тут она подносит руки к своему лицу. Пальцами поддевает выступающие края своей кровавой маски на уровне виска. Пытается их углубить, медленно расшатывая маску, и когда они заходят на половину, начинает её отдирать от лица.

Вначале она замычала. Громко и жутко, и чем больше маска отдиралась, тем громче она мычала. Когда мы слышим, как лопается её кожа, её кожа на лице, что рвётся целыми кусками, она начинает дико орать. Она явно чувствует боль, но продолжает себя мучить. И всё это из-за меня?

Маска отдирается очень туго. Её руки дрожат. В каждое движение она вкладывает всю силу. Я не слышу посторонних хрустов, как это было, когда отец отдирал от коровы огромный кусок болячки. Лишь маленькие осколки с её пальцев пылью осыпаются на землю. Боль сгибает её пополам, шатает из стороны в сторону, но эта сука продолжает себя мучить! Толпа продолжает бурно охать и ахать, а я даже и пискнуть не могу! Отпустите меня!

ОТПУСТИТЕ!

Кровавая баба, наконец, замолчала. За её дредами нам нихуя не видно, но, когда она выпрямляется, я вижу её лицо. У неё на лбу, под линией волос, три отверстия размером с монету, из которых обильно вытекает кровь. Кровавый водопад каскадом стекает по её лбу, затекает на нос, на щёки, огибает губы и заливает подбородок, уходя к шее. Ни одна капля не упала на землю. Там, где под рваной кожей видны мышцы лица — выступает густая кровь и быстро застывает. Она красивая. Ничто не может испортить её красоту. Кровь только подчёркивает стройные линии лица, скулы, тень под губами.

Она идёт ко мне. На её лице уже начал твердеть первый слой, быстро скрывающийся под наплывом следующего. Вот она в шаге от меня. Уставилась мне в глаза и смотрит не моргая. Один глаз затянут кровавым покрывалом, на котором видно лишь черную точку зрачка, другой глаз — обычный, зелёного цвета.

Она протягивает мне руку, в которой крепко держит маску, и говорит:

— Найди меня… — когда она говорит, из её ноздрей и рта вытекает кровь. Кровь заливает губы и твердеет на подбородке в виде острого рога. На лице уже появились очертания той самой маски, что она мне хочет отдать.

Отец продолжает меня держать, но я смог согнуть руку в локте и протянуть ладонь бабе. До маски совсем чуть-чуть, и я не знаю с какого хрена я решил, что она вот так возьмёт и вложит её мне в пальцы…

Баба разжала пальцы. Маска рухнула у моих ног, откатилась в сторону.

— Найди меня, — эти слова вылетели из узкой щели, где только недавно были губы.

Затем она повернулась к нам спиной, отошла, и громко проорала на всю площадь:

— ДОМОЙ!

В конце толпы (или это было начало) вышла вторая баба в таком же доспехе и, держа двух лошадей за гривы, подошла к ней. Они обе уселись на скакунов. Окинули толпу взглядом. Что-то между собой обсудили, после чего лошади вскочили на дыбы, и они помчались по брусчатке в конец улицы, в сторону леса, уходящего хуй знает куда, но я уже точно знал, что я отправлюсь следом! И найду эту суку!

Когда они ускакали, и оханье в толпе сменилось бытовыми разговорами, отец меня отпустил. Я уже хотел кинуться к маске, но вдруг тощая рука в чёрном рукаве опередила меня. Длинные пальцы схватили маску и кинули в ведро. В моё деревянное ведро!

Ебать мой хуй! Этот тот старик!

Прищурившись, он смотрит на меня. Изучает.

Я двинул в его сторону, но рука отца снова, БЛЯДЬ! Снова хватаем меня за шиворот и тянет прочь.

— Она тебе не нужна, — резко ворчит старик и уходит прочь.

— Нет! Нужна! — кричу ему я вслед.

— Нет! Не нужна! — кричит на меня отец. — Не смей! Успокойся, Отто! Всё, Роже больше с нами нет! Теперь мы сами по себе, больше нам не помогут, а значит мы должны быть аккуратными во всем! Понимаешь! Во всём! Это значит, что теперь никто не вылечит твои раны, никто не срастит твои кости, никто не приделает обратно тебе твой оторванный палец!

Он разворачивает меня к себе, наклоняется, пронзительно заглядывает в глаза.

— Отто, никто! Ты понял меня?

— Понял…

Всю дорогу, пока мы шли домой, родители молчали. Ни слова не произнесли. Словно ничего и не было. Так. Пустяк какой-то. Подумаешь Роже увезли в неизвестном направлении — ничего страшного. Но я считаю, что это полный пиздец! Все попытки выпытать из отца: кто и откуда эти всадники — не увенчались успехом. Он лишь мотал головой. Смотрел на мать и снова мотал головой. Когда он кидает на меня быстрый взгляд, я успеваю уловить в его блестящих глазах боль. Боль утраты — боль, которую ничем не скроешь. Роже была для него не просто соседской девочкой. Нет! Она была для него как дочь. И сегодня он снова потерял ребёнка.

И эти люди — грязные жители этой деревушки — по пути домой обсуждаю всякую хуйню, и даже словом не обмолвились о происшедшем на площади! Беда минула и бог с ней? Да, верно, похуй на других. Похуй на Роже! Похуй на всё! Продолжайте обсуждать своих кур, своих коров. Обсуждаете свои переполненные говном туалеты! Сегодня беда миновала ваши дома!

Аххх…. Как же я зол! И сделать толком ничего не могу!

Я вспомнил про нож, привязанный к моей ноге. Штанина в хлам вся разодралась, пока я пытался его достать, но родители этого не заметили. Ну и хорошо, он мне пригодится.

Когда мы пришли домой, корова уже проснулась. Отец отвязал её от столба и завёл в загон. От моей помощи он отказался. Я вижу, что он пиздец как расстроен, но вот молчать весь день как обиженная баба — это неправильно! Выскажись, скажи хоть что-нибудь! Видимо, я для него просто сын. Просто мелкий пиздюк, ничего непонимающей в этой жизни! Ну и ладно, пусть так считает, у меня своя игра.

— Мама, — говорю я.

У неё, как и у отца, вместо лица — скорбь. Она посмотрела на меня с порога, и мне показалось, что она постарела лет на двадцать. Золотистые волосы на солнце блеснули сединой, а наворачивающиеся на глазах слезы казались зеркалом, в котором я мог видеть своё отражение.

— Давай схожу за водой, — предлагаю я.

Она задумалась. Посмотрела на отца, на его ноги, на его грязные руки.

— Сейчас я принесу ведро, — и ушла в дом, сняв сандалии у порога.

Пока мама ходила за ведром, отец подошёл к столбу, к которому была привязана корова, и из которого я вынул нож, и начал его рассматривать. Обошёл кругом.

— Отто, — говорит он, — а ты нож не брал?

— Не-а, пап. Зачем он мне… — отец сейчас рассеянный как младенец, поверит в любую дичь.

— Да куда же он делся, — отец почесал затылок и смачно харкнул в жижу грязи.

— Пап, — говорю я, — может в корове забыл?

Такого перекошенного лица я еще никогда не видел. Нет, не на такую реакцию я рассчитывал! Думал, что он хоть чуть-чуть улыбнётся, а он… Неужели он поверил? Бляяяя, сейчас как возьмёт и вскроет коровку, — а там пусто. Зря я так пошутил… И он реально попёрся к корове.

— Пап, — кричу я, — я помню, что когда мы уходили, он был в столбе! Может, упал в грязь. Или забрал кто.

Он снова начал кружить возле столба, распихивая грязь ногами.

Вернулась мама.

Я забрал ведро, выскочил на улицу и помчался на центральную площадь. Конечно же, никакую воду я набирать не собирался. Это был предлог, чтобы съебаться из дому. Всё легитимно!

Ведро я закинул под забор соседнего дома, и мне было насрать — спиздят его или нет. Сегодня я вернусь домой со своим старым ведром. И маской! Потому что эти вещи мои, и пользоваться ими вонючий дедан права не имеет!

Дорогу до деда я хорошо запомнил. И хорошо помнил расположение одного местечка. Проходя мимо лужайки, где мы оставили патлатого, я не смог сдержать любопытства. Конечно, ошибочно называть испытываемое мною болезненное чувство незавершённости — любопытством, но я более чем уверен, что этим самым словом: “любопытство” — можно описать любое чувство, толкающее нас на приключения. Злость — это любопытство. Любовь — это любопытство. Месть — это тоже любопытство, которое излечит ваше болезненное чувство незавершённости.

Держа нож в руке, я нырнул в высокую траву. Тщательно всё осматривал, замирал при каждом звуке. Потратил около часа на поиски гнойного насильника маленьких девочек, но ничего не нашёл. Смятая трава успела выпрямиться, а дождь окончательно смыл все следы. Но я точно знаю, что это было здесь!

Ну и ладно, хрен с ним! Найду позже. Никуда не денется от меня!

Вернувшись на дорогу, я побрёл в сторону реки. Рукоятка ножа приятно лежала в ладони. Отличная работа: нож лёгкий, острый, нужной длины, чтобы дотянуться до сердца и не быть слишком заметным, если его прятать под рубахой, или как я — под штаниной. Но так делать не советую. Если вдруг припрёт — хрен достанешь!

Миновав речку, я дохожу до подлеска, а там уже и дом старика можно разглядеть. Если бы я не знал, что там стоит дом, никогда бы его не нашёл; в густой тени, что падает с разлапистых сосновых крон, можно было спрятать небоскрёб. Но я знаю куда идти. Скрывшись в высокой траве, я ухожу от дома в сторону. Затем перебегаю метров десять по открытому полю и ныряю в лес. Прячусь в первых попавшихся кустах. Осматриваюсь. Перемещаясь от дерева к дереву, подхожу к дому.

Тишина, лишь птицы распевают свои трели, да мухи назойливо жужжат у лица. Под ногами хрустнули сухие ветки, и я себя молча отругал. Надо быть внимательнее, и помнить, что под листвой скрываются не только ветки, но и толстые корни. Чем ближе к дому, тем сильнее меня потряхивало.

Неизвестность!

Неизвестность — мать адреналина! К сожалению, в моей обычной жизни я уже начал забывать эти сладостные моменты, что пинками в спину подводят тебя к грани безумия. Но и безумие со временем становится обыденностью. Вообще всё становится обыденностью, от которой так просто не убежишь по асфальтированной дороге. Нужно перестроиться на обочину. Съехать в кювет, перевернуться. Разбиться и выжить. Выжить. И жить дальше, оглядываясь на тот самый кювет, что подарил тебе новую жизнь.

Я не хочу переворачивать жизнь Отто. Меня беспокоит, что столь юное тело так часто вырабатывает адреналин. Это неправильно. Так не должно быть. Так не должно быть в нормальной жизни. Я — всего лишь пассажир его машины, и я надеюсь, что мои поступки не приведут его ни к грани безумия, ни к осточертевшей обыденности. Его дорога только началась, и я обещаю — я скоро выйду.

Подойдя к стене дома, я замер. Прислушался. Вроде… вроде тишина. Старика не было. Хотя, может он и спит. Я подхожу к окну, высовываю голову — пусто. Отлично! Надо быстро найти ведро и маску.

Залезаю в дом. Рыщу по комнате и ничего не нахожу. Досадно, но еще есть кухня, пару шкафов и тот сарай, что прячется за домом.

На кухне всё без изменений. Всё также под потолком висят тушки птиц. Стол усыпан хлебными крошками. Есть свежие овощи; в большой тарелке, под пучком укропа, я вижу сочные помидоры. Под столом тоже пусто. Вот блин…

Куда же ты мог их положить?!

Я снова возвращаюсь в комнату. Подхожу к шкафу. Хочу уже открыть дверцу, как слышу истошное мычание. Мычание сквозь боль. Сжав рукоять ножа, я медленно подхожу к столу, из-под которого разносятся загадочные звуки. Присмотревшись к полу, замечаю ржавое металлическое кольцо, закреплённое к доске такой же ржавой металлической скобой. Ага, а вон и петли. Это квадратный люк, замаскированный под четыре половые доски.

Пробую подлезть, схватиться за кольцо, но мне мешает стол. Надо его нахер отсюда выкинуть. Вылезаю из-под стола, уже хочу схватиться за его ножки и перевернуть на бок, как слышу громкий топот и хлопанье двери.

Что?

Куда?

Я молнией подбегаю к шкафу, ныряю внутрь. Ох, как же здесь воняет скисшим потом… пиздец! Ворот рубахи цепляю к носу и дышу ртом, делая малые глотки. Слышу, как там, на кухне, кто-то недовольно ворчит, разгребая посуду. Громко скрипят доски. Прижавшись к дверцам шкафа, я могу видеть комнату сквозь маленькую щелку.

Старик, облачённый в чёрную мантию, прихрамывая, заходит в комнату. В одной руке он держит тарелку с двумя помидорами, в другой — буханку белого хлеба. Подходит к столу. Разложив еду на столе, он отодвигает стул, садится. Немного помолчав, произносит:

— Ну что, ты проголодался?

Кому он говорит — я не знаю, он сидит один. Может у него уже деменция, или старческий маразм? Или… или неужели под досками, там, в скрытом погребе кто-то сидит?

Я отстраняюсь от дверцы и чувствую под ногами одежду. Щупаю руками и понимаю, что она везде! Разная! Взяв первую попавшуюся в руку вещь, я подношу её под узкую линию света, что прорывается сквозь щель в двери, и вижу платье. Красное, длинное. Беру другую, подношу — и вижу серую рубашку, мужскую. Другая вещь — штаны. Другая — хлопковая кофта с длинным рукавом. Другая — детское платье. Другая — детская рубашка. Я уже понимаю, откуда эта одежда. И понимаю, что это не филиал секонд-хенда. Эти кучи, эти ворохи грязного шмотья собраны с абсолютно разных людей. И я больше, чем уверен, что с дедом не проживает здоровый мужчина, жирная баба и маленькая девочка.

Мне всё стало ясно. У меня у самого шкаф был постоянно завален чужой одеждой. А куда её девать? Выбрасывать — палево. Сжигать — жалко. Но я нашёл решение. Сайт объявлений, храни его Господь! И не обязательно было закидывать вещи в стиральную машинку; люди покупали и с пятнами пота, и с пятнами крови, главное — это дорогая бирка. Вещи от levi's улетали в туже минуту, как появлялась объявление. Как правило, приезжали всякие педики и расфуфыренные тёлки. Они просили померить, — а я был не против. Конечно, говорил я, можете зайти в ванную и померить.

И вот, надевая на себя джинсы, которые я стянул с морально дегенерата, позволившего себе тыкать в меня пальцем и усираться, что это я помял упаковку его говёного айфона, надевая на себя джинсы морально дегенерата, которого я потом распилил на множество частей и скормил собакам на очередной стройке элитной высотки, педрила выходит из ванной и спрашивает меня:

— Они меня не полнят?

— Конечно нет, — отвечаю я. — Не полнят.

В этот момент я для него не просто продавец бэушных вещей. Я — друг, помощник в тяжёлом выборе. И действительно, джинсы сидели на нём офигенно. Наконец-то вещь нашла достойного владельца. Жалко, что на штанине имелось багровое пятнышко, но ничего страшного. Педрила так и говорит:

— Ничего страшного, химчистка всё исправит.

С подбородка капает на пол.

Дед снова вгрызается своей беззубой челюстью в сочный помидор, снова стучит ногой по полу, пытаясь заглушить мычание.

— Заткнись, — недовольно он бурчит, когда и это не помогает.

Обглоданный помидор вернулся на тарелку. Дед вскочил, отодвинул стол к стене. Нагнулся к люку и открыл крышку. Что там или кто — я не видел. Но за то я услышал речь человека, потерявшего все силы:

— Пить…

— Что ты там мычишь?

— Пить…

— Пить хочешь? Ну, хорошо… сейчас-сейчас.

Старик улыбнулся. Закрыл крышку подвала и ушёл на кухню с пустым глиняным стаканом.

Пока он там ворковал, я начал думать. И мысли мои меня пугали. И какого хрена я сюда попёрся! Да еще и один! Надо выбираться нахер! Не дай Бог он меня запалит и поймает! Что я буду тогда делать? На крайняк у меня есть нож, который я с удовольствием пущу в ход, но риски никто не отменял. Может и боком выйти. А что он делает с телами жертв — неизвестно. И тогда окажусь я в числе “пропавших”, и никто так и не узнает правды.

Тогда решено — валим к чёртовой матери от сюда нахер!

Я вылезаю из шкафа, подкрадываюсь к окну, стараясь не обращать внимания на мычание, но опять это любопытство. Мне пиздец как интересно — кто же там сидит! Вот я уже у окна, хочу вылезти на улицу, но громкий хлопок двери меня останавливает. Дед ушёл? Выглянув в окно, я вижу, как он прётся в свой сарай.

Пронесло, теперь можно спокойно съебаться из дома. Залезаю на подоконник и снова слышу мычание. Мычит и мычит!

Мычит и мычит! Ты можешь заткнуться? Успокойся! А любопытство тянет меня в дом обратно.

Да и дед сдвинул стол к стене. Теперь мне ничего не мешает открыть крышку подвала. Да и с пустыми руками уходить нельзя. Я знаю, что ведро и маска где-то здесь! Я чувствую! Вполне возможно, что они именно там и лежат, в подвале, дожидаются моего прихода!

Снова мычание и я окончательно всё для себя решил. Спустившись с подоконника, я подхожу к крышке. Хватаюсь за ржавое кольцо и тяну на себя. Крышка не поддаётся, тяжёлая как слон! Тужусь и тужусь, но всё в пустую.

Я вдруг осознал, что всё равно ничего не смогу сделать. Я — маленький мальчик с ножиком. И всё. Мне нужно сделать что-то радикальное. Я должен не только заполучить свои вещи обратно, но и остановить творившееся тут безумие! И не руками пиздюка. Может это и есть моя цель? Возможно, именно для этого я здесь оказался…

Я кидаю взгляд на стол, смотрю на горбушку хлеба. У меня есть идейка. Стрёмная, но, живём один раз, надо всё попробовать! Да и деду хочется насрать по полной. Нехуй воровать чужие вещи, и людей! И сейчас самый подходящий момент, иначе я никогда не узнаю, куда он спрятал мою маску.

Ладно, Отто, будем прощаться. Спасибо тебе за те тёплые дни, что я провёл в кругу семьи! Спасибо за единственно добрые воспоминания…

Положив нож на стол, я беру мягкую горбушку хлеба и вставляю свой мизинец в тёплый мякиш. Места достаточно. Затем спускаю портки до колен, не спуская глаз с входной двери, присаживаюсь на корточки и подставляю горбушку к своему анусу. Я начинаю извиваться, скользить по кишкам смазывая стенки молофьей. Двигаюсь быстро. Трусь о стенки кишок, трусь о кал, и уверенно двигаюсь вперёд. В какой-то момент окутывающее давление кишок исчезает. Моя продолговатая тонкая голова свободно повисает в воздухе. Я заглядываю между ног, рукой отодвигаю в сторону маленькую пипиську и вижу торчащую из своего очка головку извивающегося червячка. Прицелившись, накрываю его — то есть себя — горбушкой.

Я — тот, что солитёр, — выныриваю из ануса в горбушку и, свернувшись пружинкой, погружаюсь в тёплую тьму. Всё, больше я не чувствую тело Отто. И вот тут я проебался с планом по полной программе! Я так привык к телу мальца, что даже и мысли не допустил, что связь между нами может разорваться! Бляяяяя…. Тупой я пиздюк!

Ладно, спокойно… всё будет хорошо!

Тут отворяется дверь. Раздаётся громкий топот, и до меня доходят волны вибраций по тону схожие с голосом старика.

Приплыли…

— Ты что тут делаешь, паршивец! А зачем портки снял? Хотел нагадить мне на пол, засранец?!

Он заходит в комнату. Начинается какая-то суматоха, в которой я, сидя в хлебе, падаю на пол.

— А хлеб зачем украл? — хрипит старик. — Проголодался? Потерпи, скоро и тебя накормлю.

Отто захныкал, начал звать маму. Прости пацан, я не подумал о последствиях. Ну почему я всегда не думаю о последствия! Потерпи, я всё исправлю.

Две пары шагов засеменили в сторону подвала. Скрипнула крышка, после чего дед сказал:

— Полезай! Не бойся, у тебя будет компания.

— Пить… — мычал голос из подвала.

Отто заплакал еще громче. Началась суматоха, громко застучала по полу обувь. В какой-то момент, судя по всему, дед одержал победу и кинул Отто в подвал. Теперь я ощущал только одну пару ног. Грохнула крышка. И теперь, помимо мычания, я слышал детский плач, доносящийся из-под досок.

Шаркающие шаги приблизились ко мне. Я нервничал. Боялся быть обнаруженным, потому что если дед меня запалит — пострадаю не только я. Эта мысль сводит меня с ума.

Вот он поднял горбушку с пола. И я очень надеюсь, молюсь, что он не выкинет её в компостную яму. Слушай, дед, не надо переводить хороший продукт, особенно когда он нафарширован такой сочной начинкой — мной!

Дед подошёл к столу. Сел на стул, продолжая держать меня в руке. Я словно улитка, спрятавшаяся в раковине. Слышу, как он чмокает помидором, откусывая очередной кусок. А затем я поплыл по воздуху. Поплыл к потолку. Начинается. Он подносит горбушку к губам. Запихивает её на половину в рот и кусает своими розовыми деснами с парочкой гнилых зубов. Мякиш приятно давит на меня со всех сторон. Я словно завернулся в тёплое одеяло холодной зимней ночью. Осталось дождаться, когда зева тьмы захлопнется, утянув меня в горячие кишки старого деда, где я буду как дома. Как в хорошем, богато обставленном доме на побережье чёрного моря.

Мякиш давит сильнее. Полегче, дедуля, не сломай зубы! Если будешь продолжать в том же духе — перекусишь меня! Глотай так! Слышишь меня? Глотай! Глотай целиком!

Давление становится невыносимым. Еще чуть-чуть и мои чёрные глазки, как у креветки, вылезут из орбит, повиснув…

ЕБАТЬ! АААААА!

БОЛЬ…

НЕ…

ПЕРЕДАВАЕМАЯ…

Словно я рубанул себя топором по пальцу, перерубив не только кожу и сухожилия, но и кость…

СУКА! Дед перекусил меня своими гнилыми зубами пополам! Я не чувствую хвоста, не чувствую зада! Моя оставшаяся маленькая половинка погружается в густую слюну и перемешиваясь с кусочками прилипшей к дёснам еды. Моя голова скребёт о гнилые зубы, о шершавый язык. Острые крошки вонзаются в моё тельце, и я боюсь, что одна из них может попасть мне в дырку, загноиться там, а это в свою очередь приведет к смерти! Но я не знаю свою физиологию! А вдруг в откусанной части тела было сердце? Может, я сейчас умру…

Я не хочу умирать! НЕ ХОЧУ!

Мне хочется блевать. Блевать от боли и кричать от страха, что меня охватил!

Я трусь… не хочу, но трусь…

Трусь… Но слюна деда гуще; она не даёт извергнуться наружу моей молофье, и смывает меня в глотку. И я улетаю в пустоту, как каяк с водопада в бездну.

Подобно слепому кроту, что роет норы для спасенья от дождя, я рыл свою дорогу головой, стараясь не обращать внимания на боль, льющуюся из моего конца. Я дрыгался, крутился, извивался. Цеплялся за мягкие стенки горла, за пищевод. И постоянно чувствовал, как агрессивная среда чужого организма пробует меня на зубок, пытается определить: съедобный я или враг, от которого нужно срочно избавиться. Как дождевая вода обжигает лёгкие крота, так кислота желудка обожгла моё крохотное израненное тельце. Снова боль, снова отчаяние. Я думал, что сейчас умру, но мой организм не такой слабый, как я думал. Инстинкты активизировались — я зашевелился. Зашевелился в прямом и переносном смысле. Я шевелился, чтобы выжить.

Внутри желудка я услышал голос.

— Он откусил у тебя лишь хвост! — Дроздов вернулся. — Успокойся! Это царапина.

Но мне больно!

— Тебе не больно! Запомни, ты не чувствуешь боли! Твоя жизнь — это боль. Ты можешь ощущать только сокращение мышц, остальное — рождает твоё уродливое подсознание, привыкшее бояться любой, даже столь не значительной боли!

Нет!

— Да! Отпусти ты эту боль! Скручивайся, трись, крутись — это твой язык чувств. Ты — глист, что должен выжить в любой враждебной среде, и не важно — куда закинула тебя судьба! Хоть в пищевод коровы, хоть в пищевод свиньи! Пусть ты окажешься в кишках белой акулы — ты должен жить!

И снова советы старших! А меня учили, что старших надо слушать. И уважать!

Я опускаюсь на дно. Чувствую стенки желудка — они бугристые, горячие и мягкие, как целлюлитная жопа толстой проститутки. И как положено, я начинаю тереться на все деньги! Трусь всем телом, облизываю шершавую кожу и снова трусь. Хватаю пальцами так, что белеют складки, разглаживается целлюлит, и шлюхе это нравится! Она стонет, начинает извиваться. Просит в неё войти.

Я трусь и вхожу. Трусь и вхожу, не чувствуя боли… Еще… О-да! Да! Вот так… Еще-еще! Трись! Трись! Сегодня можно в кровь стереть всю кожу! О-да! Вот так, ты молодец! Засуну ка я этой жирной шлюхе в жопу!

И… и…. вот так… пошЛА! ПОШЛА МОЛОФЬЯ ПО ТРУБАМ!

Кусающую боль от кислоты смыло, словно на свежий ожог пустили струю ледяной воды. Я успокоился. Мысленно выдохнул. Теперь я в безопасности. Как и обещал Дроздов — боль ушла. Судя по всему, её и не было. Всему виною неправильные движения телом. И паника. Теперь нужно найти проход к кишкам.

Пока я дрыгаюсь, скребу о стенки желудка, бьюсь о проплывающую мимо меня еду, дед с кем-то разговаривает. Он открыл крышку погреба и говорит:

— Малец, а ты случаем не сын Юриса?

Сквозь детский плач, я слышу, как Отто отвечает: — Да.

— Бедный-бедный Юрис. Хороший мужик, но вот дети слишком любопытные. А ты свою сестрёнку помнишь?

Сквозь детский плач, я слышу, как Отто отвечает: — Да.

— Бедная девочка. Заблудилась. Потерялась. — всё это время дед кряхтит и свистит, тяжело выпуская воздух из лёгких. — Одна гуляла по улице! А это не допустимо! Родители должны смотреть за детьми! Вот ты? Почему ты здесь очутился? Где твой отец!

Сквозь детский плач, я слышу, как Отто отвечает: — Я не знаю… отпустите меня…

— Ты не нужен своим родителям. Я своего сына никуда не отпускал. И не отпущу. Никогда. Глупый-глупый Юрис, остался без детей.

— Отпустите меня, — хнычет Отто, — я домой хочу.

— Зачем? Ты никому не нужен, — и начинает смеяться, но быстро замолкает, чуть не подавившись.

— Я домой хочу…

— Пить…

— Заткнитесь вы оба!

Крышка подвала с грохотом закрылась. Дед куда-то ушёл.

Что задумал этот старик? Зачем ему пацан, для чего ему вообще нужны люди? Мутный он. Завалит Отто! Стопудово завалит, если я не вмешаюсь!

Старик вышел на улицу, я чувствую это по шуршащей листве под его ногами. Зашёл в помещение. Пока он там что-то делал, ходил из угла в угол, ругался на самого себя и проклинал всех жителей деревни, я продолжал искать проход к кишкам.

Всё осложнялось едой, скопившейся в желудке. Твёрдой едой. Из-за отсутствия зубов, дед глотал продукты не пережёвывая, а это очень плохо для пищеварения. И как оказалось — плохо для меня. Что там творится в кишках — я не хочу думать. Решаем проблемы по мере их поступления.

Головой я нащупал что-то средней мягкости — по консистенции напоминает мясо, истыканное ножом. Мне нужно найти дырку! Снова! Снова и снова я ищу дырку. Что за жизнь такая! Я ползу по мясу — ищу мягкие участки, готовые пройти в сфинктер привратника — эта и есть та самая дырка, через которую еда попадает к вам в кишки. И вот, спустя хуй знает сколько времени, я ощущаю мягкие куски мяса, разваливающиеся подо мной. Ползу дальше. Ага, вот оно; мясо разваливается на мелкие волокна, по толщине схожие с моими размерами.

Головой я упираюсь в стенку, веду в сторону — всё это напоминает первый секс, когда ты заявляешь, что это у тебя не в первый раз, но вставить получается только с пятого, и то, когда тебе помогает твоя “неопытная” партнёрша. Но сегодня мне никто не помогает! Только я и моя головка. И дырка, в которую я, наконец, проникаю этой самой головкой. Начинаю извиваться, дрыгаться сильнее. И… И я зашёл!

А тем временем старик всё ходит и ходит.

Ходит и ходит.

Пока я пробираюсь сквозь двенадцатиперстную кишку, дед заходит в дом, заходит в комнату. Снова открывает крышку подвала и говорит:

— На, Отто, выпей.

— Я хочу домой…

— Пей, я говорю! — старикан злиться.

— Пить… — мычит голос.

— Ты потом! — кричит дедан. — Потерпи, и до тебя очередь дойдет.

А тем временем, я ощущаю уже знакомую мне обстановку. Выпуклые вены, горячие скользкие стенки, и твёрдый кал — я в толстой кишке. Я дома. А значит — я могу веселиться! Дрыгаться и извиваться. Я начинаю тусоваться! Молофья брызжет из меня как никогда. Я заливаю всё. Несусь вперёд — и там всё заливаю, смазывая стенки и говно. Я словно скульптор, что мажет глиной острые края! Я — дизайнер, переделывающий квартиру под нового жильца — современного и продвинутого. И молодого, как я!

Я!

Я!

— Я! Я… — я вижу стены, стол. В руке у меня кружка. — Я дед… — и я сказал это вслух.

Опустив глаза, я вижу Отто. Бедный мальчик прижался к земляной стене, накрыв своим телом какого-то голого мужика. Я присаживаюсь — и это ой как не легко; у меня хрустнули кости, отдало в спину и заболела шея! Мляяя…. Ну и хер с ним, всё равно деда в расход.

Приложив не дюжину усилий, я всё же присаживаюсь, протягиваю Отто руку.

— Отто, — говорю я, — это я!

От этих слов на его лице только прибавилось страха. Я не то хотел сказать… Да блядь, тут что не скажи, он всё равно нихуя не поймёт! Церемониться нет времени.

— Возьми меня за руку, быстро! — кричу я на него, и добавляю спокойным тоном: — Не бойся. Я отпущу тебя к отцу.

Он послушался. Протянул руку. Я взял его за ладонь и испытал странное чувство, словно сам себя держал за руку. Когда я его вытащил, я заглянул в подвал. И знаете кого я там увидел? Именно! Патлатое чучело валялось на сырой земле с перебинтованным боком! И на кой ляд он сдался старику? Может… может я… нет, не так! Может дед насильник? Ладно, с патлатым я разберусь чуть позже, а пока надо вывести от сюда пацана. Дать ему ведро.

Пока Отто молча стоит как вкопанный и с тупым выражением лица смотрит мне в глаза, я решил пробежаться по памяти старика, узнать, где тот спрятал маску и ведро. И увидел я там не лицеприятное зрелище. Дед оказался конченным психом. Он крал на улице не только вещи, но и людей! Детей! Эта скотина выкрадывала на улице детей! Зачем? Я пока боюсь смотреть. Вначале разберусь с Отто. И мне нужно кое-что ему передать. И это не ведро. Ведро — это полная хуйня по сравнению с тем, что я сейчас ему отдам.

Мы подошли к шкафу. Из вороха вещей я выудил детскую юбку и крохотную хлопковую рубашку с маленьким пятнышком застывшей крови. Свернул их и передал Отто.

— Возьми вещи и передай отцу. Скажи, что тебя похитил с площади старик. Ты смог убежать, и забрать с собой эти вещи.

В ответ Отто лишь хлопает глазами.

— Бери! — настаиваю я, пихая вещи ему в грудь.

Он послушно зажимает их подмышкой.

— И не смей их выкинуть по пути! Иначе я снова тебя выслежу, украду и… — ладно, это уже лишнее.

Я проводил Отто до двери. Рукой указал ему на поляну и мягко подтолкнул в спину. Пиздюк молнией вылетел на улицу и, что есть силы, побежал вперёд.

Дальше, когда отец поймёт, чьи это вещи, старику настанет пиздец. Его порвут на лоскуты! Но вот вопрос морали — стоит такой грех перекладывать на руки отца? А как по-другому? Возможно, боль в сердце отца прошла, и он придумает другое наказание за потерю собственного ребёнка, но может явится и с голыми руками… Мне нужно новое тело… А, хотя… может это мой конец? Может, пора уже отпустить ситуацию, дождаться финала, сидя на диване?

Неееет… Пока патлатый жив и дышит в погребе, я не успокоюсь. Сколько у меня времени? Час-два?

Мне хватит и получаса.

Когда Отто скрылся в густой траве, я вернулся в комнату.

— Пить…

— Да-да, сейчас-сейчас.

Я кинул взгляд на кружку. И чего дед с ней так возился? Поковырявшись в памяти, я отыскал интересный момент. В кружке не просто вода — там пойло, позволяющее управлять человеком. Не просто угнетать его личность, превращая в зомби, — а прям управлять. Подчинять, как марионетку. И вот этот коктейльчик старик готовил по особому рецепту: под ветками деревьев дед ставил графины и собирал капли, что выделялись из гнёзд кусачих мух. Собранную жидкость выливал в ведро и размешивал с отваром трав, которые можно собрать в окрестностях деревни. Всё просто — приготовить может даже ребёнок.

Взяв кружку, я присел возле погреба.

— Открой рот, — сказал я.

Патлатый повернул голову. Сальные волосы застилали его бледное измученное лицо. Он расклеил высохшие губы, обнажив беззубый рот, и высунул язык. Я повернул кружку. Часть струю ударила ему на лоб, скинув волосы в сторону, а другая в аккурат попала в рот. Он чуть не захлебнулся. Начал задыхаться, кашлять, и я чуть не испугался, подумав — что он уйдёт из жизни так легко. Но, прокашлявшись, он попросил еще.

Выливая ему в рот остатки, я уже знал, что сделаю с этим педофилом, с этим любителем маленьких девочек. Осталось его достать из подвала и найти подходящее место для работы. Боюсь, что поебаться придётся с обеими пунктами. Я — старик, и просто вытянуть патлатого из погреба за руку не получится, да и в комнате так мало света, что навряд ли я смогу полноценно реализовать задуманное. Возможно, всему виной мои старые, уставшие глаза, — но это не точно.

Походив по дому, я не нашёл ничего похожего на лестницу или стремянку. И как дед доставал своих жертв из погреба? Не просил же он их взять и вылезти самим? Стоп… а почему и нет?

Подойдя к погребу, я говорю:

— Вылезай.

Патлатый больше не просил пить. Он встал на четвереньки. Опоясывающая его торс повязка пропиталась кровью и выглядела как половая тряпка, после уборки нескольких этажей психиатрического корпуса. В нос бил запах гноя и сырой земли.

— Вылезай, — говорю я, более настойчиво.

Продолжая стоять как собака, патлатый зашатался. Повернул голову и посмотрел на меня. В его взгляде была пустота. Там реально ничего не было. Ни боли, ни злости, ни страха. Это были глаза в хлам обдолбанного наркомана. Картину дополнили густые слюни, повисшие прозрачным целлофаном на его губах.

— Вылезай! — я уже кричу на него, а он всё также продолжает тупо пялиться на меня. Да что ж такое! Бестолочь! Может я мало в него влил коктейля?

Я уже собирался пойти за новой порции, как вдруг патлатый встал. Ну и видок у него… как зомби…

Он облокотился о стену, продолжая смотреть на меня.

— Так, молодец, хороший мальчик, — подбадриваю я его, — а теперь вылезай наружу.

В глубину погреб был метра два. Всё, что ему нужно было сейчас сделать, чтобы вылезти — подпрыгнуть и ухватиться за край доски. Он прыгает. Хватается пальцами за доску, но тут же соскальзывает, и с грохотом заваливаясь обратно на пол.

О Господи, только не это!

— Ты можешь поторопиться! — кричу я. — Вылезай быстрее! У меня мало времени!

Кинув взгляд на стол, я замечаю свой нож. Вернее сказать, отцовский, но что спижжено — то спижжено. Так что — нож мой. Взяв нож, я смотрю на патлатого и понимаю, что мог бы убить его на месте, прикончить и забить, но это так легко. Так скучно и без цельно. А я еще не забыл, как это чучело тыкало в меня пальцем. Как это чучело пыталась изнасиловать Роже. Нет! Он получит то, что заслужил!

Покрутившись по полу, он снова встаёт. Снова подходит к стене и снова прыгает. Хватается, но уже увереннее. Упирается ступнями в рыхлую земляную стену и начинает карабкаться как скалолаз. Под конец, я хватаю его за гнойную повязку и помогаю выбраться наружу. Опрометчиво, но я уже заебался его ждать! Я хочу уже быстрее утолить жажду мести, до боли высушивающую мой разум, мои нервы, мои мышцы.

Я немного отпрянул от патлатого. Хер знает как он себя поведёт. Вроде, опасности он не представляет — спокойно стоит, чуть пошатываясь, но глаз от меня не отводит. Ждёт дальнейших распоряжений?

— Сидеть, — приказываю я.

И он садится на корточки, но его так сильно штормит, что он чуть не улетает в дырку позади себя. Я успел сделать шаг и схватить его за волосы. Ну вот, ладонь испачкана теперь не только гноем с повязки, но и жиром с его волос! Обтерев руки об мантию, я приказал ему стоять и не двигаться.

Отлично, первый пункт выполнен. Теперь надо найти подходящее место. Со столом. И с хорошим освещением. Не знаю как точно это описать, но словно какое-то внутреннее чутьё или знания старика, подсказывают мне, что надо идти в сарай.

— Вперёд, — командую я патлатому, указывая рукой на выход из комнаты. А далее мы выходим из дома. Моего ручного “зомбака” заносит с каждым шагом, но он идёт. Идёт вперёд, пытаясь смотреть на меня через плечо.

Мне любопытно: он хоть что-нибудь понимает? Он понимает — кто я? Где он? Или его разум чист как у младенца, и он безукоризненно слушается взрослых, не вступая ни в какие споры? Надеюсь, он всё понимает.

Теперь меня беспокоить другой вопрос: чувствует он боль? Проверим…

Ладонью я бью его в бок, туда, куда я ранее нанёс десяток ударов ножом. Патлатый лишь пошатнулся, споткнулся о корень и рухнул на землю. Даже не пискнул. Послушно встал и двинул дальше, к сараю. Плохо. Я хочу, чтобы он чувствовал. Чувствовал всё, что я буду с ним делать! Чтобы он ощутил весь тот страх, через который пришлось пройти Роже. Нет, так просто он у меня не помрёт! У любого зелья есть своё время действия; рано или поздно, но и мой коктейль его отпустит. Надеюсь, что это произойдёт рано…

Мы подошли к сараю.

Приказав патлатому стоять, я распахнул деревянную дверь. Меня обдало жаркой вонью гнили и скисшей воды. В лицо хлынули мухи. С трудом сфокусировав глаза, я попытался заглянуть внутрь — там мрак. Чернота глотала свет как изголодавшаяся гуппи сжирает своих мальков сразу же после родов. Не беда. Сейчас всё поправим. Обойдя дом, я распахнул все ставни. Ну вот, — другое дело! И проветрим помещение.

По моей просьбе, патлатый зашёл в сарай первым, я — следом. Первое, что я почувствовал — липкий пол, но на это я особо не обратил внимание. Всё моё внимание приковал стоящий по центру сарая “Х” образный стол, сколоченный из двух толстых досок. Его поверхность устилали сколы от различных лезвий и пятна крови, как свежие, так и давно засохшие. На концах досок были кожаные ремешки. Этакий набор для извращенца — любителя БДСМ, с переодеванием в кожаные наряды и надеванием толстого дилдо.

Еще в сарае вдоль стен стояли узкие столы, заставленные множеством крохотных глиняных колбочек. На стенах висели открытые полки, в которых можно было разглядеть глубокие кастрюли, тряпки, и книги. Книги! Заглянув в одну, я увидел нарисованную от руки картинку, на которой наглядно было показано, как вынуть сердце. В других книгах была схожая информация. А где-то были аналогичные советы, но только по отношению к животным. Дед меня удивлял с каждой минутой! Он был кем-то вроде хирурга, но каждый пациент не получал лечение, а давал новые знания в области анатомии. Конечно же — ценой своей жизни. Но было еще что-то… Что-то, до чего я пока не мог доковыряться в его гнилой памяти.

Приблизившись к столу, я что-то задел ногой. Опустив голову, я увидел своё ведро. Ура! Надеюсь, маска там-же.

С трудом наклонившись, я беру ведро за ручку и начинаю поднимать, но она настолько тяжелое, что у меня трясутся руки. Ведро заходило ходуном, выливая густую кровь на пол. Охренеть! Полное ведро крови! Зачем? С трудом, но я поставил ведро на стол. С отвращением осмотрел его и заметил плавающий на поверхности твёрдый кусок какой-то хуйни. Дотронувшись пальцем, эта херь сдвинулась в сторону, словно айсберг, что скрывает под водой свою основную часть.

Я запускаю ладонь в остывшую кровь, нащупываю твёрдый предмет и, обхватив его пальцами, вытаскиваю наружу. Маска. Она словно обмазана горячим мазутом, что тонкими густыми струйками стекает на пол. И что мне с ней делать? Как мне при помощи этой затвердевшей болячки найти эту грязную сучку, посмевшую на публике обозвать меня паразитом?! Как?!

ТВАРЬ!

СУКА!

Что есть силы, я швыряю маску в угол сарая. Меня всё бесит! Бесят все! Мне хочется убить себя, убить эту суку, убить этого пидора с длинными волосами!

— Хуйли ты уставился! — кричу я на патлатого. — Ложись на стол!

Он послушно начал лезть на стол, но это выглядело настолько нелепо и опасно, что мне пришлось ему помогать. Давай. Ногу сюда… ага, молодец, теперь вторую ногу закидывай сюда. Помучившись пару минут, мы, наконец, улеглись на стол, вытянув руки и ноги вдоль досок. Я уложил его животом вниз — так мне будет удобно работать с кожей. Зафиксировав его конечности ремнями, я встал по центру стола. Первым, что я ему отрезал, — волосы. Его сальные волосы, которые застилали шею и могли мне помешать. Собрав их в хвост, я аккуратно рубанул, стараясь не повредить кожу — она еще мне пригодиться! Ох, как же я сейчас мечтал иметь в руках машинку для стрижки волос. Я бы обрил его целиком, ни оставив на коже не единого волоска. Мечты-мечты.

Дальше я срезал повязку, обнажив его тело. На удивление, все нанесённые мною порезы — зажили! Остались лишь бледные шрамы и крохотные подтёки крови, и то, они появились после моего удара ладонью.

Может дед и стар, дряблый как вялый хуй, но руки у него твёрдые как сталь. И мне это нравится. Ладони уверенно держат нож, исключая любую тряску, какую мы можем наблюдать у алкаша, держащего стопарик водки возле своих губ. Работать я смогу комфортно, не боясь повредить…

— Пить…

Опа! Ты очнулся. Какая прелесть.

— Ну что, — говорю я, прикладывая лезвие ножа к его небольшой шишке на затылке, — начнём!

Находясь в этом тесном сарае, за любимой работой, я вдруг вспомнил один прекрасный день из моего детства. Тогда я был пиздюком, и мы всемером (такие же пиздюки как я) любили играть в прятки. Особенно приятно было играть в прятки среди разрушенных домов, где ты мог слиться с любой тенью, где ты мог подлезть под любую валяющуюся бетонную плиту, и, наконец, ты мог спрятаться в любой квартире, если конечно у неё сохранились четыре стены и крыша, а таких, поверьте мне, было немного.

В тот день наш выбор пал на пятиэтажку, манящую нас своим единственным уцелевшим подъездом. Скинувшись на “цу-е-фа” — проиграла Юлька, ей и водить. А Юлька умет считать очень быстро, и по этому времени у нас было очень мало.

Забежав в подъезд, я сразу нырнул в квартиру на первом этаже, забежал в комнату и спрятался в платяном шкафу.

Бывало, мы по долгу не могли найти друг друга. А бывало и во все — кто-то пропадал навсегда.

Юлька мне нравилась, и сам того не подозревая, я мечтал быть первым, кого она найдёт. Найдёт в этом шкафу, а я, вместо того, чтобы выйти, протяну ей руку и позову к себе. Мечты-мечты. Она зачем-то попёрлась на второй этаж, мандавошка тупая!

Ну и хер с ней! Я вылез из шкафа, выскочил из дома и подбежал к металлическому столбу, пронизанному насквозь осколками. Там Юлька и считала. Мне нужно было положить ладонь на холодный металл и произнести: стуки-стуки за себя! И всё — гейм-овер! Но я отвлёкся, увидев на соседней улице трёх мужчин в военной форме и с автоматами, под руки несущего четвертого. Того, что был четвёртым, особо не устраивало происходящее. Ногами он упирался в асфальт, оглядывался и что-то выкрикивал, яростно сопротивляясь.

Ну и какие тут прятки? В жопу прятки! Мне стало любопытно, и я двинул следом, из всех сил стараясь быть незамеченным.

Мужики зашли в дом через дорогу. Данную конструкцию домом назвать сложно: всё, что осталось — первый этаж и подвал на четыре подъезда из десяти возможных.

Живя среди развалин — ничего интересного не происходит. Каждый день одно и тоже: ты ешь, если есть что, ты играешь, если есть с кем, и ты выживаешь, если есть где. И когда происходит что-то необычное, как сейчас, что-то интригующее — ничто тебя не удержит на месте. К тому же, я был ребёнком. Маленьким, любопытным, ловким ребёнком.

Любопытство подвело меня к бетонной лестнице, уходившей в подвал. Я ступил на первую ступень. Меня чуть затрясло, но не от страха. Ступил на вторую. Третью-четвёртую-пятую. И передо мной выросла дверь. Она была чуть приоткрыта и из образовавшейся щели наружу лился свет. Я подкрался к двери в плотную. Пытался слушать, что же там происходит, но это было скучно и не интересно. Я хотел картинку! Я хотел всё видеть, как в телевизоре, с красками, с актёрами и декорациями.

Я прильнул к щели, заглянув в помещение всего одним глазком.

Среди бетонных стен с облупившейся голубой краской, посередине пыльного бетонного пола, среди чугунных труб, обвивающих подвал, словно гнилые корни деревьев, под треугольным светом одной единственной жёлтой лампы, я увидел тех четырёх мужчин и дядю Колю.

Дядя Коля очень любил тётю Клаву, ну ту, что работала продавщицей в магазине. Ту, что заложили в самый низ котлована. Ту, чьё охваченное огнём тело накрыло бетонной плитой.

Дядя Коля был мясником. Он весил килограмм сто, носил спортивные портки с прожжёнными от сигарет дырами, и любил зачёсывать назад свои жиденькие волосы. Весь район питался его мясом. Тогда я подумал, что он приготовит что-то вкусное.

— Коляныч, смотри кого поймали, — говорит один из мужиков, ставя автомат в угол. — Разукрашенный!

Дядя Коля молчал. Спокойно курил сигарету, стряхивая пепел резким выдохом из носа. Пока он молчал, мужчины раздевали четвёртого: сняли бронежилет, сняли китель, вынули ремень из штанов.

Пока дядя Коля молчал, один из мужчин задёрнул майку четвёртому.

— Коляныч, — говорит мужик, — как ты любишь, — и хлопает ладонью по обнажившейся груди, на которой мне видны рисунки. Много рисунков! Всё его тело как один большой рисунок с участием людей, красочных знамён, и дерева, чьи корни обвивают черепа.

— Коляныч, — продолжает он, — тут у нас и военачальники, и правители, и самый главный “Усатый”.

Да-да, он так и сказал: “Усатый”.

— И смотри еще что, — продолжает он, хлопая ладонью по плоскому животу четвёртого, на котором я вижу нарисованный крест, но только не такой как мы привыкли видеть в церкви, а другой, с закруглёнными краями к центру.

Дядя Коля нарушил молчание. Он профессионально протянул:

— Красив, — и встал со стула, громко скрипнув.

Дядя Коля выудил из кармана штаников маленький фонарик, и как врач, что свети в глаз для определения реакции на свет, начал осматривать каждый клочок кожи, распрямляя рисунки своими пальцами. Пальцы у него шершавые как наждачка, и я вижу, как четвёртый морщится при каждом прикосновении к его коже.

Четвёртый вдруг задрожал, словно простоял день под ледяным дождём. Его выпихнули под свет светильника, и я увидел, что его лицо разбито в кровь. Глаза скрылись под сливовыми синяками, а губы… я не увидел губ. Там было мясо, вылезшее из лопнувших губ.

— Слышал про “Лувр”? — спрашивает Дядя Коля четвёртого.

Тот кивнул головой.

— А был там?

Тот отрицательно мотнул головой.

— И я не был. И не буду! Я не хочу! Да и зачем мне куда-то ехать, когда у меня дома есть свой “Лувр”, - и он тычет пальцем в пол, тычет пальцем в стены, тычет в потолок. — У меня есть такие экспонаты, что директор “Третьяковки” позавидует! И ты не подумай, что я впариваю тебе фуфло, нет.

Дядя Коля вышел из луча света и пропал на несколько секунд. Когда вернулся, в руке он держал старую кожаную папку. Он аккуратно развязал узелок и раскрыл папку. Что там было — я не увидел, но думаю что-то очень ценное. Четвёртый мужчина сухо глянул на руки дяди Коли, не проявив никакого интереса или удивления.

— Не впечатлило? — спрашивает дядя Коля.

Тот отрицательно мотает головой.

— Ну, у меня есть новость, которая тебя впечатлит, — тут дядя Коля засмеялся, дрыгая выпуклым животом, спрятавшийся под резиновый фартук мясника. Закончив, он вынул сигарету. Прижался к четвёртому, поднёс свои пухлые губы к его разбитому, покрытому запёкшейся кровью уху и прошептал: — Ты станешь частью моей коллекции.

Он шептал так громко, что мне всё было слышно.

После такой новости, четвёртый задрожал еще сильнее, задёргал головой, кидая взгляды на мужчин, и чуть не обмяк на пол — его вовремя схватили под руки, подняли и приказным тоном попросили стоять ровно.

— На стол его! — вдруг крикнул дядя Коля. — Искусство не потерпит промедления! Я хочу создавать!

Пока четвёртого укладывали на стол, дядя Коля всё никак не мог успокоиться, продолжая выкрикивать фразы:

— Ты станешь моей “Джокондой”! Ты украсишь мою стену, став новой “Тайная вечеря”! Когда всё закончится, ты будешь лучшим экспонатом современного времени!

Четвёртый продолжал дрыгаться, и он начал делать это с новой силой, словно ощутил прилив энергии и адреналина. Его схватили за шею, слегка придушив, схватили за ноги, и взялись за связанные за спиной руки, как за ручку сумки.

Втроём подняв его над полом, они уложили его на металлический стол с резиновыми колёсиками.

Мужчина продолжал дёргаться и мычать.

Дёргался и мычал…

Дёргался и мычал сквозь разорванные губы, сквозь вытекающую кровь, улетающую на пол после каждого стона.

Дядя Коля долго кружил возле медицинского шкафчика, утопленного в угол подвала. Он долго перекладывал с места на место ножи, с интересом рассматривая каждый на свету. Примерял в ладони, словно пишущую ручку и что-то рисовал в воздухе. Определившись, он подошёл к четвёртому. Быстро срезал с него майку, штаны и трусы. Омыл из ведра водой, смыв грязь и пыль. Постелил на спине марлю и сказал:

— Держите.

Двое мужчин навалилась на ноги, третий вжал голову в стол, предварительно запихнув тряпку в рот, но я всё равно слышал это жуткое мычание, словно леопард поймал кабана и вместо того, чтобы сразу его прикончить — ел заживо.

Я так испугался, что даже пискнул. Охнул, отстранившись от двери. И меня заметили.

Дядя Коля быстро подбежал к двери и распахнул её так, что она уебала полбу мне.

— Малой, — говорит он, — ты что тут забыл? А ну, иди гуляй со своими.

Я встал, и уже собирался уйти, как он говорит:

— А ну подожди.

Он ушёл, закрыв за собой дверь, но через пару секунд вернулся с пластиковой бутылкой ледяной воды.

— На, прижми ко лбу, а то синяк появится, — и протягивает мне воду.

Забрав бутылку, я ушёл прочь. Дверь с грохотом захлопнулась, и что там было дальше — так и останется в моих фантазиях.

Вечером того же дня, когда солнце еще могло откинуть тень от стены дома, возле которой люди готовили себе ужин, пришёл дядя Коля. Он подозвал к себе тётю Свету — учительницу начальных классов, в грязном пальто и с пучком волос на затылке, и обмолвился с ней парой слов. После чего, та собрала нас — шестерых детей — и повела к тому самому дому, к тому самому подвалу.

— Сегодня, — гордо говорит она, — у нас будет урок истории.

Она закуривает сигарету и, дрыгая своими большими сиськами, говорит: — Будем изучать исторических личностей, по чьей вине погибло множество людей.

— И детей? — спросил один из моих друзей.

— И детей, — ответила тётя Света, — Вы, дети, должны знать их в лицо! Вы должны знать историю, чтобы она ни в коем случае не повторилась в том виде, что есть сейчас.

Дверь подвала отворилась. Первым наружу вышел дядя Коля. Кряхтя, он и его друзья, пытались пропихнуть в дверной проём огромную картину, изображение которой было скрыто под серой тряпкой. Они пробовали и так, и сяк. Боялись сломать раму, но в какой-то момент картина выгнулась и смогла пройти через косяк.

Поставив картину перед нами, дядя Коля смахнул тряпку.

Это оказалась не картина. Тётя Света прильнула к дяде Коле и удивлённо спросила:

— Это вы нарисовали?

— Я.

— На свиной коже?

— Нет, — спокойно отвечает он, — на коровьей.

Видимо, в тот день из оставшихся шести детей я один знал правду. И я не хотел ни с кем с ней делиться. И не хотел никому говорить, что этот кусок кожи, растянутый на деревянной раме, принадлежит не животному.

Пока учительница рассказывала про злодеяния этих нехороших людей, я не выдержал и поднял руку. Мне очень хотелось потрогать кожу. Хотелось узнать — тёплая она или уже остыла. Мягкая, или уже затвердела.

Мне разрешили.

Кожа была грубой, холодной, но изображения остались чёткими, и я мог всё разглядеть в деталях.

В тот день мы узнали слово — геноцид. И еще много других слов, по причине которых мы сейчас живём в таких условиях. Нам стало скучно. Мы ушли есть. Но в тот день я хорошо запомнил, где был сделан первый надрез, где провели первую линию, и как тонко и изящно сняли кожу с четвёртого мужика.

Уперев кончик ножа в шишку на затылке патлатого, я надавил. Лезвие упёрлось в кость, прошив кожу как пластилин. Начало положено. Патлатый чуть дёрнулся, напрягся, но тут же расслабился, не издав ни звука. Хорошо, уже что-то чувствует. Свою ладонь я кладу ему на повисшую голову, и с силой давлю, чтобы он вдруг её не задёрнул и не выбил нож из моих рук. Ощутив лёгкое сопротивление в пальцах, я начинаю вести ножом линию, задевая позвонки. Дойдя до середины спины, патлатый вдруг ожил. Он не мычал — он начал хрипловато свистеть и дёргаться.

Всегда надо начинать резать со спины — когда тело дрыгается, вы не сможете провести ровную линию, но оно вам и не надо. Спина — ваш черновик. Всё, что вам нужно — это место, откуда вы начнёте срезать кожу. Я довёл линию до копчика. Получилось кривовато, и пошла кровь, но меня это не беспокоит. Нисколько. Чуть выше ягодиц патлатого, на уровне пояса, я провёл еще две лини, доведя их до живота. Кожа его головы и рук мне не нужна, поэтому я нахожу удобную точку между лопаток, и провожу две перпендикулярные линии относительно основного разреза, и веду их до подмышек, остановившись у сосков.

Нож очень острый, плоть режет на ура.

Края рассечённой кожи вздыбились. Всё это напоминает резку старого линолеума, который после надреза в протёртых местах начинает раскрываться как бутон розы ранним утром.

Кровь быстро заполняет открытую рану и начинает стекать наружу, медленно двигаясь по коже. Попадает на стол, образуя липкую лужу и капает на пол, мне под ноги.

“Х” образный стол очень удобный. Я могу подойти к голове патлатого. Могу удобно встать возле его пояса. Встать между ног. Где бы я не встал, мне не нужно перегибаться через весь стол. Всё продуманно!

Схватившись за оттопыренный кусок кожи на спине, я начал срезать его с мяса. Медленно, работая ножом как отец Отто, когда тот срезал мясо с ребер коровы. Медленно, сантиметр за сантиметром, я проводил ножом под кожей, отделяя её от мышц и сосудов. Жира здесь практически не было. Когда я дошёл до ребер, патлатый заметно задёргался. Задёргался так, что стол начал ходить ходуном. Меня это напрягло. Отрезанная кожа уже начала свисать со стола и мне пришлось скрутить её в трубочку и подпереть под тело. Когда я заканчиваю с другой стороны тела, патлатый уже громко стонет и сильно дёргается, шевеля ногами и руками. Меня это выбесило в край.

Успокойся! Ты можешь лежать спокойно!

Заткнись!

Но он всё никак не угомониться.

Я поднимаю его голову за волосы и зажимаю в локте, чуть придушив. Я рассматриваю его лицо, его щетинистые щеки. Смотрю на выпученные глаза и понимаю, что ненавижу этого ублюдка всеми фибрами души! И дело даже не в блестящих каплях пота, обильно выступивших на его лице, и не в вони, что вырывается из его рта, и не в волосах, торчавших из его ушей. Нет! Всё дело в сочетании. В гнусном сочетании черных волос, гнилых зубов и шрама на подбородке, напоминающим пизду!

На его губах слюни надуваются пузырями. Он рвано дышит, и мне хочется ему помочь. Помочь дышать полной грудью.

Я подношу лезвие к его губам, резко вставляю в рот и вспарываю щёку от уголка губ до самого уха. Он так орёт, что кровь начинает литься из щёки. С другой стороны лица, я делаю тоже самое. К сожалению, я неправильно рассчитал силы, и рубанул жевательные мышцы, от чего его челюсть повисает в неестественной форме. Обнажившейся язык продолжает извиваться, словно он пытается сделать куннилингус.

Со своей мантии я отрезаю тонкую полоску ткани и с её помощью, накинув на зубы, привязываю нижнюю челюсть к его шее. Ну всё, теперь он сможет дышать и мычать в разы тише. Тело патлатого охватила судорога. Частая, лихорадочная. Он выгнулся, все мышцы напряглись как натянутая резинка на рогатке, и вдруг всё прекратилось. Отпустив его голову, она безжизненно повисла, чуть покачиваясь.

Патлатый перестал дрыгаться. Перестал дышать. Я наклонил голову к его спине, — а там тишина. Я не слышу биение сердца! Обойдя тело, я смерился с тем, что патлатый оставил меня в одиночестве, и продолжил свою работу.

От испытанного мною удовольствия, я тяжело дышу. У меня дёргаются мышцы лица, дергается глаз. Свои губы я смазываю языком. Языком пытаюсь пересчитать зубы: их семь, от остальных остались лишь корни и гнилые остовы.

Всё это время у меня стоит член. Дрын длинный, но вялый, и это мне мешает, особенно, когда он трётся о мантию.

Срезав со спины всю кожу, я отвязываю тело, переворачиваю на спину. Обратно привязывать уже нет смысла. Кожа свисает со стола, словно на тело накинули простынь. Взявшись за края, я сворачиваю кожу в рулон, продолжая срезать её ножом. Дойдя до середины, я обхожу тело и всё повторяю. Кровь продолжает течь, но уже не так обильно. Руки у меня грязные, липкие — мне так и хочется опустить их в тёплую воду.

Закончив, в руке я держу кусок кожи размером полметра на полметра. На нём есть соски, волосы на груди и животе, и даже пупок. Я выхожу из сарая. Захожу в дом. Пока я работал, в памяти старика я наткнулся на интересный момент — в кухне, в полке на стене лежит курительный табак. Там же я нашёл курительную трубку. Забил её.

На полу я расстилаю кожу патлатого. Ставлю на неё стул, сажусь. Скидываю неудобный сандалии и прижимаюсь своими шершавыми ступнями к своему новому ковру с человеческими волосами. Закуриваю. Делаю тягу. Выдыхаю густой серый дым, быстро превращающий кухню в утреннее поле, окутанное влажным туманом.

Вся та боль, весь тот гнев и ярость, что сжирали меня изнутри, улетучились. Рассеялись с дымом, выветрившись в окно. Мне полегчало. Ощущалась слабость. Веки начали опускаться, предвещая глубокий, долгий сон. Всё, что мне оставалось, — дождаться отца и принять участь за все свои деяния. За все грехи, что я натворил!

Я готов! Приди и возьми меня! Зажав трубку между дёсен, я воздел руки к потолку и проорал: — Я ГОТОВ!

Глаза мои зацепились за птичьи тушки, что висели вниз головой, подвешенные за крохотные лапки. И что с ними делал старик? Неужели жрал? Можно проверить…

Я закатываю глаза, обращаясь к старческой памяти, и начинаю рыскать, заглядывая в каждый тёмный уголок.

Рыщу и рыщу.

Рыщу…

ПИЗДЕЦ!!!

ЭТО ПРОСТО ПИЗДЕЦ!!!

Раскуривая мягкий табачок, я обливался холодным потом и слегка охуевал от увиденного в голове деда. И это было сложно сравнить с ощущениями после просмотра фильмов ужаса, когда вы их чередует поочерёдно с порнухой, и в какой-то момент уже не можете определить: где было страшнее? Разум Отто напоминал дорожку от спальной комнаты до грязного сортира — скучную, ничем не примечательную, где ярким событием могло стать только говно в унитазе. Но разум деда это другое. Разум этого психа, маньяка, и патологического социопата, для которого жизнь человека не представляет никакой ценности, был абсолютно другим и сложным. Если посмотреть на картинку сверху — можно сравнить старческие лабиринты разума с картой метрополитена современного мегаполиса, где каждая станция — это событие. И все эти события хранятся в виде VHS кассет, включив которую перед твоими глазами быстро бегут красочные кадры.

Кадр за кадром ты сидишь и смотришь. Сидишь и понимаешь, что отдавать деда на растерзание толпе местных жителей — будет самой большой ошибкой.

Я обратился к десятку воспоминаний, до которых я мог дотянуться, не преодолевая мучительных секунд сумасшествия и боли. Это были свежие воспоминания, всплывающие раз за разом, даже если ты уже не хочешь их видеть! Но они продолжают упорно мелькать перед глазами, заставляя корчиться от отвращения. Мне хочется покинуть это тело. И как можно быстрее.

Вытряхнув истлевший табак на человеческий ковёр, я положил трубку на стол. Отвязал тушки птиц, разложил их на столе. Сын старика любит птиц. Всё детство и юность он любил птиц: если находил в лесу раненную — выхаживал. Если находил под деревом уцелевшие яйца, выпавшие из разорённого гнезда — приносил домой и пытался их вырастить, строя подобие инкубатора. Птиц отпускал, попусту дома не держал.

Но добрые поступки не смогли уберечь его от тяжёлой болезни. Он перестал ходить. Перестал видеть, перестал слышать. Тело его побелело, лицо посинело. От приёмов пищи он отказывался, а если у него и получалось что-то съесть — это тут же выходило наружу в виде жёлто-зелёной желчи.

Дед свихнулся от горя. Он ничего не мог поделать, лишь отдаться безумия, подтолкнувшее его на отчаянный поступок.

Первого кого он убил — мужчина, который, как ему показалось, мог исцелять раны. Старик его долго упрашивал помочь его ребёнку, но тот отказался, сказав, что ничего не умеет. А если бы и умел, то его давно бы забрали “Кровокожи”. Хочет он, не хочет, может он, не может — старику было плевать. У него была своя правда, в которую он верил, и, если он внушил себе, что тот умеет — значит он умеет.

Искусный алхимик, зельевар, мудрец, что мог спасти скот от чумы, ничего лучше не придумал, как напоить свою первую жертву и заманить к себе домой. Но ничего не получилось. Мужчина ничего не смог. Он и крутил руками, и стоял рядом, и дышал на сына — всё в пустую. И тогда у старика родилась идея.

Затащив бедолагу в сарай, дед вскрыл ему вены и наполнил сосуды свежей кровью. Густой багровый напиток был влит бедному ребёнку в горло до последней капли. Результат превзошёл все ожидания. Бледность прошла, синее лицо окрасилось бодрым румянцем. Радость продлилась не долго. Прошёл месяц и всё повторилась.

Следующей жертвой стала женщина. Когда дед вошёл во вкус, он быстро перешёл на детей, которых отмечали “Кровокожи”.

После того как количество жертв перевалило за двадцать, болезнь сына мутировала. Тело покрылось гниющими ранами, по краям которых образовались гнойные пузыри. Комната пропиталась болезненным едким запахом, от которого не просто слезились глаза, а содержимое желудка просилось пулей наружу. Ежедневно дед делал перевязки, но спустя неделю ему приходилось пеленать тело целиком, начиная от пяток и заканчивая макушкой.

Сын перестал говорить. Перестал стонать и плакать. Тот страх, что видел дед в пожелтевших глазах своего ребёнка, улетучился, сменившись кровавой паутиной ярости. Сказать стоп дед уже не мог. Вера в излечение, вера в то, что рано или поздно он найдёт того, чья кровь исцелит его сына, поглотила его целиком, не оставив ни единого шансу рациональному мышлению. И всё бы ничего, — пей кровь и спи спокойно в комнате, истощая вонь, — если бы не один раковой случай.

Вернувшись домой, старик не застал сына в его комнате. И на кухне не нашёл. И в погребе его тоже не было. Старика охватил страх, в голове понеслись тревожные мысли, от которых он чуть не сошёл сума, хотя он и так уже был в край поехавшим. Но не суть.

Мысли, что его сынишка сгинул, или его нашли местные, что рыскали в поисках пропавших людей, в один миг отхлынули, сменившись сладостным облегчением. Зайдя в сарай, дед увидел своего выродка за каннибализмом.

Это пиздец, чем дальше мне приходится ковыряться в углах его разума, тем сильнее мне хочется блевануть. Мне хочется поджечь себя, поджечь этот дом. Сжечь дотла сарай! Но самое интересное впереди…

Обглодав до кости ногу очередной жертвы (к тому моменту жертва была уже мертва), сын взглянул на отца. И не просто кинул пустой взгляд. Нет! Наоборот! В его взгляде старик увидел понимание. Он увидел разум, терзаемый болью. Боль от не понимая того, что он в данный момент совершает. Но всё это меркло в сравнение с тем, что старик сумел разглядеть в бедных глазах ребёнка надежду на нормальное сосуществование в обществе, среди таких же молодых людей. Старик сразу же представил, как сын заводит друзей, находит девушку, заводит детей. Но не всё сразу. Действовать нужно поэтапно.

Оставлять сына дома больше нельзя. Он уже не просто мог уйти, он мог смело отправиться на охоту, уйти в город, и тогда пизда наступит всем. Ебанут не только сынишку, но и дедулю рядышком уложат на брусчатку и пустят десяток коров, копытами кости пересчитать.

Сына нужно спрятать. И продолжить кормить человеченкой до полного выздоровления — решил для себя дед.

И вот сейчас, выбираясь из воспоминаний старика, я понимаю, что сын его жив! Да-да, жив-здоров! Дед до сегодняшнего дня кормил его, и тот ждёт, когда папа вернётся с новой порцией лакомства.

Ну, это уже ни в какие рамки не лезет. Судя по воспоминаниям, пердун нашёл глубокую пещеру в километрах десяти от дома. Там и ждём меня сын, с тушками птиц, нафаршированные человечиной. Иначе, (а случаи были), сынок кинется на отца, несмотря ни на какую родственную связь.

Мне, конечно, уже влом куда-то наебенивать, рыскать по лесам в поисках отпрыска, но я должен поставить конец этой “династии” лично. Убью сыночка, дабы он не наделал делов без присмотра, а потом вернусь и отдамся в руки правосудия.

Но вначале нужно подготовиться. Всё максимально тривиально, можно делать в повседневной жизни — хоть каждый день — напихаю в птиц человечину и вернусь к сыну, а когда тот приступит к трапезе, уебу дрыном по голове, или запыряю ножом, благо он у меня есть.

Взяв три птичьи тушки, я возвращаюсь в сарай.

Осмотрев тело патлатого, думаю, что его нужно перевернуть обратно, на живот. Его тело хоть и тощее, но мускулистое, крепкое. И даже не знаю, к чему подступиться. Что там любит сынок? Ага, нашёл!

Взяв нож, я отрезаю обе ягодицы. Мясо жилистое, жёсткое, но лучше мне не найти. Нарезаю маленькими ломтика и запихиваю их в вороньи тушку. Вставляю кусочек в клюв и пропихиваю в глотку на всю длину пальца. Беру еще кусок мяса и всё повторяю. Пихаю до тех пор, пока не округлился животик у бедной птички. Тушка холодная, окоченевшая, но выглядит живо, особенно красиво выделяются на фоне пустых глазниц чистые перья, переливающиеся в лучах солнца радужным нефтяным пятном.

Заканчивая набивать третью тушку, я обратил внимание на манящий меня своим блеском объект, валяющийся в углу тесного сарая. Это была маска.

Ну и чего ты хочешь от меня? Зачем заставила обратить на тебя внимание? Как же она меня бесит! Каждый раз, когда этот кусок запёкшейся крови попадает в поле моего зрения, я сразу вспоминаю ту бабу, что ткнула в меня пальцем и обозвала паразитом! Мне так и хочется её поймать, содрать с жопы все её кровавые наросты и, подобно тому как я сейчас набиваю ворону, запихнуть её же палец ей в сраку по самые кишки!

Представляя это во всей красе, меня чуть отпустило. Я выдохнул, ощутил лёгкое головокружение. Главное, чтоб это было не давление. Не хватало мне еще инсульта! Помру прям тут в сарае и всё, пизда всему. Увидят меня дохленьким и даже не станут с похоронами заморачиваться. Сожгут тело, придав прах сырой земле. Туда ему и дорога, без всяких почестей.

Ну и чего ты хочешь от меня? Она снова манит меня своим блеском. Закончив с вороной, я подошёл к углу. Нагнулся, поднял маску. Слой чужой крови, что её покрывал после того, как я её вытащил из ведра, осыпался на пол пылью. И что вообще дед хотел с ней сделать? Зачем положил в ведро, да еще и наполненное кровью? Я закрываю глаза, мысленно обращаясь к воспоминаниям. Свежим…

Не то… нет… Забавно, если бы мы с Рожей не наткнулись на патлатого на поле, и, если бы я его не пырнул ножом раз двенадцать, наверно, жил бы он дальше своей спокойной жизнью. Но, ему не повезло. Вот правильно говорят: оказался в нужном месте, в нужный час. Старик напоил патлатого своим зельем, перевязал раны и отвёл домой. Всё бы хорошо, но есть одно но…

Есть одно но…

Нужное место и нужный час оказались удачными для старика, а не для пидора с откусанным членом. И всё равно, судьба нас снова свела. Глядя на маску, я прикинул, — а какие шансы на встречу с этой дамой? Так, я отвлёкся! Маска… маска…

Я снова закрываю глаза, мысленно обращаясь к памяти.

Не то… ага, вот оно… забавно, а так можно?

Старик хотел растопить маску в чужой крови; вылить несколько литров крови в глиняный горшок, утопить там маску, и поставить на огонь. Получившуюся субстанцию растереть в порошок. В получившемся порошке обвалять мясо, и этим мясом в “панировке” нафаршировать птиц. Ну и гурман! Нужно еще добавить лука и соли по вкусу. Вся эта задумка выглядит криком отчаяния. Глупая надежда, что засохшая кровь этой бабы может хоть как-то повлиять на организм человека. Ну а хотя, если кровь людей превратили парня в хрен пойми кого, то может и эта кровь смогла бы сделать из него что-то стоящее? К сожалению, этого мы никогда не узнаем. Но вот кто реально старику пригодился бы — это Роже.

И факт таков — дед постоянно за ней охотился, но Отто был для неё чем-то вроде оберегом, что следовал за ней как ручной пёс. Думается мне, что отец Отто приложил к этому руку. И правильно сделал! Как мне хочется вернуться домой, обнять отца и сказать этому огромному мужику, что он молодец! Сделал всё правильно и воспитал нормального пацана. Мечты-мечты.

Маску я кладу на узловатые грудные мышцы, что обвивают рёбра патлатого как тысячи дождевых червей. Беру птиц, беру нож и возвращаюсь в дом. Нахожу рубашку с длинным рукавом и пихаю все свои новые вещи в неё. Завязываю между собой рукава узлом, и вешаю свой импровизированный рюкзак на плечо. Впереди километров десять пути, и я даже не предоставляю: хватит у меня сил или нет?

Напившись воды, я закурил трубку и двинул в путь.

На удивление дорога оказалась не такой тяжелой. Еле заметная вытоптанная в высокой траве дорожка шла сквозь лес, огибая красивые сосны, могучие дубы. Кстати, возле одно я приметил себе огромный дрын. Тяжеловат, но состругав ветки и переломив пополам, у меня получилась увесистая дубинка, похожая на лакированную бейсбольную битой, которой без проблем можно разъебать наглых пидоров, распивающих свои ёбаные “хучи” на лестничной клетке. Продев её в рукав моего рубашечного рюкзака, я двинул дальше.

По пути я слышал звериный вой, но на встречу мне никто не вышел. Скорее всего запах старикана не такой вкусный и возбуждающий. Да если бы меня и съели, я был бы не против! Наоборот, если я увижу медведя, жаждущего мной полакомиться, я даже не стану сопротивляться. Да-да. Вскину руки в стороны и пойду ему на встречу.

Рыбой был.

Вороной был.

Человеком был.

А стану медведем — так это вообще кайф! Буду жопой тереться о деревья, ловить лосей во влажных лесах, трахать бурых самок. Да много еще чего! Бля, быть животным круто! А особенно круто, когда у него есть человеческий разум. Имея когти размером с хер, можно будет уложить любого. Прибегу к пещере и разорву сыночка на мелкие клочки. И больше никто не побеспокоит бедных жителей деревни. Ну, если только снова не вернуться “кровокожи”. Но это уже не мой геморрой, ебитесь сами. Хотя, Роже мне жалко. Хорошая девчонка. И нихуя не ясно, что с ней будет… Оставят её в живых, или превратят в такое же существо как они сами?

Ладно. Это уже не важно. Умерла так умерла. Сейчас мне хочется размазать череп тому недоразумению, что создал дед. И быть может, после, я дам заднюю и не стану возвращаться домой… уйду в лес, искать медведей. Такие мысли заставляют меня улыбнуться. Я начинаю смеяться, захлебываясь чёртовым кашлем! Но никто из животных мне на встречу так и не вышел. Ну и хуй с вами! Сидите в своих норах! Надо будет мне, я сам вас найду! Разденусь до гола и оскверню ваши берлоги!

Чёртов лес! Чёртовы животные…

Смахнув с лица пот рукавом своей мантии, я понял, что уже прикурил. Прикурил идти, охуевая от жары и духоты. Дорога пошла в гору, от чего мне стало еще тяжелее. Между стоящими впереди деревьями замелькала гора. Высокая, серая, насаживающая на свои зелёные рога мягкие облака.

Лес начал обрастать мелкими камнями и булыжниками. Всюду рос треугольный папоротник. По ощущениям, я был уже близок. И какого хера я не взял с собой воды? Ни еды, ни табака, нихуя не взял, балбес! А еще же обратно идти… а там стемнеет уже… хренов путешественник. Но это не я виноват, это всё тело деда. В душе я молоденький мальчик, для которого сто километров пройти — пустяк. Не привык я дряблым быть. Не привык! Но сейчас уже не получится переобуться, придётся в таком виде идти до конца. Хочется прилечь в тени, подремать. Перевести дух. Хочется достать дрын и опереться на него как на трость, и, хромая, доковылять до пещеры.

Но мне этого не пришлось делать. Среди огромных валунов, поросших густым мхом, я заметил вход в пещеру. Ага, вот и она. Дырка!

Я приблизился максимально осторожно. Почуял тяжёлый запах гноя и разложения. Стало жутковато. Разложив на траве рубаху-рюкзак, я взял первую ворону и кинул её в сторону пещеры. Тушка упала куда я и целился — прямо у входа.

Ну, понятно, что сразу ничего не произошло. Тишина, да и только. Даже птиц не слышно. Я оглянулся, боясь быть застигнутым врасплох. Судя по воспоминаниям деда, сын частенько гуляет в окрестностях, но далеко не уходит, словно пещера его держит на привязи.

Взяв следующую тушку в руку, а в другую — дрын, я подошёл к пещере ближе.

— Ау! — кричу я.

А в ответ тишина.

— Сынок! Это папа… — как же тупо это звучит. — И мама! — ну, это я уже угораю.

— Сынок, — ни как я не могу угомониться, — выходи гулять!

И тут я труханул так, что чуть в штаны не наложив.

Словно с набитым ртом еды, медленно и натянуто, жуткий голос вырвался из пещеры и обдал меня запахом гнили.

— Папа… кушать…

— Да-а… — сыкливо тяну я, — это я… папа…

Ну всё, шоу начинается.

Вначале показалась синяя рука, покрытая сотней гнойников, источающие не только вонь, но и серый гной, ручьями обвивающий кожу. Пальцы с гнилыми ногтями схватили тушку и утащили внутрь пещеры.

Ага, молодец мальчик, иди ко мне.

— Сынок, — кричу я, — выходи!

Но в ответ тишина. И даже никто не вышел. Вот урод!

Я кидаю вторую тушку, но не ко входу в пещеру, а подальше, буквально в паре тройку метров от себя. Я хочу увидеть его!

Раздался вой и звук когтей, царапающих поверхность камня, словно гвоздём по стеклу. В ярких лучах солнца, пронизывающих кроны деревьев насквозь, я увидел силуэт человека, появившейся в проходе.

— Молодец! — говорю я. — Иди ко мне, у меня есть еще!

Он послушно делает шаг.

Мда-а-а. Бомж с курского вокзала и то выглядит поприличнее: только пахнет так же — стократным слоем мочи и говна. Худощавый парень лет двадцати в серой рубахе, висящей на нём как на вешалке, и в длинных серых штанах, чьи штанины протёрты до дыр, смело выходит на свет. Сразу в глаза бросается синяя кожа, жёлтые глаза и редкие сальные волосы, изъеденные плешью. Он безобидно смотрит на меня. Смотрим мне на руку, в которой я держу последнюю тушку птицы.

— Иди ко мне, сынок, я вон, тебе еще одну приготовил, — и головой тычу в траву, где виднеется вторая птица.

Он делает шаг мне на встречу, еще один. Чуть пошатывается, но босые ступни жадно вгрызаются в мягкую землю, уверенно удерживая исхудавшее тело. По его прикиду, явно подобранного не по размеру, мне становится ясно, куда еще старик девал одежду своих жертв. Цинично и практично.

Подойдя еще ближе, мне удаётся рассмотреть его повнимательнее. На его лице, как и на руках, сотни мелких пузырей желтого цвета. Они лопаются, выделяя гной, и тут же снова надуваются, и снова лопаются. Гной течёт по коже, но на землю ни одной капли не упало. Ручейки обвивают новые вздувшиеся пузыри и просачиваются в образовавшиеся отверстия на коже, — и на этом месте снова появляется пузырь. Что-то подобное я уже видел. У той бабы на площади, но только у неё подобным образом текла кровь по коже.

Ни единой капли мимо.

С конца больше не капает на пол.

Подойдя к тушке птицы, парень присел. Пятернёй жадно схватил птицу, да так, что из клюва полезли куски мяса. Он обнюхал добычу. Покрутил перед глазами и быстро поднёс её к своих синим губам. Голова мёртвой вороны легла между черных зубов словно под гильотину и в тот же миг отделилась от тела, хрустнув позвонком.

— Молодец. Кушай.

Пока он трапезничал, не обращая на меня внимания, я приблизился. Длины дрына хватало чтобы одним ударом снести ему башку. Я уже хотел замахнуться, но парень вдруг дёрнулся, кинув на меня взгляд. Он закончил с первой тушкой и потянулся ко мне за второй. Я быстро среагировал. Кинул последнюю тушку птицы ему под ноги. Когда он поднял её с земли, я снова занёс дрын для удара…

И снова этот звук, снова кто-то скребёт ржавым гвоздём по стеклу!

Меня перекосоёбило и я не смог ударить. Да что за нахер? Замахнулся еще раз, но тоже не смог ударить — причина была в другом: разум старика препятствовал, но я смогу преодолеть эту секундную слабость!

Обхватив рукоять дрына двумя руками, я уверенно замахнулся, прицелившись парню в висок, и уже был готов уебать, но в этот момент из пещеры вышел еще один парень. Такой же худой, грязный, похожий на бродягу, как и сын деда.

А вот этот момент я проглядел…

Так, спокойствие! Надо действовать! Успею разобраться и со вторым.

Замахиваюсь. Дрын летит по верной траектории, но вышедшая из пещеры молоденькая, но жутка страшная девушка отвлекает меня в последний момент, и палка чуть царапает парню макушку. По инерции меня развернуло боком к сынишке, — а он, недолго думая, вскакивает и неуклюже прыгает на меня.

— СУКИ!

Еще до того как этот холодный, гнойный хер повалил меня на землю и уселся мне на живот, еще до того как он своими зубами вгрызся мне в щеку и откусил её с кусками лицевых мышц, я успел обратиться к памяти деда, чтобы разобраться: где я обосрался при планировании своего неудачного плана.

Во-первых: начинку для птичьих тушек нужно было пропитать зельем, тем самым, что подчиняет людей, и только в этом случае эта троица не будет представлять опасности. Ну уже всё, поздняк метаться!

Во-вторых: если бы я был более терпеливым, и смог бы еще уделить часок на изучение извращённых воспоминаний дедули, то лишний раз смог бы убедиться в его воспалённом сознании, а именно: в идее создания общества (семьи) для своего сыночка. То, что дед вывел новый вид людей, я вообще молчу. Семья так семья, тут нет ничего плохого. Только есть один момент, повергший меня в шок, — дедуля надеялся внучков понянчить, даже замахивался прадедом стать. Ебанутый хер! В конец ошалел!

Дрын выскользнул из моих рук и откатился в сторону. Ладонями я упираюсь в лицо сына, пытаясь его притормозить, отстранить от себя, не дать откусить нос, но эта сука откусывает мне пальцы.

БОЛЬНО! СУКА! ОТСТАНЬТЕ ОТ МЕНЯ! УЙДИТЕ ПРОЧЬ!

С тушками птиц я тоже проебся. Три штуки хватает на усмирение одной особи. Будь у меня запасы — сейчас бы не валялся в траве, громко крича. А еще надо было взять нож в зубы…

А еще… А еще…

Всё! Пиздец! Как говорил дядя Петя: Артиллерия и огнемёт остались дома — сражаемся руками.

Ко мне уже подошёл второй дружок сына и его, судя по всему, стрёмная пассия. На ней пропитанное гноем и слюной платье, свисающее мокрой тряпкой до колен. Одна из тонких лямок на плече лопнула, оголив красивую упругую сиську с синим соском, вокруг которого золотой короной выпирают гнойные пузыри. Мне хочется блевать, орать, ссать, и срать!

ОТСТАНЬТЕ ОТ МЕНЯ! ОТВАЛИТЕ, СУКИ!

МНЕ…

БОЛЬНО…

В глазах уже туман, но вместо того, чтобы целиком меня поглотить, он рассеивается, когда очередной кусок плоти отделяется от моего дряблого тела. И что вы сочного тут нашли? Бледная морщинистая кожа, усеянная старческими пятнами и седыми волосами! И как вообще к этому можно прижимать свои губы, облизывать языком?

Второй утырок присаживается возле меня и начинает драть мантию на животе. Сынишка с новой силой вгрызается мне в лицо. Своей цели он добивается, и я вижу, как мой нос сжимается гармошкой между его губ. Задрав голову, он глотает его целиком, не пережёвывая. Животное!

Из последних сил я упираюсь ногами в землю, пытаюсь скинуть с себя ублюдка, успеваю даже схватить его за шею, но оставшиеся пальцы предательски скользят по вытекающему из пузырей гною. Зловонные капли окропили мне лицо, попали в рот, в дырку, где раньше был нос. Жжётся так, как будто по лицу хлестнули веником из крапивы, а потом еще раз, и еще.

От боли и от литра адреналина, хлынувшего к голове через всё тело, у меня получается перевернуться набок, скинув с себя сына. Из носа прыскает кровь как из пульверизатора, оставляя крохотные капли на мятой траве. Я мычу от боли, а троица, словно с издёвкой, мычит мне в ответ. Мычит от удовольствия и запаха страха, что так обильно выходит из моих пор вместе с потом.

Баба, подобно обезьяне, перепрыгивает через сынка, присаживается возле меня и жадно вгрызается в ухо. Её мягкая сиська накрывает мне глаза, трётся о лоб, оставляя гнойные разводы, взъерошивает пряди седых волос. В какой-то момент я замечаю сквозь огромные дыры на её платье чёрную пизду, из которой вытекает липкая слизь. Я продолжаю кричать, орать, захлёбываюсь смесью крови и слюны. Кашляю, давлюсь. Мне хочется отползти в сторону, спрятаться под деревом и забыть обо всём. Отсоединиться от тела и больше не чувствовать боли! Но не выходит! У меня тупо не получается!

Ухо отделяется от головы не с первого раза. Когда зубы сомкнулись в первый раз, я ощутил боль, схожую с укусом овчарки — кожу сдавило, расплющило, но не порвало, а вот когда челюсть сомкнулась во второй раз, сильнее, попав в следы первого укуса, где кожа обрела винный оттенок, ухо оторвалось, но не полностью. Тонкий кусок кожи лопнул, не выдержав натяжения.

У меня все же получается оттолкнуть эту тварь. Она отшатнулась. Наступила ногой на лежащего на земле сына и споткнулась, уебавшись спиной о траву. Но это мне не помогло. Мне уже ничего не поможет.

Тот, второй дружок, хватает меня за плечо, поворачивает к себе, и начинает своими культяпками нервно дёргать возле моего лица, словно еще не определился, к какой части моего тела он жаждет приложить свои зубы. Я хотел пнуть его ногой, но сынок рухнул мне на ноги и вгрызся в бедро.

БЛЯЯЯ! БОЛЬНО! СУКА, ОТВАЛИ ОТ МЕНЯ! УБЕРИТЕ ОТ МЕНЯ СВОИ РУКИ И ГУБЫ!

Мантия вся изорвана, эти уроды раздели меня как насильники несчастную бабёнку в подвале!

Меня трясёт, кровь повсюду, из рваных ран в воздух бьют плоские багровые фонтаны. Баба перехватывает мою правую руку. Второй пидр, не обращая внимания на мои потуги вставить ему пальцы в глаза, своими гнилыми когтями рвёт мне плоть на обвисшем брюхе, капает как дворовая собачонка роет землю, и по локоть погружается мне в живот. Но зачем? Хочешь добраться до органов? Хочешь сожрать мои внутренности?

Я практически теряю сознание, но напоследок вижу, как синие ладони вытаскивают из моего брюха сине-красные кишки, обвитые тонкими венозными червячками. Они дымятся и воняют дерьмом. Тот, что второй, хочет сожрать их, но сынишка грубо толкает его, валит на землю и забирает кишки себе. Схватившись обеими ладонями, растягивает их возле своей морды, растягивает этот кишечный трос похожий на длиннющую сосиску, и жадно вгрызается. Как по щелчку пальцев, картинка исчезла.

То ли дед не выдержал болевого шока, то ли кишки отомкнули от тела как штепсель из розетки, — я не знаю. Но точно знаю одно — дед ушёл в расход и больше никого не похитит.

Внутри рваных кишок, среди ошметков тёплого говна, я свернулся калачиком. Затаился, как змея перед атакой. Спрятался, забившись в угол своей тесной комнатки, и стал дожидаться финала. Но, быть может и начала.

Как на ковре-вертолёте я поплыл по воздуху вверх. Мычание сменилось чавканьем, и меня начало круто болтать из стороны в сторону. Я так и вижу, как сынишка своими чёрными зубами перемалывает кишки в фарш, прежде чем заглотить. Но делает это безответственно, оставляя большие куски не пережёванными. И мне это на руку. Повезёт — останусь в живых.

И мне везёт! Парень жадно заглатывает, боясь, что его оголодавшие дружки могут в любой момент попытаться забрать его добычу, и давиться. Я застреваю у него в глотке. Я словно космонавт, облачённый в герметичный костюм, сшитый из кишок, выхожу в открытый космос, но напрочь застреваю в трюме. Ни туда и ни сюда. Впереди неизвестно, позади — смерть. Глотка часто сокращается, сжимая меня со всех сторон, и я потихоньку начинаю выдавливаться, как зубная паста из тюбика. И вот, я вроде живой, всё хорошо, но меня начинают посещать мрачные мысли. Вот я окажусь в желудке — растворюсь в желчном соке или выживу? Ок, выжил — окажусь в кишках, сработает моя молофья?

Стенки кишок, в которых я спрятался, снова меня сдавили, чуть не выдавив наружу как гной из прыща. Заглотив пищу как пеликан, сынишка приступил к следующей партии мяса, отрывая сочные куски от тела деда.

Вот я и в желудке. Ощущаю привычное уже пощипывание. Вроде, терпимо. Поджелудочная кислота густая и липкая, но её очень много. Слишком много! Она заполняет желудок целиком. Вся моя защитная оболочка вмиг растворяется, оставив меня один на один с кислотой. Меня словно кипятком обдало, так резко она вступила в связь с моим тельцем. Меня скрутило, изогнуло, но не потому что так надо, а потому что пиздец как мне стало больно!

Подобно извивающейся бактерии, застигнутой врасплох сквозь линзы микроскопа, я начал заниматься своим любимым делом.

Прижавшись к стенке желудка, я начал тереться.

Трусь что есть силы, трусь что есть мочи. Болезненные укусы кислоты заставляют меня двигаться резче, словно до конца сеанса с проституткой остались считанные секунды. Ох, как меня это бесит! Придётся продлевать… И не смотри так на меня, сука ты тупая! Это всё ты виновата! Я не могу кончить из-за тебя!

Снова болезненный укус. За ним еще один. Я так не смогу! Они меня отвлекают!

Напряги фантазию! Сейчас-сейчас… Нащупаю ту самую и как дам гари!

Пока я трусь в пустую, я думаю о сиськах. О больших, огромных мягких сиськам, что растекаются на ладони как густое тесто. Думаю о влажной, набухшей от возбуждения пизде. Ага… Хорошо… Она раздвигает ноги, открыто приглашая меня внутрь, а я с удовольствием принимаю приглашение. Я подхожу, снимаю тесные трусы. Плюю на член и мигом устремляю его в цель. Погнали… Да-да… Вот так… Она кусает меня за ухо, кусает за соски… Мне хорошо… Продолжай, кусай… Кусай…

КУСАЙ…

О да…

Брызнула горячая молофья…

Вокруг меня вдруг забурлила кислота, и мне не хватает воздуха. Мне нечем дышать, — и от этого меня прёт сильнее. Асфиксия усиливает мой болевой порог, усиливает наслаждение!

Я окунулся с головой в фантазию и даже не заметил, как отключился.

Потух свет, потухли чувства. Перед глазами поплыл сон, — а может это были глюки? Боль отступила, укусы прекратились. Я даже и не понял, сколько прошло времени, когда в голове ожили мысли. Ожило сознание, брызнув яркими красками.

Окутанное густым слоем молофьи, моё скользкое тельце опустилось на дно желудка, а потом, как говно в унитазе, смылось в кишки. Инстинкт самосохранения включился моментально, заставив меня снова тереться.

Снова и снова. Но на этот раз, много усилий прикладывать не пришлось. Разум этого разлагающегося “трупа” настолько прост и примитивен, что мне понадобилось дёрнуться лишь пару раз. Я быстро овладел разумом и так же быстро охуел.

Открыв глаза, я ощутил дикий голод. Деда уже успели перевернуть на спину, стянули мантию и принялись пожирать зад. Я грубо отталкиваю ту гнусную тёлку и вгрызаюсь зубами в сморщенные ягодицы. Бля, какого хуя я творю? Но я так жрать хочу, что мне пока не хочется ни о чем думать…

Оторвав жёсткий кусок, я жевал его как резину. Кровь капала с моего подбородка на траву, и когда я взглянул на гнойники, что обильно усеивают мои тонкие пальцы, меня охватил адский зуд. Чесалось всё! Ноги, руки, волосы, и даже глаза! Хотелось сдёрнуть целиком кожу, вывернуть её наизнанку и шпателем соскрести всю ту внутреннюю грязь, что так яро просится наружу сквозь узкие поры.

Я поднимаю правую руку и хочу своими потрескавшимися ногтями содрать все волдыри с левой руки. Кладу ладонь на плечо, сжимаю пальцы и веду руку вниз, оставляя гнойный, продолговатый след на коже. О, да… как хорошо… словно почесал укус комара. Я посмотрел на руку — опять появились пузыри, и снова они чешутся. Я повторил процедуру, и снова всё сначала. Короче, так можно сидеть до бесконечности, сдирать и сдирать.

Сдирать и сдирать, испытывая удовольствие. Но на десятый раз мне надоело, заебало заниматься хер знает чем! Я стал противен сам себе. Ну, не я сам — червячок — а я, что выглядит как живой мертвец, питающийся человечиной. Выплюнув остатки деда, я встал. Голова кружилась, ноги не слушались. Для данного тела это было нормальное состояние — мозг разлагался, двигательные функции медленно, но уверенно затухали. Как долго я протяну в таком виде — неизвестно. И получается, что если дед больше не будет их подкармливать, больше не будет их сдерживать, не позволяя уходить далеко от пещеры, то эти особи в скором времени отправятся в свободное плавание?!

Этого нельзя допустить!

Я сделал пару шагов и упал на колени. Руками упёрся в сухую землю, замяв огромный лист папоротника. Желудок скрутило и я блеванул тёмно-красной желчью.

Я снова ощутил зуд во всём теле. Больше всего мне хочется почесать спину, но руки не дотягиваются, а если где я и мог дотянуться — мешала рубаха. Я попробовал её стянуть, но своими неуклюжими движениями оторвал рукав и оставил дыру на спине. Попытался выудить руку из короткого рукава, но согнул локоть так, что он порвал подмышку рубашки. Пиздец я немощный… Ладно, хватить мучится. Надо думать, что делать дальше… Как мне убить эту троицу, но при этом самому не пострадать, и успеть сменить тело?

Пока я думал со скоростью черепахи, сквозь дыру в моей рубахе солнечные лучи быстро разогрели гнойные волдыри на спине, и те начали раскрываться как попкорн, обливая кожу горячим гноем. Больно! И жжётся! Мне захотелось быстро спрятаться в тень, найти влажное место, где я спокойно смогу переждать день.

Подняв глаза, я увидел вход в пещеру. Вырывающаяся вонь из глубин чёрной дыры звала меня своим прохладным дуновением ветра. Я поддался чувствам. Быстро вскочил и направился в сторону овальной дыры.

Еще никогда я не был так счастлив. Мне даже не вериться, что, оказавшись в столь тёмном помещении, без окон, без солнечных лучей, я буду рад до усрачки.

Зуд прошёл. Влажный воздух смягчил сухую кожу. Моргнув несколько раз, глаза быстро привыкли к темноте, а спустя еще пару секунд я с лёгкостью различал туннели уходящие вглубь пещеры.

Облокотившись о холодный камень, я присел на корточки. Голод тянул меня наружу, тянул меня к свежему телу, на котором еще остались сочные куски мяса, но я противился. Противился, как наркоман под гнётом ломки, противится принять дозу, понимая, что если сейчас не скажет “стоп” — то в принципе следующего раза не быть.

Через кривую дыру выхода из пещеры, я видел, как мои друзья — о нет, только не это, я так не мог сказать! — эти две твари пожирали ноги деда, смакуя огромные куски мяса. Мне стало интересно: кто они и откуда? Только я решил обратиться к воспоминаниям, как вдруг понял, что надо копать глубже! Похер на этих двух ублюдков!

Закрыв глаза, я начал блуждать по лабиринтам памяти, но стены сознания обрушились так сильно, что мысли путались между собой. Я маленький мальчик, у меня есть мама, папа. Вдруг есть только папа. А потом бац, я ем папу — жру его, не осознавая — кто он для меня.

МамА…

Птицы. В голове они летают всюду. Куда я не зайду — всюду птицы. Вот мальчик находит мёртвых голубей во дворе. Ему их жалко, и вместе с отцом они закапывают их недалеко от дома. Вот мальчик нашёл раненого воронёнка — забрал домой, выходил, но тот улетел, смешался с десятком других ворон, что громко и противно каркали, летая над полем. Мальчик был опечален, но отец объяснил ему, что так и должно быть. Что его ворон обрел семью. Что он помог птице стать счастливой. Мальчик был рад. Мальчик мечтал вылечить всех птиц на земле.

Мама как ПТИЦА…

И вот однажды он нашёл птицу, которую не мог излечить. Не помогла вода, не помогла еда, ни что не помогало, и мальчик пришёл к отцу за помощью. Осмотрев птицу, отец вынес неутешительный вердикт.

— И что, папа, ей никак не помочь? — спрашивает мальчик.

Отец хмыкнул. Осмотрел полку с глиняными колбами. Достал одну из них и спросил:

— Ты действительно так сильно хочешь вылечить эту птицу?

— Хочу! Вылечи её!

Мама хочет выЛЕЧИТЬ…

Вынув пробку из колбочки, отец вылил содержимое птице в клюв.

— Но это в первый и в последний раз! — губы отца дёргались так строго, что мальчик быстро всё уяснил. Но, ненадолго.

Утром мальчик обнаружил в своей клетке птицу живой и здоровой. Обрадовавшись, он её отпустил.

Шли дни, шли годы. Мальчик рос, и в его копилке росло количество птиц, которым он не мог помочь, беспомощно наблюдая, как они умирают у него на руках. Отец постоянно ему отказывал, говоря, что вмешиваться в чужие судьбы так часто нельзя. Да и зелья у него на всех не хватит.

Мама ХОЧЕТ играть…

В очередной раз, подобрав раненую птицу, мальчик решил не спрашивать разрешения отца. Во что бы то ни стало, но он должен был вылечить бедное существо. Пробравшись тайком в сарай, глупый мальчик принялся искать нужно зелье. В тот день, когда отец ему помог в первый и последний раз, он хорошо запомнил запах зелья, но сейчас, открывая одну колбу за другой, он ничего похожего не учуял. Отчаявшись, и продолжая кидать жалостливый взгляд на птицу, мальчик рассудил так: какой запах — такой и вкус.

Мама ушла гулЯТЬ…

…одна… ушла в сарай…

Попробовав на язык всего одну крохотную капельку зелья, мальчик не распробовал. Тогда он поднёс колбу к губам и влил в себя половину. Появился вкус, но, к его разочарованию — это было не то. Он попробовал еще, затем еще. Осушил штук семь, но тот самый вкус так и не появился на его языке.

Мама НЕ попрощалась…

В тот же миг ему скрутило живот. Ни о какой птице он уже не думал, он лишь хотел добежать до туалета. Кровавый понос растворился в куче жидкого говна, что заполняло яму уличного туалета. Никто и не заметил. Потом его рвало. Потом кожа стала гнить. Отцу он так и не признался. Даже когда тот приносил ему густой суп, похожий на кровь, и после которого кожа прекращала гореть и чесаться, сын так и не признался.

Мама не вернулась…

Мысли путаются, я не могу сосредоточиться! Холодная стена приятно ласкает мне спину. Раскачиваясь, я рву пузыри об острые углы пещеры. Полегчало…

Мамамамамамам….

Потом было вкусное мяса вредного человека, на отрез отказавшегося нам помогать. Следующим была противная женщина, что громко визжала и махала руками возле папиного лица и даже умудрилась сильно его оцарапать. Через нас прошло много людей, прежде чем папа отправил меня жить сюда, в пещеру.

С мамой… Но я ни разу её так и не видел…

Мы гуляем вместе по лесу, но домой я всегда возвращаюсь один.

Спустя много ночей, папа привёл друга, а потом и подругу. Мы вместе едим вкусных птиц, играем в пещере, спим, тесно прижавшись друг к другу.

А совсем недавно папа привел нам еще одного друга. Она чудесная! Она может вскинуть руки и позвать стаю птиц. Пернатые слетаются со всего леса и послушно усаживаются у неё на плечах. И продолжают сидеть, даже когда я хватаю одну и жадно рву на куски.

СТОП!

ЧТО?!

Еще одна? Где?

Руками я раздвигаю густую тину памяти и погружаюсь с головой в болото воспоминаний. Ага, вот! Нихуя себе! Девчонка тут, она жива, и выглядит как человек! Вернее, она не похожа на этих гнусных созданий!

Я встал, заглянул вглубь пещеры и двинул вперёд.

Блуждающие по бесчисленным туннелям прохладные сквозняки приносили мне сотни запахов. Как кобель чует течку у суки, так я чую человеческий запах. Он тёплый, с кислинкой, вызывающий в сознании чувства вкуса и сопутствующего вместе с ним голода. Я знаю куда идти. Я смогу туда прийти даже с закрытыми глазами.

Завернув в нужный туннель, я иду вперёд. Движусь уверенно, но вот моя походка оставляет желать лучшего. Меня укачивает, шатает как после литровой бутылки вискаря. Прильнув плечом к стене, я остановился. Сделал глубокий вдох. Запах человечины окружает меня как микроскопические частицы освежителя воздуха, быстро оседающие на твою голову и одежду, когда ты пытаешься замаскировать свою вонь под запах лаванды.

Переведя дух, я отправился дальше. Управление таким телом даётся несколько сложнее. Мысленно ты поднимаешь ногу и уже готов опустить её на землю туда куда хочешь, но неуправляемый импульс, случайно проскочивший в дырявом мозгу, ставит её в другое место. Так и с руками. И с пальцами. Можно встать в угол и попробовать отлить, но я больше чем уверен, что зассу все штаны, возможно даже рубашку! Хотя, судя по порткам, данный индивид испражняется не утруждая себя съёмом вещей.

Я прижался плечом к холодной стене. Так лучше, хоть какая-то стабильность. Под ногами хрустели насекомые, но ни крыс, ни змей, ни еще каких либо животных я не встречал. Спокойно шёл вперёд, ориентируясь на дорожку запаха. И вот я ловлю себя на мысли: зачем? Для чего? Ответ очевиден: спасти несчастную девушку. Но только ли эта цель меня ведёт вперёд? Нет конечно же! У меня на эту деваху будут больше планы. Нужно только добраться до неё.

А вообще странно, почему эта троица оставила её в живых? Почему не сожрала как деда? Невкусная? Пахнет плохо? Перхоть в волосах? Множество вопросов заполнили мой мозг, и мне срочно захотелось найти ответы. Мало ли что случится по пути, а так — буду готов! И в очередной раз я заглядываю в память, которая напоминает всё туже карту метрополитена, только с незначительным отличием — мегаполис, которому принадлежит метро, погрузился в постапокалипсис. Станции разрушены, из труб в стены бьёт вода, всюду трупы людей. Мне было мерзко двигаться сквозь этот кошмар, но что поделать: знания не даются легко. Взобравшись на перрон очередной станции, я осмотрелся. Увидел маму… мысли путаются… как сложно ориентироваться в этом хаосе!

ПИЗДЕЦ! ЭТОТ РАЗУМ МОЖЕТ МЕНЯ ПОГЛОТИТЬ…..

Спокойствие…

Всё будет хорошо…

Под ногами хрустят тараканы. Я кидаю взгляд на выходящую из туннеля девушку. Мне хочется накинуться на неё, вгрызться в мягкую шею и вырвать огромный кусок мяса. И вот, я уже готов разбежаться и протянуть к ней свои руки, как вдруг вижу кружащую над её головой стаю птиц.

Птицы…

МАМА…

Её трогать нельзя. Она даёт пищу. Она даёт птиц.

Ясно. Всё дело в птицах. Но паренёк с трудом сдерживает своих дружков, чтобы те не напали. И те не нападают. Пока не нападают.

Точно не знаю, сколько еще метров каменных стен я измазюкал своим гноем, прежде чем обнаружил маленькую комнатушку, но я точно знал — я пришел по адресу. Туннель резко сузился, но когда я прошёл сквозь овальный проход, в нос мне ударил тяжёлый запах экскрементов и человеческого пота. В темноте глаза видели хорошо, возможно, как у кошки; если подвернётся случай, обязательно проверю.

Внимательно осмотрев и обнюхав помещение, я приметил девушку, валяющуюся среди ворохов одежды. Укрывшись несколькими рубахами, она мирно спала, чуть подёргивая ногами. Я приблизился. Мне не хотелось её напугать, поэтому я старался идти на цыпочках, но какие тут нахуй цыпочки, когда ноги живут своей жизнью!

Я оступился, прильнул к стене, чуть не уебавшись головой, но вовремя вскинутые руки кое-как уберегли меня от падения. Мои ногти чиркнули о стену, и неприятный звук разбудил девку.

Ну и ладно, пусть лучше так. Не представлю, что бы было со мной, если меня разбудил мертвяк, нежно похлопывая по спине.

Девушка подняла голову, покрутила ей из стороны в сторону и уставилась на меня. Неужели видит? Может, чувствует. Правой ладонью она ощупала воздух возле себя и сказала:

— Отпустите меня!

Я молчал, было слышно лишь моё тяжелое дыхание.

Левой рукой она нашла стену, и, робко, боясь удариться головой об потолок, начала подниматься.

Моё зрение позволяло разглядеть её силуэт, полной картины я не видел. Она стройная, высокая, и только поэтому мне хочется ей помочь. Какой я гнусный человек…

— Птицы больше не прилетят, — говорит она.

Так странно. Её слова резанули меня по живому. Мне стало обидно. Мне хочется убить её, разорвать на куски! Да как смела она мне такое сказать!

СУКА!

— Отпустите меня, — продолжает она, ощупывая рукам пространство перед собой.

Нет, она меня не видит, возможно, чувствует и слышит, но не видит. Я делаю шаг к ней навстречу, пытаюсь заговорить, но получается криво:

— Не… бой… — тут я смачно отрыгиваю, от чего девка пугается, — …ся меня. Не… бой…ся…меня…

— Отпустите меня, пожалуйста!

Я подошёл к ней на расстояние вытянутой руки и схватил её за запястье. Схватил не сильно, но она всё равно завизжала, попытался выдернуть руку, но я был сильнее.

— Пой… дё-ё-ё-ём… — тяну я. Это очень сложно. Мои мысли несутся вперёд как табун лошадей, но вот речь — это облако пыли, что подняли в воздух копыта. Я пытаюсь их подружить, стараюсь думать медленнее. Но когда надо действовать, попробовать успокоить девчонку, у меня снова получается какая-то хрень.

— Я… дру-у-у… идё… — и снова рыгаю, захлебнувшись слюной и словами.

Так. Короче. Это тот случай, когда словами делу не поможешь. Никакими: ни добрыми, ни злыми. Нужно действовать эффективно, с применением силы, иначе всё пойдёт по пизде.

Пока она пытается вырваться, кряхтит и стонет, я начал выходить из комнаты, утягивая девушку за собой. Поначалу она сопротивлялась, ударила меня по спине. Врезала кулаком по голове. Бей-бей, я особо ничего не чувствую, а вот твои руки потом хрен отмоем. Мне хочется ей это сказать, но вы сами всё понимаете…

Она вдруг резко присаживается на корточки, пытаясь меня затормозить, но я даже не замечаю её сопротивления. Спокойно иду дальше, крепко держа её за запястье. Вначале она заваливается на колени, а потом и вовсе падает живот на каменный пол, успев подставить под себя руку. И если бы она не закричала, так и тащил бы её до выхода, волоча по полу.

Ну что ты кричишь! Заткнись, пожалуйста, заткнись!

Через дыры в штанах с конца капает на пол.

Я остановился. Нагнулся к ней, и, схватив её за обе руки, поднял. Поставил на ноги.

— Отпустите меня…

Отпущу, давай только выйдем наружу.

Я снова пошёл вперёд, таща её за собой. Больше она не сопротивлялась, шла спокойно, пыталась строить из себя непробиваемую женщину, но я-то всё чую. Чую её страх. Чую адреналин, что начал наполнять её организм. Но чую и слабость духа. Безнадёжность. У неё давно нет желания никуда убегать. Всё это время она дожидалась своей участи, допуская редкие мысли о спасении.

Впереди показалась освещённая солнцем дыра. Дунуло свежим лесом. Тёплый воздух наполнил мои лёгкие. И я словно очистился, улетучился гнев. Подойдя к выходу, я вижу двух уродцев, обгладывающих людские кости. От деда остался кровавый скелет, местами обтянутый бледной кожей. Зрелище пиздец стрёмное, словно возле него взорвалась мина, осколки которой содрали всю кожу с мясом, а мышцы даже не задели.

И кстати, пока мы шли, у меня появился план. Тоже стрёмный. Такой же стрёмный, как и всё, что тут происходит.

Когда мы выходим из пещеры, я вижу девчонку целиком. На вид ей лет двадцать, высокая, черные волосы до подбородка. Её прикид ничем не отличается от местного: сандалии, льняные штаны и рубаха с коротким рукавом и треугольным вырезом на груди. В таком прикиде она больше походила на пацана, но я точно чувствовал, что это девчонка.

Когда нас замечают уродцы, они бросают свои дела и подбегают к нам. Я по-прежнему держу девушку за руку, не давая ей убежать. Они встают передо мной, и словно чего то ждут. Как будто ждут команды. Стрёмная баба заглядывается на девушку, открывает рот, и я вижу, как жёлтая слюна стекает с уголков её губ.

— Нет… — уверенно говорю я.

С недовольным видом мразь захлопывает пасть и пристально смотрит на меня.

Мне хочется сказать девчуле, чтобы она не переживала и не боялась. Сказать, что будет всё хорошо. Что она должна довериться мне и не бояться. Но сделать этого я не могу. Нет, я могу, конечно, потратить пару часов, пытаясь всё это промямлить, и залить всё слюной под ногами, но нахера? Да и мои дружки слушать не будут, поймут меня не верно, да и накинуться на бедняжку.

Пришло время реализовать план. Точно не уверен в его успехе, но, живём один раз — надо всё попробовать!

Еще тогда, когда я жрал деда, я ощутил некую связь между мной и этими двумя уродцами. Связь ментальную, соединяющую нас невидимой нитью. Мы находились на одной волне, как животные в стае, подчиняющиеся инстинкту, следующие за вожаком. И в этой стае вожак — я. Они не спорили со мной, они не перечили мне, они подчинялись мне безоговорочно. И пришло время воспользоваться этой властью. Но прежде, нужно понять — как!

Я посмотрел на синюшную бабу, чьё лицо измазано кровью и гноем. Перевёл взгляд на синюшного парня, в пожелтевших глазах которого я не смог разглядеть ни единой эмоции. Они покорно ждали. Ждали моих приказаний, скорее всего, надеясь только на то, что я разрешу съесть бабёнку.

Вглядываясь в мутные глаза парня, я мысленно посылаю ему сигнал: возьми её за руку…

И, конечно же, нихуя не происходит! Он продолжает тупо пялиться то на меня, то на вкусную бабу.

Я протягиваю к нему руку, в которой держу руку девчонки, и снова посылаю сигнал. Я уверен, что делаю это правильно. Это должно сработать! Тычу ему в грудь пальцами девушки и говорю про себя: возьми её за руку…

И нихуя…

Нет, постойте!

Он опускает глаза. Смотрит на нежную, сочную кожу, которую мне так и хочется откусить! Ну, давай, быстрее! Перехватывай руку, тупой ты мудила!

И о чудо! Он перехватывает её руку, но так сильно, что её кожа белеет в том месте, где отпустил я, а он взялся. Девушка взвизгнула, начала вырываться. Я хватаю её за вторую руку, пробую угомонить. Мне нужно объяснить этому долбаёбу, как нужно обращаться с девушками, и что следует быть гораздо нежнее. Но времени на всю эту хуйню у меня нет! Мне нужно срочно сбежать из этого тела! Еще чуть-чуть и я сдамся. Не смогу долго себя удерживать от жажды нападения на этот сочный, молоденький кусок мяса, который так и просится мне в рот.

Я протягиваю своему дружку вторую руку девушки, и он послушно её принимает, обхватив запястье с такой же силой.

Только не поломайте её мне! Он словно услышал меня, его пальцы ослабили хватку. Девушка чуть умолкла, но продолжала трястись. Бедняжка, успокойся, скоро всё закончится. Я кладу свои руки ей на плечи и сильно давлю. Хочу уложить её на землю. Она сопротивляется, но проседает. Вначале присела на корточки, но когда я надавил сильнее, её ноги подкосились, и она завалилась на бок, подмяв под себя траву. Отлично! Полдела сделано. Хоть она и била воздух ногами, руки её были надёжно зафиксированы.

Чтобы пошло всё по плану, мне нужно будет оружие. Я подхожу к своему рюкзаку-рубахе, достаю нож. Безумие, но что поделать. Так, если я его вставлю сюда, то, когда всё получится, вытащу его и вставлю сам себе в глаз, проверну пару раз и приступлю к этим двум. А если вдруг проебу нож, у меня всегда под рукой будет дрын — он длинный, увесистый; на этих тощих уродов хватит и пары ударов.

Вернувшись к девушке, я кладу рядом с ней дрын. Зажав нож в ладони, я примерил лезвие к своей груди. Если ударю сюда, под лёгкое, ничего страшного не произойдёт. И смогу вынуть быстро. Интересно, будет больно?

Сейчас проверим!

Я замахиваюсь и вставляю нож себе в грудь, прямо под лёгкое. Загоняю по рукоять и на удивление, ничего не чувствую. Потёк гной, но он течёт так же как и везде, словно я и не тыкал себя ножом.

Отлично! Погнали дальше.

Теперь я смотрю на эту тощую, синюю суку. Она грязная, вонючая, в её волосах земля и трава. Держи её за ноги, говорю я ей про себя. Держи её за ноги, повторяю я. Она послушно валится на колени, и начинает неуклюже прикасаться своими пальцами к нежной коже.

Держи её, говорю я, становясь рядом. Сучка испугалась. Я это чувствовал. Но всё равно продолжает делать не то. Нет!

НЕТ! ТЫ ДЕЛАЕШЬ ЭТО НЕПРАВИЛЬНО!

Я присел рядом. Схватил её трепыхающиеся руки и положил их на дрыгающиеся в воздухе ноги. Мы вместе хватаем их за щиколотки и прижимаем к земле. Крик становится громче, я чувствую возросшую силу в теле девчонки. Адреналин. Девушка изгибается, словно охваченная судорогой, мечется из стороны в сторону, но мои вурдалаки надёжно её зафиксировали, как стальные гвозди крышку гроба.

Настало моё время. Я присаживаюсь на колени возле головы с прекрасным личиком. С голубыми глазами и пухлыми губами. Я хочу попробовать выбраться через рот. Вылезти из кишок в желудок, а там по глотке в рот и вуаля — я на свободе, и если что-то не получится — я быстро вернусь обратно. Но прежде, мне нужно открыть её рот. Своими синими пальцами с грязными ногтями я зажимаю ей нос, а второй рукой оттягиваю подбородок. Девка сопротивляется, крутит головой. Ну-ну, успокойся. Спустя минуту её пасть распахивается, и я вижу розовый язык, обильно залитый густыми слюнями. Она пытается говорить, но внятно с открытым ртом разве можно что-то сказать? Не важно. Её слова не имеют никакого значения.

Прижавшись к стенкам кишок, я начинаю двигаться внутри словно рыба. Извиваюсь, отталкиваясь то от говна, то от тёплого мяса. И у меня хорошо получается, параллельно я брызжу молофьей, но это так, на всякий случай!

Сделав три поворота налево и четыре направо, дорожка пошла вертикально вверх, затрудняя движение. Меня это не остановило. Я был настолько поглощён своей работой, что даже не заметил, как выбрался в желудок, и, используя куски мяса и кислоту, быстро всплыл. А теперь прикол!

Отвернув голову от девушки, я вставил два пальца в рот и потеребил маленький язычок — та розовая капля, что болтается за языком. На удивление, эффект от молофьи сохранился, я по-прежнему управлял телом, и продолжал им управлять, даже когда волна блевотни вынесла меня наружу. И если бы я не ухватился за гнилой зуб, валялся бы сейчас на траве, среди полупереваренной пищи.

Так, действуем-действуем!

Я поворачиваюсь обратно к девушке. Её рот закрыт, но когда я снова оттягиваю ей подбородок, передо мной послушно открывается зева. Погнали!

Оставляя свой хвост в глотке парня, я начинаю спускаться вниз, словно скалолаз по канату. Моя головка проникает в её глотку, двигаюсь по пищеводу и вдруг понимаю, что длины моей не хватает! Пиздец! Приехали. И вот, находясь одновременно и в зомбаке и в молодой деве, я оказываюсь перед сложнейшим выбором: выскочу из парня — потеряю связь, и тут не надо быть деканом в институте, чтобы понять, что девахе пиздец…

Но возможно, я быстро проскочу в кишки, подрыгаюсь там, и дело в шляпе. Выскочу из под сынка и убегу. Но тут шансы стремятся к нулю! Очень рискованно…

Что же делать? Как же быть?

— Залезь в мозг! — опа, Дроздов вернулся.

Куда-куда?

— В мозг!

В мозг?

— Ну да. Нервная система кишок имеет схожую структуру с нервной системой мозга. Поэтому ты и управляешь телами. Твоя молофья заставляет организм ставить на первое место кишки, убирая в дальний ящик мозги. Попадёшь в мозг — эффект тот же.

Ну, хорошо. Но как я попаду в мозг? Череп ей проломить?

— Нет, ты что, дурак что ли? Всё просто — через глаз.

Через глаз?!

— Да! Прямиком по зрительному нерву. Ну и чего ты думаешь? Ты же сам говоришь: живём один раз — надо всё попробовать.

А дед прав! Ладно, попробуем.

Пока мои два ручных существа держат девушку распятой на земле, я переношу свои пальцы к её глазу.

Ну, начинается! Девка захлопнула пасть и сильно-сильно зажмурилась. Но ничего, не проблема.

Пальцами я фиксирую её голову (больше она не мотает ею из стороны в сторону) и раздвигаю веки. Она так тяжело дышит, что я слышу, как стучит её сердце — громко, как молот по мясу. Раздвинув веки сильнее, её глаз нервно задёргался, тыча зрачок во все стороны. Продолжая висеть в воздухе как длинная макаронина, зажатая между губ, я заношу сам себя над её лицом и начинаю спускаться.

Своей вымазанной в блевотни тонкой головкой касаюсь тёплого глаза и начинаю двигаться вдоль века по слизистой. Доползаю до слёзного канала и начинаю пробовать вставить голову между ним и глазом. Поддеваю, расшатываю. Углубляюсь! У меня получается! Отлично! Я уверенно двигаюсь вперёд. Нащупываю что-то похожее на узловатый трос. Цепляюсь за него, обвиваю. И ползу вперёд, пока не утыкаюсь во что-то мягкое и извилистое.

Теперь время пати! Я начинаю тереться. Трусь о мозги, трусь об извилины, мне хочется добраться до серого вещества и окрасить его во все цвета радуги, сделать ярким и сочным! Да, ярким, сучка! Таким ярким, чтобы мне все завидовали! Да-да… О да… вот так… хорошо…

Да-да-да!

Горячая молофья обрызгала мозг. В прямом смысле я выебал бабе мозги! И в тот же миг мой разум разорвало на две части. Это не объяснить. Словно у вас четыре глаза. Обзор на 360! Я и внизу и наверху. Я и мужик, я и баба. Это что-то с чем-то.

Будучи мужиком, я приказываю своим дружкам отпустить девушку и отойти в сторону. Я чувствую, как их хватки ослабли. Они встали и отошли.

Будучи бабой, я вытаскиваю нож у себя из груди (то есть из груди сына), и когда мой хвост выскальзывает изо рта паренька, тыкаю ему лезвие в глаз, вгоняя нож по самую рукоять. Пока он мычит и заливается кровью, я быстро перекатываюсь в сторону. Хватаю с земли дрын и вскакиваю на ноги.

Ну теперь держитесь, суки!

Пока сынок деда мычит и пытается встать на ноги, я убираю свой тонкий хвостик под глаз девушки, и сворачиваюсь калачиком под гипофизом, стараясь не вызвать болезненные ощущения как при опухоли мозга. Обретённое мною новое тело юное, сильное. Я уверенно держу дрын в руке и готов его применить!

Сынок попытался встать на ноги, но видимо нож задел что-то важное и он снова упал на колени, приняв позу собаки. Дружки его агрессивно мычат в два рта, но продолжают стоять как вкопанные. Ну и хорошо, стойте-стойте, не мешайте.

Я быстро подбегаю к сынишке и широко замахиваюсь. Конец палки точно влетает в висок парню, разбивая череп как стеклянную банку. Как пробка из бутылки шампанского, на землю из глазниц вылетает нож и соседний глаз. Синее тело безжизненно валиться на траву, а фонтан гноя и крови бьёт из раскрытого черепа, заливая всё вокруг.

Дружки ожили. Видимо, связь с “вожаком” прервалась, и теперь они могут делать все, что им вздумается. Если только в этих пустых головах осталось чем думать. И судя по их лицам — осталось.

Неуклюже, шатаясь, они двинули на меня. Баба выбегает вперёд и, выставив перед собой руки, прыгает на меня. Я наклонился, отступил в сторону. Она пролетела рядом и упала на землю. Я хотел врезать ей по голове, но второй зомбарь уже близко. Коротким прыжком назад, я ловко уворачиваюсь от его синих рук. Но как баба, он не падает на землю. Замирает, кидает на меня взгляд и в тот же миг кидается сам, раскрыв пасть.

Трава скользкая. Багровая смесь крови и гноя толстым слоем налипла на подошву сандалии. Но эту проблему испытываю не я один. Когда зомбарь в шаге от меня, его нога предательски скользит, и не даёт телу сделать рывок вперёд, вместо этого он припадает на колено возле моих ног. Я заношу дрын над головой и, что есть силы, хуячу. Деревянная дубинка рвёт отделившийся от головы скальп на две части, обнажая серый череп. Я замахиваюсь еще раз, но вижу, как баба быстро вскакивает и снова кидается на меня. В один прыжок она взбирается на своего дружка, и когда хочет сделать прыжок в мою сторону, я бью сверху вниз наудачу, и попадаю ей по плечу. Она отлетает в сторону, но глаз с меня не спускает. Вот упёртая сука! Она быстро встаёт на ноги и снова кидается на меня.

Она громко мычит. Я громко дышу. Силы еще есть. Есть адреналин. Замахнувшись дрыном как бейсбольной битой, я дождался, когда она приблизиться на расстояние удара и вьебал страйк. Эта синяя мразина поскользнулась в полу метре от меня, резко нагнулась и головой влетела мне в живот. Мы вместе завалились на землю. Дрын улетел в сторону. Усевшись на мне, эта сука начала вгрызаться своими пальцами мне в лицо.

Уйди нахуй от меня, тварь! Уйди! Сука, слезь! Блядь, ёбаная!

Она оцарапала мне щёки, вырвала клок волос, и сильно ударила в глаз. Я отвернул голову в бок, а своими руками, схватив её за подбородок и шею, попытался увести её голову в бок — еще не хватало мне, если она своими зубами захочет мне что-нибудь откусить. А я точно уверен, что еще чуть-чуть и захочет.

Ёбаный гной! Все руки измазаны этой херью. Эта сраная, вонючая жижа капает мне на лицо, на одежду, на шею. Воняет пиздец! Я упираюсь ногами в землю. Пытаюсь сделать “мостик” и скинуть эту суку с себя, но она тяжелая, и я только зря трачу силы. Я снова отворачиваю голову. Мои глаза скользят по траве, скользят по валяющемуся возле нас окровавленному телу сынка, скользят по блеснувшему в лучах солнца лезвию ножа.

Привет, дружок! Тебя-то мне и не хватало! Моя левая ладонь срывается с шеи сучки и ныряет в траву. Пальцы нащупывают холодную сталь. Я сжимаю её, тяну к себе. Перехватываю, хватаясь за деревянную рукоять, покрытую липкой кровью, и, не целясь, бью суку в лицо. Попадаю в скулу, загоняя лезвие под кожу. Бью еще раз — попадаю в глаз. И еще — снова лезвие попадает под скулу, чиркает по кости и выходит из носа, вырвав хрящ. Но сука так и не угомонилась. Мычит и мычит! Только теперь вместе с гноем, меня обильно заливает и кровью.

Я отстраняю руку с ножом, целюсь и бью. Лезвие вонзается в кожу под подбородком, дырявит язык, но опять эффект нулевой. Синяя тварь начинает двигаться быстрее, бьёт меня яростнее и больнее! Новый клок волос отделяется от моей головы. Лопнула губа и несколько глубоких царапин украсили мою щеку.

Да что же это такое! Сука! Слезь с меня! На еще! На-на-на! Как заведённый, я начинаю бить её в грудь, рву платье, рву сиську.

Бью и бью.

Бью и бью… Тыкаю между рёбер, тыкаю под сиську, болтающуюся на лоскуте кожи. Уже ударил раз семь в живот, и бил бы еще, но из её разорванного брюха мне на грудь вываливаются кишки. Мерзость!

И вот, залитая кровь, покрытая тонким слоем гноя, украшенная гирляндой из кишок, я снова бью её в грудь.

Бью и бью.

Снова бью, и эта тварь вдруг замирает. Дёрнулась и свалилась. Возможно, я попал в сердце — не знаю, да и похуй. Я быстро встал на ноги, поднял дрын и одним точным ударом размозжил её череп, разметав мозги по зелёной траве.

Я огляделся. Остался один, тот, что второй. С оголённым черепом он пытался встать на ноги, но судя по всему, его координация была конкретно нарушена. Стоя на корточках, он пробует упереться ладонью в землю, но принимает за твёрдую поверхность воздух. Бедняга. Что, в глазах всё двоится? Но ничего, сейчас всё прекратиться. И в подтверждение моих слов, он упирается рукой в воздух, и, думая, что это земля, пробует встать. Логичный итог: рука скользит в сторону, а его тело валится на бок. Как трёх летний ребёнок, что пытается встать первый раз на ноги, он задирает жопу, упирается локтями в землю, и, шатаясь, начинает вставать, но к его сожалению, заваливается вперёд, врезаясь мордой в землю.

Всё, я не могу на это смотреть! Заебало! Встав рядом, я занёс дрын, и когда он посмотрел на меня своими несчастными глазами, я со всей мочи ударил.

Звук ломающихся костей меня успокоил. Я посмотрел на измазанную кровью палку в моих руках и с облегчением выдохнул. Всё. Кошмар прекратился.

Осмотревшись, я нашёл тень, откидываемую огромным деревом. Спрятавшись в тени от палящего солнца, я облокотился спиной о сухую кору. Мне хотелось пить. Курить. Срать и ссать. И вот это не шутка! Девчонка до последнего терпела, сидя в пещере! Ну что же, природа зовёт!

Встав у дерева, я спустил портки и пустил струю. Горячий ручеёк потёк по моей ляжке и быстро добрался до штанов. Блядь, я ж баба! Это так не привычно!

Я осмотрел свою промежность, насколько позволяло тело, и пришёл к выводу, что нужно присесть на корточки.

Закончив свои дела, я спрятался в тени уже другого дерева, что росло дальше. Облегчившись, я начал думать.

И что дальше? Что делать дальше? Куда идти, да и зачем? Какой у всего этого смысл? Мой ад продолжается?

Вопросы-вопросы-вопросы…

А знаете где искать ответы? Верно! Конечно же, у себя в голове! Только ваша голова может быть для вас верным советчиком.

Вытянув ноги, глубоко вдохнув и удобно пристроив голову, я обратился к воспоминаниям. Голова юная, светлая, память как книги, что любимо разложены в алфавитном порядке на полках. Тут и детство, тут и юность. Вот тут друзья. Тут родители. Но рядом с хорошими воспоминаниями тесно стоят и плохие. Здесь больше нет родителей, здесь больше нет друзей. Тут я расстаюсь с Роже. Тут убегаю в лес.

Стоп! Что? Роже?

Так-так-так, перематываем… ага, вот! Это тот день, когда к нам в деревню пришли “кровокожи”. Ко мне домой прибегает Роже. Она явно напугана. Хватает меня за руку и просит, чтобы мы побежали в лес. По пути она рассказывает мне, что происходит. Мы выбегаем на дорогу, бежим через поле, и в какой-то момент, перебегая в лес, нас замечают всадники. Мы слышим громкое и жуткое ржание лошадей. Мы слышим приказы, повелевающие нас поймать. Мы бежим. Бежим без оглядки, боясь быть пойманными. Кряхтя и сопя, мы пробираемся сквозь густые кусты, прячемся между стволами деревьев, но всё равно продолжаем слышать топот копыт.

Мы останавливаемся. Я присаживаюсь на колени и, зажав уши руками, начинаю что-то шептать. Роже мне не мешает. Она стоит молча, с опаской оглядываясь по сторонам. Я ничего не слышу, ничего не вижу, лишь мысли о любимом животном наполняют мой разум. Образ медведя рисуется тонкими линиями, словно карандаш рисовал на бумаге набросок.

Не вижу, не слышу, но чувствую.

Появившийся рядом всадник спрыгивает с коня, и подбегут к нам. Второй всадник стоит где-то рядом. Он видит, как его напарник бьёт меня ногой в грудь, заваливая на рыхлую землю. Смотрит, как он хватает Роже за плечи и начинает тащить к лошади, но в этот момент раздаётся оглушительный рык медведя. Все замерли. Топот тяжёлого зверя быстро приближался.

Всадники заметили медведя метров за двадцать. Сбивая с кустов листву и поднимая в воздух землю, медведь нёсся напролом, точно нацелившись во всадника, что держал Роже.

Быстро сориентировавшись, всадник отпустил Роже и выставил руку перед собой. Он зажал кулак и повернул его, указав большим пальцем на землю. Из его ладони потекла кровь. Толстая струйка опустилась на метр и моментально застыла, превратившись в подобие меча, выкованного из красного металла.

Когда до всадника оставалось пару метров, медведь прыгнул. Второй всадник спрыгнул с лошади и подбежал к товарищу. Завязалась драка. Недолго думая, Роже подбежала ко мне и сказала, чтобы я убегала!

— Быстро, вставай и беги прочь! Им нужна я!

— Нет! — я хватаю её за руку, пытаюсь утянуть за собой, — бежим! Он справиться, нас никто не будет искать.

Медведь громко рычал, но в его рёвы мы слышали боль. Звук вонзающегося в плоть металла наполнил лес. Горячая кровь залила всё вокруг.

— Беги! — орёт Роже. — Беги! Ты наша надежда, им нужна только я! За тобой они не погонятся!

— Нет!

— Да! — и уверенно добавляет: — Найди Отто! Он сможет меня отыскать! Слышишь меня! Найди Отто! — и начинает своими мягкими ладонями пихать меня в грудь, гоня прочь. Прогоняя меня от себя.

Я встаю и убегаю. Убегаю от лучшей подруги, убегаю от любимого зверя. Убегаю от всего, до конца не понимая, какого хуя тут происходит… Почему, почему это случилось сегодня?!

Роже…

Я вспомнил её лицо, её взгляд. Хоть она и была юной девой, она мне очень понравилась. Её тёплые прикосновения пробуждали во мне что-то хорошее и доброе. Но этой доброты не хватит, чтобы заглушить во мне жажду мести и желание убить ту тварь, что облачилась в кровавые доспехи! Во что бы то ни стало, но я должен найти эту слишком уверенную в себе бабу, содрать с неё маску и задушить.

Маска… Прежде чем протянуть её мне, она сказала: найди меня. Ну что же сучка, я постараюсь тебя отыскать! Освобожу Роже, и мы вместе вернёмся домой!

Но в первую очередь, надо забрать маску из сарая.

Той рубахой, что я использовал как рюкзак, я оттёр своё лицо и тело от крови и гноя. Тщательно вытер рукоятку ножа, лезвие. Оттёр подошву сандалий. В обратный путь я отправился налегке, кроме ножа у меня больше ничего не было. Я мог взять дрын, но подняв его с земли, я увидел, что он переломился.

У меня в теле было столько адреналина, что я побежал. Бежал долго, пока не заломило грудь и не заболело в боку. Хотелось пить, но я терпел. Злость и чувство мести уверенно вели меня вперёд, словно схватили за руки и силой протаскивали сквозь любое препятствие, появившееся на моём пути.

Тусклый диск солнца коснулся верхушек деревьев, когда я вернулся к дому старика. Вернее к сгоревшему остову, тлеющему на месте дома. Сарай! Там тоже валялись чуть дымящиеся угольки.

Да ёбаный в рот!

Да как так-то!

СУКА!

Нихуя не осталось. Я поковырялся в тёплом пепле, раздвигая его палкой, и смог найти лишь пару костей и череп, скорее всего, принадлежащий патлатому.

ЗА-ШИ-БИ-СЬ! Маска сгорела, превратившись в груду пепла. Сгорела так же, как и моя надежда на спасение Роже.

Так, нужно успокоиться… Подумать хорошенько…

Дорога из деревни одна, куда идёт — хер знает, но если по ней к нам прискакали, то по ней они и ускакали. Логично? А то! Ну, тогда двигаю в путь, что тут думать. Но вот вопрос: сколько по ней пиликать? День, два или месяц? Может год… заебись план…

Нужно вернуться в деревню. Попрошу у отца припасы! Вдруг повезёт, и он раздобудет мне лошадь? Надо рискнуть.

К вечеру я вернулся в деревню. На улице тишина. Проходя мимо колодца, меня охватила дикая жажда. Ведра не было, а значит, и попить не смогу. Двое пьяниц стоявших возле входа в “Щепку” завидев меня громко заржали. Я кинул на них взгляд, и когда они его поймали, вдруг резко умолкли. Уже когда я проходил мимо них, двигаясь в сторону дома Отто, один прошептал второму:

— Это она! Заткнись, — и тычет рукой своего приятеля в грудь, — или ты хочешь, чтобы тебе крысы ночью откусили твой хер?

Подойдя к калитке дома, я огляделся. Во дворе никого. Животные молчат.

— Пап! — крикнул я и поймал себя на мысли, что это было максимально тупо. — Отто! Выходи!

Ну а что еще я мог крикнуть? Ау, это я, выходите!

Входная дверь распахнула. В дверях нарисовался отец. Вначале он меня не разглядел, но когда понял, кто стоит за забором, вдруг широко улыбнулся, быстро пробежал через весь участок, и распахнул передо мной калитку.

— Инга! — воскликнул отец. — Ты жива!

— Да…

— Давай, заходи, чего стоишь как неприкаянная.

По-отцовски обняв меня и водрузив свои тяжёлые ладони мне на плечи, мы прошли через двор, и зашли в дом.

Я нарушил их ужин. На столе, на тарелках, лежало жареное мясо, при виде которого у меня потекли слюнки.

— Садись, — говорит отец.

Мать засуетилась у печки, а Отто сбегал в соседнюю комнату и притащил стул.

— Где ты была, что с тобой случилось? — спрашивает отец.

Вот честно, сейчас что-то рассказывать, и пытаться объяснить, у меня нет никакого желания, и я просто говорю:

— Пить…

Отец хватает первый попавшийся стакан и сует мне в руки. Затем двигает тарелку с едой.

Когда я глотнул холодной воды, а кусок сочной говядины провалился в желудок, я закатываю глаза от удовольствия и выдыхаю. Сразу же заломило тело, заныли все мышцы. Адреналин отпустил меня, оставив моё тело один на один с болью и усталостью. И на том спасибо.

— Ну, рассказывай, — всё ни как не угомониться отец.

— Мне надо найти Роже! — говорю я.

Его густые брови заползли на лоб, а глаза чуть не вылезли из орбит.

— Вернуть Роже?

Короче, следующий час мы потратили на тупые объяснения, где я узнал, что это они сожгли дом старика, что теперь они знают правду о том, кто похищал людей, и что теперь главная цель — найти деда. Выдержав паузу, я рассказываю отцу, где он сможет найти деда, и еще пару созданий, выглядящих как уродцы, вышедшие из кошмаров. Отец не верит моим словам, но обещает проверить.

Не выдержав описания жутких сцен, Отто уходит в комнату. Я смотрю ему в след и испытываю тёплые чувства. Мальчик пережил много дерьма, но страх не смог овладеть его разумом. Он не замкнулся, не забыл как говорить, словно с ним ни чего страшного и не произошло. Когда он возвращается из комнаты, он садиться рядом со мной, кладёт на стол маску из застывшей человеческой крови, и говорит:

— Смотри, что папа мне подарил.

Я охуел.

— Где ты её взял? — спрашиваю я, протягивая пальцы к маске.

— Я забрал её из сарая, — говорит отец, — лежала на столе.

Ага, на столе! Конечно, пиздит как дышит. Но, может просто Отто не хочет шокировать?

— Она лежала не на столе, — говорю я.

Отец с подозрением на меня посмотрел. По его лицу не сложно догадаться, что он рассматривает всю эту ситуация с шуточной стороны. Но ничего, у меня для него кое что есть.

Поджав ногу к животу, я упираю ступню в стул. Поднимаю штанину и отвязываю от голени нож. Тот самый, что отец потерял. Как неоспоримый аргумент, как козырь, что я держал до последнего хода, я кладу нож на стол.

— Я смогу найти Роже с помощью этой маски, — заявляю я.

— Но как? — спрашивает отец, забирая нож со стола.

На его лице я вижу неподдельный интерес. Он крутить в ладонях нож, рассматривает его, поднимает глаза на меня.

— Я пока не знаю, но уверен, (тут я поправляюсь и говорю, что уверенА) что разберусь.

К этому надо привыкнуть….

— Та женщина, — говорит отец, — что забрала Роже, кинула эту маску к ногам Отто, и сказала — найди меня. Это было так странно. Что она имела в виду?

— То самое и имела в виду, — говорю я.

— Но как ты собралась её искать?

— Легко, — говорю, я, — куда ведёт дорога из деревни?

— Ты и сама знаешь…

— Нет, не знаю!

Отец громко проглотил слюну, подметив мой слегка грубоватый тон.

— Ну, — тянет он, — у нас припасов хватает на жизнь, мы особо далеко не уходим от деревни, а вот местный портной частенько наведывается в деревушку за лесом. Туда дорога и ведёт.

— Туда я и отправлюсь.

Хмыкнув, отец встал из-за стола. Взял маску, подошёл ко мне. Уставился на мои грязные волосы, с отвращением посмотрел на одежду. Хотел потрогать порезы на щеке, но я отвёл его руку в сторону.

— Иди, — говорит он, — омойся в бочке и ложись спать. Утром пойдём к Эдгарсу. Вещички твои обновим, и дорогу узнаем.

Когда я встаю из-за стола, он протягивает мне маску.

— Возьми. Надеюсь, у тебя всё получится.

Устроившись в тёплой и уютной кровати, я уже был готов провалиться в сон, как вдруг услышал странный разговор. Примитивный, на языке, который я слышу впервые, но, блядь, прекрасно понимаю. Во дворе, между собой о тяжёлой судьбе спорят свинья и корова.

Здесь очень тесно.

Мне сразу же вспоминается тот день, когда эта женщина, называющая себя моей матерью, заставила меня залезть в чемодан. Она настояла на том, чтобы я не спорил, иначе мы не выберемся из этого ада живыми. Только встав на мысочки, я мог своим лбом дотянуться до её пояса. Только свернувшись калачиком, я смог уместиться в тесной дверце чемодана. Я снова оказался младенцем, что покоился в тёплом утробе матери, с нетерпением дожидаясь свободы. Она закрыла чемодан. Тьма и духота.

Та женщина, что всем говорила какая она заботливая мать, прошептала мне в узкую щёлку: молчи и ничего не говори. Всё что я мог — дышать. Вдыхать горячий воздух, в котором концентрация кислорода была меньше, чем требовалось моему юному организму. Кисловатый запах старинной кожи напоминал мне о высокой цене молчания.

Всё просто. Есть только одно правило. Всё что от меня требовалось — молчать.

Как же там было тесно.

Но здесь, между шершавей костью черепа и тёплым мозгом не то чтобы тесно. Здесь ужасно некомфортно. Я не то чтобы не в своей тарелке, я вообще не на своём месте! Я так сильно привык к глухим ударам сердца, к бульканью перевариваемой пищи, что свист воздуха, проходящего сквозь женские ноздри, меня выбешивает основательно!

Вдох-выдох.

Поток воздуха трётся о стенки носоглотки создавая вой, похожий на завывание ветра, что просачивается в комнатушку сквозь прохудившееся окно холодной зимней ночью.

Я не могу уснуть. Я не могу думать. Я не могу молчать. Мне некомфортно! Вы слышите меня?

МНЕ НЕКОМФОРТНО!

Всё повторяется… Круговой цикл моей жалкой жизни снова схватил меня в свою орбиту и крутит по кругу.

Крутить и крутить. И я как будто снова оказался на той жёсткой койке в душном купе.

В ту ночь я мчался в поезде со скоростью 120 километров в час где-то на окраине нашей великой страны. Я ворочался третий час к ряду, не в состоянии целиком отдаться глубокому сну. Простыня успела пропитаться потом, а своё одеяло я одолжил соседу — он быстро остывал.

Еще до наступления темноты мы с соседом приятно общались, употребляя всевозможные спиртные напитки. Прикид у него — огонь! Серая майка с изображением пухлой бабы, у которой бокал пива зажат между огромных сисек. Голубые треники. Серые носки. Он по-пацански ставит ногу на диван и протягивает мне пачку сигарет.

Мы сидим напротив друг друга. Между нами столик с металлической окантовкой, а за окном мелькают голые деревья и мёртвые поля, устланные белым снегом. Сосед своим внешним видом вызывает у меня мерзопакостные ощущения: он тощий, бледный, дерзкий, пахнущий древними носками и никотином, пропитавший все его зубы до коричневой желтизны.

— Куришь? — спрашивает он.

— Здесь нельзя.

— Что ты как маленький, — недовольно заявляет он, глядя на меня с хитрым прищуром.

Когда он кладёт свой щетинистый подбородок себе на колено, я вижу, как из его зияющей дырени между ног вываливается бледное яйцо, покрытое свалявшимися волосами. Он просовывает пальцы в дырку и слегка оттягивает клетчатые семейники, тем самым пряча свои причиндалы.

Мы чокаемся.

Я закидываю стакан, обжигаю себе глотку, и мой сосед уже не такой гадкий, как мне казалось вначале нашего знакомства. Он снова протягивает мне пачку, но тут же вспоминает мой ответ и деловито её отводит в сторону.

У нас на столе много закуски. Тут и солёные огурцы, тут и кислая капуста. Есть селёдка и шпроты в клюквенном соусе. Я закусываю всем поочерёдно.

Водка. Закуска. Повторить.

Стакан за стаканом.

Сосед зажимает сигарету губами — и меня это напрягает. Затем он встаёт, распахивает узкую форточку окна — и меня это уже парит. Прикуривает сигарету, делает тягу, выдыхает дым, часть которого возвращается в купе, и когда тонкие струйки затекают мне в лёгкие — меня это уже бесит!

— Здесь нельзя курить, — я спокоен, держу себя в руках.

— Не парься, — говорит он, — я всегда так делаю.

Может, мне действительно последовать его совету и перестать парится? Я сам хочу курить и с удовольствием припал бы сейчас губами к серому фильтру, но мои принципы не позволяют вот так брать и нарушать установленные правила. Какой я зануда! Я беру бутылку водки и наполняю два стакана. Два гранёных стакана, вздрагивающих на каждом стыке рельс.

Выбросив окурок, он возвращается на место. Когда он протягивает руку к стакану, я вижу пучок серых волос, вывалившихся из его подмыхи. Я не только их вижу, но и ощущаю. И запах никотина уже мне не кажется столь мерзким. Когда мы уже практически чокнулись, он вдруг говорит:

— Постой. Меня эта рыба уже заебала.

Это ты меня уже заебал своими вредными привычками, своей неопределённостью и, просто, своим несерьёзным отношением к гигиене! Мне хочется его придушить, вставить стакан ему в глотку, а внутрь стакана, как в вазу, напихать сигарет и наслаждаться видом прекрасного «букета», торчащего из раскрытых губ. Но пока он ковыряется в своей сумке, я делаю обжигающий глоток, закусываю селёдочкой, и мой сосед уже не кажется мне таким уж конченым мудаком.

Водка. Закуска. Повторить.

Стакан за стаканом.

— Да куда эта тупая пизда положила пачку⁈ — это так он ругает свою жену.

Пока мы ехали, он успел её вспомнить раз пятьдесят, и каждый раз недобрым словом. Он любит её, и любит своих детишек. А еще он любит свою любовницу и её детишек, которые, кстати, от него. У него два кошелька — один на каждую семью. И для него каждый кошелёк — отдельная жизнь, которой он не просто наслаждается, а получает кайф. Обалдеть! Я не могу и одну жизнь прожить правильно, как хочет моя мать, а тут оказывается, что есть люди, которые спокойно себе проживают несколько жизней, и всё, что для этого нужно — работать вахтой.

— Живём один раз, — говорил он тогда, — надо всё попробовать.

Выложив на потрескавшийся линолеум практически всё содержимое сумки, он облегчённо выдохнул. Выудил плоскую упаковку с надписью: «копчёный бекон». Взявшись за уголок упаковки зубами, открыл её, и достал тонкую полоску жирного мяса.

— Будь здоров! — говорит он, закидывает стакан и сразу же, словно птица кормит червячками своих птенчиков, поднимает руку над головой и опускает тонкую полоску мяса себе в глотку.

Бекон — вкусный и скрытый убийца. Когда вы его жуёте — по факту вы его не пережёвываете. Ваши зубы всего лишь мнут миллионы тонких прожилок, оставляя полоску мяса целой. И вот, когда ваш мозг уже думает, что пища готова к поглощению, вы допускаете роковую ошибку. Вы глотаете. Пытаетесь заглотить и давитесь.

Кашляете, пытаясь выгнать из себя застрявший кусок и снова давитесь.

Давитесь и давитесь.

Сосед покраснел. Задёргался. Своими граблями смахнул со стола стакан и пачку сигарет. Сам свалился на пол, но умудрился встать на колени. И кинуть на меня умоляющий взгляд.

Я, не проявляя никакого сожаления, наливаю себе стакан тёплой водки, цепляю вилкой кусочек холодной селёдки и говорю:

— Твоё здоровье!

— Гх-х… — отвечает он, засунув пальцы в рот.

Сам себе он точно не поможет, только с посторонней помощью можно вытащить застрявший кусок мяса. Я вижу, как от страха он кусает свои пальцы, которыми пытается вытащить ускользающий кусок бекона. Его глаза покрылись красной паутиной и уже начали закатываться за веки. Кожа на лбу посинела. Затряслись руки. Я поднимаю с пола пачку сигарет и прячу в карман.

— Гх-х… — говори он.

— Не парься, — отвечаю я, — я всегда так делаю.

На адреналиновой тяге он умудряется встать на ноги, залезть на стол и спрыгнуть на пол. Ну не долбаёб? И что вообще это был за пируэт?

За дверью, там, в коридоре, раздался тяжёлый топот. Что-то, стуча каблуками о мягкий ковёр, двинулось в нашу сторону.

Когда проводница распахнула дверь, я уже сидел возле соседа, делая вид, что помогаю. Она наклонилась, посмотрела на безжизненное тело. Затем посмотрела на меня.

— Что с ним? — спрашивает она.

— Подавился…

Она спрашивает:

— Он мёртв?

— Он мёртв.

Проводница тогда сказала, что так бывает. На каждый сотый маршрут кто-нибудь да умирает. Это у неё такая статистика, типа — сто к одному.

— Как правило, — говорит она, — случается инсульт. Бывает остановка сердца. Как правило, все смерти неожиданные. Как по щелчку пальцев. Щёлк — и нет человека. Щёлк — и вот он валяется на полу, синий, остывающий, и все узнают, что у него было две семьи. Тайна всегда становится явной. Факт.

А потом, она еще сказала, что ничего страшного, но вам (то есть мне и моему мёртвому соседу) придётся вместе доехать до конца маршрута.

Я выпучил глазки и охуел. И даже пол литра влитой в меня водки не дали мне спокойно принять эту чудовищную новость. Может мне еще с ним рядом лечь?

— Вместе? — спрашиваю я, не скрывая полного охуевания.

— А что вы хотели?

До конца маршрута еще где-то сутки. Сутки, мать вашу! Сутки. И всё, что мне сейчас хочется — ехать с живыми людьми. И этой пухлой проводнице я так и говорю:

— Я хочу ехать среди живых людей!

— У нас нет свободных мест, — говорит она, пропихивая свой зад в купе.

Затем закрывает за собой дверь и говорит:

— И я буду вам очень любезна, если вы не будете про этот инцидент распространяться.

— Но это неправильно…

— Поймите, если мы сделаем остановку, запросим наряд полиции, скорой помощи — пройдёт время. А для нас время это не только деньги, но и имидж.

— И что? — спрашиваю я.

— Поймите, — она поправляет на шее белый платочек, неумело скрывающий её третий подбородок, — если остановим наш поезд — остановятся другие, едущие за нами.

Мой сосед всего лишь хотел закусить водку чёртовым куском сала!

— Если остановятся десять поездов, — она цинично продолжает мне рассказывать про убытки, которые понесёт железнодорожная компания, если они решат «избавиться» от тела, — сдвинется график. Если сдвинется график — фирма понесёт убытки, имиджевые потери.

— Но он умер!

Она поправляет серую пилотку на своём чёрном кусте волос, блестящего от десятка слоёв лака, и говорит:

— Формально, пока поезд едет, ваш сосед жив.

— Но он мёртв! Или вы хотите сказать, что я могу сесть и продолжить с ним выпивать?

— Формально.

И вы знаете, после того как она помогла мне уложить моего соседа на его койку, после того, как она принесла накрахмаленные простынь и пододеяльник, которыми я накрыл своего соседа, формально я продолжил с ним выпивать.

Но ночью мне так было неудобно лежать на своей твёрдой постели, что я решил поменяться местами с соседом. Я переложил его на своё влажное от пота бельё и улёгся спать на его место. И сейчас я думаю, что мне стоит поступить так же. Да и нечем тут мне питаться. Я могу, конечно, начать жрать мозги бедной девчонки, но какая мне от этого польза, когда я могу поселиться в тёплых кишках и жить там, не причиняя вреда организму.

Струясь как ручеёк, я ползу по шершавой кости в сторону глаза. Ползу медленно, стараясь сохранить связь с мозгом. Ползу, оставляя за собой густой след молофьи, при помощи которой та самая связь и существует. Своей тонкой головой нащупываю тугой узловатый тросик. Наматываюсь на него. И ползу вперёд, впихивая своё утончённое тельце в узкий проход, ведущий прямиком к глазу. Я словно врываюсь в туннель метро, сидя в пустом вагоне, после того как заснул и уехал в депо. Я как ребёнок, что прыгнул в водяную горку и радостно понёсся в объятия темноты, но дух захватило с такой силой, что я описался и зарыдал.

Я упираюсь в слизистую глаза. Ползу по влажному шарику, огибаю его, и чем ближе я к свободе, тем сильнее окружающие меня мышцы давят на моё тельце. Они давят с такой силой, что я ощущаю пульсацию крови в венах. Я ощущаю боль и дискомфорт. Но не смотря на всё, у меня получается протиснуться сквозь веки, нащупать влажный слезный канал, и уже от него, вдоль носа, я подползаю к губам, оставляя за собой блестящий узкий след. Связь с девичьим сознанием есть, но она хрупкая, и в любой момент может оборваться.

Передо мной распахиваются губы как врата. За ними белые зубы, розовый язык. Повсюду слюни, но меня они не пугает! Наоборот! Я целиком проваливаюсь в рот и, искупавшись в луже густой слюны, проскальзываю в глотку. Затем в пищевод (главное не попасть в гортань).

В желудке — еще не успевавшая целиком перевариться пища. Кислота. И спустя несколько секунд — моя молофья. Я уже в нескольких шагах от дома. Я так устал. Мне хочется поскорее залезть в кишки, укутаться тёплым одеялом мягких фекалий и быстро провалиться в сон. Но моим мечтам не суждено сбыться. Твою мать! Опять!

Как только я испустил молофью, обрёл полный контроль над разумом девчонки, — в ту же секунду я слышу:

— Червячок!

Бля, меня спалили!

Открыв глаза, я вижу возле себя ошарашенного Отто, смотрящего на меня с широко раскрытыми глазами. Какого хрена! Я так и говорю:

— Какого хрена! Ты что, подглядываешь за мной?

Он начал мямлить и оправдываться, как подросток, пойманный своей мамашей за онанизмом. Одеяло валялось на полу, и я уже начал представлять: что-то он там разглядывал, но тут же расслабился, увидев белую повязку, окутавшую мою грудь.

— Ах ты засранец!

Я хватаю его за шею, спрыгиваю с кровати, и мы вместе валимся на пол. Чуть придушив его, спрашиваю:

— Ты что, дрочил, глядя на меня?

— Он хрипит, хватает меня за руки, пробует их отвезти в сторону, но не тут-то было, хватка у меня железная.

— Я… — произносит он, задыхаясь, — я…

— Что: Я? Ты дрочил?

— Я ничего не делал… меня отец послал тебя разбудить…

— Никакого червячка ты не видел! Понял меня?

— Но я видел, как из твоего глаза…

— Нихуя ты не видел! — и встряхиваю его, хорошенько, чтоб выбить всё дерьмо, что успело скопиться в его голове. — Понял?

— Но червячок…

Блядь! Тупой пиздюк!

— Ты ничего не видел, это была сопля, длинная!

— Но она из глаза…

Мне хочется его отпиздить, врезать как следует, вырвать язык! Так, стоп, это уже перебор…

— Отто, — говорю я спокойно, — тебе показалось. Нет никакого «червячка»! Хорошо?

Он открыл рот и прохрипел: хорошо.

— Ну, вот и славно.

Я медленно слезаю с него, но в этот момент дверь в комнату открывается. Отец Отто!

— Что случилось? — спрашивает он. — Я слышал шум. Отто, ты почему лежишь на полу?

— Мы играли, — улыбнувшись, я начинаю сочинять очередную небылицу. — Играли в слона.

— Играли в слона… это что еще за чудо?

Отец Отто явно удивлён. Видимо, они не то чтобы не видели ни разу слона, но даже и не слышали о таком звере.

— Это не «чудо», а игра, и Отто в ней победил меня. Верно, шкет?

Я протягиваю ему руку. Он хватает меня за ладонь и начинает подниматься.

— Победил, — он напуган, растерян, но, посмотрев на меня, добавляет: — Победил её, пап. Я победил!

— Ладно, Отто, пойдём. Инге нужно одеться, — он перевел взгляд на меня, и с присущей отцовской теплотой говорит: — Твои грязные вещи мать забрала в стирку. Но у неё для тебя приятный презент. На стуле найдёшь одно из её любимых платьев. Ну, когда она была молода… Одевайся и мы ждём тебя. Завтрак стынет.

Они вышли из комнаты, а в голове у меня только и крутиться — платье-платье-платье. Блядь, да какого хера! Еще и платье носить? Я подбежал к стулу, осмотрелся. Ничего! Вещей моих нет! Только грёбаное платье, которое я быстро скинул на пол. На мне белая повязка вместо лифчика, и трусы. И в таком виде даже мне будет стыдно выйти на люди. Ну что же, платье так платье.

Подняв с пола платье, я примерил его к своему телу. В голове всплыли образы музыкальных кумиров, позволявших себе на концертах выходить в подобных вещах. Они были крутые, но только до тех пор, пока не вышибали себе мозги или не отправлялись в бесконечный сон после очередной передозировки наркоты. Слабаки! Я вот смог устоять! Встать на подоконник и устоять! Может, я и не рок звезда, но это платье — белое, облегающее, доходящее до колен, с двумя тонкими лямками, — было мне к лицу. Однозначно, при первой возможности, я его сменю.

Одевшись, я выхожу в кухню. Запах горячей еды сразу же сводит меня с ума. В кишках совсем нет еды, а та, что переваривается в желудке, не сможет нас прокормить. У меня закружилась голова, тело охватила еле заметная судорога, словно у меня поднялся сахар, и, если я немедленно не сделаю укол инсулина — упаду в обморок.

— Инга, присаживайся, — увидев мою растерянность, мать вежливо приглашает меня за стол.

Отец поставил рядом с Отто стул и указал мне на него рукой. Круто, у меня будет офигенная компания! Я хочу жрать, пить, и меня никто не остановит!

Я ныряю за стол. Хватаю ложку и вижу в тарелке кашу. Настроение моё быстро опустилось, как хер при виде ляжки сморщенной старушки, но ничего страшного, и это сойдёт.

Только я успеваю пару ложек сунуть себе в рот, как отец спрашивает:

— И как ты собралась искать Роже?

С полным ртом я отвечаю:

— Пока не знаю. Пойду по дороге, следом за «Кровокожами», а там тропинка приведёт куда надо.

Мать не выдерживает и начинает истереть:

— Но ты можешь заблудиться, потеряться! Дикие звери…

Блядь, можно мне спокойно поесть? Пожалуйста, заткнитесь! Дайте мне пожрать!

— Она не заблудится, — говорит отец, — лес — её второй дом. Правда? — и смотрит на меня.

Заебали…

— Правда! — и кусочки каши вываливаются из моего рта.

Отто захихикал, а я даже не обратил внимание.

— Доедай кашу, — говорит отец, — и пойдём к Эдгарсу. Он тот еще путешественник. Обследовал все леса в округе, регулярно ходит в соседнюю деревню. Он наш портной. Всегда возвращается с качественной кожей: крепкой и мягкой. Хотя, чаще мы ему сами приносили кожу, ну ту, что срезали с коров и свиней, а теперь, когда Роже с нами нет, я уже и не знаю из чего мы будем делать сандалии, да одежду на листопад. А листопад уже не за горами…

Я не знаю. Честно, я не ебу из чего вы будете делать свои шмотки. Мне похую! У меня просто свербит в одном месте из-за того, что где-то спокойно себе путешествует баба, осмелившаяся обозвать меня паразитом. И, к тому же, занимающаяся киднепингом! Вот сука! Я этого так просто не оставлю! Я обязательно тебя найду. Найду и придушу!

Ну вот и позавтракали.

Тёплая кашка провалилась в желудок и уже готовилась ворваться ко мне в кишки. Конечно не кусок сочного мяса, но что поделать, и так сойдёт. У меня было желание попросить «кишхелу», которую Отто уплетал за обе щёки, но соседство с твёрдыми орехами ничего хорошего мне не сулит. Это как лежать на острых и шершавых камнях, которые непросто впиваются в твою плоть, а медленно рвут её на тонкие лоскуты.

В области живота всё напряглось. И я даже знать не хочу, что последним употребляла Инга, но если я не спущу давление, кишки лопнут вместе со мной.

Я тихо пускаю шептуна, а когда первые нотки начинают играть в воздухе, зажимаю нос пальцами и говорю:

— Фу, Отто, ну ты и засранец!

Поначалу никто ничего не понял. Все смотрели на меня продолжая завтракать. Но когда отец учуял мой аромат, тут такое началось. Это был полный пиздец. Отто зачем-то выскочил из-за стола и попытался убежать, но не тут то было. Я реально подумал, что батя сейчас прибьёт мелкого пиздюка. Уже хотел вступиться за него, но не стал. Да и не успел бы. Мне хотелось до конца насладиться происходящим. Не фонтан, но хоть что-то.

Отец отвесил смачного подзатыльника шкету и приказал вернуться за стол. И всё.

— Это не я, — хныкал Отто.

— А кто? — кричал отец. — Сколько раз я тебе говорил, чтобы за нашим столом не было ни каких игр! Решил выпендриться перед Ингой?

— Это не я!

Я так и вижу, как пацан напрягается из-за волны несправедливости, беспощадно смывшей его в океан позора. А я, вместо того, чтобы проявить чуточку сострадания, перданул еще разок, но слабее. Мне необходимо было очистить кишки от газов, вызывающих у меня дикий зуд.

Сделав вид, что я сыт и доволен, я встал из-за стола. Мать Отто смахнула посуду в деревянный тазик, похожий на раздутое ведро, и, прежде чем удалиться с кухни, спросила нас:

— Может добавки?

— Нет, — ответили все хором.

— Инга, пойдём, — говорит отец, — я кое-что приготовил тебе в дорогу.

Мы переместились в комнату, где отец протянул мне кожаный мешок, похожий на рюкзак. По весу — лёгкий.

— Что там? — спросил я.

— Твоя маска, и еще кое-что.

Тут он подмигнул мне, но я вместо того чтобы улыбнуться в ответ, открыл рот и сказал:

— Бля, точно! Я совсем забыл про маску!

Мужчина резко прекратил улыбаться, и уже смотрел на меня с подозрение.

Ну да-да! Я всё никак не могу привыкнуть к тому, что я девушка. Двадцатилетняя девушка с плоской грудью!

— Инга, я надеюсь, что ты полностью осознаешь все риски…

— Полностью. Деваться некуда.

— Ну как же «некуда». Оставайся! Будешь, как и раньше, усмирять животных, помогать в разведении.

О Господе, я еще выступал и в роли свахи? А природа что, не сможет без меня? Нет? Бычку надо указывать, куда сувать свой стручок? После таких новостей, желание съебаться у меня резко возросло. Ни осталось никаких сомнений, что я поступаю верно.

— Нет, — категорично заявил я. — Главное сейчас — убить эту… ох… Главное сейчас — спасти Роже и как можно быстрее вернуть её домой.

— Да-да, тут я с тобой согласен. Но если вдруг мы потеряем и тебя, — он отвернулся в сторону. Походу дела решил смахнуть слезу, что успела блеснуть на его глазу, — деревня может исчезнуть. Ты понимаешь?

— Понимаю-понимаю. Не переживай, всё будет хорошо.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Ну хорошо, ты меня успокоила. Ладно, пойдём во двор. У меня к тебе есть просьба. Последняя.

— Крайняя…

— Крайняя?

— Ну да, я же вернусь, так что просьба твоя не последняя. Понимаешь?

Даже не попытавшись убрать с лица нагромоздившуюся кучу сомнений, он рукой указал мне на дверь, и мы вышли из комнаты. А затем вышли во двор.

Уличный воздух был пронизан вонью кирпичного коровника, возле которого огромные кучи навоза сушились третий день на солнце. Я не могу сказать, что воздух дурно пахнет и меня от этого воротит. Нет. Люди ко всему привыкают. Страшно, когда ты начинаешь наслаждаться ароматами фекалий и гнили. Набрав полную грудь воздуха, я слегка содрогнулся от удовольствия.

Оказавшись во дворе, отца сразу потянуло к стойлам, где ютились корова и свинья. Ночью я подумал, что меня конкретно плющит. Я испугался, приняв происходящее за галлюцинации, вызванные моим недавним проживанием вблизи девичьего мозга. Ну кто его знает, как молофья может повлиять. Мало ли. Но когда я успокоился и понял, что с моим телом всё в порядке, я начал вслушиваться. Я точно слышал мычание и хрюканье, но ни это меня напугало. Меня напугало то, что я понимал их срач. Корове не нравилось, что свинья вечно ссыт и срёт в своём загоне, ну а свинья выдвигала аналогичные претензии корове. И вот, они пол ночи пытались выяснить, кто из них начал первым.

Пока я завтракал, животные молчали, но, когда отец потопал в их сторону, пластинка снова заиграла.

Вначале свинья пустила тугую струю мочи, а вслед за ней, корова навалила груду горячих лепёх. Я не удержался и прокричал:

— Свинья была первой!

Отец замер. Обернулся. Медленно спросил:

— Что?

— Свинья нагадила первой, — и зачем я это сказал?

Не знаю, что там подумал батя, но он отвернулся и пошёл дальше. Поравнявшись с загоном, он говорит мне:

— Как ты понимаешь, без Роже я не смогу… Как бы это сказать… — он начал подбирать слова, но я быстро понял, что за проблема нарисовалась в его жизни. — Я не смогу срезать с коровы мясо и при этом оставить её в живых.

Да ты даже и не попробовал!

— О да, я это прекрасно понимаю. И что ты хочешь от меня?

— Корову сегодня в любом случае придётся забить, — бедное животное, и он так это говорит, как будто это всё из-за меня происходит, — и мне бы хотелось, чтобы она, — тут он приблизился к корове и нежно погладил её по голове, водя ладонью между коротеньких рожек, — не испытывала боли. Три зимы кормила нас.

Ну ты еще зарыдай.

Своим огромным лбом он прижался к голове коровы и зарыдал, но так, чтобы я не слышал. Начинается! Здоровый мужик, а плачет как дитя.

Он шмыгнул носом, утёр низом рубахи лицо. Повернувшись ко мне, говорит:

— Поможешь, в последний раз.

Ну тут не поспоришь. Для коровы это точно будет в последний раз.

— А что я должна сделать? — ага, у меня уже получается использовать женский род!

— Ну… как ты всегда делаешь…

— Как я всегда делаю? — обожаю эту игру. Но я реально не знаю — как я это делаю!

— Инга, мне сейчас не до шуток.

Действительно? А я так не считаю. Мне кажется, что ты и не прекращал шутить ни на секунду. Ладно-ладно, надо помочь мужику в трудную минуту.

— Да я прикалываюсь, — говорю я, подходя к корове.

— Подожди, — говорит отец, — дай сперва вытащу её во двор.

Провозившись минуту, отец подвел бурёнку к столбу и накинул ей верёвку на шею.

— Всё, — говорит он, — можешь приступать.

Так… Как там это делала Роже — водила рукой, закидывала голову и что-то бормотала. Интересно, вот это бормотание имеет какой-то смысл или это побочный эффект от применения магии? Сейчас узнаем!

На блестящей влажной плёнке чёрного коровьего глаза виднелось отражение, в котором я вскинул руку над рогами и начал рисовать круги. Раздалось мычание, животное чуть дёрнулось. На землю вывалилась очередная порция навоза.

— Что ты делаешь? — раздалось откуда-то сбоку, а может быть и снизу. Я сразу и не понял, но голос звучал так, как будто говоривший держал металлическое ведро перед губами. Мне показалось, что говорил отец.

— Как что, — отвечаю я, — пытаюсь усыпить корову.

— Ты это с кем говоришь?

Открыв глаза, я вижу отца, уставившегося на меня с таким прищуром, что его глаза с трудом заметны между складок кожи.

— Это я всем говорю. Настраиваю себя на работу.

— Да, ну ладно. В прошлый раз ты молча всё делала. Приложилась лоб к корове и готово.

Точно! Я же помню эту историю.

На блестящем глазу свиньи, продолжающей ссаться в своём загоне, моё отражение приблизилось к корове, схватилось обеими руками за рога и прижалось лоб в лоб.

— Ты что делаешь? — снова слышу я. И в это раз я понимаю, что со мной говорит корова.

— Хочу отправить тебя в вечный сон.

— Я буду спать? Но я недавно проснулась. Я не хочу спать!

— Спи!

— Не буду!

— Спи!

— Не хочу!

Да бляха муха! Как же тебя усыпить? Есть один вариант. Мерзкий и противный. Вылезти изо рта Инги и быстро проскочить корове в рот, затем в кишки, и, овладев телом, приказать корове спать. Я прям вижу, как сливаюсь с коровой в «французском поцелуе», скольжу по языкам, пытаясь сменить тело. Фу! Нет! Я так не могу…

Должен быть другой вариант!

Так, стоп!

Ага, точно-точно. Закрыв глаза, я отправился в чертоги Ингиной памяти. Откатил плёнку на пару дней назад, и остановился в том месте, где отец привёл Ингу во двор, упрашивая в очередной раз усыпить корову. Я тогда стоял как сейчас — перед коровой, взявшись за рога, приложившись лбом, — а дальше память обрывается. Пиздец. Словно всё стёрли.

Последний раз я испытал похожее разочарование, когда в подростковом возрасте привёл домой друзей. Мы сели напротив телика. Все в предвкушении, комната быстро наполнилась запахом возбуждения. Мы нервничали. Трясущейся рукой я вставляю VHS кассету в видик и нажимаю кнопку «play». На наших взмокших лицах играет отражение зернистой картинки. Играет и играет. И больше ничего не играет. Перемотав вперёд, наконец-то появляется изображение, и это оказывается серия очередного говёного сериала, которыми засматривалась моя мать перед сном!

МАТЬ СТЁРЛА МОЮ ПОРНУХУ! СТЁРЛА НАХУЙ ВСЁ И ЗАПИСАЛА ОЧЕРЕДНОЕ ГОВНО!

Вот так и сейчас. Кто-то или что-то стёрло всё из памяти. Следующие кадры — отец благодарит Ингу, а корова в полудрёме валяется на земле.

Тупая ты корова! Я сильнее сжал рога, сильнее вжался в её лоб. В этот момент произошла магия. Моё сознание закружилось в чёрном водовороте. Вокруг меня всё затряслось. Звуки потекли к моим ногам густыми черными линиями, в которых отражался космос. Когда тряска прекратилась, я огляделся. Меня действительно окружал космос, а сам я и корова стояли на чёрном плоском блюдце. Здесь ни холодно, ни жарко. Я не испытывал голода, но и не был сыт.

Стоящая передо мной корова была обычной коровой. Я был обычным человеком, являющимся центром данной реальности. Мои руки свободно висели вдоль тела, но когда я попробовал схватиться за рога, мои пальцы прошли сквозь них как сквозь дым.

Корова замычала.

— Спи! — кричу я.

— Спи-спи-спи-спи… — бесконечное эхо моего голоса кольцом окутало меня и корову.

Забавно…

— Соси!

— Соси-соси-соси… — вместо того, чтобы слиться, новое кольцо развеяло старое.

Как-то всё это странно работает. Я заглянул корове в глаза. И увидел там своё отражение, но не девчонки, а своё, старое тело. Ну не старое, оно было довольно молодое. Я имею ввиду — своё тело, что было у меня в первой жизни. Это так необычно. Я не удержался и ткнул пальцем в глаз. И ничего не произошло. Палец провалился сквозь полупрозрачную материю, не причинив корове никакого вреда.

Любопытно. Про то, как вернуться в реальность, я даже и не помышлял. Мои мысли были направлены на животное, упорно не желающее подчиняться моей воле. После очередных двух неудачных попыток усыпить корову, я задумался. И когда первые мысли родились в моей лобной доле, я ощутил тепло, бегущее по моему телу нарастающей волной. Источником отопления и был мой лоб. И тут до меня дошло. Произнесённые слова не имеет никакого веса в этой реальности, но вот мысли… Мысли — это другое.

Уставившись на корову, я мысленно произношу:

— Спи!

Громко замычав, корова задрала голову. Крутанула хвостом, кисточкой нарисовав в воздухе круг. Взглянула на меня и в тот же миг обрушилась на блюдце. В ту же секунду я открыл глаза и услышал голос отца:

— Спасибо, Инга!

Корова лежала на боку. Дыхание ровное, вывалившийся язык розовый. Животное мирно спало.

— Пусть животинка поспит, — говорит отец, нагнувшись к корове, — а когда вернусь, сделаю всё, чтобы она ничего не почувствовала. Без Роже не видать нам халявного мяса, придётся снова возвращаться на лесопилку и жить обычной жизнью.

А как ты думал? Халява вещь такая — непостоянная. То в золоте купаешься, то хуй посасываешь. Надо было масштабнее думать, разведением заняться, а не обсасывать бедную бурёнку.

Своей могучей рукой он нежно погладил корову по лоснящейся шерсти на шее, пару раз хлопнул по плечу, и выпрямился.

— Ладно, пойдём.

Выйдя на улицу, мы еще минут десять пёрлись под палящим солнцем, наматывая сотни метров по песчаной дороге. Дом этого мужика находился где-то на окраине деревни и, может, это даже хорошо. Мне не хотелось ни с кем встречаться, а то мало ли кто еще что попросит. Извращенцев во все времена хватало, и многие люди не ради дружбы заводят себе животных.

Когда мы поравнялись с двухэтажным домиком, приютившегося в тени огромного дуба, отец сказал:

— Пришли, — а потом как крикнул на весь двор: — ЭДГАРС, ВЫХОДИ!

Еще до такого, как отец надорвал свою глотку, в доме слышалась суета, и нас точно никто не ждал. Дверь дома отворилась. С порога нас встретил высокий мужчина лет за пятьдесят. Седые короткие волосы, аккуратно стриженные седые усы и седые кустистые брови, готовые своим весом раздавить линзы очков, похожие на два овала.

— Юлиус, Инга, — он вежливо с нами поздоровался, но весь его вид говорил о том, что нашему визиту он не рад. Он куда-то торопился и из-за чего-то сильно волновался; только и успевал смахивать влажным платком капли пота со своего бледного лица.

В отличие от всей деревни, этот мужик знал толк в моде. Ни одной серой вещи на нём не было. Зелёные штаны и рубашка были сшиты явно не из дешёвого материала. Только не хватало на груди белой таблички с надписью: Hello: я — гомосек. Он напоминал разноцветного богатея, туго затянутого в брендовое шмотьё, но день был настолько неудачным, что пришлось спуститься в душное метро. И как подобает богатею в простецком обществе, он небрежно спрашивает:

— Чего вам?

Быдло!

— Эдгарс, — говорит отец, — хотел у тебя помощи просить. Инга собирается Роже вернуть в деревню…

— Роже вернуть! Инга, ты с ума сошла? — и смотрит на меня.

Так и хочется ответить: да. Но…

— Мне нужно догнать «Кровокожих», — говорю я, — Я уверена, что смогу освободить Роже. Но я даже не представляю, куда они могли отправиться.

— И вы думаете, что я знаю, куда они ушли?

— Нет, — говорит отец. — Но ты знаешь, как добраться до ближайшей деревни. И я уверен, что ты знаешь, у кого можно поспрашивать про «Кровокожих».

Мужичок протянул руку и поманил нас ладонью.

— Заходите в дом. Живо.

Внутри было всё обставлено со вкусом. На полу меха, на стенах висели дубовые полки, битком набитые рулонами ткани различных цветов. Украдкой заглянув в соседнее помещение, я увидел подобие швейного станка, только в разы больше.

— Ты куда-то собрался? — спрашивает отец у мужика.

Мужчина молчал. Забыв про нас, он ходил вдоль полок, пальцем подсчитывая рулоны. Обойдя комнату по периметру, он подошёл к огромному кожаному рюкзаку, стоявшему в углу, и достал из него рулон синей ткани, а потом закинул его на свободное место в полке.

— Юлиус, ты что-то спросил?

— Да, ты куда-то собираешься?

— Верно. Нужно пополнить запасы. Срочно!

— Отлично! Значит, мы вовремя пришли.

Мужик не просто был чем-то взволнован, его что-то серьёзно беспокоило, и после слов отца, он словно взорвался.

— Роже больше нет! — он подошёл к отцу и, встав нос к носу, снова прокричал: — Роже больше нет! Нам надо готовиться к холодам! Юлиус, ты понимаешь это?

— Конечно понимаю, поэтому и привёл Ингу.

— Дурак! Ты думаешь она успеет вернуть её до холодов?

Честно, мне вообще похуй, когда я смогу её вернуть. И сроков ни каких я устанавливать не собираюсь! Просто, укажите мне дорогу! Я много не прошу.

— Эдгарс, успокойся! — отец явно начинает заводиться. — Инга единственный человек в деревне, кто обладает даром, при помощи которого у неё есть шансы найти Роже. Понимаешь?

— Понимаю.

Мужчина отстранился от отца и начал ходить вокруг нас, кидая взгляд то на меня, то на отца. Реально псих какой-то.

— Ну допустим, — говори мужик, — мы придём в Окрост, что дальше?

Отец кинул на меня вопросительный взгляд и повторил сказанное мужчиной:

— Что дальше?

— А дальше… — начинаю я. — А дальше мы найдём другую дорогу. Там же есть еще дороги?

— Есть-есть.

— Ну вот и замечательно. Отправлюсь дальше, по дороге. Возьму след, если мне выделят собаку.

— Юлиус, а ты знаешь, идея небезнадёжна, — почёсывая подбородок, мужчина подошёл ко мне. — Только вот местные защитники вряд ли смогут выделить тебе собаку. У них сейчас каждая псина на счету. Времена нынче сложные, и опасные. Окрост регулярно подвергается атакам, но мы… — тут он осёкся, прокашлялся и продолжил, — … но они регулярно их пресекают. Пресекали! Что сейчас будет — никто не знает.

— А тебе откуда ведомо об их проблемах? — спросил отец, неумело скрыв подозрения.

— Слухи-слухи.

— Так ты проведёшь её до Окроста?

— Юлиус, ну послушай ты меня, пойми, что даже если мы придём в Окрост, даже если ей укажут на дорогу, по которой пришли «Кровокожи», куда она дальше отправиться? Снова бродить по лесам? Из Окроста давным-давно никто никуда не путешествует. Люди пропадают в лесах. Постоянные набеги происходят. Это безумие! Самоубийство! Путь в никуда. У неё даже зацепок нет никаких.

— Ну почему же нет, — говорю я, ставя свой рюкзачок на пол. Засунув в него руку, я выудил наружу маску. — Я еще не знаю как, но уверен, что она поможет мне.

Коричневый кусок запёкшейся крови, искусно исписанный тонкими порезами, напоминающий измученный лик человека, блеснул в жидких лучах солнца, примагнитив к себе мужские взгляды.

— Любопытно-любопытно, — говорит мужик, затем протягивает пальцы к маске, но вдруг резко замирает, отстраняет руку. И молчит, косясь то на меня, то на маску.

— В Окросте есть маги, или чародей? — спрашиваю я. — Мне нужно им показать маску.

— Ты имеешь ввиду — тебе подобные?

— Именно.

— Нет. Там никого нет.

Я уже было приуныл, как вдруг мужичок подарил надежду:

— Но я сведу тебя с одним человеком. Я тут вспомнил, что за пару ручных волков он на многое готов пойти, а я уверен, что ты сможешь помочь ему решить этот вопрос. Верно?

Уххх, я любой вопрос могу решить с лёгкость, если только знать как.

— Конечно, — говорю я, — без проблем. Так мы выдвигаемся?

— Да-да, я только вещи соберу, и сразу же выдвигаемся.

Как же меня заебал этот лес! Ну серьёзно. После суток блужданий по кривым тропинкам, устланных мелким щебнем, сухими ветками и глубокими лужами, мои ноги просто охуели. И хрен бы с ногами, но я и сам охуел после проведённой ночи на влажной траве. То, что я не смог сомкнуть глаз — это еще не самое страшное. Нет. Веселуха началась утром, когда у меня обострился цистит. Скорее всего, Инга простудилась еще в пещере, лежа на холодных камнях, а я всё усугубил, бездумно уснув на холодной земле. Каждые полчаса я бегал в кустики, пытаясь струёй мочи хоть как-то сгладить болезненную резь в мочевом пузыре. Может, это было бы и не так напряжно будь я в платье, но перед выходом Эдгарс уговорил меня переодеться на что-то более подходящее для длительной прогулки по лесу. Теперь на мне брюки из тонкой кожи (охуенно на мне сидят), удобная рубаха и кожаная жилетка с парой карманов. Вещи удобные, стильные, и теперь со стороны я похож на обычного подростка.

Всё бы хорошо, но вопрос с обовью, как с одеждой, удачно я не смог решить. Всю дорогу я мечтал заполучить свои моднючие треккинговые ботинки, чтобы можно было ходить по камням и не бояться вывернуть ступню. Но, имеем что имеем. А имеем мы сандалии, успевшие за сутки стереть в кровь мои ступни. Но помимо мозолей на пятках, я умудрился стереть кожу между пальцев. Когда я отлучался поссать, мне приходилось делать свои дела сидя. Хотелось стоя, но увы. Горячая струя била в землю между ног, окропляя теплыми каплями мои ступни. Когда я возвращался на дорогу — к этим вонючим каплям лип песок, в последствие который работал по моим ногам как наждачка. И это был полный пиздец.

Эдгарс оказался нормальным мужиком. Мутным, но добрым и отзывчивым. Постоянно меня успокаивал, рассказывая всякие приколы. Иногда я смеялся, а иногда поглядывал на него с подозрением, мечтая в руке держать нож.

Я пытался расспросить его: с чем связано его беспокойство, но он старательно уходил от темы. Но однажды всё же он сморозил лишку, и я даже напрягся. Расспрашивая о набегах на деревню под названием Окраст, он обмолвился, что мол без помощи Азуолуса, им (то есть жителям деревни) совсем будет плохо. На секундочку: Азуолус — тот старый дед, приютивший во влажной пещере своего сыночка с парой мутных дружков, напавших на меня без раздумий. Тупые ублюдки!

На вопрос: а что не так с Азуолос, Эдгарс ответил:

— Когда его сын заразился, Азуолос совсем пал духом. И теперь он мертв…

Тут он осёкся и быстро на меня глянул, расплывшись в широкой улыбке.

Любопытно! И как он успел узнать о смерти старика? И откуда он знает, что сынок заразился? Вроде, все в деревне думали, что сын пропал.

Тогда Эдгарс мне показался подозрительным, но я не стал акцентировать на это внимание. Мало ли что. Но, вполне вероятно, что я всё выдумываю. Последнее время что-то голова сама не своя.

Ночью, когда бессонница окончательно меня замучила, я достал из рюкзака маску. Рассматривая её в свете луны, у меня возникла одна идейка. Я положил маску на ладони и приложил к своему лицу. И БАЦ!

НИ

ХУ

Я

Ничего необычного не произошло. Мне лишь захотелось снова сбегать по-маленькому. Каждый раз, когда я прятался за деревом или за разлапистым кустом, я незаметно выглядывал и краем глаза наблюдал за Эдгарсом. Ну, не то что бы я его подозревал, мне просто было любопытно, будет он подглядывать за мной или нет. Я даже чутка выставлял свой голый зад, но он не обращал никакого внимания. Точно педик! И уже только по этой причине мне стоило париться.

В остальном, я мог задушить его ночью, или проломить череп толстой палкой. Но это вообще край. Если я точно пойму, что мужик затеял что-то неладное и хочет использовать меня или мои умения в корыстных целях, ну тогда его спокойный сон оборвётся короткой вспышкой белого света, что блеснёт сквозь густые облака на его вытекающие на траву мозги.

Хорошо или плохо, но мы дошли до деревни без эксцессов.

На вторые сутки, когда звёздное небо скрылось за густым серым дымом, подсвеченным ярким пламенем огня, Эдгарс сказал, что мы пришли. Миллионы мелких искр тянулись к небесам широким столбом, и мне стало любопытно, какого хера там происходит.

Эдгарс ответить не смог. Он сам с удивление наблюдал, как порывы ветра подхватывали искры и уносили их прочь, медленно протаскивая по деревянным крышам местных домов.

— Беда, — всё, что смог он тогда прохрипеть.

Дорога привела нас к глухим деревянным воротам, искусно врезанных в бревенчатый частокол, окружающий деревню неразрывным кольцом. Возле ворот, в огненном блике факела, стояла парочка перевозбуждённых стражников. Словно им дали хороших пиздюлей, перед тем как отправить на службу.

Шурша кожаным доспехом, один из них вскинул руку, приказывая нам остановиться. Ну прям как секьюрити перед ночным клубом. Может мне и паспорт надо было с собой взять? Хотя нет, я же привлекательная девушка — и так пропустят.

— Кто идёт? — спросил стражник, закрывая нам проход.

Его факел ярко осветил наши лица.

— Да я это, Эдгарс, — и повернулся боком к факелу, демонстрирую огромный рюкзак с торчащими наружу рулонами ткани.

— А Эдгарс. А ты чего так поздно?

— Да вот, внучка в дороге задержала.

Опа, я теперь внучка? Ну ладно, хрен с этим, но вот приплетать ко мне тот факт, что из-за меня мы задержались, не надо!

— Ясно. Проходите.

— А что там случилось? — с волнением спрашивает Эдгарс. — Что горит?

— Трупы сжигаем. Вы проходите, не задерживайтесь. Внутри безопаснее.

Ступив на каменную дорожку, мы зашли в Окрост. В отличие от первой деревне Окрост выглядел гораздо разветее. Тут уже не было песчаных тропинок зассаных мочой местного скота, не было заборчиков, отделяющих участки друг от друга и не было нищенских холуп. Вдоль улиц красовались каменные двухэтажные дома с деревянными крышами. Фонарных столбов видно не было, но на крышах виднелись белёсые шарообразные предметы, размером с футбольный мяч, внутри которых горел огонь. Хоть на дворе и ночь, но улицы были освещены годно.

Стуча каблуками, люди одетые в приличное шмотьё двигались в сторону центра. Туда, где ярко светит пламя, испускающее мириады искр.

Взяв меня под руку, Эдгарс потянул меня вслед за толпой.

— Пойдём, — говорит он, — надо глянуть.

Я был не против. Наоборот, я сам хотел туда сгонять, утолить нарастающее любопытство.

Проходя между домами, мы быстро углублялись в центр деревни. Я уже ощущал запах гари, и он мне показался до боли знакомым. Всплыли воспоминания из детства, погружаться в которые у меня не было никакого желания. Я взял себя в руки. И уже был готов развеять свои детские страхи, как вдруг новая порция густого запаха гари наполнила мои лёгкие.

Выйдя на площадь, мы увидели охваченную огнём площадку, выложенную из дюжины круглых брёвен; на таких еще сжигали тела викингов — я смотрел в интернете. И мне всё сразу стало ясно. Запах гари сменился запахом палёной человеческой кожи, вскипевшего жира и обожжённых волос. В тесной толпе, молча уставившейся на языки пламени, Эдгарс пытался кого-то разглядеть. Взглядом он пробежался по головам, затем еще раз, и на третий воскликнул.

— Вон он, пошли к нему.

Снова схватив меня под руку, он потянул меня за собой. Пробираясь сквозь плотную толпу, я не мог оторвать глаза от огня. Я ощущал не только тепло. В груди вспыхнула боль. Эмоциональная. Каждое потрескивание бревна, каждая искра, каждый кусочек раскалённого уголька, что вываливался из костра на каменную дорожку, возвращали меня в детство.

Нет!

Я не хочу вспоминать!

Пожалуйста, не надо! Я ПРОШУ! ПРЕКРАТИТЕ!

Мне слышится смех и бытовые разговоры, гуляющие по толпе из уст в уста. И вдруг все эти люди, даже не осознающие всей трагедии происходящего, даже не понимающие, что каждая искра уносит к небесам боль утраты, становятся мне противны. Мне их жалко. Они как тараканы, которых приходиться давить тапочкам ради сокращения численности. Бесполезно и жестоко.

— Инга, что с тобой?

Я осознал, что стою как вкопанный, зажмурился как ребёнок, закрыв ладонями свои уши. Эдгарс расшатывал меня за плечи, пытаясь привести в чувства.

— Всё-всё, — крикнул я, — я в порядке.

— Точно?

— Точно.

И не смотри так на меня! Я не псих тебе какой-то. С кем не бывает…

Мы пошли дальше, раздвигая зевак в стороны. Люди послушно нас пропускали, стараясь не отрывать взгляды от огня, как будто там еще что-то может случиться.

Мы превратились в тени, до нас не было никакого дела. Пройдя толпу насквозь, мы вышли на центре площади. До костра было метров двадцать. Мои щёки полыхали, горячие капли пота пересекали лицо и затекали на губы, оставляя во рту кисловатый привкус.

Эдгарс прокричал что-то невнятное и двинул в сторону толстого мужчины, смотрящего, как и все, на огонь. Его одежда переливалась всеми красками пламени, становясь то ярко-оранжевой, то тёмно-красной, словно лампочка на новогодней ёлке в психиатрическом диспансере.

Оранжевый-голубой-красный.

Когда мы подошли ближе, он оторвался от просмотра горящих тел. Повернулся. Морщинистое лицо блестело из-за тонких струек пота, обильно выливающихся из густых сальных волос белёсого цвета. Выпирающие глаза, как у карася, медленно скрылись за огромными веками и так же медленно предстали нашему взору, когда этот тучный дядя все же понял, кто перед ним стоит.

— А-а-а, — протянул он, — Эдгарс, наконец-то ты вернулся.

— Томаш! — они пожали друг другу руки. — Что случилось?

Мужчина сделал глубокий вдох, и тут же искривился, ощутив в полной мере пропитанный гарью воздух. Он повернул голову и снова начал пялиться на охваченные пламенем тела, затем содрогнулся, услышав вырвавшийся из прохудившегося человеческого брюха натужный свист газов, скопившихся в трупе еще при жизни. Он поёжился, помотал головой. Повернулся к Эдгарсу и опустошённым голосом произнёс:

— Очередная попытка пополнить ряды поредевшего отряда «Труперсов».

Труперсов? Название чертовски знакомое, мне даже хочется проявить заинтересованность, спросив, кто они такие. И когда я уже осмелился открыть рот, Эдгарс меня перебил.

— Они понесли потери?

— Ты смеешь сомневаться в наших защитниках?

— Ни в ком я не сомневаюсь, — возразил Эдгарс и еле заметно улыбнулся. — Ты же прекрасно знаешь мой интерес в этом деле.

— Не переживай. Для тебя мы отложили парочку хороших экземпляров. И кстати, они прочухали, что у нас заканчивается зелье. Надеюсь, ты не с пустыми руками?

— Да, — Эдгарс повернулся боком, показывая огромный кожаный рюкзак, ставший светло-оранжевого цвета из-за ярких бликов огня. — Но у меня немного.

— Немного? Но почему?

— Давай не здесь, — глаза Эдгарса с каким-то недоверием пробежались по моему лицу. Он взял тучного мужчину под руку, и, прежде чем они повернулись ко мне спиной, он сказал: — Не при свидетелях.

Ну старый хрыч! Что это ты там затеял? И кстати, я сюда не просто так пиликал два дня через хренов лес!

— А куда ушли «Кровокожи»⁈ — кинул им в спины, нагло так, с напором.

Они повернулись ко мне. Состроили кислые мины.

— Кто твоя спутница? — спросил мужчина.

— Это… — Эдгарс замешкался.

И чего ты резину тянешь? Язык проглотил? Или спиздеть опять хочешь? Давай ка я тебе подыграю, старый ты хрен.

— Я его внучка.

Лицо тучного мужчины смялось. Сложились так, что лицо пропало под дюжиной складок, между которых еле-еле выглядывали две тонкие линии глаз.

— Эдгарс, ты когда успел? И как звать твою внучку?

— Я… я…

Да! Ты когда успел? Сейчас еще добавлю бензина в огонь.

— А зовут меня Инга.

— Какое красивое имя! Очень приятно. Нас не познакомили.

Он протянул мне мясистую ладонь, в которой мои пальцы утонули, покрывшись липким потом.

— Томаш! — представился мужчина.

— Очень приятно! — я как маленькая сучка, делаю свой голосок таким нежным и милым, что у него просто обязан колом встать болт и оттянуть штаны с такой силой, что дуновение теплого ветра расправит его парус и унесёт к ебеням. Но, ничего не произошло. Импотент хренов! Он лишь почесал жопу и снова вернулся к разговору с Эдгарсом. Но, дядя, погодите, вы так и не ответили мне на мой вопрос!

— А в какую сторону двинули «Кровокожи»?

— Так, Инга… — встрял Эдгарс, но я его быстро обломал.

— Дедуля, ну что не так?

— Эдгарс, что происходит? — мужик что-то заподозрил.

— Томаш, пойдём в «Швея», и я там тебе всё расскажу.

— Угощаешь?

— Угощаю.

Их глаза блестели в свете огня. Что они имели ввиду — мне не понятно. Может они и педики, ждавшие друг друга с нетерпением, а может и парочка лучших друзей. Какой-то замкнутый круг получается. Тем не мене, прежде чем удалиться (а я думал, что уйду вместе с ними, но не тут-то было), так вот, прежде чем удалиться, Эдгарс повернулся ко мне, протянул переливающуюся серебром монетку, и сказал, что на неё я смогу арендовать на ночь номер в местной гостинице, а утром он меня найдёт. Дурацкий план, но после его слов меня потянуло в сон. И зачем я подумал о мягкой кровати, о мягкой подушке, о цистите, который отпустит меня хотя бы на одну ночку, если я улягусь в сухую кровать.

Монета тёплая. Отчеканенная так криво, что я так и вижу, как на деревянный пень кладут тонкий блинчик серебра и бьют по нему головой местного дурачка. Дважды. После первого удара — по краям отпечатались зубы, после второго — в центре монеты появилась вмятина от носа.

Когда я кладу монету в карман жилетки, старпёры уходят с площади. Тащатся вдоль толпы, и уже там, за кострищем, растворяются, утонув между тел зевак, засмотревшихся на красоту огня.

Огонь действительно был красивым. Ярким, сопровождающимся треском деревяшек и звуками лопающейся кожи. Тела, а их там было штук пять, напоминали куски пережаренного шашлыка, неумело приготовленные, по пьяни, на дешёвом мангале, приобретённом в продуктовом магазине. Как лето, так вонь стоит на весь двор. Прям как сейчас, но много ли людей сможет отличить запах человечины от запаха свинины? Мало.

Когда я уже собирался отправиться на поиски отеля, я услышал плачь. Детский. Рыдал пацан лет семи. Мне бы пройти мимо, не обращать внимание на сопли ребёнка, но я не могу. И почему это? Словно какой-то инстинкт… материнский… только этого мне еще не хватало! Я теперь буду испытывать женские переживания? Ну это уже ни в какие ворота не лезет! О нет, если я пробуду в этом теле пару недель — я застану месячные. Отличное комбо: месячные и цистит. Что там еще может быть?

Снова плачь, и я уже несусь к пацанёнку на всех парах.

Не успел я подойти, как слышу трогающие за душу слова.

— Мама, папа, — рыдает пацан.

Я присаживаюсь возле него на колено. Смотрю на лицо, испачканное сажей. И каждый раз, когда он своим маленькими кулачками вытирает слёзы, его лицо становится еще чернее.

Чернее и чернее. Чернее ночи! Чернее чёрной дыры!

Оранжевый-голубой-красный.

— Что случилось? — спрашиваю я, но, если честно, я уже догадываюсь, в чём тут дело. И эти догадки ой как сильно ударили меня в сердце. Уже прошло сто лет, а я всё никак не могу забыть тот день, вбитый в моё сердце раскалённым гвоздём.

— Мама, папа, — продолжает рыдать пацан.

— Где они?

Его дрожащая рука поднимается в воздух. Указательный палец выпрямляется и, точно стрелка компаса, указывает на ритуальный костёр.

Бедный парень. Бедняга. Жизнь — жестокая штука. Но сейчас я знаю, что может тебя успокоить. Я протягиваю руки, нежно его обхватываю и крепко обнимаю, прижав к своему телу. Он тёплый, он дрожит. Он как бедный щенок, забравшийся к тебе под тёплую куртку холодной зимой. Пищит и ссыт.

Ссыт и пищит.

Плачет и плачет.

Пожалуйста, успокойся! И всё, что я могу ему сказать: всё будет хорошо.

Я чувствую, как он утыкается мне в плечо и его слезы затекают мне под жилетку, быстро впитываясь в рубашку, пахнущую потом. Я сжимаю его крепче. Вроде он начал успокаиваться. Всхлипывает, но рыдать прекратил. Лишь слегка содрогается, как умирающий человек от потери крови. Бедный-бедный пацан. Когда я глажу его по волосам, по грязным сальным волосам, у меня внутри разливается тепло. Я не понимаю, что со мной происходит, но мне это нравится. Мне хочется стать матерью, родить своих детей, любить их…

Да что за нахуй тут происходит! Я так не могу. Я сойду с ума!

— Так, пацан, — строгим тоном пытаюсь отвлечь его на себя, — твоих родителей не вернуть! Успокойся! У тебя есть бабушка или дедушка?

Глядя мне в глаза, он вытирает слезы и говорит:

— Нет.

— А дядя с тётей?

Он дважды резко вздыхает и говорит:

— Нет.

— Ну а хоть кто-то то есть?

— Нет, — сопит он.

— Ясно.

И что теперь делать? Как быть…

Мальчик прильнул ко мне и обнял крепко-крепко. Шмыгнул носом. А затем, обдав мою шею тёплым дыханием, шепчет мне в ухо:

— Тётя, ну я пошёл?

Все проблемы вдруг сдуло куда-то мне за спину. Вот бы всё так в жизни решалось.

— Ну, иди, — отвечаю я.

А когда он уходит, я ощущаю пустоту. Нет, не в душе. А в кармане жилетки!

Наверное, критическое мышление спокойно почесывало задницу, пока пацан лазил по моим карманам.

Маленький ублюдок!

Я вспыхиваю, как все факелы деревни вместе взятые. Зубы скребут так, что даже мне становиться больно от скрежета, несмотря на то, что я засел глубоко в кишках. Пацан видит, что я всё пронюхал о его грязных делишках, и даёт по педалям. Но прежде, этот мелкий засранец, этот мелкий воришка, пиздюк и плакса кричит:

— ТУПАЯ КОРОВА! — и кладёт мою монетку в карман своих грязных штанов.

Есть и приятный момент: наконец-то мальчик улыбнулся, продемонстрировав мне сантиметровый налёт на зубах, цветом напоминающий скисшую мочу в углу грязного туалета.

Ах ты сука! Только сейчас до меня допёрло, что я остался без денег, без жилья, и без сна в тёплой сухой кровати!

Ну нет, я так это не оставлю! Женские инстинкты быстро разбежались по углам, когда мой гнев разлился по жилам. Сжав кулаки, я побежал следом.

Беги, Форест! Беги!

Но всё равно, ни куда ты, мелкий пиздюк, от меня не убежишь!

Я ныряю в толпу зевак. Задрав голову как можно выше, пробираюсь сквозь плотные ряды людей, не отрывая глаз от паренька. Он недалеко, но его малый рост позволяет ему двигаться сквозь густой лес рук гораздо быстрее, чем я, упирающийся своими хрупкими плечами то в плечо мужчины, то в плечо женщины, имеющую наглость мне что-то предъявить!

Здесь душно. Жарко. И воняет смесью копоти и дорогих духов, словно кусок жаренного мяса макнули в рюмку водки, а затем положили в рот. Жуй. Запивай… Запивай водкой, а не водой!

Когда пацан выбирается из людской массы, я еще на середине. Хитрый малый, рванул к домам и сразу нырнул в узкий переулок.

Еще чуть-чуть. Уже вижу свет в конце туннеля. Ага, извините, а вы идите нахуй, нехера здесь руки распускать! Не прикасайся ко мне!

Вот я выбираюсь из толпы, оставив позади себя рой проклятий и яркий огонь, пожирающий трупы.

Вижу, как малый ныряет за угол кирпичного дома. Хочу рвануть за ним, но мои ступни говорят мне: до свидания.

Мне больно! Ёбаные мозоли! Я не то что бегать не могу, пройти метр спокойным шагом для меня — испытание. Ну нахер эти сандалии.

Я развязываю тонкие кожаные шнурочки, скидываю обувь, и, ощутив прохладный камень своей шершавей ступнёй, даю по газам. Теперь норм. В обуви болели только пальцы и пятки, ступни живы. И вот что я теперь думаю: когда нагоню пиздюка, вначале выбью из него всё дерьмо, и только потом заберу свою монетку, и хер я пойду снимать жалкую комнатушку на ночь. Не-е-е-т! Мне кажется, что на эту монетку я смогу славно оттянуться. Нажраться, покурить. Потом поесть и еще раз нажраться. Попробую местное пиво, сидр или что там еще они готовят. Усну за столом. А если даже и выкинут на улице, мне похуй. Ну что я еще могу здесь подцепить опасного для моего здоровья помимо цистита? Воспаление легких? Да и хрен с ним, тело сменить — это не проблема.

А самый прикол заключается в том, что я впервые в жизни буду бухать за чужой счёт. Точнее — за счёт мужика. Эдгарс сказал, что найдёт меня утром — ну так пусть и ищет, а если не найдёт — то и хуй с ним. Спрошу у местных куда ушли «Кровокожи», да и двину следом. Дело в то.

Забегаю в тёмный переулок. Слышу стук обуви, вглядываюсь, и вижу вдалеке пробежавшую по каменной стене тень. Снова даю по газам. Несусь сквозь треугольники света, падающие на дорогу с крыш домов. Мимо мелькают окна, за которыми тени людей готовятся ко сну. Зарычав, мне в ноги с подоконника прыгнул кот. Вот зараза! И зачем? Дом охраняешь? Сволочь. Он быстро улетает в тень, получив пяткой по морде.

Продолжаю нестись как угорелый. Стараюсь не оглядываться. И думаю только о деньгах.

Деньги — это иллюзий свободы, даже в таком чахлом месте. Заснуть здесь, по среди улицы, на холодных камнях — равносильно смерти, медленно убивающей твои органы час за часом.

Снова ныряю за угол — а там никого! Тишина. Но дорога тут одна, никуда не денешься, засранец!

Забегаю за угол очередного дома. Под ногами хлюпает вода, всюду разбросаны очистки от овощей, словно крысы тут кутили целый день. Блядь! И всё-таки я наступил на скользкий ломтик то ли картошки, то ли сгнившего помидора. Меня кинуло в сторону, приложив руками о кирпичную стену соседнего дома. Посмотрев под ноги, вижу возле ступни отрубленную рыбью голову и крохотные белые кишки, торчащие из-под пальцев ног.

Ну не мудачьё здесь проживает? Неблагодарные свиньи, выкидывающие мусор на улицу. Убил бы всех!

Я огляделся. Куда? Куда убежал пацан? Зараза! Я потерял след…

— Беги сюда…

Испугавшись, я закрутил головой. Никого. Голос словно из тумана, вышел из соседнего угла, и пролетел сквозь мою голову, оставив свист в ушах.

— Беги сюда…

— Хорошо-хорошо!

Я последовал за голосом. Забежал за угол и снова чуть не пизданулся, наступив на какого-то бомжа, лежавшего в луже собственной мочи (а может и не собственной). Я с трудом устоял на ногах. Вот честно, был бы у меня нож, всадил бы не задумываясь! Развалился тут, пидр вонючий.

— Ты меня звал? — спрашиваю я его.

Сволочь даже не посмотрела в мою сторону. Облачённый в рваную рубашку и штаны, он перевернулся на бок, к стеночке, и смачно пёрднул, громко кряхтя.

— Беги сюда…

Я повернулся на странный голос, показавшийся мне нечеловеческим, словно ветер говорил со мной через трубку мобильного телефона. Там, куда я смотрел, на дороге снова мелькнула тень, юркнувшая за угол.

Бегу за тенью. Деваться некуда. Остановлюсь — проиграю. Боюсь, что могу заблудиться, но на секунду оглянувшись, вижу небо, освещённое ярким пожаром, — оно и будет служить мне ориентиром.

Ладно, в сторону плохие мысли, сейчас надо думать о хорошем! Но как тут думать о хорошем, когда ступни ног горят от боли! Да и мышцы ног словно охвачены огнём. Всё тело ломит. Еще минут пять бега и мои лёгкие вылезут наружу, напоминая пару лопнувших гандонов, после многократного применения.

Приближаюсь к углу, пытаюсь затормозить, но быстро не выходит. Инерция тянет меня вперёд, и я маленькими прыжками вываливаюсь из-за угла и вижу пацана, стоящего в конце улицы у огромной двери двухэтажного каменного дома с огромным балконом.

— Открывайте! — пищит пацан на всю улицу.

Ну сейчас ты у меня получишь!

Между нами метров пятьдесят, и вроде бы это даже не препятствие. Но когда ноги стёрты в кровь, каждый метр — это мука. И я очень надеюсь, что под ногами чавкает вода, а не кровь. Мне хочется оглянуться, но я боюсь, что могу увидеть кровавые следы моих узких стоп. Оставлю это на потом.

Прыгая как голубь на одной лапе, я стремительно сокращал дистанцию.

Пацан уже близко.

Сорок восемь мучительных прыжков позади. Последний рывок! Он снова кричит, чтобы ему открыли. Парень, никто тебя не слышит! И никто тебе не поможет! Ну, если только порка ремнём, хорошая такая, чтобы кожа на спине слезла тонкими лоскутами, иначе так и будешь всю жизнь просить о помощи под окнами, или просиживать штаны на бетонной лестнице в переходе метро, держа в трясущейся руке бумажный стаканчик для мелочи.

Когда я уже был готов схватить парня за шкирку, на балкон дома вышел молодой мужик с длинными светлыми волосами. На нём нет верхней одежды, а то, что снизу — скрыто за глухими досками перил. Медленно, он облокачивается на перила. Расслабленно смотрит на пацана. Затем переводит взгляд на меня, изобразив на лице кислый лик подозрения.

— Ты привёл за собой хвост! — прокричал мужчина, пальцами закидывая прядь волос за ухо.

Пацан уже собирался визгнуть в ответ, но я его перебил.

— Он украл у меня деньги, — кричу я на всю улицу, но что-то мне подсказывает, что к моим претензиям никто не прислушается.

Одна из створок огромной двери чуть приоткрылась, высвободив наружу звонкие женские голоса, застывшие в кураже веселья. Парень резко дёрнулся и скрылся в появившейся щели, которая исчезла так же быстро, как и появилась. Я хотел нырнуть следом, но не успел. Дверь захлопнулась перед самым носом.

Блядь!

Пиздец!

Меня кинули! Суки!

Я поднимаю глаза на мужика, смотрящего на меня как на говно, и говорю:

— Он украл у меня деньги!

— Тот пацан? — он ухмыльнулся, посмеялся. — Как этот ребёнок мог у тебя что-то украсть?

Я хотел объяснить ему на пальцах, как этот мелкий прохиндей залез ко мне в карман, но потом понял, что это был просто сарказм. Эта красивая «золушка» просто издевалась надо мной, стоя на своём подиуме!

— У тебя нечего брать! — продолжает он. — Вали отсюда нахер!

Он отлипает от перил. Разворачивается. И медленно плывёт к распахнутым дверям, за которыми я слышу вопли веселящегося народа.

Ну уж нет, я так просто этого не оставлю!

— Педрила, — кричу я ему в спину, — твой грязный сынок ворует у прохожих деньги! Тебе со своим дружком, который долбит тебя в зад, надо задуматься о воспитании ребёнка. Иначе вырастет такой же хуесос, как и ты.

Тишина.

Специально тянет паузу? Или не понял ни единого моего слова?

Он повернулся, посмотрел на меня. Сквозь зубы крикнул:

— Вали отсюда!

— Уйду, но только после того, как вы вернёте мне мои деньги.

Кожа на его груди блестит в свете огня, падающего с крыши дома напротив. Мужик шмыгнул носом, снова закинул волосы за ухо. Ему не хватала зеркальца, в которое он смотрел бы на себя с наслаждением. Он повернул голову в сторону дверей и с кем-то перекинулся парой слов. С кем — мне не видно. Затем, расплывшись в широкой улыбке, стал нагло на меня пялиться.

Ну вот, дело сделано. Скорее всего, сейчас кто-то выйдет и вернёт мне мою монетку.

— И еще, — говорю я, — мне бы сверху накинуть, за беготню, отнявшую у меня кучу времени.

Он ничего не ответил.

Дверь широко отворилась. Наружу вышел огромный лысый амбал в толстой кожаной жилетке без рукавов, под которой с трудом умещалось килограмм сто двадцать жира. Скрипя кожаными штанами как байкер, он двинул в мою сторону.

— Приятель, — говорю я, — ты захватил сверху пару монет? Мне причитается!

Встав возле меня, он улыбнулся и резко замахнулся пухлой рукой.

Я не знаю каким чудом, но я увернулся. Кулак размером с кирпич просвистел над моей головой, обдав меня запахом пота. Я сделал шаг назад. Отпрыгнул в сторону и снова увернулся, услышав скрип кожи на его жирной заднице.

Ну всё, понеслась пизда по кочкам! Амбала не остановить! И меня!

Еще удар и я снова избегаю точного попадания в висок, ловким прыжком в бок.

Отплясывать тут, возле входа в каменный дом, я бы мог до утра, но ступни ног болят невыносимо. Времени у меня мало. Надо действовать! Жёстко!

Я прыгнул вперёд, проскочив под волосатой подмышкой бугая и с силой врезал ему по жирной шее. Мой кулак погрузился в мягкую кожу, не нанеся никакого вреда. Я еще врезал, целясь в затылок. Попал. И почувствовал такую боль, словно по костяшкам врезали молотком. Бетонная башка и женские руки — вещи не совместимые.

Кулак не сжимается. И всё, на что я сейчас способен — отвесить этой жирной туше смачную пощёчину! Но я не успел…

Амбал резко развернулся. Моя ошибка заключалась в том, что я стоял слишком близком. Сам того не ожидая, он врезал мне в плечо своим локтем, да с такой силой, что я отлетел. Потерял равновесие и начал падать. Я попытался смягчить падение выставив перед собой руки, но ладони скользнули по чему-то тёплому, и разъехались в разные стороны. Со всей дури я приложился лицом во что-то тёплое.

И это оказалось…

И это оказалось…

ДЕРЬМО! Вонючее собачье дерьмо!

Сквозь вонь, окутавшее моё сознание, я слышу, как ржёт на всю улицу длинноволосый хер. Ржёт надо мной и амбал, накрыв меня тенью своего пуза. Они смеются так громко и заливисто, что мне хочется медленно отрезать им языки, выдавить глаза, и всё это запихнуть им в кишки, а потом наблюдать, как они, сидя на корточках, буду пытаться высрать из себя ту малую часть самих себя, что позволяла им вести полноценный жизни.

Соскоблив пальцами с лица куски говна, я встаю на ноги, поднимаю глаза. Смотрю на балкон и вижу, как длинноволосый педик тычет в меня пальцем и сквозь слёзы смеха произносит:

— Ну и тупая же ты корова, — он смеётся согнувшись пополам. — Тебе сказали: вали отсюда!

Окружающее меня говно в кишках вдруг закипело. Закипела кровь в жилах. Закипели мои глаза. Заскрипели зубы. Кулаки я сжал с такой силой, что улица наполнилась хрустом костей.

— Ублюдок! УБЛЮДОК! УБЛЮДОК! Я УБЬЮ ТЕБЯ, СУКА!

Я быстро разворачиваюсь лицом к хохочущему амбалу, заношу кулак и бью. Не знаю, что было раньше, но в ту же секунду моё лицо ощутило прилив острой боли, отправившей меня в нокаут. Последнее, что я видел — быстро приближающиеся дорожные камни и блестящий кровавый след, похожий на мою ступню.

Сознание отключилось, оставив меня в теплых кишках наедине со своей злостью. Злостью, закрывшей мой разум от здравого смысла. Злостью, закрывшей мой разум от прекрасных идей. Закрывшей мой разум от человечности, сдерживающей моего внутреннего зверя. Раньше мне помогали таблетки. Теперь я в помощи не нуждаюсь.

Самое страшное, что последствия меня не волновали. Я даже не задумывался, что со мной может случиться, а могло случиться всё, что угодно: амбал мог целиться мне в сердце острым ножом. Или утопить меня в бочке. Или разрезать на куски, а потом скормить голодным дворнягам.

Гнев — всё, что сейчас меня волновало. Или я дам ему выйти наружу, или он сожрёт меня изнутри! Если бы у меня были лапы с острыми когтями как у собаки, я начал бы скрести стенки кишок, а будь у меня кулаки как у боксёра — я бы отмудохал кишки в кашу, и быть может это смогло бы меня успокоить. Чуть-чуть. Но у меня нет даже ног! Но есть голова, рот и порция свежей пищи. Видимо, когда тело Инги падало на каменную дорожку переулка, желудок скрутило, тем самым выдавив в кишки немного пищи. Воспользуемся подарком!

Еще тогда, когда патлатый отправил в нокаут бедного Отто, я сумел быстро привести тело пацана в чувство. Не вижу никаких препятствий опробовать проверенный способ и на Инге. И мне приятно, и делу хорошо.

Обвившись своим длинным, скользким и тонким телом вокруг горячих фекалий, я начал жрать. Жру как оголодавший турист, получивший на руки банку тушёнки после того, как спасатели обнаружили его на двадцатый день поисков в глуши леса. Присасываюсь и пью соки, как потерянный моряк пьёт воду, после недели скитаний в лодке под палящим солнцем. И начинаю спускать. Спускаю молофью во все стороны, как мужик после месяца без ебли.

Спускаю и спускаю. Ух… Да… Вот так, ага… вот-вот… а если так… любопытно, но так даже лучше! Да-да… О ДА!

Дрыгаюсь, кручусь и трусь. И продолжаю спускать до тех пор, пока все кишки не наполняются горячей молофьей.

Вначале я почувствовал головную боль. Кружилось всё вокруг, словно побывал на каруселях, вращающиеся со скоростью сто километров в час. Но потом… Потом по телу прошла нарастающая волна наслаждения.

Горячий бриз взял своё начало с кончиков пальцев ног, тронул колени, приятно пробежал по животу, потеребил мои груди и жаром дунул в лицо. Головная боль мигом улетучилась. Мне стало невыносимо приятно. Мышцы скрутила судорога, но боли я не испытывал. Нет! Мышцы свернуло в узел от наслаждения, доселе которое я даже не мог себе вообразить. Последовала новая волна, и я застонал.

Ёб твою мать! Что происходит? Я стонаю как шлюха, впервые получившая удовольствие от продажной любви! Да-да, и такое бывает. Я хочу открыть глаза, увидеть, что со мной происходит, но не могу. Мне так приятно, что я уже ничего не хочу. Вот просто, нихуя не хочу. Хочу так и дальше валяться связанной в сухой постели, и наслаждаться тёплым мужским языком, трепыхающимся как флаг на ветру между моих ног.

Постойте-постойте.

Я всё же открываю глаза. Сквозь мутную пелену я вижу деревянный потолок, ярко освещённый парой факелов, установленных на каменной стене.

Медленно опуская глаза. Вижу вдалеке стену с деревянной дверью.

Еще ниже.

Вижу свои груди, набухшие соски. Вижу плоский живот, покрытый каплями пота, как утренней росой. И вижу между ног мужскую голову с длинными волосами. Стоя коленями на полу, этот мужик лег грудью на кровать, а голову прижал к моей промежности, и, словно чёртик из табакерки, болтал ею из стороны в сторону: туда-сюда.

Туда-сюда.

О нет! Этого еще мне не хватало!

Когда я в полной мере осознал, что со мной происходит, мне резко поплохело. Приятный тёплый бриз сменился ледяным ветром, а волны удовольствия разбились о бетонный волнорез. Мне захотелось залезть в ванну. Погрузить своё грязное тело в горячую воду.

И мыться…

Мыться.

Мыться!

Я замер. Сжал губы. И попытался стиснуть ноги, надеясь зажать шею волосатого ублюдка. Но ничего не вышло!

Ноги, как и руки, были по-отдельности связаны толстой верёвкой, тянущейся в каждый угол кровати. Меня распяли буквой «Х»! И всё, что я сейчас мог сделать — это закричать. Закричать так громко, чтобы у всех кровь хлынула из ушей.

И я кричу. И дёргаюсь изо всех, пытаясь вырваться из пут, что превратили меня в живую куклу для игр. Кровать зашаталась, заскрипела. Там, где верёвки обвивали мою кожу, я почувствовал боль и жжение. Зараза! Отпусти меня!

— Отпусти меня! — кричу я на мужика, вставшего передо мной во весь рост.

Он голый, со стояком. Его тело блестит, как статуэтка «оскар» в свете прожекторов. Убрав свои длинные волосы за ухо, он срывается на грубость:

— Заткнись!

— Отвяжи меня, ублюдок! И не смей ко мне прикасаться!

— Если ты не заткнёшься, я тебя придушу! — говорит он.

Перекроешь газ на время или действительно придушишь? Любопытно. Но и страшно!

— А потом что будешь делать? — спрашиваю я. — Попробуешь засунуть свой сморчок в остывшее тело?

Он залезает на кровать. Вначале меня накрывает его тень, а затем его тело начинает ползти надо мной, словно пассажирский самолёт низко-низко пролетает над головами зрителей на авиашоу. Его сальные волосы щекотно трутся о мою кожу. Его тёплые причиндалы касаются моих ног. Я пробую вмазать ему коленом между ног, но лишь еще сильнее раздираю верёвкой себе кожу на щиколотке. Мужик даже не дёрнулся. Всё так же уверенно продолжал приближаться к моему лицу, не ощущая никакой опасности.

Но только попробуй свой язык вставить мне в рот — мигом откушу! А хотя — хорошая идея! Вставляй!

Я открываю рот и начинаю страстно облизывать свои губы. Давай, клюй!

Он наклоняется ко мне, заглядывает в глаза. Нагло улыбается. Смотрит то на мою грудь, то на мою шею, то снова заглядывает мне в глаза.

— Жаль, — говорит он. — Но ты отбила у меня всякое желание! — и отвешивает мне пощёчину. А затем еще одну.

Лицо словно обожгло крапивой. Тварь! Чего ты хочешь от меня? Давай-давай, наклонись ко мне поближе. Да, вот так… Я собираю полный рот слюней (хочу выстрелить ему прямо в глаз), и когда уже курок взведён, у меня происходит осечка. Его руки с такой силой сжимают мою шею, что слюна извергается из моего рта как гной из лопнувшего пузыря. Крошечные слюнявые пузырьки залетают мне в глаз и блестят на губах.

Усевшись мне на живот, мужик начинает меня душить. Зажал шею своими длинными пальцами и давит. Давит так, что у меня язык вываливается наружу. Сжимает так, что глаза лезут из орбит. Мой хрип вырывается с остатками слюней, и я не знаю, что мне делать! Отсоединиться от разума и прекратить испытывать боль удушья, или оставить всё как есть? Ведь умрёт тело, а я останусь жить.

Перед глазами пелена из слёз и размытое лицо моего убийцы. Ну за что мне всё это? За что⁈ Я, всего лишь, хотел забрать свою монетку, хотел выспаться, отдохнуть…

Разум начал ускользать, еще чуть-чуть и связь с телом навсегда разорвётся. Мне искренне жалко Ингу, ведь это я привёл её сюда. Ведь это я позволил всему случиться, и только по моей вине она очутилась тут, привязанной к кровати, под голым мужиком.

— Н-е-е-е-е-е-т! — мысленно ору я от обиды, и вдруг, совсем неожиданно мне кто-то отвечает.

— Ну что ты орёшь? Случилось чего?

Всё это у меня в голове. Кошмар, я опять сошёл сума. Дроздов, это ты?

— Нет, это не он.

— А кто?

— А ты посмотри…

— Куда? И как! Еще чуть-чуть и мои глаза вылезут наружу! Я задыхаюсь…

— Тебе помочь?

Даже в голове мои мысли формируются с хрипотцой:

— Конечно…

Кем оказался мой спаситель — остаётся для меня секретом. Хватка на моей шее ослабла. Душить меня прекратили, и я стал жадно хватать воздух ртом. Затем раздался пронзительный мужской крик. И не просто крик, он визжал как дитя, чьи пальцы угодили между захлопывающейся стольной дверью и дверным косяком. Орал и визжал, умоляя его отпустить.

С глухим стуком он упал с кровати на пол. Начал крутиться, биться головой о деревянный пол.

Орал и орал. Кричал и кричал.

Я быстро хлопал веками, пытаясь прочистить глаза от слёз, и когда картинка стала чёткой, я смог их разглядеть.

И как я дошёл до жизни такой…

Как я позволил себе так быстро очутиться здесь, в тёмной комнате, где сырость с трудом перебивалась жаром от двух факелов, коптивших потолок из кривых досок.

Как я мог потерять бдительность и позволить двум жалким уродам сделать из меня беспомощное создание, валяющееся связанным на кровати.

Как?

Оторвав голову от подушки (а сейчас это единственная часть тела, которой я хоть как-то мог управлять), я посмотрел на пол возле кровати. Там, на деревянных досках, серых и кривых, с бесконечным множеством заусенцев, с узорами в виде овалов от сучков, в муках крутился человек. Мужчина. Блондин. Он кричал и извивался, словно его положили на раскалённые угли. Словно каждый нерв его тела сейчас испытывал укол боли. А источником этой боли служил его пах.

Спустя минуту он уже не кричал от боли. Он вопил от безумия. Я улыбнулся, осознав ту страшную безвыходность ситуации, всасывающую блондина всё глубже и глубже.

Глубже и глубже.

Его мокрое от пота тела снова повернулось ко мне. Лицо исказила боль и отчаяние. Руки пытались усердно что-то отодрать от члена, успевшего превратиться во что-то похожее на разорванный взрывом петарды указательный палец. Тонкие лоскуты кожи. Кровь на лобке и ляжках. Кровь на руках. Там уже не было члена. Так, огрызок.

С конца капает на пол.

Когда остатки члена уже не было смысла спасать, блондин попытался оторвать пушистые комочки шерсти от своих яиц. Эти комочки напоминали помпоны на детских шапках, что мы носили в детстве. Пока твоя голова не погрузилась в снег, помпон оставался пушистым и красивым. Но когда помпон заливало кровью, он напоминал вымокшую в грязной луже кошку — скелет, обтянутый мокрой шерстью.

Вымокшие в крови помпоны начали пищать. Они и до этого пищали, но я не мог их различить из-за постоянных мужских криков.

Когда блондин всё же оторвал один помпон и отбросил его в сторону, я увидел, как этот помпон вытянул длинный тонкий хвост и, перебирая четырьмя лапками, побежал обратно, в сторону рваной мошонки.

Я напряг руки, ноги. Пошатался из стороны в сторону. Дерьмо! Привязан на мертво! Только хуже себе сделаю, если буду продолжать дергаться. Эти верёвки как леска, которой можно отпилить руку, если долго и усердно тереть.

Я изгибаю спину и кричу в потолок от обиды. Затем смеюсь, услышав очередную порцию вырвавшейся изо рта блондина боли. Смех захватывает меня. Моя грудь трясётся. Трясётся живот. Сквозь зубы я издаю рык, как животное угодившее в капкан.

Там, на полу, на пропитанных кровью досках, он всё орёт и орёт!

Орёт и орёт!

ЗАТКНИСЬ! ПОЖАЛУЙСТА, ЗАТКНИСЬ!

Отпустите меня! ОТПУСТИТЕ!

— Тебе помочь?

Мои глаза забегали из стороны в сторону. Я не знаю куда смотреть. Я не знаю, где стоит говорящий. Потом я понимаю, что это снова звучит голос у меня в голове.

Отпустите меня!

— Я здесь! Опусти глаза.

Меня словно окатили из ведра, и сотни ледяных капель начали бегать по моему животу. Сотни холодных лапок, щекоча, оставляя на коже белые царапки, забегали по моему телу.

Я опускаю глаза. Вглядываюсь в горизонт между своих грудей. И вижу крысу. Серую, с длиннущими усами, с чёрным мокрым носом, с розовыми лапками. Вся в крови, и выглядит как скелет, обтянутый мокрой шерстью. Разместившись в моём пупке как в мягком кресле, она смотрела на меня, чуть наклоняя голову из стороны в сторону.

Крысы? Что за хуйня тут происходит?

И крыса говори:

— Да тут такое дело, приятель…

Приятель? Ты назвала меня: приятель?

— Мои мысли интерпретируются в твоей голове в меру твоей образованности. В меру твоего словарного запаса. Понимаешь?

Отпустите меня!

— Да ты не паникуй, всё будет хорошо.

Мои шейные позвонки онемели. Больше держать голову я не могу, и я плюхаю её на подушку. Наволочка влажная, как и всё бельё на кровати. Как и эта крыса, восседающая у меня на животе.

Да какого хрена тут происходит⁈

— Происходит то, что тебя вывезли из деревни, — говорит крыса. — Упрятали в подвал дома, спрятанного в лесу, и хотели насиловать до тех пор, пока ты не помрёшь. Понимаешь?

Я покрутил головой.

— Ты перешёл дорогу не тем людям, — говорит крыса у меня в голове. — Но тебе повезло. Мы тоже не любим этих людей. Да и тебя мы не особо любим, но есть такое выражение: враг моего врага — мой друг. Понимаешь, приятель?

Я киваю головой.

Прежде чем ответить, крыса облизала свои лапки и умыла лицо, забавно загнув свои ушки. Затем взяла свой длинный хвост и тоже его облизала. Раз десять. Я уж подумал, что сейчас увижу, как крыса намывает свои яйца, но вместо этого в голове раздаётся её голос:

— Я могу тебе помочь. Но взамен ты поможешь нам.

В чём? Чем я могу вам помочь?

Прежде чем ответить, крыса смотрит на мужика, продолжающего громко вопить и кататься по полу.

— Сейчас это имеет значение? — спрашивает крыса, глядя уже на меня. — Ты думаешь, что можешь отказать? Ну хорошо. Мы уйдём, а ты можешь оставаться. Валяйся и дальше в кровати, можешь даже поспать. Местные скоро хватиться, и примчатся сюда. Увидят своего начальника на полу с откусанным членом. Увидят тебя. Ты можешь отказаться, я не настаиваю.

Эта крыса — мастер переговоров. Мастер убеждения. Что тут вообще происходит?

Отпустите меня!

— Твой дар, — говорит крыса, — тебя спас.

Крохотные влажные лапки зашагали по моему телу. Запрыгнули на грудь, чуть качнув её в сторону. Прыгнули на плечо, пробежали по вытянутой в угол кровати руке.

Шейные позвонки ноют, но я поворачиваю голову и смотрю, как крыса перегрызает тугие путы, сковывающие меня как наручники.

Руки и ноги у меня затекли. Сквозь боль я поднимаю свободную руку и сгибаю её в локте. Разминаю.

Крыса спрыгивает с кровати, и прежде чем снова кинуться на мужика, говорит:

— Дальше сама.

Я развязываю вторую руку. Развязываю ноги. Тело ломит. Кожа покраснела и жжётся в тех местах, где были туго стянуты верёвки.

Я слезаю с кровати. С другой стороны, где не крутиться мужик, где пол не измазан кровью. Выхожу на середину спальни. Осматриваюсь. Глаза бегут по высоким деревянным шкафам, по комодам, прижавшимся к каменным стенам. Смотрю на кровать — она огромная, чисто для круглосуточной ебли! И при мысли, что я мог быть той самой лошадкой, на которой скакали бы все местные мужики, я начинаю вскипать. Злиться!

Я обхожу кровать. Смотрю на корчившегося в муках блондина, стирающего своими длинными волосами кровь с пола как швабра. Ловлю его взгляд, полный боли и отчаяния. Наверное, он сейчас думает, как это вообще могло произойти? Думает, что это сон. Такого быть не может! Он тут главный, всё в этом доме движется по его сценарию. Приятель, у меня плохие новости. Твоими заслугами можно лишь подтереться в мужском туалете. Ты обесценен парочкой грызунов. Теперь всё будет по-моему.

Мне хочется поднять кровать и опустить толстую ножку прямо на его драную мошонку. Выдавить яйца наружу! Но кровать тяжёлая. Неподъёмная. Я оглядываюсь. Вижу у дальней стены, воткнутый в углу стоит письменный стол. На нём — пару свечей, в свете которых я вижу стул.

Подойдя ближе, вижу на стуле мужское шмотьё. Белая рубаха, кожаные штаны и грязная тряпка, судя по запашку заменяющая трусы. Среди всего этого секонд-хенда своих вещей я не нахожу, но за то на спинке стула нахожу кожаный ремень с огромной бляхой и длинными ножнами. Из ножен на меня смотрит необычная рукоятка меча. Такая не обычная, что мне стало дурно. Я не мог поверить своим глазам. Из ножен на меня смотрела человеческая ладонь с чуть оттопыренным большим пальцем. Кожа сморщенная, высушенная, цвета сухого бетона. Синие ногти чуть поблёскивали. Поблёскивала и гарда, собранная из россыпи двух десятка человеческих пальцев. Такие же сухие и серые. Такие же сморщенные и мёртвые. Связанные между собой кожаным шнурком.

Мерзость!

Не раздумывая ни секунды, я вложил свою ладонь в ладонь-рукоять, словно мы жмём друг другу руки, и потянул на себя. Вместо привычного лязга метала, я услышал звук, похожий на биение дождя по толстому картону, еще не успевшему целиком пропитаться влагой. В детстве, когда утихали взрывы, и можно было выйти с друзьями на прогулку, мы накрывали кусками картона лежащих на улице людей, и смотрели, как под каплями дождя бумага принимала форму лица. Впадала в раскрытый рот. Обволакивала стеклянные глаза. Впадала в огромные дыры, оставленные осколками. Впитавшаяся в картон кровь свёртывалась, придавая дополнительной жёсткости и красивый алый оттенок. После дождя, когда солнце просушивало всё вокруг, мы забирали свои новые маски для игр.

С конца капает на пол.

Он продолжает кричать. Испуганно пятиться, перебирая ногами и скользя жопой по полу. Упирается спиной в дверцу шкафа возле кровати. Смотрит на меня. А я смотрю на лезвие меча, полностью показавшееся на свет. Лезвием это трудно назвать. Почему-то, но у меня слово «лезвие» ассоциируется с блестящим металлом, слегка искажающим твоё отражение. Здесь — другое. Здесь нет металла. Здесь нет блеска. Нет отражения. Я смотрю и вижу высушенную, отвердевшую кожу с тремя одутловатыми складками над гардой. Над складками — сосок. Да-да! Сосок, синий и скукоженный!

Блядь, что я держу в руке⁈

Глазами бегу по лезвию к самому кончику и вижу коричневые родинки. Вижу поры, волоски. Цвет лезвие как у «ладони-рукоятки» — бетонно-белый.

Кручу меч возле лица и понимаю, что лезвие обоюдоострое. Пробую приложить палец — зараза, действительно острое! Капелька крови показалась на кончике пальца.

Положив палец в рот, я снова слышу моего блондинистого друга. Он всё никак не мог угомониться! Ну хорошо-хорошо, я иду!

Держа меч в руке, я топаю через всю комнату. Я голый. Меня чуть потряхивает от адреналина. На моей коже вибрируют блики огня, отбрасываемые парой факелов. Подхожу к блондину. Присаживаюсь.

Пара крыс продолжает копошиться в области его паха, громко пища. Я хочу, чтобы они ушли, оставили его, предоставили мне, но как им это сказать — я не знаю.

Да нет же! Знаю!

Всё у меня в голове. Весь диалог происходит только в моей голове.

Отпустите его. Оставьте мне.

Парочка серых крыс спрыгнули с тела на пол. Оставляя крохотные кровавые следы, подползли ко мне и встали за моей спиной.

— Нам надо уходить, — говорит одна из них.

— Мне нужно закончить одно дело, — говорю я. — Я быстро.

Блондин, собрав в кулак всю свою волю и пару яичек, выкатившихся из рваной мошонки, поднял руку и, тыча в меня пальцем, говорит:

— Ведьма…

— Дальше?

— Сука…

— Еще?

— Тварь…

— Этого мало, продолжай.

— Ты хоть понимаешь, — его глаза сводятся то к носу, то закатываются к потолку, обнажая белки, — с кем ты связалась?

Приятель, я боюсь, что это ты не знаешь, с кем связался.

Хоть его лицо и освещает жёлтый свет огня, он всё равно выглядит смертельно белым. Волосы скомканы, измазаны кровью. Его губы кривятся так, как будто он хочет зарыдать. Но это не так. Их кривит боль. И наблюдая за тем, как с каждой секундой лужа крови под его жопой становится всё больше и больше, я удивлён, как он умудряется оставаться в сознании.

Но это же и здорово!

— Смейся! — кричу ему я в лицо. — Смейся!

Он чуть приоткрывает рот, и в тот же миг я закрываю узкую щёлку между губами лезвием меча, и давлю, но несильно. Сейчас он похож на собаку с палкой во рту, только вместо слюней — течёт кровь.

Нижняя челюсть повисла, показался язык. Вот он, розовый, толстый как подушка. Блондин затрясся. То ли от боли, то ли от шока, а может и от злости. Мне похуй! Мы продолжаем.

Я вытаскиваю лезвие и плоской стороной прижимаю к подбородку блондина. Затем кончиками пальцев хватаю его язык и тяну на себя. Он упругий, скользкий. И когда он уже собирается выскользнуть из моих женских пальцев, я резко веду меч к потолку.

По моим ладоням ударил фонтан крови. Горячей и липкой. Тепло ощущалось на коленях, на животе и груди. Когда я подношу руку к своим глазам, я улыбаюсь. Улыбаюсь, рассматривая отрубленный язык на моей ладони.

— Нам пора уходить! — говорят крысы.

— Я сделал только пол дела.

— Оставь его, он и так умрёт!

— В том то и дело, что он и так умрёт, — говорю я. — Хуже ему не будет.

Язык я кладу на пол, рядом с мечом.

Ноги, руки, тело, и голова блондина трясутся. С подбородка на грудь течёт кровь, образуя багровые подтёки по виду напоминающие разрастающуюся ржавчину из-под головки стального болта, что торчит из листа металла на северной стороне. Прошёл дождь — пятно вздулось. Снег растаял — пятно пошло вниз к земле, туда, куда его зовёт сила тяжести.

Дождь.

Снег.

Металла больше нет.

С подбородка капает на пол.

Я перешагиваю через ноги блондина. Сажусь на корточки. Обеими руками хватая его трясущуюся голову как футбольный мяч. Держу крепко. И свои большие пальцы вставляю ему в глазницы. Вначале его голова затряслась еще сильнее. Он даже схватил меня за руки, но в его ладонях сил не хватило бы даже для драки с младенцем. Чем глубже я погружал пальцы, тем меньше он трясся.

Еще глубже.

Еще.

Я ощущал его круглые глаза, словно ладонь погрузил в банку с орбизами. Влажные и тугие. Я надавил еще, погрузив пальцы глубже.

Еще глубже.

Еще.

Оба глаза вывалились наружу, повиснув на узловатых нервах. Я схватил их пальцами и резко дёрнул.

Теперь на полу, возле меча и языка, лежали два глаза.

— Нам срочно надо уходить! — говорят крысы.

— Я почти закончил. Осталось последнее.

Осталось совсем чуть-чуть. И только тогда я смогу выдохнуть. Смогу принять миллионы мыслей, что так долго и упорно обвивают пороги у входа в мой мозг. Потерпите, гнев скоро уйдёт.

Я поднял с пола меч. Взял блондина за ногу, и потопал на цент комнаты. Волочу за собой беднягу, рисуя на досках его волосами жирную полосу крови. Как кисточкой. Он тяжёлый, но держа его за щиколотку, я продолжаю идти вперёд.

На центре я отпускаю его ногу. Он лежит на спине. Живой. Еще живой…

Уперев кончик меча ему в пупок, я вначале надавливаю, погружая лезвие в брюхо, и только потом рублю в бок.

Блондин снова затрясся. Его руки и ноги бесцельно елозят по полу, словно от этого ему станет легче.

Нет не станет! Хоть ногтями пол скреби, всё равно легче не станет!

Засунув свою ладонь в образовавшееся отверстие, я нащупываю горячие кишки и вынимаю их наружу. Показался розовый канат, переплетённый синими венами. Кишки горячие. Тяжёлые. Как дюжина сосисок.

Я ухожу за языком и глазами.

Возвращаюсь.

Сажусь на корточки. Подняв с пола кишки, мечом делаю надрез длинною с ладонь. И по очереди запихиваю в кишки глаза, а потом язык. Нафаршированные кишки аккуратно убираю обратно в брюхо.

Я еще не успел высунуть окровавленную ладонь из живота блондина, а волна наслаждения уже начала меня накрывать. Захлестнула так, что у меня затряслись колени. Вместо привычного стояка между ног я ощутил горячую влагу. Обжигающая волна удовольствия двинула к моему животу. Набухли соски. Одной ладонью я сжал свою грудь, а другую — запустил между ног.

О да… пиздец… да-да… Вот так… хорошо… как необычно…

— Нам пора уходить! — пищат крысы в моей голове.

— Да-да…

Такой экстаз я испытал в первый раз! И зачем бабам нужны мужики?

Я опускаю глаза. Грудь блондина не вздымается и не опускается. Он не шевелиться. Руки и ноги застыли в неестественной позе для сна. Он умер. Скорее всего, от потери крови. Да. Я здесь не причём.

— Идём! — кричат крысы.

— Иду!

Моя голова чуть не лопнула от потока мыслей, пытавшихся вытащить меня из этой темницы. Я подбегаю к двери, уже хочу дернуть за ручку, но замираю. Посмотрев на себя, понимаю, что в таком виде идти будет глупо. Босой, голый. Но зато с мечом в руке!

Я осмотрелся. Быстро пробежал вдоль стены из шкафов. Открыл все дверцы, заглянул в каждую полку, но ничего не нашёл! Лишь спальное бельё да подушки. Ну и блядство!

Оставляя за собой ворохи шмотья, я вернулся к столу. Внимательно осмотрел стул. Ничего не поделаешь, бери то, что дают!

Вещи блондинка хоть и были мне велики, но выбора у меня не было. Штаны оказались в самый раз. Почти. Я подвернул штанины и стало заебись. Рубаха была велика на столько, что одна из грудей вывалилась наружу через треугольный вырез на шее. Не беда. Взяв из шкафа белую наволочку, я отрезал от неё широкий кусок и опоясал грудь, сделав что-то типа лифчика. Можно было еще что-нибудь придумать, но меня постоянно подгоняли крысы. Кожаные ботинки тоже велики, но отрезав еще пару кусков от простыни, я сделал себе портянки.

Теперь всё супер! Вещи сидели как влитые. Надев ремень с ножнами, взяв в руку меч, я подошёл к двери и дёрнул ручку.

Свежий воздух ворвался в комнату, потеребив пламя факелов и свечей. Там, за дверьми, оказался туннель, наполненный густой темнотой, сквозь которую я не мог разглядеть ладонь на вытянутой руке. Кромешная тьма. Чёрная дыра. Космическая бесконечность!

— Возьми со стены факел и иди вперёд, — говорит крыса.

Держа в одной руке меч, а в другой факел, я переступил порог, нырнув с головой в темноту.

Как же здесь влажно. Тепло и сыро, как в кишках, только с одним отличием — здесь, в густой тьме туннеля, я не ощущал под ногами дерьмо.

Окружённый шаром света, я и мои новые друзья, двигались в глубь. Мои руки жёлтого цвета. Стены, выложенные из булыжников различных размеров, тоже жёлтого цвета. Две крысы, бегущие впереди меня — жёлтые. Огонь, что жрёт факел, движется волнами, создавая эффект мерцания. Словно кадры бегут перед глазами с секундным прерыванием. Сколько еще метров плёнки мне придётся пройти, чтобы увидеть свет в конце туннеля?

Я ощущал, как портянки медленно впитывали кровь с моих стёртых ступней и твердели. Обувь жала, но я готов терпеть. Как терплю цистит. Как терплю боль, возникающую на лице при каждой эмоции.

Всё это мелочи. Пустяки. Не это меня сейчас беспокоит. Другое! Где мой рюкзак? Куда его спрятали эти ублюдки? А вдруг, они всё выкинули, не придав никакого значения мои вещам?

Сотни вопросов обрушились на мою голову. Ладно, нужно решать проблемы по мере их поступления.

Я смотрю на двух мохнатых пищалок, бегущих вдоль стен, и мысленно задаю вопрос:

— Где я?

— В подвале.

— Спасибо, конечно, но это и ежу ясно.

— Здесь ежей нет! Если выберешься живой — можем их в лесу поискать.

Она вот реально глумится надо мной или это прикол какой-то?

— Я хочу точно знать, где я сейчас нахожусь?

Крысы не останавливаются. Бегут себе вперёд короткими прыжками, а мне так и хочется одной из них наступить на хвост.

— Над нашими головами — двухэтажный дом, — говорит крыса, — принадлежащий отряду обороне.

Обороне?

— Обороне чего? — спрашиваю я.

— Они обороняют деревню.

— От кого?

— От «труперсов», — отвечает крыса.

Каждый раз, когда я слышу «труперсы», у меня в голове начинает бурлить. Серое вещество кипит, но выкипает впустую. Льётся из всех дыр, и только тушит огонь памяти, как газовую комфорту. И что страшное — газ копиться, заполняя в голове каждый пустой угол, каждую пустую извилину. Но ничего-ничего, рано или поздно всё тут нахуй рванёт. И я вспомню.

Труперсы.

Труперсы…

Нет, не рвануло.

— Кто они такие? — спрашиваю я.

— Это уже не важно! Сейчас важно то, что ты убил Севастьяна. Он тут главный. Был. Осознаёшь масштабы проблемы?

Ну начинается! Нашли крайнего.

— Я не виноват!

Нет, сейчас я не пытаюсь оправдаться перед двумя грязными крысами в узком туннеле. Нет! Всё это я говорю для успокоения собственной совести. Ведь если чиста совесть — чист и разум. Чисты мысли. Чистый я. Понимаете? Я чистый! Ко мне не должно быть вопросов. Они первые начали!

— Они первые начали, — всё же продолжаю оправдываться перед крысами, — Он хотел залезть на меня, вставить мне! Что мне еще оставалось делать?

— Не оправдывайся, мы всё видели. И мы тебя не осуждаем.

— И давно вы там были? В комнате?

— Мы с тобой с самого начала. Как только ты ступил за ворота деревни, мы сразу тебя почуяли.

— Почуяли? Запах мой? Если что, то это из-за цистита мои ноги воняли мочой. Я не успел вымыть ноги…

— Мысли, — перебила меня крыса. — Мы услышали твои мысли. Добрые и злые. Хорошие и плохие. Чистые и грязные!

Мне теперь страшно думать. Какие-то крысы могут читать мои мысли. Подстава, теперь обо мне все всё узнают! Узнают, как я мастурбировал в школе на переменах. Как я мастурбировал на работе. В машине. В кружку начальнику…

— Мы не читаем твои мысли, — говори крыса. — Мы их слышим! Понимаешь разницу?

Главное сейчас — это успокоиться.

Вдох.

Выдох.

Пламя огня чуть дёрнулась от порыва воздуха из моего рта. Мне вспомнились тёмные улицы местной деревни, пацан, что удирал от меня. Монетка и Эдгарс, скорее всего, разыскивающий меня по всей деревне.

— Постойте, — меня вдруг осенила, — это вы мне подсказывали на улице куда бежать?

— Мы, — отвечают крысы.

— Значит это вы меня привели к тому дому…

— Мы привели тебя к пацану.

Вроде, разницы никакой, но вот подмена значимых объектов слегка меня насторожила. Мутные крысы! Мутный подвал!

Выпустите меня отсюда! Пожалуйста!

— Что ты разоралась? Успокойся…

— Если вы были там, если вы всю дорогу были со мной…

— Были…

— Значит вы должны знать где мой рюкзак! Мне нужно забрать его…

— Сейчас нужно, — говорит крыса, — чтобы ты от сюда выбралась. Живой. Ты понимаешь это? Ты наша должница.

— Помню…

Там, в глубине зевы коридора раздался натужный скрип досок. Квадрат света упал с потолка, осветив деревянную лестницу. Как и свет, лестница тянулась с потолка под небольшим углом.

— Начинается, — говорит крыса.

— Что начинается?

Только я смекнул в чём соль, как с потолка свесилась пара ног. Тяжёлые ботинки плюхнулись на ступени. Туннель быстро заполнился глухим топотом.

— Подними факел над головой! — голос крысы казался резким и быстрым. — Он не должен тебя увидеть!

Я задираю руку и бью факелом в потолок. Сноп искр опалил мне волосы, осыпался на крыс.

— Твою мать! — вырвалось у меня, но мысленно. — Здесь низкие потолки, так не получиться.

Человеческий силуэт спустился по лестнице наполовину.

— Вытяни факел перед собой и откинь голову назад!

Я вытягиваю руку, как можно дальше, и откидываю голову назад. Всё это время странный меч, сделанный из человеческой кожи, был у меня в руке. Не стоит сейчас им сверкать. Я опускаю меч — лезвие смотрит в пол.

— Теперь иди вперёд и жди нашей команды, — говорят мне крысы.

— Какой?

— Просто, будь готов бежать…

— Куда?

Пропустив две ступеньки, мужчина спрыгнул с лестницы на пол. Раздался глухой удар. В прямоугольнике света засверкали крохотные зёрна пыли, обрисовавшие силуэт высокого мужчины. Он шагнул на встречу ко мне, вытянул руку, в которой держал факел и, прищурившись, попытался меня рассмотреть. Мужчина весь жёлтый. Жёлтый на жёлтом. Жёлтое лицо. Блестящие жёлтые волосы, зачёсанные назад. Жёлтые зубы.

— Севастьян? — кричит он. — Ты чего так долго? Молодая сучка не выпускала тебя из своих объятий?

Я сжимаю рукоять меча с такой силой, что ногти на сухих пальцах врезаются мне в кожу.

Мужчина начинает идти в мою сторону, а пламя его факела словно длинный язык, лижет потолок.

— Мы устали ждать своей очереди! — продолжает он, громко хохоча. — Ты же не забыл про нас?

Он уже в паре метров от меня. Я вижу его лицо. Он вдруг видит моё. Его рука потянулась к ножнам, болтающимся на левом бедре. Мой меч быстро взмыл в воздух, и когда я уже собирался сделать замах для удара в столь узком коридоре, мужчина вдруг завизжал. Факел упал возле его ног, и я вижу, как он хватает и оттягивает кожаные штаны на уровне лобка.

— Быстро, убей его! — говорят мне крысы.

Мужик свалился на пол. Скрючился. Левой рукой оттянул ремень со штанами, а правую — запустил внутрь.

— Зачем его убивать? — спрашиваю я.

— Просто… убей… Мы так долго не протянем…

— Но он не сделал мне ничего плохого, — это что получается, крысы приняли меня за хладнокровного убийцу?

— Послушайте, — обращаюсь я к крысам максимально понятно, — я не знаю, что вы там себе напридумывали, но грех на душу я брать не собираюсь!

Мужчина извлекает руку из штанов. В туго сжатой ладони я вижу голову крысы, чьи глаза страшно блестят в свете огня. Он хочет кинуть её в конец туннеля, но я быстро пришпориваю своим ботинком его руку к полу. Крыса кусает его за большой палец. Мужчина снова громко орёт. А только что высвободившееся крыса кричит мне:

— Убегай! Сейчас на шум сбежится весь дом!

— Вы найдёте мой рюкзак?

— Поднимайся! — кричит крыса, после чего снова бросается на мужчину, и кусает его за нос.

С потолка бьёт яркий свет. Нужды в факеле больше нет, только руку занимает. Я кидаю за спину палку с огнём. За спиной новый сноп искр, треск, шипение, и раздирающий крик боли. обернувшись, вижу, что факел упал мужику на лицо. Извините, я не специально! Хочу вернуться, убрать факел, но крысы снова орут мне:

— Поднимайся!

С мечом на перевес я быстро поднимаюсь по лестнице. Оказываюсь в узкой комнате с одной дверью, за которой я вижу длинный коридор, залитый солнечным светом.

Уже утро⁈ Это же сколько времени я был в отключке?

— Закрывай люк, быстро!

Эти две вымазанные кровью крысы еще не успели подняться по лестнице, а уже приказывают мне во всю! Но, справедливости ради, если бы не они — продолжал бы я сейчас валяться связанным на кровати и хрен знает, какой бы по счёту мужик потел бы над моим телом. А может и под…

— Надеюсь, вы ему яйца отгрызли? — с презрением спрашиваю я, поглядывая сквозь проход на мужчину, валяющегося скрюченным на полу в тусклом квадрате света.

— Люк закрывай!

— Да-да…

Оторвав от стены массивную крышку, искусно сколоченную из шести досок толщиною с четырёхтомник Толстого, я пытаюсь закрыть вход в подвал без лишнего шума, но нихуя не выходит. Усталость и стресс начали сказываться. Где-то на середине, мои руки не выдержали веса этой махины, и побелевшие пальцы решили просто отпустить крышку. Проход закрылся, но с таким грохотом, что аж стёкла узких окон звякнули в коридоре.

— Быстрее, — говорят крысы, — побежали.

Две мохнатки ускакали вперёд, в коридор. Я следом, выставив меч.

Я уже начал думать, что пронесло. Что самое страшное позади. Что вот-вот и крысы проведут меня к двери, которую я благополучно открою, выйду на залитую солнцем лужайку и убегу домой. Уже начал мечтать о выпивки, о сигаретах, о тёплой кровати. Хотя нет, сейчас в кровать мне что-то совсем не хочется… Спасибо, но я выспался! Я мог еще много чего нафантазировать, но не успели мы пробежать коридор целиком, как услышали топот. Громкий, тяжёлый, словно молотом били по доскам.

Я притормозил, понимая, что если сейчас вылечу из прохода — попаду прямиком на приближающееся к нам тело. И я оказался прав.

Выход из коридора перекрыл огромный мужик. Он казался даже шире этого коридора. И я сразу узнал в нём того самого амбала, вырубившего меня всего одним ударом. Но даже несмотря на всю его брутальность, на его кожаные доспехи цвета бурой ржавчины, на его дюжие плечи, увидев меня он искренне растерялся. Лицо выпрямилось, челюсть чуть опала. Он уже собирался меня о чём-то спросить, но увидев в моих руках меч, который я выставил перед собой, он окончательно впал в ступор.

Честно, я сейчас и сам растерялся и даже не представлял, что делать дальше. Меч безумно лёгкий, но скопившаяся усталость тянула руки к полу, а ноги чуть лихорадило, а еще болели ступни, бля, а еще…

Еще…

Ну, и если вы помните, еще меня мучает цистит. Короче, достало всё!

Амбал перевёл взгляд с кончика меча на моё лицо. Растерянность сменилась тревогой.

— Где Севастьян? — спрашивает Амбал. — Что с ним?

Ну почему сегодня меня все спрашивают про Севастьяна? Почему меня не спросят: приятель, как ты себя чувствую? Не болят ли у тебя руки, ноги? Как голова? Эгоисты!

— С твоим дружком всё в порядке, — говорю я. — Ждёт тебя в своей уютной постельке!

Зарычав, Амбал шагнул мне на встречу. Давай-давай, дядя, я жду тебя! Его плечи упёрлись в косяк, и мне стало любопытно: сможет он втиснуться в столь узкий коридор?

Ну вас нахер!

Смог!

— Откуда у тебя этот меч?

— Подарок!

Кожаные накладки, что пришиты серым шнурком к его плечам, туго сморщиваются и покрываются белыми трещинами, когда вжимаются в стену. Каждый его шаг сопровождается скрежетом и тяжёлым пыхтеньем.

Между нами метров десять. Я стою. Ожидаю. Но меч держу двумя руками на уровне своего лица, нацелив кончик прямо в брюхо амбала.

Рука амбала, облачённая в твёрдую кожу, потянулась к поясу. Там висели ножны, из которых торчала рукоятка меча в точь-точь как у меня. Только одно отличие — сухая ладонь была от левой руки. Да и сам амбал оказался левшой. Когда он достаёт меч, я вижу еще одно, немаловажное отличие — меч пиздец огромный! Эта детина словно достала кран из штанов! Лезвие взмыло в воздух, откинув на меня тень. Может мне и показалось, но я точно ощутил в этот момент тяжесть во всём теле. И обречённость.

— Крысы, вы где? — спрашиваю я, медленно отступая. — Мне нужна ваша помощь!

То, что я еще живой — заслуга узкого коридора. Будь он чуть шире, это огромный меч, кстати, сделанный, как и мой — из грубой высушенной кожи — давно бы разрубил меня пополам. Нет сомнений — один удар, и я распадаюсь на две половинки. Вываливаюсь из кишок вместе с говном на пол и…

— Беги! — кричат крысы.

Ну наконец-то! Мои друзья не забыли про меня!

— Нападай на него!

Что? Вы серьёзно?

— Нападай!

О! Отработанная схема. Такой вариант меня полностью устраивает. Я уже боюсь считать в который раз я доверяю свою жизнь крысам, но что поделать, сегодня они мои спасители.

С мечом на перевес я рванул вперёд. Целюсь амбалу в живот. Думаю, что всё пройдёт гладко, как и в прошлый раз. Но блин, с каждым шагом уверенность затухала. И куда делись крысы? Ладно. Но теперь меня беспокоит вопрос: смогу я отбить удар?

Да не-е-е-е, до этого не дойдёт.

Да, мои мохнатые друзья?

Я верно всё понимаю? Я бью ему в живот и дело с концом?

Тишина…

Усмехнувшись, амбал рубанул воздух над моей головой.

Когда морда твоей машины влетает в морду встречной машины, оказавшейся на встречной полосе не в подходящий момент, первое что ощущаешь — безумное сотрясение. Тебя всего встряхивает, как коктейль в блендере.

Вот и сейчас. Вначале меня встряхнуло, выбив из меня всё иллюзорное говно о скорейшей победе, а потом мои собственные руки прилетели мне в лицо. Мой меч улетел за спину, чудом не снеся мне голову.

Я упал навзничь. Открыл глаза и сразу закрыл, увидев сотни крохотных щепок, хлынувших мне в лицо. Я быстро повернулся на бок. Адреналин начал качать. Инстинкт самосохранения, наконец-то, проснулся. По инерции загородившись руками от очередного удара, я снова открыл глаза.

Огромное лезвие вошло боком в деревянную стену и, судя по всему, застряло. Зашло глубоко, скрывшись на половину.

Мне повезло. Амбал пытался выдернуть меч, но ему не хватало пространства. Он наваливается на рукоять. Пыхтит. Пот струиться по его лицу и пропадает за кожаным воротником, скрывающим шею амбала как зимний шарф.

— Ау… Крыски, вы где?

Тишина… Прерывистое рычание здоровяка наполняет коридор. Еще чуть-чуть и его меч снова обрушится на мою голову.

Сидя на жопе, я обернулся. Глазами нашёл свой меч. Схватился за рукоять, нежно пожавшей мне руку. Кожа на рукояти уже не кажется такой шершавой и грубой. Капли моего пота впитались в каждую складочку, в каждую пору, сделав рукоять гладкой и мягкой.

Быстро перегруппировавшись и усевшись на колени, я прижал меч к бедру и резким выпадом проткнул воздух, рассчитывая проткнуть и брюхо амбала. Места для замаха катастрофически мало, и назвать мой выпад ударом — сложно. Так, тычок.

Махина увернулась, чуть отстранившись. Лезвие ушло вниз. И вот, я уже хотел вернуть меч назад, для нового удара, но хренушки мне! Такой скорости я никак не ожидал.

Амбал задрал ногу как собака, согнул колено и резким ударом сапога, способным футбольный мяч превратить в рваный презик, обрушился на лезвие меча. Меч и мои пальцы вдавило в доски пола. Рукоять вжалась в ладонь с такой силой, что раздался хруст костей. Я как мышь, пойманная в мышеловку, начал дёргаться из стороны в сторону, пытаясь освободиться. Тщетно! С каждым новым рывком становилось только хуже. Кожу на ладони сдирало тонкими полупрозрачными лоскуточками как сыр на тёрке. Зараза!

МНЕ БОЛЬНО!

Я разозлился. Стиснул зубы. И, завопив, начал расшатывать ладонь, снимая кожу с пальцев. Так, чуть-чуть, не до костей, конечно же. Но было больно. И спустя пару секунд, мои руки были свободны.

Я попытался вскочить на ноги, встать в полный рост. Уже собирался оттолкнуться руками от пола, но амбал, не оставляя попыток вырвать свой меч из стены, убрал ногу с лезвия моего меча и тут же уебал мне мысом ботинка в лицо. Был бы я дверью — нахуй бы сорвало с петель!

Были ли звезды перед глазами? Ага, были. Звёзды — это еще мягко сказано! Как-будто у меня на лице взорвалась мина, вдавив нос, губы и глаза в череп взрывной волной.

Я отлетел назад, снова упав на спину. Да сколько можно! Может хватит уже меня пинать! Сволочи! Как больно… Женское тело ни разу не предназначено для домашних побоев! Ни разу!

Амбал вырывает меч из стены. Сжимает рукоять двумя руками. Ладони у него огромные, волосатые, кожа усыпана бледными шрамами. Костяшки похожи на слоистый торт из мозолей.

Всё, что я сейчас могу, — это пятиться. Пятиться, надеясь на чудо. Голова ходит кругом, сил нет. А амбал всё ближе и ближе.

Ближе и ближе. Этот здоровый кабан поднимает меч. Кончик упирается в потолок. Еще пару шагов и всё, огромный меч обрушится на мою голову. Мне не жить. Инга, прости меня за то, что втянул тебя…

Сзади раздался грохот. Я обернулся. Крышка люка откинулась в бок, завалившись на стену. Из дырки вылезло обожжённое лицо. Мужик улыбнулся, увидев меня, поднялся еще на пару ступеней.

— Попалась, сучка! — крикнул он, протянув ко мне свои ручища.

Когда амбал уже стоял возле меня готовый снести мне башку одни точным ударом, он вдруг замер, словно его парализовало. Сжал губы, и тут же сжался сам. Как бы скукожился. А потом заорал. И опустил меч, сомкнув ноги, словно у него что-то взорвалось в яйцах.

— Беги!

О, крысы вернулись!

От меча я увернулся. Удар получился не таким точным, как хотелось амбалу, но сильным! Я вовремя отпрянул. Лезвие прошло в полуметре от моей головы, чуть не задев плечо, и вонзилось точно по центру головы бедняги, успевшего вцепиться в мои штаны.

Раздался хруст, чавканье мозгов. Мне в лицо брызнула струйка горячей крови. К ладони подкатился тёплый глаз, и следом прилетело пару гнилых зубов. Тело с грохотом улетело обратно в подвал, забрав с собой меч амбала.

Громиле сейчас было не до меча. Он сам выпустил рукоять, чтобы поскорее запустить ладонь себе в штаны. Блин, это запрещённый приём! Здоровяк начал кружиться, визжать, и, если бы коридор был чуть шире, точно пустился бы в пляс. Но он не мог. Упёрся плечами в стены и застрял.

— Беги! — кричат крысы.

Единственный путь, который я сейчас вижу — широкая арка между ног амбала. Встав на четвереньки, быстро пополз вперёд. Сжавшись, пролез между ног. Свобода! Уже собирался дать дёру, но я не мог упустить такой сладкий момент! Ох как заманчиво!

Встаю во весь рост. Оборачиваюсь. Вижу блестящий затылок здоровяка. Могучую спину. И жопу, ворочающуюся из стороны в сторону. Боль сгибает толстяка пополам. Ему явно не хватает толчка. Одно маленького толчка, чтобы он скрылся с моих глаз.

Крысы вылезли из воротника амбала и быстро спрыгнули на пол.

— Побежали, — говорят они мне.

— Постойте, есть одно дело!

— Какое⁈ Нам надо уходить…

— Такое!

Когда нестерпимая боль ставит амбала раком, я подбегаю и вмазываю ботинком ему прямо в зад. В огромный, как мишень в тире, зад. Отвесил такого пендаля, что будь его задница мячом — улетела бы в стратосферу. Затем надвое расколола бы луну. И в финале поджарилась бы на солнце.

Туша подалась вперёд, инерция захватило тело. Потянула. Громила сделал два шага, ускорился, и шагнул в пустоту. Раздался грохот, вопль, звуки ломающихся досок. Он ушёл так быстро, словно под ним проломился лёд.

Накрыв деревянной крышкой проход в подвал, я подобрал свой меч, и мы с крысками отправились дальше искать выход.

Тревога нарастала.

Мысли об амбале, с грохотом улетевшем в подвал, не дают мне покоя. Приходится постоянно оглядываться. Всматриваться вглубь коридора, в надежде, что там не нарисуется огромный силуэт громилы. Деревянная крышка «гроба» его точно не остановит, а дружок, которому он раскроил череп, будет дополнительным стимулом убить меня, или еще хуже — пустить по кругу. Надо торопиться.

Под ногами путались крыски. Мои спасители уверенно вели меня вперёд. Защищали от любой опасности, словно я — дорогущий актив, гарантирующий их сытое будущее. Ох, и на что я подписался? Но лучше уж так, с риском для жизни, чем лежать под мужиком, впитывая его капли пота как губка.

И всё равно, меня не покидает мысль, что именно эти пушистые грызуны заманили меня в логово этих ублюдков. Направили меня по пятам мелкого засранца. Завели в ловушку! Но, если посмотреть с другой стороны, они хотели помочь мне. Вели меня словно навигатор, подсказывая, где свернуть. Хороший такой навигатор, подвёл меня к обрыву, а я дурак, сам шагнул в пропасть. Как ни крути, но всё, что у меня было, теперь похерено напрочь. Сгинуло в небытие!

Ни маски.

Ни денег.

Ни рюкзака.

Наконец-то коридор закончился, резко сменившись огромной комнатой, которая была плотно заставлена двухъярусными койками; не икея конечно, но сделано на совесть. Чистота и порядок царили в этом бараке. Кровати заправлены. Аккуратно сложенная одежда лежала на стульях, стоящих шеренгой вдоль стены. Рай перфекциониста, если бы не одно «но». Только я погрузился в идиллию порядка, как тут же мой живот скрутило узлом, а горло так сдавило, что мой язык сам выпорхнул на свободу, кинув на пол густую слюну. Трясущейся рукой я вытаскиваю низ рубахи из штанов и закрываю нос.

Запах кислого пота был настолько густым, что если меня сейчас и вывернет наизнанку, то вся эта переваренная масса будет медленно растекаться по воздуху, как капли дождя по стеклу, стекая тонкими кривыми струйками.

Через импровизированный противогаз я делаю вдох. Глаза слезятся. Мне хочется вырваться из этой газовой камеры на улицу, сделать вдох! Глубокий! Очистить легкие от нечистот, а потом заново промыть, и так глотать воздух до тех пор, пока не закружиться голова.

Прислонившись к стене, делаю вдох.

Выдох.

Как бы я не сопротивлялся, и чем бы я нос не закрывал, внутренняя атмосфера комнаты заполняет мои легкие, и весь этот летучий пот становится частью меня. В голову лезут образы мужиков со свалявшимися на бок волосами, с неухоженными бородами, в джинсах огромного размера побагровевших от мочи. Но я точно нахожусь не в притоне замшелого района… На вид всё культурно, опрятно, цивильно.

Вдох.

Как бы я не хотел, но я начинаю привыкать к запаху. И к удивлению обнаруживаю новые нотки, выбивающиеся из общей мелодии. Кашу маслом не испортишь. Так и тут — хуже уже не станет!

Выдох-вдох. В запахе есть изюминка. Чертовски знакомая изюминка. Чтобы окончательно вспомнить, мне приходиться распробовать запах, как это делают кухарки, потягивая губами крохотные капли супа с ложки.

Я нюхаю и вспоминаю.

Февраль.

Утро. На улице слякоть, хоть резиновые сапоги надевай.

Метро.

Из туннеля вылетает поезд с бодрым машинистом, жадно отхлёбывающим утренний кофеёк из стальной кружки. Приятный запах чистоты и антисептика встречает сонных пассажиров. Люди входят в густые антибактериальные облака как в распылённый освежитель воздуха в сортире. Ты погружаешься в чистоту. Чистота везде: на полу, на поручнях, на стёклах с надписью: «не прислоняться», но ты всё равно прислоняешься, запуская процесс размножения бактерий. Другие пассажиры лапают еще прохладный поручень, затем, своими лапищами, зачёсывают волосы. Кто-то потирает щёки. Запускает пальцы в нос. Чешет жопу. Редкий индивид прикасается к дёснам, ковыряется ногтем в зубах, или вообще — чешет язык.

Запах антисептика уже не ощущается. Ты привык. Ты укутался в одеяло чистоты.

Чистота — это защита.

Чистота успокаивает.

Чистота маскирует грязь.

Вечером мы встретились с Сергунчиком — мой друг детства. Пересеклись в замызганной пивнушке, расположившейся на цокольном этаже полувекового дома, попавшего под программу «реновация». Пройдёт полгодика — и нам придётся искать новое место для встреч. Жаль, но дерьмо случается, бля.

Атмосфера — хуже некуда. Будни. Нудная музыка льётся из динамиков магнитофона как струйка ржавой воды из-под крана.

Сергунчик сегодня не в духе, хмурый какой-то. Под своей кожаной дублёнкой с меховым воротом он выглядит худым и ровным, как карандаш, но стоит ему выйти из-за стола и двинуть в сторону барной стойки, как ты сразу замечаешь его медвежью походку и неестественный изгиб спины. Как будто Сергунчик хочет завалиться набок. Голым он напоминал знак «?» попавший под гусеницу танка. Такая вот смесь сколиоза и ДЦП. Родители отказались от долгожданного сыночка сразу же после рождения, определив его в очень уютное и спокойное место — детский интернат, возле которого я и проживал. А потом и вовсе, самому пришлось провести пару лет в стенах прохладного «пансионата» из-за беспочвенных предрассудков моей матери. Вот так и свела судьба наши с Сергунчиком узкие тропинки.

Ковыляя к барной стойке, со спины Сергунчик выглядит стильно: короткая стрижка, серая кожанка до колен, треники с белёсыми полосками, уходящими в чёрные ботинки. Он забирает две кружки пива. За спиной бармена огромное пожелтевшее от литров никотина зеркало: в отражение я вижу заметно повеселевшее лицо моего другана.

Он возвращается.

Ставя бокалы на стол, я поражаюсь тому, как он сумел дойти и не пролить ни капли, словно в его плечи вживили стабилизаторы — пни его под сраку, а руки так и останутся железно висеть в одном положении. Я бы мог и сам сходить, но когда твой кореш инвалид — лучше лишний раз не напоминать ему об этом, а спокойно доверить штурвал. Я всегда так делаю. Даже когда мы мчимся домой на моей тачке. Как правило — веселые и пьяные.

С лицом умершего во сне студента, Сергунчик, с трудом, усаживается за стол, но как только он понимает, что финиш перед носом, а за победу полагается пинта прохладной мочи — он тут же расплывается в сладкой улыбке, красота которой испорчена отсутствием парой зубов: лишние были — так он сам мне сказал.

С наших ботинок капает на пол, и под столом уже успела вырасти серая лужа.

Мы чокаемся. Отхлёбываем. Закуриваем. Этот тараканник — единственно место у метро, где можно покурить за бокалом. И не только.

Пригубив еще пивка, Сергунчик строит нарочито серьёзный ебальник, вгрызается в меня глазами, и, стряхнув пепел в пепельницу, спрашивает:

— Видишь её?

— Теперь вижу.

Сергунчик не может повернуть голову, поэтому он поворачивается всем телом, скребя потёртыми локтями по липкому столу, и бросает взгляд в дальний угол.

Она сидит возле барной стойки, утонув в кожаном кресле. Из-за огромной тени, в которой она всё это время прячется, заходя в пивнушку, ты никогда её не заметишь. Лишь когда глаза привыкают к полумраку, ты замечаешь сигаретный уголёк, что освещает надутые губы при каждой новой тягой. Как Сергунчик заметил её своей кривой спиной — для меня загадка.

— Не зря я пошёл за пивом, — говорит Сергунчик, — а то не заметил бы Жанку!

— Не зря, приятель.

Жанка, Жанна, Жанночка, — местная шлюха с плоской грудью и тощим задом. Лучше её вообще не замечать. Будь моя воля, я бы её не тенью накрыл, а ведром, да поглубже, чтобы местные не пугались после пары глотков пива. Но, на каждый товар найдётся свой покупатель. Бедный Сергунчик. Бедняга явно завёлся, затрясся так, что сигарета, зажатая между его пальцев, того и гляди — улетит в потолок как ракета с Байконура. Вторая ракета, что спряталась в его трусах, однозначно уже была готова к старту, осталось дождаться команды.

— Ждёт меня, — говорит Сергунчик, повернувшись ко мне.

Он жадно присасывается губами к бокалу. Запрокидывает голову. Его кадык похож на поршень, набирающий обороты с каждой секундой. Опасный момент, стрелка уходит в отсечку, обороты не контролируются. Баста! Пустой стакан с грохотом обрушивается на деревянный стол.

— Через неделю зарплата, — он смачно отрыгивает, сжирая последние буквы. — Как только услышу смску — прилечу пулей! А пока, пусть сидит и ждёт, сучка. Когда она еще сможет развлечься с таким как я…

С ботинок капает на пол.

Пиво заговорило голосом моего друга. Начинается. Теперь ему жарко.

Сергунчик стягивает с себя кожанку, вешает на спинку кресла. Серая майка с надписью: «вместо жалости — налей» висит на нём как на швабре. Правое плечо ниже левого. Короткие рукава скрывают тощие руки.

— Поверь мне, — продолжает он, закуривая очередную сигарету, — обычные мужики её настолько настоебали, что за отдельную плату она с удовольствием им даст удавить себя ручкой своей кожаной сумки, лишь бы они кончили сразу.

— Что ты имеешь ввиду?

Он издал короткий смешок. Потом еще парочку, словно услышал откровенную глупость.

— Дружище, — говорит он, — не в обиду сказано, но ты только посмотри на себя. Что в тебе уникально? Что ты можешь дать женщине такого, чтобы она потом сказала своим подругам: «Я трахалась с инопланетянином!»

— Ты прав, — отвечаю я, выпустив порцию густого дыма. — Нихуя!

Делаю глоток пива. Подношу сигарету к влажным губам. Новая тяга приятно согревает горло. Алкоголь уже успел отделить от моей жизни огромный кусок тревог и страхов, поэтому я особо не придаю значения словам моего корефана. Пусть себе распинается — это отдушина в его сложной жизни.

Я представляю, как он дрыгается на скользкой коже, натянутой на женский скелет. Жуть. Меня передёргивает. Надо выпить. Мало…

До дна!

— Ты куда так разогнался? — спрашивает Сергунчик. — Опять меня представил голым, хренов извращенец?

— У меня тот день никогда из головы не выйдет, — ставлю стакан на стол, медленно, сдерживая отвращение.

— Да-а-а, — тянет друган, — хороший был вечерок. Не желаете повторить?

— Нет.

Наблюдая за тем, как Сергунчику приходится ёрзать на стуле, чтобы хоть как-то кинуть взгляд в сторону Жанки, я всё же решаюсь задать ему риторический вопрос:

— Может, тебе одолжить?

— Нет, — он отвечает быстро, не раздумывая, словно забивает гвоздь одним точным ударом.

Ответ нисколько меня не удивил. Нет, ну вы можете представить себе такую выдержку? Я даю ему возможность взять тёлочку за рога и порешать все мужские проблемы, но он предпочитает изматывать себя, глазёнками стреляя в угол. Вроде, так монахи тренируют в себе самообладание. Точно не могу сказать, к чему это может привезти, но ни к чему хорошему это уж точно!

— И зачем ты себя так мучаешь? — спрашиваю я.

— Мучаю? Дружище, я работаю! Работа может отвлечь от всего.

Любой интернат тесно связан с местными организациями, поставляя дешёвую рабочую силу. Наш не был исключением. По достижению совершеннолетия, вас отрывают от койки и выпихивают в огромный мир, где правят товарно-денежные отношения. Самая чернушная работа, которую только можно представить, достанется тебе. Выбора нет, так как и нет представления о выборе. Пока ты живёшь за чужой счёт, ты не выбираешь.

Ты не выбираешь, что будешь есть на завтрак, на обед, на ужин.

Ты не выбираешь, какое бельё тебе постелить.

Ты не выбираешь, что будешь изучать, какие книги читать. За тебя всё выбрало государство. И работу.

Уборка сотни ржавых урн.

Соскребание с асфальта разлагающихся домашних питомцев, сбежавших от любви.

Выгрузка продуктов из грузовиков.

Травля птиц.

Травля крыс.

Каждую найденную пластиковую бутылку, заполненную мочой таксиста, нужно вылить, прежде чем кинуть в мусорный пакет.

Уборка вагонов в местной подземке.

Благодаря «варящему» котелку, Сергунчику удалось залететь на более-менее тёплое местечко. Пять раз в неделю он просыпается в шесть утра, и уже в семь утра начинает драить поезд, состоящий из восьми вагонов.

Раз в месяц Сергунчик принимает участие в приёмке машины, чей прицеп забит доверху пятилитровыми канистрами с жидким мылом без запаха. Этого мыла так много, что им можно наполнить целый вагон.

На уборку одного вагона уходит ведро горячей воды. На одно ведро тратится один колпачок жидкого мыла.

Смешиваем до появления пены.

С ботинок капает на пол.

Работа спасает от любого недуга.

Работа помогает отвлечься.

Работа…

Сергунчик допивает очередную кружку пива, тушит окурок, и, преодолев все трудности с поиском моих глаз, выпаливает:

— Буду гонять лысого неделю, но получу эту шлюху за свои кровные!

Как правило, одного ведра хватает для уборки стен, поручней и окон в восьми вагонах. Одного ведра хватает, чтобы смыть всё то, что оставило после себя мелкая кучка человечества прошлым днём.

Жирные отпечатки пальцев, мерзкие пятна хрен знает чего, козявки, жвачку, слюни, ушная сера, грязь из-под ногтей, моча заснувшего клерка после корпоратива, фекалии животных, отвратительный запах, кровь, губная помада, отломившийся ноготь, пучок волос. Убрать можно всё. Бесследно. Но! Можно оставить и свой след. Крохотный, незаметный.

Чистота маскирует грязь.

Я смотрю на Сергунчика и вижу в нём мужчину, способного добиться всего. Любой цели. Любой здоровый мужик позавидует его терпению.

— Будешь гонять лысого целую неделю? Впустую? — спрашиваю я.

Выпустив облако дыма в чёрный потолок, Сергунчик широко улыбается. Молчит. Глаза похотливо пляшут в свете тусклых ламп.

— Кто сказал, что впустую?

— Изюминка? — спрашиваю я.

— Изюминка…

— Ты не боишься быть пойманным за руку?

В ведро, предназначенное для мытья стальных поручней, окон и дерматиновой обивки диванов Сергунчик добавляет «изюминку».

Подготовив мыльный раствор, Сергунчик стягивает рабочий комбинезон до колен. Встаёт над ведром. Вздымающийся пар кипяченой воды окутывает набухающий член, вызывая нестерпимую эрекцию. Даже если его и поймают за руку, он точно успеет спустить в ведро всё то, что скопили его яйца за прошедший день.

С конца капает в мыльный раствор.

Когда наступит апокалипсис, Сергунчик будет первым, кто окропит плитку метрополитена своей молофьей.

С ботинок капает на пол.

Под нашим столом образовалась такая огромная лужа, что и одного ведра не хватит, чтобы убрать всё это безобразие.

Каждое утро Сергунчик протирал влажной тряпкой все поручни, все сидения, все стёкла. Каждое утро он стирал бесполезный след человечества, оставляя свой след, который, незаметно для себя, вдыхала не одна сотня людей, торопящихся на работу.

Пассажиры лапают прохладные поручни, затем свои лапища запускают себе в волосы. Кто-то потирает щёки. Тыкает палец в нос. Чешет жопу. Редкий индивид прикасается к дёснам, ковыряется ногтем в зубах, или вообще — чешет язык.

Каждое утро, спускаясь в подземку, я чувствовал еле заметный белковый след моего друга. И как же хорошо, что через пару лет я сменил работу, быстро пересев на корпоративный транспорт.

И вот, облокотившись о стену, со скрученным желудком, закрыв нос рубахой, до меня доходит, чем еще, помимо пота, воняет в этой комнате. В этом бараке, рассчитанном на три десятка мужчин. От осознания происходящего, запах сразу же стал вязким. Можно было ощутить, как он касается кожи, лезет в волосы, обжигает глаза. Я готов влезть в любую дырку, лишь бы съебать отсюда! Сквозь пелену слёз, я различаю окна. Одно совсем близко, видно, как солнечные лучи пробиваются в комнату сквозь мутные стёкла. Подхожу. За окном — густой лес. Спасение! Пробую открыть — бестолку, оконная рама без какого либо механизма запирания или открытия. Что за безумие! Как они проветривают помещение? Здесь же и ночь не протянуть…

Я поднимаю голову и вижу нависшую надо мной голову кабана. Головы оленя и лося с огромными рогамивисят на противоположной стене. Они настолько уёбищно выглядят, что я бы и бесплатно не повесил бы их у себя в туалете. Возможно, здесь еще не успели освоить ремесло таксидермиста. Но присмотревшись, у меня появились подозрения, что всё-таки, животные так выглядели еще при жизни. У кабаньей головы напрочь отсутствовала шерсть, а кожа напоминала серую стену психдиспансера, на которой краска давно иссохла, покрылась трещинами и начал медленно осыпаться. Глаза без зрачков — белые, как бильярдный шар. Голова лося и оленя выглядят так же.

Желудок не выдерживает, сжимается как после удара футбольным мечом. Кисловатый привкус появляется на языке. Я не успеваю убрать руку, и горькая желчь с кусочками еды заливает рубаху, пачкает пол возле ног.

Нужно найти дверь…

— Крыски, где дверь?

— В паре десятков шагов от тебя.

Кинув взгляд сквозь кровати, я замечаю дверь в конце комнаты.

— Погнали!

Несусь сквозь кровати, стараясь не задеть бельё, мало ли что оно на себе содержит. Подбегаю к двери, собираюсь дернуть ручку, но крыски меня одёргивают.

— Стой! В окно посмотри!

Заинтригованный, подхожу к окну. Жмурясь от солнца, всматриваюсь. В сотне метров от барака — поляна, размером с волейбольное поле. На ней стоят люди. На фоне высоких стволов деревьев, я смог различить группу мужчин — человек тридцать. Стоя по щиколотку в песке, их взоры были обращены на человека, стоящего чуть поодаль. Толпа в точности повторяла его движения: шаг вперёд. Руки, держащие длинные палки, медленно поднимаются над головами. Удар — и три десятка палок резко рубят воздух. Шаг назад. Облако пыли еще не успело осесть, а движения вновь повторились. Сквозь мутное оконное стекло деталей особо не разобрать. Но было ясно — выйду через дверь — церемониться со мной не станут.

Остаётся только один выход — через окно на другой стороне комнаты, прямиком в лес. Придётся стекло разбить, и думаю, что оно не станет препятствием для этого стула. Скинув одежду, поднимаю стул и прусь с ним через всю комнату прямиком к окну. Я уже был на середине, как вдруг услышал тяжёлые шаги, а затем увидел вырвавшийся из коридора огромный мужской силуэт.

Приехали, бля!

Сегодняшний день скучным точно не будет!

В комнате, заставленной двухъярусными кроватями ровными рядами, я стоял у окна и видел сквозь все эти койки, напоминающие деревянные шкафы с опустевшими полками, как из коридора на свет выплывает нечто бесформенное. Знаете, это было как в фильмах, когда видео камера, проносясь сквозь декорации, быстро приближается к лицу актёра, играющего конченого пидораса. Конечно же, у меня не было ни каких сомнений, что огромный силуэт бесформенной туши принадлежит амбалу. Быстро же он прискакал!

Этот белый кит, с трудом уместившись между первых коек, с мечом наперевес, кидает на меня испепеляющий взгляд. Какая же бессмыслица. Что им движет? Месть? Ненависть? Красивые девчонки добровольно не стелились под его бледное брюхо с заросшим густой шерстью пупком? Нет уж, ты меня хер напугаешь! Кидаю на него суровый взгляд, прищуриваюсь, и медленно плыву в противоположный конец комнаты, мечтая подойти к окну как можно быстрее, и как можно быстрее разбить мутное стекло стулом.

Амбал дёрнулся вперёд, схватился лапищами за ближайшую койку и, навалившись на неё всем весом, повалил. Та упала на соседнюю, запрокинув её на бок, а та, в свою очередь, упала еще на одну, и пошло-поехало. Принцип домино начал стремительно ко мне приближаться.

Я и шагу не успел сделать, как стоящая передо мной койка полетела мне в лицо. Я закрыл глаза. Выпустил из рук стул и ладонями закрыл лицо. Каким-то чудом беда обошла меня стороной, в прямом смысле. Я так и остался стоять на ногах, оказавшись между первым и вторым ярусом кровати. Постельное бельё свалилось на пол, а стул придавило так, что выдернуть его у меня не получилось. И всё, что я сейчас мог выдернуть — это меч. Серое лезвие с трещинами и сухими складками быстро покинуло ножны. Острый кончик угрожающе прицелился здоровяку в лицо, но мои глаза продолжали предательски коситься в сторону окна. До свободы метров пять. Пять широких шагов — и всё. Но у амбала шаг шире.

Долго не раздумывая, туша ломанулся в мою сторону. Пару секунд и его меч смахнул бы мне голову с плеч, но учинённый им беспорядок сыграл с ним злую шутку. Тяжёлые кожаные ботинки путаются в простыне словно винт моторной лодки в рыбной сети. Амбал беспомощно рыпается, машет мечом, но до меня как до луны. Давай-давай! Еще чуть-чуть!

Высвободившись из первой ловушки, он перешагивает койку, делает шаг и застревает ногой в скомканном одеяле, увязнув в нём как в болоте. Проигнорировав угрозу, продолжает переть на меня и вдруг резко заваливается на колено, как президент Байден, когда поднимался по трапу на борт номер «1». Еще шаг — опять падает.

Я пытаюсь нырнуть в соседний ряд, но сам цепляюсь ногой за хер знает что и плашмя падаю на пол. Ёбаный стул со своими ножками! И чем я лучше амбала? Главное — это не торопиться, говорили мне проститутки. Зря я не слушал советы мудрых женщин!

Уперевшись руками в кровать, амбал всё же преодолевает все трудности и встаёт. Что-то бормочет себе под нос как старик. Ругается. Расшвыривая ногой и мечом бельё во все стороны, находит меня распростёртого на полу и давит лыбу.

Попадалово! Надо быстрее вставать!

Вскакиваю, не забыв подобрать меч. Ныряю в следующий ряд кроватей, а там уже до свободы рукой подать. Сука, чуть-чуть осталось! Несусь к окну как Дон Кихот на мельницу. Стула нет, но есть меч — швырну как копьё, ибо других вариантов я не вижу.

Не знаю откуда столько прыти у этого блестящего от пота кита, но за долю секунды он выскакивает из капкана, ныряет в соседний ряд кроватей и повторяет свой старый трюк, пнув от души койку ногой. Кровати снова заваливаются друг на друга и в этот раз удача повернулась ко мне задом. Деревянная перекладина врезается мне в лобешник. Несильно, но искры из глаз хлынули, да и копчик отозвался болью, хорошо приложившись к полу. Скомканное белье и подушки окружили меня, напоминая снежные сугробы. Быстро отталкиваюсь руками от пола. Припадаю коленями на мягкое одеяло, брезгливо шурую пальцами возле себя. Где меч? Как бы противно мне не было, но меч я должен найти! И быстро! Очень быстро! Быстрее, чем абмал сделает пару шагов!

Запускаю ладони в бельё, глубже…

Еще глубже…

Шарю между подушками, откидываю одеяло, стараясь не думать о том, что под ним происходит одинокими вечерами.

Амбал встаёт возле меня. Вопит, что убьёт меня, гадкую суку. Поднимает меч над головой…

Ну, давай же! Куда ты спрятался⁈ Ага, вот и ладонь моего меча. Вспоров несколько слоев пастельного белья, мой меч взмыл в воздух.

Слоняра вмазал что есть мочи. Даже находясь в тёплых кишках, среди горячих спрессованных каловых масс, окутавших меня как пуховое одеяло, я умудрился ощутить всю силу отдачи, пробежавшую волной по девичьему телу. Мечи схлестнулись в воздухе и тут же полетели вниз, прямиком мне в лицо. Но замерли в нескольких сантиметров, уперевшись в толстую деревянную ножку валяющейся на боку кровати. Повезло, бля! Если бы лезвие не развернуло боком — окружающие меня деревяшки превратились бы в мой гроб. А так, вроде, всё идёт по плану.

Амбал снова замахивается. Бьёт, брызжа потом во все стороны. Тварь неугомонная! Мой меч настолько лёгкий, что я без особого труда вскидываю его перед собой, и, оттолкнувшись левой рукой, смещаюсь в бок. В воздухе появилось облачко пыли. Раздался звук, словно камень кинули в бетонную стену, и два меча снова устремились на меня. Лезвие моего меча вонзилось в пол, а лезвие амбала, выбив неглубокую царапку на моём клинке — ушло в сторону. Раздался треск дерева. Нависающая надо мной туша запыхтела. Щеки вспыхнули красным, как светофор. Струйки пота быстро заполнили его складки на лбу, на щеках, на трёх подбородках и закапали мне на рубаху. Да я и сам уже весь взмок.

— Дядя, передохнуть не хочешь?

Амбал ничего не ответил. Закряхтев, он потянул на себя меч с такой силой, что застрявшее в деревянной перекладине лезвие начало приподнимать кровать.

Надо действовать!

Второго шанса не будет!

Вскочив на ноги, я замахиваюсь мечом, мечтая отправить амбала в нокаут. Заебал он уже! Хватит! Отстань от меня!

Лезвие не пролетела и полпути, как бугай замахнулся левой рукой и зарядил мне такую оплеуху, что я улетел нахой, упав на соседнюю кровать. Меч упал мне на грудь, уперевшись сухой ладонью мне в губы. Фу, бля!

Пытаюсь быстро его перехватить, но вижу, как бугай выпрямляется. Лыбится. Ясно, что высвободил меч, и тут еще подарочек — я, распростёртый внутри деревянной коробки, и хрен куда денусь. Во всей этой ситуации есть и свои плюсы: из-за избытка адреналина ты не чувствуешь усталости, не чувствуешь боли, не чувствуешь все той вони, что может тебя вывернуть наизнанку! Но если я, валяясь на полу среди грязного белья, продолжу курить бамбук, то рано или поздно на изнанку меня точно вывернут!

Быстро жму ладонь своему мечу. Бугай перешагивает через кровать. Нависает надо мной, накрыв тенью. Целиться. И вдруг, его словно ебануло током. Меч валиться из его рук, а освободившиеся ладони пулей летят в штаны. Он слегка сгибается, как после хорошего пинка по яйцам, и, сжав зубы, начинает стонать. Но не от удовольствия, не-е-е-е-т! Эму больно. Очень больно…

Вот дурак человек, ничему жизнь не учит! Ковыряясь руками в штанах, он выуживает пухлую ладонь, и я вижу зажатую в пальцах крысу, пищащую как потерпевшая. Он так сильно её сжимает, что у бедного животного наружу лезет язык. Нет, этого допустить нельзя! Только не в мою смену!

Оторвав задницу от пола, я быстро вскакивая. Меч удобно сидит в руке. Легкий, как пёрышко, он завывает во время замаха, а потом со свистом рассекает воздух, летя амбалу в голову. Я пробил как трёхлетний пацан, впервые в жизни взявший палку в руки.

Лезвие залетело амбалу в висок, вмазав плоской стороной.

Результат меня впечатлил. Бугай содрогнулся. Пальцы разжались, выпустив крысу. Некогда злые глаза стали вдруг добрыми, заблестел румянец на щеках. Огромная туша осела, упав на колени.

— Быстрее! — пищит вторя крыса, вылезая из штанов амбала, — Убей его!

Ладонь здоровяка стряхнула с пояса пищащую мохнатку, а затем принялась шарить воздух в поисках упора. Сразу же нашлась кровать. Он привстал. Вроде как зафиксировал тело, прекратив расшатываться и трястись, как алкоголик с бодуна.

— Убей его! — психуют крысы.

— Убить? Вы за кого меня принимаете?

— Сделай с ним хоть что-нибудь! Не стой столбом!

Да что тут можно сделать? Ладно, попробуем еще разок.

Я подхожу к этому на вид потерянному хряку. Бедняга. Обосрался, не осилив схватку. В его глазах явственно читается — пиздец! Целюсь ему в висок. Он так сильно вцепился в доски, что его пальцы побелели. Я бью. Бью плоской стороной лезвия со всей силой.

Хлопок как при смачной пощёчине. Я не собирался никого калечить, так, вырубить и всё, но, видимо, я слегка переборщил. От огромной головы что-то отделилось, иначе, откуда взяться этой крови! Скорее всего — что-то лишнее. Потеряв сознание, амбал завалился на кровать, с треском переломив доски.

Я подошёл. Опустил глаза. На полу, среди подушек, одеял и простыней, в лужице алой крови лежал бледный кусочек кожи. Нагнувшись, я присмотрелся. Это было ухо. АУЧ! Я не хотел, простите! Это произошло случайно!

— Быстрее!

Обе крыски уже взбирались по моим штанам. Одна залезла под рубашку, от чего мне стало очень щекотно, а вторая уселась на плечо.

— Разбей стекло и давай быстрее выбираться отсюда!

Дело говорят, чего ждать то!

Я встаю возле окна и одним мощным ударом меча разбиваю стекло на множество осколков. Надеюсь, не спалился! Подняв с пола одеяло, стелю его на подоконник — еще осколков в заднице мне не хватало. Кидаю меч в окно, следом лечу сам.

Вот и улица! Вот и свобода!

Глоток свежего воздуха наполняет мои лёгкие. Наконец-то я смог продышаться, даже голова закружилась. Я сплёвываю остатки кислятины, низом рубахи стираю пот с лица. Поднимаю меч. Сейчас бы водички… глоток…

Солнце печёт как масляный обогреватель. Осматриваюсь. Всё спокойно. Ни криков, ни суеты, лишь щебет птиц и доносящийся из-за барака строгий мужской голос, раздающий команды. Пройдя вдоль стены, выглядываю из-за угла. Мужчины продолжают тренироваться, размахивая в воздухе не палками, как мне показалось вначале, а мечами — такими же, как у меня. Владелец командного голоса, что собрал на себе пристальные взгляды тренирующихся, вдруг начал громко выкрикивать:

— Сталь их кожу не увечит!

И несколько десятков голосов ему вторят:

— Не увечит!

Затем отряд из оголённых по пояс мужчин делает шаг навстречу своему командиру и, вспоров жаркий воздух, рубят невидимую цель. Командир поднимает меч над головой. Набирает полную грудь воздуха. Окидывает потную, блестящую в лучах солнца толпу взглядом и кричит:

— Их кожа — их слабость!

Всё повторяется. Три десятка мечей рассекают воздух под одобрительные крики. Песок вздымается серым облаком и тут же рассеивается ветром.

Командир продолжает:

— Кожа «труперса» служит мне верным оружием!

Толпа ему отвечает:

— Служит оружием!

Свежий порыв ветра доносит до меня последние слова и приторный запахом пота.

Мерзость! Так и сознание потерять можно… Надо сваливать от сюда.

— Беги в лес, — шепчет крыса в ухо. — Дальше пойдём за солнцем.

— И долго идти?

— К утру придём в деревню.

— К утру? Вы издеваетесь? Вы видели мои мозоли! Я и километра не пройду, сотру кожу до костей…

Для крыс это не аргумент.

Пришлось поднять глаза, насладиться видом густейшего леса, дышащим на меня прохладным ветерком. Тень, в которой я смогу спрятаться выглядит заманчиво, но всё равно — это дорога в никуда. Потеряюсь там нахуй и пиши пропало. Пешком точно не пойду. Эх, сейчас бы мне мой фургончик! Плюхнуться в мягкое кресло, врубить кондёр и вжать гашетку в пол. И мчать вдоль трассы, подбирая на остановках соблазнительных девах в юбках по колено.

Есть одна мыслишка, требующая срочной проверки! Ну не могут местные перемещаться на своих двоих. Я знаю что искать. Я уверен, что это должно быть здесь.

Пробежавшись глазами по территории находящейся внутри кольца леса, я приметил еще пяток зданий, одно из которых ну уж точно не предназначалось для сна тридцати мужиков. Я присмотрелся. Постройка выделялось наличием огромных двухстворчатых ворот. Вдоль стены были навалены холмики из сена. Да и слышался еле заметный запах навоза. Стойло. Но кто там проживает — это и предстоит мне узнать!

— Крыски, — говорю я максимально уверено, — идём в лес!

— Ты передумала?

— Нет.

Пригнувшись, подкрадываюсь к ровной линии деревьев, за которыми растут густые кусты. Быстро в них ныряю. Растворяюсь.

Сухие ветки и колючки скребут по кожаным штанам, царапают руки, листья лезут в глаза. Бля, ёбаная крапива! Кусачая, сука! Сейчас я тебе устрою! Прокладывая мечом узкую тропинку, иду в сторону стойла. Мухи садятся на губы. Тут же слетелись голодные комары. Это будет не простое испытание. Радует, что меня еще не хватились. Командный голос продолжал раздавать команды, способствующие поднятию боевого духа.

— Кожа «труперса» больше меня не остановит! Кожа «труперса» больше не сломит мой дух! Не сломит мой меч. Не остановит мой бой.

Войны так усердно отрабатывают движения командира, что я уже с трудом различаю их силуэты в облаке пыли. Утренний туман курит в сторонке! И мне это на руку.

Медленно, но я дохожу до стойла, не смотря на густые кусты, напомнившие мне толпу подростков пляшущих на концерте рок группы. Все эти тонкие руки, длинные пальцы — чем не ветки с сучками?

Выскочив из леса, подбегаю к стойлу. Прижимаюсь к стене. С этой стороны здания поляны не видно, можно идти вперёд, не опасаясь быть замеченным. Маневрирую между кучками сена. Вляпываюсь в какое-то дерьмо, стелящееся под ногами ровной дорожкой! Само здание выглядит внушительно: толстенный брус уложенный друг на друга уходит в высоту метра на четыре. Деревянная крыша. Узкие окна чуть выше моей головы. Мне захотелось заглянуть в одно из них, но когда я подпрыгнул и приземлился, мозолистые ступни одарили меня неприятной болью. Желание еще раз подпрыгнуть быстро улетучилось. Но с пустыми руками я не ушёл. Узкие амбразуры всё же одарили меня крохотной надеждой удачи моего плана. Я услышал разговор. Вернее, это был срач животных, который я смог различить.

— И незачем было задирать свой зад у меня перед мордой!

— А может кто-то просто не мог оторвать глаза от моего зада?

— Нет! Он не мог оторвать взгляда от огромного зада твоего жирного хозяина!

Ржание десятка животных наполнило мою голову, словно рядом закудахтала толпа школьниц, выскочивших покурить на переменке. Даже шизофрения не доставляла мне столько дискомфорта! Я бы сейчас и сам не прочь покурить, отвлечься. Лишь бы не слышать голоса в голове! Они отвлекают. Не дают сосредоточиться. Не дают мне нормально работать…

Я могу потерять работу…

Я могу потерять средства к существованию…

Я могу потерять жизнь…

Если владельцы голосов уйдут из жизни — они уйдут из головы… навсегда…

То, что внутри стойла живут лошади, я догадался сразу. Подробно описывать весь процесс осязания я не собираюсь, но это похоже на то, как слесарь по звуку двигателя точно определяет марку автомобиля. Я даже больше скажу: хоть я в жизни ни разу и не ездил на лошадях, но сейчас я имел точное представление, как быстро оседлать кобылу и бесконечно мчать вперёд, не давая солнцу уйти за горизонт. Я знаю это, потому что это знает Инги.

Холодные крысиные лапки щекотно скребанули по рёбрам.

— Что ты задумала?

— Спасаю нас.

— Идя прямиком на солдат?

— Да! Сейчас выйду к ним, лягу на траву и широко раздвину ноги.

— Зачем?

— Отработаю билет домой, — во я угораю. — Ладно-ладно, я щучу. Доверьтесь мне.

— Чем дольше мы с тобой находимся, тем больше сомневаемся в успехе! Ты ведешь себя как…

— Не нравится? Можете уёбыва… Ай, бля, и незачем кусать меня за бока! Мне больно!

— Мы никуда не уйдём! Ты должна нам, помнишь?

— Помню-помню. Вы мне доверяете?

— А у нас есть выбор?

Вот и порешали.

Пройдя вдоль стены, я подошёл к углу здания. Голос командующего продолжать наполнять поляну мотивационными речами:

— Меч сохранит мой разум, когда его в клочья будут раздирать сомнения!

Странно, но мужской голос манил меня, вызывая чувство трепета. Преисполненный любопытством, я выглядываю из-за угла. Одним глазком. Теперь я смог разглядеть командира. Стройный мужчина, переваливший полтинник, выставив перед собой меч, строгим взглядом наблюдал за движениями тренирующихся перед ним бойцов. Седые кудри пружинками тянулись к широким плечам. Голый торс мог гордиться накачанной грудью, бицухой и кубиками пресса, сдерживающие из последних сил обвисшую, но хорошо загоревшую кожу. Авторитетная личность. Наверное, очень приятно, когда тебя слушаются и повторяют каждое твое движение. А еще приятно, когда кто-то обосрался, не сумев повторить за тобой…

Один из солдатиков, с трудом удерживая меч над головой, вдруг припал на колено, в то время как другие, не обращая внимания на палящее солнце, продолжали стоять как статуи.

Кудрявый замолчал. Густые брови поползли к переносице. Прищурившись, командир отыскал неумеху и, плюнув себе под ноги, нырнул в ровный строй. Сейчас кто-то отхватит пиздюлей! Минуя первые ряды воинов, командир выкрикивал:

— Смердящий запах их гнойных тел больше не сломит мой дух!

Бормоча слова капитана, бедолага выпустил меч из рук и уже собирался встать с колена, как тут же получил пинок в грудь. Отлетев на метр, упал навзничь.

— Тебя подкосила жара? — орёт кудрявый на пацана.

— Нет, мастер!

Никто не двинулся, все стояли как вкопанные.

— Тебя подкосило солнце?

Никого не интересовали чужие проблемы.

— Нет, мастер…

Никто не посмел опустить руки, продолжая держать мечи над головами.

— Может ты уже устал?

— Мастер, меня подкосил мой дух! Я еще не окреп…

— Шрам толще нежной кожи. Сломанная кость, срастаясь, становится прочнее. Сломанный дух…

Пафосный пиздёж оборвался подростковым криком. Кудрявый пнул коленом пацана в лицо. Замахнулся еще раз, но поднявшееся облако пыли скрыло дальнейшую расправу. Песочный туман окутал отряд, изрыгая наружу истошные крики и глухие пинки сапога. Дисциплина — и никак иначе.

Отлично! Это мой шанс проскользнуть незамеченным. Пригнувшись, выползаю из-за угла. Гуськом лечу к воротам. Нахожу калитку, дергаю ручки. Заебись — открыто. Зайдя вовнутрь стойла, закрываю калитку, поглядывая на уже рассеивающееся облако пыли. В мою сторону никто даже и не глянул.

Внутри светло. В нос сразу ударил запах навоза и стоялой мочи, но по сравнению с запахом барака — здесь пахнет цветочками. Я не ошибся: стойло предназначалось для лошадей. Построенная на совесть конюшня разделялась на две части песчаной дорожкой, тянущейся до дальней стены. Десять просторных стоил, по пять на каждой стороне. Только я приблизился к первому стойлу, как тут же в голову вонзились острыми иглами чужие мысли:

— Жрать!

— Жрать!

— Жрать!

Ржание лошадей хлынуло в разум бурным потоком, смывая мой рассудок как дом с фундамента.

— Она пришла нас кормить!

— Жрать!

— Жрать!

— Жрать!

Заткнитесь! Пожалуйста, заткнитесь!

ЗАТКНИТЕСЬ!

Сейчас мне кажется, что я оглох. Тишина. Ни единого звука. Можно думать спокойно.

А чего думать! Надо хватать первую же кобылу и гнать отсюда нахой!

Изнутри ворота закрыты на огромный засов, который я к хуям вынимаю и швыряю на землю. Сейчас будет ЭКШОН!

Подхожу к первому стойлу. Из-за невысоких деревянных ворот на меня уставилась лошадь — огромный красавец шоколадного окраса с чёрной гривой как у рок-музыканта. Чёрные ноздри широко раздуваются и тут же сдуваются. Фыркает засранец, демонстрирую торчащие из розовых дёсен длинные жёлтые зубы. Ну сейчас мы развлечёмся с тобой! Давай только вначале накину на тебя седло, ты не против? Я могу к тебе зайти?

Молчание — знак согласия!

Убираю засов. Приоткрываю ворота. Раздаётся скрип петель, но откуда-то со стороны. Где-то сбоку, откуда я припёрся. Там что-то приоткрылось. Я даже не хочу туда смотреть! Только не сейчас…

Оказывается, ни я один желаю оседлать кобылку. Бля! Опять что ли? Кинув взгляд на главные ворота конюшни, вижу огромную тушу, вставшую между створок.

Вашу мать! Может хватит уже! А?

Мне не показалось. Будто вырезанная руками ребёнка из мятого куска черной бумаги мужская фигура неожиданно нарисовалась в огромных воротах конюшни. Уличный свет медленно растекался по его лысине, по его плечам, по его огромным как лопата ладоням. Не то чтобы я струхнул, но напрягся основательно. Мои приключения-злоключения резко сменили маршрут.

На улице раздались мужские голоса. Чёрная фигура ответила этим голосам, сказав, что ему нужно проверить лошадь, и уточнил, что помощь ему не нужна. Хорошая новость! С амбалом я остаюсь один на один, и никто нам не помешает решить возникший между нами спор.

Амбал вошёл в конюшню. Прикрыл ворота. Первое, что бросилось в глаза — его видок: голова наспех перебинтована тряпкой, вся шея и грудь измазаны кровью. Второе — была проведена работа над ошибками. Штанины заправлены в высокие ботинки, ремень туго обхватил брюхо. Теперь ни одно живое создание не залезет к нему в штаны. И в трусы!

Слоняра тяжело дышал, замещая вокруг себя воздух вязкой злостью. Заглянув ему в глаза, я увидел ярости больше, чем у обманутого мужа, заставшего свою возлюбленную с каким-то проходимцем. Мне даже не верится, что я мог причинить столько боли такому огромному мужику…

— Ну что, сука, — говорит амбал, вынимая огромный меч из ножен, — бежать некуда!

Звучит угрожающе. Очень! Даже лошади засуетились, разразившись громким ржанием.

Перспектива успеха туманна, как густой никотиновый дым. Но что поделать, живём один раз; я тоже достаю меч; так, на всякий случай.

Туша приближалась медленно, не торопясь. Широкая улыбка выдавала его фантазии. Но когда уголки губ дотянулись до ушей (точнее до одного уха), амбал содрогнулся. От боли. Повязка на голове сжалась, выдавив на щеку узенькую струйку крови. Сжав зубы, он что-то пробормотал. Я бы очень хотел разобрать его обращение к моей женственности, но к тому моменту моя голова уже наполнялась крысиными криками:

— Беги в конец конюшни! Быстро!

Бежать? Вы серьёзно? Смерив амбала взглядом, и осознав всю серьёзность его намерений, я понимаю, что это и не такая уж плохая идея!

Делаю шаг назад. Второй чуть быстрее. Ускоряюсь. Поравнявшись со следующим стойлом, крысы говорят мне, чтобы я открыл дверь в загон. И вообще, хорошо бы было, если бы я открыл все двери у всех загонов, незаметно. Мохнатки что-то задумали! Любопытно…

Незаметно, конечно же, нихуя не получилось! Я как нервный дёргался от одного стойла к другому, дёргая засовы на деревянных дверях, напоминающих букву «Х» в рамке.

Амбал ускорился. Когда он равняется с первым стойлом, находящаяся внутри лошадь вдруг встаёт на дыбы. Громкое ржание, напоминающее истошный крик, напугало даже меня! Кобыла сделала пару кругов вокруг себя, ударила копытами в стену, в перегородку с соседним стойлом, а потом со всего маху зарядила в дверь. Амбал явно не ожидал такого поворота. Да никто такого не ожидал! Словно на реактивной тяге дверь распахнулась, конкретно уебав здоровяку в грудь. Меч подлетел в воздух и приземлился возле облака пыли, появившегося после падения амбала на спину.

Это был отличный план! Шкала оптимизма полетела в космос, да и энтузиазм заиграл новыми красками. Я убрал меч и начал быстро отпирать оставшиеся ворота. Приблизившись к последнему стойлом, за которым стоял рыжий красавец с седой гривой, я услышал стоны амбала. Он встал. Глазами нашёл меч, и когда уже его пальцы готовы были скользнуть в рукоять меча в виде ладони, из злополучного стойла выскакивает кобыла. Громко заржав, она снова неистово кружится вокруг себя, словно отплясывает незамысловатый африканский танец богом забытого племени.

Да что с кобылой не так? Я бы так скакал, если бы мои яйца схватили и хорошенько… Ага… Теперь мне всё ясно. Присмотревшись, я увидел крысу. Вцепившись крохотными коготками в огромную, чёрную как ночь мошонку скакуна, она перебралась на хвост и спокойно спрыгнула на землю. Ясно. Понятно. Опять за старое⁈

— Укусила мерина за яйца? — уточнил я.

— Укусила…

Неужели моя жизнь так ничтожна, что для её спасения приходится кусать кого-то за яйца? Я обесценен! И еще хуже, что моя жизнь зависит от двух серых крыс, которые сделали меня своим должником. Ладно, долг платежом красен. Пора кончать это безумие!

Наслаждаясь криками амбала, погребённого под пятьсот килограммовой кобылой, я открываю ворота стойла. Вперившись в огромные чёрные глаза рыжей лошадки, я вхожу. Она спокойно меня впускает. Не дёргается. Не ржёт. Лишь чутка фыркает, когда я подхожу ближе.

— Ты умеешь управлять лошадью? — спрашивает крыса, сидящая у меня за пазухой.

— Умею.

Вроде.

Тем временем беснующийся в переходе мерин почувствовал вкус свободы. Легкий ветерок качнул створки главных ворот. Сразу же зацокали копыта, после чего раздался свист сдавленных лёгких. Амбал громко закряхтел. Закашлял. Застонал. И стонал бы дальше, если бы не грохот распахнувшихся ворот. Мерин покинул конюшню.

Ух-х-х-х-х… вот это точно палево… Что сейчас будет… Пизда!

Нужно действовать! Срочно!

Окинув взглядом стойло, замечаю висящее на стене седло. Снимаю его. Подхожу к лошади, но та недовольно отстраняется. Да к тому же начала хлестать хвостом меня по спине. Агрессией тут и не пахнет, наоборот, мне стало щекотно, когда сотня волосков скользнула по шее. Я почувствовал недоверие к своей персоне, но не настолько сильное, чтобы можно было сказать: вали нахой отсюда! Тут нужно немного ласки, заботы. Ничего страшного, сейчас подружимся.

Там, где валялась затоптанная туша амбала, раздалось кряхтение, а затем в воздух вырвался крик, но не боли, а гнева. Я не смог проигнорировать происходящее. Посмотрел. Амбал стоял раком. Грязный, пыльный. Изо рта на землю тянулись тонкие нити крови. Его голова, обмотанная ссаной тряпкой, напоминала пчелиный улей из мультиков. Харкнув сгустком крови, он оттолкнулся руками от земли, выпрямился. Упёртый ублюдок! Лежи! Но нет, он выставил ногу, ладонью оперся о колено. Начал вставать.

Не вставай! Лежи!

Мои желания были услышаны, и их исполнитель был мне известен. Из соседнего стойла выскочила очередная кобыла. Громко завывая, она отпёрла ворота и рванула вперёд, даже не обратив внимания на поднимающегося перед ней человека. Амбал был снова погребён под копытами скакуна. И вроде проблема решена, но не тут то было! В главные ворота влетает мужчина, смотрит на весь происходящий пиздец, и, оценив обстановку, кидается к лошади.

— Хрящ! — смеясь, говорит мужчина, — ты чего тут развалился? Не удержался в седле?

Меня не заметили. Я снова приближаюсь к рыжей кобылке, но та только фырчит, сторонясь меня. Ну, что ты, милая, я не причиню тебе вреда.

— Быстро! Седлай кобылу! — кричит крыса. — Чего ты ждёшь?

— Да я не знаю, что сделать? Не подпускает…

— Ну так скажи ей, чтобы подпустила!

И то верно. С коровой тогда получилось — значит и сейчас получится.

Я протягиваю ладонь. Хочу погладить лошадку по гриве, но та снова ломается. Сучка! Придётся быть понапористее. Я быстро сближаюсь, загоняю её к стене. И кладу ладонь на шею. Ага, почувствовала? Начинаю гладить гриву на ощупь напоминающую пластиковые волосы китайской куклы для мальчиков. Хорошо-хорошо! Я буду нежен. Переношу ладонь ниже, хлопаю по массивной груди. Ну вот видишь, я тебя не обижу.

Меня парит, что где-то за моей спиной творится тот еще кипиш. Хочешь не хочешь, а надо глянуть. И хорошо, что посмотрел! Только я поворачиваю голову, как вижу, что тот мужик, только что присоединившийся к нашей вечеринке, заметил меня. Но мне повезло: дорогу ему преградила кобыла. Пытаясь изо всех сил взять ситуацию под контроль, мужик мне орёт:

— Ты потерялась?

— Я? Нет! Похоже, это ты потерялся!

Недоумение — это всё, что сейчас излучало его лицо. Глаза блеснули гневом. Он почти усмирил кобылу, как вдруг столкнулся с новой проблемой. И это был не я. На дорожку, что разделяет конюшню на две части, выскакивает еще одна лошадь.

Новая проблема для него — выигранное время для меня! Продолжим…

Нежно почёсывая кобылу за ушком, понимаю, что она уже растаяла и готова отдаться мне полностью. В огромных глазах больше нет страха, есть только моё отражение, накидывающее ей седло на спину. Быстро застёгиваю ремни. Руки всё знают — и это удивительно!

— Кобылка, — обращаюсь я к лошади, — ты не будешь возражать, если мы прокатимся с ветерком?

Она так сильно закивала головой, что чуть не уебала мне по лбу. Обнажив длинные жёлтые зубы, я понял, что она так улыбается мне. Я улыбнулся в ответ. Она еще раз мне улыбнулась. Какая прелесть, уровень доверия просто зашкалил! Всё, дело сделано! По лошадям! Оказывается не обязательно вступать с животным в мысленный контакт для подчинения разума, всегда можно и договориться!

С лёгкость залетаю в седло. Вожжи одевать некогда, но где-то в подсознании я вижу, как Инга с лёгкостью справлялась без них, крепко держась за гриву.

Берусь за гриву, наматываю волосы на кулак, как этого просят похотливые бабёнки с глубокими проблемами в личной жизни. И просят они это сделать исключительно нежно. Ага, сейчас-сейчас…

Сука! Тварь! Получи!

ПОЛУЧИ!

ТВАРЬ!

Ну что, кобыла, поскакали?

Смешались в кучу кони, люди, и стоны пары мужиков слились в протяжный вой…

В конюшне творился бардак. Одна моя мохнатая подруга умудрилась взбодрить всех оставшихся лошадей и заставить их покинуть стойла. Те, недолго думая, рванули на свободу, прихватив с собой бедного мужика, пытавшегося остановить всё это безумие. Где там амбал? Мамочки… Лучше не буду смотреть себе под ноги, между которых уже вовсю вибрирует ТАКАЯ мощь — аж целых одна лошадиная сила. Ничем не обременённая, ни чем не скованная одна лошадиная сила. И эта сила намотана на мои кулаки. Время опробовать аппарат.

— Лошадка, вперёд!

Спокойно и молча, лошадь выходит из загона. Я смотрю на выход из конюшни и впадаю в отчаяние. В распахнутых настежь воротах стадо кобыл устроило настоящую потасовку, пытаясь вырваться на свободу. Я вижу, как чёрная кобыла поджимает под себя серую, словно огромный джип впечатался в автобусную остановку, погнув перекладины. Рыжая кобыла с белыми пятнами своими оттопыренными рёбрами упёрлась в деревянную стойку ворот, и вот-вот вырвет её из стены вместе со створкой. С другой стороны тоже самое. Еще чуть-чуть — и вся эта масса, похожая на комок пластилина смешанный детскими ручками, вынесет нахуй ворота, обрушившись на толпу мужиков, что уже успели выстроиться в блестящее полукольцо возле конюшни. Критическая масса достигнута, не хватает одной зажигательной капли для запуска лошадиной ракеты, мощи которой точно хватит для уничтожения живой преграды из обнажённых по пояс мужчин.

Я должен проскочить. Обязан. Если не получится — то пизда. Только представив всю ту мерзость, что со мной могут сотворить два десятка мужиков, моя лошадка, словно услышав мой внутренний крик души, мой страх, громко заржала и пулей полетела вперёд, на шевелящийся затор из лошадиных задов.

В воздух взмыло облако пыли. Несясь вперёд, мы на что-то наехали: чьи-то кости хрустнули, издав сдавленный стон. Главное не смотреть под ноги… И вообще, сейчас лучше зажмуриться!

До столкновения:

5

4

3

2

1

Я как будто заснул за рулём, крепко держась за руль. Подушка безопасности, ударив в лицо, уже не кажется такой мягкой. Тёплая, но не мягкая.

Врезавшись в плотно сжатые лошадиные задницы, моя кобыла пробкой выбила весь это биологический засор, как грязь из ржавой водосточной трубы.

Лошадиная шея оказалась гораздо тверже, чем я думал. От удара моя голова откинулась. Глаза распахнулись. Солнечный свет ударил в лицо, а оглушительные крики разбегающихся в стороны мужиков быстро вывели меня из начавшего пожирать моё сознание коматоза.

— Бегом к дороге! — кричат крысы.

— Быстро, ловите лошадей! — разносится мужской голос.

Во всей этой куче моле, состоящей из лошадей и потных мужчин, беспомощно хватающих животных за гривы и хвосты, я с трудом различаю дорожку, вьющуюся змейкой между бараками и уходящую к невысокому деревянному забору, за которым распустился густой лес.

Вот она — свобода… Рукой дотянутся, подумал я.

— А это еще кто? — крикнул мужчина.

И точно крикнул в мою сторону. Наивно было полагать, что меня не заметят.

— Хватайте девку!

— Кобылка, давай, — шепчу я на ушко своей спасительнице и прижимаюсь к её шее, как к шее матери, что несла меня через засыпанные снегом поля. — Побежали вперёд, в лес…

Я потянул гриву в сторону дороги, словно играю в плойку, и пытаюсь джойстиком увести Арутра Моргана с линии огня.

Глаза защипало от густого пота. Новая порция адреналина прыснула в мозг. Тяну сильнее… Сильнее… Давай! Уноси меня к ебеням!

Неожиданный эффект чуть не застал меня врасплох. Чуть не выкинул из седла!

Громко заржав, моя лошадка вскочила на дыбы. Повернулась в сторону дороги, и уже готова была рвануть, но не судьба. Дорогу нам преградили обезумившие от свободы кобылы. Они были повсюду. Кольцо сужалось. Один из мужчин решил схватить меня, рискнув войти в пульсирующую кучу коней. За что сразу же получил пиздюлей. Одна из лошадиных задних ног, с надутой бицухой как у «руки базуки» лягнула так, что мужчина быстро передумал ко мне приближаться. Тело пролетело пару метров и рухнуло на песок, скользнув к ногам суетливых друзей.

Я ощутил возбуждение, охватившее лошадей. Запах свободы сводил их сума, все хотели убежать прочь и жить спокойной жизнью на бескрайних полях, питаясь зелёной травой. Размножаясь.

Началась давка. Поднялся оглушающий вой, недовольное фырканье сменялось диким ржанием. В раскалившемся воздухе запахло безумием. Очередной храбрец протиснулся между лошадиным задом и грудью, и уверенно двинул в мою сторону, громко выкрикивая команды. И в отличие от его предшественника, у него получилось. Он приблизился. Даже схватил мою кобылку за хвост. Глупо. И на что он рассчитывал? Разве не видел, что случилось с его корешком?

Копыто камнем влетает в нос бедолаге и стирает довольную ухмылку. Словно уебали кувалдой. Я даже вижу, как его челюсть неестественно сдвигается к плечу и касается подбородком груди. Еще удар, и копыто бьёт ему в грудь. Обмякшее тело улетает в соседнюю лошадь, ударяется об обтянутые кожей огромные рёбра и падает на землю, прямиком под копыта.

— Принесите верёвки! — кричат в толпе. — Схватите девчонку!

Мужики подходили всё ближе и ближе. Размахивая руками и хватая кобыл за гривы, они медленно, но уверенно, брали ситуацию под контроль.

Я чудом удержался в седле. В нас врезались опьянённые свободой кобылы. Врезались своими задами, бились головами. Никто не хотел без боя лишаться свободы. Мы как гладиаторы, загнанные на арену. Как спартанцы, окружённые персами.

— Давай же! — умолял я про себя. — Беги! Беги прочь отсюда!

Облако пыли, в котором мы варились, лезло в глаза, в рот. Я пригнулся, прильнув к могучей шее кобылы. Сжался от страха, понимая, что это всё… конец…

Но вдруг…

Рывок…

— Схватите девчонку! — крикнули мне в спину. — Не дайте ей уйти!

Рывок…

Я оглянулся. Трое мужчин с матовыми телами из-за налипшего песка, смогли усмирить черного скакуна. Коня схватили за гриву, держали за хвост, накинули верёвку на шею.

Рывок…

Снова кто-то кричит, не жалея своей глотки:

— Схватите девчонку, сейчас уйдёт!

И я вроде уже был готов чуть расслабиться, осознавая их беспомощность, но воздух вспорол мужской голос, источавший невероятный поток уверенности. И вот услышав его, я приуныл.

— Не уйдёт! — кинули мне в спину.

Кто это?

Я снова обернулся.

Выбежав из конюшни, к усмирённому чёрному мерину на всех парах несся кудрявый.

— Она моя! Не уйдёт! — кричал он.

Половина руки и плечо кудрявого прятались под огромным седлом, напоминающим гигантский наплечник кожаных доспех. Во время бега оно чуть подпрыгивало, и готово было слететь, но седовласый мужчина, доказывающий мне, что возраст далеко не показатель силы, крепко прижимал его к своему телу.

Я труханул и попросил кобылку ускориться. Попросил дать гари, да такой, какой она еще никогда не давала и никого с такой скоростью не катала.

Прохладный ветерок, не забыв подхватить с земли щепотку песка, ударил в лицо. В глазах защипало, я зажмурился. Ускорение приятно вдавило меня в седло. И тут же отпустило, но не до конца. В следующее мгновение новый рывок и снова меня вжало в седло. Внутри всё сжалось. Затем разжалось. Напомнило качели. Ничего страшного, главное — держаться, крепко. И ни в коем случае не прыгать! Иначе качели вернуться вам в лоб и превратят ближайшие полгода в каникулы на больничной койке с диагнозом: сотрясение мозга. Бесконечное желание выблевать содержимое желудка, надоедливые вертолёты, слабость, ухудшение слуха и зрения — и это малый список новых функций вашего организма, полученных в награду за вашу невнимательность и распиздяйское отношение к словам любящих родителей. Катетеризация мочевого пузыря — это когда из вашего члена выходит прозрачная полуметровая трубка. Она заканчивается в полулитровом пакете, который будет висеть у вас на поясе и греть вашу ляжку каждый раз, когда вы помочитесь. Каждый день симпатичная санитарка (но, как правило, полувековая барышня с густым слоем красной помады на губах) будет смазывать зелёнкой вашу иссохшую головку члена. А по вечерам макать в марганцовку, чтобы не дай бог она не почернела и не отвалилась. Поэтому мой вам совет — держитесь в жизни за всё до последнего, не отпускайте, чтобы потом не макать конец во что попало.

С конца капает на пол.

Крепко держась рукой за гриву, я позволил себе протереть глаза от пыли. Открываю глаза, как младенец сразу же после рождения. Мимо пронеслись казармы. Впереди, по обе стороны дороги, еще пару казарм, но уже за ними, виднеется огромная арка из переплетённых между собой веток двух огромных дубов, тянущихся прямиком в космос — это из-за пыли в глазах, не берите в голову.

Осталось совсем чуть-чуть.

— Держите лошадь! — раздался голос кудрявого где-то далеко за спиной.

Я обернулся. Там, как мне показалось, в дали, медленно уменьшающаяся фигурка седовласого мужчины накинула на чёрную лошадь седло. Застегнула ремни. Без посторонней помощи уселась в седло.

Прохладная тень арки нежно отсканировала меня и моих спасителей, словно мы нырнули в пещеру, прячущуюся за водопадом.

— Свобода! — на радостях крикнул я.

Не говори гоп, пока не перепрыгнешь.

Прохладный ветерок приятно хлестал по щекам.

Ох уж этот пьянящий вкус свободы. Накатывает как экстаз. Лёгкий озноб по телу — это отпустил адреналин. Но лучше бы, если меня отпустил цистит. Зараза, мучает и мучает, скручивая мочевой пузырь в узел боли.

Песчаная дорога, тянущаяся хер знает куда, извивалась между высоких сосен и необъятных дубов, сменивших своей тенью жару на еле заметную прохладу. Ушла духота. Липкое от пота тело начало просыхать. Мы неслись вперед что есть мочи!

— Теперь куда? — спрашиваю я у крыс, уютно разместившись за пазухой моей рубахи.

— Туда, откуда прискакали сюда.

— Отлично! Еще бы дорогу знать…

— Я знаю! — раздалось от куда-то спереди.

Неожиданно! Лошадка решила с нами поговорить?

— Я рада, — говорит она, — что вы меня освободили. Моя спина ломилась от жопы жирдяя, жиреющего не по дням, а по часам. Каждый раз, когда он взбирался на меня, мне хотелось вскочить на дыбы и скинуть эту тушу на землю! Каждый раз, когда он просовывал свою лапищу в стремя, ремни седла так сильно сдавливали мои рёбра, что у меня тут же начинался приступ удушья. Я специально мочилась, когда он стоял на построениях. Гадила на дорогу, когда он пересекал ворота местных деревень. Но теперь всё позади.

— Я могу на тебя положиться? — спрашиваю я.

— Можешь, — отвечает кобылка.

Да, теперь точно всё позади.

И вроде, всё хорошо.

Всё спокойно.

Я вырвался. Я свободен. Мне хочется узнать у крыс все подробности об авантюре, на которую я подписался. Мне хочется получить гарантии, что они помогут отыскать маску. Так мне станет спокойнее. Я смогу выдохнуть. Смогу думать о будущем.

О будущем? Я сейчас серьёзно это прокрутил в голове? Да какое будущее может быть у скользкого солитёра, паразитирующего в чужом теле? Мне кажется, что моя жизнь мне не принадлежит. Даже когда ты пытаешься её оборвать — нихуя не получается. Нынешнее существование и жизнью-то назвать сложно. Бултыхаться в горячих кишках, разбухших от скопившихся фекалий — такая себе жизнь. Но всегда надо помнить, что кому-то в этой жизни приходится еще хуже. А еще хуже — если нет цели. Это прямо совсем пиздец. По этому, всегда ставим цель!

Цель…

Какие сейчас могут быть у меня цели? Благородные? Разрушительные? Но ведь как нас учит старшое поколение: цель — это твоя дорога по жизни. Нет цели — нет дороги. Нет дороги — нет жизни. И вот тут наступает прозрение, что потеряв всякую надежду, утратив какое либо стремление в жизни — ты быстро подходишь к черте, переступив которую, ты начнёшь погружение в холодную пустоту смерти.

Нет чувств.

Нет страданий.

Нет света.

Нет тепла.

Нет цели.

Нет нихуя!

Я так не хочу! Нет! Не сейчас! Особенно сейчас, когда где-то там, хуй знает где, живёт обтянутая в кровавый доспех баба, осмелевшая назвать меня паразитом! Я не паразит! У меня есть цель! И значит, я пойду до конца! Даже у крыс есть цель. Даже лошадь, что несёт меня навстречу неизвестности, тоже имеет цель.

Всё хорошо… Просто, продолжай повторять одну и туже мантру: всё будет хорошо…

Но паранойя не давала покоя. Я постоянно оглядывался, боясь увидеть несущийся на меня паровоз с седовласым наездником. И как это бывает: всегда случается то, чего больше всего боишься, бля.

Вначале я услышал стук копыт. Нет, не моей лошади. В этом стуке ощущалась масса, скорость и мощь. Ощущалась злость. Я оглянулся. Словно попавшая в струю реактивного двигателя пыль, поднятая с дороги моей кобылкой, закрутилась кудрями и в туже секунду извергла наружу чёрное пятно. Пятно быстро росло, превращаясь в растекающуюся по пергаменту кляксу. И на что я рассчитывал?

В редких лучиках солнца, что сумели протиснуться сквозь густые кроны деревьев, блеснула кудрявая грива волос. Седовласый мужчина держался в седле как на гоночном мотоцикле. Одной рукой держался за гриву, второй — подгонял кобылу хлыстом. Живодёр! Но сейчас бы и я не отказался бы от такой педали газа.

— Кобылка-кобылка, — говорю я, — я прекрасно понимаю твои страдания, и рад, что мы смогли тебя избавить от них, но если мы сейчас не дадим газу, то амбал вечерком снова тебя оседлает! И меня…

— Прости, но я устала…

— Как устала? Мы только начали нашу гонку.

— Я всю ночь возила на своей спине полтора центнера жира и мяса. Я только-только освободилась и хотела отдохнуть, как на пороге моего стойла появилась твоя фигура.

Ясно-понятно.

Обернувшись, я уже вижу кудрявого в паре метров. Ого, быстро он. Строгий взгляд пронзил меня, опустив настроение до нуля. Мне хочется потянуть гриву изо всех сил! Хочется вырвать её клоками, вырвать прядями, лишь бы кобыла ускорилась…

Кудрявый выдвинулся в бок, пригнулся. В его руке больше не было плётки: ладонь раскрылась как рыболовная сеть, нацелившись точно в меня.

Всё, что я сейчас мог — вжаться в лошадиную шею, еще глубже запустить пальцы в гриву, вцепиться мёртвой хваткой и не отпускать. Чтобы не случилось. Закрыть глаза, зажмуриться. И не отпускать.

Меня здесь нет!

Слышите! Меня здесь нет!

Сердцебиение участилось.

Я почувствовал прикосновение. Чужая ладонь легла мне на спину. Пальцы сжались в кулак, собрав рубаху в комок. Грудь словно стянуло ремнём безопасности после лобового удара. Вот и всё… В следующую секунду меня дёрнуло назад. И я тут же вылетел из седла.

Я так сильно держался за гриву, что умудрился вырвать с корнем пучок конских волос. Не представляю какую боль испытала моя кобылка, но по тормозам она вжарила основательно. Громко заржав, лошадь кинула зад на землю и, раздвинув задние ноги, попыталась затормозить. Поднялось облако пыли, сквозь которое я видел, как обезумевшая кобыла, скребанув по дороге еще пару метров, свернула с дороги и завалилась в траву. Ну и зрелище! Уххх… Затем, громко заржав, она неуклюже вскочила и понеслась в глубь леса, разнося густые кусты в щепки.

В следующий миг я рухнул на дорогу. Упал так, как падаешь с велика на асфальт, когда зачем-то жмёшь на скорости передний тормоз. Кувырок, и столб пыли и боли окутывает тебя, заставляя громко кашлять. Слюни подхватывают крохотные песчинки песка и несут их прямиком в глотку. Снова кашель, и мне кажется, что кто-то засунул кусок наждачной бумаги мне в рот. И трёт.

Трёт и трёт, шлифуя до блеска язык, дёсны и зубы.

Сейчас бы водички. А лучше глоток холодного пива. Да чего уж глоток — лучше сразу присосаться к пластиковому стакану и хлебать, пока глазами на дне не прочтёшь: ИИССОР В ОНАЛЕДС.

Где-то позади меня раздался глухой стук. Я быстро обернулся на звук, уже не обращая внимания на боль в шее. Кудрявый спрыгнул с лошади. Чёрные кожаные ботинки, кожаные штаны, широкий пояс с металлической бляхой и накачанный голый торс. Грудь исписана россыпью шрамов, некоторые из которых были свежими. Огромные кожаные ножны, расписанные витиеватыми узорами (какие-то завитушки, буквы, звёздочки — короче хуйня полная) трутся о правую ногу. Рукоять меча — высушенная кисть человека. Мне хочется заглянуть ему в глаза, понять, что он задумал.

Я приподнимаю голову, слегка кружащуюся после нехилого падения. Лицо кудрявого, напоминающее морду льва — широкий нос, огромные скулы и подбородок как наковальня — сразу даёт понять мне, что я для него — ничтожество. Обе руки он запускает в свои седые волосы и зачесывает густые кудри на затылок. Но толку от таких пафосных телодвижений никакого; как только он выпускает ладони из волос, кудри пружинят обратно. Бестолково, но эффектно, бля.

Кудрявый двинул ко мне, глядя на меня как на пойманную добычу очень низкого сорта. Скорее, как на раздавленного фурой ежа. Такому стадному мужчине хочется поймать ранним утром оленя в сыром лесу. Голыми руками. Чтобы потом его все хвалили, когда приступят к поглощению жареного мяса. А тут что? Мелкий грызун, угодивший в мышеловку?

А кстати!

— Крыски, вы где?

Молчание. Хорошо. Я всё понял. Сам так сам.

Силы в запасе еще были. Хоть я и приложился всем тело и испытывал болевые ощущения, но сдаваться я не собирался. Выстрелив как пружина, я вскакиваю на ноги. Вынимаю меч. И целюсь кудрявому в грудь, до которой всего пару метров. То ли от страха, то ли еще от чего (ну да-да, я припустил по полной программе), я пытаюсь перехватить рукоять меча двумя руками, но из-за того, что она в виде человеческой ладони, получается какое-то тёплое рукопожатие, и выглядит всё это максимально нелепо.

Кудрявый вдруг засмеялся. Обтёр взмокшие ладони о штаны. И спросил. Да-да, спросил у меня голосом недовольного машиниста, которого заставили лично объявлять все остановки на ветке.

— Откуда у тебя этот меч?

— Подарили.

Улыбнувшись, он снова разразился смехом. Успокоился. И уже кинув на меня серьёзный взгляд, сказал:

— Ты краденое считаешь подарком?

— Вырванное из холодных рук — я считаю своим.

Прозвучало пафосно, но мне нужно поставить его на место. Не уверен, что получилось напугать его, но нахмурился он знатно; седые брови сплелись между собой на переносице.

— Ты хоть знаешь, чей это меч?

— Знаю… Знала!

В считанные секунды в его руках нарисовался меч, ничем не отличающийся от моего. Кудрявый двигался молниеносно. Я моргнуть не успел, как он уже сделал шаг и рубанул воздух на уровне моей головы.

Я дёрнулся, но это был не манёвр, а реакция организма на приближающийся пиздец. Лезвие кудрявого пронеслось возле моего уха, обдав щёку горячей струёй воздуха.

Ух, бля! Это было близко!

Мужик замер. Меч больше не двигался, а покоился в его огромной ладони. Он не бил, не атаковал. Смотрел на меня с любопытством. Словно изучал. Было очевидно, что начни мы сейчас махаться на всю, победителем выйдет он. Он это понимал. Понимал это и я. К сожалению, мои «пушистые козыря» молчали. Вот тебе и друзья! Кинули, как только запахло жаренным. Ну и хер с этими крысами! Живём один раз, надо всё попробовать!

— Еще раз спрашиваю: где ты взяла этот меч?

— Да какая разница? Где взяла — там больше нет!

Кудрявый дёрнулся, как собака перед прыжком. Шагнул в мою сторону. Клинок рассёк воздух, слегка коснувшись моей рубахи на уровне груди. Неожиданно, но я почувствовал жжение в руке. Ткань на рукаве была вспорота и быстро окрасилась в алый цвет.

Блядь! Больно, сука! Тёплая струйка крови пробежала по локтю и потянулась к запястью. Рукав тут же намок. Ничего страшного — просто царапина. Мелочи жизни…

Но это мелочи с лихвой хватило, чтобы я разозлился. Градус злости подскочил. Я зарычал. Сжал сухую ладонь меча. И ударил в ответ. Меч был настолько лёгким, что можно было с уверенность сказать, что у меня в руке перо Белоголового орлана! Сухая палка и то тяжелее, бля.

Лезвие прокололо воздух и устремилось прямиком в наглую ухмылку, совсем не подходящую столь красивому мужчине. Ну, сейчас мы исправим это недоразумение.

Но почему-то моя рука меня подвела, предательски отлетев в сторону. Кудрявый отразил удар, даже не шелохнувшись. В это мгновение я стал беззащитен. Грудь открыта: бей — не хочу! Но как бывает в таких случаях — хищник играет с добычей. И самое обидное, что добыча сегодня — я.

Кудрявый не стал вгонять меч мне в грудь. Не стал рубить голову с плеч. Он просто зарядил ботинком мне в живот.

Блядь, опять в живот! Сука!

И ладно тело Инги скрутило от боли, терпимо, но вся энергия удара передалась и моему длинному, тоненькому тельцу, прячущемуся от жестоко мира здесь, глубоко в тёплых кишках. Меня скрутило и выжало как мокрое полотенце. И в эти секунды, как мне показалось, я утратил контроль. Потому что когда тряска прекратилась, Инга валялась на земле, среди песка и мелких камушек щебня. Индикатором управления телом послужила волна боли, гонимая тёплым ветром от копчика до самой головы.

Еле заметный вкус крови на губах. Я открываю глаза и вижу пушистый ковёр из шелестящих листьев, нагло пускающих солнечные лучи мне в лицо. Песок снова жжёт глаза. Меча в руке нет. Да и чем он мне поможет. Всего лишь игрушка в руках слабой девчонки. И кудрявый прекрасно всё понимает, играя со мной, как с ребёнком. Он подходит ко мне. Слегка бьёт ногой мне по ботинку. Подойдя ближе, брезгливо откидывает мою руку. Я поворачиваю голову и понимаю, что меч лежал в нескольких сантиметрах от моих пальцев. Можно было бы чего и изобразить, но что толку…

— Такой прекрасный меч, — говорит он, наступая мне на ладонь, — нужно держать одной рукой. Он лёгкий, как ветер. Рубит как острозаточенная сталь самым искусным кузнецом. И ничто не сломит…

— Мне похуй…

— Где владелец меча?

— У тебя под ногами…

Кудрявый так сильно засмеялся, что даже закинул голову, изогнув спину назад. Мне тоже хотелось посмеяться, хотелось поржать до слёз, пошутить на тему его обвисшей кожи на накачанных грудях, но… Но лезвие его меча упёрлось мне в подбородок. Да так, что я не могу открыть рот.

— Девка, в твоём положении я бы прекратил раскидываться тупыми шутками.

Как грубо! Так меня еще ни один мужик не называл.

— Отвечай, — продолжает он, уставившись мне в глаза, — где ты взяла этот меч?

Уже взяла? Стоило лишь чуть-чуть показать свою женскую силу, как мужики сразу дают слабину. И вообще, мне уже осточертело валяться на земле и всматриваться в паховую область кудрявого, нависшей надо мной, как луна над землёй. Под таким углам выбор у меня не велик. Хочешь ответов? Ты их получишь…

Я отвёл голову, сняв подбородок с лезвия, похожего на срезанный кусок кожи с древнеегипетской мумии.

— Этот меч, — начал я, — мне подарила одна длинноволосая блондинка.

Кудрявый присел на корточки. Надеюсь, у дедули не переломились колени…

ОХ, ЕБАТЬ! О таких вещах предупреждать надо!

Его рука выстреливает как змея. Хватаем меня за рубаху. И в туже секунду я взмываю в воздух. Ткань так сильно натянулась, что режет подмышки. Мне больно. Я пытаюсь нащупать опору, встать на землю, но ноги беспомощно болтаются в воздухе. Что он собрался делать? Мне конец… конец… Я вгрызаюсь в его руку ногтями, пытаюсь ногой дотянуться до паха. Не получается. Он поднял меня над землёй на вытянутой руке. И смотрит. Улыбается и смотрит мне в глаза.

Точно! Глаза!

Я вскидываю руку и пытаюсь своими клешнями дотянуться до его довольной хари. И снова у меня ничего не выходит.

— Смелая кошечка, — говорит кудрявый. — Ты мне нравишься.

Сука!

Ублюдок!

— Тебя надо угомонить.

В тот же миг он выпускает меня. Я припадаю к земле. Равновесие удержал. Стою. Кудрявый замахивается рукой и отвешивает мне смачную пощёчину. Кожу обожгло. Досталось и губам. Как же они меня все заебали! Можно прекратить уже эти издевательства?

— Ладно, ладно… — бормочу я, сплюнув густую слюну. Затем вскидываю перед собой ладонь и растопыриваю пальцы, словно щит. — Я понял… Поняла!

Больше мне не хотелось получать по роже. По молочной гладкой коже.

— Всё, громила, успокойся, — продолжаю я, — Меч я забрал у длинноволосого блондина, привязавшего меня к кровати без моего разрешения. Доволен⁈

— И что с ним случилось?

— С ним? О, не переживай, с ним всё отлично! Он отдыхает у себя в комнате. На полу.

Прочитать эмоции на мужском лице было очень сложно. Ни один мускул не дёрнулся, а если где-то и подёргивался, то только из-за капель пота, пересекающих его физиономию. Мне показалась, что он поверил моим словам. Ну, посудите сами, не в том я положении, чтобы продолжать раскидываться шутками. Но он не знает, кто перед ним стоит.

Кудрявый вложил меч в ножны. Не сводя с меня глаз, подошёл к моему мечу. Нагнулся. Вложил свою ладонь в сухую ладонь, что была рукоятью меча, и поднял его с земли. Теперь всё его внимание было приковано к лезвию, которое плавно вращалось возле его лица.

И что он там разглядывает? Ничего особенного…

— Чья это кровь? — вдруг спросил он.

— Ваши друзья не представились. Да и первой знакомится у меня не было никакого желания. Но тот мужик был здоровый, жирный и лысый. А, еще у него было одно ухо.

— Одно ухо? — переспросил кудрявый с явным удивлением.

— Да, с одним. И еще на нём кровь того самого длинноволосого парня.

Бля, лишки сморозил. Не удержался!

Седовласый мужчина резко переменился в лице. Если до этого он лишь хотел поиграть со мной, то теперь в его глазах было видно, как между собой смешиваются струи злости, ярости и желание прикончить меня на месте.

Крыски! Ну где же вы? Спасите меня!

Спасите!

Я попятился, подняв облачко пыли. Кудрявый подскочил ко мне и снова врезал в живот. Да что же такое-то!

Хватит!

На ногах я не удержался. Согнулся от боли и завалился на бок, подставив под себя руки. Кудрявый уже стоял возле меня. Кожаный сапог взмыл в воздух и заехал мне в челюсть.

— Спасите… — только и смог прохрипеть я.

Давно я не отхватывал таких пиздюлей. Нет, было и хуже, но женское тело ощущает всё иначе. Более эмоциональнее. Боль бьёт совсем другими красками. И все эти удары в живот приходятся не только в желудок и кишки, но страдает и матка, переводящая спектр боли совсем в другие краски. И от этого на душе очень обидно… Обидно до жути. Пусть уж в лицо прилетает — заживёт!

— Что ты сделала с Севастьяном? — закричал кудрявый. — Он жив?

— Спасите…

Седовласый снова замахнулся ногой. Я зажмурился, выставил руку, раскрыв ладонь как зонтик, надеясь, что это хоть как-то меня защитит.

Меня никто не ударил. Набравшись мужества, я открываю один глаз. Смотрю на мужика, который уже успел занести меч над головой. Мне стало всё ясно. Вот он — последний миг. Последние секунды. Смерть со вкусом песка. И как полагается — короткий диалог перед смертельным ударом:

— Я устал на тебя тратить время, — говорит мужчина. — Извини, я хотел по-хорошему.

— Спасите…

Я зажмурился, сжался в комок. Но вместо удара и волны боли, я ощутил дуновение ветра. Странно. Что-то не то. Это не ветер. Это был сильнейший поток мыслей, прилетевший откуда-то из-за спины кудрявого.

— Бегу! Бегу!

Крыски? Нет, это не они.

Лошадка? Нет, это не она…

Кто это?

Какая огромная тень…

Когда над вашей головой висит лезвие меча, готовое поделить ваше испуганное личико на две мясистые половинки — в голове проносится такая тарабарщина, что хочешь не хочешь, а в лютую дичь поверишь как наивный ребёнок. Любая невообразимая хренотень вдруг обретает очертания, объём, становится реальность. Мысли уже готовы были пуститься в бесконечную рефлексирующую карусель прожитой жизни, но что-то пошло не по плану. Это как во время онанизма, когда одна фантазия перебивается другой и приходится начинать всё сначала, бля.

Опять начинать всё сначала. Гонять и гонять.

Кудрявый опустил плечи, меч тоже немного опустился. Ему, как и мне, вдруг стало очень интересно, что же там происходит — у него за спиной. Мои глаза уже были прикованы к лесу. Где-то там, между деревьев, в глухой тени, хрустели ветки кустов, подбрасывая в воздух сорванную листву. Раздался глухой удар. Качнулась сосна, прыснув в воздух чёрными тельцами птиц.

Седовласому уже не до меня. Он обернулся. И тоже уставился на лес, пытаясь разглядеть, что за леший там возбудился.

Я только начал продумывать план побега, только представил, как бью кудрявого в колено и валю на землю. Как забираю меч. Как… Как вдруг из леса на дорогу вылетает кобыла. Моя кобыла, которая кинула меня как последняя шлюха, отказавшая глотать за хорошие чаевые. Сука!

Подняв столб пыли, лошадь ломанулась на кудрявого. Понеслась как паровоз, фыркая, разбрызгивая щебень и песок в разные стороны. Лишь дыма из жопы не хватало.

Кудрявый не испугался. Его тело напряглось, покрывшись узловатыми бугорками накачанных мышц. Лезвие меча опустилось на уровень груди, выступило вперёд. Ну и яйца у него, даже в сторону не отошёл. Плохо дело. Я так и вижу, как его меч рубит лошадь напополам — от носа до хвоста, и вот эти две половинки продолжают парить вперёд, пропуская сквозь себя тело кудрявого, которое к тому моменту будет насквозь пропитано кровью. Если кобыла сейчас не остановиться — можно будет изучить анатомию, ковыряясь в продольном срезе внутреннего лошадиного мира.

Половинка сердца.

Половинка желудка.

Половинка кишок.

Но нет, моей фантазии не суждено сбыться. Когда до кудрявого остаётся метров пять, кобыла врубает заднюю передачу. Резко тормозит, опустив голову ниже зада. По принципу заднего привода — лошадиная задница по инерции двигается вперёд. Копыта шлифуют, скребут землю. Кобыла заваливается на бок и скользит по земле почти до самых ног кудрявого. Ну и зрелище!

Непостижимо!

Столб пыли скрыл лес. Раздалось громкое ржание. И что странно, цокот копыт никуда не делся.

— Бегу! Бегу! Поймаю!

Ржание моей кобылки звучит иначе.

Цокот копыт угрожающе нарастал.

Вглядываясь в облако пыли, кудрявый напрягся. Подбородок заходил из стороны в сторону, выдав волнение. Он вдруг сгруппировался, присел на колено, оставив перед собой выставленный меч.

Цокот копыт смолк. И в тот же миг из облака пыли вылетает волосатая туша. Огромный кабан. Серый, с белёсыми клыками, торчащими из распахнутой пасти как железные арматурины из бетонной стены. С хохолком длинных чёрных волос, тянущимся от головы и до середины спины. Чёрные копыта. Ноги и пузо облеплено потрескавшейся штукатуркой грязи, лежавшей в несколько слоёв. Морда в слюнях. Блестящая шерсть вздыбилась от возбуждения и адреналина.

Этот хряк, этот мусорный контейнер, предназначенный для смешанных отходов, громко визжа и одновременно хрюкая, взмыл воздух, перелетел кобылу и тараном устремился в мужика как пушечное ядро. Как кулак боксёра в грушу. Как фура в стену деревенского дома. Как торпеда в корпус корабля.

Наметив цель, чёрные глаза кабана скрылись под серыми веками. Длинные чёрные ресницы. Круглый нос, покрытый испариной. Разъярённый зверь успел прицелиться в человека, решившего встать на пути.

Какого бы альфа самца кудрявый из себя не строил, каким бы героем не являлся, но человек он обычный. И как следует обычному человеку, оказавшемуся перед лицом несущегося на него поезда, он струхнул. Дёрнулся. Хотел слиться, отойти в сторону, но не успел.

Нос хряка вжался в лезвие меча. Покрытая соплями кожа тут же лопнула, как колбаса под напором ножа. Лезвие чуть приподнялось, руки кудрявого выстрелили вперёд, поймав точку опоры в могучих плечах. Кабан продолжал парить, и с каждым сантиметром, сопровождающимся звуком нарезки мяса и высвобождающейся под давлением сердца крови из сосудов, голова животного делилась на две части. Две половинки страшной морды раскрылись в стороны как бутон розы в лучах утреннего солнца. А потом резко завяли, уныло повиснув как сдувшийся дрын.

Я лежал на земле и смотрел. Смотрел, как кровь заливает кудрявого. Как из вскрытой черепушки кабана ударил фонтан крови и две половинки розового мозга вывалились на землю. Как быстро слетались мухи, учуяв жар смерти. Ладонью я вытер с лица горячую кровь, выстрелившую и в меня, и продолжил смотреть.

Меч справился с головой, но вот дальше не пошёл. Возможно, не справился кудрявый. Лезвие вдруг прекратило рубить. Руки кудрявого согнулись в локтях, затряслись колени. Мужчина скукожился. Туша кабана, с повисшими двумя половинками головы, с двумя половинками обвисшего языка, с которых капали на землю густые капли крови, без визга, без крика, с огромным мечом, застрявшим в позвоночнике, снесла нахуй мужчину с дороги, перекинув его через меня.

Они пролетели пару метров и замертво рухнули на землю. Снова пыль. Снова кряхтенья.

Я быстро вскочил на ноги. Посмотрел на бедолаг. Кудрявый лежал под кабаном, как будто накрылся одеялом из шкуры. Их тела охватила судорога. Они вместе дёргались так, словно очутились на дискотеке, сожрав без разбора все таблетки, которые им только могли предложить. Впечатляющее зрелище. Цирк на выезде. И как вообще это могло произойти? Здесь, посреди леса, рассечённого пополам песчаной дорогой.

— Вовремя мы появились?

Ага. Теперь всё ясно. Теперь всё встало на свои места.

Ну наконец-то! Родные голоса!

Я перевёл взгляд на свою кобылку, неуклюже пытавшуюся вставь на ноги. На седле, держась крохотными лапками с крохотными коготками, сидел мои крыски. Мои пушистые друзья.

— Вовремя, — сказал я.

Я выдохнул. Ладонью стёр с лица остатки липкой крови, начавшей быстро сворачиваться. Видок у меня — пиздец, полный.

Когда лошадь встаёт на все четыре ноги, крыски орут мне:

— Быстрее, запрыгивай! Нужно убегать.

— Сейчас, мне нужно кое-что выяснить. И забрать.

Свой меч я нахожу позади себя, в паре шагах. Поднимаю, прячу в ножны. Подхожу к дёргающимся в танце безумия телам на земле. С кабаном всё понятно. Из разрубленной пополам головы хлестали две струйки крови. Первая, что била в воздух на метр и с каждой секундой затихала — заливала кудрявому лицо, брызгала в рот, перекрасила его роскошную шевелюру в коричневый цвет. Слипшиеся волосы уже не кажутся такими красивыми, такими харизматичными и кудрявыми. Сейчас он напоминает бедного барашка, чью глотку вспороли в подворотне и пустили реки крови по улицам микрорайона.

А вторая струйка — стреляла через дорогу, оставляя на траве красные росинки, в которых застревали муравьи и слетевшаяся мошкара. Через минуту всё прекратилось. Сердце кабана остановилось. Задние ноги хряка задрали штаны кудрявого почти до колен. Кожаные штаны сморщились гармошкой. По складкам, как по водосточным желобам потекли тонкие струйки. Под ногами кудрявого начало разрастаться серое пятно влаги. Запахло мочой. Кабан обоссался, выпустив дух на свободу.

Кудрявый закряхтел. Кровавый пузырь надулся на его губах. Лопнул. Струйка крови потекла по щеке, изогнулась, и залезла на подбородок. Судя по всему, это была далеко не кровь кабана, наполнившая рот кудрявого.

Я пробежался глазами по мужскому телу, по тем участкам, что были видны под огромной тушей хряка. Одна из половинок головы неестественно висела в воздухе, прижавшись к рёбрам мужика. Сев на корточки, я присмотрелся: белёсый клык воткнулся между рёбер, и, скорее всего, проткнул лёгкое. Выглядит всё очень херово. Прям совсем.

Кудрявый дёрнулся, потянулся трясущимися руками к туше. Одной рукой схватился за гриву, второй — за половинку головы, и попытался скинуть с себя умершее животное. Ничего не получилось. Силы его покинули. Я положил руку ему на плечо и прижал к земле, чтобы он не навредил себе еще больше. Его руки упали на землю, прекратив бороться.

Он снова закряхтел.

Измождённые глаза впились в мои.

— Не дёргайся, — говорю я, — сделаешь только хуже.

Зашевелились губы. Раздался кашель. Новая порция крови вырвалась наружу, разлетевшись каплями во все стороны. Струйка крови увеличилась. Но был тут и положительный момент — кровь без пузырьков. Хороший знак. Главное сейчас — не наделать ошибок.

Мне доводилось видеть ошибки. И это не просто криво забить гвоздь. Нет. Это когда благими намерениями убивают человека. Да, и так бывает, бля.

После очередного обстрела, когда с неба падали птицы из стали, обрушился целый подъезд соседнего дома. Облако пыли смешалось с едким дымом и ничего дальше пары метров мы не видели. И не слышали. Взрыв был такой силы, что взрывная волна, пройдя сквозь бетонные стены, всё равно скрутила наши органы в узел, обдав тела адским жаром. Звон долго еще стоял в голове. Может, кто-то и орал от боли, может кто-то и звал на помощь, может кто-то и плакал, — мы ничего не слышали.

Выбегая из квартир, люди спускались по лестницам, громко хрустя битым стеклом. Выскочив из подъезда, первым делом ты пытаешься понять: что случилось. Что произошло? Ведь ты не стоял у окна, ты не сидел на той самой ракете, ты даже не интересовался, что там за стенами твоей крепости — твоего дома. Просто, в какой-то момент, ёбнуло так, что ты нахой оглох.

И вот, не смотря на всю опасность, все эти выжившие люди, разодетые во что попало: в халатах, в майках, в брюках, в шубах, вываливаются из подъезда, как разноцветные колечки из картонной упаковки утреннего завтрака, и начинают выяснять: Что, мать его, случилось?

Охая и ахая, все осматривают дом. Находят место обвала. Двор наполняется плачем, криками.

Но ты еще ничего не слышишь. Никто еще ничего не слышит. Но все понимают, что случилось что-то страшное. Снова. Опять.

Когда дым рассеялся, а бетонная пыль осела на плечи жильцов, все сразу стола понятно. В огромной куче бетона, среди перемолотой мебели, битой посуды, среди мятых микроволновок и холодильников, среди разбитых телевизоров, среди побитых унитазов и раковин, были разбросаны останки бывших соседей.

Бывших друзей.

Бывших родственников.

Весь двор распрощался с бывшей жизнью, похромав в новую. Тяжёлый шаг для человека. Гигантский скачок в никуда.

Разорванная в клочья бумага, обрывки обоев, лоскуты занавесок и разбитые надежды медленно опускались на землю, кружа в воздухе как конфетти после выстрела из хлопушки.

Как в новый год.

Как в новый год двор быстро наполнился людским гулом возмущений, проклятий и жалоб. И даже этот хор из нескольких сотен голосов не смог перекрыть болезненный мужской вопль.

Скорее всего, мужчина сидел на кухне, перед сном перекусывал бутербродом, а когда бетонные панели дома не выдержали силу взрыва, кухня этажом выше, и всё, что в ней когда-то было куплено с трепетом и любовь, обрушилось на его голову.

Ты покупаешь кухонную мебель, подбираешь занавески, чтобы когда явится твоя мама, она не сказала, что у тебя отсутствует вкус, и ты не умеешь подбирать цвет. Ты кропотливо, тратя выходные, сидя в окружении блестящих каталогов, находишь подходящий набор мебели и даже не задумываешься, что один из этих практичных стульев с тонкими металлическими ножками сможет проткнуть грудь твоего соседа снизу.

Неравнодушные соседи обернулись на вопль, сразу же, как вернулся слух. Среди искорёженных микроволновых печь, среди вырванных посудомоечных машин, среди крохотных полочек зелёного цвета, среди осколков керамической плитки цвета голубой волны, людские глаза находят торчащую руку и мужское лицо, покрытое слоем пыли. Живого. Он, как новорожденный, выходил головкой вперёд. Нам нужен акушер.

Неравнодушные соседи бросились на помощь. Бросились расчищать завал. Успокаивали его, говоря, что всё будет хорошо. Ты только держись, говорили они. Не сдавайся. Возьми меня за руку и держи, подбадривали они его.

Звали врачей.

И вот если бы в этой толпе нашёлся хотя бы один врач, он строго настрого запретил бы вынимать из груди мужчины ножку металлического стула, который когда-то приобрёл сосед сверху, найдя фотографию с уютной обстановкой в красочном каталоге.

Как только ножку стула вынули, и она скатилась по куче ломаного бетона на землю, изо рта мужчины хлынула кровь. Тут же запузырилась, став ярко красной.

Никто не знает — что делать.

Все зовут врача.

Мужчина успокоился. Больше не кричал, даже прекратил кряхтеть. Больше не просил о помощи, лишь булькал, как насос в аквариуме с рыбками.

Неравнодушные соседи убили его.

С уголков губ капает на бетон.

Кудрявый смотрел на меня глазами поверженного врага: обида сражалась со злостью, но уважение к сопернику взяло вверх. Его губы зашевелились. Лицо тут же искривила боль. Каждое слово — струйка кислоты, текущая в лёгкие через ноздри.

Возможно, он сейчас на смертном одре, хочет произнести последние слова, а сказать толком ничего и не может. Он может попробовать оставить предсмертное послание кровью, написав его на земле, но его руки трясутся как у наркаша от передоза.

Кудрявый снова пробует приподнять голову, пошевелить губами. Плохая идея. Выглядит всё максимально хуёво, новорождённый и то увереннее крутит головой и махает ручками.

— Не двигайся, — говорю я, — и ничего не говори.

Я встал. Подошёл к его лошади. Чёрный как ночь жеребец подпустил меня, не издав ни звука. Ладонью ласково погладил гриву, постучал по могучей груди. Провёл пальцами по спине. И отстегнул седло. Кудрявый смотрел на меня. Наблюдал.

— Беги домой, — шепнул я коню на ухо, — приведи помощь.

Последовала первая реакция: лошадь заржала и закивала головой, словно говоря мне, что всё будет сделано. Без споров, без нытья, без изматывающей ругани. Он всё понял. Развернулся в сторону лагеря (от куда я сбежал) и быстро поскакал.

— Что ты делаешь? — спросила крыса. — Он хотел убить тебя!

— Если бы хотел — убил. И глазом бы не моргнул.

— Нам надо уходить.

— Надо. Сейчас, только кое-что проверю.

Я всегда так делаю.

Подойдя к кудрявому, я присел возле него на корточки. Хоть его штаны и были обоссаны и источали запах привокзальных забегаловок, я не побрезговал обыскать его карманы. В одном нашёл кожаный мешочек размером с детский кулачок. Пощупал — внутри что-то круглое. Может, монеты. Хорошо, если это окажутся деньги. Из второго кармана я выудил блестящую коробочку с крышкой, размером с зажигалку zippo, и кожаный свёрток, перевязанный кожаным шнурком. Рассмотрев его со всех сторон, и поняв, что внутри, я чуть не кончил! Сигареты! Мать его! Это были сигареты. Целых три штуки.

Отлично!

Супер!

Просто охуенно!

— Ты закончила? — спрашивает крыска.

— Я и не начинала! — радостно заявил я, распихивая трофеи по карманам. — Ладно, погнали отсюда нахой!

Перед тем как взобраться на лошадь, я кинул взгляд на кудрявого. Бедняга. Сам виноват, сидел бы себе в бараке, подрачивал на старости лет и проблем бы не знал. Добегался, что тут сказать. Подмигнув ему, я взобрался на лошадь. Крыски разместились за пазухой рубахи, похожей на половую тряпку, которой вытирали квартиру после двойного убийства. Настроение у меня резко поднялось. Мы, наконец, остались одни. Но… Надолго ли?

Нужно торопиться!

Хочу побыстрее курнуть, промочить горло и выспаться.

— Кобылка, гони что есть мочи!

Солнце висело над головой, следя за моим путешествием сквозь кроны деревьев. Как надзиратель, наблюдающий за твоими потугами сквозь узкое оконце крохотной камеры. Но меня это уже не беспокоит. Я могу показать средний палец. Послать нахуй! Обоссать стены и уйти домой, молча, без лишних объяснений. Ведь каждый из нас имеет право оказаться не в том месте и не в тот час. Дерьмо случается, бля.

Мы неслись по песчаной дороге. Ветер бил мне в лицо, и я представлял, как сижу за рулём краденого кабриолета, несущегося по МКАДу со скоростью 200 километров в час. С бутылочкой холодного пива. С сигаретой в зубах. И с взмокшей от возбуждения тёлочкой на соседнем сиденье, чьи рыжие волосы развевались словно флаг. Между ног чувствовалась кожа, но эта была не натуральная кожа телёнка, которую используют для обивки салонов дорогих спорткаров. Это была грубая кожа, из которой слепили не очень удобное седло. Но я сейчас не в том положении, чтобы жаловаться. Лучше вообще завалить варежку и молча ждать, когда закончится дорога. А то в рот может залететь не только грязная муха. Как же хорошо, что я умею мысленно общаться со своими друзьями.

— Что делаем дальше? — спрашиваю я, крепко держась за лошадиную гриву.

Под грязной рубахой, впитавшей в себя кровь и пот, началась движуха. Крысы зашевелились. Заелозили, царапая мою кожу крохотными коготками. Щекотно и больно. Но всё равно — мне приятно.

— Во-первых, — отозвался в голове крысиный писк, — нужно добраться до деревни.

Первый пункт — в процессе.

— Во-вторых, — продолжают пищать крысы, — ты выполнишь свою работу, как договаривались.

Второй пункт — просто охуеть, снова работать! Попробовать увильнуть? Сказать, что болею? Я могу слиться?

— В-третьих: если у тебя всё получится, и ты останешься в живых…

— Стоп! Стоп-стоп-стоп! Что значит: останусь в живых?

— То и значит. Но не переживай. Хуже чем сейчас, скорее всего, не будет.

— А если будет?

— А у тебя есть выбор?

Риск для жизни — это я люблю! Живём один раз, надо всё попробовать.

— Если останешься в живых, — продолжает крыса, — мы поможет тебе отыскать твои вещи.

— Хорошо! Вы меня замотивировали. Так что делать нужно?

— Наберись терпения.

Солнечные лучи больше не обжигали. Ласкали кожу тёплым прикосновением, намекая на скорый уход солнца в ночь. Дорога прекратила извиваться как шлюха после щекотки, выпрямилась и потянулась до линии горизонта, где уже показался тонкий шпиль башни. Пробежав километр — показались крыши домов. Затем — частокол забора, сложенного из высоких брёвен.

— Мы почти на месте, — говорю я.

— Кобылу нужно отпустить, дальше пойдём пешком.

— Зачем?

— Её могут узнать! Да и как ты с ней собрался таскаться по деревне?

Логично, бля.

Потянув гриву на себя, мысленно прошу кобылку остановиться. Моя умница. Послушалась. Я спрыгнул на дорогу. Тратить время на прощания я не собирался: неизвестно, что там с погоней. Надо торопиться.

Поглаживая лошадь по гриве, я шепчу ей на ухо:

— Ты свободна.

— Еще нет, — отвечает она.

— В смысле?

— Сними седло!

А, точно…

Расстегнув ремни, снимаю седло и прячу его в кусты. Кобыла тут же заржала. Громко и довольно. Радости полные штаны. Крутанулась вокруг себя и, не обронив ни слова, уверенно понеслась вперёд, по направлению лагеря. Хорошо это или плохо — хер его знает. Как бы она не жаждала свободы, ветра в морду, зелёный травы на лугах, — душа её не готова. Таскать на спине потного жирдяя — вот её судьба.

Приуныв от расставания, я побрёл к забору. Минут через десять мои ступни заныли. Заныли старые мозоли, сменившись новыми.

Показались высокие ворота. Два охранника, похожие на использованные гондоны, встретили меня кислыми рожами. Я был грязный, вонючий, уставший. Хуже бродяги. Таких даже к воротам подпускать не стоит, мало ли какую заразу с собой принесут, но когда приближаюсь к ним впритык, их лица резко меняются. Наполняются недоумением и растерянностью. Словно у них перед носом какая-то важная персона, но какая — это загадка, разгадать которую они боятся.

Один из этих гондонов, облачённый в кожаный доспех серого цвета, выходит из тени деревянного козырька, подходит ко мне. Смотрит. Хмурится. Из-под шлема текут струи пота. Он сглатывает. Затем еще раз. Слышно, как кадык скребёт изнутри кожу. Он открывает рот с желтющими зубами, как утренняя моча, и молчит. Кстати, запах изо рта тоже напомнил мочу. Я смотрю на него, не понимая, что происходит. Мне стало даже как-то стрёмно. Неужели весть о моём побеге добралась до деревни быстрее меня. Быть такого не может!

Закрыв рот, стражник обернулся к своему напарнику и состроил неуверенную рожу.

Второй гондон, взяв на себя всю ответственность, с важным видом отрывает зад от скамейки, встаёт. Оружие — длинное копьё — так и остаётся стоять не тронутым, прижавшись к забору возле скамьи. Хороший знак. Поравнявшись с дружком, встав почти плечо к плечу, они смерили меня взглядом. Переглянувшись, уставились на мой пояс, после чего самый важный (это тот, что встал вторым) спросил:

— Ты одна из «Кожагонов»?

ЧАВО⁈ Кого? Это новый синоним онаниста? Угар… У меня это название на лице написано?

— Приятель, — говорю я, — это ты у нас похож на «кожагона». И с трудом сдерживаю улыбку.

Реакция меня удивила. Только я договорил, как стражник вытянулся по струнке, руки по швам, уставился на меня зелёными глазами и растянулся в довольной улыбке, словно его похвалили первый раз в жизни. Его серьёзная физиономия кричала гордостью.

— Я, — начал отчитываться парень, словно стоял в карауле, — всего лишь стражник. С вами мне никогда не сравниться. Никогда не принять бой плечо к плечу. Никогда не пожать верной ладони.

Да что тут происходит? Что он несёт?

— Прошлой ночью, — продолжает он отчитываться, — когда вас вывозили за ворота, мы подумали… ну…

— Ну…

— Они вас вывозили для кое чего другого… — румянец окрасил его щеки, глаза снова опустились на мой пояс.

Да что он там такое увидел? Опустив глаза, меня сразу же осенило. Сухая ладонь моего меча тянулась к охраннику. Вот оно что! «Кожагоны». Возможно, так называют себя эти разодетые по пояс ребята из того лагеря. Это прямо как частная военная компания. ЧВК «Кожагоны»!

— Что с вами случилось? — спросил стражник, переведя взгляд на мою рубашку. — Где ваша лошадь?

— На меня напал кабан. Всё хорошо, я зарубил зверя, но как ты видишь, пришлось повозиться.

Для пущей убедительности я вытащил меч наружу, покрутил лезвие у носа стражника, продемонстрировав во всей красе остатки крови на лезвии.

— Я рад, что с вами всё в порядке, — сказал стражник, наблюдая, как я убираю меч в ножны.

— Можно вопрос?

Как же воняет у него изо рта, аж блевануть хочется.

— Можно.

— Что вы сделали с кабаном?

— А с какой целью ты интересуешься?

Стражник обернулся, кинув взгляд на своего дружка. Заулыбавшись, снова на меня посмотрел. Облизнул губы, да так, что меня чуть снова не вывернуло наизнанку. Как же это отвратительно!

— Свежее мясо на ужин, — начал он, — что может быть лучше? Туша так и осталась лежать на дороге?

— Осталась…

— До захода солнца успею забрать?

В принципе, если погонит прямо сейчас, то успеет. Но зачем мне лишние свидетели. И не надо ему вообще соваться в ту сторону.

— Не успеешь, — отвечаю на серьёзных щах, — придётся скакать до самого лагеря.

Он ничего не сказал, как послушный пёс продолжил стоять смирно, выжидая какой-то команды или еще чего. Было ясно, что мой меч — это пропуск. Пропуск в деревню. Пропуск в новую жизнь. Может еще куда.

— Дай мне пройти, стражник, — может, прозвучало и грубовато, но церемониться у меня не было времени.

Состроив уже привычную кислую мину, парень отошёл в сторону. Второй послушно открыл калитку в воротах.

Зайдя в деревню, я торопливо спросил у крыс, куда нам идти дальше, и какая у нас задача.

— Тебе нужно срочно найти большой красочный дом на солнечной стороне деревни. Проникнуть в него…

— Хорошо-хорошо, но сейчас нельзя торопиться. У нас хвост. Я нехило так наследил, и ко всему прочему — мы запалились на проходной.

— И что ты предлагаешь?

— Залечь на дно.

— Это как?

— Это образно. Нам надо спрятаться, переждать ночь, переспать с мыслями. Понимаете?

— Более чем.

— У меня здесь есть знакомый, — говорю я, — он поможет нам спрятаться. Нужно только найти, где находится здание… да как же он его назвал… название еще такое дебильно… вспомнил! «Швея»!

— Нам как раз туда и нужно, — говорят крыски, — и в открытую туда соваться — точно не стоит.

— Но у меня там знакомый…

— Поверь, все, кто там чем-то промышляет, не чист на руку. Плохой человек. Он тебе не друг! Мы твои друзья! Слушай нас.

— И откуда вам это известно?

— Мы были свидетелями свержения местной власти. Видели, как убрали правителя. Мы видели, как его убили, а затем расчленили на центральной площади, позвав всех жителей деревни наблюдать за происходящим безумием. И все эти ужасы были исполнены руками служащих «Швеи».

— Вот это подробности! Прямо интриги на каждом шагу. Во что вы меня впутали?

— Завтра узнаешь. Мы знаем, где ты сможешь спрятаться. И как ты выразился: переспать с мыслями.

Улицы переполнял гул потеющей в лучах солнца густой толпы. Кто-то куда-то торопился. Кто-то прогулочным шагом расхаживал по узким улочкам деревеньки, изредка поглядывая на меня пустыми глазами. Пахло бурной торговлей, воровством и мошенничеством. Вся эта толпа не внушала доверия. Как же я ненавижу людные места.

Нестерпимый жар свободы гнал меня прочь от людских глаз. Гнал меня в тень. Гнал в прохладу, дабы остудить плавящиеся от сотни тысяч эмоций и беспокойных мыслей мозги.

Прогуливаясь по улицам, проходя мимо крепких домишек из камня, мы дошли до унылой улицы. Ветхие дома из трухлявого бруса. Грязь. Вонь. В тени высокого забора, обвивающего деревню непреступным кольцом, прятались от солнца не только люди, но и животные, продолжающие, несмотря ни на что опорожнять свои кишечники и мочевые пузыри прямиком на устланную камнем дорогу. Местные трущобы. Рак лёгких у пассивного курильщика. Цирроз печени у любителя попить пивка после работы.

Было ясно, что рассчитывать на трёхкомнатную квартирку с евроремонтом не приходится. Но и то, что я увидел, не наполнило радостью моё сердце. Лучше было бы остаться в центре города, на площади, где еще витал запах гари от сожжённых тел. Найти хату там. Но это было опасно. Если амбал и его дружки явится в деревню, первым дело кинуться искать меня в центре, расспрашивая деловитых людишек. Да и крыски привели меня не куда попало. Проверенное место.

Скорее всего.

Встав перед деревянной дверью ветхого домишки, я выдохнул. А потом глубоко вдохнул. Оглянулся: любопытных глаз не заметил. Открыл дверь. И перешагнул порог.

Зайдя в дом, я сразу же ощутил усталость. Проснулся голод. Под ногами захрустели доски, напомнив звук ссохшегося паркета, заботливо спрятанный под тонким слоем потрескавшегося линолеума с дебильным узором в виде звезды. Внутри всё выглядело как на съёмной однушке по низу рынку. Как правило, такие берут мужики брошенные своими жёнами. Идти некуда. Двадцать лет псу под хвост. Апокалипсис теперь не только в твоей голове. Он повсюду. Везде, куда не плюнь, куда не глянь. Ты вдыхаешь воздух и чувствуешь пыль разрушения и разложения, густым облаком зависшей под потолком. Связать своё будущее с этой квартирой не получится. Нельзя. Эта квартира твой путь в новую жизнь. Путь в твоё новое будущее, где больше не будет боли, страхов и тревог.

Уйдут переживания.

Уйдёт тоска.

Прошлое отпустит.

Эта однушка впитает в себя весь пот твоих страданий, и, когда ты будешь готов к новой жизни, она выпустит тебя на свободу, как заботливая птица отпускает своих птенцов. Отпустит искать новый дом.

Она отпустит…

Обязательно отпустит.

Волоча ногами, я выхожу на центр большой комнаты. Осматриваюсь. На круглом деревянном столе, что примостился у дальней стены под огромным окном, стоял глиняный кувшин и пару тарелок — на одной лежал недоеденный кусок хлеба. На второй — посеревшая половинка помидора, по которой ползала муха.

Как же сильно хочется жрать! Похуй что, лишь бы можно было прожевать и проглотить. Кусок хлеба оказался чёрствым, но это не помешало мне его отправить в желудок. Я даже не обратил внимания на кисловатый привкус плесени — не выплёвывать же всё на пол! Помидор трогать не стал. В графине оказалась вода. Тёплая. Но даже тёплой она приятно смазало горло, в котором песка было больше чем в детской песочнице, в которую насрала собака под похуистичный взгляд ебанутого хозяина.

Помимо большой комнаты, которая являлась еще и кухней, я увидел две запертые двери — еще две комнаты.

— Кто здесь живёт? — спросил я, чуть придя в себя. Я отодвинул стул и присел. Обувка быстро пошла лесом, разлетевшись в разные стороны. Ноги я закинул на стол.

— Жили. Хозяйка пару дней назад умерла.

— От чего? — полюбопытствовал я, хотя, честно сказать, мне было похуй.

— От горя.

— От горя?

— После набега «Труперсов», она потеряла своего сына. Взрослый пацан, кормилец.

— Его тело сожгли на площади?

— Нет. Его тело не нашли. И это еще хуже. Когда ты пропадаешь без вести, то мысли о твоей судьбе не просто мучают душу, они проникают во все извилины и пожирают сознание, как опарыши мёртвую тушу животного.

Горе убивает. Это факт. Но оно и делает нас сильнее, если мы находим силы.

— Хозяйку уже похоронили? — спрашиваю я.

— Нет. Её не хоронили. Никто не знает, что она умерла.

Я убрал ноги со стола. И конкретно напрягся.

— Да ты не переживай, — успокаивают меня крыски, — можем жить спокойно.

— А соседи?

— Они не общались. Никто нас не побеспокоит. Единственное, что может тебя беспокоить, находится в комнате напротив тебя.

Напрягшись еще сильнее, я повернул голову и уставился на запертую дверь.

— И что же там? — спрашиваю я.

— Иди и посмотри.

За дверью оказалась тесная комната. На полу пыльный коврик, на котором красовалась кривая тень от оконной рамы. Справа у стены шкаф, слева — сколоченная из досок кровать. Накрывшись серым одеялом, кто-то лежал, неподвижно.

— Хозяйка?

— Хозяйка.

Замечательно. Просто охуенно! Хозяйка — соседка, еще и мертвая.

Я скинул одеяло. Старушка, лет семидесяти, с длинными седыми волосами лежала на боку, уткнувшись лицом в стену. Красивая. Кожа гладкая и синяя, как медуза. Когда сердце замирает навечно, тело умирает. Вы полностью расслабляетесь. Расслабляются все мышцы. Ноги становятся похожими на трубы, руки — на ветки. Мышцы лица скидывают с себя весь груз, который олицетворял вашу внешность. Ваше лицо — больше не ваше лицо. Вы больше не принадлежите себе. Каждый расслабившийся мускул стёр вашу чёрточку лица. Словно художник стёр ластиком черты лица со свежего рисунка. Кожа гладкая, ровная, как у младенца. На лице нет стресса, нет боли, нет страха. Больше нет горя.

Нет лица.

Перед сном женщина даже не стала переодеваться. Ей было настолько наплевать, что она легла спать в чём была. Она накрылась одеялом и заснула. Умерла, избавившись от страшных мыслей о своём ребёнке.

Горе убивает. Факт.

Глядя на всё это, мне захотелось жрать еще сильнее. Порывшись в ящиках кухонного буфета, кроме гнилых овощей я больше ничего не нашёл. Тут либо с голодухи помирай, либо в люди иди. Голод — двигатель жизни. И куда без него. Пересидеть не получится. Факт.

Когда мы лазили по улицам деревеньки в поисках нужного нам дома, я приметил на центральной площади что-то похожее на рынок. Множество палаток и шатров, стоявшие ровными рядами.

Деньги! С пустыми руками нет смысла идти. Воровать я еще не готов. Не настолько голодный. И тут я кое-что вспомнил.

Я хлопнул по карманам штанов и улыбнулся. Запустил трясущуюся ладонь в карман и быстро выудил кожаный мешочек кудрявого. Развязал узелок и высыпал содержимое на стол.

Блядь!

Пиздец!

Здесь не было золотых монет, грёбанных серебренников или еще какой либо хуйни, представляющей хоть какую-то ценность. И что это вообще такое? Сразу и не разобрать…

Я взял один из шести круглых предметов, размером с пивную пробку. На вид — монета, но присмотревшись… Охуеть! Это шутка какая-то?

Сосок. Всего шесть сосков. Да-да. Это оказались человеческие соски, сушенные, как вобла. Твердые и шершавые. Такого изврата даже я себе представить не смог бы. Лучше бы это оказались пивные пробки!

Я, конечно, могу допустить, что соски здесь ходовая валюта, но это же полный пиздец! У меня миллион вопросов, ответы на которые я смогу найти только на улицах этой странной деревеньки. Ну и влип я.

Собрав сосочки обратно в мешочек, я уже собирался выпорхнуть на улицу, но усталость и грязь меня тормознули. Да и крыски, как заботливые родители, сразу же мне указали на мой неопрятный, слегка диковатый вид.

Спору нет.

Нужно привести себя в порядок, переодеться, и немного поколдовать над внешним видом. Чует моё сердце, что меня уже хватились. И может даже ищут во всю, опрашивая уличных зевак.

Ну что же, хозяюшка, вы не будете против, если я пошарю в вашем гардеробе?

На удивление в доме было прохладно.

Кондиционером тут и не пахло, но сквознячок, задувавший сквозь разбитое стекло над столом, приносил свежий воздух. В большой комнате еще можно было дышать полной грудью, но хозяйка в своей комнате уже успела подпортить воздух, от чего копаться в её вещах было тем еще испытанием.

Вытаскивая с полок вещи, я посматривал на женщину. Мне стало интересно: а что если я залезу к ней в кишки? Какой будет эффект? Смогу ли я получить поток воспоминаний? Не сдохну ли в холодных вздувшихся кишках, забитых скисшим перегноем? Ну, тут не проверишь — не узнаешь. Забавно конечно, но живём один раз…

Я присаживаюсь на кровать рядом с женщиной. Второй день она смотрит в стену закрытыми глазами. Второй день её холодная щека лежит на двух ладонях сложенных лодочкой. Она словно продолжает мирно спать, видеть сны. Видеть кошмары. И бесконечно плакать, заливая подушку слезами.

Всё хорошо, ад прекратился.

Ушла боль.

Я беру её за плечо и поворачиваю к себе лицом. Окоченела. Ладони так и прижимаются к лицу, словно их приклеили на суперклей. Лицо как у куклы. Да и вся она похожа на пластиковую куклу, при изготовлении которой случайно добавили синий пигмент.

Я провожу пальцем по губам. Холодные. Твёрдые. Нажимаю, и вижу, как под моим пальцем кожа становиться белёсой, разгоняя синеву в разные стороны. Похоже на игру с пластилином. Я убираю палец, и синева медленно отвоёвывает обратно свою территорию. Оттягиваю нижнюю губу. Зубы жёлтые, изъеденные кариесом так, что можно палец просунуть.

И вот я начинаю представлять, как начну вылезать из тела Инги. Как макаронина, вылезу наружу, повиснув на влажных губах, и попробую залезть в рот мёртвой женщины сквозь гнилые зубы. Преодолев ледяные пещеры её гортани, глотки и желудка, доберусь до кишок. И что дальше? Извиваться там? Некрофилией попахивает! Да и что будет с Ингой, когда я отпущу её разум? Нет, какая-то хуйня на постном масле.

Достаточно!

Смрад лёгкого разложения вскружил мне голову. Странный эффект. Я понимаю, что меня тянет к мёртвому телу. Тянет залезть внутрь… Прогрызть сотни каналов, как в сыре. Отложить яйца…

О нет. Это уже слишком.

Я резко встал. Выхватил из шкафа ворох шмотья и выскочил пулей из комнаты.

Нужно переодеться. Но для начала хорошо бы привести себя в порядок. Выгляжу как бомж. Под ногтями грязи больше чем на подошве ботинок. В рот возьми — и заведутся глисты. Да и воняю не лучше. Надевать чистые вещи мне жалко.

Покумекав со своими подружками, крыски согласились сбегать на разведку. Разведали, где набрать воду. Узнали дорогу до рынка. Сообщили, что в деревне всё тихо, никаких разговоров о беглянке не слышно.

Чуть расслабившись, я собрался за водой. Деревянное ведро нашёл в кухне. Собрался уже выходить, как вдруг заметил возле двери висевшую на гвозде чёрную накидку с капюшоном.

Примерил. Супер!

Как под меня шили. И лицо скрою, и рукоять меча больше не соблазнит своим видом глаза местных жителей.

Сходил за водой. Напился. Помылся: хотя, это громко сказано. Сделанными из платья хозяйки тряпками омыл тело прохладной водой. Смыл пот, кровь, грязь. Тщательно протёр подмышки. Увидев своё отражение в ведре, мне захотелось поменять имидж. Волосы мешали, да и ухаживать за ними я не собирался. Разбитая губа, синяк под глазом как у алкоголички, не поделившей с подружкой собутыльника. Инга больше походила на симпатичного пацана, чем на первую красавицу на деревне, и когда я срезал волосы кухонным ножиком — в отражении на меня смотрел молодой парень с помятым лицом. То, что надо!

Подстригся я криво, как по пьяни, когда друган просит машинкой подровнять бока, а ты забываешь надеть насадку. Пофиг. Кто тут будет смотреть! К сожалению, в этой деревне барбершопы не раскиданы на каждом углу.

Всё это время мне безумно хотелось курить, но на пустой желудок — только испорчу момент. Пришлось терпеть, бля.

Кроме мешковатых платьев и серых платков в вещах хозяйки я больше ничего путёвого не нашёл. Одно мне приглянулось: светлое, симпатичное. Я даже примерил его. Покрутился.

Полная безвкусица. Как я вообще до этого додумался? Помятая кукла Барби руками семилетней девочки и то выглядит лучше. Даже после бурного слияния с Кеном (дружком Барби).

Приуныв, я вспомнил об отпрыске хозяйки. Вспомнил про еще одну комнату.

За дверью оказалась узкая комната, такая же, как у хозяйки. Шкаф, кровать, пыльный коврик. Окно, сквозь которое солнечные лучи прекрасно освещали комнату. Я прильнул к шкафу. Ну вот, совсем другое дело! На полках нашлись чистые льняные рубахи с коротким рукавом и брюки. Вещи жестковатые конечно, но лучше чем потеть в кожаных штанах. Осмотрев кровать, я обнаружил под ней еще одну приятную находку. Сандалии. То, что доктор прописал! Теперь никаких ботинок, никаких портянок.

Окинув себя взглядом, стало ясно: вещи сына подошли идеально! Паренёк оказался моего роста с моим размером ступни. Жалко парня, но что поделать. Всякое случается. Кто знает, может он и живой, бродит по лесам в поисках помощи. А может и нет. Спасение утопающего дело рук самого утопающего. По этому, я продолжу спасать самого себя.

По итогу подготовки — к походу на рынок готов на все сто.

Мешочек со странной «валютой» положил в карман. Надеюсь — прокатит.

Надев пояс, кожаные ножны приятно прижались к левой ноге. Уже не привычно, когда ничего не трётся о твою ногу. Накинул накидку. Тень от капюшона нежно накрыло лицо, скрыв глаза и нос. Я, конечно, зальюсь потом, но это всё же лучше чем быть пойманной.

— Крыски, вы со мной?

Я сразу ощутил как потяжелели штаны, и тяжесть быстро двигалась к поясу. Серые пушистики уютно устроились за пазухой рубахи.

Я вышел на улицу.

И чего я намывался? Жара обрушилась на тело как утро понедельника после ночной прогулки по питейным заведениям моего уютного района. Капли пота выступили на лбу. Рубаха прилипла к спине. Усталость толстым слоем пыли покрыла все мышцы.

Выдохнув, я побрёл в центр деревни, прячась в душных тенях местных домов. Проходящие мимо люди даже не пытаясь заглянуть вглубь моего капюшона. Всем было насрать на меня, как и мне на них. И это не удивительно. Так везде. И так будет всегда. Судя по солнцу, время обеда прошло, но до ужина еще далеко. Сандалии были чертовски удобными, мозоли не беспокоили, и я быстро добрался до центра. Без приключений. Без погони. Без драки.

Удивительно!

Людской гул вперемешку с мычанием и кудахтаньем птиц обволакивал, как сигаретный дым. Торговля шла полным ходом. Это хорошо, а то я переживал, что мог опоздать. На площади был развёрнут рынок впечатляющих размеров. Сотни шатров, разноцветных как радуга тянулись двумя ровными рядами, пропуская сквозь себя людей как сосуды кровь. Волосатые головы двигались волнами, вздымая и опадая с каждым пройдённым шагом. Бурная река людской шерсти напоминала валяющуюся на обочине дворнягу, чья вздувшаяся кожа ходила рабью из-за тысячи опарышей, кишащих внутри её брюха в бурном пиршестве. Хочется пройти мимо. Не смотреть. Даже не дышать. Но голод вынуждает меня нырнуть с головой и погрузиться в густую толпу.

Рынок поглотил меня.

Тут тебе и шмотки, и птица, и скот, и, самое главное, — свежая еда.

Прогуливаясь между палаток, и чуть не захлёбываясь слюной, я приметил женщину, торгующую лепёшками и жареной курицей — что-то типа куры-гриль. Тут я не смог устоять. Сражённый манящим ароматом горячей еды, я поплыл к прилавку, ломящегося от жратвы.

— Что по чём? — спросил я.

— Как всегда.

Не женщина, а деревянная матрёшка. И не та, что в самом конце. Нет. Это самая первая. Самая жирная, в пёстром платке, с отъеденными щеками и потным лбом. Она грызла семки и плевала себе под прилавок, приветливо улыбаясь проходимым мимо покупателям. Мне она не улыбнулась. Сделала вид, что не замечает.

— Заверните лепёшку и курочку, — вежливо попросил я.

Сплюнув очередную шелуху себе под ноги, она встала со стула. Отряхнула руки о замызганный фартук. И посмотрела на меня, как на бродягу, заскочившего отлить в ЦУМовский сортир, где пахнет розами и шалфеем.

— Курочку тебе? — и заходила ходуном от хохота.

— Не упадите на землю, там грязь осталась после свиней.

Она замерла. Нахмурилась.

— Чего тебе?

— Курочку.

Я запрокинул капюшон. Открыл свету юные глаза и красивую улыбку, которой одарил женщину.

Разглядев меня поподробнее, матрёшка чуть расслабилась. Улыбнувшись, спросила:

— Деточка, а монетки тебе дали родители? Или ты подзаборная? Для попрошаек у меня только горсть семян.

Тонко. Очень тонко.

Ну что, настало время мешочка приколов. Или пан или пропал! Я достаю мешочек, развязываю шнурок. Ухватив двумя пальцами засохший сосок, выуживаю его наружу. Протягиваю этой грубой бабе, ощущая неловкое чувство показавшегося на горизонте пиздеца.

Вначале матрёшка нервно оглянулась по сторонам. Уставилась на мои пальцы и начала внимательно рассматривать сосок. Потом с подозрением уставилась на меня. Заглянула в глаза. И смотрела, словно пыталась прочесть мои мысли. В отражении её огромных серых глаз я видел проходящих мимо людей, видел стоящий за спиной огромный прилавок, за которым шла продажа пошитых вещей, постельного белья, шкур животных.

Я вдруг дёрнулся, поняв, что она с несвойственной ей скоростью вырвала монету из моих пальцев. Быстрая какая! Рыночные женщины — это не просто люди, это сверх человеки, которые могут с лёгкостью заболтать, облапошить, обыграть любого, кто и близко не стоял с рыночной философии. Для них мы — людишки, ходячие кошельки, корм рыночной элиты. Вот и я сейчас — мелкая девчонка, попавшая в жесткой мир рыночных прилавков. Мне уже похуй на курочку, хрен с ним с лепёхой, тут бы с трусами остаться.

Держа монету в длинных пальцах, женщина покрутила её возле глаз. Внимательно присмотрелась. По её лицу я не смог определить: то ли она обомлела, то ли она не поняла моего юмора, и до последнего пыталась понять, что у неё в руках.

Я молчал. И уже подумывал дать дёру. Не к добру это. Чего она молчит? Чего она рассматривает? Надо валить отсюда! Это была плохая идея. Очень плохая идея с этим говном переться в люди, да еще и дать сосок в руки местного продавца, который, скорее всего, уж точно знает местную власть. И о чём я только думал…

Только я приметил в толпе узкую дорожку, по которой смогу слинять, как матрёшка отмочила такое, что я чуть не поперхнулся. Вернее, я поперхнулся.

Женщина взяла сосок в рот. Попробовала его на зубок, облизала языком. И расплылась в такой улыбке, что моя ладонь поместилась бы там целиком.

Какого хрена? Это хороший знак?

— Откуда он у тебя? — спросила она.

Я готовился к этому вопросу. Приходилась часто такое слышать.

Рукой я отодвигаю плащ в сторону, обнажая рукоять меча. Абсолютно легкомысленный поступок, но другого варианта я не увидел.

Приковав глаза к засохшей ладони моего меча, матрёшка пробормотала:

— Извините меня, я сразу вас и не признала.

Всё её лицо задрожало. Губы задёргались. Брови и веки прыгали как на батуте. Еще чуть-чуть и её хватит удар.

— Ничего страшного, — успокоил я женщину, хотя наблюдать за её нервной реакцией было забавно.

— Голубушка, я не смогу дать вам сдачи. Столько денег мне не заработать и за пять дней сбора урожая.

Любопытно. И сколько же это?

А что если, я стал миллионером⁈ Местным олигархом! Мэром, бля!

— Я возьму две лепёшки, курицу. Вернусь завтра, и возьму то же самое, но уже без оплаты. Пойдёт?

— А куда сложить? Корзинку взяла?

Не подумал…

— Забыл… ла…

— Корзинку завтра не забудь вернуть, — мило сказала женщина и согнулась пополам. Закряхтев, она полезла шуршать под прилавком. Затем выпрямилась, держа в руках плетёную корзину.

Первая лепёшка легла на дно корзинки, следом уселась курица, и закончили бутерброд последней лепёхой, накрывшей курочку.

— Может хмельного хотите? — предложила женщина, протягивая мне корзину. — Ваши то постоянно берут.

Я замер. Задумался. Я совсем забыл о таких прекрасных слабостях, что могут вмиг испортить жизнь, но и тут же сделать её чуточку веселей.

— А что предложите? — спросил я, проглотив слюнки.

— Есть настойка на клюкве, на мёде, на орехах…

После слова «настойка», у меня всё поплыло перед глазами. Чудовищная усталость, которую можно скинуть с тела лишь сном, вдруг стало приятной… Заработанной… Дух прохладного пива пощекотал глотку и быстро выветрился, навеяв приятные воспоминания.

… есть прохладное пойло на хлебе, — продолжала ласкать женщина мой слух.

— Прохладное?

— А то!

Она снова нагнулась. Массивное тело пропало за прилавком. Раздался стук глиняной посуды, бульканье воды. Когда она выпрямляется, в её ладони я вижу глиняную бутылку, покрытую утренней росой. Благодатной испариной! Конденсатом силы и удовольствия! Горькими слезами закодированных мужиков! На вид — литр. Мало!

— Еще есть?

— Нет. Надо утром приходить. Последняя.

Пиздит как дышит!

— И на том спасибо. Завтра утром прилечу.

Забрав покупки, я полетел домой. В горле приятно запершило, желудок жадно бурлил. На прилипающую от пота одежду я уже не обращал внимания, это были мелочи. Приятные мелочи жизни! Впервые за всё это время я ощутил себя живым. Испытал прилив хорошего настроения. Мысли о предстоящем вечере гнали меня по каменной дорожке как олимпийского бегуна гонит жажда заслужить золотую медаль. Я уже не обращал внимания на мозоли, на усталость, на боль в теле. Целью было как можно быстрее пересечь дверь дома, ведь в большой комнате, на столе лежал свёрток с папиросами.

ПОГНАЛИ!

О, да… Да-да! Холодное какое! И какое вкусное! Охренеть! Это просто напиток богов. Хорошо-хорошо, а что тут за сигаретки? Ого! Какой приятный табак. На вкус как отличная сигара со вкусом вишни… мммм…. И у меня их три штуки! Еще глоток… ух, и впрямь холодное! А курица! Ребята, какая курица! Я так и вижу, как утром ей отсекли голову, приготовили и продали мне… мясо так и тает на губах! МММ… О да… Да-да… Курить… Бляха, не чем прикурить! Нужен огонь! Так, а что за ебучая блестящая коробочка… так, иди сюда… бля, упала. Сейчас подниму, только сделаю еще глоток… ммм…. Да-да-да… ийк… Ёбаня икота… ийк… Жаль нет музыки… Оаооо… у…. у…. Да-да… Иди сюда, коробочка и больше не выскакивай из пальцев… крышечка? А ты тут зачем… ийк… ийк… Бля, чуть не задохнулся… надо смочить горло… срочно… так крышечка, снимайся, как трусиля с девки… Оба! Как жарит! Это что там внутри, угольки? И как они… ийк… продержались… есть жар — есть… забыл как там в песне звучит, бляха! Цой… ийк… хорош, я вырос на его песнях, бля… Прикуриваем… Да-да, какой густой дым. Какой терпкий табачила-то! И ядрёный нах… ийк… Пивко, быстро смажь моё дупло… ийк… холодное, пиздец! Но такое вкусное… Уууу…. Оуууу… никто не хотел загребать жар руками… ийк… ого, вспоминаю… еще тяга… мясо тает на губах… закрою ка я к хуям эту коробочку… Бляяяя, сука, как жжётся! Тварь! Сука! На нахуй, лети к ебеням, падла! И тарелку с собой не забудь. И стул! Суки… пиво? Ты где, бля… лейся! А, похуй, кабина залита до потолка! Ийк… И бутылку с собой прихватите! Твари! Как же жарко… Штаны, идите лесом! И рубаха нахуй, лети в угол комнаты! О да… Да-да… Как же мне хорошо! Уааа… уааа… Всё идёт по плану!

ВСЁ… ИДЁТ… ПО… ПЛАНУ! Слышите меня? А?

Суки…

Я устал…

Хочу спать…

Захожу в комнату. Кто посмел лечь на мою койку! Ты кто нахер такая? Нарисовалась… Ей! Отвечай! Чего молчишь? Баба тупая! Это моя комната! Ну, пошла прочь с кровати… Тяжелая, бляха… Чем больше шкаф, тем громче падает, слышала такую… ийк… поговорку?

ВСТАВАЙ! Нехуй лежать на полу!

Вставай, пожалуйста…

Молчишь?

Ну и лежи дальше! Я утром к тебе зайду, поговорим! Бляха…

Ломимся в соседнюю комнату…

О да, как в этой комнате хорошо… и не воняет! Кроватка, иди сюда… Какая мягкая…

Ийк…

Мягкая какая…

Я хочу…

Спать…

В мире, который мне видится, творится странная хуйня.

Младенцы, жадно сосущие ацетон через материнскую грудь.

Грязные бродяги, дерущиеся за кусок пропитанной сладким бензином ветоши.

Уголь вместо глаз. Смотря сквозь горлышко пустой бутылки ацетона, мир видится мне серым. Такой он и есть. Серый, пахнущий чем-то кислым и щиплющим.

Как же мне жарко. Душно, и хочется пить. Но я должен работать.

Она тычет в меня пальцем. Пальцем, затянутым засохшей кровавой коркой, и с каждым тычком крохотные струпья сыплются к моим ногам, кружа в воздухе, словно пыль в лучах утреннего солнца.

Тычок — и внутри меня загорается пламя.

Тычок — и все мышцы сворачиваются в кольцо, словно их намотало на раскалённое сверло перфоратора.

Тычок — и мои зубы скрипят, трескаются, выпадают, обнажая распухшие дёсны от ацетона и вязких паров клея.

— Ты! — говорит эта тварь.

Она говорит:

— Ты — паразит!

Тычет и тычет.

— Паразит! — произносит она сквозь зубы, но за кровавой маской я этого не вижу, лишь слышу злость и презрение, переполняющее булькающий голос.

Тычет и тычет!

Прекрати! Остановись! Хватит… Слышишь меня! Хватит!

Она отошла. Вытянула руку, вымазанную не одним слоем засохшей крови, и демонстрирует моим уголькам раскрытую ладонь. Ладонь задрожала. Пальцы изогнулись внутрь, затем резко, с хрустом выгнулись наружу, как засохшие лепестки ромашки. На внутренней стороне ладони появилась маленькая трещинка. Выступили капли свежей крови. Вырвался пар. Потекли струйки крови и трещина начала стремительно увеличиваться. Разрастаться, рисуя узор паутины. Струи становились толще. Начали переплетаться в косичку. К моему животу потянулось нечто похожее на лезвие меча. Красное, блестящее. Кончик лезвия зарылся в мой пупок.

Остановись! Что ты хочешь сделать?

Она говорит:

— Ты — паразит!

— Нет!

Лёгкий укол. Я не могу поднять руки. Не могу схватиться за лезвие! Я лишь могу наблюдать. Смотреть, как лезвие погружается на половину и резко уходит в бок, вспарывая моё брюхо.

Сука! Ты что натворила!

Горячие кишки, окутанные парами ацетона, вываливаются на мои ступни, и медленно, похожие на скользкого осьминога, скатываются на пол, слизывая с кожи крохотные струпья. Струпья похожи на маленькие рисинки. Я наклоняюсь, хочу рассмотреть их. Присматриваюсь. И понимаю, что по моим пальцам ног, по моим синим кишкам, в быстро увеличивающейся луже бензиновой крови ползают опарыши. И не просто ползают, а жрут!

Пожирают меня заживо!

Во сне мы не чувствуем боли, но боль может нас разбудить.

Я проснулся, обливаясь холодным потом. Одеяло вымокло насквозь. Когда я попытался встать с кровати, я понял, что валяюсь на полу. Когда я встаю на ноги, прилипшая к спине простынь натягивается как фата счастливой невесты. И даже когда я иду к двери, она тянется за мной, подметая пыль с грязного пола. Отстань. Отлепив простынь от спины, я скомкал её в шар и швырнул на кровать.

Я голый. Голова кружилась, но не ломилась от вылаканной литрухи хмельного. Хорошее пойло, нужно повторить. Обязательно. Желательно сегодня. Желательно сейчас.

Сушняк, подобно агрессивной собаке на поводке, дёрнул меня вперёд, заставил распахнуть дверь и влететь в кухню. Вода быстро нашлась, жаль оказалась тёплой. Утолив жажду, я присел на стул. Осмотрелся. И какого хрена здесь вчера происходило? В дальнем углу валялся стул окружённый осколками разбитой посуды, в противоположном углу — штаны. Рубашку я нашёл под столом. Так не пойдёт, я же в гостях! Нужно убраться. И одеться.

Надев рубашку, я сходил за штанами. Из-под штанины на меня смотрела сухая ладонь, предлагая мне вставить в неё свою пятерню. Сразу же вспомнился сон. Кровавая баба. Её маска. Маска!

— Крыски! Вы здесь?

— Здесь.

Обернувшись, я увидел на столе двух серых крыс. Одна сидела на тарелке, отрывала куски мяса с куриного остова, а морда второй крысы, блестящая от жира, — торчала из груди той самой курицы.

— Тебе оставить кусочек?

— Нет.

Она облизнула крохотные лапки, оторвала от ребер приличный кусок мяса и скрылась внутри серого скелета.

— Когда пойдём искать мои вещи? — спросил я.

— После того, как исполнишь свой долг.

— Долг…

— Долг!

— С бодуна думается плохо, понимаете?

— Прекрасно тебя понимаем. Готовься, скоро выходим.

— Можно хоть за пивком сбегать, голова болит… жуть!

— Собирайся. За пивком вечером сходим. Отметим успех. Если выживешь.

Если выживу…

Денёк обещает быть максимально интересным и продуктивным, но перспектива ночной вечеринки меня вдохновляет. Можно будет нормально зарубиться! Покутить. Но сперва нужно навести порядок! Порядок в доме — порядок в голове, бля.

Я подошёл к углу. Поднял стул. Среди коричневых осколков тарелки увидел металлическую коробочку размером чуть больше спичечного коробка. Ту, что забрал у кудрявого. В голове проплыли смутные воспоминания жара и угля. Поставил стул. Присел. Зажав коробочку в ладони правой руки, пальцами левой руки потянул крышку. Туго идёт, но поддаётся. Так, хорошо. Еще чуть-чуть. Тут главное аккуратно, чтобы крышка к хуям не улетела от резкого соскока.

Когда я снимаю крышку, марево жара приятно пыхнула в ладонь. Внутри — раскалённые до красна крохотные угольки. Любопытно. Снаружи коробочка холодная, когда внутри бушует ад. Да и как без доступа кислорода угли так долго продержались? Сколько уже, второй день? Я провёл ладонью над коробочкой. Жарит так, что спалить хату можно как нехуй делать! Только сейчас пришло осознание того, как мне повезло. Закинь я её в угол в открытом виде — валялся бы обугленным манекеном в луже собственного жира. Как дядя Миша, после того как фугас прилетел в крышу его дома. Так и нашли мужичка, застывшем в позе — потушу себя сам. Жену не нашли.

Я вдруг ощутил запах палёной плоти, смрад разложения. Похмелье как рукой сняло, вложив в черепную коробку клубок копошащихся червей. Необъяснимая тяга — выхватить меч — напрягла меня. Лезвие так и просило плоти, хруста костей, стонов…

Пытаюсь сопротивляться. Закрываю глаза, гоню жуткие мысли прочь… но ничего не получается. Я не могу противиться этому желанию. Его надо унять. Срочно!

Криков и стенаний я не дождусь, но плоть и кости — получу сполна. Я снова потею. Капли пота обильно текут по телу, смачивая одежду. Нужно раздеться. Полностью. Аккуратно снимаю рубашку, складываю и вешаю на стул. Снимаю штаны. Снимаю с груди повязку, трусы.

Прохладный сквозняк приятно ласкает взмокшее тело. Мурашки вздымают полупрозрачные волоски по всему телу. Мне так хорошо. Мне очень приятно. И я не могу понять из-за чего. Подняв с пола ножны, я смотрю на ладонь. Сухая, серая и морщинистая как чернослив. На ней сохранились ногти, а пальцы усыпаны жесткими волосками. Я вкладываю свою ладонь в застывшую в вечном рукопожатии ладонь меча, сжимаю пальцы, и чувствую, как моя нежная кожа шуршит при каждом движении. Щекотно.

Вынимаю меч. Смотрю на него, ощущаю лёгкость, вселяющую в меня уверенность. Приходит ощущение защищённости, которую испытывает молоденькая девка в руках взрослого мужика, повидавшего в своей жизни немало говна, готового двигаться только вперёд, не обращая внимания на трудности, подкидываемые жизнью на каждом грёбаном углу, на каждой сраной ступеньке, после каждого ебучего дверного порога!

Я открываю дверь в спальню хозяйки. Если ничего не делать — рано или поздно запах учуют добросовестные соседи и решат от него избавиться. А вместе с ним избавятся и от меня.

Закрыв глаза, я захожу в комнату, волоча лезвие меча по деревянному полу. Вдыхаю вонь. Мне приятно и тошно.

Открываю глаза. Слегка прихереваю, увидев валяющуюся на полу женщину. Вчера явно был перебор. Надеюсь, я не потревожил вас своими посиделками? Нет? Хорошо.

Обещаю, я буду нежен.

Я не буду торопиться.

Я сделаю всё по высшему разряду.

Кончик лезвия упирается хозяйке в ступню. Первым делом отрублю ступни. Медленно веду мечом по синей коже. Затем перерублю пополам ноги, ударив по коленям. Меч поддевает край серой юбку и плывёт по ноге в область паха.

Отделю ноги от таза.

Обхожу хозяйку, внимательно рассматривая её позу — заснувшая навсегда.

Кончик меча утыкается в её ладоши, сложенные лодочкой. Отсеку кисти, ударю по локтям. Культи отрублю ровно по плечи, надеюсь, этот странный меч с лёгкостью перерубит дряхлые кости.

Голова.

Нужно найти мешок. В две-три ходки унесу за ворота и в лес, на корм червям. Будет неприятно, если местная живность решит откопать мой клад. Ну, даже если и откапают, кто-то побежит делать анализ ДНК? Нет конечно.

Тело вспарю от горла до лобка. Выпотрошу. Органы выброшу в местную кучу перегноя, судя по запаху — я буду не первым, кто промышляет уборкой скончавшихся родственников.

Надо снять с неё одежду. Присев на корточки, я вспарываю рукав, ведя лезвием от запястья до самого плеча. Ого! Острый какой! Даже кожу вспорол. Теперь приступим ко второй руке, спрятавшейся под телом. Переворачиваю женщину на бок. Пробую разлепить руки. Зараза, словно сплелись между собой толстыми ветками! Бестолку, проще их поломать. Отпустив тело, женщина перекатывается на бок, приняв обратно положение спящей девы. Вспоротое платье скатывается по телу. Обнажается спина и одна из грудей — синяя, с синими венами и с огромным чёрным соском. Ну и зрелище. Запах разложения становится гуще.

Можно вспороть платье вдоль спины, но тут не подлезть. Неудобно. Так, а что если по шву, тянущимся от подмышки?

Прислоняю кончик меча, и начинаю вести, вспарывая ткань. Провожу по рёбрам, прохожу пояс, и заканчиваю на ноге. Когда платье сваливается на пол, на женском теле видна длинная полоса, вспоровшая кожу. Меч очень острый. Края плоти медленно расползаются в стороны, как тесто. Смахивает на молнию, что вшивают модельеры в платья, чтобы не нарушить эстетического вида. Потяни за неё — и кожа спадёт как змеиная чешуя.

Я пытаюсь вытащить платье из-под тела. Тяну на себя. Оно хрустит, слышно, как лопаются нити, рвётся ткань, но толком ничего не выходит. У меня в руках остаются маленькие лоскуты. Словно рву газету. Мешает рукав, оставшийся на руке. Нужно перевернуть тело и избавиться от этой проблемы.

Погнали. Обливаясь потом, я встаю над полуголым трупом женщины, подсовываю под неё руки и пытаюсь перевернуть, словно ковёр, скрученный трубочкой. Она слегка отрывается от пола. Приподнимается. Мои ноги скользят, разъезжаются в стороны. И когда женщина всё же делает пол оборота, я поскальзываюсь. Животом падаю ей на спину, коленями бьюсь о пол, а головой врезаюсь в кровать. Блядь! Больно-то как!

И вот, лёжа голышом на спине мёртвой старушке, я вдруг слышу:

— Ты что делаешь?

Вот сейчас я точно отрезвел окончательно, и желание выпить вдруг улетучилось. Ёбаный стыд! Похлопав глазами, крутанул головой. В комнату вбежали крысы.

Присев возле меня, одна спрашивает:

— Ты зачем бабку раздела?

За ней вторая, блестящая от куриного жира, спрашивает:

— Ты зачем взяла меч?

А потом опять первая, тряся длинными усами:

— Ты что хотела сделать?

Спрашивают и спрашивают! Отстаньте от меня, я не знаю!

— Я… Я… — ну вот что тут придумать. Надо сказать правду. — Я хотела избавиться от тела.

— Зачем? Ты собралась здесь жить?

— Что вы от меня хотите?

— Уговор помнишь?

— Помню.

— Тогда приведи себя в порядок, а то видок у тебя хуже, чем у свиньи перед забоем.

— Хорошо.

— И надень чистые вещи, мы пойдём устраиваться на работу.

— Чего?

Честно сказать, услышанное не просто меня удивило. Я охуел. Какая нахуй работа! Ну уж нет, засуньте в зад себе свою работу! Знаете, как говорят: на том свете отдохнем. Так вот, к вашему сведению, я уже на том свете, и уже отдыхаю. По полной программе, бля!

— Нет уж, — говорю я, возмущённый до предела. — Ни на какую работу я устраиваться не собираюсь. И точка!

— И как тогда ты собираешься проникнуть в здание «Швея»?

— Поверьте мне, я найду способ. Нужно сходить на разведку, поглядеть, что да как, присмотреться. Всегда есть чёрный вход. Да и на какую должность я могу устроиться?

— Все женщины должны уметь шить и вязать.

— Ага, еще сосать и в зад давать.

Закончив выяснять мою проф. пригодность, я надел чистые вещи. Надел кожаный пояс с мечом. Накинул накидку. Перед тем как отправиться к зданию «Швея», после долгих уговоров крыски разрешили мне сгонять на рынок и хорошенько отовариться, да так, что пришлось снова одалживать корзинку у милой матрёшки. И не одну. Скупив у неё и у её соседей все овощи (свежие и несвежие), я дал по педалям и ломанулся домой. Кстати, не забыл прикупить две литрушки, курицу и пару лепёшек — к вечеру готов! Одно жаль — пивко тёплым будет. Мне бы найти такую же коробочку, что хранит в себе угольки, только со льдом.

Тело женщины обложил овощами, накрыл одеялом. Надеюсь, что этого хватит на пару дней, а то колонии мух росли с каждым днём. Завтра я закончу начатое.

Теперь в путь. Пришло время отдать долг.

Прячась не только от жары, но и от посторонних глаз любопытных бродяг, мы двигались вдоль забора. Прошли пол деревни. Пару раз меня чуть не окатили нечистотами из распахнутых настежь окон. Несколько раз чуть не ограбили, прося о помощи и хватаясь за мою накидку. Я так и чувствовал, как длинные пальцы безногого бродяги скользнули в пустой карман моих брюк, но увидав сухую ладонь моего меча, случилось чудо! У бродяги выросли ноги, и он пулей полетел прочь, разбрызгивая ступнями лужи стоялой мочи. Судя по всему, вся местная «элита» собиралась у подножья забора, ежедневно дёргая лямку нищенской жизни. Ничего не меняется. Всё как всегда.

Всё как везде.

Порой, когда в жизни я достигал дна, и появлялось желание опустить руки, мне хотелось собрать вещи и умчать прочь из города. Ночевать на вокзалах, в бесконечных путешествиях по необъятной родине. Узнать о жизни что-то новое из уст людей, познавших свой дзен. Скинувших с себя оковы капиталистического мира, установившего в твоё воспитание прошивку потребителя. Свежею версию, со всяким заокеанским говном, от которого не становится легче, а уж тем более — лучше.

Но когда я вижу их проссаные насквозь штаны, руки, требующие ухода профессиональных дерматологов, треснутые губы, которые больше никогда не растянутся в улыбку из-за отсутствия витаминов, я понимаю: их жизнь не лучше. И я вижу второе дно. А за ним третье. И там рукой подать до четвертого.

Нет никакой романтики.

Все твои влажные фантазии вмиг превратятся в высушенный под газовыми лампами спёртый воздух реальности, где тебе придётся докуривать окурок, фильтр которого побывал не в одних губах стонущих от различных заболеваний бродяг местной платформы.

Ты или пробуй жить или влачи жалкое существование.

Третье выдадут тебе на том свете.

Потратив на прогулку минут пятнадцать, крыски утвердительно приказали мне свернуть и двигать дальше, вдоль деревянных домов, постепенно углубляясь в богатый район деревни. Чем дальше мы удалялась от забора, тем чище становились улицы. Даже воздух был свежее и ароматнее. Пройдя пару улиц, дома облачились в камень, появились вторые этажи. Грязь и бродяг словно смыло потоком бурной волны, оставив после себя дорогу из блестящего камня. Деревня оказалось гораздо больше, чем мне показалось вначале. Здесь заблудиться — как делать нехуй. И вот только я подумал об этом, как сразу представил дорогу домой… и… не помню!

— Мы пришли, — неожиданно заявили крыски.

Я пробежался глазами по улице. Впереди, через три дома, за высоким забором из красного кирпича, виднелось здание впечатляющих размеров. Помимо своих масштабов, оно могло гордиться своей уникальной внешностью, выбивающейся из общей массы типовых домов.

Ровные каменные блоки, по-видимому, высеченный из горной породы, уходили в высоту этажей на пять. Огромные окна смотрели на солнце, приветливо приглашая яркие лучи в гости. Шатровая крыша, выложенная из массивных досок, могла устоять от любой напасти: сильный ветер, десятиметровой слой снега, падение самолёта. Петровка 38 в масштабе 1 к 2. Это не просто каменный дом. Правительственная крепость! И как положено правительственному зданию — высокие деревянные ворота под охраной двух серьёзных охранников, вид которых сразу мне сообщил, что просто попасть внутрь у меня не получится. Эти два мужичка по уровню серьёзности наглухо разбили тех двух гондонов, которым доверили охранять главные ворота деревни. Только сейчас до меня дошло, что охраняют они не то чтобы главный вход. Они охраняют вход в бедный район. Да и глагол «охраняют» звучит слишком уж ответственно. Те ребятки тупо прохлаждались в тени козырька, пропуская без разбора кого попало. А вот эти два мужичка на полном серьёзе защищают местную элиту, заливающуюся трудовым потом в стенах «Швея».

Идея: устроиться на работу уже не кажется такой плохой. Легкомысленно было сразу отказываться. Кто ж знал! Ну и хер с ним. Сидеть за швейным станком как китайский ребёнок я не готов. Сейчас другой вопрос: как попасть внутрь этой крепости? Вера в то, что в любую крепость можно войти, имея правильный ключ, не особо придаёт оптимизма. А еще хуже стоять в сторонке, гоняя мысли по кругу. Надо делать! Брать, и делать!

Первым делом — разведка. И только потом — дело.

Облокотившись о каменную стену соседнего дома, минут пять я потратил на изучение кирпичного забора, возвышающегося над землей метра на три. Схватиться не за что. Дыр нет. С наскока не перепрыгнуть. Нужно прикинуть, как можно проникнуть в эту огромную крепость иначе. Нужно включить альтернативное мышление. Придётся внимательнее рассмотреть ворота, калитку, охранников. Может действительно, вариант с преодолением кирпичной стены даже не придётся планировать, когда есть возможность зайти с главного входа. Звучит очень оптимистично, но мы устроены так, что сами себе придумываем проблемы. Факт.

Отлипнув от стены, я вышел из прохладной тени и шагнул в раскалённый воздух. Пристроившись за прогуливающимися вдоль улицы людьми, двинул в сторону охраны. Капюшон натянул на нос. Не надо привлекать внимание, я всего лишь на разведке.

Всего лишь прогуливаюсь с двумя крысами за пазухой, любуясь местной архитектурой.

Ворота сколочены из толстенных досок и закрыты изнутри на деревянный засов. Просвет между каменной дорогой и низом ворот закрыт подворотней. Не пролезть. Калитка как калитка: врезана в одну из воротин, и на данный момент закрыта на внешний засов. Какие ни какие, а тут шансы имеются, при условии отсутствия двух огромных мужиков, запакованных в хер знает что. Доспехи (а скорее всего это доспехи, а не карнавальные костюмы) были сшиты из множества тонких слоёв кожи таким образом, что всё тело покрывали сотни складок, напоминая песчаные дюны. Кожа была светло-коричневого цвета, поэтому эта парочка издалека напоминала две какахи, наваленных собакой возле стены. На поясах у каках висели ножны, из которых торчали рукояти обычных мечей. Блестящие лысины, усеянные коричневыми веснушками, отдыхали в тени козырька. Не работёнка — а праздник!

Есть ли у них вода?

Когда уходят в туалет?

Смены? Мне хотелось рассмотреть все детали их амуниции, узнать всё об их жизнь. Залезть в душу!

— Эй, ты! — выкрикнул один из охранников кому-то в конец улицы. — Бродяга! Ты чего тут околачиваешься?

Это он мне? Парочка молодых людей, идущих впереди меня, оглянулась, но внимания не обратила. Никто не стал останавливаться, хотя я подозревал, что это к ним обратились.

— Я к тебе обращаюсь!

Точно не мне. Судя по всему, взмокшему от пота мужичку привиделся мираж. Денек сегодня жаркий. Ничего удивительного. Если простоит еще часов пять, то может такое увидеть, что потом всю оставшуюся жизнь будет непрерывно кричать с пеной у рта, и ждать, когда врачи скрутят ему руки, повалят на пол и вгонят в его охваченное судорогами тело при помощи тонкой иглы дозу успокоительного.

Кожа сморщенного доспеха зашуршала, изогнувшись складками. Массивная фигура вышла из тени.

— Я тебе говорю!

Огромная лапища упала мне на плечо. Тело придавило к земле так, что даже ноги подкосило. Ну и силища!

Я пошатнулся. Попытался вырваться, но всё тщетно. Длинные пальцы вгрызлись в меня как зубастый капкан, глубоко впившись не только в плащ и рубаху, но и в кожу. Я прямо ощутил остроту длинных ногтей, под которыми давным-давно проживает инородная жизнь.

— Шлюха, ты потеряла дорогу к своей ночлежке?

Не раздумывая, я потянулся за мечом. Утренняя жажда разделки тела никуда не делась. Наоборот. Мне захотелось большего! Тут будут и крики, и горячая кровь, и публика, способная заглушить ор боли!

— Куда руку потянула, воровка?

Вторая лапища схватила меня за запястье в нескольких сантиметрах от высушенной ладони. Мужлан сжал кулак с такой силой, что даже что-то хрустнуло. Надеюсь — не у меня. Пытаюсь вырвать руки, увести в сторону, — всё тщетно. Мужик управлял мною как марионеткой. Как шлюхой, как он ранее и выразился. Но есть один момент — моими ногами управляю я сам.

Взмах.

Сандалиина влетает точно между ног. Упирается в кожаный напашник, складывает его гармошкой и дальше ничего не происходит. Если бы я и дотянулся до паха, навряд ли он что-то почувствовал сквозь складки арабской пустыни. Ну, я хоты бы попробовал.Теперь можно и повизжать.

— Вздумала сопротивляться? Ну, давай, я люблю таких.

— Нет! — приказным тоном кинул второй охранник. — Отпусти девку!

Не то, чтобы я пересрал, но уже столько делов наделано за последние пару дней, что ссоры с охраной мне только и не хватало. И хорошо, что он успел перехватить мою руку, иначе отсёк бы я ему не только кисти. А дальше уже такое бы началось…

Стальные пальцы чуть расслабились. Пришло ощущение устремившейся крови по сосудам.

Выпустив моё плечо, охранник быстрым движением скинул капюшон с моей головы.

— Так ты пацан? — свинячье лицо искривилось разочарованием.

— А тебе кто больше нравится? — спрашиваю я, ухмыльнувшись.

— Что⁈ — затянул он. Глаза превратились в два маленьких уголька, раздутых пьяным любителем шашлыков. Видимо, задел за живое!

Моя ладонь продолжала висеть в воздухе в паре сантиметров от рукояти меча. Охранник не собирался её выпускать. Конечно, у меня не было желания устраивать резню, но свою силушку продемонстрировать нужно. Я еще сильнее потянулся за мечом. Наши руки затряслись. Моё сопротивление было чистым блефом. И охранник решил сыграть на этом.

Больше мою руку ничего не держало. По инерции ладонь ушла вперёд, нырнув под плащ. Меня слегка крутануло, от чего свинячья морда нагло усмехнулась.

— Сейчас я из тебя сваяю бабу по моему вкусу! — сказал охранник и потянулся за мечом.

Начинается! Я всего лишь проходил мимо! Всего лишь прогуливался!

В туже секунду лезвие стального меча уставилось мне в лицо.

— Мне нравятся тощие сучки, твоего телосложения, и без причиндал между ног. Если ты не извинишься, то я не побрезгую твоей тощей задницей!

— Прекрати! — вмещался второй охранник.

— Не лезь! Он мне ответит за свой поганый язык.

Мужик явно сагрился на пустячке. Просто и тупо. По щелчку пальцев превратился в тупое животное. Второй охранник, в отличие от своего быдловатого дружка, продолжал стоять в тени, наблюдая за происходящим. Впрягаться он явно не собирался. А жаль. Ну, не то что бы я хотел сию минуту слинять и не получить пиздюлей, прикрывшись словами взрослого дяди. Тут другое. Мне нужно было отвести двух охранников от ворот. Увести подальше. Покумекать с ними о жизни, отвлечь. Развлечь. Ладно-ладно, нужно съебаться куда подальше, уводя их от крепости всё дальше и дальше, а затем быстро вернуться — и дело в шляпе. На пальцах выглядит всё элементарно, но когда дело доходит до дела — как правило, пальцы стремительно покидают ладонь.

— Извинись! — не успокаивалась шуршащая какаха, судя по всему, воображая, как перетирает меня зубами.

Глядя ему в глаза я прищурился. Из-за солнца. Но мужик расценил это как плевок себе в лицо. Шагнул ко мне. Зарычал.

Всё! Заебал этот цирк со свиньями.

Вся моя уверенность держится на одном козыре, который я терпеливо прячу в рукаве. Что тут сказать: настало время хорошего блефа. Тянуть резину больше нет никакого смысла.

Локтем я поддеваю плащ изнутри. Отвожу в сторону. Охранник замер. Разгневанные глазёнки опустились, прилипли к моему поясу, и в тот же миг раскрылись как сопло реактивного двигателя Мига.

Не ожидал такого поворота? Что замолчал? Точно мне нужно извиниться?

Власть моего меча начинала меня поглощать. Медленно, но уверенно. Словно у меня супер-пупер ксива огромного внутреннего органа, которым я могу размахивать на каждом углу, и хуюшки кто мне чего сделает. Теперь я прекрасно понимаю мажорчиков, тыкающих своими корочками сотрудникам, находящимся на государственной службе в нос. Уроды. Будь у меня власть, я бы каждому сотруднику на трассе выдавал бы не светящийся жезл, а остро заточенную катану, которая со свистом отсекала бы кисти, в пальцах которых было бы зажато красное удостоверение с липовой фоткой пубертатного лейтенанта в клоунских погонах.

Улыбнувшись, я со всей наглостью (конечно же не свойственной мне) спрашиваю:

— Извиниться за что?

Мужик не стушевался. Взял себя в руки. Моргнул пару раз и состроил серьёзную рожу, как будто перезагрузился. Но я то всё видел. Меня не провести! В штанишки ты навалил, и не пытайся скрыть запах, воняет уже за километр. Подобрав раскатившиеся по земле яйца, он произносит:

— И что там у тебя? Игрушку притащил?

Я так и слышу, как очко у него сжимается до размера копейки. Второй охранник обратился в статую, даже не вмешивается, прохлаждаясь в тени.

Моя ладонь потянулась к высушенной ладони, смотрящей прямо в испуганную рожу. Вкладываю ладонь в ладонь. Поток успокаивающей энергии проходит через всё моё тело. Мурашки пробегают по коже. Странное чувство. Власть опьяняет.

— Не шути с ним! — раздался голос прохлаждающегося охранника. — Пусть идёт себе дальше.

— Он блефует! Не там у него нихрена! «Кожагон» ряженный, — и нацелив мне в лицо меч, делает шаг назад. Острый кончик гуляет из стороны в сторону.

Пошёл адреналин. Маховик конфликта раскручен.

Направив на меня лезвие, и, показав рукой второму охраннику, чтобы тот не встревал, этот влажный, блестящий кусок переваренного собачьего корма говорит мне:

— Сосунок!

Я потянул за рукоять. Ни лязга, ни скрежета, лишь свист трения кожи о кожу, от чего охранник взмок еще сильнее. Мужские глаза внимательно наблюдали, занося в мозг появившиеся на свет образы. Сравнивая их с теми, что он видел ранее. И с каждым совпадением, лицо охранника разглаживалось. Осветлялось, бледнея на глазах. Глаза смотрели за тем, как лезвие, сделанное из человеческой кожи, появилось наружу. Родилось, покинув высушенную матку кожаных ножен. Прикованные к кончику лезвия мужские глаза нарисовали дугу, повторив движение моей руки. Свист подобный плётке рубанул воздух.

Я прижал меч к телу. Лезвие скрыло половину моего лица, выставив высушенный сосок всеобщему обозрению. Мне хватило одного глаза, чтобы ясно видеть, как лысина моментально покрылась испариной. Крохотные капельки пота соединялись в огромные капли, и скользили по гладкой коже, заливая глаза охранника. Заливали так, что он даже не увидел, как лезвие пронеслось перед его носом, выбив стальной меч из его потной ладони.

— Извиниться за что? — надменно спрашиваю я.

Я, конечно, запалился по полной программе. Ну а как иначе? Ублюдка просто необходимо было поставить на место. На место у ворот, откуда он не имеет права вылезать на свет божий в течение своей смены, особенно для разборок с прохожими.

— Я… — заверещал охранник. — Я ошибся…

Что? Я не расслышал! Ошибся?

Какаха быстро поползла в тень, чтобы еще больше не раззвонятся на солнце. Вернувшись на свой постамент и скрывшись в тени, он попытался сделать вид, будто нихуя не произошло, но его скисшая рожа просто кричала на всю улицу: Я ОБОСРАЛСЯ! ОБОСРАЛСЯ ПЕРЕД ВСЕМИ!

Второй охранник уставился ему в висок, явно ощущая запашок неебического стыда. Отмыть штаны за один раз не получится. Еще одна охуительная история в копилку. В местном баре потные пивнари будут еще долго обсуждать эту историю. И меня, бля. Прикольно, конечно, но это только создаст мне проблем. И главное — устроиться сюда на работу, даже имея отличную рекомендацию от двух моих мохнатых подруг и этих двух охранников, нихера у меня не получится. Ну и хуй с ним! Найду другую работу… Нет, мысли пустил не в то русло.

Найду другой путь!

Всунув с третьего раза меч в ножны, я ушёл прочь. Стремительно. Стало неловко и даже сыкатно. Последствия осознаёшь после драки. Факт. Пройдя забор и пару домов, я завернул за угол, подальше от любопытных глаз и палящего солнца.

Сандалии стучат по устланной камнем дорожке тише моего сердца. Я тороплюсь. Весь взмок, пальцы предательски лихорадит.

На ходу пытаюсь накинуть капюшон, но я так зол, что даже не замечаю препятствия у себя перед носом.

Явно охуевший мужик, утонувший в своих мыслях, таранит меня своим плечом. Можно подумать, я — огромная льдина, дожидающаяся своего «Титаника»! Пидрила! Развернувшись в пол оборота, меня швырнуло в сторону. Чудом я не упал, наступив на поребрик. Еще шаг, и я как пьяный лечу прямиком в стену дома. Метр влево — и залетел бы в окно в гости к незнакомым людям.

Молодой мужчина, разодетый по моде кварталов среднего класса: серые брючки, белая рубашонка с коротким рукавом и стильные шузы, пошитые из чёрной кожи, быстро сообразил, что произошло и, недолго раздумывая, кинулся в мою сторону. Протянул руку. Паренёк был напуган.

— Извините! Я вас не заметил.

Хуйли мне твоё «извините». Плечо саднило. Было по-женски обидно, но, и отчасти приятно, что на меня обратили внимание, а не пихнули ногой, как изнасилованную шлюху в кустах.

— Приятель, — говорю я, потирая плечо, — надо быть повнимательнее в таких узких улочках.

Он помог мне оторваться от стены. Наши глаза встретились.

Еще этого мне не хватало! Ну вот не надо, пожалуйста. Я знаю этот взгляд. Знаю-знаю! Сам так смотрю на симпотных тёлок, мысленно раздевая их догола. Но у тех хоть рожи ровные, несмотря на грим как у клоунов. А во мне-то он что нашёл? Возбудился на разбитую губу? Синяк под глазом напомнил бывшую девушку?

Странный пидарок.

Зачесав ладонью свои чёрные волосы, он еще раз извинился.

Сейчас я на него смотрю каким-то другим взглядом. Внутренним, сквозь мембрану женской души. Лицо как у молодого тиктокера, обреченного на бедность в чужой стране, блестело от пота. Своих жёлтых зубов он не стеснялся; широко улыбнулся, и даже, как мне показалось, подмигнул мне. Ну что тут сказать: этот мужик — самец что надо. Конечно же, по местным меркам. И меня это полностью устраивает. А вот для чего — понятия не имею! Женское тело таит множество секретов, один из которых решил мне раскрыться.

Матка вдруг сжалась. В груди словно распустился подсолнух, пустив огромный стебель прямиком из желудка.

Херня какая-то.

Убирая за ухо рубленную кухонным ножом чёлку, я смотрю на него. Молчу.

Молчу и смотрю в его голубые глаза, глубину которых можно измерить только свободным падением с края его длинных ресниц.

Понимая куда всё идёт, я накидываю капюшон и начинаю спешно сливаться из неловкой ситуации. Мужчина шагнул вместе со мной, изобразив ладонью что-то типа «прошу». Раскрыл рот. И ничего не сказал. Видимо яиц не хватило.

Пройдя пару домов, я остановился. Обернулся. Никого. Вот урод, даже не стал догонять! Матка потянула меня назад. Я вернулся в начало улицы, прильнул к холодной стене дома и выглянул из-за угла. Незнакомец подошёл к охранникам. Они о чём-то его спросили. Затем переспросили. Посмеялись над ним. А потом открыли калитку и запустили внутрь.

Оказывается, всё очень просто!

— Что ты придумала?

Содержимое моих кишок чуть со свистом не вылетело из моего зада на дорожку. Со всеми этими эмоциональными встрясками я совсем забыл про своих верных спутников. Голова забита говном!

— Придумала, как при помощи своего зада не ходить на работу.

— Нам нужно попасть внутрь! Как ты собралась это сделать при помощи своего зада?

— Легко…

Мы понеслись домой. По пути заскочили на рынок. Наведались к нашей матрёне, у которой любезно попросили верёвку. Эта наглая стерва запросила еще сосок. Совсем охренела! Я что, их печатаю, что ли? После долгих уговоров, она, всё же, уступила и выдала мне моток пеньковой верёвки, на которой с лёгкостью можно повесить вечно гавкающую соседскую собаку. Грязная дворняга больше никого не укусит!

Заскочил домой. И принялся ждать. Я так не мучился очень давно. Бухло и сигареты своим видом просто сжигали меня изнутри. Так и манили, рождая в моей голове сладкие образы, вкусы, воспоминания.

Я должен держаться.

Должен держать себя в руках! Иначе моему сумасшедшему плану не суждено сбыться. Ой что будет! Рассказать — не поверят!

Дождавшись вечера, когда на улицу можно выйти и не залиться литрами пота, я побрёл в сторону «Швея».

За два дня я умудрился превратить дом в помойку. Ну и свинья же я. Самому тошно. В редких наркопритонах и то бывает чище, но только поначалу, и до тех пор, пока одного из постояльцев не начнёт плющить так, что он сиганёт в окно, предварительно уничтожив всю мебель и заблевав все углы, сражаясь с вымышленными монстрами после грибно-соляного прихода. Про уют я так вообще молчу. Но, я заморочился: нарвал тряпок из невзрачных платьев хозяйки и протёр пыль. Очень жаль, что под рукой не нашлось полироли для мебели. Люблю её сладковатый запах.

Кстати о запахе. В доме пропал аромат разложения, но кислятиной потягивало из-под двери комнаты хозяйки. И если честно, на общем фоне того, что происходит на улице, того, как местные жители избавляются от своих нечистот — выливая горшки под окна — того, как реки фекалий текут через весь квартал к дырке в заборе, в доме пахло ароматом лаванды нюхнувшей длинную дорожку корицы.

Приведя дом в порядок, я решил заняться собой. Никакой косметики у хозяйки, конечно же, я не нашёл. Ни яркой помады, ни пудры, ни прокладок, которые мне в любой момент могут понадобиться. Ничего страшного, найденное ранее пёстрое платье станет для меня лучшей маскировкой. Да-да, я решил надеть платье и выйти в люди. Вечером. Как полагается приличной девочке. Но с мечом, скрытым под чёрной накидкой с глубоким капюшоном.

К зданию «Швея», к этому замку, к этой неприступной крепости, я шёл напряжённым. Так и ждал, когда кто-то выскочит из-за угла каменного дома и кинется на меня, со словами: Это она! Она убила красавца кудрявого! Это она украла меч! Самозванка! Стерва! Шлюха! И когда кто-то действительно выходил из-за угла, ладонь тянулась к мечу. Уставший народец проходил мимо, не обращая никакого внимания на окружающих. Судя по людям, разливающимся жиденькой лужицей по улицам деревни, рабочий день в «Швея» подошёл к концу. Сейчас самое важное — не упустить объект слежки.

Крутить задом у парадных ворот я не собирался. И так успел привлечь лишнего внимание. А вот в ближайшей подворотне пристроюсь с удовольствием. Тихо, прохладно. В потоке кислых лиц без проблем увижу то самое, симпатичное личико с голубыми глазами.Надеюсь, что дорогой, которой он ходит на работу, он и уходит домой.

Простояв пол часа в пустую, я заволновался. Ручеёк людей сошёл на нет, выкидывая на обочину редких стиляг в дорогих шмотках. Вот так всегда! Всю жизнь живу одним ожиданием! Как же бесит. Как же всё заебало! Когда… вот когда меня будут ждать. И не просто ждать, а дожидаться часами, томясь под обжигающим солнцем! Да никогда, бля. Не та у меня судьбу. Ну, раз такая судьба то…

О, заебись, вот и он!

Паренёк, опустив голову, вышел из-за угла, и устало двинул в мою сторону. Руки в карманах, ноги еле волочит. Никак кирпичи таскал всю смену. Настроение у него ниже плинтуса. Бедняжка. Не переживай, вечер у тебя будет весёлым.

В лоб долбиться не стоит. Скрывшись за углом, и пропустив его вперёд, я пошёл следом. Он даже не обернулся, когда мои сандалии предательски шлёпнули о каменную дорожку. Мне хотелось понять: куда он идёт, где живёт, чем дышит. Нужен случай, чтобы начать диалог, и только потом аккуратно втереться в доверие, обольстить и получить своё. Я начинаю рассуждать как меркантильная сучка, готовая урвать от жизни жирный кусок торта любой ценой.

Пройдя с десяток домов, я усомнился. Так можно и всю деревню пройти насквозь, нахер потеряться здесь, а потом еще искать дорогу домой! Нет уж, надо брать, когда дают!

Я ускоряюсь. Нагоняю паренька. Кладу руку ему на плечо и говорю:

— Приятель, привет!

Я прямо мастер пикапа! Учитесь…

Паренёк замер, не испугался. Обернулся. Увидев меня, его глаза широко выпучились, а губы растянулись в широкой улыбке. Всю усталость как пылесосом втянуло. Тёплый ветерок пробежал через всю улицу нам на встречу, обдув меня стоялым потом. Не то, чтобы мне стало противно, наоборот. И это пиздец как странно.

— Добрый вечер! — ответил он мне.

Джентльмен, мать его.

— Куда идёшь? — спросил я.

Паренёк вначале растерялся, не ожидая подобного вопроса, а потом резко собрался, зачесал угольно-чёрные волосы назад и спокойно произнёс:

— Домой. А ты что тут делаешь?

— Я заблудился… лась!

— Я еще утром понял, что ты не местная. Деревня маленькая, все друг друга знают. А вот тебя я сразу…

Бла-бла-бла!

— Да, я к тётке заскочила на огонёк. Приехала из соседней деревне. Гуляла весь день и вот, потерялась. Помню, что нужно идти вдоль забора, но соваться одной я туда боюсь, — я нарочито приблизься к нему и шепнул на ухо. — Там такие страшные мужики сидят. Не представляю, что они могут со мной сделать. Впятером. Вонючие и грязные как их мысли! Представляешь себе?

Задёрнув бровь, паренёк пожал плечами.

— Не понимаю, зачем им что-то делать с тобой. У нас люди добрый, никто не станет к тебе приставать. Ну, может только те две ливерные сардельки на проходной, и «Труперсы»!

Он улыбнулся. Я улыбнулся ему в ответ.

— Ну, вот их я и боюсь! Понимаешь?

— Нет, — усмехнувшись, ответил он.

Тупой имбецил! Намёков в упор не понимает. Придётся всё делать самой.

Схватив его под руку, я, состроив щенячьи глазки, спрашиваю:

— Проведёшь меня до дома? Он где-то там, — пальцем я указал направление, туда, где мой дом и находился, — мимо рынка пройти нужно. Это всё, что я помню. Вот я глупышка.

— Ну… Я… — замялся паренёк хуже целки.

— Меня тётя обыскалась уже, — начал я своё выступление драматического театра, — Переживает. Как бы плохо не стало.

Выслушав меня до конца, паренёк взял паузу. Молча огляделся по сторонам. Но затем со всей серьёзностью заглянул мне в глаз и важно сказал:

— Хорошо. Пойдём.

На его лице без труда читались растерянность и удивление. Он пытался их скрыть тенью своего серьёзного взгляда, но от меня не ускользнули дрожащие уголки губ, бегающие глаза из стороны в сторону. Он даже вспотел, еще раз. Не ожидал он такого быстрого развития событий. И отказать не имел права. Да и что тут скрывать — он мечтал меня проводить, но под иным предлогом. Нехуй было стоять и сиськи мять. Теперь будет всё по-моему. Ловушка захлопнулась. Паренёк, извини, но сегодня музыку заказываю я.

Шли медленно. И кто больше из нас тормозил процессию, я затрудняюсь ответить. То я приторможу, заглядевшись на перебегающую дорогу белую кошку. То он, указав пальцем на ворону, севшую на деревянную крышу дома. А его разговоры — это вообще отдельная тема. В мои уши он вливал как бутылка холодного пива в охлаждённый стакан: ровно, без лишней пены. Рассказал про работу в «Швее». Без подробностей. На мой вопрос, чем он конкретно занимается, паренёк утаил. Уклончиво сказав, что сшивает между собой кожу толстенными нитями.

Все в «Швее» шьют вещи. Из дорогих материалов. Из уникальных материалов. И всё во благо деревни. Всё, для защиты деревни.

Я же ему только пиздил. Не лучшее начало отношений, но растягивать их надолго я не собирался. Всю дорогу заливал ему такую ахинею, что самому становилось смешно. Но при виде моей улыбке, Алеш — да, так он мне представился: Алеш — улыбался в ответ, не подавая ни единого признака какого-то недоверия моим словам. Я сразу ему сказал, что так называть его не буду. Не звучит. Алеш тут же разрешил называть его — Ал. Просто, Ал.

Когда солнце скрылось за густыми кронами деревьев, что росли далеко за забором, мы пришли к моему дому. Мой дом — громко звучит, но кто-то хочет оспорить моё право собственности?

По выражению лица Ала, было ясно, что он слегка в ахуе от моего района. Апофеозом было появлением ночного горшка из распахнутых ставней деревянного дома, и выплеснутой в воздух волны горячей мочи.

Ал принюхивался и корчился.

Корчился и принюхивался, пытаясь разобрать: чем же это так воняет! Ничего страшного, скоро привыкнешь.

Встав у двери, я скорчил максимально провинившуюся мордашку, ну, как у девок из тиктока, что своим видом так и просят, чтобы их узкие анальные дырки были срочно расширены до толщины огромного болта. Бессовестные сучки!

— Спасибо, — поблагодарил я Ала. — С тобой я чувствовала себя защищённой.

Всё это время ножны тёрлись мне о ногу, просясь выскочить из-под плаща. Скрывая наличие при себе оружия, мне пришлось чуть прихрамывать, но Ал не обратил на это никакого внимания.

— Не стоит благодарить, — ответил он слишком пафосно. — Ну, я тогда…

— Может, зайдёшь на кружечку кофе?

— На что?

— Ты проголодался? Могу тебя накормить.

Вижу же, что он весь сгорает от желания влететь ко мне в дом. Хочет этого больше чем я. Но продолжает стоять истуканом.

— А твоя тётушка против не будет?

— За это можешь даже не переживать. Она уже крепко спит.

— Спит? Вдруг она переживает за тебя? Ты не появлялась весь день дома…

— Всё нормально. Она знает, что я могу постоять за себя. Ну что, готов перекусить?

— Ну… — затянул он. — Я…

Ой, бля… Начинается.

— Ну пожалуйста, — не унимался я, лепя из своего лица несчастного ангелочка.

— Я не вправе отказать такой милой девушке. Да и есть хочется.

Другое дело. Захватил наживку и проколол губу крючком насквозь. Теперь никуда не денешься, карасик!

Заходим. Скидываем обувь.

Алу я предлагаю сесть на стул за столом, и чувствовать себя как дома. А сам ныряю в свою комнату. Закутываю меч в свою накидку и прячу под кровать. Прошу крыс остаться в комнате и не мешать мне, на что взамен эти две усатые морды уламывают меня оставить им сочный кусок курицы.

Соглашаюсь.

План у меня простецкий. Ничего сложного, всё банально и просто. Если трудности и будут, то только с крысами. Посвящать их во все тонкости моего ремесла я не стал. Надеюсь, они всё поймут и не полезут топтать всю малину.

Возвращаюсь в большую комнату.

Ал сидит за столом, жадно поглядывая на жареную курицу. Руки на коленях, ноги скрестил крестиком. Стесняется парнишка. Чувствую — будет весело.

Услышав мои шаги, он быстро обернулся.

— А где твоя тётушка? — шепчет он.

— Где тётя? Спит в соседней комнате.

— Мы точно не причиним ей беспокойства?

— Сейчас спрошу.

Я подхожу к двери комнаты хозяйки. Приоткрываю, и в маленькую щёлку шепчу:

— Тётушка Клава, я вернулась… Да? Хорошо… Я не одна… Что ты сказала? Да-да… Хорошо… Мы покушаем и разойдёмся. Хорошо! Я тоже тебя люблю!

Подойдя к Алу, я сказала, что всё зашибись.

Вечер наш. Ночь наша!

Я подхожу к стулу. Ал быстро вскакивает, отодвигает стул из-за стола, и предлагает мне сесть. Вот это сервис. Подобрав подол платья, я усаживаюсь. Скрипнув ножками стула о пол, задвигаюсь вглубь стола. Ал продолжает стоять.

— Присаживайся. Чего стоишь как на приёму у врача.

— У кого?

Да ёбаный в рот!

— Присаживайся!

Он послушно уселся.

Я убрал тряпочку, под которой прятались две лепёшки, два глиняных стакана, две папироски и серебряная коробочка. Попросила Ала заглянуть под стол.

— Что там?

— Доставай!

Из-под стола он выудил ведро с холодной водой. Да-да, я всё продумал! Внутри ведра томились две глиняные бутылки с пивасом. Достав одну, он спросил:

— Что это?

— Сюрприз моему защитнику! Разливай.

Учуяв запах, он довольно улыбнулся. Он прямо весь засиял. Кружки наполнились пенным. В тарелках появились сочные куски курицы и половинки лепёшек.

— Ну что, — сказал я, подняв в воздух кружку, — выпьем за моего защитника!

Засмущавшись, Ал опустил глаза и вкрадчиво улыбнулся. Мы чокнулись, отхлебнули, и только потом накинулись на еду, да так, словно нас неделю голодом морили.

Наблюдая за ним, я радовался. Радовался по-женски. Наконец-то мужик в доме. И я себя спрашиваю: вот откуда эта слащавая хуйня у меня в голове? Мой разум невидимо для меня медленно подстраивался под женский организм, поддаваясь потоку гормонов. Плохо это или хорошо — сказать не могу. Сейчас я ощущаю себя более женственно, уютно, словно нахожусь в своём теле, и это состояние не сравнить с тем, что я испытал в первый раз. Глядя на жадно пожирающего куриную ногу Ала, я испытывал ощущение, похожее на жажду. Организм чего-то требовал. Просил! Зудел, прося расчесать все комариные укусы, поставить ногтем на них крестику. Сунуть изъеденную дерматитом ладонь под струю кипятка.

Что-то я расчувствовался. Надо еще выпить.

Паренёк прожорливым оказался, улепётывал за обе щеки. Мычал, пережёвывая пищу. А когда первые нити алкоголя дотянулись до его мозга, начал на меня заглядываться. Без стеснения. Глаза бегали по моему лицу, опускаясь на грудь, на талию, на жопу, спрятанную под несколькими слоями ткани. Смотри не подавись! Ловя мой взгляд, он отводил голову в сторону, но ненадолго, лишь для того, чтобы запихнуть в рот очередной кусок мяса.

Мы ели и пили.

Пили и ели, набивая желудки до предела. Вливая в себя прохладный напиток из хлебных корок. Рассказывая друг другу всякую дурь.

Ал начал ныть, как тяжко ему приходится на работе, как затрахивают коллеги, как заёбывает босс, гоняя его по сто раз на дню с первого этажа в душный подвал. Как будто я подписывался на это дерьмо, пробурчал он себе под нос, утирая пену с губ. Всё это херня, сказал я ему, вот когда тебя просит средних лет женщина внести в квартиру огромную коробку с ходулями для пенсионеров, вот тогда точно жди подвоха.

— Что? — спросил он.

Что-что? Слушай внимательно!

Не успела входная дверь квартиры распахнуться, как я уже слышал истерический вопль недовольной бабы:

— Мама! — вопила женщина вглубь квартиры, — это курьер!

Она продолжала вопить:

— Да, он снимет обувь! Да, мама, от него хорошо пахнет!

Я вошёл в коридор, хотя должен был оставить посылку у двери, но меня любезно попросили о дополнительной услуге, соблазнив парой хрустящих купюр. Как же дёшево я продался в тот день. Женщина, лет сорока, перекрыв своим овальным туловищем вход в кухню, указала мне на дверь в маленькую комнату.

— Туда, пожалуйста, занесите, — обеими руками она убирает за ухо волосы, выкрашенные в цвет белёсого презерватива, поправляет очки и добавляет: — И обувь снимите, пожалуйста.

Носки свежие, стесняться нечего. Скидываю кроссы. Мне отпирают дверь, и солнечные лучи обжигают мои глаза как дым от костра. Меня подталкивают в спину, вежливо прося поставить коробку у окна. Я делаю шаг, пробую открыть ослепшие глаза. Делаю вдох. Горячий воздух комнаты, насыщенный вонью старины, никотина и фекалий режет глаза не хуже нарубленного лука. Я прослезился. Снова ничего не вижу. Двигаюсь наудачу, семеня через комнату. Мне хочется кинуть коробку, протереть глаза, подойти быстрее к окну и глотнуть свежего воздуха. Моргаю и иду.

Иду и моргаю.

Теперь могу видеть только верхнюю часть комнаты, показавшуюся на горизонте картонной коробки. Вижу облезлые обои. Пожелтевший от никотина потолок. Заглянув в сторону, — вижу рваный линолеум с протёртым светло-серым пятном.

— Поставьте у окна, — говорит мне мадам в спину.

Идя через комнату, замечаю кровать, застеленную. Запах становиться вязким. Никотин впитался в каждый миллиметр комнаты, в каждую молекулу воздуха, в каждую песчинку бетона. Даже в занавески. И даже в пыль на полувековом шкафу. Даже книгам, стоявшим за мутным стеклом книжной полки, из-за их нездоровой желтизны можно было поставить диагноз — гепатит.

Дверь в комнату закрывается. Точнее, запирается. Поставив коробку на пол, я быстро оборачиваюсь. Да что тут может случиться? Сквозняк, подумаю я. Делаю шаг в сторону свободы. В сторону конца долгой смены.

Кровать, загнанная в угол комнаты начинает шевелиться. И в этот момент одеяло откидывается в сторону. На огромной кровати, в пожелтевших от пота простынях лежала женщина. Абсолютно голая. Сморщенная как мошонка слона, вся в серых пятнах. Седая не только на голове, но и на лобке. Её груди, её вымя, её сиськи, которые когда-то были шестого или седьмого размера стекали на кровать, обволакивая худющее тело, словно раскатившаяся по полу ртуть. Она согнула трясущиеся ноги в коленях и расставила их в стороны.

— Я дам вам в два раза больше! — раздалось из-за двери.

В щель, между протёртым линолеумом и фанерной дверью, женщина вопила:

— Я дам вам столько, сколько попросите, но я прошу вас, сделайте то, что захочет моя мама! Я вас прошу! Умоляю!

Да что за нахер тут происходит! Подойдя к двери, я начинаю дёргать за ручку. Заперто!

Женщина продолжает вопить в крохотную щёлку:

— Я не сплю месяц! Я прошу вас, сделайте то, что она просит! Пожалуйста.

Безумие…

— Я отдам вам её пенсию и свою зарплату за месяц. Только прошу, сделайте то, что она попросит!

Старушка улыбалась мне. Мычала, водя ладонью у себя между ног. Вставные зубы были жемчужного цвета. Седые длинные волосы раскиданы по подушке. Сморщенные соски смотрели в разные стороны.

— Откройте дверь, — сказал я, и ударил кулаком в дверь.

— Я прошу вас, — раздавалось из-под двери, словно кто-то застрял под грудой обвалившегося бетона и просит о помощи. Только сейчас совсем другая ситуация: жизни той женщины, что стоит на коленях, оперевшись на локти, и разговаривает со мной через крохотную щель, ничего не угрожает. Ну, может бессонница, от которой никто не умирал.

Квартира на последнем этаже, лезть в окно — не вариант. Мобильник! Постучав по карманам джинс, вспоминаю, что оставил его на зарядке. Пока я возился, я даже не заметил, как старушка протянула руку. Моё запястье обвили тонкие пальцы с длинными искусственными ногтями, на которых розовый лак частично облез. Её ладонь была тёплой и влажной. Я содрогнулся, но вырываться не стал. Испугался, что еще вырву руку с корнем. Бабуля облизнула ладонь левой руки и снова принялась рисовать круги у себя меду ног.

Это какой-то бред. Какое-то безумие! Выпустите меня! Я прошу вас, откройте дверь! В штанах у меня начало напрягаться, от чего мне стало еще дурнее. Далеко пожилая женщина притянула меня к себе. Я не смел сопротивляться, меня учили, что пенсионерам надо всегда помогать. Она расстегнула ремень. Спустила мои джинсы, спустила трусы.

Я любовался люстрой и чувствовал, как тёплая ладонь жадно схватила мой набухающий дрын. Начала его дёргать. Я вдруг озадачился: а сколько сейчас составляет пенсия?

Мне стало больно. Мне даже показалось, что она решила оторвать мой отросток, так сильно она потянула его на себя. Я поддался. Ну как можно сопротивляться, когда тебя держат за яйца?

Залезаю на кровать. Оставаясь в майке, в носках, в джинсах и трусах, спущенных до колен, пристраиваюсь между сморщенных ног, которые медленно скрещиваются на моей жопе. Огромные сиськи обволакивают мои руки как горячий песок. Смотрю на зелёные обои, и пытаюсь разглядеть узор, уходящий за оголовье кровати. Что это может быть? Роза? Ромашка? Или всё банально — бездарный дизайнер пустил по всей длине три переплетающиеся между собой линии?

Дрын медленно отправляется в сухую лунку.

С трудом заходит. Углубляется.

Слева от кровати — тумбочка с огромным стеклянным блюдцем. Внутри — фольгированные упаковки таблеток.

Старушка мычит мне в подбородок. С каждым моим движением её тёплые ладони медленно ползут по моей спине, приближаясь к моему заду.

В блюдце лежат: галоперидол, вимпат и еще что-то, что я никак не могу рассмотреть.

Я ускорился. Мне хочется быстрее закончить сминать живой труп своим брюхом. Я уже мечтаю закончить этот жест доброй воли, жест милосердия и сострадания, и как можно быстрее смотаться домой.

На тумбочке стоит пустой стакан, чей ободок по кругу измазан красной губной помадой. Они готовились, ждали меня. Влажные губы касаются моего соска, целуют его, посасывают. Горячий язык касается кончика моего соска. Как же приятно… Она настоящая умелица своего дела…

Когда я подхожу к черте, у меня встаёт вопрос. Куда спустить: внутрь? На живот? На простынку, испачканную не только потом старушки, но теперь и моим?

Живём один раз…

Галоперидол: если не примет, — то эти долгие пять минут безумия сотрутся из её памяти, как только я пересеку дверь квартиры. Жалко конечно, но сейчас я бы сам не прочь подцепить деменцию и забыть этот день навсегда.

Моё тело скручивает от удовольствие, горячая молофья брызжет так, словно её наполнили газом через сифон.

Вимпат: если не примет, — то судорога скрутит её в узел.

Искусственные ногти вгрызаются в мою кожу. Пенсионерка дёргается. Мычит. Мне больно! Я опускаю глаза и вижу, как её глаза закатываются, скрывая от меня зрачки. Мычание сменяется удушьем. Её бледная кожа синеет на глаза. На лбу набухает огромная синяя вена и тянется к волосам, словно под кожей завелся дождевой червь. Еще никогда я не доводил женщину до такого удовольствия! Я могу гордиться собой.

Я больше не мальчик.

Я больше не мужчина.

Я больше не настоящий самец.

Теперь я на порядок выше всех этих понятий современного мужества, потому что попробовал всё.

Ей хорошо — значит и мне хорошо!

Мою пенсионерку, мою первую пенсионерку, лишившую меня мужественности, начинает колбасить. Скручивать в узел. Выворачивать наизнанку. Ногти полностью входят в мою кожу, вызывая нестерпимую боль. Я пытаюсь вырваться, но чувствую себя молодым волком, угодившим в капкан.

Оголовье кровати долбиться в стену. Тумбочка, заходив ходуном, скидывает на пол блюдце с таблетками. Стакан разлетается по полу сотней мелких осколков.

Дверь в комнату открывается. Под тапочками тяжеленной женщины хрустит стекло, фольгированные упаковки брызжут в воздух белыми облачками раздавленных в порошок таблеток.

Встав возле кровати, женщина вопит:

— Ничего не делайте, пожалуйста!

— Помогите ей, вызовите скорую!

Глядя на мой зад сквозь огромные очки, она вопит:

— Продолжайте на ней лежать!

— Мне больно! — кричу я.

— Потерпите, пожалуйста, скоро всё закончится.

— У неё приступ! Дайте ей таблетки!

Женщина в чёрных лосинах, поставив руки на пояс, вопит:

— Ничего не надо ей давать! Терпите!

Вечером того же дня я купил себе огромный телевизор и плойку с новой батлой. Всю ночь я пил и играл.

Играл и пил, пытаясь заболеть деменцией и забыть прошлый день, даже не смотря на то, что я смог затрахать женщину до смерти.

Ал смотрит на меня. Выпучил глаза и смотрит, внимательно слушая. Не упуская не единого слова хлопает глазами и медленно раскрывает рот. А потом спрашивает:

— Что⁈

Вот это я дал гари! Как бы я не хотел, как бы меня изнутри не сжигала жажда, но с бухлишком придётся притормозить, иначе план пойдёт по пизде.

Еще чуть-чуть. Самую малость.

Последний глоток.

Последний…

Прошу Ала достать вторую бутылку…

Вечер стремительно набирал обороты.

С улицы, сквозь разбитое стекло на кухню вливался прохладный воздух и стрекот цикад.

Чуть не спалив полдома, я сумел поджечь свечи, найденные в комоде. Окутанный мягким светом колышущихся огоньков, Ал сидит за столом и жрёт. Его пальцы блестят от куриного жира. Блестят как дорогущие алмазы в свете софитов. Он хватается за куриную ногу, отрывает её от тела, и откусывает смачный кусок. Поймав мой взгляд, он зачёсывает густую чёрную чёлку, и вся его причёска, все его зализанные назад волосы блестят, словно он посетил дорогущий барбершоп, где его подстригли на «отъебись», но модельного воска не пожалели.

Ночь обещает быть волшебной.

— Доставай вторую бутылку, — говорю я.

Он выдвигает ведро из-под стола. Вода успела нагреться до комнатной температуры, но глиняная бутылка сохранила пивчело холодным. Огромное ей за это спасибо!

Бутылка быстро летит на стол. Откупоривается. Мы уже прихмелели, но что поделать? Пока сидим, не падаем. Держимся. Содержимое желудков тоже держится, наружу не лезет. Картинку перед глазами еле заметно штормит, но разливать пивасик по глиняным кружкам не мешает. Чутка ливанул на стол — ничего страшного. Залил пол — высохнет.

Всё, так больше не может продолжаться! Вырываю из жирных рук Ала бутыль, и разливаю сам. Наполняю две кружки. Поднимаю свою над столом и говорю:

— Давай выпьем за знакомство! До дна!

Губы Ала жадно присасываются к кружке. Кадык как заведённый бегает взад-вперёд. Я, тем временем, сделал маленький глоток и поставил кружку на место. Нажираться мне не стоит. Хочется, но нельзя, бля.

Ал, осушив кружку, ставит её на стол. Вежливо отрыгивает, успев в последний момент закрыть рот ладонью. Какой воспитанный мальчик. Ладно, пришло время магии. Кондиция достигнута, теперь понадеемся на женские чары. Надеюсь, я ими обладаю, не смотря на мой причесон, разбитую губу и фингал под глазом. Зубы-то все на месте!

Подсев к нему поближе, я уставился на него. Пробежался глазами по лицу. Запустил пальцы в его жирные волосы и убрал чёлку на бок. Мужчина заметно отреагировал. От такого приёма мало кто устоит, лишь педик подзаборный. Ловлю его взгляд. Смотрю. Смотрю и улыбаюсь.

Поначалу Ал жёстко тормозит. Скукоживается весь. Но когда я кладу ладонь ему на колено и веду пальцы к паху, он набирается смелости. Вытягивает спину. Пытается заглянуть мне в глаза, но его глаза непослушно прыгают по моему лицу как блохи по собаке. Он еле заметно отрыгивает, надув щёки, а губы сжав со всей силой. Крутит головой.

Успокойся, всё хорошо, тебе не мерещится. Нет времени церемониться, охать и ахать. Пора приступать к делу.

Я встаю перед ним во весь рост. Расстёгиваю крохотные пуговички на груди платья. Ал следит за моими пальцами. Смотрит молча, боясь меня спугнуть. Закончив, я вынимаю руки из рукавов и опускаю верх платья до пояса. Повязку пока не снимаю, держу момент.

Паренёк явно напрягся. Покраснел. Опустил глаза и начал рассматривать половые доски. Во всяком случае, он хотел, чтобы я в это поверил. То, что он смотрел на меня иcподлобья, я заметил сразу. Рассматривал мой живот с синяком от ботинка, взглянул на повязку, опоясывающую мою грудь. Я потянул руку к его голове, хочу взять за подбородок и приподнять голову. Я хочу, чтобы он смотрел на меня. Мысленно пожирал меня, представляя обнажённой! Наслаждался блеском моей кожи. Но когда мои пальцы уже в сантиметре от его подбородка, он уворачивается. Берет меня за руку и притягивает к себе. Ну, наконец-то! Я уже обрадовался, но, не тут то было…

— Откуда у тебя такая рана? — спрашивает он, уставившись на моё плечо.

Он встаёт со стула. Тянет мою ладонь на себя, выпрямляя мою руку. Его тёплый палец рисует круг вокруг пореза от меча Амбала, оставляя овал блестящего жира.

— Это? Пустяк, — отвечаю я. — Упала с лошади.

— Ты умеешь ездить верхом на лошади?

— Умею. И не только на лошади.

Надеюсь, он понял намёк.

Я сжимаю его ладонь. Поворачиваюсь в сторону своей комнаты и делаю шаг, утягивая за собой неуверенного в себе мужчину. Сейчас будет самое интересное. Начинку тортика он, конечно же, не получит, но слизать сливки я ему дам.

Как собачонка, он покорно семенит за мной.

— Свечку возьми, — говорю ему, увидев перед собой стену тьмы.

Босыми ногами он влезает в разлитое по полу пиво, берёт со стола свечку и спрашивает:

— Куда мы идём?

Ну что еще за тупые вопросы!

— Сюрприз, — подмигиваю ему.

— А мы твою тётю не разбудим?

— О, за это можешь не переживать, она спит как убитая.

Он сжимает губы, скрывая улыбку. Кивает головой. Явно расслабился. Это хорошо.

Оставляя на полу липкие следы босых ног, мы двинули к намеченной цели.

Зайдя в комнату, я сразу же впиваюсь ему в губы. Он тормозит, но когда я засовываю язык ему в рот, он словно просыпается после глубокого сна. Начинает водить своим языком мне по дёснам, по зубам. Обвивает мой язык, смазывая его горячей слюной со вкусом тёплого пива. Я поймал себя на мысли, что не целовался ни с кем уже больше года. Уже больше года мои губы не касались женских губ с чувством. Не обменивались слюной по обоюдному согласию. Всё, что брали мои губы — чайные кружки, пластиковые стаканчики, горлышки холодных пивных бутылок и 5500 фильтров дешёвых сигарет.

Вот и вся моя романтика.

Вот и все мои чувства.

Но сейчас другое. Сейчас я испытываю неподдельное возбуждение. Удовольствие.

Мужская ладонь ложится мне на талию, и я чувствую, как тёплый куриный жир отпечатывается на моей коже. Хорошо. Разгоняемся! Медленно, в таком деле торопиться нельзя. Углубляемся в комнату. Ал ставит свечку на комод, примостившийся возле кровати. Освободившаяся рука быстро находит мою талию. Мы уже на середине комнаты. Стоим возле кровати, окутанные порывом страсти. Страсти такой силы, что у меня между ног всё намокло. Набухли соски. Мурашки бегают по коже, словно ветер по водной глади.

А что творится в штанах у моего приятеля?

Запускаю ладонь ему в штаны. О-ба-на! Тут и нечего было сомневаться. Дрын на голове! Быстро набухает, становясь горячее с каждой секундой. Я пару раз его дёрнул, и мужчина заметно дёрнулся в ответ. Чуть застонал, уткнувшись мне в шею. Весь центр его нервной системе находился у меня в ладони. Вся его мужественность, все его чувства и эмоции были под моим управлением.

Рычаг.

Руль.

Удочка.

Рыбка поймана.

Я вытаскиваю руку. Ал только успел прикусить мою кожу на шее, как тут же выпустил её. Отвёл голову и уставился на меня с таким обломом, как будто я уже сказала ему: нет! Ну а что ты хотел? Может еще в рот его взять? Ну, простите, сегодня я не готова!

Я скидываю его руки с талии, медленно, стараясь быть нежной. Отхожу к кровати. Снимаю платье. Развязываю повязку, заменяющую мне лифчик. Обнажаю крохотные груди, похожие на два укуса комара.

Ал жадно облизывает губы. Сканирует меня, водя свои глаза вверх-вниз.

Вниз-вверх. И так по кругу, пока я не подзываю его к себе пальцем. На ходу он снимает рубашку. Встав возле меня, снимает штаны. Сняв свои трусы, он снимает с меня мои. Затем обнимает, и жадно хватается за мою задницу. Хочет меня поцеловать, но я кладу ему палец на губы и тихо произношу:

— У меня будет к тебе просьба.

Сквозь мой указательный палец он шепчет:

— Всё что попросишь.

Конечно. По-другому уже быть и не может.

— Привяжи меня к кровати, — прошу я.

Голубые глаза, смотревшие на меня сквозь полупрозрачный целлофан алкоголя, полезли наружу. Он замер. Даже отстранился, отойдя от меня на шаг. Но его член продолжал стоять башней, подёргиваясь он наплывов горячей крови.

Я понимаю, что он ничего не понял, а если и понял, то всё неправильно. Хотя, как можно по-другому понять мою просьбу? Придётся всё объяснять.

Достаю из-под подушки веревку, порезанную на четыре части. Первую часть привязываю к запястью, туго, кожу больно сжимает, но я должна быть уверенной, что не смогу вырваться. Затем привязываю вторую верёвку к другой руке. Привязываю верёвки к щиколоткам. Закончив, расставляю ноги на ширине плеч, а руки вскидываю в стороны.

И вот, в мерцающем свете свечи, я стою у кровати, а от моих рук к полу тянутся две верёвки. От моих ног две верёвки тянутся к Алу, словно две змеи быстро приближаются к сонному зверьку.

Я говорю Алу:

— Привяжи меня.

Я говорю:

— Привяжи меня к кровати.

Он открывает рот, разводит руки, не понимая, что происходит. Он словно испугался меня.

Ложусь на кровать. Погружаюсь в чистое бельё, вытягиваю руки и ноги. Вытягиваюсь как «Витрувианский человек».

Паренёк напрягся основательно, до конца не понимая, на что подписался. Начиналось всё как обычно, всё как всегда, но вот сейчас, в эту минуту, когда уже было всё наготове, наступает облом. Одно дело — когда тебя силой привязывают к кровати. Но у нас тут совсем другой расклад.

Я смотрю на Ала, и снова прошу:

— Привяжи меня к кровати, я обещаю, тебе понравится.

Вначале он ведёт себя, как будто глухой. Смотрит на меня, продолжая стоять как вкопанный. Но вид моего обнажённого тела, моя улыбка, мои сверкающие глаза в свете свечи пробуждают в нём уверенность. Решившись, он, всё же, переступает преграду сомнений. Подходит к кровати, не отрывая от меня глаз. Я уж не знаю, что он там себе навоображал за эти пару секунд, но на его розовой головке заблестела смазка, стремительно набухая густой каплей. Капля растёт на глазах. Увеличивается. И срывается на пол, растянувшись тонкой блестящей леской.

Ну же, не стесняйся! Будь я на твоём месте, уже скакал бы во всю, потея как в сауне.

— И как тебя привязать? — спрашивает Ал таким серьёзным, готовым соблазнить любую цыпу, тоном.

— К кровати.

Сам привязываю свои ноги к спинке кровати. Ложусь и протягиваю руки к оголовью кровати, похожей на деревянный забор из штакетника. Ал привязывает меня, но как-то халтурно, словно ребёнок впервые шнурует шнурки. Если я пару раз дёрну со всей силой — верёвка распутается.

— Привяжи крепко, на узел, чтобы я не смогла вырваться.

— Зачем?

— Для меня это важно. Мне так спокойнее. Понимаешь?

Согласно кивнув, он развязывает узлы, и уже со второго раза завязывает как надо — надёжно и туго. Я дёрнулся всем телом, изогнулся, сжался, насколько позволила длина веревок, чем напугал Ала. Но это была проверка. Я был привязан как надо. Надёжно.

— Поцелуй меня, — прошу я, вытянув губы трубочкой.

После моей простецкой просьбы, всё пошло не по плану.

Ал забирается на кровать. Пристраиваться между моих ног, мнёт коленями бельё, прямо как кот в лотке.

— Поцелуй меня! — снова прошу.

Он плюёт на головку члена. Растирает слюну, тщательно, чтобы не осталось сухих мест. И погружает свои два пальца прямо в меня. Прямо между ног моих ног. Даже не спросив разрешения!

Ох… как приятно… да что, мать вашу, со мной происходит! О, да! Как же хорошо, продолжай…

Я застонал. Стиснул губы и продолжил стонать от удовольствия.

Набухший член смотрит на меня словно дуло пистолета. Вытащив из меня пальцы, он снова смазывает свой болт. Левой рукой упирается в кровать возле моей груди, а второй пробует войти в меня. Даже не спросив разрешения!

Мне это не нужно! План совсем другой! Я на это не подписывался!

— Поцелуй меня! Пожалуйста! — уже выкрикиваю я. — Мне это важно!

Волнение накатило жаркой волной. Свожу ноги, пытаясь хоть как-то притормозить несущийся в мой туннель паровоз.

Сработало!

Ал замер. По его искривившемся бровям и отвисшей челюсти легко можно было увидеть, как в его голове идёт глубокая перезагрузка мыслей. Улыбнувшись, он выпускает своего зверя, ставит правую руку возле моей груди, и жёсткий матрац прогибается под нашим весом. Он так нежно смотрит на меня. Изучает каждую складку, каждый волосок. Вдыхает мой аромат. А затем наклоняется, и тянется к моим губам, водя своим дрыном мне по животу.

Ближе…

Ближе!

Отлично!

Он жадно впивается в мои губы. Наши языки переплетаются. Я отрываю голову от подушки и ещё страстней засасываю его, раскрыв рот целиком.

Время пришло.

Вот и мой выход.

Сжимаясь и разжимаясь как пружина, я пополз через все кишки прямиком в желудок. Раздвигая горячие фекалии, я полз, оставляя за собой влажный след. Поворот налево. Поворот направо. Когда я уже сбился со счёта, моё тело куснула поджелудочная кислота. Совсем не больно. Я был готов, окутав своё скользкое тело молофьей. Ползу мимо разбухших от бухла хлебных мякишей. Пробираюсь сквозь пережёванные куски куриного мяса. И хорошо, что моё тело (тело Инги) продолжающее страстно целоваться с молодым человеком, находится в горизонтальной плоскости. Я без труда добираюсь до глотки. Темно, как в жопе, но я знаю дорогу. В любом состоянии пройду по ней, не заблудившись. Вот и язык. Перемазываюсь тёплой слюной, скольжу вперёд, касаясь дёсен и зубов. Вот и мужской язык — он чуть шершавее и толще. Я словно макаронина, которую всосали с обеих сторон два любящих человека. Главное — чтобы не перекусили пополам! Хотя, пофиг, живём один раз!

Я почувствовал, как Ал попытался отвести голову в сторону, но я продолжаю удерживать его в поцелуе, ровно на столько, на сколько хватает длины шеи Инги. И хватает её с достатком.

Когда мужчина отрывается от моих губ, я уже на базе. Мой хвостик пощекотал верхнее нёбо Ала, оставив полоску молофьи, и пропал из вида, погрузившись в темноту глотки. Вокруг меня всё сжалось. Мужик быстро отпрянул от Инги, выскочил из кровати. Согнувшись, начал кашлять. Вставил два пальца в рот. Вот хитрый засранец!

Тем временем я уже в желудке, скрученным в агонии рвотных спазмов. Опасный момент. Может на раз-два рвотной массой выкинуть на берег, и буду барахтаться на полу, как дельфин на берегу. Нужно действовать. Срочно!

Стрелой вонзаюсь в переваренную пищу. Трусь… Трусь о куски курицы, о хлебный мякиш. Желудочная кислота покусывает моё тело, но уже новая порция моего защитного слоя обволакивает меня целиком. Желудок снова охватывает спазм. Вокруг меня всё сжимается. Меня сдавливает. Но это мне только на руку. Я извиваюсь, ползу.

Ползу и извиваюсь, и прямиком устремляюсь к своей цели. Большая часть тела уже в кишках прогуливается как по бульвару. И вот, когда первая партия еды покидает желудок, смачно окропив пол комнаты, я уже целиком размещаюсь на новой хате. А когда я на новой хате — то пора пускаться в пляс!

Я трусь.

Снова трусь.

Трусь и трусь!

Ух, как тут тепло. Жарко и приятно. Душно и влажно. Погнали!

Охх…. Уууу… Да-да! Сука, получи по полной!

На!

На!

На!

Моё тело содрогается, выплёскивая в кишки горячую молофью. Вязкую, как клей ПВА. Маслянистую и густую. Смердящую белком.

Когда наши тела, то есть моё и тело Ала, прекратили конвульсировать в общем порыве, и когда моё воображение успокоилось, я прозрел. Продолжая стоять в три погибели, смотрю на пол. Там, внизу, вокруг моих мужских ступней разбрызгана рвота. Во рту горький вкус курицы. Все пальцы на руках жирные и скользкие. Голова кружиться, но стоять я могу. Я поднимаю голову. Вижу Ингу. Она лежит на кровати неподвижно, опала в бельё, словно потеряла сознание. Странно, мои предположения оказались неверными. Получается, что с верёвками можно было и не заморачиваться. Эх, кто ж знал. Век живи — век учись.

Подобрав одежду с пола, одеваюсь. Ощущаю усталость такой силы, что чуть с ног не валюсь. Нужно прилечь на пять минут, отдохнуть.

Глядя на обнажённое тело Инги, понимаю, что ничего не хочу. Да и между ног мой дружок давно уже приуныл, свесив нос. Накрываю Ингу одеялом. Мало ли еще простынет. Завтра постараюсь быстро управиться. Схожу на разведку, составлю план, прикину: что и как, раздобуду ключи и ночью смело пойду на дело, вернувшись в тело Инги. Как два пальца обоссать. Ведь я теперь — троянский конь.

Допив бухлишко, я разместился на полу, рядом с кроватью Инги. Еще не дай бог проснётся и как начнёт вопить во всю глотку, а я, словно спаситель, приду ей на помощь.

Спа-а-а-ать.

Впереди у меня волшебная ночь.

Глаза быстро слиплись, утащив меня в буйный мир грёз.

Всю ночь провалялся на заблёванном полу как убитый.

А утром вскочил, словно мои ноги жадно пожирало пламя огня. И проснулся я не от яркого солнца, не от крика петуха, не от ебучей духоты, вызывавшей у меня адский сушняк. Нет! Всё случилось так, как я и думал, бля. Женский крик уебал меня по голове сильнее бейсбольной биты. Проспавшись, и открыв глаза, Инга первым делам принялась вопить во всю глотку и дёргаться из стороны сторону, словно её облили кипятком. Кровать заходила ходуном. Деревянные ножки застучали по полу как стальные молотки. Одеяло слетело на пол, обнажив женское тело, окроплённое тысячами капелек пота.

Я быстро вскочил на ноги. Накинул одеяло обратно, стараясь не смотреть на неё, как на объект вожделения; чего я там не видел. Присел рядом. Кровать истошно скрипнула. Молочная кожа Инги в местах соприкосновения с верёвками покраснела. Появились кровоточащие ссадины.

— Инга, успокойся! — говорю я, спокойно, по-дружески.

Сработало. Она замолчала. И уставилась на меня, выпучив глаза.

— Всё хорошо…

Только я выдохнул, как она вновь заорала, да еще сильнее, еще пронзительнее. Возьми она ноту выше — и все стёкла лопнули бы вдребезги, засыпав мелкими осколками весь пол. Наглухо ебанутая баба. Сказал же, что всё хорошо. Истеричка!

Я беру одеяло, оттягиваю уголок и запихиваю его Инге в рот. Я говорю ей:

— Я друг!

Видно, что ей похер. Мотает головой. Выплёвывает уголок одеяла, успевший пропитаться её слюнями, и снова начинает орать. В шкафу нахожу платок. Схватив женский подбородок, фиксирую его, прижимаю к груди. Вставляю платок в раскрытую пасть и указательным пальцем трамбую. Плотно! Хрен выплюнешь, сучка! Дрянь, чуть палец не откусила!

Стало гораздо тише, несмотря на то, что она продолжала вопить. Звучание её глухого мычания напоминало крик, пропущенный сквозь подушку, когда этой подушкой усердно душат очередного засранца. Справедливости ради — держалась она молодцом. Не рыдала, не просила с жалостливым видом беззащитной овечки, чтобы её отпустили, не звала мамочку на помощь, как они любят это делать. Не обоссалась. Раздувала ноздри, смотря на меня с таким презрением, что мне стало не по себе. Освободи её сейчас — и пиздюлей таких огребу, что мама не горюй!

— Я принесу воды.

Она может корчить из себя кого угодно, эта буйная пизда может хоть строить из себя мать Терезу, но я прекрасно знаю, что сушняк у неё такой, что пустыня Гоби покажется самым влажным местом на земле.

Прилипая к липкому полу ступнями, сходил на кухню, набрал воды. Вернулся. Присел на кровать. Увидев в моих руках кружку, Инга замерла. Глаза жадно уставились на мои ладони.

— Хочешь пить?

Она кивнула головой.

— Хорошо. Я сейчас вытащу платок, а ты будь умницей, и не станешь будить соседей по пустяку. Договорились?

Она кивает головой.

Как только я вытащил платок, эта сука, эта истеричка принялась снова орать.

— Заткнись! Пожалуйста, заткнись!

Она не унималась. Я не выдержал и плеснул воды ей в рожу.

— Успокойся!

Охнув от удивления, Инга зажмурилась. Тёплые капли смешивались с каплями пота и быстро стекали с её лба ей в глаза, обогнув нос, затекали в раскрытый рот, улетали через щёки прямиком на подушку и быстро впитывались в ткань, оставляя после себя серые пятна.

— Пить будешь? — спросил я, поднеся кружку к её губам.

Неблагодарная сучка отвернулась к стене. Резко, чуть не выбив своей щекой кружку из моих рук.

— Я не причиню тебе вреда. Инга, послушай…

Я даже не успел моргнуть, как она снова смотрела на меня. Пялилась, испепеляя меня своими грозными глазёнками как двумя мощными лазерами, пытаясь превратить меня в пыль. Злая девчонка. С трудом переборов желание еще разок облить её покрасневшее от гнева лицо, я говорю:

— Инга, я — друг! — и тычу себя пальцем в грудь. — Я ищу Роже. Помнишь? Её забрали кровокожи.

Женские глаза успокоились. Животный оскал начал выпрямляться, приобретая человеческие черты молодой девушки. Ну вот, другое дело. Включай мозги! Никто не желает тебя зла. А на верёвки не обращай внимания, они, исключительно, для твоей безопасности. Жалко, что такой аргумент практически никогда не срабатывает.

— Помнишь Роже? — спрашиваю я.

Она кивнула головой.

Я выдохнул. Но прошлая ночка дала о себе знать и я смачно отрыгнул. Завоняло курицей и скисшим бухлом. Стало как-то противно. Мне хотелось вывернуть себя наизнанку и металлическим скребком отскоблить весь гнилой налёт прошлой ночи. Выдавить весь алкоголь через поры, как гной из прыща.

Я протягиваю кружку к женским губам. Губы раскрываются, но не сразу. Инга поломалась, как принято любой добропорядочной девушке, но когда запретный плод трётся о тебя, вызывая желание унять внутренний зуд человеческих потребностей, ты уже никуда не денешься. Ты раб своих желаний, которым, рано или поздно, кинешься в ноги.

Инга приподняла голову и разомкнула сухие губы. Осушила стакан. Облизав губы, она явно расслабилась. Голова упала обратно на подушку.

— Я сейчас уйду, — говорю я, — а когда вернусь — развяжу тебя. Я быстро. Одна нога здесь, другая там. Хорошо?

Конечно же, я напиздил с три короба этой наивной девчонке, но что поделать. Пусть тешится надеждой, другого выхода у неё нет.

Не обронив ни слова, она кивнула головой. Подозрительно. Явно что-то задумала. Коза!

Я проверил верёвки; узлы завязаны на совесть. Без посторонней помощи не развязать. Отчасти мне было её жалко. Не пойми где проснулась, в чужой кровати, да еще рядом сидит незнакомый мужик. Тут любой трухнёт. Но я старался быть максимально доброжелательным, заботливым. Пытаюсь сгладить острые углы. Думаю, у меня получилось. Для закрепления результата, еще раз иду на кухню, набираю воды и напаиваю Ингу. И мне спокойнее, и девка от жажды не помрёт. А если обоссытся — подмоется, ничего страшного.

Когда она заканчивает пить, я хватаю её за подбородок и затыкаю рот платком. На всякий случай. Выхожу из комнаты. Закрываю дверь. Пока щель уменьшается, становясь крохотной, я наблюдаю, как она, привязанная к кровати и накрытая одеялом, начинает извиваться, биться в агонии, выгибаться, мычать сквозь платок, как пациент психдиспансера, не получивший вовремя дозу успокоительного. На секунду я подумал о соседях, о разыгравшемся у них волнении и заботе проверить соседку, но закрыв дверь, пришло успокоение. Тишина. Как бы сильно она не скакала на кровати — ни звука наружу не просочилось. Но, моё спокойствие было скоротечным.

Не успел я натянуть сандалии на свои липкие ступни, как слышу:

— Потерпи, сейчас мы тебя развяжем.

Голоса доносились из-за двери. Той самой, за которой сейчас Инга ворочалась на кровати. Сказать, что я удивился — ничего не сказать. Я, простыми словами, охуел! Просто впал в ступор. У меня резко всё упало, кровь отхлынула от головы, устремившись к ступням. Кто? Кто там, мать его, решил еще выпустить мою Ингу⁈

Сейчас я кому-то всыплю с такой силой, что придётся обмякшее тело укладывать рядом с хозяйкой дома, погребённой под скисшими овощами.

Распахиваю дверь с ноги. Влетаю в комнату. И что я вижу!

Красы!

Одна серая морда вынимает платок изо рта Инга, а другая, тем временем, сидит на вытянутой руке и пытается перегрызть тугой узел верёвки своими длинными зубами.

Лицо Инги выражало недоумение. Увидев меня, так вообще стало выглядеть еще хуже, чем когда она очнулась. Полное разочарование.

— Вы что творите? — кричу я.

Подлетаю к кровати и смахиваю крыс на пол.

— Вы вообще на чьей стороне… — кричу я на крыс.

Минуту…

Секундочку…

Какого…

В этот самый момент, в ту самую секунду, когда я глянул на упавших с грохотом крыс, у меня в голове словно поезд вырвался из туннеля, с рёвом, с паром, вырывающимся густым облаком из огромной трубы, слепя меня ярким светом огромных прожекторов. Теперь пришло моё время охренеть от увиденного, и замереть истуканом. Я открыл рот, опустил глаза, но так ничего и не произнёс. Что тут скажешь?

Подняв головы, крысу уставились на меня. Пошевелили усами, и, раскрыв рты, произнесли:

— Ты нас слышишь?

Очуметь!

— Я вас слышу?

Я смотрю на Ингу. Спрашиваю её:

— Инга, ты их слышишь?

Девчонка растеряно качает головой. Точно не врёт, по глазам вижу. Она сама в ахуе от происходящего. Любопытно! Получается, что Ал тоже обладает этой способностью. Ну, хорошо. Хорошо!

Вдох…

Выдох…

Теперь осталось объясниться с крысками, и идти на дело.

— Крыски, — говорю я, заглядывая в их крохотные чёрные глазки, — это я! Ну… как сказать…

— Кто ты?

Я присаживаюсь на колено. Наклоняюсь. Шепчу им в крохотные волосатые ушки, как бы по мудцки это не выглядело.

— Короче, это я вам помог сбежать из барака. Это у меня с вами договор. Понимаете?

Мне не поверили. Крыски обернулись в сторону Инги, и попросили её дать объяснения сложившейся ситуации. Но, как и предполагалось, ответа они не получили. Никакого.

— Не слышит она вас. Не знаю, как это объяснить. Но это факт.

Пара крысиных глазок, похожих на крохотный бисер, впились в меня, требуя немедленного разъяснения.

— Я не могу объяснить, как так получилось. Но хочу спросить: мы идём в «Швею»? Как вы можете видеть, теперь для меня… для нас это не составит труда.

Переглянувшись, крыски сказали:

— Так ты это имел, когда затирал нам про свой «план»?

— Да.

— Но как… как ты стал… мужчиной?

— Долго рассказывать. Быстрее сходить на разведку, вернуться, и вернуть всё как было. Кстати, теперь даже будет всё проще. Зачем нам разведка? С вами мы окунемся в самую гущу! Порешаем всё на месте! Идёт?

— Идёт.

Встав с колена, я ненароком взглянул на Ингу. Мне действительно стало её жалко. Она смотрела на меня как маленькая девочка, уронившая мороженое в грязную лужу. Как голодный щенок, учуявший в моих руках горячую шаурму. Как замёрзший бродяга, увидевший в моём пластиковом пакете бутылку вискаря. Всех жалко, но всем не помочь. Потерпите, всё закончится, рано или поздно. Я подхожу к Инге. Сажусь рядом. Моя ладонь, теперь уже мужская, покрытая бледными мозолями, шершавая, с синяком под ногтем на указательном пальце, нежно поглаживает женские волосы. Отирает пот со лба. И запихивает платок обратно в рот.

На дело собрались быстро. Меч оставил под кроватью, незачем бродить по улицам с такой елдой. Надел свежую рубашку, а старой отёр тело от пота и грязи. Накинул сандалии, штаны. Крыски разместились в привычном для месте — за пазухой, приятно щекоча меня своей шёрсткой.

Ну что, погнали!

Выхожу на улицу. Оглядываюсь. Необходимо быть уверенным в то, что Инга своими воплями не привлекла внимания соседей. Всё чисто. Ни одна ставня не скрипнула, ни единая дверь не хлопнула при моём появлении на пороге дома. Можно двигать.

Шум просыпающейся деревни быстро нарастал с каждой секундой. Крик петуха разносился на всю улицу, долетев до меня от самого забора. Окружающий воздух гудел похлеще моей головы, но прохладный ветерок быстро сгладил нарастающий порыв опорожнить взбунтовавшийся желудок.

Пойду напрямик. Еще не хватало мне, чтобы смрад подзаборной жизни спровоцировал мой организм на все различные курьёзы. Хватит с меня. Хочу почувствовать себя белым человек, не бегущим от правосудия, или от тяжёлой жизни. Сегодня всё по кайфу. Погодка — заебись! Повезёт, если не пророню ни единой капли пота.

Трачу на дорогу минут десять. Прохожу вдоль высокого забора «Швеи». Дохожу до угла, и тут меня накрывает. Всё происходящее напоминает какой-то шпионский фильм. Круто, конечно! Но только я не актёр, да и не супершпион. И на что подписался — даже не представляю. Однозначно только одно — заднюю давать поздно, слишком далеко зашёл.

Выглянув из-за угла, вижу всё тех же двух охранников. Две откормленные громилы, эти две коричневые какахи так и продолжают прохлаждаться в тени козырька. Сердце заколотилось как задняя лапа собаки во сне.

Вдох-выдох. Всё будет хорошо. Но меч надо было взять, бля.

— Крыски, в чём заключается моя миссия?

— Сейчас — это попасть внутрь.

— Ну, допустим, я попал. Что дальше?

— Мы не знаем…

— Что⁈

— Мы ни разу там не были!

Ну что тут сказать…

— Пиздец!

Желание вернуться домой и взять меч многократно возросло. Взлетело до небес. Я уж было отчаялся, но тут меня неожиданно взбодрили, вяло, но хоть так.

— Поверь, — говорят крыски, — когда мы окажемся внутри, мы всё разузнаем. Ты только впусти нас. Ты пойдёшь заниматься своими делами, мы — своими.

— То есть, мне придётся работать?

— Да.

— С похмелья?

— Да.

— С раскалывающейся головой?

— Да.

Непостижимо. И зачем я на это подписался⁈ Чем я думал… А, да… тем самым местом и думал. Хорошо, взялся делать — делай, нехуй увиливать от мозолистых дел.

Чешу к воротам, медленно, уставившись на хмурые лица охранников. За пару метров тот, что с лицом морской свинки, тот, кого я быстро поставил на место, завидев меня сразу же заулыбался. Вышел из тени.

— Алеш, — затянул он, — опять выливал горшки за всей семьёй? — Чистых вещей не смог отыскать? Нет? А что у соседей не попросил? — и ржут в две ряхи. Кожаные доспехи шуршат при каждом подскоке увесистых брюх.

Отлично, мой местный авторитет где-то на уровне грязных ботинок этих двух потных вахтёров. Попробуем исправить недоразумение.

— Нет, — кидаю я в ответ, — развлекался с подружкой всю ночь.

— Ого! Так у тебя подружка есть?

— В отличие от тебя — есть.

Охранник нахмурился еще сильнее, превратив загорелый лоб в сморщенный кусок кожи, как будто тот пробыл в воде больше часа. Кожаный доспех заскрипел, как дверца бабушкиного шкафа. Я сделал шаг в сторону калитки, но тучное тело заслонило проход.

— Не завидуй, — продолжаю я напирать, — дай пройти.

— Я тебе не верю! Ты… и с подружкой⁈

Он начал наигранно посмеиваться, поглядывая на своего дружка.

— Да ты даже сисек не видел, лишь мамкину тискал и всё!

— Видел.

— У кого спросить, чтобы подтвердили?

— У своей мамки спроси.

Второй охранник хихикнул, как пёрднул.

— Ну, знаешь!

Мужик попёр на меня. Покраснел, надулся. Но подойдя вплотную, и обдав меня запахом лука и гнили, всего лишь выдавил:

— Ты что-то дерзкий сегодня!

— Я опаздываю.

Обстановка быстро разрядилась. Охранник растянулся в дружеской улыбке, положил мне свою граблю на плечо и снова рассмеялся, повторив мои слова с сарказмом: у своей мамки спроси.

— Сиська моей мамы, Алеш, раздавила бы тебя как сандалена таракана, выдавив всё говно наружу. Ладно, что стоишь, проходи.

Надо будет наведаться к его мамаше, поглядеть воочию на необъятные исполины, может, и не раздавит.

Охранник уходит в тень, открывая проход к калитке. Отлично! Путь свободен. И пиздюлей не получил.

Захожу. Пройдя по тропинке, я оказался у подножья невысокой лестнице, взобравшись по которой, я очутился возле огромных дверей. Взявшись за ручку, открыл. Прохладный сквозняк приятно обдул моё тело. Звуки работающих на полную катушку механизмов сразу наполнили уши. Зайдя внутрь, я оказался в просторном коридоре тянущимся вперёд метров на двадцать. Высокие потолки, на полу во всю длину расстелен серый ковёр. Здесь приятно пахло; смесь цветов и дорогих тканей. И было прохладно. Вот реально, словно где-то на всю мощь пыхтел кондиционер, охлаждая всё здание до комфортной температуры. Ну что сказать, есть и свои плюсы, главное, чтобы они не перекрылись огромными минусами тяжкого труда.

— Мы на разведку, — сказали мне крыски.

Спустившись по моим штанам, две серые крысы прижались к стене и побежали в конец коридора, прячась в распушённом ворсе ковра.

— Хорошо, буду вас ждать с нетерпением.

— Ага, жди. Займись работой!

Осталось только определиться — куда идти и что делать. Закрываю глаза. Обращаюсь к памяти.

Ага… хорошо… А вот это не очень хорошо… Ладно, на это вообще похуй, я не собираюсь гнуть спину здесь всю жизнь… ага, перекантоваться пару часов — и гуляй рука, балдей пиписька!

Уверенно шлёпаю по коридору. Мимо мелькают рабочие кабинеты, где люди уже вовсю потеют, набивая на руках трудовые мозоли. Завывают механические швейные машинки. Каждую секунду стальная игла пропускает сквозь ткань нить, сшивая между собой два куска. Множество огромных бобин с нитками различных цветов тянутся паутиной через весь кабинет к огромным колёсам прялок, приводимых в движение нажатием ступни на деревянную педаль под столом.

Женщины, мужчины — работают все на равных. А я на станке не работаю, скорее всего, слишком тупой для такой сложной работы. Мне в конец коридора. Там моё место. Там моя судьба. Там, в маленькой комнате с крохотным оконцем, сидя на стуле за огромным столом, я размениваю свою молодость на сытое существование среди таких же загубленных душ.

Без идей.

Без фантазий.

Но с иллюзиями прекрасного будущего, которое рано или поздно настанет. Оно точно настанет. Так все говорят. Все обещают.

Вот я и на работе. Приплыли.

Прогулочным шагом я топал к своему рабочему месту. Не торопясь, без лишних напрягов. Грязная подошва сандалий утопала в мягком ворсе ковра, а прохладный сквознячок безжалостно атаковал меня каждый раз, когда я проходил мимо рабочих кабинетов, которых здесь было ну просто не сосчитать.

Я шёл себе и шёл, слушая доносившуюся до меня болтовню коллег; их споры, их проблемы, нудные истории об их неподъёмной жизни. Всё как всегда. Везде одно и то же! Вот хоть прямо сейчас возьми и переместись в каменные век или в ледниковый период — найдётся же и там индивид, который первым делом начнёт тебе напевать, со слезами на глазах, о своей никчёмной жизни!

Коридор заканчивался тяжёлой деревянной дверью, за которой крутая лестница уводит нас в подвал. Я это знаю, потому что это знает Ал. И вот возле этой двери, справа, находится мой кабинет. Моё рабочее место, бля. Мысленно я уже прохожу последние метры, захожу внутрь, но не тут то было. Из соседнего кабинета, вместе с рабочим гулом выплывает в коридор мужчина. Он перекрывает мне проход, приняв позу огромной звезды: ноги на ширине плеч, ладони на поясе. Я вначале даже не вкурил кто это, а потом как до меня дошло! И как вы думаете, кто этот мужичок за полтинник?

Ага.

Эдгарс. Тот милый дедуля, согласившийся меня сопроводить до деревни. А тогда он казался таким добропорядочным и эксцентричным. Иногда даже заботливым. Денег дал. А что сейчас?

А сейчас на нём зелёные брюки, белая рубашка и винтажная двубортная жилетка зелёного цвета. Седые волосы, аккуратно зачёсанные назад, лоснились в прямоугольнике дневного света, бьющего Эдгарса в его сутулый профиль из дверного проёма. Тот еще модник.

Старый пердун саркастично желает мне доброго утра и сразу же принимается отчитываться за опоздание. Отчитывает в коридоре, громко, чтобы всем было слышно. Говорит так, что всё моё внимание сосредотачивается на его зубах, щёлкающих при каждом слове. И при каждом новом слове коридор становится всё уже и уже, тесно прижимая стены к рукам старика. Голова пошла кругом, словно покатался на карусели.

Снова эти унижения.

Если он продолжит надо мной измываться, я заблюю не только этот шикарный ковёр, но и его блестящие туфли.

Ничего не меняется!

Сколько раз нужно умереть, чтобы этот мир поменялся⁈

Старик разошёлся не на шутку. Его слюна летит мне в лицо, впитывается в рубашку. Если он продолжит в том же духе, сердечко у него точно прихватит. Потом живи всю жизнь с мыслью, что твоё опоздание заставило человека окраситься в болезненно красный, начать задыхаться, и упасть на пол, лицом в грязный ковёр. Только не сегодня, когда до выполнения моей миссии рукой подать. За всю свою рабочую практику я усвоил один урок — или говори то, что ласкает слух твоего босса, или ебашь!

Я обещаю дедуле, что этого больше не повториться. Заведу будильник. Поставлю петуха возле кровати. Буду выпивать по литру воды перед сном, чтобы желание поссать вырывало меня из сна и гнало на работу. Он слабо понимает, о чём я ему верещу. Но, наградив меня еще разок испепеляющим взглядом, он успокаивается. Дряблое лицо разглаживается, краснота сменяется естественным желтоватым оттенком. Под густыми бровями теперь можно было разглядеть уставшие глаза.

Пронесло!

Он идёт мне на встречу, молча проходит мимо и уходит в другой конец коридора, где скрывается в одном из кабинетов. Скорее всего, пошёл поссать. Так бывает, когда сильно нервничаешь, особенно в его возрасте. Простата уже не такая упругая, последняя капля всегда в трусы.

Ну и денёк.

До моего рабочего места рукой подать. Я делаю вдох и чувствую знакомые нотки. Я сразу и не догадался, чем так воняет. Похоже было на запах мумифицированной мышки, найденной где-то на даче друзей в ящике с носками. Принюхавшись, я мысленно переместился в тот самый барак, заставленный двухъярусными койками. Запах не такой убойный, но тень его здесь присутствует. Когда я дошёл до своего кабинета и вошёл внутрь, я уже ничего не чувствовал. Человек быстро ко всему привыкает. Ненужно избегать проблем, нужно в них погружаться, с головой!

Отличная новость: я работаю один. Кабинет полностью принадлежит мне! Один стул и один стол, на котором навалены куски кожи огромной горой, напоминающую кривую башню из блинов. Не лучшее рабочее место, но доводилось видеть и хуже.

Работа у меня не пыльная; берём сверху стопки кусок кожи, тщательно зачищаем, убирая шерсть и неровности, ровно обрезаем, придавая форму прямоугольника, и по периметру пробивает отверстия: по три на каждой стороне. Из инструментов — киянка, шило, ножик и ножницы. И вот тут еще какая-то херь, это, походу дело — лекало.

Ну, что же, работа не волк, в лес не съебётся.

Снимаю висевший на стене фартук. Кожаный, весь в белых трещинах, но всё равно выглядит бодро и годно. Облачившись в эту «крайнюю плоть», сажусь за стул и двигаюсь к столу. Тянусь к стопке с кожей, но стразу же замираю. Слишком легкомысленно. К этой сушёной залупе руками то страшно прикасаться. Не дай бог бородавки или ещё какая проказа на пальцах вылезет. Надеваю перчатки, лежавшие в ящике стола. Снимаю лоскут с верхушки пирамиды.

Сходу так и не скажешь, с какого зверя стянули кожу, но на вид становится ясно, что это не самое худшее, что с ним произошло. Кожу покрывал тонкий слой струпьев, которые сразу же осыпался перхотью на мой фартук, стоило мне только дотронуться. Показались крохотные волоски, покрывающие поверхность редкими островами, как при проплешине. Покрутив кусок возле глаз, в памяти всплыли висевшие на стене барака головы зверей. Такие же складки, такой же больной цвет.

В ящике стола нахожу щётку с металлической гребёнкой. Счищаю остатки струпьев, вычищаю волоски. Тру так, что пыль стоит столбом и быстро лезет мне в нос. Мои руки всё знают. Сами тянутся в карман фартука и выуживают из него серый платок. Повязав платок на лицо, продолжаю наяривать шкурку. Когда вся грязь счищена, срезаю ножом оставшиеся волоски. Между складками хорошо бы тоже всё вычистить, но у меня нет подходящего инструмента под рукой. Вернее есть, но сегодня меня ломает заниматься этой хернёй. И так сойдёт! Расстелив на столе кусок кожи размером с ладонь, при помощи гвоздя и киянки делаю в нём отверстия.

Работа — не бей лежачего. Ничего сложного. Последствия от вдыхаемой пыли только предстоит испытать на своей шкуре, но когда это будет?

Готовый кусок кожи бросаю в деревянный ящик у двери, где ужа лежит дюжина таких же изделий.

Хватаю следующий кусок, подношу к нему щётку. И не успела стальная щетина коснуться больной кожи, как позади меня раздаётся женский голос. Противный, отдающий звоном постоянных претензий.

— Алеш, у нас бобина с красными нитками вот-вот закончится.

Она вываливает этот поток претензий мне на плечи, словно я должен начинать своё доброе утро с проверки этих бобин. Бля, а может и должен…

Кладу кусок кожи на стол, поворачиваюсь. Мне даже любопытно, что там за мадемуазель стоит в дверях.

Мде! Не фонтан… Типичная охуевшая баба за сорокет. Волосы спрятаны под белой косынкой. Бежевая юбка и рубашка обтягивают фигуру с такой силой, что мне сразу на ум приходит образ отвалившейся зимой ветки берёзы. Нет задницы и бёдер — носи брюки, или, на худой конец, джинсы. Холодные глаза так и готовы выпасть наружу из глубоких глазных яблок, затянутых посеревшей от недотраха кожей. Она вся холодная. Весь её вид может не просто остудить, а намертво заморозить. От таких краль нужно держаться подальше, и не подпускать к себе, даже если она взобралась на тебя голышом, когда ты уставший заснул у друзей.

Спустив платок до подбородка, я спрашиваю.

— И что я должен сделать?

Гладкое лицо чуть сморщилось. Тонкие губки дрогнули. Она явно слегка прифигела от моего вопроса, несмотря на то, что я был максимально вежлив.

Женщина отряхивает ладони о свой фартук, складывает руки на груди, шурша сложенными до локтей рукавами как пластиковыми пакетами. И быстро осаживает меня!

— Ты забыл про свои обязанности?

Меня раздирает желание хлопнуть дверью прямо у неё перед носом. Но перед этим сказать ей в лицо, чтобы она валила нахуй отсюда, и забыла о моём существование на ближайшие пару часов, пока я окончательно не оклемаюсь после бурной ночи. Но я не могу…

Заложенный в меня генетический код работяги заставляет меня оторвать жопу от рабочего… подчёркиваю — рабочего места… и просто сказать:

— Хорошо.

Одарив меня довольной улыбкой мерзкой стервы, она развернулась и ушла прочь. Скатертью дорожка! Выйдя в коридор, я уже знал, что путь мой лежит прямиком в подвал. Прямиком через двадцать ступеней. Прямиком в духоту, где в одной из комнат хранятся ебучие бобины с нитками.

За дверью, ведущий в подвал, меня поджидали не только ступеньки. Вязкий запах высушенной кожи заставил меня содрогнуться. Там, в самом низу, у подножья лестницы мне так и видится куча дохлых животных, медленно перегнивающих в сухом помещении. Так и кажется, что когда я переступлю последнюю ступень, моя нога погрузиться в ворох из волосатых шкур, успевших слезть с костей. Кости эти сразу же захрустят, а сквозь ремешки сандалий на кожу посыплются крохотные опарыши. Но ничего такого не происходит, когда я спускаюсь с лестницы. Тут, внизу прохладно и сухо. И светло. Солнечные лучи протискивались в подвал сквозь узкие бойницы, выдолбленные в фундаменте здания. Но вонь никуда не делась. Она стала более осязаемой. Прибавился запах мышиного помёта, словно я оказался на ферме, где всюду, на каждом углу, на каждой тропинке раскидан навоз. Никакой платок тут не поможет. Пришлось рукавом создать дополнительный фильтр.

Всё…

Делаю вдох…

Я…

Не могу…

Быстро убираю платок с лица. Содержимое желудка выплёскивается на стену и медленно стекает тонкими струйками на пол. Утерев рукавом губы, ощущаю облегчение. Мне заметно полегчало, и запах гнили практически не беспокоит. Во рту першит вкус кислятины и алкоголя, ощутив который мой организм выдаёт новую порцию рвотины, но уже на пол, забрызгав всё куриными дольками. На запах рвоты можно не обращать внимание. Пахнет луговыми цветами, в общей палитре творившегося вокруг меня пиздеца.

Мне понадобилось пару минут, чтобы прийти в себя. Накинув платок, а поверх приложив скомканный манжет рукава, иду дальше. Прохожу мимо запертых дверей, раскинутых в шахматном порядке по обе стороны коридора. Но дойдя до конца, вижу комнату без двери. Помещение наполнено светом, как будто там, под потолком висит яркая люстра. Внутри нахожу ровные ряды бобин. Ага! Вот и красная. По размеру они напоминают пивные кеги, — а значит, проблем не будет.

Беру.

Поднимаю.

Охуеваю…

Тяжёлая, пиздец! Сука, спину бы не сорвать. Закидываю на плечо, выхожу. Идя по коридору, замечаю дверь, из-под которой в коридор выливается света в разы больше и сифонит той самой вонью, что заполнила весь коридор. Помещение там явно просторное. И самое любопытное, обращаясь к памяти Ала, я не нахожу там ничего связанного с помещением за этой дверью. Пусто. Тьма. Только и хожу туда-сюда, поднося бобины к швейным станкам. Любопытно!

Пробую открыть дверь, дергаю ручку.

Заперто.

Зараза! Хочется уебать с ноги, но я же работаю в приличном заведении, а не в сортире фастфуда.

— Мы нашли!

Блядь! Я же просил меня больше так не пугать! Сложно предупредить? У меня и так кишки готовы в любую секунду разметать по полу всё лишнее. Я — не исключение!

Вдоль стены мне на встречу бегут две крыски, предусмотрительно обогнув лужу рвотины. Подбегают к моим ногам.

— Дайте угадаю, — говорю я, — за этой дверью находится то, что вы ищите?

— Да.

Поставив бобину на пол, я всё же уебал ногой по двери, о чём быстро пожалел. Раздался хруст. Большой палец взорвался ядерным грибом боли у меня в голове, словно по нему проехала легковушка. Опустив глаза, вижу на ногте большого пальца трещину, а с края ногтя выступила капля крови. Зашибись! Ладно, всё это временно. Всё заживёт. Открою дверь, сделаю дело и до свидания! Двину искать ту залитую кровью с ног до головы суку! Сейчас нужно потерпеть. Осталось совсем чуть-чуть.

Потратив еще пару минут на дверь, пришло понимание, что без ключа тут ловить нехуя. А у кого он может быть? Правильно! Либо у старого пердуна, либо у неудовлетворённой стервы, ждущей своих красных ниток. С неё и начнём.

Заметно прихрамывая, вылезаю из подвала, не забыв прихватить бобину с нитками и своих ручных крысок. Идя по коридору, заглядываю в комнаты. Везде идёт работа полным ходом, но в одной, где гораздо тише, замечаю нерабочий станок. Рядом стоит пустая бобина и трухлявая стерва.

Вот и моя остановочка!

Влетаю в комнату. На мою хромоту никто не обращает внимания, все ждут, когда же я налажу работу. Ждите-ждите, сейчас всё будет. Медленно ковыляю к станку. Снимаю старую бобину; легкая как пустой деревянный ящик. Чуть не обосравшись от напряжения, на освободившийся шест насаживаю новую бобину. Это было непросто! И если так делать по десять раз на дню — никакая это не лёгкая работа, бля!

Пока я ебался с этими нитками, я успел осмотреть комнату. А самое главное, я заметил стол, возле которого тёрлась старая швабра.

— Крыски, — говорю я у себя в голове, — посмотрите в том столе, возле которого стоит худющая женщина в косынке. В ящиках может быть ключ.

Пока все смотрели на мои мучения, ручные крыски максимально незаметно спускаются внутри штанин на пол, как по спасательному рукаву. Затем, ловко маневрируя между столами и ногами рабочих, бегут к женским ногам, похожим на тонкие колбаски к пиву.

— Готово! — говорю я своим неблагодарным зрителям.

После моих слов, этот ходячий скелет, эта дряхлая мумия отрывает свой тощий зад от стола и бегом ко мне. Глаза блестят, на лице появляется мучительная улыбка, но её губы больше смахивают на потрескавшийся на солнце резиновый шланг. Скажи я еще чего лесного в её сторону, и она точно захлопает в ладоши. Но когда она встаёт возле меня, от её кожи всё равно веет холодом, как от автомобильного кондиционера.

Не увидев на моём лице взаимной реакции, она сухо произносит:

— Скоро закончится синий цвет. Готовься.

Я всегда готов!

Она говорит:

— Ты свободен. Иди.

Мне захотелось кое-что проверить. Поймав женский взгляд, я улыбнулся. Есть контакт! В глазах этой змеюки замечаю искорку увлечения, вылезшую наружу как геморрой. Сучка. Явно хочет меня. Знаем мы таких! Строят из себя сухой шиповник, а чуть запусти руку в кусты — и фонтан изобилия обливает тебя с ног до головы.

Подмигнув ей напоследок, ухожу в туман. Выхожу в коридор и двигаю вперёд, взяв курс на свою комнату. Но туда я не иду. Сразу же останавливаюсь, прижимаюсь к стене, и начинаю вслушиваться. Сердце бешено колотится. Сильно переживаю за крыс. Смогут ли уйти незамеченными? Найдут ли ключ? Спокойствие… Всё будет хорошо!

— Ну как, — спрашиваю я крысок на подсознательном уровне, — нашли чего?

— Нет. Пусто. И в столе, и в карманах старухи.

— Вы и к ней забрались?

— Не переживай, мы и не такое умеем.

— Вы удивляете меня каждый день!

— Мы возвращаемся.

Не успел я переварить холодную порцию новостей, как в коридор выкатились два мохнатых шарика, запрыгнули мне на штанины и, взобравшись, спрятались внутри рубахи. Мохнатые шарики щекотали бока, гладили холодными хвостами мой живот, и умудрялись своими усатыми мордами ласково тереться о мои соски. Я расплылся в улыбке. И заметно хихикнул.

Зря!

Спалился!

— Алеш! — меня словно ударило взрывной волной, пробежавшейся через весь коридор.

Какая же нежная шерсть у этих крыс. Трётся о мою кожу как локон женских волос, скользящий по моему телу. Длинная чёлка своими кончиками задела сосок, чиркнула по кубикам пресса.

Ниже-ниже. Давай, осталось пару сантиметров до запуска ракеты.

Стой! Слишком щекотно!

Смешок самопроизвольно сорвался с моих губ, пробудив неведомое чудище в стенах этого замка. Этой крепости! Этой тюрьмы для наших жалких судеб…

— Алеш!

Ну всё, сейчас начнётся.

Старикашка появился неожиданно. Где-то там, в конце коридора, появился мужской силуэт, окружённый зелёной аурой. Неужели из-за моего смешка он бросил все свои важные дела, оторвался от стула и бегом помчался на разборку со мной? Может, это как раз ему заняться нечем? Сейчас узнаем.

Эдгарс, вгрызаясь в ковёр своими налакированными туфлями, пёр на меня, как оскорблённый отец, услыхавший из уст своей дочери слишком жёсткие откровения. У него была такая недовольная рожа, как будто это я её трахнул! Как будто это я варварски раскрыл нежный бутон только-только успевшего зайти цветка. Ну уж нет, я там был далеко не первым, на меня не повесишь пятый месяц беременности!

— Алеш! — кричит Эдгарс, когда до меня остаётся пару тройка его широких шагов. — Ты почему не на рабочем месте? Ты опять прохлаждаешься? Сколько раз я тебе говорил…

— О чём?

Дед уставился мне в глаза, гневно прищурился.

— Ты хоть понимаешь всю важность своей работы? Я же тебе объяснял для кого этот заказ!

— Я такие вещи не запоминаю, незачем голову забивать ерундой.

Скулы дедули дёрнулись. Он вылупил глаза и практически крикнул мне в лицо:

— Ерундой! Ты работаешь над созданием доспеха для самого Бориса!

Ебать, для самого Бориса! Очередной клоун ряженый, ни как иначе.

— Алеш, ты должен понять своим юношеским умом, как это важно не только для нас, но и для всей деревне! Это очень важно.

Если это так важно, так доверьте это дело более ответственному человеку. В чём проблема? Все любят перекладывать ответственность на других. Все! Суки! Никто не хочет решать проблемы собственноручно.

— Я… — я хотел кинуть аргумент, но мне не дали.

— Я! Я! Я! У нас неделя на выполнение заказа! Если бы не твой нос, — тут он уставился на мой нос, — который с лёгкостью переносит все запахи, я бы тебе и подметать подвал не доверил! Неделя!

— Неделя. Я помню.

— Так иди, и делай свою работу. И нечего здесь стоять и хихихать.

Смерив меня взглядом, Эдгарс развернулся ко мне спиной и пошёл прочь, скрипя своим моднючим зелёным костюмом.

Козёл! Но я на него не злился. Он был прав. Я здесь работаю, а не прохлаждаюсь. Зарабатываю крохи на своё пропитание. Терплю всё это дерьмо, эту вонь, эту пыль, что откладывается на стенках моих лёгких тонким слоем штукатурки. Но зачем так наезжать? Зачем читать лекции, делая акцент на моё халатное отношение к работе, когда я только позволил себе угарнуть? В конце концов, мне позволен перекур⁈ Морщинистый любитель самоудовлетвориться по средствам унижения своих подчинённых. А в чём его вина? Правильно — во власти!

С лёгким призрением, я смотрел ему в след. Я еще раз глянул на сутулую спину, на его узкий кожаный пояс… пояс… вот оно! На его поясе висела связка ключей.

— Крыски, вот кто нам нужен!

— Иди за ним.

— Чтобы опять получить пиздюлей? Чтобы меня опять обильно облили говном? Ну уж нет. Я должен вернуться на рабочее место.

Я так и чувствую, как от моей головы тянется невидимый трос прямиком к моему рабочему месту. И вот кто-то усердно его тянет, таща мою задницу через весь коридор на жёсткий стул, чтобы я немедленно приступил к своим обязанностям. Что я несу?

— Что ты несёшь?

Да. Что-то меня понесло. Если ходишь на работу — работай. Сейчас я нашёл подходящее слово для моего состояния — дисциплина, бля.

Не раздумывая, я топаю к своему кабинету, представляя, как буду чистить квадратные кусочки кожи. Как буду вдыхать пыль. На моих руках осядет столько пыли и грязи, что вычистив её всю из-под ногтей, можно будет оборудовать грядку под овощи. Стоп. Сто-стоп-стоп. Достаточно.

Развернувшись на 180 градусов, я бросаюсь следом за стариком. На ходу придумываю план и быстро излагаю его крыскам. Всё банально. Всё как всегда: я отвлекаю — крыски забирают.

— Эдгарс! — кричу я на весь коридор. — Постойте! У меня вопрос.

— Чего тебе?

— Хотел спросить…

По правде говоря, ничего я не хотел спрашивать. А теперь выкручивайся. Первостепенная задача — акцентировать всё его внимание на мне. Попробовать перевести в плоскость моей проблемы. У меня же есть проблемы? Много…

Пушистые комочки защекотали мои бока.

— Послушайте меня, — я кладу ладонь ему на плечо, слегка притягиваю к себе. — Это очень важно!

— Что? — занервничал дедуля. — Что случилось?

Тем временем крыски уже карабкались по брюкам Эдгарса. Старичок что-то почувствовал, уже собирался опустить глаза, но я слегка встряхиваю его и снова говорю:

— Это важно!

Я притягиваю его еще ближе. Смотрю в глаза. Кожей лица ощущаю его тёплое дыхание. Делаю очень серьёзное лицо, но в голову ничего не приходит! А оно уже и не надо! Эдгарс, сделав вдох, вдруг кривится лицом и выдаёт мне:

— Почему от тебя так пахнет?

— Как?

— Ты сегодня пил?

Вот это поворот! Точно, я же утром опрокинул последнюю кружку. Это было и глупо, но и к месту.

— Эдгарс, да, я как раз хотел поговорить об этом. Работа тяжёлая, с «душком». Сами всё видите. Понимаете.

И тут в его строгом взгляде нарисовалось настоящее понимание.

— Алеш, — он натянул лоб, приподняв брови, и теперь смотрел на меня как на ученика начальной школы, который долго не мог сложить 2+2. — Послушай меня, если ты не справляешься, я найду другого работника. Но я не хочу его искать! Да и времени у меня нет. Я прекрасно понимаю, что заказ специфический. С «душком», как ты правильно выразился. Но его выполнение несёт стратегическое значение для нашей деревни и всей округе. Мы обязаны его выполнить! Ты готов продолжить? Ты справишься?

Мы смотри друг другу в глаза, не обращая внимания и на то, что происходит вокруг нас.

Я не знал что сказать. Столь пронзительной речи, после которой я хотел сломя голову бежать на своё рабочее место, я ни разу не слышал.

Эдгарс говорит:

— Сегодня я закрою глаза на твой душок.

Связка с холодными ключами перекочевала мне под рубаху. Холодно и щекотно — адская смесь, из-за которой меня начало пробирать. Я с трудом сдерживаю улыбку. Эдгарс опустил глаза. Уставился на мой фартук.

— Мне показалось, или там что-то у тебя шевелится?

— В животе бурчит. Не переживайте, это не помешает мне выполнить заказ. Я готов!

— Сходи в туалет, — говорит он, и глазами стреляет в сторону подвала.

Я и пошёл. Туда мне и дорога.

Спускаюсь в подвал. Подхожу к двери, за которой меня ждёт что-то увлекательное и удивительное! На связке приличное количество ключей, придётся поебаться. Раза с пятнадцатого подбираю нужный ключ. Открываю дверь.

Охуеваю!

В голову сразу же бьёт писк тысячи крыс запертых в металлических клетках. Тысячи клеток с перегородками из тонких прутьев раскинулись по периметру огромной комнаты, наполняемой светом из множества узких оконцев под самым потолком. Клетки всюду. Ими заставили всё, лишь оставив узкие дорожки, по которым можно было наворачиваться квадраты, прохаживаясь между громко пищащими миниатюрными тюрьмами.

Я захожу внутрь. Закрываю за собой дверь. И с трудом держусь на ногах. Горячий запах гноя практически не оставляет место свежему воздуху. Но он тут есть, и я жадно втягиваю его носом сквозь платок и смятый рукав. Писк настолько сильный (не громкий, а именно сильный) что у меня быстро разболелся затылок. Голова отяжелела. Заныли зубы.

— Жрать! — кричат крысы.

Тысячи острых игл втыкаются в мой мозг, заставляя мои мышцы скручиваться в узел.

— Спасите! — кричат грызуны.

Если это не прекратится, я сойду сума. Я свихнусь.

— Выпустите! — кричат мохнатые создания, запертые в клетках.

Моя голова сейчас взорвётся.

Всё, что я сейчас могу сделать, всё, чем я могу себе помочь — заткнуть уши, раскрыть рот и начать самому орать что есть силы! Я только отрываю руку от лица, как тут же запах мышиного помёта наполняет мои лёгкие. Я не выдержал. Упал на колени. Густая слюна белёсого цвета растянулась из моего рта до самого пола.

Они продолжают пищать.

Пищат и пищат!

Я больше не могу!

— Заткнитесь! Пожалуйста, заткнитесь!

ЗАТКНИТЕСЬ!

Проорал я это вслух или внутри своей головы? Неважно. Стало тихо. В голове.

Я лишь слышал, как тысячи крохотных коготков скребут металлические прутья в попытках обрести свободу. Какая бесполезная трата энергии.

Каждый мой вдох приносил облегчение. Тело больше не скручивало, боль ушла. Через минуту отпала какая либо нужда в платке. Встав на ноги, я стянул платок, сделал глубокий вдох. Ничего. Я ничего не чувствовал, словно дышал где-то на улице.

— Что тут происходит? — спросил я у своих крысок.

— Ферма. Люди сделали крысиную ферму.

— Зачем?

— Нас отлавливают на улицах, кидают в клетки и растят.

— Зачем?

— Как думаешь, что ты сегодня так старательно вычищал от маленьких волосков?

Мне вдруг стало противно. Я ощутил себя причастным к этому бесчинству. К этому издевательству над крохотными созданиями. И откуда у меня такая любовь к животным?

Крыски говорят:

— Люди заражают нас вирусом, превращая в уродливых грызунов с каменной кожей.

И действительно. Я прошёлся по узкой дорожке, внимательно рассматривая зверьков в клетках. В большинстве случаев там, внутри клеток, на устланном собственным помётом полу, лежали уставшие крысы, обычные, с серой шерстью, с розовыми хвостами. Но так было не везде. Я даже ужаснулся, увидев, как в одной из клеток, в луже гноя лежала крыса. Она дышала. Её грудная клетка тяжко надувалась, и так же тяжко сдувалась. Шёрстка облезла, а в местах проплешин блестели струпья, словно это были соляные отложения. Кожа только начинала сморщиваться, и грубеть, обретая цвет влажного бетона. Когда я присмотрелся, крыса оторвала голову от липкого гноя и повернулась ко мне. Она ничего не сказала. Успела открыть пасть, высунуть язык. И всё. Её голова тут же плюхнулась обратно в зелёно-жёлтую лужицу, скрывшись наполовину. Тело содрогнулось, вытянулось и тут же расслабилось. Крыса, если её так можно было назвать, больше не дышала.

— Не все переживают этот ужасный процесс, — говорят крыски. — А те, кто пережил и сформировался, превратившись в броненосца, отправляются на бойню, где с них сдирают шкуру.

— И что из неё делают?

Ответ сразу всплыл у меня в голове. Броню. Больные ублюдки. Зачем? От кого?

— Ты должен выпустить всех! — требуют крыски. — Ты нам должен, помнишь? Мы спасли тебя!

Зверьки явно занервничали. Им приходилось тяжко, наблюдая за всем этим пиздецом. Я как представил, что в этих клетках могли находиться люди. Мужчины, женщины, дети. Обливаться гноем, лежа среди собственных фекалий, и просить о помощи, протягивая ко мне сквозь металлические прутья свои покалеченные руки.

— Открой клетки! Выпусти всех!

В этой огромной комнате, стоя друг на друге, было около тысячи крохотных клеток. Я блуждал по этому зоопарку, пытаясь примерно прикинуть, сколько уйдёт времени на роспуск крыс по своим домам. Я испугался, осознав, что тут и суток может не хватить. Пройдя по очередной дорожке, я подошёл к стене. Здесь не было клеток. Здесь было кое-что другое, и гораздо интереснее. Сквозь узкие окошки внутрь комнаты струились лучи света, заливая стоящий у стены деревянный стол. Подойдя ближе, я увидел птичью клетку. Клетка была круглой. Прутья уходили на метр в высоту и смыкались в одной точке, ровно по центру. Внутри — голубь. Непростой. Как и у заражённых крыс, его кожу покрывали белые струпья вперемежку с засохшим гноем. Оперение практически отсутствовало, несколько десятков свалявшихся перьев покрывало дряхлое тело, но расправь он крылья, которые лежали в жиже как подол платья — и всё, будет голый. Словно его изваляли в грязи и оставили сохнуть на солнце.

На меня уставились белые как сахар глаза. Из клюва, через всю шею текла струйка маслянистой жижи серого цвета. Вырывая лапки из липкой лужи, птица повернулась ко мне задом.

Любопытная клетка. Далеко не декоративная. Явно — это спец заказ.

Я опускаю глаза и всматриваюсь в быстро уменьшающуюся лужу гноя. В полу клетки было проделано узкое отверстие, куда как в унитаз, сливались все выделения птицы. Под столом я обнаружил огромную глиняную бутыль, в которую и стекали те самые маслянистые выделения. Ну и говнище!

Что тут происходит?

С любопытством я не смог справиться. Эй, птичка, гуль-гуль-гуль! Я просовываю палец между прутьев, тяну… И ничего! Я вдруг передумал, ну его нахуй!

Крысы защекотали бока.

С клюва капает на пол.

В моей голове стремительно нарастал пронзительный писк, как звук телевизора у глухого соседа за стеной, решившего глянуть новости перед вечным сном.

— Выпускай всех, — говорят крыски. — Ты обещал!

Обещания держу.

Пробежавшись глазами по клеткам, замечаю на дверцах маленькие крючки. Писец. Придётся откинуть порядка тысячи крохотных крючков. Сегодня я однозначно прикурю. Но, ничего не поделать. Главное — начать. И когда я начал, когда с десяток клеток были открыты, я увидел надежду. Ощутил тёплый свет в конце этой душной комнаты. Мои мохнатые приятели принимали непосредственное участие в освобождении своего вида. Каждая выпущенная на свободу крыса прыгала на соседнюю клетку и откидывала крючок. Освобождение стремительно ускорялось. Тут не то, чтобы сутки нужны, мне кажется, мы и за полчаса управимся.

Я подошёл к очередной клетке. Потянул пальцы к крючку. Как вдруг в моей голове раздалось:

— Не трогай! Этих нельзя выпускать.

Вот я слепой. В клетке почивала заражённая крыса. Но она была живой, прошедшей процесс мутации. Тварь учуяла меня. Начала как бешеная бегать по клетке, растягивая за собой полупрозрачные нити гноя. Жуткое зрелище. Особо стало жутко, когда она кинулась на дверцу. Морда протиснулась между прутьями и потянулась ко мне. Она словно чувствовала меня. Чувствовала моё желание ей помочь. Чувствовала моё сострадание. Но я ничего не мог поделать. Крысиная морда продолжала лезть наружу. Прутья начали раздвигаться, срезая крысиные усы, стряхивая струпья. На полу клетки появились тонко нарезанные ломтики кожи, покрытые шерстью. Крыса так усердно лезла наружу, что когда её глаза упёрлись в прутья, она не остановилась. Рывок. И два белых шарика лопнули. Белая жидкость брызгала из пустых глазниц каждый раз, когда крыса, охваченная агонией боли, пыталась рывком высвободить свою застрявшую голову.

Насмотревшись, я оглянулся. Добрая половина клеток уже была открыта. Пол комнаты быстро превратился в живой ковёр из серых грызунов. Мохнатая река разлилась по узким дорожкам, обвила мои ноги и потекла прямиком к двери, которую я не закрыл, а всего лишь прикрыл, бля.

Крысы навалились на дверь. Вскарабкивались друг на друга. Пищали. Было слышно, как когти скребутся о деревянный пол, о дверь. Было слышно, как шуршит шерсть, как длинные хвосты хлещут всё, что попадало им на пути. Когда живой массы стало достаточно, дверь отварилась.

Пиздец! Что сейчас будет…

— Крыски! — кричу я, ртом, во всю глотку. — Крыски! Остановите это! Мы должны выйти без палева!

Никакого ответа не последовало. В какой-то момент я понял, что больше не слышу потока сознания, исходящего от животных. Всё замолкло. Отсекло. Больше нет никакой связи. Остался живой писк безумия, стремительно покидающий комнату. Что за ерунда… Где мой дар⁈

Река крыс уже заполнила коридор подвала и вот-вот ворвётся на первый этаж, где быстро наведёт такого кипиша, что я и представить себе не могу, как мне придётся это всё объяснять.

Ну его нахуй!

Надо валить!

А вдруг пронесёт?

Странный денёк.

Начиналось всё как всегда. Утро. Пиво. Сиги. Сексапильная девчонка, привязанная к кровати. Работа.

А теперь что?

Я стоял в комнате на цокольном этаже огромного здания, целью которого было далеко не шить стильные шмотки для населения. Здесь, на деревянных досках, где на один квадратный метр стояли небоскрёбом сотни металлических клеток, стелился лоснящийся крысиный ковёр. Я стоял у истока. В полосках света, бьющих из узких окон, я видел, как ковёр шевелится подобно реке, тянущейся руслом к свободе.

Когда оказался в такой скользкой ситуации, есть единственный путь — плыть по течению.

Я бегу к двери. Каждый мой шаг сопровождается громким писком и хрустом костей. Тут не то, чтобы яблоку упасть некуда, куда не плюнь — всюду крысы. Писк и шкрябанье когтей о деревянные доски звучали громче гитар и барабанов на очередном рок фестивале! И запах. Пахло примерно также.

Выскакиваю в коридор и пулей к лестнице, к которой уже приближался мохнатый поток. Пару секунд, и я наблюдаю знакомую картину, которою мог видеть в программах о животных. Крысы, подбегая к первой ступени, взмывали в воздух как лосось, мчавшийся на нерест. Мне их не обогнать. Не остановить! Жажда свободы сильнее чувства голода и страха. И вот весь этот апокалипсис быстро стремился попасть на первый этаж здания.

Первая ступень.

Вторая…

Седьмая…

Не успел я вступить на первую ступень, как первая волна крыс хлынула в коридор. В ту же секунду всё загудело. Тишину оборвал пронзительный женский крик.

— СПАСИТЕ МЕНЯ!

Я начал свой подъём к свободе. Вот и вторая ступень.

— Что случилось? — начали кричать люди, сидящие в комнатах.

Третья ступень.

— КРЫСЫ! ВСЮДУ КРЫСЫ!

Весь первый этаж забурлили. Все люди, что там работают, бросили свои дела и кинулись наблюдать за нескончаемым потоком серых крыс, что проносился мимо их кабинетов. Уже ни для кого не секрет, что за хуйня происходит в их здании.

Четвёртая ступень.

Паника. Теперь орут не только женщины.

— Быстрее закройте дверь в подвал! — раздался мужской голос, в котором я без труда узнал Эдгарса.

Вот этого делать не нужно!

Я только на середине! Вы же не хотите оставить меня тут одного, среди этой тучи крыс?

Нужно ускориться. Но каждый раз, когда я делаю шаг — я обязательно наступаю на крысу. Поскальзываюсь о её скользкое тело и припадаю к стене, успев в последний момент вскинуть руку. Я уже переживаю не за то, что слишком медленно поднимаюсь. Как бы тут кубарем не улететь обратно в подвал.

Пятая ступень.

Показался дверной проём. Я поднимаюсь, приковав к нему взгляд. Виден потолок коридора. На линии порога появляется пучок седых волос. Словно из тумана выплывает сморщенный лоб. Кустистые седые брови. Суровые глаза. Эдгарс, плывя против течения, приближался к двери. Я так и вижу, как он, наступая на крыс, судорожно ищет связку ключей. Бьёт руками по поясу, по животу, запускает руки в карманы, — а там пусто. Он в полном недоумении, как такое могло произойти. Кто мог такое сотворить? И вот когда я уже на последней ступени, когда наши взгляды пересекаются, он всё понимает. Пазл сложился. Каждую секунду этого пиздеца в его голове всплывает вопрос. Сотни. Тысячи вопрос!

— Алеш… — лицо старика мучительно растягивается. Он хочет подобрать правильный вопрос, ответ на который уже ничего не решит, — … ты что наделал?

За его спиной из каждой комнаты в коридор высыпаются люди, как скомканные бумажки из мусорного бака. Желание вырваться на свободу столь высоко, что многие даже не замечают, как наступают на спины своих коллег, свалившихся на шерстяной пол. Коридор наполняется не только писком. Женский визг, мужские стоны и мольбы о помощи быстро перекрывают общий фон, и даже мне становится жутко.

Эдгарс зашатался, словно из него выбили весь дух. Я успеваю его подхватить. Он преподает к стене и медленно стекает на пол, теряя связь с реальность. Глаза бесцельно пялятся в пустоту.

— Алеш, — находит он силы, — ты хоть понимаешь, что натворил…

Инфаркт, привет!

Как-то дедуля тяжко дышит. Я пытаюсь его приподнять, иначе он так и сгинет в бурном крысином потоке, но у меня не получается. Крысы наваливаются ему на ноги, цепляются за брюки. Его тело тяжелеет. Он всё глубже и глубже. Выйти незамеченным не получилось. Теперь все знают, кто стоял у истока. Но и задерживаться здесь больше нет смысла. Моя миссия выполнена.

Я хочу отпустить Эдгарса и дать по педалям. Но он вдруг хватает меня за ворот фартука и тянет к себе. Тонкие кожаные ремешки со всей силой вгрызаются в шею, из-за чего я тут же склонил голову.

Эдгарс поворачивает голову, ловит мой взгляд. Довольный моей искривлённой от боли рожей, он шепчет мне:

— Ты ответишь за это! Ты ответишь…

Ну всё, достал! Я развязываю узлы, и фартук слетает с моего тела, как кожа со змеи. Эдгарс отскочил, ударился головой о стену и начал медленно стекать в сторону пола. Через мгновение тело мужчины целиком скрылось под непрерывным потоком крыс, оставив после себя бугорок.

Окружённый тёплым шарфом живой биомассы, я быстро вытекаю на улицу. Куда бежать? Куда деваться? Тут без вариантов — надо пилить домой. Быстро!

Затесавшись в людскую толпу, мы ломанулись в сторону проходной. Два охранника попытались встать наперерез, но были быстро убраны в строну. А точнее сказать — сметены. Калитка распахнулась, но помимо людей туда начали нырять и крысы. Двое мужчин одновременно прыгнули следом и застряли. Люди быстро скопились у ворот. Началась толкотня, которая быстро переросла в давку. Кто-то из толпы не растерялся, подбежал к воротам и скинул деревянный засов на землю.

Створки ворот быстро сдались под напором сотни рук, и распахнулись с такой силой, что с грохотом врезались в забор.

Люди быстро заполнили улицы, разливаясь по деревне подобно струйкам свежей крови, пущенным из вены. Одна из струек потекла прямиком к моему дому, а вслед за ней и я.

Я бежал быстро. Очень. Прохладная подворотня встречает меня пустыми объятьями. Основной контингент осел еще на подступах к моему району. Местная элита здесь не обитает. Это даже хорошо. Меньше глаз, меньше слов. За пару домов, я притормозил. Пошёл прогулочным шагом, переводя дыхание.

Вдох-выдох.

Всё хорошо. Я выбрался. И хвоста нет. Кстати о хвостах! Как теперь быть с крысками? Своё обещание я выполнил, долг отдал, и теперь могу спать спокойно, но и они обещали мне помочь в одном деле. Крысы молчали. Все. Ни звука. Парочка пробежала мимо, и я даже не услышал их мыслей.

Меня начала охватывать лёгкая паника. Туманное будущее так вообще могло свести с ума. Где теперь искать маску? Где искать эту тварь в кровавом доспехе? Ну, хорошо, с этим еще можно будет порешать, жизнь то продолжается, но вот меня стал мучать другой вопрос. Что я сейчас натворил? Было ли это добро, или зло? Да и кто сможет на это ответить? Верно, только я сам. А моя душа испытывала наслаждение и покой.

Я начал оглядываться. Возможность встречи с Амбалом напрягала и придавала моим ногам ускорения. Меня будут искать. Бесспорный факт. Подставил я Алеша по полной программе. Жаль парня, но что поделать. Дерьмо случается. Ну а если по хорошему: никто не умер, никого не предали анафеме. Всего лишь тысяча крыс вернулись обратно на улицы нашей уютной деревни. Всегда можно отловить их по новой. Их же ловили как-то до этого? Вот и не стоит париться по этому вопросу. Да и Алошу я, скорее всего, сделал огромное одолжение, лишив парня такой мерзкой работы. На том стуле протирались не только его портки, но и жизнь, просачиваясь сквозь пальцы грязной пылью. Он мне еще спасибо скажет!

Пока я рефлексировал на эту тему, я дошёл до дома. Оглянулся. Соседей не видать, да и возле дома никто не трётся. Успокоившись, я зашёл. В нос сразу ударил запах хозяйки, перемешавшийся со скисшими овощами. В таких условиях жизнь здесь превратится в одни мучения. Пару дней и уже соседи не смогу спать спокойно. Тут или капитальная уборка, или куда ноги глядят.

Тишина смутила меня. Поднапрягшись, я отварил дверь. Всё в порядке, зря нервничал. Инга продолжала лежать на кровати, связанной и молчаливой. Когда я захожу внутрь комнаты, Инга кидает на меня взгляд хищной злости. Словно рысь перед прыжком на бедного зайчика. Но меня сегодня ты не поймаешь! Из моих силков еще никто не выбирался! Потерпи, скоро я отпущу тебя.

Я сажусь на кровать. Хватаю Ингу за челюсть, вынимаю влажный от слюней платок. Сучка тут же захлопывает пасть, стиснув зубы. Ладно, по-хорошему не хочешь? И не такие орехи раскалывали. Со всей силой я давлю пальцами на её щёки, вжимая их в зубы. Инга закрутила головой, но я держу её крепко. Она зажмурилась. Я надавил ещё сильнее. Знаю, это больно! А если еще надавить?

Инга начала сдаваться. Челюсть разомкнулась. Появилась крохотная щёлка между зубами. Хорошо. Это очень хорошо! Но недостаточно…

Кожа на щеках побелела, перенаправив кровь в её губы. Я продолжил давить, но аккуратно. Ещё лопнувших щёк нам не хватало! Зубы разошлись, щёки впали в рот. Всё, мне этого хватит. Я надёжно держал нижнюю челюсть, и если она вдруг решится захлопнуть рот, ей придётся откусить от самой себя приличный кусок.

— Не бойся, — говорю я нежно, внимательно осматривая её личико, — всё будет хорошо.

Инга забилась с новой силой. Изогнулась. Но как бы она не крутилась, не дёргала ногами и руками, её голова была надёжно зафиксирована у меня в руке. Вторую рукой я беру её за затылок, отрываю голову от подушки. И присасываюсь к её лицу, как пиявка к целлюлитной ляжке. Это даже поцелуем назвать нельзя. Я погрузил её горячие губы себе в рот. Просунул язык. Я почувствовал, как она начала сопротивляться, пряча свой язык, куда только можно, лишь бы не соприкоснуться с моим. Забавно. Девочка, он мне и не нужен.

Потерпи! Я быстро…

Она начала визжать мне в рот. Глотка наполнилась гулом, сквозь который я стремительно пробирался. Звуковые волны окутывали меня, но никакого вреда через обильный слой молофьи не причиняли. Я скользнул на язык Алеша. Мгновение, и я уже во рту у Инги. Женское тело охватила судорога. Она давится. Я это чувствую. Чувствую болтанку, как при езде по ухабистой дороге. Меня начало бросать из стороны в сторону, но всё бестолку. Меня это ни как не замедлит, а тем более не остановит. Я уверенно ползу к своей цели.

Ползу сквозь глотку.

Ползу сквозь пищевод.

Заползаю в желудок. А от туда прямиком домой, в горячие кишки. Как же тут хорошо. Влажно и тепло. Пятизвёздочный отель тут и я рядом не стоял. Я в огромном замке! А в огромном замке принято что делать? Верно! Отжигать!

Трусь.

Трусь и трусь, заполняя кишки горячей молофьей.

Вот так… Да! Пошла….

Сидящий на краю кровати Алеш вдруг обмяк. Сложился в три погибели и рухнул на пол. Услышав грохот, я открыл глаза. Попробовал осмотреться, но шея отозвалась сильной болью. За ней подтянулись руки и ноги, успевшие онеметь. Ныло лицо. Всё-таки Инга умудрилась прокусить свои щёки. Тёплая кровь сочилась из кожи, попадая мне на язык.

Нужно срочно отвязываться.

Опа-на…

Тупая я баба! Я дёрнулся… И на что я рассчитывал? Бля! Сука!

— Ал! Вставай! — крикнул я в сторону, надеясь, что валяющийся на полу друг очнётся.

Ничего. Тишина. Всё, что я слышал — ровное дыхание уставшего человека.

— Ало-о-о-о-о-ш… ты меня слышишь?

А в ответ тишина. Заебись, бля. Придётся подождать. Рано или поздно, но он очнётся. Нужно только дождаться своего принца. Он обязательно придёт и разбудит меня, привязанную к кровати, вспотевшую уже раз пятьдесят под этим одеялом. Обязательно разбудит!

Только я придался откровенному нытью на тему моей беспомощности в постельных делах, как услышал кряхтенье. Мужская ладонь появилась из пустоты и легла на край кровати. За ней показалась голова. Медленно, словно солнце всходит в волнах утреннего марева, перед моими глазами появилось мужское лицо.

— Что произошло? — с трудом пробурчал Ал, потирая затылок.

— Это была лучшая ночь в моей жизни! — ответил я, словно только что испытал множество оргазмов.

— Да? — смутился Ал. — Странно…

— Ты был на высоте.

— Я ничего не помню, — тут он видит меня, видит мои руки, торчащие из-под одеяла. Видит верёвки, тянущиеся к оголовью кровати. — Кто… Кто тебя привязал?

Он не дал мне ответить. Встряхнул головой, затем ладонью попросил тишины. Он сказал:

— Я вспомнил. Это был я… Но как… как я мог согласиться?

Ты еще покрасней от стыда! Весь его вид, его стыдливый взгляд и немощный язык заставили меня засмеяться.

— Ты не переживай, — говорю я, — мне понравилось! Ты держался молодцом, но с бухлишком надо поосторожнее.

— С бухлишком?

— Неважно! У меня к тебе будет огромная просьба. Выполнишь?

— Да, конечно. Что я должен…

— Развяжи меня!

Тупой увалень! А так сложно догадаться?

Он встал с пола. Перегнулся через меня и развязал правую руку, затем — левую. Всё это время он смотрел куда-то в сторону, боясь встретиться со мной взглядом. И когда он отошёл от кровати, я специально скинул одеяло. Мужские глаза ударили в потолок, а потом медленно поползли по стене. Перекинулись на мои плечи. Уставились на мои руки, которыми я с великим трудом развязывал узлы на ногах. Поймав его взгляд, я подмигнул ему. Он тут же отвернулся. Не знаю почему, но меня забавляла эта игра. Странный парень.

— Подойди ко мне, — прошу я его, положив голову себе на плечо.

Последовало предсказуемая реакция. Он развернулся в сторону двери.

— Ты прости, но мне пора домой.

— Как домой? А завтрак?

— Я не голоден. Спасибо за ужин, но я пойду.

Козёл! Все мужики одинаковые. Он вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. А я вдруг вспомнил про свой дар. Вспомнил про крысок. Про маску.

— Крыски! Вы здесь?

В комнате я был один. Ни души, лишь клопы да грязные мухи. Еще минуту я разглядывал потолок, а потом окончательно решил встать с кровати. Руки и ноги не слушались. Каждое движение отдавало болью. Согнул руки в локтях. Согнул ноги в коленях. Так лучше. Оперевшись ладонями о матрац, перевернулся и скинул ноги на пол. Получилось встать, хотя спина просилась обратно на кровать.

Дошёл до комода, чуть не вляпавшись в рыготину, разбрызганную по всему полу.

Достал повязку. Опоясывая ей грудь, восхитился упругостью своих малюсеньких сисек. Я обожаю большую грудь. И считаю, что большая грудь — это когда женщина может соприкоснуться своими сосками. Но в моём случае я даже пытаться не стану. У толстяка и то больше шансов выполнить столь сложный трюк.

Натянул штаны, напялил рубаху. Вещи чистые, свежие. Уровень уверенности сразу же поднялся до потолка.

Хлопнула входная дверь. Громко.

Видимо Алеш близко к сердцу всё принял. Бедняга. Долго он на кухне проторчал, скорее всего, хотел дождаться меня, объясниться. Старая песня. Конечно, неловко так брать и уходить от девушки, когда воспользовался её телом ради усмирения своих гормонов. Очень подло. Но это меня только веселило, ибо отстрелялся он в холостую! Но кто ему скажет об этом? Надо же было так судьбе взять и свести нас на узкой дорожке. Но одно точно — его жизнь больше никогда не станет прежней. Надеюсь, у него всё будет хорошо.

Раздался грохот. На кухне началась суета. А вот это уже интересно! Что-то тяжёлое рухнуло на пол. Заелозили стулья. А это что? Зачем стол двигать-то⁈ Что он себе позволяет! Нечего хозяйничать на моей кухне!

Прежде чем подойти к двери, я услышал звук бьющейся посуды. Пару тарелок разлетелись вдребезги. Это уже ни в какие ворота не лезет! Кто убирать будет? А!

Сейчас я тебе устрою!

На самых серьёзных щах я отпираю дверь. Выпячиваю глаза и вижу, как запущенный в воздух Ал пролетает над столом. Ударяется об стену и падает на пол.

Пиздец. Вот я и допрыгался.

Сидя на кровати, я ощущал себя пластиковой куклой. Манекеном, выставленным в витрине модного магазина. Ноги и руки не сгибались. Кожа на ощупь напоминала свежий пластик. Как же у меня всё затекло. Пиздец! Нужно встать. Надо идти. У меня множество дел, и онемевшие конечности меня не остановят!

Только я встал на ноги, как тут же на каждый мускул налетела усталость. Я словно чайный пакетик, который медленно заливают кипячёной водой. Затем достают — и ты чувствуешь облегчение. Каждый новый шаг дарил крохотную порцию облегчения. Я замираю. Осматриваю комнату в поисках своих вещей, и меня снова окунают в кипяток. Миллионы горячих игл лезут в кожу сквозь поры. Упираются в мясо, щекочут мышцы.

Шаг — облегчение.

Остановка — и меня снова макают.

Макают и макают, пропитывая моим соком кипяченую воду.

Нахожу платье, но при мысли, что придётся надевать его через голову, сразу же отказываюсь от этой идее. Сейчас не до красоты. Алеш слился, и больше нет цели, кого-то соблазнить. Время удобных вещей!

Пока одеваюсь, с кухни до меня доносится нарастающая суета. И вроде, я слышал ржание лошадей через окно комнаты. Может, показалось?

Открываю дверь. Поражаюсь увиденному. И сразу же закрываю глаза, словно меня здесь нет, и никогда не было. Это всё галюны после тяжёлой ночи. Здесь никого нет. На кухне пусто. Слышу, как тарелка бьётся об пол. Слышу мужское пыхтение.

Молча двигая губами, произношу: блядь!

Огромный лысый мужик, затянутый в кожаный доспех, держа Алеша за шкирку, швыряет его через стол. Парень пролетает пару метров и жёстко встречается со стеной. Грохот. Я открываю глаза и вижу Алеша валяющегося на полу. Без сознания. Он даже не кряхтит.

Громила поворачивается ко мне. Лысая башка перевязана тряпкой, под глазом раздувшийся синячина. Видок у него не то чтобы потрёпанный. Он словно попал под машину, а потом еще под одну, которая ехала следом. Потом его поджала под себя фура, протянула добрый километр по асфальту и выплюнула на обочину, где парочка местных шлюх кинулись залатать его раны своими рваными чулками. Вот такой вот красавчик стоял передо мной и давил лыбу, явно сквозь боль.

— Вот это мне сегодня повезло! — крикнул амбал, подскочив ко мне как кузнечик.

Тут же огромная лапища опустилась мне на плечо, намертво приковав к полу. Я вроде подумал дёрнуться, или хотя бы отступить в сторону, но огромное колено молниеносно залетает мне в живот.

ЁП ТВОЮ МАТЬ! СНОВА В ЖИВОТ! СУКА!

От боли я сжался в комочек и рухнул на пол, и если бы жирные пальцы не держали меня крепко за рубаху, скорее всего, улетел бы вглубь комнаты.

Это было очень больно, бля! Сука! За что⁈

— Это тебе за ухо, мелкая сучка! — обрушилось на меня из уст Амбала.

Мой желудок не выдержал столь быстрого перегруза и выдал порцию вчерашней еды. Ошмётки курицы и хлеба обрызгали ботинки амбала. Грязная обувь упёрлась мне в живот и начала ходить из стороны в сторону, стирая об мою рубаху всю рвотину.

— Вставай!

Мужская рука схватила меня под локоть. И тут же я взмыл в воздух. Ноги быстро нащупали поверхность. Не успел я перевести дух, как меня с силой толкнули вперёд.

— Пошли.

Держа меня под руку, Амбал потащил меня на середину кухни. Ни о каком сопротивлении и речи не могло быть. Добрая часть моих силы остались лежать на полу, а остатки продолжали почивать на кровати. Я ковылял, с трудом держась на ногах.

— У меня к вам много вопросов, — бубнил Амбал.

Да это ясно как божий день! Я думаю, мы смогли удивить не только тебя. Сейчас бы рассмеяться ему в лицо, но живот болел невыносимо, и каждый раз, когда я сжимал пресс, мне хотелось выть от боли.

Подойдя к столу, Амбал нагнулся за валяющимся на боку стулом. Поставил его, ударив ножками об пол с такой силой, что тот хрустнул. Затем усадил меня, грубо швырнув.

Схватив меня за подбородок, он говорит мне в лицо:

— Давай без сюрпризов. Хорошо?

Я шепчу: Хорошо…

Да какие тут сюрпризы. Если только обделаюсь под себя.

Огромная туша, обливающаяся потом, угрожающе нависла надо мной. Лысая голова приблизилась так близко, что я слышал его дыхание. Тяжёлое и вонючее. Пропитанная кровью тряпка скользнула по моей щеке. Поднеся свой нос к моей шее, он сделал глубокий вдох.

Амбал говорит:

— С тобой мы обязательно поговорим. Наедине.

Он перебрасывает голову на другую сторону моей шее, замечает капли блевотни в уголке губ, и, смутившись, быстро отпрянул. Он говорит:

— Но не сейчас. Будет у нас часик в тёплом местечке. Сейчас с тобой желает поговорить другой человек.

Ну что же, я готов к любым контактам. Терять нечего, а живём один раз…

Развернувшись, Амбал потопал к входной двери. Открыл её. Кому-то сказал, что всё чисто и можно входить.

— А у меня разрешения не хочешь спросить? — возмущённо кидаю в спину Амбалу.

За громилой в дом вошёл мужчина. В глаза бросилась его болезненная походка. Каждый шаг давался ему с трудом.

Амбал подбежал к столу. Поднял второй стул и поставил его напротив меня. Гость окинул взглядом кухню. Когда его глаза упали на меня, хмурое лицо озарила улыбка. Он заметно повеселел. Засиял, если это так можно назвать. Но свой довольный вид он давил через боль. На его белой рубашке, в районе рёбер были заметны крохотные капли крови, проступившие сквозь множество слоёв ткани, опоясывающих его грудь.

Мужчина подошёл к стулу. Сел, содрогнувшись от боли. Запустил ладонь в свои снежные кудри и зачесал их на затылок.

— Хрящ, — обратился кудрявый к своему огромному другу, — ты всё обыскал?

Амбал кинул взгляд на дверь, ведущую в комнату хозяйки и виновато ответил:

— Нет.

— Чего ждёшь?

Нахмурившись, ручной пёсик ушёл вынюхивать грязные углы. Амбал вошёл в комнату хозяйку.

— Ну и вонь! — прокричал он нам. — Какого хрена…

Он выскочил из комнаты, встал возле нас и говорит, обращаясь к седовласому:

— Борис, там мёртвая женщина, закопанная в гнилые овощи!

Затем Амбал резко переводит взгляд на меня и добавляет:

— Больные ублюдки, вы что, хотели её сожрать?

Улыбнувшись, я отвечаю:

— Да. Я тебя ждала. Хотела приготовить вкусный ужин, но ты почему-то заявился раньше.

Амбал брезгливо отпрянул. Улыбнувшись, кудрявый говорит мне:

— Это твоих рук дело?

— А это имеет какое-то значение? — парирую я.

— Ты права.

Кудрявый дышал как старик, готовый откинуться в любой момент. Каждый вдох давался с болью, но выдох — был краткосрочным обезболивающим. Выдохнув, он держал паузу, и только потом делал новый вдох.

Амбал ушёл в мою комнату. Мне было видно, как он открыл дверцу шкафа, вытряхнул все шмотки на пол. Перевернул все вещи на кровати. Осмотревшись, он решился заглянуть под кровать. Встав на колени, запустил руки и выудил чёрный свёрток. Глядя на всё это, я не нервничал. Было уже похуй. Похуй на всё! И похуй, что меня ждёт впереди.

— Я должен поблагодарить тебя, — искренне заявляет кудрявый.

Меня словно ледяной водой окатило. Ого! Вот это поворот. Я внимательно вас слушаю.

Он наклоняется ко мне, заглядывает в глаза. Я вижу, как ему больно, и вижу в его глаза всю серьёзность ране сказанного. Что это? Сарказм? Издевается? Или какая-то жестокая шутка перед смертельным ударом?

— Севастьяна давно нужно было убрать, — шепчет кудрявый.

— Я не знаю никаких Севастьянов.

— Блондинчик. Так ты его называла.

— А, вспомнил. Его еще звали Севастьян?

Пропустив мои слова мимо ушей, кудрявый продолжил:

— Своим поведением он только позорил наше братство.

— Ты это про «Кожагоны»?

Кудрявый кивнул головой.

— Мы не такие, как тебе могло показаться. Каждый день мы защищаем огромную территорию от набегов «Труперсов». Нас все знают. Нас все уважают. Кто-то купается в лучах славы, а кто-то старается обходить её стороной, оставаясь во все оружии. Понимаешь, о чём я?

Я хотел ему ответить, но Амбал опередил меня.

— Борис! — громила вышел из комнаты, держа в руках мой меч. — Меч Севастьяна.

Амбал стремительно приблизился к нам. Протянул меч кудрявому, гордо сказав:

— Теперь он ваш.

Кудрявый хотел встать, но передумал. Сидя принял меч из толстых лапищ. Покрутил его у лица. Сладостно пробежался глазами по всем сухим складкам, словно по телу молоденькой девушки. Уставился на сушёный сосок. Через секунду он переводит взгляд на меня и говорит:

— Нет. Он мне не принадлежит.

Амбал открыл рот.

— Меч принадлежит ей.

Амбал закрыл рот. С выпученными глазами он говорит:

— Но как? Почему…

Кудрявый обрывает его.

— Подожди меня снаружи.

Слоняра послушно покинул мой дом. Пока он протискивался в дверной проём, кудрявый увидел на столе свёрток и металлическую коробочку. Мужское лицо засияло еще ярче, да так, что можно было ослепнуть от его жемчужной улыбки.

— Подай мне мои вещи, — спокойным тоном, не обязывающим ни к чему, попросил меня кудрявый.

Сейчас не тот момент, чтобы качать права, увиливать, или лезть в залупу. Дедуля попросил — я сделал. Старших надо уважать. Да и мой меч он положил на пол возле своих ног, тем самым продемонстрировав мне дружеский настрой.

Кудрявый закурил. Мне предлагать не стал. Он похож был на человека, который даже после диагноза «рак лёгких» всё равно берёт в рот папиросу. Откашлявшись и выпустив облако горячего дыма в потолок, он говорит:

— А теперь, ты мне расскажешь: кто ты такая, кто твой дружок, и кто вас надоумил выпустить всех крыс из здания «Швея». На «Труперсов» вы не тянете, да и шпионов они не имеют, а если бы и имели, выглядели бы они, — тут он слега наклонился вбок и кидает взгляд в комнату хозяйки, — как она.

Я открыл рот, хотел затереть ему очередную байку про вероятность случайных цифр, но он сразу же пресёк меня.

— И не надо ничего придумывать, — сказал он, глядя в мои невинные глаза. — Я прекрасно видел, как ты общалась с моей лошадью.

А вот это уже интересно. Попробую выкрутиться.

— Дядя, вы точно головой не ударились?

— Я же просил! Зачем? Зачем ты пытаешься скрыть очевидное? Я встречал таких как ты.

Мужское лицо искривилось гневом смешавшимся в жестокой схватке с болью. Боль победила. Кудрявый сдался, откинулся на спинку стула. Выпустив очередную порцию дыма, сказал:

— Я благодарен тебе за твой поступок, — он легонько дотронулся до груди в то место, где еще недавно торчал кабаний клык. — Я не сомневаюсь, что это ты отправила лошадь за помощью.

Умный мужик. Врать нет никакого смысла. Сейчас тот момент, когда правда откроет мне многие двери. Время стать открытым для диалога.

Я рассказал ему всё как есть. Ахинея лилась из моего рта, как скисший сок из мусорного бака. Послушай меня первый встречный на улице — и кололи бы мне успокоительные добрые санитары в грязной дурке.

Всё что я утаил — моё истинное лицо, в виде скользкого червячка, обитающего в недрах горячих кишок. Незачем сейчас шокировать седовласого дедушку.

Он слушал и курил.

Курил и слушал, пока я не остановился.

— И ради чего всё это? — спросил он.

— Ради подружки, и одной суки, которую я убью при первой встрече.

— И как ты собираешься их найти?

— Честно, я пока не знаю. Был у меня план, но я потерял важную нить, ведущую меня по дороге. У меня была маска. Она и должна была меня привезти к моей цели.

— Маска? — спросил кудрявый.

— Да, маска из засохшей крови.

С довольной ухмылкой кудрявый выпрямился на стуле, сложил на груди руки и повернул голову в сторону входной двери.

— Хрящ, — крикнул он, — принеси мне сумку. Она висит на моём седле.

Амбал вошёл в дом. В руке он держал кожаный рюкзак. Мой рюкзак! Да-да! Это был мой рюкзак, внутри которого должна быть маска!

Кудрявый принял из рук амбала рюкзак. Развязал узелок и запустил руку внутрь. Поковырявшись внутри, выудил наружу что-то похожее на круглый кусок древесной коры. В его ладонях была моя маска!

— Знакомая вещичка? — он всё понял по моим глазам.

Кудрявый брезгливо покрутил её возле лица. Присмотрелся. Его глаза цеплялись за узкие трещины, покрывающие маску паутинкой старческого варикоза. Он попробовал переломить её пополам, ударив о колено, но безуспешно. Я хотел возразить, но увидев моё возрастающее волнение, он сразу же прекратил все попытки бестолкового вандализма.

Он говорит:

— Не беспокойся. Я знаю, из чего она сделана. И знаю, что её так просто не сломать. Откуда она у тебя?

— Подарили, — честно отвечаю я.

— Это очень дорогой подарок. И кто же тебе его подарил?

— Её владелица.

Глядя кудрявому в лицо, я прекрасно понимал, что шутки с ним плохи. Он тоже это прекрасно понимал, поэтому поверил мне на слово.

— Убийство Севастьяна я тебе прощаю, — тут Амбал попытался что-то возразить, напомнил про своё отрубленное ухо, но кудрявый, подняв руку, призвал его к тишине.

Наконец-то! Я дождался! Началась белая полоса!

Кудрявый говорит:

— Но вот за вашу проделку в «Швея» придётся ответить.

— Маску мне вернёшь?

Кудрявый переглянулся с Амбалом. Они были удивлены моей дерзости и наглости. Ну а что еще мне оставалось делать? Сидеть сопли жевать? Нет уж, давайте сразу договоримся. На берегу.

— Верну, — кидает кудрявый. — Но не надейся её получить просто так. Отработаешь.

Он поднимает с пола мой рюкзак и убирает в него маску.

— Не переживай, — говорит он мне, — она в надёжных руках, — и передаёт рюкзак в руки Амбалу.

Выкурив сигарету на половину, кудрявый тушит её о своё колено. Пепел вгрызается в кожаные штаны, но в туже секунду яркий огонёк меркнет, истошно шипя. Окурок он прячет обратно в свёрток, который тут же исчезает в кармане штанов.

Он говорит:

— Ты хоть понимаешь, что вы натворили?

Я мотнул головой, показав полное непонимание ситуации.

— Я знаю, что такие как ты… — он наклонился ко мне и заглянул глубоко в душу, — … что для вас звериная жизнь стоит выше человеческой! Ну ладно, спасла ты целый выводок грызунов, стало на душе легче?

— Стало.

— Я рад за тебя. Но только теперь вся деревня в опасности. Все люди, понимаешь! Женщины, дети. И я сейчас не говорю про полчища крыс, заполонившие улицы нашей деревни. Очередная атака «Труперсов»- и мы сова не сможем дать достойный отпор. Погибнут люди. Кого-то похитят.

— Я даже не знаю, кто такие «Труперсы»…

— Я хочу поздравить тебя.

С чем это, бля?

Кудрявый сурово говорит:

— Ты познакомишься с ними. Я устрою тебе самую тёплую встречу.

Стул, на котором сидел кудрявый, истошно захрустел. Седовласый наклонился ко мне близко-близко, обдав моё лицо горячим дыханием. Своими шершавыми пальцами вцепился в мой подбородок и потянул на себя. Я поддался, приблизился к нему так, что мы касались друг друга кончиками наших носов.

В отражении зелёных глаза кудрявого, я вижу, как мой лоб пересекают капли пота. Он говори:

— Ты увидишь их также близко, как сейчас видишь меня!

Пиздец как страшно. Я чуть в штаны не наложил. Я шучу. Такие беспонтовые наезды давно меня не пугают. Ему еще не хватало выпустить мне в лицо порцию табачного дыма. Хотя по правде, стало жутковато.

— Как тебя зовут? — спросил он.

Я задумался. В памяти всплывали великие имена. Одно из них я быстро вырвал, и уже собирался произнести, как вдруг с улицы раздалось:

— Труперсы!

Вот это поворот!

Кудрявый растянулся в довольной улыбке, увидев моё замешательство.

— Труперсы!

Хозяин голоса ворвался в дом. Это оказался один из охранников, несущих службу на главных воротах деревни. Он был напуган, тяжело дышал. Ворвавшись на кухню, он поклонился. И задыхаясь, произнёс:

— Борис… — он проглотил слюну,…Труперсы… Идут к воротам…

— Сколько их?

— Один…

— Один? Вы что, не в состоянии с ним справиться?

— Он какой-то другой. Опухший. И постоянно зовёт свою мать. Очень громко.

— Ты сказал: опухший?

— Да. Его лицо, да и весь он покрыт волдырями, словно прошёл через поля борщевика под палящим солнцем.

— Так может это пьяный мужик заблудился, и действительно забрёл в поля борщевика?

— Нет. Его кожа… она гноится…

Кудрявый встал со стула. На его лице медленно вырисовывалось возбуждение, обременённое нотками тревоги. Он быстро подходит к охраннику, кладёт руки ему на плечи и, тряся, спрашивает:

— Сколько человек выдвинулось ему наперерез?

— Один… Колин… он неделю на службе, но я уверен, что он сможет его задержать. Труперс безоружный, а у Колина копьё.

— Вот это и плохо, — кидает кудрявый. — Нужно торопиться! Хрящ, бери пацана с собой, я — девку.

Начинается. Ни дня без отдыха. Кудрявый поднимает мой меч с пола. Подходит ко мне.

— Ну что, — лыбится он, — пришло время познакомиться с новыми друзьями.

Пока кудрявый во всю передо мной распинается, обвиняет меня во всех смертных грехах, я сижу и мечтаю, чтобы побыстрее прекратила ныть шея. Слишком часто мне приходится смотреть то на Амбала, то на седовласого мужика. А потом так вообще пришлось выкрутить голову на 90 градусов, когда в мой дом вбежал солдатик. Всё им сказанное про «Труперсов» можно было бы пропустить мимо ушей, посмеяться и вообще не обращать внимания, так как это ну ни как не может меня касаться. Но, увы, спокойные деньки остались позади, словно безмятежное лето за плечами школьника. Влез я по уши во всю эту ахинею, и именно в эту секунду все проблемы, что мне казались призрачными, обитающими где-то там, в далёком космосе, вдруг обрушились на мою голову огромной ледяной глыбой. Теперь не отвертеться, бля!

— Вставай, — говорит мне кудрявый, — поедем знакомиться с «Труперсами».

Может не надо? Пожалуйста, я так устал. Я никуда не хочу уходить. Я хочу есть. Хочу пить. Хочу нажраться в зюзю и забыть всё это как страшный кошмар. Я не хочу окунаться так глубоко. Не хочу погружать свои ноги в холодный ил проблем этой деревеньке.

— Вставай!

— Хорошо-хорошо! Встаю!

Пока я отрываю зад от стула, Амбал уходит в конец кухни. Хватает Алеша за шкирку и отрывает его от пола, словно полупустой чемодан. Алош так и не пришёл в себя, висит мешком, цепляясь руками и ногами за щели между половыми досками, пока громила тащил его к выходу.

Мы вышли на улицу. Солнце висело в экстремумах сегодняшнего дня, заливая улицы струями жара словно из огнемёта.

На «шоу» сбежалась вся деревня.

Впервые я увидел своих соседей, наблюдающих за нами из окон. Люди смотрели с опаской, чуть ли не выглядывая в пол лица. Я ощутил себя каким-то знаменитым преступником, за которым охотились целую вечность. О котором трубили по всем канал на телевидение, и вот, настал момент истины. Меня выводят на улицу, толкая в спину. Народ ликует, но все бояться посмотреть мне в глаза. А когда я смотрю в их сторону — трусливо отворачиваются.

Увидев приближающуюся процессию, мелкие шкеты отпрянули от лошадей и раскатились по соседним улицам как бильярдные шары. Знакомые кобылки! Одна угольно-чёрного цвета — эта та, что подмяла под себя Амбала. Это та, что догнала меня, а потом по моей просьбе отправилась обратно в лагерь, за помощью для кудрявого. Вторая — рыжая. Это та, что спасла меня. К ней я и попёрся. Она сразу меня узнала, повернула голову в мою сторону и начала ржать. Я хотел протянуть руку и нежно погладить роскошную гриву, но Амбал вышел вперёд и отпихнул меня.

— Чего руки тянешь?

— А разве непонятно? Хотела погладить.

— Себя погладь.

— О, за это можешь не переживать. В любой момент.

Между нами началась борьба взглядов. Я прищурился, Амбал сжал губы. Пот заливал мне лицо, затекал в глаза, но я победил эту слоняру! Услышав раздавшееся позади меня кряхтение, Амбал отвёл голову и кинул взгляд в сторону кудрявого.

— Борис, — торопливо бросил Амбал, — подожди!

Закинув Алеша на седло как пыльный ковёр, толстяк подбежал к своему хозяину. Кудрявый, задрав ногу, вставил ступню в стремя, и… на этом всё закончилось. Держась за рожок (это такой выпирающий рычаг из седла), кудрявый пытался взлететь в седло, но что-то пошло не так. С первого раза ничего не получилось. Лицо искривилось не только от боли, но и от досады. А когда к нему подлетел Амбал и схватил под руку, намереваясь помочь, кудрявый так вообще взорвался в гневе, как осколочная граната.

— Отойди! — рявкнул Борис. — Я сам!

Увидев мою улыбку, он разозлился еще сильнее. Но я оказался тем самым стимулом, благодаря которому он нашёл в себе силы. Сотрясаясь от боли, он оттолкнулся ногой от дороги, подтянул своё тело руками и запрыгнул в седло.

Я захлопал в ладоши.

— Хватит! — закричал Амбал.

Подлетев ко мне, детина хватает меня за локоть и тащит к черному коню.

— Можно нежнее! — возмущаюсь я. — Я — хрупкий цветок в этом жестоком мире.

Ничего не ответив, Амбал подтащил меня к кобыле. Затем схватил за талию, и словно пушинку, поднял в воздух и закинул на седло, усадив позади кудрявого. Ух ты! Вот это компашка у меня сегодня.

Когда все уселись, мы помчались по узким улочкам деревни, громко стуча копытами о каменную дорогу. Попадавшиеся нам на пути люди отпрыгивали в стороны, но глядели нам вслед без злобы. С надеждой. Махали руками, выкрикивая слова благодарности.

Я держался за кожаный пояс кудрявого. Встречный ветер обдувал меня сладковатым мужским потом и закидывал в лицо крохотные крупинки песка. Мне пришлось прислониться к могучей спине и обхватить руками еле-заметное брюшко, проступающее сквозь ощутимые кубики пресса. Так удобнее. Так я точно не выскочу. Когда лошадь входила в поворот, я сжимал руки сильнее, прижимаясь к мужчине плотнее. Я чувствовал как он вздрагивал, испытывая боль, и тут же её маскировал, двигая торсом.

До ворот мы добрались очень быстро. Это вам не пешком ходить. Охранник спрыгнул с кобылы. Быстро раскрыл створки, выпуская нас наружу. Мы выбежали на дорогу. Охранник выбегает следом. Не тормозя, он подбегает к краю дороги и тычет рукой в горизонт, поросший густым лесом.

— Там! — кричит он. — Вон они!

Пробежавшись глазами по зелёной траве, там, вдалеке я увидел два человеческих силуэта.

Мы слезаем с лошадей. Подходим к краю пыльной дороги. Охранник с волнением смотрит на кудрявого. Ждёт команды. Ждёт правильных распоряжений, ибо сегодня он уже ничего не решает. Всё порешают взрослые дяди. Но на замешкавшемся лице паренька отчётливо читается мольба: только без меня.

Ну уж нет. В сторонке тебе не отсидеться.

Кудрявый вскидывает ладонь ко лбу, пряча глаза от палящего солнца. Смотрит вдаль. Щурится. Я последовал его примеру.

Там в поле, в зелёной траве по колено стояли друг напротив друга двое мужчин. Один из них пятился, выставив перед собой копьё. Второй ковылял прямо на него, но на вооружённого мужчину ему было явно похуй. Он просто шёл вперёд, шатаясь и спотыкаясь.

Когда кудрявый хотел обратиться к нашему солдатику, жаркий воздух разорвал жуткий рёв.

— МА-МА… — донеслось с поля.

— Громко, — констатировал Абмал.

— Да, — подтвердил охранник, — если бы он так не орал, возможно, мы бы его и не заметили.

И тут же пожалел о сказанном, увидев разгневанный взгляд Амбала.

Борис притянул к себе парня. Тяжело дыша, приказал ему:

— Зови своего приятеля! Пусть не смеет его тыкать копьём!

Охранник развернулся лицом к полю, сложил бочонком ладони у рта и проорал:

— Колин!

Но его крик тут же стёрся пронзительным воплем:

— МА-МА…

— Колин! Не смей тыкать в него…

— МА-МА…

— Что⁈ — вдруг отозвался Колин, обернувшись к нам лицом.

— Не смей тыкать его… — надрывался охранник.

— МА-МА…

— Прекрати, — кинул кудрявый охраннику. — Беги к нему.

— Ч… что? — парень явно пересрал, услыхав то, чего больше всего боялся.

— БЕГИ! — рявкнул кудрявый, и тут же сжал кулаки от боли. — Спасай друга!

Потоптавшись на месте, охранник попытался изобразить охвативший его гнев, но в ту же секунду его лицо исказилось обидой малолетнего ребёнка. Почти рыдая, он прыгнул в траву и побежал к своему другу, шурша кожаным доспехом, который носил явно незаслуженно.

Пока он бежал, те двое приблизились, и уже можно было рассмотреть того, что истошно звал свою мать. Это был… вроде как мужчина. Кожа сморщенная, зелёного цвета, поэтому возраст определить даже гадалка не сможет. Половину лица, плечо и часть груди скрывал вздутый как праздничный шар серый пузырь. Мне показалось, что мужчина жирный, но приблизившись к нам еще ближе, мне удалось рассмотреть его внимательнее и убедиться, что к его одутловатости жир не имеет никакого отношения. Одежда вся пропиталась гноем, который обильно сочился между складками кожи. Могло показаться, что мужчину одевали силой, натягивая на его тело вещи крохотного размера. Рубашка разошлась по швам и держалась на соплях. Огромное пузо болталось у колен, а руки, похожие на огромные сардельки висели вдоль тела, обтянутые лоскутами лопнувшего рукава.

— МА-МА…

Жуть!

— Что с ним? — спросил я у кудрявого.

— «Труперсы» заразили его. Болезнь не приняла его. Отвергла. А следом и «Труперсы» отвергли его, отпустив обратно домой.

Какое тонкое чувство сострадания.

— Вы поможете ему? — спросил я.

Это могло показаться наивно и глупо, но кто знает, здесь в деревне оказалась целая лаборатория, может, и лекарство у них есть.

— Поможем. Обязательно поможем, — улыбнувшись, прошептал по ветру кудрявый. — Хрящ, принеси лук.

Амбал сгонял к лошади и быстро вернулся, держа в руках лук и колчан со стрелами. Кудрявый принял лук, затем вложил стрелу. Наконечник сразу привлёк моё внимание. Материал напоминал всю ту же высушенную кожу, из которой были сделаны наши мечи. Такой же сморщенный и сушёный, желтоватого оттенка.

— Это и есть противоядие?

— Оно самое, — отвечает седовласый мужчина на полном серьёзе. — Осталось дождаться, когда наши доблестные защитники вернуться к нам. И я сразу же вылечу бедолагу.

Злорадный смех окружил меня. Только сразу же раздался кашель, и Амбалу пришлось утихнуть, последовав примеру своего хозяина.

— МА-МА… МА-МА…

Охраннику оставалось пробежать метров десять. Он уже махал своему приятелю рукой и что-то выкрикивал. Зря. Второй охранник оглянулся, пытаясь расслышать, что ему кричат. Оступился. И упал в траву.

— МА-МА…

Когда первый охранник подбегает к своему приятелю, из травы высовывается копьё. Наконечник врезается в тучное тело, и пронзает огромное пузо.

— МА…

Вначале что-то громко булькнуло. Затем раздался взрыв.

В воздух взмыли ошмётки плоти и одежды. В облаке крохотных капель гноя, что взмыли в воздух на пару метров, можно было увидеть трёхцветную радугу: бурый, зелёный и жёлтый. Как же мне захотелось вставить в уши наушники, включить Korn: Bitch we got a problem, выкрутить звук на полную катушку, чтобы мой музон был слышен рядом сидящим людям, и не слышать всего это пиздеца, что обрушился на мою голову.

— ЗАРАЗА! — крикнул кудрявый. — Зачем⁈ — и раздосадовано ударил себя по карманам.

По полю пронеслись человеческие крики. Те два охранника, что оказались в эпицентре взрыва, кричали как опалённые и просили о помощи. Первый стоял на коленях, схватившись за лицо. А второй, которого звали Колин, вскочил на ноги и, пробежав пару метров, упал в траву. Начал крутиться, словно у него змеи в одежде. И всё это сопровождалось пронзительными криками боли.

— Что с ними? — спросил я, слегка обосравшись.

Мне не ответили.

— Им не помочь, — пробубнил Амбал, взглянув Борису в глаза.

Кудрявый натянул тетиву и прицелился в того, что стоял на коленях, именно в того, что так боялся уходить в это поле. Стрела чуть подрагивала. Деревянный лук согнулся так, что я слышал его шёпот, молящий прекратить эти мучения. Глаза кудрявого спрыгнули с цели и потянулись в мою сторону. За глазами потянулась голова. Затем он сам повернулся ко мне, нацелив наконечник стрелы мне в лицо.

— Иди за своим мечом, — это была не просьба. Это был приказ, который я никак не мог оспорить.

Ножны с мечом были привязаны к седлу. Я сходил. Вложил свою ладонь в сухую ладонь моего меча. Вынул его. Когда я шёл обратно, я уже догадывался, к чему он ведёт.

— Я попрошу тебя об одной просьбе, — улыбчиво просит меня кудрявый, — Хорошо? Сходи к нашим друзьям, помоги им. Пока еще не поздно.

— Как? — спросил я.

Я покрутил в руках меч. Спасительной таблеткой он точно не являлся. Если только от головы.

— Бить в тело нет смысла, — говорит кудрявый.

Опустив лук, он говорит:

— Руби головы.

— Я не подписывалась на это дерьмо!

— Я обещал тебе, что ты познакомишься с ними близко. Я всегда держу свои обещания! Иди!

Стрела снова уставилась мне в лицо.

— Вспомни про маску, — говорит мне Борис, — вспомни про свою миссию. Она вон, лежит в твоём рюкзаке, — и головой кивает в сторону рыжей кобылы.

Обернувшись, я вижу свой рюкзак, привязанный к седлу.

— Ты не бойся, — успокаивает меня Амбал, — им уже не помочь. Если мы сейчас ничего не предпримем, может стать только хуже.

Какой у меня выбор? Сдаться. Получить стрелу в лоб. Глядя на корчившихся от боли людей, я не испытывал никакого сожаления. Но и марать руки так просто не собирался. Закрыв глаза, я сразу же вспомнил ту суку, ту тварь, которая посмела назвать меня паразитом! Я сжал рукоять меча, сухую и холодную, и представил, как отрубаю ей голову. Как вставляю лезвие в её грудь и вспарываю грудную клетку. Как выпускаю кишки.

Цель оправдывает средства.

Путь мой будет нелёгким.

Меня ждёт Роже. Я спасу тебя. Обязательно спасу, а взамен ты излечит мои душевные раны.

Подняв меч, я сошёл с дороги, запустив ноги в густую траву.

— Постой, — сказал кудрявый.

Передав лук Амбалу, он снял свои сапоги. Подошёл ко мне и кинул их к моим ногам.

— Надевай. И вот еще что, смотри внимательно под ноги.

Спорить я не стал. Надев его кожаные сапоги на пару размеров больше моей ступни, я продолжил крестовый поход.

Стоило мне углубиться, как тут же мелкая мошкара атакует моё потное лицо, назойливо липнет к рукам, лезет в рот. Чем дальше я уходил от дороги, тем громче становились крики. Как же громко они кричат.

Кричат и орут!

Всё нормально. Я справлюсь.

Орут и кричат, прося о помощи, которая уже никогда к ним не поспеет. Я зажимаю уши, пытаюсь хоть как-то не дать голове наполниться истошными воплями, но ничего не получается. У меня ничего не получается! Они кричат и кричат!

ЗАТКНИТЕСЬ! Пожалуйста! Я прошу!

ПОЖАЛУЙСТА, ЗАТКНИТЕСЬ!

Первый охранник валялся на спине. Среди примятой травы, забрызганной сгустками гноя, мужчина усердно пытался с себя что-то стряхнуть. Его руки тряслись. Ладони били то по груди, то по лицу, на котором частично слезла кожа, обнажив розовые дёсны и жёлтые зубы. Я видел, как узкая струйка маслянистой жижи вытекла из его поредевшей челки и быстро скользнула к глазу, оставив на лбу дымящуюся полоску обугленной кожи. Капля затекла между век. Мужчина зажмурился и заорал с новой силой. В туже секунду глаз лопнул, брызнув на лицо белёсой жижей. Мужчина завертелся сильнее. Начал бить себя по лицу.

Мне мешают его руки, я не могу прицелиться.

Мысом ботинка я упираюсь ему в плечо и переворачиваю на бок. Он не сопротивляется. Всё так же продолжает смахивать с лица обжигающую жижу. Я давлю еще и переворачиваю его на живот. Теперь мне ничего не мешает. Шея открыта. Я поднимаю меч и сразу же опускаю.

Удар.

Хруст позвонков.

Он больше не кричал. Голова откатилась в сторону. Тело охватила судорога. Шея начал извергать тугие струи крови, обильно поливая траву. Над телом поднялся пар, как в жару дымит асфальт после дождя.

Обойдя труп, я двинул дальше. Под ногами хлюпала жижа. Она была везде, куда бы я не ступил. И чем ближе я приближался к эпицентру взрыва, тем сильнее становилась вонь. Чувствовался тот самый запах, что я чуял в бараках, но не такой сильный. Жить можно.

Пройдя пару метров, я увидел саму воронку. Внутри, среди залитой гноем травы, валялись ноги. Было заметно, что мужчина перед выходом в белый свет надел хорошие брюки, натянул удобные сандалии и даже не подозревал, что на следующий день от его туловища останется груда костей, разбросанных в радиусе пары метров.

Я на что-то наступил. Опустив глаза, вижу руку. Кожа сдулась, пальцы обтянуты кожей как у векового старика. Ощущение, словно наступил на мину. Зажмурившись и отвернувшись лицом в сторону дорогу, я убрал ногу. Ничего. Тишина. Пронесло.

Второй охранник притих. Я его вижу. Он сидит на коленях, спина изогнута назад, руки безжизненно висят вдоль тела, упираясь в землю ладонями. Тело расслаблено. Голова откинута. Рот открыт. С уголков губ пульсировали густые струи крови.

С подбородка капает на траву.

Я подхожу ближе. Мухи на него не садятся, кружат рядом. Я поднял меч, и тут же замер. На моих глазах его кожа начала скукоживаться. Стягиваться, словно сдавили меха гармони. Грубеть, приобретая сероватый оттенок. Он как будто старел на глазах. С головы на землю посыпались волосы. Еще пару секунд и в узких складках заблестели струйки какой-то жидкости. Изо рта кровь больше не текла. Она сменилась на жёлтую жижу, которая обильно заливалась за воротник кожаного нагрудника. Кожа лица вся сморщилась, но когда жидкость полностью заполнила складки, он как будто помолодел. Узнавались черты человеческого лица, только их словно рисовали резкими движениями. Словно мастер по дереву, держа стамеску трясущимися руками, быстро выстругал эту посмертную маску на деревянном бруске за символическую плату — бутылку водяры.

Я прицелился. Один точный удар. И с меня хватит!

Замахнулся и тут же ударил. Но…

Всё пошло не по плану. В ладонь ударила отдача, как будто я уебал металлической трубой по бетонной стене. Голова осталась на месте. Лезвие и близко к ней не приблизилось! Дохляк вскинул руку, заблокировав мой удар. Меч застрял. Вот это поворот, бля!

Я начал дёргать меч, пытаться его выдернуть из руки, но ничего не получалось. Мёртвые глаза открылись. Посмотрели на меня. Глазами это сложно назвать. В пожелтевших глазницах пульсировали два белых шара, напоминающие варёные яйца. Без зрачков. Без души. Лишённые какой либо человечности.

Тело завалилось набок, утащив меня за собой. Я боялся выпускать меч из рук, держался до последнего. И даже не отпускал, когда мертвец начал вставать на ноги. Я начал расшатывать меч, дёргать изо всех сил, но лишь теребил руку мертвеца.

Зараза! Давай, вынимайся! Бляха!

Челюсти трупа разомкнулись.

— Где… я… — прохрипел он.

— Всё нормально дружище, — и продолжаю дергать меч. — Я пришёл тебе помочь.

Ну почему? Почему всё это время я пялился на лезвие меча? Вот взял и пропустил удар в ебальник. Уж не знаю чем я так его взбесил, но вмазал он мне основательно.

Выпустив рукоять меча, я отлетел и упал на траву. Повезло — трава была чистой, без гноя. Пока я пытался сориентироваться, дохляк приблизился. Встал у моих ног. Начал внимательно рассматривать мои ноги, затем тело, затем лицо. Челюсти звонко застучали зубами. Он попробовал что-то сказать, но я ничего не понял. Всё это время мой меч висел в воздухе, зажатый в толстой коже наручей и еще чего-то, что было под этими наручами. Крови не было. Ни капли. Только тонкая струйка гноя показалась на его ладони, скользнула к пальцам и быстро высохла, успев кинуть на землю пару крохотных капель.

Этот охранник, это нечто во что он превратился, резко шагнул вперёд и вскинул руки над головой, сжав ладони в кулаки. Точно я не знаю, что он хотел сделать. Может и пришибить меня вздумал, может хотел размозжить моё славное личико. Его планы испортила стрела, пролетевшая со свистом у меня над головой. Наконечник пробил кожаный доспех и вошёл внутрь тела, погрузив стрелу наполовину. Дохляк отпрянул назад. Зашатался. Я поджал под себя руки и уже хотел вскочить, но нащупал ладонью деревяшку. Это оказалось древко копья.

Я не стал разбираться, что за нахуй тут происходит. Вскочил на ноги и ударил доходягу в грудь. И снова, бля, тот же эффект, но еще хуже! Я словно ударил в бетонную стену. Стальной наконечник проткнул кожаный доспех и всё! Дальше не пошёл! Вошёл на пол шишечки и до свидания. Я быстро вынул копьё и еще раз ударил. Тоже самое. Наконечник тыкался в какой-то крепкий слой брони, скрывающийся под доспехами.

— Бей мечом! — раздалось с дороги.

Это кричали кудрявый вместе с Амбалом.

Спасибо, парни, вы как всегда вовремя!

Мертвец прыгнул на меня, замахнувшись кулаком. Я отскочил, успев в последний момент уклонится. Заприметив торчащий меч, я ударил копьём прямо в рукоять. Кончик копья вонзился в высушенную ладонь, черканул по грубой коже и упёрся в плотно сжатые пальцы. Сработало! Моей инерции хватила на то, чтобы выбить застрявшее оружие. Меч выскочил из руки, взмыл в воздух и упал в паре шагов от меня.

Выбросив копьё, я нагнулся. Пробежал мимо охранника, ловко увернувшись от его кулаков. Поднял меч с земли и тут же ударил, замахнувшись изо всех сил снизу-вверх. Лезвие срубило пару травинок, стебель ромашки и отрубило ладонь мертвяка.

Ну наконец-то! Хоть что-то!

И хуйли толку?

Мертвяк не сдавался. Замычал. И тут же кинулся на меня, пытаясь схватить меня в охапку.

Не раздумывая, я рубанул. Лезвие чиркнуло по груди, вспоров доспех. Он увернулся! С каждой минутой его движения становились всё естественнее и точнее. Если вначале он двигался как оглушённый к херам водитель фуры после аварии, то сейчас — как пьяный подросток. Если драку затянуть еще на пару минут — мне не устоять!

Я осмотрелся. Сзади мертвяка, прямо у его ног валялось копьё. У меня родилась идейка.

Я снова замахиваюсь, делаю вид что бью. Но не бью. Сработало! Быстро ныряю в бок, под выставленную для блока руку, и тут же получаю культей по спине. Больно, зараза! Но это малая жертва во спасение. Охранник шагнул вперёд, а я уже нарисовался сбоку. Припадаю к земле и хватаю левой рукой копьё. И тут же просовываю его между трясущихся ног. Ходячий труп разворачивается в мою сторону, пытается шагнуть. Но, увы! Древко переломилось, а мой партнёр по танцу уже летит к земле. Он шлёпается на траву возле моих ног. Сквозь утреннюю боль затёкших мышц, я быстро выпрямляюсь. Поднимаю меч над головой. Целюсь. И бью.

Бляха! Одного удара не хватило! На шее осталась глубокая отметина, и хорошо еще, что меч не застрял! Я еще раз замахнулся.

Ударил.

Отрубленная голова подкатывается к моим ногам. Та маска страха, что я видел в испуганном лице охранника, сейчас была напрочь стёрта гримасой злости. Он не зря боялся. Видимо, чувствовал свою судьбу, как её чувствуют звери. Только он не скулил. И не просил о пощаде.

Конечно, солнце трупы не сожгло, но помогло изрядно им развоняться. Над травой быстро поднялась лёгкая туманка едкого запаха, даже и рядом не стоявшего с душком скисшего молока в дохлой корове.

Пока я рассматривал обезглавленные трупы, на моё взмокшее от пота тело позарились слепни. Суки! Я только на секунду отвлёкся, чтобы рассмотреть медленно вытекающую жижу из шеи бедолаги, как жужжащая зараза ужалила меня в щёку. Резким шлепком я прихлопнул тварь. Пальцы тут же стали липкими, но не такими как этот гной, что тонким слоем покрывал мои ботинки до щиколоток. К этой дресне липло всё: травинки, репейники, обрывки одежды, оставшиеся после взрыва раздувшейся бомбы на ногах.

Я продолжал стоять в эпицентре, бесцельно вращая головой. Было ли мне любопытно? Нет. Мне нисколько не доставляло удовольствие лицезреть результат моей работы. Но вот разлившееся по моему телу чувство спокойствия и безмятежности меня забавляли. Снова, того не желая, я оказался в самой гуще вонючего дерьма!

Сделал шаг и влез!

Отступил — и всё равно влез!

Как ни крути. Куда не иди.

Из-за внезапного хохота, идущего из моих лёгких, всё моё тело содрогнулось. Я согнулся пополам, присел на корточки и начал дико ржать. Слёзы хлынули из моих глаз. Смех сменился криком.

Как же всё ЗАЕБАЛО! Мне захотелось выкинуть меч к ебеням, закинуть его за горизонт, запулить в космос и больше его не видеть, но сухие пальцы рукояти держали мою ладонь. Они как будто сжались. Или мне показалось… Может, это моя рука чуть распухла?

— Эй! — крикнули с дороги. — Иди сюда!

Кричал Амбал. Он стоял на краю дороги. Используя свои огромные ладони вместо рупора, он прокричал:

— Иди быстрее, а то надышишься!

Да, хорошая идея. Надо валить от сюда. Голова начала кружиться, затылок уже ныл. Сейчас бы таблеточку анальгина.

Встав на ноги, я сразу ощутил болтанку. Даже здесь, в горячих кишках, среди утрамбованных фекалий служивших мне источником энергии, мне стало дурновато. Нужно торопиться. Срочно! В таком состоянии можно утратить связь с сознанием Инги.

Я быстро пошуршал к дороге. Ноги заплетались, цеплялись за траву. Меня повело в сторону, и я уже был готов рухнуть в траву, но вовремя подставил меч. Лезвие вонзилось в землю. Я замер, оперевшись о меч как о трость. Мне хотелось дышать. Хотелось вдыхать воздух, свежий, без вязких примесей гноя. Хотелось втянуть в себя весь кислород, который только можно собрать на этой чёртовой планете!

Я делаю вдох, и тошнота подваливает к горлу. Я падаю на колени. Меня рвёт. Моя потная ладонь с легкостью выскальзывает из рукояти меча. Я вытираю пальцами свой рот, размазывая по лицу липкие комочки еды и внутренности слепня, оставшиеся на моей щеке.

— Иди к нам! — доносится до меня эхом крик Амбала.

Да, хорошая идея! Только нужно обо что-то упереться. Я подношу ладонь к сухой ладони меча, пытаюсь за неё схватить, но эта дрянь ускользает. Начинает вращаться! Теперь их две!

— Быстрее! Вставай! — продолжают кричать с дороги.

Да-да! Иду, мама… сейчас… ещё пять минут, и буду вставать в школу…

Веки быстро отяжелели. У меня хватает сил хлопнуть ими пару раз и всё… Больше они не открываются… Как же здесь тепло и уютно… Еще пять минут и я встану…

Мама, бля… я прошу… всего… пять… минут…

У меня приход…

И в подтверждение моим словам сознание пытается ускользнуть. Подло так, оставив меня на кровати в гордом одиночестве. Так просто не увильнёшь, сучка драная! От меня никуда не денешься! Я крепко схватился за образ поля, дороги и пары фигур, наблюдающих за моими беспомощными попытками встать на ноги. Сейчас, я встану… Сознание дёрнулось в сторону, чуть не выбив меня из седла. Затем еще раз. Но я уверенно сидел на коленях, держась за тугую верёвку, на конце которой вспыхивали, а затем поочерёдно затухали мириады солнечных лучей. Стало вдруг холодно. И очень жарко.

Это точно приход.

— Эй! — мужской голос ворвался в мой мозг. — Слышишь меня?

А потом этот же мужской голос у кого-то спрашивает:

— Она не повредила разум?

— Будем надеяться, что с ней всё в порядке, — ответил знакомый голос.

Успокойтесь, со мной всё заебись. Я пробую открыть глаза. Чуть разомкнув веки, яркий свет тут же ослепляет мой пробуждающийся разум. Становиться больно, но приходит понятие: если больно — значит живой.

— Инга, ты меня слышишь?

— Слышу, — хриплым голосом успокаиваю мужчину.

— На вот, выпей.

К моим губам прильнула прохладная кружка, а затем холодная струйка воды, чуть смочив мои губы, хлынула в глотку.

Я чуть не подавился. Закашлял, забрызгав себе лицо и руки спасителя.

— Давай еще раз, малыми глотками.

Холодная вода скользнула по языку и смягчила пересохшее горло. Еще глоток. Какая вкусная! Я выхватываю кружку из мужских рук и осушаю её до последней капли. Тонкие струйки текут с уголков моих губ, струятся по шее и впитываются в грязную повязку, что опоясывает мою грудь.

— Еще! — прошу я.

— Как ты себя чувствуешь?

Открыв глаза, я вижу Эдгарса, сидящего возле моей кровати.

— Могло быть и лучше, — говорю я, — если бы знала: где я, и что со мной произошло.

— Ты находишься в доме «Кожагонов». В кровати Севастьяна. По личному распоряжению Бориса тебя поселили в его комнату. Уж не знаю, за какие такие заслуги, но мне бы очень хотелось это узнать.

— Я…

— И мне очень хочется узнать, куда ты пропадала? Мы же договаривались, что утром я тебя встречу, и познакомлю…

— Эдгарс, — сказал мужской голос. — Как видишь, судьба свела нас, но познакомиться так и не представила возможность.

Подушка очень мягкая, и я без труда поворачиваю голову на голос и вижу в ногах кровати внушительный мужской силуэт. Я сразу догадался, кто там стоит, но прищурился и разглядел Бориса воочию.

Сложив руки на груди, Борис говорит:

— Значит, тебя зовут Инга.

Я кивнул.

— А меня, как ты уже догадалась, Борис.

Я оторвал руку от кровати. Сжал ладонь кулак, а большой палец оттопырил, показав, что я рад знакомству.

Лёжа в уютной кровати, валяясь по центру огромной комнаты, чьи стены отделаны дорогим деревом, а середина потолка украшена люстрой, собранной из рогов животных, я спросил:

— Что произошло со мной?

— Ты надышалась едким дымом, — ответил Борис. — Он несёт смерть не закалённому организму.

— Не закалённому?

— Помнишь запах в бараках? Так мы закаливаем наш организм. Болезненный процесс, но спустя тридцать ночей твой организм адаптируется, выработав иммунитет к смертельному газу.

— Вы спасли меня. Почему?

Борис кинул взгляд на Эдгарса, ищущего ответа в его глазах.

— А почему мы должны были бросить тебя? — спросил Борис, переведя взгляд на меня. — Такой талант терять нельзя!

— Я свободна?

— Эдгарс, — уважительно обратился Борис к старичку, — я попрошу тебя оставить нас наедине.

Морщинистое лицо старика заметно исказилось гримасой непонимания. Но он быстро для себя решил, что спорить тут не о чем. Не обронив ни слова, он встал со стула и двинул в конец комнаты. Только уже там, открыв дверь, он обернулся и сказал, глядя в спину Борису:

— Мне нужны люди, иначе мы не справимся.

— Я дам тебе людей.

Кивнув на прощание, Эдгарс вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. Тем временем, Борис обошёл кровать и уселся на стул, согретый стариком. Наклонившись ко мне, кудрявый улыбнулся. Он заглянул в мои мутные глаза и со всей искренностью произнёс:

— Ты свободна.

Я выдохнул дважды: первый раз про себя, второй — в живую, выгнав весь воздух из лёгких.

— Но куда ты пойдёшь? У тебя есть карта? Ты хотя бы знаешь, откуда приходят «кровокожи»?

— Можешь не переживать за меня. Я уже не маленькая девочка, дорогу найду.

— Я восхищаюсь твоей упёртостью! — Борис хлопнул в ладоши, а потом резко обрушил их на свои колени, выбив громкий хлопок. — Только мне очень жаль, что она упечёт тебя в могилу! Дура безмозглая!

После этих слов он резко вскочил со стула, словно ему в жопу впился кол, и, наклонившись ко мне, неожиданно схватил меня за шею и начал душить. Я сразу же начал задыхаться. Глотку сдавило с такой силой, что у меня чуть глаза не вылезли наружу.

— Я бы мог прикончить тебя в любой момент, — говорит он, — но не стал. Сжалился!

Продолжая меня душить, он говорит:

— У тебя есть дар!

Я хватаюсь за его могучие ладони. Хочу их оторвать от себя, но в них столько сил, что если их и получится вырвать, то только с куском моей шеи. Когда мой язык вываливается наружу, а из глубины горла урывками вырывается кряхтение, он выпускает меня. Плюхается обратно на стул. Достаёт свёрток и блестящую коробочку. Закуривает. Окурок, оставленный про запас в прошлый раз, издаёт приятное шипение. Комната быстро наполняется ароматом терпкого табака.

— Я не держу тебя, — говорит Борис, закидывая ногу на ногу. — Можешь идти куда угодно. Дорога одна. Но знай, по этой дороге ты далеко не уйдёшь. И там тебя никто не будет душить. Потом сама вернёшься к нам, только либо опухшей, заплывшей гнойными волдырями, либо «Труперсом», а там поверь, мы церемониться не станет, снесём тебе башку, а кожу пустим на новое оружия. Только представь себе, как твои отрезанные сиськи будут служить материалом для изготовления наконечников для стрел. Представила? Ну и как, понравилось?

Всё это время я тяжело дышал, смотря кудрявому в глаза. Его широкая грудь надувалась сквозь боль, а когда он выпускал дым, было слышно покашливание, которое он пытался скрыть, накрывая ладонью губы.

— Помоги нам, — говорит он. — С твоей помощью мы сможем одолеть эту напасть. Очистить леса! Спасти деревню! Спасти людей. Понимаешь?

— А сами вы почему не можете? Для чего я вам? Я всего лишь девчонка.

— Их логово не так то просто найти. Собаки не справляются. А если и берут след, то сходят с ума, стоит им только углубиться в лес. Нам надо понять, что с ними происходит. Что они чувствуют! Почему начинают вдруг скулить и ссаться под себя! Что? Что их так сводит с ума?

— Если я помогу вам, вы поможете мне выйти на след «Кровокожих»?

— Тебе честно ответить?

После того, как я кивнул головой, он сказал:

— Это самоубийство. Даже если ты выследишь их, что ты будешь дальше делать? Сразишься с ними?

— Я… Я пока не знаю.

— Она не знает! — с сарказмом кинул кудрявый. — А что ты знаешь? Что вам в вашей замшелой деревушке рассказывали про них?

— Ничего…

— Вот именно! Ничего вы о них не знаете, но уже готовы лезть в драку! Сама понимаешь, что это дурость? Полнейшая дурость!

В его словах была истина, но когда ты ослеплён гневом, особо не задумываешься о последствиях. Ты просто ебашишь, желая, чтобы поскорее душевная боль унялась. Отпустила тебя, вернув в руки обычную жизнь. Без боли, без мучений. Я просто хочу вернуть себе свою спокойную жизнь! И всё…

Смотря на меня, кудрявый вдруг задирает бровку и говорит:

— Но я не могу не отметить одну вещь.

Он закидывает руку за спину. Что-то там нащупывает. А когда возвращает руку на место, у него в ладони зажат мой рюкзак. Запустив руку внутрь рюкзака, он вытаскивает маску.

— И как эта вещь оказалась у тебя?

— Она мне её подарила. Главная. Она содрала её со своего лица и протянула мне, сказав, чтобы я её нашёл.

— Я бы не поверил ни единому твоему слову, если бы сам не держал её в руках. Любопытно. Судьба? Если бы «Кровокожи» нуждались в твоём даре, то забрали бы тебя с собой без лишних вопросов. И уж точно не валялась бы ты сейчас в покоях покинувшего наш жалкий мир Севастьяна.

Факт в том, что «Кровокожи» пытались поймать Ингу. Просто маску вручили совсем другому человеку. Ребёнку, если быть точным.

— Кого они забрали? — спросил Борис. — Что умел тот человек?

— Она умела лечить.

Борис поднял брови. А потом закрыл глаза и хорошенько затянулся.

— Надеюсь, — прошептал он сквозь клубы дыма, — наши земли больше не станут плодовитым садом для всей этой дряни, что стала наведываться к нам с заурядной регулярностью.

Зажав папиросину губами, он снова запустил руку за спину. Теперь его ладонь сжимала ножны. Он положил их к себе на колени. И медленно вынул сделанный из кожи какого-то «Труперса» меч.

— Этот меч, — начал Борис, — мы сделали из кожи предводителя «Труперсов». Однажды, нам удалось его убить. Да, славный был день. Много хороших воинов покинули наш мир. Но умирая, они знали, что их жизни легли в основу фундамента победы. Закрывая глаза в последний раз, они знали, что больше никакая тварь не нападёт на их родной дом. Но мы ошибались. Жизнь нас всех обманула. После того, как кожа была снята со всех «Труперсов», а тела выпотрошены и сожжены, не успела зима смениться осенью, как он уже стоял на горизонте, выкрикивая песню:

Жизнь заберешь мою, а я твою.

Пальнешь в меня, но всё ж я доскачу.

Пред их атакой дух переводя,

Лучше крепись — ведь отступать нельзя.

Слова показались мне знакомыми, но тень воспоминаний тут же ускользнула, оставив меня с пустыми руками.

— Вы знаете, откуда эти слова? — спросил я.

— Нет, — ответил Борис. — В наших краях я никогда такой не слыхал.

— Я что-то потерял нить повествования. Вы его убили, а он снова вернулся? Так что ли?

— Верно. Спустя месяц набеги повторились. Мы снова начали нести потери. Но мы продолжаем жить, надеясь на лучшие времена. Ведь если у нас получилось убить его в первый раз, то мы сможем и во второй. Но сейчас мы нуждаемся в помощи. В помощи необычного человека. Понимаешь?

— Надеетесь на чудо?

— Мне хочется отрубить тебе язык. Вот этим мечом!

Кончик лезвия угрожающе потянулся к моей щеке. Мягкая подушка не дала мне откинуть голову, и моя кожа ощутила неприятное прикосновение. Кончик уперся в скулу, задрав кожу.

— Ты поможешь мне?

Борис не настаивал. Он расслаблено потягивал сигаретку, держа меня на крючке.

— Это требование через угрозу? — спросил я.

— Нет. Это просьба. Дружеская.

— С каких пор мы друганы?

— С тех самых, как познакомились. Ты считаешь по-другому?

— Дай покурить.

Расплывшись в широкой улыбке, Борис убрал меч.

— Я рад, что ты согласилась по-хорошему. Не люблю я доводить свои просьбы до угрожающих требований, — он подмигнул. — Пойдём, я кое-что тебе покажу.

Встав со стула, он доковылял до двери, прижался плечом к косяку и начал пытливо меня ожидать. Без промедлений, я скинул одеяло. Из одежды на мне была только рубаха, доходившая мне чуть ниже пояса.

— Мы ничего с тобой не делали, — улыбнулся кудрявый. — Отмыли как уродившегося щенка и уложили в тёплую кроватку. Сервис!

Сделав очередную тягу, он говорит:

— Сандалии найдёшь под кроватью. Штаны висят на стуле.

Усевшись на краю, запускаю ладонь под кровать, нахожу сандалии. До стула рукой подать, мне хочется притянуть его к себе, но я не дотягиваюсь. Придётся вставать. Придётся блеснуть своими красивыми ногами перед старым пердуном.

— Не переживай, — бормочет Борис куда-то в сторону, — я не смотрю.

— Я и не переживаю, — кидаю я, подходя к стулу.

Сняв со спинки стула штаны, надеваю их. Соблазнительно наклоняюсь и надеваю сандалии. Борис не обманул, так и продолжал смотреть в потолок, пуская клубы дыма. Импотент хренов!

Когда я потянулся за ножнами, Борис меня резко одёрнул.

— Это тебе не понадобиться. Пока что. Вещи твои, но пусть они останутся лежать в твоей комнате. Пойдём.

Из комнаты мы попали в просторный коридор, стены которого украшали головы животных. Только нормальных, без уродливой мутации, придающей им вид скукожившейся краски под действием растворителя. Оказалось, что всё это время мы тусовались на втором этаже. Коридор закончился широкой лестнице, уводившей в густой гул человеческих споров. Спустившись на первый этаж, я сразу попал в толпу людей, занимавших все свободные места, а так же углы мебели и края столов. Здесь были не только мужчины. Там, у кругового стола, что напомнил мне барную стойку, тёрлись две симпатичные девахи. И судя по их внешнему виду (кожаные доспехи, ножны с мечами) это были не местные шлюхи. Хорошо, буду не единственной прекрасной девой.

— Располагайся, — предложил мне Борис, указав рукой как раз в сторону той самой барной стойки. — Я скоро вернусь.

Когда я отошёл от него, он вдруг схватил меня за локоть.

— На вот, возьми, — и протягивает мне свёрток с сигаретой и металлическую коробочку.

Обрадовавшись, я пульнул к столу. Хмурый мужчина, выступавший в роли местного разливалы, даже не спрашивая, всего лишь кинув косой взгляд на мой утомлённый вид, сразу же придвинул мне глиняную кружку. Я ощутил запах кислого пива, но сейчас, когда всё тело ломит, а во рту горчит от горячего никотина, даже эта моча сможет скинуть тяжеленые оковы рабочих будней.

Я успел осушить половину кружки, когда Борис вернулся. Девахи отошли в сторону, освободив ему место возле меня. В руках он держал деревянный ящик, размером с коробку от микроволновой печи.

— Ну как тебе наше хлебное пойло?

— Улёт!

— Я рад, что тебе понравилось.

Он ставит ящик на стол.

— Я хотел тебе кое-что показать. Это, — он открывает крышку, запускает обе руки внутрь, а тем временем я так и произношу внутри своей головы: сим-салявим, ахалай-махалай. — Голова!

Вот это, блядь, фокус нахуй! Он реально достал из ящика голову! Держа её как футбольный мяч, он ставит её на стол. Кожа сморщенная, грубая, с глубокими порезами, тянущимися от щёк и до самого лба.

Я выхлебал всё до последней капли и присмотрелся. Может меня начало штырить местное пивко, а может та вонь с поля еще полностью не отпустила, но черты лица мне были жутко знакомы.

Жутко!

Мужское лицо смотрело на меня со знакомой ухмылкой. Этот нос с горбинкой… Эти острые губы… Глазницы были пусты, но когда мой мозг вложил в пустые колодцы пару человеческих глаз, мне чуть не поплохело. Я поперхнулся. Сигарета выпала изо рта и упала на стол. На меня смотрел мой старый корефан! Дружбан из той самой старой жизни. Какого хуя?

— Кто это? — спросил я.

— Главарь «Труперсов».

Даже не знаю, что больше разозлило эту интеллигентку: то, что у меня не встал или то, что я отрезал ей волосы? Да и вообще, мне как-то по хую. Эти две грязные блудницы в второпях покидают Дрюнину хату, а я только этому и рад.

В этой двухкомнатной квартире, в этом тараканнике, где можно было подхватить в лучшем случае блох, мы с Дрюней и парочкой падших дам пытались повеселиться. Но ничего не вышло. От слова вовсе.

Нихуя.

Ничего не получилось.

Скуууука!

Ну их в пизду!

— Идите на хуй! — кричит Дрюня им в след, выгоняя в душный подъезд. — Тупые марамойки…

Что-то мой дружок излишне груб. Нет, эти кашолки заслужили к себе именно такого «уважения», но палку перегибать не стоит. Как только я хочу немного остудить Дрюню, одна из блядей резко перебивает меня!

— Я выпускница МГУ! — кричит самая молодая, подбирая с грязного пола розовую сумочку.

Светка. Во всяком случае, она так представилась нам, а какое её настоящее имя — этого даже её мать родная не знает. Да, так бывает.

Светка резко выпрямляется, набирает воздух в лёгкие, явно не желая заканчивать базар на этом месте, но как только открывает рот, полупрозрачная розовая кофточка влетает ей в лицо.

Дрюня снова перегибает палку. Это уже слишком. Но я молчу. Смотрю и молчу.

— Пизда твоя — выпускница МГУ, — говорит Дрюня, — а мозги ПТУшницы!

Этот громила, этот огромный шкаф, этот кусок мышц, вырванный из задней части буйвола-осеминителя стоит в коридоре в одних труселях и кричит в распахнутую дверь на весь подъезд.

— Даже хуй мне не смогла поднять!

Что скажут соседи? Какого они будут мнения о нас? Откровенно говоря — мне поебать, сегодня я в гостях.

— Ублюдки! — кричит кашолка, напяливая на себя вещи прямо на лестничной клетке. — Чёртовы импотенты! Я вас…

В приоткрытую дверь я вижу, как её остервеневший взгляд резко падают на пол. На высоченных каблуках она делает один широкий шаг к нашей двери, и тут мы с Дрюней резко напрягаемся. Нужно срочно принимать меры, но суетиться уже поздно. Мы всё поняли.

Мы поняли, что сейчас будет полный пиздец.

— Не забудьте за собой мусор убрать! — кричит шлюшка, и со всей дури бьёт ногой по пакету с мусором, стоявшему за дверью.

В ту же секунду весь подъезд наполняется звоном битого стекла, глухими ударами пивных бутылок, одна из которых разбивает оконное стекло этажом ниже и улетает хуй знает куда.

Я начинаю дико угорать. Дрюня распахивает дверь, хочет поймать Светку за волосы, но бабёнки попались ловкие. Светка хватает за руку свою подругу, и они быстро улетают вниз. Уж не знаю, где их научили так ловко прыгать на таких высоких каблуках, но по лестнице они поскакали вниз не хуже горных коз. Снова одна из пивных бутылок ударяется о стену, раскалывается, изрыгая эхо разлетающихся осколков по ступеням. Спустившись на пару этажей, Светка орёт нам:

— Ублюдки! Импотенты!

Лучше бы она была как её подружка — молчаливая.

— Господи, — выдохнул Дрюня, захлопывая дверь, — ну и ебанутые пошли бабы. Надо найти их сутера и дать ему хороших пиздюлей!

— Хорошая идея… — засранца надо наказать, но на душе стало как-то гадко и уныло. Груз неудовлетворённости обрушился с новой силой.

— Червяк, ты чего раскис? Ты должен сам научиться убегать от своих кошмаров. Не переживай, мы найдём бабу к которой ты сможешь прижаться, вдохнуть запах её чистой кожи, почувствовать её волосы на своём лице, — он одобряюще хлопает меня по плечу. — Мы найдём женщину, похожую на твою мать.

Оставленный на лобовом стекле нашего фургона газетный журнал обещал нам незабываемые впечатления. Он обещал нам женщин на любой вкус: высоких и низких, жирных и худых, страшных и красивых. Но похожих на мою мать — не было ни в одной графе характеристик наших проституток. Просто так вышло. Просто мы ткнули пальцем в первых попавшихся. В первых попавшихся самых дешёвых баб. Одна закончила МГУ. Вторая гораздо старше, в матери нам годилась, нам даже показалось, что эта парочка — мама с дочкой, но они нас уверили, что это не так, а если было и так — то ценник был бы в разы выше. Но, какие бы красивые они не были, ничего у нас не вышло.

Мне хотелось совсем другого, чего-то не людского. На грани жизни и смерти. Мне хотелось животной страсти с неизвестностью.

Позже, когда наше возбуждение улеглось, Дрюня говорит мне:

— Червяк, это мой мир! Мы обязательно кайфанём! Сегодня или завтра, а может через год, но мы, братан, обязательно кайфанём!

В его замшелой квартирке, где кроме холодильника, магнитофона извергающего Iron Maiden, микроволновки заросшей жиром, пары дырявых диванов и древнего компьютера с вэбкамерой не было нихуя. Волк одиночка жил скромно. Его мир был до ужаса скудным и скучным. Скромным. Но парень ни в чем себе не отказывал. Живём один раз!

— Завтра всё будет! — говорит он. — Вот увидишь.

Я стою голый. Чувствую себя дряхлым и высушенным, как поникший цветок на подоконнике. Высушенный, на мне ни капли пота. А вот Дрюня — холодная банка энергетика, обливающаяся конденсатом. Он тоже голый, но в труселях, заливается весь потом. Блестит как ёлочная игрушка, насаженная на ветку. Улыбается и блести. Подходит ко мне, обнимает. Моё тело жадно впитывает его капли пота. Внутри меня растекается энергия. Я чувствую тепло его тела. Дружба — скользкая штука.

— В этом городе, — говорит мой скользкий друг, — мы найдём тебе бабу, и она будет гораздо лучше твоей матери! Поверь мне, братан. Ты веришь мне?

Я обнимаю его, хлопаю по плечу. И говорю:

— Верю.

Он сильнее сдавливает меня и говорит, уткнувшись губами мне в ухо.

— Иди домой, а завтра утром я заеду за тобой.

— Хорошо.

— Но есть одно условие!

Дрюня выскальзывает из моих объятий, но прежде чем расклеится, наши животы громко чмокают.

— Какое? — спрашиваю я.

— Ты наденешь что-то необычное. Похуй что, но главное — необычное. Понимаешь?

— Нет.

— Будь креативен. Белая майка и драные джинсы не подойдут. Понимаешь?

— Я понял.

Всю ночь я думал о сюрпризе, подготовленным моим другом. Я много чего нафантазировал, много где побывал мысленно, многим залез под юбку, но я ошибался. Ни разу не попал. Сюрприз так сюрприз.

Как и обещал, Дрюня заскочил утром. В самый разгар жары.

Ебаная очередь!

Сегодня мы с Дрюней стали частью огромной очереди. Бурлящая река из тощих и жирных подростков тянулась к подножью огромного стеклянного здания, фасад которого был украшен разноцветными баннерами с яркими изображениями каких-то мультипликационных героев. Эта прозрачная коробка была размером с футбольный стадион. Да само по себе мероприятие напоминало поход на футбол, с одним отличием: тут не было пьяных фанатов, папаш со своими отпрысками и толпы охранников, заставляющих снять с себя ремень. Тут были фанаты аниме-фентези-фантастики. Да, Дрюня купил билеты на комикон, бля.

Когда нам с Дрюней уже все шлюхи района встали поперёк горла, а на сайте знакомств мы объездили всех РСПэх нашего города, мы твёрдо решили, что хватит заниматься этой хернёй. Всё! С нас хватит! Но и на этом мы не остановились. Когда мы уже были в шаге от того, чтобы заскочить в дом престарелых на очередную вечеринку — там такие проводят, по четвергам — Дрюня вдруг вытянул счастливый билет. Два билета на этот грёбаный комикон. И где он их мать вообще откапал?

И вот, мы стоим под палящим солнцем, готовые зажариться как земляные черви на асфальте, в тесной очереди ряженных подростков. Куда не глянь — воплощение чей-то сумасшедшей фантазии. Всюду полная дичь.

Это полная хуйня.

Это полный пиздец!

Грёбанный железный человек!

Я ощущал себя белой мышью, забежавшей в грязный подвал. Дрюня просил меня надеть хоть что-то экстравагантное, неповседневное, но откуда у меня такое шмотьё? Смирительную рубашку мне с собой не завернули, а вот дюжину накрахмаленных белых маек отсыпали с горкой.

Я надел самую чистую. Самую ровную. Короче, лучшее, что я нашёл у себя в шкафу, но уже сейчас мой образ походил на «половую тряпку» из-за пятен пота, украсивших мою майку влажными овалами. И уже спустя полчаса, я ощущал себя серой мышью. Маленькой и крохотной мышкой, особо не выделяющейся на фоне моего другана.

Дрюня сегодня молодец. Удивил, так удивил. Предстоящий день можно обозначить так — от баб не будет отбоя!

Когда я выхожу из дома и усаживаюсь на пассажирские сиденье нашего фургона, я быстро охуеваю. Дрюня встретил меня во всей красе.

— Ох, нихуя себе ты вырядился! — воскликнул я.

— А что не так?

«Не так» тут было всё. На нём в обтяжку синие брюки и белая майка с изображение обложки альбома группы «iron maiden — the troopers.» Это там, где уже подсушенный до морщин мёртвый вояка тащит британский флаг. Охеренный альбом. Классика! Можно слушать бесконечно. Дрюня достаёт с заднего сидения красный пиджак-мундир. Надевает его, и теперь я сижу рядом с тем самым солдатом с картинки альбома. Знаете, что-то внутри меня зашевелилось. Я прочувствовал атмосферу. Но кое-чего не хватает!

— Где британский флаг? — спрашиваю я.

— Был потерян во время штурма огромной пизды твоей сумасшедшей соседки!

Да, угарный был день, но он имеет в виду не соседку по лестничной клетке, а ту странную девицу, что лежала в соседней палате. Дрюня тогда узнал много нового, но отказался делиться сокровенным, сославшись на то, что я и сам могу всё разузнать. Нужно было со всеми выходить на прогулку, а не лежать связанным в постели. Такой вот друг, бля. Без особых объяснений затащил меня в эту очередь, напоминавшую кривую струю мочи, брызжущую каплями во все стороны.

Ёбаные гномы!

Пару капель брызнули в нашу сторону.

Тощий паренёк, потративший всё утро на перевоплощение в скитальца из зоны отчуждения, тёрся возле подкаченной тёлки, окрашенной с ног до головы в зелёный цвет. Интересная парочка. Неужели она разрешила ему подкрасить кистью свои недоступные места? А может и не кистью… В любом случае, их вид меня тревожил. По-хорошему. Представив их вместе, на койке, я взмок еще сильнее. Но намок не только я.

Я стою и смотрю, как густые капли пота сочатся из чёрных женских волос, пересекают лоб, окрашиваются в ярко-зелёный цвет и мигом скатываются к массивной шее, которую я при всём желании не смог бы обхватить двумя руками.

И тут-то до меня доходит. Весь этот зелёный пот, это тяжелое дыхание, эта неловкая застенчивость при виде моего взгляда — это всё из-за меня. Как только мы примкнули к концу очереди и встали позади этой парочки, этот зелёный огурец сразу потерял интерес к своему сталкеру. Ну что за дебил! Только попробуй посмотреть в мою сторону, я быстро обращусь в монолитовца и дам тебе хорошеньких люлей. Так и знай!

Гребаные эльфы!

Дрюня всё видит. Заметив изменения в моём настроении, он кладёт руку мне на плечо. Я смотрю на него. Его глаза с отвращением бегают по телу зелёного шкафа, с которым мы бы и вдвоём не справились. Так что, если мне и придётся схлестнуться в равной битве с бродягой, его подружка нас быстро отправит прямиком в недра чернобыля, в самую глубокую яму.

— Выдохни, — говорит мне Дрюня, — у нас будет лучше.

— В каком смысле? — спрашиваю я, продолжая изучать очередь. — Больше? Тяжелее? Или еще зеленее?

Дрюня смотрит на меня каменным взглядом. Я выдохнул. Чуть успокоился. Вся эта атмосфера, все эти запахи вспотевших подростков и их разговоры, из которых я ни черта не понимаю, откровенно говоря, меня возбуждали. Я заводился.

Я еще раз выдохнул. Думал, что успокоился, но не тут то было. Дрюна воскликнул:

— Вот и наши пёздочки идут.

Кстати о звёздах. Вся эта очередина в основной своей массе образовалась из-за парочки заграничных петухов, неохотно примчавшихся в нашу страну прямиком из скучного сериала про каких-то охотников на демонов. Ну и дешевое дерьмо! Но всё равно я вынужден выразить им свою благодарность за возможность побывать здесь, прочувствовать на своей шкуре густую атмосферу подростковой влюблённости в иллюзорные идеалы. А вот то, на что смотрел Дрюня — было не иллюзией. Они были настоящими!

И даже ссаный Наруто не мог отвлечь меня своими молниеносными забегами с закидыванием рук за спину.

Девки сразу бросились в глаза. Яркий внешний вид выделял их среди общего нагромождения различных фантазийных образов. Две юные кошёлки, что медленно плыли в нашу сторону, начали нам махать. Точнее, они махали Дрюне.

— Где ты их откопал?

Лицо Дрюни растягивается в широкой улыбке. Мы закуриваем. Он говорит мне:

— Добрые поступки вознаграждаются, чувак. Помог одной девушке перевезти вещи из квартиры в общагу. Девка яро рвалась из родительского капкана на свободу. Готова была лапу себе отгрызть, но угадай, кого она встретила у подъезда? Слово за слово и мы замутили. Я помог ей снять капкан, а она позволила мне зализать её раны.

Он стряхивает пепел на асфальт, а потом говорит:

— Тебе понравится её подруга. Я видел её фотки. Это конечно не твоя мать, но чувиха — что надо!

Я очень надеюсь, что сегодня я не буду тем другом, что идёт на двойное свидание со стрёмной чувихой. Иначе, мне придётся уйти домой с обеими, а может и стремя, если этот доходяга из зоны отчуждения решиться хоть что-то вякнуть мне по поводу моей сигареты, дымящей прямиком ему в лицо.

Дрюня принялся махать кошёлкам в ответ, и те заметно ускорились. Оживились, ответив ему громкими вздохами и ахами.

Наконец-то. Вот он, момент истины. Я смог их разглядеть. И тут же окунуться в смежные чувства. Испытать разочарование, апатию, а затем радость, быстро переросшую в возбуждение, окутавшее моё тело. Придётся признать: план Дрюни не такой уж и плохой. К нам на встречу шли две лисички. Две антропоморфные лисицы с острыми ушками и пушистыми хвостами.

Рыжая и черная.

Худая и пышная.

Всё как в брошюрке, только бесплатно, и не похожие на мою мать.

Рыжая моя! Моя! И больше ничья!

— Рыжая моя, — говорит Дрюня.

Да и подавись! Мне и черная сойдёт. Она красивая, губастая. Чёрные волосы полусферой накрывают голову до самых скул, а на макушке торчат пару треугольных ушей черного цвета с белыми кисточками. Клетчатая двубортная жилетка плотно обхватывала мясистое тело, а пару круглых пуговиц с трудом сдерживали пухлую грудь. С каждым её шагом чёрная юбка-гармошка подпрыгивала, оголяя утяжки сетчатых чулок, крепко стягивающие бугристые ляжки, напоминавшие ухабистую дорогу, ведущую в глубокую пещеру. Потный ангел воплоти. Жирная Моно Лиза. Прекраснейшее создание из всех, что я видел в своих кошмарах. Я никогда… никогда не причиню этому шедевру природы вреда. Никогда!

Эффектно отстукивая высоченными каблуками, лисички подошли к нам на безопасное расстояние. Не бойтесь, подходите ближе, мы не кусаемся. Расстояние быстро сокращалось. Моё настроение быстро поднималось. И поднималось не только оно. В джинсах стало тесновато — признак того, что Дрюня откопал золотую жилу фантазий для качественной ебли. Хороший друг!

— Мальчики, привет! — заверещали девчонки, как только учуяли своим острым нюхом наши флюиды, разносимые через всю очереди горячим ветром.

Без лишних разговоров.

Без лишних телодвижений.

Послав нахуй эту очередь и всех этих ряженных персонажей чужих больных фантазий, мы разделились на пары и отправились по своим норкам. Оказывается, Дрюня должен был купить билеты на всех. То есть на четверых. Но не тут то было. У него на руках не было даже билетов для нас двоих. Этот воин британской армии не купил ни одного билета. Вы представляете себе. Он затащил сюда меня, сам разоделся, заставил войти в образ девчонок, и всё ради чего?

К чёрту Мотоко с её призрачным доспехом!

Всё ради меня! Дрюня — мой чумовой друг! Я так воспарил духом, что захотел зеленокожую гигантку прихватить с собой, но её унылый спутник словно столкнулся с аномалией, скрутившей его пополам. Ладно, куда мне столько, дам пареньку возможность сегодняшним вечером реализовать весь свой пубертатный потенциал.

Я подхожу к нему, протягиваю руку и говорю:

— Парень, охуенный костюм! Если бы не грёбанная жара, я бы сам такой накинул на себя. И прости, если наш дым как-то тебя потревожил.

Он нервно заулыбался. Выпрямился. Взгляд неуверенного мальчугана. Пытается сжать мою ладонь, но выходит максимально жидко. Как бы он не выпячивал грудь, но на лице явный недостаток тестостерона. Свое мужское начало он оставил в унитазе, а потом спустил.

Когда мы выходим из очереди, зеленокожая бабёнка больше не смотрит в мою сторону, а я — в её. Я держу за талию чёрную лисичку и прижимаюсь своими рёбрами к её мягким дойкам. Жара больше меня не беспокоит. Голову припекло, но это был не солнечный удар. Это была эйфория от новых эмоций. От новых эмоций, которые мне предстоит получить!

Отколовшись от плотной очереди ряженых подростков, мы быстрым шагом двигаем в сторону парковки.

Фургон сегодня не мой. Жаль. Но я всё равно настойчиво прошу Дрюну закинуть нас (меня и мою лисичку) на мою хату.

— Нет! — кричит мой чёрный зверёк — Мы едем ко мне.

Кайф. К тебе — так к тебе. Первый плюс — постельное бельё не придётся выкидывать.

Почему Дрюня отличный друг? Потому что он чётко видит мой голодный взгляд, жадно пожирающий лисичку. Он чувствует моё возбуждение, которое я не мог испытать не с одной женщиной до сего дня. Он вжимает педаль газа в пол. Фантазии только-только начинают зарождаться у меня в голове, как мы уже примчались на базу.

Панельная девятиэтажка. Восьмой этаж. В лифте мы жадно сосёмся, размазывая её белый грим по моему лицу. На моём языке кисловатый вкус помады, её теплые слюни. Она даже не спрашивает моего имени.

Я не спрашиваю её.

Никакой романтики.

Никакой любви.

Мы не знаем друг друга. Первая и последняя встреча. Всё как у животных. Всё как у насекомых. Млекопитающие и то живут крепкими семьями, заботясь друг о друге. Всё супер, но есть один облом: она не даёт потискать мне её вспотевшие сиськи. Пробую запустить руку под жилетку, как она тут же их резко отстраняет. Запускаю руку под юбки — и снова отпор! Всю дорогу её смущала бабулька, смотрящая на нас с явным призрением. Сама виновата, нечего было с нами залезать в последний момент! Лично меня это не парит, а наоборот. От осознания вынужденного отказа, мой дрын стал крепче дуба. Джинсы утянулись на пару размеров, из-за чего я заметно прихрамывал, выходя из лифта. Бабуля не пропустила столь заметный факт мимо своих глаз. Бабы всё видят, этого у них не отнять.

Доковыляли до квартиры. Трёшка. И вот мы уже в прихожей. Я скидываю кроссовки, она — чёрные туфли на высоком каблуке.

— Это папины, — говорит лисичка, кидая мне тапки на пару размеров больше моей стопы.

Сама лисичка, шурша чёрными чулками по красному ковру, потопала через коридор в сторону комнат.

— Раздевайся! — слышу я, смотря на её виляющий из стороны в сторону зад.

Давно со мной не разговаривали в приказном тоне.

— Как скажете! — кричу я, скидывая тесные джинсы.

— И жди.

— Чего?

Она замерла. Обернулась. Помада и грим был размазан по её лицу как у клоуна после восьмичасового выступления. Улыбнувшись, она закусывает губу, но нихуя не отвечает мне. Молчит. Лишь хихикнула и тут же скрылась в соседней комнате, заперев за собой дверь.

Ну и сучка! Хороша! Завела меня с пол-оборота. Давно я такого не ощущал. Дотронься до спускового крючка — и я выстрелю как пушка, разорвав космическую материю на мелкие лоскуты. Разложу китайскую стену по кирпичикам. Снесу нахуй бигбен! Сотру с лица земли «Факусиму».

— Разделся! — кричу я, стоя голым в одних тапочках на коврике возле входной двери, как верный пёс.

Из-за двери я слышу:

— Иди в ванну.

— Зачем?

— Подмойся!

Логично, бля. Планировка квартиры похожа на мою, поэтому без особых усилий нахожу рядом с кухней ванную комнату. Белая плитка, белая раковина, над которой висит белая полка, заставленная различными шампунями и кремами для тела. В ванную с пожелтевшим дном набираю горячую воду.

Я помню, как мылся в речке. Как мылся в грязной луже. Помню, как во время дождя пытался смыть с себя кровь соседей, взорвавшихся на другой стороне дороги. Но чтобы мыться у бабы — никогда!

Даже как-то пришлось мыться внутри БТРа. В этой стальной коробке, в окружении десятка грязных солдат, моя мать смывала с меня грязь. Я стоял в центре металлического тазика, и все вокруг заливисто смеялись, глядя как я пускаю струю мочи прямиком на чей-то рюкзак. Это было случайно. Я тогда ничего не понимал. Ребёнок, что с меня взять. Смеялись все, кроме моей мамы. Она тогда проорала: Что ты делаешь? Прекрати!

Прошло так много лет, а я словно снова слышу её голос.

— Что ты делаешь! Прекрати!

Вот дрянь, вошла без стука! Сука! Дай поссать!

— Спускай воду!

Хорошо-хорошо. Воды набралось по щиколотку, слилась быстро, унеся с собой последние капли моей мочи. Пока я заново набирал воду, лисичка принялась принимать человеческий облик. Смыла грим, почистила зубы, намазала лицо кремом. Бледно-розовый шёлковый халат туго стягивал её фигуру, подчёркивая её пышные формы, пышные бока. Хер у меня стоял, но не из-за этой картины. Что-то другое. Я боялся допустить мысль из-за чего, но мне придётся с этим смириться. Смириться с тем, что торчащие из её волос чёрные ушки, пухлые щеки, нос картошкой и огромные глаза, скользящие по моему телу, — всё это меня возбуждает.

Она жадно взялась за мой дрын. Тёплые пальцы грубо потянули вниз, управляя мною как марионеткой. Я поддался. Уселся в ванну. Погрузился в горячую воду, ни на секунду не спуская глаз со своей лисички. Выпустив моё хозяйство, её рука тянется к шампуню.

— Зачем? — спрашиваю я.

— Кто-нибудь посторонний, кроме твоей матери, мыл тебе голову?

Я начал вспоминать. Думать. А затем ответил:

— Нет.

— Я хочу быть первой женщиной, кто помоет тебе голову.

— У тебя уже были мужики?

— Ты не будешь первым.

Я не расстроился, но и от её предложения не отказался. Да и как тут можно отказать, когда её мягкие пальцы, смазанные шампунем, уже погрузились в мои волосы и принялись массировать мой скальп.

— Сейчас бы закурить, — мечтательно протянул я.

Она встала. Повернулась ко мне боком, подставляя карман халата. Ох, нихуя себе! Бинго! Внутри я нашёл пачку сигарет и зажигалку. Одну сигарету ей в губы, другую — мне. Поделился огоньком, и мы дружно закурили. Она продолжала намывать мне волосы, постоянно стряхивая на них пепел.

Я не возражал. Наоборот, наслаждался, потягивая папиросу.

Но, к сожалению, в нашей жизни всему хорошему, рано или поздно приходит пиздец, и всё становится еще лучше!

— Закрывай глаза, — говорит она, беря душевую лейку.

Просьба докурить так и осталась внутри моего рта, когда тёплые струи ударили мне в лицо. Пена с головы потекла по телу, смывая всю грязь прошлого, что жирной прозрачной коркой покрывала моё тело. Всё плохое утекло в слив. Всё плохое так и осталось не сказанным, затерявшись среди мыльной пены и вымоченного табака, слетевшего с моих губ. Больше никто не посмеет мыть мою голову. Она была первой и последней. Процесс очищения мне был приятен, но он был и не нужен. С меня, словно смыли защитный слой, смыли броню, защищавшую моё сознание от жестокого мира. Я мог размякнуть. Я рисковал стать слабым.

Она уходит.

Я выпрямился. Отёрся оставленным мне голубым полотенцем. Тапочки чуть намокли, но босиком мне не хотелось шляться по чужой квартире, еще не хватало грибок словить на ровном месте. Покинув ванную комнату, я побрёл по этой огромной квартире, в поисках своей лисички. Бродил словно по огромному британскому замку, где полы были застелены дорогущими коврами, а на стенах висели картины весёлого семейства. Жути добавил тот момент, что ни одна дверь не открылась. Я дёргал ручки, оглядывался, прислушивался. Ничего. Зашёл на кухню — тишина. Снова вернулся в коридор. Как заблудившийся в лесу мальчик, начал кричать, зовя лисичку. Тишина.

Это уже не смешно.

Что за хуйня?

И вот я уже был готов вынести первую дверь с ноги, как услыхал музыку. У двери напротив щёлкнул замок. Опустив прохладную ручку, дверь отварилась. Из образовавшейся узкой щели вырвался знакомый голос. Из двух серых динамиков, стоящих по обе стороны компьютерного монитора на всю комнату орал Курт Кобейн, песня Anewrysma. Обожаю эту песню! Просто оуенная, и что еще охуеннее, — не мне одному она нравится!

— Слышал эту песню? — спрашивает она.

— У меня есть все альбомы.

Она лежит на огромной кровати словно царица. Страстная и красивая. Смотрит на меня, накручивая на палец тонкий ремень халата, готовый слететь с её тела одним резким рывком. Её лицо приняло знакомый вид. Она обновила грим. Лицо окрасилось в белый, появился черный носик и красные губы.

Баба моей мечты!

Скорее всего, я сейчас испытывал то, что испытывает охотник, поймавший свою добычу. Я вошёл в комнату. Не было никакого стеснения. Не было никаких неловкостей. Лишь комфорт. Я был как дома.

— Обалденная комната, — говорю я, увидев стены обвешанные плакатами. Тут были все. Все умершие музыканты. И вот теперь эта уютная комнатка больше походила на квадратное кладбище, заставленное не одним десятком надгробий-плакатов. И все эти надгробия-плакаты смотрели точно в центр комнаты. Смотрели на кровать.

Смотрели на мою лисичку, смотревшую на меня жадным взглядом.

— Они тебя не смущают? — спрашивает она.

— Мне плевать.

Я уже здесь. Я иду. Лисичка раздвинула ноги, и тут же с хлопком захлопнула. Но от моего взгляда не скрылся гладко выбритый лобок, теснящийся между бугристых ляжек. Скрывать своё возбуждение я больше не мог. Всё напряглось. Я был готов по всем пунктам.

Прошу дать обратный отчёт до полной стыковки:

5

Я подошёл к кровати.

4

Поставил колено на край.

3

Я уже ползу к ней на четвереньках.

2

Мы уже во всю сосёмся, её халат взмыл в воздух, а затем медленно упал на пол.

Всё трясётся, последний рывок.

1

— Подожди! — кричит она, чуть не откусив мне губу.

БЛЯДЬ! Ну что за облом то⁉

Она выскальзывает из моих объятий, как мокрое мыло из ладони. Подползла к тумбе, стоявшей возле кровати. Открыла ящик и запустила руку внутрь.

Мне не хотелось терять время впустую. Нужно использовать каждую секунду. Каждую секунду я вдыхал аромат её вспотевшей кожи, любовался огромными ягодицами, развернувшимися в мою сторону. Смог посчитать складки на рёбрах, пока она шуровала пальцами в ящике. Секунду радости. Секунды счастья.

— Да где же он!

Её рука по локоть погрузилась в ящик. Тумба заходила ходуном. Она вынула руку, а я, увидев в её ладони огромный черный дилдо, малёк прихуел. Он был в полтора раза больше моего поршня. Она положила его на тумбу и снова запустила руку в ящик. Рядом с дилдо легла стальная спица размером с ладонь, тюбик смазки со вкусом клубники, анальная пробка.

Что мать твою происходит!

— Зачем тебе всё это? — спрашиваю я.

— Это не моё…

— Чья это комната?

— Ты не поверишь, — она закряхтела, вытянулась, запустив руку в ящик по плечо, и тут же радостно воскликнула: — Нашла!

Она держит упаковку презервативов с клубничным вкусом. Улыбнувшись, она говорит:

— Это комната брата.

Я всё понимаю, но одна вещь мне не давала покоя, и если я не узнаю, для чего она, день будет запорот.

— Для чего стальная спица?

— Ты, правда, не знаешь?

— Нет.

— Закрой глаза.

Тёплые пальцы обхватили мой член. Медленно его помассировали, а потом крепко зафиксировали. Что-то холодное зашло мне в головку и начало залезать всё глубже и глубже. Я тут же дёрнулся, но она крепко меня держала. Сталь продолжала погружаться в мой пенис. Я раскрыл глаза и проорал на неё:

— ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ!

— Не дёргайся! Только хуже сделаешь…

Мёртвой хваткой она удерживала меня, словно какую-то кастрированную собачонку на поводке. Это не дело! И что значит: «только хуже сделаешь»! Я сейчас кому то сам сделаю худо! Вот сука! Пошла нахуй!

Я хочу ударить её по рукам. Хочу пнуть коленом в живот. Хочу схватить за волосы и повалить на пол. Но… я ничего не мог сделать. Я был рыбкой, попавшийся на крючок. Волком, угодившим в капкан. Ну не отгрызать же себе хозяйство ради жалкой свободы⁈ Всё что я мог — наблюдать, как пятнадцати сантиметровая игла медленно погружается в мой член.

Я мог только терпеть, глядя в глаза всем этим мертвым звёздам, ушедших из жизни только по своей вине. Стыдливо поглядывать в глаза всем этим легендам, сделавшим моё детство правильным. Воспитавших из меня пацана.

Холодная игла практически полностью пропала из вида. Женские пальчики удерживали кончик, а я боялся сделать лишний вдох.

Странное чувство. Приятное. Игла стала тёплой, я её ощущал. Лисичка пару раз дёрнула мой дрын, и меня тут же скрутило от удовольствия и страха. В этот момент я был похож на пацана со стёртыми коленями об асфальт, чья мама аккуратно наносила зелёнку на ободранную кожу, а ты извиваешься, боясь боли.

Она продолжала дёргать член, а я всё жду, когда же она на него подует.

— Приятно? — спрашивает она.

— Не могу точно сказать…

— Если я продолжу — ты забрызгаешь всю кровать. Понимаешь? Ты в моей власти.

Я даже не успел осознать услышанное, как игла резко покинула мой член, вытянув за собой тонкую леску смазки.

— Понравилось?

— Не могу точно сказать.

Охватившая меня ярость от безысходности быстро сменилась диковинным удовольствием, которое я бы больше не хотел испытывать. Было приятно, я не спорю. Но не каждый день. Попробовал и хватит. Спасибо.

Она убирает спицу в ящик и берет упаковку презервативов. Глаз с меня не спускает. Смотрит с прищуром, игриво, словно заманивая в невидимые силки. Надо признаться — я попался. Отдался на растерзания черной лисе без боя. Но ничего, следующий раунд будет за мной!

Лисичка зажимает зубами фольгированную упаковку, отрывает краешек и тут же его сплёвывает на пол. Я хотел сам надеть резинку, но она протестует. Убирает руки, продолжая игриво улыбаться. И тут я снова попался. Горячая ладонь снова ловит меня за мой конец, сильно сжимает.

— Не дёргайся.

Я успокоился, замер. Хочешь сама надеть? Без проблем.

Резинка нежно легла на конец и быстро расправилась, огородив мой организм от нежелательных заболеваний.

— Иди ко мне, — ложась на кровать, она манит меня пальцем.

Я ощущал себя изголодавшим зверем на привязи, которое долгое время дразнили куском мяса, давая его только понюхать.

Я сорвался с цепи, но торопиться не собирался. Настоящий мужчина думает не только о себе. Облизываю ей ухо. Хочу поцеловать в щёку, но вспоминаю про белый грим. Смотрю ей в глаза и жадно вгрызаюсь в пухлые губы. Кислая помада, горячий язык. Я быстро перехожу к шее, а затем тянусь к самому желанному. Как голодный младенец присасываюсь к груди, носом мну её, чавкаю. Какие же они большие и мягкие. Массирую руками. Нужно срочно кое в чём убедиться! Ага, тут всё в порядке. Пальцами рук понимаю, что моя лисичка готова, вся мокрая. Я опускаюсь ниже, целую живот, бёдра. Мой язык медленно тянется по её коже в сторону самого сокровенного, но она вдруг резко тормозит меня.

— Постой! Не надо…

— Что случилось?

— Я не хочу…

— Не бойся, я буду нежен.

— Нет!

Я смотрю на неё с недоумением. Она ловит мой взгляд, хитро улыбается, после чего говорит:

— Детская травма.

Я только попытался представить, что там могло случиться, как её ладонь хватает мою руку и резко притягивает к себе. Когда я ложусь на неё, её рука обхватывает мой член, начинает его водить из стороны в сторону, а потом вставляет в себя.

Я вошёл моментально. Пропихнул дружка целиком и начал потихоньку разгоняться. Вначале медленно и аккуратно, а потом перешёл на рывки, крутя жопой. Девчонкам нравится это, я точно знаю. Снова схватился за грудь. Какие же они мягкие! Соски тоже требуют внимания. Поигрался языком с ними.

Я только вошёл во вкус, нащупал темп, как вдруг всё обломалось.

— Постой, — стонет она.

Да что не так⁈ Мне захотелось заткнуть ей рот ладонью. Захотелось обхватить её шею руками и нежно придушить, продолжая долбить что есть силы. Но, она упирается ладонями мне в живот, и сквозь стон я слышу:

— Постой! Вынь!

Я послушался. Вынул. Не успел конец полностью показаться на свет, как её ладонь тут же его схватила. Пальцы ловко стянули резинку, чему я был приятно удивлён.

— У тебя нет с собой других? — спрашивает она, швыряя презик за кровать.

— А что с этим не так?

— Не знаю, но я словно подмылась борщевиком.

— Со мной у всех там горит.

— У меня аллергия, не обольщайся.

— И как быть?

И только попробуй ответить: никак. Зверь уже сорвался с цепи, он или убьёт хозяина или досыта нажрётся. Понимаешь, какой у нас конфуз…

Её тело оставалось зажатым между моих рук. Она быстро поняла, что деваться ей некуда. И мне даже показалось, что это её завело. Женские глаза забегали по моему лицу, потом стрельнули вниз, уставившись на мой орган.

— Ты ничем не болен?

— А по мне не видно?

Не дожидаясь лишних расспросов, я снова ворвался во влажные джунгли, где умело работал своим мачете, прочищая узкую дорожку.

Мы игриво сосались, балуясь языками. Она скрестила ноги на моём заду, а я ускорился, двигаясь грубыми толчками. Как она стонала… Как она орала… Я не слышал своих мыслей, я не слышал самого себя!

Долбил и долбил!

— Кончи в меня!

Ёбаная сучка!

— Нет!

— Не бойся, — пропыхтела она, — Мне вырезали яичники. Можешь всю меня залить, ничего не выйдет. Я не залётная.

Её рука соскользнула с моей исцарапанной спины. Пальцем она повела по своему телу: провела по груди, по складкам на животе и остановила палец чуть выше лобка. Ни на секунду не останавливаясь, я присмотрелся. Черный ноготь указывал на розовый шрам.

— Вот, если не веришь. Год назад удалили яичники.

Ну, раз просите, получите. Теперь я могу взять от жизни всё. Когда дама просит, джентльмен не вправе отказать.

После нескольких десятков тычков, моё тело скрутила агония экстаза, быстро перекинувшееся на мою подругу. Почувствовав горячую молофью в своём маточной зеве, она завыла громче меня. На весь лес. На всю квартиру. На весь дом.

Что подумают соседи?

Что они скажут?

Откровенно говоря — мне поебать, сегодня я в гостях.

Ещё пару раз дёргаюсь, выдавливая из себя всё до последней капли и устало рушусь рядом с лисичкой. Наши влажные от пота тела безжизненно валялись на кровати под пристальным взглядом наших мёртвых кумиров.

Под песни наших кумиров мы закурили. Горячий пепел сыпался на наши тела и тут же шипел как дворовый кот, затухая в каплях пота.

Такое я испытал впервые.

Так хорошо мне не было ни с одной шалавой. Ни с одной дворовой девкой, усердно ухаживающей за своей кожей.

Я лежал рядом с Богиней. А рядом с ней лежал обычный парень, согласившийся с другом пойти на комикон. Я — ничтожество. Обычный парень, считающий комиксы дерьмом.

Она поворачивает ко мне голову. Смотрит на меня. Улыбается.

— Ты кого хочешь? — спрашивает она.

— Не понял…

— Мальчика или девочку?

Я всё равно нихуя не понимаю.

Мы лежим на кровати её брата. Играет музыка. Со стен на нас смотрят мои кумиры. Всё, что сейчас мне бы хотелось — хорошо затянутся крепкой сигаретой, но вместо этого я лежу в полном оцепенении, не в силах приложить к губам сигарету. А моя лисичка продолжает потягивать папиросу, как ни в чём не бывало.

Она крутится возле меня, словно чего ожидая. Ждёт, когда я с ней заговорю, но я продолжаю молчать.

Её лицо меняется на глазах, как, собственно и моё. Жадный взгляд, полный разврата сменяется домашней нежностью. Улыбка сладкая и блестящая, как карамель на сочном эклере.

В голове у меня что-то стрельнуло. Тёплый пот сменился холодным. Я смотрю на стену, ища в глазах своих мёртвых кумиров объяснение происходящему.

Что она имеет в виду, Дженис?

Мне не послышалось, Курт?

Джимми, мужик, а ты что думаешь?

Я чувствую, как она приближается ко мне. Упирается локтями в матрас и движется, как паук. Тёплое дыхание, пропитанное никотином, грубо разбивается о мои щеки. Влажные губы припадают к моему уху.

Она шепчет:

— Мне нравиться имя…

— Заткнись!

Кровать больше не кажется мне мягкой и тёплой. Она как зыбучие пески хочет сожрать меня. Сдавливает со всех сторон. Утягивает на дно, где нет будущего! Я пулей вылетаю из кровати.

Я не понимаю её намёков. Она пугает меня!

— О чём ты говоришь? Какое имя? Какой ребёнок, бля⁈

— Наш!

Она больше не похожа на лисичку. Она похожа на обычную бабу, жадную и растерянную. Она вся скукоживается. Приподнимает спину, уперевшись локтями о кровать. Усаживается. Колени прижимает к груди, а руками обхватывает ноги, и смотрит на меня, словно я какой-то насильник. Словно я забрал у неё то единственное, то ценное о чем она всю жизнь мечтала!

— Нет никакого ребёнку, — кричу я, — И быть не может! У тебя… у тебя…

Тут я вспоминаю про шрам. Я вспоминаю картинки аппендикса в медицинских учебниках. Я вспоминаю про этот ебучий хвостик кишки, который, иногда, отрезают людям, любящим пожрать всякую хуйню.

Что подумает мама?

Что скажут на работе?

— Я тебя обманула, тупой ты мудень!

Сука! Тварь!

Она начинает рыдать. Чёрная тушь смешивается с остатками белой пудры и серые капли быстро пересекают её искажённое от горя лицо.

Сид, дружище, подскажи, как мне быть?

Я быстро одеваюсь. Не найдя трусов, напяливаю джинсы. Пытаюсь надеть майку, но она такая мокрая, что у меня нихуя не выходит, да и все мысли сейчас в другом месте. Сейчас я надеюсь, что весь тот аморальный образ жизни, все те выпитые литры алкоголя, сожранные килограммы успокоительных и все те холодные ночи, что я провёл в подвалах, сделали меня бесплодным.

— Куда ты собрался? — спрашивает она, изображая из себя заботливую домохозяйку.

— На работу!

— Я люблю тебя, — говорит она, растягивая своё клоунское лицо в жуткой улыбке, — Ты наш кормилец.

Ебанутая пизда. Нужно валить от сюда как можно быстрее!

— Подожди, — говорит она, — я соберу тебе еды с собой.

— Мне ничего не нужно! Заткнись! Пожалуйста. Ничего не говори… Просто заткнись!

Она начинает рыдать еще сильнее. Еще громче, чтобы услышали соседи! Но Курт Кобейн всё равно громче. Он отрабатывает каждую ноту, накидывая на меня невидимое одеяло депрессухи. Ну, вот как я так мог оплошать? Есть одно правило… Всегда, мать его… Надевай резинку сам и не снимай, пока не выжмешь последнюю каплю! Твоя защита — твоя жизнь, твоё спокойствие!

Нахуй я послушал Дрюню⁈ Нахуй эти новые ощущения! Сука! Я лишь хотел трахнуться и получить порцию нежных чувств.

Джим Моррисон, приятель, как поступить?

Она начинает вылезать из кровати.

— Ты не любишь меня?

Я всё еще пытаюсь надеть майку, но она влажная и намертво прилипла к коже.

— Ты шутишь? Какая мать твою тут любовь?

Она стояла, чуть согнувшись, громко рыдала и содрогалась, а тем временем, мой взболтанный сок медленно стекает на пол по её бугристым ляжкам.

Я говорю ей:

— Я даже имени твоего не знаю.

— Если тебе это так важно, можешь называть меня как хочешь! Какое имя тебе нравиться? Оксана… Маша… Даша… или…

— Нет! Прошу тебя! Мне плевать. Мне не важно…

— Ты прав, — она громко всхлипывает, — Ты прав. Сейчас важно — какое имя мы дадим нашему ребёнку.

О нет! Баба с прибамбахом! Надо уёбывать отсюда. Немедленно. Майку можно не надевать, дома есть еще с десяток.

— Нет никакого ребёнка!

Я швыряю майку в угол. Лисичка закрывает измалёванное лицо руками. Громко хнычет. Тело содрогается, дрожит.

Где же эти тапки? Куда вы подевались! Еще грибка мне не хватало. Не найдя их, быстро надеваю носки и пулей вылетаю из комнаты.

— Ты — подлец! — кричит она мне в спину.

Прётся за мной, и с каждым шагом призывает меня к совести. Нет, дорогуша, со мной это не прокатит. Я покину квартиру, хлопну дверь и поминай как звали. Так что, успокойся.

Какой же длинный коридор. Бесконечный. Бетонные стены, поклеенные красными обоями, отражают женский голос, словно я спустился в глубокую пещеру и ору во всё горло, призывая высшие силы спасти меня. Пожалуйста! Заткнись! Это невыносимо…

Я уже вижу свои кроссовки — они под огромным овальным зеркалом. Я приближаюсь, делаю шаг и вижу своё отражение. Вижу себя. Напуганным, растерянным… каким-то потерянным. Что она со мной сделал? Прошло минут пять от силы, а видок у меня хуже утреннего говна. Что с нами делают бабы…

Еще шаг и я вижу позади себя ЭТО животное. Намокшие глаза расстреливают мою спину и затылок, а губы непрерывно дёргаются, раскидывая гадости и угрозы во все стороны. Она вскидывает руку. Оттопыривает указательный палец. И тычет им в меня.

Это грязное животное во власти своего инстинкта только и может думать о продление своего рода. Только и может думать, как унизить самца, не сумевшего выполнить свой долг. Ничтожество!

Она дёргает рукой, то разгибая то сжимая локоть, а её палец пронзает воздух словно нож. И тут я слышу:

— Ты — мерзавец! Ты — паразит! Нет, ты хуже паразита! Слышишь меня?

Когда я заталкиваю её обрюзгшее тело обратно в комнату, мои кроссовки уже на мне. Под одобряющие взгляды моих кумиров, я толкаю её на кровать, но она соскакивает с края матраса и валится на пол. Падает туда, где валяется упаковка от презерватива, валится туда, где валяется презерватив, который мог всё это предотвратить, но мы выбрали удовольствие! И чем мы не животные? Она встаёт на четвереньки. Смотрит в пол и вся содрогается. Но я уже ничего не слышу. Может уже и музыка давно не играет, а может и он уже не рыдает? Я не слышу. Слышу лишь нудное шипение, как будто радиоприёмник упорно не хочет ловить нужную мне волну.

Это животное нужно усыпить…

Она обманула меня…

Ни кто…

Ни кто не смеет тыкать в меня пальцем! Я хватаю край наволочки и со всей силой дёргаю его на себя. Подушки и одеяло падают на стоящее у моих ног животное. Бешенное животное. Его необходимо срочно усыпить!

Хлопковая наволочка туго стягивает её шею. Вены на моих руках быстро набухают. Скрипят зубы. Я начинаю душить её с такой силой, что моё тело содрогается.

Ну вот зачем? Зачем ты начинаешь сопротивляться? Успокойся! Дура, оттолкнулась руками от пола и врезалась спиной прямо мне в пах. Схватилась руками за наволочку и громко кряхтит. Наверное, воздуха не хватает. Сейчас я тебя слегка приземлю. Упираюсь коленом ей в спину и давлю.

Давлю и давлю.

Давлю и валю её на пол, продолжая стягивать наволочку на её шее.

Если бы мои кумиры были живы, что бы они сказали? А? Молчите? Нет, так не пойдёт!

Эми, подруга, послушай, я всё понимаю, но не надо смотреть на меня таким осуждающим взглядом! Больного зверя нельзя оставлять в живых. Он испортит природу, погубит лес.

Моя лисичка громко кряхтит. Из её рта, как из пасти бешенной собаки хлещет слюна. Намотав края простынки на кулаки, я тяну их на себя. Тяну со всей силой, отрывая женское тело от пола. Её локти содраны в кровь. И колени тоже, елозит ими по линолеуму, как корова по льду.

Егор, скажи мне, всё идёт по плану? Да! Спасибо!

Больше никаких имен!

Больше никаких детей!

Нахуй любовь!

— Плевал я на твои чувства!

Да, Джон? Ты же меня понимаешь? Ты же никогда не любил Йока Ому?

Слышу шипение. Знакомый голос в голове. Мне кажется?

Плакат Джона Ленона тихо шуршал, обдуваемый тонкой струйкой ветерка, сквозивший в комнату сквозь щель в окне. Плакат молчал. Мои кумиры смотрели на меня молча. Но я же точно что-то слышал! Мне не послышалось! Нет, этого не может быть! Если я слышу голос — значит, я слышу его, и ни как иначе!

— Эй, мужик! — голос раздался откуда-то сбоку, скорее всего, сорвался с какого-то плаката. — Ты какого хуя там устроил?

Я испугался. Оглянулся. Озираясь на плакаты, я готов был увидеть шевелящиеся губы, но вместо этого снова услышал голос. До боли знакомый голос:

— Мужик, ты переигрываешь! Это была шутка! Слышишь! Я обещал тебе новые эмоции, ты их получил! Успокойся! Деваха не подписывалась на такое дерьмо!

Голос прятался где-то на столе. Пошипит на меня и сразу прячется. Я пригляделся. Вот оно! Два динамика, стоявшие по обе стороны монитора. Только сейчас я заметил маленькую коробочку с линзой, спрятанную между клавиатурой и монитором.

Я выпускаю наволочку. Пока лисичка падает на пол, я подбегаю к столу и судорожно дёргаю мышку. Экран монитора медленно оживает. На рабочем столе, усыпанным множеством ярлыков, я замечаю свёрнутую программу с ярлыком в виде объектива камеры. Навожу курсор. Кликаю.

Лисичка так громко кряхтит, что я толком не могу разобрать свои мысли. Я пытаюсь понять, что здесь блядь происходит, но она так громко кашляет, что я и слова не понимаю из того, что пытается сказать мне Дрюня.

В развернувшемся окне программы — лицо моего друга. Весь вспотевший сидит на стуле в своей комнате и смотрит мне в глаза через экран монитора. Взлети. Пролети через весь город, и вот ты уже здесь, в этой комнате глазеешь на меня, в то время как я пытаюсь усмирить взбесившееся животное! Кстати, Дрюнина лисичка сидит у него между ног. Голова с двумя рыжими ушками мирно ходит вверх-вниз, вылизывая Дрюнин дрын.

— Мужик, — говорит Дрюня, положа ладонь на голову своей подруги, — какого хуя ты там устроил?

Его лицо перекошено от страха и удовольствия, непрерывно перемешивающихся в блендере рабочих будней. На его лице — безумие экстаза. И вот именно это безумие экстаза я вижу сейчас. Сейчас, сидя в штаб квартире «Кожагонов», держа в руках высушенную голову командира «Труперсов» я чётко вижу черты лица моего корефана. Это была голова Дрюни. Его лицо, его оскал. Его нос. Перекошенные губы, оплывшие щёки, острый подбородок, ставший подставкой, когда я ставлю голову на барную стойку.

Кудрявый, он же Борис, складывает руки на груди и начинает пялиться на меня с неприкрытым подозрением. Его кривое лицо кричит недоумением. Он выпускает порцию густого дыма через ноздри и спрашивает:

— Что с тобой? Ты как будто увидела призрака.

— Так и есть.

— Как тебя понимать?

— Ни как. Я сама ничего не понимаю.

Здесь, на этой базе «Кожагонов», среди уставших мужчин и женщин, облаченных в кожаные доспехи, в свете сотни свечей я сидел на деревянном стуле и ничего не понимал. Кудрявый продолжает на меня смотреть. Сверлит взглядом, выпытывая ответы.

— Наверно, — говорю я, — мне показалось.

Моё лицо с трудом оттеняет неуверенность, но если Кудрявый надавит, я могу и сплоховать. Он делает вид, что ничего не замечает. Показалось так показалось.

Затушив сигарету, он берёт голову Дрюни и убирает обратно в деревянный ящик. Зачем вообще её хранить? Для чего она ему? Трофей? Средство запугивания детишек? Кудрявый читает моё лицо как раскрытую книгу на любимой странице. И снова перечитав её, он спрашивает:

— Хочешь узнать, для чего я её храню?

— Нет…

— Ты можешь обмануть здесь любого, даже можешь попробовать обмануть себя, но обмануть меня у тебя не получиться.

Он громко хлопает ладонью по крышке коробки. Хлопок услышали все. И все тут же обернулись, кинув на кудрявого пристальные взгляды. Публика в ожидании.

Окинув всех взглядом, кудрявый говорит:

— Я сделаю себе шлем.

— Шлем?

— Да, шлем. Я вычешу всё дерьмо из этой башки и сделаю себе шлем.

Он говорит:

— Мне не нравиться его лицо, страшное, а вот твоя маска подойдёт сюда идеально.

Я ничего не понимаю. Какой-то день абсурда! Все, что ли, прикалываются?

Здесь, в прокуренном до самого потолка помещении, где всё пропахло скисшим пивом и пахнет густым потом, нет ни одного плаката моего кумира. Здесь нет никого, кто смог бы объяснить мне, какого хуя тут происходит и что мне со всем этим делать!

— Эдгарс подготовит голову, — говорит Борис. — Уберёт лишнее и заменит это гадкое лицо твоей прекрасной маской.

— Но маска моя!

— Я и говорю: твоей маской. Её никто у тебя не забирает. Ты должна кое-что уяснить, Инга…

— Что?

— Пока мы не покончим с «Труперсами» твои вещи принадлежат нашему братству. Пока ты не отработаешь свой долг, я буду использовать ТВОИ вещи и ТВОЙ дар.

Снова всё повторяется. Снова я слышу эту хуйню про отработку. Я проклят. Моё тело, моя душа, мой разум были созданы для вечного рабства. Для вечного обрабатывания гребанных долгов.

Так жить нельзя.

Так нельзя жить никому!

Борис спрашивает меня:

— Ты чем-то недовольна?

Он улыбается. Ублюдок сидит с довольной рожей, прекрасно понимая, что поимел меня.

Меня все поимели.

Имеют и имеют!

Мимо нас проходят мужчины и женщины с лицами изуродованными шрамами. Они подходят к нам. Встают по обе стороны и заказывают местное пойло. Кто-то постукивает кудрявого по плечу, а кто-то смотрит на меня с подозрением, с желанием поиметь где-нибудь за углом.

Мы с кудрявым сидим на деревянных стульях напротив друг друга, глядя друг другу в глаза. Мой стакан успел опустеть, а голова продолжала наполняться всяким дерьмом, мешающим мне думать рационально. Я думаю… думаю… Но меня обуревают нерациональные мысли. Мне хочется врезать кудрявому в грудь. Засадить кулаком прямиком в заживающую дыру, оставленную грязным кабаньим клыком. Мне хочется заставить кудрявого извиняться передо мной на коленях, сплёвывая на пол кровь. Хочу, чтобы он кряхтел, задыхался и молил меня о пощаде. Но он профессионал, ни одна деталь от него не ускользнёт.

— Может, ты еще хочешь выпить? — спрашивает кудрявый.

— Может…

Молчаливый бармен, обладающий отменным слухом, тут же поворачивается к нам спиной и медленно ковыляет к огромной деревянной бочке. Зашуршала тонкая струйка бухлишка. И вот, спустя каких-то несколько секунд передо мной стоит глиняная кружка. Полная, с пенкой.

Ну как тут можно злиться? Что такого сделал мне этот измученный жизнью седовласый мужчина?

Именно!

Ни

Ху

Я

Отпиваю пол кружки и спрашиваю:

— Ты поможешь мне найти «Кровокожих»?

— Если ты выживешь, мы найдём всех, кто перешёл тебе дорогу.

Звучит гордо. Особенно, когда он запускает свою пятерню в свои седые кудри и говорит:

— Всех! Даю слово Бориса! — и хлопает ладонью по столу с такой силой, что моя кружка опрокидывается на бок, а его лицо кривится от боли.

— Еще одну кружку нашей боевой подруге! — кричит Борис на весь этот пивной зал, где продохнуть нечем.

Все те, кто спокойно сидели, общались, курили, пили, ожесточённо о чём-то усирались между собой, соревновались у кого сильней рука, все те, кто мерили толщину доспеха своего товарища, вдруг обернулись, уставившись на меня. Опьянённые глазёнки кудрявого медленно бегут по головам остолбеневшей толпы. Образовалась тишина, которой он именно и добивался.

— Это крохотное создание, — тут он указывает на меня рукой, — наше секретное оружие. Прошу всех запомнить её имя: Инга. И Инга — наша новая сестра!

О Господи. Начинается. Зачем? Я просто хочу найти ту суку, отыскать эту грязную дрянь, что посмела обозвать меня паразитом!

Кудрявый говорит:

— Инга поможет нам одержать победу над кровожадными «Труперсами»!

Запах пота и алкоголя стал тяжелее и гуще, стелясь по помещению как туман. Толпа взорвалась, загудела громче сирены скорой помощи. И когда я чуть привыкаю к вою, когда сотни мужских и женских голосов синхронизируются, я слышу имя. Я слышу своё имя. Они все кричат: Инга. Моё имя раздавалось из каждого угла.

Моё имя зависло под потолком. Я — рок звезда местного разлива. Мама могла бы гордиться мною. Пройдёт время, и плакаты с моим лицом будут украшать каждую стену этой душной забегаловки. На каждом деревенском столбе, в комнате каждого ребёнка. Моё имя будут знать даже собаки. Каждая тёлка захочет иметь от меня ребёнка… А вот тут-то облом…

Нужно притормозить, а то слишком много вкусного, а самое главное — доступного пойла. Так и спиться не составит особого труда.

Бармен быстро обновляет мою кружку. Делаю очередной глоток. Ставлю кружку и ловлю взгляд Бориса. Мне нужны детали.

— Что я должна сделать? — спрашиваю я. — И когда выдвигаемся на поиски «Труперсов»?

Кудрявый усмехнулся. Начал растягиваться в довольной ухмылке, хотел засмеяться, но не смог. Застыв с болезненной улыбкой на лице, он хватается за грудь, а потом весь кривится. Свежая рана не даёт ему покоя.

— Какая ты не терпеливая девчонка, — прохрипел мужчина. — Потерпи, всему своё время. Вначале надо поработать.

— Что?

— Вернее, отработать свой косяк! Пока не отрабо…

Отработаешь косяк? Я верно услышал или мне послышалось? Что еще за косяк, бля?

— Какой еще «косяк»?

— Ваша выходка с освобождением крыс нам дорого обошлась. Я еще могу закрыть глаза на финансовые потери. Это пустяк. Но был утерян самый главный ресурс — время. Мы потеряли драгоценное время. И не надо делать вид, что ты не причем! Или ты хочешь сказать мне, что пацан сам догадался: где взять ключи, как найти нужную комнату? А клетки! Он бы в жизни не управился бы в одиночку с таким количеством клеток так быстро.

— Я…

— Даже не пытайся! Я более чем уверен, что всё это время, пока он рушил наши труды, ты была рядом и руководила процессом. Командовала крысами, как бы безумно это не звучало.

— Тут ты прав, я была очень близко.

— Твоего дружка следует вздёрнуть за содеянное, а еще лучше — «Труперсам» выдать. Но у нас у самих рук не хватает. Времена нынче неспокойные. Каждый человек на счету.

Кудрявый подмигивает бармену. Тот, недолго думая, выудил из-под стола графин. Рядом нарисовалась рюмка, которая быстра наполнилась бурой жидкость. Кудрявый взял рюмку. Залил глотку. Его лицо перекосило сильнее, чем от боли в груди. Он даже прослезился, но запить или занюхать даже и не думал. Отерев выступившие капли пота на лбу, он говорит:

— Какое гадкое лекарство.

Он растопыривает ноздри, делает глубокий вдох. Грудь быстро надувается. И на его лице вырисовывается улыбка. Он не дергается от боли, не корчиться в агонии мук. Нет. Он здоров, с ним все в порядке. Боль ушла.

— Так вот, — продолжает он. — Ты поможешь своему дружку закончить доспех. Мой доспех. И как раз начнёшь привыкать к запаху.

— К запаху чего?

— Я не правильно выразился. Начнёшь привыкать к вони. Удушающей, выворачивающей на изнанку вони!

Я уже давно привык к любой вони. Я такую вонь ощущал, что тебе даже и не снилось. Ты даже представить не можешь всю ту вонь, что приходилось слышать нам, когда за бетонной стеной, под грудами перемолотого кирпича разлагалась целая семья. Как кричал зловонием угол сарая, в который по нужде бегали жильцы полуразрушенного дома. Как пахнут тёплые дождевые струйки, уносящие на первый этаж весь трупный сок, что оставили погибшие жильцы верхних этажей.

Слово «вонь» обрело бы для тебя совсем другой смысл.

Слово «вонь» произносилось бы совсем по-другому.

Только думая об этом слове, твоё бы лицо искажалось от омерзения, а произнося — ты бы задыхался от отвращения.

А сейчас ты тупо лыбишься, пытаясь запугать глупую девчонку. Дядя, ты обосрался! Меня такое дерьмо не напугает. Прости.

Ни один мускул на моём лице даже и не вздумал дёрнуться. Даже губы. Даже веки не дали намёка на то, что я мог испугаться.

Кудрявый — мужик непростой. Я для него ни разу не крепкий орешек. Если захочет — расколет, и глазом не моргнёт. Но в данный момент ему этого и не нужно. Он меня проверяет.

— Сегодня отдыхай, — говорит он, — а завтра утром дуй на работу.

Работать…

Он говорит:

— Эдгарс будет с нетерпением тебя ожидать, как только солнце озарит центр деревни. Не опоздай. И помни — мы потеряли время. Из-за тебя! Но душу мне греет мысль, что благодаря тебе мы его быстро наверстаем, и даже убежим вперёд, чем сможем удивить «Труперсов». Мы нанесём сокрушительный удар и покончим с этой напастью!

Мы выпиваем еще по кружке местного пойла. Борис смачно отрыгивает, а я издаю звук, похожий на лёгкий пердёж. Какие воспитанные мужчины: если меня и услышали, то никто не подал виду. Борис снова открывает рот, скорее всего, хочет вновь меня порадовать прекрасной речью, но я его быстро перебиваю, указав пальцем на его дымящуюся папиросу. Не уверен, точно ли он понял мой намек. Лицо Бориса разгладилось. Он окидывает взглядом весь это душный бар, а потом говорит мне:

— Стулья здесь не удобные, — демонстрирует мне как тесно его заду, — пойдём за стол, я тебя познакомлю с моими друзьями.

Хочу возразить, мне и здесь хорошо, и ни с кем я знакомиться не собираюсь, но разве я могу сейчас качать права?

Борис слезает со стула, помогает мне, нарочито взяв под локоть. Улыбается и говорит:

— С одним ты уже знакома.

Оставив бармена в одиночестве, мы двинули в самый дальний угол бара. Всюду крики, гам, ор. Народ гулял на полную катушку. Пробираясь между стульев, меня чуть не сбивает с ног один чувак, вскочивший как ошпаренный; на его озлобленном лице зияла свежая рана, кровь из которой залила всю щеку.

— Дрянь! — кричит он на девушку, сидящую за столом. В руке у неё нож. — Я только хотел…

Борис отшвыривает его в сторону. Мужик только и успел крикнуть «Уххх», как тут же с грохотом валится на липкий пол между столов. Мы перешагиваем через него. А далее я иду за Борисом; за его огромной спиной я как за щитом.

— Слышишь? — спрашивает Борис.

— Пьяный срач? Конечно, слышу…

— Нет! Прислушайся.

Пройдя еще пару столов, я слышу музыку. Да, точно. Там, в углу, куда мы движемся, играет мелодия. Весёлая, задорная. С современной музыкой ничего общего, но мотивчик забавный.

Мы проходим еще один стол. Я продолжаю идти за Борисом, как за каменной стеной, но у каждой стены есть две стороны. Меня хватают сзади. Мужские руки кольцом соединяются у меня на животе и крепко прижимают к телу, что появилось за моей спиной.

— Борис! — кричит мужской голос мне в ухо. — Ты кого сюда притащил?

Голос противный, прокуренный. От мужика разит пойлом и мочой, словно ему не последние капли попали на трусы, а весь мочевой пузырь вылился в штаны.

Пытаюсь вырваться, но меня крепко держат.

— Ну-ну, не сопротивляйся, — говорит мужик. — У нас еще вся ночь впереди. Борис, ну и хорошенькую ты шлюшку приволок…

Борис резко обернулся. В его глазах не было ярости или злобы. Он даже не собирался этого вонючего гандона пиздить или швырять в противоположный конец бара.

— Рудх, — Борис улыбается, — Ты где был, когда я восхвалял нашу гостью? Срал за углом?

Борис подходит к нам. Делает глубокий вдох. Морщится и говори:

— Ясно всё с тобой.

— Борис, — говорит мужик, — так это что, девчонка не наш подарок?

Борис хватает его за запястья и грубо разводит их в стороны, высвобождая меня из вонючих объятий.

— Инга — наш подарок судьбы. И если ты попробуешь открыть наш подарок, — серьёзно говорит Борис, — я вскрою тебя.

Почувствовав свободу, я оборачиваюсь. Передо мной стоит худой мужчина. Шатается, ехидно улыбаясь. Потная белая рубаха, лысая башка и серебряное кольцо в левом ухе. Лицо, усыпанное десятком бледных шрамов, искажается, пытаясь выдавить наружу пару внятных фраз.

— Да я и не пытался ничего с ней сделать, — оправдывается мужик. — Что с неё взять? Ни сисек, ни жопы! — и начинает ржать.

— Рудх! — Борис хватает его за плечо и тащит вперёд себя, опрокидывая пару стульев. — Идём.

Ни сисек, ни жопы… я окидываю себя взглядом. Ну что тут сказать; отчасти он прав. Возможно, это и огромный плюс в нынешних условиях! Но так себя вести при дамах — как-то по мудацки!

Когда мы подходим к нужному нам столу, музыка резко обрывается. Рудх валится на первое попавшееся место и быстро обмякает.

— Прошу любить и жаловать, — представляет меня Борис людям, сидящим за толом.

Там сидела какая-то страшная тёлка, пару мужиков и он… Амбал! Амбал сидел в самом углу, прижавшись своей огромной тушей к стенке. Увидев меня, он пытается встать. Блестящие капли пота скользят по его лысине и тут же пропадают в серой тканевой повязке, опоясывающую его голову словно повязка на глаз, только выше, скрывая отрубленное ухо.

— Борис! — возмущается Амбал, но Борис его тут же остужает.

— Хрящ, успокойся. Уже пора всё забыть. Шрамы украшают мужчину.

Усеянное шрамами лицо Рудха растягивается довольной улыбкой. Он говорит:

— Борис всё верно говорит. Ты с ним согласна, Осси?

Судя по всему, он обращается к той единственной телке, что сидит напротив него.

— Твою рожу даже бабские побрякушки не украсят, — язвит она, и тут же ногой бьёт его в колено.

Возможно, перепалка и могла превратиться в настоящую драку, но Борис быстро всё уладил. Он проталкивает Рудха в конец дивана, в самый угол. Садится рядом с ним, а мне предлагает сесть рядом, с краю.

Бармен быстро обновляет наш стол. У каждого в руке по кружке пенного. Посасывая пивко, Борис начинает меня представлять сидящим.

— Осси, это Инга!

Высокая женщина с длинными рыжими волосами, сплетёнными в толстую косу. Сразу подмечаю, что ей абсолютно похуй на меня. Глазами она жадно выискивала достойного мужика, но, к сожалению, пока здесь таких не нарисовалось.

— Инга, это Дэр!

Коренастый мужичек, но уже видно, что возраст берёт своё. Некогда черные волосы почти пропали на фоне густой седины. Лёгкая бородка, сквозь которую видны розовые губы. Он облизывает их языком и говорит:

— Инга, как ты относишься к музыке?

— Положительно.

Теперь понятно, кто наигрывал мелодию. Этот милый мужичек достаёт губную гармонь, прикладывается к ней губами и, блеснув глазами, принимается играть. Красиво, но музыка не в моём стиле. Мне бы чего пожёстче типа Korn, slipknot. Будет время, попрошу его наиграть мне пару песен из альбома sepultura.

Дэр зачем-то вылезает из-за стола. Щемится, отпихивая Осси в строну, а когда встаёт перед нами в полный рост, начинает плясать. Ясно. Достаточно. Ну и компания мне попалась. Будет весело, это точно!

Мы продолжаем накидываться бухлишком. Борис наконец-то поделился со мной папироской. А Дэр, не отнимая гармошки от своих губ, так и продолжал грациозно отплясывать перед нами. Не знаю точно, что за хруст всё время раздавался, но точно это были не половые доски. Скорее всего — старческие колени. Рано или поздно мужичек точно доиграется.

Бугай и Рудх весь вечер пялились на меня, с трудом скрывая свои грязные намерения, и когда потухли свечи, я напрягся.

— Всем спать, — говорит Борис.

На тот момент в баре заметно стало тише. Утихли крики, споры. Теперь отовсюду доносился мужской храп и мирное сопение.

— Пойдём, — говорит мне Борис, — провожу тебя до комнаты.

Вот так вечер и закончился. Мы ушли.

Сказать, что я спал — ни сказать нихуя. Как бы я не пытался, как бы я не крутился, но сон постоянно ускользал из моей головы. Хотелось отдохнуть, но, видимо, — не судьба. Зато вечер прошёл как я и мечтал. Было всё! И курево, и пойло… и что еще там было? Музыка. Жалко, что так всё быстро закончилось. Борис подвёл. Слабак! Видно, что возраст берёт своё. Была бы моя воля — сидел бы до утра. Но, я здесь — гость. Помню еще, что Борис помог мне добраться до моей комнаты. Чувствовал он нависшую надо мной угрозу — я не знаю. Но те двое — Амбал и Рудх — явно стоили на меня какие-то планы. Да это уже и не важно. В данный момент меня беспокоит совсем другое.

За прошедшие три дня я уяснил одну важную вещь — алкоголь всё усугубляет. Цистит не проходил. Наоборот. Только резь утихала, как я снова накидывался как в не себя, давая боли вспыхнуть с новой силой.

Так спать — невозможно! И горло рвёт на части…

Мне хочется пойти по-маленькому. Всё равно мне не спится, а по пути и сушняк угомоню.

Выпрыгиваю из кровати. На мне трусы и тканевая повязка, скрывающая мою крохотную грудь. Одним словом — тряпки. Обычные ссаные тряпки, влажные от моего пота. Никаких тебе кружевных трусиков. Никаких лифчиков с огромными чашами. Нихуя. Можно и в таком виде пойти, попробовать мужиков подразнить, но делать этого я, конечно же, не буду. Мало ли.

Сняв со стула рубаху, я увидел весящий на спинке кожаный рюкзак. Мой рюкзак, который мне любезно одолжил отец Отто. Хороший мужик: добрый, здоровый. Верный семьянин. Надеюсь, еще свидимся.

Сняв рюкзак, я развязываю узелок. Запускаю руку внутрь. Зараза! Так и знал! Маски нет. Но… пошуровав ладонью, наткнулась совсем на другую вещь. Внутри, на самом дне лежало что-то длинное, обтянутое кожей. Я быстро вынул руку. В зажатой ладони я держал ножны с ножом. Это был тот самый нож, который я без спросу взял у отца Отто. Вот как получается, он дал его мне в путешествие, а я ему даже спасибо не сказал.

Я положил нож обратно в рюкзак, но как только моя ладонь опустела, я испытал дискомфорт. Как будто голый стою в автобусе и сделать ничего не могу. Как беспомощный котёнок. Нет, я так больше не хочу. За всё это время у меня выработалась привычка — таскать с собой хоть что-то острое. Что-то, чем я смогу ткнуть, проткнуть… заставить замолчать… заставить страдать…

Нет, я не могу оставить эту вещь здесь, на дне кожаного рюкзака. Оставить её в одиночестве. Я так и слышу, как сталь зовёт меня. Просит, чтобы я взял его с собой, вдруг что случится. Я достаю его. Примеряю к ноге… нет!

Примеряю к бедру… нет!

Примеряю к левой руке, чуть выше запястья… идеально! Приматываю ножны кожаными шнурками и надеваю на тело рубаху. Длинный рукав идеально скрывает мой маленький секрет и не мешает в случае опасности ладонью правой руки выхватить нож.

Забрав свечку с тумбы, спускаюсь на первый этаж, так как на втором даже и не пахнет сортиром. В прямом и переносном смысле.

В зале стоит громкий храм уставших защитников. Приметив барную стойку, двинул к ней. Тут пройти — хуйня, но всё не так просто. Ступая по липкому полу, залитому смесью пива и мочи, приходится перешагивать через бухие тела. Кому-то наступил на ладонь, кому-то — на ногу. Похер. Мужики продолжали спать глубоким сном, изредка бормоча гадости себе под нос.

Подойдя к барной стойке, внимательно её изучаю. Облом. Тут ничего нет. Ни графинов, ни кувшинов. Не было даже бочки с водой. Лишь пара кружек с успевшим скиснуть пойлом. Нет, так не пойдёт. С пустыми руками я не вернусь!

Я осмотрелся, подняв руку со свечкой над головой. Крохотный шарик света осветил потолок и стены, в одной из которых я заметил проход. Подойдя, вижу узкий коридор. Освещая путь свечкой, двинул вперед. Жёлтый круг света нарисовал мне стены, потолок и пол из досок, поскрипывающий от каждого моего шага. В конце меня ждала дверь. Повезло — незапертая. Желая как можно быстрее утолить жажду или утихомирить резь в мочевом пузыре, я распахиваю дверь.

Внутри — кладовая. Жалко что не сортир, но судя по деревянным бочкам, стоявшим по периметру, сушняк я однозначно утолю. А может и опохмелиться смогу. Неважно. Одно другому не мешает.

Свеча медленно заливает мои пальцы горячим возком. Больно, бля! Ставлю её на тумбу возле двери. Отлично! Кладовку видно всю. Отскабливая с рук застывший воск, иду к бочкам. Когда я снимаю крышку, меня начинают мучать сомнения. Не знаю, что выбрать. В нос бьёт запах той самой браги, которой я и вся местная «детвора» упивалась в усмерть. Желание продолжать этот праздник тут же отпало. Хотелось водички. Я открыл вторую бочку — тоже самое. Третья — и снова это пойло. А вдруг, здесь и нет никакой воды! Неужели так бывает! Ночью я стою в погребе, заваленным бухлом до самого потолка, а пить то и не хочется! Совсем! Это безумие. Рассказать кому — не поверят. Ладно, продолжаем поиски. Пока я бродил от одной бочки к другой, мне что-то послышалось. Я отвлёкся, прислушался. Что-то шуршало в коридоре. Замирало, а потом опять. Крысы? Мыши? Тараканы?

Я прислушался повнимательнее, напряг разум, пытаясь услышать голоса грызунов. Тишина. Всматриваюсь в коридорную тьму и нихера не вижу.

Показалось.

В свете свечи вижу еще одну бочку, стоявшую в самом углу. Окружающие её бочки не дают так просто до неё дотянутся. Но я попробую. Облокачиваюсь на одну, вытягиваю руки. Не хватает совсем чуть-чуть… Встаю на мысочки, живот уже лежит на бочке. Тянусь… Ну, давай же! Ага, вот так… хорошо… Пальцы дотягиваются до ручки, приделанной к деревянной крышке. Отлично!

Когда я берусь за ручку и пытаюсь поднять крышку, сзади меня раздался грохот. Желание хлебнуть водички у меня сразу же отбило.

Я даже не успеваю выпрямиться.

Я даже не успеваю повернуть голову.

Крышка валиться из моих рук на пол, когда огромная лапища хватает меня за шею. Пальцы сжимаются с такой силой, что я тут же начинаю задыхаться. Даже пискнуть не успеваю. Кто-то очень тяжёлый давит на меня всем весом. О каком либо сопротивлении и речи не идёт.

Я тут же влетаю головой в бочку. Есть и хорошая новость. Наконец-то мне повезло. Внутри вода! Я даже делаю пару глотков, прежде чем осознаю своё безвыходное положение. В каждой сложной ситуации ищите положительные моменты!

Ладонь давит еще сильнее, погружая меня в бочку по самые плечи. Вода выливается наружу, я чувствую её своими голыми ступнями, которыми поочерёдно начинаю лупить воздух, надеясь попасть в напавшего на меня человека.

Тщетно!

Поскользнулся, совсем потеряв устойчивость. Чуть не свалился на бок, но огромная лапища помогла мне устоять на месте. Какая забота! Спасибо!

Воздух быстро покидает моё тело. Грудь пылает от нехватки кислорода. Пальцы на руках и ногах судорожно сжимают всё, что им попадается. Я не знаю, что делать…

Или схватиться за руки нападающего, или крепко вцепиться в края бочки и попробовать из последних сил оттолкнуться?

Хорошая идея!

Я вгрызаюсь пальцами в деревянное горлышко бочки. Пробую оттолкнуться. Давлю руками изо всех сил.

Получается… Моё тело приподнимается. Ещё чуть-чуть! Еще… и я смогу сделать вдох!

Как же я люблю такие моменты. Вот уже думаешь, что всё пропало, всё кончено, но не тут то было. Наш друг — адреналин — всегда придёт к нам на помощь! Я почувствовал хороший приход от натуральной химии. Руки налились силой. Я надавил сильнее. И вдруг моё тело выстреливает, с лёгкостью вырывая голову из бочки.

Я громко вдыхаю воздух, словно новорождённый младенец, которого хлопнули по попе. Мне бы похныкать, но пока не до этого!

То, что я смог вырваться из ловушки — далеко не моя заслуга. Рука незнакомца ослабла, но не так, чтобы я смог высвободиться из мёртвой хватки. Он продолжал держать меня за шею как какую-то мелкую собаченку.

Вместо слов — я продолжаю жадно хватать воздух. И, делая очередной вдох, я слышу.

— Так просто ты не сдохнешь! Я хочу тебя тёпленькой…

Этот голос… я узнаю его среди тысячи. Я сразу понял, чей взгляд весь вечер я на себе ощущал. Чьё дыхание постоянно окутывало меня, пока я беззаботно напивался с Борисом.

Я поворачиваю голову, глаза свожу в бок и вижу его.

Вижу эту мерзкую рожу.

Вижу эту огромную голову с уродливой болячкой на том месте, где должно быть у человека ухо.

Амбал лыбится. И тут же давит рукой с новой силой. Такой мощи я не могу противиться. Моё тело поддаётся, отправляя голову в холодную воду. И ладно бы я просто захлебнулся. Нет, так всё просто для меня не закончится.

Я чувствую, как его рука задёргивает мою рубаху. Оттопыривает до самых плеч, оголяя спину. Затем срывает трусы. Тяжелое и горячее брюхо ложится мне на спину, смачивая моё тело похотливыми струйками пота. Приплыли…

Я дёргаюсь, машу ногами. Пытаюсь удержать в лёгких воздух, но при каждом прикосновении к моему телу, я впадаю в панику и кричу изо всех сил, выпуская наружу сотни пузырей.

Кричу от обиды.

Ору от отчаяния, что ничего не могу поделать. Беспомощный котёнок, брошенный в речку.

Какой позор! Что подумает мама? Что скажут соседи…

Я в гостях! Отпусти меня!

Хватка на шее ослабла. Я тут же выдергиваю голову из зевы деревянной бочки. Стекающая вода по лицу мешает сделать вдох, затекает в рот, вызывая кашель.

— Нравится? — шепчет Амбал.

Я ощущаю его дыхание на своём лице. Он целует меня в ухо, облизывает щеку.

— Нет, — говорю я.

Мне хочется закричать, но кашель не позволяет.

— Сейчас понравится…

— Ты не умеешь обращаться с женщинами. Мы любим ласку, заботу. Чтобы из грязной пасти не воняло недельными помоями…

— А так любишь?

В этот момент я чувствую, как в меня что-то пытается войти. Ниже живота. Между ног. Этот урод засунул в меня свой палец… Свой грязный палец с ногтем, который постоянно грызёт своими гнилыми зубами. Это совсем неприятно. Я ощущаю, как что-то шевелиться внутри меня, цепляясь сухой плотью за мои влажные стенки.

— А теперь, сучка, тебе нравится?

— Нет! — говорю я. — Я как будто с малолеткой. А ТАКИЕ точно не в моём вкусе. Я люблю настоящих мужчин…

— СУКА! Сейчас я тебе покажу настоящего мужика!

От этого бугая воняло не только жареным мясом. Погреб быстро заполнился запахом кислого пота, от чего мне захотелось снова погрузиться в бочку. Но вместо этого он зажал мне рот рукой. Страстно присосался губами к моей щеке. Переместился к уху, а потом занырнул в волосы, продолжая их страстно целовать.

Я не могу выбраться. Его тело прижимает меня к бочке, как фура, поджавшая под себя легковушку.

Я в тисках!

Я в ловушке!

Он начинает снимать свои штаны. Спускает до колен. Я чувствую это кожей своих ног. Чувствую его волосатые ноги. На своих ляжках я чувствую что-то упругое и горячее. Набухающее. Стремительно ползущее к моей промежности так, что мою кожу сжимает в тонкие складки.

Это нужно остановить! Я быстро опускаю руку, желая перехватить эту шершавую змеюку.

— Не смей, — шепчет он мне в ухо. Затем целует в мочку и облизывает мне шею. — Я засуну его тебе в рот. Ты непротив? — и начинает тихо посмеиваться, практически вжимаясь в меня. Вжимается так, что я своей кожей ощущаю его капли пота, его жесткий волос на огромном пузе.

Ситуация не из приятных. Рассказать кому — засмеют. Затягивать нельзя, иначе точно окажусь полностью поджатым под этим слоном. Буду играть непослушную девочку, и всё же пробую рукой перехватить его хоботок. Резко тяну руку к его поясу, но он тут-же её перехватывает. Его пальцы вгрызаются в моё запястье. Сжимают так, что хрустят кости! Больно…

Сволочь неугомонна! Взял и заломил мне руку за спину. Вжал мне её в спину и навалился на меня еще сильнее. Мне кажется, что на меня рухнул мешок с цементом. Словно платяной шкаф ударной волной откинуло от стены, а мы в этот момент играем напротив. Лёшку прижало так, что из его ладони мою голубую машинку смогли вытащить только его родители. Кстати о руках… Левая свободна. Продолжает упираться в край бочки. Держит на себе весь вес, готовый в любую секунду погрести меня под воду.

Нужно действовать! Срочно! Еще пару сантиметров — и я на кукане. Прощай юность, здравствуй взрослая жизнь!

Амбал припадает к моему правому уху. Вместо того чтобы слушать его возбуждающие речи, я отворачиваю голову. Всё что угодно, только не слышать эту мерзость. Не слышать его голос. И не чувствовать его вонь. Он нагл и напорист, так просто мне не отвертеться. Тяжелое тело переваливается на левую сторону, перенося весь вес на мою левую руку. Ладонь не выдержала, соскользнула, ударившись о край бочки.

Боли я не почувствовал. Что-то впитало в себя весь удар, не причинив моей коже никакого вреда. Точно! В страхе я совсем забыл про нож! Привет, мой острый друг, иди к папочке!

Упираю ножны в край бочки и тяну руки в бок. Тонкий шнурок собирает кожу в складки, но рукоять ножа уверенно приближается к ладони. Еще чуть-чуть! Давлю сильнее. Больно, ну а что поделать…

Почти…

Согнув ладонь, хватаю пальцами рукоять ножа. Вынимаю из ножен. Перехватываю, берусь за рукоять крепкой хваткой.

Удар.

Я не целился. Я даже не смотрел в отражение на воде. Даже не подумал о последствиях. Со мной теперь всё в порядке, а на остальное мне глубоко похуй. Что-то брызнуло мне на щеку, заляпало волосы. Тонкая горячая струйка потекла от виска ко лбу. Затекла в глаз, вызвав сильное жжение, а когда попадает мне на губы, я ощущаю вкус. Знакомый и приятный. Это вкус движения и жизни, ведь так просто чужая кровь не появится на твоём теле.

Время действовать.

Как только моё тело освободилось от тяжёлых оков, я тут же отпрянул в сторону. Обернулся. Лицо амбала изменилось не только от болевого шока. На месте левого глаза торчит рукоять ножа. Огромные ладони тряслись у лица, боясь сделать только хуже. Этот кабан не только почувствовал, что произошло, оставшимся правым глазом он смотрел то на меня, то на торчащий из головы кусок дерева. Не самая лучшая картинка, которую можно увидеть. Но что тут поделаешь, сам виноват.

Он делает шаг назад. Дыхание прерывистое, готовое сойти на очередной громкий крик. Но он молодец, держится. Правой ладонь он словно ловит муху у носа. Так забавно смотреть. Видимо пытается схватить рукоять ножа, но промахивается. Еще попытка, и снова промах. Делает еще шаг назад. И поскальзывается на разлитой по полу воде. Огромная туша валиться на жопу и бьётся головой о стену.

— Сука!

Ну вот и голос прорезался.

Вкус амбаловой крови мне не приятен. Я набираю в ладонь воды и промываю рот. Сплёвываю на землю, а потом отмываю лицо.

— Мой глаз, — ноет амбал, — Мой глаз!

— Нет там у тебя глаза.

Теперь можно спокойно попить. Складываю ладони в лодочку, набираю воду и пью.

— Сука! Ты…

Он вскидывает руку. Выставляет указательный палец. Целиться им в меня и стонет:

— Малолетняя шлюха! Я убью тебе!

Он что-то еще продолжал говорить, но я уже ничего не слышу. Вспыхнувший внутри меня гнев кидает меня вперёд.

Амбал пытается встать, но руки скользят по полу. Я иду уверенно, мозолистые пятки уверенно цепляются за половые доски. Взгляд амбала отрывается от пола, испуганно скользит по моей ноге, поднимается по рубашке, заляпанной его же собственной кровью, и замирает на моём лице.

Я присаживаюсь. Выдёргиваю нож из глазницы и всаживаю его рядом, лишая амбала взгляда на всю жизнь. Белёсая жидкость брызнула мне на рубаху, и я очень надеюсь, что это последние выделения этой жирной свиньи, которые на меня сегодня попали.

Амбал держится молодцом. Мычит, но не кричит. Растопырил губа и медленно стравливал воздух из лёгких сквозь стиснутые зубы. Его состояние — заслуга адреналина, бурлившего в его жилах. Тому доказательство — крепкий стояк, который я вижу между его ног.

Я вынимаю кинжал. Резко. И вижу, как бугай раскрывает пасть, набирает в лёгкие воздух и уже хочет заорать, но не тут то было. Я бью снизу, прямо под челюсть. Лезвие с лёгкостью пробило кожу и вышло посередине огромного языка, насадив его словно кусок шашлыка на шампур. Только кончик продолжал нервно извиваться, сужаться и расширяться.

Рот быстро наполнился кровью. Амбал хрипло кашлянул, испачкав не только мои руки, но и снова заляпал рубаху! Такое вообще можно будет отстирать? Или лучше сразу в помойку?

Мучительный хрип наполняет душную каморку. Амбал весь затрясся, передавая вибрацию на пол. Я уже подумал, что из-за этого в крохотной лужице пошли волны, но я ошибся. Из коридора донёсся нарастающий топот. Скорее всего, нас услышали. И если сейчас нас застанут, мне никто не разрешит закончить начатое. А работу всегда надо заканчивать!

Мало времени, но я успею.

Я вынул нож. Голова здоровяка поникла, вылив почти стакан густой крови на голое пузо. Струйки бегут по коже, проносясь сквозь густые заросли, затекают в пупок. Скапливаются в лужу и вытекают, продолжаю двигаться в сторону пола. Завораживающее зрелище, но мой взгляд цепляется за другое. Дрын амбала начал медленно сдуваться. Ну уж нет! Погоди! Левой рукой я хватаю его, туго сжимаю и оттягиваю. Правой рукой рублю. Как будто режу куриную шею. Вначале вспарывается плоть, потом — что-то упругое, а потом снова — плоть. Бугай потянул руки к паху, но там уже не за что держаться. Возможно, к нему пришло осознание, что он лишился хозяйства, или еще чего ему взбрело в голову, и он вдруг решил мне это всё озвучить. Открыл рот. И тут же заткнулся. И начал давиться своим собственным хозяйством, которое я ему вставил в пасть и хорошенько пропихнул в глотку.

Приятного аппетита! Водички дать запить?

Туша содрогнулась. Из его глотки начали вырываться странные звуки. Сильный кашель напугал даже меня. Он давился кровью и собственным мясом, не желавшим выходить наружу. Щёки надулись, лоб синел на глазах. Как хорошо, что я прихватил с собой свечку, иначе всё бы пропустил!

Топот приближался. О, уже слышны возбужденные людские голоса, спросонья не понимающие, что там происходит. Не понимающие, как вообще здесь могло что-то произойти. И это возбуждение начало передаваться мне. Сладкие волны прошли по всему телу, вызывая мурашки на коже. Я встал. Голова тут же закружилась, перед глазами брызнуло облако белых точек. Назойливые галюны! Уйдите!

Уйдите прочь!

Амбал дёрнулся, словно икнул. Затем еще раз. Голова перекатилась на другой бок, открыв моему взору ужасную симметрию. Это ухо… его здесь не должно быть! Я снова присел. Оттягиваю пальцами ухо и быстро его отрезаю. О да… Так гораздо лучше… Блиииин… Эти губы! Эти жирные губы здесь вообще не к месту!

Когда я оттягиваю нижнюю губу и подношу нож, дверь в подсобку распахивается.

Борис не стал меня бить. Затащил меня в мою комнату и грубо швырнул на кровать. А мог и сапогом в живот и кулаком в нос. Но нет. Я даже подумал, что он вот сейчас выхватить меч и отрубит мне голову. Но, снова нет.

А может, залезет на кровать и начнёт жестко пиздить? Моя бурная фантазия могла нарисовать еще не одну тысячу развязок данной ситуации, но ни одна бы из них не сбылась.

Выйдя на центр комнаты, Кудрявый хватается руками за голову. Запустил свои пальцы в седые кудри и принялся нервно расхаживать из угла в угл. Пнул со всей силой стул, стоявший у сены. Тот пролетел пару метров, врезался в стену и развалился. На этом Борис не остановился. Проходя мимо окна, он схватился за занавески и резко сдёрнул их. Хотел отшвырнуть от себя, но запутался в них. Начал топтаться на месте, как топчется увязший в болоте олень. Но потом, когда он всё-таки сумел высвободиться из тканевой ловушки и подойти к моей кровати, он взрывается.

Я вроде хотел что-то вякнуть, но взрывная волна быстро сдула мой пыл.

Красное от гнева лицо раскрыло рот, и тут, блядь, такое началось! Чтобы так орали — я слышал впервые. Он даже вспотел. Густые слюни долетали до моих ног. Я только открыл рот, как тут же услышал:

— Заткнись! Просто отвечай на мои вопросы! Поняла!

Я послушно киваю головой.

— Зачем ты выколола ему глаза?

— Он хотел меня изнасиловать…

— Я повторю вопрос: зачем?

— Этого мало?

— Зачем⁈

— Мне не хотелось смущать его своим видом…

— А зачем проткнула язык?

— Чтобы он больше меня не облизывал.

— А губы… зачем ты пыталась отрезать губу?

— Чтобы он больше ни к кому не прикоснулся ими! Про член тоже нужно объяснять?

— Член? — Кудрявый вылупил глаза, и чуть приоткрыл рот. — Ты ему и член отрезала?

Воздержусь от ответа, и так всё ясно как божий день.

Моё молчание говорило больше чем необходимо. Кудрявый начал сдавать позиции. Тон сменился. Покрасневшее от злости лицо начало приобретать здоровый оттенок. Так-то лучше! Шах и мат, дедуля! Ему больше нечего сказать. Кончились тупые вопросы, ответы на которые лежали не просто на поверхности, а с шумом пролетали над моей головой! Красовались на залитой кровью рубашке. Отчётливо читались на моих порванных трусах.

— Я сопротивлялась. Я имею на это право? Или все окружающие могут использовать меня, как им вздумается?

В пугающем молчании Борис не спускал с меня глаз. Сжал губы, как обиженный ребёнок. Да-да, правда на моей стороне. Тут и спорить не о чем, и тем более усираться, доказывая мою вину. Он хочет что-то сказать. Хочет заорать! Но быстро передумывает. Запрокидывает голову и устремляет свой гневный взгляд к потолку.

Я молчу, мне добавить нечего. Мне не жалко амбала. Ни разу. Я даже не скажу: извините.

Точно не знаю, сколько мы так находились в гробовой тишине, но кудрявый сдался первым. Развернулся ко мне спиной и, громко топая своими кожаными сапожищами, двинул к выходу. Эффектно распахнул дверь и уже был готов молча выйти, но напоследок одарил меня строгим взглядом. Уххх… Мне страшно! Ну же, скажи хоть что-то?

Видимо, я не достоин красивых слов. Борис вышел, громко хлопнув дверью. Даже замок запер снаружи! Ну и хрен с вами! Захочу по большому, будете сами пол убирать!

Я заперт. Из приятного — я попил водички. Погулять сегодня не судьба, да и не так уж и хочется. Понадобилось всего полчаса, чтобы растратить всю энергию, все нервы. Всё, что я сейчас могу себе позволить — вернуться ко сну. Спать хотелось дико, но не в таком виде. Эх, сейчас бы тёплую ванну принять… но увы. Придётся довольствоваться подручными средствами.

Стерев простыней засыхающую кровь с тела, я улёгся в кровать и быстро провалился в сон.

Утро началось с петушиного крика. Когда мочевой пузырь чуть не лопнул, а на стуки в дверь никто так и не откликнулся, я принялся искать, куда можно сходить по-маленькому. Под кроватью нашёлся горшок. И всё это у них продуманно! И вот когда я уже сидел на этом глиняном горшке, дверной замок скрипнул. Дверь отварилась.

Я ничуть не смутился. Продолжал сидеть, кинув усталый взгляд на гостя. А вот гость явно не ожидал увидеть такую картину.

Кудрявый смутился, скривив губы. Вышел на середину комнаты, стараясь на меня не смотреть. Звук моей струи, бьющей в дно горшка, сопровождал каждый его шаг. Он остановился напротив окна. Осмотрел его с удивлением, а потом пробежался глазами по полу.

— Что-то потерял? — спрашиваю я.

Он не ответил. Подошёл к валявшимся на полу шторам, поднял их и водрузил на подоконник. Его движения были спокойны. Нервозность и гнев пропали. Он выглядел как обычно, словно вчера ничего и не случилось.

Когда я заканчиваю отливать, он говорит:

— Собирайся.

Перечить или возражать я не собираюсь. Он говорил спокойным тоном. Возможно, может мне показалось, но, вроде, я уловил нотки уважения к моей персоне. Еле слышимые, совсем не заметные, но что-то было. Явно что-то было!

— Внизу тебя ждёт Эдгарс, — Борис уже смотрит на меня. — Попрошу тебя не задерживаться! Время.

Выжав из себя последние капли, я говорю:

— Хорошо. Можно мне одеться? — поймав его недоумённый взгляд, я добавляю: — Без посторонних глаз.

Не обронив ни слова, Борис вышел из комнаты, закрыв дверь. Спокойно, без стуков, без истерик и без лишних разговоров. Даже замок не стал запирать. Свобода! «Родители» больше за меня не переживают! Какое счастье.

Всегда бы так, бля!

Закончив утренний туалет, я привёл себя в достойный вид. Надел рубаху, штаны. Засучил рукава, влез в сандалии и быстро покинул комнату, не желая больше нюхать вонь утреннего горшка.

Выхожу из комнаты. Иду по коридору.

Я еще не дошёл до лестницы, а уже ощущаю на себе пристальный взгляд. Полсотни глаз смотрели на меня с первого этажа, боясь потерять из виду. Невероятные ощущения. Я — рок звезда. Я та, которую ждут всегда. Когда моя «хрустальная туфелька» только ступила на первую лесенку, я почувствовал себя той самой принцессой, выхода которой ждали с нетерпением. Мужчины отрывали взгляды от своих кружек и устремляли свои взоры исключительно на меня. На меня смотрели даже местные шлюхи, в глазах которых читалась зависть. Подобно сквозняку, мужские голоса проносились по огромному, залитому светом солнца холлу, пробегали по липким столам, сообщая всем тем, кто еще меня не увидел, что вот она, идёт!

Это всё круто, всё прекрасно и греет моё чувство собственного достоинства, но такой хернёй сыт не будешь. Мне хотелось жрать и пить.

Спустившись на первый этаж, я сразу же бросаюсь к барной стойке. Но не успел я подойти, как тут же обломался.

— Инга! — проскрипел откуда-то из глубины холла мужской голос.

Я оглянулся. Пришлось напрячь зрение и пробежаться по грязным головам местных вояк, и даже заглянуть в их тарелки. И чуть не захлебнувшись слюной, я увидел идущего мне на встречу Эдгарса. Лицо его было серьёзным. Походка строгой. Здесь, в просторном холле с высоким потолком, в окружении тучи облачённых в кожаные доспехи мужчин, он ощущал себя довольно уверенно. Но меня не проведёшь. Было видно, как он пытался играть роль серьёзного мужика, но получалось как-то очень жидковато. Особенно это было заметно на фоне хмурых рях, сидящих за столами. Он шёл, а я так и боялся, что не дай Бог он заденет чей-то локоть. Тут тогда такое начнётся! Я так и вижу, как огромный оскорблённый мужик резко вскакивает и размазывает содержимое своей тарелки по лицу Эдгарса. Или выливает ему на голову остатки своего пойла, заливая его прекрасный голубой костюм.

Но нет. Моим фантазиям не суждено сбыться.

Дедуля маневрировал между столами, ловко обходя каждый свисающий локоть.

Жаль. Скучно. Дошёл без происшествий.

— Инга, — начал он, взяв меня под руку и подводя к барной стойке. — Ты уже готова?

— К чему?

— Как к чему? Борис уверил меня, что введёт тебя в курс дела.

Глаза Эдгарса выражали недоумение. Он искал на моём лице хоть какой-то намёк на то, что я имею представление о происходящем, но тщетно. Удивление было искусно наиграно на моём лице. Ничего страшного, пусть помучается.

— Инга, ты не подумай обо мне ничего такого. Я пытался ему объяснить, что ты никакого отношения к произошедшему не имеешь. Но он меня не слышит. Признаюсь, я сообщил ему о твоих способностях, но только потому что это поможет нам всем. Поможет всей деревне. Но поверь мне, я до последнего пытался ему объяснить, что ты ни как не могла принять участия в том беспорядке. Поверь мне, я был там, когда всё произошло.

Могу себе представить. Я и сам там был.

Эдграс говорит:

— Я был там, когда полчища крыс хлынули из подвала, всюду гадя. Этот негодяй… Этот негодник Алош выпустил всех крыс!

— Не всех…

Ой, бля!

— Что?

— Я хотела спросить: неужели всех? Быть такого не может!

— Всех-всех! Сейчас сама всё увидишь.

— Сама? Зачем мне всё это видеть? Я уже всё видела…

— Когда?

Да, бля! Кто меня за язык тянет! Так и запалиться в два счёта можно. Теперь выпутывайся, как малолетняя девчонка, застуканная в школьном туалете во время минета.

— Ну, вернее, мне всё Борис рассказал.

Услышав контрольное слово, Эдгарс улыбнулся.

— Значит, Борис всё-таки ввёл тебя курс дела?

— Да-да.

— Ну, вот и отлично!

Любопытно. И на что я подписался?

— Если ты готова, мы можем выдвигаться. Время.

— Я даже не позавтракала.

Мужик он хороший, что не говори. Не стал ничего уточнять, не стал меня подгонять. Голод явственно читался на моём не выспавшемся лице. Мужчина прошёл мимо меня, и как-то по-отцовски положил мне руку на плечо и развернул лицом к барной стойке. Эдгарс подозвал бармена, вид которого уже был уставшим и недовольным. Позже мне стало ясно, из-за чего такой говёный видок.

Эдгарс заказал две тарелки яичницы, на что получил ответ, мол надо было раньше приходить. Дуэль бармен тут же просрал, даже не успев начать. Выстрел. Промах.

Эдгарс надавил, и в итоге мы получили две тарелки. И вот сегодня я наконец-то плотно позавтракал.

С бекончиком.

С укропчиком.

С огромной тёплой лепёшкой, которой я подавился от жадности, уплетая за обе щёки. Ладонь Эдгарса одним точным ударом выбила не только весь дух из меня, но и хлебный клин, плотно вошедший в мою глотку. Под укоризненные взгляды местных я откашлялся, отпил прохладной водички. Отдышался. И когда с едой было покончено, а бармен услужливо забрал тарелки, мы двинули прочь.

На улице нас встретила уже привычная жара. Как она заебала. Пока мы блуждали по улицам, я успел весь взмокнуть. Хочется пожаловаться, но в виду последних событий я сделал определённые выводы: лучше свой пот на спине, че чужой на ляжках.

Всю дорогу Эдгарс молчал. Косился на меня, но ни слова не проронил. Как могила. И что уготовил мне этот дедуля? Уже не важно. Что там ужасного может случиться?

Заставит работать — я работы не боюсь!

Заставит бродить по вонючим подворотням и обратно крыс зазывать? Вообще легко! Дайте мне только выпивки и сигарет, и я вам всех грызунов округи верну в клетки. Неважно, что делать. Сейчас важно — это как быстро я смогу приблизиться к успокоению своей боли!

Как быстро я смогу освободить Роже.

Как быстро…

— Пришли, — говорит Эдгарс.

Мы подходили к уже знакомой калитке. Не менее знакомые мне охранники, облачённые в волнистые кожаные доспехи, молча расступились в разные стороны, лишь завидев наши лица. Они обменялись с Эдгарсон сухими приветствиями, а на меня даже не стали тратить своё драгоценное время. Без лишних вопросов, без каких либо глупых реплики или тупых шуточек в мой адрес два вспотевших гондона проводили меня взглядом ровно до тех пор, пока я не прошёл через калитку. Знакомое здание предстало передо мной во всей красе. По местным меркам — огромное. Выглядит так, как если бы в затухающей деревне, какой нить барыга решил бы отстроить себе особнячок этажа на три. Богато и со вкусом! Но с названием — промах. Швея. И кто придумывает такие тупые брэнды⁈

Пройдя через двор, мы подошли к подножью здания. Взлетели по лестнице и прошли к главным дверям. Что сразу бросилось в глаза, а вернее в нос, — это ужасный запах. Воняло — полный пиздец. На улице еще ничего, а вот когда встаёшь напротив дверей и тёплый сквознячок проносится через всё здание — понимаешь, что внутри толи трубу в сортире разорвало к чертям, толи кто-то хорошенько обосрался, не добежав до того самого сортира. Гниющие ступни привокзального бомжа еще как-то можно переварить не заблевав себя с ног до головы, но тут…

Тут — полный пиздец!

Эдгарс вынул из кармана брюк два чистейших белых платка. Верхний протянул мне. В какой либо другой ситуации, я бы ни за что даже не прикоснулся бы к платку, высунутому из брюк старика, но сейчас без лишних слов было ясно, для чего всё это. Мы повязали их на лица, словно какие-то бандиты из художественного фильма о диком западе. Я сделал вдох. Вначале медленно, опасаясь втянуть уличную вонь, и тут же был приятно удивлён. Запах свежего бутона розы опылённого тычинками сирени наполнил мои лёгкие. Я был искренне удивлён. Даже не смог сдержать эмоций.

— Как приятно пахнет!

— Рад слышать, — гордо заявил Эдгарс. — Моё изобретение.

Что? Что ты там изобрёл? Лепестки свежих цветов запихал в носовой платок? Мои аплодисменты! Любопытно будет поглядеть на изобретение, при помощи которого мои глаза прекратят слезиться от смрада. Ну тут ясно, что нет нихуя. А жаль.

Входные двери, высотой в два раза выше меня были нараспашку. Мы заходим в здание. Внутри — шаром покати. В коридоре пусто. В рабочих кабинетах ни души. И это не удивительно. Я еще могу допустить рабочий процесс с платком на лице, можно попробовать отстоять смену, но вот что потом делать со своей одеждой? Стирка точно уже не поможет. Запах впитается так глубоко и так крепко, что только огнём вымывай.

Куда мы идём — я прекрасно понимаю. Но вот зачем мы свернули в один из кабинетов — нет. Эдгарс усадил меня на стул, а сам отправился в конец комнаты. Подойдя к огромному шкафу, он приоткрыл дверцу, внимательно изучил содержимое, и радостно залез в него по пояс. Когда он идёт ко мне на встречу, в его руках я вижу высокие кожаные ботинки, кожаный фартук и штаны.

— Надевай, — сказал он, положив фартук и штаны мне на колени. Ботинки я забрал из протянутой руки.

Даже не посмотрев на меня, даже не дождавшись пока я встану и начну стягивать свои штаны, мужчина вышел из кабинета, оставив меня в одиночестве. Я переоделся. Штаны сели идеально, а вот боты оказались чуть великоваты. Но это и хорошо. С моими мозолями самое оно. Я повязал портянки; сели как литые. Заебись! Фартук скрыл моё тело от груди до самых колен. Ну, видок ничего такой, как у мясника прям.

Эдгарс повёл меня дальше. В самую глубь коридора, где всё сгущалось. Запах становился гуще, а с каждым шагом к ногам начало что-то налипать, да и сам ковёр начал казаться каким-то влажным и вязким. Ох, мне это не нравится! Я мог представить, что там меня ждёт, но с масштабом проблемы промазал капитально. Только недавно я, будучи в теле Ала, покинул злосчастный подвал, пробираясь сквозь крысиную реку. Но такого пиздеца даже и представить себе не мог. Но что хочет от меня Эдгарс? Моё прямое участие не доказано. Соглашусь с тем, что я тут был в момент свершения революции, но вот Инга ни разу здесь и рядом не стояла. Так что я… то есть она чиста!

Пробираясь сквозь тонны говна, мы добрались до лестницы. До той самой, что ведёт в подвал. Вот он, момент истинны. Занавес открывается.

Мы спускаемся.

Зачем? Для чего?

Спускаясь вниз я заметил странное. Этого не должно здесь быть! Их запрещено было выпускать. Подошва моего сапога ступила на ступень рядом с безжизненным телом крысы. Изуродованным, облысевшим. Усыпанная струпьями кожа вся сморщилась в тонкие складки, напоминая кору дерева. Лужица серого гноя под крохотной тушкой засохла.

Откуда она тут взялась? Мы их не выпускали…

Ступенькой ниже — еще один трупик. Эта особь смогла встать на задние лапы, передними ухватиться за ступеньку выше и всё. Больше она не смогла ничего. Так и застыла, уставившись остекленевшими глазами в потолок. Эдгарс пнул её ногой. Тельце ударилось о стену и упало на пол, шмякнувшись в лужу гноя и крысиного помёта.

— Мне помощь не нужна! — раздалось снизу.

Кто-то был явно недоволен и зол.

Я спустился еще на три ступеньки. Увидел знакомое лицо и улыбнулся. Здесь, в подвале огромного здания, где освещение поступает сквозь узкие бойницы из комнат напротив, где воняло хуже, чем в запущенном коровнике, где можно легко угореть в два счёт, если ты вдруг решишь покемарить часок, стоял Ал. Со шваброй. С кислой рожей. И без повязки на нос. Он старательно счищал грязь с пола, собирая её в деревянный совок.

Скривив рожу, Эдгарс спустился быстрее меня. Ал посмотрел на него, уже понимая, что в тишине ему не суждено поработать.

— С таким темпом ты и за неделю не управишься, — проворчал старик. — Так что я считаю, что помощь тебе просто необходима!

Что?

— Я вообще не понимаю, — заныл Ал, — какое отношение я имею ко всему этому…

Глаза Ала нарисовали огромный круг, пробежавшись по полу, по стенам, по потолку, где кстати, ничего и не было.

— Ты еще поспорь со мной! — Эдгарс быстро подогревался. Еще пару возражений от Ала, и дедуля явно взорвётся. — Сроку вам даю — два дня! И скажите спасибо Борису!

Эдгарс повернулся ко мне. Пристально посмотрел. Если он и пытается состроить злого дядьку, то ничего у него получилось. Как бы он не пытался, как бы он не старался, и как бы он не пугал нас своим строгим тоном, глаза у него излучали добро и заботу. Но, старших надо уважать, и хорошо, что моя улыбка прячется за платком.

— Был бы я на его месте… — продолжил Эдгарс, но не договорил. Спасовал.

Поэтому ты и не на его месте! Бла-бла-бла!

Сильнее прижав повязку к лицу, я спрашиваю:

— Мне что делать?

— А как ты думаешь? Тоже, что и твой дружок — отдраивать подвал.

По чесноку — за два дня здесь хрен управишься. Весь пол и стены по колено были вымазаны густым слоем гноя вперемешку с помётом. И это я еще молчу про тела грызунов, толи начавших разлагаться, толи они прибывали в таком состоянии всегда. Как они тут очутились — для меня секрет, но посмотрев на ноги Ала, заляпанные по щиколотку вонючей смесью, мне сразу же вспомнился тот день, когда я и та женщина, что рассказывала всем, какая она отличная мать, выбирались за черту города. Тогда нас было много.

Мужчины.

Женщины.

Старики.

Рыдающие дети.

Вы знаете…

Да от куда вам это знать! Но, я попробую вам рассказать…

Мы покидали наш город, прячась под макушками высоких деревьев, и чем дальше мы уходили от наших домов, тем реже становился лес. Лысел на глазах, превращаясь в поляну для лесоповала. Люди, облачённые в тяжёлую броню, с автоматами наперевес вели нас к свободе по проторенной дорожке. Они говорили, что мы идём по дороге, устланной лепестками. Тогда с деревьев листья еще не падали, и не росли цветы вдоль дороги. Мы не знали ничего о прекрасных лепестках, умело рассыпанных на нашем пути. Мы ничего не знали и ничего не видели.

Не обращая внимания на сильный ливень, эта женщина говорила солдатам, какая она заботливая мать. Моя мать.

Она их просила.

Она их умоляла.

Её намокшие чёрные волосы слиплись и напоминали острые сосульки, свисающие с подбородка. Пытаясь убрать сосульки за ухо, она упрашивала солдат дать нам возможность покинуть город. Решалась моя судьба. Этой женщине было плевать на себя, плевать на судьбы тысячи человек, оставшихся позади нас волочить свою жизнь среди руин нашего города.

Только моя судьба.

Солдаты в промокшей от дождя форме переглянулись. Начался диалог. Грубый диалог, обильно разбавленный матом и сальными шутками. Но услышав только одно слово, одно, бля, слово, мать обрадовалась. Сказала спасибо. Мне на ухо она тогда шепнула: вертолёт.

Вертолёт — это счастье.

Вертолёт — это надежда.

Вертолёт для нас не только стальная птица питающаяся солярой. Для нас вертолёт — ангел, забирающий наши истерзанные души прочь из этого ада.

Мать взяла меня на руки, а один из вояк натянул на нас полупрозрачный дождевик. Она накинула капюшон, а мне только и оставалось, что сидеть смирно и наслаждаться стуком бьющихся капель о полупрозрачный целлофан зелёного цвета. Противные холодные капли больше не хлестали меня по лицу. Больше не щепали глаза, не оставляли на губах кисловатый привкус серы, появляющийся в облаках из-за густых столбов дыма, что изрыгались из каждого сожжённого дотла здания.

Мы побежали. Хлюпая грязью, мать бежала сломя голову за солдатами.

Я ничего не видел. Я только мог слышать. Мог слышать всё то, что происходило вокруг. И вот слыша всё это, мне хотелось оглохнуть. Я мечтал, чтобы в ушах стоял звон, как после огромного взрыва.

Я вжимаюсь в горячую шею матери как в подушку, закапываю нос поглубже и дышу. Громко, вдыхая запах кислого пота, успевшего смешаться с пресными каплями дождя.

Мне страшно.

Тепло и страшно. Но это ощущение продлилось недолго.

Мы вдруг остановились. Под гогот десятка мужских голосов маме подали руку. Помогли спуститься. Есть слова, от которых вы быстро успокаиваетесь, уходит тревога, вам хочется жить. А есть слова, после которых вам становится страшно. Вам не хочется жить. И сейчас я не мог понять своё состояние. Чувства меня обманывали.

Мужские голоса говорили нам, что сейчас безопасно. Проходила минута, и я слышал — опасно.

Минута — безопасно.

Минута — опасно.

Эти эмоциональные качели любого сведут с ума. И даже на одно «опасно» будет сказано два «безопасно» — легче не станет. Оказавшись в очередной «минуте безопасности» я решился оторвать лицо от материнской шеи. Опустил глаза. Там, внизу, под заляпанными грязью материнскими кроссовками я вижу утопленную в грязь одежду. Вижу множество стреляных гильз от автомата. Их так много, что они вылетают из-под подошвы ботинок бегущих впереди солдат.

Когда наступила «минута опасности» мы замираем. Я продолжаю смотреть, не спуская глаз с земли. Мама стояла на бронежилете. Рядом валялся еще один. Дальше — еще один. И сзади — еще один. И даже когда мы прошли дальше, под ногами продолжали валяться жилеты. Весь окоп, вся эта дорога «жизни» была вымощена бесполезными бронежилетами, в которые вместо бронепластин вставляли пиленые доски. Твёрдая опара, завёрнутая в иллюзию безопасности.

Снова «минута опасности». Мы замираем, дрожим от холода, а один из вояк начинает нам рассказывать про те самые пресловутые лепестки.

Нам сказали, что мы пойдём медленнее. Нам сказали, что сейчас нельзя торопиться. Я продолжаю смотреть в пол, а мужской голос говорит маме, что Табурет — так они зовут хромого мужчину, на вид прожившего полвека — быстро не умеет ходить. Зато, он быстро находит лепестки, как свинья трюфеля. Все тогда засмеялись. А потом прозвучал взрыв.

Слабый. В ушах звенело секунд десять. Ошмётки грязи ударили по маминым ногам, размазались по дождевику. Жар от горячих кусков земли ощущался сквозь пластик, способный защитить лишь от надоедливого дождя.

Мужики тогда завопили в один голос:

— ТАБУРЕТ!

Пластиковый капюшон слетел с маминой головы. Я вытянул шею, высунув голову из-за материнского плеча и огляделся. Сквозь косые капли дождя я видел, как двое мужчин в камуфляже затягивают другого мужчину обратно в окоп. Он валялся совсем рядом, на земляной насыпы.

Весь заляпанный грязью.

Без ног.

Без крови.

Без каких либо криков боли.

— Что? — громко спрашивает он. — Что?

— Табурет, как ты её не заметил? — кричит ему мужчина в ухо.

— Что? — кричит Табурет.

Было забавно наблюдать, как этот мужчина дёргал своими культями, словно младенец в кроватке играет своими крохотными ножками после сна. Он не кричал. Он только спрашивал: что?

— Что? — спрашивает он.

Один из солдат, что затащил его в окоп с земляной насыпи, начал оглядываться, как будто что-то ищет. Что-то высматривает. И это что-то даёт себя найти рядом с окопом, на земляной насыпи. Солдат замер, зацепившись глазами за какой-то предмет припорошённый землёй.

— Одну нашёл! — кричит он.

Он хватается за предмет, тянет его. Мы видим показавшийся наружу черный ботинок. Этот загадочный предмет — нога.

Без крови.

Без мяса.

Солдат сдёргивает с оторванной ноги остатки штанины. Осматривает. И с грустью констатирует:

— Сломана.

— Что?

Вторая нога валялась у ног моей матери, прямо под моими ногами. Я присматриваюсь. Она без крови. Без мяса. Из рваной штанины, аккуратно заправленной в черный ботинок, торчит металлическая трубка, похожая на водопроводную.

— Целая! — крикнул солдат, забирая ногу Табурета из под наших ног.

— Что?

Всё это время дождь льет как из ведра. За нашими спинами, там, где еще час назад мы шли по проторенной тропинке, во всю грохочут взрывы, превращая когда-то прекрасный лес в мёртвое поле стружки. Холодные грязевые струи стекают с края окопа прямо на наши спины, заливая всё вокруг. Солдат приделал Табурету левую ногу, ту самую, что он подобрал возле нас. Достал из огромного рюкзака еще одну. Закрепил её, надел ботинок и поставил Табурета на ноги. Вернее — на ножки. Так солдат и сказал:

— Табурет, вставай на ножки!

Мужчине помогли подняться, вытянув его из грязи, и усадили на металлические колени. Табурет прижимал ладони к ушам, вертел головой. Зачем-то открывал рот и что-то громко кричал. Ему дали зелёную флягу. Мужчина жадно присосался, быстро осушив металлический сосуд. Затем он встал на свои металлические ноги, окинул нас всех взглядом. В его глазах я видел сострадание. Ему было жалко всех, он переживал за всех. Он перекрестился, повернулся к нам спиной и пошёл дальше, ловко шуруя протезами так, что со стороны и не скажешь — он инвалид. Если бы не рваные штанины, я бы ни за что не поверил.

По стенам окопа струятся коричневые струи. Под ногами хлюпает плотная ткань чехлов от бронежилетов. Мы шли медленно. Через час и вовсе остановились. Смотреть по сторонам я не хотел, поэтому приходилось любоваться грязным полом окопа, где прямо перед нами появились две пары ботинок. Обильный слой грязи скрывал шнурки. Подошедший мужчина сказал тогда этой женщине, что крепко прижимала меня к своему телу:

— Тебе придётся помочь.

И вот сейчас, стоя в подвале этого огромного здания под названием «Швея», глядя на заляпанную грязью обувь Ала, я слышу за своей спиной мужской голос:

— Тебе придётся помочь.

Эдгарс был столь убедительным, что у меня и в мыслях не было желания ему возразить. Надо так надо! Быстрее начнём — быстрее кончим. По этому, как только я взял в руки швабру — работа попёрла.

Мы с Алом драили пол не то чтобы швабрами. Это были деревянные черенки с плоскими скребками на конце. Загоняли весь этот перегной к лестнице, а потом лопатой собирали в ведро. Собирали всё, даже трупы грызунов. Потом Ал выносил эти вёдра наружу, а я смотрел на всё это и мне становилось сыкатно при мысли, что он возьмёт и оступиться на лестнице со всем этим дерьмом. Ладно себя залёт. А если на меня выльется? Но как оказалось, я зря переживал. Со слов Ала, после суток это дерьмо не представляет для человека никакой опасности, только для мелких животных. А если попадёт на тело — может оставить ожог, или волосы поседеют в том месте, где коснулась эта дрянь. Поэтому Эдгарс мне и одолжил дубовый кожаный набор для защиты тела, под которым я обливался потом не хуже чем под душем.

На уборку коридора мы убили два дня.

Из приятного — в штаб квартире «Кожагонов» кормили меня на убой. Вечерком даже позволяли выпить. Сигарет не давали, да я и не просил. Было и так по кайфу: днём греби говно — вечером бухай. Вот была бы житуха, если бы не мои прямые обязанности, из-за которых меня ценили и терпели, прощая мне все мои выходки.

За прошедшие два дня я ни разу не встретил Бориса. Как сквозь землю провалился. Испарился. По слухам, что доходили до меня, как правило, на повышенных тонах, тело амбала выносили из погреба вшестером, а местных баб запрягли отдраивать полы от крови. Я тогда не знал причину их злобных взглядов в мою сторону, а когда понял — долго угорал, пожирая мясной стейк с горошком. Эти драные кашёлки хотели возбухнуть на меня, мол какого хрена я не драю полы вместе со всеми, но им быстро объяснили, что я занимаюсь более грязной работёнкой. Куда грязнее, чем они могут себе представить. Больше на меня ни кто не косился.

Может, мне показалось…

Возможно, мне почудилось…

Но спустя пару дней, на меня стали смотреть как на равную. Но если честно, мне похер. Абсолютно. Поебать. Дайте жратвы, плесните холодного, — и я ваш друг и соратник.

Две ночи я спал как младенец. Моё состояние напоминало эйфорию. Не только внутри кишок улеглось всё ровным слоем. В душе образовался покой. Ушли тревоги. Сидя в четырёх стенах своей новой комнаты я чувствовал себя в полной безопасности. Полный дзен. Но так было только у меня.

С Алом вообще было всё сложно. Мы работали в полной тишине. Хотелось кинуть пару хороших шутеек, но было страшновато рот разевать не смотря на наличие масок. Соскребая корки гноя с пола, бывало, что попадаешь на тело крысы, у которой спина или живот были покрыты пузырями. Хлоп, и густой гной мог подлететь в воздух метра на полтора. Капли летели во все стороны, заливая стены и нашу одежду. Очень опасное занятие. Но нам повезло. До лица не долетало, в рот не попадало.

После очередного взрыва мины, я хотел отшутиться, заведя дружеский разговор, но Ал упорно молчал, строя из себя обиженку. Делал вид, что не слышит меня. Хотя, вспоминая как он пролетел через всю комнату, впечатался в стену и упал на пол, можно допустить, что голову то он мог повредить. Амбал тогда явно переусердствовал. Но хорошо, что не переборщил.

На третий день я убедился в обратном. Слышал парень всё отлично. Ни хера он не оглох. Слышит лучше бухгалтерши, засевшей в туалете в конце коридора офисного здания. На третий день, когда подвал «сиял» от чистоты, когда в него можно было спуститься, не заблевав свой фартук, когда крысиные клетки снова были собраны в крохотные небоскрёбы и установлены по типу свежих микрорайонов, возводимых для бедных эпотечников, Эдгарс повёл нас в рабочий кабинет Ала.

Войдя внутрь, в глаза мне бросается знакомый ящик. Он стоит на столе в ярком прямоугольнике света, бьющего из окна. Любопытно.

Эдгарс подходит к ящику, снимает крышку. Запуская руки внутрь, он пристально смотрит мне в глаза. Хитрая улыбка напрягала, но не вселяла опасений.

Эдгарс говорит:

— Борис настоял на том, чтобы всю работу проделала ты.

— Какую работу?

— Сейчас всё расскажу.

На лице Ала появилась улыбка. Как ни в чем не бывало, он подошёл к столу и плюхнулся на стул. Скрипнув ножками о пол, пододвинулся к столу. Открыл ящик. На лице было полное безразличие. Любопытство отсутствовало напрочь. Он даже не пытался заглянуть в ящик, стоявший перед его носом. Вместо этого он опускает глаза и принимается рыться в ящике стола, шуруя пальцами как на пианино.

Эдгарс вынул руки. Я слегка удивился. В ладонях он держал мою маску. Когда Ал достаёт инструменты, выкладывает их на столе, Эдгарс передаёт ему маску.

— Возьми, — говорит он. — Тебе нужно будет проделать отверстия. Вот здесь, — он указывает пальцем на верхнюю часть маски (на лоб), что меня просто выводит из себя!

— Отверстия? — моему возмущению нет предела. — Вы хотите испортить мою маску?

Эдгарс переводит взгляд на меня и принимается меня успокаивать:

— Инга, никто не собирается портить, ломать или присваивать себе маску. Она станет частью доспеха.

— Да! Но не моего доспеха!

— Борис должен был всё тебе объяснить. Когда всё закончится, она вернётся к тебе. Она твоя.

— Хорошо! Но ни о каких отверстиях не было речи…

— Не переживай, — Эдгарс вытаскивает из ящика что-то похожее на тонкий провод белого цвета, чуть тоньше дождевого червя.

— Это волос кабана, — говорит он.

Эдгарс крутить его в пальцах и говорит:

— Необычного кабана. Догадываешься, какого?

Я догадался. Но не сразу. Пришлось вспомнить голову кабана, висевшую в бараке. Вспомнить серую кожу, сморщенную, с прожилками и трещинами, как на вздувшемся асфальте.

Эдгарс подошёл ко мне, протянул руку.

— На, — говорит он, — попробуй порвать.

Я беру из его ладони волос. Он лёгкий, гибкий. Пробую порвать, потянув концы в разные стороны. Нихуя не получилось. Только умудрился себе кожу на пальцах слегка вспороть. Попробовал ногтями перекусить — тоже самое — ни хуя. А что если перекусить зубами? Когда я уже подносил ладони к губам, Эдгарс схватил меня за запястья, одарив осуждающим взглядом полного негодования.

— Не стоит, — говорит он, забирая из моих рук волос. — Смотри…

Он берет лежавший рядом с локтем Ала ножик. Я уже вижу на лице Эдгарса хитрющую улыбку, обозначающую, что я должен сейчас сойти с ума от увиденного. Я должен буду разразиться удивлением, увидев десятое чудо света. Как бы не описаться от счастья!

Шоу продолжалось. Старик кладёт волос на стол, прижимает его большим пальцем. Коник лезвия упирается в центр волоска и старик наваливается на нож всем весом. Начинает резать. На деревянном столе появляются засечки, отскабливаются щепки, а волоску всё похую. Целый, как ни в чем не бывало.

Что и следовало ожидать.

Всё это время Ал сидит с полным безразличием. Шоу его ни как не удивляет. Он достаёт квадратные куски высушенной кожи с уже проделанными отверстиями по периметру и соединяет их между собой этими самыми кабаньими волосками.

Эдгарс всё не унимается. Достаёт из ящика еще один нож, в кожаном чехле. Рукоять обычная, деревянная, но когда он извлекает лезвие наружу, разница с обычным ножом сразу же бросается в глаза. Лезвие — кусок высушенной кожи, ничем не отличающейся от той, из которой сделан мой меч. Эдгарс словно держит высушенную воблу, покрытую трещинами.

Продолжая прижимать пальцем волос, Эдгарс повторил свой трюк. Надавил на волосок, сильно, так сильно, что даже стол затрясся. Выдохнув, старик убрал нож. Подобрав волос со стола, он сразу же принялся тыкать им мне в лицо. Честно, я ничего такого не увидел. Волос как волос. Целый и невредимый. Но как оказалось — я ошибся. При детальном рассмотрении, на что настоял Эдгарс, я заметил появившийся срез. Нож смог углубиться, оставив порез, но разделить волос на две половинки не смог.

— И что дальше? — спрашиваю я. — Ваша магия не сработала. Будь волос толще в два раза — и ваш перочинный ножик и царапин бы не оставил.

— Не впечатлило?

— Нет.

— Ну, хорошо, а как тебе такой трюк… — его рука снова нырнула в ящик стола.

Ал неожиданно ожил. Эдгарс уже что-то выуживал из ящика, когда паренёк с волнением заявляет:

— Там мало осталось.

На его возмущения Эдгарс лишь улыбнулся и попросил его не волноваться. Двумя пальцами старик сжимал маленькую стеклянную бутылочку, закупоренную пробкой.

А вот это уже интересно! Моя фантазия тут же пустилась в пляс. И чего я только себе не нафантазировал: и как Эдгарс выпивает содержимое и на моих глазах его одежда разрывается из-за набухших мышц и он рвёт этот твёрдый волосок своими пальцами. И как Эдгарс прыскает содержимым бутылочки Алу в лицо, а тот с криками валится на пол и начинает дико крутиться, пытаясь протереть глаза. Ну нет, это уже слишком. А вот если старик заставит меня выпить эту настойку, а потом… а потом я… это могло бы получиться, но облом! Ничего из выше перечисленного не сбылось.

Эдгарс откупоривает пробку. Накланяется над столом и капает крохотную капельку на волос, в том месте, где еще не касался ножом. Давит стальным ножом, пытается разрезать, но ничего не выходит.

— Держи, — говорит старик, протягивая мне нож, сделанный из кожи.

Ого, я даже чутка дернулся от неожиданности. Беру нож. Эдгарс приглашает меня к столу и предлагает разрезать волос. Вспомнив, как шатался стол под весом старика, но при этом на волоске не осталось нихуя, я немного засомневался. Но с другой стороны, ради чего всё это представление? Так, позабавиться надо мной?

Я наклоняюсь к волоску, прицеливаюсь. В нос ударил знакомый аромат. Что-то приторное. Не вонючее. Тяжеловатый запах, но отвращения не вызывает. Где я ощущал его ранее — вспомнить не могу, бля!

— Режь! — выпалил Ал.

Ткнув кончиком лезвия в то место, где на волос попала капля неизвестной субстанции, я надавил. Словно я ткнул в масло. Явно переборщил с силой. Лезвие нежно ушло вперёд и тут же зарылось в стол, оттопырив кусок щепы. Я опустил голову, присмотрелся. С обеих сторон лезвия лежало по волоску. Я смог перерубить волос, без особой ебли и геморроя.

— К чему это представление? — спросил я.

— К тому, Инга, — тут же подорвался Эдгарс, — что тебе придётся славно потрудиться.

Руки старика полезли в ящик, стоявший на столе всё это время.

Эдгарс говорит:

— И если ты не будешь использовать это зелье, то закончить это довольно занимательное занятие в срок ты не успеешь.

Он вынимает руки. Его ладони сжимают голову как футбольный мяч. Ту самую, что в баре сунул мне в руки Борис. Ту самую, что чертовски мне напоминала голову моего дружка Дрюни. Но я так мечтал, что это всё мне привиделось по пьяни. Что мне просто показалось! Я могу сколько угодно себя обманывать, даже попробовать поверить в то, что данный облик знаком Инге, и её сознание проецирует мне знакомые картинки прошлого, но блин… Притянуть это за уши не получится. Это лицо Дрюни. Однозначно. Не хочу думать об этом. Мне даже страшно допустить мысль, как могло так получиться.

— Тебе нужно срезать лицо с этой головы.

Сквозь небольшое окно солнечный свет освещает комнату не лучше лампочки в сортире. Тут и запах соответствующий, и так же тесно.

Я смотрю на свою ладонь, в которой держу нож, а затем перевожу взгляд на то, что напоминает мне моего другана. Голова стоит на столе, повёрнутая ко мне оплывшим лицом. Веки чуть припущены, как у сломанной куклы из детства. Щёки и нижняя губа скатились вниз, демонстрирую ровный ряд нижних зубов.

Наклоняюсь, чтобы лучше рассмотреть, всматриваюсь. Полость рта напоминала половинку откусанной сливы. Вроде, всё как у обычного человека умершего пару дней назад — синее с матовым напылением. На языке выступали голубые вены, а щёки изнутри были все изрезаны, как будто в порыве боли он их искусал.

Эдгарс окликнул Ала.

— Алош, меня дожидаются два любопытных экземпляра в лаборатории. Ничего особенного, но с одного, возможно, я смогу снять достаточно материала дня нашего доспеха. Нужно сказать спасибо Инге, что она особо не размахивала мечом как ужаленная в жопу, а точным ударом снесла голову одному бедолаге. Жаль-жаль-жаль паренька, молодость только забурлила в его теле, а уже лежит у меня на столе. Мёртвый.

Ал послушно кивает. А Эдгарс продолжает:

— Я пойду, а ты уж проследи, чтобы всё прошло гладко, — тут он смотрит на нас как воспитательница на детей в детском саду, — Помни — у нас запасов нет, если что-то испортите… сам понимаешь, найти замену будет крайне сложно.

Глядя отрубленную (или грубо срезанную тупым ножом) голову, я говорю:

— Здесь испортить можно только лицо.

— Ах да. Я и забыл. Борис настоял на том, чтобы лицо сохранили в его первозданном виде. То есть — лицо необходимо срезать аккуратно, а на его место — установить маску.

Мою маску! Просто заебись!

Закончив раздавать обязанности налево и на право, Эдгарс вышел из кабинета с сияющим лицом. Таких довольных стариков надо еще поискать. Всех напряг работой!

Я с минуты постоял, рассматривая то нож, то голову, стоящую на столе в прямоугольнике солнечного света, вываливающегося из окна напротив.

— Садись, — вдруг прервал молчание Ал.

Он вскакивает со стула и перемещается к торцу стола. Рукой указывает мне на свой стул, намекая на лучшее рабочее место в мире. Как мило. Я хотел поломаться, набить себе цену, изобразить ломучую целочку, которая никогда в жизни не раздвинет свои бледные ножки перед потным мужиком, но купюры крупным номиналом и грубая мужская сила работают безотказно…

Пришлось плюхнуться на твёрдый стул и уставиться на Ала.

— Спасибо! — сказал я, подмигнув пареньку.

— Ты с ножиком умеешь обращаться?

— С этой зубочисткой? — я крутанул ножик в ладони, спорол им воздух, пару раз пырнул воображаемую цель, а потом просто сказал: — Нет.

— Я так и понял.

Какой же он серьёзный, пиздец!

Непостижимо!

Ал обходит стол, встаёт напротив меня. Берёт в руки отрубленную голову. И бросает в меня! Вот сука! Я ж охерел! Но реакция не подвела. Я схватил её как баскетбольный мяч, даже ножик не обронил.

— Ты какого хрена делаешь? — я был максимально возмущен!

— Ничего страшного…

— А если повредим…

— Ты ничего там не повредишь.

И действительно. Этой каменной башке хрен чего будет, даже если скинуть её с крыши небоскрёба. Даже если она прошьёт дыру в крыше автомобиля. Пробьёт асфальт и попадёт прямиком под мчащийся ей на встречу поезд метрополитена.

— Разверни голову к себе лицом, — говорит Ал.

Тем временем он выложил квадратные кусочки кожи на столе на манер игральных карт. Рядом с ним уже лежал кусок брони; судя по всему — это будущий нагрудник. Ал берёт кусок кожи, подкладывает его впритык к краю другого куска и с помощью кабаньего волоска соединяет их между собой. Муторный процесс, но работа есть работа. Пока Ал отрезает ножиком излишек волос, торчащих во все стороны, я кладу ладони на лысую башку, что лежит у меня на коленях. На ощупь — бетонная стена. Прохладная и шершавая, оставляющая на коже еле заметную крошку. Я разворачиваю голову, утыкая её затылком себе в ноги, прямо на кожаный фартук. Смотрю на Ала, ожидая дальнейших инструкций. Я особо не стремлюсь запороть столь ценный экспонат. Хотя мне очень любопытно: если я запорю его — нам обоим дадут пиздюлей?

Словно услышав мои мысли Ал говорит:

— Найди в ящике кисточку. Тонкую.

Заглядываю в ящик. В глубине, прижавшись к боковой стеночке, среди различного хлама, лежали кисти. Ага, вижу. Это точно она — самая тонкая. Тоньше нет.

Ал одобряюще кивает головой.

— Тебе нужно срезать лицо, — он так спокойно говорит это, словно каждый день срезает по нескольку десятку лиц. — Макни кисть в бутылочке и нарисуй вот такой овал на лице… — Ал тыкает указательный палец себе в лоб и начинает вести его к щеке, рисуя овал. Палец прошёл под подбородком, переместился на противоположную щёку и вернулся в точки, с которой и стартанул. Ничего сложно. Именно так я себе и представлял эту работёнку.

Макаю кисточку. С конца капает на стол. Подношу влажный хвостик ко лбу валяющейся у меня на коленях голове. Когда первые ворсинки только касаются сухой кожи, жидкость быстро разбегается по трещинам, рисуя серую точку. Никогда не замечал за собой перфекциониста, но только вообразив себе как кисть будет криво плыть по сухой коже, оставляя за собой волнистую линию, я напрягся. Как ни крути, но я всегда топил за результат. Это не на ровном столе рисовать, ведя карандашом по белой бумаге. Нет, тут придётся изгаляться, проявить смекалку. Кстати, а вот и решение моего рабочего психоза!

Рядом с коробкой лежит моя маска. Я быстро прикинул хуй к носу, и придумал. Беру маску и кладу на лицо своего мёртвого другана. Легла неплотно, но надавив на неё с силой, села как влитая. Конечно, что-то где-то хрустнуло… а по херу. Оценив мою смекалку, Ал задёрнул бровку. И уже не спускал с меня глаз, наблюдая за всем, что я делаю. Смотрел, как я рисовал овал, обводя контур маски. Смотрел, как я взял нож. А дальше начал смеяться, видя, как у меня что-то пошло не так. Я двигал кончиком ножа у той самой серой точки, но приступить к делу так и не мог. Не мог решиться. Плёвое дело, а вот запороть было страшно. Все же, когда за тобой наблюдают — совсем не те ощущения. У тебя забирают свободу. Свободу действий. Свободу движений. Бесит!

— Попробуй начать со щёк, — говори Ал, — там кожа мягче. И поторопись, жидкость быстро высыхает.

Уперев маску в лицо, я прикладываю кончик лезвия к щеке, прямо на серую полосу от жидкости. Давлю. Нож мягко входит в кожу, как в тухлый арбуз, и упирается в кость. Я больше ничего не успел сделать, как Ал снова лезет ко мне со своими советами.

— Не надо резать, это тебе не хлеб. Веди лезвие по контуру, края должны быть ровными.

И то верно.

Когда я закончил, когда ровный овал замкнулся, я убираю маску. Лицо моего мёртвого друга оставалось непоколебимым, но только теперь отчётливо были видны контуры начала дальнейшей работы.

Теперь всё ровно.

Теперь всё по размерам.

Главное — не обосраться.

Ал смотрит и одобряюще кивает головой. В ответ я скорчил самодовольное лицо и кивнул ему в ответ. Он подходит ко мне.

— Дай мне нож, — просит Ал, вынимая из кармана кусок рваной тряпки.

Он протянул мне свободную руку. В раскрывшуюся ладонь я вложил ножик. Ал всё делал аккуратно. Было видно, как он экономил секретную жидкость, стряхивая жалкие капли на кусок ветоши. Убедившись, что на тряпке достаточно жижи, он принялся натирать лезвие. Медленно, постоянно крутя нож у носа. Что-то пристально рассматривал. Подставлял нож под прямоугольник света, всматривался, и снова принимался натирать. Проведя еще пару раз по лезвию тряпкой, и сдунув застрявшие в трещинах ворсинки, Ал остановился.

Я забрал ножик из протянутой ладони. Теперь он выглядел более презентабельным. Гладкий, блестящий, как будто эпоксидной смолой заполнили все трещины и щели. Я решил полюбопытствовать:

— Что это за жидкость?

— Я не знаю. Мне не докладывали, — Ал присаживается на колени возле меня, обхватывает отрубленную голову руками. — Надо торопиться, жидкость сейчас высохнет.

— Ты так сильно переживаешь, что она может высохнуть, — я вставляю лезвие в разрез на щеке, оттопыриваю край кожи и начинаю срезать лицо, рубя лицевые мышцы.

— Да, ты права, — говорит Ал. — С каждым днём мне выдают всё меньше и меньше, пугая тем, что оно может и вовсе закончиться.

Лезвие под кожей шурует прям как раскалённый паяльник. Я вставляю лезвие и веду его от себя.

Вставляю и веду.

Срезаю сантиметр за сантиметром, то задевая кость, то упираясь кончиком в глазницу. Вот отделилась щека. Освободил нижнюю челюсть. Когда мы перемещаемся на другую сторону лица, Ал говорит:

— Если жидкость закончится, я не смогу закончить доспех в срок. Меня просто не будут отпускать домой! Мне придётся сидеть здесь сутки напролёт, проделывая отверстия в этой коже своими силами. Стуча молотком весь день. Я не смогу…

Нытик, бля!

Ал говорит:

— Жидкость размягчает кожу «Труперсов». Она быстро впитывается, разливаясь по трещинам, тем самым делая её уязвимой для нашего оружия.

— А почему бы не смазать этой жижей обычное оружие, из стали?

— Давай я тебе лучше покажу.

Он берет со стола обычный стальной ножик. Сбрызгивает на тряпку пару капель и быстро натирает лезвие.

— Теперь смотри, — говорит Ал, поднося нож к голове Дрюни. — Держи голову…

Я только и успел надавить, как кончик лезвия ударил в висок, чуть не выбив голову из моих рук. Ал отвёл руку. Я посмотрел на место удара: ничего не обычного, всё в том же виде, как и было ранее. Нож не оставил даже царапины. Даже крохотного скола не получилось выбить.

— Метал становиться тупым, — говорит Ал, — жидкость создаёт еле заметный слой, превращая обычное острое оружие в пустышку.

Быстрым взмахом Ал полоснул ножом по ножке стола — и тоже ничего. На куске дерева появился еле заметный след, как будто шариковой ручкой провели.

— На, сама попробуй, — он протягивает мне ножик.

Кончиком большого пальца я надавил на лезвие. Действительно тупое. На пальце остался лишь еле ощутимый маслянистый след, не причиняющий никакого вреда. А что если… Я подношу нож к руке. Ал даже не дёрнулся, смотрит с безразличием. Рублю по запястью. Холодный метал очертил белую полоску на коже, но вот чтобы её вспороть — нет. Некогда острый ножик стал абсолютно тупым. Даже дети не причинят себе вреда.

— Жидкость высохнет — и нож снова станет острым, но он всё равно будет бесполезен в схватке с «Труперсами». Только искусно наточенная кожа самих же «Труперсов» может вскрыть их природный доспех. А с применением этой жидкости — это можно сделать с одного удара.

— Но как получилось обнаружить такое свойство их кожи… как? Кто вообще догадался снять с них кожу и заточить? И жидкость…

— Я не знаю. Я лишь занимаюсь грязной работай. И кстати, давай уже закончим её.

Закончив распиздяйничать, мы возвращаемся к работе.

Всё это время Ал крутил голову, упрощая мне работы. Впереди оставалось отделить от черепа только лоб. Лицо было твёрдым, как моя маска. Я берусь за подбородок, приподнимаю его и просовываю лезвие чуть выше глазницы. Вставляю и веду. Веду и слышу:

— У тебя хорошо получается. Снимала раньше кожу с животных?

— Да, — отвечаю я, — с животных.

Срезать лицо оказалось не так то и просто. На пути лезвия постоянно возникали препятствия: то кость опадала, то шла в гору. Усугублялось всё тем, что сама по себе кожа была дубовой, и её нельзя было так легко согнуть, скрутить или отложить в сторону, словно кончик ковра. Под конец мы в четыре руки отдирали лицо от черепа, так как срезать все мышцы было невозможно.

Когда раздался звук похожий на отрывание панциря от тела краба, мы с Алом чуть не упали. Держа оторванное лицо, Ала по инерции понесло к стене, а мои руки хлынули в разные стороны, уронив голову на пол. Неловко вышло, но против законов физики не попрёшь.

Доставая голову из-под стола, я услышал мужской смех. Смотря на меня, Ал смеялся с каким-то отвращением. Конечно, не каждый день увидишь девушку с зажатой подмышкой головой. Я не стушевался. Засмеялся в ответ, ведь не каждый день увидишь паренька, держащего в руках срезанное лицо. Лицо, очень похожее на мою маску, но с одним отличием — это был лик мертвеца. Мерзкий и жуткий.

— Хорошая работа, — говорит Ал, кладя лицо на стол. — Но мы еще не закончили. Садись обратно на стул. Так, теперь смотри: клади голову на ноги и разверни её к себе затылком. Ага, верно. Видишь тот маленький бугорок?

— Вижу.

Проще простого. Этот холмик был заметен невооруженным глазом.

Ал говорит:

— Бери кисточку и веди её от бугорка вниз, до конца шеи.

Смачиваю хвостик кисти в бутылочке, и делаю всё так, как говорит «мастер». Влажный хвостик скользит по коже, пропитывая поры и трещины секретным составом. И какой же знакомый запах! Знакомый до боли! Нарисовав кривоватую линию на высушенной коже, я беру «правильный» нож. Ал молчит, давая мне понять, что полностью мне доверяет. Но следит пристально.

Лезвие ножа утыкается в бугорок. Я давлю. Вхожу. Уткнувшись кончиком в кость, нежно давлю на нож и медленно веду вниз, вспарывая кожу. Когда я заканчиваю, Ал говорит:

— Теперь придётся помучиться.

И Ал был прав. Срезать лицо — было ничто по сравнению с этим гимором… Тут нам пришлось изрядно поебаться. Я крепко держал голову за уши, когда Ал схватился за оттопыренные края раны на шее и начал их раздвигать в разные стороны. Словно хотел раскрыть морскую раковину, желая заполучить жемчужины. Но в целом, за жемчужиной мы и лезли. Нам надо было снять кожу с черепа, но тут всё получилось наоборот.

Когда Ал смог раздвинуть кожу достаточно, чтобы я смог продеть лезвие ножа, я взялся за работу. Мужские руки чуть потряхивало от напряжения, когда я начал срезать кожу с черепа. И с каждым движением напряжение в руках Ала спадало. Самое сложное — было снять скальп. Но всё прошло гладко. Закончив, мы были довольны проделанной работой. В руках Ал держал срезанную кожу, продолжающую сохранять форму головы, а у меня в руках был голый череп, покрытый каким-то вяленым мясом.

Ал попросил освободить ему стул. Из-под стола он достаёт что-то овальное, сделанное из дерева. Напоминает мяч для регби. Я сразу и не понял, для чего эта хрень, но когда он натягивает на неё кожу, я быстро врубился. Голова безликого манекена. Практично, бля. Во лбу будущего шлема Ал проделывает три отверстия предметом напоминающим сверло. Тут паренёк не особо напрягался. А вот когда взялся за мою маску — началась веселуха.

Как оказалось, на материал, из которого сделана моя маска, наша чудодейственная жижа не действовала. Вообще никак. Алу пришлось взять шило, тяжёлый молот и ебашить что есть силы. Эти сраные три дырки мы делали часа четыре. Просто упоролись! Ал вспотел раз сто. Промазал раз пятьдесят, ударяя прямо по маске, но той вообще похую. Отлетала в стену — и ни единой царапины, кроме тех, что были оставлены до нас.

Закончив, Ал совместил между собой отверстия на маске и на будущем шлеме. Идеально!

— Держи, — говорит он.

Пока я держал почти готовый шлем, мужские пальцы ловко продевали сквозь отверстия кабаньи волосы. Затем скручивал волосы в кольца, соединяя между собой два предмета, некогда отделённых от разных людей. Я словно присутствовал на уродливом бракосочетании, где пытаются соединить вечными узами то, что даже небеса не соединят. Но у него получилось. Он смог! Моя маска стала забралом, которое будет служить защитой лица.

Ал срезает торчащие волоски из узелков, а потом говорит мне:

— Всё, почти готово.

Вынимает из ящика стола кисть большего размера. Выливает из бутылочки на хвостик почти всю жижу и начинаем обильно смазывать голову, стараясь не прикасаться к маске. Я чуть не обалдел! Что он делает?

— Ты хочешь запороть весь наш труд⁈

— Нет!

Ясен-красен, что ничего он портить не собирается. Но и на защитный слой лака это не походило. Когда вся голова посерела от влаги, Ал начал давить на кожу ладонями, прижимая её к голове манекена.

— Не переживай, — говорит Ал, — так я придам шлему правильную форму. Знаешь, чья голова послужила формой? — глазами он стрельнул на кусок дерева, виднеющийся сквозь прорези для глаз на моей маске.

— Догадываюсь…

— Верно. Борис будет доволен!

Я смотрю на Ала. Смотрю, как он своими ладонями с любовью нажимает на кожу. С любовью придаёт ей форму, словно работает с пластилином. Только что вся эта кожа была снята с одного черепа, и вот уже ей придают форму нового черепа. Форму нового хозяина. Было ли это дикостью? Я не знаю. Но думаю, что моей маске можно было придумать сотню различных применений: от лопаты до корзины для сбора ягод. Но сейчас, когда она прикреплена к срезанной коже по средствам колец, сделанных из кабаньего волоса, я прозреваю. Я вглядываюсь во всё это безумие. Смотрю, как Ал с любовью занимается своей работой. С трудом укладываю в голове ранее проделанную нами работу. И понимаю, что этот кусок засохшей крови на своём истинном месте. Это был шедевр уродства и практичности.

Ал ставит шлем на стол, в прямоугольник света. Проходит минута и над ним появляется лёгкая дымка. В нос тут же ударяет вонь, похожая на запах влажных ботинок, оставленных в салоне автомобиля в жаркий день. Воздух грубыми толчками заходит в мои лёгкие. Комок подступил к горлу. Я закрыл рот ладонью, но удержаться не смог.

Кашель согнул меня пополам. Ал тут же вынул платок из кармана и ловко повязал мне на лицо.

— Ничего страшного, — говорит он, — привыкнешь.

— К чему? — прохрипел я.

— Ко всему…

Последующие пару дней мы трудились без устали. Выложили из кусков кожи доспех для Бориса. Собрали нагрудник. Собрали пару плеч. Сделали защиту шеи. Наручи. Юбку до колен.

Я тогда спросил Ала:

— А потом мы всё это добро смажем секретной жижей, наденем на Бориса и выставим его на площади, чтобы он хорошенько просушился на солнце?

Ал тогда впервые по-настоящему засмеялся. Искренне. Я испытал облегчение. Обстановка стала более раскованной. На душе полегчало. Он действительно смеялся. Впервые за долгое время.

Закончив, Ал по актёрски состроил раздосадованное лицо и со всей жалостью сказал:

— К сожалению, нет. Но я бы очень хотел на это посмотреть.

— Почему?

Я был удивлён. Мне хотелось знать, откуда такая неприязнь к человеку, защищающим деревню, защищающим его дом от нападения уродцев с заболеванием кожи. Но Ал не ответил. Пожал плечами и отвернулся, продолжая проделывать отверстия в квадратиках кожи.

Через два дня, когда откровенно говоря, мы с Алом сидели и страдали от изнурительного безделья, к нам в кабинет врывается Эдгарс. Он был взволнован и явно перевозбуждён. Отдышавшись, он говорит:

— Инга, быстро на улицу. Борис тебя ждёт.

Я уже хотел взбухнуть, мол куда торопиться, я весь на чиле, но старик меня тут же обломал, закричав как ополоумевший:

— Быстрее-быстрее!

И чего так Эдгарс разволновался? Гнал меня через бесконечный коридор на улицу, чуть ли не подгоняя шваброй в спину. А когда уже показался свет в конце туннеля, взял и исчез в одном из рабочих кабинетов. Кинул у самого финала. Я подумал уже дать заднюю, вернуться к Алу, но десяток мужских глаз, собравшихся во дворе, судя по всему ради меня, быстро меня засекли. Бляха! Да и вообще, можно было особо и не торопиться.

Выхожу на улицу.

Снаружи, у самого подножья деревянной лестнице стоит кавалерийский отряд. Все всадники такие красивые, подтянутые и накачанные. Тут и Осси, и Рудх, и Дэр, и… Борис. А их лошади — просто загляденье. Словно каждая кобылка сошла с картинки старого календаря. Вот тёплый март, а вот серый октябрь. Есть май и июнь. А вот и черный холодный декабрь с белыми вкраплениями в виде крохотных снежинок, кружащих к копытам животного. Хозяин коня не лучше — сидит сугробом, зачёсывая седые кудри назад и хмуро пялится на меня. А рядом с ним — солнечный сентябрь. Рыжая кобыла с белоснежной гривой стояла без лишнего груза. Я её сразу узнал: боевая подруга, вытащившая меня из глубокой задницы. Кстати о заднице: седло на месте, а вот огромный зад жирного Амбала ей больше не прокатить с ветерком. Бедняжка, лишилась хозяина. Хотя как знать, кто тут и бедняжка.

— Садись! — скомандовал Борис, указав рукой на рыжую кобылу.

Ехать с потными мужиками хрен знает куда мне не особо хотелось, но я не уверен, что у меня есть хоть какой-то выбор. Поставив ладонь козырьком, я спрашиваю:

— А что случилось?

Подняв облако пыли, двое наездников отошли от лестницы, освобождая проход к лошади. Я не шевелился. Продолжал смотреть на Бориса в ожидании ответа, а он всё молчит. Ну, давай-давай, кто кого? Он не выдержал первым. Ладонь в кожаной перчатке со всей силой хлопнула по седлу, ожидающему моей задницы. Хлопок был такой силы, что будь эта задница молодой бабёнки — сесть бы смогла только через месяц, и то только на одну сторону.

— Я сказал: САДИСЬ!

Ладно-ладно! Жара явно подогревает не только окружающий нас воздух. Можно и не кричать. Я и с первого раза всё прекрасно понял. Даже поломаться нельзя…

Образовавшаяся тишина меня чуть напугала. Нет, окружающие мужики галдели между собой как бабки на лавке, а вот всё зверьё соблюдало гробовую тишину. Толи со мной что-то не так, толи еще чего…

Когда я начал спускаться по лестнице, рыжая кобыла заметно ожила. Развернулась ко мне мордой и как давай громко ржать. Борис тут же перехватывает вожжи и с силой тянет на себя, затыкая кобылу. И чем она тебе не угодила⁈

— Слишком грубо, — говорю я. — С девушками так нельзя обращаться. Она просто рада меня видеть.

Мужики уставились на Бориса. Даже когда я опустил свой ботинок на ступень, можно было услышать, как он со всей силой сжимает кулаки в кожаных перчатках. Звук победы. Он взбешён, но держится. Выпустил вожжи. Те безжизненно повисли передо мной. Кобыла опускает голову, давай запустить мне руку в свою гриву. Есть контакт. Горячие волны удовольствия ударяют мне в ладонь, и наваливают с новой силой, пока я медленно веду пальцы к острому уху. Я чувствую, как ей приятно. Лошадь успела позабыть настоящую ласку и сейчас была готова полностью отдать мне всю свою энергетику.

— Что с ней? — спрашивает Рудх с явной насмешкой. — Девчонка нам нужна, чтобы лошадок по ночам успокаивать⁈

Судя по всему, здесь только один человек умеет успокаивать лошадок по ночам. Вставил кольцо в ухо, и сидит лыбиться. Он бы улыбнулся сильнее, но огромный шрам не даёт ему задрать правый уголок губы, отчего его кривляния рожей смахивают на неумелые попытки показать себя лидером в этой стае. Клоун. Продолжай, может у тебя когда-нибудь что-нибудь да и получится.

— А может она моему коню погладит одно место и он резвее станет?

Ха-ха, как, блядь, смешно… Шутейка, конечно, так себе, но «стадо баранов» оценило. Попробуем шутника чуть остудить.

— Твой конь сейчас шепчет мне… — я иду к коню Рудха, — … плохо слышно.

Народ продолжает смеяться, а я продолжаю подходить к коню. Говорю:

— Он шепчет мне… ОЙ!!! Такого быть не может!

Я распахиваю рот от удивления и закрываю его ладонью. Я говорю:

— Быть такого не может!

Подношу ухо к голове кобылы, прислушиваюсь. И говорю:

— Что-то?

Смех затихает, а я продолжаю:

— Тебе не нравиться… о, нет, такое нельзя произносить вслух, но я попробую… Тебе не нравиться, когда твой хозяин лижет тебе яйца?

Все утихли. Мужика перекосило так, что он с трудом смог опустить на меня глаза.

— Твой конь жалуется на то, что у тебя слишком сухие губы. А твой язык… он хуже песка в жопе!

Сейчас уже все замолкли. Молчал даже воздух. Этот петух, что минутою ранее гордо восседал и смеялся надо мной, весь напрягся, скукожился. Его губы побелели от напряжения. И как только капля пота обжигает ему глаз, он взрывается. Дёргается в мою сторону, чуть ли не спрыгивая с кобылы, но та как по волшебству дёрнулась в бок, убирая от меня безумца. Он перекидывает ногу через седло. Походу дела сейчас прыгнет и понесётся ко мне… Но… Борис громко кричит:

— ПРЕКРАТИТЬ! Рудх, немедленно угомонись!

— Но эта су…

— Я сказал: УГОМОНИСЬ! Даже не смей спрыгивать с кобылы! Ты меня понял⁈

Он всё понял. Влез обратно в седло и принялся пялиться на меня. Обиженка, бля.

— Инга, что ты вытворяешь?

— Правду говорю…

Ну и лгунишка же я.

— Прекрати!

Всё это время лошадь Бориса крутилась вокруг себя, из-за чего ему постоянно приходилось крутить головой, ловя меня взглядом.

— Нам плевать, что тебе говорят наши животные! Поняла! Я не слышу?

— Поняла…

— Если ты продолжишь — маски своей не увидишь. Это понятно?

— Понятно…

— Нам нужно торопиться. Быстро садись в седло!

Когда Борис угомонился, а вокруг повисла тишина, я снова напрягся. Взбирался в седло и думал, почему все лошади молчат. Ни единого звука. Неужели приключения с крысами было острой формой шизофрении, втянувшей меня в очередную пиздецовую историю, как всегда это бывает. Или привиделось, послышалось, показалось? Хрень какая-то… Как бы не оказалось, что Борис поставил на меня весь свой авторитет, а я всё проебал… И больше нет у меня никакого дара. Уже хочу ему признаться, но о чудо! Влезая в седло под взгляды десятка наездников, я чётко слышу:

— Я рада нашей встречи.

Вначале я не поверил. Даже обернулся, не поняв, где расположился источник голоса. Слова пронеслись сквозь голову, словно в ушах два китайских наушника: вначале звук раздался в первом, а потом плавно перетёк во второй.

— Это я, — голос медленно перетёк слева на право.- Ты меня не узнаёшь?

И тут до меня дошло. Со мной всё в порядке. И хотя я таблетки давно перестал принимать, голоса в голове были не следствием шизофрении. Голоса животных вернулись. Вернулся дар. Я здоров!

Можно выдохнуть!

Я в деле!

Перед глазами начала вырисовываться картинка, как мы мчимся по пыльной дороге. Прохладный ветер хлещет лицо. Свобода быстро окутывает моё тело, подогреваю женскую гормональную составляющую до опасного кипения. Там, в кабинете Ала было иногда и прикольно, но скука сводила меня с ума. Мне нужны эмоции… Мне нужен драйв…

— Постойте!

Из здания выскочил старик. Эдгарс несся к нам на встречу, держа в руках десяток кожаных ремней. Широких и плотных. На каждом висело по пять кожных подсумков. Я попробовал рассмотреть, что внутри, но те были закрыты. Эдгарс поочередно раздал по одному ремню в руки (мне, конечно же хуй чего), а когда протягивал ремень Борису, сказал:

— Должны сработать.

Борис убирает ремень в сумку, висевшую на кобыле, и спрашивает:

— Ты уверен?

— Однозначно. Шуму наведёт — мало не покажется.

— Ограничения?

— Рядом с собой не используйте. Кидайте как можно дальше.

Борис кивает головой. Эдгарс отступил от всадников, взобрался по лестнице и, перед тем как испариться в дверях «Швеи», махнул нам рукой на прощанье. Борис перевёл взгляд на меня.

— Инга… — начал он, но мне уже было всё ясно.

— Погнали, бля!

Не нужно никакого кондиционера. Не нужно никакого шлема и лобового стекла.

Ни что… Слышите! Ни кто не имеет право отделить вас от свободы, врезающейся вам в лицо. Есть только вы и одна лошадиная сила. Одна лошадиная сила между женскими ногами.

Мы мчались сквозь густые зелёные леса. Огибали быстрые реки. Неслись хуй пойми куда, поднимая огромные клубы пыли.

Мы были словно банда байкеров.

Мы были «ангелами ада»!

Ночными волками!

Нам было на всё наплевать.

Такую свободу я не мог испытать даже сидя за рулём своего фургона. Пьяным. С полной кабиной проституток. Они громко долбились в дверь, не давая мне слушать музыку. Они громко орали, перекрикивая грохот подвески, которая с трудом переваривала ухабистую дорогу глухой деревни. И даже когда я душил эту все дозволенную грязь, посмевшую тыкать в меня пальцем и называть мудаком, не умеющим водить машину, я не мог испытать той свободы, что сейчас холодными струями ветра хлестала меня по лицу. Это был кайф. Неизвестность возбуждала.

Но я быстро протрезвел, когда почувствовал тёплый запах деревенского коровника. Мы прискакали на ферму. На огромной поляне, обнесённой глухим деревянным забором можно было лицезреть деревянные крыши десятка огромных амбаров.

Мы приблизились к главным воротам. К нам на встречу уже бежал дохлый паренёк. Из-под его ботинок разлетались ошмётки грязи, а драная рубаха готова была вот-вот слететь с узких плеч. Подбежав к воротам он с радость просунул исхудавшее лицо в узкое окошко и принялся палиться на нас.

— Чего пялишься! — устало кинул Борис. — Открывай!

Паренёк быстро отпёр ворота. Всей нашей бандой мы заезжаем на территорию и…

Пиздец…

Помимо густой вони, которую я ощутил еще за километр, тут вообще некуда было ступить. Паренёк, утопая по щиколотку в смеси навоза и мочи, подошёл к нам. Слетевшиеся мухи быстро облепили наши распаренные на солнце тела. Садились на лицо, лезли в глаза в рот. Смахнув насекомых с губ, паренёк обнажил наполовину беззубый рот и просвистел:

— Быстро вы!

— Когда это произошло⁈

Борис был резок. Накинулся на бедного паренька, когда тот даже и не ожидал. Испуганные глаза пробежались по наездникам, задержались на мне на пару секунд, затем резко уставились на Бориса.

— Ночью, — ответил паренёк.

— Что с собаками?

— Двух сожрали, — принялся отчитываться пацан, пряча глаза. — Одна убежала. А та, что самая крупная, валяется в будке. Её досталось больше всего. Скорее всего, не выживет.

Наездники начали обступать паренька, заключая в кольцо. Уставшие кобылы мяли жижу копытами, испражнялись, и били тугими струями мочи себе под ноги. Кто-то ржал, кто-то крутил головой.

Паренёк держался молодцом. Стоял ровно, не дёргался. Поднял голову и уставился Борису в глаза. Он говорит:

— Борис, их ничто не может удержать. Они делают подкопы. Они перепрыгивают через наш забор. Мы ничего не можем поделать. Мы должны переехать. Нам надо найти другое место для фермы…

— Мне надо, — прервал пацана Борис, — чтобы выжившая собака взяла след.

— Но я же сказал… Она на четвереньки не встанет, ссытся и срётся под себя… кровью…

— Встанет. Веди нас к ней.

Паренёк развернулся и двинул вперёд. С хлюпаньем вынимая ботинки из густой жижи, он шёл в сторону ближайшего к нам амбара. Подойдя, мы видим собачью будку. Огромную, явно не для пуделя или мопса. Убедившись, что все подошли, паренёк валится перед будкой на колени. Грязь заливает ему штаны, попадает на лицо, а тому абсолютно пофигу. Не обращая внимания на такие мелочи жизни, он смело залезает по пояс в будку. Погружается словно в чёрную дыру, пропадая из виду ровно наполовину. Вначале наружу вылетает рой мух, а затем мы слышим собачий вой. Пауза. И снова из будки вырывается стон, полный боли. Паренёк заелозил коленями, его спина то выгибалась, то опадала. Я уже подумал, что ему пришла пизда, как он вдруг заорал:

— ИДИ СЮДА! Еще раз укусишь, скотина, я тебя придушу твоим же ошейником!

Началась движуха. Парень начал вылезать, виляя задом. Вначале вылезла целиком спина. Левая рука, которой он тут же упёрся в будку. Шея. Когда появилась голова, правая рука всё еще находилась внутри будки.

— Давай же, — закряхтел парень, — вылезай… — он напрягся, сжал зубы и что есть силы потянул на себя.

Собачий скулёж усилился стократно. Тощая рука уже показалась по локоть. Животное, прячущееся в глубине своего дома продолжало выть, вызывая у меня мурашки. Явно ощущался страх, охвативший бедное создание. Каких бы оно не было размеров, это сейчас не имело никакого значения. Даже самым огромным созданием бывает больно и страшно. И в такой момент их существование можно опустить до уровня жалкой крысы. До уровня таракана, над которым занесли тапок. Хуже мухи, застрявшей в липкой ленте на кухне.

Худая рука парня почти полностью вылезла на свет. Вот появилась ладонь. Появились тонкие пальцы, добела сжимающие широкий ошейник из толстой кожи. Показалась собачья голова. Это оказался огромный ротвейлер с мордой бульдога. Измученный, весь грязный. Шерсть вся свалялась, а на тех участках, где не было засохших кусков грязи, проглядывался благородный чёрный окрас. Раздувающиеся от скулежа брыли и нос напоминали кусок мяса, прошедшей через мясорубку.

Продолжая стоять на коленях, паренёк сдвинулся назад и с новой силой потянул на себя бедного пса. Голова собаки бешено задергалась из стороны в сторону, пытаясь хоть как-то унять мучения, сбить руку, что причиняла ей так много боли. Собака хотела вырваться, но не могла. Ошейник натянулся, туго сдавив огромную шею так, что пёс начал задыхаться. Огромный розовый язык выкатился наружу и тут же был заляпан кровью, вылетевшей из раздувшихся ноздрей. Густая слюна окрасилась в багровый и закапала в жижу грязи.

Паренёк не собирался останавливаться.

Еще рывок.

Собака показалась наполовину. Зрелище не из приятных. Собаку и будку словно что-то соединяло. Из распоротого брюха к чёрной дырке будки тянулся толстый узловатый трос, окутанный тонкой синей паутинкой. Могло показаться, что это поводок. Но это не так. Натяжение в кишках вдруг ослабло, и они вяло опали в грязь.

Еще рывок.

Паренёк полностью вытащил пса наружу, у которой помимо вспоротого живота и истерзанного бока, из которого торчали рёбра, еще была оторвана задняя лапа.

Паренёк выпрямился, отряхнул руки от грязи и сказал:

— Вот такой теперь у нас красивый защитник.

Пёс дышал из последних сил. Лапы уже не дёргались, а спокойно утопали в грязи. Животное больше не сопротивлялось, не выло. Он просто валялся в тёплой жиже, отдавая земле свою кровь. И вот ты думаешь, что еще может быть хуже? А ведь может!

Паренёк прильнул к будке, запустил руку внутрь. Тросик, соединяющий собаку с его домиком затрясся. Тощая рука достала шмат кишок и запихнула весь этот фарш, заляпанный грязью, сеном и десятком навозных мух собаке в брюхо.

— Инга!

Я обернулся на голос. Борис смотрел на меня со всей строгостью учителя, ткнувшего именно на твою фамилию в классном журнале.

— Пёс хоть что-нибудь сказал?

— Нет, — ответил я. — Мозг его занят перевариванием боли. Собака боится.

— Подойди к нему.

— Зачем?

— Облегчишь боль. Успокоишь. Ты же умеешь…

— Я не умею.

— Иди!

Заглядывая в глаза этому седовласому мужчине, становилось как-то не по себе. Слов на ветер он точно не бросает, что вызывает у меня к нему неподдельное уважение. Начинаешь испытывать уверенность даже в своих действиях, понимая, что с тебя так просто не слезут. Сделают всё, но поставленной цели добьются. Закатают в асфальт, а дело сделают. Спорить нет смысла, хоть даже если ты клоун, которого заставили вырезать у своего напарника аппендицит. И меня это бесит. Бомбит! И выводит из себя!

Я спрыгиваю с лошади. Мои ботинки тут же скрылись в гуще мерзкой жижи и разъехались в разные стороны. Ну, пиздец! На ровном месте упал на колени в навоз. Бля! Я испытал лёгкое унижение, подкреплённое жидкими смешками взрослых мужиков, восседающих с довольными рожами на лошадях. Гляжу на Бориса. Хотелось найти хоть какую-то поддержку, но на всё, что он способен — снять кожаную перчатку и запустить свою ладонь в свои влажные от пота кудри. Убрав седые локоны за ухо, он запускает руку в боковую сумку, прикреплённую к седлу. Шурует в ней. Что-то находит. Выуживает ладонь и говорит:

— Возьми!

Гордо встаю. Иду к нему.

Маленький пузырёк, размером с теннисный мяч взмыл в воздух и полете в моём направлении. С реакцией у меня всё в порядке. Я ловко ловлю пузырёк перед самой своей рожей, чем даже смог удивить мужиков. Осматриваю пузырёк. Обычный, стеклянный. Что внутри — непонятно. Вода?

— Вода тут явно не поможет, — сказал я, переведя взгляд на умирающую собаку.

— А ты попробуй, — парировал кудрявый.

Шутник. Глупая ситуация, в которой мне пришлось тупо стоять, не понимая, что происходит. Не понимая, как поступить. Издеваться над животным, даря крохотную надежду на спасение жалкими каплями воды — вот уж истинное лицо мучителя, а не спасителя. Нет уж…

Звук стремительно натягивающейся тетивы резко оборвал мои думы. Я обернулся. Осси, эта рыжеволосая сука целится прямо в меня! Эта крепко сбитая баба достала лук и прицелилась, наставив на меня наконечник стрелы из высушенной кожи.

— Не бойся, — встрял Борис, начав успокаивать меня, — это не для тебя.

После его фразы, наконечник медленно поплыл по воздуху. Через секунду в меня никто не целился, но стрела продолжала угрожающе подёргиваться в луке, готовая сорваться в любую секунду. Я оценил траекторию — целились в собаку.

Стеклянный пузырёк приятно холодит ладонь. Придётся воспользоваться, деваться некуда. Я закрываю глаза. Мысленно произношу: Собака, ты меня слышишь?

Тишина. И во что я вляпался? Что задумал Борис? Лучше сразу прикончить бедное животное, зачем давать испытывать нестерпимые муки? И еще это жуткое место… всюду грязь… вонь, и рёв скота, запертого в деревянных амбарах.

Подхожу к собаке. От животного исходят слабые волны страха, готовые вот-вот разбиться о холодную тишину смерти.

Сажусь на корточки.

— Инга, — говорит Борис, — лей прямо в глотку, не бойся. Но потом сразу отходи.

Я откупориваю пузырёк. В нос сразу же ударил тяжёлый запах разложения. Желудок взбесился, кинув волну спазма по всему телу. Даже мимо меня не прошла: сдавило в кишках спрессованными отходами жизнедеятельности человека так, что чуть наружу не выдавило. Еле удержался. И ясно одно — в пузырьке не вода. И ни вино, и ни пиво. Внутри был тот самый гной, что вытекал из поражённых болезнью тел крыс. Что вытекал густой жижей из ноздрей тех бедных солдат, попавших на поле под гнойный ливень лопнувшей туши, некогда бывшей обычным человеком.

Кладу ладонь собаке на шею. Шерсть грубая, грязная. На моё прикосновение нет никакой реакции. Тишина. Только дыхание с каждым разом становиться всё реже и реже.

— Поторопись! — крикнул Борис.

Потерпишь.

Может… Может ничего не предпринимать. Подождать, и всё закончиться. А может… А вдруг… Вдруг содержимое этой колбы действительно ей поможет? Ну как я могу именно сейчас опустить руки, даже не попробовав помочь бедному животному!

Хватаю собаку за ошейник и тяну на себя, вытаскивая её из грязи. Безжизненную голову зажимаю между ног. Нижняя челюсть сама опадает, выкидывая посиневший язык. Отлично, а то было стрёмно руками прикасаться, не говоря уже о том, что придётся их совать в пасть. В открывшуюся пасть лью жидкость. Когда первая струйка касается глотки, собаку тут же начинает плющить. Чем-то похоже на эпилептический припадок у больного. Я не смог сдержать собачью голову коленями. Та вырвалась и выбила из моих рук опустевшую колбочку. Жутковатое зрелище, особенно когда собаку начало скрючивать узлом. Я решил не рисковать, последовал совету Бориса.

Отхожу.

Собаку охватила судорога. Передние лапы дёргались из стороны в сторону, то выпрямляясь в локтях, то сгибаясь обратно. Животное начало кашлять. На землю полетели слюни с желтоватым оттенком. Следом вылетели шматки крови. Голова елозила в грязи. Единственный глаз, который мне был виден, закатился. Но всё закончилось так же быстро, как и началось. Собака резко вытянула конечности, словно они были привязаны к уезжающей машине, и сразу же замерла. Грудь больше не вздымалась, а вывалившийся язык медленно утопал в грязи.

Опять гробовая тишина. Даже местный скот затих; лошади с наездниками, Борис, и я — мы молчали. Смотрели на бедную псину в ожидании чуда. Да какое тут нахуй чудо? Это был пиздец. Полный. Я сделал всё, что от меня требовали, и теперь мог спокойно умыть руки. Всё, баста! Тузик сдох — пора домой. Я уже собирался вернуться к своей кобыле, показав своим взглядом, что нихуя у нас не вышло, но Борис вскинул руку, заставив меня остановиться.

— Наберись терпения, — говорит он, — Подожди. Не торопись.

Все смотрели на собаку. А я хотел смотреть на чистую постель, на вкусную еду и горячительный напиток! Я хотел жрать! И мне было абсолютно не интересно снова смотреть на окоченевший труп. Чего я там не видел?

На лице Бориса начала прорисовываться улыбка. Он смотрел поверх моего плеча, довольно покачивая головой. Любопытство заставило меня развернуться. Собака зашевелилась. А вернее шевелилась её кожа, словно под ней копошились миллионы маленьких червей. Шерсть словно срубали косок. Тело собаки стремительно лысело. Передние лапы согнулись к груди, спина с хрустом выгнулась. На груди, в том месте, где рёбра вылезли наружу, на коже начал образовываться серый хрустящий налёт. Кожа как будто начала твердеть и заживать, пряча под собой обнажённые кости. Обалдеть! Где недавно была дырень, теперь всё в полном порядке, за исключением грубой сморщенной заплатки. Ползающие в поисках пропитания мухи моментально прилипали, и, продолжая жужжать своими крохотными крылышками, быстро окутывались новообразованием, становясь частью кожи. Становясь сотней новых родинок. Собака напоминала единый организм, движущийся, трясущийся, лысеющий. Кожа то сморщивалась, то покрывалась буграми. На шее вздулись полупрозрачные пузыри и сразу же сдулись, впрыскивая в организм собаки густой гнойный коктейль. Ошейнику теперь хана. Даже он не смог спрятаться от этой мутации: кожа обхватила его наполовину, и теперь он напоминал кусок арматуры, вросший в дерево.

Осси продолжает целиться в псину. На её лице — дикая улыбка, требующая сражения. В её глаза так и читается: давай, псина, только дай мне повод и стрела в тот же миг пронзит твой глаз. Остальные молча наблюдали. И в их взглядах не было никакого страха или удивления. Для них не было ничего не обычного. Обычный день. Обычная собака, превращающаяся в хрен пойми кого! Борис заметил мою растерянность. Спрыгнул с лошади. Подходя ко мне, вынул меч.

Он сказал:

— Если всё получится, ты должна будешь ЭТО успокоить, — кончик меча указал на трясущуюся собаку.

— Как?

— Тебе виднее!

Ах, ну да, бля. Конечно. Что еще за глупости я спрашиваю. Каждый день же ковыряюсь в этом дерьме, успокаивая охваченных предсмертной агонией животных. Заебись!

Собачий нос больше не был влажным и чёрным. Он окрасился в серый цвет, став сухим и грубым. Морду испещряло множество трещин, напоминающие молнии, что разрывают ночное небо над горами. А всё тело собаки стало походить на кусок скалы, омываемый холодным океаном. Пейзаж такой, хоть рисуй картину. Но тут вдруг стало не до художества. Передние лапы дёрнулись. Раздался вой ветра, и грудь собаки тут же вздулась.

Выдох.

И тут же вдох.

Пасть пса захлопнулась. Распахнулись веки, за которыми показались абсолютно белые глаза. Как куриные яйца. И вот эти отваренные в крутую яйца сразу же принялись сканировать окружающий их мир. Зрелище неповторимое. Кому рассказать — не поверят! Я так засмотрелся, что потерял всякую бдительность.

Собака резко вскакивает и прыгает на меня. Такой скорости никто не ожидал. Тетива издала ноту смерти, но стрела лишь взбудоражила воздух рядом со спиной ожившей собаки и вонзилась в землю, рядом с моей ногой. Собака валит меня на землю, прямо в грязь! Пасть распахнулась и уже собиралась сорвать моё миленькое личико, как я вдруг нашёл в себе силы проорать: СТОЙ! И еще добавил: БЛЯ!

Никакой боли я не почувствовал, да и моё лицо всё еще на месте. Надолго ли?

Собака никуда не ушла, продолжала нависать надомной, как насильник над жертвой. Горячее дыхание нежно ударило в ладони, которыми я закрывал своё личико. Пахло скисшим мясом. Стало страшно. Пиздец как сыкатно, но я открыл глаза.

— Инга! — крикнул Борис, отрезвив меня от сковавшего меня страха.

— Всё хорошо! — крикнул я в ответ.

Свои губы я разомкнул, а вот зубы по-прежнему плотно сжаты; боясь, что хоть какие-то крошки могут залететь мне в рот. Смотрю в бок, пробуя отыскать Бориса. Ага, вот и он. Стоит возле меня с занесённым над головой мечом. Лезвие готово в любую секунду обрушиться на голову псины, но всё было под контролем, просто так никто не станет убивать переродившееся животное. Даже Осси опустила лук, обломавшись, что никого не получилось убить, но новую стрелу вложила в расслабленную тетиву.

Собака дышала ровно. Пасть чуть приоткрыта, глаза-яйца смотрели ровно на меня. Во всяком случает, так мне показалось. В этих блестящих шариках для гольфа я только и вижу свою напуганную харю. Попробуем пообщаться с собакой — ничего. Никаких эмоций. Меня обуревало желание прикоснуться к собаке, разум которой спрятался от меня. Залез глубоко-глубоко в голову и не собирается выходить наружу.

Протягиваю ладонь к заскорузлым отвисшим брылям, на которых шрамы от когтей сменились неглубокими трещинами. Я даже не успел прикоснуться. Пёс резко дёрнулся, окатив меня волной страха. Я устоял, переварил, но тут же раздалось рычание, быстро сменившееся тональностью на визг. Собака отлетела в сторону, упав в грязь. Ботинок Бориса еще с секунду устрашающе нависал над моим лицом, а потом смачно плюхнулся в грязь возле моего уха. Мужчина перешагнул через меня и направился к собаке, занося меч для удара. Блин, только этого не хватало! Столько трудов — и всё насмарку! Ну уж нет!

— Не надо! — кричу я вслед мужчине. — Он боится!

— Кого?

— Себя!

Почувствовав приближающуюся угрозу, псина неуклюже вскакивает на три лапы. Пробует отбежать, но передние лапы разъезжаются в разные стороны, и она снова плюхается в грязь.

Очередная волна страха просачивается в мой мозг. Волна непонимания. Волна растерянности.

Животное чувствует родной дом, родные края. Взглядом находит свою будку, но ничего не понимает. Не понимает, что это — дом. Словно потерянный ребёнок на вокзале. Всюду люди, но мамы среди этой безразличной толпы нет. Нет ни одного знакомого лица. Не переживай, я помогу тебе!

Встаю на ноги и кричу:

— Отойди от собаки!

Блядь, весь перемазался этим дерьмом. Штаны, рубашка. Комья тёплой грязи застряли даже в волосах. Смотрю всем весело за мной наблюдать. Ну, ничего, смейтесь-смейтесь, я еще успею взять своё!

Иду к собаке, пробуя наладить ментальный контакт. Ну, давай же! Не сопротивляйся, раскройся…

— Не бойся, я друг!

Тишина.

Пробую еще раз.

— Не бойся! Мы тебя не тронем!

Что-то есть! Собака прекратила растерянно крутить головой. Морда стрелой уставилась на меня. Есть контакт!

— Защищать дом… — слышу в голове. — Дом…

Уже лучше. Собаке нужно за что-то уцепиться. Нужна ниточка… Нужно…

Кидаю взгляд на тощего паренька. Спрашиваю:

— Кличка собаки?

Этот дебил почему-то замешкался. Начал поправлять штаны, а потом принялся пялиться на Бориса, словно тот должен был ему дать ответы на все жизненные вопросы. Зря он так. Борис одарил его таким гневным взглядом, что тот сразу нашёл ответ. Заикаясь, парень медленно произнёс:

— Пич…

Собака громко завыла. Отлично! Пёсик узнал своё имя? А ну ка, проверим…

— Пич! — кричу я.

Собака закрутилась, плюхнулась в грязь. Страха больше не было, но не было и радости. На собаку сейчас лучше не давить, дать ей привыкнуть, осознать — что она или кто…

— ПИЧ! — заорал пацан, — КО МНЕ!

Ну не мудак ли⁈ А! БЛЯДЬ!

Все уже расслабились: мечи убрались в ножны, луки ушли за спины, а тут такая подстава. Пёс вскочил как ошпаренный, и как ошпаренный метнулся вперёд, в сторону паренька. Пробегая мимо меня, я сразу же ощутил волну гнева. Вспомнив, как грубо парень обращался с собакой, мне стало ясно, что сейчас произойдёт. Даже не собираюсь вмешиваться. Но у Бориса были другие планы. Вынув меч, он бросился навстречу псу. Лезвие устремилось собаке в рёбра, но не для удара. Борис хотел увести животное в бок, оттолкнуть. Но не успел. Лезвие лишь черкануло бронированную кожу, оставив неглубокую, но длинную царапину.

Собака взмыла в воздух. Паренёк только и успел выставить свои руки перед лицом. Вот это зрелище! Никакой боевик не доставит столько удовольствия от просмотра. Только живой экшен! Только живые крики!

Собака врезается в тощее тело. Паренёк бьёт себя своими же локтями в грудь, выбивая весь воздух из лёгких, ладони хлещут по щекам. Они валяться в грязь, и начинается конкретная суета. Ребяческие крики перебиваются громким гавканьем. Собака пытается ухватить того за лицо, но натыкается на руку. Пацан не стушевался, начал цепляться за собачью морду руками, пытаясь увести её подальше от своего обосравшегося лица.

Борис всё никак не угомониться. Нет бы, спокойно посмотреть, чем всё закончиться. Но нет, мы так не можем! Он подбегает к этой куче моле. Бьёт со всей силой собаку в живот. Без толку. Начал заносить меч для удара, и тут я ему кричу:

— Стой!

— Если ты не угомонишь собаку, я отрублю ей башку!

— Я стараюсь изо всех сил! Я пытаюсь установить связь!

Давай, Пич, не сдерживай себя. Он весь твой. Откусишь руки, и там до лица сможешь дотянутся…

Парень от страха кричит во всю глотку. Слюни летят собаке на морду, когда та крутит головой как бешенная. Собака принялся поджимать под себя паренька, словно пытался вскарабкаться на гору; там, на вершине явно будет проще добраться до молоденькой мордашки. Когти передних лап драли грязную рубаху, а задние — штаны, спуская их до колен. Ну вот тут уже ситуация явно начала выходить из-под контроля. Так и хозяйство всё сдерёт, оставив парнишку на всю жизнь не просто инвалидом, а овощем без семян.

Очередной виз паренька заставляет Бориса занести меч.

— Инга! Успокой собаку!

— Успокойся, я почти наладила контакт!

Мысленно кричу собаке:

— Пич! Прекрати!

— Злой… — слышу я. — Злой…

Псина не успокоится, пока не доберётся сквозь кожаную решётку из рук до лица обидчика.

— Пич! Прекрати!

— Больно… делать мне больно…

— Пич!

— ЗЛОЙ!

Общение на расстоянии тут не прокатит. Под свежую порцию криков подбегаю к собаке. Падаю на колени. А тут все не так легко как кажется! Эту голову хрен ухватишь!

— Пич! Да успокойся же ты!

На секунду собака потеряла бдительность, чем я тут же и воспользовался.

Обвиваю руки вокруг могучей шеи и прижимаюсь лбом к огромной голове. Шершавая кожа царапает мою нежную кожу. Я не успел почувствовать боль. Холодная пустота сразу же окутывает моё тело.

Я пронёсся сквозь бесконечный космос сознания и плюхнулся на огромное полупрозрачное блюдце. На противоположной стороне сидит собака. Красивая, с лоснящейся шерстью. Выглядит как обычная собака, до превращения. До страшной мутации.

— Пич! — кричу через всё блюдце.

Собака встала. Громко гавкнула мне в ответ и довольно завиляла хвостом.

— Пич, хороший мальчик!

Собака принялась топтаться на месте и громко лаять, словно ждёт, когда я швырну резиновый мячик в её сторону.

— Пич, ко мне!

Присаживаюсь на колено. Вытягиваю руку.

Собака срывается с места. Мчится ко мне так быстро, что в три прыжка оказывается возле меня. Я закрыл глаза, приготовился принять сильный удар, так как бежать прочь нет никакого смысла, да и не успел бы, но ничего не произошло. Я так и остался сидеть на колене. Открываю глаза. Пич послушно сидел возле меня, рассматривая моё лицо. Склонил голову на бок и смотрел. Засранец, ну и напугал же ты меня!

— Хороший мальчик.

Пич высунул язык.

— Дай лапу, — и протягиваю к нему руку.

Собака повернула голову на другой бок и высунула язык. Блестящие черные глаза твёрдо уставились на меня, заглядывая прямиком в мою душу. Я почувствовал тепло. Тепло доброты. Никакой агрессии, никакой злобы. Всё в порядке. Моей жизни или сознанию ничего не угрожает. Собака явно ощущала мои добрые намерения, но хотела докопаться до истины. Довериться мне еще рано, но и страха я в ней не пробуждал.

Пёс продолжал меня изучать, перекидываю голову с одного бока на другой. Топтался на месте. Начал скулить.

— Ну что случилось, Пич? Я не причиню тебе вреда.

Собачьи глаза опустились, и теперь смотрели на мою протянутую ладонь. Я подношу руку ближе. Медленно, без резких движений.

— Ну же, Пич, дай лапу…

Он снова уставился на меня. И начал пристально смотреть, выискивая в моей голове хоть какие-то намёки на агрессию. Но, там ничего подобного не было. Я хотел дружить. И собака это прекрасно видела и понимала. И ясно понимала, что я от неё требую. Но продолжала мне не верить!

Замечаю ошейник на его шее.

Делаю рывок. Ладонь врезается в грудь собаке. Пальцы проскальзывают между мягкой шерстью и ошейником. В туже секунду притягиваю к себе Пича и свободной рукой начинаю гладить по голове.

— Пич! — говорю я. — Успокойся! Хороший мальчик!

Но он пытается вырваться. Заскулил.

Продолжаю гладить. Нежно вожу ладонью от головы до самого хвоста. Затем чешу за ухом. Улыбаюсь ему и говорю:

— Пич, хороший мальчик…

Собака прекращает скулить. Успокаивается. Не пытается вырваться. Пич смотрит на меня, а потом высовывает влажный язык и начинает лизать мне лицо. Шершавый язык проходиться мне по губам, по носу. Я отвожу голову и когда снова кидаю взгляд на пса, Пич со всей силой врезается своим лбом прямо мне в лобешник.

— Инга! — голос Бориса слышится повсюду. Он рядом. И одновременно далеко. — Инга!

Голос совсем близко. Меня начинает трясти. Глубокий вдох, и аромат навоза заполняет лёгкие. Кончики пальцев нащупывают что-то тёплое, липкое и вязкое. Это грязь… Я лежу на земле, в самом соку из навоза и мочи…

— Инга!

Веки болят, но я открываю глаза.

Мужские руки хватают меня за плечи и тянут вверх. Я словно парю в воздухе. Как будто взлетел к потолку, подкинутый нежными руками матери. Как только меня подняли на ноги, я тут же оглядываюсь. Ищу его и нахожу. Собака спокойно стоит на трёх лапах возле ноги Бориса, глядя на меня с каким-то негодованием. Можно подумать это я тут устроил потасовку, выжрал лишнего и потерял сознание! И не надо так на меня смотреть!

Борис внимательно осмотрел пса. Хотел погладить, но не решился. Хоть собака и не вызывала доверия, опасность от неё не исходила. Борис убирает меч в ножны и спрашивает меня:

— Что с собакой?

Да хер его знает. Несмотря на грязь, присаживаюсь на колено возле Пича. Протягиваю руку. Может мне и показалось, но пёсик вроде как вильнул хвостом. Я не прошу его дать мне лапу, не прошу пролаять моё имя, как это делают некоторые ебанутые хозяева, я лишь хочу наладить контакт. Осторожно. Без резких движений. Медленно тяну ладонь к голове. Собака не сопротивляется. Хлопает глазами и громко дышит. Даже не обращает внимания на ругань и оскорбления в свой адрес от мелкого поганца.

Кончики моих пальцев нежно касаются сморщенного лба. Кожа твёрдая, грубая, как засохшая глина. Веду пальцы к шее, не забыв почесать за ухом. Не лучшая идея. Ногти сточило, оставив неровные края, такие как у невротиков, постоянно грызущие свои ногти. Да такой коже никакой крем не поможет!

— Пич, — говорю я, — Сидеть!

Собака громко гавкнула, напугав окружающих. Я сам слегка дёрнулся, совсем не ожидая такой реакции. Но это был лай согласия, никакой агрессии. Неуклюже, и не с первого раза, но Пич сумел сложить заднюю лапу и плюхнуться задом в грязь, при этом, не упав на бок. Открыла пасть и принялась дышать, высунув язык. Язык вполне обычный: розовый, без каких либо изменений. Даже слюни потекли ручьём, растягиваясь до самой земли. Обычный пёсик, только теперь не ведомой нам породы. Такой вот дворовой уродец, получившийся в результате слияния смерти и гноя. Да, и такое бывает.

— С собакой всё в порядке, — констатировал я, когда Пич всё же кладёт свою лапу мне на ладонь.

— Ты его контролируешь? — спрашивает Борис, вставая позади меня.

— Да.

Ветерок смеха окутал меня, сняв всё напряжение. Мужики спрашивали друг у друга: Это что, у нас теперь есть свой «Труперс»? А когда окончательно убедились, что он свой, — быстро спрятали своё оружие. Здесь могла быть полная идиллия, если бы не плач и громкие завывания пацана. Даже Борису это надоело. Он кинул на паренька взгляд полного отвращения и громко рявкнул:

— Заткнись!

Когда воцарилась тишина, Борис обратился ко мне:

— Инга, нам нужно знать, что здесь произошло? Возможно, это прозвучало глупо, но ты должна ясно понимать, что именно для таких целей мы тебя и взяли с собой. Я понятия не имею, как у тебя происходит общение с животными… читаешь ли ты их мысли, но мне нужно знать, что тут произошло? Кто напал на ферму?

— Волки, — сказал я. — На ферму напали волки. И это далеко не первое нападение.

— Хорошо-хорошо! — Борис от радости даже принялся потирать ладони.

Его лицо засияло от счастья. Восторженные глаза запрыгали, смотря то на меня, то на пса. Его задумка сработала, он мог гордиться собой. Но про волков он и так знал, целью было проверить меня. И я прошёл проверку. Теперь Борису подавай больше. Он больше не хотел размениваться по мелочам. Он был готов идти дальше.

— Спроси, куда ушли волки?

— Пич не знает.

— А как же след⁈ Он сможет взять след?

Когда я с этим вопросом обращаюсь к собаке, Пич весь скукоживается. Он явно напуган. Скулить не стал, но морду стыдливо опустил к лапам.

— Пич, нам нужно их найти.

— Они злые, — отвечает собака. — Больно! Я больше не хочу боль… — после этих слов Пич скрутился, дотянулся мордой до своей культи и принялся её вылизывать. Меня передёрнуло. Звук был похож на тот, что издаёт кусок пенопласта, когда его трут о металлическую трубу.

— Пич, — я провожу пальцем по его боку, где меч Бориса нарисовал некрасивую черту. — Теперь тебе никто не причинит боли.

Собака была настолько увлечена своим делом, что даже и не обратила внимания на мои слова. А я был так увлечён собакой, что не обратил внимания на подошедшего к нам пацана. Поняв, что ему уже ничего не угрожает и собака под контролем, он позволил себе гнусно усмехнуться. В его башке явно вместо мозгов куча дерьма. Вот как можно было догадаться после всего произошедшего подойти так близко? И ладно бы стоял в сторонке. Так этот придурок видимо до сих пор считал, что собака — его собственность!

Идиот хватает Пича за ошейник.

— Тупая псина, — кричит придурок на собаку, — я сказ…

Последние буквы превратились в пронзительный крик. Всё произошло слишком быстро. Никто ничего не понял. Никто даже и не подумал, что этот ходячий скелет решиться на такой отчаянный поступок.

Собачья челюсть сомкнулась на тощей руке. Паренёк хоть и начал орать как резанный, но рёв собаки оказался громче.

Борис тут же отреагировал. Снова мечи полезли наружу. Снова паника, суета. Когда же это всё прекратиться…

— Не лезь! — крикнул я Борису.

И что это я себе позволяю? Ну а почему бы и нет. Молча стоять, когда правосудие вершиться на твоих глазах! Ну уж нет!

Борис замер, уставился мне в глаза. Я спрашиваю его:

— Когда-нибудь пробовал забрать кость у голодной собаки?

Борис слушал меня внимательно. На столько, что даже пропустил мимо ушей вой пацана. А тот надрывался что есть сил! Обезумившие от боли глаза уже налились кровью. Он тянул руку на себя, пытаясь вырваться из капкана, но всё бесполезно. Угодил так угодил. Даже охотничий капкан на медведя не рвёт так сильно плоть!

Обессилив, парнишка валиться на землю перед собакой, и всем своим видом напоминает куклу-марионетку, которой хозяин управляет ну совсем неуклюже. Резко дёргается. Пробует встать, но снова валиться на землю. Крутить головой, не понимая, что твориться вокруг него. А зрители смотрят, разинув рты. Представление не удалось! Кровь сочилась из руки, заливая грязь.

— Помогите! — сумел крикнуть парень. — Отпусти… Отпусти! ПСИНА-А-А-А! — рыдает он.

Адреналин разбавил шок, дав пареньку возможность хоть как-то за себя постоять. Он принялся пинать собаку. Бил свободной рукой по морде. Пинал в грудь ботинком. Попробовал ударить локтем пса в нос, но промазал.

Кровь опьяняла. Да еще почувствовав агрессию в свою сторону, Пич закрутил головой с новой силой. Все услышали явный хруст костей. Не знаю, как это всё воспринял сам парень; осознает ли он, что с ним происходит, или уже думает, что всё это страшный сон? В любом случае, он находит в себе силы для последнего рывка. У него получается еще раз ударить Пича в морду, после чего он тут же обмякает. Потерял сознание от боли. Его тело продолжало елозить в грязи, поджатое домашним животным, которое стало по людской воле каменной горгульей.

— Пич! — крикнул я. — Хватит!

Подхожу к этой куче моле. Пич замер, но выпускать руку не собирается. Рычит, поглядывая на меня из кося.

— Пич! Отпусти!

— Злой…

— Я знаю. Да, он злой, и ты его наказал за это. Хватит с него, он больше не сможет тебе навредить. Ты теперь сильный! Никто больше тебе не причинит вреда.

Протягиваю ладонь к морде Пича. Поначалу он слегка отстраняется, но я уверенно продолжаю тянуть руку. Рычание затихло. Собака замерла. Замерли белые глаза, смотревшие мне в лицо. Мои пальцы касаются шершавой кожи. Чувствую злость. Страха больше нет. Всё его тело переполняет уверенность в себе, и никто не сможет его остановить. Ну, посмотрим…

— Пич, отпусти руку, он не вкусный.

Белые глаза медленно зашевелились в глазницах, перекинувшись на лицо паренька. Чувство злости усилилось, и тут же ослабло, а когда я погладил его по голове — совсем испарилось.

— Отпусти его. Он больше не причинит тебе боль.

Пич завилял хвостам, а разорванная в мясо рука рухнула на землю. Выглядело всё максимально хуёво. Повезёт — если не ампутируют, но может быть и заражение крови. Может много чего быть, но нам какая разница. Главное — собаку спасли!

Присаживаюсь возле Пича на корточки. Пич послушно ковыляет ко мне, плюхает голову на колено. По штанине заструились тонкие струйки слюны смешанной с кровью. Ничего страшного. Я погладил его по голове еще раз — заслужил. А затем спросил:

— Пич, нам нужна твоя помощь. Нам нужно найти волков.

Щёки Пича надулись, издав недовольное рычание.

— Я понимаю, но мы пойдём вместе. Никто не оставит тебя одного.

Навострив уши, собака вначале смотрит на меня, а потом, поняв, что мне можно верить, начинает пристально смотреть в сторону густого леса.

Я выпрямляюсь и гордо всем заявляю, что собака взяла след.

Сумасшедший денёк. Мозги плыли не только от жары, но и от происходящего вокруг. Ферма, овцы, коровы, собака-мутант. Парень с почти оторванной рукой. Судя по лицам нашего отряда — обычная бытовуха.

— Готовимся выезжать! — командует Борис, окидывая своих преданных друзей тяжеленым взглядом.

В свете последних событий, лицо Бориса заиграло некими иными красками. Он преобразился в лучшую сторону, воодушевился. Не скрывал довольной улыбки, но вот упорно продолжал на всех смотреть сквозь хмурый ковёр из седых бровей.

Услышав команду, мужики слезли с лошадей. Каждый полез в кожаные сумки, пристёгнутые к лошадиным седлам. Понадобилось всего пару минут, чтобы отряд из десяти мужиков, одной девчонки и одной псины был готов к вылазке. Теперь у каждого за спиной висит кожаный рюкзак. У каждого на поясе меч в ножнах. У каждого грудь пересекал ремень с прямоугольными подсумками. Лица сияли азартом безумия перед неизвестным. Но меня не обмануть! Лишь поглядывая в сторону своего командира, в сторону Бориса, идущего ко мне с самодовольной ухмылкой и ослепительным блеском в глазах, они получили ту самую энергетику, поднимающую уровень тестостерона в их телах до небес.

— Надевай, — Борис протягивает мне рюкзак. — Еда и вода.

— А сигареты есть?

— Угощу.

Охуенно.

Он протягивает мне вторую руку. Вот это сюрприз! Его пальцы сжимает кожаные ножны, из которых торчит высушенная ладонь — мой меч.

— Возьми, может пригодиться.

Пока Борис помогал мне надеть рюкзак и повязать пояс с мечом, я смотрел в сторону леса. Не то чтобы он меня пугал, но прогулка с толпой мужиков меня слегка напрягала. Да, с нами будет Осси, но мне ничего не известно о её предпочтениях. Вот Борису я доверял на все сто, а остальным, в особенности тому, что с серьгой в ухе нужно относиться с опаской. Живём один раз, мало ли что.

Пич встал у моих ног. Мне хотелось получить от него порцию смелости, но прислушиваюсь к его чувствам, было ясно, что ему она и самому сегодня пригодиться. В его силе я был уверен, а вот смелости нам недосыпали. Глядя своими побелевшими глазами в чёрную глубину леса, он испытывал страх. Я ясно ощущал исходивший от собаки страх. Умеренный, разумный. При виде волков он не убежит в кусты, но и сломя голову не кинется грызть глотки.

Мужики собрались в отряд. Подошли к нам. Все чего-то ждали. Ждал и Борис. Седовласый мужчина смотрел на меня и чего-то с нетерпением ждал. Я не выдержал:

— Что?

Борис с удивлением задёргивает брови и говорит:

— Веди.

Зашибись! Расклад ясен, как утренняя раса. С этой секунды вся ответственность ложится на мои хрупкие плечи. Даже Пич задирает морду и смотрит на меня, как на лучик света в конце тоннеля.

Кладу ладонь ему на голову, чешу за ухом. Завыв от удовольствия, собака виляет хвостом. То семя страха, что медленно в нём прорастало, вдруг сгнило, не успев прорасти острой травинкой сквозь кожу. Так-то лучше. Так надёжнее. Ладонью я ясно ощутил храбрость. Пёс готов был слушаться и выполнять любые команды. Он готов был вести нас вперёд, по следу.

— Чего лыбишься? — спрашивает у меня Борис.

— Пич, вперёд!

Под громкий лай, мы ломанулись в сторону леса. Собака пыталась бежать впереди всех, но из-за отсутствия задней лапы, темп нашей команде пришлось держать средний. Идти пешим шагом Борис был против, а вот насчёт легкой пробежки он был всеми руками за. Ощущая, как подпрыгивает рюкзак за спиной, я был рад, что у Пича не четыре лапы. Да, Пич хромал, но хромал уверенно, двигаясь чуть быстрее нашего отряда. Отбегая от нас на пару десятков метров, он принимался обнюхивать землю, нюхал деревья, ссал на кусты, а когда ловил след — его хвост тут же вставал антенной.

В отряде поддерживалась дружественная атмосфера. Когда надо было кому-то отлить, все стояли и ждали. Шутили, смеялись, и ждали. Когда нужно было отлить мне, всегда кто-то порывался пойти со мной, говоря, что тебя нужно охранять! Спасибо, но собака лучший помощник в этом вопросе, да и Борис устав от частых призывов помощи, напугал всех историей про Амбала, который тоже решил со мной прогуляться в погребок поздней ночью. История хорошо отрезвила горячие головы.

Зайдя глубоко в лес, перед нами выросла огромная преграда из тесно переплетённых между собою кустов. Если еще Пич и мог спокойно в них занырнуть и идти по следу, то у нас такой возможности не было. Стена из веток не собиралась нас пускать вперёд без боя.

Мужчины обнажили мечи. И тут же воздух сотрясся от воя дюжины лезвий. Верхушки кустов сыпались на землю как волосы, сбритые машинкой для стрижки волос в психиатрической клинике. Хотя это было и не обязательно.

Потускневшее солнце из последних сил освещало прорубленную дорогу между толстых деревьев. Народ начал уставать. Сколько еще рубить в таком темпе — было не известно.

— Привал! — скомандовал Борис.

Хорошие слова. Дарят надежду. Вместо прокладывания дороги, все принялись топтаться на месте, приминая высокую траву. Импровизированная полянка для отдыха быстро разрасталась. Сухие ветки, что попадались под руку, собирались и сносились на центр. Наше место отдыхать хоть и вышло тесноватым, но лучше не найти. Сухо, уютно. Что еще надо? Верно! Огонь. Днём солнце нещадно жарило наши пропитанные потом тела, но как только наступала ночь, о каком либо тепле можно сразу забыть.

Вспыхнул огонь. Мы расселись вокруг источника тепла, прислонившись спинами к деревьям. Я только на секунду прикрыл глаза, как тут же всё моё тело обварилось в тёплой усталости. Словно кожа с мышцами решила слезть с моих костей и больше туда не возвращаться, ни под каким предлогом. Медленно осмотрев всех членов нашего отряда, мне стало ясно, что я такой не один. Заебались все. Даже Пич подсел ко мне, положил голову мне на ноги и заснул. Ладно мы, вот у кого реально был тяжелый день. Бедняга. Я начал гладить его по голове и в этот момент ко мне подсел Борис. В такую минуту он сумел не просто меня обрадовать. Он сделал меня самой счастливой девчонкой на деревне!

Беру предложенную мне сигарету, хотя глядя на её размеры, позволю себе назвать это сигарой. Затем Борис достаёт из штанов металлическую коробочку, ту самую, в которой вечно теплится огонёк. Я прикуриваю. Раскуриваю. Кайфую.

Нет… не кайфу… Сильный кашель почти скрутил моё тело. Зараза, бля! Всё же лёгкие Инги еще не в состоянии насладиться столь терпким дымком.

Еще… Лучше… Только не это… Из глаз потекли слёзы.

— Инга, — обратился Борис, раскурив свою папиросу, — ты можешь спросить у пса, как долго нам еще блуждать в этом чёртовом лесу? У нас запаса еды хватит от силы дня на два.

— Ты заранее об этом не подумал?

Надо мне следить за своим языком. Слишком борзо получилось. Борис практически впритык приблизился к моему лицу. Я ощутил тёплое дыхание, а потом дым ударил мне в глаза.

— Ты сомневаешься во мне, девчонка?

Закашляв, я крутанул головой. Да какие тут могут быть сомнения. Одни предположения.

Вдруг заиграла музыка. Раздался смех. Дэр, тот самый старикан из бара, принялся плясать вокруг каста. Прильнув губами к губной гармошке, словно к куску сочно мяса, мужчина одарил нас прекрасной мелодией. Он переминался с ноги на ногу, присаживался и резко вставал, а все ему дружно хлопали и улюлюкали. Идиллия. Языки пламени сверка на кожаном доспехе не хуже фонарей, бьющих светом вглубь подвала. Один из мужчин подорвался со своего мечта, встал напротив Дэра и тоже начал плясать.

Я смотрю на всё это и делаю глубокую тягу. Горячий дым наполняет лёгкие и тут же хлещет их изнутри сильнее кожаного ремня по обнажённой коже. Я закашлял. Борис теребит меня в плечо, говорит:

— Волки возвращаются на ферму каждую седьмую или восьмую ночь после нападения. Далеко им нет смысла уходить. Совсем обнаглели, твари! Безнаказанность балует. И на этом они и погорят.

Прокашлявшись, глажу Пича по голове. Длинный хвост забил меня по ноге. Я спросил у собаки:

— Пич, волки далеко?

— Волки близко…

Ответ меня насторожил. Я переспросил:

— Они рядом?

— Запах волков почти выветрился, но запах скота еще чувствуется. Запах смерти свежий. Запах смерти близко.

Рука Бориса схватила меня за плечо.

— Инга, что сказала тебе собака? — голос Бориса дрожал от волнения и прыгал на каждом слове от возбуждения.

— Пич чувствует запах смерти. Чувствует его близость.

Музыка резко оборвалась.

Наверно, слишком громко сказал. Отстранившись от Бориса, я увидел, что все внимательно смотрят на нас. Такого пристального внимания я явно не заслуживаю, но мне необходимо донести до всех, что опасность нам не грозит. Нет, опасность грозит, но не сейчас. Собака спокойна — спокойны и мы. Сидим ровно, продолжаем заниматься своими делами. А если даже что-то и замаячит на горизонте, Пич — наш главный индикатор приближающегося пиздеца.

Шёпот недоверия пронёсся из уст в уста. Кто-то прижал меч к груди, кто-то положил своё орудие вдоль вытянутых ног.

— Спите! — скомандовал Борис.

Дэр и мужчина разошлись по своим местам.

Послушались все, но всегда найдётся тот, кто по-хорошему не понимает. Тот мужик, что с серёжкой в ухе, резко вскакивает на ноги. Подбегает к нам.

— Борис, ты серьёзно? — верещит он с обезумевшими глазами. — Нам надо идти дальше! Мы не может вот так взять и заснуть посреди леса?

— Чего ты боишься?

Рудх на полном серьёзе заявляет:

— Мне как-то не хочется проснуться среди ночи с волчьей пастью на шее!

— А ты крепко не засыпай.

Мужчина сжал губы. Фыркнул.

— Борис, нам надо идти…

— В темноте?

— Факелы! Мы сделаем факелы!

— И будешь на ощупь ловить волков?

Рудх наконец заткнулся. Растеряно поглядел на своих товарищей, на лица которых явно отсутствовало какое-либо желание ночью бродить по лесу.

— Иди уже спать, завтра нам всем понадобятся силы.

Посмотрев на нас как обиженный мальчишка, он развернулся и ушёл к своему дереву. Нарочито громко плюхнулся на траву и облокотился о толстый дуб, не забыв положить возле себя меч.

— Если ко мне ночью хоть кто-нибудь подойдёт, — сказал он, — я его убью.

Он вложил свою ладонь в рукоять меча, сделанную из человеческой кисти, и демонстрационно вскинул меч в воздух. Пламя играло на недовольном лице, подчеркивая испуганные глаза. Он никому не доверял. Ни мне, ни собаке. Даже Борису.

Он доверял лишь самому себе и своему мечу.

Хорошая черта, но только если ты живёшь один. Если только ты пытаешься выжить в одиночку. В коллективе от таких только вред. По моему мнению, Борис был прав во всём. Коллектив ему доверял. Доверял ему и я. Так уж сложилось, деваться мне не куда.

Под потрескивание костра и стрекот сверчков, Борис вдруг впал в воспоминания, решив всё-таки посветить меня в свой план.

— Зима была холодной. «Труперсы» атакуют регулярно. Что им точно нужно — мы не понимаем. Возможно — наши территории. Возможно — наши ресурсы, фермы. Но я подозреваю, что им нужны люди. Нет, не для рабства. Им нужны руки для увеличения численности собственной армии. А дальше только одно — захват нашей деревни. Захватят её — захватят всё. Ферма — наша жизнь. Наше выживание. Когда только начались первые атаки, мы приняли решение перенести ферму как можно дальше от деревни, но не более суток в пути. Случалось, что и заражённый заяц прибегал, проскальзывал через охрану, а там уже только и могли его собаки поймать на улицах нашей деревни. Ферму мы перенесли, но избавившись от одной проблемы, сразу же нарисовалась другая! С каждым месяцем животных в лесу становится всё меньше и меньше. Животинка словно чувствует опасность, разрастающуюся по лесу как чума. Да они и есть чума, эти «Труперсы». Заражают всё, чего коснутся. Вот волки и одичали, жрать им нечего, а на ферме пир на весь мир. Нападают нечасто, но метко. Словно поджидают удачный момент, и бью точно в цель. Какие бы ворота мы не возводили, какие бы заборы не строили — им всё нипочём. Раскидывают людей, убивают собак. Ломают любые заграждения! Хоть строй каменные стены, но кто ж их будет возводить? Тут или обратно скот вывозить, или…

— Или…

— Или сама судьба нам послала тебя. Про волков мы всё знали, хотели тебя проверить. И ты прошла проверку, Инга. Надеюсь, ты понимаешь, что мы хотим сделать с волками?

— Понимаю. Но это безумие! Как ты себе это представляешь? Мне сесть с ним за стол переговоров?

— Не передёргивай. С собакой получилось, и тут получится.

Я хотел возразить, но Борис меня быстро перебил. Он сказал:

— В волчьей стае всегда есть главный. Как в нашей команде. Поймай меня и что вы будете делать? Правильно: разбежитесь кто куда.

Очень иронично, но тут он прав. Мы позволили себе чуть посмеяться, после чего Борис продолжил:

— Мы должны поймать вожака. Поговаривают, что во время каждого нападения на ферму, люди замечали белого волка, стоящего недалеко от леса. Он был раза в два больше обычного волка, и всё, что он делал — стоял и наблюдал. Инга, ты должна овладеть его разумом, как это сделала с собакой.

План — заебись! Тут не поспоришь. Но вот откуда у Бориса такая во мне уверенность? Я прекрасно вижу, что мужик мне доверяет, верит в меня. Нет, я не спорю, мне приятно. Я никогда не испытывал такого внимания со стороны старшего поколения, но всё же я считаю, что идея обречена на провал. Это самоубийство! Жалкой кучкой мы прёмся в логово волков с одним козырем — я!

— Я заметил промелькнувшее сомнение в твоих глазах, — сказал Борис. — К сожалению, иначе мы не можем. Забери я всех людей из деревни на это дело и при первой же атаке «Труперсов» нам некуда будет возвращаться.

Огромная мужская ладонь ложится мне на плечо. Пальцы сжимаются. Мужчина одобряюще меня потряхивает. Его лицо излучает уверенность и надежду. Он заглядывает мне в глаза и говорит:

— У нас всё получится!

Я надеюсь.

— Нам нужно поймать только одного волка.

— Я всё поняла.

— И стая станет нашей. Ты понимаешь, какая сила окажется в наших руках?

Понимаю.

— Наша армия станет в разы сильнее. Это станет болезненным сюрпризом для «Труперсов»!

Борис хотел произнести больше громких заявлений, но он резко заткнулся. Пришлось оторвать взгляд от пляшущего пламени. Смотрю на Бориса — а он уже храпака даёт. Такая нудятина должна была меня первым дело срубить, а тут вон как получилось. Да, вот она — сила слова. И слона завалит на бок. Смачно зевнув, сам погружаюсь в сладкий сон.

Сколько спали — не знаю, но утро выдалось тяжёлым. Собачий лай болезненными ударами обрушился на мой мозг, резко выбив меня из сна на самом интересном месте.

Пич стоял возле меня, тупо гавкая мне в лицо. Тупая псина! Что еще за нахер!

Вместе со мной начала оживать сонная поляна. Мужчины скидывали тканевые пледы, с недоумением оглядываясь по сторонам. Первым завыл тот, что с серьгой в ухе:

— Что случилось⁈

Он вскакивает на ноги. И как псих начинает дёргать головой во все стороны, ожидая опасности от каждого куста, от каждой ветки. Как еще не стал махать мечом — загадка! Хотя справедливости ради, я и сам напрягся.

— Пич, что случилось? — спросил я.

— Запах смерти. Свежий.

Пёс был явно возбуждён. Он поймал свежий след и боялся его потерять.

Борис уже стоит возле меня. Смотрит мне в глаза, ожидая доклада по форме.

— Пич учуял новый след. Свежий.

— Собираемся!

Шустрые мужики. Ни дать ни взять. Я только и успел сбегать по маленькому, а когда вернулся, все уже рубили лес, прокладывая себе комфортную шестиполосную автомагистраль. Пича нигде не было, и я понял, что он уже во главе каравана ведёт всех вперёд. Хороший пёсик!

Борис подходит ко мне.

— Ты заметила? — спрашивает он, стреляя глазами на еще не срубленные кусты, что стелились перед нами сплошным ковром.

В эту секунду я вообще не понял о чём он. Что я должен был заметить? Природу? Кусты? Или то, что мы их сносит к чёртовой матери, двигаясь через лес как трактора, что нещадно уничтожают африканские поселения? Но я решил серьёзно отнестись к словам Бориса. Присмотрелся.

И как это до меня сразу не дошло! Пич не просто нырял в кусты, он спокойно заходил в проделанный кем-то туннель, уходивший глубоко в лес. Я нагнулся, присмотрелся, и заметил дюжину таких туннелей, пронизывающих густые кусты, словно депо метрополитена с множеством разветвлений. Мы работали на поверхности, но тут, ниже пояса, оказывается, есть и своё дно, откуда в любой момент на нас могли напасть.

— Я еще вчера заметил, — говорит Борис. — Мы идём в правильном направлении.

Когда последние слова слетели с мужских губ, тут же в воздухе появился огромный меч, сделанный из кожи. Ужасный, покрытый трещинами, с соском у основании рукояти, сварганенной из двух десятков пальцев, соединённые между собой тонким кожаным шнурком. Дизайнер — псих! Борис быстро ушёл вперёд, вклинился между мужиками и принялся рубить кусты.

Пич залаял где-то в стороне. Лай начал удаляться, и когда пессимизм сковал мои ноги, вдруг начал приближаться. То, что творилось в кустах — никто не видел, но я имел возможность слышать.

— Запах смерти близко, — слышал я в голове у себя.

Афишировать пугающие новости я не решился. Не хотелось в очередной раз разводить панику. Но громкий лай сделал своё дело. Все напряглись. Пич выскочил из одного туннеля, показался нам буквально на пару секунд и тут же нырнул в соседнюю дырку.

— Он поймал след.

Мне нужно было хоть что-то сказать. В такие минуты градус напряжение необходимо срочно понижать, а то жаждущие разъяснения глаза готовы были разорвать меня на куски. Я говорю:

— Собака говорит, что до цели еще идти и идти, но мы на верном пути.

Все успокоились. Попили водички, и снова принялись хуярить лес. И хуярили бы его до ночи, но еще засветло мы услышали вой. Это точно был не Пич. Но разве я скажу кому-нибудь об этом…

Собака вынырнула из кустов. Весь перевозбуждённый, он начал вынюхивать воздух. Затем задрал хвост и уже собирался нырнуть обратно в кусты, но я его остановил.

— Пич, ко мне!

Пич послушно подходит ко мне. Начал лаять, махать хвостом. Когда я присел возле него, он закрутился волчком, жадно хватая воздух носом. Незамедлительно Борис подошёл ко мне. Положив руку мне на плечо, он потребовал разузнать, какого чёрта тут происходит. Мне даже не пришлось обращаться к собаке, он умный мальчик.

— Здесь смерть, — услышал я в голове. — Здесь умирал скот.

— Расспроси его, — Борис трясет меня за плечо, — Спроси, сколько он чует волков?

— Сколько волков ты чуешь?

— Много. Больше вас, людей.

Я поднял голову, взглянул Борису в глаза. Он всё понял без слов. Строгий взгляд пробежался по отряду, он заглянул каждому в душу и только кивал головой. Ни слова, ни звука. Началась суета. Мужики покидали рюкзаки на землю и принялись содержимое доставать наружу. В их действиях прослеживался план, в который меня не посветили. Обидно!

Новый затяжной вой никого не остановил. Даже не отвлёк от своей работы. Мужские руки ловко выуживали из рюкзаков что-то аккуратно свёрнутое, похожее на спальники… или… я присмотрелся. Это оказались сети. Конечно же не рыболовные. Качественные, сплетённые из толстой верёвки.

Тем временем Борис внимательно за всеми наблюдал. Расхаживал с умным видом, но сам даже не полез в свой рюкзак. Он только нервно поглаживал ремень, висевший у него на груди. Подходил к каждому, заглядывал, помогал. Когда он убедился, что всё идёт своим чередом и никто не опростоволоситься на ровном месте, он взялся за свой рюкзак. Вытащил глиняный кувшин, жадно отпил воды, отёр пот со лба.

Пич нервно закрутился у меня в ногах, когда к нам подошёл Борис. Тяжёлый взгляд не сулил ничего хорошего моему выступлению. Чтобы он сейчас не сказал — спорить поздно! И это меня конкретно бесило! С таким подходом надо нахуй увольняется из этого гребаного цирка! Просто брать, разворачиваться и уходить к ебеням на поиски новых приключений. Что там нам жизнь готовит? Секрет? Ну уж нет…

— Инга, — Борис говорит спокойно, у него всё под контролем, — Пич не подведёт?

— Ты про что?

— Он не убежит прочь, поджав хвост? — он поглядел на Пича с каким-то презрением. — Не заскулит при первой опасности?

— Он будет верен нам до последнего вздоха.

Борис ухмыльнулся.

— Если твоей жизни будет угрожать опасность, Пич бросится тебя защищать?

— Я откуда знаю…

Последнее слово только сорвалось с моих губ, как ладонь Бориса уже летела к моей щеке. Я только и успеваю зажмуриться. Раздалось громкое рычание. И… ничего не произошло. До меня долетели только возмущения Бориса и собачий вой.

Открываю глаза.

Борис отступил от меня на шаг, утягиваемый Пичем. Собака повисла на руке Бориса, вцепившись зубами в кожаный наручь. Конфликта как такового не было. Борис не готов был убивать пса, а Пич не готов был откусывать мужчине кисть, но мне было чертовски любопытно: если бы не вмешался Пич, ударил бы он меня?

— Пич! — кричу я. — Отпусти!

Собака зарычала, но мою команду выполнила. Отпущенный Борис выпрямился и громко засмеялся.

— Отлично, — говорит он, — я доволен!

Собака прошла проверку. Да и мне было приятно, что теперь будет кому за меня заступиться. Я заполучил отличного, и, самое важное, верного защитника. Вовремя…

Как же мне повезло, что я могу вот так просто стоять и наблюдать, как отряд бойцов рубит кусты. От меня ничего не требовалось — стой и смотри. Но я прекрасно понимаю: когда запахнет жареным — с меня спросят первым делом. И вот запах гари вдруг просочился в мои ноздри.

Из кустов выскакивает Пич. Прихрамывая, подходит ко мне и начинает скулить. Он не боялся за себя, я не чувствую и капель страха. Он боится за меня.

— Волки рядом, — сообщаю радостную новость Борису.

— Инга, ты же поняла самое важное?

— Что именно?

— Нам придётся убивать зверей до тех пор, пока не доберёмся до вожака. Я, конечно же, надеюсь, что мы не всех волков пустим под нож, будем стараться избегать лишних смертей, но сама понимаешь, — Борис смотрит на свой меч, перекидывает взгляд на своих парней, которые прекратили рубить кусты и внимательно следят за нами. — Мы только защищаемся.

Вот это поворот. На такое дерьмо я не подписывался!

— Доставай меч, — Борис становится таким строгим, прям как мать, — я не могу гарантировать тебе защиту. Ты уже взрослая девочка, должна и сама о себе позаботиться. Но до вожака я обязан тебя довести.

Борис опускает взгляд на Пича, а тот ему в ответ начинает рычать, играя мускулами, спрятанных под слоем высушенной кожи, испещренной множеством глубоких трещин. Брось в немо дюжину монет — и все они найдут свою лунку.

Громкий вой заставил нас обратить взгляды вглубь леса. Там, за кустами, куда рубить не так уж и далеко, кто-то громко завыл. Я только прислушался, как вой слился с еще одним, не менее громким. Стокатно к завываниям начали присоединяться другие, разливая вой полукольцом.

Жуть. Мы словно угодили в ловушку. Я испугался, что этот вой сейчас замкнётся в кольцо, в центре которого окажется наш отряд.

По совету Бориса, я обнажаю меч. Пич навострил уши. Зарычал, уставившись на кусты. И тут же вой резко оборвался. Лес успокоился, напоминая о себе лишь тихим шуршанием листвы. Птицы давно улетели. Здесь даже кузнечики не желали размножаться. Гробовая тишина окружила нас, сжимая свои невидимые пальцы на наших шеях.

Как странно… Если там волки — почему я их не слышу? Я напрягся, прислушался. Единственное животное, которое я ощущал — Пич. Волки были словно в недосягаемости моего разума. Но как точно работал мой дар — я не знал. Возможно, я и ошибался. Только не это… сейчас нельзя об этом думать… нельзя сомневаться!

— Инга! — шепнул Борис. — Иди вперёд!

Охренеть! Я смотрю на него с неприкрытым охуением. Вроде, у меня даже отвисла челюсть. Но вижу, как его глаза бешено мечутся от дерева к дереву, от куста к кусту, и понимаю, что он на полном серьёзе мне это сказал.

— А ты со мной не хочешь прогуляться? — спрашиваю его.

— Инга, я всё пониманию, — он занял боевую стойку. Уже все заняли боевую стойку. — Но собака кинется тебя защищать. Понимаешь? Не бойся, мы с тобой!

Борис кивает своим воякам, а те в ответ кивают ему. Вот и договорились. У каждого на лице — напряжение и пот ручьями. Все готовы к схватке. Кусты больше никого не интересуют. Только меня. Теперь только меня волнует, что там, впереди. Кто там…

Пич понимает меня без слов. Ныряет в ближайший туннель и медленно, прихрамывая прёт вперёд. Сквозь густую листву я вижу его шершавую голову, страстно обнюхивающую землю. Он идёт по следу. Он идёт вперед, ощущая множество следов, оставленных стаей волков.

Срубаю очередной разлапистый куст. Делаю шаг вперёд. Да этого момента было всё как всегда. Воздух, ветер, земля. Но вот сейчас что-то не то. Привычный хруст веток пропал. Под ноги ощущаю что-то мягкое. Густое и вязкое. Это точно не земля. Опускаю глаза. Внизу, под навалившейся зелёной листвой блеснула в лучах солнца лужица крови. Пич фыркнул, привлекая моё внимание. Собака стояла в окружении сотни мух, а в её ногах валялись обглоданные кости. Помимо костей моё внимание привлёк другой момент — множество отпечатков лап. Их так много. Пич точно столько не успел понаделать. Среди этой россыпи вмятин вижу другие, выделяющиеся своими размерами. Эти следы раза в полтора больше остальных. По сравнению с ними, следы Пича — щенячьи.

Мда, приплыли. Сегодня веселуха меня стороной не обойдёт. Сжимаю сильнее рукоять меча, бывшей когда-то ладонью человека.

Позади раздался шорох.

Я нервно оглядываюсь.

— Чувствуешь их?

Борис стоит в паре метров. Его меч плавает по воздуху, готовый в любой момент разрубить врага.

— Никого…

Волчий вой заставляет меня резко обернуться. Пич кинулся вперёд сломя голову, скрылся в кустах как камень, брошенный в траву.

Волки там, впереди. Близко. Мы уже на чужой территории. Теперь мы — чужаки. Мы — враги. В этом мире наши роли быстро поменялись. Ну вот и дождались. В метрах двадцати в кустах начинается суета. Ветки заходили ходуном, стряхнулась листва. Суета устремилась в бок. Раздался вой, и тут же собачий скулёж. Глухой удар. Огромная сосна, что стояла в самом эпицентре суеты, содрогнулось с такой силой, что нам на голову полетели шишки.

— Что там происходит? — шепчет в спину Борис.

Пич испытывает ярость. И боль.

— Пич дерётся, — говорю Борису, наблюдая, как от дерева волна суеты пошла в другую сторону.

— Началось…

Я не мог оторвать глаз. Страх сжал рукоять меча. Ноги словно приросли к земле. К этому «началось» я был явно не готов. Пробую связаться с Пичем, мне нужно разобраться в его переживаниях. Попробовать выудить информацию: сколько волков? Я завис. Информация не шла, зато вторая волна суеты, что появилась вовсе неожиданно, неслась точно на меня.

Из кустов вылетает огромный серый волк. Длинный, тощий, пасть раскрыта, глаза впились точно в моё лицо. Если мне и кричал что-то Борис, я не слышал. Я замер, услышав громкое рычание. Даже меч не успел поднять. Я даже успел рассмотреть волчий язык, почти заглянул вглубь глубокой пасти, но вдруг отлетел в сторону. Борис локомотивом бьёт меня в спину своим плечом. Выбивает весь воздух из лёгких. Я падаю вперёд, наваливаясь на кусты. Борис на меня. Злобный рык пролетает над нами и с тяжестью падает на землю.

Пытаюсь вскочить на ноги. Упираюсь ладонями в кусты, боясь выронить меч. Короче, начинается паника. Но тяжёлая рука кидает меня в сторону. Тут же Борис перекатывается на моё место, сгруппировывается и прыгает вперёд.

Меч Бориса рассёк воздух.

Воздух наполнился звериным ором и скулежом. Струи горячей крови брызнули во все стороны.

— Инга, вставай! — кричит Борис. Его лицо залито кровью, но он тут же ладонью смывает кровавую маску. В ногах у него валяется зверь с рассечённой грудью. Тело поверженного зверя охватила предсмертная конвульсия, заставляла его дёргать лапами, хватаясь за жизнь. Еще чуть-чуть и смерть накинет на него свою холодную простынку.

Всё вокруг кипит. Бурлит. Куда не глянь — бойня. Сколько волков на нас напало? Шесть? Семь? Куда вообще пропал Пич?

Всюду хруст веток. Тяжёлое, уставшее дыхание мужиков, сцепившихся со зверьём.

Я быстро вскакиваю на ноги. Меч уверенно сидит в руке, не выпуская мою ладонь. Позади меня затрещали кусты. В нашу сторону уже несётся новая опасность.

Борис подлетает ко мне, рукой убирает к себе за спину.

— Хотел же научить тебя работать с мечом!

Зараза! Как всегда, всё не вовремя.

Громкое рычание. Кусты распахиваются, рожая наружу очередного волка. Чёрный, с белой мордой. Даже сквозь кожаный доспех, я чувствую, как все мышцы Бориса напряжены. Он сгруппировался. Нацелил лезвие на зверя. Волк с силой оттолкнулся от земли, сделал два рывка в нашу сторону, но не прыгнул. Когда Борис уже готов ударить, волк ловко отскакивает в сторону. Меч не ударил, но словно намагниченный потянулся за целью.

Зверь снова прыгает, но не к нам. Он как будто играется с нами. То прыгнет влево, то — вправо. Зараза!

Борис оступился. Ботинок скользнул по кровавой жиже. Мужчина не упал, но на секунду упустил ситуацию из виду. Пора действовать, иначе наши глотки будут разорваны.

— Остановись! — кричу волку. — Замри!

Ноль внимания. Громкое рычание вливается в мою голову со всех сторон.

Волк прыгает на Бориса. Облачённая в толстую кожу мужская рука нарисовалась перед зубастой пастью. Челюсти тут же сомкнулись. Борис валится на землю.

Рычит волк.

Кричит Борис.

Услышь меня, зверь! Остановись! Я приказываю!

Мужчина завалился на бок, поджав под себя меч. Он пытается вытащить меч, но лезвие цепляется то за ботики, то застревает в куче веток. Бориса как будто связали и кинули в тёмный подвал. Места для замаха катастрофически мало. Особо не разгуляешься. Волк взобрался на Бориса, дёргает головой, чуть не вырывая руку из тела. Борис пытается перевернуться, лечь на спину, но застрял между массивных лап, как вагон метро внутри туннеля.

— ИН… ГА… — каждый взмах головы волка рвёт слова Бориса.

Та ситуация, когда словом тут не помочь. Не хотите по-хорошему, будет по-плохому.

Заношу меч. Целюсь в изгибающуюся спин, на которой видно как играют мускулы, спрятанные под густой шерсть. Всё, что мне надо сделать — ударить. Делов то… но… бля! Из кустов напротив вылетает волк и летит на меня. Моя левая рука уже закрывает лицо — рефлекс, когда столкновение со встречным автомобилем неизбежно. Но удара не произошло. Только вой. И только струя горячей крови бьёт мне в щёку.

— Быстро! — слышу я. — Помоги Борису!

Рудх — он вовремя подоспел. Свалил волка на землю, вонзив ему меч точно в грудь. Между рёбер, оставив широкий разрез. Но до сердца не достал. Волк закрутился волчком. Выгнулся. Рудх отскочил в сторону, готовый вновь сразится с волком. Огромные лапы зверя вскидывают в воздух куски земли, листву. Опустив голову, зверь движется к мужчине, раскрыл пасть, но вместо прыжка — вяло подскочил. Лезвие обрушилось на голову, проломив череп. Густая кровь потекла по морде, брызги окропили обувь Рудха.

Бегу к Борису.

Подбегаю.

У моих ног происходила оргия между животным и человеком. Пора кончать с этой хуйней.

Замахиваюсь. Целюсь волку точно в центр позвоночника. Блин. Не могу! Не могу ударить!

— ИН… ГА…

Бориса продолжает мотать из стороны в сторону. Увидев меня, животное еще громче зарычало, не собираясь делиться добычей.

Мне нужно ударить. Срочно! Но, бля, я не могу… Это не правильно. Должен быть другой способ…

— ИН… ГА…

— Борис, — кричу я, — схвати его за шею!

— Я… не… могу…

— Выпусти ты уже на хрен этот меч и высуни руку!

— ИН… ГА… твою… МА… ТЬ…

— Отпусти меч!

Волчья пасть намертво вгрызлась в кожаный наручь. Волк пытается её перегрызть, но ничего не выходит. Он не отпустит.

Разбегаюсь и пинаю волка в рёбра. Со всей силой. Пинаю словно дверь в общаге, когда Катька заперлась и не пускает! Но зверь не дверь. Животное отпрянуло в сторону, наступило на Бориса, и встало сбоку. Больше Бориса не сковывали тиски. Но зверь не сдаётся. Упирается задними лапами в землю и тащит Бориса на себя. Утягиваемый волком, мужчина перекатывается на живот. Меч на свободе. Зверь дёрнул со всей силой на себя, подтянув к себе человека еще ближе. Видимо, такой приём позволял ему вырывать конечности у животных, но сегодня не прокатило. Встав на колени, Борис дёргает рука на себя. Огромные лапы зверя впиваются в землю, но должного эффекта не дат. Волк медленно, но уверенно сближается с внезапно появившейся для него угрозой. Громкий скулёж наполняет всё вокруг. Та рука, в которой Борис держит меч, еще раз уходит назад и тут же срывается вперёд. Волк содрогнулся. Вытянулся по струнке. Изогнулся. Пасть волка больше не держит руку мужчины, она дёргается из стороны в сторону, и громко воет, как будто тело угодило в кипяток. Торчащее из спины лезвие уходит вниз. Борис целиком вынул меч, отправив животное в вечный сон. Ну вот зачем так!

— Я же просил тебя, схватить его за шею!

Вставая с земли, Борис смотрит на меня с непониманием. Лицо красное, пот льётся ручьями. Злость пульсирует в его глаза. Мне даже показалось, что сейчас этот вымазанный кровью меч разрубит меня пополам.

— НА ЗЕМЛЮ! — кричит он, смотря сквозь меня.

Дядь, не бей!

Он быстро подходит ко мне. Оторопев присаживаюсь на корточки, а эта обезумевшая махина замахивается мечом. И бьёт. Лезвие пролетает над моей головой. Кроме свиста ничего не услышал. Только ощутил. Горячая жидкость заливает мне шею, затекает за воротник рубахи и течёт по спине, впитываясь в потную ткань.

Очередной волк, которого я даже и не почувствовал у себя за спиной, валится замертво у моих ног. Из вспоротого брюха вываливаются на притоптанную траву узловатые кишки и синий как слива желудок. Рана не смертельна. Серый волк продолжает жутко скулить. Бьёт лапами меня в ноги, и если бы не высокие ботинки — исцарапал бы всю кожу. На мгновение я заглядываю волку в глаза. Эти чёрный дыры целиком поглощают меня. Меня словно сковало. Я чувствую страх и осознание неминуемой гибели. Кто-то или что-то освободило разум зверя. Освободило буквально на секунду. Но и этого времени хватит, чтобы вся жизнь пронеслась перед глазами, и в тот же миг умереть. Как это жестоко.

Борис наступает зверю на голову и бьёт точно в шею. Лезвие варварски входит в густую шерсть, заставляя животное замереть в неестественной позе.

Борьба человечества с миром животных превратилось в бойню. Казалось, что схватка неравная, но не тут-то было.

За нашими спинами раздаётся сдавленный хрип. Человеческий, полный боли. Это оказался один из наших. Он проиграл. Валялся на земле — и мы не могли понять: то ли он сам брыкается от боли, то ли два волка теребили его изо всех сил как дворняги дворовую кошку. Пасть одного сомкнулась на горле, а второй вцепился мёртвой хваткой в бедро. Меч валяется рядом. Мы видим, как мужчина держится за густую серую шерсть зверя. Как он подтягивает зверя к себе. Волк сопротивляется. Поднимает голову вместе с мужчиной, отрывая его спину от земли.

Пока мы бежим на помощь — мужчина хрипит.

Шаг — и его тело содрогнулось.

Шаг — и из раскрытого рта мужчины вырывается фонтан крови. Заливает морду зверя, попадает в глаза.

Животное мотнуло головой. Раздался хруст. Шипение. Руки мужчины безжизненно упали на землю, продолжая сжимать пальцами клоки шерсти.

Второй волк, что держится за бедро, как огромный водитель фуры за сиську молодой шлюхи, бросает добычу. Оборачивается на наши крики. Сработало, но уже поздно. Зверь отталкивается задними лапами, разворачивает огромное тело в нашу сторону. Прыгает.

— Инга! — вопит Борис. — Ты можешь хоть что-то сделать? Останови их! Прикажи им!

— Я не могу! Их разум…

Мы несёмся на волка. Волк прыгает на нас.

Рука Бориса с силой врезается мне в плечо, отталкивая в бок. Спасибо! Волк избрал меня своей мишенью, но его острая морда вспорола лишь воздух. Зверь пронёсся сквозь нашу пару, и даже увернулся от меча Бориса.

Серый лапы подбросили в воздух куски земли, переломили валяющиеся на пути ветки. Прыжок.

Падая на землю, я вижу, как волк отталкивается от земли и летит в Бориса. Рывок был настолько неожиданным, что Борис допускает ошибку. Мужчина замахивается. Но поздно. Лезвие только-только поплыло по воздуху к шкуре, мясу и костям, когда волчья морда уже вонзается Борису в плечо. Седовласые кудри дрогнули. Дрогнул мужчина. И сразу же полетел на землю, схватив свободной рукой зверя за холку. Взял как ссаного котёнка! Старый мужик, а вон что вытворяет!

Я вспомнил о втором волке. Обернулся. Он был занят танцами с тем мужиком с серьгой в ухе. Тот ловко размахивал мечом, отгоняя зверя к кустам. Отлично, тылы прикрыты.

Слышу рычание и уже знакомые крики:

— ИН… ГА…

Борис обнял волка обоими руками, прижал к себе со всей силой. Даже ногами обнял, лишь бы не выпускать из смертельной хватки. Они завалились на бок. Волк кусал воздух, пытаясь откусить Борису ухо. Еще пару таких попыток — и мужчину будет не узнать.

— Держи его, — кричу я, — крепче!

— ИН… ГА…

— Да выпусти ты уже меч!

Меч упал рядом с телом волка.

Я кричу:

— Держи его голову!

Борис послушался. Ладонь, облачённая в кожу, выпускает холку. Хватает волка за ухо, но соскальзывает. Борис мощно бьёт зверя по морде. Кричит на него. И снова бьёт.

— Челюсть! — кричу я. — Зажми ему челюсти!

После очередного удара по голове, Борис хватает волка за верхнюю челюсть. Зубы сжимают пальцы, трещит кожа перчаток. Волк почувствовал слабину, попытался вырваться из смертельных объятий. Рычит, подбирает лапы под себя. Практически отрывается от земли, но тут вторая рука Бориса ловит его за нижнюю челюсть. Волк больше не рычит. Мычит, как мычит Борис от боли, когда его пальцы сдавливают зубы с силой тисков. Да, ему больно, он держит голову зверя. Держит для меня, а не ради своего лица!

— ИН… ГА…

Уже бегу!

Подбегаю. Запрыгиваю верхом на зверя. Крепко хватаюсь за густую шерсть на шее и бью своим лбом зверя в макушку.

Тьма.

Тишина.

Меня выплёвывает из холодной бесконечности на уже знакомое полупрозрачное блюдце. Вокруг только звёзды. И тишина. На противоположной стороне блюдца гордо восседает волк. Но не тот, с кем сейчас Борис борется. Нет. Этот зверь совсем другой. Гораздо крупнее. Он спокойно сидит, внимательно наблюдая за мной. Изучает. Голубые глаза не упускают из виду ни единого моего движения.

Как то всё это странно. Я в разуме животного, но за его сознание отвечает совсем другой зверь. Там, на другом конце блюдца сидит белый волк.

Белый волк — альфа.

Мы не видим друг друга в живую, но за то имеем возможность встретиться в чужом теле. Волк поднимает морду. Его пасть закрыта, но я отчётливо слышу:

— Ты другой…

Что? Что он имеет ввиду? Отталкиваюсь от блюдца, чтобы встать и замечаю свои руки. Свои мужские руки. Мои мужские ноги. Моё мужское достоинство!

Здесь, в этом измерении я являлся олицетворением самого себя. Наконец-то я могу вновь увидеть себя. Пощупать. И пока я на ощупь вспоминаю размеры своего дрына, проёбываю самое интересное.

Когда я приподнимаю глаза на глухой стук, волк уже на середине. Огромна голова с белой, лоснящейся шерстью врезается мне в живот с силой локомотива.

Секунда — и я уже лечу в пустоту. Ударяюсь о кольцо, что вращается вокруг блюдца, и падаю на середину блюдца. Та крохотная фраза, произнесённая ранее зверем, спасает меня, создав вокруг блюдца постоянно вращающееся кольцо из слов.

Боли нет.

Нет страданий.

Лёгкое головокружение — всё, что меня сейчас беспокоит. Поднимаю голову. Ловлю взглядом зверя. Он на полном расслабоне, сидит на жопе, внимательно поглядывая на меня. Вставая на ноги, я слышу:

— Кто ты?

Подобно кольцу Юпитера, новые слова окружили блюдце и принялись медленно кружить.

— Я — это я, — сказал я.

— Нет, ты другой. Я не видел тебя в бою.

— Я тебя тоже не видел.

— Может, нас и не было на поле боя?

— Я был!

Волк резко отрывает жопу от блюдца. Отталкивается и бежит на меня. Приготовившись к столкновению, я пригибаюсь. Вскидываю перед собой руки. И резко отскакиваю в сторону, увернувшись от удара. Красиво вышло, прям как тореадор от быка. Жаль, нет красной тряпки!

Волк пробежал еще пару метров. И замер. Морда развернулась в мою сторону. Он не собирался больше нападать. Мы посмотрели друг на друга, после чего волк снова уселся. Челюсти его не размыкаются, но я слышу:

— Уходи.

— Может, это тебе надой уйти⁈ Не хорошо, что мы с тобой сидим в чужой голове.

— Этот зверь принадлежит мне! Не тебе! Это моя стая!

Волк снова срывается с места. Мчится прямиком на меня. Вот я тормоз, опять ничего не успеваю предпринять. Новый удар в разы мощнее! Меня как пушинку отрывает от поверхности блюдца, подкидывает в воздух и несёт в кромешную тьму.

Если бы не наша пустая болтовня, нарожавшая еще десяток колец вокруг блюдца, улетел бы к ебеням. Ударившись спиной о преграду, лечу обратно, прямиком на блюдце. Эти бессмысленные полёты уже начинают мне надоедать. А что если это продлится до бесконечности? Что если я тут застряну, превратившись в ручной мячик для игр этой белой собачонки! Кто ж знал, что залезая в чужой разум, можно повстречать совсем не того, кого рассчитываешь увидеть! Зараза, даже пушистой лапы не подал. Сразу вмазал! Но ничего! Хочешь поплясать — попляшем!

Приземляюсь на блюдце. Перекатываюсь. Нет ощущения боли или дискомфортна, лишь сознание потряхивает как при езде на велосипеде по убитой деревенской дороге. Нащупываю точку опоры. Встаю на четвереньки и быстро кручу головой. Ну, где же ты? Волка не видно…

Шум слева.

Я прям как домашний кошак, отталкиваюсь задними ногами и прыгаю вперёд. Такого я не ожидал. Всего одни прыжок — и я умудрился пролететь пару метров. И как домашний кошак, прыгающий с высокого шкафа на пол, мягко приземлюсь на четыре конечности.

Волк пронёсся мимо. Промазал! Даже хвостом не задел.

Зверюга снова плюхается на попу.

Снова смотрит на меня. И говорит:

— Чужак, зачем ты пришёл?

— Мы пришли забрать своё.

— Вашего здесь нет ничего, — морда волка так странно дёргается, вроде смеётся, а вроде и нет. — Вы не имеете права владеть живыми существами. Мы свободны! Все свободны!

— Ну как сам видишь, мы владеем!

— А мы им даруем свободу.

— Вы их убиваете! — говорю я.

— А вы?

Собеседник попался умный. Но не совсем понимающий устройства людского миро-порядка. Придётся всё объяснить на пальцах.

— Мы разводим животных для закрытия своих потребностей, но мы и дарим им защиту от дикого мира. От таких как вы.

— Звери не нуждаются в защите. Природа справится и без вас.

— Действительно? Твоя природа много дала вам скота после зимы?

Ага, задел за живое. Волк зарычал. Чувствую обиду, злость. Какое предсказуемое животное. Ничего нового. Опять вскочил. Опять побежал на меня.

3

2

1

Я уже никуда не отпрыгиваю. Траектория мне видно, атака банальна до ужаса. Всё, что мне надо, — развернуть торс. Вовремя. И это время настало.

Волк пролетает мимо моего пупка. Шерсть касается моего живота, и в эту же секунду я хватаюсь обеими руками за холку белого зверя.

Попался, красавчик. Ну, теперь прокатимся!

И вот я уже приготовился оседлать своего дикого скакуна, как он вдруг решил порушить к чёрту мои планы. Волк прыгает вперёд. Шкуру тяну на себя, должен же удержать, пальцы держат крепко, но хрен там. Прогадал я. Волк срывает меня с места и тащит за собой.

Падаю. Бьюсь ногами об блюдце. Если бы тут был уложен асфальт — ниже паха содрал бы всё в мясо! Рывок. Меня подбрасывает, переворачивает на спину. Была бы щебёнка — всю жопу бы стесало! Усталости в руках не ощущается, боли тоже нет. Держись и держись! Но это тупо. Надо действовать! Нужно подтянуться, запрыгнуть на зверя.

Волк замотал головой. Ускорился. Почувствовал, что я пытаюсь его оседлать.

Мы сделали круг. Затем пошли на второй. Не знаю, сколько еще могло так продолжаться и чем закончиться этот цирк, но я принимаю решение рискнуть. Живём один раз, надо всё попробовать!

Подтягиваю ноги к животу. Бьюсь о блюдце. Кручусь, но всё-таки сворачиваюсь креветкой и после очередного отскока моей задницы от блюдца, я выкидываю ноги в передние лапы волка. Как палка в переднее колесо велосипедиста, мчащегося по автостраде.

Словно подножка, противная такая, в самый неподходящий момент. Подлая и дерзкая.

Словно натянутый через дорогу трос перед ногами несущейся кобылы.

И главное — результат! Всё прошло как я и планировав. Мои ноги — лучшие тормозные колодки. Волк не просто оступился. Он со всей силой уебался мордой о блюдце. После удара меня откатило в сторону, катило как мячик до самого края блюдца. Какие-то жалкие сантиметры спасли меня от свободного падения в бездну. Я открыл глаза. Огляделся. Снова лохматого не видать! Чудо? Не-а, хер там! Сразу и не заметил, но когда снова повёл головой, всё увидел. Он там, недалеко. Только и выглядывает растерянная морда с края блюдца. Могучее тело зависло над пропастью, готовое в любой момент сорваться в пустоту. Ну уж нет, так просто этот вечере мы не закончим. Слишком легко!

Бегу к зверю. Из последних сил он держится передними лапами. Когти глубоко впились в блюдце, но медленно скользили, не оставляя следов. Голова постепенно скрывалась за горизонтом блюдца. Упав на колени рядом с волком, хватаю его за шкирку. Чуть привстаю и тяну на себя. Получается! Да-да, получается! Волк чуть приподнимается, морда целиком плюхается на блюдце. Бедняга вырывается из объятий бездны. Нужно лишь чутка напрячься! Ну же!

— Может, поможешь мне? — кричу сквозь стиснутые зубы.

Длинные когти, что держались за блюдце, вдруг пропали. Мои руки и тело резко потянуло вниз. Тяжесть разлилась по всему телу. Боли не было. Волка можно было сравнить с мыслью, которая постоянно ускользает. Вроде помнишь, но не помнишь. Вот-вот сейчас вспомню, а хуй там. Я не помню!

Не помню!

Говорю волку:

— Мы пришли с миром.

— Не смеши меня, человек. Вы — убийцы!

— Мы защищаемся…

— Убивая всё живое в лесу? Превращая всё живое в монстров?

— Мы… — мои руки сейчас лопнут. — Мы никого не превращаем…

— Я видел твоего ручного зверька.

— Тогда ты должен знать, что это вы его покалечили, — а мы вылечили!

— Вы истребили почти всё живое в лесу, вынуждая нас искать пропитание. Вы заставили нас калечить и убивать! Это вы…

— Мы никого не истребляем в лесу. У нас есть фермы!

В момент возникшей тишины, я заглядываю зверю в голубые глаза. Там что-то поменялось. Изменилась его морда. Гнев ушёл, сменившись сомнением. Лапы принялись скрести блюдце. Тело всё задёргалось. Голова закружилась, как будто волка начали поджаривать. Я не смогу удержать! Он мне не помогает, наоборот! После пары сильных ударов мордой мне по рукам, я выпустил его холку. Не удержал. Животное сорвалось и полетело в кромешную тьму, туда, под самое блюдце, и никакие кольца его не остановили. Как капля из крана, вытекла и улетела в слив, растворившись с вечностью.

«Вы истребляете всё живое в лесу». Фраза еще долго звучала у меня в голове, проигрываясь по кругу как пластинка. И крутилась бы дальше, если бы не трусливое рычание, раздавшееся за моей спиной. Что еще за новая напасть? Кто там?

Встав на ноги, резко оборачиваюсь. И вскидываю руки: ну, мало ли что. Там, на центре полупрозрачного блюдца сидит волк. Серый, и не такой большой как белый. Раза в два меньше. Очень похож на того, чью спину я и оседлал. Ага, теперь всё понятно. Вот как получается. Белый волк — паразит, подчинивший себе сознание этого зверя. Ну, теперь некому властвовать в этой голове… кроме… меня? Как же мне это нравиться!

Подхожу к волку. Протягиваю руку и хватаю зверя за морду. Сжимаю пасть. Затыкаю его, не давая больше скулить как дворовая сучка! Заткнись!

Как всё легко.

Как тут всё просто.

Мои пальцы крепко держат тёплую шерсть, но я их разжимаю. Открываю глаза. Валяясь на боку, среди поломанных веток и кучи листвы, вижу на своих ногах лежащего волка. Мы как будто весело скакали по лесу, но наткнулись на камень и хорошенько наебнулись. Волк не двигался. Зато за ним что-то зашевелилось. Облокотившись рукой о землю, я приподнялся, опёрся о локоть. Там, за волком валялся Борис. Громко выдохнув, он начал вставать. Но замешкался. Его рука по-прежнему была зажата в пасти, и так просто он не мог её вынуть.

— Инга, — закряхтел Борис, вставая на колени. — Что случилось?

Он снова кряхтит, дёргает рукой. Голова волка приподнимается, собирая с земли листву.

— Да отпусти же ты, зверюга! Не хочешь по-хорошему! Будет по…

— НЕТ! — заорал я, увидев, как Борис начал заносить меч над головой зверя. — Стой!

— Если он не выпустит мою руку, я отрублю ему башку!

— Не смей! Погоди, не торопись.

Я вылез из-под волка. Обошёл зверя и уселся на землю рядом с Борисом. Недовольная рожа не спускала с меня глаз ни на секунду. Кладу руку на голову волка. Пальцы скользят по жирноватой, но очень мягкой шерсти.

— Что ты делаешь?

— Не видишь? Глажу.

Морда волка задёргалась, как у щенка во время сна. Передние лапы поджались к груди. Он так мило выглядит, что даже Борис уступил, опустил меч.

— Просыпайся, — говорю я, обращаясь к зверю.

Распахнулось серое веко, обнажился чёрный глаз. Там, на блестящей сетчатке волчьего глаза можно было разглядеть наши с Борисом лица, настороженные, но лишённые испуга. Мы были готовы. Всё под контролем. Волк быстро приходил в сознание. Заскулил. Я продолжил его гладить. Борис высвободил руку. Вся в слюнях и в отметинах от зубов, но цела. Он сжал и разжал кулак. Меня распирало чувство гордости от проделанной работы. Я был молодец! Лучший, среди худших! У меня получилось кого-то спасти от смерти, и при любой возможности я сделаю это снова.

Но у реальности были свои планы.

За спиной заскулили. И протяжно завыли. Вой сошёл на нет, а я почувствовал ментальную боль ураганной силы. Я тут же обернулся. Пиздец! БЛЯДЬ!

Один из мужиков проткнул мечом грудь волку, попавшего в сети.

— Нет! — кричу я. — Не смейте!

Рудх смотрит на меня. Расплылся в довольной улыбке. Его можно понять, рядом лежал его друг с разорванным горлом. Но зачем? Зверь уже не представлял опасности! Он пытался оправдать свой поступок. Он говорит:

— Этот волк получил… — он не успел договорить.

Борис подлетает к нему, с силой толкает в грудь.

— Не смей! — кричит Борис.

Мужчина пятиться назад. Спотыкается о тело очередного зверя, пойманного в сети. И падает. Валиться на землю и зло огрызается:

— Борис, что с тобой⁈ Эти твари убили… — он опять не договорил.

Борис перешагнул через волка, пытающегося из последних сил вырваться из сети. Хватает мужчину за грудки и в ту же секунду поднимает его в воздух. Ставит на ноги. И начинает трясти.

— Я же вам всем объяснял! Зверьё, пойманное в сети ни в коем случае нельзя убивать!

— Но он почти вырва…

Борис просто в бешенстве. Рвёт и мечет, не давая и слова сказать.

— План! Ты должен придерживаться плана! Ты помнишь про план?

— Помню…

— Зачем нам сети?

— Борис…

— ЧТОБЫ ВЫ УБИВАЛИ ЗВЕРЬЁ, КОТОРОЕ НАМ НЕ УГРОЖАЕТ?

Он орёт на весь лес!

— Борис… — мямлит Рудх.

— Я Ингу зачем взял с нами в поход? А?

— Борис…

Борис тряс мужика от души. Серебряное кольцо болталось в ухе как хула-хуп на дистрофичке. Тряхни он сильнее — и шея хрустнет. Обидно вот так нелепо покинуть этот мир, когда заварушка подошла к концу.

А заварушка и в прям подошла к концу. Так спокойно. Кусты успокоились. Вдалеке раздалось пение птиц. Страшные звери, что громко скулили, валялись у наших ног. Сети сковывали не только их физически, но и морально. Их кинули. Оставили на произвол судьбы, покинув их сознания. Мы были в безопасности… Постойте!

— Пич! — кричу я. Свистнул. — ПИЧ! КО МНЕ!

Никто не прибежал. Никто даже не шевельнул кусты. Я напряг мозги, вся надежда только на ментальный уровень. Но и на этом уровне от Пича не было ответа. Вот так и теряем наших меньших друзей — вышел пивка хлебнуть, закусился языками с мужиками, помахался от души, уснул на лавке, а утром — хуй. Ни бобика, ни денег. Ладно, если убежал. Жалко будет, если сожрали волки, он так этого боялся. Совесть моя больше никогда не будет чиста.

— Инга! — кричит Борис. — Ты успокоишь зверей? Или сейчас мы сами установим здесь тишину.

И действительно, два волка, пойманные в сети скулили от души. Пытались освободиться, крутясь на земле, пробовали перегрызть толстые сети: без толку. Делали только хуже себе. Просунутые челюсти в узкие дырки сетей застревали.

Волк, что валялся между моих ног, мирно спал. Его грудь ровно вздымалась и так же ровно опускалась, играя густой шерстью на солнце. Он спокоен. Одеяло безопасности надёжно его накрывает, даря безмятежный сон. Безопасность. Он чувствует её через меня. А я теперь могу почувствовать ту невидимую нить, что соединила наши разумы, прям как поводок, держащий непослушную псину на привязи. Даже если он сейчас очнётся — никуда не денется. Даже не дёрнется. Всё как с Пичем. Теперь я его Альфа. Я пока не буду тревожить твой сон, есть и другие дела. Что-то твои дружки совсем разошлись.

Подхожу к первому волку. Завидев меня, зверь заколотился еще сильнее. Попробовал вскочить на все четыре лапы, но сеть с силой вгрызлась в шерсть и, судя по громкому скулежу, причиняла боль коже. Протягиваю руку к голове. Бляха! Сука! Чуть пальцы не откусил! Не, так не пойдёт. Мне нужна его голова, но только неподвижная.

— Придержите его, — прошу Бориса.

Без лишних слов Борис рухнул на волка, придавив его к земле. Мужчина с серьгой в ухе упал на колени рядом с головой волка, достал меч. Я только подумал, что сейчас опять начнётся незаконное умерщвление бедных животных, но ошибся. Плоской стороной меча мужчина прижимает голову волка к земле. Двое здоровых мужиков оседлали беспомощное животное, но зверь на то и зверь, что любит свободу. Волк выгибает спину — сил хватает приподнять Бориса! — и резко дергает головой. Меч оказался очень плохим фиксатором. Отскочил к херам, а сам мужчина с серьгой в ухе откатился назад.

Опасный момент!

Ситуация почти вышла из-под контроля. Могут пострадать все. Нехуй смотреть, надо делать!

Падаю на колени возле шеи зверя. Он рычит. Ворочает мордой. Если бы не сети — руку тяпнул бы до костей. Борис переваливается вперёд, прижимая зверя грудью к земле. Хватаюсь за шкирку, крепко. Тот скулит. Под густой шерстью чувствуется игра мышц — вот это мощь, вот это сила! И сейчас ты станешь моей! Когда морда волка на мгновение отворачивается от меня, подставляя затылок, мой лобешник уже летит к долгожданной цели.

Тут, в сознании этого огромного волка не было ничего страшного. И не было ничего сложного.

Всё просто. Всё как всегда.

Голодные волки были уже на пределе своего эмоционального выгорания. Стая долгое время скиталась по лесам в поисках хоть какой-то пищи. От безысходности они нападают на ферму. Ферма — последнее место, куда они готовы идти с боем ради продолжения рода. Ферма стала спасением для стаи, но не для всех волков.

В закромах этого разума я отыскал еще интересный нюанс. И хорошо, что детство я провёл за просмотром великолепной передачи с несменным ведущим — Дроздовым. В мире животных — кайф. Я так и помню, как его суховатые губы нежно произносили: когда стая выходит на охоту, во главе всегда идут самые слабые и больные особи. Расходный материал. Дедуля не обманул. Сейчас, у моих ног, под моим управлением валялся самый слабый и голодный волк.

Ну, такая себе армия.

Худшие из худших.

Их даже не пожалеют. Их быстро забудут и никто никогда и не вспомнит.

— Можете снимать сеть, — говорю я.

Борис хмурит лоб, задёргивает бровку. Мужики слезают с волка, который просто лежит на земле. Спокойно, не дёргаясь.

— Сама снимай, — говорит тот, что с серьгой в ухе.

Вот сыкун! Только и может, что беззащитных убивать.

— Если бы не твоя трусливая задница, — говорю ему, — у нас было бы на одного волка больше!

Сразу же последовала реакция. Он так сжал кулаки, что побелели костяшки, глаза вспыхнули.

Попер…

Бля, попер на меня!

Но успел сделать лишь пару шагов.

Борис хватает его за плечо, дёргает на себя. Осаживает. Кожаный доспех хрустит как выпрямляющийся целлофан.

— Инга тебе что сказала? — говорит Борис в то ухо, на котором висит кольцо.

— Но Борис… — он смотрит на лежащее на земле животное, — … вдруг он прыгнет на меня? Я не доверяю девчо…

— А ты будь аккуратнее! Я же доверяю Инге, и, как видишь, — со мной всё в порядке.

Борис прижал ладонь к своим рёбрам, в то место, куда совсем недавно врезался огромный клык кабана. Мужчина с кольцом в ухе скривился, но спорить не стал. Зато одарил меня таким гневным взглядом, что я даже улыбнулся. Всё это представление меня безумно веселило. Авторитет есть авторитет, и спорить тут нехуй. Сказали — делай, бля!

Приблизившись к волку, мужчина первым делом нагнулся за мечом. Вложил свою ладонь в сухую ладонь меча. Занёс лезвие над головой зверя, но Борис тут же его осадил, сказав, чтобы он убрал меч в ножны. Чуть поспорив, он сдался. Убрал меч. Вид у него был жалким, лицо пыхало чувством несправедливости и обиды. Жалкое зрелище, словно передо мной ребёнок, которого наказали за провинность. Но что тут спорить. Всё так и было!

Сжав губы, мужчина присаживается на колено. Дрожащими руками берётся за сети. Волк лежит смирно. Ровно дышит. Сеть медленно сползает с шерсти: освободились задние лапы, свободно тело, передние лапы. Но на голове всё остановилось. Пасть держала кусок сетки.

Мужчина растерянно смотрит на Бориса. Смотрит на меня. А мы тем временем стоим, руки в карманы, ряхи загорают на солнце. Я даже и не думал шевелиться, но Борис словно поймал волну азарта. Фыркнув, он пошёл ко второму волку. Подошёл и принялся стаскивать сеть. Вот он, настоящий пример!

Стаскивая сеть, Борис не испугался; своими собственными руками вынуть лапы из дыр, освободил голову. Не побоялся разжать челюсти и вынуть сеть из пасти.

Настоящий пример!

Я подошёл к мужчине с серьгой в ухе. Присел рядом с волком. Я не совсем понимал, чего тут можно испугаться. Да, волк может учуять чужой запах и дёрнуться. Может начать хватать пастью воздух. Может отгрызть лицо, если увидит тебя первым сразу же после пробуждения. Но тут всё ровно. Я берусь руками за челюсти, разжимаю их. Ого! Это и не так просто сделать! Всё, что я смог — маленькая щёлка между зубами, но её хватило, чтобы вытащить сеть. Миссия выполнена!

Всем своим нутром я ощущаю спокойствие.

Ни какого страха. Ни какого стресса.

Животными больше не управляла самоубийственная миссия, целью которой являлось самопожертвование ради стаи. Инстинкт самосохранения больше не вступал в неравную схватку с инстинктом выживания.

Когда сети были сняты, волки продолжали лежать на земле. Три волка — наша добыча. Наши трофеи. У нас один погибший. Печально, но такова цена.

Борис дёргает волка за ухо. Гладит по голове. Кожаная перчатка грубо скользит по серой шерсти, слипшейся от грязи и людской крови. Ноль реакции. Борису это не понравилось. Он встаёт и бьёт ботинком волка по спине. Хороший такой пинок получился. Двинь так человека — всё дерьмо вылетит наружу. Я бы так же как этот волк, подлетел бы в воздух и принялся скулить. Это точно!

При виде очнувшегося зверя, закружившегося вокруг себя как юла, мужики потянулись за мечами. Да что ты будешь делать! Тупые бараны! Если бы он хотел напасть — сделал бы это давным-давно!

— Успокойтесь! — пытаюсь успокоить перевозбуждённую толпу мужиков. — Он никого не тронет! Он сейчас успокоиться…

Ебать я ошибся! Это же, бля, не собака!

Никогда не расслабляйся.

Опасность никогда не минует тебя, если уже зацепилась за твой наивный характер.

Когда наша команда рухнула в омут усталости, когда все затараторили об успешной битве, когда все восхваляли друг друга, хлопали по спинам и готовы были целоваться в дёсны, волк кинулся на Бориса. Никто не ожидал. Я уж тем более. Лежал спокойно на земли и вот на тебе. Грязная дворняга!

Рычание. Рывок. Прыжок.

Что скажут соседи?

— Стой! — кричу я.

Надо отдать должное седовласому. Я не услышал браной ругани, истерического крика в мою сторону. Он даже не потянулся за мечом.

Он рухнул на землю. Борис успел схватить пасть волка. Прямо у самого лица, как Геркулес схватил льва. Все вокруг замерли. Воцарилась полная тишина. Животное, устремившее свой холодный взгляд в лицо Борису, молчало.

Ни рычало.

Ни дёргало головой.

Волк стоял над человеком, ожидая команды. Борис нервно дёрнул головой, взглядом выцепил меня из оцепеневшей толпы.

— Инга… — шипит он.

— Всё хорошо.

Один раз я уже ошибся, но сейчас точно всё хорошо. Когда тебе доверяют — это много стоит. Это приятно. Борис мне верил.

Напряжение в мужских руках медленно испарилось. Борис ослабил хватку. Медленно. Кожаные перчатки хрустнули, высвободив волчью пасть. Все смотрели на происходящее с недоверием. Прям цирк какой-то. Никто не дёргался, не тянулся за мечом. У нас места в первом ряду. Где-то внутри меня, в самой глубине кишок, сквозь моё скользкое тело проскакивала крохотная мысль сомнений, как бы всё это шоу не закончилось плачевно.

Борис опустил руки на землю. Ну, вот и всё, если сейчас волк сорвётся — глотка Бориса лопнет как надувной шарик, залив всех нас горячей кровью.

Волк раздувал ноздри, втягивая человеческий запах пота. Чувствовал он там страх? Нет! Он и не искал там ничего. Мои переживания ушли прочь. Я больше не боялся. Теперь я всё контролирую. Волк ощущает моё спокойствие. Ощущает спокойствие Бориса. Животному ничто не угрожает. Разум больше не разрывался перед чужим выбором, диктуемым извне. Наша связь равнозначна. Я не требую от животного суицидального героизма. Лишь спокойствие.

Волк опускает морду. Почти касается кончиком носа потного мужского лба. Нюхает. И лижет, проводя шершавым языком по щетинистым щекам Бориса, по его подбородку, по его лбу.

— Не-е-е-е-е-е-т! — завопил Борис, уводя морду волка в сторону. — Фу!

Вокруг меня все громко засмеялись. Я растянулся в улыбке. Успокоился. И тоже засмеялся.

Со всеми этими щенячьими нежностями, я совсем забыл про Пича. Пёсик убежал? Или мертв? Связи никакой. Да и почувствовать её как раньше теперь не представлялась возможность. Теперь мой разум занят тремя созданиями. Тремя огромными волками, забирающих всю мою концентрацию.

Как же сложно сосредоточиться. Я как второклассник на уроке русского. Там Илюха зовёт, там Димка что-то мне показывает, а Вован сидит рисует, да так красиво, хоть выставляй на всеобщее обозрение! Волки ведут себя послушно, но для полного контроля не хватает третьей руки с поводком.

А если их станет больше? Если придётся под контроль брать целую стаю? А если альфу? Выдержу я? Не разлетится мой разум на лоскуты?

А если…

А если…

А если…

Все эти выматывающие вопросы можно смело задвинуть в тёмный ящик, но один вопрос там не поместиться. Вопрос острый, обжигающий! Обжигает меня, каждый раз, когда он собирается в слова из кусочков мыслей, словно слова из макаронин в виде букв в горячем супе. Утрачу связь — и всё? Волки кинутся на нас? Убьют? Или убегут прочь, почувствовав свободный ветер в своих головах? Новый факт о волках — их сущность в разы агрессивнее собачей. Я уверен, что разорви я связь с Пичем, и он даже не рыкнет в нашу сторону. А вот волки — это другое.

Мою спину пилили мужские взгляды, но самого главного они не видели. Они не видели моего взгляда. Растерянного, пребывающего в глубоких раздумьях. Их видел только Борис. Он смотрел на меня и всё понимал. Ничего от него не утаить. Он не стал мучать меня расспросами, не стал докапываться до истины, ему хватало того, что я мог управиться с Пичем.

— Идём дальше, — командует он, громко, чтобы услышали все.

Новость так себе.

Зачем? Я так и спрашиваю у него:

— Зачем? Ты получил трёх волков, тебе мало?

Борис кидает резкий взгляд на сидящих возле меня трёх волков. Они успели подойти ко мне, усесться. Они ждали дальнейшей команды.

— Эти ручные щенки нам погоды не сделают, — говорит Борис. — Инга, ты не понимаешь?

— Я всё понимаю, но я боюсь, что взять под контроль еще больше у меня не получится…

— Нет! — он подходит ко мне. — Ты не понимаешь!

Борис встаёт возле меня. Вглядывается в мои глаза и как-то по-отцовски кладёт руку мне на плечо. Он спокоен. Полон решимости. Изломанное временем и боями лицо излучает уверенность, а глаза — извращённую заботу. Возьмись он кормить меня — не остановиться, пока я не лопну. Будет поить водой, пока я не захлебнусь. Он смотрит мне в глаза и говорит:

— Если мы сейчас развернёмся и уйдём домой — ничего не поменяется. Ферму продолжат атаковать. Да и над «Труперсами» эти три серых волчка нам не дадут никакого преимущества.

— Борис, ты не понимаешь… Моё сознание разорвётся, если я попробую сдержать больше животных!

— Сможешь!

— Я даже не знаю, смогу ли я подчинить себе Пича, если мы найдём его живым.

— Инга, ты всё сможешь!

— Борис, я же говорю тебе, я с этими с трудом справляюсь…

— Тебе не нужно всех держать под контролем.

Здорово! И чего я парюсь, сейчас возьму и освобожу всех, распущу нашу банду и пойдём лесом гулять. Я уже хотел вразумить Бориса, но увидев мои ошалевшие глаза, он меня опередил.

— Тебе нужно овладеть только одним. Понимаешь меня?

Я ничего не понимаю.

Борис говорит:

— Ты должна овладеть вожаком. И вот когда ты это сделаешь — вся стая, все волки станут нашими. Он — вожак, альфа, главный волк — он будет ими управлять.

Безумие!

— Мы идём дальше, — говорит Борис, продолжая крепко сжимать мои плечи. — Наша цель — вожак. Пойми…

Он принялся трясти меня, заглядывать в глаза. Но там — пусто. Различные мысли, множество сценариев, от хороших до плохих хлынули бурным потоком в мой мозг. Словно ледяной водопад со всей силой ударил по спине, усадив тело на колени. Нужно выбраться… выползти, перекатится.

— Инга! — тряска меня отрезвила. — Да пойми же ты! Мы не справимся с «Труперсами»! Еще пару набегов — и мы падём! Нам нужен один точный удар. Одна хорошая попытка! Но подходящего оружия у нас нет. Мы только и можем, что обороняться. Каждый раз тратить человеческий ресурс, который очень сложно восполнить.

Один удар.

Мы идём ва-банк.

Всё или ничего.

Вы когда-нибудь чувствовали себя козырем, который обязан решить исход партии? Ага, вот и я никогда. Но всё бывает в первый раз. Живём один раз, надо всё попробовать! В путь.

Волки отличались от крыс. Сильно. И я не про размеры. Первое, что сразу получилось осознать — у волков напрочь отсутствовала воля. Очень посредственные существа. Те же крысы при должном руководстве могли возводить целые города! А волки… Лишь нести жалкое существование. Мне смешно! Я не могу поверить в это! Я смотрю на их спины, на их лоснящуюся в лучах солнца шерсть и понимаю, что эти создания только и могу, что жрать, срать и спать. Ну и ебаться, и то, когда разрешают.

Уходя в лес всё глубже и глубже, кусты редели на глазах. Работать газонокосилками больше не было необходимости. Мы экономили силы. Новая атака уже не будет столь неожиданной. Воодушевившись первыми успехами нашей компании, Борис раскомандовался не на шутку.

Он управлял парадом! Сидел в главном лимузине, медленно прокладывающему нам дорогу к успеху. Азарт охватил его разум. Было приятно за ним наблюдать. Приятно видеть, как его уверенная походка, быстрые команды воодушевляли воинов, идущих не пойми на что. Особенно после того, как мы уже потеряли одно человека. Пусть делает что хочет, ведёт нас куда ему вздумается. Главное — не во вред нам. Но я-то всё вижу. Вижу, что наши жизни для него всего лишь разменная монета для достижения своих целей. Но и с этими монетами он так просто не расстанется.

Впереди, подобно волчьей стае шли слабые воины. За ними волки, а уже за волками — мы. Все были возмущены таким раскладом. Но Бориса слушали. И верили. И спорили, бля. Спор достиг своего апогея, когда под ногами захлюпала кровь. Свежая, густая и вязкая. Здесь пахло смертью. Такой же свежей как и кровь. Огромные мухи особо не церемонились: садились на лицо, ползали по губам, настырно лезли в глаза. Африканские дети с удовольствием послушали бы нытьё здоровых мужиков по поводу надоедливых насекомых, но у деток есть дела и куда важнее.

Я ощутил тревогу. Клокочущие волны замешательства исходили от моих ручных волков, учуявших свою родню. Они не понимали, как им поступать. Как им действовать. Меня бесило, что они со мной не общаются. Дикий зверь всегда останется диким зверем.

— Мы приближаемся, — говорю Борису. Спокойно и уверенно. Но сам зыркаю по сторонам, сыкатно, что тут таить.

Ранее взятый бодрый темп отряда замедлился. Борис поднимает левую руку. Ладонь, облачённую в кожаную перчатку, вскидывает возле лица. Меч на уровне головы. У всех воинов меч на уровне головы. Борис крутит головой, смотрит на меня, на волков. Его глаза бешено прыгают по деревьям, словно голодные белки. Он заглядывает за каждый куст, за каждый камень, за каждое заваленное дерево на бок.

— Как далеко? — спрашивает он.

— Не могу сказать, у меня нет дальномера. Но мы на верном пути.

Кто-то из вояк не выдержал. Нервишки у всех шалят сейчас.

— Тут и слепая бабка дорогу найдёт, — слышу я из-за спины. Я обернулся. Обернулись все.

Вояка кивал головой, указывая на залитый кровью ствол дерева, у самого корня. Рядом — пара костей с копытами, обглоданных так, что и мухам нечем поживиться.

Волки резко берут вправо. Ускоряются, переходят на бег.

— Останови их! — кричит Борис.

Я закрываю глаза и мысленно ору:

— Стоять!

Троица серых волков почти скрылась из виду, затесавшись среди деревьев, но подчинилась. Волки замерли, приняв боевую стойку. Ноги растопырили, головы опустили. Зарычали.

— Быстро, к ним, — махнув мечом в сторону волков, говорит Борис.

Никто не стал спорить. Все ринулись вперёд. И когда мы поравнялись с волками, сразу стало ясно, куда ведёт нас эта скользкая от крови дорожка.

Там, впереди, пробежавшись глазами сквозь не одну сотню толстых сосновых стволов, мы увидели скалистые горы, напоминающие своим видом груду ржавых трамваем, сваленных в огромную кучу. Верхушки гор прятались за густыми кронами деревьев, но даже отсюда можно было ощутить всю мощь земли, построившую непреодолимый забор из камня. Мы были грязными блохами, затерявшимися в густой шерсти. Мы были ничтожеством в этом лесу. Опасность поджидает под каждым кустом, под каждой валяющейся на земле веткой. Нутро всё чувствует, но глаза видеть отказываются.

Я смотрел на волков. Уши торчком, хвост стрелой. Я закрываю глаза, стараюсь поймать настрой животных, прочесть их мысли. Там ничего. Там инстинкты самосохранения натянутые тугой струной. Дёрни спуск — и три стрелы умчаться вдаль, к скале. Но чтобы я не делал, как бы не напрягал сознание, никого кроме своих трёх ручных щенков я не ощущал. Даже Пича не чувствовал. Внутри своей головы я ловко жонглировал тремя сознаниями волков, но подкинь еще одно — и всё выпадет из рук на посмешище окруживших меня воинов. Но я справлюсь! Это легко. Ничего сложного. Вначале страшно, даже голова раскалывалась. Но сейчас — это всё пустяк. Всё в точности как при шизофрении. Те же мысли, те же споры. Единственное, чего нужно опасаться, — перехода в острую фазу. Вот тогда точно начнётся веселье.

Так говорила моя мать.

Так говорил мой лечащий врач, протягивая рецепт мне в руки.

— Если не будешь принимать, — сказал он, — начнётся веселуха.

Согласитесь, такие слова мы воспринимаем как вызов. Как можно лишить себя такой возможности?

Заразившись азартом Бориса, я ускорился. Мы перешли на бег. Волки подхватили мой энтузиазм и ринулись следом за нами, быстро обогнали наш отряд и устремились вперёд, в сторону гор.

Борис свистнул мне. Он ничего не сказал, лишь стрелял глазами в сторону горы. Хмурость и растерянность на его лице говорила о многом. Я присмотрелся. Ага! Всё ясно. Гора была истыкана множеством отверстий в высоту с человека. Пещеры. Множество! Их там просто дохуища!

— Вперёд!

Скомандовал Борис, так яростно и душевно, что не подчинись — и ты навсегда затмишь свою честь позором.

Мои ноги только-только начали наливаться тяжестью, я даже толком не разогрелся, как поджидающее нас веселье ринулось нам на встречу. Серое и злое. Рычащее!

Громкий рык обозначил точку отчёта. Пути назад нет. Огромные лапы вгрызались в твёрдую землю, заливая лес глухим топотом. Нам на встречу неслась пара волков. Они были чуть больше наших. Чуть увереннее. Чуть злее. Хитрые создания. Когда мы замедли шаг, сгруппировались, зверьё не стало клином врезаться в наш отряд. Волки ловко разбежались в стороны. Решили окружить?

Двое моих волков резко накренились, притормозили. Выбив огромные куски земли, ринулись в сторону одного чужака. А третий — кинулся ко второму.

— Стоять! — скомандовал Борис.

Приказ услышали только люди. Животные продолжили стремительное сближение, раскидывая ветки и листву.

— Они хотят нас разделить! — не унимался Борис. Но в его словах была правда.

Раздался вой. Скулёж. Схватка началась. Брат на брата. Фраза ожила на моих глазах. И тут же волны боли хлынули в мой разум. Волны страха пробежались по моему телу. Бой был неравным.

— Борис! — приходится кричать громче обычного, перекрикивая волчий скулёж, словно дворняги не поделили кусок мяса возле помойки. — Если мы не вмешаемся — останемся без волков!

— Плевать!

Борис сомневался. Разделять отряд он не хотел. Решение он принял, но сомневался. Его глаза мучительно метались по мужским лицам, ища в них поддержку. Но это не подходящий момент. Дядя, всё зависит от тебя! Надо принять правильное решение! И он принимает решение.

— Вперёд! К пещерам! Нам нельзя разделяться!

Блядь! Сука! Ну нельзя же так!

— Давай поможем…

— Я сказал: ВПЕРЕД!

Держась плотной кучкой, мы побежали к пещерам. Громкий скулёж заставил всех обернуться.

— Вперёд! Вперёд! — вопит Борис. — Не оглядывайтесь!

Ну вот и всё. Из моего сознания выскочил один из волков — и я очень сомневаюсь, что он просто решил убежать прочь, вырвавшись из моего контроля. Его больше нет. Сознание потухло. И чем дольше мы бежали, тем слабее я ощущал сознание двух оставшихся зверей. Жалко животинку, но таков их путь. И, к сожалению, их жертвы не сделали наш путь безопаснее.

Сбоку раздалось рычание, и в тот же миг из-за огромного валуна, поросшего мхом, вылетает еще один волк. Мужчина, что был к нему ближе всех, не успел вскинуть меч. Серый волк обрушивается точно на его плечи. Повалил на землю. Вся эта мохнатая махина разместилась на животе, словно милый щеночек запрыгнул на пузо своего хозяина. И зря хозяин решил скинуть его на пол. Будто понимая, что к чему, волк сразу же прижимает руку мужчины с мечом к земле. Когти протыкают ладонь. Лес наполняется человеческим воем, и тут же обрывается кряхтением. Мужчина бьёт кулаком левой руки зверя в лицо.

Вскинув руку, Борис тормозит наш отряд.

— Вытащите Мелича! — кричит он.

Двое мужчин кинулись к другу. Волк пытался схватить человека за шею, но Мелич успел перевернуться, подставив плечо. Зубы сжали кожаный доспех. Со стороны казалось, что всё будет хорошо, но я то знаю, что челюсти волка с лёгкость могут раздавить череп овчарки.

Мужчина так громко заорал, что даже мне стало жутко. Его затрясло от боли. Подбегающие мужчины занесли мечи. Нацелились. Ну всё, волку сейчас пиздец! Но, не тут то было! Зверьё не нападает в одиночку. Выскочивший из кустов волк попутал все карты. Один из воинов был тут же остановлен. Массивная голова волка, истерзанная множеством шрамов ударила в бедро мужчине, откинув его на землю. Волк действовал как нападающий в регби. Он не кусал, не хватал за одежду. Он тупа сбивал людей с ног, как кегли. Второй мужчина, не добежав до Мелича пары метров тоже упал. Подставил руки, перекатился. Волк пошёл на добивание. Мы побежали на помощь.

Перед нами образовалась куча-мала. Где-то сзади нас зашуршала листва. Мы с опаской смотрели на валуны, которых здесь было пару десятков. И огромных, и маленьких. И за каждым таилась опасность.

— Занять боевой строй! — кричит Борис! — Смотрим вокруг себя!

Мы помогли встать одному из мужчин, что был первым сбит с ног. Побежали на помощь второму. Тот самостоятельно сумел вырваться, откинув ногами волка. Встал. Замахнулся мечом. Но въебал в молоко. Лишь отогнал от себя зверя. И отогнал удачно. Не останавливаясь, Борис пронёсся мимо зверя, ударив того мечом со всей силой по спине. Насколько глубоко лезвие зашло в тело — я не увидел, но звук дробящихся костей был громче звука лопнувшего мяса. Мёртвый зверь отлетел в сторону, сложившись пополам.

Мелич прекратил кричать. Но ненадолго. Увидев нас, волк выпустил его переломанное плечо. Использовал валяющегося на земле мужчину как упор; уперся лапами в грудь, в пах, и с силой оттолкнулся. Мужчина снова завыл от боли.

Вокруг нас забурлили кусты. Все всё поняли. Шесть, а может семь зверей кинулись на нас. Стремительно и точно, словно целились на запах пота и крови.