Майра АсареЗона вне времени

Изолятор

Утро

Что может быть здесь проще, чем рано поутру определить по ходу дела точное время. Уже рассвело, но все молчит пока, и без часов ясно – скоро шесть. Миг еще, и станет слышна суета дежурной на том конце коридора. В течение следующих десяти минут можно прочувствовать ту особую тишину, что больше как бы и не тишина, в ней нарастает напряжение едва проснувшихся людей, выпадение в действительность из сна и мечтаний. Пробуждение тут обставлено иначе, чем на воле, где человек просыпается с сознанием того, что – нравится ему или нет – сегодня его опять ждет, неважно – работа, учеба, дети, сад-огород – что-то стоит в планах, и пора вставать, потому как нужно идти, нужно быть и нужно делать. Здесь же просто попарно поднимаются веки, и взгляды уставляются в один и тот же потолок. За эти десять минут воздух резко уплотняется и в тишине ощутим его напор.

Наконец дежурная трогается с места, 6.00, и она, одну за другой открывая кормушки, каждый раз повторяет всё то же: «Женщины, подъем!» Там-сям наглеют – «не ори, слышу!» – она же притворяется, что не слышит и продолжает свой путь. Подъем, подъем, подъем, – а по-латышски так внушительно и рядом не звучало, можно смело утверждать, что padjom непереводим. Напряженная тишина лопается воздушным шариком, и за углом грохочет большая железная телега – стало быть, 6.10, и с кухни к нам едет завтрак, поднимается вполне серьезная суета. Прежде всего, пайка сахара и масла, хлеб, затем каша и чай. К 6.30 все распределено, и начинается день, никого особо не радующий. За ближайший час дежурная еще пару раз обойдет весь коридор, поглядит в глазки, поугрожает рапортом тем, кто до сих пор спит. Игнорировать священный, в общем-то, пункт дневного распорядка рискованно, это позволяют себе только дамы с четкой позицией мне-по-фигу-мороз – сидящие уже в который раз или же наоборот – в первый, но достаточно долго, чтобы обладать, как минимум, в своих собственных глазах, определенным статусом. Впрочем, к восьми все на ногах, поскольку в 8.00 утренняя поверка, и уже тут шутки в сторону – в постели можно остаться лишь в том случае, когда ты умерла, ну, или близка к этому. Затем следует самый тягучий и тяжкий отрезок дня, когда ничего не происходит, когда лишь терпеливо ждешь, что вот наступит обед, прогулка, ужин, вечерняя поверка и тогда – слава Богу, и этот день прошел. Немного побороться с бессонницей, и всё. В списке дневных мероприятий постоянно это бесконечное бессмысленное ожидание. Бессмысленное не оттого, что ожидаемое не случается, но оттого, что ожидание здесь почти единственное возможное занятие – после поверки ждут обеда, после обеда – прогулки, потом – ужина, вечерней поверки, и при этом постоянно ждут писем.

Привет, мамуля!

Уже вечер понедельника. Ноги после тренировки нормальненько так болят. Субботний матч прошел отлично – меня поставили на игру, я много пасовала, получила одно предупреждение. Послезавтра нам снова играть с рижскими, вот тогда и поглядим.

Через неделю нам выдадут аттестаты. Оценки, скорей всего, приличные, только по рисованию не слишком. Ну, бабушка-то всегда считает, что могли быть еще лучше. На выходные ничего особо не планирую и никуда, наверное, не поеду. Жаль, что у Тебя нет свиданий. Письмо твое получила, приветы всем передала.

На прошлой неделе болело горло, была небольшая температура, две недели не ходила в школу, сейчас опять всё в порядке.

Все передают Тебе привет.

Вроде как всё.

Очень-очень люблю – …

Туман1Только что был февраль, глядь – на дворе апрель,в город входит туман, входит, тормозит,приглядывается бесстрастно, как тает все, к чемуни прикоснется, тает и течет, исчезаети возвращается в белую беспредельность.В первый день мы работали,время от времени глаза поднимая к окнам,а там был туман,во второй день мы продолжали работатьи говорили один другому, мол,туман – в нем нет ничего особенного.Пока в тумане не растаяло время,колокола и судовые сиреныпо привычке имитировали его ход,и у нас было на что положиться.На третий день мы вышли проверить,как много осталось от города вне влажнойтуманной пасти.На следующий день за завтракомты сказала: – Даже в такой туман здесьнет необходимости думать о смерти.Туман постоял за окном,возможно, глядя на нас.И рассеялся.

Беседы в изоляторе I

Внизу звякают ворота, рявкает автомобиль.

– Э, опять привезли кого-то.

– Невелика радость – попасть сюда в такое время. Лето, солнышко, и вот тебе на – пакуют и за решетку…

– Осенью того хуже – и так все мрачно и пасмурно, что хоть в петлю лезь, а тут еще суют тебя прямо в эту задницу. Я летом садилась, и ничего – по крайней мере, тепло и светло boleje-meneje, а осенью, тьфу, blin…

– Да уж, прямо выть хочется.

– Ну, тебе круглый год выть хочется…

– А тебе самой – типа в радость?!

– Пошла ты… мне-то с чего выть – вот, дадут годик какой – и в начале мая: ариведерчи Рома, весь кайф только начинается, целое лето впереди.

– А дадут полтора?

– Успокойся, с моей статьей больше не дают! А, может, и того меньше, по-любому весной выйду. То-то хорошо будет по карманам шустрить – весной все слегонца того, в башке ветер, глазёшки в небо. О чем только думают, знай себе, чисть кармашки – никто и в ус не дует.

– Ну да, весной точь хорошо выйти отсюда – все цветет, все пахнет…

– Ай, не гони, тебе до балды в какое время выходить – так и так зальешь за углом зенки, все у тебя и запахнет, и зацветет!

– Да брошу я пить, завяжу, разве что пивасик…

– Скажи еще, безалкогольный, – у тебя ж на лбу написано – пятьдесят седьмая.

– Какая, к черту, пятьдесят седьмая?

– Была при советах такая статья в кодексе – алкоголизм, бродяжничество, тунеядство и еще какая-то там hernja, много за это не давали, но сажать сажали.

– Фу, не каркай! Вот выйду, вернусь домой, найду работу, мож и мужика еще подцеплю – нормального, тогда и заживу, хватит с меня говна и опавшей листвы.

– Как же, размечталась, будет тебе в твоей чангальской деревне и работа нормальная, и мужик нормальный vdagonku, не будет ни пить, ни морду тебе разбивать каждый второй день…

– Да не сойдусь я больше с пьяницей!

– Ха, там других и нету. Куда ты денешься, выйдешь отсюда – изголодавшаяся, лобешник проштемпелеван. Ясен пень, с алкашом поведешься и вместе с ним, чтоб не рехнуться, сама запьешь, покуда под мухой либо ты его, либо он тебя топориком – хрясть!..

– Да ну – брось!

– Чего – брось? Посмотри – вон, Ритка, неделю тому на зону пошла, вся сплошной струп – руки, лицо, спина. Ну, не выдержала и как хрястнула своего старика, хорошо еще, судья попалась душевная – впаяла только трояк с полтиной, а прокурор просил пять и надзор чуть ли не пожизненный. Ритка-то из ваших краев будет, из-под Прейли, что ли… Думаешь, она одна тут такая, – столько я за свои три срока их повидала, что терпят этот кошмар заради траха, а потом кто спьяну, кто по трезвому возьмут, что сподручней, и ка-ак засадят, и знаешь что – попадают аккурат куда надо: чик – и готово… потом сидят тут и воют, морды опухшие, не разберешь – от ора или с поха.

– Так есть от чего…

– Да успокойся, радоваться надо, что одним говнюком на свете меньше и что жива осталась: лучше сюда, чем на кладбище… никто цветочков не поднесет.

– Мой-то старый рук, небось, не распускал.

– Так и так последний ублюдок твой старый, blin.

– Откуда ты знаешь, не видела ведь его никогда…

– Да Господи, зачем мне его видеть-то?! Ясное дело – не будь он ублюдок и кретин, ты бы здесь, дорогуша, не куковала, понятно, а?

– Он и сам сидит…

– Хер с ним, пускай сидит, если попался, его дело, а что тебя за собой потащил – урод, самый настоящий.

– Так нас вместе и забрали.

– А был бы нормальный мужик, нашел бы для тебя atmazku, курица ты этакая, а то вообще не дал бы тебе вляпаться с ним ни в какую свою сраную аферу. Нормальные мужики, они в такие дела баб не впутывают. Если у тебя правильный мужик, ты сидишь спокойно дома, ждешь себе с горячим ужином и ничего про их гешефты не знаешь. Это его проблема – придумать, чтобы в доме всего хватало, тебе свою голову нечего ломать. Не хочет или не умеет работать – пусть делишки обделывает, но тебя за собой тащить – урод, притом конченный.

– Ну, а ты-то?

– Я-то? У меня, видишь ли, потому никого и нет, что я сама о себе забочусь и сама за себя сижу, коли придется, и голова не болит, и нервы никто не мотает, права свои не качает и кровь мою не пьет.

– Ладно-ладно, а секс? Только не говори, что тебе, молодой девке, ничего не надо.

– О, вот ты проблему создала! И вообще – секс есть секс, дело есть дело, одно с другим нечего мешать, уловила?

– А пить совсем не пьешь?

– Ненавижу быть пьяной. Так, иногда, с девчонками нюхнем на дискаче какого-нибудь порошка, чтоб уж оторваться по полной, и то редко. Мне по моей работе свежая голова нужна.

– И чем же ты занимаешься?

– А тем и занимаюсь, за что сижу – карманами, понятно?

– А… Что ты там изучаешь, в ящике своем?

– Странное дело, blin, эти ящики из-под бананов – тут тебе и шкаф, и книжная полка, и буфет, и кладовка заодно – все, что есть у тебя в этой жизни, входит в один сраный банановый ящик. Не думала никогда об этом? – вот, все твое добро, добришко твое, все влазит в один бэушный банановый ящик, который легко помещается под шконкой, и в любое время любой мент может сунуть в него свой нос, обшмонать и раскурочить любую твою драгоценность. Никогда раньше не думала, правда?

– Зачем еще какая-то кладовка? У меня и без нее все помещается

– Проехали. Не бери в голову.

Алло, Густик!

…Ты спрашивал, какая у меня здесь работа. По правде говоря, работенка такая, что Ты бы справился – изготавливаем всякие бумажные и картонные упаковки для продуктов – пакеты для муки, хлеба, соли и т.п. Пока мы еще в изоляторе, денег за работу не дают, только сигареты, чай или кофе. В день можно заработать 1-3 пачки сигарет, смотря по тому, какая работа. По сравнению с зарплатой на воле кажется до смешного мало, но тут это нормально – на еду, воду, свет, отопление и пр. денег ведь тратить не приходится. А главное, за работой и время идет быстрее.

К тому же мы вновь собрались хорошей компанией – помогаем друг дружке, поднимаем настроение. Люди вокруг разные, оттого важно, чтобы рядом были те, с кем тебе хорошо, на кого можешь положиться. Ты, возможно, не понимаешь, что такое изолятор, что такое зона. Примерно так – когда человека только что арестовали, его дело еще не рассматривалось в суде и не вступил в силу приговор, его держат здесь, в изоляторе. Это значит, он почти все время проводит в своей камере, с другими камерами контакта нет. Короче, он заперт и под усиленным наблюдением :). Когда из суда присылают бумагу о том, что приговор утвержден, переводят на зону. Она рядом, по тому же адресу, только в других зданиях, и там немного другие порядки. Больше свободы передвижения, контактов, ну, как-то так. Не знаю, что Ты из всего этого понял, лучше уж никогда ни о чем таком не знать. Ну, а на зоне есть другие работы, на других условиях. Думаю, в скором времени из суда пришлют мои документы, и я перейду на зону. Тогда узнаю, когда и как можно приезжать сюда на свидания, и обо всем Тебе напишу. Знаю наверняка, что детям разрешают свидания, конечно, в сопровождении какого-нибудь взрослого.

…На это Рождество мне отсюда пока никуда не выбраться. Потом – потом поглядим, многое будет зависеть от моего поведения. До сих пор вела себя хорошо, грехов, т.е., нарушений у меня нет, и вообще отношения со всеми нормальные. Если получится так держать, могу надеяться на т.н. «условно-досрочное освобождение». Вместо пяти лет обойдусь какими-нибудь тремя и парой месяцев. Однако все это впереди, пока что продолжаю торчать в изоляторе. Не понимаю, неужели мой приговор от центра города до Ильгюциемса идет пешком через Зилупе, или как оно у них там делается?

Все остальное нормально и хорошо, стараюсь, по большей части, не унывать, и это мне удается. Всегда найдется, чего поделать, поэтому нет времени грустить и «крыша не едет» :)…

…Снова стану ждать Твоих писем, очень. Твои письма мне очень нравятся, и я буду еще писать.

Очень люблю – М.

P.S. Как Твои волосы – уцелели после всех проведенных Тобою экспериментов?

Петелька к петельке1Что они делают, когда окончен концерт? – Прощаясь у выхода,галантно шляпами машут, прежде чем разойтись, и музыка –звучит ли она в их шагах или плещется в светлых платьяхи тех скупых фонарях, что затеплил вечер? И тенор –хлопнет кружку в кругу друзей или стопарь в одиночестве,в барчике, исполненном тишины, где печальная мухабродит по стойке, и баритон – сев в свою ласточку,помчит домой, обнимет жену, поглядит в телевизор, приметтаблетку и ляжет спать, перед сномнедвижно уставившись в потолок, и никтоникогда не узнает, что он там видит, или жевсе они долгой цепочкой по крышам, мостами башням города – петь a capella со звездами.2Некая рижская радиостанция выслала в ночьпогулять саксофон – он сон мой надрезал и,вылизав рану горячим голубым языком,смеялся – попробуй сама, как ходят безногие,я мир из фу-фу строю снова, всё из голубого,ты мне будешь должна! С полпути, на пороге,он сгреб меня, мокрой заплаканной курицейбросив в окно – ты там глянь, не пора липробовать воздух, что в чреве моемстал стоном, смехом, всхлипом и крыльями?3Не слышала ничего, что щемило бы кручеодинокого насвистывания в ночной тиши –словно зов, не верящий в отзыв, как простаятакая весть – эй, слышишь, я здесь,я тот, кто свистит, сам-с-усам, у меня естьсвирелька, свистулька, меня не увидишь,не потрогаешь, не пожалеешь, я сам, ничегомне ни дашь, ни возьмешь, вот сердце толькопопридержи, я ножонкой сучу, по камушкам-мушкам стучу, на макушке шапчонка, ау,зову – не отзывайтесь, в осторожных кустахпридорожных возня – такова моя песенка,есть я – нет меня, ух ты, сам себе сиротая и матушка, вот не грусти только, якрестный отец слепому туману, лодкамв черных бухтах и каждому слову,что пишешь на белых своих листах.

Беседы в изоляторе II

– Женщины, кому на прогулку – приготовиться через пять минут!

– Идешь гулять? Пошли – погода хорошая!

– Сигареты возьми.

– Сколько в камере? Пять? Сколько на прогулку – две? На проход. С собой ничего не брать. Стоять. Идем. Не разговаривать. Стоять. Не разговаривать, я сказала. Третий бокс. Предупреждаю.

– Да знаем мы, знаем…

– Опять физкультурой займешься? Не надоело?

– Двигаться – хорошо.

– А в чем кайф – пурзаться, как пес на цепи в этой клетке. Хорошо, скамеечку поставили.

– Повернись-ка! Если нечем заняться, подержи за щиколотки.

– Пресс станешь качать?

– Нет, blin, в гляделки с тобой играть. Ты бы поменьше нудила и ныла, а попробовала бы сама подвигаться. Тебе сколько лет?

– Ну, сорок пять.

– А выглядишь на все пятьдесят пять.

– Ну, ты даешь – брось… что, вот так хреново?

– Ну, типа – смотри сама, какой у тебя рост? – метр шестьдесят шесть, чутка больше?

– Метр шестьдесят восемь.

– А вес? Под центнер уже, а?

– Восемьдесят семь…

– Значит, как минимум, двадцать кило лишних. Все твои. А тебя все к скамеечке тянет… Двигаться нужно, а то от здешних каш и от хлеба raznosit, как сена копну, если не собраться. У тебя времени – море, так делай что-нибудь для себя, хотя бы выгляди как человек; когда выйдешь – уже плюс.

– Легко тебе говорить – ты молодая…

– А такое слыхала: человеку столько лет, на сколько он себя чувствует, ну, в таком духе, и – знаешь – что-то в этом есть. Пока сама себя не начнешь любить, другие не полюбят.

– В смысле?

– А, пустое. Двигайся давай, и всё. Для начала оторви свою задницу от чертовой скамейки и погуляй. А то мышцы атрофируются.

– Слушай, а как там на самом деле – на зоне?

– Уж точно не паскудней, чем здесь. Там хоть целый день ходить можешь, не надо сидеть в сырой вонючей камере, летом просто здорово – можно загорать, в мяч играть, если хочется. Ты вообще Бога моли, чтоб до зимы на зону перевестись, зимой тут до того хреново, не передать. Камеры гнилые, холодные, по стенам реально течет, а то и подмерзает, тряпье насквозь сырое. Не вопрос и тубер заиметь. На зоне не так бедово, там хаты получше.

– Ну, а люди?

– Чего люди? – такие же точно рожи, только все тусуются и всех видать. И там уж каждый точно сам за себя – ни на какую такую дружбу спецом не надейся. Так, перетереть – это да, всегда отыщется желающий по ушам поездить, но, ежели вдруг что – каждый сам за себя. И с болтовней этой повнимательнее – если хочется, слушай, что говорят, но сама болтай поменьше. Я, по крайней мере, так делаю, и всё пучком. И не думай, что все их россказни – чистая правда. Дели пополам.

– А, ну… а на зоне дерутся?

– Случается, но редко. Тетки ведь не умеют тихо и аккуратно такие вещи улаживать – обязательно кричат и визжат так, что звон на всю зону. Пусть менты сами и не прибегут, зато всегда найдутся те, что видели, слышали и настучат за милую душу. День еще не кончился, глядишь: заводные девицы маршируют прямиком в карцер – им это надо? У всех дома дети, мужья, друзья, да и попросту, блин, домой хочется. Карцер – значит, про УДО можешь забыть практически навсегда, и хорошо, если к закрытым не переведут, тогда жопа.

– «Закрытые» что значит – обратно сюда?

– Нет же, у закрытых есть специальный корпус на зоне, как бы изолятор, их держат в камерах, выпускают только на работу, поесть и на прогулку – час в день.

– Там штрафники сидят?

– Частично да, у кого рапортов – не помню, сколько, но выше среднего, а еще те, кто пришел из изолятора, если пятой части срока без рапортов не смог отсидеть. Самое свинство в том, что оттуда нереально выбраться – менты каждое лыко в строку ставят. Слушай, ты уже приросла, словно гриб, к своей тупой скамейке или таки подвигаешься? Походи, что ли, быстрым шагом.

– А авторитеты и все эти законы зоны?

– Да забудь ты эти басни, это только у мужиков, у нас ничего такого, тут женская зона, поняла? Совсем всё по-другому. Нету ни авторитетов, ни законов особых, где ты всей этой фигни набралась? Может, прежде когда-нибудь так и было, но сто лет уж как сплыло. Женщины есть женщины, ни тебе законов, ни тебе авторитетов – каждая выживает любой ценой, и всё. Маломальские ponjatki – даже те не работают, ладно, если пара человек врубаются, что чего стоит, так им и без тюрьмы понятно, они обычно спокойненько сидят, не наезжают ни на кого, ага? Ну, о’кей, не въехала – со временем въедешь. Не дрейфь, здесь все такие же, как ты, бояться нечего, но и блатовать особо не след.

– В принципе, то же, что и снаружи.

– А как иначе? Откуда же все здесь появляются, как не снаружи? Davaj, подержи меня еще немного за щиколотки, пока есть время. Крепче сожми, не сломаешь! Вот, порядок.

– И давно ты так физкультурой занимаешься? С воли?

– Ха, на воле времени реально не хватало, надо было работать, тусить. Только тут и есть время.

– Пожалуй, завтра и я начну. Может, скину вес-то? А что бы ты хотела делать, будь у тебя выбор?

– Не знаю, не было времени выбирать. Мне машины страшно нравятся – езда, скорость. Да что рассуждать, нет смысла. Хотя, кто знает, мож после этого срока соберусь и уеду, в Ирландии вон всем до фени, кто сколько сидел и за что; эй, замечталась? – держи мои чертовы ноги, двадцать четыре, двадцать пять, хорошо, хватит, отпускай, спасибо!

– А я хотела бы такую небольшую корчму открыть где-нибудь возле большой дороги, от нас до московской трассы километров пятнадцать, машины без конца ездят. Ну, корчму, где готовят, как дома, всякий сельский харч…

– Мечтать не вредно, ты заодно библиотеку у дороги не собираешься открыть, чтобы читать вслух по вечерам? Придумала себе идиллию, а?

– Тебе лишь бы посмеяться.

– Женщины, прогулка окончена. Не разговаривать. Заходим внутрь.

– Ну, блин, окно бы открыли. Абзац, чем вы дышите?

– Что сегодня на ужин?

– Вроде перловка и рыбные котлеты. Можешь брать мои, я все равно их не ем.

– Рыбные?

– Нет, блин, свиные – ясен пень, рыбные.

– А ты?

– У меня то-се из магазина осталось. Не боись, с голоду подыхать не собираюсь.

– Спасибо, на самом деле жрать ненормально хочется. Сколько до ужина?

– Скоро уже. А почта сегодня была?

– Ау, девочки, никто не ест? И не ешьте пока.

– А что такое?

– Господи, да ничего – пойду, шефу позвоню!

– Что сделаешь?!

– Ты чего – со шконки рухнула?! На горшок пойду, вероятно, будет пахнуть, причем, не розами.

– Нашла время…

– Ну, знаешь – это не мы, это оно нас находит.

– Кошмар, конечно. В других хатах хоть фанерная перегородка есть, тоже, правда, до уровня глаз всего.

– А то! Все должно просматриваться – иначе возьмет кто да и повесится в сральнике, подложит говна администрации, так мы всё время должны быть начеку, усекла? И еще – чтобы ты понимала, что ты за чмо и где находишься, прав сходить по-человечески на горшок у тебя просто нет.

– Цыгане, говорят, во время этой процедуры газеты жгут, только они еще хуже воняют. Ладно, давай уже, делай, чего решила, чтобы успеть проветрить до ужина.

…Здравствуй!

Прости, что по-разгильдяйски долго не отвечала на Твое письмо; тому есть несколько причин, а первая и главная из них такова: в своей неповторимой несобранности я случайно вложила адресованное Тебе письмо в конверт, в котором хранила марки, – в результате сама оказалась без марок, Тебя же заставила призадуматься. Это целая отдельная история о том, как в панике я несколько дней подряд выворачивала наизнанку все свои вещи и, можно сказать, всю камеру, пока в конце бесплодных поисков не родилось подозрение, ГДЕ бы эти марки могли быть – подозрение, значительно окрепшее после Твоего письма. И у меня не было и мысли сомневаться в твоих финансовых возможностях, более того – здесь почтовые марки на вес золота, так что, пожалуйста – станешь отвечать, сунь их в конверт и пришли обратно. Ты знаешь, я не мелочна, просто тут все имеет несколько иную цену. Ну, а безграничная рассеянность свойственна мне, как цвет глаз, да.

Я покамест нахожусь в состоянии полувыжидания – всё еще в изоляторе, хотя и в другой камере. В какой-то момент у нас поднялась большая волна перемещений, а еще раньше от меня отселили тех девочек, что создавали хорошую, интересную во всех смыслах атмосферу. Так что, используя всеобщий переместительный угар, я смогла «перейти» в другую камеру, где опять, по большей части, нормальные люди. Не то, чтобы я была особо капризна и привередлива, напротив – вещи, которые мне в других людях казались неприятны и (как бы поточней выразиться?) непонятны, я понемногу учусь не принимать близко к сердцу. Однако здесь отношения между людьми окрашены – в принудительном порядке – в гораздо более яркие и густые тона. Сюда надолго помещены люди очень разного темперамента и культурного уровня; похожая ситуация могла бы сложиться в купе поезда, когда бы поездка продолжалась годы.

Добавь еще ощущение, возникающее от мысли, что поезд вовсе не движется из одного пункта в другой, но бежит себе по замкнутому кругу.

Отсюда, т.е., из изолятора, меня никак не переведут, из суда до сих пор удивительным образом не дошла повестка о вступлении в силу или приведении к исполнению, или как там, черт его дери, называют этот необходимый документ.

М.

Младшему брату1обманчив вечерний покой обманчивостатки неба тремя узлами увяжет в платокпервый узел за гневвторой за то, что не сдюжилтретий за то, что одиноккто твои вехи сочтеткто твое горькое выпьет –города мутноватый квасокне обрадует не освежит никаклисонька-лиса неси меня за лесапульс со смещенным центром весадля улицы великовата птица – сейчасза угол прыг-скок заячий шансуйти неузнанной прийти жданнойу какой кикиморы сцеженэтот жидкий и кислый квасок ноябрьских улиц суслокумушка-лиса – не судьбав кармане остатки небаа гнев да отчаяниесгодятся в начале2Где взять уверенности, чтоб расписатьсяв том, что выхода нету?Дай, Господи, в гору взойти.Дай, Господи, гору эту.

Этап

– Андерсоне, через десять минут с вещами на выход!

– Куда?!

– Ничего не знаю, собирайся и все, через десять минут приду за тобой.

– Да куда же? Где-то по Риге?

– Ну, не я обязана тебе ничего говорить, собирайся.

– И все вещи брать?

– Конечно, все, думаешь, в свою камеру обратно вернешься? Кому потом твое шмотье собирать?

– Ну, пожалуйста, ну, хотя бы скажите, на сколько?

– Не знаю я, ну что ты психуешь, ну, наверное, в Елгаву.

– Господи, бред какой-то! Что я забыла в Елгаве?

– Поедешь, узнаешь, соберись, вещи собери.

– Боже мой, сигарет нет – магазин только завтра.

Свинство какое – могли бы заранее сказать, что за Елгава, блин… Светик, будь добра, сложим всю эту фигню, гигиену, Елгава, блин, ну, кошмар! Блинство, постельное белье еще.

– Всё у тебя? Успокойся, покурим на дорожку.

– Готова, Андерсоне? Все взяла? Пошли.

– Че, подруга, на суд едем?

– У меня нет суда в Елгаве.

– А что же у тебя там?

– Ничего – сорвали с утра, ничего не сказали, просто. Закурить есть у вас?

– Ты что ж, подружка, без курева едешь? Погодь, соберем щас. Сладкого хочешь чего?

– Не, спасибо, мне покурить бы.

– Ты только осторожно кури, осторожно, если машина встанет, могут менты заглянуть, никогда не знаешь наверное, какая там сволочь сейчас. И как вам, девчонкам, живется в вашем Ильгюциемсе?

– Сложно сказать, больше не сидела нигде.

– Ты там Оксану такую не знала?

– Должно быть, нет, я ведь в изоляторе пока, там только тех знаешь, кто с тобой в одной камере. Она на зоне уже?

– Наверное; да нет, вряд ли, хотя… ну, короче, потом, если встретишь вдруг, привет от Сергея передай, скажи, пусть не молчит, пускай напишет что-нибудь.

– Хорошо-хорошо, встречу – скажу. А фамилия какая? Там ведь не единственная Оксана внутри?

– Савина у нее фамилия, сама пухленькая такая и веселая, обязательно скажи.

– Ладно.

– Блин, этапка эта точь со второй мировой, так трясет, ни хрена не слышно.

– Ладно, говорю, хорошо!

– О, жив человек! Просыпайся, что ты за куча-мала?

– Ира…

– Кто такая?

– Ну, Ира.

– Ага, понятно. И что – суда ждешь?

– Не-а. Пять суток.

– Эй, не пристраивайся-ка спать! Выспишься за свои пять суток, как пить дать, я тут четвертый день совсем одна, и вдруг живая душа, закурить найдется?

– Только Прима…

– Какая разница, давай сюда! Ух, какой кайф! Ну, Ира, расскажи что-нибудь!

– Чего рассказать?

– Все равно, что хочешь, я три дня человеческого голоса не слыхала, один лай ментовской. Встретили нас здесь по-царски – с собаками, автоматами, джентльменам наручники, леди руки за спину – как положено, по протоколу. Круто тут у вас, в Елгаве.

– Ну, всяко, есть тут и ничего менты.

– Да ну – вот не пришлось повстречать, все какие-то надутые, злющие, вроде пацанье еще, а стоит сунуть раз харю в кормушку, и тока лают, не разговаривают, где сами, где псы их, не разберешь.

– Вот, один дежурит сегодня, в возрасте уже, невысокий, Арнисом кличут, тот нормальный. Сама откуда?

– Я-то? Ильгюциемс.

– На суд?

– Да нет, свидетелем, давно уж забыла, что по одному делу прохожу, как свидетельница.

– Ну, и?

– И ничего, так и сказала, что было, то сплыло, помню плохо, как тот парень выглядел. Тупо, конечно, но мне-то что – пусть сами справляются, зачем я буду его сажать, хотя, он, конечно, п-а-а-лнейший кретин.

– Сколько ж ему дали?

– Я знаю? До приговора еще долго. Может, выкрутится еще, адвокат вроде неплохой. Ай, ну какая мне разница? Тебя-то, скажи, за что? Наворотила делов по пьяни?

– Кабы наворотила, было бы не пять суток, меня датую в городе взяли, и всё, сказала одним ментам, чтобы оставили в покое. Типа.

– Ха, представляю, как это звучало!

– Не ругалась я… вообще-то не помню, мент гад попался, типа я нетрезвая в общественном месте, а что ж я – домой по воздуху полечу?

– Ты где живешь-то? В Елгаве?

– Летом за городом. В лесу.

– Где, в лесу? Эдак просто – в лесу?

– Так из приюта еще весной за пьянство вышибли …

– Тут у меня кое-что поесть, хочешь?

– Ты что, перед посадкой зашла в лавку закупиться? Ну, ты и запаслась, не по-детски. Не голодаете вы, лесные братья!

– Места знать надо …

– Что?! Ах, да – помойки. Мой Бог.

– А ты не бойся, тут объедков нет – я такое местечко возле магазина знаю, они туда выбрасывают то, у чего срок хранения закончился. Но это все неиспорченное, и этого не трогал никто. Ешь смело, хорошее!

– Э, давай уже сюда! Жрать как собака хочу, надо разок и такого попробовать, а то вроде и не жила вовсе. Во ты устроилась – даже клюква в сахарной пудре.

– Ты не смотри, что пачка открыта, – сама открывала.

– Да неважно, просто не думаю об этом. Стараюсь. Так ты не всю жизнь по лесам и по приютам мыкаешь, а? Лет тебе скока – никак не могу понять, темно, наверное.

– Тридцать четыре.

– Ого! Так ты пацанка совсем.

– Выгляжу старше, да?

– Знаешь, так сразу и не скажешь, есть малек, лицо припухло, с бодунища, видать… вот синяк, дралась, что ли?

– Со своим по пьянке схлестнулась.

– А тебе сколько сидеть?

– Всего – три. Год прошел уже, два остались.

– Ужас какой – я бы свихнулась. Ты с виду приличная такая. За что?

– Есть за что, не волнуйся. Наркота.

– Вот об этом ничего не знаю, у нас тут, в Елгаве, полно наркоманов, но они иначе выглядят, не как ты. За что дают-то стока? С ума сойти, хорошо, что у меня пять суток всего.

– Как же, конечно, – хорошо. Ясен день. Черт, курить охота.

– У меня та «Прима» осталась, хочешь?

– Конечно, хочу, как же. Говоришь – сегодня нормальный мент дежурит? Надо бы с ребятами из соседних камер перетереть, хорошо ведь слышно, я так поняла, там одному вчера вечером пайку прислали, сказали, мол, выручат. Меня сюда как сорвали за день до магазина, полный goljak – ничего с собой нету. Нужно, чтобы этот твой нормальный мент притащил кой-что от парней.

– Попроси, когда он мыться тебя поведет, договоритесь, ты же солидно выглядишь и говорить умеешь. А он нормальный, точно.

– Попробуем, хуже не будет.

– Ты что, физкультурой вдруг занялась?

– Просто размяться пытаюсь, от спанья на этих чертовых досках все косточки ломит. Тоже хочешь?

– Я – не, я привыкла, мне не надо.

– А, да, само собой… Завтра у нас что – четверг? Обратный этап, в Ригу, пора пожитки складывать, чтоб завтра, ежели что, не колупаться.

– Дамы, кто в туалет?

– Иду! Ира, ты?

– Не, мне и так холодно.

– Ну, типический отходняк. Я – мигом.

– Ну, договорилась?

– Кто его знает, по крайней мене, «нет» не сказал.

– Тогда сделает, он нормальный.

– Слушай, ты уже все здесь знаешь, практически своя, не в первый раз?

– Натурально, не в первый. Всяко бывало, давали и пятнадцать суток, тогда полный абзац.

– Хреново, конечно. Скажи, а исподнее у тебя в порядке?

– Чего-чего?

– Да не бойся, одалживаться не стану. Мне вот тут из дома принесли, великоваты, тебе не нужны? Я ж по этапу со всеми вещами, пришлось и это прихватить. И штаны еще, тоже великоваты – тебе должны быть впору. Держи, пригодятся в твоем лесу.

– Кто это к нам вернулся, Андерсоне? Ну, какого добра привезла?

– Разве что вшей, Ирина Борисовна.

– Да ну тебя!

– Вы до меня не дотрагивайтесь лучше. Вызовите сначала санитара, пусть мне голову посмотрит.

– Ой, Боженьки, и где ж ты была?

– Да уж, наверное, в самом свинском месте на земле – в елгавском КПЗ. Даже не думала, что будет такой радостью в тюрьму вернуться. Ради Бога, зовите же санитара, я серьезно.

– Позову, не переживай. Сходишь в душ, все будет хорошо. Лена, позовите Ингриду, и пусть прихватит средство от вшей, у нас тут человек из Елгавы вернулся, думает, что с собой прихватил. Не волнуйся.

– В какую теперь камеру?

– Если хочешь, пойдешь в свою, место есть.

– Писем не было для меня за эти дни?

– Вот уж не знаю, если и были, получишь завтра.

…Описывать здешнюю жизнь, чем она отличается от жизни снаружи – а она отличается, поверь мне, и очень отличается, – можно долго, но, вероятно, нужно быть уж очень хорошим и точным рассказчиком, чтобы это получилось. Мне всегда нравилось наблюдать за людьми, характерами (сильный-слабый), мотивацией и развитием отношений, конфликтами – что, как и почему зарождается, действует и т.д. И здесь у меня широкое поле деятельности. Есть вещи, о которых мне, покуда я находилась снаружи, было, безусловно, известно – но я никоим образом с ними не соприкасалась. Тут же – нате, пожалуйста, во всей красе, со всеми страстями. Я говорю о т.н. «жрицах» однополой любви, которых лесбиянками в полной мере считать нельзя – на воле у большинства девушек есть парни, мужья, дети. Кажется, большинство возникающих между ними отношений вытекают не из одной только необходимости секса, без которого, конечно, трудновато молодой и здоровой женщине, но из невыносимого эмоционального голода. Вернее, из невозможности жить без каких бы то ни было отношений, вне той особой связи с другим человеком, второй «половинкой» любящей пары.

Порою кажется, что бурный поток впечатлений и собственное желание понять и постичь вот-вот истощат мою бедную головку, но, думаю, со временем все уляжется. А что поистине удивляет – так это мощь и серьезность вихря эмоций и страстей, подчиняющего жизни людей, их мысли и суждения чему-то такому, о властной силе чего прежде я лишь догадывалась. Я выражаю свои мысли хаотически, допускаю, но столько среди недавно увиденного и услышанного шокирующих открытий, такие всё это, будучи на первый взгляд абсолютно неприемлемым, имеет человеческие и человечные причины, инстинкт самосохранения и т.п., в том числе…

Единственной вещью, подлинно утомляющей и моментами даже подавляющей, остается нехватка одиночества. Да, я, когда надо, умею и «отключиться», но со временем начинает угнетать самая необходимость то и дело «вырубаться», заново «врубаться». Короче – среди самых мирных будней (а они далеко не всегда мирные), самой спокойной коммуникации чувствуется постоянное напряжение. А коротаю я свои будни за работой, если нет ее – читаю, много, кое-что пописываю, вяжу, обустраиваю какой-никакой быт.

Близится вечерняя поверка, так что попытаюсь окончить это долгое и несколько беспорядочное послание, в целом, в общем-то, отвечающее моим ощущениям здесь и сейчас – чтобы во время самой поверки отдать его дежурному, пусть уже отправляется дальше, к Тебе.

Очень жду Твоего письма и Твоих так называемых (Тобою) побасенок.

Право, очень-очень рада – М.

Страстная пятница1Как вьюжно перед Пасхою, как снежно, стыло,снег стихнул, в темноте трава остыла.– Ты болен, – молвит лбу рука, – и ты простыл.Путь к дому тяжек, и, о Боже, так уныл.Малы росточки-точки, поле закоченело – ты один, тебе постыло?А тот, кто обращается к Тебе на ты, о, Господи, ему постыло?Рта не раскрыть, пока один, пока ты о – гляди, застыло.2Пожалуй, можно и воскликнуть– Vive l'Empereur! – да тольконе с кем чокнуться.Напялить в тон асфальту нечто,нацепить брусчатку, пусть не видят, не узнают.Что говорит коллеге штопальщик сетей,какие важные слова уместны,пристали от ячейки до ячейки?Слышать что-то лишнее.Видеть что-то более.Полушка голодана языке остыла.Твоя да будет воля,Твоя – моей постыло – да.

Христианское радио

– Ну, сколько можно тянуть! Все ж наизусть знают, чего можно, чего нельзя.

– Завязывай давай трещать!

«Здравствуй, милый! Ну, что тебе рассказать – у нас все хорошо, малыш спит уже, устал сегодня – не дождался. В среду не удалось позвонить, но во вторник бросила в почтовый ящик письмо, в нем марки. Посылочку принесу в следующую среду, все собрала, что просил… Ну, что еще…»

– Брось, не тяни резину, если не знаешь, что сказать.

– Погодь, сейчас она в третий раз это скажет – ну, что еще тебе рассказать, и начнет про машину или про собаку. Беспонтово… только линию занимает не по делу.

– Что ты пыхтишь – тебе так и так сюда не звонят.

– Все равно – скучно, чего она из пустого в порожнее переливает.

«Айнарчик, добрый вечер! Вчера тебе выслал…»

– Господи, ну и терпение у папашки – почти каждый раз звонит. Послушаешь, приличный такой. А кто же у нас сынок?

– Скорее всего – или паскуда распоследняя, или случайно вляпался в дерьмо пацан. Папахен его звонит давно и регулярно. Раньше еще от супруги с мелкими приветы передавал, то в гости приходили, то созванивались, нынче как-то перестал. То ли девчонка хвостом крутанула, то ли разругалась со стариком.

– Да заткнетесь вы обе?!

«…и от мамы тебе привет. Спокойной ночи. Спасибо Христианскому Радио!»

«Здорово, девочки, Диана, Ирочка и Мала́я! Приветики всем. Давайте сюда поскорей! Здесь супер!! Щас у меня кредит кончится. Держитесь, девчонки дорогие! Диана, Ирка, я вас люблю и не забываю!»

– Это кто?

– Катя Маленькая, недавно вышла, подруг вот еще помнит, а визжит-то, как подорванная, сто пудов нажралась.

«Здравствуй, мама! Мы с папой придем к тебе на свидание через неделю. Чего тебе принести? Братик ведет себя хорошо, только не слушает бабушку. Звонила тетя Рита, сказала, чтобы ты держалась, и тебе привет. В школе у меня хорошо. Письмо твое получили. Жди нас на свидание. Мы тебя любим, братик тоже, только он спит уже… спокойной ночи, не грусти!»

– Должно быть, Элиткина мелкая, pa hodu.

– Не знаю такой.

– Да неважно.

«Алло, Христианское Радио! Могу передать привет?.. Хуберт, здравствуй! Это мама…»

– О да, теперь начнется. Пока весь табор не выговорится, не утихнут. Полчаса, минимум. Потом еще полезет бабуся со своим «Халло, алло…», никак не допрет, чего это ей трубка не отвечает вовсе.

– Эти сядут – так сядут. Конкретно. Половина семьи внутри, половина снаружи, редко кто грамотный, для них Радио – в самый раз.

«…даю брата. Бабушка заболела, но ничего страшного. Всем остальным привет. Держитесь, парни!.. ну, сейчас Дзинтарс тебе что-нибудь скажет… а, у Сигитса был суд, дали пятерик…»

– Им, чертякам, всегда либо пять, либо восемь дают, разве что за карманы – нет, там статья на столько не тянет, а так – вламывают на полную катушку.

«…ну, Хуберт, давай. Привет всем. Девочки, вам всем тоже привет. Еще мама скажет…»

– Говорила же: надолго…

«Добрый вечер, милый! не могла раньше дозвониться, занято постоянно, малыш почти заснул. Сына, скажи что-то отцу… – Папа, папа… мам, я ничего там не слышу… – Видишь, милый, у нас все хорошо, он еще не понимает, почему в трубочке тихо, мал еще. Приходил Сергей, сказал, что поговорит с адвокатом, ну, ты в курсе. Кто знает, а вдруг в ближайшее время все да и переменится. Милый, держись, соберись, все будет хорошо, я тебя очень люблю… в следующее воскресенье у меня опять свободный вечер, позвоню. Твоя мама звонила, у них с отцом все в порядке. Ладно, люблю тебя, спокойной ночи, милый, сладких снов!»

«Здравствуй, моя сладкая! Как ты, солнышко? Надеюсь, все хорошо. Перечислил тебе сегодня денежку, купи себе что-нибудь вкусненькое. Соскучился…»

– Нет, ну ты тока послушай, как он сладко поет, денежку он перечислил, конечно, он, сука, еще и не то сделает, чтоб тока девка тихо сидела. Очень уж ему самому сюда не хочется. Сволочь.

– Почем ты знаешь, может и в самом деле любит, заботится…

– Да кто ж их не знает, это ведь Инеска черная и ее сладкий Рудик. Он кое-чем занимался, она вроде на подхвате была и вляпалась, застряла тут и никак суда не дождется, надеется, что этот козел ее выкупит как-нибудь. А он и не такие песни петь готов, и не такие деньги переводить, тока бы она молчала. Увидишь, что после суда будет.

– А, бжидко, бедная девочка…

– Думать надо этой бедной девочке. Считаешь, тут никто ничего не сечет? Менты тоже не совсем дураки, вот и маринуют ее – ждут, пока не сломается и колоться не станет.

«…не грусти, маленькая. Целую тебя сладко-сладко, доброй ночи, любимая!»

– Ой, щас меня блеванет. Целует он.

– Ага, шабаш, звоночки близятся к концу. Покурим?

– Ну не смешное это Христианское? Если долго слушаешь, pa hodu одни и те же звонят, по голосам узнать можно, прям сериал, только по радио, можно сразу прочухать, что там у каждого происходит.

– Я, наверное, не хочу, чтобы мне вот так кто-то звонил, когда вся Латвия может слышать, уж лучше собраться и написать письмо, нет? Или на свиданку прийти.

– Свиданки редко, письмо – это письмо, а тут – живой голос. Хотя кто знает, я вот только думаю, как это должно быть страшно: звонишь ты кому из своих и говоришь в пустую трубку, а сама не знаешь, слышат тебя или нет…

«Доброй ночи, маленькая!! Не могу уснуть, не попрощавшись с тобой…»

– Этот идиот, похоже, обкурился и забыл, что звонил уже раз сегодня…

«Привет, пацаны! У меня все тип-топ. Гунчик, созвонился с твоей, передал все, что ты просил. Будь спок, старик, всё ро́вно – она и напишет, и на свидание придет, сам ей скажешь, что там за шняга была. Вот корешу твоему не дозвонился, видать, сменил номер. Пока что пристроился пожить у знакомых – пока дела не улажу. Пацаны, держитесь, Толян, Юрка, Серый, держитесь все! Письма писать я не мастер, попробую еще как-нибудь разок позвонить! Будет постоянный адрес, сообщу. Ну, покедова! Христианскому – спасибо!

– Ну, точняк последний, сейчас закончат. Курим, ложимся. Дежурка по этажу зараза сегодня, того и гляди, прикопается.

Люся

Когда открылась дверь и, сопровождаемая старшей по корпусу, в камеру вошла очередная новенькая, даже у многое повидавших дам на миг перехватило дыхание. Не было еще видано здесь такого хрупкого и перепуганного существа. Даже Винета, корпусная, чей опыт и рабочий стаж в этом заведении простирался в далекое прошлое, выглядела немного смущенной оттого, что сейчас ее обязанностью было отконвоировать существо в камеру.

– Вот, примите и не обижайте, – официальным голосом посоветовала она и бросила многозначительный взгляд на то, что в первый момент мы как-то и не приметили: явно набухающий живот новенькой. Нижний ярус, – рявкнула Винета, и дверь захлопнулась с треском. Стоявший у нас перед глазами образ, с сакраментальным ящиком из-под бананов в руках, на дне которого трепыхалась пара жалких одежек, настолько не вписывался в нашу среду, насколько вообще что-то может куда-то не вписываться – невысокая, с нежным веснушчатым личиком и темно-рыжими, связанными в девчачий хвост волосами. В довершение этого – совершенно невероятный фиолетовый джемпер с блестками.

– Боженьки, да кто ж ты такая? – не слишком впопад спросила опомнившаяся первой Яна и получила простой, безукоризненно логичный ответ, после которого в камере на какое-то время установилась глубокая недоуменная тишина:

– Люся…

– И давно сюда начали пихать малолеток? – Тимошу, очевидно, растрогать непросто.

– Мне девятнадцать, – виновато пояснила Люся.

– Силы небесные!

Люся, обустроившись на отведенной ей нижней койке, часто плакала по ночам, даже не пытаясь выглядеть спокойной и сдержанной. Постепенно она рассказала о своей семье – как старшую сестру после восьми месяцев в изоляторе в ожидании суда недавно отпустили домой под подписку, о младшем брате, с которым уже никто не в состоянии совладать, про маму, умершую два года тому назад, и отца, растящего их в одиночку; о своем парне, что тоже сидит, и о том мрачном, забытом Богом районе между улицами Ленская и Красильщиков, где все они обитают, об ампулах оксибутирата натрия, найденных у них в квартире во время обыска, о происхождении которых она имеет весьма смутное представление. И о ребенке, которого она ждет. Позже кое-кому из нас случалось видеть ее отца на совместных свиданках, он в точности соответствовал Люсиному описанию – небольшого роста, серый, усталый, со всем смирившийся человек. Со временем Люся отмякла настолько, что смогла даже шутить; очевидно, в благодарность за то, что вопреки ее самым страшным ожиданиям и рассказам ее видимо многоопытной сестры, никто ее здесь не обижал, она была готова делиться последним: даже продуктами из доппайка, полагавшегося ей как беременной.

Потом Люсю перевели в другую камеру, а после мы узнали, что суд дал ей два года. Как точно формулировалось обвинение, известно не было. Кажется, что-то в связи с теми самыми ампулами и другими своеобразными медикаментами, найденными у нее дома.

– Хотела бы я посмотреть на того судью, что и впрямь сумел впаять этому глупому мышу два года, – подытожила Яна.

Люсина девочка родилась тут же, в тюрьме, где и провела первый год жизни – в отделении матери и ребенка. Обеих выпустили досрочно за хорошее поведение; Люсин отец их встречал.

Перевод

– Ласмане, Ермолаева – собрать вещи, быть готовыми!

– На зону?

– Ничего не знаю, собирайте вещи!

– А на работу?

– Сегодня на работу не идете!

– Ага, ну, значит, наверняка перевод, четверг же уже, по четвергам они обычно переводят на зону. Тебя куда?

– В закрытую, блин.

– Как это – в закрытую? Ты больше одной пятой отсидела!

– Да у меня этот дурацкий рапорт до сих пор не снят, вот, ну и на комиссии Яновна сказала, что меня к закрытым. Паскудство.

– Ай, не бери в голову. Сколько ты там просидишь – до следующей комиссии, максимум через одну? Тогда вторая степень исправления – и будь спокойна, там до УДО уже рукой подать.

– Да ведь, когда поживешь в открытой по-человечески, то эти два месяца потом не бзднешь, не пернешь. Не приведи Господь в одну камеру с подонками, так ведь по-любому рано или поздно схлестнешься с какой-нибудь падлой. Знаешь, как мне эти дебилоиды на нервы действуют.

– Ай ладно, расслабься, пару месяцев можно выдержать, не принимай ничего близко к сердцу. Ну что тебе – на работы и обратно, почитай книжку и все тебе фиолетово, пусть каждый делает, что хочет. Наезжать на тебя ведь никто не станет. А, может, вообще, нормальные люди попадутся и пролетят твои два месяца влегкую, не томись раньше времени.

– Ну да – зависит, к кому в хату попадешь. Тебе хорошо – с открытыми ходишь, да еще в эту капеллу – там, говорят, лучше, чем во всей остальной зоне, народу в отделении немного, условия нормальные, только лекции и службы.

– Я-то не ради условий туда хожу – те лекции интересные, надо же время хоть с какой-то пользой провести. Может быть, поумнею, а?

– Йохайди, где ж мне найти всю эту херь, ну, миску, ложку, кружку, кто теперь вспомнит, в какую задницу я их сунула.

– Обязательно надо найти?

– А то нет – все, что тебе дали, когда пришла, нужно теперь вернуть на склад, казенное имущество, понимаешь.

– Даже не знаю… Не волнуйся, сейчас поищем по камере, эта фигня вечно тут валяется. Главное, свои вещички собери – лучше здесь ничего не оставлять, к возвращению это.

– Ежкин кот, ты думаешь, я помню, куда весь этот мусор задевала? Так, только спокойно, где-то ж он должен быть, никто его из камеры не выносил! О, уже нашла что-то – мисочка, ложечка, сойдет. Что еще?

– Простыни, наволочка, та тряпочка, которую здесь называют полотенцем – вот, наверное, и всё. Ну, кроме того, что принесли по гуманитарке.

– Мне гуманитарку никто не приносил, не было нужды. А вот как быть, если я всю эту хрень не разыщу – меня что, на зону не переведут?

– Вот уж куда точно переведут… да найдем сейчас всё.

– Черт, столько этого добра набралось, аж в ящик не влезает. А еще гигиена… И десять раз перекладывать придется.

– Чего перекладывать-то?

– Когда проходишь склад личных вещей, они там всё проверяют-переписывают, та еще волынка, полдня проваландаешься, считай, – и не дай Бог, случится мент противный, докапывается прям до всего: сколько у тебя, да чего, да зачем тебе столько…

– А что, если слишком много – то отнимают?

– Ну нет же, всего можно по паре: двое штанов, два джемпера, karoče, по паре, а остальное заставляют вернуть на этот вонючий склад, где вся одежда пропахла плесенью. гадость. Ой, пайку нужно куда-то сложить! Чай, курево, что мы еще имеем?

– …Ну, я вроде в порядке. Во сколько придут?

– Кто их знает, когда им в голову взбредет, тогда и явятся, можем полдня прождать. Если ты готова, давай-ка сделай чай, пока я спираль не упаковала.

– Обе готовы? На выход.

– У-у, тяжело.

– Нечего столько вещей набирать, тащи вот теперь сама. И даже не думай вверх смотреть, на окна. Ясно?!

– Хорошо, хорошо, я же не смотрю.

– Так, выгружай. А у тебя имущества – половину на складе оставишь. Предъявляй по одному.

– Гигиена: мыло, шампунь, крем. Нижнее белье – станете записывать?

– Гигиену нет. Дальше.

– Брюки – одни черные, одни темно-синие, одни серые.

– Оставишь двое, остальное на склад.

– Да в чем же я на работу ходить буду?! Если что и выстираешь – в этой влажности ничего не сохнет!

– Не я это выдумывала, сама хорошо знаешь – всего по два, ясно?

– Ладно, тогда пишите – брюки серые и синие, прочее – рабочая одежда: черные брюки, свитер вот, голубой с черным, серая футболка…

– Ты мне тут зубы не заговаривай, не я придумала, мне все равно, но раз положено два, значит – два. Дальше.

– Спортивная куртка – белая с желтым, джинсовая куртка, майки – серая и белая, свитеры – темно-красный и полосатый…

– Остальной суй в этот мешок, потом сделаешь отдельную опись.

– Тогда с одеждой всё. Что еще записываем?

– Все, что берешь!

– Личная посуда – кружка, ложка. Книги.

– Книги – сколько? Названия!

– Одна, две, три… двенадцать. Не-а, одиннадцать – и Библия.

– А что – Библия это не книга?

– Не-а, это – правда, только под книжной обложкой.

– Ты мне повыпендривайся тут! Если тебе ее здесь выдали, можешь оставить, если твоя личная – вносишь в список. Зачет тебе столько книг, если на зоне есть библиотека?

– Я хожу в капеллу – там занятия и это всё для занятий.

– Неважно – переписывай названия. Дальше – письма? Сколько?

– Десять. Пересчитаете?

– Всего-то?

– Мне много и не пишут. Будете считать?

– Сама считай. И побыстрее – до проверки полчаса.

– Да что ж считать? Разве не видите – десять, больше нет.

– Ну, смотри у меня, найдут больше – отдашь на склад. На выход и жди.

– …Смотри, матрасы какие страшные… спать на таких, зараза… надеюсь, никто на них еще не умер?

– До тебя – никто. Не на курорте.

– Спасибо, а то я ж было забывать стала! Проходим?

– О-о, да у нас тут вроде как торжественная встреча – народ в почетном карауле встал! Оркестр тоже будет?

– Сейчас – два оркестра. Цыгане от нечего делать возле проходной отираются, своих ждут.

– Тормозим, приехали – Ласмане, выгружайся, там скажут, какая секция.

– Ну, держись, не наломай дров – и скоренько выйдешь из закрытой.

– Пошевеливайся! Взять вещи, болтать поменьше…

Зона

…Ты спрашивала о друзьях и о том, можно ли кому здесь доверять. Здешняя дружба такая особая вещь, ее, наверное, не всегда можно и дружбой назвать, это, скорее, поддержка и солидарность. Опишу один эпизод прошлой зимы, тогда я еще работала дворником в самом глухом углу зоны, куда без особого разрешения даже зайти никто не может. В самом начале зимы выпало неожиданно много снега, а затем внезапно все стаяло. Это был, почитай, единственный раз, что я не на шутку разозлилась – мне «впаяли» дисциплинарное наказание (на нашем языке – рапорт), притом в ситуации, когда ни коей мере не считала себя виноватой. Любой мой аргумент разбивался о простой факт, что прав тот, кто в погонах, и у кого больше прав – точка. Я едва не лопнула от бессильной злобы, и, чтобы выпустить пар, наорала на всех девочек, что пытались меня успокоить, схватила лом и отправилась на свой «объект» колоть и ломать нерастаявший лед. Было уже сильно под вечер, почти стемнело и в этом уголке территории – ни души, если не считать вохру на «вышке», да кто ж их считает. Разбивая лед, боролась с недобрыми мыслями, но не прошло и часу моих страданий, как подле столярной мастерской возникли три фигуры – все девочки моей комнаты. Они не только смогли раздобыть в дежурной части разрешение «помочь мне разобраться со льдом», найти еще пару ломов и лопат и заварить огромную кружку кофе, но и твердо решили игнорировать то, как я разоряюсь, дескать, пусть оставят меня в покое и сматываются. Так мы и ломали тот лед – сначала молча, потом всё веселее и веселее, и незаметно в моей ошалелой голове все встало на свои места. Вечер, в конце концов, сложился даже удачно. Думаю, эта история иллюстрирует ту специфическую связь, которая, конечно, никак не «дружба навек», но что-то не менее важное. А доверие – я знаю, что верю моим девочкам, но не потому, что они помогли мне ломать лед, сама понимаешь – тут нечто иное. Другой вопрос, доверюсь ли я им в смысле «сердечной исповеди», здесь я все же воздерживаюсь, да и то скорее оттого, что не хочется смущать людей всеми теми причудами, кошмарами и забабонами, что порой переполняют мой разум. К чему испытывать на прочность лучшие качества близких людей. До́лжно ведь оставаться какому-то садику, где каждый будет копаться в одиночестве, и меня такое положение дел устраивает.

Жизнь продолжается, каждый вечер я смотрю в небо над городом, слушаю музыку, вяжу, читаю, готовлюсь к экзаменам. Пиши, когда выдастся минутка посвободней, буду ждать. С радостью.

С дружеским приветом – М.

Свидание

Странная штука эти свидания, особенно длительные, частные, – и ты как будто среди своих, как будто одной ногой дома, и они, домашние, словно бы одной ногой в тюрьме. Такое подвешенное в воздухе место, где-то во вселенной, между зоной и незоной, где каждый ощущает себя не в своей тарелке. Конечно, нелегко представить себе, что чувствует тот, кто после свидания двинется отсюда на железнодорожную станцию, на остановку трамвая, автобуса, неважно чего, лишь бы отвезло домой; но, в любом случае, вернуться из помещения для свиданий на зону – вещь, мягко скажем, необычная. За проведенные здесь месяцы и годы каждый метр асфальта, каждая выбоина и каждый клочок травы делается знакомым – и, неважно, сочный ли на дворе полдень или густые сумерки перед вечерней поверкой – все равно не сразу и не вполне соображаешь, куда ты на самом деле идешь. Чтобы думалось быстрее, тут установлены некоторые процедуры, довольно эффективно адаптирующие тебя к реальности: в первую очередь, так называемая гинекологическая проверка. Принимая во внимание факт, что большинство длительных свиданий заканчиваются в воскресенье, когда в медчасти нет уже ни одного врача, уж гинеколога-то наверняка, сакраментальный осмотр проводит медсестра – слава Богу, хотя бы в резиновых перчатках, – но сестра есть сестра, от большого желания можно, конечно, сквозь зубы выразить ей свое мнение относительно данной процедуры как таковой, ее смысла и полезности, однако можно и не выражать, ничто не изменится, разве спустишь нездоровый парок, а медсестра то ли согласна, то ли ей до фени – поди пойми. Кажется, что ты уже давно не была здесь, в месте, где, спокойно передвигаясь от медчасти к зоне, к себе, неожиданно оказываешься в абсолютных непонятках – а, что, собственно, происходит: возвращаешься ли ты обратно домой или обратно в ад, в любом случае – ты возвращаешься в зону, к себе, в свое отделение, свою секцию, к своим девочкам, что встретят тебя, более или менее поймут, как ты себя чувствуешь, порасспросят, а буде не захочешь отвечать – оставят в покое.

– Э, приветики! Рановато ты – не ждали тебя прежде поверки.

– Мои на вечерний автобус хотели успеть, завтра понедельник, мелким в школу.

– Что, как – нагляделась на своих? Кто приезжал? Чем вкусным угощал?

– Мама и младшенький. Мама из дома чего только не навезла: котлеты, отбивные, салаты, зелень с огорода, сладкое, конечно, ну – это из магазина. Просто психоз какой-то эта жрачка – столько хорошего на свидания притаранивают, добротного, свежего, что голова кругом. В брюхо уже не лезет, после первых свиданок три дня не могла в норму прийти. Сама знаешь.

– Да я вот только предположить могу, ко мне-то на частные никто из родни не приходит, одни дру́жки на публичные. От россказней твоих слюны полон рот…

– Факт, жалко, ничего с собой со свидания не возьмешь, мы бы уж такой тут пир закатили… Мама все переживала, что придется либо выбрасывать, либо назад переть то, что я не доела.

– А в чем логика – они же ведь досконально шмонают всю эту снедь, что из дома приносят, ну что там такого спрячешь, что на зоне запрещено? Тупизм. Не въезжаю я в ментовскую логику.

– А то! Всю поклажу ощупают и расковыряют, тех, что приходит на свидание, тоже обыскивают с ног до головы, даже мать раздеться заставили, прикинь – ну хорошо, не полностью, до пояса, все равно, блядство какое! Я понимаю, у них, блин, правила, но будь человеком, выбирай хоть сколько-нибудь, к кому привязываешься. И так для мамаши не велик кайф, что к дочурке в гости надо в тюрьму тащиться, а тут еще салага в форме приказывает раздеться, уй, у меня аж зуд, как хочется этой вчерашней гусыне рыжей сказать пару ласковых, не видать ее сегодня…

– Так ведь и вас раздевают?

– Ну, логично, что и нас – донага, до и после, а потом еще и в медчасть тащат, типа к гинекологу, в воскресенье! – какой там гинеколог, сидит дежурная сестра, она тебя в пальцем и залезает.

– Да что ж они ТАМ ищут, батон колбасы?

– Бог их ведает, что – колбасу, может, фолер, а мож, секретные чертежи с планами зоны и маршрутом побега, еще какую-нибудь такую же хрень…

– А, нечего голову ломать, по-любому – как есть, так есть, у них один ответ, ежели не устраивает что, не берите частных свиданий, сами виноваты, что сели и родственникам вашим приходится тут с вами вошкаться. И так далее…

– Кто с тобой вместе был?

– Цыганка одна из четвертого отделения, сама понимаешь, что там творилось, – груда сырого жирного мяса, лук с картошкой, весь день по кухне, сковородки жира полны, и до кучи такой ор и гам стоит, гопота бегает и дерется, скучно им, видите ли. Я не понимаю – ну приласкай ты лучше детей, чем горшки эти, так ведь нет, она еще мужику своему готовить должна – а то не мог он дома нажраться, э, ладно, у них свои законы и свой порядок. Хорошо, у моих все готовое было, в кухне нечего делать, воду вскипятил – и в комнату. А, еще Дианка была – к ней муж пришел, один-сам, их ни видно, ни слышно не было: вышли в кухню, покурили – и назад, ясное дело.

– А где погулять тоже есть?

– Ну, по правде говоря, негде – один пятачок у стены, на свежем воздухе посидеть разве, тут в теплое время скамеечку ставят. Так мелкому-то интересно внутрь заглянуть! В халупах этих, для свиданий, такое все обычное, ну, обыкновенная дешевая гостиница – никакого аромата тюрьмы нет, никакой экзотики. А прогулки – они для тех, к кому абсолютная мелкота пришла, мой-то уже переросток… раз попросила, выпустили нас наружу, так он ко всем щелям в заборе рвался: посмотреть, что на зоне видно.

– А менты вас внутри не пасут?

– Не, внутри – нет, только на время проверки зайдут, сосчитают и опять свалят, в комнаты даже не суются. Хотя бы в этом отношении солидно.

– Твои про амнистию ничего не говорили?

– Да успокойся ты со своей амнистией!! Прикинь, мама моя, человек в летах – и та понимает, кажется, что это фуфло, чудес не бывает, отсидишь, сколько palagaetsa. Пусть чавы ждут своей амнистии, ты вот только не начинай ахинею нести.

– Ладно, забудь, я так просто спросила. Слушай, а посуду твои из дому везут, кастрюли там, сковородки?

– Да нет же, там все есть, как, знаешь, в обычной квартире – кухня, туалет, после ремонта даже душ, и целых четыре комнаты. Одна, правда, без окон, но в нее запускают, только когда остальные заняты, а на кухне любая посуда и всякие причиндалы – все как в нормальном доме, а, еще комната отдыха, общая, в ней телик стоит и шкафчик с игрушками – ведь совсем, бывает, малыши к своим мамашам приходят.

– Значит, точь у вас там клево, блин…

– В общем, да, только после этого клева несколько дней никак к здешней реальности не притрешься, ходишь пришибленная, к работе не притрагиваешься и ни во что не въезжаешь, тупишь понемногу, пока не прочухаешься, мысли в кучку не соберешь и на здешний лад не настроишь.

Рая

Рая на зоне уже год девятый, поди; держится всегда обособленно, ни с кем ни в какие дружеские отношения вступать не собирается. Наверное, потому, что большинство местной публики ее резкости вроде бы как чутка и побаивается. Характер Раи считается неуживчивым, а то и вообще стервозным, но Рае это до лампочки.

– Да тут и говорить не о чем, – ее мнение остается неколебимым, – ты только глянь на эту молодежь, на эту дурку блатующую! Или это уже не зона? Курятник – вот что это такое! – Предполагаемый в этом месте бесконечно долгий экскурс в область памяти, впрочем, не начинался, однако глубоко прочувствованный вздох и пауза после него свидетельствовали, что воспоминаниям и безрадостным выводам Рая предается в одиночестве. Уж у нее-то было что вспомнить, ибо, не вдаваясь в подробности, Рая все-таки время от времени сообщала тот заслуживающий внимания факт, что сидит она в свои неполные шестьдесят не в первый раз. Однако, даже будучи спрошенной о том, как же оно на самом деле было – раньше, когда зона была зоной, обычно высказывалась кратко и отрывисто:

– Как было, так было, по крайней мере, какая-никакая поня у людей была. Тогда каждый знал, что за базар отвечать положено, уважение какое-никакое, блин. А сейчас… эх.

Ну вот, ты только послушай тех молодых, рты раззявили, несколько слов всего выучили и понеслась мать-перемать налево-направо – думают, офигенно круто, а срок-то у самих год-другой всего. И то собой, вишь, не владеют, едва ли не друг друга дрочат, тьфу, блин, противно.

Сама Рая на разговоры и на ругань скупа, но в случае необходимости за словом в карман не лезет, на своем родном русском знает все возможные слова и их комбинации, и в те минуты, когда ей было что сказать от души, лексика эта в ее устах никогда не звучала непристойно; напротив, в ней присутствовали выразительность, сила убеждения и вкус.

Никого из тех, кто сидит менее пяти лет, Рая всерьез не принимала.

– Мало нас тут, настоящих «тяжеловесов», осталось, – вот, Кирюша, Светка и еще пара, остальные так себе – одни первоходки да эта молодежь пришибленная, – она просто констатирует факт как доказательство того, что стабильные ценности действительно сходят на нет. При всей очевидности того, что нету в наше время на зоне ни порядков, ни закона, ни уважения к тому, что его, по ее мнению, заслуживает, сама Рая твердо и одиноко держалась своих взглядов человека «старого закала», в соответствии с ними полагая, что большой срок, количество ходок, нормальная репутация и даже определенный груз прожитых лет – это вещи, требующие уважения или хотя бы серьезного отношения к ним. Именно в этом пункте у нее и происходил обмен добрым словом со здешней молодежью, явно придерживавшейся совсем других взглядов. Эти совершенно бессмысленные дискуссии Рая, неизвестно отчего, принимала чудовищно близко к сердцу, долго бывала после них раздраженной и мучилась повышенным давлением.

Было бы несправедливо называть Раю старой хрычовкой или мизантропом, она обладала довольно острым умом, ясным глазом, особым чувством юмора и оригинальным восприятием всего, что происходит в зоне. Правду сказать, особенно лестным ее мнение редко кто находил, зато обыкновенно оно оказывалось недалеко от истины.

Единственным существом, которое Рая по-настоящему и от всего сердца любила, был ее кот. Администрация не возражала против кошек, они здесь живали постоянно и не по одной, и все были холимы и лелеемы; раин кот не был исключением.

– Маленький мой малышочек, золотце мое, – подобное обращение и непривычно нежные для Раиного голоса интонации предназначены только и единственно черному ее коту, который, честь ему и хвала, умел это ценить, повсюду сопровождал хозяйку, демонстрируя преданность и горделивость. Кот было выехал вместе с Раей в открытую тюрьму, но оба возвратились, поскольку у хозяйки случилось какое-то нарушение режима, после чего Рая, вдвоем вместе с верным ей котом, пришла обратно. Барс доверчиво и без возражений разделил с ней ту весьма ограниченную часть пространства, что положена в камере закрытого отделения. Терпение награждается, и через некоторое время обоих вновь переводят в открытую. Рая заступает на работу в тюремной котельной, и кот быстро осваивает маршрут из жилого помещения в рабочее. Теми ночами и днями, когда Барсик осваивал длительные, ведомые ему одному, насущные для уважающего себя кота маршруты, не подавая о себе никаких вестей, Рая исполнялась столь тревожного отчаяния, что любой человек на зоне, в чьей груди теплился хоть кусочек сердца, сочувствовал ей и всячески желал, чтобы чертов кот, наконец, приволокся обратно. И он, разумеется, приволакивался, спокойно выслушивал все, что ему говорила Рая, после чего предавался ее нежной материнской холе и заботе.

Работа в котельной считалась вещью довольно престижной, претендентов на нее всегда хватало, но, несмотря на повторную судимость и нарушения в течение последнего срока, администрация держала Раю за аккуратного и ответственного человека, да и сама Рая ничуть не скрывала, что истопничество ей по нраву.

– Тут, по крайней мере, ни одна зараза на мозги не капает, – не без гордости говаривала она тем, кому позволялось изредка заглянуть на ее рабочее место на кофеек или просто так, поболтать. Рая отменно вязала и более или менее дружески относилась ко всякому, кто достойно владел этим ремеслом, – как минимум, возникал повод обсудить еще что-то, кроме местных небылиц, ментов, глупости самих зеков и прочего остального, хоть и служившего нескончаемой темой для разговоров, но бесконечно скучной и быстро утомляющей.

– Можешь меня поздравить, пошел последний мой год ТУТ. Прикинь, последний, – в отличие от большинства здешних, Рая нечасто употребляет слово «воля»; уж с той-то инфантильно-элегической интонацией, которой здесь наделяют это слово, точно нет. Мировое пространство по ту и по эту сторону забора она разделяла четко: ТАМ и ТУТ.

– И что им неймется – свобода, воля, сами-то ведь ничего не понимают в этой воле, мы оттого и тут, что жить на воле не умеем. И там, снаружи, ведь все то же самое, что и здесь, только проблем поболе. Тут вот не надо думать, где будешь жить, где станешь работать, что жрать, тебе вообще не нужно думать, что и как делать, тут за тебя уже все придумано, а вот там – там да, самой придется думать и о работе, и о крыше над головой. Многие-то так хорошо, как здесь, в жизни своей не жили и жить не будут, а все равно скулят по мистической своей свободе, шавки тупые. Мне вот один год остался, пора подумать, куда деваться, когда выйду отсюда. С дочкой связи никакой нету, она от меня отказалась полностью и окончательно, знать не хочет. С сыном нормально было бы, да он в Белоруссию перебрался, я и адреса-то не знаю. Послала запрос через какие-то учреждения, может статься, и разыщут. Что-то думать надо, тошно ведь в приют подаваться, добром это опять не кончится, я себя знаю.

Так Рая размышляла порой в одиночестве и в тишине, лишь изредка делясь ходом своих мыслей с одной-другой, зябко кутаясь даже теплыми летними вечерами в плотную зимнюю куртку.

– Я в этой своей кочегарке так в бетонном подвале накоченелась, что добро, когда к середине июля хоть скелет отогрею, – тут Рая позволяла себе такую редкую роскошь, как улыбка, неожиданно делавшую ее достаточно суровое лицо мальчишески-озорным и добродушно-лукавым, одновременно приоткрывая легкое, ненавязчивое представление о том смысле дефиниций преступления и наказания, добра и зла, который коренится в совсем других категориях совести и души, нежели те, привычно известные, что в этот спокойный летний вечер окружали нас столь же надежно и основательно, как старый, серый забор зоны.

Еда

– Слушай-ка, когда у нас магазин? Завтра? Надо бы список составить.

– А чего там составлять – денег на сигареты едва хватит.

– У меня что-то еще оставалось, из дому тоже должна была денежка прийти. В любом случае пора прикинуть, чтобы потом, когда все кругом психуют, не хватать в этой лавке что попало.

– Ой, да не будет там завтра столько народу; конец месяца, денег-то ни у кого нет, кроме тех, у кого всегда есть, а эти как раз метут всё подряд – и себе, и тем, кому занимать станут.

– Все-таки давай сочиним, что покупать. Что ты там копаешься? Можешь хоть раз сесть, как человек, и подумать?

– Мне лучше думается, когда я двигаюсь… А всё, как всегда – масло, картошку, свеклу, лук, яблоки, чай.

– По правде говоря, надоело это. Хочется чего-нибудь такого… вкусненького, что ли, ну?

– А что ты имеешь в виду под «вкусненьким»? Ту дешевую заветревшую колбасу под названием «салями» или высохшие овсяные печенья? От этой пайки у меня еще один зуб зашатался, скоро совсем мой частокол развалится. Может, лучше витаминов через медчасть прикупить?

– Тоже можно, но кушать опять же надо? Или у тебя есть идея, как выжить на баланде и искусственных витаминах?

– Ну, а вот те девчонки, что без работы, и которым с воли ничего не передают, питаются в столовке и не померли пока. Жарят себе в духовке сушки из черного хлеба и греют столовский чай по вечерам. А чтобы вкусней казалось, думают о том, что снаружи – когда выйдут – даже этого не будет.

– Вот так ты настраиваешь себя на завтрашний магазин? Мол, любой продукт оттуда обязательно вкуснее черных сухарей с ведерком чая из столовой? Или ячменки с селедкой?

– А ведь почти получилось! Как ты смотришь на то, чтобы купить побольше овощей и делать всякие салаты? Вкусно, сравнительно дешево и заодно, между прочим, полезно, вот. С китайской капустой, с томатами, с паприкой…

– ОК, записывай, только ведь на неделю ни паприки, ни помидоров не купишь. А помнишь, летом были такие уцененные – по тридцать сантимов килограмм; ох, тогда можно было рубать с утра до вечера, вырезаешь подпорченные кусочки и уписываешь, только недолго музыка играла.

– А помнишь, какой кайф был, когда привезли целый фургон цветной капусты мороженой и высыпали у белой будки? Чего только мы не делали – варили, парили, жарили котлеты, в салаты крошили – руки заледеневали расковыривать, но вкусно! И задаром. Потом остались одни ледышки, когда они оттаивали, то страшно воняли… Но мы-то уже наелись, три месяца в столовке к любому блюду шла гарниром капуста. Жаль, эту фишку никто не повторяет, – а в магазине цветную не купишь, ценник кусается.

– Ох, как ни крути, на этой неделе придется походить в столовую.

– …А если по сырку шоколадному?

– Думаешь, стоит желудок дразнить? Лучше пару кэгэ морковки натереть с сахарком…

– О, сахар надо записать. А что, если муки, яичек и будем печь блинчики?

– Целую неделю блинчики – придется новые штаны искать, эти не налезут. Давай в пределах разумного – по чуть-чуть овощей, муки маленькую пачку, без яиц можем обойтись, блины и без них отлично получаются.

– Karoče, пиши: масло – 1 бутылка, томаты – 1 кг, картошку берем? хорошо, не надо… дальше…

– Ну заходи!

– Девочки, привет! Можешь выйти на минутку? …слушай, ты завтра в лавочку идешь? Не можешь одолжить пару лат, вот списочек, на следующей неделе отдам, мои запоздно гро́ши выслали, до завтра не придут. Спасибо! А то и попросить не у кого.

– Ты совсем рехнулась? Она уже половине зоны должна, все рассказывает, что сейчас будут деньги из дома, а их нет как нет. Предки бухают, кто ж ей вышлет, а эта ждет себе, мол, вот-вот – и будут. Бабка раз в полгода с пенсии пришлет – только долгов в разы больше; а работает на пакетах. Сама знаешь, сколько там платят.

– Зато больше ко мне не подойдет и нудить не станет, а это ведь дорогого стоит! К тому же, чудеса тоже порой случаются. Так, на чем мы остановились? Свеклу впиши, ее всегда есть можно.

– А что у нас вообще есть поесть? Похоже на голяк. Пойдем-ка в столовую, там сегодня рыбные котлеты, а у нас еще лучок, перчик… когда всякого добавишь, да вдобавок страшно жрать охота, то вкусно выходит.

– А все ж таки купим завтра картошки, больно хочется так классно поджарить, с луком…

– Пиши, если деньги позволяют. Тупо, что не разрешают ничего из столовки выносить, взять хотя бы вареную картошку по четвергам. Вот ее бы клево обжарить, присыпать чем-нибудь – и готов ужин, как у мамы дома.

– Раньше вроде разрешали, да только отдельные идиоты натащат, бывало, той пайки и трясутся над ней, пока не сгниет, а менты заходят и видят, что антисанитария, да и впрямь – хреново, когда из общего холодильника так несет. И то еще один такой дурачок нажрался этой гнили – и все, запретили, разве что хлеб и чай можешь вынести.

– А все равно несут, со смеху описаешься, когда они, выпучив глаза, тащат в рукавах горячую картошку – а менты стоят у дверей и таращатся… картошка жжется… так рапорта и получаются, ай-яй. Нет уж, к черту.

– Давай, посмотри, ничего не забыли?

– Порошок стиральный, но его я сама возьму. А ты во сколько завтра собираешься? Могли бы разом двинуть, тогда и поймем на месте, судя по тому, что там есть и чего там нет.

– Кто ж его угадает? Ведь знаешь, как нас, производство, водят – не по расписанию, да и вас, хозников, запустят лишь после того, как производство целиком через магазин пройдет. И не надейся, что завтра в этой лавке будет что-либо выдающееся, они ведь тоже секут, что конец месяца и денег нет.

– А сколько времени? Пора бы собираться, если идем в столовую. Кто сегодня работает? Саиха? Тогда, значит, котлеты будут съедобные. И где твои лучок и перчик?

– Просто тупость вся эта ерунда с магазином, на самом-то деле – сутками ждешь, растравляешь желудок мечтами, потом идешь, покупаешь – и, в конце концов, очередной oblom.

– Ладно, сейчас пока не включай воображение, ни аппетита, ни вариантов так и так нет.

Еще раз о еде

Общеизвестно, что в обществе человеков процесс еды – отнюдь не просто процесс приема питательных веществ; это ритуальная, даже сакральная процедура, обыкновенно публичная и обогащенная сложными побочными смыслами. Скажи мне, что ты ешь, с кем ты ешь и как ты ешь, и я скажу, кто ты или, по крайней мере, кем хочешь быть. А здесь, на зоне, это просматривается ясней ясного. Только полные невежды или изголодавшиеся вконец способны воспринимать процесс питания как чистую необходимость, и, пускай даже они относятся к еде по наивысшему серьезу, у них на то иной, до тошноты простой повод – их постоянно преследует неутолимый голод. Оттого ли, что полжизни они недоедали, либо напавший на них жор имеет иную, медицинского толка причину – никто не знает – однако уже за полчаса до очередного приема пищи женщины эти беспокойно отираются у ворот, ведущих в столовую, и лица их напряжены так, как, к примеру, морды гончих перед сигналом охотничьего рожка. В мгновение, когда воротца растворяются и открывается путь к столовой, они целеустремленно бросаются вперед, поворачивая на бегу голову лишь затем, чтобы глянуть, не пытается ли их кто обогнать. Коммуникация в этот миг, разумеется, нереальна. Быть может, одной только мне, да и то со стороны подобное зрелище кажется грустным.

Итак, за вычетом этих совсем немногочисленных женщин, считающих еду лишь физиологическим фактором, прочие осознанно или неосознанно уважают это дело как общепризнанную традицию. Как и в полноценном обществе, здесь социум также дробится на ментально и материально различные группы, а процесс еды наиболее красочно иллюстрирует это расслоение.

Первая группа стоит к вышеупомянутым персонажам ближе всего; ее существование заставляет думать о благородном смысле слов «государственное обеспечение». Для этих женщин гособеспечение и есть единственный источник и средство выживания тут и, надо думать, на воле тоже – потому-то они и соблюдают строго все установленные государством часы приема пищи, а у ворот появляются точь-в-точь перед их открытием или минутой позже – «пускай рассосется эта чертова очередь». В их походке по дороге к кормушке читается скорее послушание, нежели голод, они идут не спеша, разговаривают на ходу и относятся к еде, как к чему-то, что попросту до́лжно делать. Они знают наизусть недельное меню, они не особенно возникают, когда что-либо оказывается не вполне съедобным. Внешний опознавательный знак этой группы – пластиковые ведерки. В них из столовой домой путешествует чай – «все же лучше, чем пустая вода». Вместе с черными сухарями этот чай, если его еще подогреть, в целом неплохо заполняет пустоту между кормежками. А ржаной хлеб в столовой почти всегда дают в неограниченном количестве – позже, высушенный в электродуховке, он всегда спасет от жизни на совершенно пустой желудок. Других же возможностей у этой группы нет – никакой поддержки снаружи никто не получает; по причине здоровья, возраста или какой другой все они безработные и, стало быть, без какого-либо дохода, позволяющего закупаться в магазине.

Само по себе здесь и сейчас это положение не кажется слишком уж драматичным, вероятно, оттого, что все знают – на крепкую руку «государственного обеспечения» ежели где и можно положиться, то лишь здесь…

Вторая и, наверное, самая многочисленная группа – это, как и везде, так называемый средний слой. В столовую отправляются в двух случаях – если ожидается что-то вкусное, или же когда собственные запасы иссякли; последнее случается значительно чаще. Впрочем, такое состояние внешне воспринимается сравнительно легко, и поход в столовою трактуется как мероприятие «во имя разнообразия». Но стоит ему затянуться, возникает знакомое раздражение, начинает страшно хотеться «чего-то вкусненького», и вечерами разговор как-то все чаще сворачивает на тропу рецептов самых разных блюд, завершаясь совместной медитацией о том, что обязательно будет приготовлено «после магазина». Знаковые же чайные ведерки не появляются даже и в моменты абсолютного голяка – их избегают, как приметы полного падения. Эта группа не без оснований чувствует себя относительно беззаботно, хотя определенное напряжение и присутствует – коренясь как в естественном желании нормально поесть, так и в более или менее остро выраженной заботе о поддержании престижа, столь же важной мотивации как здесь, так и повсюду, где обитает это социальное существо – человек.

А еще остаются женщины, вовсе игнорирующие тюремную столовую – не в том смысле, что никогда туда не ходят, но в том, что даже появляясь в ней, они всей своей сущностью ясно дают понять: место это им по барабану. В дни ларька они недвусмысленно отличаются от остальных – не столь они, сколь их пакеты – размером и выбором продуктов, который они обычно озвучивают в том же ларьке непринужденно громким и нарочито ленивым голосом. Те, кому посчастливилось оказаться за ними в очереди, могут испытать полную гамму чувств, от элементарной человеческой зависти и вплоть до кроваво кричащего чувства несправедливости: одна отсчитывает копейки на сигареты и мучается вопросом, что купить – практичное или же вкусное, другая страдает от нерешенной проблемы – что же ЕЩЕ купить! и хватит уже выеживаться, и вообще, сколько времени может вошкаться один человек, очередь длинная и каждому надо хоть на пару латов да приобрести что-то. Ах, Господи, мороженое, нет, никакого мороженого, что ты потом станешь есть, тошнит от дешевой пайки, а она все копается, две сумки набила, список в метр длиной, и вот еще ЕЙ ЧТО-ТО НУЖНО, а если и впрямь купить мороженое, одно… о, свалила наконец!!! Конечно, весь этот клубок ощущений хорошо известен, привычен и повторяется каждый ларечный день, состоятельные девушки выходят из магазина и еле тащат недельные свои покупки, предназначенные для послеобеденного салата, здорового питания или легкой диеты – а что, фигуру надо беречь, конечно, у них свои заботы, сегодня на ужин салатик, а, может, просто чай с печенюшками, чертовски лень заниматься салатом, ужасно устаешь от этого магазина, да и нету там нечего путного, надоело, вечно одно и то же, надеюсь, дурацкий мешок не лопнет, блин, помидоры забыла, ну вот, обязательно что-то забудешь… вон Машка идет… попрошу взять, деньги-то у нее есть.

Часто наблюдаемые отношения под общим названием питаться вместе вовсе не означают простое пребывание за одним столом во время приема пищи. Это почти полуофициальный термин, включающий в себя практическую выгоду, бытовые удобства, доверие сторон и – наверняка – потаенную тоску по семейным обедам. В упрощенном виде совместное питание означает согласованные закупки в магазине, складывание купленного в общий котел и, соответственно – совместное потребление. Очевидно, это в какой-то степени экономически выгодно и, в конце концов, удобно, поскольку уж одна-то из двух или трех сотрапезниц может и умеет приготовить что-нибудь вкусное или хотя бы съедобное; тем же, кто неохотно возится на кухне, делать как раз нечего. Однако не это главное! Самое важное – чувство локтя, возникающее в подобных отношениях и которое здесь не любят обсуждать. Случается правда, причем нередко, что совместная еда, начавшись легко и безоблачно, имеет в окончании грязные споры, razborki и пространные жалобы на обман и бесстыдство, но – «что она себе думает, я дура какая, у меня что, на лбу написано – loh или как? со мной такие номера не проходят…» и так далее. Не повезет – выслушаешь аргументы и второй стороны, защиту и обвинение, в зависимости от популярности втянутых в конфликт персон обсуждение может задержаться в топе местных новостей на более или менее долгий срок, покуда вниманием публики не завладеет другое событие, столь же значительное.

Магазин

– Гляньте, кассирочка, миленькая, у Светы Ивановой, нет, у Светланы Ивановой – денежка есть?! Ах, нету, ну, блин…

– Лиепиня, да, Даце. Пятнадцать!

– Я только спрошу, деньги есть или нет…

– Дверь закройте, не май месяц!

– Пойду покурю, по-любому сто лет еще в этой очереди стоять. Скажешь, что я за тобой!

– Суховецкая Дина, пишите семь! Что остается? Спасибо!

– Да закроет эту дверь кто-нибудь, или все в трамвае родились?

– Кирсанова, Ирина. Что у меня там? Восемнадцать? Хорошо, пишите десять!

– Женщины, в магазине находятся не более пяти человек! И нечего двери дергать: пока предыдущие не выйдут, внутрь никто не зайдет. Что значит холодно? А кто велел всем разом являться…

– Конечно, когда вот эта дежурит, ничего не помогает – пять человек и все. У тебя еще сигарета есть? У меня подчистую вышли, куплю – отдам. Ну и погодка – паскудней не придумаешь! Мерзнешь, как идиот, возле этой лавочки, да еще за свои же деньги. Не пойму, какая ей разница, сколько нас там внутри?

– А это чтобы всех видеть можно было, и чтобы никто ничего не скоммуниздил – думаешь, ни у кого тут ручки не чешутся? Да не рви ты дверь, Степановна так и так раньше не впустит, лучше не злить ее.

– Да чем же там таким часами отовариваются?!

– Анюта закупается, а это надолго. Без двух полных торб она из магазина не выскочит.

– Наконец-то! Уф, тепло-то как! Поглядим, что тут сегодня хорошего.

– Да успокойся, ничего. Даже яиц не завезли. Шоколадные сырки тоже вон кончились.

– Johaidi, весь список переделывать придется. Идиотство какое – бабки в кассе выписаны-выбиты, давай, покупай всякое дерьмо, лишь бы потратить их.

– Э, да я просто возьму сигарет побольше, они всегда пригодятся. Нечего так напрягаться. Говорят, с производства толпа была, все тут выкупили.

– О, вот не никак может Тимоша без показухи – обязательно ей проораться надо, всем показать, что денег у нее сколько, что и не придумает, чего еще купить. Будто волнует кого, что она там хапает и жрет. Да еще и комментариями дрючит, острячка, типа.

– А наша Наташа еле чешется, топчется, что твоя курица, морда вечно недовольная, эко важная птица – сотрудница магазина. Сильва до нее была – во, та деваха конкретная.

– Ничего, придрочится, быстрей пойдет.

– Это вряд ли. Непохоже, чтобы ей вообще нравилось шевелиться. Ну, вот. Блок «Red&White», красных, чай зеленый – а это какой, черный? Хорошо. Овсяные хлопья, сахар, масло растительное, моркови килограмм, туалетная бумага – четыре рулона. Хорош, сосчитаем, решим, чего еще, а, порошок стиральный. Что значит, какой, – есть, что ли, выбор?

– И ты идешь? Ворота открыты? Потопали?

– Ну, ты затарилась. Вечеринку устраиваешь?

– Успокойся, какая вечеринка в доме скорби… а, черт, помидоры забыла. Вот так всегда – что-нибудь обязательно да забудешь. О, глянь, Машка пошла, попрошу-ка, чтоб купила.

Люда

Здесь можно встретить женщин, девушек, девок, пацанок, старух, старушек, гусынь, овец, коров, просто дур и так далее, но дама, притом настоящая дама, имелась тут только одна, и это была Люда. Ибо только настоящая дама может всегда и везде выдержать свой стиль, и Люда это могла. Только настоящая дама переодевается перед каждым выходом в общество, а Люда так и делала. Насколько был велик у нее запас одежды, какое число гигантских ящиков в под-кроватном пространстве ей принадлежало, с помощью каких приемов она пополняла и совершенствовала свой гардероб в здешних ограниченных условиях, можно лишь пробовать вообразить. Пускай наряды Люды время от времени повторялись, их всегда украшала какая-либо продуманная, еще не виданная деталь. Свои совершенно седые волосы она постоянно носила собранными в высокую сложную прическу, которая порой, в повседневной рабочей суете, немного заваливалась в ту или другую сторону, однако никогда не теряла своего отчетливо выраженного сходства с короной. Учитывая то, что вопрос одежды здесь столь же общественно значим, как, скажем, еда или отношения, Люда со своими аккуратными и согласованными нарядами, своим возрастом и своей соответствующей недюжинными габаритам плавной, практически королевской грацией заметно выделялась на общем фоне. Даже тогда, когда до дневной поверки оставалось меньше минуты, вся зона уже стояла в одной длинной шеренге и было ясно, что не пропустить начало поверки и не нажить неприятностей фактически невозможно, ведь, как бы то ни было, утренняя, дневная и вечерняя поверки были делом абсолютно святым, и, соответственно, небрежное к ним отношение каралось рапортом, дисциплинарным взысканием или, в лучшем случае, чувствительным количеством часов на работах по уборке зоны – чистка снега зимой и прополка периметра летом, не говоря уже о гневе более чем трехсот построенных в шеренгу женских особей, – даже тогда Люда не спешила. Известно, настоящие дамы бегом не бегают. В этот всемерно драматический момент она лишь немного убыстряла шаг, а ее отношение к серьезности ситуации выражала рассеянно-спокойная и чуточку виноватая улыбка. Совершенно удивительным образом Люда обходилась без неприятностей, шеренга и даже надзиратели стояли и ждали, пока она подплывет и, ни на секунду не теряя достоинства и прямой осанки, встанет на свое место. Смирение, с которым все принимали эту вроде бы как невообразимую вседозволенность и почти минутное опоздание на поверку, объяснялось не одной лишь уже упоминавшейся невозмутимостью истинной леди, но и другой, более драматичной причиной – Люда поддерживала постоянный контакт с инопланетными жителями и с Интерполом. Она контактировала с ними так же легко и свободно, как с любой из нас. То, что никто другой, исключая саму Люду, не видел их и не слышал, не удивляло никого из нас и ни разу не дало повода хотя бы на миг усомниться в их присутствии в том мире, где Люда пребывала параллельно с нашим, всем известным. Людин контакт с обоими мирами был стабилен и непрерывен, в пределах одного предложения она умудрялась обратиться и к тем, и к другим. Порой возникало впечатление, что Люду несколько угнетает постоянное присутствие невидимых гостей, и в разговорах с ними она бывала довольно нелюбезной, хотя скорее можно было предположить, что нетерпимый тон в общении с ними был только способ, каким вообще принято обращаться к примелькавшимся и слегка поднадоевшим домочадцам. Наедине с ними она, в основном, разрешала какие-то древние непрерывные споры или нетерпеливо повелевала им решать эти споры самим. Свидетелем таких разговоров была вся зона, поскольку голос у Люды был низким и громким, и даже донесшийся из душевой резкий окрик в адрес непрошенных гостей, что, мол, они могут, конечно, взять ее шампунь и мыло, но мыться им придется самим, раскатывался по всему коридору, оповещая нас, что те, иные, не оставляют Люду в покое даже в душе. Само собой, в основе этих контактов лежал какой-то формулируемый на строгой латыни диагноз, но его наличие ничего не меняло ни в жизни Люды, ни в факте присутствия в ее жизни инопланетян с Интерполом, ни, очевидно, в приговоре суда, который на десять лет определил сюда Люду и ее гостей из внешнего мира. Не было принято особо расспрашивать о судимостях, статьях и, не дай Бог, о самих преступлениях и их деталях; мы знали только, что сидит Люда за убийство, и десятилетний srok заставлял думать, что дело серьезно. Сидевшие долго и многократно, а то и просто распространители баек говаривали, что это у Люды не первая hodka, и что в прошлый раз, а то и в разы шла она по той же статье – ну да поди узнай. В любом случае эта достоверная или недостоверная информация не делала Люду в глазах окружающих ни на йоту опасной. По правде говоря, если ее специально не злить, Люда неизменно оставалась вежлива, спокойна, с немного загадочной улыбкой. Заговаривая с кем-либо, она по обыкновению могла твердо взять собеседницу за рукав в области локтя, тем самым обозначая, видимо, границу достоверной реальности: «Слушай, моя золотая, мне нужно с тобой поговорить. Как у тебя с сигаретами?» – такова была обычная тема ее разговоров, разве что вместо сигарет объектом интереса становились чай или кофе. Случалось, впрочем, что без видимых причин, вступления и окончания она произносила речь довольно непростого содержания по поводу очередного философски-психологического вопроса, редко кому понятного. В ответ на свои тексты Люда получала расплывчатое и неопределенное согласие со всем, ею сказанным; лишь иногда с чьих-нибудь губ срывалось резкое предложение не грузить в эту чертову рань всякими мудростями. Ни первая, ни вторая реакция не могли Люду ни особо тронуть, ни задеть. Высказавшись, она спокойно отправлялась дальше.

Работала Люда хлеборезкой в столовой зоны. В отгороженном от остальной части кухни помещении она нарезала большие кучи хлеба, делила их на нормы и порции, отвешивала каждой из нас ежедневные 20 граммов сахара и выдавала через окошко, отмечая получательниц в особом журнале. Те, что по ведомым одной Люде причинам заслужили ее личное расположение, без особых условий возмещения получали какой-либо бонус в виде упомянутых продуктов. Люда работала одна, без нужды никто в ее хозяйство нос не совал, главным образом оттого, что большим хлеборезным ножом Люда периодически, не глядя по сторонам, отгоняла невидимых непрошеных гостей, не покидавших ее и в эти напряженные рабочие часы, – ничего я вам не скажу, сами ищите, коли нужно, у меня свои принципы, в конце концов, ха, рассказывайте что хотите, разговора у нас тут не получится, заткнитесь… и так далее. Самые длинные и эмоциональные диалоги разыгрывались в те моменты, когда Люда выходила на лестницу из своего рабочего помещения – покурить. Ее излюбленное место было за дверью; те, что не были в курсе, сильно пугались, когда шли, погруженные в себя, в столовую и вдруг слышали недвусмысленно гневный окрик Люды – прочь, убирайтесь! Если Люда замечала испуганных прохожих, то одаривала их рассеянным, но милым приветствием. Этого хватало, чтобы понять: вспышки злобы вкупе с пожеланиями убираться предназначались тем – иным существам. У собеседников Люды была, предположительно, диаметрально противоположная точка зрения, и слышимая часть диалога продолжалась бесконечно – без результата. О том, есть ли у Люды кто-то близкий снаружи, ни одна душа не знала; куда Люда направится после освобождения – тоже. Как-то понемногу крепла уверенность в том, что Люда не пропадет; возможно, все просто-напросто уверили себя, что постоянно окружавшие Люду иные позаботятся о ней: будут у нее и дом, и еда. По выходе из тюрьмы Люда не подавала никаких вестей, что еще больше укрепило уверенность – она в неизвестном нам где-то-там, и все с ней более или менее в порядке.

…Твердо решила никому ничего не писать сегодня вечером, день был настолько наполнен работой и хлопотами, что к вечеру все тело напоминало мне лишь про весенний недостаток витаминов и всеобъемлющую усталость, криком крича о состоянии полного ничегонеделанья. Тогда я подошла к окну – и подумай только, всякая живая тварь, что обитает в этом уголке Кипсалы по ту сторону забора и канала, кажется, пребывает в полном восхищении по поводу внезапно наступившего тепла; всяческие мелкие птицы изгаляются, каждая на свой голос и лад, а жабы – они и в самом деле сдурели от счастья и радостным кваканьем сотрясают небеса. И весь этот ликующий тарарам обрызгал меня такой жизнерадостно-нежной струей, что сразу захотелось ею с кем-то поделиться, и почему бы не с Тобой?

Вчера вернулась после длительного свидания с мамой и детенышем. Мама пробыла до полудня, потом отправилась домой, мы же с сыном продолжали проводить время вдвоем: я героически просмотрела два полных футбольных матча по ТВ, последний из них – я, конечно, не помню, кто с кем играл, – был довольно увлекательным, но, сама пойми, какое это имеет значение, если главное ощущение – беззаботно лежать возле ящика со своим мальчишечкой, который за последние годы подрос почти до метра восьмидесяти. К тому же можно бесконечно говорить всякую чепуху или не говорить вовсе и чувствовать, как он начинает засыпать на моих коленях, э, что я Тебе рассказываю, Ты сама знаешь, КАКОВО это. Твое последнее письмо я прочитала Тане и мы от души порадовались за Тебя, что ты такая принаряженная, стройная и красивая (по правде говоря, иначе и быть не могло). Должна ли я сказать – будь максимально разборчивой? – вряд ли, я полностью полагаюсь на Твой хороший, выдержанный вкус и здравый смысл. Ты знаешь сама, что моменты боли еще придут, никуда не денутся, и всем нам еще достанется, но Тебя самое паршивое уже миновало – нож извлечен из хребта и, кажется, заживает неплохо.

Я то и дело сморкаюсь, потею, пыхчу и кряхчу, от насморка не умирают, но из колеи он вышибает основательно. Ты на время превращаешься в задыхающееся пугало с красными глазами и опухшим носом, и на фоне этого портрета мысль о человеке как о венце творения сразу начинает казаться сомнительной. Хорошо, что уже завтра станет легче, – сценарий этой хвори известен.

Теперь впереди все лето, свобода от лекций и занятий, и sweet holydays, очень надеюсь, что в августе, когда с меня, наконец, снимут этот проклятый рапорт, так тяжело порушивший все ближайшие светлые задумки и жизненные планы. А потом – рукой подать до Нового года, когда можно будет серьезно задуматься о возвращении домой. До тех пор продолжу спокойно возиться в своем книгохранилище, страшно жалко оставить его на съедение крысам и плесени. Хочу добиться, чтобы в нем устроили хотя бы несколько длинных полок или вроде того, чтобы книжки не лежали прямо на влажном бетоне, это чудовищное безобразие. За это время снова пожертвовали и навезли целую гору книг, часть из которых – да, тянет только на макулатуру; но те, хорошие, хочется как-то сохранить, правда, не знаю точно, для КОГО именно. Но это совсем не важно, должно ведь присутствовать какое-то достоинство и в этих стенах, в этот придурковатый век.

Вот и все более-менее заметные наши события. Таня по уши в своей работе: сегодня вечером увидала лишь этакую Танину тень, которая медленно выдохнула что-то про безумный день – и что сейчас порядком хочется есть, по крайней мере раз в день, и ускользнула в направлении своего корпуса.

Передай приветы своим замечательным детям. От девочек – пожелания наилучшего. Родная, держись – я с Тобой, не замолкай слишком надолго, ПИШИ! Вперед, дружок, к нашему Празднику урожая!!

М.

Письмо к АннеВидишь, какое письмо, из одних цитат, вродебы найти мне хотелось, найти во фразах чужихвроде бы хотелось зашхериться, глаз вырватьдух спереть, да почтарь уже ходитот порога к порогу, вон адресат глядитиз окошка – гей! – мне покамест не поплечу сквозь фразы пробиться, я по-машу рукой, но ты не увидишь – гей! –вон она я, только губы у меняслиплись. А вечер нас может ранитьиначе – неба синью, заката гарью,грацией тени, обо всем этоми еще о – несказанное топчется стайкой обоктопчется голубиной, руку протянешь, нуи врассыпную и нет ничего, что бы не было напето, нашептаноты, надеюсь, поймешь, что хотела сказать, говорячто в небесную щель за окном понабилисьтри звезды, воронье гнездо все там же, нуи снова прачки нет дома, а мы стобой всё еще можем одновременноотдаться ветру и чувствовать, что зазапахи он там нам несет.

Фанни-Нос

Фанни-Нос была женщиной, мягко говоря, в летах, а выражаясь точнее – сильно в летах, и в тюрьме не впервые. Хоть и подрастеряв с годами резкость и остроту, Фанни-Нос оставалась энергичной, ловкой и ядовитой. То, за что она сидела на этот раз, было окутано легендами – так же, как и предыдущие ее судимости; статья, прописанная в деле и в значительной мере на ее лбу, называлась «аферистка». Эта статья порождала едва ли не больше рассказов, нежели все прочие, при этом сами сказительницы обыкновенно бывали говорливы; не была исключением и Фанни-Нос. Основной целью большинства ее рассказов было – ни за что и никому не дать приблизиться к страшной тайне, что была она на самом-то деле неудачницей, нищей, как церковная мышь, и, что совсем печально, ни одному существу на свете не нужной. Все ее аферы, о которых Фанни, тактично замалчивая детали, высказывалась как бы походя, но с – как бы между прочим, тонко, но заметно вплетенным в пространство рассказа – указанием на значительность всего происшествия и на свою особую роль в этом происшествии, были того сорта, что лишь предательство и ложь жалкого, незначительного и завистливого существа доводила их до несуразного и незаслуженного уголовного дела, саму Фанни, совершенно невинную, приведя за решетку.

Как дама с чувством стиля, она редко комментировала дела процессуальные, зато о своей собственности, имуществе и «своем Мише» любила болтать без передышки. Разговоры вообще были страстью Фанни-Нос, вот только, несчастью, и тематика, и стилистика давным-давно осточертели, так что ей постоянно приходилось искать кого-то, кто не мог увильнуть и вынужден был хоть минуту, да послушать. Собеседницей Фанни была поистине неприятной – с громким, пронзительным голосом, проникающем даже сквозь радионаушники; она говорила единственно о себе, своем большом доме и своем Мише. Ничто иное, существовавшее вне ее выдуманных жизни и достатка, не интересовало ее, разве что как объект безжалостной критики. За глаза Фанни назвали старой брюзгливой каргой, прибавляя еще парочку недобрых слов, но открыто с ней никто не пытался ни спорить, ни доказывать несоответствие ее рассказов суровой действительности; оттого, что, во-первых, это было бы пустой тратой сил и времени, поскольку кроме Фанни никто в ее сказки не верил, а во-вторых, всем была знакома ее мерзкая и мстительная натура. Так и бродила Фанни по зоне, совала повсюду свой длинный нос, действовала всем на нервы, такая нелепая, ненужная, издалека вызывающая глубокую жалость…

Капелла

– Иди давай, посиди! Покурим, у вас там внутри, в капелле не разрешают небось курить?

– Точно.

– Эта капелланша наверняка уже решила из вас святых сделать, а?

– Ну, не так круто, однако с куреньем засада.

– Она что, не понимает, вы ведь туда, в основном, за улучшеньем бытовых условий подались, конечно, нормальные хаты, вода горячая чуть ли не каждый день, тишина и покой, всего шестнадцать душ в отделении опять же, только вот я и заради этого всего в богомолы не подалась бы.

– Ну, тут ты хватила чутка, хотя – в душу-то, поди, ни к кому не залезешь. У каждого свой резон.

– Чего я хватила, ты сама посмотри, что у вас там за люди, – каждая вторая за убийство. Как же это оно получается, возьми, зарежь кого и иди Богу молиться, так что ли?

– Молиться никому не запрещается.

– А эта ваша старшая по отделению – или как вы ее величаете, да она черт его знает в который раз сидит за свои аферы, и ты мне хочешь сказать, что она, наконец-таки, верующей сделалась? Не смеши меня!

– Разве человек не может в какой-то миг захотеть жизнь свою поменять, бывает же такое! Сколько ж по тюрьмам валандаться, пора и по-человечески пожить, неужто не понятно?

– И тогда ваш Бог берет так просто и ей прощает? И все, никто больше не устраивает никому никакого дерьма, и жизнь в порядке, да?

– Так написано, что прощает, если только ты на самом деле сожалеешь и хочешь измениться.

– Ой, ну не надо мне про то, что многие здесь хотят жизнь менять; сожалеют – это да, о том, что в тюрьму попали, а так – выйдут и все будет как было – кто пил, начнет опять пить, кто дрался – тот снова подерется, и пройдет твой Бог, как насморк.

– Ты-то откуда знаешь?

– Оттуда! Я жизнь знаю, и людей тоже. Ты вон хотя бы на цыган посмотри – Бога любят, как подорванные, и в хвост и в гриву, на службы шеренгами бегают и молятся аж до слез, а выйдут – пиши пропало!

– Но есть ведь и те, что не возвращаются сюда.

– Не, я ж не говорю, что его совсем нету, этого Бога вашего. Во, скажи-ка, а вы там учитесь, учитесь, а потом, когда выучитесь, тоже пойдете в капелланы?

– Не, что ты. Этот диплом, он ведь не так чтобы официальный какой, он просто…

– А зачем же он нужен тогда? Вы, по-моему, и экзамены всякие сдаете, и вообще.

– А для самой себя больше, это для того, чтобы узнавать, думать. Знаешь, есть девочки, что потом поступали куда-нибудь учиться и диплом здешний несли прямо в приемную комиссию. Программа учебная у нас серьезная, преподаватели отличные, они на воле в солидных заведениях работают.

– Знаю, видала я этих ваших учителей, выглядят и впрямь серьезно, особенно тот старичок с бородкой.

– Это Виестур. Он Ветхий Завет преподает.

– Вот он, можно сразу сказать, точно верующий человек. А остальные?

– Они все замечательные – каждый по-своему.

– Слушай, а кто им, вашим преподавателям, зарплату платит? Тюрьма или церковь?

– А им никто не платит, одни транспортные расходы покрывают, наверно. Они сюда забесплатно ходят.

– Да ну? А та художница, что рисование, и те, которые спектакли ставят и чему там вас еще учат?

– Пению. Да, им тоже не платит никто.

– Ёк-макарёк, ну дела…

– А тебе-то кто мешает – иди, давай, живи, учись, одно место сейчас свободно, а скоро еще одно освободится.

– Не-а, я четко знаю, что в Бога церковного не верую, не про меня это, а просто так к вам пойти, потому что у вас житье лучше, чем на остальной зоне – на это даже у меня совести не хватит. Разве вообще можно так – стоять себе на службе, молиться громко, «Отче наш» читать и что еще полагается, но ни во что не верить? Я лично этого не понимаю, хотя у каждого своя правда. А если Бог есть, уж он-то, наверное, видит, чего каждый из вас стоит, а?

– Наверняка.

– Однако рисовать хотелось бы поучиться… ты ведь и туда ходишь? Потом на настоящего художника пойдешь?

– Ай, нет же, не это самое главное. Просто огромный кайф, знаешь, в тот момент, когда примерно эдак поняла, что хочешь сделать, и смешиваешь так краски, проводишь тут линию, и вдруг получается – это больше, чем просто рисунок, такое особенное чувство – как свобода, понимаешь, особая такая свобода, вне всего… А ты не тормози, приходи, попробуешь – без разницы, что ты не в капелле.

– Чего я буду дурака валять, прикинь, через два месяца домой. А вот театр ваш я успею посмотреть, если только не будет, как в прошлом году, когда в клуб пускали по каким-то неведомым спискам. Ты и в этом году тоже?

– А то.

– Чего теперь-то? В прошлом году у вас кто был – Шекспир? Говорят, сильно было.

– Сейчас Блауманис – ну, фрагменты из пьес, где женщины играют.

– Не могу, интересно – как у вас выйдет. Знаешь, одно дело – видеть человека на зоне каждый день, просто так, а другое – когда он берет да и выходит на сцену, Шекспир там у него, или кто. А не страшно?

– Блауманис у нас. Конечно, страшно, поджилки трясутся и нервы ни к черту. Я ведь чего в эту студию записалась – чтобы двигаться научиться и на публике разговаривать, Кристина наша технически всему может научить. Представь, заставила меня залезть на стол и орать благим матом, абзац, причем сама берет только спокойствием.

– Да, не помешало бы взглянуть, как у вас получится. Когда представление?

– Тогда же, когда и выпускной, кажется, во второе воскресенье июня.

– О, значит, я еще буду здесь, приду обязательно. Курнем еще по одной?

Воспоминания I

Их всегда четырнадцать, однажды вышло, что было только тринадцать, но это было исключение, обычно – четырнадцать. Покрупнее, помельче, ну, такие вот – до года. Все, как одна – коричневые. Латвийские коричневые, с такой родословной, которой может похвастаться редкий человек, не говоря уж о нас, проводниках. У нас, видишь ли, единственный документ – советский паспорт. А у коровок у тех, ого! – родовое древо аж до четвертого колена, однако.

Интересное, в общем-то, существо эта корова. Должно быть, какой-то высший разум понуждает ее к смирению, буде она почувствует, что в сопротивлении нету смысла. В первые дни, когда трип наш в самом начале, ей есть, на что затаить злобу́. Во-первых, из родного хлева грузовиком на скотобазу, в течение пары дней их там перемеривают да перевешивают, затем снова – из хлева в фургон, из фургона – в вагон. Пол под ногами качается, толкается и грохочет. Для непривычного человека и то замного, а им даже никто и не пытается объяснить, что тут делается и почему. Поначалу некоторые из них, особенно младшенькие телятки, впадают вроде в панику, пробуют даже бунтовать, вот, встанут так на помост – ножки на ширину плеч, рожки кверху и ни шагу, тяни, толкай, как хочешь, однако в конце концов всё и все устраиваются, идут куда положено. А к вечеру так устанут, что и вагонная тряска уже не колышет, лягут и спят – все как одна. Так у них принято – если одна легла, прочие одна за другой тотчас ложатся. Тоже. Одна встает – все за ней. Тут только поспевай следить, чтобы в веревках не запутались и друг друга не задушили. Тогда – приплыли. Случалось, что проводник платил за то, что его коровенка нечаянно повесилась. На самом деле, следить надо за тем, как они ложатся – иной раз кому-то не хватит места и она не ляжет, а переступит через уже лежащую, вот тогда-то веревка задевает той спину, она поднимается и – вот. Всё. Но мы доперли, как это уладить: связали веревки таким образом – одной подлинней, другой покороче, следующей опять длинней, следующей снова короче. Тогда телушка с короткой привязью никуда со своего места деться не может, а та, что с длинной, этой своей привязью разве что пощекочет соседку по загривку. Если вдруг. И хорошо. Хреново, когда из собственного кармана платишь за корову – я раз заглянула в ведомости, дешевле 400 рублей ни одна не стоила.

Да, интересная тварь такая корова. Не приведи Господь, попадутся экземпляры, кому около года уже, им к быку пора, натура своего просит, а разве животное разумеет, что именно ему не дает покоя – раз приспичило, лезут одна на другую, глаза обезумевшие вконец, безо всякого понятия, а страшно же, ведь как упадут, так загривки и переломают, вагон-то едет, много ли надо. Раз было наклонилась одной веревку подвязать, а у той головке что-то возьми да и помутись, она как хрясть на меня всеми своими тремястами килограммами. В тот миг мне уже казалось, что я гвоздем в стенку вагона вбита, голова в плечи ушла, спина – по швам треснула. Провалялась потом целый день в состоянии одурелости на куче сена. Позже ничего – отошла. Напарник так ту коровку отхлестал, что думала – шкура лопнет, только что это даст – голос крови все равно посильней будет. Так и доехали до самого конца; остерегались, чтобы ненароком среди них раком не оказаться: а уж сами они одна на другую наскакивали периодически. Всю дорогу, до самого Узбекистана.

А еще они свои веревки жуют. Ясное дело – неделями на сене одном и на воде, и тех минимально, лишь бы ноги не протянули. Ну, сена-то в дорогу дают достаточно, но в жарких краях с водой плохо, тогда следи, чтобы хоть по полведра каждой в день доставалось. Ну, а что это есть – словно для человека кружка на день, при такой-то жаре, логично, что и кормишь меньше, иначе – нажрется сухого сена, а воды недостанет, брюхо вздуется, вот и амба. Сено это лишнее по ходу легко можно местным продать, особенно если случится ехать в июле или в августе, когда там совершенная засуха и всё по нулям. Тогда ерундовую связку сена отдаешь узбекам за два с половиной рубля. Или уж лучше это сено недоеденное в конце пути даром раздать, так и так оно нашим коровам не достанется: швырнут им охапку кукурузных стеблей, а они, бедные, таращатся и не понимают, как такое вообще кушать можно. Дело ясное, другого ничего больше не будет, со временем и такое станут есть, если желудки выдержат, а нет – пойдут на убой. С водой-то чисто кошмар по ходу – жарко адски, скотина пить хочет, vodopoj хорошо, если раз в день, и там получается одно ведро сразу на двоих и еще с собой в бочки берешь, как же они тогда беснуются, когда воду чуют – и не хочешь, а надо засветить меж рогов, пускай хоть на секунду угомонятся, а то и эту последнюю малость в ошалении расплещут. Ну вот, и тогда через некоторое время их организмам снова чего-то не хватает, и начинается тотальное обгрызание. Ладно, коли грызут доску или брус в стенах, громко, на весь вагон, будто гигантские мыши прогрызаются сквозь каменную кладку, к этому привыкаешь, пусть грызут, раз хочется – дыры в стене им никак не прогрызть, и бруса не выворотить. Однако веревки – в таком случае полный крантец, и стоит одной начать это баловство, как все за ней. Однажды на одной станции в какой-то из теплых земель иду себе из магазина, гляжу, стоит наш состав, все вагоны как вагоны, тихие, мирные, а посередине один вагон дрожит и в истерике бьется, как Вицин в «Кавказской пленнице», когда они втроем посреди дороги перед автомобилем стояли. Ясно – мои, вновь половина перегрызла привязь и гарцует по кругу, аж весь сарай ходуном ходит.

Или опять – просыпаюсь как-то утром, до пункта назначения всего ничего, сено распродано, оставила столько, сколько коровам на пару дней нужно да пару охапок для себя, чтобы лежать. Ну, и открываю глаза, уже, похоже, рассвело, но свет этот лишь по краям, а над головой у меня совсем темно. Пришла немного в себя, о Небо – одна скотинка встала надо мной – передние ноги по одну сторону меня, задние по другую, брюхо прямо перед лицом болтается, и потихоньку уминает сено, последнюю охапку. Так и лежу, руки по швам, боюсь резко пошевелиться, а не то спугну скотину, кто знает – еще сиганет в страхе, и ногой мне по животу или по груди, а то и по лицу, не дай Бог. А ведь перелезала через меня, как мышка, тихо и аккуратно, я и не почувствовала во сне. Придумываю, как мне теперь выбраться целой из-под говяжьего вымени. Предусмотрительно медленно начинаю что-то бормотать, в надежде, что распознает мой голос – ничего, застыла недвижно, я поднимаю осторожно руки, оглаживаю потихоньку бока, лишь бы не испугалась и не дернулась, тяжелое ведь, быдло эдакое, заедет мне ногой в кишки, все, конец. Бу, бу, бу, хорошая, хорошая, ох, получишь потом по шеям, если выкарабкаюсь, конечно. Так понемногу отталкиваюсь от боков, тихохонько, по чуть-чуть вперед, вперед, и – на волю, под конец и гнев уже спал, смех один, а эта стоит дурная, удивляется, понятно – поесть орясине захотелось, ну, привязала ее обратно и лады. Но испугалась я поначалу не на шутку…

Нет, конечно – скотинку жалко. От этого пустого сена организм поди знай чего попросит. Раз одна, что ближе всех к нашему концу была привязана, цапнула мыла кусок и половину отожрала. Целый день ждали, как оно наружу полезет: с пеной или без. Когда окончательно подобрались к теплым краям, праздники живота начались и у нас, и у них. Едва попали на первый настоящий узбекский базар, так у каждого под мышкой дыня сразу килограммов на десять, не меньше. Лежим счастливые на сеновале, наворачиваем, корки по красивой дуге – коровам. Нам хорошо, им хорошо, всем хватит. А вот ведро винограда – поутру смотрим – стоит перед ним одна, морда в ведре, пакет с помидорами аккуратненько так на пол переложила, а виноград – подчистую. Ай, решаем, ерунда, сколько она тут наест, купим за рупь на ближайшей станции. Как им быть-то, ежели три недели пустое сено?

Жаль, конечно, жаль. И думать не хочется, что их на том конце ожидает. Хорошо, если Грузия, – там, как и у нас, травка, сенцо, пожарче чутка, но ничего, там не страшно. А вот там – Узбекия, Таджикия, о чем там Зиедонис писал: «Я везу телят в Узбекистан, они выживут, когда не заболеют», – и так далее? «Не заболеют», смешно. Если не квакнутся, или – если их не съедят. Ох, не хочется об этом думать.

Иевочка

Здесь, на зоне, наверное, не найти столь же жизнерадостного и эмоционального существа, как Иева. То ли доставшиеся по наследству от родителей – в особенности от латиноамериканского отца, – то ли просто богоданные, – на радость и во испытание прочим обитателям планеты сей, а более всех (в данный момент) сей зоны, ее характер и темперамент более приличествовали бы избалованной кошке. Такая же непосредственная смена настроений, проявлений сердечности и гнева: в контексте этого места подобный комплект грозил постоянной опасностью вляпаться в большие или малые неприятности, в бурные конфликты, за которыми следовали жаркие, рвущие в своей подлинности сердце поиски внутренней и внешней правды и справедливости. Порою неукротимое стремление Иевочки получить ответы на вопросы, которые казались ей безотлагательными и необходимыми, сразу же и по горячим следам, достаточно быстро могло вывести из терпения кого угодно. Нечему удивляться, когда весьма сдержанная во всех отношениях сотрудница вечерней школы орала на нее, называя жопой с ручкой, что Иевочку, в принципе, на тот момент почти не волновало, ибо – истина превыше всего. В особые моменты вдохновения эмоции полностью охватывали Иеву, и это было ясно видно даже на большом расстоянии. Внезапно вбежав, точнее – влетев в двери кухни, со смешно выгнутыми коленями и тревожно оттопыренной задницей, поводя распростертыми руками, она кричала: «Ты меня сейчас убьешь, да?» Требовалось некоторое время, чтобы выяснить: причиной трагедии явилась доска второго яруса кроватей, которая неожиданно сломалась под не слишком выдающимся весом Иевочки, и теперь, подобно ребру остова затонувшего корабля, торчала прямо на уровне лица обитательницы нижнего яруса. С учетом того, что в момент катастрофы соседка не находилась на своем спальном месте, происшествие приобретало вполне комическую окраску. Правда, не для Иевы, которая со слезами на глазах добрых полдня не могла смириться с мыслю, что едва не стала убийцей. На протяжении всех своих рассказов, – а ее рассказы всегда были исполнены живительного юмора и самокритики, – так вот, для придания рассказам яркости она могла вдруг невыносимо мило и комично выкатить глаза и высунуть язык так далеко, как только позволяла анатомия – чтобы в конце концов сжиться с исполненным сердечности прозвищем Гоблин. Несмотря на очень эффектную внешность, кличка эта прилипла к ней, как солнечный луч прилипает летом к голой коже. Впрочем, резкий характер Иевочки позволял – вернее, не позволял большинству воспользоваться этим прозвищем.

За повторное употребление наркотиков Иева получила год и три месяца; недоразумения же, порожденные ее темпераментом, равно как обмены определенными словами, причем все равно с кем, в том числе и с работниками тюрьмы, – а некоторые из них администрация безжалостно расценивала как нарушения, – вынудили ее отсидеть весь срок без малейших поблажек; никто, однако, ни разу не слышал, чтобы Иевочка жаловалась. Познакомившись тут, в тюрьме, с фактом, что Бог есть и что Он велик, справедлив и любит нас, Иевочка сердцем и душой привязалась к этой новой правде, и в большей части своих вопросов, признаний и притязаний, до сих пор адресовавшихся несовершенному и неотзывчивому миру, с тем же жаром, с той же открытостью она обращалась в дальнейшем именно к Богу. Есть основание полагать, что Бог выслушал Иевочку, – Он знает, кто и насколько правдив.

На лестнице

– Пойдем, на лестнице посидим, пока на нее еще никто не залез. С тех пор, как жирная Кузмичева снесла своей большой задницей нижние перекладины, туда, слава Богу, не так легко забраться.

– Мне это место нравится, любимое местечко в зоне, можно спокойно так все рассматривать, а сама будто немного в стороне. Третье лето подряд сижу здесь и смотрю, как сезоны меняются. На том жасминовом кусту мне каждая ветка знакома.

– Женщины, опять на лестнице!

– Ну да, а где ж еще сидеть, земля-то сырая, а скамейки все забиты.

– Тогда спокойно сидите, и никакого трепа с закрытыми.

– Что на нее нашло?

– А, глянь-ка, сейчас закрытых на ужин мимо нас поведут, должен быть порядок.

– Привет, девочки!

– Привет! Когда наружу?

– Не разговаривать, я сказала! Обеих с лестницы прогоню!

– Я не разговаривала, я здоровалась.

– Повозникай мне тут!

– У, Степановна не в духе нынче. Кто ж это довел нашего Винни-Пуха?

– Она сегодня в закрытой дежурит, там быстро кто-нибудь на мозоль наступит, а у Степановны к тому же напряг с чувством юмора.

– Интересно, каким вообще человеком надо быть, чтобы всю жизнь здесь проработать, ну, вот так – целую жизнь надзирательницей в тюрьме.

– Бывают же и такие, кто не может выдержать. Помнишь, в изоляторе в пятой смене была Настя – милая, невысокая, – так она не смогла, всех жалела, кто бы чего не сотворил. А тут люди в клетках – для нее оказалось слишком, вот и ушла.

– А президентша наша раз высказалась, что женщина, которая совершила преступление, уже больше не женщина, поэтому в ее время у девок было так хреново с амнистией. Просили-то многие, но редко кому даже чуток скидывали; ха, а сколько есть других, кому вообще кажется, что всех нас надо расстрелять, чтобы очистить мир от дерьма, – логично, раз обожаемый всем народом президент заявляет такие вещи, что еще остается народу думать: понятно, что мы – нелюди.

– Чего-то я не могу ни одного такого психа вспомнить, или же все они молчат – информированы о правах человека.

– Я раз пыталась представить, о чем думает Степановна, когда идет по плацу своей Пу́ховой походкой. Так старалась, что мозги задымились, все равно не смогла.

– И не сможешь. Оттого-то ты сидишь здесь и ментом не станешь никогда в жизни – даже если бы и не сидела, – а Степановна никогда сюда не сядет. Ну что ты к ней привязалась, к Степановне? Она – в порядке, пока ее не разозлят; ну ладно: любопытная, как сорока, ленивая, но в остальном – славная тетка!

– Я все-таки не понимаю, как может человек всю жизнь надзирателем проработать. Ладно, хорошо, вот молодые, они после полицейской академии или просто по дури, закончили какой-нибудь юридический, а вариантов нет – но эти по большей части долго и не держатся: или пройдут через наш Белый дом дальше карьеру делать, или как – Наташа… Но те, которые остаются: интересно, что они говорят на романтических рандеву своим ухажерам – служу надзирателем в женской тюрьме? А парень импотентом вдруг не делается? Ну, понятно, парни разные бывают, и все равно: мужик может чем хочешь заниматься, а женщина… ты подумай, как это слово звучит – надзирательница!

– Тихо, закрытые возвращаются…

– Блин, та pažiznennaja окончательно спятила, страшно смотреть. Пускай Степановна пройдет, дадим ей курева что ли.

– Не суетись, не возьмет – а захочет, сама попросит. Не захочет – будет гордо бычки собирать, а тебя с твоей добротой пошлет куда подальше, еще и обгадит.

– Девчонки, что сидели в то время, когда ее только привезли, говорили, что была красавица; сначала к ней дочка ходила, передачи носила, на свидания, а потом у этой что-то в голове перещелкнуло, сама отказалась от свиданок, от всего, попросилась в изоляцию.

– А за что ей так конкретно пожизненное дали? Слышала, что она целую семью прикончила, со всеми детьми, и подожгла, апофеоз какой-то.

– Я тоже точно не знаю, говорят, что-то ужасное было. Из-за наследства будто, подумай – значит, у нее с мозгами и раньше засада намечалась. И вроде бы она не одна там была, но налегала на невменяемость, и проходила по делу как организатор и главный исполнитель из тех соображений, что женщине меньше дадут, ну, а суд наш сделал эксперимент – женщине пожизненное, вот она и того, аж мурашки по спине. Умалишенная чисто.

– Тут и без нее реальных умалишенных хватает. Если что и есть действительно кошмарное и непонятное, так это когда собственных детей убивают. Все понять можно, всяко случается и по трезвому, и по пьяни, но в здравом уме бить своего трехлетнего ребенка, пока он дышать не перестанет, или засунуть в дыру в общественном сортире, чтобы с ебарем встречаться не мешал – вот это, я тебе скажу…

– А которая это в дыру в сортире?

– Ты, должно быть, не помнишь, ее здесь нет давно, длинная такая, вечно накрашенная, крикливая, naglaja, уже тут сидя, с одной лесбиянкой сошлась, наверное, все равно, с кем трахаться. Отвратительное существо.

– А ребенок кирдык?

– Тому повезло, какие-то люди услышали и вытащили, выжил – если, конечно, считать везеньем, что собственная мать… ну, блин…

– Прежде бы на зоне такой детоубийце не поздоровилось. А теперь порядочные люди, самое большее, обходят таких стороной. Рук никто не распускает. А большинству просто по фигу, удивительные люди.

– Слушай, мать, ну что мы всё про мрачное в такой прекрасный день?

– Так откуда же здесь радостному взяться? Вон, Лиене с красными глазами ходит – письмо от свекрови пришло, старый пьет, денег не дает, всех терроризирует, как маньяк, свекровь не знает, как детей вытянуть и, логично, винит во всем Лиене. В полном отчаянье девка.

– Дрянь дело, надо бы ее сюда позвать, пусть кофе попьет, покурит, выговорится – может, и успокоится, а то, не дай Бог, и ей кто на мозоль наступит, в таком-то состоянии, а Лиенчик на расправу скор, сначала делает, потом думает, что снова нехорошо вышло.

– Легка на помине, – Лиене, греби сюда! Чего у тебя лицо, как спущенный чулок – оба деда померли, а в наследство оставили одни долговые расписки?

– …Я как в отпуск попаду, пидара этого, ей-Богу – в Двине утоплю, сама, своими руками! И камень к глотке привяжу, чтобы не всплыл, сволочь…

– Ну, сейчас-то не убивайся так, не поможет, и в голову не бери, главное, что мелкие целы и здоровы, все прочее – шелуха, включая твоего старика, и не ори, пожалуйста, что его утопишь. Твоя же подруга Иветочка или любой другой стукач услышат – как пойдут в Белый дом, как расскажут, что ты отца своих детей собираешься убить зверским образом… Точь, говна не оберешься. Черти, чего это там за балаган возле корпуса?!

– А ничего – обычный ландшафт пятничного вечера. Цыгане выставили маг на подоконник, сейчас у них тут будут танцы.

– Все, пропал спокойный вечерок, этого нормальный человек слушать не может, да и есть начинает хотеться, идем, изобразим какой-нибудь салат.

– Двигай, Лиене, идем – пристроим тебя салат резать, трудовая терапия помогает от любого перегруза.

…Спасибо Тебе за письмо, я читала его и не раз смеялась до слез. Мне самой все труднее писать письма, поскольку: a) на по-настоящему складное письмо, не просто достойное жанра, но и которое будет читаться с интересом, не хватает времени; b) порядком надоело писать почти одно и то же об одних и тех же несобытиях, разве что смена времен года заслуживает упоминания – как смена декораций для неизменного движения по кругу на неподвижной сцене.

За окном недавно отгремел салют – из моего окна его не видать, только такой отблеск над крышей производственного корпуса; слыхать-то его здо́рово, ликование публики на том берегу Двины – тоже. Теперь тишина, должно быть, соловьи на Кипсале до сих пор не оправились от большого шума.

Ты спрашивала про мою работу в библиотеке – она действительно отличная, присутствие книг, запах, воздух, даже пыль там другая. Книги, в основном, трех типов – те, что мне самой и еще нескольким людям, кого я могу сосчитать на пальцах, кажутся хорошими, ценными, интересными; потом те, какие читает большинство из того здешнего меньшинства, которому вообще известно, где находится библиотека; и, наконец, такие, что не никто читает и не собирается читать. Мне поручено провести, скажем так, инвентаризацию, заодно мной получено побуждающее к героизму разрешение отбраковать и списать все то, что не читалось годами. Моим аргументом был поистине катастрофический недостаток места на библиотечных полках, и факт, что в виде подарков и пожертвований приходят все новые и новые книги, которые больше некуда девать. Может быть, то-се удастся поменять местами (есть просторное складское помещение в так называемом хозяйственном дворе, обыкновенный бетонный сарай, вероятно, в прошлом – гараж, где длительное хранение книг, мягко говоря, не приветствуется). Никто и не представляет, СКОЛЬКО тут на самом деле книг, которые в ближайшее время до́лжно безжалостно отправить на склад – все эти советские романы о молодой любви средь колхозных нив, о поколениях героических казахов – строителей коммунизма, тучи переводной социалистической литературы похожего кроя… Должна сказать, что у меня против этого барахла, как знака своего времени, никакого личного предубеждения нет – напротив, трогательно видеть издания 60—70-х в аккуратных твердых обложках с едва ли не золотыми буквами, фотографии их авторов, таких серьезных мужчин, по большей частью в роговых, вызывающих уважение очках, потом эти аннотации… но сквозь все свое умиление я понимаю, что сотням подобных свидетельств эпохи социализма нет места в библиотеке ни физически, ни морально. Совсем другие чувства поднимаются во мне против того, что здесь больше всего берут, – детективы любого рода и происхождения, еще семь полок забиты любовными романами на русском языке (большая часть тут все же читает и говорит по-русски). Когда однажды я решилась навести на этих полках порядок, то от нахождения в непосредственной близости к этим романам в течение получаса у меня началось повышенное кислотоотделение в желудке с последующей изжогой… Ну, а хорошие книги – это хорошие книги, их не так много, но они здесь, слава Богу, есть. Иногда задумываюсь, не подыскать ли себе после освобождения место в библиотеке.

На прошлой неделе у меня случился упадочный период, такое, знаешь, довольно-невнятное-душевное-состояние, выражавшееся в том, что всю работу я откладывала на завтра или на другое неопределенное время, к примеру, на когда-пройдет-этот-чертов-насморк-и-голова-наконец-прояснится. Эти дни я посвящала углубленному просмотру программ ТВ, похоже, от кино как искусства телевидение последовательно отказалось на всех пяти доступных нам каналах. Последний хороший фильм, который я видела по телевизору, был «Амели», и было это на прошлый Новый год. Может, я несправедлива к составителям телепрограмм, ведь у нас просмотр ТВ после отбоя в 22.00 грозит неприятностями, как всякое непростительное нарушение режима. Но неужели в Латвии так все плохо с телезрителями, что хорошие фильмы надо показывать глубокой ночью, когда у телевизора торчат те, кому совсем нечего делать и кто страдает бессонницей?

Посмотрела в окно, там тихая, ясная и звездная ночь, соловьи пришли в себя после громыханий салюта, на том берегу Двины переливается огнями субботний вечер. Со своей страстью растекаться мыслью я оставила без ответа столько Твоих вопросов; не прощаюсь – с сознанием того, что завтра воскресенье, письма так и так не уйдут дальше почтового ящика, завтра утром продолжу.

Домики-гномики. Медленная боль1Ходи себе по праздникам в костел или нет – и так,и так священно шествие среди грядок, жреческоймощной листвы и всего такого, растущего благодаряволе Божьей и порядочному навозу, а грош ценавсему, что не цветет и не плодоносит, само собой,мы все однажды помрем, но давеча урожай смородына диво, чего ж они бьются, те буйные, с этой листороны ворот или с той застряло оно, что покаместне прощено, и жабою жизнь крадется к колодцу,газеты читает, о честности судит, но пашет-то отдуши – пашет-то, чтоб выросло, бороною можнооборонить вселенную, что всклизь из рук всклянь, иразровнять время, словно грядку перед посевомредиса, но охапка дров, нужная в комнате, что нигод, тяжелее, сколько еще – столько, сколько ещев шеренге неподдающихсядомики-гномики2Осень, капуста в бочке и ягодыв банках чтоденный пропойца то домаа то у соседей ноне хвала Господумир в журналах картинки далекие ипрекрасные земли сосуды и связкисуставы скрючились и болят у любогокоролевства есть выход и вход иперсональный обет молчанияжито ведь по закону и стол ведь по честинакрыт и двор ведь убран давайразогнись концов не видать этопросто зима там3Петерис трижды предал петуха заслышав камнемстал, красной кирпичиной, гласом на хорах стали шпилем в верхах, но петух на утро заново спели по-новому женщина посмотрела, башку петухуснесла и в котел, она-то грешила, но вотпредать не успела, Боже, да разве жэто не дело

Цыгане

Так уж повелось, что пейзаж зоны совершенно немыслим без цыган, правильнее будет сказать – без цыганок, но в этой ограниченной части света никто принципиально не заботится о том, чтобы придать существительным правильную родовую форму; и так любому понятно: другого рода, кроме женского, здесь нет. Итак – цыгане. Оказывается, никакие наблюдения и заключения, сделанные в районе Рижского Центрального рынка и автовокзала, где цыган встречаешь на каждом шагу, или, скажем, в Сабиле, Талси и других городках и местечках, известных нам как исторические места обитания цыганского этноса, не дают правильного представления о численном или любом другом, с еще большим трудом уловимом и формулируемом аспекте их бытия. Первое впечатление от того, что видишь их тут в неизмеримо большем количестве, – это всегда легкое удивление, за которым следуют вопросы, ответы на которые получить нельзя в принципе – отнюдь не потому, что кем-то, цыганами в том числе, они тщательно скрываются: по многим причинам ответов на эти вопросы нет ни у кого. Когда-то в детстве «Табор уходит в небо» и похожие киноленты создали представление о народе бродяг, любящих свободу больше всего на свете, украшенное фантазиями на тему ночных костров в бескрайних, продуваемых вольными ветрами степях, бесконечных дорог, щемящих гитарных аккордов и прочих не менее романтичных атрибутов. Здесь же оно натыкается на огромное количество цыган – заключенных. Торговля абсолютно всем, что только возможно купить и, соответственно, удачно продать, гаданье, мелкое жульничество и такое же мелкое воровство – меняются законы и власть, традиционные их промыслы обретают новые названия и криминальный статус, но сами цыгане хранят коренящуюся в неизменности традиций и незнании (непризнании) изменчивого закона убежденность – сидят они тут не за что, ну видно, судьба такая. При первом же соприкосновении с цыганами на зоне красивый миф о сильных, независимых любителях свободы рушится почти моментально, чтобы потом, наблюдая вблизи отдельных людей и всех цыган зоны вместе, прийти к другому – безнадежно противоречивому и трудноуловимому отношению к ним. Один или несколько человек обязательно опровергнут любое привычное предположение о цыганах. Цыгане не любят трудиться, избегают работы – вот Ролика, маленькая Сандрочка, Томик: редкая представительница считающегося более трудолюбивым народа угонится за ними; цыганки болтливы, как сороки – и пожалуйста, вот Шарлотта, ей можно доверить любой секрет, любую интригу, они утонут в ней, как в колодце, на вечные веки; цыгане жуликоваты – есть Земфира…

Вроде бы сердечные и по-детски открытые, цыгане строго соблюдают границу между своими и чужими. – Ну что мы тут, цыгане… – этой формулой показного смирения начинаются и заканчиваются фразы, оповещающие, вне зависимости от содержания, о нежелании отменить или преступить эту грань, которая не только отделяет, но и охраняет ото всех чужаков, их законов, государств во всех их проявлениях, культур и наук, одновременно объясняя и сохраняя в силе законное право цыган не понимать и почти суеверно бояться всего этого.

Если у кого-то со стороны вдруг появлялось пылкое желание научиться живучему и сочному языку цыган, внезапный энтузиазм непременно охлаждался дружеским, но категоричным: «А на что тебе это нужно? За цыгана замуж хочешь, а?» – и сразу делалось ясно – если не собираешься за цыгана замуж, чтобы рожать ему детей, то нечего совать нос ни в наречие, ни в жизнь цыганскую.

Обживая рубежи своей территории, цыгане твердо усвоили несколько правил, сулящие успех в любом начинании. Им, необученным в миру письму и счету, прекрасно известно – слово само ничего не стоит, однако оно способно тронуть любое сердце или, по крайней мере, дать возможность начать разговор на интересующую их тему.

«Ты – мудрая женщина», – или: «Ай, как тебе это (да все равно, что) идет…» – или: «Слушай, именно тебя искал, тут больше ни с кем говорить нельзя», – вот они, отворяющие сердца и почти на сто процентов надежные зачины разговоров, цели которых не заставляют себя ждать. Есть какая-то нужда, за удовлетворение которой иной награды, кроме как еще пары сердечных, с профессиональной убежденностью сказанных слов ждать не приходится, да и кто ж ее здесь, в приграничье цыганского царства, ждет.

Выжить всему вопреки – очевидно, эта заповедь преобладает и в отношениях цыган между собой: от душевных и щедрых в магазинные дни, с рожденной сиюминутным изобилием тароватостью, с радостями жизни возле общего, жирно наполненного котла, и вплоть до отчаянных, почти враждебных криков – …помнишь, как я тебе, – в те предшествующие зарплате и магазину постные дни, когда ни есть, ни пить, ни курить ни у кого толком и не было.

Можно болтать и философствовать без конца, связывая друг с другом странные факты: мол, почти единственный народ, никогда не имевший своей земли и отчизны, а при этом их пруд пруди в этой и, надо думать, прочих тюрьмах Латвии и остального мира – вопрос останется без ответа. Вот они тут – ровно столько, сколько есть.

Кресты

– Смотри, девчонки из крестов приехали!

– Кто приехал?

– Парочка из изолятора, из наших – Геня, Даце, две цыганки и кто-то еще из закрытых.

– А Ирка?

– Нету, не видела, наверное, лечится еще.

– Как же, лечится – обхохочешься. Хотелось бы знать, что вообще на той помойке можно вылечить.

– Оттого ни один нормальный человек туда не едет, там же хуже, чем в изоляторе. Уж лучше наша медчасть.

– А не важно, смотри, как девки туда рвутся – как на праздник. Наряжаются как…

– О – Дацончик идет! Добро пожаловать домой, болезная!

– O home, sweet home!

– Что ты там такое говоришь? Наверное, лекарства еще действуют…

– Ну нет же, это значит просто – дом, сладкий дом. Быстро идем курить! Господи Иисусе, какой кайф! Это просто кошмарный бред – этапка, карантин, блин, точь – бред!

– Ну, отдышись и рассказывай – как оно было?

– Эй, да ладно, как там может быть – сумасшедший дом, да и только. Не спала нормально черт знает как давно. Половина народа тусуется днем, половина ночью, кранты. И не стоит думать, что я лежала в палате для психов.

– Девочки и мальчики – все происходит?

– Вах, вах, и как еще – часами у решеток стоят, перекрикиваются, кони вверх, кони вниз. Веселуха.

– А ты что – парня себе не подцепила?

– Если б я захотела… хватит мне, один раз сваляла дурака – до сих пор не пойму, как отвязаться по-хорошему. О, блинство, пока не забыла – знаешь такую Сарму? Мне ей привет от дружка передать надо, а я, собственно, не знаю, кто такая, – вроде бы, есть на зоне.

– А, точно есть, недавно пришла, на производстве работает – на проверке покажу. Это ее джек?

– Да я не поняла толком – джек он или padelnik просто, просил привет передать и все. Ты эту Захревскую знаешь? Ну, толстую такую, с жидкими светлыми волосами? Вот, блин, эта совершенно рехнутая.

– Да ты что – а казалась такой тихой и спокойной, ни с кем особо не тусила.

– Бр-р, так с ней никто и не тусит. Так оно есть, тихая, но чуть что – полный абзац, натурально свихнутая. Как бы там мужики всяко не истосковавшись, но даже те глумились. Представь себе – идем на прогулку, а эта нашла щели в стене бокса, слышит – мужики с той стороны, и давай голые сиськи в щель совать. Такой стыд, блин – естественно, с безумицей этой вместе больше не гуляла. Вот теперь ясно, отчего мужики считают, что мы тут совсем дошли до ручки. А той дуре все до балды – щеки красные, глаза как у бешеной собаки сверкают, ну вот-вот… блевать тянет, точь. Говори ей, не говори – а тебе завидно? – вот и весь ответ.

– А сколько вас в палате было?

– Шесть – я, Генька старая, той все равно, она только головой вертит, у доктора снотворное выпросит и спит, как медведь, потом цыганка одна, та – тоже ничего, спокойная, у нее муж и дети дома, а централка ведь полна цыган, там и пискнуть нельзя, чтобы муж после не узнал, ну, потом эта дура Захревская, Ирка маленькая из нижней и еще одна девчонка из изолятора; ну, эти молодые, дело ясное – парни им малявы шлют, на решетках разговоры ночь напролет, любовь до гробовой доски, и в таком вот духе колготятся. В промежутках нажрутся всякой херни, джеки их подогреют, еще чифирьку поверх и вперед… та, из изолятора, тоже вместе с нами приехала, так ее в этапку чуть ли не волоком затаскивали, обожралась каким-то дерьмом, с утра до вечера невменяемая, скулит себе бессмысленное что-то… ну ее. Дай-то Бог, чтобы обошлось, – вроде как по дороге очнулась, но так, условно.

– А твой был?

– Какой еще мой? Слабоумный этот? Нет, он в централке, а не в больничке. Там знаешь как info работает – я потому и сидела тихо, как мышка, лишь бы только этот псих не узнал, что я там. Нет, ну с одним переписывалась, но назвалась Ласмой, на всякий случай.

– Ну, ну, с кем переписывалась?

– Да какая разница? Изображал нормального, по крайней мере о вечной любви не писал, просто веселый джек, мы в письмах прикалывались по-всякому, молодых посылали туда-сюда, а я к окну и не подходила. Когда у нас магазин?

– Послезавтра, должно быть.

– Ну, нормально – там-то парни подогревали кофе и сигаретами, но вот-вот наступит Голяк Иванович.

– Не волнуйся – до магазина выдюжим. Все, идем кофе попить, холодно тут торчать.

– Фу, да погоди ты – знаешь, какой кайф после больнички нормально на улице посидеть, свежим воздухом подышать. Ну нет, идет такая медицина в одно место – больше я туда не поеду, да и сколько ж мне еще, дотяну до дома. А там уж быстро всех врачей обегу, проверю, сколько здоровья осталось после этого курорта. Ну, что у вас новенького, три недели меня не было, а кажется – целую вечность.

– Что здесь может быть нового? Фомка вернулась, Наташа, что в детском доме работала, тоже вроде вернулась, еще всяких людишек понаехало. На зону никто из знакомых не перешел. Аленка маленькая в столовой с одной цыганкой подралась, но так, несерьезно, каждой по трое суток дали.

– О, нашли место, где драться – там же все время какой-нибудь мент стоит.

– Вот потому-то и не дошло до серьезного – тотчас разняли, только нос у одной закровил…

– Чего же дамы не поделили – баланду, что ли?

– Не, наверняка место за столом. Когда производство обедать идет, сама знаешь – с местами не очень, вот и схватились за местечко под солнцем. У Аленки это быстро, слово за слово, и табуретка в воздухе.

– Еще шесть месяцев из закрытой не выйдет, глупая девка. Хорош, посидели, задница уже мерзнет. Идем внутрь, мне еще тряпки разгружать. Кто мне что-то про кофе говорил? Завтра попрошусь в магазин, куплю, а сегодня посижу у тебя на хвосте.

– Легко, слушай, а это правда, что у Аниты туберкулез?

– Ну, на сто процентов не знаю – я ее вообще не видела, значит, точь в палате для туберкулезников. Она после меня приехала, весточки не подала, я лишь краем уха слышала, что будто бы сразу к чахоточным… крантец – любое свинство подцепить можно. Что-то в последнее время слишком много девочек с туберкулезом слегло.

– Чему удивляться, вспомни, какие камеры в изоляторе – вода по стенам всю зиму течет, если снаружи подморозит, внутри стены обледенеют, и черная плесень по всем углам, как ты думаешь, что это? Да и на зоне не лучше, особенно в старом корпусе. Тут у нас, в капелле, хорошо, но так, милочка, не везде.

– Слушай, хватит про всякие ужасы говорить, мне даже думать не хочется про ту больничку. Завтра в магазин попрошусь, уж как-нибудь да пустят, куплю что-то вкусное, закатим брюху конкретный пир, надо отпраздновать.

Воспоминания II

Да, это была незабываемая поездка. Четыре недели – дорога и свобода. Стартовали тремя вагонами из Валмиеры. Мы с Сандрой в одном, в двух других – наши попутчики, в отличие от нас – настоящие профи, перевозчики «скотосырья». В первый день нормального знакомства не получилось – все в поте лица загоняли скотину по вагонам, грузили сено, получали аванс, закупали в дорогу всякое необходимое и вообще – заняты были по самое не балуй. И вот первая ночь в вагоне. С утра в Риге, на Сортировочной нас разбудили упорные удары в двери вагона. Световые полосы, просочившиеся сквозь щели в досках, не вносят ясности в вопрос, который час, но по тяжести недоспанного сна можно почувствовать, что еще очень, очень рано. Слишком рано, чтобы вообще что-нибудь понять, и невыносимо рано для этой негуманной побудки.

– Кто, черт возьми?

– Девчонки, выручайте, Андрис пропал!

Осознание того, кто есть Андрис, приходит не сразу. Куда пропал, для чего пропал, и какое, в конце-то концов, нам до этого дело. Хорошо, хорошо, только не ори, пойдем и посмотрим, кто у тебя там пропал. Заодно выясним, кто такой Андрис. В соседнем вагоне царит небольшой бардак, коровы волнуются, полвагона запорошило сеном.

– Ну, загрузились, приняли по одной, пошли спать, он не выходил, честное слово, не выходил, я двери сама запирала, он никуда не выходил, с утра гляжу – нет нигде, ну, нигде нет!.. девочки, милые, нигде нет и ведь не выходил никуда… – отчаяние подлинно и непреходяще.

Слава Господу, вагон невелик, и вскоре потерянное найдено – небольшой казус с выбором спального места, а бедная корова тоже хотела спать, вот и улеглась, где смогла. Половина Андриса зарыта в ссыпавшееся сено, другая – под коровой. Найден, разбужен, но ноги не шевелятся – отлежала корова своими тремястами килограммами. Тяжкое похмелье и отказывающиеся служить ноги доводят бедолагу до поистине душераздирающих стонов. Средства первой помощи самые что ни на есть подручные – сено да холодная вода, ими растираем и разминаем ноги потерпевшего.

– Свинья ты, Андрис, стыда у тебя нету, пьешь, падаешь, где не попадя, смотри – девушкам ноги твои, коровой оттоптанные, отдавленные массировать приходится. В один прекрасный день вот станешь калекой, – спутница Андриса по жизни и по вагону выпрямилась в створе ворот; ее самоуважение полностью восстановлено, и даже в столь ранний час слышно, насколько не пристали ситуации, интерьеру и заодно внешнему облику ее правильный язык и величественная интонация.

Операция по поискам и спасению Андриса успешно завершена, день пошел, мы познакомились с попутчиками – Андрисом и Вией. Следуем в свой вагон обратно, разжечь спиртовку и объединить усилия вокруг заслуженного завтрака. День встает солнечный, отличный, и нас охватывает будоражащее чувство, что путь начался, что впереди у нас прекрасные тысячи километров по тысячекилометровым железным дорогам, чудесные дни и нечто такое, что ценно само по себе.

В последующие дни Даугавпилс, Витебск; все глубже в Россию, все больше километров, все больше дорожных впечатлений, каждым утром, открывая окна и ворота – поля, переезды, поселки, города. Видимый одно мгновение и сразу же исчезающий, любой пейзаж на миг принадлежит нам, затем ускользает мимо, ничто не связывает нас ни с чем, и все это есть у нас, тающее, будто наше дыхание, за нашими спинами дышат коровы, и путь длится, длится, длится. Той телочке, чей хвост упирается в дверь, Сандра повязывает самую длинную веревку, учит пятиться на всю ее длину, укладываться, а сама часами сидит на теплом коровьем заду, как в мягком кресле, зачарованно глядя бегущие российские ландшафты, и нас не трогает ничего из того, что вне этих рельс и нашего вагона. Телочка-диван тоже не возражает – что для нее Сандрины шестьдесят килограмм против собственных трех центнеров? Но Россия – это Россия, как там – «умом не понять, аршином не измерить»? Сараюшка, в которой просветы между досками подчас шире самих досок, надпись над дверью «Добро пожаловать!» – пожалуй, все это кажется забавным и значительным нам одним. Ритмичный вагонный перестук делается привычным, как и воздух, которым мы дышим, и мы не слышим его ни во сне, ни наяву, зато ощущаем тишину, когда состав встает. Есть стоянки большие и малые. На малых у состава меняют локомотив, на больших перетряхивают весь состав, телячьи вагоны переводят дух возле водоразборных колонок, тогда хватает времени и воды набрать, и в магазин сбегать. Запас питания медленно подходит к концу, и тут где-то в российской глубинке неожиданно встречаем продукт с надписью на чистом латышском – «снетки в томате». Патриотические чувства и низкая цена заразительны, однако надежды на обед рухнули, оказывается, «snitke tomātos» состоят всего-навсего из утопленных в томатном соусе больших глаз с застывшим в них выражением нежного упрека, а кое-где между ними едва заметно вкраплены запятые рыбьих хребетиков – этакая бесконечно долгая, печальная фраза в круглых жестяных скобках и в красном томатном соусе.

– Слушай – давай оставим это на ужин, ну, когда темно будет – я, наверное, не смогу есть, когда еда на меня вот ТАК смотрит, – Сандра пальцем ловко прижимает назад крышку банки. Что-то подобное и в самом деле лучше есть в темноте, тогда и весело, и почти вкусно.

Однажды утром у нас появляются соседи: возле нашего вагона стоят четыре вагона с лошадьми и настоящим табором – несколькими цыганскими семьями. До нас так и не доперло, как это они устроили – в принадлежавших советской власти вагонах везти через всю Совдепию своих собственных лошадей на продажу в Среднюю Азию; впрочем, нам было не до этого. А было нам до того, что в одну из ночей кобыла жеребится абсолютно белым жеребенком, и нас зовут посмотреть на него. И вот он там, невообразимо изящный и грациозный, едва родившийся и вставший на ноги, кобыла глядит на него, и мы, если сию минуту не уйдем, непременно расплачемся. Юная цыганочка с длинной косой поранила руку, упав на щебень насыпи, мы помогаем ей с перевязкой и носим воду, на прощание она рассказывает нам все, что бабушка научила ее видеть в линиях руки, а именно – то, что нам хотелось бы слышать. «Девушка ты, но по характеру парень, это хорошо. Но смелости в жизни пригодилось бы побольше, чтобы стать тем, кем желаешь стать». Как-то поутру, после очередной сортировки, их вагонов рядом с нами больше нет, каждый отправился своей дорогой.

И тогда началась пустыня. Жарко, естественно, жарко, словно в аду.

– Что нынче утром по телевизору? Опять пустыня, – открыв окно вагона, цитируем Синьора Робинзона, однако у нас перед ним определенное преимущество – наш телевизор все время меняет заставку, вчера песчаные холмы с героическим, прибитым ветром кустарником до самого горизонта, с любопытными сусликами на задних лапках по краю железной дороги, сегодня – о, небо! – ровные, одни только ровные желтые пески и на самом закате три верблюда, три черных верблюжьих силуэта идут точно по краю земли, только не кричи, это по-настоящему. Это, честное слово, по-настоящему.

В одном небольшом городке добрые люди указывают нам путь к базару, красочному и крикливому, точь-в-точь такому, каким он должен быть. Почти две недели консервной диеты сделали нас особенно чувствительными, мы беремся за руки, чтобы в восхищенном опьянении не оторваться от земли. Все ароматное, сочное и роскошное, полное солнца и бесконечно лакомое, это всё здесь. И всё здесь по-другому. Это не один лишь базар, что шумит тут, благоухает, воняет, гомонит, что вмиг ловит наши жадные взгляды и готов предложить нам все, что у него есть, а мы готовы в это поверить. Это Узбекистан, и мы отправляемся вглубь него.

Тимоша

Вряд ли на зоне отыщется кто-то, не знакомый с Тимошей, причем под словом «знаком» понимается нечто гораздо большее, нежели владение той долей информации, что позволяет соединить имя с обликом человека. Все знают Тимошу, и Тимоша знает всех, однако это вовсе не значит, что она со всеми общается. Нет, Тимоша цену свою и место под солнцем, по крайней мере, в этом огороженном углу вселенной, установила четко, и это настолько очевидно, что основная часть здешнего общества без большой серьезной надобности к Тимоше не подойдет. По правде говоря, выказывать грубость или агрессивность Тимоше не свойственно практически никогда, высокая самооценка не позволяет – Тимоша считает себя личностью справедливой, порядочной и надежной и держится в соответствии со своими статутами, умея каждый шаг свой, даже тот, что со стороны выглядит жестоким и даже безжалостным, оправдать и железно обосновать. Конечно, одно дело, что́ кажется правильным и справедливым Тимоше, а что – кому-то иному, но проблема эта отчего-то не подлежит выяснению, по крайней мере, вслух. Есть люди, не сомневающиеся в достоинствах Тимоши и принимающие знаки ее расположения с благодарностью, стараясь ответить тем же. И, само собой, немало таких, кто на дух ее не выносит, полагает сволочью или попросту боится; впрочем, это мнение молчаливого большинства Тимоше заметно по барабану.

В своем роде Тимоша – подлинно влиятельный и незаменимый на зоне персонаж. Она торгует сигаретами. Стабильность сделок и неуклонные успехи бизнеса держатся на очень простом обстоятельстве – что ни месяц, во внутреннем календаре зоны неотвратимо наступает момент, который безыскусно и однозначно именуется goliak, означая абсолютное отсутствие курева, чая, кофе и тому подобных нужных для жизни вещей. Если без всего остального можно было существовать более или менее спокойно, нехватка сигарет обыкновенно грозила превратиться в катастрофу. До зарплаты или до денежного перевода ждать долго, до очередной отоварки в магазине не меньше, но есть Тимоша, и у Тимоши сигареты ЕСТЬ; можно ударить по рукам. Условие примитивно и неизменно – в день зарплаты отдать взятое в двойном размере. В день зарплаты долг возвращается в состоянии мрачной угрюмости, никак не выражаемой внешне, ибо каждая Тимошина клиентка понимает – придет время снова идти к Тимоше на поклон. Официально бизнес находится под запретом администрации, но как-то ни разу не приходилось слышать, чтобы во время самого придирчивого шмона кто-либо интересовался складом сигарет в Тимошином шкафу. Те, кому известен ответ на это загадку, многозначительно молчат, те, кому неизвестен, делают вид, что он их не больно интересует, поскольку тимошина коммерция необходима, и – никто никогда ничего не знает наверняка.

Тимошину ценность в местном социуме значительно повышает и принадлежность к так называемому сексуальному меньшинству, пускай употребление этого термина в условиях женской тюрьмы и сомнительно, и весьма условно; тут надо бы отступить на шаг назад от детального портрета Тимоши, и обрисовать задний план, хотя бы несколькими штрихами. Жизнь па́рами, где под словом «жизнь» понимается совокупность всех элементов совместной жизни, от котелка до секса, вещь популярная, не стоит только думать, что сюда заточено́ безумное число лесбиянок. У большинства женщин, живущих «так», снаружи есть дети, мужья, любовники, бывшие мужья, бывшие любовники, женихи, короче, обычные отношения всех статусов, и, выйдя за вороту, они в большинстве случаев их продолжат. Голод ли это эмоциональный или же сексуальный – кто ж разберет, только вот у наблюдателя здешней жизни в какой-то момент обязательно появится ощущение, что меньшинство меньшинством и не назовешь, поскольку ситуация в высшей степени напоминает сельский клуб, где собрались на танцы сотни две девчат и какой-нибудь десяток парней. Танцевать хочется всем, так что бо́льшая часть девушек танцует друг с другом, и лишь некоторым пофартило танцевать с парнем. Возвращаясь к Тимоше – она настоящий парень, умеет и «фишку просечь», и партнера для танцев подобрать. К чести ее сказать – Тимоша настоящий кавалер, партнеров посреди танцев не меняет, ну, за редким-редким исключением, когда вдруг девушка, в понимании Тимоши, совершает шаг непростительный и необратимый. Порою даже захватывающе наблюдать, как Тимоша высматривает следующую партнершу по танцам, как подбирается к первому вальсу и как спустя краткий миг уже откровенно ведет смущенную поначалу и зарумянившуюся было даму сердца долгими и внушительными кругами, чья траектория и ритм шагов, очевидно, в Тимошиной и только в Тимошиной власти. Каким образом ей безошибочно удается констатировать, что отказа не будет, – вероятно, по подсказкам собственного безупречного чутья, – но ни секунды за шесть лет своего пребывания тут, в центре этой странной танцплощадки, Тимоша не танцевала одна, и ни у кого даже не возникало сомнений, что своего витального умения выбрать правильного партнера и, вместе с тем, соответствующее место она и на том, гораздо более просторном танцполе за воротами, не утратит – есть ведь люди, умеющие выживать.

…Уже вечереет, одним глазом смотрю ТВ, в наушниках звучит негритянский спиричуэл, транслируемый Радио Классика, а я в сопровождении всего этого думаю о Тебе. Ну, что сказать, милый мой друг – прочитала Твое письмо и все еще не могу поверить в то, что пишешь, хотя поверить придется. О Небо, я ведь помню вас вместе – по тому разу, когда у нас одновременно было длительное свидание! Вряд ли Тебе помогут мои рассуждения в связи с достигшим масштаба эпидемии кризисом сорокалетних мужчин, широко разрекламированным в желтой прессе, и чьи проявления уже накрыли и потрясают всю страну. Так же, как и комментарий на тему, отчего это столь актуальное явление не коснулось в свое время наших отцов и мужчин того поколения. Или вот это, вычитанное где-то в юности изречение кого-то умного (правда, процитировать могу лишь приблизительно): «Очень опасно все свое «я», всю свою жизнь сопрячь с одним человеком, поскольку в любой момент жизнь (равно как и смерть) может его у нас отнять, после чего неотвратимо наступает гибель». Такая примерно мысль. Ты знаешь – я до сих пор помню, причем достаточно ярко, как это, когда под ногами плывет и вокруг себя видишь и чувствуешь лишь пугающий сумрак. Так что нечего болтать и толковать – в жизни Твоей такое уже произошло, и с этим нужно справляться, да не как-нибудь, а достойно, оставаясь пусть израненной, но живой.

Само собой, я не сомневаюсь в силе Твоего духа (и события, описанные Тобой, и действия Твои меня убеждают – а мне-то вечно не хватало подобной выдержки и хватки, нету их сейчас и не будет, наверное, никогда), к тому же речь идет не о простом выживании, надо жить качественно и дальше, принимать те повороты событий, что ты не в силах отменить, и принимать решения там, где что-либо изменить под силу лишь Тебе. Короче говоря, в ближайшее время Ты, друг милый, не успокоишься и духа не переведешь, а самое страшное – это, конечно, то, что в своей далекой деревне Ты сейчас совершенно одна, вот это действительно жестко, это чудовищно жестоко и несправедливо.

Ах, Господи, как смешно – я тут «на суше» сижу и рассуждаю, как Тебе лучше выплыть, не утонуть… (ах Господи, как же поют эти негры!) и все-таки – мой абсолютно неоценимый совет от умнейшего из людей, которого я так и не сумела обуздать и удержать при себе: незамедлительно найди работу, чтобы было движение, чтоб на людях, чтобы суметь переключиться, отключиться и оставить на какое-то время своего вероломного муженька в полном покое. Пускай у него тоже будет время и возможность обдумать все это и, кто знает, быть может, сделать (или, разумеется, не сделать) самые яркие открытия в своей жизни. Как сказал царь Соломон: «Есть время рвать и время сшивать; время разговора и время тишины; время для мира и время для войны».

И больше всего в Твоем рассказе бесит меня то, что человек, много лет бывший Твоим мужем, деливший с Тобой все, что у вас было, взял да и забыл, кто из вас мужчина и кто отвечает за все, что с вами вместе и по-отдельности случилось – открыл рот и выдал Тебе упреки, что жизнь Твоя и поступки неправильны и заслуживают осуждения. Прости, в голове у меня не укладывается, как может мужчина докатиться до таких текстов. Ну и довольно запоздалых суждений, я прекрасно понимаю, что в этом клубке боли, куда Тебя зашвырнуло, ни одно из хорошо продуманных мною слов не поможет.

Написала заявление о переводе в открытую тюрьму, есть надежда, что в апреле или, по крайней мере, в мае его рассмотрит комиссия, тогда поглядим. Безумно хочется в один прекрасный день выскочить со своей торбой из полной зеков машины на те луга свободного режима, на которых некогда паслась Ты. Я уж не говорю о возможности без ограничений звонить своим и раз в месяц ездить домой. Тут у нас ничего не происходит, в этом царстве-где-всё-как-всегда, жизнь спокойно течет без существенных перемен, а я выковываю большие и малые планы на дальнейшее. В одном из предыдущих писем ты спрашивала, как дела у Твоей «старшей сестры» – у большой сердитой Клецки. Некоторое время она не появлялась на переднем плане – перешла на следующую ступень и живет в старом корпусе в трехместной секции вместе с Викторией и Лаймочкой. Раз утром вижу – как обычно, грациозно покачивая нижней челюстью, двинулась в столовую на завтрак своей загадочной, как бы наклонной походкой престарелой дивы. Большие величины, как видишь, постоянны.

Снаружи холодно, проверка «на местах», перечитала написанное, ах Боже, что я несу, ну какие советы я могу Тебе сейчас давать – только пожалуйста, выдержи, выдержи это! Насколько я вообще могу, я – с Тобой. Приветы от девочек, от Эльзы и Тани.

Приласкай детей, выше голову и ПИШИ!

М.

«Дождь в каждом городе…»Дождь в каждом городе, а мы уже старше, чемреки мира, эти дольние воды прохладны, имудрость приходит греть лапы подбоком у спящей кошки.Бабушка сберегала грамоты с родовым древом,они вряд ли помогут, там имена с моим кодом крови,мне их полагалось бы знать, но онидождями и реками мира вымываемыначисто, вот теперь мы подкидышибез записей и прозрачного знанияо прошедшем, а дожди и прочие звукимира способны настолько развязать руки,что осмелимся совершить что угодно.

Праздник

– Закрытых тоже выведут? Покажи, кто там записался!

– Да всякая шушера, как водится. Что собираются делать – представить не могу. Ну, цыгане – ясное дело, без них ничего никогда не бывает, а кто вот эти такие – я не знаю, фамилии слышанные, а что за люди – неведомо.

– Ну, половине там по барабану, что делать, записываются, лишь бы на репетиции вывели, в клубе потусить.

– Сходить что ли на склад, одежку какую-нибудь присмотреть, пока бардак не начался.

– Куда там, дым уже колесом.

– С музыкой сегодня порядок?

– Не знаю, диски взяла, а Наташки пока не видно, ну да припрется. О, закрытых ведут, начинается!

– К черту сценарий, валяем по очереди, кто готов; а где Наташка, что с этой музыкой?

– И что там за хай в кладовке снова?

– Блин, ну сказано же – не курить там, и так после вас этот хлев не приберешь. Что ты роешься, как недоумок, смотри, в этом ящике костюмы… овца.

– Ну, хорош ковыряться, может, начнем уже… время. Давай, девочки – ваш номер первый, полезли на сцену. Наташа, у тебя все хорошо? что у них за музыка по списку? О Боженька, опять Меладзе, ужас какой, ладно – лишь бы был… кто поднимается – Света, Тома, кто еще? – ага, ну ладно, Боже, начали-таки уже. Наташа, включай, зачем у тебя одна тумба хрипит противно?

– Надо до концерта электрика вызвать, пусть посмотрит. Если что, есть еще одна, понормальней.

– Тома, Тома, что такое, чего ты там топчешься?! Ты – парень, ага, вот и двигайся как парень, а не как курица, несущая яйцо, ну хоть голову подыми, плечи назад, с каких это пор у тебя горб? Лучше… уже… смотри, как Света делает, вы же пара, танцуете, должно быть какое-то такое… чувство. Голову, плечи, и перестань пялиться на свои ноги, это тебя все равно не спасет – а если спинка будет прямая и подбородок кверху, никто особенно и не заметит, что ноги заплетаются. Света, ну помуштруй ее слегка, давайте сначала, я пойду покурю.

– Агнесса, поди-ка сюда, скажи нам – мелкая Юля в твоей камере? Отнеси ей вот это, да не дергайся, положи в карман, иди спокойно домой, отдай потихонечку и все, вас ведь после клуба некто не шмонает. Спасибо.

– Девочки, кто следующий? Малолеток сегодня не будет?

– Будут, чуть позднее, у них вроде номер уже готов. Кто следующий, блин? Фомка, Иева, Оля – залезайте. Фомка, текст знаешь? Ну отлично! Зачем тебе стул? – ах, вот как, ну-ну. Громче, девочки, громче – сейчас в пустом зале половины не слыхать, а в полном вообще никто ничего не услышит. Громче, Фомка!! Уже лучше.

– И кто это на складе громче, чем на сцене? Конечно – Тимоша пришла, вот тебе и содом, и гоморра, обязательно. А она еще и выступать собирается, интересно – в первый раз за весь срок?

– Так у нее новая пассия, из закрытых, вот и делает все, чтобы потусить с ней.

– А которая? Та тонкая, высокая? Она скоро из закрытой выйдет.

– А ты как думала? У Тимоши все продумано – знаешь, сколько этой гусыньке из дома присылают, а какие у нее цимесы из магазина натащены? Жаль девушку – задурит ей головку Тимоша.

– Чем тут поможешь? Ума нет, зато одно место так чешется, что спасу нету, Тимошка таких за версту чует. Только одна наружу вышла, письма пишет, передачки носит, глазки закатывает, эта тут как тут, уже следующую присмотрела. Шоу продолжается.

– Молодец, Фомка, только громче, и не так деревянно. Будет путем, а кто после вас – малолетки? А за ними? Эй, кто на складе – марш на сцену, хватит, поваляли дурака. Пока Агнесса споет, чтобы были к номеру готовы, по сценарию вы за ней.

– Слушай, кто за костюмы отвечает? Мне нужен черный платок. И юбка.

– Платки в ящике под столом, а юбки пестрые в том, где надпись «цыгане». Только потом вернешь чистыми.

– Само собой, я еще перед концертом постираю – не грязное же надевать.

– Кто это вытащил? Это же костюм коровы, кому он сейчас понадобился?

– А где цыгане? Саиха, собери своих и наверх! Вы после этого танца. Сколько вас, пятеро? Ну, вперед. Санита, не халтурь, двигайся, а то ты из ритма выпадаешь. Молодая, а будто кол в спине. И прекращайте хихикать.

– Мы сойдем вниз покурить.

– Только не вздумайте смыться. Один раз нужно прогнать целиком.

– Nafig?

– А все, больше времени не будет. В воскресенье концерт, следующая и последняя репетиция в пятницу, на нее уже все начальство явится и станет орать, что ничего никуда не годится.

– Так ведь полная подстава – одни цыгане, малолетки и в придачу кто-нибудь совсем без ума…

– Как всегда.

– Не, бывало значительно лучше, по крайней мере, что-то реально остроумное. А сейчас – ну, напялит Тимошка розовое платье, все посмеются, ну. Подстава, одно слова.

– Логично. Потому-то всем и по барабану – только бы прийти, затусить, подурачиться на сцене, и чтобы потом благодарность вынесли. В последний раз подписываюсь на этот бред, плевать я хотела на благодарность.

– Все, девочки, еще раз быстро проходим. Наташу, музыку с начала! Света, Тома, Кристина! На минуточку заткнулись все в кладовке, успеете себе наряды подобрать, вон оттуда, гвалту от вас, ничего на сцене не слыхать. Фомка, Иева – приготовиться.

– У этой Агнессы и впрямь голос… если бы она не разговаривала, а только пела…

– Женя, Марика, Тимоша, Таня – ваш выход. Черт, вы может один раз разобраться, кто что делает? Что вы все время спотыкаетесь? Можете хоть раз свой танец от начала и до конца, и чтобы не тормозить и не топтаться? С гитарой – так с гитарой, хоть бы с гитарой, только сотворите мне уже что-то осмысленное.

– Закрытые, построиться перед дверьми! Тишина! Все здесь? Оля, на выход. Раз, два, три, четыре, пять… двадцать, vrodje все. Пошли!

– Запрешь все?

– Хм-м, только приберусь в чертовой кладовке. На ужин пойдешь?

– Навряд ли, ничего толкового сегодня не дадут. Подождать тебя?

– Слово приветствия предоставляется начальнице тюрьмы.

– Уважаемые гости, коллеги, дорогие женщины! Мне поистине радостно приветствовать вас…

– А после начальницы кто говорит?

– Цыц, на весь зал слышно, не знаю, наверное, директор профшколы, по крайней мере, видела ее в зале. Как-никак, новый учебный класс открыли, скажет что-нибудь наверняка, но обычно она долго не говорит …

– …с радостью и глубоким удовлетворением могу сегодня сказать…

– Эй, а что за тип сидит с директоршей рядом?

– Не знаю, из управления или из пробации, а может, горячо любимый спонсор.

– И он речь толкнет?

– Тс-с ! – да кто же его знает…

– …и выразить надежду, что новый учебный год даст многим женщинам возможность освоить новую профессию, а вместе с тем возможность после освобождения…

– Блин, где мой пиджак, только что сюда положила!!

– Что там в зале сейчас делается?

– Начальница заканчивает, ага, теперь директор ремеслухи, потом, должно быть, тот тип, и всё – начинаем. Куда Томка делась, у них со Светкой и с мелкой первый номер.

– Да никуда, вон сидит и слушает, открыв рот.

– Глянь, там, в конце – парочка из закрытых, ой-ёй как тискаются. Совсем рехнулись…

– Слово нашему гостю…

– Кто, кто он, черт дери?

– Да по барабану – кто. Видимо, хороший человек… Кто мою зажигалку стырил?

– А есть еще время на покурить? Вниз пойдешь?

– Не, я тут, у окна.

– Ну можете отойти. Хоть бы это скорее кончилось все.

– Я ничего не помню, что должна делать, ох, все перепутаю, ой, провалюсь…

– Не дергайся, в зале все свои, если что – поржут и всё, тоже мне, великий художник сцены, провалится она… Где Фомка, у нас следующий номер! Где, к чертям собачьим, эта оглашенная?!

– Люди, дайте напиться, глотка совсем пересохла… слава Богу, с этим все. Ты видела?! Как было, а?

– Нормально, молодец. Вода в бутылке на пианино, и в раздевалке тоже, должно быть, есть, если кто-нибудь к рукам не прибрал.

– Платка моего никто не видел? О, вот он платок! Когда мы? Сейчас, сразу за малолетками? А Тимошку видела – умора, нет?

– Смотри, у цыган этих все же есть что-то такое внутри. Та малышка вообще движется, будто без костей. В крови у них, что ли, эти танцы?

– Что-то ведь надо в жизни уметь, и они это умеют.

– Молодцы, молодцы. Санита, ты тоже молодец. Переодевайтесь потихоньку.

– Э, ну не было же совсем паршиво, а?

– Девочки, костюмы сдаем завтра, желательно, в нормальном состоянии. А то в следующий раз станете плакаться, что выбрать нечего и все в свинском виде.

– Женщины, на выход! Сначала закрытые… остальные ждут. Не бежать, не горит. Сначала закрытые. Не курить на лестнице и во дворе!!

Фомка

Впервые я заметила ее в большом производственном цеху – передвигалась Фомка лишь бегом, казалось, что ей в принципе не дано было ни медленно ходить, ни тихо говорить. Являлась ли причиной этого какая-то особенность ее психомоторики, или таким способом Фомка компенсировала затянувшееся пребывание в довольно жестко ограниченном месте, определить нелегко, да и неважно это. Фомку можно было увидеть, услышать, осязать, но не объяснить, и представить себе, что она в данный момент думает или чувствует, было абсолютно невозможно, если только не предположить, что думала или чувствовала она то же самое, что говорила или делала. Вообще, принуждаю себя высказываться о Фомке определенно в женском роде исключительно из уважения к фактам, буде неоспорим тот факт, что появилась Фомка на свет женщиной, вернее сказать, ребенком женского пола. Итак – Фомка перемещается всегда бегом или таким шагом, темпу которого позавидовал бы любой мастер спортивной ходьбы, а говорит громко и столь же быстро, как движется. Тем не менее, в этой скорости и громогласности нет ничего вызывающего, кроме тех случаев, когда кто-нибудь основательно Фомку разозлит. В ординаре, – хотя это слово отнюдь не подходит для характеристики Фомки, – даже если она несется своей самой широкой рысью, ее лицо украшает удивительная, напоминающая улыбку гримаса, в которой одинаково хорошо читаются волнение и смущение. Так и чудится, что Фомка – это неведомым образом подросший и навечно запертый в женском теле мальчуган лет шести, который не только не осознал произошедшей с ним трагической ошибки, но и не подозревает, как ему вообще в таком положении жить. Вполне возможно, что именно шестилетний мальчик так видоизменил фомкину внешность, что вообразить нынче Фомку в платье, с длинными волосами или какими-нибудь иными, традиционными для образа девушки или юной женщины принадлежностями вовсе нереально. Невообразимо тощая, с очень длинными руками, что безостановочно колышутся в воздухе и оттого кажутся еще длиннее. На худом ее лице всё – глаза, нос, уши, скулы, рот, – выглядит слишком крупным. Разумеется, зовут ее не Фомкой, в ее паспорт вписано одно из тех популярных женских имен, которые пристали Фомке так же, как и все те атрибуты, от которых она сознательно или же неосознанно на веки вечные отказалась.

При встрече Фомка всегда широко и радостно улыбалась, в долгие беседы не пускалась, короткие же носили деловой характер; Фомкина манера говорить слегка взволнованно придавала им этакую таинственную окраску. Один из милейших наших разговоров состоялся одним теплым осенним вечером, в то трудное для зоны время, когда, в первую неделю месяца, обозначается недостаток жизненно-необходимых вещей – курева, кофе, – и каждый придумывает, чего бы продать за единственную признанную здесь валюту – сигареты.

– Слушай, – Фомкин голос прозвучал в регистре наивысшей секретности, – тебе подкладки не нужны? – после короткой паузы она с чрезвычайно заговорщицким видом добавила, – …одноразовые!

Я необдуманно осведомилась, а есть ли, в таком случае, многоразовые, но с тем разговор закончился, ибо Фомка, не поняв, чего от нее хотят, без малейшей обиды унеслась воплощать свой замысел.

– Трагическая личность, между небом и землей, ни себе, ни людям, и нигде ее ни ждут, – задумчиво произнес голос за моей спиной. Мне оставалось лишь согласиться, еще и оттого, что в интонациях говорившей не было ни злобы, ни насмешки, лишь констатация очевидного факта.

За что ей дали девятилетний срок, даже не знаю, но отчего-то меня не покидала уверенность: преступление Фомкино такое же странное, и фатально непонятное, как и она сама. В принципе, никакой разницы уже не было, заключение стремительно приближалось к концу, а с Фомкой происходили непонятные перемены. Ее неукротимая энергия иссякала прямо-таки на глазах; хотя двигалась она по-прежнему перебежками, казалось, что это длится просто по инерции. Широкая, ясная улыбка делалась все тревожней, пока, наконец, не стала выглядеть так, как будто тот, кто ее нарисовал, после немного поработал над ней ластиком. За пару дней до освобождения Фомка была тихой и совершенно бледной.

Она ушла ранним утром, некто ее специально не провожал, и нельзя сказать, что в течение нескольких последующих дней как-то особенно ощущалось, что Фомки на зоне больше нет. Точно так же через некоторое время никого особо не удивила мгновенно распространившаяся весть, что Фомку снова «приняли», вроде бы где-то в Елгаве, в тех краях. А спустя еще несколько дней Фомка вновь явилась, прошагав в ворота в сопровождении конвоя. По внутренним новостным каналам разошлась правдоподобная информация, что на сей раз Фомка учудила какой-то полный идиотизм – пыталась отнять у кого-то сумку или что-то в этом духе. Ходили слухи, что совершила она это нарочно, только бы попасть обратно в тюрьму, и никто не счел эту мысль невероятной. Должно быть, спустя девять лет широкий большой мир за забором оказался слишком большим и чуждым, чтобы она смогла его вынести.

Несколько месяцев в тюрьме, суд, приговор, на этот раз – два года, и Фомка вновь уносится за угол в сторону производственных корпусов или куда еще, с тем самым восторженно-смущенным смехом, и всем совершенно ясно, что Фомка вернулась туда, где чувствует себя в безопасности, где все ей известно, знакомо.

Сны

– Прикинь, видела тебя во сне! Мы шли по такой огромной, широкой лестнице наверх, и будто бы это был большой магазин, ну, что-то похожее, и ты сказала, что тебе нужно чего-то купить кому-то в подарок, что ли. И тут ты куда-то делась, а я вошла в какую-то комнату, где было полным-полно всякой обуви, и тогда я примеряла, примеряла, и хотела такие красивые туфли взять… Вот не помню – купила или нет.

– Говорят, обувь – это к дороге. Ступеньки – не знаю точно, наверное, если вверх, то хорошо. Жизнь пойдет кверху!

– Ну, ниже-то и некуда.

– У девочек во второй секции есть вроде сонник – попроси их глянуть, что бы это значило, твои красивые туфли и широкая лестница.

– Да успокойся, видала я этот их сонник, там даже такое объясняется, что значит во сне колу пить. Прикинь, чисто вилы, не? Кто-то взял да и выдумал, что значит пить кока-колу во сне, оборжешься.

– Мне как-то одна мудрая цыганка сказала, что со снами так – если ты, проснувшись, помнишь, что видела, то первое ощущение и первая мысль об этом и есть то, что сон твой на самом деле означает.

– Может, и правда: чудна́я ведь вещь сны – и никогда по правде не поймешь, то ли из твоих собственных мыслей и памяти картинка родилась, то ли кто и впрямь сверху знаки шлет. И тоже вот, ежели сверху, то что это по-настоящему – то ли тебе нынешние дела показывают, то ли предсказывают, что же еще будет.

– А я уж давно не помню, что мне снится. В последнее время как упаду, так без снов – как в яму. Иногда что-то как бы приходит, только с утра опять ничего не помню. В начале – да, тогда все подряд снилось, и уж такими хорошими, такими красивыми были те сны, что как проснешься и увидишь опять этот потолок – ей-ей, завыть хочется.

– Это, наверно, дар, это милосердие такое, чтобы хоть во сне не чувствовать себя скверно, не знаю…

– Помню, раз снила бабушкин дом в деревне, все вокруг зеленое, и деревья, и кусты, и пруд, а я как будто должна спрятаться за этими кустами, не хочу, чтобы отец с матерью меня видели, потому как знаю: я в тюрьме, и мне тогда придется им сказать. Так вот и сидела в кустах, глядела, как они там по двору ходят. Потом попыталась свалить оттуда, даже во сне было стыдно. Но красиво точно было! И красочно. Для таких снов никакой сонник тебе не нужен, и без него ясно, в чем тут дело и что это означает.

– А секс никогда не снится?

– Да, в общем, бывают у меня такие прикольные сновиденьица, но вот странная вещь – так их ни разу мне целиком и не показали. Так-то оно все супер здорово, вот-вот все произойдет, нежности всяческие и так далее, но никогда во сне эти вещи до конца не случаются, и либо ты сам проснешься, либо сюжет на что другое перескочит – но и ощущения облома тоже как бы не бывает. Просыпаться после таких снов не в радость, конечно… ха-ха. Но мне эти сны, в основном, первые полтора, хорошо, если два года снились, теперь их уже давно нет, должно быть, крыша-то на место встала, а? Сейчас все чаще снится, как на машине езжу, и так оно классно кругом.

– Мне после длительных с мужем всякие чудеса снятся, но так, по-серьезному; просыпаюсь, а моторчик того и гляди из груди выпрыгнет. Ну хоть не бери ты эти длительные свиданки больше…

– Ой, не дури, поспишь-помечтаешь, и успокоишься. А вот что за черт Зычке снится – она уж и стонет, и кричит, а то и плачет по ночам. Порой не разберешь – то ли ее душит кто, то ли кто дерет во сне.

– А ты спроси!

– Ага, она и без того невменяемая, решит еще, что я по ночам подслушиваю, чем она там во сне занимается, больно мне интересно. Просто иной раз я аж сквозь наушники слышу, что не все у этой девушки в порядке, да и днем она ходит потом как пришибленная, ни тебе здравствуй, ни тебе до свиданья.

– Ай, наверняка кошмары какие-нибудь, все-таки за убийство деваха отбывает.

– А помнишь ту Солошку старую? Была такая – вроде rodom s Ukrainy, а сама будто всамделишная цыганка, в марте вышла, так вот, о ней девчонки рассказывали, те, что в одной с ней секции сидели, – ее-то уж точно кто-то имел по ночам, и конкретно, так она орала и дергалась, что целая секция, бывало, всполошится, а старуха ничё, спит себе да постанывает. Зато днем – святее святой, только о Боге и говорит, и всё на службы, сколько их тут было, бегает.

– Ох, должно́-таки, есть в чем Господу исповедоваться, о чем помолиться. Эти у нас такие говоруны, тока слушай. Но ночью, знаешь, сонненькая ты себе больше не хозяйка – что явится, то явится, никуда не деться. Те девчонки, что за наркоту сидят, говорят, что первое время во сне только и делают, что колются.

– Есть, есть такое дело. Первое время еще туда-сюда, но через пару месяцев, когда все отходы и ломки, кажется, позади, вот тогда начинается. И снова те самые древние сюжеты – вроде как достала, и баян заряжен, и вмазалась уже, и пришло даже, только вот самого кайфа во сне по-настоящему не испытать. Тут уж точно с утра проснешься и поймешь – слава Богу, всего только сон. Ну, постоянно такие сны лишь некоторое время снятся, а уж эротика начнется, когда эта, первая серия затухнет. Видно, вот так сознание и освобождается от всякого дерьма…

– Да ладно, разве нормальный секс – это какое-то дерьмо? Единственно плохо, что здесь без него обойтись придется, если, конечно, в розовые не запишусь!

– Интересно, алкашам тоже пьянки снятся?

– Наверняка. Слыхать не слыхала, но было бы только логично, если б снились. Внутри-то еще долго гореть будет… карманницы, они так не раз рассказывали, что во сне по карманам шастают – это у них своего рода наркотик, ну, не в том штука, что как бы работа или средство выживания, а реальный наркотик – не могут уже без этого. А что там такое – адреналин или нет… но снится, говорят, регулярно.

– Ха, срока у них коротковаты, правильно отвыкнуть от кайфа не успеть. Ну что это – десять месяцев, максимум – год, разве завяжешь по-нормальному, поэтому, как выйдут, опять за старое, и, глядишь – через какое-то время снова сюда, снова во сне по карманам рыться… Ничего другого они по большей части и не умеют. Наверное, в конце-то концов, это сны и показывают: кто, когда и чем болен. Скажи мне, что тебе снится, и я скажу, за что ты сидишь… и что ты вообще за птица.

– А, может, потому многие и не говорят, что во сне видят. Разве в изоляторе до суда, о, тогда да – что кому снилось! То долгая дорога, znachit – домой пойдет, то три вареных яйца, и тогда мудрит, что три года получит, а по статье меньше пяти ну никак… в результате огребает все восемь.

– Хе-хе – понятно, по статье – пять, еще те три, что приснились, добавь – восьмерочка и нарисуется. В изоляторе точь всякой такой хрени наслушаешься, никогда бы не подумала, что столько забабонов можно выдумать и в башку себе вбить, а ведутся на эти глупости весьма разумные люди: дежурка ключ у двери уронила – кто-то домой пойдет; волосы до суда нельзя стричь; тот, кто по этапу идет, в дверях не должен оглядываться – это само собой, ой, столько всяких примочек, в голове не удержишь.

– Ну, а под конец срока что всего чаще снится?

– Я ж тебе говорю, ничего больше не снится, или же с утра забываю, правда. Должно быть, за день так упарюсь, затем еще лекции вечером, потом еще дела разные, в конце падаю, как убитая, и до утра. Выспаться не успеешь, где же еще что-то ценное посмотреть.

– Видать, права цыганка твоя мудрая, что сны означают то, что в голову приходит, когда проснешься – как в зеркале, примерно. Раз ничего не помнишь, значит, ничего они не значат. Просто пора домой собираться, с легким сердцем.

– Слушай, а мы тут до утра протреплемся или на поверку тоже пойдем?!

История1Век твой разве чем мой утешитмой разве хнычетдалече речистые далече певучие голоса в небесахпот в земле земля вжмене жменя в кулаке кулак в спину мне тычетвон с твоих осин летит сереброедокам в хлебово летит в разверстые пасти псамжар твой разве чем мой утишитпасти серебряной оскал недоброглянись в конце борозды оглянись у церковных вратмощь твоя разве моей поможетпройдусь-ка вон осины без серебрапес колотый камень гложет

9 января 2007.

…Ну, что ж – наверное, это письмо последнее, вчера прошла комиссию, решение – рекомендовать досрочное освобождение, суд во вторник, 16-го января. Как обычно, уверенность в положительном решении – 99%, а это означает, что среда, 17-е января, будет днем, когда я оставлю это место на веки вечные. Комиссия вовсе не дрючила меня, как я того боялась, Чайка только подонимал обоими рапортами, причем налегал на последний. Потом за меня взялся прокурор – убитый классическими стереотипами мужчина, и, логично, вопросы у него тоже были классически стереотипные – настолько, что не сразу и поняла, как на них следует отвечать: про артистическую среду, богему и всю ту безнравственность, что, по его мнению, необходимо с этим связана. Товарищ, очевидно, получил широкое образование при помощи бульварной прессы и чувствовал себя явно в своей тарелке. Ну, что бы я там себе о нем не думала, положения наши шибко различались, причем от него, в первую-то очередь, и зависело, выйду ли я отсюда до срока. В какой-то миг мне показалось, что стул подо мной плавится, и я уже начала соскальзывать с него в небытие, но, в конце концов, комиссия кончилась ОК, и, мне кажется, мое пребывание здесь тоже заканчивается.

Пора понемногу собираться, понять, что взять с собой, а что оставить, я говорю не только о тех вещах, которые пакуются в сумку, но и о менее осязаемых, их тоже нужно тщательно перетряхнуть – чтобы не тащить за собой лишнего груза. Так что самое время для небольшой, но серьезной ревизии.

Еще в самом начале чудно́го этого пути, в изоляторе пребывая, я писала тебе о том, как по дороге сюда думала и – чего скрывать – боялась, что вот какой же суровый мир меня теперь ожидает, со своими законами, которые мне придется усвоить, которым придется так или иначе подчиниться, но очень быстро осознала, что место это скорее заслуживает названия абсурдного и бессмысленного, нежели сурового и беспощадного. И вот все эти годы я старалась понять, да что же это за зараза такая – женская тюрьма, и как вообще могло случиться, что она существует; ну, должна Тебе сказать, я до сей поры не знаю внятного ответа на вопрос.

Первым в этом месте проявляется довольно мрачное ощущение совершенно иных отношений со временем и с пространством. Пусть там, снаружи, нам кажется, что время порою играет против нас, а порою – за, мы в любом случае ощущаем его ход, равно как и то, что кружки циферблатов движутся с нами вместе, заодно с тем, необходимым нам пространством, где мы существуем. Здесь же пространство столь деформировано и так нечеловечески сжато, что по факту его как бы и нет, зато есть чувство, что оттого-то и время с нами не связано больше никак, что мрачной, тяжкой каруселью оно катится внутри себя по бесконечному кругу. Понемногу удается приучиться хотя бы дышать в этой среде, поскольку привыкнуть к ней невозможно, да и нельзя. Но никуда не денешься от того, что у тебя перед глазами постоянно – люди. Сколько бы кто не рассказывал о себе, сколько бы ни было в рассказах тех правды, неважно, в любом случае все это – сломанные судьбы, и все равно, кто в этом виноват – невыносимые обстоятельства, собственная слабость или глупость, искореженные представления о ходе вещей и о жизненных ценностях, другие бесчисленные причины… неизменно лишь ощущение, что произошло и продолжает происходить нечто дикое и неотвратимое. Пойми, я не говорю сейчас о том, что женщин осуждают и сажают в тюрьму, но о том, что живут они именно той самой жизнью, что прямо приводит их к поступкам, за которые сажают. И тут-то как раз уместно вспомнить Ветхий Завет, рассказ о сотворении человека, о тех двоих, созданных Богом, чтоб сделались «единой плотью», о тех двоих, из коих один берет на себя ответственность, а другой служит ему опорой, другом, помощником, без коего не обойтись… о ясной, простой и безупречной модели, извращенной на все невообразимые лады. Сотворенное Господом единство порвано на жалкие дикие куски, и они шляются по свету, каждый по-своему пробуя выжить. И мне сейчас совершенно ясно, и – я полагаю, – Ты согласишься со мной: конечно, невеликая часть из этих заблудших кусков человечины попадает в тюрьму, ибо большинству попросту везет, другой вопрос – сколь сладко это везенье? Я не о том, что можно торчать в тюрьме, баюкая себя мыслью, что нету невинных в мире сем, и что, скажем, мне и прочим, тут очутившимся, посчастливилось расплатиться за наши вины неким видимым образом – звучит бедово, но остается чушью и самообманом. Тот миг, когда женщина совершает то, что называют преступлением, и последовательно попадает сюда, в редком лишь случае, нет – даже не редком, а – ни в коем случае не является какой-то не связанной с предыдущей жизнью катастрофой; это обычное закономерное событие, подорвавшее, в конце концов, те рельсы, по которым человек уже порядочный срок, если не всю сознательную жизнь, пилил абы как. Наша капелланша очень любила фразу – «вы, девушки, провалились сквозь все социальные ситечки», – в смысле, вы в самой глубокой, ну… И, если ты, дружок, с соплями, слезами и криками «ура» дошел-таки до самого дна, тяжело приземлился и ниже падать уже некуда, остаются два пути – карабкаться вверх или продолжать ползать понизу. Тюрьма, разумеется, не единственный путь и способ обозначить для себя низшую точку падения, но у тюрьмы есть то преимущество, что в ней можно, наконец, четко и без иллюзий осознать, что ты внизу. И, когда дошло – дается шанс. Прежде всего, медленно и трудно раздвинуть пространство наружу – в мыслях, в сознании или как бы поправильнее сформулировать, тогда изменяются связи со временем, время становится чем-то осмысленным и полезным. Ты спросишь, многие из нас сумели использовать их шанс по-настоящему? Как хорошо известно, ответ неутешителен, причем причины опять-таки по-человечески понятны, и все же – шанс БЫЛ. Грустно, если так много вроде бы вполне разумных женщин полностью отрицают возможность разобраться с фактом присутствия тюрьмы в их жизни; железный аргумент за «оставаться внизу». Да, да, и всякие социальные дела: дом, работа, ну – то, что называют «вернуться в общество», – на самом деле убеждает в одном: ты вышвырнут из этого общества раз и навсегда. Странное дело, гуманно задуманные и организованные мероприятия и службы, вроде пробации или социальной защиты, с хорошо и правильно написанными на бумаге идеями, с вежливыми усталыми сотрудниками, остаются, по правде говоря, коридорами унижения и стыда, шагая по которым с опущенной головой, осознаешь, как долго еще тюремной печати на твоем лбу гореть опаляюще и судьбоносно.

Однако я заговорилась, уйдя от того, с чего начала и о чем так много и безнадежно размышляла. Именно, о том, что женская тюрьма есть место под солнцем, которому не нужно бы быть. Мужчины могут затевать войны, гнобить один другого во имя разных идей, охотиться на мамонтов или на кого там, соответствующего эпохе, биться и бороться за свое добро, свой уровень жизни, за семью и все такое, что представляется для них значимым, причем биться всеми способами, в том числе, порочными и заслуживающими порицания. И они должны в полной мере нести ответственность, гибнуть на войне, гнить в тюрьмах или гордиться орденами, все это для мужчин, женщины делать этого НЕ должны. Пока писала, вспомнила, как на лекциях и в разговорах то и дело вспоминалось правило из Писания: мужчины в храме стоят с обнаженной головой, женщины – с покрытой. Останусь при своем, речь идет не об одних лишь сколько-нибудь ощутимых головных уборах; когда вижу, как, выйдя из церкви, мужички торопливо напяливают на свои головы шапки, а женщины стыдливо прячут в свои сумки платочки, дружно удаляясь от церковных ворот – я думаю: все тут вывернуто наизнанку и запущено, не о шапочках и платках, как Ты понимаешь, речь. Вот вещи, про которые я еще несколько моих последних дней здесь пробую думать, и, возможно, именно оттого я так длинно расписалась, что говорить о них после мне не захочется вовсе.

Что я могу смело утверждать после проведенных здесь лет – только: абсурдное, бессмысленное место, ЕМУ не место под солнцем.

Мне самой должно с бесконечной признательностью к небесам повторять, что мне повезло. Моя дорога уже от самых тюремных ворот вела меня обратно, к освобождению, оттуда, куда я сама себя прежде умудрилась засунуть. Я много раз писала Тебе про Капеллу, про те вещи, что заново узнала на совершенно иной лад, и что существенно меняют мысль и делают, наконец, свободным по-настоящему; про людей, с которыми здесь познакомилась. О тех девочках, что решали удержаться на волосок от окончательного падения. О многих невеликих вещах, которые в этом мире крупного плана оказались непривычно важными и значительными. Все это я забираю с собой, оно пригодится мне там, снаружи, где мы вскоре увидимся.

Жду не дождусь.

До встречи – М.