© 2020 by Ludwig Verlag, a division of Penguin Random House Verlagsgruppe GmbH, München, Germany

© Л. М. Каджелашвили, перевод, 2020

© Оформление.

И тогда ты впервые в жизни видишь, как на твоих руках умирает ребенок.

Попытаюсь оглянуться назад. Как давно это произошло? Как молодой врач, ты даже в рамках обучения сталкиваешься со смертью некоторое количество раз. Ты видишь, как умирают маленькие пациенты. Вот он перед тобой, мертвый младенец. Но ты не чувствуешь себя в ответе за его смерть. Он погиб, но не по твоей вине. Ты работаешь в команде, играя второстепенную роль, в критические моменты приходит старший, опытный врач и берет ситуацию в свои руки. Когда умирает ребенок, ответственность ложится на главного врача.

Ты совсем рядом, ты встречаешься со смертью, но все же ты на шаг позади, ты не впускаешь переживания так глубоко в сердце. Но ты и не можешь. Для этого ты еще слишком молод. Ты этого не выдержишь.

Да, погиб ребенок. Но ты не один, ты находишься в окружении остальных, позади них.

Нет! Уходи! Прочь, смерть! Молодой врач возводит вокруг себя защитную стену, он не хочет иметь к смерти никакого отношения. Он говорит себе: «Смерть – это не то, ради чего я становился медиком. Это не в моей компетенции. В конце концов, я не патологоанатом. Моя задача – лечить людей, возвращать их к жизни, спасать детей. Я – врач. Врач, который борется за жизнь, а не констатирует смерть. Я хочу спасать жизни, избавлять от смерти».

Смерть не наступит.

Мне было 25 лет. Дело происходило в Больцано летом 1978 года. Я окончил обучение на медицинском факультете, проходил свою первую практику в отделении. В детском инфекционном отделении, где нам предстояло бороться с тяжелой эпидемией. Заболевание свирепствовало в Южном Тироле, заразилось много детей. Их направили в Больцано. Все они были новорожденными.

Это была экстренная ситуация, в один момент я понял, насколько молниеносно может случиться смерть ребенка. Ребенка, который накануне вечером был болен, но жив. У него был жар, он лежал под капельницей, но его сердце еще билось. А на следующий день его уже не было.

Я выработал защитный механизм, потому что был молод и неопытен. Оглядываясь назад, я с полной уверенностью могу сказать, что без этого не справился бы. Тогдашний главврач была мне огромной поддержкой. Она многому меня научила. Она раскрыла мне глаза и на то, что не всех детей можно спасти.

За несколько недель умерло трое младенцев. Мы не смогли ничего сделать. У нас не было ни единого шанса.

Столкновение со смертью для нас, медиков, неизбежно.

Главный врач клиники столькому меня научила: как подойти к ребенку, как нужно наблюдать его (совсем не так, как взрослого). Она часто спрашивала меня: «Каковы результаты сегодняшнего обследования?» Ей не нужны были данные, показатели. Она спрашивала только о том, что я заметил. Каково, по моему мнению, состояние ребенка. Как молодому специалисту, тебе хочется провести осмотр: прощупать живот, послушать легкие, проверить сердце. Но она спрашивала: «Что ты заметил? Ребенок страдает? Ему больно? В чем он нуждается?» И побуждала меня делать из этого собственные выводы. Она вытащила меня из туннеля медицинских классификаций. Подход этой женщины к работе и к людям вызвал у меня восхищение, пробудил настоящий интерес к профессии. Этому нельзя научиться в университете.

Как и отношению к смерти.

Ребенок мертв.

Защитный механизм. Стена. Может быть, частью ее был цинизм. Мнимое спокойствие, притворство, как будто меня все это не трогает.

Да, так может быть. Возможно, так и должно быть.

Эти трое детей, которые умирали у меня на глазах. В первый раз я столкнулся со смертью человека, помимо ухода моих бабушки и дедушки.

Я помню, как умерла бабушка по материнской линии и дедушка по отцовской. Я был еще ребенком. Ходил в начальную школу. То, что старики умирали, было частью жизни. Смерти бабушки, дедушки и других пожилых людей в деревне особенно не обсуждали. Не стало старичка, не стало старушки. Появились дети. Цикл жизни, бытия. История деревни.

Первая на моей памяти смерть, которая произвела на меня впечатление, – гибель Джона Кеннеди. Помню, как будто это было вчера. Новость проникла к нам в долину, в деревню. Там, в Америке, застрелили президента. Он был молод. Он не должен был умирать. Эта смерть глубоко тронула моего отца, который искренне интересовался политикой. Он был учителем в деревне, директором школы, вице-мэром, ветераном войны. Кеннеди был для него надеждой; такой далекой, но в то же время такой близкой. А теперь его в один момент не стало.

Убийство.

У нас не было телевизора. Новость о смерти президента дошла до нас с опозданием. Отец вернулся домой из трактира и рассказал нам. Дома он много говорил о политике. Многого я тогда не понимал. Однако одно знал наверняка: есть две великие державы. На одной стороне – Советский союз, на другой – Америка. А между ними Европа, которая только оправилась от войны. Мы боялись, что в нашу долину придет коммунизм. Боялись, что русские нападут на нас. Мы обращали взоры к Америке. А теперь этот молодой Кеннеди был мертв.

1963.

Мы, школьники, должны были пойти в церковь. В приходе Сент-Петер, в долине Фюнес в горах Южного Тироля, была отслужена траурная месса по Джону Кеннеди. Конечно же, там были мой отец и священник.

Это была первая в моей жизни смерть, которая заставила меня почувствовать несправедливость. Смерть, которая случилась слишком рано и оставила после себя пустоту внутри, ведь все могло сложиться по-другому. Кеннеди был не в том возрасте, в каком находились мои пожилые родственники, он был не в конце пути.

Это не тот, кто должен был уйти.

По сути – ребенок, чья жизнь вот-вот долна была начаться. Умирают старики, но видеть, как умирает ребенок – совсем другое дело.

Постепенно Кеннеди забыли. Я начал учебу, а там мы не могли соприкоснуться со смертью. С трупами, да. Но это не смерть. Труп – это то, что мы изучаем, объект для работы. Ты не видишь за этой оболочкой ушедшего человека. Это труп, а не покойник.

Мне никогда не приходилось вскрывать тела. Они занимали меня только как предмет изучения. Мы также никогда не анатомировали человеческие останки. Возможно, это надо было делать. Возможно, стоило бы объяснить студентам-медикам до того, как им придется проводить опыты на трупах, что когда-то в этих телах была жизнь. Возможно, стоит перед этим рассказать о жизни этих людей. Почему умер этот человек? Почему он оказался объектом исследования?

Возможно.

За последние несколько лет я обсудил этот вопрос со многими коллегами. Даже они говорили: «Нет, мы не интересовались жизнью погибших. Мы обнажали мышцы, высвобождали сухожилия, ослабляли связки. Мы концентрировались на изучении тела. Не на человеке. Не на личности. Чисто абстрактно».

Возможно, так и должно быть.

Возможно.

Умирает ребенок, я стою в третьем ряду, далеко позади главного врача. Главный врач говорит, что мы больше ничего не сможем сделать. Я ничего не чувствую. Ни горя, ни гнева. В голове только рациональное: «Этого не может быть! Должна же быть еще какая-то возможность!» Я думаю только о том, что нужно и дальше продолжать исследования, искать другие возможности.

Отдельная судьба больше не играет роли, как только ты покинул здание больницы.

Дома я рассказал: погиб ребенок. Вот и все. Разум победил. Главный врач пояснил, почему произошла смерть. Я это понял. На то были медицинские причины. Его не застрелили, как Кеннеди, смерть была объяснима. Трагична, но объяснима.

Мертвый ребенок.

Отрицание, рассуждение, самосохранение, стена.

Всего год спустя по причине этой инфекции дети больше не умирали.

Намного позже смерть ребенка задела меня гораздо сильнее. Гораздо, гораздо сильнее.

Первую малышку, которая умерла у меня на руках, когда я уже не стоял в третьем ряду, звали Анна*[1]. Так же в Больцано, 2 года спустя, в 1980. Я работал в неонатологическом отделении, в то время еще не в интенсивной терапии, как мы сейчас его называем. Я был молодым медиком, выполнял свою работу с большим энтузиазмом, учился быстро, постигая премудрости в кратчайшие сроки. Главный врач возложил на меня большую ответственность, и я с удовольствием принял ее на себя. Мне было 27 лет. Была весна. Я был воодушевлен работой. Та помощь, которую мы могли оказать недоношенным, была очень ограниченной – только сделать искусственное дыхание. Мы кормили детей свежим материнским молоком, дать искусственное не могли.

Часто после обеда я оставался в отделении один. Я чувствовал ответственность за Анну: у нее были небольшие проблемы с дыханием, но она постепенно оправлялась после рождения и восстанавливалась, проводя первые дни жизни в инкубаторе. Она весила около 1000 г.

В полдень все еще было хорошо, а после вдруг, совершенно неожиданно, возникли осложнения. Меня подозвала медсестра. Она была опытной. Для молодых врачей опытная медсестра тогда была огромной поддержкой, это был авторитет, наставник. Она сказала: «Ребенку очень плохо». Я был удивлен, подумал: «Почему? Ведь только что было все в порядке».

Я научился наблюдать за детьми и был убежден, что делаю это довольно хорошо. Родители были в больнице, но, по моей просьбе, не рядом с девочкой. Я взглянул на ребенка: она выглядела, скорее, как мертвая – бледная, с сероватым оттенком кожи. Но я не верил, что Анна действительно может умереть. Будучи ослепленным энтузиазмом молодости, я думал, что могу все. Я спасу жизнь каждого. Ведь я для этого получал образование. Чтобы лечить.

Самоуверенность.

Родители тоже в это не верили, они просто не могли себе этого представить. Ребенок будет жить, он должен жить. Едва ли дети могли тогда быть подключены к контрольно-измерительным приборам, почти все лечение зависело от наблюдения. Инструментами были наши глаза, наш опыт.

Медсестра сказала: «Доктор Месснер, ваша подопечная не выживет».

Я ответил: «У меня обязательно выживет».

Мы подключили Анну к одному из немногих мониторов. Взгляд ребенка был безжизненным. Мы отправили родителей из палаты. В то время так было принято. Сейчас мы бы так не сделали. Позвонили главврачу. Он сказал: «Дайте пациентке еще больше кислорода, обеспечьте подачу жидкости. Я уже иду».

Мы повысили содержание кислорода в инкубаторе. Ребенку было действительно уже очень плохо, и я не мог поставить капельницу. Кровообращение было уже нарушено.

Мгновение.

Пульс оборвался.

Ее личико было бледным. Землисто-серым.

Когда главврач наконец пришел, ребенок был уже мертв. Это был первый раз, когда я понял, как быстро может наступить смерть малютки.

Я почувствовал, как холодеет кожа, словно застывая, как воск. Этот образ и сейчас стоит у меня перед глазами, будто это было вчера. Так холодно, так скоро. Анна. Я почувствовал себя в ответе. Впервые.

Я потерпел неудачу. Это было поражением. Анна погибла. Второго шанса не было.

Все ли я сделал правильно? Что я упустил? Почему я был не в состоянии поставить капельницу, подать жидкость?

Я пытался реанимировать мертвого ребенка. Настойчиво. Ввел адреналин в сердце, потому что не мог найти вену. Я не мог признаться самому себе, что Анны больше нет. Я не хотел в это верить. Думал, что это просто невозможно.

«Ребенок мертв», – сказал главврач. Он решительно отвел меня в сторону, уточняя: «А это вы сделали? А это? И это тоже?». Да, да, да! «Тогда вы сделали все».

Я и сейчас очень ему благодарен. Он пытался освободить меня от чувства подавленности, сказал, что в произошедшем нет моей вины. Существует течение болезни, и в итоге мы иногда просто ничего не можем сделать. Он понимал, насколько велико было напряжение у меня внутри. Меня подбодрила и медсестра: «Такова была картина болезни, и вы не могли изменить ситуацию». Она сняла огромную тяжесть с моей души. Оба они, очень опытные, понимали: «Ребенку помочь было нельзя, сейчас мы должны помочь этому молодому доктору». Они пытались смягчить для меня этот удар.

Позже я всегда пытался сделать то же для своих младших коллег. Когда мне звонили молодые врачи и говорили: «У меня умирает ребенок», в моей голове возникал образ этой девочки, Анны. И тот момент, как мне не дали пасть духом.

Я снова и снова задавал себе вопрос: «Действительно ли ребенок мертв?» Я снова и снова подходил к Анне, но боялся вновь прикоснуться к ней. Я испытывал чувство вины. Перед малюткой, перед родителями. Перед главным врачом, который доверил ее мне.

Спустя некоторое время мне захотелось уехать. Выйти на улицу. Надеть кроссовки. Уйти в лес. Бежать.

Я коротко переговорил с родителями, выразил свои соболезнования, сказал, что очень сожалею. Главный врач разговаривал с ними дольше. Он понял, что у меня нет сил придать родителям мужества. Я был поглощен мыслями о неудаче и чувством вины. «Пожалуйста, не упрекайте себя», – сказал мне еще раз старший коллега.

Бег. В лесу. Я засомневался, действительно ли профессия врача – это то, чем я хочу заниматься. Хочу ли я пережить это снова. Но вместе с тем, прокрутив в голове этот день, я пришел к заключению, что сделал все возможное. Я также понял, что хочу искать способы более эффективного лечения детей. Больше учиться. Становиться лучше. Должно быть больше возможностей им помочь.

Бег успокоил меня. Я вновь обрел уверенность и способность не принимать все так близко к сердцу.

На следующий день главный врач, заведующий детским отделением, взял меня с собой на вскрытие. Мы почти не разговаривали. Даже о событиях прошедшего дня. Вскрытие подтвердило, что у Анны была инфекция. У нас не было возможности узнать об этом раньше.

Затем главный врач пригласил меня на кофе. Мы сделали по глотку, и он сказал: «Дорогой коллега, это жизнь».

Это произвело на меня сильное впечатление. В тот момент я понял: смерть – это часть жизни.

Дело плохо, дорогая! Отошли воды. Перед глазами туман. Стремительно сужается поле зрения. Все происходит как в фильме. Ты видишь, как встаешь. Язык тяжелеет, будто ты пьян. Мозг словно отказывается воспринимать реальность. Сейчас! Заторможенный мозг не верит своим глазам, ушам. Как? Сейчас? Уже сейчас? Но… Прошло всего лишь… Мы же только что… Ты же только на 33 неделе.

Я, такой разумный, сейчас, в решающий момент, не могу ничего сделать. Я пасую. Я погружаюсь в пучину океана. Я даже не чувствую страха или паники. Ничего.

Моя жена, будучи скорее человеком импульсивным, включает автопилот. Вот она заходит в ванную. Говорит мне спокойно и четко: «Пожалуйста, позвони в скорую». Я понимаю свою задачу, но у меня дрожат руки, скрежещет мозг. Вызвать скорую, да. 1–1… что там дальше? Теперь я знаю, что чувствует кандидат в миллионеры на программе Гюнтера Яуха[2], когда ему задают вопрос на 500 евро. Ответ a: 112? Ответ b: 118? Ответ c: 227? Может, вам нужна помощь зала? Черт, Илэй в пути! Я стану отцом, черт возьми! Я стучу в дверь ванной. «Ты в порядке?» Кусаю губы. Какой глупый вопрос. «Милая, скорая уже едет!» Илэй в пути! 33 неделя. Насколько это рано? Не слишком ли это рано? Или немного рановато? Подходящий ли сейчас момент? Не опасный ли? Стоит ли мне бояться? Что, черт возьми, я могу сделать? Я дрожу. Кажется, у меня температура. Как же мы, мужчины, слабы в таких делах.

В окнах отражается синий свет. Звонок в дверь. Наконец-то. Приехали.

Что восхищает меня в детях? То, как они развиваются. Неонатология начинается с беременности, ты наблюдаешь за зародышем, работая с гинекологами и акушерами, и с самого начала следишь за становлением чего-то выдающегося. Задолго до рождения ты видишь эти изменения на УЗИ. И это завораживает.

Когда рождается ребенок, ты чувствуешь его энергию. Это каждый раз поражает тебя. Даже если дитя – еще совсем кроха. Жизненная энергия этих маленьких существ, та воля к жизни, которая изначально присуща человеку, огромна. И ты можешь им помочь. У них есть силы, но все же, им необходима небольшая помощь. И оказать ее, значит наполниться энергией самому. Некоторые преждевременно рожденные даже не могут открыть глаза, но ты понимаешь, что те, кто видят тебя, знают, что ты на их стороне. Невероятное чувство. Мы помогаем им перебраться через мост, который ведет к жизни. Им не нужно многого, достаточно, чтобы мы держали их за руку на этом пути. Ты как лечащий врач изо дня в день наблюдаешь, как они растут и развиваются, как они набираются сил и движутся навстречу самостоятельной жизни. Малыш крепнет не только физически: растет сила духа, появляется радость жизни.

Ты ведешь их до наступления переходного возраста. Ты видишь, как они не только проходят этап развития моторики, но и овладевают когнитивными навыками. Вместе с родителями, наблюдаешь их социальное развитие. Ни в одной другой врачебной специальности и почти ни в одной другой профессии никто не участвует в жизни ребенка так долго. Это то, что, помимо прочего, делает мою профессию такой прекрасной, особенной. Ты вникаешь не только в частные аспекты, но и видишь картину целиком.

Сходную функцию выполняет разве что общинный врач[3]. Он сопровождает некоторых пациентов с детства до достижения совершеннолетия. И я очень хорошо себе это представляю.

Мы, неонатологи, лечим детей, которым ввиду рождения раньше гестационного срока пришлось бороться с особенностями развития. Это тоже важная и интересная работа. Особенно когда вы видите, как меняются родители при столкновении с этими трудностями. Сначала они не знают, как с этим справиться, потом обретают уверенность, становятся сильными.

Я говорю в основном о моторных и когнитивных нарушениях. Заболевания легких и сердца, в свою очередь, довольно хорошо поддаются хирургическому лечению.

Любая женщина, узнав о беременности, верит, что ее ребенок будет здоровым. Так же думает и отец ребенка. Какого пола? Неважно. Главное, здоровым. Все остальное не имеет значения. Положа руку на сердце, ничего больше и не нужно. Но чуть более 10 % испытывают осложнения во время родов. Из этих 10 % примерно 15 % имеют нарушения, которые обусловлены плохой совместимостью. Мы всегда стараемся как можно раньше предупредить родителей о возможных заболеваниях, не сгущая краски. Мы стараемся рассказать о благоприятных возможностях развития.

Мужчинам сложнее, чем женщинам, принять возможные последствия, поэтому мы должны поддерживать, сопровождать семью, чтобы отношения между родителями и детьми не пострадали из-за этих нарушений. Родители и социальное окружение играют огромную роль в развитии ребенка. Если я занимаю позицию взрослого при встрече с болью, я безмерно помогаю этим своему ребенку. Однако нужно дать родителям время. Говорить с ними снова и снова. Эти разговоры, даже если они повторяются и утомили вас даже как врача, крайне важны. Мы не должны отказываться от них.

Родители всегда спрашивают: «Почему это произошло? Почему это произошло именно с нами?»

На этот вопрос нужно отвечать предметно.

Затем они спрашивают: «Почему мы не видим улучшений?»

И вы должны указать им на небольшие изменения, которые сначала просто не так заметны.

Интересно то, что с течением времени родители меняют свое мнение, начиная видеть развитие ребенка как положительное, что часто далеко от реальности. Тогда нашей задачей становится вернуть их обратно к действительности, сказать: «Мне очень жаль, но ваш ребенок этого не сможет».

Неонатолог – это первый человек, с которым родители могут посоветоваться, это врач, психолог и в каком-то смысле духовник в одном лице. Я часто говорил с родителями о том, что, очевидно, не имело уже никакого отношения к ребенку. Я здесь, чтобы слушать. Чего бы это ни касалось. Хирург хочет просто прооперировать, у него мало точек соприкосновения с родителями пациента, но контакт с ними – это тоже составляющая нашей работы. Это прекрасная и очень важная ее часть. Мы видим их радость и горе, мы – страховочная сеть, которая не позволит им разбиться при падении вниз.

Подход к детям совсем не такой, как ко взрослым. У ребенка менее выраженный психологический барьер. Но если он не подпускает к себе, то у тебя нет шансов ему помочь. Взрослому скорее можно что-то объяснить. Ребенок живет только на эмоциях.

За свою профессиональную жизнь я видел много неонатологических стационаров по всему миру. Везде меня поражал энтузиазм. Отделения новорожденных отличаются от других больниц. Мы работаем с малютками из малюток. Им нужна любовь. Все мы научились разговаривать с ними. Каждый день. Разговаривая с детьми, ты становишься более светлым человеком, и я убежден, что дети заряжают энергией.

В неонатологических больницах очень много эмпатии. Те, у кого нет этого чувства, не будут долго работать в неонатологии. Это круговорот позитивной энергии, он отсеивает все негативное.

Сегодня мы работаем менее агрессивно, меньше вмешиваемся в процессы организма, чем несколько десятилетий назад. Мы поддерживаем детей и даем им шанс жить своей собственной энергией.

Ежедневно мы обсуждаем каждого ребенка в отдельности: не его жизненные показатели и цифры, а называем детей по именам, в лицах. В день, когда ребенка выписывают домой, всем очень радостно на душе. Эта радость передается другим родителям, которые все еще должны ждать, сражаться, надеяться.

Дети, родители, наставники – мы составляем почти единое целое. Мы справимся только вместе. Ни одно звено не должно выпасть.

Моментов счастья много. Когда ребенок впервые самостоятельно начинает дышать. Когда он первый раз открывает глаза. Когда ты говоришь родителям, что новорожденный вне опасности, и видишь, как они счастливы. Когда ты чувствуешь, как родители обретают веру в своих детей.

Уже в 1930-е годы появились первые примитивные больницы для новорожденных, они назывались «стационары для слабых детей». Как это несправедливо! Совершенно несправедливо! Дети – это сгустки энергии. Нужно только понять, как ее направить. Они хотят жить. И эта воля к жизни должна крепнуть.

В первые дни на родителей ложится тяжелый эмоциональный груз, они не были готовы к этой экстремальной ситуации. Им сложно принять возможную смерть своего ребенка. Эти страхи мы должны уменьшить. Прервать круг негативных мыслей. Мы призываем их прикоснуться к ребенку, погладить его, поговорить с ним, рассказать ему что-то. Все это помогает родителям победить страх.

Они представляли себе, что у них будет здоровый ребенок, несложные роды, а реальность оказалась другой. Это очень большая психологическая нагрузка, и им приходится долго и тяжело учиться справляться с ней.

Часто исход неизвестен и не всегда положителен.

Если ребенок станет неполноценным, это может отдалить друг от друга родителей. Но это может и сплотить их. Ребенок быстро учится жить со своей особенностью, а родители учатся жить с этим особенным ребенком.

Когда я начинал, неонатология была очень молодой областью педиатрии. Она прошла невероятный путь развития с 1970-х годов по сегодняшний день, и замечательно, что я смог внести в нее свой вклад. Мне посчастливилось самому узнать что-то новое и оказаться способным воплотить это в жизнь, направить ее в новое русло. Не без сомнений в самом себе – в хорошем смысле этого слова.

Мы, неонатологи, изменили границы возможного. За прошедшие десятилетия повысился не только порог выживаемости, но и качество жизни недоношенных детей. За это следует благодарить моих многочисленных коллег и товарищей. Мы сделали это вместе, я только указал направление. Основное внимание я уделял совместной работе, общему делу, в развитии которого каждый играл свою особую роль.

В первые годы моей работы вход в отделение неонатологии был под абсолютным запретом для родителей. Мне это очень не нравилось. Были стеклянные коридоры, проходя сквозь которые, родители могли увидеть своих детей. Я чувствовал себя как в обезьяннике. Мне очень этого не хотелось. Когда, наконец, положение позволило мне, я сделал стационары открытыми для родителей, братьев и сестер новорожденного. Возможность заражения какой-либо инфекцией извне в то время считалась огромным риском для недоношенного ребенка, несмотря на то, что исследования так и не смогли этого доказать. На самом деле риск подхватить вирусную инфекцию внутри больницы существенно выше. И изоляция никому не идет на пользу. Ни детям, ни родителям.

Открытие детских отделений стало новой культурной реалией, которая затронула также врачей и медсестер. Я встречал много сопротивления, но добился своего. Несомненно, изменения в общественном сознании не менее важны, чем развитие техники. Я до сих пор убежден в этом. Гуманизация ухода за новорожденными – центральный аспект устойчивого развития в этой области. Во всем мире.

Текущей целью неонатологии является дальнейшее повышение шансов выживания рожденных на 22 и 23 неделе беременности. Лично я совершенно не уверен, что это действительно верный путь, правильная цель. В настоящее время выживают от 20 до 40 % детей, рожденных на таком сроке. При этом у выживших очень высокий риск инвалидности. Волнующий вопрос: где будет проходить граница в будущем? С увеличением продолжительности жизни, повышением возраста выхода на пенсию и по мере накопления опыта я стал задаваться такими вопросами все чаще. «Можем ли мы и дальше расширять возможности? А должны ли? Каков предел?»

Интерес к теме преждевременного рождения не угасает во мне и сейчас, даже когда я больше не прихожу в стационар.

Как и все другие дети, недоношенный младенец каждый день учится чему-то новому. Его развитие – это долгий путь. Сначала он общается только с помощью движений, ищет приключений.

Затем он начинает разговаривать, делиться.

Становится самостоятельным.

«Отрывается» от пуповины.

Обожаю их открытость, беззаботность. Они лишены любых предрассудков, готовы приблизиться к тебе, если ты позволишь.

Ребенок просто радуется миру.

Какой взрослый это еще умеет?

А в чем искусство взросления? В том, чтобы сохранить в себе ребенка. Жизнерадостность. Отзывчивость. Открытость новому. Отсутствие предубеждений. Доверие к миру.

Именно это нужно взрослому, чтобы быть хорошим человеком.

Именно это нужно врачу, чтобы быть хорошим врачом.

Взгляд на улицу. Взгляд назад. Где-то там, в темноте, в машине скорой помощи сидит моя жена. Или лежит?.. Где-то там, у жены под сердцем, мой сын, он хочет вырваться в мир.

Не спеши, Илэй! Дай нам доехать до больницы.

Я ничего не вижу. Ничего не слышу. Водитель рядом со мной спокоен. У меня в голове крутится тысяча вопросов, и все вокруг одного и того же: «Все ли пройдет хорошо?» Мне хочется задать этот вопрос водителю. Но я не делаю этого. Я понимаю, что он не даст мне ответа, он не может знать. Его ответ не принесет мне никакой пользы. Я молчу. Молчит и он. Я смотрю на улицу. Мысленно считаю до ста. Затем начинаю заново, а потом еще раз. Сколько раз мне придется досчитать до ста, пока наконец мы не доедем? Сирена воет снова и снова. Впереди дорога разветвляется, машины прижимаются к краю дороги. Мы несемся с бешеной скоростью. Никогда еще мы не добирались в город так быстро. Никогда еще поездка не казалась мне такой долгой. В голове по-прежнему невыразимый сумбур. Я испытываю облегчение: наконец мы на месте. Вот и врачи. Неонатологи. Здесь в отделении неонатологии в Больцано, чья репутация говорит сама за себя.

Я много слышал о Губерте Месснере, но я не знал его лично. Также я еще не знаю о том, что Илэй будет одним из последних детей, которых он будет выхаживать. Я еще не знаю о том, что когда-нибудь мы будем писать эту книгу вместе. Что мы станем друзьями.

Наконец-то мы там, где и нужно быть, когда ребенок хочет раньше времени появиться на свет. Одновременно во мне поднимается страх. Чем ближе мы к больнице, тем ближе мы к правде. Эта правда может стать для нас шоком. Что скажут врачи? Все ли будет в порядке с Илэем? Все ли пройдет хорошо? Страх так велик. Я чувствую собственную беспомощность.

Я родился в 1950-х годах, когда большинство детей в Южном Тироле еще появлялись на свет дома. Клиники существовали для больных, необязательно для рожениц. Отдельных родильных домов не было, а частные находились только во владении церкви.

Однако я родился не дома. Я появился на свет в Бриксене, благодаря организации «Серые монахини», в медицинском учреждении со служительницами в серых вуалях. Акушерка посчитала, что роды могут быть сложными, поэтому вечером мою маму вывезли из долины. Это было в конце октября, смеркалось. В Фюнесе тогда был один почтовый автомобиль, один грузовик, пара мотороллеров Vespa и еще одна машина, которую использовали в качестве такси. На этом автомобиле мою маму доставили к сестрам. Не без приключений; у подошвы склона долины у нас спустило колесо.

Роды прошли легко. В 6 часов утра следующего дня я появился на свет.

Я весил 2900 г. Это нормальная масса тела. Мама через пару дней поехала со мной домой. Для нее пребывание в Бриксене было чем-то вроде отпуска: дома всегда было столько дел.

До меня мама родила пятерых братьев и сестру. Хельмута. Райнхольда. Гюнтера. Эриха. Вальтрауда. Зигфрида. Я был шестым. А после меня появились еще два брата: Хансйорг и Вернер. Всего нас было девять.

Я думаю, то, что мы жили в большой семье, было очень важно для нашего развития. Я равнялся на своих братьев. Мы стояли друг за друга.

Жизнь у нас, братьев и сестер, сложилась по-разному. Двое моих братьев погибли в горах. На смертном одре мама поручила младшему из братьев, Вернеру, дважды в год собирать вместе всех нас. С тех пор мы встречаемся на Рождество и летом. Вместе с семьями. Получается около сорока человек.

Фюнес. Горная деревня Сент-Петер. Мое первое детское воспоминание о том, как я решил подняться на холм за нашим домом. Наш дом лежал на дне долины, а школа и церковь были на холме. Я хотел подняться наверх.

Внизу, на дне долины, с середины ноября до середины февраля не было солнца. Оно светило наверху, на вершине холма. Я хотел попасть к солнышку. Непременно.

Однажды утром, наверное, мне было года четыре, может быть, пять, я отправился в путешествие. Сел на лугу между школой и граничащим с ней двориком. Все думали, что я так хочу пойти в школу, но нет, я совсем не этого хотел. Я мечтал лишь наслаждаться солнышком. А первый снег всегда вгонял меня в тоску. В долине внизу было так темно.

Мама понимала меня. «Спустишься вниз к обеду», – говорила она.

Когда уроки заканчивались, старшие братья забирали меня домой, в долину.

В Фюнесе тогда проживало около тысячи человек, среди них было много детей. В самых больших семьях детей был добрый десяток. Играть для нас не означало идти на площадку. Играть значило просто быть на улице. В лесу. На лугу. У ручья.

После обеда мы, дети, собирались на улице. Там в основном проезжали повозки с лошадьми и раз в день – автобус. Мы пытались его догнать. В деревне был мост, который висел над дорогой, по которой должен был проехать автобус. Однако если на крышу автобуса нагружалось слишком много чемоданов, он не мог спокойно проехать под ним. Мы с нетерпением ждали на мосту, вглядывались, спорили, пройдет ли он в этот раз или нет. Это доставляло массу удовольствия.

Мы придумали игру. Hutzetreiben[4] – так она называлась. Мы собирали банки от варенья, искали в лесу палки, выкапывали две ямки в земляном полу перед лесопилкой и играли помятыми банками в какой-то гибрид хоккея и гольфа.

Мы строили лесные хижины, плотины на ручьях. Потом шли играть в футбол. Снова и снова. Нас было от десяти до пятнадцати ребят. Там, где были мы, всегда происходило что-то интересное. Летние вечера были долгими, и мы не возвращались домой, пока не стемнеет. Зимой мы катались рядом с домом по свежему снегу на лыжах. Подъемников не было. Отец купил нам коньки, которые можно было пристегнуть к горным ботинкам. На территории деревенской гостиницы летом была площадка для игры бочче для итальянских туристов. Зимой ее заливали. И мы катались по ней на коньках.

У нас почти не было игрушек. Лего появилось намного позже.

Мы сами создавали развлечения для себя. Была полная свобода.

У наших родителей не было времени заботиться о нас. Они позволяли нам делать то, что мы хотели, и очень нам доверяли.

Сегодня представить себе это невозможно. Сегодня на родителей (и даже на детей) оказывают огромное давление. Мы забыли, как это – доверять детям. Многим больше не разрешают карабкаться по деревьям. Не разрешают играть у ручья, прогуливаться по лугу, потому что человеку повсюду чудится опасность. Детей не приучают быть ни за что в ответе. Таким образом они не смогут стать самостоятельными. У них нет ни малейшей возможности научиться доверять себе и нести ответственность за свои поступки.

Мы не должны ограждать наших детей от всего. Это, возможно, защитит ребенка на мгновение. Но не на всю жизнь.

Я хотел бы, чтобы у всех детей была хотя бы частичка свободы, которая была у нас.

Большим событием для нас, детей долины Фюнес, был праздник святого Николая, его всегда сопровождала группка внушающих ужас дьяволят, и сам он был довольно грозным персонажем. Сначала он зачитывал, что было плохо, а потом совсем коротко упоминал о хорошем. Мы получали по маленькому мешочку с орехами, апельсинами и шоколадом.

На Рождество мы всей семьей садились за праздничный стол, самые старшие возвращались из школы в долину. Родители клали под елку что-то для каждого из нас. В последующие дни мы вместе ходили в горы покататься на лыжах, проводили несколько дней в шале и наслаждались временем, проведенным вместе.

Сретение, 2 февраля, также было важным днем. Фермеры собирались у трактирщика в деревне, они расплачивались с батраками и искали новых. Это было интересно. Фермеры приезжали на лошадях и повозках из деревни, много пили, весь день ели, играли в карты со старыми и новыми работниками. Трактирщик вечером усаживал их обратно в повозку, и кони уносили спящих хозяев обратно домой.

На 15 августа, в день Вознесения Девы Марии, устраивался праздник плодородия, его встречала вся деревня. В честь него танцевали, пили, ели и дрались.

У нас не было телевизора, только радио. Оно работало, пока мы обедали. И вечером транслировало новости. Мы не могли разговаривать, потому что отец хотел узнать, что происходит в мире.

У нас не было гостиной, кухня была единственным обогреваемым пространством: там была плита. У отца был кабинет. Папа удалялся туда, чтобы покопаться в своих книгах, но нам в эту комнату входить было запрещено.

Мой отец был учителем и директором школы. Мама, помимо работы по дому, занималась птицефермой. Мы, дети, должны были помогать, у каждого были свои обязанности. Я должен был вычищать конюшни, кормить животных, собирать яйца, взвешивать их. Мой отец продавал яйца и кур по всему Южному Тиролю. Отец был строгим, он имел много социальных страхов, например страх, что его мальчишки в деревне представляют собой вовсе не то, что он бы хотел. В конце концов, мы были детьми учителя. В деревне нас также не называли по именам. Всегда слышалось только: «Посмотрите, учительские дети!» От старших братьев я знал, что отец их бил. Меня он не бил никогда. Мама во многом сглаживала углы, она ни секунды не сомневалась в нас, благодаря своему естественному доверию к детям, к миру. Это была очень добрая женщина. Мудрая.

Отец был из бедной семьи, мать – из зажиточной. Оба выросли в долине. Мама была очень религиозной, еще религиознее отца. Когда мы были маленькими, должны были по воскресеньям ходить в церковь, потом мы больше туда не ходили. Это осложнило жизнь моему отцу.

Все мы прислуживали в церкви: так было положено, без вопросов. Служба в шесть, служба в семь, служба в школе. Мы всегда были там. Однажды случилось то, чего я никогда не забуду. Мне было восемь, может быть, девять. Я должен был передать священнику вино и хлеб для причащения. Мы служили классическую латинскую мессу, спиной к прихожанам. После причащения святой отец обычно ставил чашу обратно на табернакль, но в этот раз он забыл. Чаша просто осталась стоять на алтаре. Я взял ее, завернул в полотенце, на котором она стояла, и поставил в другое место. Туда, где она и должна была быть.

После мессы, в ризнице, святой отец ударил меня по лицу. А потом еще и еще раз.

Что же это на меня на нашло, что я посмел коснуться священной чаши?

Святой отец крепко схватил меня и нанес несколько ударов.

В слезах я ушел домой. Я поклялся, что никогда больше не буду ходить на мессу, не буду ходить в церковь. С тех пор у меня было противоречивое отношение к церкви. Отец сказал, что священник имел право ударить меня. Братья встали на мою сторону, они тоже едва ли появлялись на богослужении.

Таким образом, долина была замкнутой системой, редко что-то прорывалось вовне, каждый держал свои чувства за четырьмя стенами. Пленник рая, отрезанный от остального мира.

В первые годы жизни я не покидал долину: она была моим миром. Это было фантастикой в прямом смысле слова. Летом мы с бабушкой ездили на Альм[5]. Мы спали на стоге сена. На самодельных лыжах скользили по крутым лугам. Вырезали лук и стрелы. Мы были в горах. Одни.

Горы наложили на меня отпечаток. Они закрывали собой долину, а за ней для нас ничего не было. Со старшими братьями, Райнхольдом, Гюнтером и Эрихом, мы поднимались наверх. Отец тоже иногда брал нас с собой. Там не было протоптанных дорожек: мы просто лазали по горам, отец и старшие братья снабжали нас старыми канатами. Сасс-Ригайс была моей первой вершиной, 3000 м. Мне было пять или шесть.

Когда я был маленьким, мне хотелось просто подняться наверх, преодолеть страх, почувствовать высоту и глубину гор. Это был детский азарт. Позже, в подростковые годы, эти виды зачаровывали меня. Как много вершин! Что же там за ними в других долинах? Каким огромным казался мне мир! Долина была для нас всем, но вершина была окном во внешний мир.

Когда мне было шесть, я впервые выбрался из долины. Зимой я проходил «слалом-курс», воткнув в снег лесные ветки и маневрируя своими двухметровыми деревянными лыжами, сломал голень. Было очень больно, я с трудом тащился домой. Отец не поверил в перелом. Он посчитал, что с переломом кости я не смог бы самостоятельно дойти до дома. Мама растирала мне бедро уксусной кислотой с глиной и цинком. В школу мне разрешили пару дней не ходить, а потом пришлось снова туда возвращаться. Я пришел совершенно мокрый, с перекошенным от боли лицом.

Учительница, служившая в церкви, сказала отцу: «С ребенком что-то не в порядке».

«Да что с ним может быть, он даже дошел пешком до дома, значит ничего такого уж серьезного».

На следующий день та же мука. Тогда к моему отцу, директору школы, обратился один из учителей. У него была машина, он предложил отвезти меня в Больцано к знакомому ортопеду. В конце концов, отец согласился.

Я помню огромную ГЭС у въезда в Больцано, внушительные трубы, по которым вода спускалась с гор для производства электрической энергии. Я помню вокзал и крепости Больцано, скопление людей и прилегающие друг к другу домики. В деревне этого, конечно, не было.

Ортопед осмотрел меня, сказал, что перелом уже сросся. Но неправильно. Он еще раз сломал мне голень. Боль была нестерпимой. А потом ногу поместили в гипс.

Хансйорг и Вернер, мои младшие братья, горько заплакали, когда я вернулся домой. Они подумали, что теперь у меня деревянная нога, как у нашего соседа, который вернулся с ней с войны. Время от времени он разрешал нам постукивать по ней молотком.

Воспоминания об этом докторе со мной до сих пор; и всегда, когда мне приходится иметь дело с ортопедами, я думаю о нем. Как больно он мне тогда сделал! Многие врачи по-прежнему абсолютно нечувствительны к чужой боли. Это я узнал еще в детстве и сделал вывод: врачи могут и должны лечить боль, она – необязательно часть жизни.

С девятого года жизни мне полагалось летом ездить в Альм, чтобы пасти коров. Сначала меня терзала страшная тоска по дому. Я скучал по братьям и соседским детям, по общему сбору на кухне. Жить одному там, наверху, было тяжело. У фермеров почти ничего не было. Маленький дворик, пара коров, и больше ничего. Однажды мне пришлось одному вести корову к быку из Альма в Сент-Петер, в деревню, для получения потомства. Мне было очень страшно. Восемь километров идти с этим огромным, диким животным. Я не хотел возвращаться на Альм, чувствовал себя там не в своей тарелке. Однако отец настоял на этом, и я привел корову, чувствуя себя всеми оставленным, обратно на Альм и остался там до осени. Я научился там стойкости, научился находить свое место в незнакомом окружении.

Следующее лето я провел на других горных фермах, где, к счастью, мне было намного уютнее. Тем не менее я больше любил проводить время с коровами, чем с людьми. Это был очень важный период.

Свой первый учебный год за пределами деревни я провел в Йоханнеуме в Тироло. Мне было 11 лет. Отец сопровождал меня и детей наших соседей на поезде до Кьюзы. У меня был только один небольшой чемодан с собой. Оттуда путь лежал через Больцано и Мерано к монастырю высоко в горах, до которого нужно было добираться на автобусе. Мы постучали в огромные деревянные ворота. Батюшка открыл.

Я радовался новому миру.

Детство кончилось, началась юность.

Ждать. У кровати. На ней моя жена. У нее в животе наш ребенок. В первый раз эта мысль поразила меня словно током – ребенок! Наш ребенок! Маленький человечек с головой, грудной клеткой, животиком, ручками, ножками. Он там. И он хочет на свет. Отошли воды, что там после этого происходит с ребенком? В палате тихо. Разве мою жену не должны подключать ни к каким аппаратам? Как там наш малыш? Не сухо ли ему там? Без околоплодных вод?

В коридоре тихие голоса. Вдалеке гулкие шаги. Беспомощность. Но и ощущение, что ты наконец-то оказался в правильном месте. Где, если не здесь, Илэю и моей жене помогут лучше всего. Медсестры улыбаются. Они говорят очень медленно, ясно и четко. Я понимаю каждое слово, каждое предложение. Я понимаю, что они очень хотят, чтобы их поняли. Как это важно! Я беру свою жену за руку, сжимаю ее крепко. «Ох, – говорит она, – так больно!» «Он родится вечером», – говорят акушерки. Каждый слог выражает уверенность, независимость. Заведенный порядок, многолетний опыт, сноровка. Это помогает. И все же меня все здесь раздражает, кажется мне таким неестественным, странным. Этот момент! Столь внезапно! Восхитительно, я стану отцом. Сейчас! Сегодня! Не КОГДА-НИБУДЬ.

КОГДА-НИБУДЬ – это СЕЙЧАС.

Отделение новорожденных было моим миром. Собственным, замкнутым миром. Чарующим. Раньше неонатология относилась к детским отделениям, располагались они позади основного, в самом дальнем углу больницы, и туда не пускали родителей. К счастью, эти времена позади. Неонатология давно уже утвердилась как самостоятельный отдел в структуре больницы.

Каждый человек волей-неволей хоть раз в жизни находился в каком-либо отделении больницы, и хорошо, если только для того, чтобы кого-то навестить.

Отделение новорожденных известно немногим; 90 % детей появляются на свет абсолютно здоровыми, без каких-либо патологий. А остальные 10 % попадают к нам, в неонатологию – отделение интенсивной терапии новорожденных – так звучит правильное название. Эти младенцы требуют особого внимания и ухода со стороны врачей, медсестер и родителей. Дети находятся там в течение недель или месяцев, и отделение часто становится для них и их родителей временным домом.

Все дети, рожденные на сроке до 37 недели беременности, считаются недоношенными; в последние годы их число резко возросло, но, к счастью, повысились и их шансы на выживание, особенно среди тех, что появились на свет на очень ранних сроках. Однако факторы риска преждевременных родов остались прежними: многоплодная беременность, особенно часто являющаяся следствием искусственного оплодотворения, плодовые и плацентарные факторы, инфекционное поражение яйцеклеток, возраст матери и ее образ жизни.

Также мало изменились и причины преждевременных родов: часто схватки начинаются слишком рано, когда происходит разрыв околоплодного мешка, кровотечение, присутствует патология у матери, задержка или остановка развития плода.

Развитие и зрелость легких повышают шансы на выживание, но развитие мозга, желудочно-кишечного тракта, почек и обмен веществ для этих малышей могут стать решающими.

Зачастую матери по различным причинам попадают в отделение акушерства задолго до наступления родов. В этом случае мы пытаемся как можно дольше оттягивать рождение ребенка, чтобы увеличить возможности его выживания и подготовить малютку и родителей к преждевременному появлению на свет. В этот период мы приглашаем родителей посетить блок интенсивной терапии, чтобы он не казался им чем-то чуждым и пугающим, когда, наконец, до него дойдет дело. Чтобы они знали, что их ждет.

Обоюдное знакомство.

Если роды начинаются раньше положенного срока, мы следуем четкому, установившемуся порядку.

Перед родами в зале, граничащем с родильными палатами, младший медицинский персонал проверяет по контрольному списку: готова ли реанимационная кровать, работает ли инфракрасная лампа, функционирует ли аппарат искусственного дыхания и отсасывающий насос, работают ли контрольные приборы, готовы ли инфузионные насосы, есть ли подача воздуха и кислорода, все ли собрано в чемодане первой медицинской помощи, есть ли там все инструменты и лекарства.

Врач еще раз проверяет чек-лист, чтобы самостоятельно убедиться в готовности к работе различных приборов. Врачи и акушеры еще раз обсудят вероятность рисков и необходимые меры. В моей голове прокручиваются различные сценарии, и я начинаю готовиться к предстоящему событию, концентрируюсь, стараюсь в то же время расслабиться и успокоиться. Ситуация преждевременных родов не может стать привычной, потому что ни один случай не похож на другой.

Во время родов в родильной палате присутствует вся бригада. Как только ребенок появляется на свет, мы принимаем важнейшие решения. Еще пока новорожденный лежит на операционном столе мы решаем, нужно ли сразу перерезать пуповину или немного подождать, чтобы улучшить таким образом кровообращение и кровяное давление у ребенка благодаря поступающей к нему из плаценты крови.

В принципе, мы всегда должны быть готовыми к реанимации и каждый раз заранее планировать все необходимое. Это лучше, чем впоследствии импровизировать. Моей стратегией всю жизнь было планирование! Организация! Только не импровизация! Как только начинаешь импровизировать, что-то идет не так. У нас не такая профессия, в которой можно экспериментировать, пробовать что-то, что может привести к печальным последствиям. Мы не можем допустить этого. Никогда.

Мы заботимся о ребенке, акушерки – о матери. Мы ухаживаем за младенцем в отделении: прежде всего, наблюдаем его, делаем ему искусственное дыхание, вводим ему пупочный венозный катетер, если это необходимо, и делаем все, чтобы поддерживать нормальную температуру тела.

Отец может при всем этом присутствовать. Если состояние ребенка стабильное, мы показываем его матери, а затем перевозим его с помощью транспортного инкубатора к нам в отделение. Мать возьмет дитя на руки чуть позже, но настолько скоро, насколько это возможно.

В нашем отделении интенсивной терапии новорожденных расположены три блока: для детей, которые находятся на искусственной вентиляции легких и нуждаются в особом уходе; для младенцев с различными заболеваниями, но без трудностей с дыханием и для пациентов, которые нуждаются исключительно в наблюдении или не имеют значительных нарушений, но не могут находиться рядом с матерью.

Легкие, сердце, насыщение крови кислородом и уровень поступления кислорода постоянно контролируется. Отовсюду открывается свободный обзор на маленьких пациентов, свет подстроен под их биоритмы, цвет светового излучения меняется в течение дня. Чтобы защитить детей от слишком сильного шума и света, инкубатор закрывается. Отделение – своего рода кокон, инкубатор в некотором смысле – имитация материнской утробы.

Рядом с инкубатором есть место для родителей, чтобы они могли быть ближе к малышу. На протяжении многих лет мы позволяем детям и родителям прикасаться друг к другу «кожа к коже», это так называемый «метод кенгуру». Родитель удобно ложится на кушетку, прижимая ребенка к груди. Это возможно как в случае, если состояние ребенка стабильно, так и с детьми, находящимися на механической вентиляции легких или подключенными к аппарату ИВЛ. Метод был разработан в Боготе на фоне нехватки инкубаторов и обслуживающего медицинского персонала и позволил снизить рост смертности. В начале 1990-х годов метод проник в Европу и в наши отделения. Пришло осознание того, что это оказывает положительное влияние на отношения детей и родителей и на развитие ребенка в целом.

Родители наслаждаются чувством близости с малышом, а ребенок ощущает родительское тепло и обменивается им с отцом или матерью; таким образом нормализуется температура тела, частота дыхания и насыщенность крови кислородом – положительное воздействие друг на друга. Благодаря «методу кенгуру» значительно укреплялась и связь с отцом. Я наблюдал, как отец засыпает с ребенком на груди. Часто в силу храпа случались и настоящие ночные «концерты» меж инкубаторов.

Многие матери испытывают страх, когда первый раз оказываются в реанимации: вся эта техника, множество машин, крошечные дети в кислородных масках. Мы всегда пытались убрать из поля зрения как можно больше аппаратов, вывести человека на первый план. Техника важна, но не она должна быть в центре внимания.

Я всегда говорил: «Дорогие родители, следите за своими детьми, они принадлежат вам, я слежу за оборудованием, оно принадлежит мне». Это важно, ведь иногда бывает так, что родители, особенно папы, не сводят глаз с графиков и цифр на мониторе, но при этом совершенно забывают о ребенке.

Утром делается необходимый забор крови, различная диагностика, рентенография, сонография и клинические тесты. Работа непосредственно с ребенком ограничивается строгими временными рамками. Послеобеденное время – для родителей. Мы, врачи, как можно скорее стараемся оставить их одних с детьми, но как для нас, так и для семьи новорожденного обслуживающий медицинский персонал является важным контактным лицом.

Внутренний мир отделен от внешнего защитным шлюзом. Иммунная система недоношенных детей еще не полностью сформирована и, следовательно, слаба. Им передается от матери лишь немного антител к болезням. Инфекции распространяются в основном через руки, поэтому в приемной их в первую очередь моют и дезинфицируют. На самом деле нет необходимости покрывать руки защитным раствором, но мы тем не менее требуем этого от родителей, это психологический прием, чтобы напомнить им, что они находятся в стерильной зоне.

Отделение также открыто для братьев и сестер, бабушек и дедушек: это особенно важно для старших братьев и сестер. В эти недели, а иногда даже месяцы ими неизбежно пренебрегают. Они должны понять, почему у родителей так мало времени на них. Они должны видеть, куда мама с папой ходят каждый день. И они тоже должны быть рядом со своими младшими братиками и сестренками.

В узком пространстве больничного отделения разворачиваются невероятные по накалу события. Жесткие вызовы судьбы не всегда легко принять, но удивительно, как родители идут навстречу друг другу. Они очень солидарны, взаимно поддерживают друг друга, возникает чувство локтя. Они вселяют друг в друга мужество.

Вы увидите, что вашему ребенку через пару дней не понадобится уже никакой дыхательной поддержки. С моим ребенком тоже было так. Не беспокойтесь!

Когда я говорю родителям, что их ребенка скоро перевезут из реанимации в палату, они радуются этому вместе с другими.

В чайной комнате висят детские фотографии. С датой рождения. Рядышком часто размещают снимок ребенка, где он побольше. Десять лет, четырнадцать, восемнадцать. Но неподалеку расположены и фотографии детей с датой рождения и смерти. Некоторые из них прожили 3 месяца. Другие только 2 недели или 2 дня. Больше 85 % наших детей справляются. Но не все. К сожалению. И это тоже часть нашей жизни в реанимации. Родители испытывают сильный эмоциональный стресс. В первые дни вы как врач почти не имеете возможности достучаться до них, будто между вами стена. Они хотят все знать, но почти ничего не могут воспринять из того, что вы говорите. Они не могут справиться с переживаниями. Их успокаивает стенд с фотографиями. Родители часто и подолгу стоят перед ним, полные уважения и надежды.

Время пришло. Мою жену перевозят в родильную палату. Я стою за дверью. Меня попросили подождать. Обо мне забыли? Может быть. Сейчас я неважен. Сейчас важно, что происходит с моей женой. С нашим ребенком. Разве мне не сказали, что я тоже могу войти? Неужели я неправильно понял? Хотел бы я войти? Я ответил, что да. Но хотел бы я войти действительно? Что я буду там делать? Вдруг я буду там мешать? Что, если я потеряю сознание? Это было бы неловко! О, боже, это последнее, о чем мне следует думать в такой момент… Боже? Я молюсь? Это я молюсь? Да, я умоляю Господа: «Пожалуйста, сделай так, чтобы только все прошло хорошо!»

Я не особенно религиозен. По крайней мере, я не думаю, что те, кто больше молятся, скорее попадут в рай. Когда я вообще в последний раз молился? Не представляю! Да все равно! «Пожалуйста, Боженька, сделай так, чтобы ничего не случилось». Я слышу голос. Сначала довольно глухой. А потом чистый и громкий. Это Бог? Нет. Это один из врачей. «Можете войти, если желаете».

Мы постучали в двери гимназии Йоганнеум деревни Тироль, одного из общежитий, относившихся к школе для мальчиков. Нам открыл священник.

Теперь началась моя жизнь вне долины. Вдалеке от моих родителей, от моих братьев, от моих гор.

Меня привели в большую спальню под самой крышей, выделили кровать и небольшой шкаф.

Прежде всего я должен был научиться заправлять постель. Не как-нибудь. А по правилам. Я и сейчас могу это сделать. Я твердо тогда запомнил, как это делать. Шкаф также должен был быть организован по определенному принципу, почти по-военному. Белье было пронумеровано. Мне принадлежал номер 74.

Был длинный список указаний и правил, который я должен был знать наизусть. Размеры комнаты оказались мне непривычны. Дома мы вчетвером спали в тесной комнате на двухъярусных кроватях, и мне это никогда не нравилось. Однако эта спальня с тридцатью кроватями заставила меня полюбить ту, домашнюю. Гимназическая меня удручала. Нас распределили по алфавиту, и мне не разрешили ночевать рядом со школьным другом из долины.

На меня производила впечатление эта безумная строгость приюта, и в то же время она меня угнетала – меня, который чувствовал абсолютную свободу на просторах Доломитовых Альп. Сердечности не было. Уже в первый день был определен распорядок дня на сутки, месяц, год. Не допускалось никаких отклонений. Никакой свободы.

Подъем в 6. Посещение церкви. Черт, мне нужно снова идти на мессу. Завтрак в 8. В такой же огромной столовой. Суп, заправленный поджаренной мукой, хлеб. Каждый день. Потом школа. Обед.

Четко структурированный досуг, что, конечно, противоречиво само по себе. Подразумевалось, что свободное время летом мы будем проводить на футбольном поле, где придется технично обводить мяч между деревьями, а зимой мы будем на катке. Выходные же состояли из совместных длинных прогулок. Всегда в группе. Никогда по одному, никогда парами.

Чистое подавление какой-либо индивидуальности, отсутствие частной жизни. Учебное время также было четко расписано, его предписано было проводить в классах под присмотром. И никогда одному.

Моя жизнь была перевернута с ног на голову. В долине все было направлено на то, чтобы жить в гармонии с природой. Мы вставали, когда становилось светло, на Альме я целый день был предоставлен сам себе, с наступлением темноты ложился. В долине я всегда находил или придумывал себе занятия, а теперь все было предопределено. Никакого простора для фантазии. Меня «выкорчевали» из долины и заключили в тиски.

Ужин. Настольный футбол. Время отбоя. Свет выключался. Девять часов вечера. Тихий час. Читать было нельзя. Слушать музыку тоже. Мы тайно читали с фонариком под одеялом.

С первого дня я чувствовал себя неловко. Я до сих пор не помню ни имен одноклассников, ни имен священников, хотя на самом деле у меня хорошая память на имена и лица. Мы были номерами. Губерта больше не было. Я был теперь 74-м. Только на Рождество мне впервые разрешили поехать домой.

После первого учебного года руководство школы посоветовало моим родителям перевести меня в другую школу. Сказали, что я не в состоянии внести свой вклад в коллектив. Возможно, это было и правильно, я, сам того не замечая, был полностью погружен в себя. Моим родителям это было непонятно. Я был хорошим учеником, несложным, послушным сыном, но они приняли предложение и отправили меня в Винцентин в Бриксен. В другой интернат, снова под руководством священников.

Тот же распорядок. Похожая жизнь. Такие же спальни, такие же кабинеты, те же виды спорта. Все так же. И все же немного по-другому. Немного больше сердечности со стороны святого отца. Этого было достаточно, чтобы не отчаиваться. Я помню всех, кто учился со мной. До сих пор.

Я много играл в футбол и делал это довольно хорошо. Я играл нападающим, крайним правым. Мне было 15, и мне уже разрешали играть со старшими. Я много бродил вокруг, знакомился с футбольными полями Южного Тироля. Еще у меня хорошо получалось бегать; мне даже отвели время для тренировок, и я выиграл несколько забегов. Бег означал для меня свободу. Свободу ног, свободу мыслей.

Летом я продолжал зарабатывать карманные деньги на Альме. Уединенность гор в эти годы доставляла мне особое удовольствие.

Позже я начал выступать против жестких правил школы и дома. Я начал оказывать влияние на своих одноклассников, из года в год все больше сопротивляясь угнетению. Я не понимал, почему должен сидеть в кабинете при свете дня. Я не понимал, почему должен ждать, когда прозвонят в колокол, хотя я уже закончил работу по хозяйству. Я все ставил под сомнение. Меня раздражало ежедневное посещение церкви, воспринимаемое, как потеря времени.

По ночам я читал. Меня ловили и наказывали: выводили из спальни и заставляли вставать коленями на щепки и стоять под надзором. Всю ночь. Обвиняли в плохом поведении. Но все это приводило только к тому, что я все меньше и меньше признавал эти авторитарные порядки. Иногда я читал вслух Генриха Гейне. Больше всего любил отрывки из «Путешествия от Мюнхена до Генуи», где он безжалостно критикует Бриксен и вообще тирольцев:

Бриксен – второй большой тирольский город, в который я заехал. Он лежит в долине, и когда я подъехал, он был застлан туманом и вечерними тенями. Сумеречная тишина, меланхолический перезвон колоколов; овцы семенили к стойлам, люди – к церквам; повсюду всепроникающий запах уродливых икон и сухого сена (…)

Тирольцы красивы, веселы, честны, храбры и непостижимо ограниченны. Это здоровая человеческая раса – должно быть, потому, что они слишком глупы, чтобы болеть. Я бы назвал их, кроме того, благородной расой, так как они очень разборчивы в пище и чистоплотны в быту; но они совершенно лишены чувства собственного достоинства.[6]

Мы жили втроем, все трое – медики. Квартира находилась недалеко от города. Я ездил на лекции на своей старенькой Mini[15], которую купил на деньги, заработанные на Альме. Мы были очень мотивированными студентами и хорошо успевали. Мы всегда держались вместе, нас знали исключительно как трио: высокий Элио с тростью, я с довольно длинными волосами и серьезный Хайнц, тот, что из лицея, одетый стильно и сдержанно. По выходным мы катались на лыжах и ходили на дискотеки.

Мы поддерживали друг друга, делились лекциями, выбрали сложный экзамен по химии, выдержали его, и внезапно у нас освободился целый семестр. Я получил предложение преподавать физкультуру в Южном Тироле, в Эппане, и принял его.

Так называемый спортзал был не более чем подвалом. Колонны, поддерживающие здание, были размещены на спортивной площадке. Разумно ли играть на ней в футбол? Гандбол? Волейбол? Вряд ли. Так что я вывел детей на улицу, хотя была зима. Однако все же это было лучше, чем оставаться в зале. И мы отлично провели время. Я пытался, действуя лишь по наитию, привить детям любовь к движению. О дидактике и педагогике при этом не имел ни малейшего понятия. Но я знал, что для когнитивного развития и приобретения моторных навыков, а также для социального развития движение детям необходимо. Выходите себе на улицу и играйте – сегодня этого больше нет. Сегодня все структурировано, запланировано, предопределено, никто не придумывает никаких игр на месте, теряется способность к творчеству.

Мы в детстве были гораздо свободнее: бродили по лесу, у реки, по лугам и полям, чтобы стащить свеклу. Этой темой – ребенок и движение – я профессионально занимался в последние годы, много выступал с докладами. Мы должны побуждать детей к свободному, естественному, регулярному движению. Разрешить им двигаться, позволить им это делать. Пусть так и будет. Пусть делают. Благодаря движению дети становятся не только более ловкими, скоординированными, но и более умными, я убежден в этом. Особенно в подростковый период, когда дети часто прекращают свободно и много двигаться, спорт очень важен.

Исследования показывают, что способности детей, которые занимались физкультурой за счет урока математики, к собственно математике к концу дня не становились хуже. Это должно заставить нас задуматься. К нам, взрослым, это тоже относится: больше движения, больше спорта! В современных компаниях эту идею уже поддерживают. Движение оказывает огромное влияние на здоровье. Оно позволяет предотвратить или победить такие заболевания, как диабет, нарушения сердечно-сосудистой системы, гипертония и многое другое. Спорт задерживает процесс старения. Но речь идет не о том, чтобы обязательно достичь возраста 100 лет, а о том, чтобы и в пожилом возрасте оставаться физически и психологически независимым. Никогда не поздно начать заниматься спортом. Лучшее – вести активный образ жизни. Два с половиной часа занятий спортом в неделю – немного попотеть полезно для ума и тела.

Вскоре я уже преподавал и учился одновременно. Это было тяжело, мне предстояли серьезные экзамены, приходилось постоянно перемещаться между Инсбруком и Эппаном, что было утомительно. Я сменил общежитие и переехал туда, где жили студенты самых разных специальностей – историки, психологи, педагоги.

Нам, заклятым друзьям, стало тесно друг с другом. Меня по-прежнему интересовала только медицина, но я хотел вырваться из-под этого незримого гнета в другую, более свободную среду. Я уже одной ногой был в профессии, поэтому имел несколько иной взгляд на учебу.

Сегодня только почти круглые отличники, лучшие ученики поступают на медицинские факультеты. Я считаю это очень большой проблемой. Конечно, абитуриенты должны проходить отбор, но он позволяет судить лишь об амбициозности, честолюбии, но не о социальной компетентности, не о способности работать с людьми. Мы действительно хотим доверить свою жизнь, когда лежим на операционном столе или в больничной койке, карьеристам из карьеристов?

Нет?

Но мы это делаем.

Как главный врач, когда я рассматривал чью-либо кандидатуру для работы в больнице, всегда внимательно изучал не только диплом и личное дело претендента, но и беседовал с ним на темы, необязательно связанные с медициной. В первую очередь о жизни, жизненном опыте, ответственности, сострадании, этике, путешествиях. Школьные и университетские оценки меня не очень интересовали. Меня интересовала здоровая самоуверенность.

После окончания учебы в мае 1978 года в течение 12 месяцев я проходил первую клиническую практику в детском отделении в Больцано.

Работать там мне понравилось с первого дня, и я остался в качестве медика-добровольца, чтобы продолжить учиться, набраться опыта и знаний. Я чувствовал, что это правильный путь. Позже я подал заявление на первую освободившуюся вакансию, но, к сожалению, опоздал на медкомиссию. Это была ошибка, которая привела к серьезным последствиям – я не получил это место и вынужден был уйти на обязательную по тем временам военную службу. Трудное для меня решение покинуть клинику на целый год. Моя наставница посоветовала: «Стисни зубы и иди». Она обещала вернуть меня в отделение как можно скорее.

С моей женой останутся акушерки, я пойду в соседнюю палату, где врач и медсестры будут ухаживать за Илэем. Они поднимают его, ощупывают. Он, не переставая, кричит. Такой красивый. Я пытаюсь вспомнить, каким я себе его представлял. И не могу. Теперь портрет, который я себе рисовал, уже не имеет никакого значения. Теперь все по-настоящему. Илэй настоящий. Вот он – мой сын. Наш сын. Я снова и снова встаю на мыски, пытаюсь разглядеть за чужими плечами своего сына. Не могу на него насмотреться.

У меня на губах застыл вопрос, но я не осмеливаюсь задавать его. Я не хочу, как мне кажется, без повода, отвлекать доктора и сестер. Ноги Илэя снова и снова поднимаются наверх, закрывая живот, грудь, лицо. Врач все время их опускает. Я набираюсь смелости, считаю до трех. С ним все в порядке? Не беспокойтесь, говорит врач. Ноги, почему они все время поднимаются? Врач улыбается. Он говорит, что это нормально при тазовом предлежании[16]. Это пройдет. Они поднимают Илэя: он такой крошечный, всего 2390 г, 46,5 см. Он помещается на ладони. Его аккуратно укладывают в инкубатор. «Вы сможете вернуться к нему через некоторое время», – говорит врач. Затем дверца инкубатора закрывается.

Ну что ж, армия, думал я, ладно. Стиснуть зубы и перетерпеть один год. На один год просто выпасть из жизни? Сейчас, когда мне наконец удалось полностью погрузиться в работу в клинике? У меня не было другого выбора. Мне снова пришлось столкнуться с принудительной системой. Сначала церковь, теперь армия. Вместо того, чтобы помогать детям, я должен навытяжку стоять в военной форме. Пустая трата времени!

Сначала я находился в казарме в Мерано, где состоял на службе в составе альпини – итальянских горнострелковых войск. С первого дня у меня были большие проблемы с тем, чтобы подчиняться системе. Я почувствовал себя отброшенным на годы назад, в свои первые школьные годы, которые я провел вдали от дома. Общие спальни, строгие правила уборки кроватей и одежды, определенный распорядок дня: строевая подготовка, муштра, скука, безотрадность. В первый раз за много лет меня подстригли коротко. Я посмотрел на себя в зеркало и увидел другого человека.

Часто нам поручалась бессмысленная работа, лишь ради «трудовой терапии». Идите косить футбольное поле. Это приказ!

«Не проблема, – думал я, – сделаю». Дайте мне газонокосилку. Или косу! Наконец-то есть чем заняться.

Нет, ты должен сделать это руками! Вырвать высокую траву! Это приказ!

Я отказался. Сказал, что не буду этого делать.

Отказываешься выполнять приказ? Тогда тебя ждет наказание.

Я был откомандирован к парикмахеру. Много-много раз. «Что еще я должен здесь состричь?» – спрашивал парикмахер. Волосы и так уже были очень короткими. Я думал, что это просто унизительно.

Насильственное ограничение личной свободы, бессмысленное убийство времени, подавление воли, бесконечное унижение. Взгляд сверху вниз.

Если ты будешь хорошо стрелять (нас привезли на грузовиках в Больцано на стрельбище), то на выходные мы отпустим тебя домой. Если ты будешь стрелять мимо, на выходные ты отправишься в прачечную.

Я старался, попадал точно в цель, но домой мне вернуться не разрешали. Откровенная демонстрация силы. Как же я это ненавидел.

Чтобы сделать что-то полезное, я получил все возможные водительские права, которые могли потребоваться в армии: на управление грузовиком с прицепом и без него, на управление машиной скорой помощи.

Желанное отвлечение.

Главное, что нет бессмысленной муштры. Под дождем. Не нужно отдавать честь. Называть имя и звание.

Я снова отказался. Почему мы должны стоять под дождем, когда офицеры – под защитным навесом?

Я сопротивлялся и защищал других, тех, кому было тяжело, юношей из бедных фермерских семей, которые не учились в гимназии, не говорили ни слова по-итальянски, были намного моложе меня и в первый раз находились вдали от дома. Их терроризировали. Я вступался за них.

Альпино Месснер! Шагом марш! Чистить туалет!

Но в жизни в казарме существовала еще бо́льшая проблема. Старшие солдаты и представители низших чинов регулярно издевались над младшими, начальство относилось к этому терпимо и даже поощряло травлю. Системная иерархия в чистом виде.

Я отказывался приносить еду старшим солдатам и заправлять их кровати.

Наказание! Штукатурные работы.

Я отказывался чистить им обувь, завязывать шнурки.

Наказание! Работа на кухне.

Я отказывался мыть им ноги и стирать носки.

Наказание! Мыть туалет!

Я отказывался играть с ними в эти унизительные игры.

Наказание! На выходные в прачечную. А сначала к парикмахеру.

Я реагировал все более агрессивно, становился громче. Таким я себя не знал. Я испугался самого себя.

Однажды ночью я должен был охранять склад оружия. В темноте появилось несколько старших солдат, они начали толкать меня, обзывать, преследовать. Они совершенно осознанно провоцировали меня, меня, который не хотел преклоняться перед ними. Я сорвал винтовку с плеча, зарядил ее, направил на них и прокричал: «Если вы не отойдете, я вас расстреляю!» Я потерял контроль над собой. Они отошли, а я не стал стрелять, но не уверен, что на самом деле не сделал бы этого, если бы они не исчезли.

Я понял, насколько легко перейти грань терпимости в столь узком пространстве при отсутствии свободы выбора, перейти грань в самом себе.

В ту ночь я принял решение, что больше не могу оставаться в такой обстановке. Это буду уже не я. Восемь недель армейского безумия, и я завис над пропастью. Еще один шаг, и я бы застрелил человека.

На следующее утро я попросил разрешения позвонить и набрал номер главного врача больницы в Больцано. Я рассказал ей все. Она воспользовалась своими связями (дети старших офицеров были ее пациентами), и через день я смог покинуть казарму. Меня привезли в Больцано на военном джипе, и с тех пор я отвечал за медицинскую помощь генералам, офицерам и их семьям.

Полковник объяснил, что теперь находится в моей компетенции, и в конце по-отечески приобнял меня за плечо. «В конце концов, вам не обязательно все время быть здесь. Об этом никто не узнает», – сказал он. Сначала я не поверил своим ушам. Возможно, то, что мне до сих пор довелось здесь пережить, это просто кошмарный сон?

Было совершенно нечего делать. Целыми днями. Ко мне снова подошел полковник и прошептал: «Если вам нечего делать, можете поехать в больницу и поработать там. Если нам срочно понадобится ваша помощь, мы позвоним».

Это был первый человек в армии, который показался мне добрым, разумным, порядочным.

Вскоре я стал каждое утро ходить в больницу, работать там. Я возвращался в пять, помогал детям и высокопоставленным военным, а потом уходил домой, в квартиру, которую снимал в Больцано. Мне больше не нужно было ночевать в казарме.

Я иду к жене, она спит. Слоняюсь по больнице: по коридорам, вверх по лестнице, вниз по лестнице. Я наблюдаю за людьми, здоровыми, больными. Какое же это странное здание – больница. Жизнь предстает в разрезе. Перипетии судьбы. Надежда, борьба, отступление. Схватка, облегчение. Счастье, горе. Жизнь, смерть. Мир без иронии. Настоящий мир. Нет ни способа, ни возможности затушевать печальные стороны жизни. Болезнь, смерть. Отражение.

Я сажусь перед неонатологией. Мне еще нельзя войти в эту дверь. Еще нет. Люди входят и выходят. Врачи, родители, бабушки и дедушки, братья и сестры. Взгляд. Короткий взгляд. Легкий кивок. Но теперь это уже взгляды, кивки, жесты, выражающие акт сближения, сплоченность. Да, мы разделяем одну и ту же судьбу, у кое-кого ситуация чуть лучше, у кого-то чуть хуже, но наши малютки там. Дверь снова открывается. Ко мне подходит медсестра. «Проходите».

Я иду к Илэю.

Вскоре я подал заявку на работу в ночной медицинский центр города. А через полгода попал в аварию: я сопровождал пациента в машине скорой помощи, когда в нас на полной скорости врезался другой автомобиль. Я пролетел сквозь стекло в кабине водителя, потерял сознание. Когда я очнулся, был уже в больнице.

У меня была черепно-мозговая травма и сломан II шейный позвонок. Опасная для жизни травма, в результате чего возник паралич всех конечностей. Я лежал там, на растяжке, которая должна была разгрузить позвоночник и спинной мозг. Никогда не забуду свою первую мысль: «Я же живу на первом этаже. Без лифта!» И как только человек может думать о подобном в такой ситуации в первую очередь? Меня до сих пор интересует этот вопрос. Я не думал, что, черт возьми, буду парализован. Нет, я смотрел вперед, думал о проблемах и их решениях.

Несколько дней я пялился в потолок. Вскоре наизусть знал, где какая черная точка расположена. Я впервые был пациентом в месте, которое до тех пор знал только как молодой будущий врач. Это был интересный опыт, которого я, конечно же, не желаю никому, но он, несомненно, пойдет на пользу любому врачу.

Меня навещали родители.

– Что же ты опять натворил, парень, – сказал отец.

– Все будет в порядке, – уверенно сказала мама.

Мне было ясно одно – я выжил. И в то же время мне, наверное, до конца жизни понадобится инвалидное кресло. Я старался не отчаиваться, говорил себе, что сделаю все, что в моих силах. Я не хотел жалеть себя. Целыми днями лежал там, наблюдая за внутренней жизнью больницы. Вокруг столько людей. Все со своими болячками, проблемами, у некоторых дела были не так плохи, другие же были близки к смерти. Больница – весьма сложная структура. Патернализм в системе здравоохранения предполагает, что вы точно будете соблюдать предписания врача. «Делать только так и никак иначе!» Врачи решают за вас. Вам как пациенту сказать нечего.

Мой взгляд на пациента с этого момента изменился. Я на собственной шкуре испытал, что значит полностью зависеть от докторов и медсестер. Поэтому я поклялся себе, что всегда буду делать все возможное, чтобы мои пациенты чувствовали себя максимально комфортно.

Я больше не мог лежать. Хотя и не мог двигаться, я начал снова чувствовать пальцы рук и ног.

Я очень хотел на свободу, но не мог даже выйти в коридор. Я не мог есть самостоятельно, лежал, как «страшное насекомое» из повести Кафки.

Сейчас я очень хорошо понимаю жалобы пациентов, которые говорят, что худшее – это не иметь возможности покинуть палату. Ты чувствуешь себя внезапно отрезанным от жизни.

Раньше общему состоянию больных не придавалось особого значения, сегодня, к счастью, это не так. Новые больницы построены таким образом, что общение пациентов не ограничивается лишь их палатой, а может поддерживаться во всем здании, по всей клинике.

Я снова и снова спрашивал главного врача, нет ли для меня хоть какого-то варианта, кроме как лежать здесь. «Есть, – ответил доктор, – мы можем заключить тебя в гипс с головы до пят. Но я не знаю, выдержишь ли ты». Я сразу же согласился. Не раздумывая.

Мои конечности зафиксировали на раме, и я почувствовал себя Христом, распятым на кресте. Словно на дыбе, меня растягивали во все стороны, а потом начали гипсовать. Голову, шею, грудь. Все, кроме ног и рук.

Через несколько дней я спросил, можно ли подняться. Мне ответили, что пока нельзя. Только через пару недель.

Я все же попробовал. Обнаружил, что ноги меня носят. Получилось. Я пошел. Шатко, но мне удалось выйти в коридор. Я не мог видеть ноги, когда шел, потому что гипс крепко держал голову. Я весь день ходил по коридору, ездил на лифте вниз и вверх не мог остановиться. Как это было прекрасно – ходить!

Затем меня отпустили домой, но пришлось ходить в гипсе еще четыре месяца. Было сложно сидеть. Сложно лежать. Однако я ходил. День за днем, целыми днями. Я ходил по променаду Освальда, по Старому городу. Дети хихикали, показывали на меня пальцем. «Посмотри, мама, посмотри, пчелка Майя![18]» Я не видел детей, только слышал: «Привет, пчелка Майя!»

Я посмотрел на картинку с этой пчелкой: и вправду гипс на моей голове по форме напоминал ее прическу. Итак, теперь я был пчелкой Майей, которая каждый день разгуливала по городу в гипсе.

Наступила зима, а я все ходил. В конце зимы я сказал, что хочу кататься на лыжах. Друзья посмеялись над этим, сказали, что я сумасшедший, но отвезли меня в горы, на горнолыжный склон. Это был маленький лыжный район в долине Фюнес. Они надевали на меня лыжные ботинки, помогали мне в лифте. И я катался на лыжах. В гипсе.

Тем временем я был уволен из армии с честью. На церемонии я появился в гипсе и чувствовал себя нормально, ведь мне не пришлось надевать форму. Волосы росли под гипсом, выглядывали из-под него и были длинными, как никогда.

Полное удовлетворение.

Затем через несколько месяцев с меня наконец сняли гипс. Было такое чувство, словно меня освободили от панциря. Я больше не был пчелкой Майей. Больше не был «страшным насекомым» из повести Кафки.

Я похудел, потерял мускулатуру. Но какая удивительная легкость!

«Он такой крошечный, такой хрупкий, такой слабый», – шепчу я своей жене. Мы стоим перед инкубатором, смотрим на ребенка одновременно с любопытством, неуверенностью, радостью. Вокруг нас другие родители рядом с инкубаторами, где находятся их дети. Все перешептываются. Пикают аппараты. Я внимательно смотрю на мониторы: цифры, красные кривые, желтые кривые, острые вершины, как на бирже. Биржевой курс моего сына. Пока я понятия не имею, что означают эти знаки, скоро я научусь их читать.

Жена протягивает руки через специальные отверстия в инкубаторе, гладит Илэя по крошечной головке, я смотрю на его маленькие пальчики. Посчитай. Раз, два, три, четыре, пять. Другая рука? Тоже пять. Вздыхаю с облегчением. Это безумие. И все же я пересчитываю несколько раз. Иногда Илэй открывает глаза, смотрит на нас, снова закрывает веки. Как будто он еще толком не решил, нравится ли ему это: эта новая ситуация вне материнской утробы, в этом ящике, и эти двое, которые стоят напротив него. Я смотрю на трубки, от которых зависит жизнь моего сына. «Он такой крошечный, такой хрупкий, такой слабый», – снова шепчу я. «Он не слабый, он очень сильный», – слышу в ответ. Я поворачиваюсь. Доктор Губерт Месснер, похоже, бесшумно подошел к нам. «Илэй очень сильный», – шепчет он снова и ободряюще кивает.

Джон Ф. Кеннеди, герой для моего отца, на сей раз появился и в моей профессиональной жизни. С начала 1950-х годов неонатология сильно изменилась. В то время смертность новорожденных была очень высокой, тогда собирали первые данные, составляли первую статистику, экспериментировали с различными методами лечения.

До середины XX века о недоношенных младенцах заботились акушеры и акушерки, затем ответственность приняли на себя детские врачи. Были созданы первые реанимационные отделения новорожденных, но возможности их были очень ограниченными. Начались исследования, появились публикации, врачи осмелились применять новые методы лечения. Провалы, успехи, новые попытки.

В 1990-х годах, когда я работал в Торонто, впервые понял, насколько большой вклад внес в развитие неонатологии Джон Кеннеди. JFK, как его называли, был родоначальником неонатологии. Я начал собирать информацию, проверять литературу и наткнулся на кое-что интересное. У Жаклин Кеннеди случился выкидыш в 1955 году и мертворождение в 1956 году. Ее четвертый ребенок – Патрик Бувье Кеннеди – родился раньше срока. Патрик появился на свет в Массачусетсе 7 августа 1963 года на 34 неделе беременности. Джон Кеннеди был в Вашингтоне. Схватки начались внезапно, Джеки быстро доставили на авиабазу, осмотрели врачи. Ребенок появился на свет в результате кесарева сечения. Он весил 2 кг 100 г.

У Патрика развился респираторный дистресс-синдром и появились большие трудности с дыханием. Отправили запрос в детскую больницу в Бостоне. Бостон тогда уже был известен своей реанимацией для новорожденных. Оттуда на авиабазу прилетел специалист, он решил отправить ребенка в инкубатор в своем отделении, чтобы у младенца появился шанс выжить.

Приехал Джон Кеннеди. Вся страна замерла в ожидании. Американцы ждали вестей, молились за ребенка. Кеннеди был первым за долгое время президентом, который стал отцом во время правления. Президенты до него были пожилыми людьми, а этот – был молодым отцом.

Бостонские врачи отчаянно пытались спасти жизнь маленького Патрика; дыхательный синдром лечили гипербарической оксигенацией в барокамере, которая уже использовалась в кардиологии и считалась революционным методом.

Одновременно отправили запрос в Торонто, в Госпиталь для больных детей, где я позже должен был накапливать профессиональный опыт. Там работала врач из Греции, которая в то время уже успешно оказала помощь нескольким (возможно, шестерым) детям, используя первые аппараты искусственной вентиляции легких. Дыхательные аппараты, однако, не подлежали транспортировке. Патрик скончался через 39 часов после своего рождения 9 августа 1963 года в 4:04.

Весть о трагической кончине сына президента облетела весь мир. Смерть Патрика Бувье Кеннеди стала ключевым событием в развитии неонатологии. С мыслью о печальной судьбе ребенка педиатры начали интересоваться темой преждевременных родов. Они больше не хотели передавать недоношенных младенцев в ведение акушеров и акушерок. Общество задумалось о проблеме ранних родов, а, следовательно, она привлекла внимание врачей. До тех пор малютки просто умирали. Ими особенно не занимались, руководствуясь принципом «Значит, такая судьба».

А теперь против этой судьбы восстали. Прежде всего Джон Ф. Кеннеди. Президент США выделил большой бюджет на развитие этой области. Многие врачи выбрали для себя карьеру неонатологов, они начали обмениваться знаниями и опытом с коллегами со всего мира, сформировали международное сообщество. Совершенствовались аппараты искусственного дыхания, наблюдение за детьми стало систематическим, в университетах проводилось и публиковалось много исследований на эту тему.

Короткая жизнь Патрика Бувье Кеннеди изменила ход истории неонатологии. Сегодня ребенок весом 2 кг 100 г может оставаться с матерью. Случай Патрика больше не является сложным для неонатологии. Сын президента мог бы выжить. Сегодня мы спасаем детей весом 500 г и меньше.

С Илэем все в порядке. Илэй – боец. Нам не страшно. С первой минуты у нас есть уверенность и вера. Нам повезло. У многих детей в отделении исходная ситуация намного более сложная, чем у Илэя, более опасная, менее предсказуемая.

Мы видим родителей, которые, возвращаясь домой по вечерам, должны всю ночь мучиться от неопределенности, беспокоиться о том, выживет ли их сын или дочь. У Илэя очень высокая вероятность, что все будет хорошо. Нам говорят, что просто нужно иметь терпение. Очень, очень большое терпение. Это поможет. Терпение. Мы стараемся.

Отделение в какой-то степени становится нашим домом. Другие родители и их малютки – нашими соседями. Мы узнаем об их судьбах, радуемся вместе с ними, когда дети поправляются, переживаем, когда это не так. Мы придаем друг другу мужества, выдержки, терпения. Это многое облегчает. Нам повезло: мы не идем каждый день в отделение в ожидании плохих новостей, мы идем с уверенностью. Илэй хорошо развивается. Мы надеемся, что так и будет впредь.

Мы прислушиваемся к наставлениям врачей, медсестер. Это что-то вроде школы родительства. Медсестры показывают, как лучше держать малыша, как пеленать его и мыть. Терпение. Мы стараемся проявлять терпение. Мы гладим его, меняем подгузники, моем. Он спит у нас на груди. Мы смотрим на приборы: видим цифры, кривые, острые вершины. Илэй, когда тебе больше не понадобится дыхательный аппарат? Через неделю? Через две? Терпение!

По возвращении в больницу я понял, что хочу работать с самыми маленькими – вот чем я хочу заниматься, вот, в чем мое призвание. Одновременно с работой в Больцано я заканчивал учебу в Модене, вскоре получил диплом. Главный врач спросил, не хочу ли я перейти в неонатологию (это было небольшое отделение, оно трещало по швам), и я согласился.

К тому времени неонатологические отделения появлялись по всей Европе.

Эта сфера казалась мне захватывающей, в ней можно было много сделать, много открыть, там было много возможностей для роста.

Я попросил своего шефа разрешить мне продолжить образование. И он позволил.

Я отправился в Милан, в большое оживленное отделение неонатологии, жадно все впитывал в себя. Смотрел старшим врачам через плечо, изучал, как работает вся техника, которая была там доступна в изобилии. Я понял, что могу развиваться и работать в этой области. В дополнение к Милану я еще поступал в Грац. Меня приняли. Там я с самого начала был полностью вовлечен в практику. Я впервые столкнулся с ультразвуковой техникой, с новыми методами искусственного дыхания, которые были тогда инновацией. Я был в восторге от медицинского и технического прогресса, от всех тех возможностей, которые он открывал.

Я научился интубировать, поддерживать дыхание с помощью аппаратов, обеспечивать питание и работать в команде. Я впервые лечил очень маленьких детей, младенцев, появившихся на свет до 28 недели, весом до 1000 г, таких, как я раньше в первый раз увидел в Больцано и Милане.

Я познакомился с высокочастотной струйной вентиляцией легких – любимым методом моего тогдашнего начальника реанимации новорожденных в Граце. Я написал там работу по специальности: это было исследование 50 младенцев, родившихся между 24 и 37 неделями беременности, с целью проанализировать продолжительность искусственной вентиляции легких, уровень газов артериальной крови, осложнения и смертность. После этого я вернулся в Больцано. Это было в середине 1980-х годов.

Мы в Южном Тироле также начали успешно лечить новорожденных весом до 1000 г, появившихся до 28 недели беременности.

Я возился с нашими первыми примитивными аппаратами искусственного дыхания, со стетоскопом для ребенка в одном кармане и отверткой для машины в другом. Я хотел дать шанс дышать малюткам из малюток, просил акушерок вызывать меня к детям до 28 недели беременности, если они подавали признаки жизни.

В то время считалось, что недонашивание – это поздний самопроизвольный выкидыш, а значит, в любом случае нежизнеспособный плод. Именно поэтому мне, как бы это омерзительно не звучало, дали свободу действий.

Прежде чем интубировать детей, наша тогдашняя старшая медсестра, монахиня, крестила младенцев. Она думала, что они все равно умрут, когда их подключат к аппарату.

Многие дети действительно умирали.

Я продолжал попытки. Поддерживал дыхание детей с помощью аппарата, как я научился делать это в Милане и Граце.

Уровень смертности оставался высоким. По крайней мере, сначала.

Но затем выжил один из детей, вскоре – второй, третий. Однажды наступил день, когда монахиня перестала крестить новорожденных, пока я не интубировал их и не подключал к аппарату.

Я чувствовал, что это правильный путь. То, что я делаю, имеет смысл. Дети выживают. Я обрел уверенность в себе.

750 граммов.

Дети выживали.

26 неделя.

Дети выживали.

В нашем маленьком отделении вскоре все были преисполнены энтузиазма в предвкушении перемен. Мы смогли приобрести новейшее оборудование, аппараты искусственного дыхания и системы наблюдения, нанять новых врачей, расширить станцию и связаться с коллегами из Италии и других европейских стран. Встречались на конгрессах, делали совместные исследования, публикации, приглашались на лекции и рабочие группы. Неонатология продолжала стремительно развиваться. В ней появлялись зоны роста, и я рос вместе с ней.

Еще 40–50 лет назад перинатальная смертность была в десять раз выше, чем сейчас. Год за годом мы работали над уменьшением этого показателя. Для увеличения шансов детей на выживание мы решили использовать транспортный инкубатор для всех беременных с высоким фактором риска и недоношенных, родившихся в небольших больницах Южного Тироля. Так пациентов доставляли в реанимацию новорожденных в Больцано, а мы направили туда все средства, знания и силы для ухода за ними. Это был рецепт успеха, которым мы пользовались в течение многих лет.

В начале 1990-х у меня вновь появилось желание расширить свои знания. Я очень хотел попасть в самую престижную тогда команду неонатологов, работавших в Госпитале для больных детей в Торонто. И меня там приняли также тепло, как прежде в Милане и Граце. У меня вообще сложилось впечатление, что во всех неонатологиях мира атмосфера более открытая, чем в других отделениях больницы. Врачи, работающие с детьми, наверное, относятся к тому типу людей, которые от природы дружелюбны, не любят иерархию, не считают себя «богами в белых халатах», с удовольствием работают в команде, ведут себя на равных.

Никого в Торонто не беспокоил мой плохой английский, я был вовлечен в работу с первого дня. Был полон энтузиазма. Я узнал о новых методах искусственного дыхания, а также о том, как отучать ребенка от аппарата. Я изучал легочную механику, новые формы катетеризации, получал новейшие сведения о питании, методах оценки рентгеновских снимков и смог улучшить свои знания в сонографии. Время, проведенное в Канаде, заложило основы моей будущей системы знаний.

Мне предложили штатное место и возможность участвовать в исследованиях. Я хотел остаться в Торонто, но чувствовал себя обязанным Больцано и своему тамошнему наставнику. Я вернулся в Южный Тироль. С большей уверенностью в себе как в специалисте. Увереннее в том, что я делаю. У меня были определенные представления о том, как мы должны дальше развиваться в Больцано, как следует руководить отделением, как обучать молодых врачей, как лучше помогать детям.

С тех пор мне разрешили самому руководить неонатологией и действовать так, как я считаю правильным. Нас было семь докторов, мы росли вместе как команда и вскоре очень сдружились. Мы переняли многие достижения медицины, которые я привез из Торонто, вложили средства в новые инкубаторы и новые системы наблюдения.

Кроме того, в Канаде я также многое узнал о поведенческой этике, о том, когда нужно позволить ребенку умереть, когда нет смысла искусственно поддерживать его жизнь. Для меня это был важный этап обучения. Я понял, что дело не только в снижении уровня смертности, которым так хочется гордиться. Задача в том, чтобы повысить качество жизни выживших детей и сделать их как можно более здоровыми. Теперь это была моя цель.

Вскоре мы стали одним из самых известных в Италии неонатологических отделений интенсивной терапии и начали успешно лечить детей, рожденных на 24 неделе беременности, весом до 500 г. Также мы поняли, что на протяжении многих лет продолжали отодвигать границы возможного до того предела, пока за качество жизни ребенка еще можно было ручаться.

Через несколько лет я вновь почувствовал жажду познания. Вместе с женой и двумя детьми я отправился в Лондон в клинику Грэйт Ормонд стрит в большое, престижное детское отделение. Там я хотел узнать, как, помимо новорожденных, лучше ухаживать за грудничками и более старшими детьми и поддерживать их дыхание.

Мы жили в доме семьи моего брата Хансйорга, который уже много лет работал психиатром в английской столице.

Мне снова предложили штатную должность, а я снова почувствовал себя обязанным Больцано. И вновь отказался. Мы вернулись в Южный Тироль, где через несколько лет я стал заведующим отделения.

Постоянные сигналы аппаратов сводят тебя с ума. Ты не можешь от этого отстраниться. Это словно навязчивая мелодия. Уровень кислорода снова и снова падает. Когда он будет стабильным, Илэя можно будет отключить от аппарата.

Ждать. Ждать.

Не переставать надеяться на то, что Илэй, наконец… Снова сигнал. Уровень насыщения вновь упал. И все начинается сначала.

На 24 неделе беременности внезапно начались схватки. На 16 недель раньше.

Скорая из деревни доставила мать в ближайшую больницу. До Больцано они бы не добрались. Шейка матки была почти полностью открыта, плодный пузырь продвигался по родовым путям, сердцебиение ребенка регулярное. Это был экстренный случай.

По телефону была вызвана транспортная бригада из реанимации в Больцано, чтобы можно было как можно раньше начать сопровождение родов. Я прилетел вместе с медсестрой на вертолете. Для максимально возможного присутствия при рождении малыша в Больцано была вызвана транспортная реанимационная команда. Мы привезли транспортный инкубатор. В это же время случился разрыв плодного пузыря.

Когда мы приехали, Лоренц* еще не родился. Поэтому нам удалось подготовить все необходимое для родов в незнакомой обстановке, включая сурфактант – смесь фосфолипидов и белков, которая жизненно необходима для открытия и стабилизации альвеол в течение этой недели беременности.

После рождения Лоренц почти не двигался. Его дыхание было поверхностным, сердцебиение – удовлетворительным.

Мы интубировали ребенка, старались максимально щадяще открыть легкие и подавали по трахеальной трубке сурфактант. Насыщенность кислородом мгновенно возросла до нормальных значений, а подачу кислорода можно стало сократить до 21 %. Мать обеспокоенно и удивленно наблюдала за происходящим со своей кровати. После введения пупочного катетера и первого разговора с матерью Лоренц, подключенный к аппарату искусственного дыхания, под полным наблюдением в транспортном инкубаторе мог быть перевезен в нашу реанимацию в Больцано. Он выглядел таким маленьким и хрупким в своем инкубаторе, он зависел от кабелей и капельниц, но в то же время был очень спокоен и, казалось, что вместе с нами наслаждается полетом над великими горами.

Вес при рождении всего 480 г.

На следующий день родители приехали к нам в отделение. Буря чувств. Мы дали им время, затем я рассказал, каково положение Лоренца. Они поблагодарили за обнадеживающие слова, поверили в нас и своего ребенка, несмотря на то, что точного прогноза не было. Мы не были уверены, что малыш справится. Отец должен был вернуться на ферму, мать оставалась со своим ребенком, чтобы заботиться о нем.

День за днем.

Лоренц боролся и через две недели уже не нуждался в механической вентиляции, но ему еще в течение месяца требовалась кислородная поддержка дыхания. Нам удалось медикаментозно закрыть артериальный проток между легочной артерией и аортой, свежее материнское молоко обеспечивало быстрый рост. От недели к неделе здоровье ребенка поправлялось, регресс был незначителен. Мозговые извилины, отсутствующие при рождении, появлялись, мозг развивался нормально, как и сетчатка.

Мать и при всякой возможности отец с удовольствием практиковали метод кенгуру, ребенок дремал у них на груди. Родители постоянно с ним разговаривали. Они также с нетерпением ждали каждой беседы с нами, излучали уверенность, потому что доверяли нам.

Через 3,5 месяца Лоренц смог вернуться в больницу, где был рожден, и вскоре был выписан. Для мальчика это было хождением по лезвию ножа в самом начале жизни. А теперь вот он – здоровый деревенский парень.

Разрыв плодного пузыря на 20-й неделе беременности. Отчаяние. Страх потерять желанного ребенка.

Что теперь делать?

Лечащий гинеколог рекомендовал постельный режим, регулярный контроль околоплодных вод, тонов сердца, роста, возможной инфекции… и побеседовать с неонатологом.

Мы объяснили родителям проблему развития легких у ребенка на этом этапе и сказали о влиянии отсутствия околоплодных вод на подвижность суставов, о риске заражения инфекцией. Мы также предупредили их о высокой вероятности, что ребенок не выживет на 23 или 24 неделе, но заверили, что сделаем все возможное, чтобы дать ему жизнь.

Что делать?

Родители выглядели подавленно. Само собой разумеется. Мне показалось, что они неправильно восприняли разговор.

Неуверенность.

Беспомощность.

Мы продолжали ждать.

Я был готов к тому, что ребенок не выживет.

Каждый день мать теряла воды, но Софи* выдержала. Она и вправду добралась до 23 недели.

Мы решили лечить мать кортизолом, чтобы ускорить созревание легких ребенка. Теперь был шанс. Новая надежда.

Через несколько дней начались схватки. Ребенок родился сам.

Как только Софи появилась на свет, она начала проявлять активность: свободно двигалась, самостоятельно дышала. Ей нужна была лишь поддержка дыхания с низким содержанием кислорода. Я ввел ей сурфактант, чтобы стабилизировать альвеолы, и был удивлен, как хорошо она справилась. Она вступила в жизнь энергично, несмотря на все негативные предпосылки.

Ее веки были еще закрыты, кожа очень нежная, тонкая, уязвимая, жизнь на ладони…

Родители, учитывая историю беременности и помня наши разговоры, поначалу не доверяли своим глазам.

Ненадежность.

Дистанция.

Страх нового разочарования.

Пограничное состояние.

Со временем же росла уверенность, надежда, радость, счастье и крепла связь с ребенком.

Софи набирала вес и развивалась без особых проблем, только сетчатка должна была подвергнуться лазерной коррекциии, поскольку ее изменения очень часто сопровождают экстремально ранние роды.

Через 2,5 месяца Софи выписали из реанимации. Она отправилась в жизнь.

Два примера, за которыми стоят сотни жизней. Два примера, раскрывающие счастье моей работы. Чувство удовлетворения, как человеческого, так и профессионального. Успех.

На протяжении последних десятилетий благодаря техническим достижениям и опыту мы постоянно смещали границы жизнеспособности вниз. Но как долго это будет продолжаться?

С какого момента ребенок начинает быть жизнеспособным?

Это вопрос, который мне то и дело приходилось ставить в своей профессии. Мы встречались с акушерками каждую неделю, обсуждали сложные беременности, результаты УЗИ плода, параметры роста, предполагаемые сроки родов и этические проблемы. Что будет на 22 неделе беременности, если ребенок перестал расти на 20-й? Или плодный пузырь лопнул на 18 неделе? На 22 неделе мы обычно ничего не делаем. К этому моменту у ребенка очень мало шансов выжить. Мы пытаемся, если состояние плода позволяет, довести беременность хотя бы до 24 недели. Ребенок на 23 или 24 неделе имеет реальный, хотя и небольшой шанс.

Каждый день мы снова задавались вопросами. Что значит слишком маленький ребенок? Какая форма воздействия является приемлемой? Что лучше для младенца? Кто решает, как и на основе чего лечить? Где проходит граница между строгим соблюдением стандартов ухода и агрессивным лечением? Связана ли более высокая степень выживаемости в эти недели беременности с более высоким риском инвалидности? Стоит ли пытаться спасти маленького пациента или лучше позволить ему уйти?

Все эти вопросы представляют собой сложные проблемы, с которыми сталкиваемся мы, врачи, медицинские работники, психологи, но, прежде всего, сами родители. При принятии решений мы должны учитывать многие факторы: историю беременности, подготовку к родам, социальную обстановку. Необходимо учитывать как мировую, так и внутреннюю статистику смертности, заболеваемости и последствий, а также технические и кадровые ресурсы отделения. От всех этих факторов в конечном итоге зависит, будут ли шансы у ребенка, рожденного на пороге жизнеспособности.

У каждого ребенка своя ситуация. В отношении каждого новорожденного нужно принимать решение. Новое решение.

Благодаря моему опыту, полученному в Торонто, и моим многочисленным наставникам я понял, что вопросы нужно ставить не только о выживании.

Уровень смертности среди недоношенных и новорожденных – чрезвычайно важный показатель для политики, учитывается только положительная статистика. Но разве это в интересах разумного общества? Разве эта статистика важна для нас, врачей? Не думаю.

В Торонто эти вопросы рассматривались с точки зрения светской этики, а в Южном Тироле – с позиции глубоких католических убеждений. В соответствии с принципом: любая жизнь должна быть прожита, не столь значимо как. Вопрос жизни и смерти решают не врачи. Это решает только Бог. Любая жизнь должна быть спасена. Любой ценой. Жизнь – это дар божий, а не выбор. Нельзя сказать, что, возможно, оборвать жизнь – значит спасти. Нет, жизнь благословлена Богом как в своих добрых, так и дурных проявлениях. Мы должны сохранять ее, такова христианская догма. И точка. Сам по себе вопрос о том, когда вообще начинается жизнь, в этом контексте отпадает.

Должен ли я сделать выбор в пользу «священности» жизни? Или в пользу ее качества? Большой вопрос. Не то чтобы я был полностью не согласен. Нет, я тоже считаю, что мы, врачи, не уполномочены принимать решения в отношении жизни и смерти. Но наша важнейшая задача заключается в том, чтобы понять, действительно ли ребенок сможет жить, хочет ли он жить, ищет ли себе дорогу в жизнь или хочет умереть… и не в последнюю очередь – стоят ли перспективы здоровья ребенка жизни.

До поездки в Торонто я работал с установкой: каждый ребенок должен выжить. В Торонто я начал смотреть на наши действия по-другому, я начал размышлять. Заметил, что в основном только врачи в возрасте задавались этическими вопросами и сомневались в непоколебимости истин. Многие делали это только после выхода на пенсию, раньше на это не было времени. Слишком много давления: на их плечах лежала постоянная ответственность за результат.

Я задавался вопросом: «Почему только врачи старшего возраста занимаются этими важными темами?»

На все эти вопросы нужно отвечать себе в самом начале карьеры.

За свою профессиональную жизнь я прочитал на эту тему немало лекций, и они каждый раз начинались с риторических извинений. Я всегда говорил: «Прошу прощения, вы, наверное, ожидали увидеть пожилого врача с поседевшими волосами, но тема, которую я затрону сегодня, скорее, для молодых специалистов. Об этом должны думать мы, молодые специалисты, мы должны принимать эти решения. Когда мы постареем и уйдем на пенсию, будет уже слишком поздно».

В Торонто я понял, что в отношении детей, находящихся на пороге жизнеспособности, мы должны действовать иначе. Я читал много специальной литературы, включая философские трактаты, которые, на первый взгляд, не имеют никакого отношения к медицине. Сократ, Аристотель, Иммануил Кант, который ссылается на основанную на принципах этику, определяемую разумом. Кант задает вопросы: «Что я должен делать? Что является правильным?» Он утверждает, что мудрый человек руководствуется принципом практического разума, перерастающего в волю, т. е. поведение, продиктованное долгом и собственным желанием.

Делиться различными философскими соображениями с другими часто было нелегко. Врачи видят себя в первую очередь целителями. Это их призвание. Каждый выживший человек – это успех, каждый погибший – профессиональная неудача. Они держатся за эту позицию изо всех сил.

Звучит хорошо, но слишком примитивно. Все не так просто. Все намного сложнее, как и многое в жизни.

Поэтому свое кредо я бы сформулировал немного по-другому. Не выживание пациента любой ценой должно быть целью врача, а его благополучие, равно как и принцип «не навреди». Ребенок может с нашей помощью выжить. Хорошо. Но это повлечет за собой очень серьезные ограничения. Вопрос в том, действуем ли мы на благо пациента или причиняем ему страдания. Ведь природа препятствовала его появлению на свет с этими ограничениями. Если бы не наша медицинская квалификация, ребенок бы умер. Мы привели его в жизнь благодаря всему своему опыту и достижениям науки, но должны ли мы бороться за его выживание, если он сможет жить только с очень серьезными ограничениями? Можем ли мы тогда говорить о качестве жизни?

Не наносим ли мы в этом случае вред ребенку всеми своими способностями и возможностями?

Это мы хотим, чтобы ребенок выжил, или ребенок тоже этого хочет?

Эти вопросы стали важны для меня, и появились сомнения в том, что нужно бороться за жизнь любой ценой, не предвидя возможных последствий для здоровья.

Дело не в том, чтобы действовать в интересах религии, общества, статистики, политики, личного стремления к успеху, собственного эго. Действовать необходимо только в интересах ребенка. В принятии такого решения не поможет ни один закон, ни один прописанный в рекомендациях срок преждевременных родов. Поможет только одно – приглядеться. Понаблюдать. Оставить на время медицинские аппараты. Прислушаться к ребенку, попытаться понять, куда он хочет попасть. Это ключевой момент любого медицинского вмешательства. Если пациент не может сформулировать самостоятельно, то наш врачебный долг – попытаться распознать другие коммуникативные сигналы.

Я не хочу навредить ребенку, хочу действовать только в его интересах. Именно поэтому мне нужно научиться понимать его приоритеты.

Сейчас складывается очень сложная ситуация, потому что интересы родителей могут не совпадать с интересами ребенка, которые мне удалось научиться определять благодаря всему моему врачебному опыту.

По понятным причинам каждая пара хочет, чтобы их ребенок жил. Чтобы он был здоров. Любые родители боятся родить больного ребенка. Это абсолютно нормально.

Кто должен принимать решение в этой ситуации?

Мы, врачи, обязаны принимать решения совместно с родителями, коллегами и, в конечном счете, самим ребенком. Законодателем могут быть установлены только общие рамки, но не может быть принято решение в отношении отдельного ребенка.

У меня как у доктора есть право решать, но я не могу пытаться играть в Бога. Я должен принимать решения, принимать их лично, но в то же время не позволять вмешиваться в это эмоциям. Балансировать на грани. Конечно, ведь мой профессиональный выбор зависит от моих личных ценностей. И от моего опыта, а также от доверия между мной и родителями пациента. В этой сложной ситуации понять, какие действия предпринять в отношении младенца – это серьезный вызов и немалая трудность для нас, неонатологов.

Существуют разные подходы к этому. В скандинавском и англосаксонском сообществе долгое время решение принималось в соответствии с оценкой различных статистических данных. При выживаемости X и вероятности инвалидности Y выбирали Z. Никаких отклонений. Об этом родителям так же хладнокровно сообщали, ссылаясь на статистику. В основе решения лежал принцип холодного рассудка. Этот подход всегда казался мне слишком упрощенным. Статистика может быть интерпретирована любым образом. Она служит лишь ориентиром, ей нельзя слепо следовать. Статистика отражает данные общества, но ничего не говорит об отдельной судьбе.

Совсем другие представления царят в южном, католическом обществе – среде, в которой я вырос. Спасти жизнь, чего бы это ни стоило. Это принцип сердца.

Я понимал, что ни тот, ни другой не является правильным если будет возведен в абсолют. Скандинавский и англосаксонский подходы учитывают только данные статистики, решают строго на их основе. Подход католической церкви, напротив, пытается слепо спасти жизнь, никогда не ставя саму жизнь под сомнение, опуская вопрос о ее качестве.

Правильный же подход должен быть направлен на отдельного человека и принимать во внимание его прогноз. Это стратегия индивидуального прогнозирования. Я предпочитаю применять к нашим пациентам именно ее. В этом случае мы начинаем, если это необходимо, с максимально интенсивной терапии, но не слепо применяем ее, а делаем выводы о развитии ребенка и ежедневно пересматриваем клиническую историю. Всегда при возникновении тяжелых осложнений, например неврологических расстройств, которые с большой вероятностью приведут к ухудшению качества жизни, мы должны быть готовыми отказаться от интенсивного лечения и изменить его цель, сознательно примириться со смертью.

Это, конечно, трудный выбор, особенно для родителей. Для них часто легче не начинать лечение, чем прекращать уже начатое, потому что в процессе терапии появляется надежда, которую, к сожалению, иногда приходится развеивать.

В принятие решений должны быть вовлечены все заинтересованные стороны, все они должны участвовать в нем и содействовать друг другу.

Мы просто страхуем ребенка. Если он не принимает помощь, мы должны обладать силой и мужеством принять это. Как сердцем, так и разумом.

Мой путь – стратегия индивидуального прогнозирования – самый тернистый, самый трудный, самый изнурительный, но единственный справедливый по отношению к личности. Этот путь долгое время был этически спорным. Католическая среда, скорее, принимала отказ от лечения в пограничных ситуациях, но никогда не соглашалась с тем, чтобы прекратить лечение в определенный момент. Доводить дело нужно до конца. И снова вопрос о цене такого «завершения дела» опускался. Начать идти значит отрезать путь назад.

Дороги назад нет. Таким образом, мы приходим к самому простому выводу: «В конце концов, мы сделали все, что смогли». Нет, не все. Возможность вернуться назад, отменить терапию не рассматривалась. Мы балансируем на грани и всегда должны быть готовыми сочетать различные способы лечения.

Что может сделать законодатель? Он может, а вернее – должен задать рамки. Но в первую очередь он должен полагаться непосредственно на профессионализм врачей. Он также должен предоставлять пациенту или в нашем случае его родителям свободу выбора. Они должны решать. Решать сообща.

Здесь можно провести параллель между неонатологией, правом на смерть (эвтаназией) и дебатами о прерывании беременности, которые вновь вспыхивают во многих странах, прежде всего – в консервативно-клерикальной Италии.

Во многих странах с популистскими правительствами распространяется мнение, что аборты сами по себе являются чем-то плохим, что их в принципе нужно запрещать. Право сделать аборт женщине не принадлежит. Право, за которое женщины боролись на протяжении многих десятилетий.

Снова очень эмоциональная тема. Популизм играет именно на эмоциях, на чувстве вины. Я часто присутствовал на переговорах в рамках планового аборта в качестве консультанта, и я знаю, что женщины вынуждены вынашивать ребенка в таких ситуациях, которые большая часть нашего общества даже приблизительно не может себе представить. Эти женщины сталкиваются с невероятными трудностями. Ребенок не должен появляться на свет при таких обстоятельствах. Нельзя так становиться матерью. Я абсолютно согласен с тем, что только сама женщина может принять решение сделать аборт, поскольку лишь она может судить о своей ситуации. Ни врачи, ни политики, ни мужчина, ни другая женщина. Только она сама.

Что такое жизнь?

Когда начинается жизнь?

Когда должна начаться жить?

Когда жизнь может начаться?

Если мы будем занимать консервативную, популистскую, клерикальную позицию, к чему это приведет? Можно сказать, что жизнь начинается с оплодотворения яйцеклетки. Любой вид предохранения от беременности предотвращает потенциальную жизнь. Следовательно, отказ от как можно большего количества беременностей каждой отдельной женщины также препятствует возможности зарождения потенциальной жизни. Преувеличение?

Во времена моего детства в долине, если в семье каждые два года не рождался ребенок, в дом приходил священник и спрашивал, что случилось. Я задаюсь вопросом: «Мы хотим снова вернуться туда? В средние века? Мы уже на пути обратно?» Для меня жизнь начинается там, где возможно выживание.

За все годы своей работы я не встречал ни одной женщины, которая необдуманно, по легкомыслию, по глупости сделала бы аборт. Ни единой.

Установить предельный срок для искусственного прерывания беременности на 12 неделе я считаю разумным компромиссом. До этого момента мы говорим о развивающемся эмбрионе. С 12 недели мы говорим о плоде, растущем и созревающем, но нежизнеспособном. Поэтому закрепить срок на 12 неделе имеет смысл, и это я принимаю как законодательную норму.

Но я бы предпочел взглянуть на конкретную ситуацию, конкретную судьбу.

Сегодня мы живем в обществе, которое придерживается догм и судит на их основе, но потеряло за этим способность видеть отдельного человека. Противостояние им, переосмысление этого, способность к наблюдению должны вновь быть осознаны нами. Это справедливо как по отношению к прерыванию беременности в самом начале возможной жизни, так и в рамках перинатальной паллиативной медицины в конце жизненного цикла.

Я хочу дать каждому ребенку возможность влиять на свой индивидуальный прогноз. Этот прогноз может меняться с каждым днем. Я убежден, что нужно полноценно лечить младенца, но я также выступаю за постепенное прекращение поддержки, если вижу, что пациент не пытается «ухватиться» за протянутую руку помощи. Я хочу, чтобы каждый ребенок имел возможность умереть достойно, если у него не будет шанса на качественную жизнь.

Согласно вышеупомянутой стратегии индивидуального прогнозирования я как врач не могу полагаться на инструкции. О детях на пороге жизнеспособности мы стараемся говорить с родителями как можно раньше, до родов. Мы говорим им, что на таком раннем сроке не можем предвидеть, как будет вести себя ребенок во время и после родов. Рассказываем, какие варианты лечения мы можем предложить, каким будет путь развития новорожденного в идеале и что случится, если что-то пойдет не так. Мы также рассказываем, какие возможности существуют в случае возникновения тяжелых осложнений, которые могут сопутствовать столь раннему рождению.

Лишь очень немногие родители отвечают: «Мы хотим, чтобы вы делали все, что в ваших силах, до тех пор, пока не будете уверены, что ребенок действительно не сможет выжить».

В то же время ничуть не больше тех, кто говорят: «Мы ни в коем случае не хотим интенсивного вмешательства. Мы не хотим ребенка-инвалида».

Большинство родителей идут по нашему пути, они решают вместе с нами день за днем ждать, чтобы понять, в каком направлении движется ребенок. Предпосылкой к этому является открытый непрерывный диалог и гарантия того, что родители участвуют в принятии всех решений. Коммуникация, общее видение имеют огромное значение для сопровождения нами семей пациентов.

Естественно, разговор с родителями о потенциальном решении преследует цель получить от них четкий ответ. Но бывают случаи, когда отец и мать расходятся во мнениях. Тогда мы должны обсуждать ситуацию до тех пор, пока они не придут к соглашению. Эти дискуссии всегда даются с трудом. Иногда мать реагирует эмоционально, отец рационально или наоборот. Конечно, это зависит и от их взаимоотношений.

Эти ситуации являются проверкой на прочность для любого союза. Внезапно возникают вопросы, на которые в сущности нельзя ответить – и тем не менее они звучат: «Кто из нас двоих больше любит ребенка? Что вообще значит любить ребенка больше или меньше? Чего стоят наши отношения? Между нами еще есть любовь?»

Реакция может быть очень разной. И ее никогда нельзя предвидеть.

Если у плода возникают генетические проблемы, при которых нет шанса выжить, у нас есть два варианта действий: можно прервать беременность на 23 неделе или же мать может выносить ребенка, мы можем принять его и позволить ему уйти.

Родители и медики видят ситуацию совершенно по-разному. У меня сложилось впечатление, что в последние годы все больше родителей предпочитают донашивать ребенка. Почему? Я не знаю. Возможно, намного труднее решаться на аборт, чем позволять жизни течь своим чередом.

Возможно, это и хорошо. Возможно.

Для нас, врачей, в любом случае важно донести до родителей, что они могут рассчитывать на нашу поддержку. Что бы они ни решили, на них нет никакой вины.

Но они все равно будут чувствовать свою вину. Наверное, это нормально.

Где желудочный зонд? В ужасе я смотрю на свою жену, а потом снова на Илэя, на его лицо. Зонд пропал. Где он? Я в панике осматриваюсь вокруг. К нам подходит медсестра. Она улыбается, успокаивает меня: «Зонд, который вводится в пищевод для кормления Илэя? Наш маленький проказник оборвал его сегодня вечером. Сестры сразу же направились к нему, наблюдали, попытались дать бутылочку. И это сработало. Они продолжали наблюдать за ним и решили, наконец, убрать трубку».

Я чувствую гордость. Мой сын! Просто срывает трубку! Дышит самостоятельно. Илэй, ты сильный малый. Ты будешь владеть миром. Я таю.

За эти годы мы с Райнхольдом как-то потеряли друг друга из виду. Мы встречались на семейных праздниках, каждый рассказывал кое-что о своей жизни, немногое. Дистанция была заметна. Чувствовалась сдержанность как со стороны Райнхольда, так и со стороны нас, остальных братьев. Теплота, с которой мы относились друг к другу, когда ощущали себя старшими и младшими братьями, исчезла. Среди нас больше не было старших и младших. Мы все были взрослыми. И Гюнтера больше не было с нами. Напряжение, воспоминание о его смерти, всегда висело в воздухе. На всех семейных встречах. А главное, подспудный вопрос: что произошло тогда в Нангапарбат?

По окончании учебы мы с Райнхольдом иногда встречались. Мы вместе занимались спортом. Он радовался, что я окончил университет. Когда я получил докторскую степень, он подарил мне часы, которые были на нем при первом восхождении на Эверест без кислородных баллонов в 1978 году. Теперь мы чаще обменивались друг с другом новостями, чаще встречались, он пригласил меня в экспедицию на свой последний восьмитысячник – Лхоцзе, высотой 8516 м.

Осенью 1986 года я прибыл в базовый лагерь Эвереста, который также служил базовым лагерем соседнего Лхоцзе. Райнхольда еще не было. Вместе с Хансом Каммерландером и Фридлом Мучлехнером он был на Макалу – гиганте высотой 8485 м, его предпоследнем восьмитысячнике.

Мы с друзьями и носильщиками должны были подготовить базовый лагерь Лхоцзе, чтобы он смог сразу после восхождения на Макалу покорить последнюю из 14 высочайших гор мира до наступления зимы.

Еще на подходе к Катманду моему взору впервые в жизни предстала высочайшая горная цепь, Гималаи. Только тогда я понял величие этих гор. Это были совершенно другие масштабы по сравнению с тем, какими они казались мне с Альп.

Я попытался сориентироваться: «Где находится Эверест? Где Лхоцзе? Где Макалу? Где Чо-Ойю?»

Мы один день ехали из Катманду на автобусе до Джири, затем шли пешком в сторону Луклы и базового лагеря Эвереста. Мы рассчитывали на 14-дневный маршрут, сами несли все снаряжение. Шли по долинам тропического леса, ели сладкие бананы, потом шли по среднегорью, через леса, пастбища, поднимались и спускались с многометровых высот. Нам встретились очень бедные крестьяне, жившие в жалких домишках. Рядом бегали полуголые дети. Многие из них были больны. При любой возможности я пытался заботиться о детях. Поначалу мы очень мало видели гор, они были очень далеко.

Мы медленно направлялись в долину Катманду, спускались вниз по боковым долинам, а по другой стороне снова поднимались наверх, переходили бурные горные реки, частично приходилось переходить их вброд или перебираться по подвесному мосту. Через неделю мы оставили за собой Луклу – сегодня отправную точку многих экспедиций. Внезапно открылся вид на Эверест и Лхоцзе. Какая мощь! Ты заходишь за угол скалы, и внезапно перед тобой предстают эти огромные, покрытые снегом и льдом горы. Ты видишь их между зелеными ветвями деревьев, кажется, можешь коснуться их рукой, но ты знаешь: они находятся в сутках пути от тебя. А ты, напротив, такой маленький. Издалека горы кажутся пологими, кроткими. Неопасными. Но чем больше мы приближались к ним, бродили по Альме, тем более зловещие вершины вырастали перед нами.

Мы каждый день ходили по меньшей мере 8 часов, проходили различные монастыри. В монастыре Тенгбоче на высоте 3860 м после утомительного подъема сделали привал, разбив палатки прямо у ворот монастыря.

Монахи узнали, что я врач, и попросили осмотреть настоятеля. У него были проблемы с глазами, веки склеились от гноя. Я лечил его мазью с антибиотиком, и состояние глаз улучшилось к следующему утру.

Монахам и жителям деревни, с которыми мы повстречались, не было доступно никакой медицинской помощи. Если они заболевали, оказывались просто предоставлены судьбе. Они были благодарны за любую помощь.

Я увидел, как быстро простое лекарство может помочь людям. В эти долгие тягостные дни я часто размышлял о том, как это естественно для нас в Европе пользоваться медицинской помощью. Мы принимаем таблетку и думаем, что она разрешит все наши проблемы. Как мало у нас уважения к болезни и процессу лечения.

Я также много в дни странствий думал о своей семье, о родителях. Отец умер в 1985 году, за год до моей первой гималайской экспедиции. Все произошло очень быстро. Незадолго до Рождества он отвел меня в сторону, чтобы поговорить. Сказал, что у него проблемы со здоровьем: обнаружил кровь в моче, но он не хотел говорить об этом общинному врачу. И нашей матери тоже. В канун Рождества он кашлял, я видел на платке кровь.

На следующий день я отвез его в больницу в Больцано. У него была опухоль в мочевом пузыре. Метастазы в легких. Лечение было очень ограниченным. Сделали радиотерапию, но я знал, что у него оставалось уже не очень много времени. Братья и мама так не думали. Мой отец умер ночью в больнице несколько недель спустя. Отказали легкие. У нас не было возможности попрощаться. Я действительно очень сожалею об этом, потому что мы очень сблизились в последние годы его жизни.

Я также думал о моем брате Зигфриде, который разбился в Доломитах в 1985 году, через несколько месяцев после смерти отца. На последнем питче у башен Вайолет молния ударила в стену. Он упал на глубину 20 м и ударился о дно скалы, переломал много костей, в том числе тазовую. Кроме того, получил серьезную черепно-мозговую травму. Зигфрид был горным гидом, он руководил альпинистской школой Райнхольда в Южном Тироле, а также тестировал новое снаряжение в горах.

На мой взгляд, он делал невероятно много, всегда выкладываясь на 100 %. Я много раз говорил брату: «Не торопись! Нельзя прожить всю жизнь за два года! Дай себе время. У тебя еще есть время. У меня нехорошее предчувствие».

Когда он попал в больницу, еще был в сознании. Я торопился к нему из реанимации. Мы стабилизировали его состояние и решили после консультации отвезти в университетскую клинику в Инсбруке. Не было возможности лететь на вертолете, и не было подходящих погодных условий. Так моего брата перевезли на машине скорой помощи через Бреннер. В Инсбруке его положили в реанимацию.

Врачи сказали, что он никогда не поправится, у него серьезные кровоизлияния в мозг, разбитый таз. «Что мы должны сделать? Чего вы хотите?» Они спросили, можно ли извлечь органы. Зигфриду было 35 лет, у него была жена и двое детей. Его жена согласилась на донорство органов.

После смерти Зигфрида в Южном Тироле разгорелась большая дискуссия о необходимости использования вертолетов для спасения в экстренных ситуациях и оказания медицинской помощи пациентам, которые стали жертвами несчастного случая в горах или на улицах и оказались в чрезвычайном положении. В том же году правительство страны решило закупить вертолеты. Таким образом, Зигфрид стал крестным отцом «воздушного спасения» в Южном Тироле.

В том же году я начал заниматься серфингом на Кальдеровом озере. Зигфрид незадолго до смерти собирался освоить этот вид спорта. За несколько дней до падения он купил доску для занятий. «Возьми ее», – сказала мне его жена. Она знала, как я люблю заниматься спортом, а мы с Зигфридом были примерно одного роста. Она сказала: «Мне кажется, серфинг – это твой вид спорта». Так я стал страстным серфером и остаюсь им до сих пор.

Незадолго до поездки в Гималаи мама сказала мне, что ей плохо. Я спросил: «Что с тобой?» Она ответила, что просто чувствует приближение смерти. «И это нормально», – добавила позже. Я попытался успокоить ее: «Мама, у тебя хорошее здоровье. С чего ты это взяла?» Но замечал, что она тяжелее дышит, что ей трудно подниматься по лестнице, хотя думал, что это нормально. Это возраст. Пульс был ниже 50 ударов в минуту. Я забрал ее в больницу. В ту же ночь ее состояние ухудшилось. Кардиологи решили поставить ей кардиостимулятор. После этого ей стало лучше, и я с чистой совестью поехал в Гималаи.

Горы были все ближе и ближе, вскоре возвысились над нами, стены росли все выше, становились все более величественными, прямо-таки грозными. Мы оставили последние следы цивилизации позади, поднялись по моренам и ледниковым расщелинам и добрались до базового лагеря у подножия Эвереста. Лхоцзе оттуда не было видно. Он прятался за своим старшим братом. Там было всего несколько палаток, никаких сравнений с теми толпами, которые можно застать в лагере сегодня. Это была идиллия.

Мы установили палатки у подножия огромного ледяного разлома, и гора за ним не казалась более пологой. Больше скал, чем льда. Черных. Опасных. Мы построили лагерь на высоте 5364 м и сели в тени этого гиганта. Ждали. У нас не было информации, мы не знали о том, что произошло на Макалу. Я совершил немало вылазок, ходил с другими альпинистами по ледяным расщелинам над нами и научился понимать степень опасности. Насколько горы живые. Она ревела, рычала, хрипела день и ночь. Постоянно спускались лавины. Камнепады, ледовые обвалы. В одиночку я бы никогда не рискнул добираться до этих мест. В одиночку я никогда не осмелился бы искать дорогу обратно. Я понял, какова мощь, глубина, масштабы этих гор.

Ощущение отсутствия контакта с внешним миром произвело на меня сильное впечатление. Неопределенность. И страх тоже. Может, что-то случилось с Райнхольдом? С каждым днем этот вопрос стоял все более остро. Мой брат попал в беду? С ним произошел несчастный случай? Через 10 дней после назначенной даты я почувствовал, как меня накрыло чувство безнадежности. Не было смысла больше ждать. Должно быть, что-то случилось.

Через две недели мы решили вернуться в Катманду. Оставались только два шерпа и повар, они хотели ждать дальше. На обратном пути вдоль правого берега реки в направлении Форце и Кумджунга (это не было обычным восхождением к базовому лагерю) мы увидели вдалеке, у подножия Тенгбоче, глубоко в долине внизу небольшое стадо яков. Крошечные точечки. К ним невозможно было приблизиться. Мы думали, надеялись, что это может быть мой брат со своими спутниками, но мы уже прошли большую часть пути и не смогли вернуться в базовый лагерь, пришлось добраться до Луклы, чтобы улететь оттуда в непальскую столицу.

Аэродром был внушительным, короткая взлетно-посадочная полоса, которая уходила в горы. Повсюду были самолеты со следами вмятин. К счастью, мы взлетели без проблем.

В Катманду мы узнали, что рядом с колонной яков действительно шел мой брат. Я испытал облегчение. Значит, он жив, добрался до базового лагеря Эвереста и Лхоцзе. Нам удалось связаться. Райнхольд сказал, что все в порядке, что они хорошо себя чувствуют, им пришлось задержаться в Макалу, так как погода испортилась. Уже на следующий день он хотел взойти на Лхоцзе, подняться в высокогорный лагерь, а затем достичь вершины. Ему это удалось. Райнхольд победил последний оставшийся восьмитысячник.

В Катманду устроили большой праздник. Организаторы попросили меня связаться с нашей матерью и пригласить ее. Мама, которой исполнилось 73 года, после имплантации кардиостимулятора чувствовала себя хорошо. До тех пор она никогда не садилась в самолет. Но она сразу же согласилась. Я забрал маму из аэропорта. Она была под большим впечатлением. От всего: от полета, от этой чужой страны. Мы вместе гуляли по городу. Я рад был провести это время с ней. Катманду был и остается беспокойным городом. Но тогда в нем почти не было туристов. Мы осмотрели все кварталы, мама с интересом наблюдала происходящее. Она видела бедность и, будь ее воля, раздала бы все свои деньги, хотела забрать к себе домой каждого голого ребенка. Мне приходилось ее сдерживать.

Праздник был великолепен. Через несколько дней Райнхольд зафрахтовал вертолет, и мы с матерью пролетели над восьмитысячником. Мама почти ничего не говорила. Она наслаждалась видом и казалась очень счастливой. Я проводил ее обратно в долину Фюнес. У нее было много впечатлений. Она была благодарна, что я дал ей возможность пережить такое приключение. И за то, что смогла увидеть те великие горы, в которых погиб один из ее сыновей. Но она была огорчена крайней бедностью, которая встречается там повсеместно.

Через 10 лет моя мать умерла. Утром она пошла в церковь, упала с лестницы, которая вела к дверям. Прихожане вызвали вертолет от Бриксенской больницы. Когда он, в конце концов, прибыл, мама уже долго лежала без сознания на ступенях церкви.

Ее реанимировали, привезли в Бриксен, положили в отделение интенсивной терапии. Я примчал из Больцано, сразу понял, что она сильно пострадала из-за кислородной недостаточности и не сможет полностью восстановиться. Она впала в кому. Братья и сестра поочередно приезжали в больницу. Через 5 дней мы решили перевести маму в Больцано, чтобы быть с ней.

Мама не реагировала на речь. Ей нужно было обеспечивать питание через зонд и каждый час отсасывать содержимое желудка. Мы не привыкли видеть ее в таком состоянии, она всегда была такой цветущей женщиной. Я часами стоял у ее кровати, понимая, чего хотела моя мама. Она точно не хотела быть здесь.

Тогда, в 1995 году, не было принято оформлять распоряжение пациента[20], как это делают сегодня.

Состояние мамы стабилизировалось, но невозможно было спрогнозировать, как долго она будет находиться в коме. Мои братья и сестра навещали ее, когда только могли. Три месяца спустя я на несколько дней приехал в Лидс на конференцию, где меня настигла новость о маминой кончине.

Это были душевные деревенские похороны. Чтобы почтить память нашей матери, пришло столько людей. За 10 лет до своей смерти, перед моей поездкой в Гималаи, она определила, что должно произойти после ее смерти. Даже в трактире она уже внесла деньги на поминки, письменно определила, кому разрешено ехать, а кому нет. Мы в семье обрели друг друга вновь в те несколько дней и часов незадолго до смерти мамы. Я думаю, это самый большой подарок, который мы могли сделать ей после ее смерти. Семья продолжала жить, поддерживать друг друга. У ее могилы. В жизни.

В первое время после ее смерти я много думал о днях до ее поездки в Непал, о днях, когда она сказала мне, что скоро придет время уходить. Я столько узнал от матери о жизни и смерти. Думаю, что она умерла не так, как хотела бы. Но я очень рад, что ей довелось осуществить путешествие в Гималаи, потому что она была так счастлива там и хранила воспоминания об этой поездке еще много лет.

С тех пор мы с Райнхольдом стали встречаться чаще. В 1989 году он спросил, не хочу ли я вернуться с ним в Гималаи. Он больше не хотел сам идти на восьмитысячник, а видел себя в качестве руководителя экспедиции лучших в мире альпинистов, из Польши, Франции, Южного Тироля – первого восхождения на опасную, еще ни разу не пройденную южную стену Лхоцзе. Высотой 3300 м, эта крутая скала, ледяная стена считалась одним из самых технически сложных маршрутов в Гималаях. Я согласился. На этот раз мы летели из Катманду в Луклу, где я пережил самую эксцентричную посадку в своей жизни. Взлетно-посадочная полоса, которую я помнил еще с прошлого раза, когда мы вылетали из базового лагеря, была расположена между скалами, выдолблена прямо в стене, не заасфальтирована. Пилот сажал летательный аппарат на косогор в ущелье глубиной 600 м и ехал вверх по горе до небольшой плоской поверхности перед скалой. Здесь самолет с ревом останавливался.

Слева и справа до сих пор стояли разбитые самолеты, что потрясло меня еще во время первого визита в 1986 году. И к этому времени добавилось еще несколько. Самолеты, посадка которых прошла не так успешно, как наша.

После долгой прогулки я снова оказался среди этих высоких гор. У подножия Лхоцзе. Лучшие в мире альпинисты сражались с южной стеной от лагеря к лагерю. Я взял на себя медицинскую помощь. Каждое утро со скалы сходили огромные лавины. Словно свежий снег, слой тончайшей снежной пыли покрыл наши палатки. День за днем скалолазам приходилось проходить подножие этой стены, это было опасное предприятие, в любую минуту могла сорваться лавина.

Это продолжалось неделями. Я совершил много восхождений: на вершину Кала-Патхар на высоту 5635 м, на перевал Чо-Ла, в базовый лагерь Эверест.

Прошло всего 3 года, но у подножия Эвереста многое изменилось. Оно кишело людьми: палаточный лагерь походил на ярмарочную площадь. Сегодня туда нет подхода. Массовый туризм, утерянная идиллия.

На Лхоцзе с каждым днем становилось все яснее, что стену преодолеть невозможно. Рано или поздно альпинисты просто переставали двигаться дальше. Погода изменилась. Кшиштоф Велицкий, польский альпинист, тем не менее хотел попытаться пройти через стену по классическому маршруту. Райнхольд был против. Он сказал: «Если ты хочешь покончить с собой, делай. Но не в рамках моей экспедиции, а под свою личную ответственность». Он прервал экспедицию.

Велицкий сделал попытку, но потерпел неудачу. Другой польский альпинист, Ежи Кукучка, второй человек, который поднялся на все восьмитысячники мира, разбился об эту стену, сорвавшись вниз с высоты 8200 м.

Я ухожу. Год спустя Томо Чезену, словенскому альпинисту, удалось совершить восхождение. Предположительно. Успех является спорным и четких доказательств этого нет.

По дороге домой я в последний раз бросил взгляд на Лхоцзе, эту величественную, исполинскую гору. Я задумчиво смотрел на нее. Ко мне присоединился Райнхольд, мы молчали какое-то время, погруженные в свои мысли. Вдруг он спросил меня:

– Как ты смотришь на то, чтобы пойти еще в одну большую экспедицию вместе? Только мы с тобой.

Я посмотрел на него несколько удивленно. Я знал о его планах, о его следующем броске. Он собирался на Южный полюс. И у него уже был партнер для этого, авантюрист Арвед Фухс.

– Райнхольд, я не могу пойти с тобой на Южный полюс. Сейчас неподходящее время и неподходящие обстоятельства.

Но он не имел в виду Южный полюс, думал на шаг дальше. Он сказал:

– Если я вернусь с Южного полюса здоровым, мы вместе пойдем в Гренландию. Ты согласен? Ты именно тот, с кем я хотел бы пойти. Мы должны плыть, ты великолепный серфер, мы пересечем Гренландию на санях и парусах, без чьей-либо помощи.

Я спросил разрешения у руководителя. Он сказал: «Главное, чтобы ты не отморозил себе руки, они тебе нужны», и я сразу же дал согласие Райнхольду. Знал, что было достаточно времени ко всему подготовиться.

Таким образом, приняв это решение, я сделал огромный шаг от врача, сопровождающего экспедиции, до искателя приключений. Я этого ждал с нетерпением. Как только вернулся в Южный Тироль, начал подготовку к экспедиции.

У меня всегда было огромное уважение к горам, я любил ходить туда, но никогда не был выдающимся альпинистом. Я также любил наблюдать за скалолазами снизу. Сражаться на вершине, на пределе – это просто не мое. Я всегда считал, что опасность и угроза, исходящая от гор в Гималаях, для меня слишком велика.

Приключение само по себе сразу меня завораживало. Равнина. Простор. Я с нетерпением ждал путешествия.

Я сижу в чайной. Моя жена с Илэем. Он больше не в инкубаторе, в открытой кроватке. Мы надеемся, что он скоро сможет вернуться домой, но нам немного тревожно. Здесь мы чувствуем себя в безопасности. Сестры заглядывают нам через плечо.

Я читаю газету. На одной странице я вижу фотографию, которая появляется в СМИ уже несколько месяцев. Это фотография ребенка-беженца, лежащего лицом в песке на греческом побережье. Смерть. Между берегом и морем. Я смотрю на фотографию и не могу оторвать от нее взгляд. Думаю, что если бы это был мой ребенок. Я думаю об Илэе. Возможно, сейчас я впервые чувствую себя отцом. Вижу мир по-другому. Я думаю о детях здесь, в отделении. Как здесь борются за каждого. Каждую маленькую жизнь. За каждую хрупкую судьбу. Я понимаю, как много здесь человечности. А на пляжах южной Европы мы позволяем детям тонуть. У меня сжимается сердце. Я чувствую гнев, печаль, вину.

Я уже накопил кое-какой опыт, и благодаря мотивированным сотрудникам, наше отделение новорожденных росло из года в год. Но однажды я столкнулся с самым тяжелым случаем. Мой первый сын появился на свет слишком рано. Слишком рано.

Алекс родился 14 марта 1996 года. Беременность моей девушки, сейчас уже моей жены, протекала тяжело. На 25-й неделе плодный пузырь лопнул.

25 неделя – это пограничный срок. В то время наш опыт лечения детей, рожденных на 24–25 неделе, был очень ограниченным. Высоким был уровень смертности и инвалидности. Очень высоким: смертность составляла около 40 %, а инвалидность – 50 %.

Я был в больнице, когда девушка мне позвонила. В ходе первоначального обследования мы обнаружили, что немного вод еще осталось. Ее госпитализировали, было ускорено созревание легких плода в надежде, что он останется в утробе матери еще хотя бы несколько дней.

Я был очень обеспокоен, часто звонил Кристине. Я просто не был уверен, что у ребенка есть шанс. Моя подруга, несмотря на все это, излучала уверенность, она верила в своего ребенка, оставалась в постели, делала все, что нужно. Она очень позитивная женщина, в такие моменты это имеет решающее значение. Она с самого начала думала, что Алекс справится.

Меня очень волновала эта ситуация. Кесарево сечение не оставило бы ребенку шансов на выживание. Я боялся, что мы его потеряем, меня обуревали противоречивые чувства, я разрывался между риском его смерти и получения серьезных нарушений здоровья. Разрывался как отец. Как мужчина. Как врач.

Но я знал, что каждый день, который мы выиграли, дарит ребенку больше вероятности выжить. С каждым днем Алекс становился на шаг дальше от смерти, дальше от зоны риска осложнений. Шла неделя за неделей. В какой-то момент я понял: у нас есть шанс.

На 29 неделе внезапно начались схватки. Большое счастье, что Кристина не подхватила инфекцию в эти недели, несмотря на резкий разрыв плодного пузыря. И нам повезло, что некоторое количество амниотической жидкости всегда было доступно для питания ребенка. У меня все равно оставались опасения. На 29 неделе легкие были еще недоразвиты. Я был в амбулатории, был занят оказанием первой помощи детям, первичными приемами, ведением пациентов. Моя девушка была на несколько этажей выше меня в акушерском отделении. Мне позвонил коллега и сказал, что нужно делать кесарево сечение. Схватки начались.

Я спросил, нужно ли его делать прямо сейчас. В тот момент я подумал, что мне нужно осмотреть своих пациентов в очереди. Все они специально приехали. Долго ждали встречи. Я сказал: «Давай я здесь закончу и приду к операции».

Вот и настал этот момент, я не могу ничего изменить. Я знал, что рано или поздно придется его делать. Когда я сегодня мысленно возвращаюсь в эти дни, понимаю, что мне просто нужно было время, чтобы подготовиться к этому. Я всегда был таким. Мне нужно время, чтобы принять решение. Я не люблю быть застигнутым врасплох и делать что-то с бухты-барахты. Но, разумеется, я хотел присутствовать при родах и участвовать в уходе за нашим ребенком, это была моя девушка, это был мой ребенок.

Алекс появился на свет в разгаре дня, в полвторого. С незначительными дыхательными нарушениями. Я лечил его по стандартной схеме и говорил себе: «Дай ему шанс дышать самостоятельно, он может, его легкие справятся, он хочет». Я просто помогал ему дышать. Это было в то время еще довольно нестандартно, тогда рожденные на таком раннем сроке, как Алекс, почти всегда были интубированы во время родов и подключались к аппарату искусственного дыхания, со всеми сопутствующими рисками. Сегодня мы начинаем с дыхательной поддержки каждого ребенка, который дышит естественным образом. По умолчанию.

Сначала все шло очень хорошо. Я подолгу сидел с нашим ребенком. До самого вечера. Я наблюдал за ним. Видел, какой Алекс молодец. Он был спокоен. Легкие работали хорошо. Я понял, что он справится. Кристина уже видела его, а теперь она снова лежала в палате. Поздно вечером я сказал медсестрам, что пойду домой. «Он справится».

На следующее утро около половины шестого зазвонил телефон. Еще до того, как я взял трубку, понял, что что-то случилось. Мне сказали, что Алекс не в порядке. Дежурный врач сказала, что он очень плохо дышит. Ему нужно много кислорода. Я был в замешательстве. Как же так? Он был в стабильном состоянии, когда я уходил. Что произошло? Я пытался восстановить картину произошедшего. Я всегда так делал, когда мне звонили из больницы, знал своих пациентов. Пока сидел в машине, проигрывал возможные сценарии в голове. У меня было предположение.

Я снова стоял у инкубатора. Он действительно очень плохо дышал. Я быстро понял, что моя догадка была правильной. Мне сказали, что он не может успокоиться уже несколько часов. Что он много плакал. Для этого нужно знать, что дыхательная поддержка оказывает постоянное давление на легкие. Когда ребенок кричит, давление становится избыточным, и альвеолы могут лопнуть. У Алекса развился пневмоторакс. Альвеолы правого легкого лопнули. Произошло скопление воздуха, слишком много воздуха собралось между легкими и ребрами. Легкие не выдержали.

Итак, Алекс дышал только одним легким. Я знал об опасности такой ситуации, поэтому сразу же дренировал плевральную полость. Я ввел шприц по реберному краю, вытянул воздух, откачал его, чтобы легкие вновь могли свободно развиваться. Я был очень сосредоточен. Легкие открылись, сыну стало легче. В этот момент мы подключили его к аппарату искусственной вентиляции. Показатели дыхания улучшились.

Но уже через 10 минут они вновь упали до крайне низких значений. Я искал неисправности аппарата искусственного дыхания. Но все было в порядке. А потом увидел, что случился коллапс левого легкого. Напряженный пневмоторакс. Состояние Алекса быстро ухудшилось. Резко упал пульс. В эти секунды меня как молнией поразило: «Это твой сын. Он умрет у тебя на руках. У него больше нет сил. Ты помог сотням других детей в этой ситуации. А своему собственному сыну нет».

Кристина еще ничего не знала. Я представил, как пойду к ней наверх. Я должен сказать ей, что наш сын мертв. Как я могу это сделать, сказать такое ей, которая так верила в меня? Которая заснула накануне вечером с мыслью, что мы справились?

Алекс был пепельно-серым. Его глаза были открыты. Я видел, как он страдает. У меня и сегодня в голове эта картинка. Сейчас я должен был на время забыть о том, что я отец, блокировать отцовские чувства. Оставить в стороне страх. Панику. Я должен был сделать это. Я должен был снова стать врачом. В одну секунду. Я заставил себя забыть, что это мой ребенок. Я воткнул шприц ниже подмышки между IV и V ребром в плевральную полость, ввел полую пластиковую иглу, вытянул воздух и подсоединил ее к устройству, которое создает в системе постоянное давление. При этом воздух высасывается из плевральной полости, и легкие снова могут расшириться.

Пульс оставался низким.

Долго.

Затем очень медленно он стал выправляться.

В восемь утра мы сделали рентген легких. К этому процессу присоединился тогдашний главврач, мой босс. Он рассматривал его вместе со мной. Легкие выглядели плохо. Он сказал: «Губерт, я не уверен, что это легкое когда-нибудь восстановится».

Сначала я сообщил Кристине, что Алекс не в порядке. Она мне не поверила, пришла в реанимацию, чтобы увидеть своими глазами то, что я ей описал, но сказала; «Я на 100 % уверена, что ребенок выживет». Через неделю в это поверил и я. В том числе и потому, что у нашего мальчика очень оптимистичная мама. Потому что в нем тоже был стержень. Всегда был.

В мае Алекс вернулся домой. Я еще долго винил себя за то, что не остался с ним в ту первую драматическую ночь. Тогда многого бы не случилось. Моя жена и сын никогда не упрекали меня в этом. Сейчас Алекс уже взрослый. Он изучает медицину в Инсбруке. Возможно, в будущем он пойдет по моим стопам.

Случай Алекса стал наукой для меня и всего отделения. При всем драматизме эти переживания тем не менее в определенном смысле сослужили добрую службу, помогли в моем дальнейшем профессиональном развитии. Как раз в том, что касается взаимоотношений с родителями, я многое из него почерпнул. Теперь я знал, какова роль родителей на этом этапе. Я понял, как важно верить в то, что ребенок выздоровеет. Как приятно видеть, как он на самом деле поправляется, начинает идти на контакт. Я научился лучше понимать родителей, улавливать их эмоции. Я узнал счастье отцовства.

«Эспрессо, пожалуйста». Женщина за стойкой улыбается мне. Она включает кофемашину, шипят и пенятся пузырьки, вот она ставит передо мной эспрессо. Я копаюсь в бумажнике в поисках монет. Барменша спрашивает: «Вы ведь доктор здесь, верно? Сделать вам скидку?» Я качаю головой. Пью кофе.

Я понимаю, что мы здесь слишком долго.

Пора прощаться.

Пора везти Илэя домой.

Терпение.

Терпение, черт возьми!

Экспедиция Райнхольда на Южный полюс была огромным успехом. Его напарник, Арвед Фухс, был бывалым путешественником, моряком, сам Райнхольд имел опыт походов по снегу и льду. Экспедиция была непростой: оба обладали сильным характером. Они создали успешный союз, объединившись ради общей цели. Они пересекли Антарктиду от края континента через горы Тиль до Южного полюса и оттуда направились к проливу Мак-Мердо, находящемуся в море Росса, за 92 дня преодолев 2800 км без помощи извне, без собак, на санях, которые они везли за собой сами и, если позволяли условия, под парусами.

Пока Райнхольд был на Южном полюсе, я тщательно готовился к Гренландии. Мы хотели пересечь страну не по горизонтали, а с юго-востока на северо-запад. По долготе от поселка Исерток, который располагался к югу от Аммассалика, 65°40’ северной широты, 38°55’ западной долготы, к самому северному населенному пункту в мире, Туле́, 77°25’ северной широты, 69°25’ западной долготы. Это 2200 км по снегу и льду, без всякой помощи извне, без собачьей упряжки, только на лыжах, под парусами и на санях, которые мы сами будем тащить. Парусное судно уже использовал Фритьоф Нансен, когда в 1888 году пересек Гренландию в южной части. Но пересечь Гренландию в длину никто еще не осмеливался.

У меня было много дел. Мы распределили обязанности по подготовке: Райнхольд занимался материально-техническим оснащением экспедиции и маршрутом передвижения, я планировал все, что связано с питанием.

Мы рассчитывали, что экспедиция продлится 90 дней. Рюкзаки со снедью не должны были быть слишком тяжелыми, мы постоянно пытались уменьшить их вес в своих расчетах. Мы знали, что при недостаточной устойчивости почвы и неблагоприятном направлении ветра тянуть сани придется самим. Для этого нам понадобилось бы приложить много сил, а не только проявлять выносливость. Каждый саночник в итоге весил около 120 кг.

Вместе с диетологами мы подсчитали, сколько калорий будем потреблять при такой температуре, таком напряжении сил и на высоте 2000 м над уровнем моря. Я делал различные анализы, чтобы рассчитать скорость своего обмена веществ при поездке на велосипеде при минус 25°. В результате расчет показал суточную потребность в 4000 калорий.

Мы выбрали богатый жирами рацион и заранее перестроились на сжигание жиров вместо углеводов, планируя перейти на диету инуитов, островитян. Наш рацион состоял на 60 % из жира, на 20 % из белка и на 20 % из углеводов. Мы искали жирные, пряные мясные блюда, которые привезли с собой инуиты и индейцы Северной Америки. Немецкая мясная компания снабдила каждого порционным мясом на 90 дней. Любое из этих блюд весило чуть меньше килограмма.

Я много читал о Гренландии и в общем об экспедициях во льдах. Старую литературу. Доклады Фредерика А. Кука, Альфреда Вегенера, Роальда Амундсена, захватывающие и показательные работы гренландского первопроходца Фритьофа Нансена «Жизнь эскимосов», «На лыжах через Гренландию». Некоторые отрывки меня очень впечатлили.

Или несколько строк из речи Нансена, посвященных памяти Роальда Амундсена:

Литература научила меня, в частности, тому, что худшее для завоевателей Гренландии и покорителей Северного полюса – это голод. Они забивали собак и лошадей от голода. От голода они впадали в отчаяние. Поэтому с самого начала я знал – нужно взять с собой достаточно еды. Притом у нас не было лошадей и собак. Итак, еды не должно было быть мало. Мы взяли с собой шоколад, бекон, твердый хлеб. Нужно было минимальное гастрономическое разнообразие. Это было психологически важно – знать, что мы не будем голодать. И то, что еда будет вкусной.

Райнхольд распоряжался подготовкой саней. Мы планировали, что они будут снабжены стяжкой и ремнем, который можно будет обернуть и застегнуть на груди. Кроме того, мой брат нашел человека, который построил для нас паруса площадью 12×27 м². Размер парусов мы рассчитали на основе ветровых условий в Гренландии за прошлые годы и веса наших саней. Мы поняли, что должны пристегивать паруса не к саням, а непосредственно к нам самим, чтобы не рисковать потерять одновременно и сани, и паруса при сильных ветрах. Это была бы наша верная смерть. Паруса были прототипами сегодняшних парусов для кайтинга, вида спорта, который я страстно практикую уже много лет по всему миру с моими сыновьями.

Зимой мы с Райнхольдом опробовали эти паруса на лыжах и санях на южно-тирольском заледеневшем озере Решензее. Мы стали первыми кайтсерферами на этом озере, которое сегодня считается раем для спортсменов со всего мира. Зимой катаются по льду, летом по воде. На озере скапливалось много людей. Они считали нас сумасшедшими. «Райнхольд Месснер со своим братом! Что он опять задумал?»

Конечно, наши тогдашние паруса весили в несколько раз больше современных. Но они нас не подводили. Мы заметили, что и на небольших парусах мы можем лавировать против сильного ветра. Это требовало усилий, но мы справлялись. Каким-то образом. И это было всегда весело.

Но бывало и волнительно. Смогу ли я везти сани весом 120 кг? На тренировке я тащил грузовые шины. Две по 50 кг каждая. В лесу под Больцано. Сначала мне было очень тяжело, проходящие мимо подсмеивались. Я покрывался потом. Со временем у меня получалось все лучше, быстрее, дальше. Но страх оставался. И сомнения. «Ты действительно хочешь это сделать?» Ночью я проснулся. Мне снился лед вокруг, насколько хватало взгляда. Я уже мечтал о том, чего толком не знал, не представляя, что меня ждет.

Я понял, что приключение может закончиться плохо. Мы можем погибнуть. Но стимул попробовать был еще сильнее.

В марте 1993 года мы вылетели из Копенгагена на американскую военную базу возле Туле, а оттуда на небольшом самолете поднялись над материковым льдом и прибыли в Аммассалик на юго-востоке Гренландии. Впервые я увидел огромную ледяную пустыню, ее просторы, расщелины, обрывы и почувствовал, как меня обуревает страх.

В Аммассалике нам пришлось зарегистрировать экспедицию в местной полиции. Они не проявили восторга. Офицеры отнеслись критически, они сказали, что это невозможно, на такое безумие до этих пор никто еще не решался. Вы не сможете этого сделать, не сможете вернуться живыми. Нам понадобился весь наш талант к убеждению. В итоге мы получили разрешение.

Мы еще раз перепроверили все снаряжение, а потом полетели на вертолете в Исерток, в рыбацкую деревушку на юге. Немногочисленные домики. Вся деревня была на ногах. Вертолет! Жители деревни наблюдали такое нечасто.

В первые дни съемочная группа сопровождала нас вместе с их проводниками на собачьих упряжках. Они хотели продвинуться немного дальше, к ледникам. Мы отправили домой из почтового отделения последнее сообщение: «Мы стартовали!»

Материалы, которые нам не понадобились, раздали жителям деревни. Рюкзаки, инструменты. Мы пытались уменьшить вес, грамм за граммом, насколько это было возможно.

Мне предстояло первое большое приключение в жизни. С того момента, как я выпрыгнул из вертолета, меня наконец-то оставило огромное желание уйти. Теперь мы были уже далеко. Страх исчез. Испарился. Я знал, что мы хорошо подготовились. Мы справимся.

Но начало экспедиции было катастрофой. Мы отправились, прошли несколько метров в гору. Может быть, метров 20, а потом стяжка сломалась. Еще в деревне. Между хижинами. Сани скользили по склону. Я остановился перед одним из деревянных домиков, кляня все на свете. Это не могло быть правдой.

Нам удалось вернуть раму на место. Мы снова пошли. Примерно через час Райнхольд остановился. Теперь он ругался и не мог успокоиться. Он вспомнил, что оставил карту в рюкзаке, который подарил. Карту, которая была нам нужна для восхождения на плато.

Он бросил сани и побежал обратно в деревню. Мы со съемочной группой, с собаками и санями медленно продолжали двигаться дальше. Вечером он снова примкнул к нам. Остановились у подножия крутого подъема к плоскогорью. Погода резко переменилась, поднялся порывистый ветер скоростью более 100 км в час, он дул в направлении моря. Нам пришлось поддерживать палатки изнутри всю ночь. О сне не было и речи. Мы беспокоились о наших спутниках. Ничего приятного в этом не было, мы заботились только о том, чтобы выжить.

Мы быстро поняли, что съемочная группа не сможет сопровождать нас в таких условиях. На следующее утро они отправились обратно со своими репортерами и собачьими упряжками, и мы продолжили путь одни. Теперь у нас не было связи с внешним миром. Погода не улучшалась, бушевала буря, шел снег. Продолжать идти по глубокому снегу и суровым крутым холмам было утомительно. Мы не сдавались. Разбили палатку снова. На этот раз посреди подъема. Опять мы провели бессонную ночь. Мы поставили сани за палаткой таким образом, чтобы они образовывали что-то вроде стены, но буря все равно так и норовила нарушить наши планы.

Шел сильный снег, мы пережидали бурю в глубоком сугробе и провели третью ночь без сна. Мы проделали путь всего 10–15 км в эти первые три дня.

«Если так будет продолжаться, никогда не дойдем», – подумали мы. Питерак, холодный ветер, дующий с гренландского внутреннего ледяного щита на восточное побережье со скоростью до 180 км в час, и снегопад также усилился. Мы несколько дней не могли покинуть палатку. Однажды Райнхольд попытался это сделать, однако через несколько секунд вернулся, кашляя во все горло. Снег попал в рот, прорвался в легкие, он чуть не задохнулся.

Я оказался втянутым в пучину приключений быстрее, чем хотелось. Внезапно понял, насколько опасно было то, во что я ввязался. Райнхольд успокоил меня: «Не волнуйся, Губерт, я сталкивался с подобными ситуациями раньше. В горах. Это пройдет».

Мы продолжали отчаянно держать палатку, в которую ворвался буран. Она не должна была разорваться. Ни в коем случае. Тогда бы мы точно пропали. Снаружи температура была минус 30°. В палатке тоже было холодно, примерно минус 20°.

Мы сменились: один поддерживал палатку, другой дремал. Один готовил, другой опять поддерживал палатку. Час за часом. Не было времени читать, писать. Мы почти ничего не говорили. Мы выживали.

Через три дня ветер затих, немного просветлело, и мы решили двигаться дальше. На север. Вышли на равнину, справа и слева от нас выросли горы. GPS показал, что мы идем в верном направлении. Наконец-то появилась надежда.

Я полностью доверял своему брату, знал, что он не безрассуден. Он дважды восходил на восьмитысячник. Он всегда знал, когда нужно возвращаться. Я в нем очень ценю это. Он поставил на кон всю свою карьеру, решив заработать на приключениях. Это было не так просто. За возвращение назад, за невыполнение цели денег не получали, никому не нужен был тизер. Тем не менее он всегда поворачивал обратно, когда понимал, что это может быть слишком опасно.

Для меня все было проще. Это приключение было всего лишь испытанием, ни с чем несравнимым опытом, которые я хотел бы добавить себе в копилку. Незабываемое воспоминание. Но я знал, что после этого опыта вернусь к работе.

После гренландской экспедиции меня часто спрашивали, не хочу ли я пойти по стопам брата. Я никогда этого не хотел. Никогда не завидовал Райнхольду. Хотя, полагаю, иногда он завидовал мне. Он был свободен и, по моему мнению, одновременно заперт в каком-то беличьем колесе, которое приходилось постоянно вращать, чтобы сохранить эту свободу.

Я был врачом, неонатологом. Просто я стал авантюристом намного быстрее, чем думал. За три ночи во время бури в палатке в Гренландии.

Я понял, что мы с Райнхольдом во многом схожим образом мыслим, смотрим на мир, принимаем решения, больше, чем я предполагал до гренландской экспедиции. Я бы никогда не справился без него. Но после трех дней в палатке и он стал доверять мне. Он понял, что со мной можно идти навстречу приключениям.

Мы тянули сани сквозь волнообразный, бесконечный белый ландшафт. Вскоре впервые расправили паруса. Все получилось. Однажды при благоприятном ветре нам удалось продвинуться на 120 км. Мы тянули сани и, когда была возможность, плыли, а потом снова тянули. Внезапно все стало хорошо. Было облачно, но светло.

Взглянув на эти широчайшие просторы плато, я осознал, насколько велик мир. Что Земля и в самом деле круглая. Было видно, как она сглажена по краям. Мы наслаждались этой пустотой. Абсолютная пустыня. Никаких животных. Белые медведи встречаются в Гренландии только на побережье.

Иногда мы замечали только следы полярных лис. В течение нескольких дней я слышал только голос Рейнхольда, шум ветра и звук саней по снегу и льду. Я наблюдал за своей тенью, она стала моим компасом. Сферический компас Райнхольда указывал нам путь утром, а вечером мы проверяли, не обманула ли нас тень. GPS-устройство показывало наше местоположение в ледяной пустыне.

Еда казалась необычайно вкусной. Утром мы с нетерпением ждали кофе и радовались, что удается идти вперед. Мы ежедневно произносили девиз-заклинание после того, как пристегивали сани: «Вперед, в Туле!» Мы перестали ходить в дневное время, всегда было светло, солнце всегда было на горизонте. Шли в зависимости от погоды: если было неспокойно – останавливались, когда прояснялось, мы продолжали путешествие.

Дни были похожи один на другой, не было ничего, кроме льда, снега и нас. Идти, плыть, идти, плыть, иногда мы проходили до 60 км в день. Время от времени издалека мы видели полярную лису, которая, казалось, сопровождала нас.

Вскоре мы одолели половину пути. Потом две трети. Внезапно снова поднялась сильная буря, хотя ничто этого не предвещало. Мы поставили большие паруса. Райнхольд проплыл передо мной и со всей силой натолкнулся на ледяную насыпь. Парус упал на землю, и тяжелые сани пролетели над ним. Я был уверен, что он сильно пострадал. Ветер ревел, я пристегнул сани и парус, хотел раскрыть его, но в спешке от волнения упустил его из рук, и ветер унес его с собой так же, как одну из моих рукавиц. Я побежал к Райнхольду, он тем временем уже встал на ноги, с ним чудом ничего не случилось.

Но мой парус пропал. Рукавица тоже. Мы на лыжах инстинктивно двигались в том направлении, куда ветер унес парус, наткнулись на перчатку, которая застряла во льдах. Я пошел один, но так и не нашел парус. Меня занес снежный буран, и я больше не видел Райнхольда. Однако продолжал двигаться дальше, надеясь, что парус где-то застрял. Потом я потерял ориентир. Все застилала сплошная мгла. Я ничего не видел. Осталось только белое: сверху, снизу, слева, справа, спереди, сзади, ничего, кроме белого. Никаких следов.

Вот в таком положении я оказался. Не знал, в какую сторону идти, как возвращаться. Возвращаться к Райнхольду. Я мог только догадываться, куда идти. Против ветра. Наудачу. И на самом деле нашел Райнхольда и свои оставленные сани. Какое облегчение!

Только сейчас я осознал, чем я рисковал.

Брат кричал мне: «Гюнтер! Ты что там совсем с ума сошел?» Он назвал меня Гюнтер, он назвал меня именем нашего ушедшего брата. Я никогда не думал об этом. Одиннадцать братьев и сестер, наши имена не раз путали.

Он очень волновался. Был растерян, беспомощен. Я поставил под угрозу экспедицию и жизни нас обоих. Мне – нет, нам – очень повезло.

Мы поссорились.

Райнхольд спросил: «Ты в своем уме?»

Я сказал, что без паруса мы бы пропали. А он ответил, что мы должны идти вперед. Мы можем идти только вперед. Это была единственная ссора за всю экспедицию.

Мы пошли дальше, тянули за собой сани, паруса ставить не стали, мы шли, каждый за себя, каждый погружен в свои мысли. Наша эйфория и задор прошли, мы были сломлены. После нескольких дней, когда наладилась погода и успокоился ветер, я предложил попробовать паруса. Мы сцепились одним канатом и потянули общий парус. Это сработало.

Медленно доверие начало восстанавливаться. К парусу. К самим себе. Идти, плыть, идти.

Мы шли намного быстрее, чем думали. На 32-й день уже увидели первые скалы у северо-западного побережья. За скалами, насколько мы знали, был спуск в Туле.

Внезапно, хотя мы были еще довольно далеко, меня стал преследовать страх перед опасным спуском между ледниковыми расщелинами. Я плохо спал по ночам. Я говорил с Райнхольдом о своем страхе. Он пытался успокоить меня.

Мы продолжали идти навстречу горам.

Ощущение счастья от скорого прибытия сменилось страхом спуститься на 2000 м. На 34-й день мы добрались до скал, в последний раз сделали привал на высоком плато. Увидели внизу фьорд. В тот вечер мы долго сидели, любуясь ночным солнцем. Мы были счастливы. Счастливы, что экспедиция скоро закончится. Но все же было немного грустно от того, что она закончится так скоро.

Я думал о последних днях и неделях. Удивительно, как быстро они пролетели, как быстро ежедневная ходьба стала естественной. Было приятно побыть наедине с собой, утопая в рыхлом снегу этой белой пустыни.

Я научился дышать.

Я почти не чувствовал напряжения.

Я прошел через белый туннель.

Я часто думал, что иду на смерть.

Я стал сильнее.

Ежедневная ходьба превратилась в привычку.

Я много думал о своей жизни. Дома или на работе у меня едва ли была возможность так много заниматься этим.

Я часто задавался вопросом: «Это начало конца? Это значит, что незадолго до смерти жизнь не проходит мимо человека?» Это было странное, но не неприятное чувство. Это были беззаботные мысли.

Вечером в палатке мы много рассказывали друг другу о нашей жизни. Делились воспоминаниями из детства, которые, казалось бы, уже не могли всплыть в памяти. Некоторые события я внезапно увидел в другом свете. Было много личных, эмоциональных разговоров.

Мы стали еще ближе друг к другу как братья. В этом путешествии сформировались глубокая привязанность и дружба. Братство.

На следующее утро мы начали спускаться в расщелину. Это было в два раза менее опасно, чем я себе представлял. Пришлось долго искать лучший путь в ущелье, но мы всегда находили вариант.

В один день мы сошли и внезапно оказались на краю ледника, в верхней части ледяной стены, которая была отвесной по отношению к фьорду. Казалось, невозможно двигаться дальше. Мы бросили сани и искали путь, который мог бы вывести нас через расщелины. Искали снова и снова. Мы поднимались вверх и вниз несколько раз, в конце концов, обнаружили возможность спуска по очень крутому склону и оказались с санями у воды.

Вот мы и стали на краю ледника. В начале замерзшего моря. В конце нашего приключения. Это был 35-й день. Медвежьи следы на снегу. Мы направились к деревне и вдруг увидели людей с собачьими упряжками. Теперь у мира снова есть мы. Вместе мы достигли Туле.

Я по-другому рисовал себе самую северную деревню в мире, идиллическую цель нашего путешествия. Но это оказалось ужасным поселением в снегу. Уродливые, грязные домики. Около 200 рыбаков влачили жалкое существование, опохмеляясь каждый день. На всю деревню воняло экскрементами гоночных собак и тюленьим мясом. От красоты природы нас отнесло к уродству цивилизации. Ночью было шумно. Мы доедали остатки своих запасов, но они внезапно стали не так вкусны, как раньше, посреди вечно-белого.

Мы не хотели ничего, кроме как уехать. Однако пришлось ждать самолета, а ухабистое футбольное поле, на котором он должен был приземлиться, нужно было сначала очистить от сугробов. В Канаде было немного пилотов, которые осмеливались приземлиться в Туле. В течение следующих нескольких дней мы брали сани и паруса и при попутном ветре разгонялись на льду фьорда, плавая с гоночными собаками наперегонки. Потребовалось еще несколько дней, чтобы небольшой самолет доставил нас в Резольют-Бей – небольшую деревню в Канаде на Северо-западном проходе.

Райнхольд позже сказал мне, что Гренландия была его лучшей экспедицией. Я тоже с удовольствием вспоминаю эти дни, проведенные вместе. Мы стали настоящей командой. На севере Канады мы ждали перелета в Монреаль в полицейском участке. Там висела большая карта Северного полюса. Изучая ее, мы решили следующим пунктом покорить Северный полюс; водили пальцами по карте, прокладывая возможные маршруты. Райнхольд снял со стены карту, взял циркуль со стола одного из полицейских и вычислил, сколько километров составит пересечение Северного полюса.

В тот момент я понял его страсть к расширению границ. И еще понял, что меня тоже затянуло в этот вихрь.

Еще одно приключение обрело реальные очертания.

На следующий день после приземления в Милане я вернулся на работу. В больницу. К моим малышам. И ночью мне снился Северный полюс.

Я смотрю на своего ребенка и думаю: это самое слабое из всех живых существ на планете, такой маленький, такой хрупкий, вся сила исходит извне, от аппаратов, от которых он зависит.

А потом понимаю, что это совсем не так, ведь от моего ребенка исходит величайшая сила, эпицентр энергии внутри него самого.

Меня пронизывает чувство счастья. Да, мы – родители, врачи, аппараты – только проводники. Ребенок борется, он хочет, он может, он живет. У Илэя все получится.

Врачи предлагают моей жене вместе с Илэем переехать в одноместную палату. Первый маленький шаг. Они говорят, что это возможно, потому что теперь он дышит самостоятельно и было бы хорошо, чтобы с ним была мама.

Они переселяются, я остаюсь с ними до позднего вечера. Мне снова трудно уходить, оставлять мою новую маленькую семью. Я целую их. Только писк и мигание аппарата нарушают идиллию.

В отделении интенсивной терапии новорожденных часто очень громко, постоянно слышатся звуки сигналов мониторов и аппаратов искусственной вентиляции легких. Но через некоторое время шумы на заднем плане исчезают. Ты их больше не замечаешь. Наступает тишина.

Особенно, когда умирает ребенок.

Смерть не является чем-то обычным в нашей медицинской практике, но каждый врач должен научиться правильно воспринимать эту ситуацию, правильно вести себя при столкновении с ней, уравновешивать эмоции и разум.

Равнодушие и цинизм нередко становятся лишь частью защитного механизма, отражением сильной уязвимости перед смертью, силы духа принять смерть, побегом от тишины.

Недоношенные дети обладают впечатляющими жизненными ресурсами и энергией, не сдаются после неудач и прокладывают себе дорогу в жизнь. Но иногда можно наблюдать и противоположное, как они быстро теряют энергию, на глазах увядают, перестают бороться, умирают.

Человек не хочет этого признавать, пытается бросить вызов смерти, мобилизовать последние силы, чтобы противостоять этой пустоте, тишине.

Вот почему смерть всегда и для всех становится трагедией, независимо от того, был ли ребенку один час, день, неделя или месяц. Тишина в такой момент для всех нас звучит одинаково, это эмоциональное потрясение для родителей, для нас всех. Слова становятся неважными, лишними, они только мешают.

Раньше родителям не позволяли приближаться к умирающему ребенку, это считалось своего рода защитной мерой. Факт гибели часто лишь констатировали: «Ваш ребенок умер». Врачи оставляли родителей наедине с этим фактом, полагая, что сделали все, что могли.

Это было цинично.

Родители имеют право быть рядом со своим умирающим ребенком. И умирающий ребенок также имеет право уйти достойно в присутствии своих родителей.

Это требует от врача силы воли – заниматься этими пограничными случаями, не отступать. Это требует силы духа – выносить тишину, эти измученные взгляды, отчаяние.

Смерть – это не приговор, это освобождение. Гибель ребенка – это опыт, который бросает тебе вызов и мучает тебя, остается с тобой на протяжении жизни, определяет тебя. Опыт, приглушающий страх перед тишиной и делающий взаимодействие с ней терпимым.

Именно мы, неонатологи, должны научиться балансировать на грани жизни и смерти, чтобы не потерять самих себя.

Этот безмолвный плач – я никогда не слышал, чтобы кто-то плакал вслух, – плач матери, отца, медсестер, врачей, свой собственный, его невозможно забыть. Ты прикасался к ребенку, чувствовал его тепло, нежность, хрупкость, уязвимость, видел, как у него гаснут глаза, растет слабость, как уходит жизнь. А в самом конце, когда все страдания позади, умиротворенное, мертвенно спокойное маленькое личико.

Мертвый ребенок на руках. Долгое прощание, последний взгляд, последний поцелуй в маленький лобик или поглаживание по щеке. Они помогают нам выйти из этого состояния тишины. Положить руку на плечо, обнять родителей в такие моменты значит больше, чем говорить много слов. К сожалению, мы часто забываем об этом. Нужно учиться проявлять эмоции в такие моменты, проживать их вместе с родителями, проживать их как врач, как пострадавший.

Часто из-за наступившего молчания рушится мир, а иногда разрушаются или теряют свою основу отношения из-за подорванного доверия, неопределенности будущего.

Горе, которое остается с нами, прощание с короткой, слишком короткой жизнью.

О некоторых судьбах я никогда не забуду.

Мара* появилась на свет на 23 неделе беременности и весила всего 430 г. Ее мать поступила в больницу с HELLP-синдромом – это тяжелое заболевание, иногда развивающееся у беременных. Внезапно возникающая болезнь сопровождается дисфункцией печени, повышенным артериальным давлением, резким снижением числа тромбоцитов. Этому может сопутствовать отек легких, почечная недостаточность и кровоизлияние в мозг. Ситуация, угрожающая жизни матери и ребенка.

Мы пытались провести профилактику созревания легких плода, но 4 часа спустя состояние матери ухудшилось до такой степени, что нам пришлось сделать кесарево сечение.

Дети, рожденные на 23 неделе беременности, умирают с вероятностью 70 %. Многие из выживших имеют серьезные когнитивные или двигательные нарушения. Мы обсуждаем эти вопросы, если возможно, с матерью, которую необходимо поставить в известность о предстоящем вмешательстве.

В данном случае мать Мары дала нам согласие. Если бы она не одобрила интенсивное лечение, Мара появилась бы на свет, мы отдали бы ее матери в руки, где девочка бы и умерла. Ребенку было плохо, он не дышал, но частота сердечных сокращений составляла 80 ударов в минуту. Я реанимировал его в родильном отделении с помощью искусственной вентиляции легких с положительным давлением. Через 2 минуты частота сердечных сокращений увеличилась до более чем 100 ударов в минуту, насыщение крови кислородом оставалось на нижнем пределе нормы, но ребенок все еще не дышал самостоятельно. Поэтому я интубировал его и подключил его к аппарату ИВЛ; с этого момента маленькая пациентка начала быстро восстанавливаться, пришли в норму пульс, цвет кожи, уровень кислорода в крови, мышечный тонус. Я установил катетер; никогда не делал этого такому маленькому ребенку, но это сработало.

С подводом кислорода от 21 до 30 % мы перевели Мару в наше отделение. Дела с дыханием обстояли лучше, чем мы могли предположить, все параметры оставались неизменными, и ребенок был активен. Однако переход с фетального на неонатальный тип кровообращения готовил некоторые трудности. Мы должны были поддерживать кровообращение Мары, а поскольку у нее почти не было лейкоцитов, то практически отсутствовали защитные силы организма, поэтому было начато лечение антибиотиками.

Мы должны были сделать переливание крови на второй день жизни.

На третий день мы смогли привезти к Маре маму. Отец был с ребенком с самого начала.

Все очень надеялись на успех терапии.

Связь между легочной артерией и аортой, боталлов проток, обычно закрывается в первые дни жизни. У Мары этого не произошло, и мы попытались сделать это с помощью препаратов, чтобы избежать операции. Попытка была успешной, сообщения между сосудами больше не было.

Спустя почти неделю состояние ребенка полностью стабилизировалось. Мы ослабили поддержку кровообращения и постепенно стали сокращать интенсивность вмешательства. Мара начала получать по нескольку миллилитров материнского молока.

На 10-й день жизни у ребенка внезапно развилась сердечная недостаточность. Проток между сердцем и легкими снова открылся. Легкие были переполнены кровью, результатом стало обильное легочное кровотечение. Вентиляция легких становилась все труднее. Кровообращение нарушилось и ухудшилось общее состояние девочки, несмотря на интенсивное лечение. Мы должны были принять решение. Мара находилась на пороге жизнеспособности, необходимо было признать, что у нас больше нет шансов. Мы все обсудили с родителями, все были глубоко разочарованы, огорчены, шокированы. Мы сражались за Мару круглосуточно на протяжении 10 дней. Все зря? Вместе с родителями мы решили полностью отказаться от интенсивного медицинского вмешательства.

Мара умерла на руках матери, в присутствии отца. Мы с нянечкой оставались с ними до самого конца.

Для родителей это хорошо, если мы находимся вместе с ними, когда наступает смерть.

Но также хорошо это было и для меня как для медика, как для человека – быть там. Это действительно правильно.

На мониторе прямая линия, слышен сигнал дыхательного аппарата. Я вижу отчаяние в глазах матери. Она не хочет этого признавать, хотя и знала, что этот момент настанет. Должен настать. Но ни мать, ни отец не хотят этого принимать.

Я узнал, чем слово смерть отличается от слова умирать. Умирать значит еще быть частью жизни, смерть – больше не быть.

Я тихо говорю: «Она мертва. У вашего ребенка больше нет сердцебиения».

Родители не могут сразу отпустить мертвого ребенка. Им нужно остаться с ним. Так долго как они захотят. Даже всю ночь. Это прощание – самый трудный момент в их жизни. Они точно знают, что, если отпустят его сейчас, умственно и физически, они никогда не увидят его снова. Потому что он мертв навсегда. Этого не изменить.

Фредерик* родился с врожденным пороком сердца, с тяжелой кардиопатией. На тот момент этот случай также считался пограничным, как и у Мары, встал вопрос: лечить или нет? Прогноз выживания был крайне низким, а ожидаемое качество жизни после успешной операции было очень неопределенным.

Первоначально это была нормальная беременность, своевременные роды. Ребенок поступил в палату для новорожденных, а не в наше отделение. Я осмотрел Фредерика на второй день его жизни и заметил: у мальчика есть проблема со здоровьем. Шумы в сердце были нормальными, но у ребенка был очень слабый пульс.

Я поделился своими опасениями с родителями. С помощью УЗИ сердца мы обнаружили серьезное врожденное заболевание, которое в то время лечили только экспериментально. Аорта была неправильно сформирована, неправильно развивалась левая половина сердца и клапаны.

Я снова долго разговаривал с родителями. Они попросили меня сделать для ребенка все, что в человеческих силах. Использовать все средства. Мы знали, что потребуется несколько хирургических вмешательств, а через несколько лет – пересадка сердца.

Мы отвезли ребенка на вертолете в ближайшую университетскую клинику. Я летел в составе бригады.

Первая открытая операция на сердце гарантировала временное выживание. Операция прошла хорошо, обнадежив всех. Фредерик пробыл в клинике несколько недель вместе с родителями. Однако через несколько дней дыхание внезапно ухудшилось, первую операцию пришлось повторить, насыщение кислородом было крайне низким, легкие не работали.

С помощью комплексной операции были предприняты попытки отключить легкие, вставить катетеры в вены и артерии, чтобы снабжать кровь кислородом.

Ребенок стал поправляться. У родителей снова появилась надежда.

Вторая хирургическая операция была также проведена успешно. Хотя Фредерик нуждался в кардиостимуляторе и продолжал находиться на искусственной вентиляции легких, его состояние стабилизировалось.

24 декабря я перевозил его в Больцано. Это был один из худших полетов на вертолете в моей жизни. Мы неожиданно попали в метель. Пилот пытался уклониться от бури, для чего он снижал высоту, погружаясь в долину, видимость была ужасной. Я боялся, что мы разобьемся, но гораздо больше я беспокоился о состоянии Фредерика, которому также нужно было оказывать интенсивную медицинскую помощь во время полета. Опытному пилоту наконец-то удалось приземлиться в больнице Больцано. Казалось, все хорошо.

Родители были обнадежены исходом двух хирургических операций. Их ожидания были высоки, они не сомневались в том, что смогут перейти на следующий этап: снять Фредерика с аппарата искусственной вентиляции легких, дать ему подрасти, а затем выполнить еще одну операцию.

Однако мы не смогли отключить пациента от аппарата, уменьшить подачу кислорода и отказаться от поддержки кровообращения. У Фредерика развились тяжелые сердечные кризы, появилось учащенное сердцебиение, высокое кровяное давление. Я часто разговаривал с родителями, пытаясь объяснить почти безнадежное положение их ребенка, но они сосредоточились только на достижении цели: следующей хирургической операции.

Я видел ситуацию с другой точки зрения: понимал, что у ребенка не было прогресса в течение нескольких недель. Он должен был дышать без дыхательного аппарата уже давно. Уже давно нужно было отказаться от кардиостимулятора. На основании клинического течения болезни и сонографии черепа было выявлено тяжелое церебральное повреждение. Я не видел возможности следующей операции.

Мы просто не успевали решать вновь и вновь возникающие проблемы пациента, просто «залатывали дыры». Это худшее, что может случиться при интенсивном лечении. Залатывать дыры. Мы больше не могли контролировать состояние ребенка. Мы потеряли с ним связь.

Я пытался объяснить все это родителям. Но они не слышали меня. Они возложили надежды на кардиохирурга, на следующую операцию. Они надеялись, что после операции все будет хорошо. Они видели, что состояние ребенка, лежащего в нашем отделении, ухудшается, и я также сообщил им, что у сына может развиться физическое нарушение, степень которого трудно определить. Тяжесть двигательного недуга на тот момент невозможно было предсказать.

Я все больше осознавал, что мы не сможем спасти ребенка.

Родители поняли, что я больше не верю в успех. Я наконец сказал это открыто.

Я продолжал спрашивать, уверены ли мы, что все еще идем правильным путем. Путем, которым ребенок тоже хочет идти. Сказал, что, возможно, для Фредерика было бы облегчением не получать интенсивную медицинскую помощь при следующем сердечном кризисе.

Родители не приняли мои замечания. Я понимал их, они уже вложили столько сил в надежду, что ребенок выживет. Недели, месяцы. Эта доля постигла их, их отношения.

Чрезвычайно сложная ситуация.

Родители Фредерика больше не хотели со мной спорить. Они достигли предела. Физических и эмоциональных границ. И мы, лечащая команда, чувствовали, что делаем не то, что нужно.

Родители хотели, чтобы мы как можно скорее отвезли ребенка обратно в университетскую клинику. Они не понимали, что в этом состоянии еще одна операция невозможна и что транспортировка может быть опасна для жизни Фредерика. Они полностью потеряли способность к здравому рассуждению в своей слепой надежде.

Обсуждение растянулось на несколько дней. Родители Фредерика вновь и вновь искали встречи со мной. Мы поговорили о многом. Они говорили и о своих отношениях. Я слушал и начал многое понимать.

Однажды они пришли ко мне в отделение. Я сразу увидел, что напряжение исчезло. Они сказали: «Мы оба хотим, чтобы Фредерик больше не получал поддержки при следующем кризисе».

Я думаю, что хирурги всегда дают родителям слишком много надежд после операции. Хирург делает все возможное, чтобы успешно завершить операцию. Он хочет, чтобы вмешательство обязательно прошло успешно, ему необходимо это для уверенности в своем профессионализме. Однако в свете операции он часто забывает о человеке, о ребенке. Его разговор с родителями касается только успеха операции. Но что такое хирургический успех? Разве речь идет только об успешной операции? А не о чем-то большем? Я выслушивал разные точки зрения неонатологов и хирургов в течение своей профессиональной жизни.

Я думаю, что в случае с Фредериком родителям просто потребовалось время, чтобы признать, что ребенок может умереть. Потребовалось время, чтобы суметь его отпустить. Убежден, что они приняли правильное решение. Ребенок не должен умирать на полпути или на операционном столе.

Мы отдали Фредерика родителям. Это был первый раз, когда они смогли держать своего сына без кабелей и аппаратов. Малыш умер в течение нескольких часов.

Каждое 24 декабря я вспоминаю Фредерика, наш полет на вертолете, где мы почти потерпели крушение.

Я писал письма всем родителям, чьи дети умерли у нас примерно через месяц после этой трагедии. В них я кратко излагал историю ребенка и записывал на бумаге решения, которые мы приняли вместе.

Я всегда в письме предлагал родителям прийти на последний разговор. Большинство матерей и отцов фактически приняли это предложение. Некоторые пришли через несколько недель, некоторые на первую годовщину. Почти всегда это были приятные встречи, и я почти никогда не сталкивался с сомнениями или обвинениями. Это были трогательные разговоры о смерти, боли, о потере. Эти разговоры принесли многое лично мне. Они меня многому научили.

Ночью я сижу на нашей террасе, потягивая пиво. Я наслаждаюсь легкостью летнего воздуха, то и дело заглядываю в комнату Илэя. Все полностью готово к его приезду, ждет его. «Все будет хорошо», – думаю я. Все уже хорошо.

Гудит телефон. Мне снова становится страшно. Кто же это может быть в такое время? Я отодвигаю в сторону коробку из-под пиццы. Жена. Она рыдает. В ее голосе отчаяние. «Илэй. Ему снова плохо. У него такие странные судороги. Как при эпилепсии».

Только что сонный, размягченный от пива, теперь я взбудоражен, мне не до сна. Меня охватывает паника. Внезапно я чувствую, как трезвею. Страх за сына вернулся. Он намного сильнее, чем страх за себя. Потому что любовь к нему, которого я знаю всего несколько недель, также намного сильнее. «Я сейчас приеду, дорогая». Я бегу к машине, мчусь сквозь темноту в больницу.

Жизнь. Что это такое? Я продолжал думать над этим, казалось бы, простым вопросом на протяжении всей своей карьеры. Как врач, который провожает в жизнь недоношенных малышей. Как искатель приключений, который подвергает себя опасности природы.

В Гренландии мы с братом каждый день сталкивались с суровым ландшафтом. Там ты на собственном опыте узнаешь, что такое жизнь. Как важно действительно чувствовать ее. Но кроме того, в этих условиях становится понятно, насколько человек – зависимое существо. В те моменты в палатке, когда вокруг нас бушевала буря, я заметил себе: жизнь висит на тонкой ниточке, нужно бороться за нее, не сдаваться, всегда двигаться навстречу.

В некотором смысле недоношенные дети попадают в такую же бурю. Для них инкубатор – то же, что и защитная палатка для нас.

Сила, которую я чувствовал только от присутствия своего брата, была настолько же важна в эти трудные моменты, как и для детей сила, которая появляется от близости с родителями, медсестрами, врачами.

Совершенно один, без какой-либо поддержки со стороны других людей человек бы пропал во льдах, как недоношенный ребенок.

Я никогда не был одиночкой. Мне всегда нужны были люди вокруг, чтобы мой брат был рядом. Необходим кто-то, с кем можно поговорить, с кем поделиться своим страхом и радостью.

В одиночестве вы понимаете, брошены ли вы или можете на кого-то положиться. Новорожденный тоже это понимает. Он чувствует, поддерживают ли его, когда он беспомощен.

Я всегда искал путь к свободе, а находил всегда дорогу назад – к работе, в социальную систему.

Мне нужна свобода, чтобы иметь возможность вырваться, пережить экстремальные эмоции, а затем вернуться и в хорошем смысле перенести этот опыт в свою жизнь. Быть свободным для меня чрезвычайно важно, но столь же значимо понимать границы этой свободы, чтобы в конце концов не оказаться одиноким волком.

Я никогда не хотел работать один, мне нужна команда, позитивное окружение. Я научился руководить коллективом, взаимодействовать с группой, идти на компромисс. Я хотел развивать медицину, неонатологию, профессионально расти, открывать дверь в свое будущее. Для меня в этом состоит жизнь. Ценность жизни.

Речь не идет о жизни любой ценой. Не о том, чтобы коллекционировать годы. В большей степени – это о самоопределении в жизни! О свободной жизни! Об отказе от рамок! О том, чтобы быть открытым для перемен! Для переживаний! О том, чтобы проживать каждый момент, чувствовать его вкус, чувствовать жизнь.

В этом переживании и состоит ценность жизни.

Конечно, вы должны быть готовы рисковать. Жизнь стоит того, чтобы жить, как раз тогда, когда мы совершаем ошибку, потому что пока мы ошибаемся, мы живем.

Жизнь стоит того, чтобы жить, когда вы закрываете главу, извлекая из нее опыт, запечатлеваете его у себя в сознании и открываете новую.

Благодаря опыту переживания предельного риска во время экспедиций, а также граничащему со смертью профессиональному опыту, особенно в отделении интенсивной терапии, я установил с жизнью тесную связь. Со своей собственной жизнью. И с жизнью других. Эта связь дает радость, волю, уверенность, и все это можно передать другим. Даже самым маленьким. Это основа бессловесного общения с ними.

Часто мы с братом не говорили друг другу ни одного слова за весь день. Тем не менее общались постоянно. Совершенно особым, волшебным способом.

В борьбе за детей, появившихся на свет преждевременно, так же, как и в суровых условиях экспедиции, понимаешь, насколько ценна жизнь. Учишься бороться за нее. Не отступать.

Я пытался вернуть детей к жизни, используя свой собственный «пограничный» опыт, опыт выживания. Чтобы придать им сил.

Они вернули Илэя в отделение интенсивной терапии. «В целях безопасности, – как мне было сказано, – не беспокойтесь». Меня уверяют, что это был не приступ эпилепсии. Это были подергивания, которые часто случаются у новорожденных, когда они просыпаются.

Я делаю то, над чем раньше посмеивался в отношении пациентов. Я гуглю: «Новорожденные. Эпилептический припадок». Ничего. «Недоношенный ребенок. Эпилептический припадок». Ничего. Они, вероятно, правы. Мне немного стыдно, что я обратился к интернету. Что не доверяю.

С другой стороны, разве я не имею права? «Не волнуйтесь!» Если бы это было так просто. Думаю, что это ответная реакция. Я переживаю за Илэя, за свою жену. Она полностью истощена, дрожит, плачет. Мы вместе дрожим и плачем. Я обнимаю ее, прижимаю к себе, я ее чувствую. Я вдруг понимаю, как долго я этого не делал. И как это нужно. Ей. Мне. Мы начинаем осознавать, сколько энергии отдали Илэю за последние несколько недель. У нас не хватает сил.

Надо идти дальше.

Мы справимся.

Все будет хорошо.

Отправиться на Северный полюс было смелой идеей. Слишком смелой, но мы не осознавали этого, когда планировали поездку. После успешного пересечения Гренландии в 1993 году мы были абсолютно уверены, что 2 года спустя покорим и Северный полюс.

Наш план состоял в том, чтобы пройти пешком с двумя санями и парусами от берегов северной Сибири, от Северной Земли, до мыса Колумбии в Канаде без каких-либо вспомогательных средств. Ни одна современная экспедиция, начиная с 1968 года (а их было около 30), не осмеливалась на это. Они либо пользовались воздушной поддержкой, получая необходимое с «летающего склада» между перегонами, либо самолет забирал их у полюса.

Пересекая Гренландию, мы преодолели 2200 км. Протяженность маршрута экспедиции на Северный полюс должна была составить 2000 км, но условия экспедиции и внешние обстоятельства были несравнимо сложнее. Ледяной покров на полюсе не такой же устойчивый, как в Гренландии: он скорее плавает в арктических водах между Америкой и Евразией и всегда подвержен дрейфу. Вы можете пробежать 20 км, но вечером заметите, что не пройдено ни одного, а возможно, вы даже отодвинулись на несколько километров назад.

Мы знали, что это предприятие намного сложнее, чем наш «марш-бросок» по Гренландии. Однако были настолько опьянены успехом, что проигнорировали все предзнаменования.

Мы изучали историю экспедиций на северный полюс, много читали о них, обсуждали друг с другом. Снова и снова я обращался к книге нашего общего друга Кристофа Рансмайра «Ужасы льдов и мрака». В ней он пишет о судьбе австро-венгерской экспедиции Юлиуса Пайера к Северному полюсу, продолжавшейся с 1872 по 1874 год, и соединяет ее с вымышленной историей о молодом итальянце, который столетие спустя следует по следам Пайера и исчезает во льдах.

Эти строки не давали мне покоя. Теперь я мог сказать о себе то же самое. По пути, вдохновленный ими, я записал нечто подобное в своем дневнике.

Мы прилетели из Санкт-Петербурга в Чатангу – небольшой городок в Северной Сибири. На гусеничной машине по заснеженным, заледенелым и пустынным дорогам нас доставили на метеостанцию на военной базе недалеко от берега.

Мы отправились рано, в марте. Слишком рано. Нам сказали, что погодные условия будут благоприятными, вряд ли будут «ходить» льды, опасные ледниковые зоны вблизи берегов должны быть относительно спокойными и относительно ровными. В этих широтах лед всегда давит на материк, ломается и наслаивается на себя.

Мы были очень хорошо подготовлены: физически, ментально, а также в плане питания. Мы проверили материалы и лезвия саней на Шпицбергене. Паруса были те же, что в Гренландии, но мы взяли с собой только размером поменьше. Сани весили по 130 кг.

Мы были доставлены вертолетом с российской военной базы на материковой части Сибири. Вдруг остались одни. Вертолет пропал вдали, его рокот стих. Скрип и скрежет льда поначалу не вызывал у нас трепета, но сила, стоящая за ним, теперь была вездесущей, ощущалось одиночество и безысходность. Дороги назад не было.

Мы отправились в путь. Предстояло идти около 90 дней – таков был наш план.

Но в первый день у нас появились огромные проблемы в виде белого медведя. Зверь приближался к нам дугой, пытался отрезать путь. Он постоянно находился где-то рядом, в зоне видимости. Но он был умным: спрятался за айсбергами, держа лапу перед носом – единственной черной точкой в вековом льду. Из книг мы знали, что белые медведи так прячутся.

Мы были вооружены, но знали, что не можем стрелять в белых медведей. Мы получили винтовку и другое защитное снаряжение от друзей, которые имели опыт экспедиций на Северный полюс: сигнальные ракеты, пугач, свето-шумовые снаряды.

Медведь подходил все ближе: знак того, что он был голоден. Он стоял на задних лапах, его рост был минимум 2,5 м, а вес, наверное, 400 кг, если не больше.

Нам наконец удалось отогнать его назад, запустив ракеты. Но чувство опасности осталось и усилилось, когда начало смеркаться. Как только мы установили палатку, сделали разметку и поставили вокруг нее забор из лыжных палок с колокольчиками.

Он был где-то рядом, пока мы спали.

Уже на следующий день мы заметили, что погода полностью изменилась. Это было не то, что нам предсказали на российской метеостанции. Огромные ледяные щиты, гигантские обломки льда двигались к побережью, мимо нас, на юг, в Сибирь. С грохотом поезда ледяные глыбы нагромождались друг на друга, образуя горы в 10 и более метров. Они ни на секунду не останавливались, и с ревом наслаивались все новые и новые льдины. Нам приходилось бесконечно лавировать вокруг этих айсбергов, часто отстегивая тяжелые сани, чтобы вдвоем перетащить их через ледяные барьеры и искать обходные пути, чтобы избежать столкновения с открытой водой.

Все было совсем не так, как мы себе представляли.

Вечером третьего дня ситуация, казалось, несколько улучшилась. Дрейф замедлился, толстые глыбы льда, вроде, становились меньше. Мы установили свою палатку в овраге, приготовили мясо и овощи, открыли шоколад. Наш суточный рацион был увеличен до 5500 калорий из-за сильного холода, (свыше – 40° по Цельсию) и большой нагрузки на организм в этом походе.

Мы сидели в палатке, писали у себя в дневниках, рассказывали друг другу истории, вместе вспоминали детство, говорили о том, как мы потеряли и вновь обрели друг друга. Внезапно около полуночи стало совсем тихо, затем раздался раскатистый шум. Как на старом сталелитейном заводе. Я выглянул из палатки: огромная ледяная стена подошла прямо к нам – лавиноподобные льдины, сложенные друг на друга.

Райнхольд спал. Взволнованный, я разбудил его. Мы выпрыгнули из своих спальных мешков, и сразу стало ясно: нужно выбираться отсюда. Как можно быстрее. Мы надели ветровки. Ледяная стена приближалась с большой скоростью, еще 30 метров, 20… мы суетливо надеваем перчатки, понимая, что эта ледяная глыба поглотит нас. Мы бросили все важные вещи в палатку, взяли лыжи и палки в руки и потащили палатку и одни из саней до плоского, твердого, устойчивого места на льду. Затем побежали за вторыми санями. Вдруг поднялся оглушительный шум: мы увидели только, как лед поглотил вторые сани.

Ни луны, ни звезд. Ледяной ветер. Хруст разрушающегося льда. Мы шли часами, перетягивая палатку и сани с льдины на льдину. Частично через узкие овраги. Ночью в темноте. Ни при каких обстоятельствах мы не должны были потерять палатку, в ней было все необходимое для выживания. Я начал прыгать с одной льдины на другую на открытом овраге в поисках нового безопасного места. С почти детским рвением: прыгать с камня на камень, как в горной речке, только чтобы избежать обходного пути. Но я знал, что ни в коем случае нельзя допустить одного: падать в воду, это может оказаться смертельным. Эта мысль стучала у меня в голове: «Не падать в воду, только не падать в воду». Я был уверен. Я знал, что этого не должно произойти. Я был уверен, что этого не случится.

Льдина опрокинулась. Я упал.

Это случилось? Нужно ли мне теперь просто плыть по течению? Может, нырнуть. Нет, я поплыл.

Я хотел и должен был выбраться из этой ситуации. Моей главной задачей было не попасть под одну из льдин и не быть ею раздавленным. Брат бегал вокруг открытой воды, бросив палатку и сани. Он кричал. Но он звал по имени не меня. «Гюнтер!» – кричал он. Снова и снова: «Гюнтер! Гюнтер». Он так же звал меня во время вьюги в Гренландии, выкрикивая имя нашего умершего брата.

Я плыл по Северному Ледовитому океану. «Я не Гюнтер», – подумалось. Сейчас Райнхольд был отброшен ночью бурей назад в прошлое. Обратно в Гималаи, обратно в Нангапарбат, в буран, когда он потерял нашего брата на спуске, когда Гюнтер попал под лавину.

Райнхольду удалось вытащить меня из воды, он лег на край большой льдины, взял меня за руки и вытащил обратно на лед. Я замерз, температура была – 48°. В течение нескольких минут моя одежда образовала ледяной покров вокруг тела, и Райнхольд изо всех сил пытался соскрести с него слой льда.

Я не знаю, как долго был в воде. Знаю только: я не запаниковал, был спокоен. Я научился этому в своей повседневной профессиональной жизни: никогда нельзя поддаваться панике, ни на работе, ни вне ее. Когда вы паникуете, вы теряете себя, все инстинкты самосохранения. Если вы паникуете, вы теряете всякий контроль и больше не можете полагаться на себя, на свои навыки, свой инстинкт.

Мой инстинкт подсказал: «Ты можешь это сделать, ты умеешь плавать и сможешь вылезти на следующую большую льдину. Выбраться. С помощью Райнхольда».

Мы часами шли дальше, больше не чувствуя холод и не слыша грохота; все силы были сосредоточены на одном только выживании в этом ледяном хаосе для нас обоих. В нас бушевал адреналин. Ходьба поддерживала во мне жизнь. Рано утром мы достигли сплошного ледяного поля, буря стихла, лед успокоился. Мы поставили палатку, разогрелись, подкрепились, легли спать.

На следующий день задались вопросом: что делать теперь? У нас еще оставалась половина запасов провизии. Мы не знали, работало ли спутниковое устройство. Мы могли бы с единственными оставшимися санями добраться на Северный полюс, но не дальше. Наша цель, однако, состояла в том, чтобы пройти из Сибири в Канаду через полюс, а не просто добраться до полюса, а затем улететь оттуда. Просто достигнуть этой точки… многие другие уже сделали это до нас.

Мы решили отменить все, идти обратно. Нам потребовалось бы 3 недели, чтобы добраться до следующей станции в Сибири, до первых людей, цивилизации. Запаса еды еще было достаточно.

Мы двинулись на юг. Мы шли быстро с одними санями на двоих. В то же время мы послали экстренный сигнал через устройство GPS, не зная, услышит ли его вообще кто-либо.

Погода была хорошей, светило солнце, повсюду вокруг нас был лед: груда обломков. Мы шли весь день, молча, разочарованно. Ночью меня разбудил Райнхольд. Он спросил, слышу ли я тот же звук, что и он. Да, это был пропеллер российского вертолета. Наш сигнал прошел. Они нашли нас. Экспедиция закончилась. Вот и все. «А жаль», – подумал я сначала. Я хотел бы остаться во льдах еще на несколько дней, снова чувствовал себя хорошо. Но мы с треском провалились. Я буквально упал в воду.

Ждать, все время ждать. Что, если уровень кислорода в крови не изменится? Что тогда? Сможем ли мы когда-нибудь, несмотря на это, вернуться домой? На свой страх и риск? Или мы должны будем оставаться здесь навсегда? Наблюдаться. Станет ли это место нашим домом? Нашей жизнью с Илэем?

Незаметно для нас, родителей, меняется кислородное насыщение в организме сына – показатель улучшается. Задержки дыхания становятся все более редкими. Вердикт доктора удивляет нас: Илэй возвращается домой в понедельник.

Понедельник! Через 2 дня! Я чувствую покалывание в животе. Я заикаюсь. «Ч-что-что, как, уже в понедельник?» Уже! Как будто мы не ждали этого все время. В понедельник мы сможем вернуться домой с сыном. В понедельник мы станем обычной семьей.

Мое сердце бьется от счастья. И, черт побери, моя голова одновременно разрывается от сомнений: «Мы точно справимся? А что если вдруг что-то пойдет не так дома с дыханием? Что, если…»

Доктор успокаивает нас: «Теперь Илэй уже сможет справиться. Вы справитесь».

Мы хорошо провели время в Гренландии. Пересечение острова удалось намного быстрее, чем мы себе представляли. Потому что у нас был сильный братский союз, потому что мы были хорошо подготовлены к различным испытаниям, дисциплинированы, бескомпромиссны в своих действиях, несмотря на условия. После нее мы были воодушевлены, вернулись героями и сказали себе: «теперь мы сможем пересечь Северный полюс». Мы были такими наивными в своей заносчивости.

В экспедиции требуется взаимное доверие, физическая подготовка, психологическая устойчивость и духовные силы: вы должны быть сосредоточены на одной цели, проработать границы, должны иметь опыт преодоления экстремальных ситуаций.

В моей работе также необходимо взаимное доверие, как и доверие самому себе. Нам часто приходится интуитивно нащупывать границы, а маленькие пациенты, безусловно, переживают собственный опыт на грани. Поэтому им нужно доверять нам и своим родителям.

Панике нет места там, где есть тонкая грань. Ни в холодном Северном Ледовитом океане, ни в неонатологии.

Я всегда старался разъяснить молодым врачам, что мы никогда не должны поддаваться панике, когда работаем в этой «чувствительной» среде! Потому что при панике все усвоенные и отработанные процессы принятия решений теряются. Врач в отделении интенсивной терапии или в родильном отделении должен каждый день принимать определенные решения, важные для ребенка. Они принимаются по определенной схеме, алгоритму, но в случае паники отдельные шаги забываются, просто выпадают. Тогда мы можем подвергнуть других высокому риску.

Требуется сила, опыт, доверие.

В таких ситуациях вы узнаете себя, свою модель поведения, свой подход к различным проблемам. Но вы всегда должны спрашивать себя: в чем мои слабости? каковы мои сильные стороны? что я должен делать лучше?

Ответы на эти вопросы можно найти, в частности, в стрессовых ситуациях, вне обычной среды, во время экспедиций.

Вы учитесь быть покорным. Любое высокомерие, в любой области мне глубоко неприятно. Особенно в медицине. Мы можем быть смиренными только перед своими маленькими пациентами.

Я спрашивал себя, правильно ли поступаю в отношении каждого ребенка. Оглядываясь назад, понимаю, что я, конечно, не всегда действовал верно, но всегда был убежден, что в тот момент это было в интересах ребенка. И только это имеет значение. Я старался постоянно совершенствоваться, учиться, расширять границы.

Для меня высокомерие является признаком того, человек не чувствует чужих границ. А просто их переходит. В таком случае вы не встретите понимания у пациента. Иначе быть не может. Высокомерие губительно для медицины.

Да, есть высокомерные и самоуверенные врачи. Они никогда не были моим образцом для подражания, всегда нервировали меня своими действиями. Если вы, будучи врачом, позволяете себе быть высокомерным, вы выбрали не ту профессию.

Опыт, подобный тому, который я получил на Северном полюсе и в Гренландии, очень помог в работе. Я в этом убежден. Такой опыт помогает, потому что вы осознаете, насколько малы, насколько бессильны перед природой, сколь важно планирование, подготовка и в конечном итоге действия в экстремальных ситуациях. Вы учитесь быть смиренным и понимаете, что от успеха до краха один шаг, как и от жизни до смерти. Вы узнаете, что границы расплывчаты, как и у детей на пороге жизнеспособности.

Я считаю, что осознание зыбкости границ, вышеупомянутого хождения по краю чрезвычайно важно. Вся жизнь проходит у края, и жизнь сама по себе – это хождение по лезвию. С помощью этого образа я пытаюсь объяснить родителям положение и возможности их «ранних» детей. Эти дети балансируют на тонкой грани, особенно в первые дни. Большинство из них справляются. Однако некоторые могут упасть вправо или влево. Если они упадут вправо, им, возможно, придется жить с какими-то нарушениями. Если они упадут влево, возможно, должны будут умереть.

Как врач, я никогда не использовал слово «мертвый», пока не знал на 100 %, что ребенок на самом деле мертв. Для меня смерть означает пересечение границы. Вот почему я всегда говорил только о возможности смерти и, следовательно, о пограничной ситуации. Я делал это интуитивно. Оглядываясь назад, думаю, что делал это, потому что смерть – это естественный процесс, который происходит в какой-то момент жизни каждого человека. С другой стороны, – это конечный пункт.

По отношению к таким малюткам я таким мощным словом лишал родителей последней надежды, которую они все еще хранили, веря в своего ребенка. Отделения интенсивной терапии новорожденных живут надеждой, взаимным доверием, но и здесь встречается страдание и смерть.

Я думаю, как врач вы должны научиться говорить доступно. Вы не можете просто спрятаться за статистикой. Мне всегда нравилось делать сравнения, образы легче понять. Даже в стрессовых ситуациях, когда родители часто оказываются в подавленном состоянии.

Когда я говорил образно, речь обычно шла о хождении по лезвию или мостике в жизнь.

Позднее, когда дети были старше, мы с родителями часто говорили об этих образах: они не стирались из их памяти.

Ребенок должен сам верить в этот образ, но он также чувствует, верят ли в него его родители.

Можно прожить и пережить пограничную ситуацию, только если знаешь, пусть даже лишь подсознательно, что рядом есть кто-то, к кому можно вернуться. Можно провести параллель между пограничным опытом в походе – снаружи – и в отделении – внутри.

Стремление к жизни, желание вернуться помогает свернуть горы.

Чему я научился во время экспедиций для своей работы и наоборот?

Я не боюсь смерти.

Каждая из сестер отделения хочет еще раз обнять его. Каждый дарит ему улыбку. Каждому мы еще раз с благодарностью пожимаем руки. Затем толкаем коляску к выходу.

К выходу из детского отделения.

Далее к выходу из больницы.

Это выход навстречу жизни.

Каким-то образом жизнь Илэя только начинается. И наша новая жизнь как семьи тоже.

Я гордо смотрю на своего сына, который мирно спит в машине. Представляю, что мы с ним будем делать вместе.

Я представляю, что он будет делать сам. Как сложится его жизнь.

Я так благодарен, что он есть.

Паула* была первым ребенком, ее матери было за тридцать; своевременные роды после обычной беременности. Однако в процессе родов возникло много осложнений: у ребенка была выраженная брадикардия, нарушения сердечного ритма. Именно поэтому акушеры пытались использовать вакуумный экстрактор для извлечения ребенка, но эта мера оказалась безуспешной. Пришлось решаться на экстренное кесарево сечение.

Состояние матери и ребенка было критическим. Мы должны быть быстрыми, принимать решения и действовать мгновенно. В моей голове пронеслись все мыслимые и немыслимые сценарии. Я ждал, был уверен, что ребенка придется реанимировать, и продолжал прокручивать все шаги в своей голове. Я попытался сосредоточиться, позвонил второму коллеге.

Потом появился ребенок, акушеры стали заботиться о матери, я – о новорожденном.

Кожа Паулы была бледно-серой, ребенок был вялым, гипотоничным, не реагировал на прикосновения и не дышал самостоятельно, пульс был едва ощутим.

Мои действия были ясны. Сестринский персонал также точно знал, что делать. Мы моделировали такой сценарий достаточно часто.

Я начал делать искусственное дыхание ребенку, надеясь, что пульс восстановится. Но этого не произошло.

Коллега параллельно начал массаж сердца. Мы интубировали ребенка и начали искусственную вентиляцию легких.

Частота сердечных сокращений увеличилась. Наконец-то!

Мы установили катетер пупочной вены. Состояние Паулы стабилизировалось, однако мышечный тонус не восстанавливался. Самостоятельное дыхание не начиналось. Для всех нас было ясно, что, когда Паула родилась, у нее не было полноценного кровоснабжения или насыщения крови кислородом.

Как долго это будет продолжаться? Мы не знали.

Показатели были катастрофическими. Мы отключили источник тепла, чтобы защитить мозг с помощью пассивного охлаждения и предотвратить последующее повреждение от недостатка кислорода.

Время пролетело незаметно. Спустя полчаса Паула все еще выглядела безвольной: не было никаких признаков реакций, самостоятельного дыхания – показатель того, что мозг испытывал нехватку кислорода.

Прогноз был полностью яснен. После того, как все жизненные параметры стабилизировались, мы перевели Паулу в отделение интенсивной терапии для новорожденных, где уже все было подготовлено: открытая кроватка, аппарат искусственной вентиляции легких, контрольные приборы, инфузионные насосы, электроэнцефалограмма и инструменты для активного охлаждения.

Паула лежала в своей постели, подключенная ко всем кабелям, к аппарату искусственной вентиляции. Несмотря на то, что частота сердечных сокращений была нормальной, электроэнцефалограмма подтвердила, что мозг страдал от недостатка кислорода. Мы охладили тело пациентки до температуры 32,5°.

Мать до сих пор ничего не знала об этих проблемах: о ней все еще заботились в операционной. Отец выглядел ошеломленным. Он ожидал самостоятельных родов, вдруг увидел вакуумный экстрактор, потом узнал, что будет кесарево сечение, и наконец увидел ребенка, который оказался намного спокойнее и бледнее, чем он мог себе представить.

Он видел, как мы делаем его дочери искусственное дыхание. Знал, что его жене плохо, и состояние новорожденной тоже неустойчиво. Мужчина находился в исключительно сложной психологической ситуации, был полностью поглощен переживаниями.

В какой-то момент он просто отстранился, типичное поведение. «Я не хочу ничего знать!» Беспомощность. Обморок. Он был не в состоянии принять информацию, которую получил от нас.

Как врач я, конечно, был готов к такому сценарию: я следую алгоритму в своих действиях, знаю, что делать, шаг за шагом.

Отец, однако, был застигнут врасплох. Мы попросили его сопровождать нас до отделения. Он видел там много устройств, слышал сигналы аппаратов, видел много новых лиц, чувствовал беспокойную активность и, как и многие отцы, спешно покинул клинику. Он просто хотел уйти, уйти подальше.

Мы сделали Пауле УЗИ черепа и увидели типичные признаки недостатка кислорода. Мы пытались контролировать внезапные судороги с помощью лекарств. У девочки все еще был шанс выздороветь, но при этом был большой риск, что ей не хватит времени. Только через 1,5 часа после рождения у нее появились первые признаки самостоятельного дыхания. Это было поздно. Очень поздно.

Отец вернулся в отделение. Мы поговорили с ним, объяснили дальнейшие действия, причину охлаждения тела девочки, необходимость искусственной вентиляции, тщательный мониторинг активности мозга и сонографию. Мы также объяснили ему свои опасения.

Он услышал от врачей, что через 3–5 дней мы сможем снять ребенка с дыхательного аппарата, сократить гемодинамическую поддержку, и, если мы увидим, как Паула сама начнет сосать и демонстрировать нормальные рефлексы, у нее будет шанс полностью восстановиться.

В противном случае нам следовало ожидать худшего.

В таких ситуациях отцы обычно теряют дар речи. Они с трудом задают вопросы, просто терпят обрушившийся на них поток информации.

Когда мама пришла в себя, я пошел вместе с новоиспеченным отцом в акушерское отделение. У женщины уже было предчувствие, она была сдержанна, расстроена. С ней было трудно разговаривать. Ее глаза смотрели в пустоту.

И сегодня я помню это выражение ее лица.

Я понял, что она уже знала, что с ребенком что-то не так. Матери это чувствуют.

Через несколько часов мы все вместе стояли вокруг малышки. В тот момент, когда мать впервые увидела свою девочку, дотронулась до нее, ее поведение изменилось. Сейчас она была только одним – мамой. Пустой взгляд исчез, она нежно ласкала Паулу и тихо плакала.

У меня было чувство, что она уже знала судьбу своего ребенка.

Я оставил семью наедине. А когда вернулся, попытался объяснить матери, что мы очень беспокоились о Пауле.

Мать начала задавать вопросы. Наконец, и отец тоже. Я постарался спокойно ответить на все вопросы.

Однако вскоре вопросы превратились в обвинения.

Почему кесарево сечение не было сделано раньше? Во время беременности проблем не было, почему такая ситуация возникла?

На такие вопросы всегда сложно ответить.

Ошибка! Кто виноват?

Вопрос о виновности висел в комнате в тот момент, когда оставшаяся энергия была абсолютно необходима для Паулы. Я попытался вернуть разговор к ребенку.

Однако в отчаянии, безнадежности и бессилии родители продолжали искать виновных.

Трудно было вернуться к ребенку в этой напряженной ситуации. Однако совершенно необходимо было преобразовать негативную энергию в позитивную, абсолютно важную для поддержки жизненных сил ребенка.

Я пытался объяснить родителям, что Паула нуждается в поддержке всех нас и вопрос вины на этом этапе не должен нас волновать. Мы, конечно, ответим на вопросы о возможной вине, но позже.

Если ребенок появляется на свет раньше срока, это часто приводит весь дом в возбуждение, а больница становится спасительным якорем, за который держатся родители.

В случае с Паулой тревога охватила семью в родильном отделении. Это полностью изменило ситуацию. Мать и отец оказались в совершенно сюрреалистической для себя обстановке крушения надежд, в панике, потому что они готовились к идеальному появлению на свет идеального малыша. В такой экстремальной ситуации контакт, естественно, страдает. Мама видит лишь суматоху вокруг себя, а ее мечты разбиваются. Ее ребенку плохо!

Во время беременности вы на самом деле совсем не пациенты в больнице. Вы просто идете туда для того, чтобы получить поддержку и защиту. Это словно страховочная сеть.

И вдруг, когда возникают осложнения при рождении ребенка, вы – пациент.

Вы спрашиваете себя: почему? что пошло не так? кто виноват?

Отец чувствует себя неловко, как актер, который перепутал место съемок. Мужчина находится в роли, которая ему незнакома. И вот вы стоите беспомощно в углу. Нужно сохранять самообладание, позволить другим действовать. Это идет вразрез с вашими чувствами, сводит вас с ума, противоречит вашей предполагаемой природе. Речь идет о вашей жене и вашем ребенке. Вы должны полностью позволить этим незнакомцам, докторам идти первыми, оттеснить вас во второй ряд. Вы даже не смеете задавать вопросы.

Потом встает вопрос о вине: почему? К счастью, в своей карьере мне не приходилось сталкиваться с этим вопросом очень часто. Если вдруг приходилось, то всегда в таких тяжелых случаях, когда роды, казалось, проходили без осложнений, но вдруг в родильной палате все сложилось иначе.

Возможно, в этих ситуациях возникает вопрос о вине, потому что люди просто не готовы признать, что они не могут контролировать все в жизни, что человеку не все подвластно и не может быть подвластно, что иногда что-то может пойти не по плану. Тем более такой чудесный и сложный процесс, как рождение маленького человека.

Обычно здесь нет виноватых. Конечно, есть причины, почему роды проходят не так, как вы себе представляли. С этим нужно смириться в любом случае.

Но вина? Что это значит, вина?

Обещание – это вина? Да.

Ошибки – это вина? Возможно.

Если кто-то выбирает один из нескольких вариантов, который впоследствии оказывается неправильным, – виноват ли он?

Когда врач делает все возможное, чтобы спасти ребенка в меру своих знаний и убеждений и терпит неудачу, он виноват?

У меня нет ответа на эти вопросы.

Сначала я пытался отсрочить вопрос о вине по отношению к Пауле. Не игнорировать его, а полностью сосредоточиться на ребенке. В такие моменты отношения между врачом и родителями не должны омрачаться вопросом вины.

Когда родители сосредотачиваются на поиске виноватых, а не на ребенке, дитя теряет самое важное – их поддержку.

Нам удалось стабилизировать состояние Паулы за первые несколько часов. Тем не менее самостоятельное дыхание было все еще невозможно, и мышечный тонус оставался слабым. Новый ультразвук показал явное повреждение важных моторных ядер в мозге.

Отношение родителей к нам оставалось враждебным даже на второй день. Я пытался понять эту враждебность, сказал себе: «они борются с собой, это понятно». Мне пришлось столкнуться с тем фактом, что я был проекцией их разочарования, их беспокойства, их бессилия.

Я обсуждал с ними дальнейшие действия.

А пока мы искусственно кормили Паулу.

Мы помогли девочке вступить в третий день ее жизни.

Родители привели к ней бабушку с дедушкой.

Обычно бабушка и дедушка нам помогают; они беспокоятся не только о внуках, но и о своей дочери или сыне. Они хотят облегчить их горечь, придать им уверенности, они часто являются важным посредником.

Тем временем активность мозга Паулы была сильно нарушена, я обсудил с родителями клиническое течение болезни, перспективы на будущее, вероятность повреждения головного мозга. Отец и мать девочки сказали о своем отчаянии, неуверенности, о противоречивых чувствах и страхе, говорили, что, если так будет, то они не хотят, чтобы ребенок выжил. Они попросили меня отключить аппарат искусственной вентиляции легких.

У меня был опыт, когда родители, которые испытывают осложнения во время родов, часто принимают решение против ребенка.

Если малыш рождается преждевременно, родители обычно предпочитают заботиться о ребенке с повреждением мозга в течение всей жизни.

Требования родителей Паулы ставили меня как доктора перед этическими вопросами. Я не могу и не хочу просто выключать аппарат. Особенно тогда, когда ребенок еще в гипотермии.

Мы должны были дать пациентке возможность выкарабкаться. Мы должны были продолжать концентрироваться на интересах ребенка, а не на интересах родителей.

Я объяснил им, как мы будем действовать, наш план дать Пауле последний шанс в том временном интервале, который у нас был. Они согласились.

Как и планировалось, мы начали медленно согревать малышку в инкубаторе после третьего дня жизни. Мы наблюдали за каждой ее реакцией, делали сонографию черепа и электроэнцефалограмму.

Восстановилась ли нервная система?

Есть ли признаки клинического выздоровления?

Улучшилось ли дыхание? Кровообращение? Начали ли снова работать почки?

Каким был ответ ребенка на раздражители?

Паула не оправилась. Дыхание ухудшилось, почки перестали работать, ЭЭГ была ровной. Через 24 часа после начала согревания возникла полиорганная недостаточность. Мы снова обсудили эту ситуацию с родителями, сказали им, что девочка не выживет и что мы отменяем интенсивную терапию. Мы попросили родителей оставаться с ребенком, взять дочь на руки. Они были шокированы, их лица больше ничего не выражали. Я чувствовал, что они больше не воспринимали ребенка как своего. Также присутствовали бабушка и дедушка. Они крестили внучку. А потом Паула умерла.

Я выразил родителям свои соболезнования. Сказал бабушке и дедушке, что теперь они должны сопровождать и поддерживать родителей.

Эти часы отнимали у меня все силы. У меня почти не было контакта с родителями, и я часто спрашивал себя почему. Такое редко случалось в моей карьере. В какой-то момент мы стали общаться только через бабушку и дедушку.

Я предложил родителям снова поговорить, как только они захотят.

Через несколько месяцев они снова пришли в больницу. Я говорил с ними вместе с акушером. Мы говорили долго и напряженно, постарались обсудить ситуацию объективно. Они реагировали агрессивно, было понятно, что не смогли справиться с ситуацией. Отец подозревал, что мы хотели скрыть ошибки. Мы не поняли друг друга.

Родители решили подать в суд.

Трагичный конец печальной судьбы.

Иск – это всегда поражение, независимо от того, что решит суд.

Акушер, неонатолог, каждый врач всегда старается сделать все возможное для ребенка, действовать в его интересах, делать все возможное, чтобы спасти его жизнь.

Паулу нельзя было спасти.

Этот случай, смерть Паулы, никогда не уходит из памяти. Вопрос о вине был задан слишком рано, преждевременно на тот момент. Это помешало установлению каких-либо отношений с родителями.

Проще пережить такую ситуацию, когда вы действительно допустили ошибку. Явную ошибку. Тогда вы должны быть готовы к последствиям, зная, что ошибки неизбежны, зная, что мы, врачи, всего лишь люди. Зная, что мы учимся на ошибках.

Но что считать ошибкой? Что такое вина? Врач вынужден принимать новые решения каждый день. И он не всегда знает последствия собственного решения. Вы не можете гарантировать, что именно повлечет за собой ваше решение.

Вы можете только одно: постарайтесь сделать все возможное для пациента. Родители всегда должны активно участвовать в принятии решения в отношении детей, в том числе недоношенных. Нужно позволить им принимать участие. Нужно научиться открыто сообщать о проблемах и ошибках и обсуждать это.

За последние два десятилетия вопрос о вине чрезвычайно остро встал в нашей работе. Раньше пациент гораздо больше доверял врачу. Отношение изменилось в худшую сторону. Сейчас часто возникает большое недоверие.

В современном мире многие больше не чувствуют ответственности за себя. Если что-то идет не так, то вину, ответственность за ошибку перекладывают на посторонних.

Умер ребенок? Первый вопрос: кто виноват? Второй: на кого я могу подать в суд? Печальная тенденция.

Недостаток доверия, нехватка понимания, отсутствие солидарности, усиливающийся индивидуализм, манипулирование общественным сознанием и, что не менее важно, коммерциализация медицины – вот, на что, по моему мнению, следует возлагать ответственность.

Быть больным, внезапно заболеть, умереть – это невозможно предвидеть. Невозможно принять.

Отношения между врачом и пациентом полностью изменились. Врач считается только анонимным поставщиком услуг, который должен выполнять свою работу.

Но для меня быть доктором – это все еще призвание. Не просто работа.

Моя рука на рычаге переключения передач, но она неподвижна.

Первая круговая развязка позади меня, впереди прямая, но я не ускоряюсь. Я решил продолжать ехать медленно. Сверток, который моя жена держит в руках, сидя на заднем сиденье, кажется мне слишком ценным.

Илэй дома.

Позади меня образуется пробка. Одни гудят, другие раздражаются, обгоняют. Я не обращаю внимания. Я еду осторожно. Никогда прежде и никогда больше мне не требовалось так много времени, чтобы вернуться домой из больницы.

Утверждали, что Райнхольд оставил нашего брата Гюнтера на Нангапарбат после подъема по южной стене, потому как планировал начать с нее переход. Были разные теории, обвинения в злонамеренности действий с разных сторон; это было абсурдно, мерзко. Спуск по опасной, неизвестной Диамирской стене был единственным шансом выжить для них обоих. Но отсутствовали доказательства того, что Райнхольд привел Гюнтера к подножию горы. Так что обвинения продолжались.

В 2000 году, спустя 30 лет после смерти Гюнтера, Райнхольд и я решили предпринять с друзьями, двумя южно-тирольскими альпинистами Ханспетером Айзендлом и Вольфгангом Томасетом своего рода экспедицию в память о Нангапарбат. Нашей целью было подняться на гору по новому маршруту: по северному гребню, по следам Альберта Маммери – великого английского альпиниста. Мне было 47 лет, я был хорошо подготовлен и в хорошей физической форме, я никогда не был на вершине 8000 м, но я был к этому готов. Райнхольд хотел рискнуть последний раз.

Северный склон горы был плохо изучен: мы знали, что Маммери после неудачной попытки восхождения со стороны Диамира в 1895 году попытался с двумя гуркхами добраться до северного склона горы через долину Диамира и узкую седловину. Там его следы прерываются, должно быть, там он погиб. Сегодня в стене Диамир в его честь названо ребро (ребро Маммери).

Мы хотели подняться по северному гребню. Прежде всего, я думаю, Райнхольд хотел показать мне именно это место, эту гору, на просторах которой он и наш брат потеряли друг друга из виду.

Мы полетели в Пакистан, поехали из Исламабада по шоссе Каракорум в Чилас – небольшую деревню, которая стоит на великой реке Инд. Оттуда продолжили путь по щебеночной дороге в Диамиро́й, ко входу в долину и ущелье Диамир. Никогда раньше я не испытывал такого страха при поездке в джипе. Справа от дороги был крутой обрыв, уходящий на сотни метров в долину, с каждым поворотом полоса, казалось, становилась все уже, и колеса джипа иногда выходили за обочину. Обратный путь я прошел пешком: поездка назад на джипе казалась слишком опасной. Смертельно опасной.

В конце улицы уже ждали носильщики. Мы пошли через Диамирскую долину, сначала через леса, мимо небольших каменных домиков, затем вдоль склона по крутому горному подъему. Глубоко под нами бурлила река. После этого пересекли последние обитаемые пастбища и луга в предгорьях ледников Нангапарбат.

Я впервые увидел эту величественную гору – огромную белую стену со скальными ребрами, с которых неслись лавины. При каждом сходе лавины казалось, будто обрушивается половина горы. Я увидел боковую сторону стены Диамир, у подножия которой мой брат попал под лавину. Он должен был покоиться где-то там. Даже если были люди, которые сомневались в этом. Те, которые утверждали, что Райнхольд оставил нашего брата на высоте.

Мы были еще в нескольких километрах от горы, но увиденное потрясло.

Мы продолжили путь через морены к базовому лагерю, расположенному на лугу. Вокруг бегали дикие лошади: идиллическая картина. Несколько испанцев и корейцев установили немногочисленные палатки. Это очень отличалось от переполненного базового лагеря Эвереста.

Мы отдохнули от дороги, совершили вылазку к подножью Диамира. Райнхольд рассказал о спуске по стороне Диамира, объяснил, где потерял Гюнтера. Стена была совсем близко, над ней прогремели каменные и снежные лавины. Мы все поняли, не задавая много вопросов. Райнхольд казался потерянным, на него нахлынули воспоминания, вызвавшие слезы. Я чувствовал, как сильно его все еще гложет тоска, как его тревожит то, что случилось с Гюнтером, как обвинения, которым он подвергался на протяжении десятилетий, все еще ранят его.

Через несколько дней мы вновь начали исследовать подъем в долину Диамир. Вскоре мы столкнулись с сильным ледоходом, хотя упорно пробирались дальше сквозь него. Это внушало мне страх. Мы перебрались на плато высотой около 5200 м, поставили там палатку и провели там ночь.

В течение следующих нескольких дней мы с двумя носильщиками из Гилгита доставили остальные материалы для палатки, а оттуда перелезли через ледяной обрыв на 6000 м ниже седловины Диамир у подножия северного ребра. Там мы поставили еще один лагерь у выступа скалы, хорошо защищенного от лавин, спускавшихся между массивом Нангапарбат и Ганало в долину Диамир. Мы оставались на этой высоте в течение 10 дней, чтобы акклиматизироваться, и часами обыскивали скалу. Мы искали возможный маршрут и наблюдали за лавинами.

Вместе с Райнхольдом мы прошли запланированный маршрут восхождения на Ганало Пик высотой 6600 м, и теперь нам был доступен лучший обзор. У меня были с собой лыжи, и я хотел попробовать спуститься на них.

С вершины мы увидели всю северную стену Нангапарбат, сфотографировали ее и стали обдумывать детали маршрута.

Я катался на лыжах, думая о лыжных трассах дома, о безрассудстве, с которым мы часто спускались по глубокому снегу по крутым склонам и оврагам, о радости и ликовании после каждого спуска. Но здесь, на этой отвесной стене, на такой высоте, даже пристегнуть лыжи стоило мучительных усилий. Первые повороты были утомительнее всего. Мне, запыхавшемуся, приходилось останавливаться снова и снова. Вернувшись в высокий лагерь, я не чувствовал ни восторга, ни радости, лишь истощение.

После 10 дней акклиматизации мы стали лучше спать на высоте, больше не просыпались по ночам с ощущением, что не можем дышать, не задыхались, не видели дурных снов. Мы были готовы. Спустились в базовый лагерь, отдохнули еще несколько дней и стали ждать хорошей погоды.

Пока мы шли по морене к подножию Диамира, Айзендл и Томасет обнаружили кусок зеленой ткани. Они вытащили его изо льда и увидели, что с него свисает кость. Они принесли находку в базовый лагерь.

Райнхольд предположил, что это могла быть либо кость пакистанского офицера, разбившегося годом ранее, либо Гюнтера. Только они пропали на этой стороне горы.

Я понял, что это малоберцовая кость. Для Гюнтера она показалось мне немного большой. Кость обернули стерильной тканью, чтобы забрать домой.

Так как погода не улучшилась, мы отправились обратно на пастбища и в последние поселения. Райнхольд хотел встретиться там с людьми, которые помогли ему, когда случилась беда.

Жители долины показали нам, где они нашли совершенно измученного Райнхольда, показали курятник, в котором ухаживали за ним. Они сказали, что в то время он ни с кем не вступал в контакт, напуганный, как раненое животное. На грани смерти.

Когда мы вернулись в лагерь, наверху намело много снега, погода стала улучшаться. Корейцы уже начали обычное восхождение по маршруту Кинсхофера. За один день мы поднялись до лагеря, находящегося на высоте 6000 м. На следующий день мы хотели взобраться на скалу. Вчетвером, двумя группами.

На подъеме я вдруг услышал внутренний голос: «Не делай этого». Голос смутил меня. Буквально за несколько часов до этого я был убежден, что хочу подняться на гору. И вот внезапно появился этот голос. Голос, которого я раньше не знал.

Это был я? Мое внутреннее я?

Жизнь пронеслась передо мной, как в фильме. Голос внутри меня говорил все громче и громче: «Нет, тебе не надо этого делать».

Я разговаривал сам с собой, вел внутренние диалоги.

– Почему ты не хочешь этого сделать?

– Ты просто не пойдешь завтра!

– Почему нет?

– Ты с ума сошел? Вся подготовка – к черту? – спрашивал я себя.

– Ты этого не сделаешь.

Я пошел медленнее, попытался разобраться с собой, заставить этот голос молчать. Я обычно не сомневался. Обычно.

По прибытии в лагерь я подошел к Райнхольду и остальным и сказал всем, что на следующий день я не полезу дальше. Они спросили: «Как? Почему нет?» Меня никто не мог понять. Райнхольд попытался приободрить меня. Он сказал, что я подготовлен к восхождению, что смогу это сделать. Я придерживался своего «нет».

Я почти не спал ночью, понимал, что завтра будет мой последний шанс подняться на Нангапарбат – судьбоносную гору нашей семьи. Наверное, единственный шанс когда-либо встать на восьмитысячник.

Но голос остался. Он сказал: «нет!»

Остальные ушли в три часа ночи. В тот момент, когда они ушли, все мои тревоги исчезли. Все было хорошо и правильно. Голос замолчал.

Оглядываясь назад, я считаю, что в моем подсознании поселился страх. Страх, что если что-то случится, то в одиночку не вернуться с этой горы. У меня уже была семья, дети, мне не нужно было этого делать. Кроме того, я не хотел быть камнем преткновения для остальных троих. Я был в хорошей физической форме, но, возможно, недостаточно сосредоточен умственно. Возможно, все это было для меня недостаточно важным. Я боялся. Страх – это хорошо. Всегда следует прислушиваться к этому ощущению.

У меня была тяжелая голова. Может быть, я слишком много думал о Гюнтере, не знаю. Я не хотел, чтобы эта гора во второй раз решила судьбу нашей семьи, не хотел подвергать Райнхольда опасности, если со мной что-нибудь случится.

Я и по сей день не жалею, что не пошел с ними. Тогда, в три часа ночи, я был счастлив, что принял это решение, осознав, что мне это не нужно. Я не должен рисковать своей жизнью ради чего-то, в чем нет необходимости.

Лучшее путешествие – то, где вы по максимуму рискуете? Это самое важное приключение? Нет, определенно нет!

Моя лучшая поездка? Это была не Гренландия, не Северный полюс. Это было, когда мы с Райнхольдом за год до Нангапарбат путешествовали по Монголии в течение 6 недель. Просто так. У нас не было конкретной цели, не было в голове конкретного плана. Мы шли, ехали на лошадях, иногда арендовали джип. Поднимались на красивые горы, названия которых даже не знали, они никого не интересовали, потому что были невысокими, недостаточно сложными. Мы путешествовали только ради путешествия и того счастья, которое оно приносило. Мы ночевали в неизвестных деревнях, наслаждались гостеприимством кочевых монголов, огромными пастбищами, наблюдали за скачками диких лошадей, прошли горные ледники.

Мы всегда должны были быть осторожны при восхождении на ледник, чтобы не попасть в капкан. Однажды вечером в поисках маршрута к одному из этих ледников я чуть не попал в один из них. Я принес их с собой, положил рядом с палаткой. На следующее утро нас разбудили охотники, они окружили нас, угрожали оружием. Прийти к соглашению было сложно: мы не понимали их язык, я вернул им капканы, и они отпустили нас. Мы вернулись в Улан-Батор, столицу Монголии, через пустыню Гоби.

Это было фантастическое путешествие без прессы, без четко определенного пункта назначения, без давления.

Восьмитысячник был моей мечтой, и я мысленно покорил его, но для меня это не было самоцелью. Я чувствовал себя свободным. Свободным от того, чтобы на нее подниматься. Эта гора, Нангапарбат, унесшая жизнь брата, не могла лишить меня свободы не подниматься на нее.

Может быть, это было то, что я должен был понять в те часы.

На этой горе больше ничего не должно было случиться.

Три брата и восьмитысячники этого мира. Один, Райнхольд, поднялся на них все. Один, Гюнтер, погиб. Один, я, повернул.

Остальные перелезли через северное ребро, разбили еще один высокий лагерь на высоте 7200 м. На следующий день они должны были пройти по метровому снегу до высоты в 7500 м, но за все эти часы им удалось продвинуться всего лишь на несколько сотен метров, до вершины было еще далеко, поэтому они решили повернуть назад.

Я ждал их в лагере на высоте 6000 м, наблюдал за ними со скалы. Я видел, как они поднялись наверх, а затем снова спустились через 2 дня. Я чувствовал себя так, как будто перенесся обратно в детство, в Доломитовые Альпы. Я часто поднимался по крутым склонам с двумя старшими братьями, Райнхольдом и Гюнтером, ждал их в тени скал, пока они пытались покорить свои первые вершины. Я ждал их в надежде, что они вернутся, но иногда ожидание омрачалось страхом сомнения.

Я почувствовал облегчение, когда Райнхольд с Айзендлем и Томасетом вернулись. Это было лучшее, что могло случиться. Они не достигли вершины, но первыми поднялись на северную стену. Идти дальше было бы слишком рискованно.

В тот же день мы вернулись в базовый лагерь и позже отправились пешком через долину Диамир с найденной костью в поклаже.

Грохот сползающих с Нангапарбат лавин постепенно становился тише и в конце концов полностью прекратился.

Райнхольд сохранил останки в своем экспедиционном погребе. Я вернулся в больницу, где уже ждала работа. Позже брат написал новую книгу. Все как-то забыли про кость. Я был уверен, что она не принадлежит Гюнтеру.

Райнхольд вернулся через год с новой экспедицией на Нангапарбат, чтобы обогнуть ее. Он снова пришел к тому месту, где наши друзья нашли кость, обыскал местность и нашел обувь с частями скелета. Это был ботинок Гюнтера.

Райнхольд забрал находку, приказав сжечь кость в соответствии с буддийским ритуалом. Он также установил мемориальный камень в базовом лагере.

Вернувшись в Южный Тироль, мы вытащили ранее найденную кость из экспедиционного погреба. Институт генетики при университетской клинике в Инсбруке исследовал нашу с братом ДНК, сравнив ее с находкой. Результат: почти со 100 % вероятностью найденная кость принадлежит Гюнтеру. Это было доказательством того, что брат попал под лавину в нижней части ледника, Райнхольд не подвел его на вершине, в чем его так часто обвиняли. Нет, он не оставил нашего брата на произвол судьбы.

Спустя несколько лет мы решили вместе отправиться в семейную поездку на Нангапарбат. То, что показал мне, теперь Райнхольд хотел показать остальным братьям и нашей сестре. Мы все приехали семьями, огромной группой – супруги, дети, всего человек тридцать. Мы хотели дать нашим родственникам возможность наконец попрощаться с Гюнтером.

Это была замечательная поездка. Обошли Нангапарбат, дети играли в футбол в базовом лагере на южной стене. Райнхольд показал пройденные им маршруты, которыми когда-то прошел и Гюнтер. Мы плакали и смеялись.

Там, где Райнхольд закопал пепел костей Гюнтера в груду камней, мы все вместе вспоминали нашего брата.

Наша семья вновь обрела покой.

Я не сплю. О сне не может быть и речи. Смотрю на жену, она тоже лежит с открытыми глазами. Каждый из нас точно знает, о чем думает другой. Мы молча киваем друг другу, встаем, идем на цыпочках в детскую. Заглядываем через щелочку в двери.

Он спокойно лежит там, над ним мерцает самодельное звездное небо. Я низко наклоняюсь к сыну, прислушиваюсь, жду. Я слышу слабое дыхание. Смотрю, жду. Я вижу, как его маленькая нежная грудная клетка вздымается и опускается. Я мог вечно смотреть, как он дышит.

Если бы я мог выбирать, я бы не пожелал нам – Илэю, жене, мне – преждевременных родов. Но теперь, по прошествии времени, я не хотел бы пропустить ни одного дня в отделении. Это было очень напряженное время, которое нам разрешили провести с сыном.

И каждая секунда с ним так дорога.

Когда я решил бросить работу неонатолога, я не испытал чувства неловкости за свой выбор. Я принял решение, когда руководство здравоохранения Южного Тироля захотело дать мне новые политические задачи, которые означали бы, что я больше не смогу быть врачом в полном смысле этого слова и больше не буду находиться в отделении каждый день.

Я никогда не хотел быть политиком. Даже в сфере здравоохранения. Я всегда видел свою роль в том, чтобы, будучи врачом, привлекать внимание политиков к недостаткам в системе здравоохранения, показывать им пути, но не занимать их место. Это меня не устроило бы.

Нет, я не хотел выходить на политическую арену, тратить на это свою энергию. Но с годами я заметил, как утекает моя энергия. Я не хотел быть тем, кто держится за свое место, свою работу. И я почувствовал еще одно желание: я наконец снова захотел быть свободным от ограничений, быть хозяином своей судьбы.

Я стал плохо спать по ночам, такое редко случалось раньше.

Для меня это было слишком, я хотел больше времени уделять своей маленькой семье: жене и сыновьям.

Я также хотел больше времени уделять своей большой семье: моим родственникам и друзьям.

Хотелось снова встретиться с другом, не договариваясь заранее, проболтать час, два… Чтобы не приходилось все время говорить: «К сожалению, мне пора идти».

Я хотел заняться чем-то другим. Больше никаких официальных встреч, сроков. Передать ответственность.

Но не то чтобы я больше не хотел ничего делать. Я хотел начать делать что-то новое. Я решил снова начать что-то делать руками, отдохнуть головой.

Я связался с южно-тирольской организацией «Еда на колесах». Вместе с женой теперь несколько раз в месяц привожу продукты домой пожилым и нуждающимся. Я думаю, в этом есть смысл, потому что в жизни я знал столько отзывчивости, солидарности и привязанности, что сейчас хотел это отдать. Я считаю, что приятно провести несколько часов со стариками, обменяться с ними парой слов. Они рады возможности что-то рассказать. У пожилых людей много знаний, и хорошо, если они не будут утеряны. Но они также много говорят об одиночестве. Об изолированности от остальных.

У меня нет ощущения, что я больше не врач. То, что я делаю – нахожусь с людьми и слушаю, – на самом деле и есть суть медицинской профессии. Мне это нравится. Полжизни я провел с самыми маленькими из маленьких, с недоношенными, теперь занимаюсь очень старыми, слушаю их.

Удалось исполнить и второе желание: я хотел вернуться в горы, на ферму, похожую на ту, на которой я работал в детстве. Я хотел, чтобы этот круг замкнулся. И вот уже 2 года я помогаю в летние месяцы на горной ферме в Южном Тироле, зная, что многим горным фермерам нужна срочная помощь. Жизнь там проста и одновременно трудна: люди работают высоко в горах, на крутых склонах. Это не имеет ничего общего с работой садоводов в долинах Южного Тироля, труд которых эффективен и прибылен. Там, наверху, речь идет о выживании.

Я работал на ферме на высоте более 1600 м, в Зонненберге в южно-тирольском Финшгау. У меня никогда не было романтического представления горожан о горной ферме, я не ожидал идиллии, знал, что это будет тяжелая работа.

У моего фермера было много гектаров лугов, пастбищ, лесов, а также хлев, полный коров, коз и овец. Работа начиналась рано утром, перед восходом солнца, в конюшне. Подоить. Покормить. Вычистить стойло.

Затем нужно идти на крутой спуск. Сенокос зовет. Сгребаете сено, грузите его, приносите в сарай, выгружаете и кладете на стог. Важен каждый человек, все рабочие руки.

Мы работаем до 10 часов вечера каждый день, и каждый раз я дохожу до предела своих физических возможностей. Каждую ночь я падаю в постель смертельно уставшим.

Эти напряженные дни на высоте приносят мне большое удовлетворение. Вы можете каждый день видеть, что сделали на крутом склоне. Простая жизнь, последовательность, данная природой, возможность прокормить себя тем, что было собрано, дает вам осознание того, как мало нужно для счастья. Вы учитесь быть счастливыми там, наверху.

Я узнал, как приятно вырваться из беличьего колеса нашего суматошного общества. Ни сотового телефона, ни интернета, ни телевидения. Только ферма, горы, работа.

Я ухожу от суеты жизни в долину.

Я возвращаюсь к себе.

В голове проносится много детских воспоминаний. Я снова вижу перед собой маленького Губерта, пасущего коров, бегущего вверх по холму в ожидании восхода солнца.

В конце концов, жизнь, которой мы жили в детстве, была не так уж плоха.

Это было хорошее время.

Мы на седьмом небе от счастья. Говорят, это самые прекрасные дни в жизни. Первые дни дома с ребенком. Я подозревал, пока еще не был отцом, что молодые родители, вероятно, все это чрезмерно преувеличивают. Теперь я знаю: они не преукрашивают.

Как это хорошо! Мы переживаем это впервые. Первая ночь Илэя в его кроватке. Я впервые пеленаю его на специальном столике, который сделал сам. Я в первый раз пою ему колыбельную. Я влюбляюсь в него по сто раз в день. Каждый здравомыслящий человек время от времени сомневается в смысле жизни, но в эти дни сомнения исчезают. В эти дни все ясно, правильно, прекрасно.

Когда я думаю о будущем неонатологии, медицины в целом, профессии врача, я мысленно переношусь в отделение для недоношенных детей в Шанхае или любом другом мегаполисе Китая.

В этих отделениях находятся по 150 и более недоношенных детей. Цифра, которая была для меня невообразимой еще несколько лет назад. Так много детей. Столько инкубаторов. Хаос. Шум. Почти нет места. Постоянный писк машин.

Вот уже несколько лет время от времени приезжаю в Китай вместе с коллегами из европейских стран, корифеями самых разных областей неонатологии. Мы поддерживаем наших коллег в уходе за недоношенными детьми, особенно тех, которые нуждаются искусственной вентиляции легких. Таким образом можно значительно снизить смертность.

Китай – страна, в которой многие дети рождаются раньше срока. Также здесь один из самых высоких показателей смертности.

Наши знания о новых медицинских исследованиях и оборудовании с благодарностью принимают в Китае. Однако наш интерес гораздо шире, чем просто техническая передача знаний. Это можно было бы сделать через интернет. Наша цель – на практике обеспечить устойчивый прогресс. Именно поэтому мы здесь.

В Китае врачи работают очень добросовестно и невероятно много, всегда в соответствии с нормами, всегда под давлением, под постоянным наблюдением, почти не делают перерывов, не задают много вопросов. На маленьких пациентов не хватает времени. Не только в Поднебесной, но все чаще и у нас.

Самым важное для врача в XXI веке – находить время на отдельного пациента. Это очевидный парадокс нашего времени при том уровне технического прогресса, который мы сейчас наблюдаем в медицине.

Самый серьезный вызов, но и большие возможности представляет цифровизация. На нее жалуются многие мои коллеги, но она дает нам шанс больше времени тратить на пациентов. Мы должны позволить новому войти в свою жизнь, чтобы найти время на что-то важное. Переход на цифровой формат может быть одним из способов достижения этой цели. Он может послужить поддержкой, если мы правильно будем использовать электронные технологии, если найдем приемлемый и практический способ защиты данных. В этом случае мы сможем облегчить свои ежедневные рутинные обязанности, которые не дают сконцентрироваться на нуждах пациента.

В XXI веке врач не должен гнаться за технологиями. Он должен пользоваться ими для себя, чтобы вновь вернуть себе возможность быть врачом в полной мере.

Новые технологические достижения не должны заменять доктора, это было бы худшим нововведением. Они, скорее, должны применяться, чтобы врач имел возможность уделять больше времени пациенту.

Мы должны понять, что не все подвластно медицинскому прогрессу, в том числе человеческая жизнь.

Нам не следует задумываться о том, как сделать возможным рождение на еще более раннем сроке, как еще больше отсрочить старость в попытке перехитрить смерть. При всем желаемом и необходимом прогрессе мы должны признать, что жизнь и смерть неразрывно связаны друг с другом.

Врач не должен вмешиваться в естественный ход жизни в будущем. Это не его задача.

Задача медицины – сопровождать человека на протяжении его жизни.

В этот век высоких технологий нам необходимо снова найти время, чтобы воспринять пациента как человека, найти время, чтобы пообщаться с ним, выслушать. Непосредственно контактировать с больными, а не через компьютер, приложение или новое средство связи.

В будущем вновь будут нужны врачи, которые знают, что они играют еще более важную роль именно благодаря использованию новых технологий. Вы должны уверенно пользоваться этими возможностями, чтобы понять истинную суть медицинской профессии – быть рядом с пациентом, как врач взять на себя ответственность за него.

Во всем остальном технологии могут заменить доктора, и это не проблема. Искусственный интеллект со всеми сохраненными в нем массивами данных и всеми алгоритмами также будет играть важную роль в будущем медицины, но и он никогда не сможет заменить врача и его реальную функцию.

Здесь также справедливо правило: мы должны сосредоточиться на самом главном в своей работе – на живом сочувствии, на радости от того, что мы являемся важными наставниками и проводниками пациента на его пути к выздоровлению.

Искусственный интеллект может только расширить возможности человеческого. Помочь в профилактике заболеваний, в диагностике, в предотвращении ошибок.

Этические проблемы станут в будущем еще более важными, особенно благодаря новым алгоритмам. Искусственный интеллект, безусловно, послужит нам технической поддержкой, когда необходимо быстро найти решение. Но в конечном счете само решение все равно будет принимать врач вместе со своими большими и маленькими пациентами.

Эмоции, интеллект и интуиция в этих новых условиях обретают огромное значение. Еще большее, чем раньше. В будущем будет еще важнее отбирать для работы в медицине людей, обладающих эмпатией.

Доктор показывает две кривые. Одна – повыше, другая несколько ниже. В какой-то момент нижняя догоняет верхнюю, с этого момента они идут параллельно вверх. Верхняя кривая показывает развитие среднестатистического ребенка при своевременных родах. Нижняя показывает развитие Илэя. «Илэй – боец, – говорит врач, – он быстро развивается». Затем он спрашивает, хорошо ли наш сын ест. Мы киваем. «Хорошо», – говорит доктор. А затем он делится с нами своим секретным рецептом: всегда добавляйте в детское питание хорошее оливковое масло холодного отжима. И выдержанный пармезан. Детям этот вкус особенно нравится, и это полезно для здоровья!

Живите ярко! Это единственный способ достичь всего, чего хотите. Даже если вы выросли в самой отдаленной долине, среди гор. Меня этому научила жизнь.

Наслаждайтесь всем, что вы делаете! Придайте смысл тому, что вы делаете! Попробуйте чего-то добиться, оставить след!

Ставьте себе скромные и амбициозные цели! И ничего страшного, если каких-то из них не достигнете.

Будьте открыты этому миру, всему невозможному, непривычному!

Трудности являются лишь ступеньками на вашем пути. Не бойтесь их, не избегайте. Преодолевайте их!

Не смотрите в прошлое с грустью! Проживайте свои эмоции, идите вперед!

Двигайтесь против дрейфа, против течения, как на Северном полюсе. Оседлайте волну.

Самостоятельно определяйте свой маршрут! Жить ярко означает жить независимо.

Однако учитесь и сдерживать себя! Прислушивайтесь к своей интуиции: она всегда права.

«Пойдем, Губерт, давай сделаем перерыв». Мы в моем кабинете, выходим на террасу. Прошел дождь, солнечные лучи скоро высушат лужи. Мы дышим свежим воздухом.

Илэй ползет вверх по лесенке, он встает, немного подрагивает, затем находит равновесие. Он бежит к нам, хватает Губерта за штаны, тянет за них, смеется. Ему скоро исполнится 2 года. На солнце сияют его золотые кудри. «Отличный парень!», – говорит Губерт, и поднимает его. Илэй ликует и дергает его за волосы. «Гегаги», – говорит он на своем собственном наречии, которое никто не понимает. Даже Губерт, которому я так благодарен и который понимает детей лучше всех, кого я когда-либо встречал.

Я жду волну, которая подхватит меня, а я постараюсь ее укротить. Я смотрю на своих сыновей – Алекса, Тима и Ника. Они смотрят на меня. Волна набегает, поднимает нас, мы скользим по водной глади под парусами, наслаждаемся водой, волнами, ветром. Я чувствую свободу, как тогда, в Гренландии, на Северном полюсе, в глубоком снегу высоко в горах.

Я смотрю в небо: оно синее, а не белое, как в Гренландии или на полюсе.

Я наблюдаю за сыновьями, как они с юношеским задором и беспечностью резвятся в волнах подле меня.

Вскоре я выхожу на берег и сажусь рядом с женой. Она улыбается. Мальчики продолжают скользить по волнам. Им неведома усталость.

А я бесконечно счастлив и благодарен.

1953: Рождение в Бриксене 27 октября

1964: Гимназия Йоганнеум в деревне Тироль

1965–1969: Школа Винцентин в Бриксене

1969–1972: Лицей в Мерано

1970: Смерть Гюнтера в июне

1972–1978: Учеба в Инсбруке

1974–1975: Работа учителем физкультуры в Эппане

1979: Военная служба

1980: Начало работы в больнице в Больцано

1985: Смерть отца в марте

1985: Смерть Зигфрида в июне

1986: Первая гималайская экспедиция на Эверест и Лхоцзе

1989: Вторая гималайская экспедиция на Лхоцзе

1990: Торонто

1993: Гренландская экспедиция

1995: Экспедиция на Северный полюс

1995: Смерть матери в ноябре

1996: Рождение Алекса в марте

1997: Начало руководства отделением неонатологии в Больцано

1999: Экспедиция в Монголию

2000: Рождение Тима в марте

2000: Третья гималайская экспедиция на Нангапарбат

2001: Лондон

2003: Рождение Ника в феврале

2007: Четвертая гималайская экспедиция со всей семьей на Нангапарбат

Губерт Месснер (1953) вырос в горной деревне Южного Тироля в долине коммуны Фюнес. Изучал медицину в Инсбруке, Модене, Милане и Граце, работал педиатром в Торонто и Лондоне, основал отделение неонатологии в Больцано и сделал его одним из лучших в Европе. Несколько раз сопровождал своего брата – легенду в мире альпинизма Райнхольда Месснера – в качестве экспедиционного врача в Гималаи. Недавно он завершил карьеру и теперь занимается социальными проектами, в том числе проводит несколько летних недель в Альпах, помогая горным фермерам. Кроме того, он является экспертом по созданию и повышению качества работы отделений патологии новорожденных и недоношенных детей. Губерт Месснер на данный момент проживает с женой и тремя сыновьями в Южном Тироле.

Все имена, помеченные звездочкой, были изменены.

Гюнтер Яух – немецкий журналист, ведущий телевизионной игры Wer wird Millionär? национальной версии франшизы Who wants to be a millionaire? на немецком канале RTL.

В Австрии должностное лицо в крупной общине, отвечающее за состояние здравоохранения, вакцинацию населения и медицинское обслуживание малоимущих, а также за противоэпидемическую службу и организацию ветеринарного контроля на территории, входящей в санитарную общину.

В переводе с немецкого Hutze означает раздавленный, сплющенный, сморщенный предмет, treiben – гонять, приводить в движение.

Высокогорный альпийский луг, используемый летом в качестве пастбища. В настоящее время в этой местности организован горнолыжный курорт Зайзер-Альм.

Heinrich Heine, Reisebilder, Reclam, S. 226, 231.

Max Frisch, Biedermann und die Brandstifter, © Suhrkamp Verlag, Frankfurt am Main 1958. Alle Rechte bei und vorbehalten durch Suhrkamp Verlag Berlin, S. 27.

Собирательное название, объединяющее в себе студенческие волнения в крупных университетах США, Европы, Японии, а также такие общественные и политические явления, как «Пражская весна», «культурная революция» в Китае, кампания Poor People’s Campaign Мартина Лютера Кинга, антивоенные демонстрации по всему миру и др.

В Германии сформировалось т. н. «движение 1968-го», политическое оппозиционное движение левых сил, т. н. внепарламентской оппозиции (Außerparlamentarische Opposition, APO), прежде всего, студентов. Волнения начались в 1965 году в Свободном университете Берлина с требований реформы системы высшего образования, официального пересмотра отношения ко Второй мировой войне и ее последствиям (преодоление прошлого – Vergangenheitsbewältigung). Затем критика приобрела характер протеста против политического развития в послевоенной Германии, американизации общества и идеологии антикоммунизма. Особого размаха выступления студентов достигли после гибели Бенно Онезорга, застреленного полицейским 2 июня 1967 года, и покушения на идеолога движения анархиста Руди Дучке. Студенты занимали здания университетов, громили витрины, вступали в противоборство с полицией.

ebd., S. 39.

Street Fighting Man – одна из политических песен Мика Джаггера и Кита Ричардса. Как утверждают, Джаггер написал ее о левом активисте Тарике Али под впечатлением от того, как в 1968 году поучаствовал на антивоенном митинге у посольства США в Лондоне, во время которого конная полиция разгоняла толпу в 25 тысяч человек. Также он нашел вдохновение в росте насилия со стороны студентов-бунтовщиков на Рив-Гош в Париже, предвестнике периода гражданских беспорядков во Франции в мае 1968 года.

«Я слышу, как маршируют отряды, лето пришло, время строить баррикады, но мальчишке некуда пойти, только в гитаристы или в певцы, ведь в сонном тихом Лондоне не нужны бойцы…» (пер. Григорий Дашевский, газета «Коммерсант»).

Старшее поколение 1950-х, которое их дети критиковали за конформизм и безразличие к общественно-политической жизни.

Экотуризм – путешествия, организованные таким образом, чтобы минимизировать негативное воздействие человека на окружающую среду и аутентичную культуру региона поездки, а также обеспечить местное население бо́льшим количеством рабочих мест.

Der Nackte Berg. Nanga Parbat – Bruder, Tod und Einsamkeit («Голая гора» Нангапарбат – Брат, смерть и одиночество), 1978 – Книга Райнхольда Месснера о драматическом восхождении. Нангапарбат (в пер. с урду نانگا پربت – «Голая гора»).

Mini – марка малолитражных автомобилей, разработанная в Великобритании компанией British Motor Corporation в 1958 году и выпускавшаяся различными автомобильными объединениями и холдингами до 2000 года. В 1994 году в составе Rover Group продана концерну BMW.

Тазовое предлежание – вариант расположения плода в матке, при котором его тазовый конец предлежит ко входу в малый таз женщины.

Franz Kafka, Die Verwandlung, Reclam, S. 5 f.

Приключения пчелки Майи (нем. Die Biene Maja und ihre Abenteuer) – мультсериал, созданный по мотивам детской книги немецкого писателя Вальдемара Бонзельса.

Immanuel Kant, Kritik der praktischen Vernunft, Suhrkamp, S. 178.

Распоряжение пациента – документ, закрепляющий передачу другому лицу прав по принятию важных медицинских решений в случае утраты дееспособности, предварительное распоряжение.

Fridtjof Nansen, Auf Schneeschuhen durch Grönland, 1888–1889, Edition Erdmann in der Verlagshaus Römerweg GmbH, Wiesbaden, 2016, S. 149 f., 173 ff.

Fridtjof Nansen, Auf Schneeschuhen durch Grönland, Safari, S. 302.

Christoph Ransmayr, Die Schrecken des Eises und der Finsternis, Fischer, S. 112.