В 1820 году шестнадцатилетний студент Федор Тютчев написал стихотворное послание к уже прославленному поэту Александру Пушкину, автору оды «Вольность», по слухам, объявившему себя сторонником цареубийства. Анализ тютчевского стихотворения и его общественного и литературного контекста дает развернутое представление об устройстве публичной сферы, политической дискуссии и поэтического языка в России на рубеже 1810–1820-х годов.
В формате a4.pdf сохранен издательский макет.
© Новое издательство, 2022
В этой книжке речь пойдет о поэтическом факте особого рода. Первичные сведения о стихотворении Тютчева «Огнем свободы пламенея…» (далее ОСП), которое предположительно датируется 1820 годом, сводятся к набору неутешительных констатаций. Автограф и авторизованные копии давно утрачены или вообще не существовали; текст, не предназначавшийся для распространения вне узкого семейно-дружественного круга, скорее всего, был записан одним из близких юного стихотворца и не может считаться стабильным. Более того, мы вправе полагать, что автор и не имел намерения завершить его отделку, а позднее вообще вытеснил из памяти некогда продиктованные стихи.
Современные списки ОСП не отложились ни в так называемой Тетради Алексея Шереметева (кузена Тютчева) — рукописном сборнике русской поэзии, который составлялся в 1820-х годах (ПД. Ф. 244. Оп. 8. № 38; см.: Томашевский, Тынянов 1923: 40–47; Пушкин 1999–2019 I: 527–5281[1]), ни в коллекциях тютчевских текстов, собранных Семеном Раичем (Амфитеатровым) и Иваном Гагариным в середине 1830-х годов (см.: Николаев 1989: 513–526), ни в семейном архиве (РГАЛИ. Ф. 505. Оп. 1. № 54, 57). Что же касается двух более поздних списков (один из них под заглавием «К оде Пушкина на Вольность»), послуживших источниками для разнокачественных публикаций начиная с середины XIX века, то их местонахождение в настоящий момент неизвестно.
Вместе с тем нет основания для атетезы или переноса ОСП в раздел Dubia — совокупность косвенных данных с достаточной определенностью свидетельствует об авторстве Тютчева.
Предмет нашего интереса нуждается в кратком пояснении. ОСП, знаменующее разрыв с поэтической школой Московского университета, — самый ранний опыт Тютчева в области политической лирики, который ориентирован на вошедший в моду жанр дружески-полемического послания (хотя, как уже сказано, автор отнюдь не рассчитывал на коммуникативный эффект). Отсюда — интенсивное усвоение новой топики, что подразумевало сознательное или бессознательное амальгамирование устойчивых формул, выработанных так называемой гражданской поэзией. Для уяснения специфических особенностей этой пробы пера семнадцатилетнего поэта необходима реконструкция сплетки контекстов — идеологического, литературного и биографического (в последнем случае, за отсутствием фактических данных, неизбежен заход в область гипотез). Кроме того (last but not least), именно ОСП стало начальным звеном долгой, прерывистой и по сей день остающейся затемненной истории литературных отношений Тютчева и Пушкина.
Занимающий периферийное место в тютчевском корпусе, этот текст не входит в категорию перечитываемых. Предупреждение знаменитого филолога: «…нас не должны смущать ‹…› холодные и вялые слова, написанные ‹…› по поводу „Вольности“ Пушкина» (Берковский 1962: 20–21) — примечательно не отрицательной оценкой как таковой, но подбором характеристик, которые как раз наименее подходят к данному случаю. В этой связи не удивительно, что ОСП только однажды стало объектом научного комментария (причем предназначенного англоязычной аудитории; см.: Liberman 1993: 141–142); в литературе же о Тютчеве лишь оттачиваются определения «идейной позиции» начинающего поэта: умеренный либерал (Бухштаб 1957: 14–15; Gregg 1965: 113), адепт просвещенной монархии (Пигарев 1962: 28; Горелов 1976: 25; Dewey 2010: 45), идеолог «монархического либерализма» (Орлов О. 1981: 17), «сторонник самодержавного принципа управления Россией» (Соловей 2006: 230). В единственной работе, где политическая лирика Тютчева подвергнута подробному обследованию, ОСП бегло упомянуто в непосредственной связи с «[п]рограммным для Тютчева ‹…› желанием
Основная часть книжки состоит из пяти глав, разделенных на параграфы; одна из них сопровождена приложением. Если в ссылках на параграф или на подстрочные примечания не указано, к какой главе они относятся, подразумевается та глава, где встретилась эта ссылка; в других случаях вводится указание на соответствующую главу.
При упоминании и цитации текстов XVIII — начала XIX века ссылки даются на источники, которые могли быть доступны Тютчеву в 1820 году.
Почтительную благодарность приносим коллегам, оказавшим помощь в этой работе, — Алине Бодровой, Никите Елисееву, Наталье Крайневой, Ксении Кумпан, Екатерине Ляминой, Вере Мильчиной, Марии Неклюдовой, Геннадию Обатнину, Кириллу Осповату, Кириллу Рогову, Александру Соболеву и Татьяне Степанищевой.
Специальная благодарность — нашему издателю Андрею Курилкину.
Светлане Лейбовой и Лине Михельсон мы обязаны неизменной поддержкой.
1 Огнем свободы пламенея
2 И заглушая звук цепей,
3 Проснулся в лире дух Алцея, —
4 И рабства пыль слетела с ней.
5 От лиры искры побежали
6 И вседробящею струей,
7 Как пламень Божий, ниспадали
8 На чела бледные царей.
9 Счастлив, кто гласом твердым, смелым,
10 Забыв их сан, [забыв] их трон,
11 Вещать тиранам закоснелым
12 Святые истины рожден!
13 И ты великим сим уделом,
14 О, муз питомец, награжден!
15 Воспой и силой сладкогласья
16 Разнежь, растрогай, преврати
17 Друзей холодных самовластья
18 В друзей добра и красоты!
19 Но граждан не смущай покою
20 И блеска не мрачи венца,
21 Певец! Под царскою парчою
22 Своей волшебною струною
23 Смягчай, а не тревожь сердца!
Это чтение, установленное Г. И. Чулковым, который в первый и в последний раз подверг филологической критике список ОСП из архива С. Д. Полторацкого (Тютчев 1933–1934 I: 104, 282–284; см. I. § 6), представляется наиболее приближенным к подлинному тексту или записи, сделанной со слов автора. Решительное возражение вызывает лишь название «К оде Пушкина на Вольность», воспроизведенное Чулковым по тексту первой публикации (Некрасова 1887: 129; см. I. § 2), несмотря на отсутствие каких-либо данных в пользу его аутентичности[2]. Между тем именно это название без колебаний было принято в эдиционной практике (Тютчев 1939: 29–30; Тютчев 1957: 65;
Тютчев 1966 II: 26; Тютчев 1987: 55–56; Тютчев 2002–2004 I: 286–287), в исследовательской литературе, а также библиографических справочниках (см.: Брандт 1911: 156–157; Королева, Николаев 1978: 21).
Здесь важно напомнить, что история рукописного бытования лирики знает много случаев, когда переписчик по собственному разумению восполнял отсутствовавшее в тексте заглавие или переменял авторское[3]. В дальнейшем целый ряд произвольных конъектур — ввиду присущей им объяснительной функции — перешел на страницы научных изданий, причем иногда даже без сопровождения угловыми скобками. На материале пушкинских текстов эта проблема, которую в самом общем виде поставил М. Л. Гофман (см.: Гофман М. 1922: 84–85; ср.: Винокур 1927: 42–43), получила практическое разрешение в работе Б. В. Томашевского; используя введенную им терминологию (Томашевский 1922: 174), мы полагаем, что именно таким образом условное
С этой посылкой отчасти согласился К. В. Пигарев, едва ли не лучший знаток тютчевского наследия; тем не менее он канонизировал «[н]есколько странное» название, «дошедшее на нас» в списке, лишь на том основании, что оно «довольно точно соответствует содержанию тютчевских стихов» (Пигарев 1962: 28). Не касаясь сейчас сомнительного тезиса о «соответствии» (см. III. § 6), отметим несостоятельность подобного подхода к решению текстологического вопроса[4].
Внимательный читатель обратит внимание на то, что во всех изданиях, начиная с довоенной «Библиотеки поэта» (Тютчев 1939), текст ОСП подан с разбивкой на три неравностишные строфы (8–6–9). Однако, на наш взгляд, именно редакция Чулкова отвечает жанру и стиховой форме ОСП — нестрофического послания, написанного четырехстопным ямбом (см. IV. § 1).
И последнее замечание. Ввиду отсутствия автографа или хотя бы авторитетной копии у нас нет возможности составить текстологический паспорт ОСП; в частности, ни один из сохранившихся источников текста не может претендовать на адекватную передачу тютчевской пунктуации, которая, как давно отмечено Чулковым (см.: Тютчев 1933–1934 I: 82–83), имеет сугубо индивидуальный характер, существенно расходясь с принятыми в ту пору нормами (подробнее см.: Николаев 1979: 205–222; ср.: Matlaw 1966: 529–535).
§ 1. По традиции, идущей от Брюсова, ОСП датируется 1820 годом (см. § 4). Основанием для этого является запись, сделанная в дневнике Михаила Погодина, совоспитанника Тютчева по Словесному отделению Московского университета, 1 ноября 1820 года: «Говорил ‹…› с Тютчевым о молодом Пушкине, об оде его „Вольность“…» (Барсуков 1888: 194; ЛН. Т. 97. Кн. II: 12).
Еще более веский аргумент в пользу такой датировки сообщают мемуары Владимира Горчакова[5], публикация которых открывает эдиционную историю ОСП.
В 1819 году, по окончании Московского учебного заведения для колонновожатых (иначе именуемого Школой или Училищем колонновожатых)[6], — двумя годами позже своего приятеля Алексея Шереметева, кузена Тютчева, и Николая Тютчева, родного брата поэта, — Горчаков начал службу в главной квартире Второй армии, располагавшейся в местечке Тульчин Подольской губернии. Назначенный квартирмейстером при штабе 16-й дивизии, которой командовал Михаил Орлов, в ноябре 1820 года он приехал в Кишинев, где сблизился с некоторыми офицерами, принадлежавшими к «Союзу благоденствия»[7], и коротко сошелся с Пушкиным (см.: Черейский 1989: 116; Эйдельман 1979: 34–40). По выходе в отставку в чине поручика (в январе 1826 года) Горчаков основал свое жительство в старой столице, запомнившей его как завсегдатая Английского клуба, знатока всех московских урочищ[8], неустанного благотворителя при весьма скромных средствах. У холостяка Горчакова сложился неширокий круг близких семейств, и только этой аудитории адресовались его устные новеллы. По воскресеньям он имел обыкновение приходить на Воздвиженку к Шереметевым (сборное место обеих породнившихся ветвей этой фамилии — графской и нетитулованной), где, по отзыву младшего его современника, «[р]ассказывал ‹…› очень хорошо и мог быть очень занимательным, особенно, когда вспоминал прошедшее, и свои сношения с Пушкиным. Любил он поспорить и выражался метко» (Шереметев С. 1891: 4).
По четвергам же Горчаков регулярно бывал в Большом Левшинском переулке у старинного и самого верного своего друга Александра Вельтмана (см.: Погодин 1871: 407; Берг 1891: 249–250; Кони 1969: 147). Выпущенный из Школы колонновожатых в 1817 году, затем тоже служивший в Бессарабии[9], Вельтман в 1830–1840-е годы снискал репутацию плодовитого литератора и отчаянного экспериментатора в самых разных прозаических жанрах. В конце 1848 года он ненадолго стал соредактором «Москвитянина», издававшегося Погодиным (см.: Барсуков XI: 51–57; Даль-Погодин 1993: 370, 372, 375), и у нас есть все основания предположить, что именно уговоры друга, на первых порах озабоченного «подновлением и одушевлением» журнала[10], побудили Горчакова снова взяться за перо[11].
Дополнительным стимулирующим фактором могло стать неизменное пристрастие Погодина к мемуарному жанру — из общего числа воспоминаний, записок и дневников, опубликованных в 1841–1855 годах во всех печатных изданиях, на долю «Москвитянина» приходилось более трети (см.: Тартаковский 1991: 153–154).
Так или иначе, зимой-весной 1850 года обширное мемуарное сочинение Горчакова увидело свет в трех книжках «Москвитянина» под варьирующимися заглавиями: в январской (№ 2) — «Выдержки из дневника об A. C. Пушкине», в февральской (№ 3) — «Выдержки из дневника. Воспоминания об A. C. Пушкине и других современниках», в апрельской (№ 7) — «Выдержки из дневника моих воспоминаний об A. C. Пушкине и других современниках». В этой последней части, повествующей среди прочего о том, как автор провел отпуск в Москве в январе-феврале 1821 года[12], обращают на себя внимание два фрагмента.
Начнем со второго.
В эти дни моего пребывания в Москве я нередко видался с прежним моим товарищем А. В. Ш., который жил в Армянском переулке в доме своего дяди, И. Н. Т… ва[13], где имел случай встречаться с сыном его Ф. Т. Его замечательные способности, несмотря на юность лет, восхищали многих, в том числе и его преподавателя Русской словесности С. Е. Раича[14], столь известного своими литературными занятиями. Впоследствии Ф. Т. оправдал похвалы и ожидания. Его произведения, писанные под небом Германии, сохраняют всю свежесть Русской речи и проникнуты неподдельным вдохновением. Пушкин один из первых заметил их достоинство. В свое время, если будет возможно, я помещу некоторые из сочинений Ф. Т… ва в моем дневнике, и в особенности те, которые случайно сохранились у меня в рукописи (Горчаков 1850. № 7: 194).
У комплиментарного отзыва о Тютчеве (в 1821 году семнадцатилетнем студенте Словесного отделения Московского университета) была своя подоплека. В статье «Русские второстепенные поэты», появившейся за несколько месяцев до публикации цитируемого фрагмента, Некрасов перепечатал двадцать четыре стихотворения Тютчева, которые увидели свет в «Современнике» в 1836–1840 годах, приписав заслугу открытия нового таланта Пушкину и его петербургским сотрудникам:
В 1836 году Пушкин основал новый журнал «Современник». ‹…› С третьего же тома в «Современнике» начали появляться стихотворения, в которых было столько оригинальности, мысли и прелести изложения, столько, одним словом, поэзии, что, казалось, только сам же издатель журнала мог быть автором их. Но под ними весьма четко выставлены были буквы «Ф. Т.»; носили они одно общее название:
Горчакову же, как и Погодину, важно было вписать в литературную биографию Тютчева ранний московский период и восстановить историческую справедливость по отношению к первым ценителям юного дарования. Именно в это время московские сочувственники Тютчева предпринимали усилия для его очередного возвращения в русскую поэзию: в том же № 7 «Москвитянина» появилось пять неподписанных стихотворений, сопровожденных многозначительным примечанием Погодина (с. 162): «Мы получили все эти стихотворения ‹…› от поэта, слишком известного всем любителям русской словесности. Пусть читатели порадуются вместе с нами этим звукам и отгадывают его имя».
Но вернемся к воспоминаниям Горчакова. К намерению придать тиснению «случайно сохранившиеся» у него тексты Тютчева мемуарист приступил еще до того, как объявил об этом. Двумя страницами выше, завершая пассаж о бесцензурной лирике Пушкина, возникшей «под влиянием современных умозрений, под влиянием общества разгульной молодежи», Горчаков подчеркнул, что «[в]се подобные произведения хотя и имели некоторый успех в рукописном обращении», «этот отдел его произведений у некоторых не оставался без замечаний»:
[И]ные свои отметки излагали даже стихами; из подобных стихотворений предложу одно, написанное, как мне говорили, тогда же одним поэтом-юношею. Это стихотворение как-то случайно сохранилось в моих бумагах; за верность его списка не ручаюсь, но во всяком случае нахожу его замечательным. Вот оно.
В этих стихах, как мне кажется, видны начатки сознания о назначении поэта, благотворность направления, а не та жгучесть, которая почасту только что разрушает, но не творит… (Горчаков 1850. № 7: 191–192).
Едва ли можно сомневаться, что тот «список», который находился в распоряжении Горчакова, восходил к его приятелю Алексею Шереметеву[15]. Между тем появившаяся в «Москвитянине» фрагментарная публикация опуса «поэта-юноши» — тринадцати заключительных стихов ОСП — оказалась настолько дефектной, что на долгое время она вообще выпала из поля зрения историков литературы[16]. Причем лишь в двух случаях можно заподозрить непроизвольные ошибки чтения (почти неизбежно сопровождающие процессы копирования и типографского набора): это замены слова на его смысловой и ритмический эквивалент — «любимец»/
Полностью выпущен стих [10]:
Произведенная таким образом санация тютчевского текста диктовалась внешними обстоятельствами. 2 апреля 1848 года Николай I учредил негласный «Комитет для высочайшего надзора ‹…› за духом и направлением всех произведений нашего книгопечатания» (см. в том числе: Никитенко I: 311–335; сводку официальных документов см.: Гринченко 2006: 224–236); тем самым, по свидетельству барона Модеста Корфа[17], к обычной, «предупредительной», цензуре надстраивалась «взыскательная или карательная, подвергавшая своему рассмотрению только уже напечатанное» и получившая право именем государя строжайше взыскивать — как с авторов, так и с обычных цензоров — за все, что «признавалось предосудительным или противным видам правительства» (PC. 1900. № 3: 573)[18]. Одним из первых попал в передрягу благонамеренный «Москвитянин». 1 декабря 1848 года, в тот самый день, когда Вельтман призывал своего петербургского приятеля Владимира Даля не роптать на цензуру, осуществляющую «карантинные меры против нравственных эпидемий» (Даль-Вельтман 1976: 529), Александр Никитенко описал в дневнике историю высочайшего нарекания, объявленного Далю за опубликованный в «Москвитянине» (1848. № 10) рассказ «Ворожейка» (см.: Никитенко I: 312–313); выговор, и тоже «по высочайшему повелению», через десять дней получил цензор журнала Василий Пешков (см.: Даль-Погодин 1993: 382–383).
В этой связи оговорка мемуариста о ненадежности публикуемого «списка» может выглядеть как намек для искушенных читателей, и, по-видимому, сам Горчаков, некогда взявшийся сглаживать пушкинский стих[19], обработал фрагмент ОСП для прохождения через цензуру. Стоит также заметить, что третья часть мемуаров Горчакова готовилась к печати в атмосфере усугубляющегося разлада между соредакторами «Москвитянина»: 5 февраля 1850 года Погодин «[п]олучил письмо от Вельтмана:
4 марта Погодин просил Островского срочно прислать рукопись «Банкрута» для набора в мартовской (№ 6) книжке (Письма к Островскому 1932: 419), и в тот же день в его дневнике сделана запись, которая, возможно, имела какое-то касательство к процессу редактирования «Выдержек из дневника моих воспоминаний…», появившихся в следующей книжке (цензурное разрешение — 31 марта): «Новая досада от Горчакова, который несет другое, чем Вельтман. Чорт их разберет. А мне просто мочи нет» (Барсуков XI: 52).
Мы не располагаем сведениями о какой-либо реакции автора на несанкционированную публикацию тринадцати стихов ОСП. Спустя год с небольшим, 7 июля 1851 года, Тютчев увиделся с Горчаковым в доме сестры и зятя, Дарьи и Николая Сушковых (см.: Снегирев 1904–1905 I 484)[21], но крайне сомнительно, чтобы в этот день или при других встречах (см., например: Там же II: 152) они входили в объяснения. Именно в начале 1850-х годов Сушков начал готовить «полное собрание стихотворений» Тютчева, о чем он вскоре объявил в печати (Сушков 1852: 201)[22], но, судя по имеющимся данным (см.: Николаев 1983: 39–42), в его тетради отсутствовала копия ОСП (или его фрагмента), которую мог бы предоставить приятельствовавший с ним Владимир Горчаков[23].
Архив Горчакова, где «случайно» сохранялись «рукописи» (копии?) тютчевских «сочинений», исчез, по-видимому, безвозвратно; лишь некоторые книжные раритеты из его коллекции в годы революции попали на книжный рынок (см.: Шереметев П. 1931: 58).
§ 2. Приобщение ОСП корпусу тютчевской лирики произошло в 1887 году. Незадолго до того литератор и общественный деятель Е. С. Некрасова (активно сотрудничавшая со многими журналами) начала обследовать переданную в Румянцевский музей большую часть архива знаменитого библиографа и библиофила Сергея Полторацкого. Оповещенный о первой ее находке М. И. Семевский, издатель «Русской старины», писал Некрасовой 9 января 1886 года: «С нетерпением жду стишок Пушкина из бумаг Полторацкого. Пожалуйста, поспешите прислать…» (РГБ. Ф. 196. Картон 20. № 33. Л. 19). Этот сюжет, однако, не получил развития. Через несколько месяцев Семевский надолго уехал в Висбаден, откуда 24 ноября 1886 года уведомлял свою московскую корреспондентку:
Если обождете моего возвращения в СПб. весною, то я, пересмотрев Ваши выписки из бумаг С. Д. Полторацкого, готов буду, вероятно, напечатать значительную их часть. ‹…› Но имейте в виду, что все таковые выписки необходимо помещать — справясь, ну по меньшей мере в «Р‹усской› С‹тарине›» и «Р‹усском› Архиве», — не были ли уже напечатаны (Там же. Л. 29–29 об.).
От источниковедческих розысков Некрасова уклонилась. 12 мая 1887 года А. Н. Писарева, секретарь редакции «Русской старины», сообщила ей о решении Семевского (еще не вернувшегося из-за границы) опубликовать собранные ею материалы поскольку, «…наряду с пьесами, давно известными в печати (таковы письма императрицы Елизаветы Алексеевны, басни Дениса Давыдова и пр.), — есть несколько пьес — интересных» (Там же. № 18. Л. 8).
В октябрьском и ноябрьском номерах «Русской старины» за 1887 год увидели свет две подборки разнородных и разнокачественных текстов; все они, расположенные в произвольном порядке, были напечатаны по копиям, которые Некрасова обнаружила в бумагах Полторацкого[24].
Редактируя поступившую от Некрасовой рукопись и ее предисловие, Семевский сделал серьезную археографическую ошибку. Заглавие, предложенное публикатором: «Альбом первой половины XIX столетия, собранный из бумаг С. Д. Полторацкого» (ПД. Ф. 265. Оп. 1. № 36. Л. 356), — получило теперь такой вид: «Альбом С. Д. Полторацкого, 1820–1852» (Некрасова 1887: 127). Тем самым издатель ввел в оборот фиктивный источник, существование которого опровергалось в дошедшей до печати фразе из предисловия: «…бумаги ‹Полторацкого› представляют весьма любопытный материал, который, по своей отрывочности, пригоден для составления литературного
В состав первой подборки вошло четырнадцать текстов (один — ненумерованный), и в их числе ОСП:
К сожалению, поскольку в материалах архива «Русской старины», документирующих этот эпизод (ПД. Ф. 265. Оп. 1. № 36. Л. 356–377), не сохранился именно тот лист, на котором был воспроизведен текст ОСП, а в архиве Некрасовой не отложились сделанная ею копия со списка Полторацкого и даже оттиски данной публикации (см.: РГБ. Ф. 196. Картон 5. № 3–4; Картон 6. № 49; Картон 26. № 6), мы имеем перед собой лишь конечный результат редакторской правки.
Здесь надо напомнить о цензурной политике того времени. Хотя согласно закону о печати 1865 года и дополнявшим его правительственным актам столичные периодические издания освобождались от предварительной цензуры, они подлежали строгому контролю накануне выхода журнального или газетного номера (см.: Патрушева 2011: 15; Патрушева 2013: 138). Как вспоминал Семевский, каждая набранная книжка «Русской старины» посылалась в Петербургский цензурный комитет на четверо суток, в течение которых «…она проходит через всевозможные испытания, а ее редактор испытывает душевно-нравственные муки…» (Тимощук 1895: 120).
Ввиду таких обстоятельств Семевский нередко сам исполнял функцию цензора (см.: Симина 1964: 201–202; Порох В. 1999: 224, 246 и др.), и тексты, вошедшие в первую подборку «Альбома С. Д. Полторацкого», также подверглись его вмешательству. Из представленной Некрасовой рукописи издатель «Русской старины» исключил биографическую заметку о Кюхельбекере, стихотворение декабриста Николая Оржицкого «Прощание гусара»[25], послание Владимира Раевского «Друзьям» и анонимную переделку «Черной шали»; кроме того, произведя многочисленные вычерки, он адаптировал для печати «Певца в темнице» того же Раевского и «Четыре нации» Александра Полежаева (ПД. Ф. 265. Оп. 1. № 36. Л. 362 об. — 373).
Что же касается качества воспроизведенного текста ОСП, то прежде всего отметим появление названия, выставленного на списке Полторацкого, чему несомненно способствовала недавняя легализация заглавия пушкинской оды (см.: Пушкин 1880–1881 V: 532), и восстановление стиха [17]:
Только два места были заменены рядами точек: слово
§ 3. Как впоследствии установил Чулков, копия ОСП, обнаруженная Некрасовой, находилась в переплетенной тетради Полторацкого, на которой была сделана владельческая надпись: «Рукописные стихотворения (Найдено 18/30 июня 1846)» (см. § 6). Каково же происхождение этой копии?
Прежде всего напрашивается предположение, что Горчаков, московский приятель Полторацкого (см. примеч. 19), сам предоставил ему текст, восходивший к списку Шереметева.
Кроме того, обращает на себя внимание фигура Петра Колошина. Давний друг и сочлен трех старших сыновей генерала Муравьева (Александра, Николая и Михаила) по кружку «Священная артель», Колошин осенью 1817 года начал преподавать в Школе колонновожатых и через год сменил Михаила Муравьева в должности помощника начальника. Принятый домашним образом на половине Шереметевых (см.: Письма к Муравьеву 1975: 125, 152), он завязал доверительные, полуконспиративные отношения с Алексеем Шереметевым (см. II. § 4) и вполне мог стать обладателем списка ОСП в 1821–1822 годах, когда этот текст получил хождение в семейно-дружеском кругу (см. § 1). Как теперь выяснено (см.: Рогов 1997: 529–530), летом 1822 года Колошин, к тому времени уже дебютировавший как поэт[27], вошел в неформальное литературное общество, председателем которого стал Раич, а одним из деятельных участников — Полторацкий, в 1820-м поступивший в Школу колонновожатых и смолоду энергично собиравший книги и рукописи[28]. Не исключено, что именно через посредство Колошина, «восхищавшегося» его «переводами из Шиллеровых Трагедий»[29], Полторацкий стал владельцем копии ОСП.
Таким образом, прочерчиваются две возможные цепочки: Шереметев — Горчаков — Полторацкий; Шереметев — Колошин — Полторацкий. Первая замкнулась не позже середины 1840-х годов; что касается второй, то передача списка могла произойти либо до весны 1823-го (отъезд Полторацкого и Колошина из Москвы), либо в два следующих десятилетия, в течение которых они поддерживали дружеские отношения (см.: Вейс 1962: 290–295).
Мы не располагаем данными о том, распространял ли Полторацкий копию ОСП в кругу своих знакомых. Некогда было высказано предположение о знакомстве Герцена с этим текстом по одному из «нелегальных списков» (Герцен 1959: 533, коммент.), однако оно осталось не верифицированным. Косвенным свидетельством в пользу того, что ни создатель Вольной печати, ни его ближайший друг-сотрудник (тайным корреспондентом которых был Полторацкий; см.: Эйдельман 1966: 38–47, 260–261) не держали в руках текст ОСП, служит изданный Огаревым сборник «Потаенная русская литература XIX столетия» (Лондон. 1861. Ч. I: Стихотворения). Здесь впервые анонимно опубликованы два ранних шутливых стихотворения Тютчева: «Насилу добрый гений твой…» (послание к Алексею Шереметеву) и «Не дай нам духу празднословья…», — гораздо менее отвечавшие общему направлению сборника, нежели отсутствовавшее в нем ОСП.
Контакты Тютчева и Полторацкого довольно скупо освещены в источниках: неизвестно даже, сошлись ли они знакомством до отъезда поэта в Мюнхен (в июне 1822 года) или уже по возвращении его в Россию (в сентябре 1844-го). Встречаться они могли в Петербурге во второй половине 1840-х годов[30], а первая твердо установленная дата — 13 ноября 1849 года, когда Тютчев получил от Полторацкого десять экземпляров литографированного портрета Чаадаева для дальнейшего распространения. Рассказывая об этом эпизоде в письме Вяземскому от 24 ноября, Эрнестина Тютчева шутливо именует Полторацкого «беднягой» («ce pauvre Mr Poltoratski») (Вяземский-Тютчева 2018: 104)[31]. Отношения продолжались и в дальнейшем[32], но только после того, как в 1857 году Полторацкий поселился во флигеле дома у Старого Пимена и стал завсегдатаем у Сушковых[33], он получил прямой доступ к рукописям Тютчева. 16 января 1858 года его запрашивала Дарья Сушкова:
Ne m'avez-vous pas repris les anciens manuscrits de mon frère Théodore, cher voisin? Je ne les retrouve pas, et me rappelle les avoir prêtés à quelqu'un dans le cabinet de mon mari — mais à qui, voilà ce qui m'échappe. [Не Вы ли снова взяли у меня старые рукописи моего брата Федора, любезный сосед? не нахожу их у себя; помнится, в кабинете мужа я кому-то давала их для прочтения, — но вот кому, никак не соображу] (РнБ. Ф. 603. № 194. л. 1; ср.: ЛН. Т. 97/2: 293)[34].
§ 4. Публикация ОСП не привлекала к себе интереса вплоть до начала XX века. Осенью 1898 года Брюсов опубликовал статью, где в перечне стихотворений, ранее не входивших ни в одно из посмертных собраний Тютчева, ОСП упомянуто не было (Брюсов 1898: 249–254). Именно в это время Брюсов стал активным сотрудником Петра Бартенева в работе над новым изданием Тютчева (Тютчев 1899), в состав которого даже не планировалось включение ОСП (см.: Брюсов 2019: 32–35). В 1900 году иждивением Ивана и Дарьи Тютчевых, сына и дочери поэта, в Петербурге увидел свет капитальный волюм «Сочинения Федора Ивановича Тютчева», подготовленный — в том числе и по рукописям из семейного архива — библиографом А. А. Флоридовым. Последний уведомлял публику:
В настоящее издание, по возможности, собраны все когда-либо появившиеся в печати стихотворения поэта, а также присоединены и найденные в его бумагах, но до сих пор в печати не появлявшиеся, за исключением мелких стихотворений и отрывков (Тютчев 1900: 617).
Поскольку недавняя публикация Некрасовой не могла пройти мимо внимания детей Тютчева и Флоридова, остается полагать, что ОСП было причислено ими к разряду малозначащих «мелких стихотворений» или воспроизведение этого текста с цензурными купюрами они сочли невозможным (неуместным). Отозвавшись на «Сочинения» пространной статьей (которую в частном письме назвал «маленькой биографией Ф. Тютчева» и «лучшей» из своих статей, напечатанных к тому времени в «Русском архиве» [ЛН. Т. 98. Кн. 1: 404]), Брюсов высказал существенные претензии по части текстологии, но вместе с тем констатировал: «[п]олнота собрания, по-видимому, достигнута» (Брюсов 1900: 415).
В 1902 году В. В. Каллаш, составитель первого свода поэтической пушкинианы, перепечатал ОСП по тексту, опубликованному в «Русской старине», и под тем же заголовком. Несмотря на его утверждение (сформулированное с удручающей небрежностью): «Проверено по рукописи Румянцевского музея, в которой пропуски (неудобное для печати) восстановлены» (Каллаш 1902: 44, примеч. 2), — не только обе купюры, сделанные в 1887 году остались на своем месте («На чела бледные…» в стихе [8]; «Вещать…» в стихе [11]), — но к ним добавилась еще одна: из стиха [21] было удалено слово
В 1903 году, в связи со столетним юбилеем Тютчева (см.: Благой 1923б: 99; Королева, Николаев 1978: 74–75; Лавров 2008: 422–431)[35], в ученых кругах распространилось известие, что дети Тютчева предпринимают «новое издание стихотворений» своего отца[36], но по ряду причин оно не состоялось (см.: Брандт 1911: 145). Весной 1903 года в третьем томе альманаха «Северные цветы», выходившего под редакцией Брюсова, корпус тютчевской лирики был пополнен благодаря привлечению неизвестных ранее источников; эту публикацию осуществил поэт, критик и филолог В. Ф. Саводник (знакомец Брюсова со времени их совместной учебы в Московском университете), который снабдил ее довольно подробными сопроводительными примечаниями[37]. Лишь в одном случае Саводник уклонился от пояснений. Упомянув в ряду лакун петербургского собрания уже напечатанное в 1887 году «послание Тютчева к Пушкину по поводу оды „На вольность“», он воспроизвел текст ОСП с намеренно глухой ссылкой: «Мы печатаем здесь это послание по одному старинному списку»:
«Старинный список» имеет шесть разночтений с копией из архива Полторацкого: отсутствие заголовка (его элементы использованы Саводником в редакторском описании); графическая разбивка на пять неравностишных строф (два катрена + шестистишие + два катрена); новое (и тоже ошибочное) прочтение лексемы в стихе [6]:
В ноябре 1903 года, в юбилейные дни, библиотекарь Московского университета Д. Д. Языков подписал предисловие к своему очерку о Тютчеве, снабженному «подробной» (по авторскому определению) библиографией книжных и журнальных публикаций второй половины XIX века; впрочем, все три интересующие нас позиции (Некрасова 1887; Каллаш 1902; Саводник 1903) в ней отсутствовали (см.: Языков Д. 1904: 6, 35–36). И тогда же Брюсов представил первую часть Летописи жизни и трудов Тютчева, где наконец упомянул и ОСП: «В 1820 году распространилась в обществе Пушкинская „Ода на вольность“. Тютчев принял ее очень близко к сердцу. Он написал к ней ответные стихи: „Огнем свободы пламенея…“» (Брюсов 1903: 485).
§ 5. По свидетельству С. В. фон Штейна, издание, подготовленное Флоридовым (Тютчев 1900), «…уже с половины 900-х годов стало библиографической редкостью, и случайные экземпляры, попадавшие к букинистам, продавались по цене, во много раз выше номинальной» (ИВ. 1912. № 11: 847)[38].
Между тем в 1909 году права собственности на литературное наследие Тютчева, принадлежавшие уже его внукам (детям Ивана Тютчева — Николаю и Федору), приобрело «Товарищество А. Ф. Маркс». Инициатором этой сделки выступил плодовитый литератор, публикатор и библиограф П. В. Быков (см. его письмо Брюсову от 4 ноября 1909 года: РГБ. Ф. 386. Картон 79. № 21. Л. 6), которому и была вверена подготовка нового издания сочинений. Редактор охотно делился своими планами уложиться в кратчайший срок: статья о Тютчеве в «Истории русской литературы XIX в.» анонсировала выход нового собрания под редакцией Быкова «в начале 1910 года» (Горнфельд 1910: 460). Дело, однако, сразу застопорилось.
Только к концу 1909 года Быкову удалось уговорить Брюсова написать вступительный очерк к «Собранию сочинений» Тютчева (см.: Тиханчева 1973: 29; ЛН. Т. 85: 670), а 20 января 1910-го, в ожидании этого «предисловия» (отосланного автором 21 мая: РГБ. Ф. 386. Картон 70. № 15. Л. 1), редактор запрашивал Брюсова: «Нет ли у Вас другого списка стихотворения Тютчева „К оде на Вольность“, разнящегося от текстов, помещенных в „Рус‹ской› старине“ и „Нов‹ом› пути“?»[39] (Там же. Картон 79. № 21. Л. 12).
Брюсов не располагал иными источниками ОСП: среди тютчевских материалов, хранящихся в его архиве, находится сделанная им копия, восходящая к последней публикации (Саводник 1903: 190–191), но с одной существенной конъектурой — стих [11] здесь читается:
[С]тих 11 надо читать:
Редакторская работа и процесс издания книги (уже получившей название «Полное собрание сочинений») сильно затягивались; на то были объективные причины (см. письма Быкова Брюсову от 18 августа и 21 октября 1910 года: РГБ. Ф. 386. Картон 79. № 21. Л. 21, 25), но далеко не все они нам известны[40]. В этой связи симптоматично совершенное неведение литературных кругов об этом предприятии. 1 ноября 1910 года П. Е. Щеголев писал Брюсову (уже сдавшему статью и просматривавшему корректурные листы тома): «Не могли бы, если имеете возможность, содействовать появлению нового издания сочинений Тютчева? Ведь это позор, на нашем книжном рынке нет Тютчева. Вот бы „Мусагету“ купить право собственности на Тютчева» (ЛН. Т. 98. Кн. 2: 235–236).
Весьма странно выглядит и фраза из письма Бартенева Брюсову от 7 мая 1911 года: «Сыновья его ‹Тютчева›[41] ничего не знают о новом издании его стихов» (Брюсов 2019: 105).
Через несколько месяцев, в сентябре 1911 года, в академическом издании увидела свет первая часть обстоятельного комментария профессора Брандта (см. примеч. 32) ко всему корпусу тютчевской лирики[42]. Печатая текст ОСП с учетом обеих публикаций (Некрасова 1887: 129; Саводник 1903: 190–191), маститый филолог предложил новую редакцию стиха [11]:
Через месяц, в октябре 1911 года, получив разрешение «Товарищества А. Ф. Маркс» (см.: РГБ. Ф. 386. Картон 79. № 21. Л. 27–28), Брюсов опубликовал вторую главу своей вступительной статьи в составе авторского сборника «Далекие и близкие», сопроводив ее ссылкой на «Полное собрание сочинений Ф. И. Тютчева, под ред‹акцией› П. В. Быкова ‹…› (СПб., 1911)» (Брюсов 1912 [1911]: 1). Однако указанная дата, часто фигурирующая в литературе (и в том числе в авторитетной тютчевской библиографии: Королева, Николаев 1978: 9, № 14), не соответствует действительности. Выход этого тома был зарегистрирован в промежутке между 13 и 20 августа 1912 года (Книжная летопись Главного управления по делам печати. 1912. 25 августа. № 33: 15, № 20875)[43].
Первое «Полное собрание сочинений Ф. И. Тютчева» производило внушительное впечатление — в него вошли триста двадцать четыре стихотворения (против трехсот четырех в издании: Тютчев 1900), политические статьи в оригинале и в переводе, примечания, сводка вариантов, библиография и раздел «Из Тютчевианы». В подавляющем большинстве читающая и пишущая публика встретила его с энтузиазмом. 9 сентября 1912 года Б. М. Эйхенбаум, только что закончивший Санкт-Петербургский университет, благодарил Быкова за устроенный им «прямо праздник» (РНБ. Ф. 118. № 953. Л. 1), а 14 сентября в вечернем выпуске «Биржевых ведомостей» (№ 13143: 4) A. A. Измайлов буквально рассыпался в комплиментах: «Тютчев полный, прекрасно редактированный», «верх библиографического совершенства» и пр. «Это своего рода édition définitive, — писал критик „Нового времени“ 29 сентября (№ 13129: 9), — или, по крайней мере, стремится быть таким». Впрочем, знатоки и просто внимательные читатели квалифицировали уровень текстологической и комментаторской работы, проделанной Быковым, как весьма (или крайне) низкий[44], и эта оценка получила подтверждение в научной литературе (см., например: Пигарев 1935: 390–391)[45].
Тираж первого издания «Полного собрания», который Быков поименовал
Начнем, однако, с того, насколько искажена фактическая сторона дела в примечаниях (см.: Тютчев 19126: 603; Тютчев 1913: 378; Тютчев 19137: 613, Тютчев 19138: 613). По утверждению Быкова, «[п]оэт вписал» ОСП в альбом Полторацкого, из чего следует, что первая публикация (Некрасова 1887: 129) была осуществлена не по копии (см. § 2), а по автографу. Но вопреки сказанному редактор печатал ОСП не по «рукописи Румянцевского музея», а от издания к изданию судорожно перебирал уже известные источники текста. Так, стих [11] представлен в трех версиях.
«Вещать сердцам оцепенелым» (Тютчев 19126: 3). Принято именно то чтение в списке Саводника, которое решительно отвел Брюсов, а после и сам Быков в ответном письме от 21 мая 1910 года (РГБ. Ф. 386. Картон 79. Л. 17 об. — 18).
«Вещать тиранам закоснелым» (Тютчев 1913: 41; Тютчев 19137: 3). Принято чтение, предложенное в публикации Брандта.
«Вещать царям оцепенелым» (Тютчев 19138: 3). Принята конъектура Брюсова.
Необъяснимым остается и то обстоятельство, что стихи [8] и [21] трижды воспроизводились по тексту дефектной перепечатки в антологии Каллаша: «На чела бледные…»; «Под… парчою» (Тютчев 19126: 3; Тютчев 1913: 41; Тютчев 19137: 3), — и только в последнем издании, опираясь на публикации Саводника и Брандта, Быков восстановил обе купюры:
Добавим к этому, что во всех изданиях «Полного собрания…» отсутствовал стих [22].
§ 6. В послереволюционное время подготовку первого научного издания Тютчева взял на себя Г. И. Чулков. В 1922 году в печати (HPK. № 4: 34) появилось извещение о его трудах над собранием «академического типа» в семи томах — три тома лирики и четыре тома писем, но только через десятилетие два тома «Полного собрания стихотворений» Тютчева, которое базировалось на широком архивном и печатном материале, вышли в издательстве Academia. В случае с ОСП (как и во многих других) черновую работу Чулков производил на соответствующей странице расклеенного экземпляра издания: Тютчев 1913 (РГАЛИ. Ф. 548. Оп. 1. № 153. Л. 23). Опубликованный Быковым текст был сверен со списком из архива Полторацкого из Румянцевского музея (который стал к тому времени рукописным отделом Библиотеки им. Ленина), и в результате, помимо исправления всех допущенных ранее ошибочных чтений, восстановления купюр и внесения специально оговоренной редакторской конъектуры в стихе [10] (
Обосновав свою редакцию ОСП, но принимая заглавие, данное в списке Полторацкого, Чулков подробно описал рукописный источник:
…в переплетенной тетради С. Д. Полторацкого со списками разных стихов вложена другая тетрадь, с листами зеленоватой бумаги (всего 34 страницы), — на 20-й и 21-й стр. список тютчевского стихотворения. Почерк даже отдаленно не напоминает почерк Тютчева[49]. На первой странице зеленой тетради надпись рукою С. Д. Полторацкого: «Рукописные стихотворения. (Найдено 18/30 июня 1846)» (Тютчев 1933–1934 I: 283; см.: РГАЛИ. Ф. 548. Оп. 1. № 153. Л. 25).
Мы полностью приводим эту цитату по той причине, что доступ к указанному списку позднее был утрачен, и тем самым издание Чулкова подвело черту под текстологическим изучением ОСП. Показательна в этой связи корректировка указаний на источник текста, производившаяся К. В. Пигаревым: если в первых двух изданиях большой серии «Библиотеки поэта» фигурируют соответственно «старинный список Л‹енинской› Б‹иблиотеки›» (Тютчев 1939: 292) и «список Л‹енинской› Б‹иблиотеки› — в тетради Полторацкого» (Тютчев 1957: 334), то в томе из серии «Литературные памятники» читаем: «Впервые напечатано по списку в тетради, принадлежавшей С. Д. Полторацкому ‹…›. Печатается по тексту изд‹ания› „Academia“» (Тютчев 1966 II: 331). Согласно примечанию в третьем издании большой серии «Библиотеки поэта», источником текста ОСП является «список из тетради Полторацкого (ГБЛ)» (Тютчев 1987: 370), но это вызывает большое сомнение[50]. Неловкую попытку завуалировать истинное положение вещей демонстрирует тютчевское собрание, вышедшее под грифом двух академических институтов: здесь находим указание на список в тетради Полторацкого (впрочем, без ссылки на архивный шифр), однако текст ОСП воспроизводится по перепечатке 1966 года (Тютчев 2002–2004 I: 286).
§ 1. Осенью 1816 года двенадцатилетний Федор — в сопровождении своего пестуна — начал посещать лекции, читавшиеся на Словесном отделении Московского университета (Летопись I: 25, 44)[51]. В автобиографии Раича мы читаем, что Тютчев, «…необыкновенно даровитый от природы, уже был посвящен в таинство Поэзии и сам con amore занимался ею; по тринадцатому году он переводил уже Оды Горация с замечательным успехом» (Раич 1913: 25).
Восторженную оценку этих переводов не стоит брать на веру (см. § 2), но эрудиция «юнейшего» среди вольнослушателей (Свербеев 2014: 74) бросалась в глаза. «Раич познакомил его с Латинским языком, с латинскими авторами и с Русскою литературою» — вспоминал Михаил Дмитриев, университетский выпускник 1817 года, который успел сойтись с обоими: «‹…› бывали они у меня, а я у них. В молодости знакомство бывает тотчас коротким; но тут была общею связью — литература» (Дмитриев М. 1855: 4–5).
В этом мемориальном очерке, упомянув о том, что Тютчева допустили к слушанию лекций «по вниманию к его ранним успехам в языках и словесности» (Там же: 4), Дмитриев не коснулся причины такого фавора, хотя, наверное, был о ней осведомлен. Патроном отрока был профессор Алексей Мерзляков[52], вместе с Михаилом Каченовским составлявший пару «верховников», «светил» Словесного отделения (Галахов 1876: 190; Барсуков 1888: 38–39)[53]. Член-учредитель ОЛРС и редактор его Трудов, «поэт-лавреат, т. е. поэт торжественных случаев» (Свербеев 2014: 61) и плодовитый переводчик Горация, Мерзляков принял Тютчева в свою домашнюю «академию» (см.: Раич 1913: 25). Известно, что 3 июля 1817 года он держал под руками несколько «пьес» своего нового воспитанника «Тутчева» (PC. 1879. № 10: 350).
Раич, также посещавший домашние лекции Мерзлякова (см.: Раич 1913: 25), не разделял архаические вкусы профессора[54] и его общую, весьма расплывчатую установку на «классическое» (см. ниже); своим «путеводителем к Парнасу» он называл Ивана Дмитриева (Там же: 20)[55]. От первого наставника, по всей вероятности, приносившего в дом Тютчевых информацию о новинках словесности и богословия[56], Федор должен был узнать о двух литературных событиях, почти совпавших по времени: осенью 1817 года московские книгопродавцы предлагали «старинную повесть» Жуковского «Двенадцать спящих дев» и «Опыты в стихах и прозе» Батюшкова (см.: МВед. 1817. 26 сентября. № 77: 2265; 31 октября. № 87: 2592). Сразу по выходе «Опытов…» в столичной газете Le Conservateur impartial (1817. 16 octobre. № 83) появилась анонимная рецензия, которая имела программный характер. Ее автор, Сергий Уваров (тогда попечитель Санкт-Петербургского учебного округа), манифестировал наличие «новой школы» в русской литературе, которую наилучшим образом представляют Жуковский и Батюшков:
Жуковский более красноречив и устремлен ввысь, Батюшков же изысканнее и законченнее; один смелее, другой не оставляет ничего на волю случая; первый — поэт Севера, второй — поэт Юга. Краски Жуковского сильны и живописны ‹…›. Батюшков более уравновешен и сдержан, в проявлениях смелости у него сквозит мудрость… (перевод цит. по: Гиллельсон 1974: 99)[57].
В тот же день, 16 октября 1817 года, Николай Тургенев, посылая эту рецензию брату Сергею (служившему в оккупационном корпусе во Франции), пополнил состав «новой школы» еще одним именем: «У нас есть теперь молодой поэт, Пушкин, кот‹орый› точно стоит удивления по чистоте слога, воображению и вкусу, и все это в 18 лет от роду» (Тургенев Н. 1936: 235).
Нет сомнений, что вольнослушатель Словесного отделения уже знал это имя[58].
Пушкин начал печататься в Москве: в 1814 году в «Вестнике Европы», который редактировал тогда Владимир Измайлов, — пять стихотворений, подписанных анаграммами; в 1815-м в «Российском музеуме», новом журнале Измайлова, — семнадцать, и в том числе за полной его подписью «Воспоминания в Царском селе» (Ч. II. № 4). Почти немедленно, в октябре 1815 года, увидел свет панегирик Дельвига «Пушкину» (подписанный инициалом «Д.»). Обыгрывая восклицание из предпоследней строфы «Воспоминаний…» («О, если б Аполлон пиитов дар чудесный / Влиял мне ныне в грудь!»), лицейский друг до крайности возвысил риторический градус: «Пушкин! Он и в лесах не укроется: / Лира выдаст его громким пением, / И от смертных восхитит бессмертного / Аполлон на Олимп торжествующий» (РМ. 1815. Ч. III. № 9: 260).
Это восхождение «на Олимп», которое еще в начале 1815 года, по прочтении рукописи «Воспоминаний…», присланной в Москву, предрекали Жуковский[59] и Вяземский («Задавит, каналья!» — писал он Батюшкову в январе или в феврале[60]), не замедлялось: в 1816–1817 годах, помимо шести новых стихотворений Пушкина, увидели свет две републикации его уже бывших в печати текстов (см.: Синявский, Цявловский 1938: 11–12). Не остался в стороне и Василий Львович Пушкин, один из старейшин ОЛРС; на заседаниях, состоявшихся в феврале, апреле и ноябре 1817 года, он прочел три пьесы племянника: «На возвращение Государя императора из Парижа в 1815 г.», «Безверие» и «Гробницу Анакреона» (см.: Цявловский 1991: 126, 128, 151).
Ревнивый оттенок с неизбежностью должен был окрашивать исходное отношение Тютчева к Пушкину: возрастная разница составляла три с половиной года, но первый на ту пору еще ни разу не выступил в печати, а второй стремительно покорял фортуну. Надо учесть к тому же, что в московских просвещенных кругах утвердилась негативная оценка той среды, в которой воспитывался Пушкин:
Разрыв Пушкина с авторитетной научно-культурной традицией носил демонстративный характер. По выходе из Лицея, уже избавившись от «плюсов, минусов, прав, налогов, высокого, прекрасного» (Пушкин 1937–1949 ΧIII: 3), он фраппировал своих старших приятелей не только «ленностью и нерадением о собственном образовании»: «К этому присоединились и вкус к площадному волокитству, и вольнодумство, тоже площадное, 18-го столетия» (Тургенев-Жуковский 2012: 388; письмо от 12 ноября 1817 года).
Через год, 4 сентября 1818-гo, старший Тургенев делился с Вяземским аналогичными впечатлениями: «Пушкин по утрам рассказывает Жуковскому, где он всю ночь не спал; целый день делает визиты блядям, мне и княгине ‹Е. И.› Голицыной, а ввечеру иногда играет в банк…» (ОА I: 119).
Слухи и кривотолки о «le jeune M-r Arouet»[64], доходившие в Армянский переулок по разным каналам — прежде всего через посредство Алексея Шереметева (см. § 6), — безусловно сопровождали знакомство Тютчева с пушкинскими текстами. Однако об этом нам ничего не известно: самый ранний документ, фиксирующий его упоминания о Пушкине, — дневник Погодина — был заведен лишь летом 1820 года.
§ 2. 22 февраля 1818 года на заседании ОЛРС Мерзляков прочел стихотворение «г-на Тютчева» под заглавием «Вельможа, подражание Горацию»[65], впервые огласив в почтенной аудитории имя юного стихотворца (Труды ОЛРС. 1818. Ч. XII. Летопись: 35). В то время публичные чтения, которые устраивали «любословесники» (выражение Ивана Дмитриева), собирали «высшую и лучшую публику Москвы», в том числе «первых духовных лиц» и «дам высшего круга» (Дмитриев М. 1869: 168; ср.: Дмитриев М. 1998: 145), но заседание 22 февраля 1818 года по составу гостей было самым блестящим: присутствовали попечитель Московского учебного округа князь Андрей Оболенский, министр народного просвещения князь Александр Голицын и другие петербургские сановники, сопровождавшие визит императора в старую столицу вместе с гвардейским отрядом (см. § 3), а также литературные матадоры — Иван Дмитриев и Жуковский. Чинную обстановку нарушил Мерзляков, прочитавший «письмо» (якобы «присланное от неизвестного»: Труды ОЛРС. 1818. Ч. XII. Летопись: 36) с нападками на баллады Жуковского и его «злоупотребления» гекзаметром в переводах из Гебеля («Овсяный кисель»). Этот скандальный эпизод оставил в тени все остальные, и в рассказах очевидцев мы не найдем упоминаний о чтении «Вельможи» (см.: Дмитриев М. 1869: 168–169; ПИМ XI: 218–219; Жуковский 1999–2020 XVI: 10). Между тем Мерзляков продолжал лоббировать своих подопечных: уже через месяц с небольшим, 30 марта 1818 года, Тютчев и Раич избираются сотрудниками ОЛРС (см.: Летопись I: 25–27). За всю — более чем столетнюю — историю ОЛРС ни один из литераторов, кроме Тютчева, не удостоился подобного поощрения в четырнадцать лет, будучи даже не студентом[66], а вольнослушателем[67].
Впрочем, хотя неписаные правила ОЛРС предусматривали публикацию произведений, прочитанных на заседаниях (см.: Долгоруков 2004–2005 II: 399), Мерзляков не дал ход «Вельможе». Этот факт заслуживает особой отметки ввиду того, что в январе и мае 1818 года он напечатал все три стихотворения Пушкина, уже прочтенные на заседаниях прошедшего года (Труды ОЛСР. 1817. Ч. IX. Кн. 14; 1818. Ч. X. Кн. 16), несмотря на свое весьма скептическое отношение к автору. Таким образом, дело шло не о литературных симпатиях или антипатиях, но о соблюдении уже установившейся иерархии.
17 апреля 1818 года Иван Тютчев и его сын, новоизбранный сотрудник ОЛРС, нанесли визит Жуковскому[68], занимавшему келью в кремлевском Чудовом монастыре. «[Т]ам колокола и пушки возвестили им о рождении ‹…› будущего царя, государя Александра Николаевича» (Аксаков И. 1886: 14)[69], — и понятно, что это событие определило тему и тональность состоявшейся беседы[70]. Стоит, однако, обратить внимание на два письма, отправленных Вяземскому (из Москвы в Варшаву) в тот же самый день, 17 апреля. Жуковский, посылая полный текст адресованного ему послания Пушкина «Когда младым воображеньем…» (первая редакция; см.: Пушкин 1999–2020 II/2: 24–25), добавил восторженный отклик: «Чудесный талант! Какие стихи! Он мучит меня своим даром, как привидение!» (Жуковский 1999–2020 XVI: 16). Василий же Пушкин передавал новость, полученную от Александра Тургенева: «…мой племянник пишет прекрасную Поэму…» (Ильин-Томич 1979: 151); это первое известие о «Руслане и Людмиле» дядя автора с удовольствием, по своему обыкновению, разносил по городу.
В сентябре 1818 года сразу в двух изданиях появилось послание Кюхельбекера Дельвигу и Пушкину, в котором автор еще ненаписанной поэмы был причислен сонму великих стихотворцев, реальных и баснословных: «‹…› Тебя, мой огненный чувствительный певец / Всемощныя любви и доброго Руслана, — / На чьем младом челе предвижу я венец / Арьоста и Парни, Петрарки и Баяна!» (Благ. 1818. Ч. 3. № VIII: 134; с разночтениями: CO. 1818. Ч. 48. № XXXV: 130), — причем в журнале Александра Измайлова этот текст непосредственно предшествовал апотеозе Кюхельбекера «К Пушкину»: «‹…› Он всесилен / В мире своем, он творец! ‹…› / Друг мой, питомцу богов хариты рекли
А дебют Тютчева в печати откладывается на год. В конце 1818 года из-под его пера выходит вольный перевод из Горация (Оды III, 29), озаглавленный «Послание Горация к Меценату, в котором приглашает его к сельскому обеду». Прочтенный Семеном Смирновым, членом-учредителем ОЛРС, на заседании 8 марта 1819 года (см.: Труды ОЛРС. 1819. Ч. XVI. Летопись I: 32), тютчевский текст, получив на сей раз санкцию Мерзлякова, увидел свет в августе того же года (Там же. Ч. XIV Кн. 22: 32–36):
Как убедительно показал П. Н. Толстогузов, автор этой пьесы, с одной стороны, увлекся «витийственным распространением», даже «сверхраспространением мотивов подлинника» в духе поэзии XVIII века, а с другой — впитал опыт новой антологической и элегической лирики в духе Жуковского, Гнедича и Батюшкова (Толстогузов 1998: 20–41)[71]. В русле нашей темы немаловажно и еще одно обстоятельство: Тютчев отошел здесь от строфического стиха, заметно преобладавшего в репертуаре русских переводов Горация (и, в частности, сделанных Мерзляковым). Текст «Послания Горация…», отмеченный высокой степенью стиховой иррегулярности — нестрофический стих[72] и вольный ямб — свидетельствует об интересе раннего Тютчева к той поэтической форме, которая в начале XIX века захватывает новые жанровые области (см. IV. § 1).
«Послание Горация…» осталось незамеченным; к собственно переводам из античных классиков Тютчев никогда не возвращался. Осенью же 1819 года, когда в Петербурге готовился к печати пушкинский панегирик императрице Елизавете Алексеевне: «‹…› И неподкупный голос мой / Был эхо русского народа» (СПиБ 1819. Ч. VIII. № 10: 71), — пятнадцатилетний стихотворец стал полноправным студентом Московского университета, почти официально именовавшегося «Святилищем наук» и «Храмом Муз» (см., например: МВед. 1813. 12 июля. № 56: 1504; 1 ноября. № 88: 2266; 1820. 14 июля. № 56: 1537; ср.: Галахов 1876: 184)[73].
Новый учебный год начался на старом месте — в корпусе зданий на Моховой, который был восстановлен Доменико Жилярди после пожара 1812 года. Мерзляков, очередной декан Словесного отделения, написал дифирамб на торжественное открытие аудиторий (см. IV § 13).
§ 3. Начальные шаги Тютчева на литературном поприще пришлись на самую событийную полосу московской жизни в последнее десятилетие эпохи Александра I. В середине августа 1817 года сводный гвардейский отряд, откомандированный для встречи императорской фамилии, прибыл в старую столицу, и вскоре некоторые члены «Союза спасения» (Александр и Никита Муравьевы, Михаил Фонвизин, Михаил Лунин, бывший тогда в отставке, и ряд других), отказавшись от спонтанно возникшего замысла цареубийства[74], приступили к организации нового тайного общества (см.: ВД III: 10, 73, 102, 256–257; Якушкин 1993: 87–90). В это время император проезжал западные губернии и Малороссию — по общему мнению, имея в намерении начать подготовку к эмансипации крестьян. 30 сентября он прибыл в Москву, где «…во всех гостиных раздавались разговоры о ‹военных› поселениях[75] и о свободе крестьян. ‹…› [О] последней рассуждали, и вообще со страхом» (Трубецкой 2011: 55).
Согласно мемуарам московского старожила князя Ивана Долгорукова, еще более накалило атмосферу открытие памятника Минину и Пожарскому, состоявшееся — при участии императора и всей высочайшей фамилии — на Ивановской площади Кремля 20 февраля 1818 года:
Воспоминания тогдашних междоусобий зажгли воображение всякого. Начались сильные толки о свободе, равенстве прав, и хотя они ничего не производили, кроме болтовни, однако многие, заразившись республиканскими идеями, не обинуясь кричали, что деспотизм никуда не годится, что царская власть должна быть ограничена. Везде кричали: пора дать законы, написать конституцию ‹…› Нельзя было не приметить тайного беспокойства во всей публике, которого последствия отгадать было еще трудно, потому что в идеях царствовал нестройный хаос (Долгоруков 2004–2005 II: 446).
Этот фрагмент отзывается сильным преувеличением, что объясняется часто встречающимся у мемуаристов стремлением максимально расширить доступное им поле наблюдения, но, кроме того, здесь контаминированы впечатления, разделенные промежутком в несколько месяцев.
21 февраля, на следующий день после торжества на Ивановской площади, император отправился в Варшаву, а в Москве «дорогой ценой» продавали первые восемь томов «Истории Государства Российского» (ПиМ XI: 217; ср.: BE 1818. Ч. 97. № 4: 307–309), в которой Карамзин — располагая расширить свою аудиторию за счет «купцов Ростовских», «владельцев Калмыцких», «крестьян Шереметевых» (Карамзин 1866: 281) — с неослабевающей риторической энергией укоренял мысль, что только самодержавное правление гарантирует само существование нации[76]. И уже через три недели в публичном пространстве впервые столкнулись противоположные взгляды на этот предмет — 15 (27) марта 1818 года, открывая заседания польского сейма, Александр I оспорил незыблемость устоев патримониальной монархии.
В тронную залу, где помимо сенаторов находились высшие чиновники, императорская свита и иностранные гости, Александр I вошел в польском мундире и начал свою речь обращением: «Représentants du Royaume de Pologne!» («Представители Царства Польского!»). Будущий декабрист, а тогда подпоручик лейб-гвардии Литовского полка Николай Лорер, сумевший «протесниться» в залу, много позже вспоминал: «У меня захватило дух и слезы навернулись на глазах. Обращение это, конечно, было ново для всех нас, подданных государя самодержавного, отократа»[77] (Лорер 1984: 48).
Речь, произнесенная по-французски, тут же прозвучала на польском языке и ночью была переведена на русский. Вяземский, служивший тогда в Варшаве и отвечавший за редакцию «русской части», рассказывал, что перевод ключевых выражений (ниже они выделены курсивом) осуществил сам император (Вяземский 1878–1896 I: XXXV–XXXVI). Подтверждая свою приверженность
Присутствовавшие на сейме интерпретировали эти слова как декларацию императора о его «великих замыслах» относительно России («grosse Weltansichten für Russland»)[78]. Французский текст речи, изданный в Варшаве в виде отдельной брошюры, и немецкий перевод, опубликованный в гамбургской газете, стали известны в России не позже 26 марта (см.: ИВ. 1881. № 5: 4; АбТ V: 121; ПиМ XI: 219). 28 марта речь появилась в петербургской газете Conservateur impartial (№ 26), и сразу же русский перевод был предан тиснению — 29 марта в «Санкт-Петербургских ведомостях» (№ 26), 30 марта — в «Северной почте» (№ 26), в начале апреля — в «Духе журналов» (Ч. 27. Кн. 14) и «Московских ведомостях» (см. § 4), в июне — в «Историческом, статистическом и географическом журнале» (Ч. II. Кн. 3) и «Украинском вестнике» (Ч. 4. № 10). Отсюда напрашивается вывод о стремлении Александра I «к самой широкой гласности» (Мироненко 2017: 72), однако механизм принятия этого решения остается не вполне понятным[79].
Сводка данных, характеризующих реакцию различных слоев общества на варшавскую речь[80], может быть существенно пополнена (см. § 4–5), и, в частности, зафиксированные Иваном Долгоруковым повсеместные «крики» о конституции относятся, конечно, не к зиме, но к весне 1818 года. Предваряет же историю восприятия речи корреспонденция, отправленная из Парижа за два дня до ее произнесения. 13 (25)марта отставной чиновник Николай Старынкевич писал генерал-майору Павлу Киселеву:
Жаль, что не могу послать вам «Cours de politique constitutionelle»[81]. ‹…› Укрепи господь бог верующих, что один только сей образ правления есть натуральный и спасающий народы от злых умыслов, а престолы от потрясений! но правление такое, увы! не образуется одним словом повелевающего, et constitution est nulle sans institutions [и конституция ничто без институтов] ‹…› [М]ы, русские, более и скорее можем приблизиться к умному конституционному правлению, нежели поляки. Оно же у нас существовало, и только за грехи у нас отнято (цит. по: Ланда 1975: 348, примеч. 18).
Две последние фразы отсылают к стойко державшемуся преданию о так называемой ограничительной записи Михаила Романова при вступлении на престол в 1613 году[82] и к концептам «конституция»/«русская конституция», которые в отечественном политическом дискурсе трактовались начиная с XVIII века (см.: Тимофеев 2011: 299–332; Польской 2012: 94–150; Бадалян 2012: 151–174)[83]. Между тем ситуация, сложившаяся в 1818 году, носила беспрецедентный характер не только потому, что теперь роль зачинщика прений взял на себя самодержец. Молва, распущенная после открытия Сейма, немедленно перетолковала слова о введении в России «законно-свободных учреждений» как сигнал об отмене крепостного права. Весьма показательно суждение того же Долгорукова, которое на этот раз непосредственно относится к инициативе императора: «В этой речи проповедывалась ‹так› свобода мыслей и вольность народа. Она вся сочинена была в духе прокламаций Наполеона ‹…›. [П]омещики снова испугались, права их сильно потрясены были» (Долгоруков 2004–2005 II: 447)[84].
Комментируя слухи о «припадках страха и уныния, коим поражены умы Московских жителей Варшавскою речию», Михаил Сперанский (в ту пору пензенский губернатор) в двух конфиденциальных письмах от 2 мая 1818 года четко определил первопричину общей ажитации: «Во всех государствах мало, а у нас еще менее, людей, кои знают различие между свободою политическою и гражданскою», — а также наметил наиболее разумный, на его взгляд, «порядок дела»:
Épurez la partie administrative. Venez ensuite à établir les lois constitutionnelles c'est-à-dire
Два последних пункта, обозначенных Сперанским, к тому времени вошли в «сокровенную» программу нового тайного общества — «Союза благоденствия», образованного на рубеже 1817–1818 годов. Эта программа, мыслившаяся как вторая часть благонамеренного устава Союза («Зеленой книги»), составлялась в Москве весной 1818 года; хотя она «нигде положительно не была выражена» и «не была утверждена»[86], ее содержание в общих чертах известно. Так, Трубецкой на следствии показал:
Главная мысль членов ‹…› была, что ‹…› государю императору угодно было дать России конституцию ‹…› и что первою мерою к сему должно служить освобождение крестьян от крепостности помещикам; о последнем тогда очень много говорили московские жители. Мнение сие основывалось на речи, государем императором произнесенной при первом открытии Польского сейма… (ВД I: 26; Трубецкой 1983: 88–89).
Статус предтечи «Союза благоденствия» также присвоен Александру I в показаниях Никиты Муравьева, Ивана Бурцова, Михаила Орлова (см.: ВД I: 294–295; ВД XX: 190; Орлов М. 1963: 81), Михаила Лунина[87] и других, и нет оснований рассматривать подобную акцентировку как тактический прием подследственных[88]. Равным образом в сибирских сочинениях декабристов, посвященных истории тайного общества и написанных без оглядки на цензуру, варшавская речь непосредственно соотносилась с «сокровенной целью» «Союза благоденствия» — «приобрести России законно-свободные установления» (Фонвизин М. 1982: 186); она квалифицировалась как «обещание», «которое освещало намерение т‹айного› о‹бщества›, внушало ему новую ревность» (Лунин 1987: 56; ср.: Завалишин 1910: 110). И в тех случаях, когда осужденные по делу 14 декабря ревизовали свои прежние установки, политическая инспирация 1818 года отнюдь не теряла в их глазах своей определяющей роли — но она оценивалась под противоположным знаком. Именно к импульсу сообщенному императором из Варшавы, Александр Корнилович возвел (в письмах Бенкендорфу из Алексеевского равелина) те «предубеждения против самодержавия», которые, «не говоря уже о последствиях, составляют сами по себе великое зло» (Корнилович 2004: 185)[89].
В первых печатных откликах на варшавскую речь средством выражения эмоциональной эмфазы послужили громозвучные цитаты. 22 марта 1818 года, обращаясь к столичному ученому сословию, Сергий Уваров (ставший президентом Академии наук) сослался на современного оракула: «Политическая свобода, по словам знаменитого оратора нашего века (Лорда Ерскина),
Эти ожидания («будет и на нашей улице праздник»![92]), попавшие в резонанс с одновременно вышедшей книгой Жермены де Сталь «Размышления о Французской революции»[93], не выветривались по крайней мере до поздней осени 1818 года. 26 октября в «Северной почте» (№ 86) появилось короткое извещение о встрече Александра I с французским генералом Никола-Жозефом Мезоном во время конгресса Священного союза в германском городе Аахене, но к тому времени посетители Английского клуба получили более подробную информацию из «гамбургской газеты»:
Государь наш сказал генералу Мезону: «Наконец все народы должны освободиться от самовластия. Вы видите, что я делаю в Польше и что хочу сделать в других моих владениях». Спасибо Государю, если справедливо, что он это говорил. Спасибо, спасибо, если он точно имеет сии намерения. В Митаве он умно и деликатно говорил о свободе крестьян. Когда же будет на нашей улице праздник? (АбТ V: 160; запись в дневнике Николая Тургенева от 25 октября; см. Там же: 161).
Благие намерения не реализовались. На конгрессе в Аахене (конец сентября — конец ноября 1818 года по григорианскому календарю), где было решено прекратить оккупацию Франции войсками антинаполеоновской коалиции, представители Великобритании и Австрии заблокировали обсуждение проекта «всеобщего» союза европейских держав, составленного графом Каподистриа. Этот проект, в том числе предусматривавший поддержку конституционных преобразований («разумно установленных свобод»), отвечал взглядам Александра I, но на конгрессе император лишил Каподистрию поддержки (см.: Шебунин 1925: 161–163; Сироткин 1975: 31; Майофис 2008: 692–698, 712–713). Судя по информативным донесениям «высшей полиции», итоги конгресса разочаровали в России «многих», в особенности же «политических пустословов, привыкших к оборотам необычайным, жаждущих событий разительных» (PC. 1881. № 11: 668).
На заключительном этапе работы конгресса его участники ознакомились с «Запиской о нынешнем положении Германии» («Mémoire sur l'état actuel de l'Allemagne»), принадлежавшей перу сотрудника Каподистрии — Александра Стурдзы (см.: Лямина 1999: 142–145; перевод на русский язык: 146–157). «Записка», в которой общими декларациями, изреченными в пророческом тоне, предварялись конкретные выводы о необходимости установить надзор за немецкой печатью и отменить университетские свободы, не была рассчитана на печатную огласку, но по стечению обстоятельств почти сразу увидела свет на трех европейских языках. В России ее французское издание стало известно в декабре 1818 года (см.: ОА I: 169), и петербургская агентура, суммируя услышанные отзывы, констатировала редкостное единодушие:
Все вообще, даже самые противники свободолюбивых понятий[94], находили в сем сочинении сбор тучных речей; картину весьма одностороннюю; одни тени без света. ‹…› [К]азалось несоответственным цели действовать орудиями злоязычия противу заведений, веками установленных (PC. 1881. № 11: 673).
В Германии же «Записка» настолько скандализовала общественное мнение, что Стурдза ощутил непосредственную угрозу своей жизни. В такой обстановке подлинное мужество проявил известный драматург и журналист Август фон Коцебу, аргументированно отбивавший нападки на русского дипломата в ряде статей, опубликованных в его «Литературном еженедельнике» (Literarisches Wochenblatt). Развязка наступила 11 (23) марта 1819 года: приехав в Мангейм, студент Йенского университета Карл Людвиг Занд кинжалом заколол Коцебу, убежденный, что совершает акт мести по отношению к «изменнику Родины»[95].
В письме Вяземскому от 2 (14) апреля Александр Тургенев, уподобив политический фанатизм — религиозному: «[Н]е принадлежит ли он [Занд] к категории доминиканцев, которые за мнения жарят лютеран и евреев?» — сделал неутешительный прогноз: «Ярость производит бешенство. Vous verrez que nous allons payer les pots cassés. [Вы увидите, что мы заплатим за разбитые горшки.] Пользуясь сим случаем, и последний свет, курящийся и редко вспыхивающий, гасильники наши потушат» (ОА I: 210)[96].
У Тургенева, одного из немногих либеральных чиновников высокого ранга, были основания для беспокойства. В мемуарах Александра Михайловского-Данилевского, бывшего флигель-адъютантом с 1816 года, переданы впечатления близкого к императору генерала Ивана Дибича: «До Аахенского конгресса государь, который был исполнен республиканских правил (qui avait l'âme républicaine [y которого была душа республиканца]), был предан конституционным правилам, но с сего конгресса он начал опять удаляться» (ИС II: 114)[97].
Однако и в этот период проявилась двойственность, разъедавшая натуру Александра I вплоть до последних его дней, — наследственному «самочувствию самодержавного государя» не уступала «теоретическая самонадеянность утописта-идеолога» (Пресняков 1924: 59)[98]. Потенциал варшавской речи не казался ему исчерпанным: летом 1818 года в канцелярии Николая Новосильцова (имперского комиссара в Польше) началась подготовка проекта, в русском переводе озаглавленного «Государственная уставная грамота российской империи» (ИС II: 193–238; Шильдер 1905: 499–526), и в октябре 1819 года «Краткое изложение основ конституционной хартии Российской империи» получило одобрение императора[99]. Однако «великое дело» не получило развития (см. III. § 6).
Слухи о «русской конституции», дошедшие до министра иностранных дел Пруссии в мае 1819-го, через полгода проникли в печать: 9 (21) ноября 1819 года парижская газета Le Constitutionel (№ 326) поместила заметку, резюмирующую «Краткое изложение основ…» (см.: Вернадский 1925: 57, 68). Одновременно журнал Греча объявил о выходе первой части его «Учебной книги российской словесности…», обещая, что продолжение последует «в скором времени» (СО. 1819. Ч. 57. № XLIV: 187). По-видимому, уже тогда в этом издании планировалась републикация варшавской речи, но обстоятельства сложились так, что первая часть «Учебной книги…» поступила в продажу лишь в начале марта 1820 года (см.: СПбВед. 1820. 9 марта. № 20. Первое прибавление: 238), a вторая часть, где декларация о конституционных намерениях Александра I была вынесена в раздел «Примеры делового слога» (Греч 1819–1822 II: 238–243), увидела свет еще через год (см.: СО. 1821. Ч. 69. № XVII: 140–143).
§ 4. Одна из публикаций речи императора при открытии Сейма появилась в № 29 «Московских ведомостей» от 10 апреля 1818 года, который открывался отчетом о заседании ОЛРС от 30 марта (см. § 2); здесь имя Федора Тютчева впервые было упомянуто в печати.
О том, какую реакцию вызвала варшавская речь у его родителей, позволительно строить лишь очень осторожные догадки. В своих допущениях будем избегать обеих крайностей: скорее всего, старшие Тютчевы, вовсе не сочувствуя ауспициям либералов, не входили и в категорию тех лиц, кто «движением гнева» встретил «превосходную речь императора Александра» (BE. 1818. Ч. XCIX. № 10: 166).
Иван Николаевич и Екатерина Львовна владели сотнями душ в Брянской губернии, трехэтажным барским особняком в Армянском переулке и подмосковной (село Троицкое в Теплых Станах на Калужской дороге), т. е. принадлежали к «русскому зажиточному, досужему дворянству» (Аксаков И. 1886: 9). Modus vivendi этой московской страты почти не менялся с екатерининских времен. 15 июня 1818 года историк Павел Строев писал своему другу и коллеге Константину Калайдовичу: «…в Москве ‹…› сколько живет людей так, без всякой должности, единственно, чтоб
Такое умильное отношение передалось новейшему биографу тютчевской фамилии, по словам которого в конце 1810-х — начале 1820-х годов в их московской усадьбе «проживало до ста человек», включая слуг, дворню, «родственников и гостей», благодаря чему «шум и гвалт царил там ‹…› но ‹…› никому не мешал» (Чагин 2003: 82–83).
Это описание нуждается в серьезной коррективе. Во-первых, приведем свидетельство Ивана Якушкина, с 1822 года мужа Анастасии Шереметевой. Вспоминая о заключении в Алексеевском равелине, он не преминул рассказать и о «радостных минутах»:
Когда я жил в Москве, теща моя H. H. Ш‹ереметева› требовала от меня, чтобы я каждое воскресенье обедал у ее брата И. Н. Тютчева, отца Ф. И. Т‹ютчева› и Д‹арьи› И‹вановны›, вышедшей замуж за Сушкова. За этими обедами я проводил самые скучные минуты в моей жизни ‹…›. Когда в воскресенье солдат приносил мне крепостных щей, я всегда вспоминал с удовольствием, что не пойду обедать к Тютчевым (Якушкин 1862: 105[101]; Якушкин 1993: 147).
Во-вторых, обращает на себя внимание то, что «поведенческий код» (как сказал бы Ю. М. Лотман) старших Тютчевых не совпадал с общепринятым в их среде. Оставляя в стороне близких и дальних родственников, мы не располагаем сведениями о дружеских/приятельских связях этой четы; складывается впечатление, что она находилась на периферии московского общества 1800–1820-х годов, состоявшего, помимо строгого в разборе высшего света, из того «множества кружков» (из письма Марии Волковой от 15 декабря 1813 года: BE. 1874. № 9: 162), «отдельных миров» (Вяземский 1878–1896 VII: 489), которые оставили по себе отчетливые или едва заметные следы в письменных источниках[102]. Упоминания же об Иване Николаевиче и Екатерине Львовне отсутствуют как в эпистолярии Александра Булгакова, главного московского вестовщика в течение многих лет[103], и Александра Тургенева, чьи контакты в обеих столицах не поддаются исчислению, так и в дневниках и мемуарах летописцев старой столицы — Ивана Долгорукова, Ивана Снегирева и Михаила Дмитриева (в 1816–1817 годах посещавшего дом юного Федора; см. § 1). Даже Елизавета Петровна Янькова, которая знала наперечет пять дворянских поколений, проживавших или наезжавших в Москву, и держала в голове всю разветвленную генеалогию «порядочных» фамилий, по интересующему нас поводу высказалась предельно скупо: «[Князь Борис Иванович Мещерский] взял за себя Тютчеву Авдотью Николаевну. Эти Тютчевы — смоленские[104]. ‹…› Было несколько братьев, и из них я видала Ивана Николаевича…» (Янькова 1989: 69).
Кажется, единственный человек, однажды назвавший старших Тютчевых «короткими знакомыми», — хозяйка гостеприимного дома и литературного салона Авдотья Елагина (Жуковский-Елагина: 2009: 333; из письма от 5 июня 1829 года), но показательно, что в обнародованной части ее обширного архива имена родителей поэта более не встречаются (см.: Там же; Bernstein 1996: 215–235; Канторович 1998: 165–209 и др.).
Несообщительность старших Тютчевых, возможно, объяснялась особой складкой Екатерины Львовны — дамы исключительно набожной, «нервного сложения, с наклонностью к ипохондрии, с фантазией, развитою до болезненности» (Аксаков И. 1886: 9)[105]. В этой связи можно предположить, что «припадки» помещичьего «страха» были ей не чужды и до известной степени определяли отношение к новой царской инициативе. Что касается Ивана Николаевича, то как человек благодушный, не дальнего ума, но рассудительный, он, вероятно, предпочитал дождаться подтверждения разнесшейся по Москве тревожной молвы, а до той поры не фокусировать на ней внимание домашних и в особенности своей жены. Он жил повседневными заботами, но вместе с тем рачения Ивана Николаевича порой простирались далеко за пределы собственного хозяйства — заодно с сестрой Шереметевой он оказал активную помощь крестьянам Смоленской губернии, голодавшим вследствие катастрофического неурожая 1820–1821 годов. Якушкин, один из застрельщиков этой масштабной филантропической акции, много позднее заметил, что старший Тютчев и некоторые другие помещики хотя «…не были членами т‹айного› общ‹ества›, но действовали совершенно в его смысле ‹…› сами того не подозревая…» (Якушкин 1862: 62; Якушкин 1993: 118)[106].
§ 5. О реакции младшего Тютчева на варшавскую речь нам тоже ничего не известно, и тем важнее отрывочные сведения об окружавшей его среде. Дома и на лекциях он постоянно контактировал с Раичем, принятым в «Союз благоденствия» летом 1818 года (см.: Порох И. 1963: 43) — по инициативе Александра Муравьева, который часто гостил на половине Шереметевой в 1817-м — первой половине 1818 года[107]. Почти несомненно, что Федор Тютчев и Алексей Шереметев присутствовали на помолвке и свадьбе Михаила Муравьева и Пелагеи Шереметевой; обе церемонии, состоявшиеся соответственно 8 мая[108] и 26 августа, собрали много гостей, и в частности здесь были уже упоминавшийся (I. § 3) Петр Колошин и Иван Бурцов (см.: Письма к Муравьеву 1975: 134, 140). Колошин, ближайший сотрудник Александра Муравьева, приобщил Шереметева к тайному обществу — предположительно, в 1818 году (см.: Якушкин 1993: 294). Бурцов же, член Коренного совета «Союза благоденствия», жил тогда в Петербурге вместе с Шереметевым (см.: Письма к Муравьеву 1975: 152). В дальнейшем все названные лица отдалятся от тайных политических организаций[109], но весной-летом 1818 года их прочно объединяло энтузиастическое отношение к «обещанной» Александром I конституции.
16 апреля 1818 года, еще до приезда в Москву Бурцов писал на Кавказ Николаю Муравьеву-младшему:
Дошла до вас, конечно, речь царя, в Варшаве произнесенная. ‹…› Здесь произвела она в одних восторг, в других уныние. Старое поколение разительными чертами отличается от нового: собственная выгода предписывает законы первому, а общественная польза начертывает правила последнему (Там же: 131)[110].
Четырнадцатилетний вольнослушатель университета не мог не впитывать эти настроения, и вполне возможно, что расплывчатое хронологическое указание в дневниковой записи Погодина от 1 ноября 1820 года: «Говорил ‹…› с Тютчевым о свободном, благородном духе мыслей, появляющемся у нас с некоторого времени…» (ЛН. Т. 97. Кн. 2: 12), — отсылает к толкам 1818–1819 годов, не оставившим равнодушным, среди многих прочих, и Ивана Пущина. Согласно показанию, данному на следствии, выйдя из Лицея, он усвоил «свободный образ мыслей по естественному ходу духа времени» (ВД II: 208).
Дискуссии вокруг понятия
Тысячи говорят о духе нынешнего времени. Но не многие знают его свойства в действии. ‹…› Сей истинный дух времени не одинаков во всех землях ‹…›. В одной земле должно содержать народ в опеке, как человека малолетнего, в другой должно с ним советоваться, в третьей можно дать ему решительный голос (CO. 1816. Ч. 31. № XXVII: 36–67; перепечатка из «берлинского журнала»).
Универсальное значение этого понятия было легитимировано Александром I. 5 марта 1819 года, обращаясь к дворянству Лифляндии по поводу отмены крепостного права в местной губернии, император заявил: «Вы действовали в духе времени и поняли, что либеральные начала одни могут служить основою счастия народов» (Шильдер 1905: 40).
В данном случае (как, впрочем, и в других) император вторил мнениям своего опального советника. «Изъяснение духа времени, или либеральности» — этот недавно ставший известным заголовок неопубликованной записки Михаила Сперанского (Васильев 2013: 98) корреспондирует с концептуальным тезисом его «Введения к Уложению государственных законов» (1809): «Никакое правительство, с духом времени не сообразное, против всемощного его действия устоять не может» (Сперанский 1961: 153–154)[111].
Приверженность императора «духу нашего времени, т. е. либеральным идеям», выраженная в варшавской речи[112], на короткое время открыла возможность обсуждения этого понятия на страницах печати, столичной и провинциальной[113], а в статье Вяземского «О новых письмах Вольтера», запрещенной цензурой в июне 1819 года (см.: ОА II: 208, 228–229, 249), была дана характеристика «отступников духа времени, который шагает через них в неодолимом своем стремлении»: «В политике, науке, искусствах, словесности вы всегда найдете их поперек дороги истины ‹…›. [O]браз представительного правительства и способы взаимного обучения в них имеют ныне ревностнейших поносителей…» (Вяземский 1878–1896 I: 66–67)[114].
Со своей стороны, «отступники духа времени» не преминули принять вызов. Александр Шишков, под ферулу которого с мая 1824 года перешла русская печать (см. примеч. 48), впоследствии отчитался перед самим собой: «[П]о долгу звания своего сопротивлялся, сколько мог, безнравственному и пагубному вольнодумству, или так называемому
В тех же выражениях каялся на следствии Александр Муравьев: «Пагубный дух времени — заразил нас ‹…›. Так называемые idées libérales, или как я их теперь понимаю: вольно-дерзко-безумно-думство обуяло нами и породило сие чудовищное общество» (ВД III: 16).
В этом контексте особого внимания заслуживает фигура упоминавшегося выше Павла Киселева, безусловного адепта
Везде идеологи, вводители нового в цели своей не успели, а лишь дали предлог к большему и новому самовластию правительств. ‹…› Я думаю, что мысли мои с духом времени не сходны; что Греч не будет меня хвалить, что ряд пылких учеников лицея и громада тунеядцев московских провозгласят недостойным
«Пылкого» выученика Лицея Киселев однажды встретил в петербургском театре, где тот, как «собачонка какая-нибудь вертелся», чтобы завязать знакомство[117], но теперь, на рубеже 1810–1820-x годов, Пушкин становится историческим лицом — автором «презревших печать» стихотворений, которые в множившемся кругу читателей воспринимались как наиболее отчетливые манифестации «духа времени». Из общеизвестных свидетельств на этот счет приведем лишь одно. На следствии 1826 года Михаил Бестужев-Рюмин показывал, что в 1818–1820 годах, служа в гвардейских полках, «…везде слыхал стихи Пушкина, с восторгом читанные. Это все более и более укореняло во мне либеральные мнения» (ВД IX: 49).
§ 6. Не вызывает сомнений, что знакомством с бесцензурными текстами Пушкина Тютчев прежде всего был обязан своему кузену, часто наезжавшему в Москву прапорщику лейб-гвардии Конной артиллерии (см. I, примеч. 13)[118]. Напомним, что Алексею Шереметеву, которого семейное предание называет близким приятелем молодого Пушкина (см.: Шереметев С. 1903: 27; Мусин-Пушкин 1909: 191–192), принадлежал копийный свод русской лирики конца 1810-х и первой половины 1820-х годов — так называемая Тетрадь Шереметева. В данный момент она представляет собой «двадцать три вырванных из переплета листа» и содержит, среди прочих, «полностью или в отрывках» тридцать три стихотворения Пушкина и ему приписывающихся (Пушкин 1999–2019 I: 527). Тетрадь, отмеченная высоким качеством находящихся в ней текстов (Там же: 690), заполнялась в 1820-е годы, но источниками сохранившихся списков могли служить еще более ранние, сделанные самим владельцем или другими лицами (см.: Рак 2003: 47–48).
Именно по тетради Шереметева в новейшем академическом собрании печатаются, в частности, послание «К Чедаеву» («Любви, надежды, тихой славы…») и помещенная в раздел «Dubia» эпиграмма: «Мы добрых граждан позабавим / И у позорного столпа / Кишкой последнего попа / Последнего царя удавим». То, что автору ОСП было известно пушкинское послание, которое относят к 1818 или 1820 году[119], можно предположить с большой степенью вероятности (см. IV. § 3); его знакомство с эпиграммой, датируемой в широком интервале между 1819-м и началом 1820-х годов, весьма проблематично.
В Тетради Шереметева имеется текст другой «бешеной» политической эпиграммы Пушкина. Сочиненная в апреле-июне 1819 года, она метила в Александра Стурдзу, автора «Записки о нынешнем положении Германии» (см. § 3), однако в списке Шереметева, как и во многих иных, ее адресатом был выставлен граф Алексей Аракчеев. Этот список подвергся неоднократной правке, и не вовсе исключено, что в поле зрения Тютчева оказался один из ранних вариантов эпиграммы: «Холоп венчанного солдата! / Ты стоишь лавров Герострата / Иль смерти немца Коцебу: / А впрочем — мать твою ебу!» (ср.: Пушкин 1999–2019 II/1: 170, 562).
Тот список оды «Вольность», к которому восходит сделанная Тютчевым копия ее финальных стихов (см. III. § 7), не сохранился в Тетради Шереметева, однако оставил по себе след — на одном из уцелевших листов есть список стихотворения «Кн. Г‹олицын›ой. Посылая ей оду „Вольность“» (под заголовком «К К. Г. при оде „Вольность“»; см.: Пушкин 1999–2019 II/1: 384). Циркуляция пушкинской оды (ее датировка доныне является предметом дискуссий[120]) началась в 1819 году (см.: Свербеев 2014: 148; ср.: Гиллельсон 1962: 397–398), но нам неизвестно, когда она попала в руки Тютчева.
В Тетради Шереметева сейчас отсутствует список еще одного пушкинского стихотворения. Мы имеем в виду рождественскую песенку «Сказки (Noȅl)» («Ура! В Россию скачет / Кочующий деспот. / Спаситель горько плачет, / А с ним и весь народ. ‹…›»), сочиненную в конце декабря 1818 года — к возвращению Александра I с Аахенского конгресса. Поскольку этот текст сразу пошел по рукам и «распевался чуть не на улице» (Пушкин 1999–2019 II/1: 539, коммент.), позволительно предположить, что через посредство Шереметева он тоже дошел до Тютчева.
Наконец, следует упомянуть и о других лицах, контакты с которыми могли обеспечить знакомство Тютчева с «возмутительными стихами» Пушкина; это — Раич, Петр Колошин, братья Александр и Михаил Муравьевы.
§ 1. С нового года перестала выходить газета «Северная почта». Извещая об этом в первой январской книжке своего журнала, Николай Греч напомнил: «[Н]и в котором из других Русских изданий, официальных и партикулярных, не было
Открывалась же январская книжка СО «Отрывком» из программной статьи Николая Кутузова «О причинах благоденствия и величия народов», в которой к рассуждениям общего порядка препровождалось примечание, отзывавшееся как раз «либеральному духу»: «То общество, где народ не имеет доверенности к Власти, не может быть твердо в своем основании и близко к своему падению или к какому-нибудь сильному перевороту» (Там же: 13, примеч.).
Появление этого «Отрывка» совпало с публичным выступлением Карамзина. 8 января на торжественном заседании Российской академии он читал большой фрагмент из приготовленного к печати девятого тома своей «Истории» — «об ужасах Иоанновых» (Карамзин 1897: 92; из письма от 17 декабря 1819 года): «…о начале тиранства, о верности и геройстве Россиян, терзаемых Мучителем…» (Карамзин 1866: 280; из письма от 12 января 1820 года).
Восторг аудитории[122], который «тронул» даже оратора, «холодного Меланхолика» (Там же), передался рецензентам, пустившим в ход сравнения историографа с Геродотом и Титом Ливием (см.: Благ. 1820. Ч. 9. № I: 64; СО. 1820. Ч. 59. № III: 96; СПиБ. 1821. Ч. XIII. Кн. 2: 310), но самый пространный отчет о содержании этого фрагмента представил граф Дмитрий Хвостов в стихотворном послании «Ивану Ивановичу Дмитриеву» (СПиБ. 1820. Ч. 10. № VI: 312–315). Однако и в данном случае автора подвело вошедшее в пословицу неумение уследить за разбегом своего пера. Пересказывая Карамзина, он мимовольно исказил ключевой тезис девятого тома «Истории». Ср.:
Если он [Иоанн IV] не всех превзошел в мучительстве, то они [россияне] превзошли всех в терпении, ибо считали власть Государеву властию Божественною и всякое сопротивление беззаконием…
При мирных олтарях безвинную льет кровь. / Расторглося к отцу доверие, любовь…
Таким образом с разных сторон в публичное поле выводилась проблема доверия/недоверия к высшей государственной власти.
§ 2. Через полтора года Греч констатировал, что в 1820 году Европа подверглась «электрическому удару» (СО. 1822. Ч. 75. № XII: 202), а в мемуарах Филиппа Вигеля цепь происходивших тогда событий описывалась по аналогии с «электрическим проводником, который в минуту пожирает великое пространство»: «…ибо порывы бури, возникшей на берегу Таго, к концу года (хотя весьма слабо) отозвались на берегу Невы» (Вигель 1928 II: 150).
«Буря», которая началась 20 декабря 1819 года (1 января 1820 года), — это военный мятеж одного из полков испанской армии, стоявшего неподалеку от города Кадиса в Андалусии (река Тахо приплетена Вигелем не к месту); его возглавил подполковник Рафаель дель-Риего-и-Нуньес, который выдвинул требование восстановить конституцию 1812 года[123]. Возмущение, на первых порах казавшееся маловажным эпизодом, постепенно приобретало характер общенационального восстания, и это накаляло атмосферу на континенте. Вышедшая через два десятилетия «История Франции» утверждает, что в январе 1820 года настроение двора, правительственных кругов и палаты депутатов, где ультраправые составляли влиятельное меньшинство, было близко к паническому:
[У]мы были чрезвычайно взбудоражены, и события за рубежом еще подхлестывали это возбуждение; пророчество Мирабо о том,
Хотя первая февральская книжка московского журнала уведомляла читателей о том, что подданные Людовика XVIII обнаруживают приверженность королевской Хартии 1814 года, установившей в стране конституционную монархию, а культ августейшей фамилии «со дня на день» возрастает, приведенная для иллюстрации риторическая фигура: «Где только не появляются Принцы и Принцессы королевского дома, повсюду их присутствие возбуждает живейшие восторги…» (BE. 1820. Ч. CIX. № 3: 204), — именно в тот момент обернулась жестокой насмешкой. 1 (13) февраля 1820 года шорник королевской конюшни Луи-Пьер Лувель, протиснувшись к карете, стоявшей у выхода из парижской Гранд-опера, шилом смертельно ранил племянника короля Людовика XVIII — Шарля-Фердинанда, герцога Беррийского (duc de Berry). Убийца, бонапартист по убеждению, проявил «адскую дальновидность злопосягания»[124]: герцог Беррийский, считавшийся наследником престола, к тому времени имел только законную дочь (помимо двух незаконных), и в силу действовавшего во Франции салического закона его смерть угрожала пресечь правящую (старшую) ветвь династии Бурбонов[125].
На всех допросах Лувель утверждал, что действовал в одиночку, и следствие также не установило его связей ни с тайными организациями, ни с одной из политических группировок[126], но между тем французские и европейских роялисты немедленно объявили его орудием всемирного заговора. 2 (13) февраля обретавшийся в Париже граф Федор Ростопчин писал в Лондон графу Семену Воронцову: удар Лувеля показал «истинную сущность духа либерализма» («l'esprit libéral sous son vrai point de vue» [АкВ VIII: 479]); через неделю, 8 (20) февраля, Клеменс фон Меттерних записал в дневник: «Только что узнал об убийстве герцога Беррийского. Либерализм шествует своим путем, вокруг одни убийцы [Le libéralisme va son train, il pleut des assassins]…» (Metternich 1881: 335), — и почти одновременно Шарль Нодье, разделявший тогда взгляды тех, кого называли
17 (29) февраля глава кабинета граф Эли Деказ, обвиненный в попустительстве совершенному злодеянию, ушел в отставку, успев внести в палату законопроекты об ограничении личной свободы, об установлении цензуры, а также о новом избирательном законе, который лишал либеральную партию надежды на парламентское большинство (см.: Бутенко 1913: 560 и след.).
20 февраля (3 марта) Вяземский поделился своими тревогами с Александром Тургеневым и Пушкиным:
Что скажешь ты, что скажете вы — о французских делах? Бери, чорт его бери[129]; но плохо то, что все обрывается на свободу. Уже подали три проэкта законов ‹…›. Я о Франции плачу, как о родной. Ей, все друзья свободы, вверили надежды свои в рост: боже сохрани, от второго банкрутства. Если и тут опытность не была в прок, то где же искать государственной мудрости на земле? Куда девать упования свои на преобразование России? Теперь у нас ни калачом не выманишь конституции в России: разве придется отъискивать ее собаками (Пушкин 1937–1949 ΧIII: 13)[130].
Значительная часть русской публики, не пользовавшаяся информацией из европейских источников и столичной газеты Le Coservateur Impartial, которая 20 февраля известила об убийстве герцога Берри, — осведомилась об этом событии 24 февраля 1820 года по юлианскому календарю (см.: СПбВед. № 16: 177; ср.: СО. Ч. 60. № VIII: 90). В тот же день, 7 марта по григорианскому календарю, алармисты в палате депутатов сравнивали Францию с «вулканом, готовым все поглотить», а в Испании революционное войско, не встретившее сопротивления по пути в Мадрид, понудило Фердинанда VII подписать декрет о восстановлении конституции и созыве кортесов[131].
Александр I, весьма обеспокоенный политическими катаклизмами в Европе, на ту пору воздерживался от решительных шагов, надеясь на благоразумие и осмотрительность французского короля и нового испанского правительства (см.: PC. 1871. № 7: 88–89; ВПР III: 347; Россия и Испания 1997: 120–124). Мнения же просвещенных россиян располагались в широком диапазоне, но лишь меньшинство разделяло точку зрения графа Семена Воронцова, который 16 (28) марта писал сыну Михаилу в Петербург: дела в Испании идут хуже, чем во Франции, и, если «солдатня» [soldatesque] узурпирует власть в Испании, в управлении страной наступит хаос (АкВ XVII: 516)[132]. 25 марта (6 апреля) Петр Чаадаев воодушевленно и загадочно объяснялся с братом Михаилом:
Целый народ восставший ‹…› и при этом ни одной капли пролитой крови ‹…› одним словом ничего, что могло бы запятнать столь прекрасное дело ‹…›. Происшедшее послужит отменным доводом в пользу революций. Но во всем этом есть нечто, ближе нас касающееся, — сказать ли? ‹…› Нет, я предпочитаю промолчать ‹…› (Чаадаев 1991: 11–12)[133].
В своем дневнике от 28 марта (9 апреля) Николай Тургенев отметил: «Не слышно, чтобы кто-нибудь хулил Испанцев» (АбТ V: 228), и эта симпатия к «народу славному и почтенному» (Там же) отвечала веяниям, доминировавшим в обществе весной 1820 года. Николай Греч, который в апрельской книжке своего журнала не преминул отметить, что Испания подала «…первый пример сохранения порядка и добродетели посреди политической революции» (СО. 1820 Ч. 61. № XIV: 80)[134], — на старости лет признавался: «Я был в то время отъявленным либералом ‹…›. Да и кто из тогдашних молодых людей был на стороне реакции? все тянули песню конституционную…» (Греч 1930: 687)[135].
Сокрушаясь об этом «направлении умов и века», граф Виктор Кочубей, с ноября 1819 года управлявший Министерством внутренних дел, 3 (15) апреля 1820-го отправил доверительное послание Сперанскому, бывшему тогда сибирским генерал-губернатором:
Мне кажется, что всем нам должно думать теперь ‹…› как ‹…› расположиться должно, чтобы отвратить бедствия, коими все правительства угрожаемы быть могут. Я знаю, что мы менее других подвержены опасности ‹…› но однако же и у нас гораздо более ныне смеют требовать от правительства, гораздо более и гласнее хулить его. И у нас здесь много болтают о конституции и пр. Молодых людей множество заражено полу-понятиями о законодательстве и пр. (цит. по: Корф 2010: 303–304)[136].
В том же духе — но в гораздо более сильных выражениях — была составлена пространная депеша французского посла в Петербурге графа Ла Ферронне своему министру барону Паскье от 30 марта (11 апреля) 1820 года. Суть ее такова. Наши представления о России ошибочны: вся молодежь, и в основном офицеры, увлечена либеральными доктринами; дежурные офицеры читают и перечитывают сочинения Бенжамена Констана; парламентские дебаты во Франции занимают внимание этих слоев общества настолько сильно, как если бы обсуждались их собственные интересы; они одобряют эксцессы и даже криминальные деяния, учиненные во имя идеи свободы. По мнению Ла Ферронне, убийство, которое совершил Лувель, ужаснуло россиян гораздо меньше, чем французов: «…son crime détestable a trouvé des apologistes parmi des officiers chargés de la garde de l'Empereur!! [… его отвратительное преступление нашло апологетов среди офицеров, которым поручена охрана Императора!!]» (Сб. ИРИО 127: 363).
Поле наблюдения посла, разумеется, ограничено Петербургом, и с этой оговоркой один из его выводов находит косвенное подтверждение в письме Кочубея Александру I от 21 марта 1821 года, в котором передан ответ московского военного генерал-губернатора князя Дмитрия Голицына на запрос о «духе, царствующем в первопрестольной»:
[В] Москве гораздо меньше волнуются в том смысле, как здесь ‹…›: там весьма мало интересуются вопросами, касающимися конституции или тому подобных идей ‹…› это вполне естественно, так как в Москве гораздо менее молодежи, нежели в Петербурге, и, в особенности, там гораздо менее военных и состав их иной (PC. 1902. № 2: 388).
Другое дело — информация о настроении гвардейских офицеров, приближенных к Александру I; если у нас нет данных в пользу ее достоверности[137], то сам Ла Ферронне сохранил уверенность в своей правоте: через пять лет — в депеше новому министру барону Дама от 9 (21) января 1826 года — он повторил сказанное почти дословно: «L'infâme Louvel ne trouvait guère que des apologistes et des admirateurs parmi les officiers chargés de veiller à la garde et à la sûreté de l'Empereur» (Wakar 1925: 462).
Что же касается упомянутых им «эксцессов», то один из них, случившийся едва ли не на следующий день после отправки депеши барону Паскье, имеет самое ближайшее к нашей теме отношение.
§ 3. Граф Владимир Соллогуб, который в семилетнем возрасте стал свидетелем событий в Париже, в позднейших воспоминаниях описал увиденное и услышанное в феврале 1820 года:
На другой день на улицах суматоха была страшная. ‹…› Через несколько часов весь Париж запрудился реляциями, плачевными брошюрами и печатными песнями, в особенности же литографиями. Одна изображала сени Большой оперы в тот момент, когда врачи осматривали рану злополучного герцога ‹…› четвертая — портрет убийцы Лувеля с рисунком кинжала, послужившего к убийству, и т. д. (Соллогуб 1931: 148).
Судя по известию из Парижа, первый портрет Лувеля был конфискован 10 (22) февраля (см.: СПбВед. 1820. 9 марта. № 20: 225), однако коммерческий интерес обеспечил постоянное появление новых литографий (см.: Skuy 2003: 124 passim). Менее чем через месяц они попадают в Россию. 3 (15) марта 1820 года Александр Тургенев из Петербурга корреспондировал Вяземскому в Варшаву: «Я читал почти все листы французские о последнем происшествии и получил портрет убийцы, который хотел послать тебе, но [Константин] Булгаков отнял его у меня для брата Александра» (ОА II: 27).
На этот подарок Александр Булгаков отозвался 8 (20) марта:
Французы везде поспеют: уж мерзкий Лувель литографирован. Эка харя гадкая. Кто-то тебе это выслал? спасибо за присылку этого изверга. Василию Львовичу буду бояться показывать рожу эту а то подагра подымется у него в горло, а может быть и в мозг (РА. 1900. № 11: 345).
В большой подборке литографий 1820 года с изображением Лувеля, доступных в интернете[138], его облик настолько разнится, что только наличие атрибутивной подписи позволяет отнести их к одному и тому же лицу. Некоторые из них могли вызвать аффектированный возглас Булгакова («харя гадкая»), но встречаются и другие, на которых изображена личность вполне благообразного вида (ср., например: Skuy 2003: 125. Figure 8).
Мы не знаем, какую именно литографию заполучил Пушкин[139], но так или иначе в самом конце марта или начале апреля 1820 года он демонстрировал ее в театре (см.: Цявловский 1991: 203)[140].
Первое печатное упоминание о пушкинской выходке относится к 1861 году, когда на страницах «Исторического сборника Вольной русской типографии» появились фрагменты из мемуаров Михайловского-Данилевского (см. II. § 3 и примеч. 47): «Меня уверял Родзянко, что он сам видел, как Пушкин, сидя в театре, показывал сидящим подле него портрет убийцы герцога Беррийского Лувеля с надписью: урок царям» (ИС II: 104).
Это сообщение, со ссылкой на осуществленную Герценом публикацию, Бартенев немедленно пересказал в своем труде «Пушкин в Южной России», добавив, что сам эпизод, скорее всего, произошел «около масленицы 1820 г.» (Бартенев 1862: 10; то же: РА. 1866. № 8–9: 1097; Бартенев 1914: 11). В 1875 году увидело свет первое из немецких репринтных изданий публикации из «Исторического сборника»[141], а через несколько лет Бартенев еще раз изложил данный сюжет — но теперь указал имя другого информатора: «Покойный Д. Н. Свербеев передавал нам, что Пушкин в театре, ходя по рядам кресел, показывал знакомым портрет Лувеля и позволял себе при этом возмутительные отзывы» (РА. 1884. № 5: 194, примеч. 3).
И наконец, в 1890 году Н. К. Шильдер, в собрании которого оказалась значительная часть архива Михайловского-Данилевского, напечатал черновую рукопись его «Журнала 1826 года», в котором свидетельство Родзянко процитировано в полном виде:
[П]риведу слышанное мною от поэта Родзянки о Пушкине ‹…›. Он уверял меня, что он видел сам, как Пушкин, сидя в театре в кресле, показывал находившимся подле него лицам портрет убийцы герцога Берийского, Лувеля, с его надписью: «урок царям». Родзянко сказывал мне еще, что, будучи лет за шесть тому назад в Петербурге, он находился в обществе молодых людей, собиравшихся для литературного чтения в доме [Никиты] Всеволожского, где каждый раз читали стихи против Государя и против правительства. Между прочим он видел там и князя [Сергея] Трубецкого. Общество сие называлось
Сверка с автографом (РНБ. Ф. 488. № 24. Л. 44–45) удостоверяет, что, исключая анекдотическую опечатку, допущенную, конечно, при наборе (вместо «Гимн Занду» — «Гимн западу»), и отсутствие прописных букв в надписи на портрете («Урок Царям»), рукописный текст воспроизведен публикатором адекватно. Самый рассказ мы датируем 1824 годом, когда, пребывая в Малороссии, Михайловский-Данилевский познакомился с поэтом Родзянко, одаренным «пламенным воображением и обширною памятью» (PC. 1900. № 10: 214). «Стих», который приводит Родзянко, взят из его сатиры «Два века» (1822), циркулировавшей в литературных кулуарах, но увидевшей свет спустя полтора века (см.: Вацуро 1971: 57–58; Поэты 1972: 162–166; 712–714, коммент.). В этой сатире — в ряду либеральных «демагогов» — выведен «гений Дамазит, муз пылкое дитя»: «Он думает весь мир преобразить шутя, / И все права пока — иль два, иль три ноэля, / Гимн Занду на устах, в руке портрет Лувеля».
В 1823 году, находясь в Кишиневе, Пушкин впервые прочитал «Два века». 13 июня в письме Александру Бестужеву он априори отвел авторство Родзянко («человека благородных правил») и дал волю своей ярости: «Донос на человека сосланного есть последняя степень бешенства и подлости…» (Пушкин 1937–1949 XIII: 65), — но обратим внимание на то, как сформулировано обвинение.
Вернемся, однако, к рассказу Родзянко, в котором есть фактическая неточность: с 6 апреля 1819 года и вплоть до отставки в марте 1821-го он служил не в лейб-гвардии Егерском полку, а в Орловском пехотном, квартировавшем в Могилевской губернии (см.: Модзалевский 1913: 295). Таким образом, Родзянко (кстати, очень недолго участвовавший в заседаниях общества «Зеленая лампа»[143]) в 1820 году мог лишь по случаю наезжать в Петербург, и у нас нет уверенности, что он «видел сам», как на Святой неделе Пушкин показывал портрет Лувеля в столичном театре[144]. Вовсе не исключена ситуация, при которой в разговоре 1824 года автор сатиры, обладавший «пламенным воображением», представил себя непосредственным свидетелем того эпизода, о котором — подобно Свербееву — он узнал по каким-то устным каналам.
В этой связи переведем фокус на мелкое расхождение двух пересказов этой истории. Версия Свербеева — Пушкин, показывая портрет убийцы, не сидел в кресле, а ходил «по рядам кресел» — внешней своей деталью окликает описание, которое включено в «Мои замечания о русском театре», написанные в январе-феврале 1820 года: «Перед началом оперы, трагедии, балета молодой человек гуляет по всем десяти рядам кресел, ходит по всем ногам, разговаривает со всеми знакомыми и незнакомыми» (Пушкин 1937–1949 XI: 9).
§ 4. Слухи об инциденте в театре, конечно, шелестели, но негромко, и до нас дошли только в виде обиняков. Часто цитируемое сообщение Карамзина (из письма Дмитриеву от 19 апреля) о том, что он «замолвил слово» за Пушкина, который, «служа под знаменами Либералистов ‹…› написал и распустил стихи на вольность, эпиграммы на властителей», о чем «узнала Полиция etc.», — завершается многозначительной недосказанностью: «‹…› я мог бы похвалиться новым удостоверением, что либерализм наших молодых людей совсем не есть геройство и великодушие» (Карамзин 1866: 286–287)[145]. В черновой записке графа Каподистриа от 4–5 мая 1820 года, резюмировавшей итоги расследования в отношении Пушкина, главному пункту обвинения, который был выдвинут против оды «Вольность»:
Au milieu des plus grandes beautés de conception et de style cette dernière pièce signale des principes dangereux puisés à l'école du temps ou, pour mieux dire, dans ce système d'anarchie que la mauvaise foi appelée le système des droits de l'homme, de la liberté et de l'indépendance des peuples [Эта последняя пьеса, замечательная по достоинствам замысла и слога, обнаруживает опасные принципы, почерпнутые в школе века сего, или, лучше сказать, в той системе анархии, которую злонамеренная ложь именует системой прав человека, свободы и независимости народов], —
предшествовала ламентация: «Il n'y a pas d'excès auquel ce malheureux jeune homme ne soit livré… [Нет таких дерзостей, каких бы не учинял этот несчастный юноша]» (Пушкин 2007: 336)[146].
Впрочем, именно благоволению автора этой записки и заступничеству Карамзина, Жуковского, Александра Тургенева (и ряда других лиц) Пушкин был обязан довольно мягким вердиктом, одобренным Александром I, — откомандировкой в канцелярию генерал-лейтенанта Ивана Инзова, председателя комитета о попечении колонистов Южного края России. 6 мая Пушкин выехал в Екатеринослав; «[в] большом свете», по словам мемуариста, удаленного из столицы поэта «обвиняли как развратника, как возмутителя» (Вигель II: 154). Дальний отголосок рефлексии Пушкина по поводу своей репутации на тот момент слышится в эпиграфе к главе IV «Пиковой дамы», который не характерным образом открывается датой: «7 Mai 18**. Homme sans mœurs et sans religion!
«Poursuivons, disent-ils, tout citoyen qui pense. Un génie! il aurait cet excès d'insolence! ‹…› Sans doute il est sans mœurs et sans religion» [ «Будем преследовать, — говорят они — всякого мыслящего гражданина. Гений! Да он не в меру дерзок! ‹…› Без сомнения это человек безнравственный и безбожный»].
Кстати будет заметить, что в сходных терминах аттестовала «гений» «лорда Бейрона» опубликованная 20 апреля 1820 года переводная заметка (РИ. № 92: 368)[147], на которую через три дня, 23 апреля, обрушился член Главного правления училищ Дмитрий Рунич, указавший издателям газеты на политический аспект темы: «Поэзии Бейронов и приписываемые им достоинства гениев и истинных поэтов родят Зандов и Лувелей» (PC. 1896. № 10: 137).
Впрочем, этот протест не имел официального характера и не помешал перепечаткам заметки в русской прессе. 1 мая 1820 года она появилась и в «Московских ведомостях» (№ 35: 964).
§ 5. В середине мая 1820 года в Москве известились о служебном перемещении Пушкина[148]. 21 мая в петербургском журнале увидела свет очередная апотеоза, сочиненная Кюхельбекером (послание «Поэты»): «И ты, — наш юный Корифей, — / Певец любви, певец Руслана! / Что для тебя шипенье змей, / Что крик и Филина и Врана? / Лети и вырвись из тумана, / Из тьмы завистливых времен» (СПиБ. 1820. Ч. X. Кн. IV: 78). Послание Кюхельбекера было прочтено на заседании Вольного общества любителей российской словесности еще 22 марта (см.: Базанов 1964: 375), т. е. до публикации трех отрывков из первой пушкинской поэмы в апрельских номерах «Невского зрителя» и «Сына Отечества» и до отъезда Пушкина из столицы; теперь же процитированные строки воспринимались как напутствие изгнаннику — жертве злобного бестиария. С этой журнальной книжкой в Москве ознакомились около середины июня, а через месяц, 15 июля, журнал Каченовского воспроизвел гравированный портрет убийцы герцога Беррийского с подписью «Черты злодея Лувеля», которая изображала погруженного в думы человека почтенной внешности (BE. 1820. Ч. CXI. № 12, приложение на последней, не пагинированной, странице)[149].
Прочел ли Тютчев к этому времени оду «Вольность» (в ряде списков озаглавленную «Ода Свободе» или «Свобода»)[150], когда дошли до него пересуды об инциденте в петербургском театре? — мы уже никогда не узнаем. Но даже если замысел стихотворного обращения к Пушкину возник в конце весны или летом 1820 года, совокупность биографических обстоятельств дает основание датировать ОСП более поздним временем (см. § 6).
Очевидно, не позже мая 1820 года Тютчев решился на беспрецедентный шаг — закончив первый университетский год, досрочно выйти из университета в звании действительного студента, т. е. получить привилегию, доступную только лицам, прослушавшим трехлетний курс. Все звенья этой истории нам неизвестны, но понятно, что успех замышленного предприятия прежде всего зависел от Мерзлякова. 22 июня Отделение словесности, где заправляли Мерзляков и Каченовский (см. II. § 1), подало соответствующее ходатайство попечителю Московского учебного округа, на которое 23 июня последовал отказ, аргументированный ссылкой на установленный регламент. Тем не менее Отделение не отступилось от поддержки Тютчева: в самый последний момент, без ведома Совета университета, в программу торжественного годового собрания, назначенного на 6 июля, было включено его стихотворение «Урания» (см.: Летопись I: 33–35). Несомненно, это стало результатом интриги Мерзлякова; он же и управлял рукой того, кто за несколько дней сложил пьесу в 194 стихах (самый пространный текст в поэтическом наследии Тютчева).
«Урания», которую член ОЛРС и доктор нравственно-политических наук Степан Маслов прочел 6 июля в присутствии «знатнейших особ обоего пола», — рядовое упражнение питомца стихотворной школы Московского университета, имеющее целью присягнуть на верность одическим клише и нормативной выспренности[151]. Сознательно ученический характер подчеркивают монументальная архаичность формы[152], риторическая фигуративность и, конечно же, сюжетная разверстка. Отроку, попавшему на остров Урания, открывается, каким образом «[и]з края в край течет благое просвещение»: Древний Восток передает эстафету «светоносным серафимам» Эллады и Европы, а завершается маршрут в России. Здесь Ломоносов оплакивает Петра и озаряет век Елизаветы, Державин воспевает Екатерину и прорицает будущее величие Александра; обновленный же «гений просвещенья» «…[в] своей блестящей высоте /
Мерзляков остался доволен «Уранией» (она сразу была напечатана в «Речах и отчетах Московского университета», а также вышла в виде отдельного оттиска[153]) и продолжал покровительствовать Тютчеву. Другое дело — сам автор, который не мог не отдавать себе отчета в том, что исполненный по заказу гимн русскому просвещению решительно расходился с его собственной позицией, документированной в записях Погодина.
Заведя свой дневник на летних вакациях 1820 года в имении Знаменское, где он обучал младших детей в семье князей Трубецких, Погодин впервые посетил Тютчева в Троицком 9 августа. Выходца из социальных низов поразили как не по возрасту обширная эрудиция и круг интересов младшего приятеля, так и по-юношески высокомерные суждения[154]. Ход беседы, распавшейся на две части, направлял хозяин: «[Р]азговаривал с ним о немецкой, русской, французской литературе, о религии, о Моисее, о божественности Иисуса Христа, об авторах, писавших об этом: Виланде (Agathodämon), Лессинге, Шиллере, Аддисоне, Паскале, Руссо ‹…›» (ЛН. Т. 97. Кн. 2: 10).
Поскольку следующая фраза погодинской записи, опущенная в этой публикации, дана от первого лица: «Я не понимаю, каким образом такие умные ученые люди ‹…› как Руссо и Виланд и пр. решались обнародовать и распространять свои сомнения на этот счет» (цит. по: Рогов 1999: 71), — бросается в глаза несовпадение подходов собеседников к кардинальному догмату христианства. Отдельно поименованный роман Виланда, который всегда ассоциировался у Погодина с первым посещением Троицкого[155], развивал трактовку Иисуса Христа как исторической личности, обладавшей исключительными дарованиями и добродетелями[156].
Отсюда переход к наиболее близкой собеседникам теме. «— Еще разговаривал о бедности в наших писателях. Что у нас есть? Какие книги имеем мы от наших богословов, философов, математиков, физиков, химиков, медиков? — О препятствиях у нас к просвещению» (ЛН. Т. 97. Кн. 2: 10)[157].
Общий негативизм Тютчева по отношению к воспетому в заказной «Урании» «гению» отечественного «просвещения», т. е. к скудным научным ресурсам и системе преподавания (последующие нарекания адресованы именно Мерзлякову [Там же: 11]), порождает план как можно раньше выйти из Московского университета и вскоре оформившееся намерение перейти в Дерптский университет (см. § 8).
В записях, которые охватывают пребывание в Знаменском, Погодин сетует на «невежество нек‹оторых› учащихся», предается рефлексии, помечает прочитанные книги, однако в известных нам дневниковых фрагментах этого периода имя Пушкина встречается всего дважды. Возможно, впрочем, что оно всплывало во время визита в Троицкое 25 августа: «Разговаривали с Тютч‹евым› и его роди‹телями› о литературе, о Карамзине, о Гёте, о Жуковском, об университете» (ЛН. Т. 97. Кн. 2: 11), — тем более к тому был повод. 28 августа Погодин отметил беседу с «Княгиней»[158] «о Стихах Пушкина» (РГБ. Ф. 231. Оп. 1. Картон 30. Папка 1. Л. 5); речь, по всей вероятности, шла не об оде «Вольность» и не об отдельном издании «Руслана и Людмилы», вышедшем в свет 10 августа в Петербурге[159], но о трех отрывках из этой поэмы, уже уличенных в «подражании» сказочной повести «Еруслан Лазаревич» (BE. 1820. Ч. CXI. № 11: 218–219). В Знаменском Погодин общался и с отставным чиновником Василием Карнильевым, который располагал связями в интеллектуальных кругах Петербурга. В октябре 1818 года он оказался в доме Карамзина, где стал свидетелем примечательного эпизода, описанного Николаем Тургеневым: «„Мы на первой станции образованности“, сказал я молодому Пушкину. „Да, — отв‹ечал› он, — мы в
Между тем, пересказывая Погодину в 1820 году этот обмен репликами, Карнильев, сознательно или случайно, подменил нейтральную тему — политической: «Н. И. Тургенев, быв у Карамзина и говоря о свободе, сказал: „мы на первой станции к ней“.
Рассказал ли Погодин об этом ядовитом каламбуре во время визитов в Троицкое, мы не знаем. Его записи, сделанные летом 1820 года, не отразили и обсуждение важнейшей новости: 20 июня (2 июля) началось восстание в Неаполитанском королевстве, входившем в состав Королевства обеих Сицилий. (Первые сведения дошли в Петербург в середине июля; см.: АбТ V: 235; печатное объявление появилось 3 августа, см.: СПбВед. № 62: 753). Наблюдатели в Европе и России сразу усмотрели устрашающее различие двух революций: испанская защищала «действительные нужды» нации, неаполитанская же «силой навязывала государю и народу» то, что не является «достойным священного названия законов» (Le Moniteur universel. 1820. [8/]20 août. № 253; одобрительную оценку этой статьи см.: Тургенев Н. 1936: 313). 27 августа князь Кочубей докладывал Александру I, который в этот день отправлялся в Варшаву на второй Сейм Царства Польского: «Революция, совершившаяся в Неаполе, составляет, по-прежнему, предмет толков и держит умы в напряжении» (PC. 1902. № 2: 376).
Массовое сознание сфокусировалось на тайном обществе, давно существовавшем в Италии и прибегавшем к методам террора; слово «карбонарии» превратилось в пугало, «карбонарий» — в бранную кличку[161].
§ 6. 29 августа 1820 года, еще будучи в Знаменском, Погодин записал в дневник:
[Я] желаю, чтоб наши перемены были сделаны без шуму, постепенно, чтоб все было плодом здравого рассуждения, без всякого принуждения со стороны властей или чтоб у нас было не негодное подражание испанцам, которые с оружием в руках вытребовали себе конституцию и пр., но тихое, крепкое, основательное, всеми властями единодушно принятое торжественное постановление, долженствующее утвердить навек счастие России. Какая слава государю, который исполнит это (цит. по: Королева 1962: 198).
Европейский
«Дней Александровых прекрасное начало» стимулировало обновление этого топоса — в том числе Мерзляковым («Благотворителю Московских Муз», 1803): «Одеянна вокруг небесными лучами / Средь изобилия, в глубокой тишине, / Как некий дивный храм, Россия зрится мне» (BE. 1812. Ч. LXII. № 7: 164), — и дань этой традиции отдала тютчевская «Урания» (в характеристике императора): «Ты оградил нас тишиною,
В ситуации, когда континент неуклонно охватывали революционные пожары (а на итальянской сцене выступили те, кого называли последователями Занда и Лувеля; см.: Ковальская 1971: 92), Погодин рисует утопическую картину «тихого», ненасильственного проведения реформ при общем согласии всех слоев нации. Как представляется, именно в этот период Тютчеву была близка подобная установка.
К началу университетских занятий пушкинская ода была ему знакома (см. § 7). Она вполне отвечала
С высокой долей вероятности предположим, что неприемлемой для Тютчева явилась ставшая ему известной публичная эскапада Пушкина — была ли она предпринята в поддержку политического террориста Лувеля, «омрачая» венец царский и венец поэтический (см. IV. § 19), или с целью отбросить все нормы строго декретированного социального поведения, не говоря уже об элементарном благоразумии[164]. Поэту, «награжденному»
Предлагая гипотетическую датировку ОСП (конец лета — начало осени 1820 года), мы не можем упустить из виду быстрое изменение политической обстановки. Осенью 1820 года Александр I навсегда отставил подписание конституционного проекта, а 1 (13) сентября, открывая заседание второго польского Сейма, он произнес речь, которая была выдержана в ином тоне, нежели два года назад (см. II. § 3). В русском переводе она появилась 5 (17) октября:
«‹…› Инде употребления и злоупотребления были поставлены на одной чреде; инде, возбуждая мнимую потребность в раболепном подражании, дух зла покушается похитить снова бедственное владычество и уже парит над частию Европы, уже накопляет злодеяния и пагубные происшествия ‹…› Важная ответственность лежит на вас и на мне ‹…›. [О]на ‹…› обязывает меня для предупреждения самого возрождения зла и необходимости прибегать к средствам насильственным, истреблять семена расстройства, как скоро они окажутся» (СПбВед. 1820. № 80: 978)[166].
Между тем еще 3 октября Погодин, посетив московский дом князей Трубецких, сокрушенно прокомментировал толки о предполагавшемся участии России в «шумовой» акции на европейском театре:
[Г]оворил ‹…› о всеобщих возмущениях в Европе. Государь хочет подавать помощь Австрийцам и Неаполитанскому Королю против Неаполитанцев. Что нам до них за дело? Какое право имеем мы вступать в чужие дела? Мы что за опекуны? Можно ли для этого пожертвовать жизнью 50 000 человек? (Барсуков 1888: 85).
Из Варшавы, под аккомпанемент молвы о его размолвке с польским сеймом, отвергшим большинство правительственных проектов, император направился на конгресс Священного союза в Троппау. В беседе с Клеменсом Меттернихом, состоявшейся 9 (21) октября, Александр I признал ошибочность своей политики последних лет (закулисным творцом которой австрийский канцлер считал Иоанна Каподистрия): «Ce n'est pas vous qui avez changé, c'est moi. Vous n'avez à vous repentir de rien; pour moi, je n'en puis dire autant [Не вы изменились, a я. Вам не в чем раскаиваться; о себе так сказать я не могу]» (Metternich 1881: 374)[167].
Согласно протоколу, подписанному через месяц, 7 (19) ноября, три державы, участвовавшие в конгрессе (Россия, Австрия и Пруссия), получали право интервенции в Италию для подавления неаполитанской революции[168]. В эти дни достоинство русского императора было глубоко уязвлено как сведениями о возмущении солдат лейб-гвардии Семеновского полка, чрезвычайно быстро доставленными из Петербурга двумя фельдъегерями[169], так и необходимостью выслушивать утешения — впрочем, довольно разумные — от Меттерниха (см.: Ibid.: 377–378; запись от 3 (15) ноября).
§ 7. Мы должны чуть подробнее коснуться восприятия «семеновской истории», которая произошла 16–18 октября 1820 года — после того как непокорство «государевой роты», спровоцированное жестокостью полковника Федора Шварца, заразило солдатскую массу элитного полка (см.: Wieczynski 1970: 167–180; Лапин 1991). 30 октября (11 ноября) 1820 года, когда Петр Чаадаев, адъютант командующего Гвардейским отдельным корпусом, отправленный специальным курьером в Троппау, добрался наконец до места назначения (см.: Семевский 1907: 28), Погодин помещает в дневнике рассуждение о «семеновцах»: «[В]озмущение их было самое благородное, великодушное, достойное Русских. ‹…› Ах, если бы умели обходиться с нашим народом…» (Барсуков 1888: 86).
Отчасти процитированные (I. § 1; II. § 5) фрагменты дневника Погодина от 1 ноября 1820 года приведем теперь в более полном виде:
Говорил с [Николаем] Загряжским, [Николаем] Ждан‹овским›, [Павлом] Кандорским, [Василием] Троицким о семеновцах; с Тютчевым о молодом Пушкине, об оде его «Вольность», о свободном, благородном духе мыслей, появляющемся у нас с некоторого времени. ‹…› Восхищался некоторыми описаниями в пушк‹инском› Руслане; — в целом же такие несообразности и нелепости, что я не понимаю, каким образом они ‹могли› притти ему в голову… (Барсуков 1888: 194; Королева 1962: 199).
По мнению Н. В. Королевой, «разговоры [Погодина и Тютчева] о пушкинской оде» возникают в контексте обсуждения октябрьского возмущения солдат, и «ответ Тютчева» на оду «Вольность» «является, по-видимому, косвенным откликом на события в Семеновском полку» (Королева 1962: 199).
На наш взгляд, эта точка зрения не выдерживает критики. Во-первых, конструкция начальной фразы дневниковой записи от 1 ноября фиксирует две различные беседы — коллективную (о семеновцах) и приватную (о «Вольности»), — и отнюдь не очевидно, что эти беседы перетекли одна в другую. Во-вторых, даже если беседа о солдатском «возмущении» стала известна Тютчеву, мы не находим в тексте ОСП, непосредственно обращенного к Пушкину, ни «косвенного отклика», ни хотя бы едва мерцающей аллюзии на это событие (см. IV).
По традиции (см.: Королева 1962: 199–200; Тютчев 1966 II: 331; ЛН. Т. 97. Кн. 2: 18, примеч. 9; Летопись I: 39–40) датировка ОСП ноябрем 1820 года связывается с наличием в архиве Погодина бумажного листа, на одной стороне которого Тютчев набросал незаконченную, по-видимому, эпиграмму «Харон и Каченовский», а на обратной стороне его рукой переписано двенадцать финальных стихов пушкинской оды (РГБ. Ф. 231. Оп. II. Картон 47. Папка 125. Л. 951 об.)[170]. Хотя позднейшее и косвенное свидетельство Погодина: «[В]от он ‹…› сидит за моею спиной на второй лавке и, не слушая Каченовского, строчит на него эпиграммы (они у меня целы)» (ЛН. Т. 97. Кн. 2: 24) — может быть отнесено к очень широкому временному интервалу (свой курс «Теория изящных искусств и Археология» профессор читал в течение всех трех учебных лет — 1818/19, 1819/20, 1820/21, — проведенных Тютчевым в университете; см.: Летопись I: 32, 41, 45–46), не исключено, что лист с записью фрагмента пушкинской оды действительно относится к поздней осени 1820 года[171].
Принимая в расчет третью тему, затронутую в дневниковой записи от 1 ноября, попробуем выстроить логическую и хронологическую цепочку. До появления «Руслана и Людмилы» Погодин, по собственному утверждению, никогда не слышал имя автора (см.: ЛН. Т. 58: 350); 25 августа и 6 октября он «говорил» об отрывках из поэмы и ее отдельном издании соответственно с княгиней Александрой Голицыной (см. § 5) и Тютчевым (см.: ЛН. Т. 97. Кн. 2: 11); во второй половине или в конце октября Тютчев посылает Погодину это издание (см.: Благой 1923а: 387). 1 ноября, когда Тютчев уже написал/продиктовал ОСП, происходит обмен впечатлениями о «Вольности» и «Руслане и Людмиле».
§ 8. Дневниковые записи М. П. Погодина за позднюю осень 1820 года фиксируют намерение семьи Тютчевых переехать в Дерпт, чтобы Федор мог продолжить образование в местном университете (см.: ЛН. Т. 97. Кн. 2: 12). Поскольку его неудовольствие положением дел в
§ 9. Из Бессарабии доносились в Москву смутные по большей части слухи о Пушкине, а в конце ноября — начале декабря из Петербурга дошла журнальная книжка с элегией «Погасло дневное светило…», помета под которой (
6 декабря 1820 года, соблазнившись новоучрежденным заведением дилижансов, сократившим путь между столицами до двух суток, Филипп Вигель прибыл в Москву, давно им не виденную: «Вообще московская жизнь в эту зиму напоминала прежнюю ее, старинную, беззаботную, шумную веселость. Как в начале двенадцатого года, она мало заботилась о том, что происходит в Европе, и на этот раз я нахожу, что поступала благоразумно» (Вигель 1928 II: 164)[173].
«Дух века совсем переменился» (Там же: 165) — таково было итоговое заключение пристрастного наблюдателя, который, разумеется, не догадывался, что в тот момент в Москву двигались — или собирались ехать — участники съезда «Союза благоденствия». Как мы знаем, компанию Михаилу Орлову составил Владимир Горчаков, благодаря которому стало известно о существовании ОСП (см. I, примеч. 8).
§ 1. Мы знаем, какая тень легла на известия о начале испанской революции 1820 года в большом свете Франции: «[П]ророчество Мирабо о том, что
Это пророчество, обладавшее широким спектром значений и стимулировавшее противоположные трактовки, принадлежит к фундаментальным продуктам политической мифологии, и, сообразуясь с нашей темой, ниже приведены лишь некоторые сведения о его циркуляции, которые служат дополнением к тому материалу, который содержится в основном корпусе книжки.
Согласно одной из интерпретаций Французской революции, предложенной ее современником, она понималась как «однократная и уникальная», как «окончательное разрешение мировой истории» (Бульст, Козеллек, Майер, Фиш 2014: 666). Под другим углом зрения, «[с] самого начала» этой революции «встал вопрос о том, когда она закончится» (Там же: 685). Заявление Людовика XVI, сделанное после принятия конституции 1791 года: «Le terme de la Révolution est arrivé; que la nation reprenne son heureux caractère [Революция завершилась; пусть нация вновь заживет в согласии со своим счастливым характером]» (Aulard 1901: 167), — было стремительно опровергнуто, и, по преданию, как раз в 1791 году умирающий Мирабо огласил свое пророчество в беседе с королем. Документальными данными об этом факте мы не располагаем, но между тем Пьер-Рене Оги, издатель литературного наследия Никола де Шамфора, уверял, что именно прославленный моралист произнес «фразу, которую столько раз повторяли впоследствии», указав на время и место: 22 июля 1789 года на Гревской площади после казни Фулона и Бертье де Савиньи, двух чиновников, обвиненных в коррупции (Chamfort 1824: V–VI). В революционную эпоху интересующее нас пророчество[174] приобрело статус лозунга, тиражировавшегося в прокламациях, газетах и летучих листках. Судя по газетам того времени, на первых порах слово «революция» могло быть заменено на «свободу»: «Ainsi donc ‹…› la liberté française fera son tour du monde» (Révolutions 1791: 175), — но чуть позже произошло возвращение к исходной форме:
Si la révolution française fait le tour du globe, comme on doit le croire, tous les républicains du monde se feroient un devoir de venir comme en pélérinage à Versailles pour contempler avec respect le berceau de la liberté… [Если французская революция обойдет весь земной шар, что скорее всего и произойдет, все республиканцы мира почтут своим долгом совершить паломничество в Версаль, чтобы с уважением созерцать колыбель свободы… ] (Révolutions 1793: 59).
Толкования пророчества Мирабо или Шамфора не оставляли шансов и для России. 2 (13) сентября 1792 года граф Семен Воронцов писал брату, графу Александру, временно находившемуся в отставке, что «зараза станет всеобщей» («la contagion sera universelle»):
‹…› nous serons les derniers, mais nous serons aussi la victime de cette peste universelle. Nous ne la verrons pas, vous et moi; mais mon fils la verra [… мы будем последними, но и мы станем жертвами этой всемирной чумы. Мы ее не увидим, ни вы, ни я; но мой сын ее застанет] (АкВ XIX: 267)[175].
Русскому послу в Лондоне вторил Шарль Массон, язвительный наблюдатель заката царствования Екатерины II: «Si la révolution française doit faire le tour du monde, ainsi que plusieurs le prétendent, certes c'est en Russie qu'elle arrivera en dernier lieu [Если французской революции суждено обойти весь мир, несомненно, Россию она посетит после всех]» (Masson 1804: 3; Массон 1996: 133).
В октябре 1797 года Карамзин — частый собеседник графа Воронцова во время своего пребывания в Англии — опубликовал статью во французском журнале Le Spectateur du Nord:
La révolution française est un de ces événemens, qui fixent les destinées des hommes pour une longue suite de siècles. ‹…› Les événemens se suivent comme les vagues d'une mer agitée; et l'on veut déjà regarder la révolution comme finie! Non! non! On verra encore bien des choses étonnantes; l'extrême agitation des esprits en est le présage. Je tire le rideau [Французская революция — одно из тех событий, которые определяют судьбы человечества на много последующих веков. ‹…› События следуют друг за другом, как волны бурного моря, и есть еще люди, которые считают, что революция уже окончена. Нет! Нет! Мы еще увидим много удивительных вещей. Крайнее волнение умов служит этому предзнаменованием. Я опускаю занавес] (оригинал: Карамзин 1866: 480; перевод: Карамзин 1987: 454).
Через год, во время египетского похода Наполеона, вышло издание, названное именем троянской царевны Кассандры, пророчившей гибель: «Prenez donc votre parti, & croyez fermement qu'il n'y a plus de remède & que la révolution fera le tour du monde [Смиритесь и примите за верное, что спасения больше нет и что революция обойдет весь мир]» (Danican 1798: II).
§ 2. В декабре 1799 года Наполеон, избранный первым консулом республики, провозгласил окончание революции (см.: Бульст, Козеллек, Майер, Фиш 2014: 685). Заключив сначала конкордат с Папой, а затем Амьенский мир (в результате которого распалась вторая антифранцузская коалиция), в августе 1802 года он получил статус пожизненного консула. Двумя месяцами раньше Карамзин торжественно поднял занавес, им же опущенный над европейской сценой. В статье «Приятные виды, надежды и желания нынешнего времени» он призвал оценить великие последствия искорененной чумы:
[Ф]ранцузская революция, грозившая ниспровергнуть все Правительства, утвердила их. Если бедствия рода человеческого в каком-нибудь смысле могут быть названы благодетельными, то сим благодеянием, мы конечно обязаны Революции. ‹…› Теперь все лучшие умы стоят под знаменами Властителей ‹…›. С другой стороны Правительства чувствуют важность сего союза и общего мнения, нужду в любви народной, необходимость истребить злоупотребления (BE. 1802. Ч. III. № 12: 315–316; Карамзин 1820 IX: 103–104; здесь с подзаголовком: «Писано в 1802 году»).
К соображениям возвышенного порядка примешивались и доводы житейского свойства. В «Записках» Сергея Глинки приведен салонный разговор 1804 года, по ходу которого князь Юрий Нелединский-Мелецкий, обращаясь к некоему французскому учителю, отпустил следующее замечание:
«Теперь французские маршалы получили почести и богатства, им нечего более желать: и теперешнего своего роскошного быта не захотят променять на дымные бивуаки; французская революция кончилась». Учитель соглашался. Я возразил изречением Мирабо, что революция кончится тогда, когда из Европы перейдут ‹так!› в Америку. Они пропустили это мимо ушей. Обстоятельства опровергли их предположения (Глинка С. 1895: 176).
Примечательную и весьма неожиданную вариацию этого предсказания находим в дневниковой записи поручика лейб-гвардии Семеновского полка Александра Чичерина, сослуживца и друга Ивана Якушкина. Она сделана 2 ноября 1812 года в тридцати пяти верстах от Смоленска — по ходу преследования отступающей Великой армии[176]:
Эта война закончится, без сомнения, почетно для нас. Но как возместим мы все наши потери? ‹…› Идеи свободы, распространившиеся по всей стране, всеобщая нищета ‹…› разве не может все это привести к тревогам и беспорядкам? ‹…› Однако небо справедливо: оно ниспосылает заслуженные кары, и, может быть, революции столь же необходимы в жизни империй, как нравственные потрясения в жизни человека… (Чичерин 1966: 47; фр. оригинал в печати неизвестен).
§ 3. Формула «Revolution in Permanenz», утвердившаяся после Июльской революции 1830 года (см.: Бульст, Козеллек, Майер, Фиш 2014: 687), бросает отсвет и на пророчество Наполеона, который в 1813 году писал Луи-Матье Моле:
Après moi, la Révolution, ou plutôt les idées qui l'ont faite reprendront leur cours. Ce sera comme un livre dont on ôtera le signet, en recommençant la lecture à la page où on l'avait laissée [После меня революция или, скорее, вдохновлявшие ее идеи возобновят свою работу с новой силой. Это будет как книга, которую продолжат читать с того места, где лежала закладка] (Napoléon 1939: 380).
Схожее высказывание Наполеона записал Федор Глинка, узнав о его высадке во Францию в 1815 году:
Я перечитываю мысли его, появившиеся, как говорят, в Риме и дошедшие потом к нам. ‹…› — Вдруг заговорил он гласом грозного пророка: «буря революции, поднявшаяся над Франциею, нагонит мрачную ночь на всю Европу, и только тогда, когда природа истощит горючие вещества свои, прекратится гром и наступит ясный день». Мысль поразительна, но не совсем нова. «Когда кончится революция?» — спросили однажды у Мирабо. «Когда обойдет весь свет!» — отвечал он. Сколько бед натворит сия всемирная путешественница, если слова его сбудутся (Глинка Ф. 1816: 82–83).
14 (26) сентября 1815 года Венский конгресс принял акт о создании Германского союза (Bundesakt), предусматривавший, в частности, введение «народного представительства» во входящих в него государствах. Отчеты о конституционных проектах в ряде немецких земель, в том числе перепечатывавшиеся в русских журналах[177], дали повод Карамзину усмотреть перспективу возвращения европейской чумы. 22 мая 1817 года он писал старшему брату Василию:
У нас, слава богу, все тихо, а в Европе южной и голодно, и мрачно ‹…›. Между тем шумят о конституциях. Сапожники, портные хотят быть законодателями, особенно в ученой немецкой земле. Покойная французская революция оставила семя как саранча: из него вылезают гадкие насекомые (Карамзин 1858: 655).
Тогда же в Гамбурге вышла анонимная брошюра «Рассуждения о Священном союзе, особенно в сравнении с аналогичными событиями XVI столетия» (см.: Betrachtungen 1817), где Венский конгресс и тезисы Лютера, вывешенные на двери Замковой церкви в Виттенберге, сополагаются в ряду тех промыслительных деяний, которые определяют дальнейшие судьбы человечества. Таким же статусом автор наделяет Французскую революцию, и с этого пункта начинается подробный конспект брошюры, составленный Николаем Тургеневым в его дневнике (лето-осень 1817 года):
Революция 1789 года, обещавшая в начале своем столь много хорошего, принесла менее всех других пользу тому народу, между коим она восприяла свое начало. Тем более полезна была она другим государствам. Сказанное одним умным Французом в начале революции: что революция обойдет всю Европу (faire le tour du monde)[178], сбылось в прекраснейшем смысле, хотя, может быть, и не в смысле сказавшего сие (АбТ V: 49; ср.: Betrachtungen 1817: 44).
Мысль автора брошюры, с полным сочувствием воспринятая Николаем Тургеневым, заключалась в том, что «неотъемлемые права человеческие», провозглашенные в первый период революции и попранные затем «железным скипетром» нового правителя, — эти права были усвоены народами, покоренными Наполеоном (АбТ V: 50–51; ср.: Betrachtungen 1817: 46–48). Ср. начальное резюме незавершенного трактата Тургенева ‹«Сопоставление Англии и Франции»› (1819):
Таким образом Реформация, возникшая в одной части Германии, имела решительное влияние на все немецкие государства, а потом на всю Европу и, наконец, даже и на Новый свет. Таким образом революция, происшедшая во Франции, обошла более или менее всю Европу, произвела много зла, но вместе с сим посеяла в умах народов неувядаемые семена добра и гражданского благополучия (Бешенковский, Билинкис, Пугачев 1971б: 111).
Как легко заметить, оппоненты, независимо друг от друга, прибегают к тождественной лексике и метафорике: Французская революция оставила по себе «семя», из которого «вылезают гадкие насекомые» или произрастают залоги «гражданского благополучия».
§ 4. Кажется, Филипп Вигель (см. III. § 2) тоже не обошел вниманием гамбургскую брошюру 1817 года. В другом месте своих мемуаров он развивает опорное сопоставление главных событий европейской истории:
В начале 1820 года вновь созрели плоды, посеянные еще в пятнадцатом столетии сперва богословами, потом философами. ‹…› итак, в Германии произошла религиозная революция, которая направляла человечество к политической; сия последняя совершилась во Франции; согласно с духом сего народа, началась она шутками, а кончилась ужасами. Кажется, непременно нас поведет она к общественной или социальной, то есть к ниспровержению целого общественного здания (Вигель 1928 II: 146–147).
Пророчество Мирабо или Шамфора стало общим местом у наблюдателей революционной эстафеты 1820 года. Ко времени пришлась и публикация того высказывания Наполеона, которое в 1815 году поразило Федора Глинку (см. § 3). В начале 1820 года нерегулярно выходившее парижское издание напечатало «Листки, найденные на острове Эльба» («Feuillets trouvés à l'île d'Elbe»):
L'orage de la révolution, après avoir grondé sur la France, s'étendra vers le Nord; il couvrira d'une nuit profonde l'ancien continent. Chargés de matières électriques, les nuages s'embraseront; il faut que le tonnerre gronde: le tonnerre épurera l'air [Буря революции, прогремев над Францией, распространится на север; она покроет темной ночью древний континент. Заряженные электрическими материями облака вспыхнут; гром должен прогреметь: он очистит воздух] (Lettres 1820: 121)[179].
Весной 1820 года, в эпоху мирного шествия испанской революции (см. III. § 2), московские острословы были не прочь использовать предсказание всеобщего переворота для розыгрыша мирной публики. В письме брату от 4 мая Александр Булгаков описал сценку с участием дядюшки Пушкина:
С‹ергей› Тургенев к чему-то сказал: «Mais oui, la révolution doit faire le tour du globe». Je vois la figure de mon Василий Львович s'allonger; il me prend à l'écart et me dit: «Vous avez entendu, mon cher, ce que votre ami T. a dit? Qu'en dites-vous?» — «Que voulez-vous que je dise? C'est un adage assez connu, et malheureusement je crois qu'il est assez fondé: voyez l'Espagne!» — Je vois mon bon В. Л. très peu satisfait de ma réponse; mais après avoir réfléchi un peu, il ajouta d'un air un peu victorieux: «c'est bel et bon, mais il y a du chemin à faire pour venir à nous. Nous sommes loin! Hé! N'est-ce pas? Hé!» — «C'est vrai, lui répondis-je, nous sommes loin; mais si le trajet se faisait par mer, si la révolution s'embarquait à Cadix et allait débarquer droit à Kronstadt?» [ «Ну да, революция должна обойти весь мир». Вижу, что физиономия моего Василия Львовича вытягивается; он отводит меня в сторонку и говорит: «Слыхали, мой милый, что говорит ваш друг Т.? А вы что скажете?» — «Что тут сказать? Поговорка известная, и думаю, что, увы, небезосновательная: взгляните на Испанию!» — Вижу, что добрый В. Л. весьма мало удовлетворен моим ответом, но, чуточку подумав, прибавляет с некоторым торжеством: «Ладно, пусть так, но до нас-то ей идти и идти. Мы далеко! Вот! Не правда ли? А?» — «Правда ваша, отвечаю я, мы далеко, ну а ежели плыть морем? Что, если революция взойдет на корабль в Кадисе и высадится прямехонько в Кронштадте?»] (РА. 1900. № 11: 355)[180].
Между тем продолжавшаяся череда европейских переворотов уже не располагала к шуткам о корабле, который высадит революцию в Кронштадте. 28 августа 1820 года (когда, по слову Пушкина, «волкан Неаполя пылал») Погодин делает запись: «Говоря о революциях, С. А. Маслов вспомнил слова Мирабо, который, умирая, на вопрос, когда кончится революция, отвечал,
В скором времени уверенность правительственных кругов и обывателей в том, что «мы менее других подвержены опасности» (III. § 2), что «счастливее нас нет никого в Европе» (III, примеч. 45), было неожиданно и всерьез поколеблено октябрьским возмущением солдат лейб-гвардии Семеновского полка (см. III. § 7). 27 октября, делясь последними впечатлениями в письме графу Семену Воронцову, Николай Лонгинов, статс-секретарь императрицы Елизаветы Алексеевны, повторяет приватные прогнозы своего друга и некогда покровителя: «Dans l'ordre des choses la Russie doit subir un jour la révolution, puisque toute l'Europe a eu la sienne, plus tôt on plus tard [Сообразно силе вещей Россия когда-нибудь должна пережить революцию: они произошли по всей Европе, где раньше, где позже]» (АкВ XXIII: 417)[181].
И никто в России — кроме двух-трех посвященных — не знал, что предсказание Мирабо или Шамфора отразилось в первом доносе на тех, кто войдет в историю под именем «декабристов». Накануне семеновской истории Михаил Грибовский, библиотекарь при гвардейском штабе, явившись к генералу Иллариону Васильчикову, командующему гвардейским корпусом, заявил: «[Я] уверен, что тайные общества чужестранные действуют у нас в России на умы, и составились общества, и у нас готовятся действовать; я еще теперь многого сказать не могу, а в непродолжительное время вы увидите на деле» (Рогинский, Равдин 1978: 94).
§ 5. 13 августа 1822 года, через два месяца после отъезда Тютчева в Мюнхен, Александр I подписал рескрипт «О запрещении тайных обществ и масонских лож». В «Журнале 1822 года» — мемуарном фрагменте, который Михайловский-Данилевский, находясь не у дел, сочинял в 1826–1828 годах (см.: Сапожников 1996: 199–201), — сообщение об этом факте сопровождалось неутешительным комментарием:
В России уже другой раз закрываются масонские ложи; в первый раз это случилось во время французской революции в 1793 или 1794 годах[182]. Запрещение сие последовало для ограждения нас от политических потрясений, свирепствовавших во Франции, но можно утвердительно сказать, что Россия и без того оставалась спокойною ‹…›. Впрочем, действия, распространенные французскою революциею, которые ежедневно более и более обнаруживаются в Европе и в Америке, подтверждают справедливость изречения Мирабо. Он говорил: французская революция обойдет кругом вселенную (la révolution française fera le tour du monde). Причины тому должно искать не в масонстве, а в обветшалых государственных постановлениях, не свойственных просвещению нашего века (PC. 1900. № 9: 635–636).
§ 1. В семи или девяти известных нам стихотворениях Тютчева, безусловно сочиненных прежде ОСП[183], отдельные стихи четырехстопного ямба (Я4) встречаются в составе композиций, написанных вольным стихом. Здесь же Я4 впервые выступает у Тютчева самостоятельно, т. е. употреблен вне сочетаний с другими размерами[184].
Как показал М. Л. Гаспаров, в русской поэзии нестрофический Я4 с неурегулированной рифмовкой, возникший на обломках одических строф, прежде чем перейти в жанр романтической поэмы, активно использовался в жанре дружеского послания (Гаспаров М. 1995: 63, 69). Нередко эти послания приобретали металитературный характер; самый заметный образец — пьеса Жуковского «Друзья, тот стихотворец — горе…», обращенная к Вяземскому и Василию Пушкину (1815): «Друг Пушкин! счастлив, кто Поэт! / Его блаженство прямо с неба; / Он им не делится с толпой! / Его судьи лишь чада Феба!» (СОРС IV: 84–85; Жуковский 1818 I: 125).
Именно такой модели следовал Кюхельбекер в цитированном послании «Поэты» (см. III. § 5), обозначив преемственность эпиграфом из Жуковского, но перемена легкого тона на патетический[185] повлекла за собой определенную «монументальность» этого текста и его композиционную размытость. ОСП имеет аналогичный жанровый ориентир и наследует установку на отвлеченную пышность, однако отличается экономной компоновкой материала: 23 строки против 135 У Жуковского и 213 — У Кюхельбекера.
Примечательно, что на рубеже 1810–1820-x годов сходный прием лирической компрессии применен в двух нестрофических посланиях Пушкина, тоже написанных Я4, — «К Чедаеву» («Любви, надежды, тихой славы…»; 21 стих) и «Жуковскому» (поздняя редакция: «Когда, к мечтательному миру…»; 22 стиха)[186].
Как и в любом поэтическом тексте, композиционной единицей ОСП является строфа или строфоид. В данном случае мы наблюдаем членение на пять строфоидов трех типов, причем границы рифменных цепочек всегда совпадают с фразовым членением:
1) Три традиционных катрена (стихи [1–4], [5–8], [15–18] с чередованием женских и мужских клаузул — АбАб, ВгВг, ЖзЖз), замкнутых как рифмически, так и синтаксически;
2) Шестистишие (стихи [9-14]), в котором катрен дополнен отдельным восклицанием (ДеДе+Де);
3) Пятистишие (стихи [19–23]), где наличествует пояснительная строка с женской клаузулой (ИкИИк).
В тематическом отношении ОСП можно разделить на пять частей, каждая из которых подчинена определенному смысловому заданию:
1) Экспозиция (стихи [1–8]), выдержанная в одическом ключе и едином темпоральном режиме: глаголы совершенного вида с семантикой движения (
2) Дифирамб не названному по имени Пушкину (стихи [9–14]), в котором используются пассивные глагольные конструкции (
3) Взывание (стихи [15–18]), образованное императивами позитивной полярности;
4) Укоризна (стихи [19–20]), образованная императивами негативной полярности;
5) Финальное поучение (стихи [21–23]), образованное императивами позитивной и негативной полярности[187].
Хотя две последние части образуют одну рифменную цепочку их дифференциация обеспечена не только прагматикой текста, но и ритмической организацией. Согласно классификации К. Ф. Тарановского, два стиха с пропусками ударения на втором икте, составляющие «укоризну», относятся к ритмической форме III; два стиха с пиррихием на третьей стопе, которые открывают «поученье», — к ритмической форме IV (см.: Тарановский К. 2010: 97).
В целом же ритмический рисунок ОСП хорошо вписывается в представления об архаичности стиховой техники Тютчева начального периода (см.: Тынянов 1977: 47; Новинская 1981: 95, 169–170): профиль ударности иктов в тексте[188] соответствует первому этапу переходного периода в истории русского Я4 (см.: Тарановский К. 2010: 87–95).
§ 2. Как и недавно сочиненная «Урания» (см. III. § 5), ОСП отвечает той общей «декламативной» установке, которую применительно к поэзии Тютчева впервые проанализировал Б. М. Эйхенбаум (см.: Эйхенбаум 1922: 77–82)[189]. Однако, если в избыточно многословной «Урании» нет сбоев в ступенчатом развитии темы, то ОСП (оно в пять раз короче) сегментировано таким образом, что к нему вполне подходит заглавие гораздо более известного тютчевского стихотворения «Два голоса» (1850). Сперва слово держит оратор, заодно с адресатом послания возмущенный существующим миропорядком, затем (начиная с третьей части) на его месте внезапно оказывается проповедник, который, сохраняя напор восклицательной силы, наставляет Пушкина пренебречь всем ранее сказанным во имя сохранения социального
§ 3.
Разработка этого топоса предусматривала несколько вариантов. Поэт или сам пробуждал лиру, как у Капниста, а также у Александра Воейкова: «Когда же Тимофей дремавшие будил / Перстами легкими волшебной лиры струны…» (Отрывки из II песни поемы: Искусства и науки // BE. 1818. Ч. XCIX. № 11: 179), или обращался к своему инструменту: «Восстань, покоящася лира, / Восстань, оставь свой сладкий сон!» (Ода ‹…› 1768 года // Майков 1809: 215); «Проснись, пифийского поэта древня лира…» (Жуковский. Мир, 1800 // УЗ 1803: 84), или же решающую роль играли импульсы, внутренние и внешние: «И снова в томном сердце воскресает, / Стремленье в оный тáинственный свет; / Давнишний глас на лире оживает, / Чуть слышимый, как Гения полет…» (Двенадцать спящих дев // Жуковский 1817: 5; Жуковский 1818 III: 134); «Но первое лишь веянье зефира ‹…› / Воскреснула невидимая лира…» (Петр Плетнев. Гробница Державина // СО. 1819. Ч. 54. № XXIV: 275)[191].
Упомянем также об оде Андре Шенье «Молодая узница» (Ode XI. «La Jeune captive»): «Ainsi, triste et captif, ma lyre toutefois / S'éveillait, écoutant ces plaintes, cette voix, / Ces vœux d'une jeune captive… [И вот, когда, скорбя в темнице, я слышал эти жалобы, эти чаяния молодой узницы, моя лира пробуждалась… ]» (Chénier 1819: 218[192]).
В зачине ОСП пробуждение лиры тоже обязано импульсу, сообщенному извне, — духу
Гораздо более известна была социальная репутация Алцея. Согласно Геродоту и Аристотелю, он прославился своим буйным политическим темпераментом, причем в преданиях об этом уроженце острова Лесбос различались два подхода. Тютчев, который в детстве переводил Горация (см. II. § 1), доподлинно знал, что римский классик, преклоняясь перед Алцеем (Оды III, 30[194]), вменял в заслугу его — как и своей — лире «умиротворяющую силу» («soothing power»; Nisbet, Hubbard 1970: 359): «Был хотя свиреп на войне он, все же / Меж боев, корабль после бурь причалив / К брегу сырому, / Вакха, Муз он пел и Венеру с сыном, / Что повсюду с ней неразлучен, Лика / Черных блеск очей воспевал…» (Оды I, 32; пер. Н. С. Гинцбурга)[195].
Иной взгляд, представленный в анонимной эпиграмме из «Палатинской антологии» (IX, 184): «Меч беспощадный Алкея, что кровью тиранов нередко / Был обагряем, права края родного храня…» (пер. Л. Блуменау[196]), популяризировал, в частности, Экушар-Лебрен — тот «возвышенный галл», которому, по расшифровке Б. В. Томашевского (Томашевский 1960: 315–359), в оде «Вольность» атрибутированы «смелые гимны»[197] и в их числе «Ода на энтузиазм» («Ode I. Sur l'enthousiasme», 1792):
L'honneur enfanta ces Miracles; / Mais, ô céleste Liberté! / Quand la Vertu rend tes Oracles, / Tout cède à la Divinité. ‹…› / Par d'affreux Tyrans menacée, / A-t-on vu la Muse d'Alcée? / Pâlir à l'aspect du Trépas? [Честь родила эти чудеса, но, небесная Свобода! Когда добродетель изрекает твою волю, все уступает твоему Божеству. ‹…› Видели ли, чтобы при угрозах ужасных тиранов муза Алкея бледнела пред лицом смерти?] (Le Brun 1811: 79, 81; пер. Б. В. Томашевского).
Вполне вероятно, что молодому Тютчеву была знакома эта ода, отвечавшая тому почти религиозному почитанию политической свободы, которое прежде всего сложилось в Англии (см. II, примеч. 90). Сакральные коннотации стиха [1]
Зрительный образ дополнен слуховым:
Стих [2] ОСП реминисцирует не только «Оду на рабство» (см.: Непомнящий 2002: 85): «Воззрите вы на те народы, / Где рабство тяготит людей, / Где нет любезныя свободы / И раздается звук цепей…» (Капнист 1806: 40; СРС II: 14), — но и «Оду на истребление в России звания раба Екатериною Второю…» того же автора: «Глас громких песен разнесется, / Где раздавался звук цепей…» (Капнист 1806: 50; СРС II: 37) и ранее опубликованное «рондо» Николая Николева «К моей лире»: «Не я тиранов восхвалю, / Чьи слухи услаждают стоны, / А звук… звук рабственных цепей / Всю гармонию составляет…» (Николев 1798: 164)[199].
Общая характеристика «духа Алцея», переданная деепричастной конструкцией:
Метафора «пыль рабства» варьируется и в прозаических текстах: «Страх лишиться насущного хлеба отъемлет от души всю ее силу каждый червонный золотою горою представляет и в каждое выражение впечатлевает знаки в пыли пресмыкающегося рабства» (Рассуждения о национальном любочестии // Фонвизин Д. 1785: 10–11), и в поэтических — как, например, в неподцензурном послании Вяземского «Сибирякову» (см. § 23): «Пусть рабствует в пыли лишь тот, кто к рабству склонен» (Вяземский 1986: 129), где субстантив непосредственно ассоциируется с клишированным описанием смолкнувшей лиры. Помимо уже цитированного зачина «Оды на рабство» («Приемлю лиру, мной забвенну, / Отру лежащу пыль на ней…») см.: «Но лира коль моя в пыли где будет зрима…» (Монархиня! // Державин 1808 I: XI); «Гряды любимые зрю без призора, / Арфу покрыту вижу в пыли…» (К Лиле // Милонов 1819: 41)[202].
Ср. у Тютчева в «Проблеске»: «Ты скажешь: ангельская лира / Грустит, в пыли, по небесах!»
§ 4.
В этом катрене риторический импульс, доминирующий над логической связностью, трансформирует пространственную картину: лира, воспламененная
§ 5.
Вариация поэтизма, закрепленного Державиным: «Гром от лиры раздавался / И со струн огонь летел…» (К лире // Державин 1808 III: 55)[207]; «Воспламененных лир паря далече струны, / Гремят сквозь цепь веков, как грозные перуны…» (Хвостов. Ода Г. Р. Д‹ержавину› // ДП. 1805. Ч. 4: № 10: 8); «И струны трепетны посыплют огнь в сердца…» (Пушкин. Воспоминания в Царском Селе, ранняя редакция // РМ. 1815. Ч. II. № 4: 9; СОРС. VI: 220); «Перстами легкими волшебной лиры струны, / Всесокрушающи в сердца бросал перуны…» (Воейков. Отрывок из II песни поемы: Искусства и науки // BE. 1818. Ч. 99. № 11: 179).
§ 6.
Композит взят из Державина: «Пред кем орлы и громы дремлют / И вседробящий молний огнь!» (На взятие Варшавы // Державин 1808 I: 287); «Огнь быстрый, вечный, вседробящий, / Ты можешь молньи потушить!» (Первая песнь Пиндара пифическая // Там же II: 132). См. у Тютчева в «Песни скандинавских воинов» (1824–1825) в применении к небесному огню: «Где битва мрачнее, воители чаще, / Где срослися щиты, где сплелися мечи, / Туда он ударит — перун вседробящий…»
§ 7.
Распространенный библеизм, семантика которого варьируется в зависимости от контекста, употреблен здесь в значении «Божий гнев»[208] и ориентирован на сумароковские переложения из псалмов 20 и 105: «Бросай на них Ты огнь и пламень разъяренный, / И истреби их род еще неусмиренный…» (Сумароков 1787 I: 24); «Тогда Всевышний разоженный, / Возрел со яростью с небес, / И бросить пламень разозженный, / Уже десницу Он вознес…» (Там же: 158).
§ 8.
Как бы иллюстрируя тезис о том, что «страх» является фундаментальным принципом деспотической власти (Монтескье. О духе законов. Кн. V, гл. 14; Монтескье 1955: 211), адъектив
§ 9.
Обследовав историю бытования формул «Блажен, кто…» и «Счастлив, кто…» (часто синонимичных и скрестивших библейскую и античную традиции), Г. А. Левинтон связал данный стих с «темой пророка (ср. линию Псалтири)» (Левинтон 2010: 143; здесь же литература вопроса)[210]. Фоном для заключающей стих коллокации служит пассаж из «Путешествия из Петербурга в Москву»: «Я есмь Истина. ‹…› [Г]де слышен будет мой твердый глас, там меня и обрящешь. Не убойся гласа моего николи…» (Радищев 1992: 25).
§ 10.
Вынужденная конъектура, предложенная Чулковым (см. I. § 5), не исправляет солецизма:
§ 11.
Ср. в послании Хвостова Ивану Дмитриеву «на случай» чтения Карамзиным фрагментов из тома IX его «Истории» (см. III. § 1): «Казалось, зрели мы, как поспешала лесть ‹…› / Царя достойного, победами венчанна / Умела, соблазня, преобратить в Тирана» (СПиБ. 1820. Ч. X. Кн. VI: 313). Обе компоненты сочетания
К 1820 году в кругах фрондеров распространялся сделанный Павлом Катениным перевод революционной песни Симона Буа «Veillons au salut de l'Empire» (1791) под заглавием «Отечество наше страдает»: «Коль нас деспотизм угнетает, / То свергнем мы трон и царей! / Свобода! свобода! ты царствуй вовеки над нами, / Тиран, трепещи! Уж близок падения час!» (ВРП: 243; 590–591, коммент.; ср.: Вигель 1928 II: 159).
Через оду «Вольность» («Тираны мира! трепещите!») множественное число, употребленное в ОСП, восходит к лозунговой поэзии Французской революции: «Tremblez, tyrans…» («Марсельеза» Руже де Лиля); «Vils tyrans ‹…› Frémissez de notre allégresse…»; («Песня на республиканском пиршестве…» Экушара-Лебрена). См.: Томашевский 1960: 346.
§ 12.
Очередное подключение патетического ресурса осуществлено за счет сочетания, которое стало поэтическим клише еще в XVIII веке. См., например: «Един остался я при истинне святой, / И часть отечества вернейших чад со мной…» (Синав и Трувор, 1750 // Сумароков 1787 III: 125); «Святую истину вещать / Дерзай Пиндаровой трубою…» (Х‹востов›. Ода Павлу Ивановичу Г‹оленищеву-›Кутузову // ДП. 1806. Ч. I. № 3: 215); «Святые истины поверил очесами, / И строгого суда развесил Ты весами…» (Пакатский 1814: 42)[214].
§ 13.
В рамках исключительно широко распространенной фразеологической модели (см.: Григорьева 1969: 112–113) функционировали два перифрастических обозначения поэта, варьирующих как определяющие слова: «питомец муз» (ср. фр.
Вместе с тем формула
Выбирая эту формулу для аттестации Пушкина, Тютчев, возможно, ориентировался на послание Пушкина «К Г‹аличу›» («Пускай, угрюмый рифмотвор…»): «И я — питомец важных муз…» (РМ. 1815. Ч. III. № 8: 132).
§ 14.
Отсюда в тексте начинается перелом. Уходит тема обличения
§ 15.
См. в «Пиндаровой Олимпической первой песни» Державина (1805): «Взыду на красный холм Кронов / И в сладкогласнейших кликах / Бег колесниц воспою…» (Державин 1808 II: 302).
§ 16.
Все лексемы в этом стихе — гапаксы в поэтическом корпусе Тютчева (см.: Bilokur 1975; Liberman 1993: 141). Второй предикат (от фр.
См. в балладе Жуковского «Граф Гапсбургский» (см. II, примеч. 70): «Придет ли мне душу растрогать певец / Игрой и благим поученьем?» (BE. 1818. Ч. 100. № 13: 18; CO. 1818. Ч. 47. № XXXVIII: 82).
§ 17.
Противопоставление восходит к терминологии эпохи Французской революции: с одной стороны, «les amis du despotisme» (см., например: Necker 1797:153) и, с другой, «les amis de la liberté» («Société des Amis de la Liberté et de l'Égalité» (самоназвание якобинского клуба). Используя перифрастическое образование с опорным словом
По той же фразеологической модели образован коллективный персонаж, составляющий с предшествующим антитетическую пару. Сочетание «друг добра» — расхожее клише, употреблявшееся в буквальном смысле: «Не зная хитростей, коварных обольщений ‹…› / Он ближним верный друг! он друг добра прямой…» (Щастливец, 1809 // Милонов 1819: 228); «Наставник, друг мой незабвенный, / Добра, друг истины священной…» (На смерть профессора Романа Федоровича Тимковского // PB. 1820. Ч. II: 70)[221], — и с политическими коннотациями, имплицитными[222] и эксплицитными. См. в процитированном выше стихотворении Карамзина на восшествие Александра I: «Довольно Патриотов верных, / Готовых жизнь ему отдать, / Друзей добра нелицемерных, / Могущих истину сказать!» (Карамзин 1820 I: 206)[223].
Это перифрастическое сочетание ассоциируется с двумя популярными формулами конца XVIII — начала XIX века: «друг людей»: «Напрасно хочешь ты, о добрый друг людей! / Найти спокойствие внутри души твоей…» (Андрей Тургенев. Элегия // BE. 1802. Ч. IV. № 13: 56)[224], и «друг человечества» / «l'ami de l'humanite» (см.: Турьян 2013: 363–376). См. стих из второй редакции пушкинского стихотворения «Деревня» (конец 1819-го — начало 1820 года), наиболее широко представленной в современных копиях: «Друг человечества печально замечает / Везде Невежества губительный Позор» (Пушкин 1999–2019 II/1: 185, 190, 194; 594, коммент.)[225].
Подключение второго определяющего слова (
§ 18.
О топосе
С принятием во Франции «Декларации прав человека и гражданина» (1789) понятие
§ 19.
Здесь ключевая лексема играет двумя значениями. Одно из них — корона монарха: «Се юный Царь, краса людей, / Приял венец и скиптр с державой…» (Карамзин. На торжественное коронование ‹…› Александра I // Карамзин 1820 I: 207); «Священ лишь на Царе владычества венец…» (К Рубеллию // СОРС V: 18; Милонов 1819: 11); «Владыки! Вам венец и трон / Дает Закон — а не природа…» (Ода «Вольность»).
Второе — высшая награда поэта (см. в первой публикации: «Поэта не мрачи венца…» [Горчаков 1850. № 7: 192; I. § 1]). Ср. в послании Жуковского Вяземскому и Василию Пушкину (§ 1): «И им не разорвать венца, который взяло дарованье!» (СОРС IV: 88; Жуковский 1818 I: 129)[227]; напрашивающуюся рифмопару в посмертно опубликованном лицейском послании Пушкина «К Жуковскому» («Благослови, поэт! В тиши парнасской сени…»; 1816): «Ему ль оспоривать тот лавровый венец, / В котором возблистал бессмертный наш певец…» (Пушкин 1999–2019 I: 183) — и в послании Федора Глинки Пушкину: «И добрый дух седой дубравы, / Старинных дел, старинной славы / Певцу младому вьет венец!» (СО. 1820. Ч. 64. № 38: 233)[228].
Таким образом, данный стих может читаться как двойное требование: воздерживаться от пассажей, затрагивающих достоинство и особу императора (наподобие двух заключительных строф «Вольности»; см. III, примеч. 170), и не
§ 20.
Тот, кто облечен здесь в
Лексема, завершающая текст ОСП, восходит к манифесту нового императора от 12 марта 1801 года: «Мы ‹…› восприемлем купно и обязанность управлять Богом Нам врученный народ
Контаминация множественного числа (
§ 21.
Еще одно расхожее клише. См. среди прочего «Послание Г‹рафу› В‹елеурско›му [Виельгорскому]» (1809): «С твоей гитарой сладкогласной: / Коснусь волшебныя струны…» (СОРС V: 40; Батюшков 1817: 140) — и послание «К Блудову» (1810): «…Который тихим звоном / Волшебных струн своих…» (Жуковский 1818 I: 118).
§ 22.
Финальный стих ОСП выглядит полемической репликой на стих [56] из второй редакции пушкинской «Деревни» (конец 1819-го — начало 1820 года), получившей наибольшее распространение в списках (см.: Пушкин 1999–2019 II/1: 592, коммент.): «О, если б голос мой умел сердца тревожить!»
§ 23. В результате семантического сдвига, осуществленного в стихах [15–23], Тютчев декларирует приверженность той веками не угасающей теме, которая восходит к «Посланию к Пизонам» («Искусству поэзии») Горация, усвоенному им с детства: «Того ради тот пиит удостояется токмо от всех обще похвалы, который соединяет полезное с приятным, услаждая читателя и совокупно преподая ему наставление» (пер. Василия Тредиаковского); «Всех соберет голоса, кто смешает приятное с пользой, / И услаждая людей, и на истинный путь наставляя» (пер. М. Гаспарова).
В поле зрения Тютчева несомненно находилась включенная в повесть Михаила Муравьева «Обитатель предместья» (1790) стихотворная вставка («басенка») «Изгнание Аполлона»: «…Искусства укрощают нравы. / Кто первый вымыслил для разума забавы, / Мнил только забавлять: он смертных просветил / И грубых варваров в людей преобратил» (СРС V: эпиграф на титульном листе; Муравьев M. 1819: 113)[231].
Новацией семнадцатилетнего автора является то, что он берет на себя роль ментора и советчика по отношению к старшему и гораздо более известному поэту. Собственно говоря, это покушение на прерогативу Жуковского, которую еще в лицейские годы присвоил ему сам Пушкин (начиная с «Воспоминаний в Царском Селе» — первом тексте за полной подписью автора — см. II. § 1). И отнюдь не случайно, что ближайшую типологическую параллель к частям третьей-пятой ОСП (см. § 1) находим как раз у Жуковского (о чем Тютчев, разумеется, знать не мог). Прочитав послание Вяземского «Сибирякову» («И целью смелою начертанный твой стих / Векам изобличит гонителей твоих…» [Вяземский 1986: 128, 468, коммент.; см. также § 3]), Жуковский писал автору 2 сентября 1819 года:
[Э]та пиеса должна действовать на общее мнение: я желал бы, чтобы она говорила более чувству; чтобы она более пробуждала душу величием предмета, нежели ожесточала ее оскорблением. Ты хочешь познакомить грубые души с прекрасным — представь им это прекрасное, растолкай их сон; не отвращай их от
По контрасту с Пушкиным Тютчев воспринимал поэтическое и личное поведение Семена Раича. Слегка забегая вперед, укажем на стихотворение «На камень жизни роковой…», написанное по случаю успешной защиты магистерского диспута Раича «Рассуждение о дидактической поэзии», которая состоялась 29 апреля 1822 года. Перекомпоновывая «слова-сигналы» и аллегорические аксессуары из экспозиции ОСП, Тютчев очерчивает навеянный духом времени дебютный маршрут своего наставника: «Как скоро Музы под крылом / Его созрели годы — / Поэт, избытком чувств влеком, / Предстал во Храм Свободы…» Однако разрушительные интенции никогда не искушали Раича, поэтическое пламя которого не горит, но мирно светит: «…Но мрачных жертв не приносил, / Служа ее кумиру, — / Он горсть цветов ей посвятил / И пламенную лиру».
Вполне возможно, что Тютчев был знаком с «Рассуждением о дидактической поэзии», где тема, воодушевлявшая автора ОСП, провозглашалась в очередной (и далеко не в последний) раз. Мы имеем в виду фрагмент из диссертации, посвященный рассматриваемому жанру:
[П]ослания могут быть одним из приятнейших и назидательнейших произведений вкуса ‹…›. Должно сожалеть только о том, что большая часть новейших писателей забывает в сих сочинениях о благоприличии и не боится оскорблять целомудрие слуха читателей. Поэт есть жрец девственных Муз; его долг доставлять согражданам невинное удовольствие приятным препровождением времени и очищать вкус, а не развращать сердце (BE. 1822. № 8: 281; Раич 1822: 54).
§ 1. К. В. Пигарев высказал убедительное предположение, что Горчаков, вернувшийся в Кишинев в начале марта 1821 года (см. примеч. 8), познакомил Пушкина со списком ОСП (см.: Пигарев 1962: 28–29). Как нам кажется, Пушкин не остался безразличен к адресованной ему стихотворной реплике Тютчева. В позднейшем очерке Вельтмана «Илья Ларин» описан следующий эпизод:
Однажды в Кишиневе, у г. ‹Михаила› О‹рлова›, в числе штабных ежедневных гостей, обедали званые: A. C. Пушкин, ‹Иван› Л‹ипранди›, ‹Владимир› Г‹орчаков› и я; после обеда сидели все у камина. Разговор был о литературе и литераторах. Пушкин сердился на современных молодых поэтов и говорил, что большая часть из них пишут стихи потому только, что руки чешутся (МГЛ. 1847. 10 января. № 8: 30; Вельтман 1978: 239).
Оборот «руки чешутся» прежде всего характеризует метроманов, которые, на взгляд Пушкина и его старших коллег по цеху преобладали среди новой поросли словесников[233], но, кроме того, раздражение Пушкина могло быть вызвано готовностью юного москвича вступить в полемику с опальным поэтом — или даже «подсвистнуть» его высоким гонителям. Эту случайно прерванную беседу (см.: МГЛ. 1847.10 января. № 8: 30) относят к апрелю-декабрю 1821 года (см.: Цявловский 1991: 272), но, если принять нашу гипотезу, датировку следует сузить: у Горчакова не было никаких причин надолго утаивать текст ОСП от Пушкина, который почти одновременно с ним (около 9 марта) прибыл в Кишинев[234]. В любом случае, однако, имя Тютчева стало известно Пушкину в 1821 году (если еще в Петербурге Алексей Шереметев не осведомил его о своем кузене; см. II. § 6).
§ 2. Весной 1821 года политические новости оттеснили литературные на второй план. В апреле журнал Каченовского (см.: BE. 1821. Ч. CXVII. № 7–8: 294–295, 299–300) оповестил москвичей, что 12 (24) марта произошло «всшествие» австрийских войск в Неаполь[235], а 22 февраля (6 марта) Александр Ипсиланти, греческий князь и флигель-адъютант русского императора, перейдя по льду реку Прут, в сопровождении двухсот всадников, достигнул города Яссы, где объявил себя освободителем Греции, принадлежавшей Османской империи.
Если Пушкина поначалу чрезвычайно воодушевляют героические события «в нашем крае»: «Первый шаг Ал. Ипсиланти прекрасен и блистателен. ‹…› [O]тныне и мертвый или победитель п‹рин›адлежит истории — ‹…› цель великодушная! — завидная у‹часть») (Пушкин 1937–1949 XIII: 24; из чернового письма В. Л. Давыдову от начала-середины марта), — то его московский оппонент в те же дни смотрит на дело издалека, скептично и удивленно. Его прогноз далек от оптимистического:
С Тютчевым и Троицким о Турках. Целый народ выгнать трудно. — Переезд целого народа через Мраморное море на новое житье будет занимателен. Обыкновенные государи в наше время, обыкновенные министры, обыкновенные полководцы — и какие великие происшествия (ЛН. Т. 97. Кн. 2: 12; запись в дневнике Погодина от 16 марта).
Летом и осенью Москва полнилась слухами. Распущенную «верными людьми» молву о том, что «Кишиневец» «ускользнул к грекам», Погодин передавал в письме Карнильеву от 11 августа (Барсуков 1888: 190), и она вполне отвечала общему сочувствию публики к «потомкам древнего племени героев» (Карамзин 1866: 309; из письма от 10 июня) и ожиданию военного похода Второй армии в Порту. В том же письме от 11 августа Погодин сообщал, что Пушкин «печатает новую поэму „Пленник“» (Барсуков 1888: 190).
В действительности все обстояло иначе. Осенью 1821 года Александр I решительно отказался применять силу для поддержки греческих инсургентов, «врагов» сложившегося всемирного порядка[236], ввиду чего граф Каподистриа, державшийся других взглядов на этот счет, должен был самоустраниться от дел и через некоторое время взять отставку. О том, что Пушкин написал «новую», «вторую», поэму, его друзья известились еще в марте (см.: Пушкин 1937–1949 XIII: 26), но работа над ней затянулась до конца года, к тому же «меркантильный интерес» замедлял ее отсылку предполагаемым издателям (Там же: 34–35).
§ 3. В 1821 году Тютчев возобновляет попытку досрочно сдать выпускные экзамены и выйти из университета в звании действительного студента (см. III. § 5). На этот раз обстоятельства устроились самым благоприятным образом — 8 октября Собрание Отделения словесных наук даже посчитало Тютчева «достойным степени Кандидата [Словесных наук]», 23 ноября князь Андрей Оболенский (см. II. § 2) утвердил его в этом «звании», а 19 декабря он получил искомый аттестат (см.: Летопись I: 49, 50–51, 53). К этому моменту Тютчеву исполнилось восемнадцать лет, но в восприятии университетского приятеля его облик уже сформировался. 23 января 1822 года Погодин записал в дневник: «Тютчев имеет редкие блестящие дарования, но много иногда берет на себя и судит до крайности неосновательно и пристрастно…» (ЛН. Т. 97. Кн. 2: 13).
Молодые люди подобной складки часто не скрывают своих карьерных амбиций, но Тютчеву они были чужды. 5 февраля 1822 года он приехал в Петербург, где, принимая в уважение ходатайство его дальнего родственника, генерала от инфантерии графа Александра Остермана-Толстого, 21 февраля 1822 года был зачислен на службу в Коллегию иностранных дел «с переименованием в губернские секретари» (чин XII класса)[237]. В доме Остермана-Толстого (на Английской набережной) Федор прожил более трех месяцев, и есть основания полагать, что, желая поскорее выбраться в Германию, он дал понять хозяину, обладавшему тогда сильными придворными связями, о согласии занять любую ваканцию по дипломатическому ведомству — в том числе и должность без жалованья. В итоге хлопоты были недолгими: 13 мая Тютчев был «причислен к миссии в Мюнхене сверх штата» (см.: Летопись I: 54–55)[238].
Но между тем именно в последние месяцы, проведенные на родине, Тютчев выказал невиданную ранее (да и позднее) литературную активность. 4 февраля, в момент сборов в столицу, его перевод элегии Ламартина («L'Isolement»), имевший тогда заглавие «Уединение», был одобрен для публичного чтения в ближайшем заседании ОЛРС (см.: Там же: 53). Возможно, Тютчев об этом не знал; в начале (до середины) марта он поочередно представляет свой перевод двум петербургским литераторам: одним из них был прозаик и историк Александр Корнилович (см. II. § 3)[239], другим — журналист и поэт Александр Воейков[240]. Оба они держали в руках уже исправленный автором текст — но в разных редакциях, причем под новым заглавием «Одиночество». Далее события развивались стремительно.
17 марта
18 марта действительный член ОЛРС Семен Смирнов прочел в московском заседании «Уединение», ранее одобренную
20 марта действительный член Вольного общества любителей российской словесности Корнилович прочел в петербургском заседании
1 апреля дано цензурное разрешение на выпуск Трудов Вольного общества любителей российской словесности, где увидела свет переданная Корниловичем
И лишь в ноябре, когда Тютчев обосновался в Баварии, вышла из печати та самая
В. Э. Вацуро, реконструировавший запутанную историю этого стихотворения и обнаруживший его текст в РИ, поставил проблему: сознательно ли Тютчев выбрал инициал
Итак, за единственным исключением все публикации Федора Тютчева, появившиеся в Петербурге и Москве в первой половине 1822 года, до его отъезда из России, снабжены либо подписью
§ 4. 2 марта 1822 года, за месяц до первого приезда Тютчева в Петербург, выходит «Опыт краткой истории русской литературы» Николая Греча, где характеристика первой поэмы Пушкина превосходит ритуальные комплименты: «…в ней видны необыкновенный дух пиитический, воображение и вкус, которые, если обстоятельства им будут благоприятствовать, обещают принести драгоценные плоды» (Греч 1822: 328; Греч 1819–1822 IV: 600).
17 марта — в день появления газетной публикации «Одиночества», подписанной
Тютчев, который с полным основанием мог бы принять заключительную фразу на свой счет[242], известности не ищет — наоборот, ее бежит, скрывая свое авторство под никому не известным именем. 12 июня 1822 года последовало цензурное разрешение отдельного издания поэмы «Кавказский пленник» (ее успех превзойдет все ожидания), а накануне (11 июня) Тютчев уехал из России. Отъезд в чужие края подводит черту под первой главой его житейской и литературной биографии, и тогда же завершилась начальная фаза подпочвенных литературных отношений Тютчева и Пушкина. Контуры противостояния уже очертились.
АбТ I–VII — Архив братьев Тургеневых. СПб.; Л., 1911–1930. Вып. I–VII.
АкВ I–XL — Архив князей Воронцовых. М., 1870–1895. Кн. I–XL.
Благ. — Благонамеренный (журнал).
ВД I–XXIII — Восстание декабристов: Документы. М., 1925–2016. Т. I–XXIII.
BE — Вестник Европы (журнал).
ВПР II, III — Внешняя политика России XIX и начала XX века: Документы российского министерства иностранных дел / Серия вторая. М., 1976. Т. II (X); М., 1979. Т. III (XI).
ВРП — Вольная русская поэзия XVIII–XIX веков/ Вступ. ст., подгот. текста, сост. и примеч. С. А. Рейсера. Л., 1988. Т. I.
ДЖ — Дух журналов (журнал).
ДП — Друг просвещения (журнал).
ЗОР — Записки Отдела рукописей Государственной библиотеки СССР (= РГБ).
ИОРЯС I–XXXII — Известия Отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук. СПб.; Л., 1896–1927. T. I–XXXII.
ИС I–II — Исторический сборник Вольной русской типографии ‹…›. London, 1859, 1861 [факсимильное изд.: M., 1971]. Кн. I–II.
ЛН — Литературное наследство.
МВед — Московские ведомости (газета).
МГЛ — Московский городской листок (газета).
Москв. — Москвитянин (журнал).
НЗ — Невский зритель (журнал).
НЛО — Новое литературное обозрение (журнал).
HPK — Новая русская книга (журнал).
ОА I–V — Остафьевский архив князей Вяземских. СПб., 1909–1913. T. I–V.
ОдР 1, 2, 7 — Освободительное движение в России. Саратов, 1971. Вып. 1, 2; Саратов, 1978. Вып. 7.
ОЗ — Отечественные записки (журнал).
ОЛРС — Общество любителей Российской словесности при императорском Московском университете.
ПвПК — Пушкин в прижизненной критике: 1820–1827. СПб., 1996.
ПВС I — A. C. Пушкин в воспоминаниях современников: В 2 т. М., 1974. Т. I.
ПД — Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом).
ПЖ — Политический журнал с показанием ученых и других вещей, издаваемый в Гамбурге обществом ученых мужей / Пер. с немецкого.
ПИМ — Пушкин: Исследования и материалы. М.; Л.; СПб., 1956–2004. Т. I–XVIII/XIX.
ПСЗ XXVI — Полное собрание законов Российской империи. СПб., 1830. Т. XXVI.
РА — Русский архив (журнал).
РВед — Русские ведомости (газета).
РГАЛИ — Российский государственный архив литературы и искусства.
РГБ — Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки.
РМ — Российский музеум (журнал).
РНБ — Отдел рукописей Российской национальной библиотеки.
PC — Русская старина (журнал).
РФ XXXV — Российский Феатр, или Полное собрание всех Российских феатральных сочинений. СПб., 1790. Ч. XXXV.
Сб. ИРИО 127 — Сборник Императорского Русского исторического общества. СПб, 1908. Т. 127.
СВ — Северный вестник (журнал).
CO — Сын отечества (журнал).
Совр. — Современник (журнал).
СОРС I–VI — Собрание образцовых русских сочинений и переводов в стихах ‹…›. СПб., 1815–1817. Ч. I–VI.
СПбВед — Санкт-Петербургские ведомости (газета).
СПВ — Санктпетербургский вестник (журнал).
СПЖ — Санкт-Петербургский журнал.
СПиБ — Соревнователь просвещения и благотворения (журнал).
СПчт — Северная почта (газета).
СРС I–VI — Собрание русских стихотворений, взятых из сочинений лучших стихотворцев Российских ‹…› изданное Василием Жуковским. СПб., 1810–1815. Ч. I–VI.
ТСб 1923 — Тютчевский сборник (1873–1923). Пг., 1923.
УВ — Украинский вестник (журнал).
УЗ 1803 — Утренняя заря: Труды воспитанников университетского благородного пансиона. М., 1803. Кн. II.
MF — La Minerve française (еженедельный журнал).
Аксаков И. 1886 —
Аксаков С. 1986 —
Альтшуллер, Мартынов 1976 —
Андреев 2005 —
Арш 2003 —
Бадалян 2012 —
Базанов 1964 —
Барсуков 1888 —
Бартенев 1854 —
Бартенев 1862 — Пушкин в южной России: Материалы для его биографии, собираемые П. Бартеневым. М., 1862.
Бартенев 1914 —
Басаргин 1988 —
Батюшков 1817 —
Батюшков 1989 —
Беляев 1881 —
Берг 1891 — Посмертные записки Николая Васильевича Берга // PC. 1891. № 2.
Берковский 1962 —
Бестужев 1961 —
Бешенковский, Билинкис, Пугачев 1971а —
Бешенковский, Билинкис, Пугачев 1971б —
Бешенковский, Пугачев 1980 —
Благой 1923а — Из материалов о Ф. И. Тютчеве / Сообщил Д. Благой // Красный архив. 1923. Т. 4.
Благой 19236 —
Бобров 1804 —
Богомолов, Соболев 2018 —
Брандт 1911 —
Брюсов 1898 —
Брюсов 1900 —
Брюсов 1903 —
Брюсов 1912 [1911] —
Брюсов 2019 — Валерий Брюсов — историк литературы: Переписка с П. И. Бартеневым и Н. О. Лернером / Изд. подгот. H. A. Богомолов, A. B. Лавров. М., 2019.
Булгаков 2000 — «Отличительная черта Бенкендорфа была волокитство»: Московский почт-директор вспоминает о некоторых российских нобилях / Публ. С. Шумихина // Независимая газета. 2000. 13 января. № 1.
Бульст, Козеллек, Майер, Фиш 2014 —
Бутенко 1913 —
Бухштаб 1957 —
Быков 1923 —
Быков 1930 —
Вальденберг 1939 —
Васильев 2013 —
Вацуро 1971 —
Вацуро 1979 —
Вацуро 1985 —
Вацуро 1994 —
Вацуро 2014 —
Вейс 1962 —
Вельтман 1978 —
Вернадский 1925 —
Вигель 1928 I–II —
Виницкий 2004 —
Винокур 1927 —
Вольтер 1996 —
Вяземский 1866 — [
Вяземский 1878–1896 I–XII — Полное собрание сочинений князя П. А. Вяземского. СПб., 1878–1896. T. I–XII.
Вяземский 1986 —
Вяземский-Тютчева 2018 —
Галахов 1876 — [
Гаспаров Б. 1992 —
Гаспаров М. 1995 —
Герасимова 1969 —
Герцен 1959 —
Гиллельсон 1962 —
Гиллельсон 1974 —
Глинка С. 1801 —
Глинка С. 1895 —
Глинка Ф. 1816 —
Глинка Ф. 1818 —
Глиноецкий 1883 — История русского Генерального штаба / Сост. ‹…› Н. П. Глиноецкий. СПб., 1883. Т. 1.
Голицын 1889 —
Горелов 1976 —
Горнфельд 1910 —
Горчаков 1850. № 2; № 7 —
Гофман В. 1929 —
Гофман М. 1922 —
Греч 1819–1822 I–IV — Учебная книга российской словесности, или Избранные места из русских сочинений в стихах и прозе ‹…› изданные Н. Гречем. СПб., 1819–1822. Ч. I–IV.
Греч 1822 —
Греч 1930 —
Гречаная 1995 —
Григорьева 1969 —
Гринченко 2006 — История комитета 2 апреля 1848 года в документах / Публ. НА. Гринченко // Цензура в России: История и современность. СПб., 2006. Вып. 3.
Даль-Вельтман 1976 — Переписка В. И. Даля с А. Ф. Вельтманом / Публ. Ю. М. Акутина // Известия АН СССР. Сер. литературы и языка. 1976. Т. 35. № 6.
Даль-Погодин 1993 — Переписка В. И. Даля и М. П. Погодина. Ч. I / Публ. A. A. Ильина-Томича // Лица: Биографический альманах. М.; СПб., 1993. [Вып.] 2.
Дейч, Фридлендер 1956 —
Декабристы 1988 — Декабристы: Биографический справочник / Изд. подгот. С. В. Мироненко. М., 1988.
Дельвиг 1922 —
Дельвиг 1959 —
Державин 1808 I–IV — Сочинения Державина. СПб., 1808. Ч. I–IV.
Державин 1866 — Сочинения Державина / С объяснительными примеч. Я. Грота. СПб., 1866. Т. III.
Динесман 2004 —
Дмитриев И. 1814 — Сочинения И. И. Дмитриева / 4-е изд. М., 1814. Ч. I.
Дмитриев М. 1855 —
Дмитриев М. 1869 —
Дмитриев М. 1998 —
Додолев 1984 —
Долгоруков 2004–2005 I–II — Князь
Дрейдж 2004 —
Дубровин 1883 — Письма главнейших деятелей в царствование императора Александра I (с 1807–1829 год) ‹так› / Сост. и ред. Н. Дубровин. СПб., 1883.
Дуринова 2015 —
Дурылин 1939 —
Екатерина II 1907 — Наказ императрицы Екатерины II, данный Комиссии о сочинении проекта нового Уложения / Под ред. Н. Д. Чечулина. СПб., 1907.
Ермолов 2014 —
Жихарев 1955 —
Жуковский 1817 —
Жуковский 1818 I–III — Стихотворения Василия Жуковского / 2-е изд. СПб., 1818. Ч. I–III.
Жуковский 1999–2020 I–XVI —
Жуковский-Елагина 2009 — Переписка В. А. Жуковского и А. П. Елагиной: 1813–1852 / Сост., подгот. текста, ст. и коммент. Э. М. Жиляковой. М., 2009.
Заблоцкий-Десятовский 1882 I–IV —
Завалишин 1910 —
Заиченко 2018 —
Заозерский 1926 —
Иванова 1969 —
Ивинский 2019 —
Измайлов 1963 —
Ильин-Томич 1979 —
Ильин-Томич 1994 —
Ильин-Томич 2010 —
Илясова 1984 —
Калайдович-Строев 1987 — Переписка К. Ф. Калайдовича и П. М. Строева (1816–1818) / Публ. Т. В. Андреевой и В. П. Козлова // ЗОР. М., 1987 Вып. 46.
Каллаш 1902 —
Канторович 1998 —
Капнист 1806 — Лирические сочинения Василия Капниста. СПб., 1806.
Капнист 1960 —
Капнист 1973 —
Карабанов 1801 —
Карамзин 1803 — Сочинения Карамзина. М., 1803. Т. V.
Карамзин 1820 I — Х — Сочинения Карамзина / 3-е изд. М., 1820. Т. I — Х.
Карамзин 1821 — [
Карамзин 1866 — Письма Н. М. Карамзина к И. И. Дмитриеву. ‹…› / Изд. с примеч. и указателем Я. Грот и П. Пекарский. СПб., 1866.
Карамзин 1897 — Письма Н. М. Карамзина к князю П. А. Вяземскому: 1810–1826. ‹…› / Изд. с предисл. и примеч. Н. Барсукова. СПб., 1897.
Карамзин 1987 —
Кац 2008 —
Княжнин 1793 —
Княжнин 1961 —
Ковальская 1971 —
Кожинов 1988 —
Колтоновская 1912 —
Кони 1969 —
Копиев 1794 —
Корнилович 2004 —
Королева 1962 —
Королева, Николаев 1978 —
Корф 2010 —
Крамер 1996 —
Крылов 1819 —
Кунин 1979 —
Куницын 1818 —
Куницын 1966 —
Лавров 2008 —
Лагарп 1811 —
Лакшин 1982 —
Ланда 1975 —
Лапин 1991 —
Левинтон 2010 —
Лейбов, Осповат 2010 —
Летопись I–II — Летопись жизни и творчества Ф. И. Тютчева / Научный руководитель Т. Г. Динесман ‹…›. Мураново, 1999. Кн. 1: 1803–1844; Мураново, 2003. Кн. 2: 1844–1860.
Лозинский 1932 —
Ломоносов 1803–1804 I–VI —
Лорер 1984 —
Лотман 1959 —
Лотман 1960а —
Лотман 1960б —
Лунин 1987 —
Лурье 1978 —
Любавин 1997 —
Лямина 1999 —
Майков 1809 —
Майофис 2008 —
Массой 1996 —
Милонов 1819 —
Милютин 1997 — Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Д. А. Милютина: 1816–1843. M., 1997.
Мироненко 2017 —
Михайловский-Данилевский 1875 — Некоторые выписки из бумаг М. Данилевского / Изд. Э. Л. Каспровича. Лейпциг, 1875.
Модзалевский 1910 —
Модзалевский 1913 —
Монтескье 1955 —
Муравьев А. 1871 — [
Муравьев М. 1819 —
Муравьев М. 1967 —
Муравьев Н. 2001 —
Мусин-Пушкин 1909 —
Некрасова 1885 —
Некрасова 1887 —
Непомнящий 2002 —
Никитенко I —
Николаев 1979 —
Николаев 1983 —
Николаев 1989 —
Николай Михайлович 1913 —
Николев 1798 —
Новинская 1979 —
Новинская 1981 —
Озеров 1816 —
Оксман 1923 —
Оксман 1965 —
Орлицкий 2003 —
Орлов М. 1963 —
Орлов 0.1981 —
Осповат 1986 —
Остолопов 1815 —
Пакатский 1814 —
Парсамов 2010 —
Патрушева 2011 — Периодическая печать и цензура Российской империи в 1865–1905 гг.: Система административных взысканий / Сост. и вступ. ст. Н. Г. Патрушевой. СПб., 2011.
Патрушева 2013 —
Пигарев 1935 —
Пигарев 1962 —
Письма к Муравьеву 1975 — Из эпистолярного наследия декабристов: Письма к H. H. Муравьеву-Карскому / Тексты ‹…› подгот. И. С. Калантырская, Т. П. Мазур, Е. И. Самгина, E. H. Советова; вступ. ст. и коммент. И. С. Калантырской. М., 1975. T I.
Письма к Островскому 1932 — Неизданные письма к А. Н. Островскому. ‹…› // Из архива А. Н. Островского. М.; Л., 1932.
Погодин 1871 —
Полевой 1934 — Николай Полевой: Материалы по истории русской литературы и журналистики тридцатых годов / Ред., вступ. ст. и коммент. Вл. Орлова. Л., 1934.
Полонский 2019 —
Польской 2012 —
Понятия 2012 — «Понятия о России»: К исторической семантике имперского периода. М., 2012. Т. I.
Порох В. 1999 —
Порох И. 1963 —
Поэты 1972 — Поэты 1820–1830-х годов. T. 1 / Вступ. ст. Л. Я. Гинзбург; биогр. справки, сост., подгот. текста и примеч. В. Э. Вацуро. Л., 1972.
Предтеченский 1999 —
Пресняков 1912 —
Пресняков 1924 —
Проскурин 2015 —
Проскурин 2018 —
Пугачев 1963 —
Пушкин 1881 — Сочинения A. C. Пушкина / 3-е изд., испр. и доп.; под ред. П. А. Ефремова. СПб., 1881. Т. V.
Пушкин 1926 —
Пушкин 1937–1949 I–XVI —
Пушкин 1999–2019 I–VII —
Пушкин 2007 — A. C. Пушкин: Документы к биографии, 1799–1829 / Вступ. ст., сост. В. П. Старка. СПб., 2007.
Пущин 1956 —
Пыпин 2001 —
Радищев 1992 —
Раевский 1967 —
Раич 1822 —
Раич 1913 — Автобиография С. Е. Раича / Сообщил Б. Модзалевский // Русский библиофил. 1913. № 8.
Рак 2003 —
Ратч 1861 —
Рейсер 1978 —
Реморова 1988 —
Рогинский 1972 —
Рогинский, Равдин 1978 —
Рогов 1997 —
Рогов 1999 —
Росси 2013 —
Россия и Испания 1997 — Россия и Испания: Документы и материалы. М., 1997. Т. II: 1800–1917.
Руссо 1969 —
Саводник 1903 —
Садовской 1912 —
Сапожников 1996 —
Свербеев 2014 —
Свиясов 1996 —
Север 2008–2016 —
Семевский 1907 —
Симина 1964 —
Синявский, Цявловский 1938 — Пушкин в печати: 1814–1837 ‹…› / Сост. Н. Синявский, М. Цявловский; 2-е изд. М., 1938.
Сироткин 1975 —
Словарь 1911 — Словарь членов Общества любителей Российской словесности при Московском Университете. М., [1911].
Снегирев 1904–1905 I–II —
Собрание 1814 — Собрание стихотворений, относящихся к незабвенному 1812 году М., 1814.
Соколов 1913 —
Соловей 2006 —
Соллогуб 1931 —
Сперанский 1961 —
Список 1855 — Общий алфавитный список книгам на французском языке, запрещенным иностранною цензурой безусловно и для публики с 1815 по 1853 год включительно ‹…›. СПб., 1855.
Сталь 2003 —
Сумароков 1787 I — Х —
Сумароков 2009 —
Сурина 1927 —
Сушков 1852 — [
Сушков 1854 —
Сушков 1858 —
Тарановский К. 2010 —
Тарановский Ф. 1913 —
Тарасова 1976 —
Тарле 1959 —
Тартаковский 1991 —
Татищев 1979 —
Тимофеев 2011 —
Тимощук 1895 —
Тиханчева 1973 —
Толстогузов 1998 —
Толстогузов 2018 —
Томашевский 1922 —
Томашевский 1956 —
Томашевский 1960 —
Томашевский, Тынянов 1923 —
Топоров 1992 —
Тредиаковский 1760 — Житие канцлера Франциска Бакона / Пер. с французского на российский Василий Тредиаковский ‹…›. М., 1760.
Трубецкой 1983 —
Трубецкой 2011 —
Труды 1960 — Труды по русской и славянской филологии. III. Тарту, 1960 (= Ученые записки Тартуского государственного университета. Вып. 98).
Тургенев А. — Жуковский 2012 — Der Briefwechsel zwischen Aleksandr I. Turgenev und Vasilij A. Žukovskij 1802–1829 ‹…› / Hg. ‹…› von H. Siegel. Köln; Weimar; Wien, 2012.
Тургенев H. 1818 —
Тургенев H. 1936 — Декабрист H. И. Тургенев. Письма к брату С. И. Тургеневу / [Изд. подгот. А. Н. Шебуниным при участии С. Я. Гессена.] М.; Л., 1936.
Тургенев Н. 2001 —
Турьян 2013 —
Тучков 1816 —
Тынянов 1977 —
Тютчев 1899 — Стихотворения Федора Ивановича Тютчева. M., 1899.
Тютчев 1900 — Сочинения Ф. И. Тютчева: Стихотворения и политические статьи. СПб., 1900.
Тютчев 19126 —
Тютчев 1913 — Полное собрание сочинений Ф. И. Тютчева / С критико-биогр. очерком В. Я. Брюсова, библ. указателем, примеч., вариантами ‹…›. Под ред. П. В. Быкова. СПб., 1913 (= Приложение к журналу «Нива»).
Тютчев 19137 —
Тютчев 19138 —
Тютчев 1933–1934 I–II —
Тютчев 1939 —
Тютчев 1957 —
Тютчев 1966 I–II —
Тютчев 1987 —
Тютчев 2002–2004 1–6 —
Уваров 1818 — Речь президента императорской Академии наук ‹…› в торжественном собрании Главного педагогического института, 22 марта 1818 г. СПб., 1818.
Феофанов 2013 —
Флориан 1817 —
Фонвизин Д. 1785 — Рассуждения о национальном любочестии: Из сочинений Г. Циммермана / [Пер. с нем. Д. И. Фонвизина.] СПб., 1785.
Фонвизин М. 1982 —
Хвостов 1809 —
Хвостов 1821 —
Хвостов 1829 —
Херасков 1798 —
Херасков 1820 —
Хохлова 2012 —
Цявловский 1931 —
Цявловский 1991 — Хроника жизни и творчества A. C. Пушкина: 1799–1826 / Сост. М. А. Цявловский. 2-е изд. Л., 1991.
Чаадаев 1991 —
Чагин 1984 —
Чагин 2003 —
Чернов К. 2007 —
Черейский 1989 —
Чернов С. 1960 —
Чернов С. 2004 —
Чичерин 1966 — Дневник Александра Чичерина: 1812–1813 / Пер. с фр. М. И. Перпер. М., 1966.
Чумаков 1998 —
Шатров 1831 — Стихотворения Н. Шатрова. СПб., 1831. Ч. 3.
Шебунин 1925 —
Шебунин 1936 —
Шереметев П. 1931 —
Шереметев С. 1891 — [
Шереметев С. 1903 — [
Шильдер 1905 —
Шишков 1803 —
Шишков 1870 — Записки, мнения и переписка адмирала A. C. Шишкова. Берлин, 1870. Т. II.
Штейнгейль 1985 —
Щербатов 1935 —
Эйдельман 1966 —
Эйдельман 1970 —
Эйдельман 1979 —
Эйхенбаум 1922 —
Элегия 1989 — Французская элегия XVIII–XIX веков в переводах русских поэтов пушкинской поры / Сост. В. Э. Вацуро; вступ. ст. и коммент. В. Э. Вацуро, В. А. Мильчиной. М., 1989.
Эльзон 1992 —
Энциклопедия Дидро 1994 — Философия в «Энциклопедии» Дидро и Даламбера / Пер. с фр. Ю. А. Асеева, Э. Б. Гроссман, З. К. Манакиной, Н. В. Ревуненковой. М., 1994.
Языков Д. 1904 —
Языков Н. 1934 —
Якушкин 1862 — Записки И. Д. Якушкина. Лондон, 1862 (= Записки декабристов. Вып. 1).
Якушкин 1993 —
Яновский 1803–1806 I–III —
Янькова 1989 — Рассказы бабушки: Из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные ее внуком Д. Благово / Изд. подгот. Т. И. Орнатская. Л., 1989.
Anquetil, Mas-Latrie 1839 —
Arnold 1993 —
Aulard 1901 —
Bernstein 1996 —
Betrachtungen 1817 — Betrachtungen über das heilige Bündniss, besonders in Vergleich mit ähnlichen Ereignissen des 16. Jahrhunderts. Hamburg, 1817.
Bilokur 1975 —
Bitis 2006 —
Chamfort 1824 — Œuvres complètes de Chamfort / Recueillies et publ. ‹…› par P.-R. Auguis. Paris, 1824. T. 2.
Chénier 1819 — Œuvres complètes de André de Chénier / Texte établi par H. de Latouche. Paris, 1819.
Danican 1798 — [
Dewey 2010 —
Florian s. d. — Œuvres posthumes de Florian ‹…›. Paris, s. d.
Goldsmith 1820 —
Gregg 1965 —
Journal 1790 — Journal des États généraux ‹…› le 27 avril 1789 ‹…›. Paris, 1790. T. 12.
Le Brun 1811 — Œuvres de Ponce Denis (Écouchard) Le Brun. Paris, 1811. T. 1.
Lettres 1820 — Lettres Champenoises ou correspondance morale et littéraire, rédigée ‹…›. Paris, 1820. T. 1.
Liberman 1993 — On the Heights of Creation: The Lyrics of Fedor Tyutchev / Transi, from the Russian with Introduction and Commentary by A. Liberman. Greenwich; London, 1993.
Lolme 1789 —
Malandain 2011 —
Marat 1793 —
Masson 1804 — [
Matlaw 1966 — Matlaw R. Tjutčev's Punctuation and Tjutčev's Texts // Orbis Scriptus: Dmitrij Tschižewskij zum 70. Geburstag. München, 1966.
Metternich 1881 — Mémoires, documents et écrits divers laissés par le prince de Metternich ‹…›. Paris, 1881. T. III.
Nabokov 1975 — Eugene Onegin: A Novel in Verse by Aleksandr Pushkin / Transi, from the Russian, with a Commentary, by Vladimir Nabokov. Princeton, 1975. Vol. III.
Napoléon 1939 —
Necker 1797 —
Nisbet, Hubbard 1970 —
Relations 1969 — Romanov Relations: The Private Correspondence of Tsars Alexander I, Nicholas I and the Grand Dukes Constantine and Michael with Their Sister Queen Anna Pavlovna, 1817–1855 / Ed. by S. W. Jackman. London, 1969.
Révolutions 1791 — Révolutions de Paris, dédiées à la nation ‹…› Troisième année de la liberté française. Dixième trimestre. Paris, 1791.
Révolutions 1793 — Révolutions de Paris, dédiées à la nation ‹…› An second de la république. Dix-septième trimestre. Paris, 1793.
Safran 1995 —
Shakespeare 1776–1783 I–XX — Shakespeare, traduit de l'anglois ‹…›. Paris, 1776–1783. T. I–XX.
Skuy 2003 —
Trubetzkoy 1956 —
Voltaire 1805 —
Voltaire 1807 —
Wakar 1925 —
Wieczynski 1970 —
Williams 1981 —
Williams 1991–1992 —
Список условных сокращений и литературы см. в конце книги.
Показательно, что второй из известных нам списков ОСП опубликован без названия (см. I. § 4).
Колоритный эпизод, связанный с циркуляцией пушкинского стихотворения «Дориде» под другим названием, приводит Владимир Горчаков, первый публикатор фрагмента ОСП (см. I. § 1), характеризуя «общую страсть» «к альбомам и списыванию стихов» в 1820–1821 годах (Горчаков 1850. № 7: 189–191; подробнее см.: Пушкин 1999–2020 II/1: 552–554, 562–563 и др.). На более широком материале вопрос об аутентичности «установившихся в нашей практике» названий рассматривается в работе: Рейсер 1978: 64–69.
Впрочем, этот вопрос никогда не обсуждался — даже в специальной работе, посвященной тютчевским заголовкам (см.: Орлицкий 2003: 103–119).
Краткие сводки биографических данных о нем см.: Шереметев С. 1891; Пушкин 1926: 235–236.
Это учебное заведение, которое в 1816–1823 годах возглавлял и содержал на своем иждивении генерал-майор Николай Муравьев (старший) для подготовки офицеров по квартирмейстерской части, было «в большой моде, и много молодых людей из лучшего московского общества там воспитывалось» (Свербеев 2014: 107). Здесь и далее все данные, относящиеся к его истории, приводятся по: Глиноецкий 1883: 298–306, 411–418. См. также воспоминания об Училище выпускника 1819 года: Басаргин 1988: 305–327.
Сам он не был формальным членом Союза и к следствию по делу 14 декабря не привлекался. В показаниях, данных 27 декабря 1825 года, подполковник Квартирмейстерской части Николай Комаров, упомянув Горчакова как человека «невоздержанного в суждениях своих», вместе с тем «удостоверил», что при встречах с ним в Москве в начале 1821 года, тот не произнес «ни одного слова», «противного долгу, при нынешних обстоятельствах» (ВД XX: 401). Впрочем, согласно позднейшему признанию Горчакова, он был спасен «от многого» (Шереметев П. 1931: 56).
См. в письме Александра Булгакова, старожила и патриота «белокаменной», брату Константину в Петербург от 26 октября 1831 года: «[Н]екто Горчаков, малый весьма умный и прекраснейших правил. Он везде рыскает и знает, что делается в низших классах и на улицах…» (РА. 1902. № 1: 113).
Этому периоду посвящены его «Воспоминания о Бессарабии» — важный источник для биографии Пушкина. Анонимная публикация фрагмента: Совр. 1837. Т. VII: 226–229; в более полном виде см.: ПВС I: 272–284, 497–498.
Из письма Владимиру Далю от 1 декабря 1848 года (Даль-Вельтман 1976: 529). Ср. запись в дневнике И. М. Снегирева от 27 ноября 1848 года: «Вельтман просил меня участвовать в „Москвитянине“ с обещанием платить за статьи…» (Снегирев 1904–1905 I: 422).
Из поэтических опытов Горчакова, какое-то время хранившихся в семье Бориса Шереметева, внука тютчевского кузена (см.: Шереметев С. 1891: 10), в печати известны лишь сатирические куплеты с заголовком из Библии (1 Кор. 4, 20): «Не в словеси‹,› а силе» («Набравшись Клим ученых бредней…»; помета: «12. XII.1830»), опубликованные в альманахе «Сиротка» (М., 1831: 202–205). (Вкладчиками в этот альманах, анонимно изданный Раичем «в пользу заведения призрения бедных сирот», были, среди многих прочих, Пушкин, Баратынский и Тютчев.) В альбоме снискавшей общее поклонение певицы Полины (Прасковьи) Бартеневой записано стихотворение Горчакова, помеченное 24 марта 1832 года: «…Ваш голос — голос примиренья / Небес прогневанных с Землей; / Как звук отрадный Утешенья, / Он сердцу чистому родной!..» (Лозинский 1932: 98; ср.: Вацуро 1979: 38); в альбоме Юрия Бартенева — его восьмистишие «Листок заветный, сохрани…», датированное 31 декабря 1850 года (Модзалевский 1910: 205). Прозаический дебют Горчакова — «Изба. Рассказ, посвященный воспоминанию Яузских ворот» (отд. изд.: М., 1852; анонимные рецензии см.: ОЗ. 1852. № 5. Отд. V: 29–30; Москв. 1852. Т. II. № 8. Отд. V: 97–105). По свидетельству близкого к нему литератора, огорченного «нападками на эту безделку», «у Горчакова, вместо ответа на все критики, готовы два новых романа» (Сушков 1854: 343, примеч.), но в свет они не вышли.
Он выехал из Кишинева «в конце декабря» 1820 года вместе с Михаилом Орловым, направлявшимся на Московский съезд «Союза благоденствия», а вернулся туда «в первых числах марта» 1821-го (Горчаков 1850. № 2: 181; № 7: 195).
В 1816 году в доме Тютчевых в Армянском переулке (ныне № 11) поселились овдовевшая к тому времени Надежда Шереметева, родная сестра Ивана Тютчева, и ее дети — Алексей, Пелагея и Анастасия (Илясова 1984: 124; Летопись I: 25). Алексей Шереметев, с осени 1817 года служивший в Петербурге (сначала вместе с Николаем Тютчевым — в свите е.и.в. по квартирмейстерской части, затем, с февраля 1819 года по декабрь 1821-го, — в лейб-гвардии Конной артиллерии), часто наведывался в Москву.
Семен Раич стал домашним учителем Тютчева около 1813 года (см.: Раич 1913: 24); с течением времени отношения «пестуна» и его воспитанника переросли в дружеские (см. II. § 1).
За время, проведенное Горчаковым в Москве (см. примеч. 8), он вряд ли успел коротко сойтись с самим автором.
Впервые на эту публикацию указал Г. И. Чулков (см.: Тютчев 1933–1934 I: 284). В наиболее авторитетных сводах мемуаров о Пушкине, где перепечатаны тексты Горчакова, этот фрагмент ОСП не был идентифицирован (см.: Цявловский 1931: 163, 226; ΠВС I: 259, 497).
Корф, один из инициаторов создания этого Комитета, являлся его постоянным членом и последним председателем.
Разумеется, в литературном мире было хорошо известно о существовании этого комитета и его членах. В конце 1854 года, намереваясь приступить к печатанию второй части «Записок» С. П. Жихарева, Погодин — до отсылки рукописи в цензуру — попросил барона Корфа ознакомиться с ней приватным образом. Тот сделал карандашные отметки против «некоторых мест», но отказался дать даже неформальное «разрешение», поскольку «не имеет никакого отношения к цензуре, а Комитет 2-го апреля есть учреждение негласное» (Барсуков XIII: 230).
По свидетельству Горчакова, записанному Сергеем Полторацким 5 июня 1849 года, прочитав в Кишиневе черновик стихотворения «Наполеон» («Чудесный жребий совершился…»), он забраковал строку «В Москве не царь, В Москве Россия…», предложив взамен: «В Москве наш царь, в Москве Россия» (Эйдельман 1979: 39; см.: Пушкин 1999–2019 II/2: 258, 656).
К тому времени и у московских литераторов накопилось немало претензий к редакторской и авторской манере Вельтмана. См. письма Михаила Дмитриева Погодину от 14 декабря 1849 года (Дмитриев М. 1998: 599, коммент.) и Федору Миллеру от 14 апреля 1850-го (PC. 1899. № 10: 202–203).
Их дом у Старого Пимена славился исконным московским гостеприимством. 30 ноября 1854 года Тютчев писал жене: «Le salon Сушков, s'il n'est pas le premier de l'Europe, en est, certainement, un des plus peuplés». Ср. в письме Сушкова своей племяннице Евдокии Ростопчиной от июля 1858 года: «Ты знаешь, что я
Это намерение не осуществилось, но собранные Сушковым материалы были использованы редакторами сборника «Стихотворения Ф. Тютчева» (СПб., 1854), изданного кругом «Современника» (см.: Пигарев 1935: 376–379; Николаев 1983: 39–42).
В примечании к своей статье, посвященной Горчакову (см. примеч. 7), Сушков довольно снисходительно упомянул о его мемуарах, где впервые увидели свет тринадцать стихов ОСП.
В письме Некрасовой от 12 ноября 1887 года, касавшемся их финансовых расчетов, Писарева ядовито резюмировала, что редакция «Русской старины» получила «копию сырого материала» «без малейших примечаний» (РГБ. Ф. 196. Картон 20. № 18. Л. 13).
Оно было опубликовано за семьдесят лет до того (СО. 1819. Ч. LVIII. № 51: 223–224).
В то время стихи 3–4 пушкинской оды: «Где ты, где ты, гроза царей, / Свободы грозная певица?» — еще печатались с купюрой: «Где ты, где ты, — / Свободы грозная певица?» (Пушкин 1880–1881 V: 532).
Сводку биографических данных о нем см.: Ильин-Томич 1994: 27–28.
Уже в 1821 году он имел список оды «Вольность» (см.: Кунин 1979: 279–282; Пушкин 1999–2019 II/1: 381–382). Нелишне напомнить, что Полторацкому принадлежат первые печатные упоминания о Пушкине и Тютчеве в зарубежной прессе — в 1822 году об авторе оды «Вольность» (Revue encyclopédique. T. XVI. Cahier 46: 119–120; ср.: Цявловский 1991: 324), в 1824-м — о переводчике стихотворения Ламартина «Одиночество» (Ibid. Т. XXII. Cahier 64: 136–137; ср.: Lane 1987: 97).
Из письма Полторацкого своей матери от 5 июля 1822 года (Рогов 1997: 530).
Записи из архива Полторацкого, документирующие его пребывание в столице в этот период, опубликованы весьма выборочно (см.: Вейс 1962: 293–295; Крамер 1996: 116–117).
Подробнее см. в цитированном письме: Вяземский-Тютчева 2018: 104–105, 477, примеч. 7; ср.: Вяземский 1878–1896 VIII: 286; Ильин-Томич 2010: 41–42, 52–53.
18 июня 1851 году Тютчев писал жене из Москвы о том, что лежит больной и тоскует (см.: летопись II: 121), но тем не менее он увиделся с Полторацким, который в тот же день сделал две отрывочные записи на разных листках: «Тютчев (Фед‹ор› Ив‹анович›) ничего не знает о Тютчевой (Ел‹ене›), русской писательнице. Москва, понед‹ельник›, 18 июня 1851» (РГБ. Ф. 233. Картон 49. № 25. л. 4); «Федор Ив‹анович› Тютчев (сам поэт и писатель) сказывал мне сегодня, что он ничего не знает об этой писательнице [Елене Тютчевой]. Москва, понед‹ельник›, 18 июня 1851» (Там же. Картон 60. № 15. л. 34). Сведениями о Елене Тютчевой (см.: Голицын 1889: 252) мы тоже не располагаем.
См. в письме Ростопчиной Сушкову от 27 мая 1858 года: «Ваши петербургские гости должны быть с вами около этой поры, т. е. сам Федор Иванович. Буде так, передайте ему мое сердечное рукопожатье… Таковое же — Полторацкому» (Некрасова 1885: 678). Ср.: Снегирев 1904–1905 II: 77.
Здесь кстати будет заметить, что в бумагах Полторацкого сохранился список тютчевского стихотворения «D'une fille du Nord, chétive et languissante…» с пометой (тоже по-французски), которая служит единственным основанием для датировки этого текста мартом 1858 года (Тютчев 1966 II: 419–420).
См., в частности: «Никогда — ни во время расцвета своего таланта ‹…› ни тотчас после смерти — Тютчев не пользовался такой славой, как теперь ‹… ›. [З]везда Тютчева заблистала вновь необыкновенно ярко ‹… ›. В летаргии долго лежал Тютчев; теперь он ожил и живет» (РВед. 1903. 23 ноября. № 322: 2).
Из письма профессора Московского университета Р. Ф. Брандта Ивану Тютчеву от 19 февраля 1904 года, в котором, основываясь только на печатном материале, он высказал целый ряд существенных текстологических и комментаторских замечаний к изданию: Тютчев 1900 (ЛН. Т. 97. Кн. 2: 530–533).
Весной 1902 года С. А. Поляков, владелец московского издательства «Скорпион», уведомил Брюсова о возможности получить «неизд‹анные› стихотворения Тютчева» от С. П. Дягилева (ЛН. Т. 98. Кн. 2: 51), однако ни публикация Саводника, ни предисловие к третьему тому альманаха не содержат никаких указаний на посредничество этих лиц.
Ср.: «Попробуйте приобрести его ‹Тютчева› стихотворения! В магазине вам скажут, что издание давно разошлось, и в продаже их не имеется» (Колтоновская 1912: 236; инскрипт на экземпляре, подаренном Л. Я. Гуревич, датирован и ноября 1911 года).
Это ошибка или описка. Быков имел в виду вторую публикацию ОСП в альманахе «Северные цветы» (см. § 4).
Доступная обзору переписка Брюсова и Быкова охватывает лишь 1909–1910 годы.
Имеются в виду внуки Тютчева, а не сыновья. Иван Федорович Тютчев умер в 1909 году (Дмитрий Федорович — еще в 1870-м), сын же поэта от Елены Денисьевой, Федор Федорович, хотя и носил фамилию отца, не входил в число его наследников.
Здесь — со ссылкой на сообщение А. Г. Горнфельда — упоминалось о предполагавшемся в 1910 году, но на тот момент еще не вышедшем издании Сочинений Тютчева под редакцией Быкова (см.: Брандт 1911: 145).
Любезно сообщено А. Л. Соболевым.
См. отзыв Петра Бартенева-внука: «Казалось бы, что издание такого поэта должно быть весьма положительным, однако в книге есть досадные погрешности. ‹…› Во многих местах чтение стихов испорчено» (РА. 1912. № 11: задняя обложка). Наиболее обстоятельный и квалифицированный разбор (по сути, форменный разнос) содержит письмо князя Г. С. Гагарина Быкову от 14 ноября 1912 года: «…вашу расправу с текстом стихотворений Тютчева я ‹…› считаю возмутительною…» (ЛН. Т. 97. Кн. 2: 539). В письме Брюсову от 4 апреля 1908 года A. A. Кондратьев сообщал, что у Гагарина «есть много неизвестных публике материалов, касающихся биографии Тютчева» (Богомолов, Соболев 2018: 77).
Должно заметить, что активный литературный труженик Быков не чурался масштабных фальсификаций (см.: Эльзон 1992: 381–383): в частности, измыслив на закате долгой жизни свое знакомство с Тютчевым, он ввел в оборот его поддельный «стон души» — стихотворение «Я не ценю красот природы…» (Быков 1923: 37; Быков 1930: 146–147). Примечательно, что Быков не включил этот текст в «Полное собрание», вышедшее в то время, когда угроза разоблачения была еще актуальной.
До тех пор ни одно тютчевское издание не было пронумеровано. По-видимому, не принимая в расчет два прижизненных сборника Тютчева, Быков имел в виду пять посмертных, выходивших в 1879,1883, 1886, 1899 и 1900 годах. Другой подсчет предшествующих изданий см.: Пигарев 1935: 418, примеч. 53.
15 декабря 1912 года, наряду с очередным объявлением об этом издании, в журнале появилась статья Б. А. Садовского, который не побрезговал начать ее на манер ярмарочного зазывалы: «В наступающем 1913 году по всем весям и городам, дворцам и хижинам необъятной России вместе с номерами „Нивы“ разнесется полное собрание сочинений одного из величайших представителей не только русской, но и всемирной лирики Федора Ивановича Тютчева» (Садовской 1912: 998).
Отметим, что эта конъектура не оговаривается во всех позднейших изданиях (см., например: Тютчев 1957: 65; Тютчев 1966 II: 26; Тютчев 1987: 55).
На предварительном этапе работы Чулков высказался с большей определенностью: «Рука очень напоминает руку Э. Ф. Тютчевой» (РГАЛИ. Ф. 548. Оп. 1. № 153. Л. 25).
Когда один из авторов этой книжки (А. О.) вместе с A. A. Николаевым начинал работу над указанным изданием, нам не удалось обнаружить список ОСП в обширном фонде Полторацкого (РГБ. Ф. 233). Возобновленные впоследствии поиски не возымели пока успеха.
Случай Тютчева не исключительный: до войны 1812–1815 годов в университет записывали и в более раннем возрасте. Из тех лиц, чьи годы рождения (в отличие от Грибоедова) твердо установлены, укажем на Владимира Прокоповича-Антонского, братьев Владимира и Александра Лыкошиных, которые стали действительными студентами соответственно в десять, одиннадцать и тринадцать лет — в 1803 и в 1805 годах (см.: Феофанов 2013: 233–234,166–167). Еще ранее, в 1766 году, одиннадцатилетний Василий Зиновьев был отправлен в Лейпцигский университет вместе с Радищевым, Федором Ушаковым и другими.
Впечатления студентов, слушавших его курс «Российское красноречие и Поэзия» после возобновления занятий осенью 1813 года, сходствуют. По воспоминаниям Валерьяна Сафоновича, «он увлекал своих слушателей, говорил с жаром и вовсе не держался того сухого учения, которое кружилось около риторик и известной схоластики. У него не было определенной системы, и он говорил на кафедре, что приходилось ему по вкусу» (РА. 1903. № 2: 145). См.: «Не зная, о чем говорить ‹…› он ‹…› одушевится, и рекою польются у него откровения истин о поэзии как искусстве…» (Дмитриев М. 1998: 115). Ср.: «У Мерзлякова было более таланта, чем постоянства и прилежания в труде. ‹…› В его преподавании особенно хромал метод» (Свербеев 2014: 60). По свидетельству университетских коллег, Мерзляков долгое время оставался одним из трех профессоров, которые «наиболее имеют слушателей» (из письма Николая Тургенева брату Александру от 18 января 1821 года из Москвы: Тарасова 1976: 46, примеч. 17).
По неписаному этикету начинающие литераторы являлись к ним на поклон. Так, осенью 1815 года приехавший в Москву Владимир Панаев, «несмотря на продолжавшуюся болезнь, успел посетить Мерзлякова и Каченовскаго, тогдашних светильников нашей словесности» (BE. 1867. № 9. Т. III. Отд. I: 237).
О литературной позиции Раича в конце 1810-х — начале 1820-х годов см.: Тынянов 1977: 40–42; Вацуро 1985: 50–54; Рогов 1997: 525–528.
Заметим в этой связи, что Раич, представивший ему своего следующего воспитанника Андрея Муравьева (см.: Муравьев А. 1871: 7–8), не познакомил Ивана Дмитриева с юным Тютчевым.
В октябре 1817 года «все» московские книжные лавки, торговавшие французскими изданиями, были «наполнены» экземплярами вышедшего в 1816 году в Германии трактата Александра Стурдзы «Considerations sur la doctrine et l'esprit de l'Église orthodoxe» («Размышления об учении и духе православной церкви») (см.: Муравьев Н. 2001: 101). Эта красноречивая и аргументированная апология православия, предуказывавшая ему обновление духовного мира Европы, могла вызвать самый пристальный интерес Екатерины Львовны Тютчевой (см. § 4).
Краткое изложение этой рецензии было помещено в декабрьском номере московского журнала, который издавался Каченовским. См.: «Тот [Жуковский] смелее, а сей [Батюшков] осторожнее; один есть поэт севера, другой юга. Краски г. Жуковского ярки и живописны ‹…›. Г. Батюшков ровнее, исправнее, в смелых уклонениях своих осторожнее…» (BE. 1817. Ч. 96. № 23–24: 206).
Тот факт, что свои первые годы оба поэта провели в Москве, разумеется, вводил некоторых авторов в соблазн легендировать встречу «Сашеньки» и «Феденьки» на детских балах (Чагин 1984: 16; ср.: Кожинов 1988: 142).
Сохранилось свидетельство о том, что Жуковский «пришел к друзьям своим и с радостным видом объявил, что из Петербурга присланы прекрасные стихи» (Бартенев 1854: 39). Поскольку свидетелем этого визита был восьмилетний Иван Киреевский, дело могло происходить только в доме его матери — племянницы Жуковского Авдотьи Елагиной (см. § 4).
См.: Лотман 1960: 311–312; с уточнением датировки: Измайлов 1963: 29–30.
Эту претензию поддержал и петербуржец Николай Греч, редактор самого популярного на ту пору русского журнала (см. примеч. 91): русская словесность «обязана своим существованием преимущественно Московскому университету и писателям, в нем образовавшимся» (СО. 1819. Ч. 54. № XXI: 83). Тем больший эффект произвело категорическое суждение Карамзина в «Записке о Московских достопамятностях» (1817), которая предназначалась только для императрицы Марии Федоровны и появилась в печати без ведома автора (УВ. 1818. Ч. X. № 5, 6). Поводом послужила продолжавшаяся реконструкция старого здания на Моховой (лекции проводились в доме на углу Газетного переулка, нанятом у купца Заикина): «Университет московский нынче в развалинах. Надобно восстановить его физически и нравственно. ‹…› Мы все учились в нем — если не наукам, то, по крайней мере, Русской грамоте» (Там же. № 5: 139). Отповедь последовала от Каченовского: «Университет имел тогда [в последней четверти XVIII века] таких профессоров, у которых и нам старикам не стыдно было бы поучиться, не только отроку или юноше» (BE. 1818. Ч. С. № 6: 48). При перепечатке «Записки» (см.: Карамзин 1820 IX: 280–304) автор исключил из текста несколько пассажей, в том числе и процитированный.
Инспектор пансиона Иван Давыдов (действительный член ОЛ PC и будущий университетский профессор Тютчева), посетив Царское Село, констатировал безусловное превосходство своих воспитанников: «Наш князь ‹Владимир› Одоевский здесь был бы первый. Старших и не смею сравнивать» (РА. 1889. № 12: 547; из письма директору пансиона Антону Прокоповичу-Антонскому от 9 января 1819 года). Иначе расставлены акценты в письме Жуковского, выпускника Московского благородного пансиона, своему совоспитаннику Александру Тургеневу от 19 сентября 1815 года, где описано знакомство с «молодым чудотворцем Пушкиным» в Царском Селе: «Ему надобно непременно учиться и учиться не так, как мы учились! Боюсь я за него этого убийственного Лицея — там учат дурно! ‹…› я бы желал переселить его года на три, на четыре в Гёттинген или в какой-нибудь другой немецкий университет! Даже Дерпт лучше Царского Села» (Жуковский 1999–2020 XV: 405). Ср. в письме Батюшкова Александру Тургеневу от 10 сентября 1818 года: «Сверчок что делает? ‹…›. Не худо бы запереть его в Геттинген и кормить года три молочным супом и логикою» (Батюшков 1989: 517).
Аналогичные претензии предъявлялись и к Вяземскому. См. в полемике Михаила Дмитриева с издателем «Бахчисарайского фонтана» (1824): «Жаль, право, что вы не учились ни в каком университете…»; «Еще раз скажу: жаль, право, что вы не учились в университете…» (ПвПК: 158, 160; ср.: Дмитриев М. 1998: 219). Ср. в мемуарах Ксенофонта Полевого: на рубеже 1810–1820-x годов московские «педанты и рутинисты» видели в князе лишь «светского человека, осмеливающегося быть писателем без ученого диплома и критиком без знания латинского языка и схоластических преданий» (Полевой 1934: 159). Противоположного взгляда держался Василий Пушкин: «…я рад и тому, что Александровы стихи не пахнут латынью и не носят на себе ни пятнышка семинарского» (ПВС I: 56).
Прозвище, данное Пушкину Павлом Катениным около 1818 года. См. в его воспоминаниях: «…я в шутках называл его le jeune M-r Arouet; сближение с Вольтером и каламбур: à rouer, где бранное слово, как у нас лихой, злодей и тому подобное, принимается в смысле льстивом…» (ПВС I: 185). Это прозвище стало ходовым (см.: Орлов М. 1963: 226).
Принято считать (см.: Тютчев 1933–1934 I: 278; Пигарев 1962: 13), что это заглавие получила переработанная редакция стихотворения «На новый 1816 год» («Уже великое небесное светило…»), покрытого державинскими отблесками. Возможно, оно находилось среди «пьес», доставленных Мерзлякову к лету 1817 года.
Как например, Михаил Дмитриев, избранный сотрудником ОЛРС в девятнадцать лет (в феврале 1816 года) и уже напечатавший к этому времени оригинальную басню и несколько переводов (см.: Дмитриев М. 1998: 575, коммент. 105). В дневнике Погодина, поступившего в университет в 1818 году, есть запись от 13 ноября 1820-го: «Думал много об обществе словесности, и с неприятностию. От чего она? Что я там еще не член, так этому быть нельзя было ‹,› никто из студентов не сделан членом» (РГБ. Ф. 231. Оп. 1. Картон 30. Папка 1. Л. 39 об.; здесь и далее неопубликованные фрагменты из этого дневника сообщены К. Ю. Роговым).
См. биографические справки, приведенные в издании: Словарь 1911.
Их первая московская встреча, состоявшаяся, по-видимому, через посредство Надежды Шереметевой, кратко отмечена в дневнике Жуковского от 28 октября 1817 года: «Обедал у Тютчева» (Жуковский 1999–2020 XIII: 124). С осторожностью выскажем предположение, что сделанная через несколько часов запись: «Счастие не цель жизни. — Мы знаем здесь одно потерянное счастие» (Там же: 124–125), которая варьирует излюбленную формулу Жуковского (см., например, в письме Александру Тургеневу от 4 августа 1815 года: «На свете много прекрасного и без счастья» (Там же XV: 385), — несет отзвук беседы в Армянском переулке. Ср. в письме Тютчева к Жуковскому от 6 (18) октября 1838 года: «Не вы ли сказали где-то:
См. стихотворение «17 апреля 1818», сочиненное Тютчевым за несколько месяцев до смерти.
См. дневниковую запись Жуковского от 17 апреля: «Чувства веселые, ясные, живые, без примеси. Радость истинная. Конец беспокойству» (Жуковский 1999–2020 XIII: 129). В эти дни Жуковский работал над балладой «Граф Гапсбургский», которая в том числе содержала аллюзию и на торжество династии Александра I (см.: Виницкий 2004: 67 и след.).
Вместе с тем в опусе ученика Мерзлякова высота слога обеспечена, помимо многочисленных риторических фигур (взываний, амплификаций и пр.), обильным введением нарочито архаических лексических единиц. Таков уникальный в русской поэзии библеизм: «…Пучины сланые крутит и воздымает» («И озреся жена его вспять, и бысть столп слан» [Быт. 19, 26]).
Во всех пяти переводах этой оды Горация, которые предшествовали тютчевскому (Востокова, Капниста, Тучкова, Срезневского, Бобрищева-Пушкина), и в последующих, за исключением недавнего, использованы самые разные формы строфического стиха — с членением на катрены, шестистишия, восьмистишия и одические десятистишия. См. наиболее представительный корпус материалов по этой теме: Север 2008–2018.
Вторую из этих номинаций, которая возглашалась на торжественных собраниях университета «до тридцатых еще годов XIX столетия» (Сушков 1858: 1), кажется, ввел в оборот Михаил Муравьев в «Эпистоле к ‹…› Ивану Петровичу Тургеневу» (1774): «Щастливы отроки, в возлюбленных местах ‹…› / Где Музам храм воздвиг любимец их Шувалов» (BE. 1810. Ч. 51. № 9: 45; СРС IV: 87; СОРС IV: 155).
О так называемом московском заговоре см.: Мироненко 2017: 337–348.
В 1817 году военные поселения были учреждены в трех губерниях.
См. отметку, сделанную Николаем Тургеневым в дневнике 15 апреля 1818 года зачтением главы об Иоанне III в шестом томе «Истории»: «[В]ольность народа послужила основанием, на котором самодержавие воздвигло Колосс Российский! — Мы много выиграли, но много, много потеряли» (АбТ V: 123).
Граф Владимир Соллогуб вспоминал, как Александр I сидел в гостиной его матери, Софьи Архаровой, под литографией с надписью: «Alexandre I, Autocrate de toutes les Russies»: «…я ‹…› весьма некстати ‹…› спросил, что значит слово autocrate. ‹…› Государь улыбнулся и промолвил: „Видно, что он приехал из Парижа. Там его не научили этому слову“» (Соллогуб 1931: 156).
Из депеши принца Гессен-Гомбургского для передачи австрийскому императору Францу I и министру иностранных дел князю фон Меттерниху от 17 (29) марта (Николай Михайлович 1913: 34). В число лиц, которым были совершенно чужды эти «замыслы», входил и главнокомандующий польской армией великий князь Константин Павлович. По иронии судьбы в конце мая 1818 года он получил от любимой сестры Анны Павловны, жены наследника голландского престола, восхищенный отзыв на речи императора при открытии и закрытии (15 (27) апреля) польского сейма: «…с тех пор как мы живем в конституционной монархии, мы в состоянии понять, какую ценность она представляет» (Relations 1969: 76; перевод с английского; неизданные французские оригиналы всей эпистолярии, собранной в этом компендиуме, хранятся в Королевском архиве в Гааге).
Граф Иоанн Каподистрия, один из ближайших советников императора, статс-секретарь и фактический глава Коллегии иностранных дел, который 17 (29) марта разослал текст варшавской речи всем дипломатическим представителям России с указанием содействовать ее публикациям в европейской прессе (см.: ВПР II: 272–275), в то же время уклонился от прямого ответа на заданный в Варшаве вопрос заграничных гостей, «будет ли речь обнародована по-русски»: «Mais oui, avec le temps» (из депеши принца Гессен-Гомбургского от 16 (28) марта: Николай Михайлович 1913: 30). Кроме того, есть сведения о неудовольствии императора, вызванного публикацией речи в газете «Северная почта», подведомственной министру внутренних дел Осипу Козодавлеву: «Все хотят мешаться в политические дела» (Штейнгейль 1985: 118).
См.: Шильдер 1905: 92–96, 458–459; Лотман 1960б: 41, 52–56; Ланда 1975: 2830, 314–315, 348–349; Мироненко 2017: 73–78.
Трактат Бенжамена Констана, выходивший в 1818–1820 годах.
См., например: Татищев 1979: 148; АбТ II: 225–226; Фонвизин М. 1982: 111–112, 366, коммент; Тургенев н. 2001: 399, 711, коммент. В научной дискуссии, давно развернувшейся вокруг этого предания, наиболее аргументированной представляется точка зрения Ф. В. Тарановского: какого-либо акта «с юридически обязательной силой» не существовало, но, возможно, была заключена не имевшая последствий негласная «придворная сделка» (Тарановский Ф. 1913: 33–34; см. также: Пресняков 1912: 46).
См. в этой связи в напутствии графа Семена Воронцова, многолетнего посла в Лондоне, сыну, графу Михаилу, который отправлялся в Россию через два месяца после низложения Павла I: «наша страна слишком велика, чтобы монарх, хотя бы он был вторым Петром Великим, смог все сделать в одиночку, управляя без конституции, без строгих законов, без независимого судопроизводства» («…sans constitution, sans lois fixes, sans tribunaux immuables et indépendants»); письмо от 21 апреля (6 мая) 1801 года: АкВ XVII: 6).
См. в письме Александра Булгакова Вяземскому от 30 мая 1818 года: «В губерниях мужички шалят, бредят о вольности» (ИВ. 1881. № 5: 12). Ср. запись слуха, сообщенного Полторацкому Николаем Полевым: «какие-то мужики», прочитав варшавскую речь в «Историческом, статистическом и географическом журнале», «ее перетолковали и начали возмущение. Мысли царя уже переменились; мужики в оправдание представили книжку журнала. Жестокое гонение было на цензора, пропустившего эту речь. ‹…› — Это историческая истина» (РГБ. Ф. 233. Картон и. № 3. Л. 1). О реальном эпизоде, который лежал в основе слуха, см.: Сироткин 1975: 38.
Реагируя на аналогичные страхи членов Английского клуба в Петербурге, Николай Тургенев иначе определил последовательность реформ: «…у нас есть рабство, которое и следов не должно оставить, прежде нежели народ российский получит свободу политическую: сперва все должны быть равны в правах человеческих» (Тургенев Н. 1936: 255; из письма от 2 апреля 1818 года).
Из показаний соответственно Ивана Бурцова и Александра Муравьева (ВД ХХ: 195; ВД I: 24).
У Лунина это язвительно подчеркнуто на терминологическом уровне: «Я был обольщен мыслью», что тайное общество «принесет пользу ‹…› приуготовлением народа к принятию законно-свободных учреждений, дарованных щедротами покойного императора ‹…› полякам, и нам Им приготовляемых» (ВД III: 115–116).
7 сентября 1817-го, примерно за год до того, как Трубецкой предложил Николаю Тургеневу вступить в «Союз благоденствия» (см.: Шебунин 1936: 66), последний записал в дневнике: «То, до чего другие народы достигали посредством тяжких революций, может быть сделано в России посредством одного именного указа и точного последования оному» (АбТ V: 56).
Аналогичные оценки по поводу варшавской речи прочно закрепились в сознании современников. См., например, в первой беседе только что взошедшего на престол императора Николая I с французским послом графом Ла Ферронне, состоявшейся 1 (13) января 1826 года (см.: Wakar 1925: 454–455), и в позднейшей (1844) дневниковой записи Александра Булгакова (см.: Булгаков 2000: 14; ср. примеч. 41).
Томас Эрскин — адвокат, с 1806 года лорд-канцлер Британской империи; прославился искусством красноречия в защите либеральных ценностей (см.: Arnold 1993: 89–104). Эта запомнившаяся современникам цитата из его речи 1789 года (см.: Тургенев Н. 2001: 92; источник указан: Там же: 681, примеч. 147) символизировала культ политической свободы в Англии. См. ее вариации в монологах персонажей романа Оливера Голдсмита «Векфильдский священник» («The Vicar of Wakefield», 1766): свобода, которую надо защищать от тирании, — это «священный дар небес [that sacred Gift of Heaven]», «благодеяние Бога [that Attribute of Gods]» (Goldsmith 1820: 99). Один из многих французских переводов романа Голдсмита, вышедших в начале XIX века, читал казанский гимназист Сергей Аксаков (см.: Аксаков С. 1986: 91; отмечено: Топоров 1992: 9, 12).
На континенте репутация Британии как государства, где политическая свобода гарантирована институтом «ограниченной монархии» (limited Monarchy), укрепилась благодаря Вольтеру. Помимо посвящения «Генриады» (1723) английской королеве (Queen consort) Каролине, которым открывался ряд изданий этой поэмы, см. в его «Философских письмах» («Lettres philosophiques», 1733–1734) о «свободе в Англии», достигнутой в результате соглашения между королем и парламентом (Вольтер 1966: 23–24). В конце XVIII — начале XIX века просвещенная публика высоко оценила книгу Жана-Луи де Лольма «Конституция Англии» (1771; французский пер.: Lolme 1789 I–II; русский пер.: 1806), сразу после появления проштудированную автором «Писем русского путешественника»: «Они ‹англичане› горды — и всего более гордятся своею Конституциею. Я читал здесь Делольма с великим вниманием» (Карамзин 1803: 394; Карамзин 1820. V: 271). Выписка из этой книги, приведенная в дневнике Николая Тургенева от 9 января 1817 года: «Обыкновенно в Государствах власть правительства почитается ‹…› неограниченной ‹…›. В Англии напротив: не власть правительства, но свобода подданных почитается неограниченной» (АбТ V: 75; Lolme 1789 II: 192), — перекликается с пассажами в его рукописных сочинениях конца 1810-х годов: в Англии «распря между престолом и народом решилась совершенно в пользу свободы», и, таким образом, было доказано «великое превосходство» конституционной монархии как «образа правления» (Бешенковский, Билинкис, Пугачев 1971б: 114; Бешенковский, Билинкис, Пугачев 1971а: 110). Об «английском мифе», распространенном в эту эпоху, см.: Парсамов 2010: 88–150.
Статья Куницына вышла в апреле, а в июле Николай Греч сделал внушение своему автору (разумеется, не называя его имени): «Что есть Конституция? ‹…› Это договор, заключаемый благоразумным и кротким отцом с подрастающими детьми, которым он уделяет часть власти, дарованной ему Небом. Но смеют ли дети насильно сего домогаться?» (CO. 1818. Ч. 47. № XXVII: 41). Здесь впору заметить, что к этому времени двухмесячник Греча снискал редкую для журнальной прессы популярность у провинциальной публики: 25 октября 1818 года митрополит Евгений (Болховитинов) писал из Пскова литератору и библиографу Василию Анастасевичу в Петербург: «„Сын Отечества“, столь же известный по России, как и газеты…» (РА. 1889. № 5: 78).
Из письма Вяземского Александру Булгакову от 1 апреля из Варшавы в Москву (РА. 1879. № 4: 505). Пятью днями ранее, 26 марта, Булгаков оповестил Вяземского, что его брат Константин получил текст речи, в которой «есть пассажи замечательные» (ИВ. 1881. № 5: 4), но в дальнейшем от высказываний на эту тему он отказался едва ли не демонстративно (см. примеч. 89). «[У] нас продают слонов; и так, время хорошее! — писал Булгаков Вяземскому 28 апреля, на Светлой неделе. — ‹…›. Благодарю за речь Государеву. У нас теперь время хорошее, дело гулевое, и кроме пахабных речей нечего тебе сообщить» (ИВ. 1881. № 5: 8).
Она стала доступной русским читателям в августе 1818 года (см.: РА. 1900. № 9: 113). 13 октября 1818 года Николай Тургенев сообщал брату «[Д]умаю, что сия книга будет иметь свое действие ‹…› и подкрепит людей честных» (Тургенев Н. 1936: 267). Хотя в «Размышлениях о Французской революции» проводится мысль о том, что в России, ввиду отсутствия «третьего сословия», еще не созданы условия для введения конституции (перевод этого фрагмента см.: Сталь 2003: 464–465, 772, коммент.), именно после знакомства с этой книгой Гавриил Батеньков «предавался мечтаниям о России под представительным правлением…» (ВД XIV: 103).
Это словосочетание выглядит весьма необычно в полицейском дискурсе.
Новейшую сводку данных о перипетиях этой истории см.: Заиченко 2018: 146–160.
Ср. в письме Николая Тургенева брату Сергею от 26 июня 1819 года: «А тот, которым восхищалась Россия и который был для России некогда надеждою, — как он переменился! — Одним словом, теперь ничего нельзя предвидеть хорошего для России» (Тургенев Н. 1936: 287).
Фрагменты из воспоминаний Михайловского-Данилевского Герцен опубликовал по черновой рукописи, доставленной из России. По автографу цитируемая здесь фраза приведена в издании: Мироненко 2017: 88–89 (с незначительными разночтениями и купюрой французского текста).
Александр Шишков, в мае 1824 года назначенный министром народного просвещения и видевший свою задачу в искоренении «пагубных мудрствований» и «гласного проповедования революции», позднее сокрушался, что взятые им меры император «разрушал тайным образом»: «Привязанность, или как бы некая страсть его к прежним своим действиям и образу мысли ‹…› не могла в нем истребиться…» (Шишков 1870: 210, 238, 270). См. § 5.
См., например: Вернадский 1925; Мироненко 2017: 80–87. Иные датировки редакций конституционного проекта предложены в работе: Чернов К. 2007: 47, 49, 51.
Эти черты, перечисленные в письме Вяземского Александру Бестужеву от 8 апреля 1823 года (PC. 1888. № 11: 313), носили эмблемный характер. Фигура бригадира — отставного служаки (в давно отмененном чине) — предстательствовала за целый слой московского дворянства, закоренелого в отживших обычаях и предрассудках. В цитированном письме Александру Булгакову от 1 апреля 1818 года (см. § 3 и примеч. 92) Вяземский запрашивал: «Чтó сказали или чтó проворчали об этой речи ваши бригадирские пузы? Я думаю, глас трубы страшного суда не более напугал бы их» (РА. 1879. № 4: 505), — и в скором времени, получив «речь превосходную» императора, литератор Алексей Пушкин, более известный как один из первых московских остроумцев (см.: Вяземский 1866: 862, примеч. 3; ср.: III, примеч. 9), отвечал Вяземскому на тот же вопрос: «Наши бригадиры ‹…› от горя такой получили спазм в горле, что не могут пропустить ни ложки ботвиньи, ни куска стерляди, а трое чуть кулебякою не подавились» (цит. по: Лотман 1960б: 41, примеч. 54. Дата письма не указана). См. игру слов в письме Карамзина Ивану Дмитриеву от 8 июля 1819 года о неосуществленном плане переезда в Москву: «…мы стоим на том, чтобы возвратиться в объятия
Праздностью объясняли московский «разврат всякого рода» (Жихарев 1955: 230–231) и непрерывно распускавшиеся небылицы о наградах, назначениях, несчастьях и пр. Биограф генерала Алексея Ермолова приводит его слова: «Москва не годится в главнокомандующие: она перепутает всякое приказание; я никогда не спрашиваю, что говорят в городе, а что врут в городе» (Ратч 1861: 638). В интересующее нас время, летом 1818 года, из дома в дом, «с величайшими подробностями» переносится известие о смерти Дениса Давыдова: «[н]икто не понимает, что могло даже дать повод к вздорному этому слуху. ‹…› Экая болтушка Москва! Что с нею делать и можно ли чему-нибудь верить после этого?» (из письма Александра Булгакова Вяземскому от 26 июля: ИВ. 1885: 16).
К строке из стихотворения Дельвига «К Темире»: «…В столице роскоши блистая…» при вторичной публикации было препровождено подстрочное примечание: «в Москве» (Благ. 1818. Ч. 2. № IV: 12); ср. в ранней редакции послания Пушкина «К Всеволожскому» (1819): «Ты там [в Москве] на шумных вечерах / Увидишь важное Безделье, / Жеманство в тонких кружевах, / И Глупость в золотых очках, / И тучной Знатности похмелье, / И скуку с картами в руках» (Пушкин 1999–2019 II/1: 602).
По должности председателя Комитета цензуры иностранной Тютчев несомненно читал это издание Вольной печати Герцена.
Сведения о том, что в доме Тютчева «радушно принимали» университетских профессоров, «ученых и литераторов» (Аксаков И. 1886: 15–16), не находят подтверждения и очевидным образом восходят к позднейшим семейным преданиям.
В письме сыну Павлу от 30 июня 1845 года, рассказывая о знакомстве с Федором Ивановичем, Булгаков именует его «некто Тютчев» (РГБ. Ф. 41. Картон 39. Папка 9. Л. 27).
Евдокия (Авдотья) Тютчева, тетка поэта, родилась в имении своего отца в Смоленской губернии.
Воспитанную в доме своей тетки графини A. B. Остерман, Екатерину Львовну «смолоду» окружали «мистики и масоны», о чем она рассказывала своему зятю (Сушков 1858: 47).
Александр I, напротив, усмотрел в помощи голодавшим крестьянам «происки» «какого-то тайного общества» (Якушкин 1993: 121; см. еще письмо полковника Ивана Бурцова генерал-майору Павлу Киселеву от 29 января 1823 года: Заболоцкий-Десятовский 1882 IV: 28–29). Стоит отметить, что в доносах, представленных патологическим лжецом и неутомимым провокатором Ипполитом Завалишиным весной и летом 1826 года, говорилось о «собраниях», имевших место в 1825 году «у Ив‹ана› Тютчева» с участием будущих декабристов (Чернов С. 1960: 6, примеч. 4; ср.: ЛН. Т. 97. Кн. 2: 440), но эти показания не были приняты во внимание.
В это время у Надежды Николаевны жила на воспитании младшая сестра Муравьевых Софья (см.: Письма к Муравьеву 1975: 149–150).
В этот день Федор сделал владельческую надпись на отдельном издании поэмы «Генриада», за которой следовал его катрен: «Пускай от зависти сердца Зоилов ноют. / Вольтер! Они тебе вреда не нанесут… / Питомца своего Пиериды покроют, / И Дивного во храм бессмертья проведут!» (перефразировка «Надписи» Ивана Дмитриева «‹К портрету› Михаила Матвеевича Хераскова» (1803; Дмитриев И. 1814: 114). На том основании, что поэма Вольтера была посвящена английской королеве Каролине (см. примеч. 90), современный исследователь, выписав из текста дедикации строки о «духе свободы, равно удаленном от мятежей и подавления», о «неизменно обеспеченных правах королей и неизменно защищенных правах народов» и т. д. (l'esprit de liberte, également éloigné de la révolte et de l'oppression; les droits des rois toujours assurés et ceux des peuples toujours défendus etc), — усмотрел в них общую «природу» с «двойственностью сочувственной отповеди в стихотворении „К оде Пушкина на Вольность“» (Полонский 2019: 44–45). Здесь допущена фактическая ошибка: цитируемое место дается по лионскому изданию «Генриады» (Voltaire 1807: II), но между тем тютчевская надпись сделана на экземпляре парижского издания (Voltaire 1805; воспроизведение контртитула см.: ЛН. T. 29/30: 135), в котором это посвящение отсутствует.
Имя Алексея Шереметева упоминалось на следствии 1826 года, но высочайшим повелением он «оставлен без внимания» (Декабристы 1988: 199). Намек хорошо осведомленного графа Сергея Шереметева — «Он, конечно, был в курсе многого, что затевалось в то время, хотя и держал себя осторожно в стороне…» (Шереметев С. 1903: 24–25) — расшифровывается благодаря свидетельству Евгения Якушкина, восходящему к устному рассказу его отца. В декабре 1825 года, когда Шереметеву, служившему адъютантом командира стоявшего в Москве 5-го пехотного корпуса, вверили взбунтовать эту воинскую часть, он «бежал» из повозки, в которой ехал со своим зятем Иваном Якушкиным, «и несколько дней не являлся домой, скрываясь где-то и боясь попасться на глаза Якушкину» (цит. по: Якушкин 1993: 344, примеч. 132). Вместе с тем, по словам Екатерины Шереметевой, троюродной сестры Алексея, вышедшей за него замуж в 1831 году и с тех пор постоянно обитавшей в Покровском (где в 1818 году состоялась помолвка Михаила Муравьева и Пелагеи Шереметевой), в их имении даже в николаевскую эпоху не менялся «склад свободных разговоров, пересудов и правительственных порицаний» (Шереметев С. 1903: 25).
Разумеется, на тот момент возрастной критерий не являлся определяющим. Скажем, Михаил Новиков, автор первой, по словам Павла Пестеля, республиканской конституции (см.: ВД IV: 91,101,113; ср.: Рогинский 1972: 110), был лишь годом моложе князя Петра Волконского, начальника Генерального штаба е. и. в. в 1815–1823 годах. Конфликт поколений отчетливо проявился только летом 1826 года, на завершающем этапе дела декабристов: средний возраст членов Верховного уголовного суда — около 55 лет, обвиняемых — около 26 лет (см.: Эйдельман 1970: 202; Лурье 1978: 67, табл. 1).
В 1816 году Николай Тургенев, который был хорошо знаком с проектом Сперанского (см.: Тургенев Н. 2001: 587–611, 710–711, коммент.), делает аналогичный прогноз в связи с запрещением в Пруссии деятельности Тугенбунда: «Каким карлом кажется мне это правительство, вступающее в неровную битву с великаном, т. е. с Geist der Zeit» (Тургенев H. 1936: 155; письмо от 13 (25) января). Ср. в его подцензурном «Опыте теории налогов»: «Конечно, есть случаи, когда благомыслящие люди ‹…› представляют правительствам необходимость если не предшествовать духу времени, то по крайней мере идти на ровне с оным и не оставаться назади несколькими столетиями против других народов…» (Тургенев H. 1818: 19–20).
PC. 1890. № 11: 490. Формулировка Михайловского-Данилевского из его «Журнала 1826 года», обработанного в 1828–1829 годах (см.: Сапожников 1996: 202).
См., например, статью Романа Гонорского «О духе времени» (УВ. 1818. Ч. 4. № 10: 330–333) и анонимную статью «Чего требует дух времени? Чего желают народы?» (ДЖ. 1819. Ч. 32. Кн. 1: 9–16).
Весной-летом 1818 года в очередной раз завязалась полемика вокруг наследия Вольтера. В мае, анонсируя издание его неопубликованной эпистолярии, еженедельник французских либералов напечатал одно из писем, содержащее апологию «политической терпимости» (MF. 1818. Т. 2: 247–248); эту информацию не оставил без внимания Каченовский, который в июне крайне резко высказался и по поводу принципа «терпимости» (вне связи с политикой), и в отношении «ослепленных чтителей своего божка» (BE. 1818. Ч. XCIX. № 12: 325–326). Цитированная статья Вяземского мыслилась как развернутая отповедь Каченовскому.
Ср. письмо Михаила Магницкого (отставленного от попечительства Казанским учебным округом) Александру Бенкендорфу от 14 сентября 1829 года, в котором, касаясь ситуации, сложившейся на рубеже 1810–1820-х, он обвинил сочленов по Главному правлению училищ в желании «нейти против духа времени» (Дубровин 1883: 505).
В 1816 году, будучи флигель-адъютантом императора, он подал ему записку «О постепенном уничтожении рабства в России», начинавшуюся словами: «Гражданская свобода есть основание народного благосостояния» (Заблоцкий-Десятовский 1882 II: 203). Дальнейшая карьера Киселева, которого Николай I в 1836 году назначил своим «начальником штаба по крестьянской части» (Там же: 13), хорошо известна.
Из устного рассказа Ивана Пущина, отчасти смягченного в его «Записках» (Пущин 1956: 381, 70).
Кроме того, для пересылки писем и конфиденциальных бумаг существовали надежные оказии. Так, например, в ноябре 1819 года служивший в Петербурге Николай Тютчев, старший брат Федора, был отпущен домой в трехмесячный отпуск (см.: Летопись I: 30).
Первая дата принята в издании: Пушкин 1999–2019 II/1: 547–549; аргументация в пользу второй обобщена в работе: Проскурин 2018: 112–114.
Сотрудники новейшего Академического собрания принимают авторскую дату: 1817 год (Пушкин 1999–2019 II/1: 477), хотя В. Э. Вацуро, чье имя указано в числе комментаторов этого текста (см.: Там же: 460), в сохранившемся наброске статьи к данному тому отказался определенно высказаться по этому вопросу (см.: Вацуро 2014а: 396). Ныне предложены другие датировки: «вторая декада сентября — начало ноября 1818 г.» (Проскурин 2015: 285); «вторая половина декабря — первые числа января 1819 г.» (Ивинский 2019: 89–91).
Эта оценка повторена в его «Записках» (см.: Греч 1930: 687). Ср. апологетическую характеристику «Северной почты», которую в 1816 году поместил Каченовский в своем журнале: «Будущий историк нашего времени ‹…› должен с благодарностью упомянуть, что сия знаменитая газета, в животворящее царствование Александра, первая в нашем Отечестве начала сообщать публике известия и суждения о выгоде свободного книгопечатания и о благодетельности либеральной конституции» (BE. Ч. ХС. № 22: 137–138, примеч.). Об этом печатном органе см.: Предтеченский 1999: 132–144.
См. в письме Александра Тургенева Ивану Дмитриеву от 9 января: «Действие чтения было магическим…» (РА. 1867. № 4: 653).
Кортесы, собравшиеся в Кадисе во время войны с Наполеоном, объявили Испанию конституционной монархией; в 1814 году вернувшийся в страну король Фердинанд VII снова ввел режим абсолютного правления.
Из письма Василия Капниста сыну Семену от 5 марта 1820 года (Капнист 1960: 528).
Его дядя и старший брат (Луи-Антуан, герцог Ангулемский) остались бездетными. Сразу после убийства герцога в Париже был заново обнародован порядок престолонаследия, согласно которому младшую ветвь династии, «первую побочную линию составляет дом Орлеанский» (СПбВед. 1820. 16 марта. № 22: 260). По-видимому, откликаясь на это известие, Николай Тургенев писал в неизданной статье, датированной 19 марта 1820 года: «Таким образом ‹…› престол французский перейдет к Орлеанам» (Бешенковский, Пугачев 1980: 160–161). Это случилось через десять лет — в июле 1830 года.
См. во всех подробностях: Malandain 2011. Ср. в воспоминаниях Свербеева, который прибыл во Францию в ноябре 1822 года и досконально ознакомился с опубликованными к тому времени материалами процесса по делу 1 (13) февраля: «В суде над Лувелем не могли добиться явных доказательств тому, что убийца был орудием какого-либо заговора или какой-нибудь враждебной партии…» (Свербеев 2014: 582). Как хорошо известно, число сочувственников Лувеля во Франции было невелико, и нельзя не отметить, что именно в среде пролетариев наблюдалось единодушное осуждение убийства герцога (см.: Тарле 1959: 159–160).
«Ультра-роялист есть человек, который сам собою хочет дать Королю власть, от его собственного произвола зависящую, следственно, уничтожить Хартию…» (BE. 1820. Ч. CIX. № 3: 212).
Вскоре оду на этот случай сочинил Хвостов. См. в письме Карамзина Вяземскому от 17 мая 1820 года:
Этот каламбур тогда же получил хождение в Москве. 4 (16) марта Александр Булгаков сообщал Вяземскому: «Алекс‹ей› Мих‹айлович› [Пушкин] выходит из английского клуба, проиграв 9 робертов [робберов], ему говорят на лестнице: „Слышал ты?“ — „Что?“ — „Как что? Убит Берри“. — „Ну, черт его дери“, отвечал Пушкин…» (ИВ. 1881. № 5: 28; то же в его письме брату Константину от 5 (17) марта: РА. 1900. № 11: 343). Ср. катрен «Impromtu», сочиненный во время междуцарствия 1825 года и приписывавшийся Александру Полежаеву: «Что, ежели судьбина злая / Царя нам даст скотину Николая? / Что сделаем тогда? Что сделали с Берри… / Ну, черт его дери» (ВРП: 368).
На следующий день, 21 февраля (4 марта), Вяземский о том же писал Александру Булгакову: «Смерть Берри — преступление ужасное, но последствия его еще ужаснее будут. Мы видим уже, какие принимает меры притеснительные правительство опутанное» (РА. 1879. № 4: 518). Адресат, однако, смотрел на дело совершенно иначе: «Теперь предстоит королю случай весьма удобный ниспровергнуть нынешний образ правления и никто и не пикнет…» (ИВ. 1881. № 5: 28; из письма Вяземскому от 4 (16) марта).
Такие сообщения появились в СПбВед (30 марта. № 26: 321) и BE (Ч. СХ. № 6: 151).
Ср. в письме Александра Булгакова Вяземскому от 29 марта (10 апреля): «А теперь король дает меру своей слабости и потеряет всякое уважение, только будут возрастать требования недовольных» (ИВ. 1881. № 5: 31).
Как кажется, комментарием к недомолвке Чаадаева служат строки из письма Вяземского Николаю Тургеневу от 27 марта (8 апреля): «Я за Гишпанию рад, но, с другой стороны, боюсь, чтобы соблазнительный пример Гишпанской армии не ввел бы в грех кого-нибудь из наших. У нас, что ни затей, без содействия самой власти все будет Пугачевщина» (цит. по: Лотман 1960б: 75).
Реагируя на изменившуюся семантику ключевого термина, Алексей Ермолов, фактический наместник Кавказа, в мае 1820 года писал своему другу Арсению Закревскому, дежурному генералу Генерального штаба: «[У] вас слово бунт заменяется словом
См. еще воспоминания декабриста Александра Беляева (PC. 1881. № 3: 488).
В этот день Николай Тургенев отметил в дневнике факт созыва сенаторов для объявления манифеста от 28 марта о разводе великокняжеской четы, Константина Павловича и Анны Федоровны: «Сенаторы, не зная, зачем их собирают, искали причины. Иные полагали, что Манифест о Конституции, иные — о вольности крестьян» (АбТ V: 229).
Разве в качестве отдаленной параллели укажем на гипотезу С. Н. Чернова, согласно которой в момент, когда Александр I нанес отцу Пестеля личное оскорбление, «французский революционер убийством герцога Беррийского указывает ему [Павлу Пестелю] — пусть не совсем новый — путь политической борьбы. И в минуты страстного раздражения Пестель взял предложенное французом средство» (Чернов С. 2004: 107, 109).
В коллекциях Bibliothèque nationale de France (https://data.bnf.fr/en/14449315/ louis-pierre_louvel/; https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/btv1b8414277t?rk=21459;2 passim).
Возможно, от Александра Тургенева, если тот разжился новым оттиском литографии (см. в письме Вяземского к нему от начала марта: «Нет ли еще портрета Лувеля?» [ОА II: 29]). Это могло произойти между 16 и 19 марта на «потчевании» у Тургенева, где Константин Булгаков познакомился с Пушкиным (см. его письмо брату от 19 марта: РА. 1902. № 11: 356).
Понятно, что дело происходило после Пасхи, в 1820 году приходившейся на 28 марта. (Во время Великого поста, начавшегося 10 февраля, театры были закрыты.) В качестве гипотезы укажем на 1 апреля, когда французская труппа Большого театра представила комическую оперу А. Буальдё «Jean de Paris», в которой на русской сцене дебютировала известная певица Женни Филис-Андриё (см. заметку Д. Баркова: СО. 1820. Ч. 61. № XV: 129–131).
Рассказ о Пушкине см.: Михайловский-Данилевский 1875: 55.
В строгом смысле здесь наиболее уместен юридический термин «достоверная диффамация». Впоследствии, убедившись в авторстве Родзянко, Пушкин отнюдь не прекратил с ним отношения (см.: Вацуро 1971: 66–68).
Б. В. Томашевский датирует начало деятельности «Зеленой лампы» зимой-весной 1819 года (см.: Томашевский 1956: 198–199), и показательно, что из ее членов Родзянко называет только князя Трубецкого (см. выше), который уехал из Петербурга в конце июня 1819 года (см.: Трубецкой С. 2011: 175). См. в перечне участников «Зеленой дампы», составленном Трубецким во время следствия 1826 года: «…кажется, был Родзянко…» (ВД I: 55).
Имя убийцы герцога Беррийского зашифровано в тексте главы X «Евгения Онегина»: «Кинжал Л‹увеля› тень ‹Б‹ертона›» (Пушкин 1937–1949 VI: 520, 523; см.: Соколов 1913: 3; Nabokov 1975: 335). Ср. упоминание «безумца Лувеля и мятежника Бертона» в журнальной заметке «‹O Записках Самсона›» (Пушкин 1937–1949 XI: 94–95).
Очень глухой намек можно распознать в письме Александра Тургенева брату Николаю, который в 1827 году составлял оправдательную записку по поводу приговора, вынесенного ему по делу декабристов: «[Я] думаю, что истина требовала бы, что бы ты ‹…› привел случай, бывший между тобою и Ал. Пушкиным, которого ты так ругал и усовещивал раз в своей комнате за его тогдашние эпиграммы и пр‹очее› против правительства, что он сначала вздумал вызвать тебя на дуэль…» (цит. по: Заозерский 1926: 121–122). По нашему предположению, этот эпизод имел место после того, как 16 апреля 1820 года Александр Тургенев вернулся из Москвы (см.: AбT V: 229, а также примеч. 31).
До сих пор в научных изданиях (см.: Пушкин 2007: 338–339) воспроизводится опубликованный в 1887 году и не отличающийся вразумительностью перевод чернового текста Каподистриа. Цитируемые здесь переводы обоих фрагментов выполнены соответственно Е. Э. Ляминой и В. А. Мильчиной.
Об источниках этой публикации см.: Рак 2003: 81–82.
См. в письме Александра Булгакова брату в Петербург от 15 мая: «Зачем и с кем поехал молодой Пушкин в Крым?» (РА. 1900. № 11: 359).
В этом же номере был помещен отчет о суде над Лувелем в палате пэров и сообщение о его казни 26 мая (7 июня) (Там же: 291–311, 313). Обратив внимание на эту «картинку» (как ее определил издатель: Там же: 525), князь Александр Голицын настоятельно просил князя Андрея Оболенского (см. II. § 2) о наблюдении за тем, чтобы в московских журналах «впредь не были издаваемы изображения такого рода людей, каков сей убийца, которого изображения запрещены даже и во Франции, и коих память должна быть не сохраняема в потомстве, но истребляема…» (Оксман 1923: 3; дата отношения не указана).
Добавим к сказанному (II. § 6), что распространению пушкинской оды в старой столице мог споспешествовать Александр Тургенев, принимавший деятельное участие в оформлении обоих беловых автографов «Вольности» (см.: Пушкин 1999–2019 II/1: 476). Давно взявший за правило «возить по домам чужие стихи» (Жуковский 1999–2020 XVI: 147), он — вместе со своим младшим братом Сергеем — приехал в Москву 24 марта 1820 года (см.: ПД. Ф. 309. № 25. Л. 89), где оставался до 12–13 апреля (см.: AбT V: 229). Сергей же Тургенев пробыл там до 12 мая (ПД. Ф. 309. № 26. Л. 7 об.). См. Приложение к главе III.
Многочисленные параллели к тексту «Урании» отмечались неоднократно (см., например: Брандт 1911: 149; Тынянов 1977: 40; Пигарев 1962: 32–34).
Отметим разве особую утяжеленность полиметрической композиции, где доминирующий неурегулированный вольный ямб окружен стихами, написанными восемью разными размерами (см.: Новинская 1979: 398).
Единственный отклик на «Уранию» обнаружен в дневнике Погодина, который 26 июля навестил своего университетского друга Михаила Ширая: «…разбирал с ним стихи Т‹ютчева›. Каждый стих отдельно хорош, а все вместе составляют такую бессмыслицу, какой примера редко найти можно» (Рогов 1999: 69).
См. в «Автобиографии» Погодина о его первых визитах в Троицкое: «Его [Тютчева] рассуждения свысока о Виланде и Шиллере, Гердере и Гёте, которых он как будто принимал в своей предгостиной, возбуждали желание сравниться с его начитанностью» (ЛН. Т. 97. Кн. 2: 182).
См. в его некрологической статье 1873 года: «[М]олоденький мальчик, с румянцем во всю щеку ‹…› лежит он ‹…› и читает книгу. — Что это у вас? — Виландов „Агатодемон“» (ЛН. Т. 97. Кн. 2: 24).
Об этом романе, в связи с переводческими штудиями Жуковского, см.: Реморова 1988: 250–299.
Ср. в первопечатном тексте «Записки о Московских достопамятностях» Карамзина (II, примеч. 11) и в письме известного своей широкой образованностью митрополита Евгения (Болховитинова) Василию Анастасевичу от 28 марта 1815 года: «Университет Московский, 60 лет уже существующий, не произвел еще ни одного русского профессора, заслужившего уважение иностранных ученых и издавшего что-нибудь новое…» (РА. 1889. № 5: 44).
Имеется в виду не Екатерина Трубецкая, пожилая хозяйка Знаменского, но приятельница ее дочерей Александра Голицына, «первый предмет обожания» автора дневника (см.: Барсуков 1888: 58–59).
Москвичам оно стало доступно не раньше сентября (см.: Цявловский 1991: 231–233, 240–241). См. § 7.
Название станции на петербургском тракте, где обычно провожали отъезжающих в Москву. Взято в заглавие последней главы книги Радищева.
См. в записках сенатора Константина Фишера, который осенью 1820 года сдавал экзамены в 7-й класс петербургской гимназии: «Я во всем порядочно приготовился, кроме одного вопроса: о французской революции. ‹…› [Я] из чувства самосохранения объявил лицемерно, что с намерением не учился, по непреодолимому отвращению к революции. Это было в 1820 году, когда у нас боялись карбонарства и безбожия. Мой ответ a fait fureur [произвел фурор]…» (ИВ. 1908. № 1: 58). Ср. одну из читательских помет на экземпляре «Опыта теории налогов» Николая Тургенева: «NB. И видно карбонар» (Пыпин 2001: 438, примеч.), — а также шутливое обращение генерала Алексея Ермолова к своему бывшему адъютанту Михаилу Фонвизину: «Поди сюда, величайший карбонари!» (Якушкин 1993: 123, 342, примеч. 121).
Определенная размытость понятийного аппарата «Вольности» (сравнительно с одноименной одой Радищева; см.: Вальденберг 1939: 269–276; Вацуро 2014: 396) тоже, как мы полагаем, импонировала Тютчеву.
Как мы знаем, ода циркулировала в конвое эпиграмм, непосредственно метивших в первых лиц государства (напомним, что в тетради Шереметева адресатом эпиграммы «Холоп венчанного солдата…» значится Аракчеев; см. П. § 6).
Тютчев вряд ли догадывался о личных мотивах, побудивших Пушкина к такому поступку Об этом начали задумываться спустя десятилетия. Первым, кто очень осторожно связал театральный «эксцесс» с дошедшей до Пушкина сплетней о том, что его высекли в «Тайной канцелярии», был Бартенев (см.: РА. 1884. № 5, примеч. 3). Этот подход получил убедительное развитие в недавней работе: «Публичная демонстрация портрета Лувеля выражала солидарность не с политической программой убийцы герцога Беррийского», но с неким «„тираноубийственным“ актом, отвлеченным от конкретного политического содержания»; а сам пушкинский жест «как бы очищал репутацию поэта от низкой клеветы» (Проскурин 2018: 117). Упомянем и о другой точке зрения, акцентирующей тему учителя в надписи: «Урок Царям», нанесенной на портрет убийцы: «инфернальный образ Лувеля ‹…› выступал в качестве своего рода демонического двойника-антипода по отношению к [недавно подаренному] портрету Жуковского как „учителя“-предтечи» (Гаспаров Б. 1992: 182).
Любопытно, что в 1820 году топос «русской тишины» бросает рефлексы на высказывания лиц, внимательно следивших за происходящими событиями. 25 февраля Александр Булгаков писал брату о том, как за дружеским обедом в «Российском трактире» «все вытаращили глаза», когда он рассказывал об убийстве де Берри: «А [князь Андрей Кольцов] Масальский, который подал в отставку и едет в чужие края, уже раздумывает, как бы остаться в Сенате и не ехать из России; все твердит: „О, à présent les massacres vont commencer partout; mais n'est-ce pas qu'ici il n'y a rien à craindre [О, теперь резня начнется повсюду, но ведь нам здесь бояться нечего, не правда ли]„» (PA. 1900. № 11: 337). 15 марта, почти одновременно с получением известий об испанской революции, адресант поделился с братом восторгом: «Есть ли земля счастливее, спокойнее нашей? Везде ужасы, налоги, бедность, непослушание, раздоры междуусобные, партии; мы ничего этого не знаем, живем себе припеваючи. Есть, конечно, некоторые злоупотребления, но земля населена не ангелами, а людьми…» (Там же: 347). 16 мая, узнав о приговоре, вынесенном заговорщикам из группы Артура Тистельвуда, которая готовила покушение на членов правительства Великобритании, старший Булгаков продолжал гнуть свою линию: «Называй нас, как хочешь, а
См. в письме Александра Булгакова брату от 5 октября: «Речь Государева еще лучше по-русски. Этаких речей от роду не бывало. Такие правила и чувства лучше всякой конституции; теперь все бросили мысль о мнимо-готовящейся вольности у нас, а речь эта много сделала добра у нас» (РА. 1900. № 12: 560).
Это признание не было внезапным. В дневнике Меттерниха от 27 июля (8 августа) приведено недавно полученное письмо Александра I: «Depuis 1814 je me suis trompé sur l'esprit public; ce que je regardais comme vrai, je le trouve faux aujourd'hui [Начиная с 1814 года я ошибочно судил об общественном мнении; сегодня я нахожу ложным то, что полагал истинным]» (Metternich 1881: 365).
Со стороны Англии и Франции, не подписавших протокол, возражений против этой акции не последовало. Договоренность о практических шагах по реализации плана военного похода в Италию откладывалась до ближайшего конгресса в Лайбахе, назначенного на январь 1821 года.
Они были посланы командованием Гвардейского отдельного корпуса и австрийским послом Лебцельтерном.
«О Стыд, о ужас наших дней! / Как звери вторглись янычары, / Падут бесславные удары, / Погиб увенчанный злодей!.. / И днесь учитесь, о цари! / Ни наказанья, ни награды, / Ни мрак темниц, ни олтари / Не верные для вас ограды. / Склонитесь первые главой / Под сень надежную Закона, / И станут верной стражей трона / Народов вольность и покой» (уменьшенное воспроизведение см.: Альтшуллер, Мартынов 1976: 40; мелкие разночтения отмечены в издании: Пушкин 2009–2019 II/1: 138).
14 ноября Погодин оставляет в дневнике следующую запись: «Читал с В‹асилием› Дмитриевичем› [Карнильевым] вольность Пушкина» (РГБ. Ф. 231. Оп. 1. Картон 30. Папка 1. Л. 40).
Среди этих юношей был Николай Киселев, младший брат генерала, который изначально резко возражал против выбора родителями Йенского университета: «[Н]е понимаю, что побудило вас на отдачу его в сей буйственный университет, в коем правила якобинизма известны, в то сословие поместить молодого мальчика, из коего убийства и своеволия проистекают; теми заразить правилами, которые подняли руку на убийство Коцебу…» (Милютин 1997: 61). См. П. § 3.
Помимо депеши князя Кочубея от 27 августа (см. § 5), см. его послание Александру I от 10 сентября 1820 года: «На днях кого-то из приехавших из Москвы спросили: „что у вас говорят о революции Неаполитанской, о карбóнарах?“ — „Что-то говорили тогда, в газетах читали, но все в Москве — и тутошние и приезжие, толковали о худом урожае, о цене хлеба, о всходах и пр.“» (PC. 1902. № 2: 378).
Оно варьировалось, в частности, в рассказе о деятельности членов якобинского клуба, якобы полученном издателями петербургского журнала накануне прихода к власти жирондистов: «…перемена во Франции есть только ветерок, возметающий несколько поверхность, в сравнении с той бурей, которая должна ниспровергнуть основание Франции и всех государств» (ПЖ. 1792. Т. IV: 108).
Этот неутешительный прогноз граф Семен Воронцов много позже повторил в Париже, куда он приезжал для встречи с сыном, графом Михаилом, командовавшим оккупационным корпусом. См. запись в дневнике Сергея Тургенева от 5 (17) октября 1816 года об их беседе: «И он полагает переворот в России почти неизбежным и не знает, чем он может кончиться: надеется, однако, на русского бога, который уже так много и явно нам помогал, и на русских» (цит. по: Пугачев 1963: 293).
В августе 1813 года двадцатилетний Чичерин погиб в сражении под Кульмом.
См., например: «Недавно писали в „Нидерландском Меркурии“, что в Берлине вспыхнула революция! Сии люди не хотят благоразумной конституции, намерены ниспровергнуть все существующее…» (Взгляд на некоторые земли // СО. 1816. Ч. 31. № XXVII: 40).
Весьма любопытно, что Тургенев заменил немецкий перевод пророчества о революции («daß diese durch ganz Europa ihren Umlauf machen würde» [Betrachtungen 1817: 44]) не русским эквивалентом, но французским оригиналом, закрепившимся в интеллектуальном лексиконе эпохи.
Это издание дошло и до России. 6 июля митрополит Евгений (Болховитинов) писал Василию Анастасевичу (из Пскова в Петербург): «Спасибо вам за Наполеоновщину из Lettres Champenoises. Но я что-то не верю, чтобы это было Наполеоново. Не верю и пророчеству о революциях, предстоящих всему свету. Это, кажется, списано с нынешнего уже брожения Германского, а не предсказано за пять лет» (РА. 1889. № 7: 355).
См. в письме от 19 мая резюме этого «анекдота», поводом к которому было «сказанное С. Тургеневым que la revolution fait le tour du globe»: «но тут Вас‹илий› Льв‹ович› восторжествовал, и мне не удалось его помистифицировать» (РА. 1900. № 11: 361).
18 (30) ноября, графиня Роксана Эдлинг (старшая сестра Александра Стурдзы), сообщала родным из Вены: «Я убеждена, что, если не произойдет чуда, общество скоро будет потрясено. Беспорядки, произошедшие в Петербурге, убедительно доказывают, что ни одна страна не будет избавлена от бедствий» (цит. по: Додолев 1984: 182, примеч. 51; фр. оригинал в печати неизвестен). Градус алармизма, охватившего значительную часть привилегированных слоев, хорошо иллюстрирует письмо княгини Наталии Куракиной Александру Булгакову от 8 ноября, в котором протест семеновцев назван «мятежом», а его застрельщиками — два министра: граф Виктор Кочубей и князь Александр Голицын (Герасимова 1969: 67).
Екатерина II запретила деятельность масонских лож в 1792 году.
Предложенная датировка ОСП (см. III. § 6) допускает возможность того, что стихотворение «Неверные преодолев пучины…», помеченное «14 сентября 1820 г.», и набросок эпиграммы «Харон и Каченовский» были написаны ранее или почти одновременно.
В дальнейшем Я4 становится основным тютчевским размером. См.: Новинская 1979: 358, табл. 1, 394–395.
«Слог Послания должен быть вообще легок, прост и благороден, но смотря по предмету, о котором пишем, и по лицу, к которому обращаем оное, бывает возвышеннее или шутливее» (Греч 1819–1822 III: 210).
Единственное стихотворение Тютчева, совпадающее с ОСП по количеству строк (23) и написанное тем же размером (Я4), — послание «А. Н. М‹уравьеву›» («Нет веры к вымыслам чудесным…», 1821). Однако в отличие от нестрофического ОСП этот текст разбит на три строфы, причем с другой схемой рифмовки. Поэтому в данном случае нет оснований говорить о «композиционном дублете» (Чумаков 1998: 165–166).
Если для всех позднейших образцов политической лирики Тютчева характерно «[ч]еткое разграничение апологетики и инвективы» (Толстогузов 2018: 85), то ОСП, первый его опыт в этом роде, надо признать исключением из общего правила.
Он выражен соотношением: 91,3 % — 82,6 % — 39,1 %.
Ср. категорическое утверждение Н. С. Трубецкого: «Seine Gedichte kann man nicht lesen oder singen, man muß sie vortragen — deklamieren. Das Rhetorische gibt ihnen die ihnen eigene überzeugende Kraft [Его стихи нельзя читать или петь — их нужно декламировать. Риторическая энергия сообщает им силу убеждения]» (Trubetzkoy 1956: 125). См. также: Толстогузов 2018: 57.
Этот перевод, изданный в Петербурге в 1817 году, сразу вошел в обиход образованной публики. В частности, им активно пользовался Пушкин (см.: Safran 1995: 165–183; Кац 2008: 41–53).
Ср. в ходившем по рукам шутливом стихотворении Вельтмана «Простите, коль моей нестройной лиры глас…» (Кишинев, конец 1810-х): «О Тредьяковский, рифм соплетатель ‹…› / Восстани из Праху, мне Лиру настрой…» (Вельтман 1978: 173).
В России это издание имело достаточно широкое распространение (см.: Гречаная 1995: 450–451) ввиду особенностей цензурной политики. В 1820 году книга была запрещена (см.: Оксман 1965: 354), но лишь для «публики», а не «безусловно» (см.: Список 1855: 58, № 520), что предусматривало дозволение «благонадежным лицам» получить ее для «собственного употребления» (Патрушева 2013: 36). Как можно предполагать, «Молодая узница» была «замечена» в России до выхода издания 1819 года (Элегия 1989: 637, коммент.).
Сергей Тучков, чей перевод Горация (Оды III, 29) появился тремя годами ранее тютчевского переложения (см.: Тучков 1816: 213–217; здесь с ошибкой в нумерации: «Ода 23»), даже назвал Алкея «первым лирическим стихотворцем в Греции» (Там же: 6, примеч. А). Единственный выявленный случай применения этого античного антропонима к русскому поэту (а именно Державину) — вторая редакция стихотворения Дмитрия Хвостова «Живописцу моему»: «Парнасc давно гремит — Алцей и Флакк Российский…» (Хвостов 1829: 62; см.: Свиясов 1996: 120), однако в первой публикации имя Алцея отсутствует: «Все музы ведают, Гораций сей Российский…» (Хвостов 1809: 1). См. еще лицейский опус Дельвига — «Стихи на рождение В. К. Кюхельбекера» (1813), — в котором нарастающий поток гипербол приобретает иронический оттенок: «Нет! Твой удел с Алцеем и Пиндаром равен пребудет…» (впервые: Дельвиг 1959: 66, 268, коммент.). Именем древнегреческого поэта назван логаэдический размер — четырехстишная «алкеева строфа», которая включает два начальных одиннадцатисложника (большой алкеев стих), девятисложник и заключительный десятисложник (малый алкеев стих). См.: Остолопов 1815: 196–197; ср. наиболее подробное описание: Дрейдж 2004: 59–74.
См. толкование этой оды в «Риторике» Ломоносова: «Я поставил знак бессмертной своей славы за тем, чтоб первый сочинял в Италии Оды, какие писал Алцей Еольский, стихотворец…» (Ломоносов 1803–1804 VI: 395).
Ср. переложение этих строк в «Оде шестой» Михаила Муравьева (1776; напечатана спустя двести лет): «Лесбийский гражданин ходил в потоках крови, / И волны преплывал, / Однако чистых муз и с Вакхом мать любви / Муж бранный воспевал» (Муравьев М. 1967: 155).
Ср. в «Оде на пиитическую лесть» Капниста, сочиненную почти одновременно с ОСП, но опубликованную только в XX веке: «Не столь мечом, как громом лиры / Алкей тиранов устрашал; / Всевластия потряс кумиры / И жертвою тиранов пал» (Капнист 1973: 314).
См. в неизданном сочинении Якова Галинковского «О поэзии лирической» (начало 1810-х) упоминание «славного Лебреня, который в революции гремел одами и почитался Пиндаром Франц‹ии›» (цит. по: Лотман 1959: 247).
Николай Языков, чье знакомство с ОСП исключено, буквально повторил его начальный стих, но совершенно в ином контексте: «За то в душе его смиренной / Огонь свободы пламенел…» («Прошу стихи мои простить…», 1823; Языков 1934: 139).
Одновременно это сочетание продолжало использоваться и в качестве компонента патриотических экскламаций. См. в трагедии «Освобожденная Москва» («Свирепость вобразив мучителей Литовских, / Я внемлю звук цепей на жителей Московских» [Херасков 1798: 215]) и в трагедии «Димитрий Донской», поставленной в 1807 году и с тех пор неоднократно игравшейся на сцене: «В могиле нет оков, там звук цепей немеет. / Умрем, как храбрые!» (Озеров 1816: 52; см. эту цитату в дневниковой записи Степана Жихарева от 13 января 1807 года: Жихарев 1955: 322).
Ср. более раннюю статью Л. де Жокура «Рабство» (1755): Энциклопедия Дидро 1978: 517–521.
Существует некоторая вероятность, что этот фрагмент оды, вошедший в «Путешествие из Петербурга в Москву», мог быть знаком Тютчеву-студенту. См. запись в дневнике Погодина от 15 октября 1820 года (в период его тесного общения с автором ОСП): «Есть книга „Путешествие из Пет‹ербурга› в Москву и из М‹осквы› в П‹етербург›“ ‹так!›, сочиненная покойным Радищевым» (цит. по: Рогов 1999: 72).
См. также в цитированном (примеч. 9) стихотворении Вельтмана: «И лиру пыль мою давно уж покрывает» (Вельтман 1978: 174). Ср. вариацию этого топоса в послании Николая Коншина «Баратынскому»: «Уже тобой забыта лира; / Паук заткал ее струны; / Цевница и свисток Сатира / Лежат в пыли, погребены» (Благ. 1820. Ч. 11. № XVII: 329).
Тематизацию этого вертикального перемещения, намеченную еще в «Урании» («Несутся свыше звуки лир…»), см. в цитированном (§ 3) «Проблеске».
См. в «Песне свободе…» Анны Буниной — со ссылкой на «указ о вольности дворянства», изданный «великой Екатериной» и подтвержденный «благими ее преемниками»: «Тобой в благое царь правленье / Меня законом оградил» (BE. 1810. Ч. L. № 7: 188). Ср. в одном из отрывков из трактата Николая Кутузова (см. III. § 1): «Самодержец, издавая законы, сам первый уважающий их ‹…›. Таково правление в России» (СО. 1820. Ч. 60. № 10: 159).
См.: Польской 2012: 116. Ср. перевод схожего места в неизданных при жизни автора «Замечаниях» князя Михаила Щербатова на «Наказ» Екатерины (1773): «В государствах деспотических (или самовластных), где нет основательных законов, тут нет и хранилища законов» (Щербатов 1935: 27). Переложения этого тезиса Монтескье нередко встречались в подцензурной русской печати конца XVIII — начала XIX века. См., например, в комедии Петра Кропотова «Фомушка‹,› бабушкин внучек» (1790): «Государство деспотизма, или господственное, т. е. Государь без законов, за тем, что может всякой час их переменять…» (РФ XXXV: 236); ср.: «Деспотизм, где Государь есть властитель беспредельной ‹…› таким образом, что единая его воля составляет все законы…» (О воспитании общественном // СПЖ. 1798. Ч. I. Февраль: 157). Вторая книга «Права естественного» Александра Куницына, которая в 1820 году недолго находилась в свободном обращении (в феврале 1821 года подверглась запрещению с изъятием всех уже разошедшихся экземпляров; см.: Любавин 1997: 35 passim), включала § 495: «Когда монарх ‹…› с поддаными поступает как с рабами ‹…› то таковой образ правления называется
См. определение «кочующий деспот» в песенке Пушкина «Сказки (Noȅl)» (см. II. § 6).
См. в его же «Признании»: «Естьли я блистал восторгом, / С струн моих огонь летел…» (Державин 1808 III: 208). Рефлекс этой метафорики — в позднее опубликованном стихотворении Николая Шатрова «К праху Державина» (1816): «От струн его лучи блистали / Из перстов искры вылетали…» (Шатров 1831: 105).
Ср. характеристику Наполеона в стихотворении «Два демона ему служили…» (1832, 1850): «Он был земной, не Божий пламень», — где противопоставление проведено по признаку «низкое»/«высокое».
См. еще в цитированной (§ 3) оде Экушара-Лебрена: «Par d'affreux Tyrans menacée, / A-t-on vu la Muse d'Alcée? / Pâlir à l'aspect du Trépas?» (Le Brun 1811: 81).
См. альтернативную интерпретацию этой формулы (возможно, известную автору ОСП): «Богини! Здесь у вас блаженство безмятежно / Снискало наконец убежище надежно. / Счастлив стократ, кто от пелен / Возлюблен музами благими; / Богат дарами их драгими, / Ярмом страстей не угнетен» (Н. Голицын. Торжество любви. Кантата Ж. — Б. Руссо // СО. 1819. Ч. 54. № XXIII: 179).
См. «Глас Санктпетербургского общества…» Державина (1805: «Пусть вождь, тиран там гордый, бранный, / Средь хитростей своих, коварств, / Кует мечи…» [Державин 1808 II: 240]); «Освобождение Европы и Слава Александра I» Карамзина (1814: «Есть правды Бог! Тирана нет!» [Карамзин 1820. I: 241]) и «Воспоминания в Царском Селе» Пушкина («Вострепещи, тиран! уж близок час паденья!» [РМ. 1815. Ч. П. № 4: 6; СОРС. VI: 217]). Ср. примечание к публикации оды Аркадия Родзянко «Властолюбие»: «Писано в 1812 году во время тиранского правления Наполеона» (Благ. 1818. Ч. I. № 1: 3).
Хотя данное издание вскоре подверглось конфискации и некоторые отобранные экземпляры были сожжены, значительная часть тиража осела у покупателей. В Москве, где в частных библиотеках осталось около двухсот пятидесяти экземпляров (см.: Княжнин 1961: 732, коммент.), трагедия долго оставалась на слуху, о чем лишний раз свидетельствует тот факт, что осенью 1821 года Иван Снегирев, тогда адъюнкт Московского университета, заметил начертанные два стиха из приведенного монолога (подписанные его именем и имитирующие его почерк) на столбе трона в Коломенском дворце (см.: Снегирев 1904–1905 I: 3).
См. параллель в ходившей в списках диатрибе Вяземского «Негодование» (1819–1820): «Здесь власть в дремоте закоснелой, / Даров небесных лютый бич…» (Вяземский 1986: 146). В более широком контексте см. в его письме Александру Тургеневу от 27 марта 1820 года: «Что ты делаешь в Москве? Ради бога, поражай закоснелых, запоздалых…» (ОА II: 277).
См. еще в текстах, не опубликованных при жизни авторов, — в «Оде Екатерине II» Державина (1767): «Вдохни, о истина святая! / Свои мне силы с высоты» (впервые: Державин 1866: 241); в «Переводе 1-й сатиры Боало» Батюшкова (1805): «Святая истина в стихах моих блистала / И музой мне была…» (Батюшков 1887: 20).
Ср. варианты обращения к Пушкину в двух редакциях тюремного послания Владимира Раевского «Друзьям в Кишинев» (1822): «Любимец муз и Аполлона» — «Питомец муз и Аполлона» (Раевский 1967: 201, 154).
См. послание Василия Пушкина «К любимцам муз (Подражание Горацию)», 1804 (СРС V: 27–28), его «Надпись к портрету В‹асилия› А‹ндреевича› Ж‹уковского›» (BE. 1817. Ч. 92. № 6: 100) и цитированную в этом параграфе сатиру Сергея Марина.
В прозе одной из этих формул часто соответствует высокий стилистический регистр («Внутреннее удовольствие любимца Муз действует всегда и на душу Читателей» [СО. 1819. Ч. 51. № I: 19; речь Карамзина в торжественном собрании Российской академии]); вторая употреблялась в ироническом ключе: «Все сидели вокруг стола, за которым какой-то питомец Муз дочитывал предлинное послание к друзьям своим» (СПиБ. 1820. Ч. IX. Кн. III: 288); «В 1806 г. Карамзин прислал мне из Москвы, уже как питомцу муз, стихотворение свое: „Песнь воинов“» (Вяземский 1878–1896 I: XXVI).
Отдаленный источник коллокации
Если в ОСП «самовластье» — синоним терминов «деспотизм» и «тирания» (см. § 4 и § 11), то несколько позже Тютчев лишает это слово оценочного груза: в стихотворении «14 декабря 1825 года» (1827) оно является эквивалентом «самодержавия» (см.: Лейбов, Осповат 2010: 272–283).
Таких, как обладатели противоположных репутаций — Карамзин и «вице-император» граф Аракчеев.
См. в детском опусе Тютчева «Любезному папеньке!» («Нежнейший муж, отец благотворитель ‹…› / Друг истинный добра и бедных покровитель…»), а также в одном из предсмертных его сочинений — «Императору Александру II» («Как друг добра нелицемерный…»).
Коллокацию «Amis de la liberté», открывающую повесть Флориана «Вильгельм Телль» (Florian s. d.: 97), Жуковский перевел как «Друзья добродетели» (Флориан 1817: 5).
Ср. несколько позднее у Рылеева: «Как друг добра, без укоризны» («Волынский»); «И, друг отчизны, друг добра…» («Войнаровский»).
См. в тогда же сочиненном (и надолго оставшемся в рукописи) «Послании к ‹А. П.› Брежинскому» Ивана Пнина (1802): «Итак, Радищева не стало! ‹…› Сей друг людей, сей друг природы…» (ΒΡΠ: 166).
Ср. в журнальном переводе статьи из «баварской газеты»: «Друг человечества с радостным чувством смотрит на Польшу, где народ ‹…› получил бытие свое и благотворную конституцию от ‹…› Императора Александра» (BE. 1818. Ч. XCIX. № 10: 166; см. II. § 3).
Хотя цитируемое издание вышло в свет в год низложения Павла I, «гражданский цензор» Василий Туманский разрешил его к печати 24 августа 1800 года.
Еще раньше — в послании Кюхельбекера Дельвигу и Пушкину (П. § 2): «На чьем младом челе предвижу я венец / Арьоста и Парни, Петрарки и Баяна!»
См. еще «Мои пенаты»: «Наставники-Пииты, / О Фебовы жрецы! / Вам, вам плетут Хариты / Бессмертные венцы!» (СОРС IV: 324; Батюшков 1817: 132).
Ср. в «Песне на Могиле павших за Отечество» Андрея Никитина: «И Барды в песнях вековых / Тиранов прославлять не будут ‹…›. Но добродетель где на троне, / Там прочно счастие живет» (СПиБ. 1818. Ч. I. Кн. 2: 250).
См. еще формулировку «обещания» Александра I в историческом труде декабриста Михаила Фонвизина (конец 1840-х — начало 1850-х):
Эта «басня о воспитательной функции искусства» в сюжетном и жанровом отношении восходит к «Телемаку» Ф. Фенелона (см.: Росси 2013: 198–208).
Подробный и почти буквальный пересказ этого отзыва см. в письме Александра Тургенева брату Сергею от 8 сентября 1819 года: «Жуковский справедливо замечает, что эта пиеса должна действовать на общее мнение; надобно, чтобы она говорила более чувству, более пробуждала душу величием предмета, нежели унижала ее оскорблением. Поэт хочет познакомить грубые души с прекрасным — пусть он представит им это прекрасное, — растолкать их сон; не отвращать их от
Приведем в качестве параллели записанное Владимиром Панаевым весьма характерное для Ивана Дмитриева замечание, сделанное зимой 1820 года. Жалуясь «вообще на настоящее состояние нашей литературы, начинавшей уже отступать от установленных правил и здравого вкуса, на порчу языка», мэтр «удивлялся числу вновь появившихся сочинителей, да с такими, притом, именами — примолвил он, улыбаясь, — что нескоро выговоришь: Карлгоф, Магазинер, Кюхельбекер» (BE. 1867. № 9. Отд. I: 268–269).
Упомянем в этой связи об обеде у Михаила Орлова (который состоялся около 13–15 марта), где вместе с Пушкиным присутствовали Горчаков и Владимир Раевский (см.: Цявловский 1991: 264).
Подавление восстания в Неаполе, как и вскоре последовавшей революции в Пьемонте (австрийские войска вошли в Турин 10 (22) апреля), было санкционировано конгрессом Священного союза в Лайбахе, заседания которого проходили в январе-феврале.
Анализ этой политической ситуации см.: Арш 2003: 194–222; Bitis 2006: 98–121.
По окончании Лицея Пушкин получил чин X класса — коллежского секретаря.
В этом малопочтенном статусе Тютчев пребывал шесть лет: в платежной ведомости мюнхенской миссии его фамилия начала фигурировать в середине 1828 года (см.: Динесман 2004: 13, 133, примеч. 24).
Корниловича, выходца из Школы колонновожатых, Тютчев, по всей вероятности, знал еще в Москве — до того, как тот был переведен на службу в Петербург в мае 1820 года (см.: ВД XIII: 321).
С Воейковым, некогда профессором в Дерпте, Тютчева, возможно, связали проходившие там службу подчиненные Остермана-Толстого.
В четвертый раз «Одиночество» увидело свет спустя девять месяцев после отъезда автора — в альманахе «Новые Аониды на 1823 год» (М., 1823: 92–94), изданном при ближайшем участии Раича и Погодина. Здесь перевод напечатан по тексту РИ с некоторыми поправками издателей. Замечания о семантических трансформациях, которым подвергся оригинал Ламартина, см.: Сурина 1927: 150–151.
Первый печатный отзыв о текстах Тютчева появился в мае 1822 года. По словам анонимного автора отчета о заседании ОЛРС 18 марта (им был Иван Снегирев; см. IV, примеч. 212), «нельзя было не заметить очень хороших стихов „Уединение“, соч. г. Тютчева, юного, многообещающего поэта» (ОЗ. 1822. Ч. X. № 25: 279).