Роман ХонетМесса Лядзинского

Моим был мир

Зимняя уборкамертвый есть тело, в которое богзаходит подремать. его окружаетморозная ночь декабря, одеваетпоезд, стоящий в поле, женщиныс фонариками на лбу – юркиеквадраты из латуни и стекла, трясущиеся,словно у них внутри лежат семенаили стрекозы. сквозь мракразом проявляются – молитва и вой, диаконыиз семинарии несут респиратори библию. и тарелку, и ложку,и губку. им все еще невдомек – мертвый есть тело,которое уже чисто. за богом убираетземля, ее тема

Поэтому ничегопозже пришла пора досвиданий.поезд, красные огоньки в последнем вагоне,вольфрам в отдаляющихся глазах,мешки листвы вдоль аллеи,может, фигуры из вздохов и беглых вод. может:значит, не было. не в тот разкак раз тогда начиналось время,бежавшее для всех, крометебя. и было ничто – оно было сложнее,происходя от даровитых богов, которым по плечутворить ничтожное и учитьходить, чтобы само елонавоз и банки, лежащие на разогретой соломеподворотен, метеоритные ливниночного видения, в ту пору, в лёте пойманныхпсов – то, что мы освоили,что нам казалось

Лилиякуда-то делись мужчины из арок,со стройплощадок, блеск рукив ночном автобусе, тянущиечемоданы на колесиках гости.колкий ветер. туннелем под серыми блокамивновь влачится обвитая цепью голова,в ней пепел, муар. жили во времена,созданные ни для чего – роились над намиангары пустоты. а любовьс лилией параолимпиады в тылу,любовь и ее зверье, бешено и покорно – не существовали,так что лишь немногие видели их,прочих нечем утешить

Ковыженщина, когда с ней прощаешься,и смерть, когда тебя принимает,говорят одно и то же – тебе поранад погруженным в тишину городоми всеми детьми в этом городе, ночью становящимисястремниной лиц и голосов, только закованных в хрусталь, ледс утоптанного снега вдруг маятник птицы —твоя былая теньдо появления телаи комья земли, принявшей их

Разговор продолжаетсяпоявляешься там, где былав моих глазах – повсюду.отступившая от меня вчера,сегодня близка по-прежнемусловно уснула в токе крови моей,чтоб не знал ночей без тебя*пятнадцать лет я не засыпал,чтоб не знать ночей без тебяпятнадцать лет я не засыпал,лишь бы на миг ты уснула*словно бы не коротал я своих ночей,подступавших к водке, текущей межвремен, прошедшего и ненастоящего,запутывая и отодвигая всёкроме памяти*читай мне:боль – сервисная книжка. читай:тело – проводник по тени*не дождалась своего дня рождения,маячащей в блике стробоскопа зимы, когда мчащиесяпоезда превращались бы в голубой пламеньв кустах над гнутой рекой *не ожидай меня,мы одни – приглушенный зовс того берега, но снег ли это,или твое тело посмертно вернулось,не встав на якорь, не знаюснег всегда датирован *а то летел бы на зимнее поле,на акустические экраны автобанов, и ты бежала бы рядом,заиндевевшая в колоколах и лентах —искра – сестра звезды *ты была моей кратко и просто. колли,поднимающий облако кирпичной пыли,ангел, несущий ягодку клюквы:вот сколько тебя,а ведь еще целый месяц *все это когда-то уже случилось.всему этому суждено случаться вечно *бляди везли меня на вилах погрузчикасквозь лужи машинного масла на опустевших фабриках,сквозь электроалтари над продовольственной лавкой,наготой воскресного захолустья,где побежали в парк девочка и собака,зимним вечером, давножитья приехал *шепчушепот напоминает ужатолько вертикален *именно шепот о времени,когда были платформы в алом блеске заката,дети в фарфоровых сорочках, сдвигающие фонари,стаями; когда звучал окрик– мороз! —//и ласковая усмешка по поводу морозаюной женщины, ее прищуривание:время, когда любовь превзошла всена свететеперь нет света *той,которая тогда усмехалась,уже тоже нету *читай мне еще:суккуб – это одноклассница, повтори:прошлое – дни, которые еще длятся.осмотрись *иногда так хочется получить тебя еще раз:тот же составтех же самых геновсловно не было.не прошли годы *иногда еще так хочется попробоватьтой пищи, пыльцы,спадающей на открытые плечи,//но не осталось даже тени яств,даже пыли *много нового – гелиевая мошкара,свежий пропан-бутан для кремации,светомузыка на надгробьяхстолько наработанопо ведомству сна, пламени,хотя паразитыостаются формой огня *ты же будешь стариться в мегаполисах,музеях и читальнях, над которыми взойдетзаря новой печати и монтажа (столь тонкие вещимного наработали, соревнуясь)такого не будет *будет: другие женыразвозят саночки. другие жены шепчут:тихо, лес *(а то и пройду мимо твоего дома, а то ипойду в парк вдоль реки, набрав себехлеба для уток, застывающихна воде каплями воска)*итак: все время кажется,что снова встретимся,что еще свижусь – вечеромвозле часовенки храни нас господь, хранимойветвями в опоке*мои руки, покрупневшие,наверно не отвечали бы твоемулицунаверно отвыкли,однако не масштаб шкали не привычка, но длительность тишиныудостоверяет разлуку*итак:прерванное было всего-навсего жизнью.разговор продолжается

Глянецмонастырь в словацком местечке зимой,где спали знатоки энтропии, туман,незадолго до сумерек снявшийсяс болот и полей,просвечивал сон их как белые клеммы. мужчинав свитере с начесом, прибившийся к намс невысказанным изумлениемили просьбой. словно жаждалщипнуть хоть малую из струнсобственной крови,призвать – любовь, мейн талмуд.или уж никогда не поминать жалоб:этот глянец – кожа,им оплевал меня мир

Сон о голове под жидким небомпацаны из малогабаритного автобуса,они бегут с мачете, чтобы проредить город,а девушка выходит из подземного зала,доверив отцу арфу из папиллярных линий. две тениоставляющие трансвеститы: своюи своего предыдущего воплощения,тот, кто дышит в машине скорой, мягкои медленно – будто бы брел в хлебах,постукивая в окна. ночь,в которой глаза видели далекои глядели бы дольше – если бы не концерты,под патронажем животных, старцы,согнанные в тренировочные казармы —если бы они огляделись в этой самой рекепламени или чутья, в этой самойголове незрячей, но крепкой

Исповедующий отворачивается

Радославу Раку

лето сдурело от зноя – начинает, как бышепча литанию. кирие, кирие элейсон. – дни шлишироки и раздуты, как бы изнутриих разносило светом. ты стряхивалас плеч сухие травинки и стебельки,одевалась, а я собирал их, на ощупь они напоминалипапиросы. вечером, встав на колени, клал их поочереди на язык как облатки. былигорьковаты на вкус. ночи забегалиукрадкой, на мгновение, а садомтекли реки из дымящегося стеклаи пес облитый бензином светил нам ко сну.мы не заснули ни разу.так помню

Ожидающий вдовцов отворачиваетсявидел, как возвращались. что нигод. шли будто в армию, будто прежде,сквозь зимние поселки – сновабыли в школе: пахло мастикой для полов,сортирами. вызванные тишинойили знакомым голосом. я ждалэтого всегда. подозревал,что под конец они стануткак прежде – когда умрет она.та, что забрала ихи задержала в задумчивости.любовь

Инструменты временигод, когда ты устала рано. и год,когда стала раной, в собачьейсцепке, упряжка, тягающая в гондолебога с метлой для керлингаили звезду породы:дивных долгожителей. женщиныкак квадратные овцы, лежащиеу колодца: сондрузья-товарищи – вряд ли,никто не задержался. и тело —бубен из альвеол и мышц,в него били мертвые, влекомые кровьюи там, куда ударяли,он съеживался. сделался эхоми, значит, он всюду

Красный хлебкогда вечером легким, смердящим,когда к парку мы бежали в ночное. в туманвыходил незрячий, грыз его и рвал,чтобы стал парапетом. бестия в человеческой коже,обшитой ветошью с золотых уступов,страдала перед намив тот самый тающий час,как будто бы опустело ее корыто,и полагалосьвыжирать сердцевину —свою бритву, свой красный хлеб

Те с намивон та фигура на вершине горы,ее принимают за звезду, хотя у нееесть тень – как у людей с лицамииз золотой бумаги в пожарево время ограбления лабаза или затмения солнца– то камень, служащий горвон тот изъятый из матки неживой плод —лист, который сворачивает дерево набок,и погремушки на тесемках, коляскаили глаза и руки, хватающиесяза замороженный ободок на экране допплерографа– то данники родильных покоеввон те, шепчущие: я ординатор боли,копая в земле ямы, чтобы в них разместитьсяпод паранджой фольги для защитыот ливней, от сального прикосновениящупалец хаммама– то инопланетяне – этолюди с достаткома мертвые?– мертвые, те с нами

Танцы с коровамитела, с которыми я гонял мяч,запрыгивал в сумеречную рекуи целовал ножи на белых карьерах,они вынюхали, нашли менявышли голые из землии бегут ко мне по лугам, танцуя с коровами,и у каждого на шее пескак шаль. как шальночь откроет карты,кем я уже был. кем мы быливместе – призовет души,взрезанные морозным галуном молниикомпоненты снега: шум и контракция,салют на приятие умершего/умершей – я ждал его, плача.твоим глазом был

Пейзаж в июнегороду не любы похороны,трупы, парящие на копченых петлях среди блочныхсклепов. юнаяженщина в ювелирном ряду. голубкбми соблатки в ней млеют сперматозоиды,и строй наступающих лет – ее:вчерашняя ночь. взгляд скользит по урне,не треснула ли – следы от пальцев как гвозди,вращающиеся в раскаленном эфире,где станут тропкамии побегут по лугам, по головамдевушек, играющих на гитарах, по скверам,белым ветвям, по мненичего

Смерть и птицыобугленные зимородки в тени, на крыше,ивовые ветви нависли над ними.в перьях кустистый дым, пронзает насквозьуправляющие крылами мышцыи голову – подсвеченный боулингна сидящих на мели галеонах.умершая ползет в дым,уминает его в кольца, выкликая резко из сумракакаждое из прежних имен нашихс ней, в любом из мест тишьдо краев. я бежалатам – указывает – нить железобетонной пряжи,увязывает – репьи в трубахкалофильтрации —моим был мир

Пригоршня соли

мир здорово похорошел – к примеру, у нас теперь много красивых офисов

Лори Андерсон

городок лежащий среди холмов,твои вечера и зимы: впереди у нас – вечность.твое кладбище. там мы вертели дырки в землеи сыпали соль, чтоб умершиемогли приготовить пищуи растопить лед(на льду мертвые говорят оскальзываются,кухня же мертвых пуста без соли)(я не уверена,что когда-либо понимала, что это значит.это увлекает. чего-то не было, а после есть)живу той зимой,для меня те дни еще длятся. шампанскоеи серебряные дети в мороз, когда онизвали, сбитые на бегу: где обозный, где капо,где твое королевство,каменюка?(люблю выдумывать новое.казалось бы, все-то мы уже знаем, но это вовсе не так.общалась тут с собачьей тренершей)каменюка, ты – в каменьях,мой стылый шепот, когда говорю – там,в известняке, на медных подушках,в парках, где лампы гудят как кислотные прииски,в палисаде при том-то доме,над теми-то озерами – спи,спи(сейчас я располагаю одними лишь словами.это меня весьма занимает)да будет хватать тебе соли

Инспектор урновых полейпреследуя женщину, минуешьмосты над горными реками, складыдля садоводов, где на витринахв декабре пляшет кровь вишни. будто судно,святыни перевозящее в жидкой форме,бьющую по губам водку. как будтооседлал кость и выгрызаешьв воздухе ее импульси кривизну. настигнешь мертвую,и всё минует тебя. твой ген – оплошностьгрибницы – и он подвиснет,а той бодрящейся земле – большой,грязной земле не больно

Вступление висельника в рыбувместо камня – аквариум, краснаябойцовая рыбка и отраженияглаз или губ тех женщин,что поспели его утешить,позже у него выросли жабрыи он стал рыбой. трава шелестела,сверчки клубились – пришел сюдапьяный: он славил отказ от плотиради личного попечения надсном и любовью. лет двадцать тому назад(родившиеся без него уже умерли,родившихся после него уже четвертовали),покачиваясь на ногах, размахивая руками,как если бы отрекалсяот этой воды в этой плите,отрицался ворыбления

Лазарь летающийсреди проводов, спящих на штабеляхв хранилище угля, на пересекающем лесполотне узкоколейки – должно быть,там. (еще блуждают там мертвые,а у них вечно было больше имен,чем могли унести, чем мы моглиим дать.) переводя дух от земли,вечно с ней расплюешься. умет лежитна полях, покрытых старником —шальная деталь кости или имплантата,уже знакомая нам – масса тела ужепревзошла недостачу. ты увидишь:лазарь жив. пребывает в воздухе.смекает – головой вниз,с комком праха во рту. тудацелуй его

Придорожное ложечто до астронавтов в остове заржавленногоавтобуса у дороги, что до раздетых девушекна берегу, камня, в котором – смехили матросы, давящиеся горящей нефтью.рук, полных рачками и пустыми буквами,паломника, что брел по снегу,обнюхивая и ломая его – ах, умение:истечь кровью в снег. что до овчарки, бегавшейс v-образным ремнем в зубах по механическомуцеху – мое придорожное ложеи мрак – как вздетый над городом рычаг,натянутый во мне ежечасно

Старик в ящикемы заперли его в ящике,чтобы он не пачкался в тине, плаунах,разраставшихся в стакане с водкой —чтобы не мог ни встать ото сна,ни выдумать сны для прочихмы дали ему всё,всё он и взялготовую жизньдля наблюденийони заперли меня в ящике,чтобы не показал им, как выглядит небо.как вороны кружат вечерами над разбитым заводом,как тают льдинки на красной курткемужчины, которого мать провожаетк дому из медвытрезвителякак бьется убитый за битого,пепел за пепел,грязь о грязьне имел права заснуть или ослепнуть,у меня были правила —и это всё, что они сумели дать мнев мой беспросветный ящик,по дороге в бездну//столько садов, растений висячихв ту ночь под веками, когда меня прихватилоодним прекрасным годом, с углями в черепе,красивой и чуднуй хворью:переносчик слов – она излечима,но продолжительна

Прощание с И

для и. к.

расстаемся быстро и тихо,незачем прикармливать память.отдает зубную пасту, крэжки,банку мыла. делится. забирай.ночь придет. бери же.ночь нашего первого бдения,когда был я обнят, когда я был бит блескомторчавших где-то вдали балконов и сосен,когда являлся чьим-то,кто молвит правду сквозь снеги сквозь пламеньнынче зола это я, мое

Железные дороги

Мареку Лобо Войцеховскому

январь. над замерзшей водой вдоль рельсов.растаскивая прутья арматуры,красные диски кухонных конфорокна границе эры или милосердия,где снится незрячим пламяв железобетонных бойницах. всех сметая,кто уже выдвинулся на полеванье,на поиски блестких жилподснежников – за жизнью вечной;тенью взгляда, скачущего по белымшпалам – глаз, которым открылось:мир под ногами вразнос и дальшемы же стоим со своим никчемныминструментом в руках, с головой, тонущей в червленоммраке – там, где вряд ли ктоявится, вряд ли когда-то спроситзачем, для чего мы были

Никто не уснетсквозь плесень и вязь корешков, сквозьгумно в котельной, сквозь заржавелыетрубы центрального отопления,покрытые сажей и скипидаром,сквозь квадрат стен, съевшихкусок атмосферы(дом. дом без женщины),зашит в крысу или в паука,в эту ночь протискиваетсямессия. никто не уснетпод землей – я клянусь

Рождество на берегах звериной реки *дело было в местечке, по зиме,когда расхаживали с вертепом по сытымдомам. снег лежал и вздыхал.был четким.глядели небо походило на свору перерубленных псов,а может и чертей, когда проносили фонарь,серебряные иглы в глазах – мерцаниемсоветских ракет обнадежены,строгиздорово, колядчикитогдашней лютой зимы, обходя дозоромместечко, отапливаюсь вашим блескомпервым шел ян – огонь,и кшиштоф – бог-искупитель в защитном костюме,затем ты, мне не вспомнить твоего имени,еще марк – последний король польскийда кто ж знал об этом? кто жзнал? откуда взялась та влюбленность в белизну,вечная, кто решил, что восток это мертвые,поющие ночами ламенто, непрестанный маршокаянных, эта беда//вздыхай, снег.вздыхай. глядите,колядчикинаши дергающиеся телав перьях и рукавицах, укрывающих то,чему должно стать – текущие под намиреки или женщины: юность —странствие в мякоти летучей рыбыоднако не застолбили,не выгрызли нор:ни ген,ни пророкне возвращайся, время – больше не нужно.кровь – доспех мой, наденься на меня изнутри.вздыхай, снег, вздыхай.слепой народился *синева в жестяных фонаряхи пятеро мужчин с мешками меловой штукатурки на санках,и пятеро окрутней в капюшонахтогда от меня бежалипели миру в вигилийную ночьс трубкой для осеменения гомосексуалы,с бешеной маткой телевизионные лесбыпревратную свою песнья шел вглубь морозаи видел корову,//бог висел над ней, облепленный мухамии был как спящий в окаменелой крови хирург,на электрическом стуле, с рукойна яйцах, обоссаннойпронзал его месяцморщинистый и емкий,словно его оттрепали ротвейлер, песий царьи жид – достойный столп человечности. свечигоревшие в пенисах из стекла, дети,да, чада европы в латексных коронах,негр, несущий часы эволюции —исчезали разом,сладко и ядовитоо мир, от меня бежаликарлы, воя по вниманию снегак своим резко оборванным жилам,любовь, и она знавала великие моменты,и нарожденный – хотел быть рядоми был рядом яростно, когда ночьюон облик твой изменял – к животнымадаптированный, безокий *эта ночь размаха и слепоты,и волоченья за руку вдоль бережистой речки,где то, что было нами,могло бы быть тенью//тягала бы эта тень пилу или нож,была бы засалена по посещению мышцыночь, которая всегда здесь.для пустоты. для шика.для возобладания ничем.для ветраи хирург дает ей цветок из медицинской книжки,и мусорщик поит ее супом из канала теплоцентрали,чтобы стала рингом,вызовом – ты!заговорить,но не позабыть:телоожидающее разве что нежности и удара,боль, не обретшая в нем отдельного имени,также женщины,все женщины, которые меня будили,были кратки, шелестом крови в огне,из сральника выводя колесницу,а после подбирая коней на бойне(и женщины проносились над городом-телом,разбрасываясь хабаром из воровских малин,головами в пакетах-маечках)заодно мертвых, которые в цифре 8наблюдают не пару кругов, но бесконечность, потокгемоглобина в заржавленных скафандрах(жаль, что им не суждено проснуться)//и снег – море в беге по линии, уводящей в зенит,снег – золото партиии те, что были богом,были бы парой стариков, прощающихся,увязая в своих дыханиях,елозя по стеллажам из искривленных костей,а третий меж них был бы эхом:– ты видел взрыв? ну, говори.– эх! отче. я был внутри

Диспансер всех конфессий

Те, кто говорит, что умрут сначала и воскреснут, – заблуждаются.

Евангелие от Филиппа

вечность равняется длине жизнипосле ее краха. и фиолетовые льды гипермаркетовтам вдали, и сны на диких лугахтеместы и лексотана. тьмы и тьмыслепцов, скорченных над талмудом —ученые раздолбаи, эпилептикив скафандрах, марающие иконы,на которых нимбы святых – суть яркие овощи,отмыты в уксусе, подвязаны серпом. тьмы жегородов халифата – ночь мозга.вечности еще равен булыжник,за ним ты нагнулся, чтоб те сумели понять,булыжник как лекарство в рукаходиночки – и ты готов делиться:умерший раз уходит из домуи навсегда остается на службе

СпящейНе бродить нам вечер целыйПод луной вдвоем

Байрон

Яблонивроде вижу – год,когда щенята угождали в рекуи не тонули в деловитых водах,еще разбрасывание угля у пекарни,в углях звезда, видна единственнов прищуре век, подсвечивавшая всем тем,что не искали ее, что не желалисмотреть. так вот любовь —сила отталкивания междувещами и людьми, чтобы они неслиплись, но были рядом. таквот мы. так травы. знаю —стало быть, не смерть. всего лишьвдруг прямо перед нами вырос сади я остался,а ты вошла в круг яблонь,белых яблонь из дыма из крематория

Месяц бессмертныхгород, неторопливо ползущиймимо перевернутой лампы, псы, забежавшие под травупри терриконе. (дрожит, над ней всёеще переливается гон: вечером,март – это месяц бессмертных.)тонкие прутья привязаны к рейкам,чтобы их не калечило – теперь этовербы, белые зерна в воздухе,зеро после наспоследний март наш. час нашпоследний. луна как фрегат, разъятый на части,глаза в цвет тех людей, что вышли из моряа месяц был оружием – как клятва двоих —если исчезнешь, я забудутак, чтобы не потерятьпоэтому не вдох-выдох,поэтому не сонвновь смыкаются,разведенные ночью – берега кипящейреки из крови и кож, а вены или зарницыкак взгляд внутрь лучащейся головы —//и наши тела там, обмыты,словно тот, кто знал решение,не удосужился вписать его паленой рукой. словноотныне уж так – мясо,мясо повсюду

Деликатность стихийтемнота охватывает все,ничего однако не трогая. мореформу твоей ладони, его пересекшей,превратило в тонкие, прозрачные камни —нижние этажи воды. помнит.зима. луна как кроличий глаз,оправленный квадратом серебряного картона – там живут те,кто подрезает ногии растет снег. каждый год яразвожу огонь для тебя. вхожу в его глубь,как входили мы в парк, когда после каждого нашего дня,пасмурного или ясного, после каждой ночивозвращались счастье и ты

Змейснег объявилсяи тускнеет в твоем месте на узких поручняхдля инвалидов возле продуктовой лавки,на твоей коже, ужкачающиеся лампы у шиномонтажных,месяц летающей ладьей свидетелейиеговы – этой ночью тоже тусклы,мозг мотивируеткак забеги до аптеки, августовскоесолнце в стеклах, выпутывающие из бинтоввеселую зверюшку руки.или она, ее зовкак будто слышу то,что тогда, ужнам посетить придется много мест,немало комнат и лугов, где нежностьнашивала черный фартук санитараи сонм свечей в своей руке многозарядной,навеки безопасна и незряча —так?тактакой была перед твоим приходом смерть

Курс. Червьсобрались лететь на маврикий,в город цвета спирта на карамели,где солнце черным скелетомсвоим оплетает гвоздиили – мне приснилось,ища прикосновения, дал тебе рукуи выскочил из нее червь – мозг всезиждитель —мы взяли ложный курси наша разлука тоже.прошлое. там мы сойдемся.больше ничего нет

Отработанный материални к чему теперь эти платформы,фонари, превращающиесяв шелест ножей, висящихнад городом. ни тот,что кричал в сруб колодца,ни сроднившееся с ним эхо,уже отработавшее, с износом,тебя опоясавший круг белого дыма,как иней, облатка с известью,не вернутся. мгновение, что в последний раззапечатало твои веки (как быть должно было,я так понимаю, на веках бога тожеесть печать), из крови восстала тварь,умылась, оделасьи улеглась на снегу.в то же мгновение ясность:спи, любовь. усни

Гвоздьа лето превосходило нынешнее,ты знаешь. штормы – эти купания в скрубберах,твой голос летит за мной сквозь ночьпьянства. сквозь ночи томлениябог-то заснул: свой фартук, каляный от спекшейся крови,поставил на пол и сразу спустились дети,о-о-о! – закричали и тиховбежали в него как в светильник. карлики и близнецырыли в золе тоннель железнодорожныйи выковыряли гвоздь – я вбухал егов твой висок, чтобы ты уже привыкалак бессмертию, к жаругорелой травы, отрастающей ныневместе с теми репейниками, с чугуннымсверчком на ладони, с той пересыпающейсянад тобою нынче землей

Пятое царство

Хранительнет больше серебряных шин,пробегающих заснеженным видеорядомв клипе агнеты и фриды. нарезающая бороздки тьмаи чистота – нет двух сестер в схватках,в фиксации. расслаиваются перьяв мелиоративных каналах,ветер бьет висельника,сдирая с него кожу.что, выспался? – шепчет.жестоко работаете, бобыли,для мглы, для пустыни

Верностьнебо над замерзшей землейкак вылущенное изо льда озеро.губы прижаты к монитору в траве,там ксендз и врач толкуюто космосе. спецы по востокуот будд и супов, знатоки запада —служка анахорета с урнойчерез плечо – с обезьяньим прахом. сквозь сталь,развешенную на склоненных ветвях,сквозь вонь вокзальных сортиров,сквозь голубое искрениев изоляторных стыкахползут, притуляются.о, свинота

Парк Охманьскогоне надо туда, парк охманьскогозагадили инвалиды, повытоптали кони,поднятые на бойне. был,пока мы о нем помнили – форсиция,размноженная белым калением,крючки и головы, кровянящиепакеты из пластика. и ещепомню, бац – струнассученная ветрами,ее облепили глазаи лапы зверей – нарытые из пескаластились, липли —каждый был мертв и неистов

Камнетескак если бы лето никогда не кончалось,как если бы телом навечно стал холст,порошица с плеч от вошли и вышли. радиоточкапередавала: сердце коллонтая,склеп – шепотом – хвалим тебя,иисусе христе!но это было давно, не вспомню сейчас,нес ли крест, отливал ли пулитам, где есть место жизни, поездам, птицам,становящимся ожерельями искр над городом.смерти нет местапофиг, да славится, пофиги сумерки объяли меня,разлегшиеся на траве рыбы в сварочных масках,сумерки надежных занятий: каланчист, ревдик,капои эхо было хрупким,шепелявящимподобно выдоху газа в позолоченном сейфе:чао!кончено. да славится.пофиги пара женщин, приземленнойи механической крови, везли меняв такси-холодильнике сквозь не мою ночь,и проблески, и квадратные лучи —вырванные вдруг из густеющей тьмы,в которой камнетес наклоняется к молниии ждет – как он уверял:там жду тебя яи в скорбь претворяю ярость

Кругиневдалеке позевывает берлога,изуродованный вникает – тело являлосьлишь жестом доброй воли, равнокак времена года, облава на то,чего вообще могло и не быть,на жизнь. глаза – глядящие в узелконцертино на дощечке для шахмат,летящая в воду палочкаи ладони – нужны былидля поддержания кругов,расходящихся по слизистойи небыстрой речке

Минутаскоропостижно умершийотъехал к немцам – скажут шепотом —там примеряет доспехи. медленноугасающий выедет к русскими там сопьется. память что эта ночь,мчится по небу в ассенизаторской бочке,сжигая соляр и сперму. прищучишь ее,сразу хлынут – руки, в молчаниидерущие дерн, домовина —минута натянуто заострена,сомкнута с обеих сторон над нами

Лучвремя песен на орлиной тропе,над затопленной шахтойкак опадание в медленныйи крутой снегвот так мы пели:жди меня, и я вернусь, приду к тебеза заботой. за жизнью. увижутебя и прилеплюсь сновабудто не было ни бед, ни разлук.будто не было. не шли годыа рядомбежали очистители труповхоккей на склоне серебряной сопкисолнце, выкраденное из закатного парка,чахло, покорежено, на грязном снегув нем завывал цепной пес,луч мойлюлька мояв его кипящей шерсти

Урнате прежние дни – райские птицыгребут фекалии из противопожарной траншеи,сброшенная ужами кожа, спокойнейшаяпросьба – наполнитьтам, нетронуто,из молний, лупящих по трансформаторным башням,проливаются лица, тонкие силуэтыпрямо на луг, я узнал ихи подумал – случались между нами. твой смех,мол, могли бы заранее разбежаться, осана твоем алебастровом локте – то,что теперь оставляет меня,а оставив – берет тебя с собой

Призраки наших местнаполняющее танкеры лето,сколько его было. там, в дольнем месте,где запойный распевал о мясницком ножеи серны выбегали из его высохших жил,четвертованы. монашки с дароносицей – скользкимгало мочевого пузыря,шли на заре через улицу,молчали и шли – там,где не спрашивали про любовь,про то, что было бы,где спящие наши телав призраках наших мест

Приверженцыне то китаец-астронавт,мчащийся сквозь мишурные ночи галактики,(ночи нынче выплавляются в китае).не то заря над гипермаркетами,кассирши в колпаках санта-клаусовсчитают шары, в которых снег опыляет спины дельфинов,а потом видят: зверство,зона из стекла. не то это угаснет.пройдет. пускай же меняотпустит: этот гневнабухший в одиночестве рук на терминале, обручаргонового сияния над головами толпы – ангел,агент веры и педерастии, ислам рождества христова,ислам – бестия с гор

Владелецсмерть снилась мужчине,села против него и ссала. пух и перьявставали из урины и собирались в птиц,и лето, как прежде лицом к лицукак головы личинок, белые изнутри. тебепринадлежит мир – шептала. итут этот спящий мужчина заплакал,как будто вспомнил что-то – чей-то рот, рукуи то, что после: вакуум —панцирь пустоты, когда сонотлетает, проходят дни

Гребни, ножницыбыли обманчивы сувениры и лица,было неважно – огонь или пустошь. заварухасредь избранных над водой – может взрыв,засорение глаз, может утопленник,вдруг, мечтавший изморосьхрупкая, нестойкая рука двигала кораблии уносила вдаль, через пляжи,дрожащие на свету небоскребы. бдящие искали терять,искали забыть. спящие падали в подсвеченный куполи глядели в склоненную над ними водупесчаные зернасо следами ножниц,растяжек. гребни – сказано —острые гребни глубоко в нас

Селу – вечный генживородящая полость. гнездообесформленных. жители переложены псами,чтобы не грызться – близость и роднит их,и сводит с ума. системно обученныеискусному ремеслу – выведениюстыда, когда по прибытииих уже приветствует хор —прочь! прочь! деревня,твердящая – подозреваю,машинально, лениво отрыгивающая.иди, мумифицируясьне стой же. иди

Пожардоставленный в дом престарелыхлежит на койке. шепчет про себя —это всёиндпакеты б/у,сотрудники автозаправки под окнами,заливное и осыженщина, которая варила мой риси готовила перец, фаршированный мясомдети верхом на санкахили те, что суют в багажник похоронный венокмодели летающие,ключ шведскийи мне несущие пледы медсестрыпожар,это всё —это всё было огнем и я на мгновениеи я замчался между его языкови уснул с томом жюльверна

Катя забежал в море, мой рот солибыл полон, пляж щедр.в воде лежали – велосипед, автомат для коктейлей,ветер напоминал речь животных, взращенныхв тени. дикий. дикий был ветер,из ярости встававший и мневручавший пилу. и мне шептавший,каков взгляд ката, когда он порет,сечет: хлопья снега блестелина контактной сети, посевпрошлой ночи – белое,безволосое тело и маневры

Расточительностьустраивали похороны птицам,на гора выдавая всё, в чем нуждается смерть:колокол, работающий не в фазе с кровью,деньги. память. иней в чаще обсел грудыжелезнодорожных табличек,долбил туннель в горелыхглазах. за твердь крови нашейво тьме бились жмурикии мертвые птицы – похоже, перенявшие упорство у снега,по случаю, похоже, в мотовстве своем импосулившего, что и себе:вновь быть

Жонкильпродавщицы за дисплеем кассового аппарата,во флисовых куртках, в отделехимикалий. нарцисс,украденный ночью с куртины при комбинате,операторы кастета и фрикционной дубинки,освежители – ароматы рассола и кулакаили дежурные шаманыот абсурда, мужчины за исступленной дегустацией стиховв каталогизированной жопе миравсегда – конфекция,всегда – хохмабраво, браво!учения судовых остовов в системной мгле:вымпелы ничьих цветов не плывут над ними

Прах, колоколдавно не леживал в прахе. теперьда. сбиты в кучу колокола,псы и колокола, цепные и соборные шипуны,ветер бьет в них и рассыпаетнад городом – там вскипают,гаснут. ребенок в глазной повязкелегко прикасается к выходящим на перронженщинам, изучает мужчин, доставляемыхэскалатором. не время – повторяютте, кого задело – ещене время. и черный толь на плантациях,на нем обугленные – венчик, шмельи те, кого нет, вдруг явлены мне сумерками,чтобы вручить зародыши весть – тихую – это прахработает в нем, болит

Голубицыголова, снятая с шеи кентавра,парк, где четыре женщины в брезжащем светепили борыго из рваных рефрижераторови жидкость для омывателей.именно там мы встретилисьи разлучились. ради той клятвы мрачнойна зимующем поле, для рук запускавшихкровообороты разгоряченного газа —случилась та ночь – и бляди, моибляди в нежности и в насмешкахкак голубицы в снегах над монастырем,они пели ламенто

Лаборатория, кровь, розабутылки с гармошкой. фотоувеличители:крокус и магнифакс. коррекс. часыфосфор. советская искра в полсотни ваттони возникали в ее лучах, непобедимы,твердили, юность, мол, партизаны в подполье драят обрезы,цветы и боеприпасы. затем исчезали,растворялись, а это больно,нервы. выжившие же в бриллиантах, шмотье,по пути домой на санях сквозь темень – те жеа может и нет, возможна ошибка,роза или тампон, попавшие в руку, настолько неловкую,что ее отдергивают, твердя – сколькокрови. сколько крови. потом глазами.потом губами ту руку. роза —утверждается тихо – роза. моя, да

Вдовец и золотой морозночью над городом идет рыбас кремационной печью во ртубог рождаетсяв доходном доме – ему на лобкрепят горняцкую лампу,дают заступ и граблисобаки воютна заснеженных отвалах котельной,обрезок трубы из кустов поднимает сторож,вроде иглы в заиндевелой опере – фанфарадля ночи и золотого морозаили романс о вдовцеи обуви в бюро ритуальных услуг – купил вчерапонравилось:прощаясь, она улыбнулась

Институт мариивсе мои темнейшие годыпередаю на рассмотрение института марии.а те радируют – годовщины поддержанияогня по берегам рек, женщина,собирающая у ворот мандарины,мельтешение пчел в садах только что. терадируют – приезжай,поставим тебе на лицо печать – полет снегавнутри папских перстнейи ты уснешь, карло,и зависнешь в убойном подвале

Участливыеразведка, бой,будто рвутся на груды конскогонавоза – представители скотобоенбезаварийных, супервайзерыстатуса и корпоратива.сервис хайятт и хилтон.секьюрити равенсбрюке. верны принципам,участливы. они помнят о наси безучастно принимаютлюбой отпор, конечно – статистическая ошибка,это бывает, пройдет

Глориятак сыплет вдруг снеги возникают в белой метели. мирвновь несет им коробки китайскихцитрусов, зазывая – бензин, бари бог над ними в стеклянном хейнкеле,воздев булаву гёринга. глория.глория. мой дражайшийвозникающий в белой метели – импульсбрался из зажмуривания глаз,из взмахивания рукой, будтоменя искали —та рука, что подняла меня с земли,глаза, что поросли травой, но осыпающийся снегподсказывал им: это там

[Из нашей экспедиции вглубь глаза]из нашей экспедиции вглубь глазанон-стоп прибывают шерпы,настройщики ножей, проводник.они переносят увиденное —гималаи электроутвари на помойках, вдольберега растянутый невод,über alles житиестрежень крови твоей я вижуи тень твою гаснущуюточно так, как погасла ты – внезапно,тихо – под каждый шаг твойкто-то стелил ладонь

Месса Лядзинскогогончая окидывает золотым глазомстаканы, лежащие в нужнике гири,хрустальную люстру.луна светилась над нами —налитая вишня,и на клеенке выблеванный ксанаксили же серые пуговки с плащаницымы вместе были на мессе лядзинского,по-над шеренгами потухших окон,над заиндевелыми часамикооперативного банкакак бог,зажигающий свечи в глухонемом,как негр в танке посреди павшей бастилии —так было тамвместо внутренностей: пчелы —правильное мясо, венчание кислотой – ночь претхоспотом робела – пел по радио охмантам мы лежали, плакалии согревались лучащимся враскудляк лядзинским,в его летучем бассейнежалеешь теперь?жалею//отдыхайте, стаканы, спитев нужнике, гири, нет уже лядзинского,уже нетугончая, отвернись,негр, вылезай из танка,потуши, боже, в глухонемом свои свечилядзинский, лядзинский,видится мне ночью, во сне,будто бы в каплебудто бы вскачь по реке из замерзших бритвробеющий и смертельный:сын солнца в бутылке

Мадоннавечер, каретные часы в автомобиле,на пассажирском кресле. надевшие венцы из гофрыуже кружат по улицам. слепецдержит ламповый приемник,проткнув антенной темноту —вот-вот. черная мадонна в плаще из галоперидоладаст ему поцелуй и намордники отведет его за город,на свалку, к канализационнымрешеткам и трубам. и тут он ейскажет – могу любить тебя

Тень в озереотвернувшись, я снова вижу место: крапивавдоль красным гравием подбитых дорожек,дрожанием стеклянной радужки в озере твоя тень.такая история – женщина случаласьтрепетом рыбы и молнии, поелику богее вылицевал и вылупцевала смерть – случалась тишиной после отъезда,такой раскидистой, корневой бывала.древней как я не знаю что.не помню. мне страшно,вдруг там ждешь ты – наклонюсь,а что-то выпадет из меня неживое

Соседиза мной приходяти уходят за мной – лицо покойницыв дыму ночных очагов, бойцовская яма,где вошкаются моряк и палач. жильцы контейнеров,отбивающие на тряпочных барабанахгимн электростанции и щавеля. обручи на дымоходахтак бог паял колокольню припоем из денатурата.сквозь ржавые фонари ж/д магистрали,кварцевое свечение диазепама на свалке, сквозь облакоалойпыли над городом – не мои ли забеги,вглядывание в синеву, покуда не осечется снеги моя кожа, вбитая в его болото,не слезет с плечаи не освободит личинку,царство мое, мое соседство в галопе

Cтыд и вишнягадко блестят швыпосле расставания,словно бы линька какого-то ужа в стробоскопеили мольба о сне.о передышке, нисходящая с той высоты,с дымами. это там он обустроил угол,туда сносит памятки:год у алтаря.год у параши.ее запах: стыд и вишня – дышать,сука

Грязьприслушиваемся к гулу автострад,фур, везущих контейнеры с синтетическим кормом.мне нечего от него хотеть – шепчешь,устроив в зеркале смотр видовземли – шеренги урн в онлайновых стенгазетах,каббала и трансакция – саванизраиля. о нас позабылишаманы, переносчики рифов.время нашло себе других,пораздавало другим наши лица,наших псов – но даже грязи,даже ее не хватило бы на то, чтобы отхаркнутьсяи скрыться под плевком

Должностные лицазастынувший пруд и рыба,лежащая в снегу как нож для похоронного шествия.и око, тающее в глубине надо мнойи темные, своенравные старцы в отдалении,талдычащие о терроре слова. за тридевятьможно отправиться и не просыпатьсяземель. самый день рыбьей смерти,студеный и одинокий – и смехбудто окно, несомое за гробоми руки старцев, колеблемыеи субтильные, будто бы не сумеливовремя открыть его раму —как будто шло в нем то,что они взяли да и потерялиа шла в нем жизнь

Птица <emphasis>едва ли</emphasis>но и у тех, кто в задумчивостиспроектировал щелк секатора,устроил на фундаменте высокое пламя,ах – шепталось. но и у тех,кто впал в вакуум – пустоту с ружьем,подумал о пляжах, укрытых торнадо,о навигации, словно знал, куда ему плыть,куда идти. мои садоводывечно держатся праха. моевсё. словно случилось ужедавно, не здесь. и не наднами разворачивалась любовь.любовь – птица едва ли

Молитва о лете

[Травы начинают производить сумрак]травы начинают производить сумрак.нарастают лаковые шумы, твердеет простор,уцелевший в стакане. (да,отсюда мы двинемся к югу.) там вдали река,этот извечный плеск во лбу твоей сестры,в пластах соли, нервовжив ли апостол иван?бог весть. изучаю гнойники нефтеносов,бордели, стариков, переставляющих шашки.(да, мне хочется видеть эммаус.)твои мертвые. коснутся рта, волос,как если бы проверяли, не время ли еще разумереть. нахожу их,отрясаю от тьмы

Сараомолодилась в сумраках. вновь твои при тебедесять минут и шеренги больничных огней,рвущиеся в небо как гроздья ночных птиц на магистралях. пухспадает в кровь, из насечек на шине телавытягивая запах створоженной плазмы,отблески голосов и теней, грядущих.грядущих? шепчу тебе я, послушникпоследнего высокоуровневого языка,чей строй патетичнее целования умершейили зависимого от гематрии. вновь твои при тебе десять минути они тают, сара, не следи за нимисреди миража граничных систем, цифр,линялого шума молитв, той старинной речи

Молитва о летеблагословляю водоплавающих, чомгныряющих в летние безднына озере вонгель, с изогнутыми,словно скипетр жара, шеямиштаб-квартира августа, томэ семьлет назад, желтые вуали таинств,нахлынувшие из неблизкого городакак чума, эпидемия отрезанных косичек,разложенных по конвертам на памятьпрядок. растоптан и размозженлетний плод, то страшное оружие зарытов землю, под ярусами крыжовника,ибо там рос крыжовник. позднимивечерами случается заскочить тудас ладонями, полными огня, с огненнымстержнем в горле. ржавой лопатойвыкапываю тебя из земли, былое лето,чтобы бросить в темные токи вод

Все мы тоскуем здесь, Леоследы рук оттиснуты в песке, ворох поблекших букви фотографий. глаза, в которых плещетсяотблеск озера, женщины скользят вниз к водеи исчезают нежно, словно световые садына закате. известно лишь то,что остается по уходящих сезонах, эранемого кино – депеши и телеграммы, от которых определеннозависела чья-то хрупкая жизнь. лео,утомленная солнцем быль об отхожем месте (всемы тоскуем здесь, лео). вечерамиотворачиваемся в ту сторону,ветер пересыпает горячий песок – вялоеи легкоплавкое величие тела. теньесть в каждом из нас.ожидает нас тень

Шлакив нас сходятся аорты множества мест,где мы были первыми. укрытые теньюгорбатые силуэты букв, шелест радиоволнкак дыхание всё заполняющей сущности,стоит только войти в светящийся парк. иисус христоси летающая тарелка – как-нибудь сваятьтакую оперу, блистательный балет для уебков. в их молчаниия поседел – театральный шепот, перст враздатые небеса. с таким прологом —ночные гонки эшелонов, раскидывающихсвои грузы в хлебах, толчея языковкак реестр помех молчанию. сейчас струится сквозь насвода, картины лоснящихся орудийи объективов, ведь мы все-таки пронеслисюда этот нежный лоск,а наши пенаты суть развалины,мусор

Белая легенда о лодках и о детях, их кормчихнебо завалено на бок щелчками полых шестеренлетних галактик, целители городовлечат сплин другой заразой. щелок дымит,частицы цезия вибрируют в стальныхраковинах – любимое зрелище гербертаиз аврилака, скалы света. вдалиобвалившиеся семафоры, древний шелестветра претворяет снасти и металлы в сладкуюдушную пыль. также и та рука,в приветствии, прищур глаз,та экспедиция к летним,лесным полигонам.а также и табелая легенда о лодках и о детях, их кормчих,о нас, сестры и братья, в колких недрах пуль

Несколько жарких днейдыхание сминалось в потных ладонях,едва ты вбегала на тропку к дурштыну. я видел тебясквозь упругий воздух, издалека,как мяч, кладущий свое отражениев раскаленный асфальт. пахло травами,когда взлетала легко, сторожко,нежимая испарениями тени,как некто, кто не вернется.так было сыграно,запиши – просто так сложилось,таким был недельный расклад в тех календарях.и пусть зрачки твои размыла вода,пусть ввалился твой нос,всё это отнюдь не означает,что прежде ты не рвала лютиков на спишских лугах,в этой своей невыразимой вере, что жизнь прекрасна.ибо

О цикличностикостры предвечерние эти,молекулы аниса в женских вздохах. вслушивание этов шелест автострад обтянутых прозрачнойсеткой огней в кунсткамере эпохи,холод блоков диоры, радиотехники,унитры. буквально всё это. пацаны,таскающие в зрачках кобальт океана и шпагу,что некогда было разнежились себе в тени,заспали, а нынче – глянь —страшная сила выдергивает их оттуда,будит. безбожно подорожала жизнь —говорят. вот и год пролетел,стоя на месте.здравствуй

Всегда на северслабаки всегда идут на север. от нихостается нарцисс в чашке воды, едва уловимоедвижение губ в клипе: мистагоги, псы,остается слово – облагороженный яд. неслышал о возвращениях. о снеге – лишьто, что нужно – он повторяется, сгораети болит. десять и еще один год назад,в январе – так приходят на память даты,юбилеи, погребенные лавиной латунныхискр – так чаще всего выглядятначала. помнишь? стерильные кабинеты,в которых свет сочетал разум и взглядв некий превосходный союз – изуверство,башни из мяса глубокого рифления, как раз этот стильи материал ценимы одиночеством – виртуозомвнутренних работ. наращиваниесубстанций и дарование отрады,введение пищи сквозь нетипичныеотверстия – хронические операции на всем,что имеет тело и смысл – изначально было так,боль, грациозен твой танец

Семь летэтими семью годами пахнет туман,кристаллы – крылья утомленных богов. согласнонеким легендам мы никогда не жили,не было никогда жженья, твоихи моих теней, когда, жарко сплетясь, они гаслив сумерках. женщины шлии превращались в птиц, безбольноутекало время, выгорали краски,хотя я столько раз говорил, – там.теперь копаться в отбросах. мрактеперь. малые, озябшие дети,вылавливают из воды нашишмотки, притаскивают те памятки,ведь смерть это остров. плыли к ней что ни год,на что ни ночь легчающем судне

О смешении пищиженщины, следя за взлетом воздушногошара, кричат, как если бы возвращали небуплазменный мозг существа, что смешалопищу – печаль и любовь плоти. этовсегда болит. на солнце завиваютсяплатья, у парней уже появились корубки икресла, чтобы выехать в глубь земли,отдохнуть. или же бог.из чего он сотворил духоту? или же отпуск,насекомые ныряют в глубины крови,птицы с красиво изогнутыми шеями, из которых можно питьи не умереть – в неприснившемсясне сальто, падениеили соломенный куколь у меняна темечке – а то и тото, что осталось в памяти,в момент отключения.наши тела, ползущие по узкому молу,источник обоих мраков и яркие круги вод

Корона

Шишляку

женщина, которая встает на холме,ее ноги в песке, а в памяти – сумерки и родныес лицами, забытыми в час штормов,в метели былых тризн волнение пламени,плеск рыб, которые мечут икрув аккумулятор. женщинаспокойна. обнажена.берет с песка твердый, суковатый венец,надевает его и плачет, ибо ей видны руки,все руки всех времен с сотворения мира,тянущиеся за любовью. за ней

Заревокуранты на радио этой ночи,внезапный полутраур. в эту ночь никтоне скажет – ты был мне нужен. никтоникогда так не скажет. отсутствиевозводит дома, расходится струя реактивного,уносящего странников за еще один океанлегко и сдержанно, как горсткукерамических пчелок. отсутствие – собрание точных науко распаде тела – церковное сияние в гранатовых витражах,смрадное больничное зарево. за тридевять отправитьсяи не просыпаться. земель.оттого речь сновидцев о затонувшихв тумане мастях, их рассказыо лодках, идущих против ветра,минуя сон, вопросы – что этомогло бы быть? пустота – трепетен в ответ шепот тех,кто знает, это – пустота

Пляж. Канунначнем с высоко подброшенной палочки,ходы в замедленных секвенциях как осаждение рудоксигеном, пустой сон. клинкер,облизываемый дымящимся языком,арония. сказка – о рыцаре бедном. кайты, темные линиисвязей меж змеями и руками детей на пляже, показательнаядозаправка кровью в воздухе(слепые дни лихорадит,рексио и лелек и болек )потом сменится месяц. годсменится. снег летит на замершие парковки,на королей жизни, переносящих дары:нектар и крюк – разбуженные птицы обретают крылья в неонахи терниях. следует ночь накануне.хирургия черепа. из тенивываливаются долгожданные гостии исчезают в тени.мои мертвые —говорю – наша связь прервется

Двойные ворота ночиуснул в лесу пьяным и тут жевстал. свечение у дороги шлоот набегавших животных, заморенных на бойне,животных с копытами, звенящих мошнамис замороженной кровью – мужская тень,взглядом выжигавшая дыркив земле – ты, командор, воротился домой. а месяцв ту ночь сиял, словно призрак мозгатого, кто был бит. струилсялес, герои его, убранныев плесень и стробоскопы, двойные воротаночи – оперетта и забой. вдруг хватился,что нет нигде давешних детей моихсемидневок, что нет большеряженых былых зим, тех скромныхи мудрых женщин, явившихся кнам на миг, на сеанс тела

О снахпечаль – помещение между ветрамии телом, скорбь – жнец с серпомза работой в снегу. пусть будет так.позволь мне видеть во сне друзей,приятелей в ловушках убитых суток,их головы – полные пуха глобусы, кипящейводы брильянт – вот их бассейн,чан с запахом хлорки и лазури.порой такие сны,такие виды, что из отдаленнейших мест,с уст давно не виданных персонажейсыпется гарь, мокрая пыльбудто отталкивая или оплевывая тебя,они же, напротив, зовут – о, останься

Чужие среди чужих

Закрыв книгу Хонета (^*1974) – «алису» (1996), «Прямиком в ад, сыне» (1998) или «играй» (2008), – понимаешь, какие мы все друг другу чужие. Даже если свои. Самый близкий, родной человек может внезапно взять и уйти – насовсем. Ото всех – с Земли под землю. На этом факте изначальной несродности строит Хонет свою поэзию. Чтобы не строить на рассыпающемся песке веры в вечную или хотя бы продолжительную любовь и дружбу, в счастье или завтрашний день, он ставит дом на льдине; наподобие иглу.

Анастасия Векшина, первый переводчик Хонета на русский язык, писала в 2012 году: «Поэзия Романа Хонета состоит из песка, теней, животных, птиц, больных и мертвых тел. Это поэзия анатомическая, ‘копающаяся в прахе’, – попытка примирить полет и разложение».

Тогда это было так; сегодня это почти так.

Сказанное относилось прежде всего к томикам конца прошлого – начала нового века, то есть, к периоду поисков и конструирования «загробных, подземных, пограничных миров, ненароком пересекающихся с нашим миром где-нибудь в зеркале лифта или пруда». В двух последующих сборниках Хонет нашел способ: попросту не замечать разницы между полетом и разложением. «Апофеоз частиц» как апофеоз жизни. Точно так же предлагающая регулярные трипы в Зазеркалье поэзия – в целом – избавляет нас от вопроса «реальна ли жизнь», тем самым примиряя с нашей, кажущейся нам реальной жизнью.

А еще порой кажется, что Хонет случился, чтобы поэзия польская могла, наконец, смелее выходить из тени Милоша и Шимборской.

«Я – младенец, не способный отличить краюхи от зернышка тмина», – Чеслав Милош в «Песнях Адриана Зелинского» (1943–44) намекал на то, что взрослый-то как раз способен; более того, вынужден различать, выделять, избирать. Вовремя тормозить. На маршруте в запределье поезд Милоша обычно не пересекал границ тени, но следовал вдоль них, предпочитая обзорные экскурсии: «Посмотрите налево, не смотрите направо!»

Таким образом впоследствии формировалась удобная и красивая поэтика взвешивания и раскладывания по полочкам в рамках разумного сопоставления. В ней хорошо чувствовали себя не только старшие Адам Загаевский или Анджей Сосновский, но и младшие Яцек Денель или Иоанна Лех, активно утверждающие себя «вне Милоша».

тень/ есть в каждом из нас…

О том, как трудно вырваться из лап гигантов, Тимотеуш Карпович в «Надуманном человеке»: «Свершил бесподобное дело:/ избежал языка родного/ В башне Вавилона/ сменил строй чернолесья/ на синтезы речи» (Чернолесье – имение Яна Кохановского – «польское Михайловское», воспетое Циприаном Норвидом и Юлианом Тувимом).

Редактор Алда Бароне не без удивления замечает, что «поэзия Хонета вменяема, насколько вообще может быть вменяемой поэзия. Она логична и даже избегает внешних эффектов – поскольку понятия внешнего и внутреннего в хонетовской логике взаимозаменяемы, – и ее даже можно причислять к современной классике». Ей, поэзии, свойственны нежность разочарования, агрессия отчаяния, постоянное ощущение неповторимости; она несет в себе вирус боли. Всё это – характерные черты милошевского синтеза. Может быть, чтобы не быть Милошем, не нужно ничего менять, а всего лишь не множить различий?

шепот напоминает ужа/ только вертикален