Вячеслав Михайлович Молотов чувствовал, что начинает опаздывать. Он все еще считался вторым человеком в стране, многие продолжали называть его преемником, вот только… Он сам-то знал, что его железобетонное положение совсем не так крепко, как могло показаться со стороны. Конкуренты были молоды и наглы, они быстро росли, набирая сторонников и влияние, и уже приближался тот день, когда его попробуют на зуб. Чертово молодое поколение.

Взять того же Жданова: опираясь при необходимости на все ресурсы и влияние выходцев из Ленинграда, он не стеснялся продавливать выгодные ему решения и прикрывать верных ему людей. В глубине души Молотов даже завидовал Жданову за умение сходиться с окружающими: не зря именно ему сейчас принадлежало высокое знамя идеолога партии. Иногда хотелось так же ловко всем улыбаться, хлопать по плечу случайных знакомых и ловить улыбки. Увы, сила Молотова была в другом. Он знал, что никогда не догонит Жданова на его поле, но стране нужны были не только рубахи-парни, но и функционеры, на которых будут презрительно посматривать, но которые будут пахать с утра до вечера.

Именно поэтому Вячеславу Михайловичу чем-то импонировала еще одна молодая звезда партии — Георгий Маленков. На целых двенадцать лет младше Молотова. Правда, со своим вечно одутловатым лицом он выглядел чуть ли не его ровесником, за что порой получал порцию другую едких шуток от Жданова. Кстати, еще одна причина, почему Молотов одобрительно посматривал на Маленкова — тот был врагом хозяина Ленинграда. Они боролись за внимание Сталина, за место в партии, за то, что важнее для страны — идеология и пропаганда или кадры и строгий учет.

Конечно, на сегодняшний день масштабы Жданова и Маленкова были несопоставимы. Первый так и вовсе через пару недель станет членом Политбюро, но зато второй… Именно Маленков не побоялся зачитать доклад о перегибах, перебивший — какой каламбур — ноги Ежову. А еще Молотов прекрасно помнил, как через те же кадры в свое время набрал влияние сам Сталин. Набрал, укрепился, а потом уничтожил более взрослых, влиятельных и ярких Каменева, Зиновьева и Бухарина. И ведь Жданов же — вылитый Николай Иванович.

— … таким образом этот Антонов паразитирует на связях отца и ставит под удар жизни честных советских рабочих, — рядом в машине сидел Первак и жужжал на ухо.

Мелкая сошка, ничтожный человек, но уж очень удачная при его участии сложилась ситуация… Вернее, начиналось все не очень. Запуск тяжелых КВ задерживался, и Молотову, несмотря на то что уже завтра он будет открывать съезд партии, пришлось срываться в Ленинград, чтобы на месте оценивать масштабы проблемы. Все-таки как главу Комитета обороны и председателя Экономического совета при СНК именно его могли сделать крайним за этот провал, а тут появилась возможность переложить ответственность. Причем не на кого-то, а на его вечного соперника, Жданова.

И как же тот глупо подставился. То ли слишком поверил в себя, то ли постарел. Так или иначе, прямо в сложнейший момент перед его назначением в Политбюро, Жданов выделил немыслимую кучу ресурсов и полномочий обычному студенту. Хитро, конечно, все сделал: явных приказов не было. Но не сам же тот их взял? И теперь, растоптав одного ретивого протеже, можно было достичь сразу трех целей. Прикрыть свои тылы на съезде, поставить на место хозяина Ленинграда, помочь будущему главе Наркомата здравохранения в очередной раз доказать эффективность технократов нового поколения перед старыми партийцами. Ах да, ну и не дать никому умереть. Наводка на этот новый прототип ЛФТИ казалась подарком судьбы.

Вот только все пошло совсем не так, как рассчитывал Вячеслав Михайлович. По пути он прикидывал варианты и самым опасным ему казалось личное появление Жданова, который пойдет до конца и откажется признавать ошибки. Да, это бы в итоге тому дорого встало, но подобный конфликт точно ударил бы и по Молотову тоже. Но Жданова не было. Заместитель начальника НКВД любезно сообщил, что тот сейчас у них на встрече в Большом доме, а потом сразу в Москву… Надо было признать, местные очень хорошо подготовились к этому дню. А еще решили, что он может испугаться Жданова! Совсем оборзели! Будь на его месте Клим или Лазарь, они бы сразу камня на камне не оставили от таких союзников, но Молотов был другой. Он умел держать себя в руках и, пока это оставалось выгодно ему самому, мог и согласиться поиграть по чужим правилам.

Когда они приехали, команда из ЛФТИ уже успела перегнать вагоны с ураном на отдельные пути — впрочем, так было даже лучше. Решать проблемы прилюдно было бы в стиле того же Жданова, а Молотов предпочитал действовать без лишних взглядов. Обычно. Сегодня то ли из-за того, что слишком много думал о своем сопернике, то ли из-за самой ситуации, которая показалась уж слишком подходящей, он не удержался и выдал короткую, но красивую речь о защите людей. Маленькая слабость, которая не могла ничего испортить, но человек Жданова за нее сразу же уцепился.

— А вы знаете, что будет, если этот вагон откроем не мы, а военные? — совсем еще молодой пацан совершенно не стеснялся. Говорил громко, смотрел поверх толпы и еще так гордо выставил ногу вперед. Совсем как на митингах в семнадцатом году, когда такие же люди с горящими глазами умудрялись разагитировать целые воинские части. Кулаки невольно сжались.

— И что же случится? — Молотов успокоился и снова стал собой. Это сразу напомнило о том, что вся эта мелкая возня намного ниже его уровня, а вот посмотреть на копию молодого Жданова было даже интересно.

— Они умрут, — студент понизил голос, но именно эти слова все равно расслышал каждый.

Молотов сразу оценил хитрость: еще недавно даже крик не всегда получалось разобрать в общем гомоне, а тут почти сотня человек разом замерла, чтобы не пропустить ни слова. Он тоже решил немного выждать, давая своим сопровождающим лично ответить на все вопросы. И те действительно тут же полезли вперед.

— Вообще-то, это не первый раз, когда в Ленинград привозят руду из Ферганы, и что-то без тебя все оставались живы, — чиновник из Наркомздрава привел разумный аргумент и… Попался в ловушку пацана.

— Никто раньше не привозил столько урана! — тот только и ждал этой ошибки. — И сейчас весь вагон полон радиоактивных соединений воздуха и зараженной пыли. Впрочем, прямо это не убьет никого, но лет по десять жизни каждый, кто окажется рядом с открытой дверью, точно заплатит.

Молотову пришлось приложить усилия, чтобы не сделать в этот момент шаг назад. А вот многие их сопровождающие от этого не удержались. И как же хитро пацан говорил: никаких лишних терминов, все понятно и в конце четкая доступная каждому цена.

— И чем же ваш подход отличается? — Первак попробовал исправить ситуацию и снова попался.

Студент еще больше выставил ногу и принялся рассказывать, как они готовили этот ангар. Герметичность, специальные вытяжки, которые выведут все лишнее, отдельная программа утилизации фильтров. Звучало на самом деле серьезно. В глубине души Вячеслав Михайлович поверил сразу, но из-за ждановского крикливого подхода не мог это признать до самого последнего момента.

— Вы разрешите? — студент проигнорировал Первака и посмотрел прямо на него. Умный мальчик, умеет расставить фигуры. — Мы на деле покажем все, о чем я говорил.

— Разрешаю, — коротко ответил Молотов.

В конце концов, если ждановский подручный начудит, по итогу инцидента наказать его будет даже проще. Вот только тот не соврал. Сначала они на самом деле заперли вагоны в ангаре, потом внутрь, чтобы только сейчас немного приоткрыть двери, отправились люди в костюмах химической защиты. Только очень странных костюмах: на все тело, да еще и с какими-то рюкзаками за спиной.

— Для работы в столь опасной обстановке мы используем специально подготовленное оборудование, — студент заметил интерес и тут же принялся отвечать даже на не заданные вопросы, между делом подбираясь все ближе и ближе к Молотову. — Специальная ткань не дает радиоактивной пыли попасть на кожу, запас воздуха исключает поражения легких и внутренних органов, а дополнительный баллон не только смешно надувает костюмы, но и позволит нашим специалистам выйти из зоны поражения даже в случае брака или какого-то механического повреждения. Воздух просто будет рваться наружу и не пустит внутрь никакую вредную гадость.

Когда его речь была закончена, студент как-то сам собой оказался к Молотову ближе, чем рванувший было ему наперерез Первак. Словно составы сторон неожиданно поменялись, и осознавший это посланник Митерева сразу напрягся.

— Машины, которые мы будем использовать для разгрузки, тоже были доработаны подобным образом. Герметичность, разница давлений… — студент заметил, как Первак собрался что-то сказать, и тут же его оборвал, продолжая. — Склады для урана, зоны выплавки также оснащены нашими системами вентиляции. Единственное, что правильно сказал этот человек, — он ткнул пальцем в своего оппонента, — жизни людей нужно беречь. Вот только для этого нужны знания, а не твердолобость и ослиное упрямство.

И опять Молотов оценил. Он не любил, когда так спорили с ним самим, но вот с другими… Подобная горячность, категоричность и готовность заводить врагов ради дела вызывали в нем чувство ностальгии. Словно помолодел лет на двадцать. Впрочем, эмоции эмоциями, но дело было важнее. А для него, для партии, для страны было важно, чтобы новая формация советских людей смогла побороть закостеневшую старую гвардию. И пусть один конкретный студент будет хоть тысячу раз прав, пусть он говорит верные вещи, но пока он вещает с трибуны элиты, начавшей забывать, кто ее туда поставил, он, Молотов, будет вынужден его раздавить. Первая кровь 18 съезда, что символично, будет пролита в Ленинграде.

— Вячеслав Михайлович, — Первак сжал кулаки и даже побледнел от злости. — Не слушайте вы его вранье. Да вроде бы они что-то делают, но нужно ли все это? Товарищ Жданов недавно порезал им поставки свинца, которого они хотели несколько тонн урвать от всех других городских производств, и… Свинца не стало, а они все строят, словно ничего не изменилось. А сколько всего ценного они еще вымывают из народного хозяйства! Тот же бериллий — мы его, конечно, сами добываем, но на западных биржах его продают по 25 долларов за килограмм. А Антонов потребовал его аж две тонны! Половину складских запасов выгребли.

— Пятьдесят тысяч долларов? — Молотов удивленно поднял бровь. Размах устроенного в Ленинграде беспредела только что вышел на такой уровень, что он даже не стал обращать внимание на цену в иностранной валюте.

— Позвольте, — хрипло вмешался молчавший все это время Зальцман. Директор Кировского тяжело дышал, но взгляда не отвел.

Вроде бы осторожный человек, из низов, всегда знал свое место, а тут не утерпел. Неужели в доле? Молотов захватил с собой Зальцмана, чтобы в процессе узнать о роли Кировского во всем этом непотребстве, и вот — дождался.

— И что же вы скажете?

— Абрам Федорович Иоффе, когда отправлял запрос на выплавку бериллиевых пластин, сразу написал, что это для прототипа. Несколько дней работы, за время которых ЛФТИ снимет все нужные показатели, а потом их можно будет снять и пустить на переработку. В итоге город потратит только человеко-часы.

— Тоже траты, — отрезал Первак.

Отвлекшись на него, Молотов лишь краем глаза заметил, как изменилось выражение лица ждановского студента. Словно он был с чем-то не согласен. Или показалось?

— С каких пор экономия социалистической собственности становится минусом? — парень снова вернул к себе все внимание. — Мы изучили процесс. Мы за счет этого нашли способ сэкономить ресурсы без риска для людей. И партия в лице товарища Жданова это поддержала. Вы же! — он ткнул пальцем в Первака, — опять нахватались по верхам, ничего нормально не изучили, ничего не знаете о делении атома. И смеете укорять тех, кто двигает науку и промышленность страны вперед?

— Значит, вы уверяете, что у вас все под контролем? И что вы совместно с Обкомом не допустили и не допустите ни одной ошибки? — голос Молотова почти не изменился, но те, кто его хорошо знали, сразу бы заметили в нем ледяные нотки уже принятого решения.

Все правильно. Теперь, когда он убедился в тесной связке этой стройки и Жданова, можно было не сдерживаться. Как он и решил: враг должен быть раздавлен.

— Прошу прощения, — неожиданно студент воспользовался тем, что оказался так близко, и перешел с громового голоса на еле слышный шепот. — Вячеслав Михайлович, прежде чем вы меня уничтожите, позвольте спросить, вы же знаете о моей сделке с Ждановым, что я должен сделать свой прототип за месяц или пойду вслед за отцом?

Как он почти прочитал его мысли. Опять очень ловко, но это ничего не меняло. Молотов хотел уже ответить, что ему нет до никакого дела до чужих неприятностей, но… Тут включилось старое партийное чутье на неприятности. Логика ведь простая: условия очень жесткие, цена провала огромна, стал бы Жданов так поступать со своим человеком? Вряд ли. Второй слой: в Ленинграде идет внутренняя борьба за власть, и это могло бы остаться только их делом, но… Кто-то постарался втянуть в чужую возню его, Молотова. Третий слой: кто именно тут замешан. Партийцы из кадровых и НКВД, что означает — Маленков и Берия. С одной стороны, их обоюдная неприязнь со Ждановым ни для кого не является секретом. С одним ленинградец делит партию, со вторым — силовиков. Берия уж очень жестко принялся наводить порядки в своем ведомстве, не взирая на авторитеты, и не все были с этим согласны. Вот только и он, Молотов, им не друг…

Так какова вероятность, что эти двое, сработавшись на деле Ежова, могли попробовать замахнуться на новые цели? Причем по-хитрому, стравив между собой двух старых соперников перед самым съездом, когда уже не будет возможности договориться или хоть как-то сгладить углы. Нет, тут точно не стоило спешить!

— Как, говоришь, тебя зовут? — Вячеслав Михайлович протянул руку студенту.

— Виктор Антонов, — тот ответил уверенно, но без перегибов, как порой любят красоваться некоторые силачи. Что ж, Молотов решил, что запомнит это имя.

Не то чтобы он изменил свое мнение об… Антонове. Тот по-прежнему казался ему человеком ждановской породы, но одновременно было в нем и что-то симпатичное. Твердое, серьезное, молотовское. Может, еще успеет исправиться, а пока… Вячеславу Михайловичу было просто весело наблюдать, как удивленно раскрывает свой рот Первак, но так и не может ничего сказать. Правда, смешно… Все-таки умеет Ленинград снова заставить почувствовать себя молодым.

А со съездом… Со съездом он и так справится, без лишней крови.

Улыбаемся, улыбаемся… Машем!

Молотов — человек занятой, послушал меня немного, посмотрел на начало работ и уехал. Первак и красный от злости Лагунов прыгнули в одну из нквдшных машин и тоже умчались. Что характерно, на этот раз к председателю СНК их никто не пригласил. Красноречиво. А вот Зальцман, все еще стоящий бледной статуей самому себе, остался.

— Ну вы даете, Антонов, — директор Кировского тоже выдохнул. — С самим Молотовым поспорили и не проиграли.

— Повезло, что ему мы были не особо интересны, — честно признался я. — Впрочем, и вам спасибо, что не промолчали. Ваш рассказ про бериллий помог сбить спесь с этого Первака.

В голосе прозвучала искренняя благодарность, а вот про себя я был совсем не так однозначен в оценках.

— Аха-ха-ха! — ржала шиза. — Они рассчитывают снять и использовать радиоактивный бериллий. Да от него фонить на километр будет.

— И период полураспада в миллион лет с хвостиком. Такому не дать отлежаться…

— Ага, а еще будет куча всякой гадости, что из реактора полезет и на нем осядет. Без шансов.

— Без шансов, — согласно вздохнул я.

— Так что пятьдесят тысяч баксов на ветер, — шиза снова захихикала. — А нынешние доллары — это не твои бумажки из будущего. Минимум, на современный миллион потянут, а то и больше.

— Не совсем на ветер. Эти отражатели мы даже, если этот реактор придется оставить, на новый перенесем, но… Рассказывать про такое надо будет только, когда все запустим.

— Только тогда тебе могут и простить подобные траты.

Я мысленно извинился перед всеми, кто мог рассчитывать на этот бериллий. Это же подшипники, пружины, электроника… Ничего, потом верну мегаваттами и гигаваттами.

— У большой рыбы большие враги, — Зальцман тем временем отошел и даже выдал философский итог.

— Все так. Если невовремя отвлечься на обед, можно и самому пострадать, — поддержал я его.

— А вы думаете, Берия и Маленков на самом деле хотели столкнуть лбами Молотова и Жданова? — директор Кировского между делом попробовал втянуть меня в разговор о политике.

Но нет: если по делу в нее еще и можно ввязаться, то вот просто сплетничать — это уже бессмысленный риск. Много опасностей, если чего не то скажешь, и никакой пользы, кроме того, что можно на пару минут почувствовать себя умным. То есть, вообще никакой.

— Кстати, а вы почему поехали с ними? — я сделал вид, что не услышал последнего вопроса. — Точно не чтобы добить меня.

— Молотов позвал, а ему не откажешь, — Зальцман вздохнул.

— И не сказал почему?

— Не сказал, но и так было понятно. Мы не успеваем по срокам с КВ, Вячеславу Михайловичу о таком было бы не очень приятно докладывать в Кремле, а вот рассказ о директоре, который потратил силы на пустые прожекты и был наказан вместе со студентом-убийцей — звучал бы уже гораздо лучше.

— Студент-убийца?

— Это наркомздравовец вас так называл, — Зальцман улыбнулся.

— А насчет пустых прожектов? Если вас начнут зажимать, то теперь прототип я и сам уже доведу до конца. А потом легче станет.

— Нормально, — Зальцман отмахнулся. — Если по-честному, то одна ваша линия для проверки внутренних дефектов для ОТК нам процент брака на четверть уменьшила. И это только первая неделя пошла. С КВ очень помогает. Да и стройка у вас интересная: постоянно что-то новенькое, про все рассказывают, кормят хорошо — в общем, работает для поднятия духа не хуже дворца культуры.

В этот момент мне замахал один из помощников Флерова: вентиляция отработала, можно было переходить к этапу собственно разгрузки. И торопиться с ней мы не собирались. Неспешный темп, влажная подготовка, минимум пыли и постоянная смена работающих в опасной зоне команд. Вот наши основные приоритеты, с которыми на каждую тонну груза должно было уходить не меньше часа. Итого почти четверо суток на оба вагона. Ну да ничего… Перерабатывать руду мы тоже будем партиями, так что поводов для спешки просто не было.

У людей. А вот у меня с отъезда Молотова тикал в голове маленький невидимый таймер, и вот, не прошло и двух часов, как на стоянку заехала новая черная машина. Слухи пошли по городу, большие дяди заинтересовались и захотели узнать подробности из первых рук. Ожидаемо. Единственный вопрос, кто среагировал первым: партия, армия, институт?

Стою, смотрю на черную дверь ЗИСа, жду, пока она откроется.

И вот момент истины: еле слышный скрип не очень удачной для мороза смазки, и наружу выскочил незнакомый мужчина в гражданке. Если без формы, но с шиком, то вариант один.

— Андрей Александрович хотел бы с вами поговорить! — мужчина посмотрел на меня, на грязные мартовские лужи между нами и предпочел ограничиться криком издалека.

— Конечно, с радостью съезжу в гости к товарищу Жданову! — так же во весь голос ответил я, потом взял пару минут, чтобы раздать последние указания и все-таки добрался до ждущей меня машины.

— Вы не спешили, — мужчина встретил меня, спрятав руки за спину и поджав губы. Снобяра. — Думаю, ответственным людям в Обкоме будет интересно узнать о вашей нерасторопности.

Пугает?

— А я думаю, что успех проекта, за который выступает товарищ Жданов и против которого лично приезжал товарищ Молотов, стоит небольшой задержки. И про тех, кто готов был меня поторопить из-за того, что сам не успел вовремя, вы правы, действительно стоит доложить.

Мой сопровождающий нахмурился еще больше.

— Считаете, ваше мнение кому-то будет интересно?

— А вы считаете, что, если бы это было не так, меня бы стали вызывать вот с таким шиком и таким сопровождающим?

Честно, понятия не имел, какой статус у этого мужика, но тот явно считал себя важным птицем и последний аргумент оценил чуть ли не больше, чем первый про Молотова. Вот же у некоторых приоритеты и чувство собственной важности.

Следующие несколько минут мы просидели в тишине, пока машина по кочкам выбиралась на асфальтовую дорогу. Нас покачивало из стороны в сторону на мягких рессорах словно на волнах, да так аккуратно, что меня чуть в сон клонить не начало. Помогало только интересное зрелище в виде мимики моего сопровождающего. Уж очень она у него была выразительная: брови и губы постоянно шевелились в такт мыслям. А я, пользуясь случаем, прямо-таки читал, как он прикидывал, стоит ли попробовать со мной договориться и не станет ли это уж слишком сильным ударом для его чести.

В итоге осторожность победила. Мне предложили не болтать лишнего и в случае чего не стесняться обращаться. Очень уклончиво, очень обтекаемо — даже отвечать не пришлось. Однако мое молчание и было принято за согласие.

— После таких людей начинаешь понимать, что те же Жданов и даже Молотов еще ничего, — заметила шиза, решившая развлечь меня разговором вместо замолчавшего аппаратчика.

— Я не такой.

— А я не шучу. Тебе кто больше нравится?

— Если честно, наверно, Молотов. Он серьезнее, предпочитает дела, а не красивые слова и обертку.

— И, тем не менее, это не помешало ему ради поддержки своих чуть не раздавить тебя.

— Меньшее зло, общее благо.

— Красивые слова. Сам же недавно говорил, что против такого.

— Сложно все, — я вздохнул. — Но одно уже не изменить. Для Молотова, для Москвы, для любого человека, который сейчас следит за постройкой реактора или заинтересуется ей в будущем, я — человек Жданова.

— Для всех, кроме него самого, – хихикнула напоследок шиза и замолчала.

Машина тем временем доехала до Смольного, меня завели в пустую комнату недалеко от кабинета Жданова и продержали там почти час. Учитывая хорошую мебель и даже чайник с кипятком, это место обычно и использовали для ожидающих приема гостей. Разве что ко мне совсем никто не заглядывал, а, когда наконец все тот же сопровождающий вернулся и повел меня дальше, то и в коридоре никого не оказалось.

— Стесняется? — задумалась шиза.

— Минимизирует подтвержденные контакты, — предложил я свою версию.

— Вот теперь все собрались, — озвучил правильный ответ Жданов, когда я зашел в его кабинет.

Реальность оказалась совсем не такой страшной, как можно было ожидать. Хозяин Ленинграда просто решил дождаться и встретиться сразу со всеми заинтересованными лицами. Странными в этой обстановке казались разве что несколько чемоданов в углу: словно кто-то вместо вокзала решил срочно вернуться сюда. Неужели Жданов? И из-за меня?

— Абрам Федорович, Кирилл Афанасьевич, Борис Константинович, — я поздоровался с остальными участниками нашей встречи, тоже выглядящими немного нервно.

Иоффе, Мерецков и зачем-то Саламбеков, начальник Октябрьской железной дороги, сидели вокруг длинного тяжелого стола. Мое же место было на таком же стуле, но чуть в стороне. Как будто младший на докладе. Вроде свой, но еще точно не один из них.

— Как вы знаете, в Ленинград недавно приезжал товарищ Молотов, — Жданов сразу же перешел к сути дела. — Виктор Игоревич, расскажите, о чем именно вы говорили с Вячеславом Михайловичем.

Я и рассказал. Четко, по фактам. Что делал я, что делал Молотов, кто и что говорил. Отдельно отметил его сопровождающих. Ничего лишнего, никаких выводов или оценок. Меня не просили, а значит и слушать их не будут. Только обозлятся.

— Значит, Гоглидзе спелся с Москвой, — сделал свой вывод Мерецков.

— Ему нужно балансировать между мной и Берией — это не новость, — Жданов поморщился. Мол, ничего страшного, ничего не случилось, но напряжение на лицо показывало, что подобная активность ему совсем не по нраву. И мысли, мелькающие на холеном лице с тонкими аристократическими усиками, были совсем не добрые.

Иоффе с Саламбековым предпочли промолчать, и это еще больше разозлило Жданова. Словно кто-то начал сомневаться в его силе и власти, и раздражение ожидаемо оказалось направлено на самого бесполезного члена компании. В смысле, на меня — вот и первая из ожидаемых проблем от участия во встречах не своего уровня. Сожрут и не заметят.

— Что думаете, студент Антонов? — маленькие черные глаза Жданова впились мне в переносицу.

Впрочем, не зря же я откладывал свои выводы. Вот теперь можно было их и озвучить.

— Странности, — ответил я, ловя взгляд первого секретаря Обкома. — Первая, наш гость из Наркомздрава и его начальник еще даже не получили свое место, а уже попробовали напасть на вас.

— Так уж и на меня?

— Формально на меня, для знающих людей — вы тоже в стороне, но для Москвы, которая не так уж и разбирается в кухне Ленинграда — это атака на вас. Крайне неудачная для них атака, хочу заметить.

— И чем же?

— Тем, что, если дело дойдет до разбора в Кремле, вы легко уйдете в сторону — раз. И, как я уже сказал — Митереву и Перваку на вас лезть не с руки, а значит при должном желании можно выйти и на настоящих заказчиков — два. Ваши враги открыли себя, не нанеся и не имея возможности нанести реальный вред, разве это плохо?

Мои слова, кажется, понравились Жданову, и его взгляд перестал выворачивать меня наизнанку.

— Товарищ Саламбеков, — повернулся он к начальнику железной дороги, — Кажется, Митерева поддерживает Лазарь Моисеевич. Вы что-то слышали об интересе товарища Кагановича к этому делу?

Теперь я понял, зачем тут Саламбеков. Жданов учел, что его начальник и Молотов часто действовали в одной связке, вот и сейчас решил проверить. Что характерно, в том, что ему ответят, хозяин Ленинграда не сомневался. Митерев со своей стороны подтвердил, что по ведомству Ворошилова к нам пока тоже интереса нет.

— Может, мы пойдем? — осторожный Иоффе постарался и сам уйти подальше от опасных тем, и меня прихватить. Я благодарно кивнул профессору, но Жданов еще не закончил.

— Товарищ Антонов, — повысил он меня из студентов. — Может, у вас есть еще что сказать?

— Только догадки, — я не стал лезть на рожон. — Уверен, вы своих врагов знаете. Как по партии, так и по другим наркоматам. Мне же, наверно, просто нужно будет довести прототип до конца, а там опять же вы сами и решите, что делать. Наказать неудачника или приблизить ценный ресурс.

— Ценный ресурс. Ох, уж эти ваши ученые словечки, — Жданов хмыкнул, но взгляд его оставался предельно серьезным. — То письмо Сталину — это ведь была не случайность?

Признаюсь, вот сейчас ему удалось застать меня врасплох. Опытный гад.

— Не случайность, — и врать было никак нельзя.

— Подставили меня?

— Подстелил соломки, чтобы запустить проект. Я ради него на все готов.

Четыре человека долго и внимательно смотрели на меня почти минуту и ничего не говорили.

— Ладно, Антонов, идите, — наконец, Жданов нарушил паузу. — Один идите, а мы еще поговорим. По-свойски. И имейте в виду, Антонов, что, если раньше ваше письмо еще могло затеряться в аппарате ЦК, если еще вчера его могли отложить в сторону, то сейчас… Он уже точно в курсе происшествия, он точно заинтересуется и точно прочитает. Будьте готовы к последствиям.

Я вышел из кабинета, и за мной с глухим стуком захлопнулась тяжелая деревянная дверь. Еще один шаг сделан, и назад уже ничего не вернуть.

Вечером 12 марта по всему Ленинграду начали расползаться слухи. В затихших после даже самых поздних пар коридорах ЛТИ и лабораториях ЛФТИ студенты собирались кучками и, суетливо оглядываясь по сторонам, громко шептались.

— Молотов на новую стройку приезжал…

— Говорят, вместе с НКВД хотел Антонова арестовать.

— Если бы хотел, то его бы потом не видели в Смольном.

— А я слышал, что они просто поговорили.

— Они ругались. У меня брат на разгрузке работал, четыре смены по полчаса.

— Что за смены такие смешные?

— Да не о том речь! Главное, он слышал, как Антонов с самим Молотовым ругался. Точно!

— А у меня там друг был, и он говорит, что ругался он с Перваком.

— Кто, вообще, такой этот Первак?

— А у меня сестра по губам читать умеет, и она самое главное успела заметить, — как всегда, в итоге нашелся самый информированный человек. — Она привозила те самые надувные защитные костюмы и совсем недалеко от Антонова стояла. Так вот сначала он действительно ругался, а потом подошел поближе к Молотову… И они уже нормально поговорили.

— Значит, продался москвичам! Теперь товарищ Жданов его уничтожит.

— От Жданова он довольный ушел, не в том дело.

— Точно! Так что твоя сестра разобрала по губам?

— Они про дату говорили. Про 28 марта.

— Дата сдачи прототипа?

— Да при чем тут он! Сестра уверена, что это настоящая дата рождения Антонова, 28 марта 1917 года, и его настоящий отец — это Сталин. Вот Молотов и вынужден был отступиться.

— Что ты несешь! Отца Антонова посадили.

— Это был куратор от НКВД. Ведь он же там и работал! Пришло время, его как будто посадили, а на самом деле перевели на новое место. Вы вот сестру или мать Антонова видели после якобы ареста? Нет, они тоже исчезли. Все один к одному.

Студенты еще долго обсуждали последний невероятный слух, находя ему чем дальше, тем больше и противоречий, и подтверждений. Впрочем, так было только интереснее. А вот среди девушек разговоры свернули немного в другую сторону.

— Он так мужественно смотрелся, — Таня после окончания работ отвела в сторону подруг, чтобы обсудить с ними очень важное решение. Затянутые в тугой хвостик белые волосы придавали ей в этот момент очень серьезный вид. Словно у боевой всклокоченной синички.

— Как обычно смотрелся, — вздохнула Ирка, как и каждый раз, стоило разговору зайти о личных качествах Антонова.

— Решилась? — Аня непонятно посмотрела на подругу.

— Да, завтра приглашу его на свидание, — Таня дерзко кивнула головой. — Вы же не против?

— Не против, — пискнула Ирка и отвела взгляд в сторону.

— Я сначала тоже об этом думала, но… — Аня скорчила умильную моську, как только она и умела.

— Что «но»?

— Антонов проблемный. Вроде бы и договорился с самим Молотовым, но нормальный человек с ним бы и спорить не стал. У тебя-то родня военные, вы в своих кругах вращаетесь, а вот моя семья… И отец, и дед могли бы и не пережить такое внимание. В общем, я предпочту не рисковать.

Ирка с удивлением посмотрела на подругу. Кто бы знал, что за Аниными детскими повадками прячется подобный холодный расчет. Впрочем, по ее подходу к работе можно было бы догадаться. Увы, долго думать о тайной жизни своей подруги не получалось. Взгляд нет-нет, но соскальзывал на счастливую улыбку Таньки. Храбрая она, Антонов такое любит… Вот только дело он любит еще больше: Ирка даже успокоилась немного, решив, что парень, возможно, еще и не согласится ни с кем гулять. А если его предупредить, то он даже подготовиться к этому отказу сможет.

На губах девушки тоже появилась улыбка, словно она на самом деле была рада за подругу.

Неожиданного гостя и его столкновение с обычным студентом обсуждали не только в институте, не только на стройке и даже не только в Большом доме, где хозяин кабинета на втором этаже от ярости громил о стену все, что попадалось под руку. В соседнем здании, где располагался дом предварительного заключения, в народе «Шпалерка», тоже любили сплетни. И, наверно, последним, кто узнал о случившемся, был заключенный из 172 камеры.

— Игорь Александрович Антонов, а вы знали, что в этой камере когда-то Ленин сидел? — молодой парень, только-только получивший перевод в УГБ НКВД любил иногда подойти к этой камере и поговорить.

Это, конечно, нарушало несколько внутренних постановлений, но… Служба в «Шпалерке» была не сахар, а Антонов-старший всегда был не против поболтать. Иногда и чем-то полезным делился: так, на прошлой неделе подсказал, как написать запрос на санаторий в самом Кисловодске, и вот буквально сегодня утром его утвердили. Кто бы знал, что подобные блага можно получить, просто грамотно оформив бумаги.

— Он, скорее всего, не один сидел, — настроение у Антонова сегодня было не очень. Сколько он уже тут? И если раньше бывшего зама Гоглидзе часто водили на допросы, то за последнюю неделю о нем словно забыли.

— Приказ по НКВД номер 32-эс, — гордо ответил парень. — Бывшие сотрудники содержатся только в одиночных камерах, чтобы не допустить возможной утечки информации.

— Знаю, — снова немногословно ответил Антонов. Курсанту ж захотелось его подбодрить, и сегодня у него на самом деле была для этого возможность.

— А вы знали, что сегодня в Ленинград приезжал Молотов?

— За день до съезда? Или у него большие проблемы, или кто-то у нас крупно обо… подставился, — моментально считал ситуацию Антонов.

— Он к вашему сыну приезжал.

— К Виктору? Он не уехал?.. Не важно, не может быть! Зачем?

— Ну, он начал какую-то стройку для Жданова, несколько заводов сейчас с его заказами зашиваются — вроде бы и студент, а вроде бы и большой человек, никто не знает точно, что думать. Вот Молотов к нему и заглядывал, у меня товарищ, с которым учились вместе, ездил с ним в охранении от УРКМ. Им сначала сказали, чтобы готовились проводить аресты, а в итоге уехали с пустыми руками.

Мужчина в камере с сомнением посмотрел на своего охранника. Так ли тот прост, как ему казалось все это время, или все эти разговоры были только, чтобы вывести на разговор? Хотя вряд ли… Уж слишком фантастическую историю ему тут рассказали, чтобы кто-то вроде Лагунова — а уж своего главного врага Антонов-старший прекрасно знал — стал тратить на такое время. Но неужели правда? Неужели его Виктор, смог всего этого добиться?

Это было невероятно, это было странно, это нужно было проверить. А еще нужно было начинать смотреть по сторонам: если сын на самом деле сумел выделиться, да так, что его такие люди заметили, то именно он превращается в его слабое место. И некоторые про это никогда не забудут. Или даже наоборот, вспомнят когда-то отложенные под сукно обещания.

Стою, задерживаю дыхание. На входе в Радиевый безбожно дымят и профессора, и студенты, а мне нужно перехватить Иоффе, чтобы один уж слишком ретивый дежурный пустил меня на мою же очистку урана. Нет, Романова, конечно, молодец, что смогла вбить в голову своим архаровцам понятие секретности и уровни допуска, но стоило бы и фотографии самых главных лиц тоже показать. Особенно новеньким. А то куда это годится? Я говорю, что я Антонов, а мне в ответ — не ври, малыш, кто бы тебя тут главным сделал… И никого знакомого рядом. Ну анекдот же!

— Виктор Игоревич, а чего вы на улице стоите? — рядом из сумрака, наконец-то, показалась знакомая фигура.

Аспирант Смирнов с его знаменитыми обгрызенными ногтями. Он обрадовался возможности помочь и провести меня по своему пропуску, но куда там. Только-только выпустившийся курсант был настолько горд собой и выученными правилами, что даже нужный пункт процитировал.

— Один пропуск — один человек, — гордо повторил он.

Пришлось снова отходить и ждать.

— Может быть, товарищу Романовой позвонить? — осторожно предложил Смирнов. — Пусть она разберется.

— Уже скоро Иоффе приедет, так быстрее, — отмахнулся я.

— А его он послушает? — заинтересовался Смирнов.

— Если не послушает, дам Ольге премию, — хмыкнул я.

— Но пропустим же все.

— Во-первых, без меня не начнут, а, во-вторых, пройдем через основной вход тогда. Мы — ученые, нас темные тропинки не испугают.

— Это точно, — Смирнов заулыбался, словно я зацепил что-то важное лично для него. Стало интересно.

— А ты зачем, вообще, в науку пошел? — спросил я.

— Ну… — парень смутился.

— Рассказывай, все свои же.

— Ну, мечта у меня. Хочу вернуться в свою деревню, и чтобы меня, ученого, могли назвать героем, чтобы мама гордилась.

Какая простая мечта, немного наивная, но почему-то пара мышц на скулах от этого сжалась и несколько секунд отказывалась слушаться. К счастью, в этот момент приехал Иоффе, и наваждение пропало.

— Иосиф Федорович, как все закончилось? — я поспешил к профессору, решив для начала убедиться, что в верхах ничего не изменилось.

— Все нормально, — глаза Иоффе тревожно блеснули. Совсем не в такт тому, что он говорил. — Жданов уже в Москве, теперь до конца съезда, считай, почти до конца отведенного тебе срока, стройку никто не тронет. Не до того будет. Почти…

— Что случилось? — прямо спросил я.

— Жданов напоследок сказал, что постарается выбить тебе выступление в Академии Наук. На 22 марта. А раз он сказал, значит, так и будет.

— Двадцать второе? Всего за неделю до пуска? Так-то я не против, но надо будет подвинуться с любыми поездками хотя бы на полмесяца. Лучше месяц, чтобы выступление на сказалось на запуске.

— Двадцать второе — это прежде всего день после завершения съезда, когда делегаты еще не разъехались, и твой доклад могут услышать и заметить очень важные люди. Поэтому твои сроки и твои дела тут точно будут на последнем месте.

Иоффе грустно вздохнул и замолчал, а у меня в голове закрутился целый хоровод мыслей. Что задумал Жданов, зачем ему мое выступление, причем до запуска, чем мне это грозит и, главное… Можно ли это отменить или хотя бы использовать и повернуть к своей пользе? Даже про уран на пару мгновений забыл.

Строю страшные рожи охраннику Романовой. Откуда только это ребячество лезет? Не новость же о поездке на конференцию так выбила из колеи? Хорошо, что прошли быстро, а то, кто знает, что бы еще я мог натворить.

— Виталий Григорьевич, здравствуйте, — Иоффе заметил спешащего нам навстречу сухонького мужчину в круглых очках. — Позвольте представить вам моего ученика, Виктора Антонова. Третий курс, но смог выбить личный проект у самого товарища Жданова. Талант, который не всем дан.

Мужчина протянул мне руку, я ответил, а Иоффе продолжил представление.

— А это мой хороший друг Виталий Григорьевич Хлопин. Последние пару лет товарищ Вернадский уделяет Радиевому не так много времени, так что наш первый заместитель скоро избавится от всех лишних приставок.

Я продолжил жать руку, совсем по-новому взглянув на этого человека. Хлопин — кто-то знает его просто как часть Советского атомного проекта, вот только это лишь вершина айсберга. Именно он выделил первый отечественный радий еще в 21-м году, он после войны будет отвечать за программу выделения уже плутония для бомбы… Впрочем, теперь ему в этой гонке придется посоревноваться лично с Курчатовым, который уже плотно засел за эту тему.

Неожиданно из-за спины Хлопина выглянул Жора. Разулыбался довольный произведенным эффектом и весело стукнул начальника Радиевого по плечу. Кажется, за то время, что Флеров занимался тут установкой вентиляции, они успели подружиться. То ли легкий характер моего соседа сказался, то ли Хлопин оценил наши наработки, то ли Жора что-то натворил. Впрочем, сейчас интереснее было отсутствие ревности за то, что мы вторглись на чужую территорию. Приятно и удобно, конечно, но почему?

— Как вам наши фильтры? — забросил я удочку.

— Эффективнее, компактнее, — Хлопин смотрел на меня с сомнением, до конца так и не решив, как же лучше общаться. Вроде бы и коллега, но в то же время еще даже не аспирант — непонятная зверушка.

— Не жалко было пускать нас в свои владения? Давать переделать под себя целую лабораторию? — продолжил я, заметив краем глаза, как Иоффе еле заметно улыбается. Да что я упускаю?

— И не так уж много вы переделали, — заметил Хлопин, и тут все наконец-то встало на свои места.

Они же тут точно так же выделяют радий, и первые этапы процесса у нас полностью совпадают. Тем временем мы дошли до зала с дробилками и мне на скорую руку устроили экскурсию.

— Щековая дробилка СМД-10А, — махнул рукой Хлопин, показывая огромную пасть, в которую уже скоро будет засыпаться руда. — На выходе будет фракция 3–5 сантиметров в диаметре, которая пойдет на следующий этап.

Он указал на валковую дробилку. Тоже внушительная мадама: два шипастых вала, которые закручиваются, затягивают между собой руду и крошат ее уже до одного сантиметра. И вот уже такую фракцию можно было пускать в шаровые мельницы. Огромные барабаны, где тысячи стальных шаров, перекатываясь, мололи руду уже чуть ли не в пыль.

— Какая фракция будет на выходе? — уточнил я.

— Ноль два миллиметра, — улыбнулся Хлопин, очень довольный своим оборудованием. — Дальше вибросито, и мы получаем однородную смесь готовую к выщелачиванию.

Да, здесь у нас с радиевцами расхождения не было. Только пара доработок — сущая мелочь. Мы поставили свои вытяжки над каждой активной зоной и добавили подачу воды на этапе дробления. Вроде бы и ничего особенного, но с каждой тонны в воздух поднимается 3 килограмма пыли. С водой будет не пыль, а грязь. Не очень красиво, но зато меньше нагрузка на системы защиты.

Зона химической обработки руды была уже в соседнем помещении, и по пути туда мы все сразу же услышали тяжелый басовитый гул.

— Вы что же, уже работаете? — удивился Иоффе.

— Остатки той же самой ферганской руды у нас были, — Хлопин поджал губы.

— А великий профессор тобой все-таки недоволен, — тут же проснулся шиза. — Решил показать, кто тут власть.

— Может, он все-таки просто не удержал научное любопытство.

— Ага, в штанах. Как будто спешка в таких делах будет чем-то лучше.

Шиза поняла, что я не стану спорить, и замолчала. Я же боролся с нехорошими предчувствиями. Почему-то считал, что в Радиевом-то точно проблем не будет. Иоффе дозаказал реагенты и оборудование, Флеров заодно с вытяжкой притащил их в наши лаборатории, и вот сегодня я должен был все проверить перед поступлением руды, но… Мы зашли во второй зал, и он уже работал, напоминая самый настоящий ад.

В центре стояли три утопленных в землю чана, где огромные вертикальные лопасти медленно мешали ядовито зеленый раствор. Из открытых горловин поднимался пар, затягиваемый в раструбы вентиляции, но это совершенно не мешало кислотному запаху стоять в воздухе. Их плюсов: работающие с варевом люди были в наших защитных костюмах, противогазах, а специальные часы на стене отсчитывали минуты и секунды до конца тридцатиминутной смены.

— Назад, — меня начало потряхивать от злости.

Иоффе понимающе покачал головой, Хлопин нахмурился, Жора растерялся, но вслед за всеми вышел обратно в коридор.

— Что такое, студент Антонов? — Хлопин насмешливо на меня посмотрел. — Боитесь отравиться? Так быстро ничего бы не случилось. Легкий кашель и раздражение слизистых начинается только через пять минут.

— Он просто ничего не знает, — шиза чуть ли не впервые в жизни решила не разозлить, а успокоить меня. — Сейчас все так работают, не только в Союзе, во всем мире. Когда узнает, будет вести себя по-другому.

— Когда узнает, для скольких людей будет уже слишком поздно? — я выругался про себя и все-таки смог взять себя в руки.

— Виталий Григорьевич, — я говорил негромко, без спешки. — Проявление внешних симптомов через какое-то время вовсе не говорит о том, что воздействия не было раньше.

— Мы замеряем излучение, — Хлопин насмешливо кивнул через стену, и с той стороны на самом деле стоял пост с ионизационной камерой, — 0,8 рентгена в день, это, конечно, в 4 раза выше допустимой дозы. Но и люди работают не целую смену. Еще и вентиляция, которая уводит пыль и испарения кислоты. Я послушал ваши доводы про альфа-излучение урановой пыли, о котором мне рассказывал товарищ Флеров, и согласен с ним. Но, признавая опасности, может, не стоит все же дуть на воду?

Я бы ответил, что в мое время норма была в двадцать раз меньше, пять тысячных рентгена в день — значение, когда воздействие на организм будет восстанавливаться, а не накапливаться. Но кто же мне поверит?

— Ноль восемь рентгена в день — это столько же радиации получит человек в шахте за год. Год и день!

— Аналогии — ложь.

— А что правда? Абстрактная цифра в 0,2 рентген, которую приняли в 1934 году, когда о свойствах радиации было известно в разы меньше, чем сейчас? Вспомните опыты Меллера на мушках — 500 рентген в сутки, и они умирали. Где на самом деле та граница, когда радиация выводится из нас или когда уже начинает накапливаться, чтобы однажды убить?

— У вас есть что-то конкретное? — подобрался Иоффе, вспомнив наш показ у Мерецкова.

— У нас своя медицинская станция, скоро будет уран, — поделился я. — Хочу продолжить опыты с проверкой влияния излучения на живые организмы.

— Я бы хотел узнать о полученных результатах, — Хлопин смерил меня взглядом и… перестал давить.

Не знаю, что точно на него повлияло: мои слова, будущие результаты или что-то свое, увиденное за десятки лет работы с радиацией. В любом случае, Хлопин перестал спорить, согласился надеть защиту, и дальше мы пошли уже в ней. В помещениях в противогазах просто все осматривали, потом, уже без них, разбирали возникающие вопросы.

Георгий Николаевич Флеров был очень воодушевлен, когда ему доверили установку вентиляции в лабораториях Радиевого института. Вернее, они с другими лаборантами не столько устанавливали, сколько добавляли… Новые фильтры с тканью Петрянова, новые воздухозаборники прямо над активными зонами и новые более мощные воздушные насосы. Сама работа, впрочем, уже стала чем-то привычным — в отличие от знакомства с людьми уровня профессора Хлопина. Он и при Вернадском-то выделялся, а сейчас стал и вовсе фигурой. Тем приятнее было, что они сошлись характерами и даже иногда обсуждали не только рабочие темы.

Наверно, поэтому на приемку урана Флеров отправил студентов, а сам предпочел лично довести до идеала лаборатории Радиевого. Хлопин это тоже оценил, предложил в случае чего перебираться к нему, а потом они и вовсе решили провести тестовое выделение урана. Благо запасы руды у Виталия Григорьевича были. Флеров сразу представил, как удивятся Антонов и Иоффе, когда они покажут не просто линию, а результат. И был он в этом предвкушении ровно до того момента, как застучали огромные дробилки.

Сразу проснулся страх: а все ли сразу рассказал Антонов, все ли он учел при составлении техзадания, и самое страшное во всей этой ситуации было то, что сам Флеров до конца не представлял причины использования тех или иных решений. В отличие от него Хлопин не сомневался. Они переработали породу, засыпали в чаны с кислотой, которая должна была пропитать руду и вымыть из нее нужный им оксид урана. Двенадцать часов варки — они немного не успели довести дело до следующего этапа, когда приехали Антонов и Иоффе. И, наверно, оно и к лучшему, потому что даже на уже отработанных операциях его сосед не удержался от скандала.

Студент против профессора, против замначальника целого института. Антонова совершенно не смущали ни возраст, ни опыт, ни даже то, что Виталий Григорьевич пошел ему навстречу, выделив столько людей и оборудования.

— Кислотность проверяете титрованием? — закончив осмотр, Антонов начал задавать новые вопросы.

— Тестовые полоски и титрование, верно.

— Раз в пять минут?

— Раз в пятнадцать.

— Для выделения урана бороться с сульфатами в породе не критично, а вот для радия… Если вы выделяете его так же, то почему бы не поставить электроды и к ним самописец? Получилось бы контролировать все в процессе реального времени.

Флеров бросил взгляд на Хлопина — тот был задумчив. Кажется, идея Антонова имела смысла.

— Я подумаю, что можно сделать, — кивнул наконец Виталий Григорьевич.

— На ваше усмотрение, — невежливо помахал рукой Антонов. — А вот что нужно будет сразу поправить, так это способ добавления серной кислоты. Вы ее льете в первый чан, а нужно в третий.

— А что-то изменится? — быстро спросил Флеров, решив принять на себя удар нового витка противостояния. — Разве она все равно не распределится?

— Распределится. Но и руда распределяется по чанам: в первом почти нетронутая, в третьем максимально готовая к реакции. Добавляя кислоту рядом с ней, мы в итоге можем уменьшить ее расход почти на тридцать процентов. А учитывая, что нам нужно переработать десятки тонн руды, то и затраты кислоты будут немалые.

— Один к одному, — задумчиво кивнул Хлопин, встряхнулся и уже немного по-другому посмотрел на Антонова. — Так, что дальше: тестовая партия провела в чанах уже 12 часов.

— Пи аш?

— Кислотность двойка.

— Тогда нам нужно осадить примеси. Оксиды железа и алюминия.

— Сульфаты мы убираем хлоридом бария, а вам нужно…

— Известь.

— Просто известь. Ну конечно, железо и алюминий выпадут в виде осадка.

— А остальное на фильтр-пресс.

Следующие полчаса оборудование и реагенты готовили ко второму этапу. И вот настал момент истины, раствор начали сливать на огромную конструкцию из чугунных пластин, сжатых винтом. Давление шесть атмосфер, грязно-зеленый поток оставлял на специальной ткани серо-коричные лепешки осадка и дальше стекал уже в виде почти прозрачной желтой жидкости. Тот же уран, но пока еще в жидком виде. Жору всегда вдохновляла эта магия.

— Показатели растут, — неожиданно замахал руками Сашка, студент, сидевший за ионизационной камерой.

— Авария? — в голосе Хлопова мелькнула тревога.

— Нет, — а вот Антонов был совершенно спокоен. — Прогнозируемый рост излучения от остатков породы. Они нам еще пригодятся, но сначала… Осаждение. Добавляем аммиачную воду, повышаем пи аш до восьмерки, и тогда уран начнет выпадать в виде осадка.

Он говорил так, словно не раз это видел. Вот только, пусть они и использовали в принципе знакомые каждому реакции, но вместе с ураном это происходило впервые. Все-таки уверенность Антонова иногда поражала. Жора слышал, как некоторые студенты даже спорили, когда же он наконец ошибется.

— Льем медленнее, — Антонов поморщился, глядя на студента с ведром. Да, он предпочитал более технологичные подходы, заменяя людей на механизмы где только можно. Вот только пока эта замена не появилась, именно человек оставался самой универсальной машиной, способной освоить и претворить в жизнь совершенно любой процесс.

— Кажется, получается, — Жора бросил взгляд на часы.

Прошла всего пара минут, но кислотная среда уже перешла в щелочную и начавший было светлеть раствор резко помутнел. А потом, словно первый снег, из потока начали выпадать ярко-желтые хлопья. Они кружились словно снежинки и медленно оседали на дно.

— Красиво, — улыбнулся Иоффе.

— Не забываем мешать! — Антонов не отвлекался и следил за процессом.

Через десять минут все было кончено: сверху прозрачный остаток, внизу толстый слой яркого почти оранжевого кека. Его быстро подняли вместе со специальным дном и, не теряя времени начали раскладывать на противни. Слой не больше трех сантиметров: чтобы и просушился побыстрее и потом в печи нормально пропекся. Четыре часа, и они получат оксид урана. Потом еще день на фторирование, день на восстановление, и на выходе должен выйти полноценный металлический уран, что Антонов планировал использовать в реакторе. Сложный процесс, долгий, но оно того точно будет стоить.

— Кстати, — его сосед повернулся к Хлопину и широко улыбнулся. — А вам лишний радий не нужен?

— Абрам Федорович намекал, что он может получится в процессе, но… — Хлопин покачал головой. — Несмотря на некоторые светлые идеи, вроде вентиляции или противотока, я не вижу в растворе и намека на возможность выделения радия.

— Не в растворе, — не смутился Антонов. — Я слышал, что вы искали способы вымыть его из породы, как у нас получилось с ураном, но… Что если зайти с другой стороны. Даже сейчас радий ведь никуда не делся, а остался в тех лепешках на ткани после первого этапа.

Лепешки. Жора постарался не хрюкнуть от смеха. А вот Хлопин был предельно серьезен.

— Не радий, сульфат радия, который тоже не растворим в кислотах.

— А если мы его спечем? Восемьсот градусов, обычная сода…

— Получится карбонат радия, — Хлопин растеряно почесал лоб. — А он по идее уже должен прекрасно раствориться в соляной кислоте. И ведь столько копались, а в этом направлении так и не подумали.

— Точно, — Антонов поднял указательный палец. — Ну а дальше все, как вы делали раньше. Очищение, кристаллизация, пара месяцев и пара грамм чистого радия из этой горы будет уже ваша.

Флеров только сейчас вспомнил, как именно выделяют радий на финальном этапе. Раствор, выпаривание, после которого получаются кристаллы, которые растворяются самую малость медленнее чем примеси. Один цикл, и раствор становится чуть чище. Для финального результата всего-то и надо, что повторить десять тысяч раз! А то и все пятнадцать — как повезет. Неудивительно, что радий дороже золота. С предложением же Антонова на входе получалась уже не просто руда, а концентрат, который потребует в разы меньше циклов. Действительно, пара месяцев и можно было управиться.

— А мы с ураном, выходит, еще и быстро справляемся, — заметил Жора вслух.

— Повезло, — согласился с усмешкой Хлопин.

— И мусор от него остается полезный, — добавил Антонов.

Слава 18-му съезду партии! И я готов совершенно искренне повторять это каждый день. Большие начальники уехали в Москву, и вся околонаучная возня словно замерла. Все следили за новостями, все ждали, что теперь изменится в стране, я же получил возможность просто нормально работать. Шли уже третьи сутки с приезда урана, разгрузка подходила к концу, доводились до ума работы по остальным направлениям, а я готовился к большому взрыву. Еще не тому самому, но по технологии сегодня точно должно бахнуть.

Именно с этой мыслью я с утра сел в кровати, уставился в окно и улыбнулся во все тридцать два зуба. Утренний перекус: сегодня на кухне не было Саныча, зато подарочная еда оказалась не месте. Ее больше не маскировали под остатки с вечеринки, просто оставляли тарелку, записку, но лично не подходили. Пока… Можно было бы сказать, время такое, вот только встречал я в тридцать девятом и других более, скажем так, агрессивных девушек. Быстро перекусив домашним творогом со сметаной и сахаром — было неожиданно вкусно — я спустился вниз и неожиданно обнаружил в вахтерской сразу двоих. И Саныча, и Петровича.

— Кроссворды решаете? — я перегнулся к старикам через стойку.

— «Правда» о 18 съезде пишет. Вот вышла статья с выступлением самого товарища Сталина, — Петрович важно почесал щетину на подбородке.

— И там что-то важное? — заинтересовался я.

— Рассказывает о наших успехах, — ответил Саныч, сначала спокойно, а потом словно отрезал. — А еще о том, что скоро возможна новая большая война. Вторая Империалистическая.

Стою, думаю и слушаю, как бьется сердце. Вроде бы и сам знаю, что скоро Вторая Мировая, и работаю каждый день, чтобы ее предотвратить. По крайней мере, в том виде, в каком она была у нас. А все равно, стоило услышать эти слова — скоро война — и спокойствия как не бывало. Мистика какая-то.

— Прямо о войне он все-таки не говорил, — Петрович продолжил их с Санычем спор.

— Ну как не говорил? А поджигатели войны про кого? А про то, что Англия и Франция пытаются направить Германию против СССР? Про Мюнхенский сговор, в конце концов. Все сказано четко и прямо.

— Вот как? А дальше ты читал? Вот же он продолжает: СССР не будет таскать каштаны из огня за другие страны! То есть, мы не станем как в Империалистическую защищать Париж или Лондон, бросаясь вперед по первому зову.

Я даже удивился. Не думал, что дискуссия о будущей войне велась настолько открыто. Выглядело удивительно и непривычно: с одной стороны, решения все равно принимаются в столице конкретными людьми, но в то же время, они не стесняются объяснить каждый свой шаг, не боятся опереться на поддержку народа… Слушая краем уха продолжение спора, я подхватил газету и быстро пробежался по другим речам. Так Молотов уже успел выступить, открыв съезд и пройдясь по успехам тяжелой промышленности. Вознесенский — не поэт, а председатель комиссии по Госплану — вещал, собственно, о важности государственного планирования. Наркомы, что характерно, на это планирование ругались и просили просто дать им людей и станки. Как знакомо.

— Кстати, ты там про анекдот не забыл или признаешь проигрыш? — Петрович вспомнил про нашу традицию.

— Как же, — я усмехнулся, посмотрел на Саныча и выбрал анекдот, который мог бы зацепить обоих стариков. — Отправили Чапаева в Африку для культурной помощи, прошел год, присылают комиссию проверить успехи. Едут они вдоль Лимпопо, а навстречу Василий Иванович на коне. Бурка нараспашку, глаза сияют, волосы развеваются, а за ним на буксире по реке негр на водных лыжах летит. Красота. Едут дальше, а тут Петька — на тракторе, а в упряжке толпа аборигенов. Комиссия в шоке, спрашивают, как же так, разве это культурная помощь, вон даже Чапаев местного жителя катает. А Петька отвечает: он его не катает, он просто крокодила на живца ловит.

Петрович покраснел, Саныч тоже нахмурился.

— Перегнул палку, — заметила шиза. — В Союзе сейчас не принято смеяться над другими. Над собой, над буржуями — да, а вот над другими расами…

— Пф… — неожиданно Саныч не удержал и хмыкнул еле сдержанным смешком.

— Ну нельзя же так, — Петрович посмотрел на него, на меня и только рукой махнул. — Неужели вы не видели фильм «Цирк»? Не слышали колыбельную Джимми?

— Красивый момент, — согласился Саныч.

— Так что, студент, ты над некоторыми вещами лучше не шути. Буржуазное сознание начинается ведь не сразу с угнетения кого-то: сначала вроде и шутишь, а потом на самом деле начинаешь считать себя лучше других…

— Хотя африканцы эти порой раздражают, — вздохнул Саныч, — Но этот старик прав. Начинаешь с малого, а потом как итальянцы или англичане в Африке уже думаешь, что мораль и этика они только для своих. А круг своих все меньше и меньше, пока не останешься в нем только ты один.

Два старика внимательно посмотрели на меня, и я в очередной раз порадовался, что начал эту игру с анекдотами. И дело тут даже не в сближении с полезными людьми или их советах, а в том, что получалось без большого риска настроиться на то, что сейчас считается нормальным. Согласен я или нет — дело десятое, но следовать некоторым правилам придется хотя бы только ради дела.

— Или тебе на самом деле понравилась их мораль про возлюби ближнего своего? — снова проснулась шиза. — А что? Почти библейская история. И в какой стране?

Отвечать я не стал. Пообещал старикам держать себя в руках и выбежал на улицу. Ленинград порадовал своей фирменной погодой: снег еще не до конца сошел, а небо уже расщедрилось на дождик. Пришлось вернуться и попросить на денек зонтик — вот что надо было брать из старой квартиры. К счастью, Петрович не отказал, и я стал обладателем шикарной трости-зонта с классическим строгим куполом. Дождь забарабанил по ткани, я добежал до трамвая и следующие двадцать минут стоял у окна, рисуя на запотевшем стекле одну подзабытую формулу. Начало помнил, а вот дальше… Нужно было или озарение, или пара часов вечером с бумагой и ручкой, чтобы попробовать восстановить своими силами.

Минусы попаданца в относительно современную эпоху: одного понимания часто оказывается недостаточно: приходится пахать мозгами, выгребать детали… И, увы, в некоторых вопросах просто не на кого опереться, кроме как на себя самого.

Ольга Романова сегодня задержалась в общежитии по двум причинам. Первая, нужно было дочитать вчерашние отчеты службы охраны. Было там несколько любопытных. Так один курсант не пустил в лабораторию Антонова, а еще рядом с шахтой начали мелькать посторонние люди. Близко не подходили, но вопросы задавали.

— Интересно, — задумалась вслух девушка. — А хоть кто-то обратил бы на них внимание, если бы не отдельный приказ, добавленный в правила лично Антоновым?

Как он сказал: любые вопросы на любую тему в зоне охраны — это повод для включения в отчет. Неважно, насколько они случайны или не связаны с делом. Не имеет значения, свои их задают или чужие. Появился лишний интерес, значит, фиксируем, желательно дословно и со словесным портретом. Тогда Ольге показалось, что это лишнее… Зато сейчас она видела совпадения в описании внешности этих любопытствующих, а значит, о случайности в их появлении не могло быть и речи. Оставался вопрос, кто.

Снаружи хлопнула входная дверь — значит, Никита Семенович тоже ушел и в их коридоре не осталось никого лишнего. Девушка тут же встала на ноги. Защита проекта Антонова — это одна задача, но у нее была и вторая — разобраться в тайнах парня. И это была та самая причина, по которой она задержалась. Девушка плавно вышла в коридор и проскользнула в соседнюю комнату. Сколько раз она уже сюда заходила? Будто они не чекист и подозреваемый, а муж и жена… Девушка поморщилась и подняла одеяло.

Проверить под постельным бельем, под матрасом, в книгах, которые Антонов разложил на подоконнике. Обычно студент не оставлял ей зацепок, но однажды любой может ошибиться, и она должна быть готова воспользоваться этой возможностью. Из-под подушки выскользнул обрывок бумаги — Ольга быстро нагнулась, поймав его на лету. Прочитала…

— Не забудь застелить кровать.

Она словно вживую представила издевательские нотки в знакомом голосе. Чертов Антонов! Пришлось потратить почти минуту, чтобы взять себя в руки, но девушка не остановилась. Шутки шутками, но, как показал пример с задающими вопросы чужаками, сбор и фиксация информации не бывают лишними. Поэтому она старательно переписала все книги и журналы, что притащил домой Антонов, а потом… Даже не подумала трогать скомканное постельное белье. Раз он все знает, так пусть платит за шутки.

Девушка вышла из комнаты, тихо прикрыла за собой дверь, а потом задумалась. Во вчерашнем отчете было упоминание, что Антонов у Хлопина удивил всех новым способом получения радия. Вчера она видела у него на окне книги по этой теме, но вот позавчера или сегодня их уже не было. Неужели он за день сделал то, над чем институт бился несколько лет? Причем не как большое открытие, а просто чтобы наладить отношения…

В чем-то это было в духе Антонова. Он умел достать туз из рукава, но в то же время Ольга видела, что эти козыри появляются там не сами по себе. Он пахал ради этого днями и ночами, и девушка не могла его за это не уважать.

— Но если подставишься, красавчик, я тебя все равно не пожалею, — пообещала она сама себе и тоже поспешила на работу.

Сколько я сплю в день? Иногда кажется, что проще вообще не ложиться, но я заставляю себя закрывать глаза хотя бы часика на четыре. Времени мало, чем дальше, тем больше приходится работать мозгами, чтобы ничего не упустить, но и здоровье забрасывать нельзя. Если сломаюсь, все может полететь в тартарары.

Я доехал до Радиевого к восьми утра, немного опередив другое начальство. А вот лаборанты и охрана уже были на месте. Первые проверяли СИЗы для себя и для профессорского состава, а вторые внимательно изучали изменения для внутреннего устава. Кажется, Романова не поскупилась и еще вчера вечером отдельным пунктом прописала туда мой словесный портрет.

— Так, нос картошкой, щечки красные, смазливые, волосы вьющиеся девчачьи, зачесаны на бок… — молодой курсант, с трудом сдерживая смех, зачитал мне описание. — Если что, это не я придумал.

— Читал ты с удовольствием, — вздохнул я. Детские игры.

Покачав головой и постаравшись выкинуть хотя бы на время мысли о мести, я поспешил в третью лабораторию, где подходил к концу третий шестичасовой цикл фторирования. Стальной барабан, обшитый асбестом, крутился внутри печи, заканчивая превращение оксида урана в тетрафторид. Если кто-то когда-то видел радиоактивные зеленые кристаллы, то, собственно, именно их мы сейчас и получали. Излучение в лаборатории снова подросло и, если бы не передвижные защитные экраны, которые мы сделали для станции, то людей внутри пришлось бы менять чуть ли не каждые пять минут. А так… Довели до конца, выгрузили кристаллы и сразу закинули их в новые печи, пока не началась совершенно не нужная нам реакция с воздухом.

— Прошу прощения, немного опоздал, — Хлопин спустился из своего кабинета во вчерашней рубашке и с огромными синяками под глазами.

— Все еще пересчитываете формулы под радий? — уточнил я.

— Ваша теория звучит красиво, но хотелось убедиться, что мы ничего не упускаем, — потер тот лоб. — А что у вас сейчас за этап?

— Секунду, — попросил я. — Непрореагировавший оксид урана не выкидываем! Сохраняем и снова пустим в обжиг со следующей партией!

Вот же некоторые — им бы лишь что-нибудь на свалку. До этого маточное молоко, в смысле остатки раствора с ураном, хотели слить, хотя его опять же можно было пустить в дело второй раз. Теперь оксид урана. С одной стороны, экономия-то не прям чтобы большая: на нашей партии, дай бог, лишние двести грамм получим. С другой, на всех 80 тоннах это будет уже под три килограмма, а три килограмма урана — это уже вещь! Лишними точно не будут.

Тут я вспомнил про Хлопина, про то, что в СССР, да и в мире, еще никто не занимался кальциетермическим восстановлением и принялся рассказывать.

— Для этого этапа мы сделали специальные герметичные сосуды. Реакция будет страшная, поэтому крепления крышек поставили на болты, чтобы намертво!

— Внутрь идет ваш тетрафторид урана и гранулы кальция, — присмотрелся Хлопин, потом задумался. — Вы их нагреете и… На восьмистах градусах, по идее, начнется самоподдерживающаяся реакция самовоспламенения?

— Точно, температура разом поднимется до тысячи шестисот и… Лучше это один раз увидеть.

Похожие на бочонки сосуды тем временем задвинули в муфельную печь и начали нагрев. Двадцать минут, пока температура плавно ползла вверх, ничего не происходило, Хлопин даже успел отвлечься на какие-то свои мысли, но потом я предложил ему надеть защитный костюм и подойти поближе. До финального этапа осталось всего ничего, и мы встали за защитным экраном и специальным темным стеклом, чтобы и не набрать лишнего излучения, и ничего не пропустить. Еще минус пять минут. И еще.

Хлопин уже было повернулся ко мне, чтобы изобразить какой-то вопрос, когда реакция все-таки добралась до своего финала. Вспышка! Даже с учетом того, что мы не смотрели прямо, даже через темное стекло она меня чуть не ослепила. Значит, сработало! Температура внутри бочонка за мгновение взлетела до полутора тысяч градусов, сталь сменила цвет на кроваво-красный, и, казалось, в воздухе появилось еле слышное потрескивание. Тут эта штука еще и затряслась, как бы намекая, что внутри не только температура, но еще и давление запредельное. Невольно мелькнула мысль, что же будет, если болты не выдержат, но… Не сегодня.

Прошло десять минут, бочонок успокоился, и лаборант, заметив мою отмашку, вытащил его из печки, зацепив крепления кран-балки специальными двухметровыми щипцами. Охлаждение в аргоне, чтобы горячий уран не начал новую реакцию, и следующий волнительный момент: снять крышку, разгрести белый похожий на мрамор шлак и вытащить спекшуюся серебристую массу. Металлический уран! Смотрел бы на него и не выпускал. Увы, нельзя! Как можно быстрее, пока он не начал покрываться радужной пленкой из-за контакта с воздухом, уран отправили в вакуумную печь. Последний этап.

Мы с Хлопиным уже в который раз вышли из лаборатории, сняли защиту, отдав ее на очистку, и вот тут Виталий Григорьевич наконец-то позволил себе поделиться впечатлениями.

— Этот взрыв, эта вспышка… Красивая реакция! Не знаю, честно, получится у вас дальше или нет, но хотя бы только она одна стоит того, чтобы все это устроить. Жалко, что Абрам Федорович сегодня не смог.

— Кстати, а что с ним? — я тоже обратил внимание на отсутствие Иоффе.

— Жена приболела, а он в такие моменты… Хоть и жить не может без работы, но семью всегда и везде ставит на первое место.

— Достойное качество, — кивнул я, хотя в душе считал совершенно по-другому.

— Конечно, — согласилась шиза. — Семья — это для тех, кто живет. А у тебя миссия…

Я бы с ней поспорил, но тут Хлопин продолжил интересоваться деталями процесса. Все-таки, если предложенные мной технические решения и использовались раньше, то не все сразу и не в таком виде.

— А вот эта плавка в вакууме под конец? Только не говорите, что она для красоты, чтобы сделать слитки.

— Не скажу, — я посмотрел на Хлопина, угадает или нет. И ясное дело:

— От газов избавляетесь, — угадал он. — Видел, как так убирают остаточные пузырьки азота, водорода и кислорода при изготовлении стали для подшипников. Тоже красиво: выходят, словно газики из ситро. Вот только не думал, что и нам с тяжелыми металлами это тоже пригодится.

— Мы из автомобильной промышленности не только этот прием взяли. Как запечем слитки, так по их же заветам еще и никелем сверху покроем, — добавил я.

— Точно, чтобы удобнее хранить было, и кислород не добрался. Вечно с ним проблемы, — Хлопин, довольный шуткой, хлопнул меня по плечу, потом посмотрел на часы и предложил вместе пообедать.

Действительно за всеми этими реакциями прошла уже половина дня, подкрепиться будет совсем не лишним. А там и последняя плавка тоже подойдет к концу и я, чтобы окончательно успокоиться, проверю чистоту урана, что у нас получился. Первый металлический уран в Ленинграде, в СССР, в мире… Даже не знаю, сможет ли хоть кто-то сегодня почувствовать себя счастливее меня.

Где-то в Москве двое мужчин наконец-то смогли вырваться из череды бесконечных встреч и обсудить свою неудачу в Ленинграде.

— Жданов на коне, — заметил первый, изобразив гримасу на своем одутловатом лице. — Теперь уже нет сомнений, что после съезда на Пленуме ЦК его примут в Политбюро.

— Одно дело, когда принимают просто за заслуги, — поморщился второй, добавляя к словам характерный южный акцент. — Наш же Андрей Александрович послезавтра будет докладывать о новом уставе партии. А значит и отвечать за него в дальнейшем.

— Что там будет, уже известно?

— Испытательный срок сокращают до года, и он больше не будет зависеть от социального статуса кандидата.

— Понятно, значит, хотят нарастить партию после потерь за последние два года. И все новые члены придут под руку именно Жданова. Да, умеет он устроиться.

— Его Ленинградский проект все еще может подложить ему свинью.

— А есть повод это подозревать? Даже Молотов не смог им ничего сделать, а Жданов настолько верит в своего протеже, что и вовсе собрался притащить его в Москву для выступления в Академии Наук.

— В том-то и дело, что это пыль в глаза. Очень по-ждановски. Я говорил с Молотовым, вернее, он подошел ко мне, чтобы высказать недовольство нашей интригой.

— Как только догадался. Обычно он не обращает внимания на подобные мелочи.

— Именно! Я тоже заинтересовался, и оказалось, что этот Антонов рассказал ему о своем конфликте со Ждановым. Тогда-то Каменная Задница и понял, что к чему.

— То есть, Жданов совсем не уверен в результате, и вызов в Москву — это не награда, а, скорее, способ избавиться от ненужного союзника. Если наши академики сожрут студента, то и сорванный проект в итоге окажется их виной, а не его. Хитро-хитро, но разве тут уже мы не сможем помочь?

— Если там совсем чушь будет, Комаров нас слушать не станет.

— Судя по тому, как этот Антонов вдохновил даже Молотова, там не совсем чушь. Поговорим, попросим дать шанс перспективному юноше, а там… Тот же Жданов тоже прямо его завалить не сможет, так что, может, и отобьется.

— И тогда 28 марта можно будет заглянуть к ним в Ленинград и проследить, чтобы Андрей Александрович оценил результаты своего протеже исключительно верно.

Мужчины переглянулись и разошлись. Во время съезда свободного времени было мало, и даже для этого разговора им пришлось поработать со своим расписанием. Но оно того стоило! Жданов стоял костью поперек горла уж слишком у многих людей, при этом из-за покровительства Сталина сделать с ним что-то было крайне сложно. Только ждать ошибки подобной этой со студенческим реактором и готовиться вытащить наружу все связанное с ней грязное белье.

Благо, возможностей у НКВД и Управления кадров ЦК было более чем достаточно.

14 марта — это экватор, день, когда вышла половина из отпущенного мне срока, и его я планировал провести на самом важном объекте с большой буквы «С». В смысле, на стройке. Словно почувствовав торжественность момента, товарищ Романова решила не задерживаться, как обычно, чтобы покопаться в моих вещах, а даже составила мне компанию. Молча прогулялась до трамвая, а на выходе так и вовсе подхватила под ручку.

— Все нормально? — я внимательно посмотрел на девушку. — Понимаю, конечно, весна, но ты же не кошка.

— Ахр, — чуть не зарычала она, но искусственная улыбка с лица никуда не делась. И руку она тоже не вытащила.

Что ж, если она предпочитает молчать — я сам огляделся и сразу же нашел причину. Чуть в стороне от входа на территорию стройки стоял Илья Николаевич Лазутин, 2-й секретарь городского комсомола и по совместительству парень Романовой. Или жених? Не знаю, насколько перспективным она его считает.

— Если эти игры с ревностью приведут к проблемам, накажу, — пообещал я девушке и замедлил шаг, давая ей время принять решение.

— Не приведут, я прослежу, — пообещала та и еще крепче уцепилась за меня.

— Илья Николаевич, вы по личному делу или от комсомола? — поприветствовал я Лазутина.

— Да вот, — парень даже не поднял на меня взгляд, продолжая буравить руку Романовой, — поступил сигнал, что у вас тут нет ни партийной, ни комсомольской ячейки на стройке. Не порядок.

— Хотите лично организовать? — удивился я.

— Стройка временная, все состоят в своих ячейках на учебе или на заводе, — Романова ответила немного жестче.

Кажется, это уже не игра, а месть. Я посмотрел на девушку: та точно справится? Однако Лазутин уже сдал назад.

— Раз вы так говорите, то не будем спорить. По крайней мере, пока Андрей Александрович в Москве.

А вот и причина покладистости. Устроить разборки, которые доставят Жданову неприятности на съезде — да за такое с кого угодно голову снимут. А Романова снова удивила.

— Раз вы все равно приехали, может быть, я вам экскурсию устрою? — предложила она.

— Я не против составить компанию, — подыграл я.

— Да… — Лазутин сначала растерялся, но быстро взял себя в руки. — Мне было бы интересно.

И к проходной мы подошли уже втроем. Пару недель назад вместо нее была просто дырка в заборе, сейчас же ее сменил барак. Не верх изящества, зато быстро, а еще сюда поместились раздевалки, душевые для рабочих и сразу же прачечная для формы. Лазутин хотел было спокойно пройти дальше, но правила у нас общие для всех. Получили свои комбинезоны и респираторы, потом записались в журнал. Фамилия, имя, код допуска. У Лазутина — г, в смысле гость, а не то, что некоторые могли бы подумать, у Романовой — ноль один, у меня — два нуля.

— А зачем эти буквы и цифры? — поинтересовался комсомолец и тут же вздрогнул, когда к нему подошли с резко пискнувшим прибором. — И что это за штука?

— Коды для отчетности, чтобы в случае чего мы знали, кто кого привел и куда пустил. А прибор… Счетчик на основе лампы Гейгера-Мюллера: стеклянная колба, там газ, внутрь могут попасть только заряженные частицы, а лампа их фиксирует в виде электрического разряда.

— И зачем это?

— Объект опасен. Мы, конечно, следим, чтобы ничего не случилось, но возможны… Накладки, аварии, злой умысел — благодаря этому прибору мы узнаем, что человек приходит на работу здоровым, а при такой же проверке на выходе всегда сможем понять, если он словил что-то лишнее.

— А дальше по журналам, — подхватила Романова, — поймем, где он был, и сможем вычислить утечку еще на ранней стадии.

Кажется, Лазутин ничего не понял, хотя мы и старались не борщить с терминами. Гораздо больше его внимание привлекла не организация процесса, а внутренний двор. Раньше просто отсыпанные дорожки были залиты бетоном, лишнюю землю из туннеля использовали, чтобы выровнять все на поверхности, и теперь вместо грязи стройки у нас были медленно покрывающиеся зеленью лужайки. Не английский газон, конечно, но глаз радовало.

На этом фоне даже быстро сколоченный медицинский блок, еще не запущенная подстанция, блок компрессоров и ангары для техники смотрелись аккуратно. Немного выбивалась из общего ряда огромная труба, поднявшаяся уже метров на десять от земли и теперь еле слышно гудевшая под потоками резкого балтийского ветра.

— А у вас тут уютно, — Лазутин закрутил головой по сторонам, а потом задержал взгляд на табличке «Школа». — А это для чего? Чтобы учить детей или даже взрослых, вы же знаете, нужно разрешение от Наркомата просвещения.

— Здесь не обычная программа, только тренировки для объекта, — Романова подвела Лазутина к окну и показала класс, где смутно знакомый рабочий рассказывал о действиях при срабатывании тревоги в зоне реактора. — Сначала сдают теорию тут, а потом по группам раз в день отработка прямо на месте.

— Пока не запустили красную зону и есть такая возможность, стараемся провести через нее как можно больше людей, — добавил я.

Лазутин, кажется, впечатлился увиденным, мне же долетевший через форточку ответ показался довольно формальным. Да и тренировки, что я видел, люди не воспринимали до конца всерьез. Нет, пользу они принесут и в таком виде, но до идеала, увы, было далеко.

— Если дойдет до аварии, сколько из них устроят панику и схлопочут дозу, которой можно было бы избежать, — шиза изобразила поцокивание языком.

— И что с ними сделать? Если они не верят?

— Правильно! Если не верят, то пусть и дохнут. Не жалко, – моментально согласилась шиза.

— Или… — следующая мысль родилась просто из духа противоречия. Глупо, но без него раньше я ничего такого придумать так и не смог.

— Что или?

— Важнейшее из искусств — это кино, — гордо ответил я. — Снимем короткий ролик на тему безопасности. Достанем пленку, построим кинозал, заменим скучные лекции постановочными авариями. Люди тут подобным не избалованы, могут и проникнуться.

Тем временем наша троица добралась до проходной в желтую зону. Здесь был еще один журнал и замеры. Потом мы прошли мимо секции складов, которые, кажется, проще было бы разместить на поверхности, вот только это только казалось. Да, под землей приходилось копать, заниматься отведением воды, но зато здесь же было проще подключить все эти помещения к единой системе вентиляции. И охраны.

Склад бериллиевых блоков, графита, алюминиевых ТВЭЛов — мы еще не собрали полный комплект ни по одному направлению, но процесс шел. С другой стороны коридора расположились хранилище реагентов и небольшая лаборатория. Там мы проверяли каждую партию поступивших к нам материалов. Ультразвук на внутренние повреждения, проводимость на чистоту материала, куркумин на примеси бора. Не так чтобы это было лучше того, что делали на заводе, но защита от дурака никогда не бывает лишней. Так, одну партию графита, который просто отсырел в дороге, мы уже вернули.

— А что дальше? — Лазутин в отличие от меня совершенно не оценил проделанной тут работы.

— Дальше, собственно, сам объект, — я задумался. С одной стороны, каждый лишний человек в зоне будущего реактора — это лишние глаза и уши, с другой, пока смотреть тут еще особо не на что, да и обычных рабочих, так или иначе, приходится сюда пускать.

— Разрешим Илье Николаевичу посмотреть? — Романова изобразила пару взмахов ресницами. — Все-таки 2-й секретарь комсомола, не случайный человек.

Вот подлиза: Лазутин от лести прямо-таки поплыл.

— Идем, — махнул я рукой.

Перед красной зоной была еще одна раздевалка с душевыми, там же вместо респираторов нам выдали полноценные противогазы. Пока это было еще не обязательно, но некоторые правила проще вбить в голову сразу, чем потом переучивать. Переоделись, зашли, сердце забилось чуть быстрее. Сам реактор еще не высокий, где-то по колено подошедшему вплотную человеку, но сколько тут уже сделано! Бетонное основание, через которое проведены воздуховоды системы охлаждения, нижний слой бериллиевых пластин, три слоя графитовых блоков, среди которых выделяются серые штыри направляющих. Алюминиевые трубки чуть большего диаметра, чем ТВЭЛы, вместо которых после завершения сборки мы их и поставим.

— Ты ведь думаешь о том же, о чем и я? — встрепенулась шиза.

— Сделать каналы для ТВЭЛов, — я мысленно прикинул их влияние на запасы по мощности для реакции. — По идее с бериллием все равно должно хватить, но процентов двадцать на выходе точно потеряю.

— Зато с каналами будет проще ставить ТВЭЛы, стержни, менять их, в конце концов, отработать технологию под герметичность для уже водяного охлаждения.

— Но двадцать процентов, – я задумался. — Впрочем, тут выбор по большому счету стоит между тем, ради чего мы строим реактор. Если ради электричества, то лишние киловатты будут во главе угла, а если ради плутония, когда ТВЭЛы придется регулярно менять, чтобы плутоний не скакнул с нужного 239-го до вредного 240-го…

— Вот ты и сам ответил на этот вопрос, — шиза удовлетворенно замолчала, а я сделал мысленную пометку о новом изменении в конструкции.

Впрочем, не в первый раз. В самом начале я успел забыть добавить нижний отражающий слой, потом заложил коллектор для прошедшего через реактор воздуха сверху, не подумав, как это будет стыковаться с управляющими стержнями… Сейчас-то мы уже готовились заменить его на кольцевой. Залили фундамент, привезли опоры — воздух войдет в активную зону, пройдет внутри каналов вдоль ТВЭЛов, а наверху уйдет в стороны в тот самый коллектор, через который уже можно будет направить его как сразу в трубу, так и в парогенератор для турбины. Система простая как два пальца, а главное, она освобождает место наверху для аварийных стержней из бор-кадмия, которые уже, кстати, тоже готовы.

А вот механизм для них еще нет. Опоры для кран-балки еще в процессе, механизмы с лифтового завода «Подъемник» должны приехать на днях, в крайнем случае обещал поделиться Кировский, вот только насколько точным будет позиционирование этой системы… Есть вопросы. Вернее, я почти уверен, что горизонтальные маневры с точностью до миллиметра система не потянет, а значит, загрузка только вручную — при опущенных стержнях в холодном режиме доза будет не сильно выше естественного фона.

— А доставать как? — подкинула задачку шиза. — Потом-то все изменится.

— Труба-направляющая, она позволит сгладить горизонтальную неточность, через нее опускаем автоматический захват…

— Такие есть?

— Есть, на химических заводах лет десять точно используют.

— То есть, руками останется снять только воздуховод. Уже гораздо меньше радиации, чем при прямой работе с ТВЭЛами.

Я сделал еще одну мысленную заметку. Если успеем с этим механизмом, то загрузку ТВЭЛов для тренировки будущей замены сразу через него и сделаем. Не успеем, будем стараться собрать к моменту, когда придет время глушить реактор. Пришел, посмотрел, придумал новые задачи. Что интересно, если каждый день сидеть на одном месте, то взгляд замыливается, а вот наездами — новые идеи так и прут.

— Как-то у вас тут простенько, — Лазутин поделился своими впечатлениями, стоило нам оказаться снаружи и освободиться от защитной одежды. — Нет, все эти ритуалы и переодевания серьезно смотрятся, но сам объект — просто стопка из кирпичей трех видов, да трубок.

Прозвучало издевательски обидно, но что взять с человека, который не разбирается в вопросе. Для такого и полет в космос будет: а что такого, просто запустили ракету повыше. А сколько за каждым из тех кирпичиков, что он видел, стоит расчетов и работы, это уже так, мелочи. Захотелось ответить, но я сдержался… Эта стопка еще заработает, и тогда все всё увидят своими глазами. А еще не люблю делать чужую работу: все-таки Лазутин — это человек Романовой, ей с ним и разбираться. Но потом девушке все же придется ответить на несколько не самых приятных для нее вопросов.

Итак, вечером ответы, а сейчас… Не думал, что придется идти на подобные жертвы, но сегодня днем у меня свидание. Девушки, репутация — и даже шанса отказаться у меня не было.

У Ольги мурашки по спине пробежали от взгляда, которым ее наградил Антонов. Неблагодарная скотина он все-таки. А она, между прочим, его все утро сопровождала, чтобы прикрыть от возможных эксцессов. Посторонних людей рядом с объектом и общежитием стало еще больше, их бандитские наклонности не вызывали сомнений, а Гоглидзе категорически отказался давать разрешения на аресты или активные встречные действия.

Еще и Лазутин. Из-за перегруза на работе девушка перестала уделять ему время, и если сначала комсомолец радовался свободе и даже устроил несколько шумных пьянок с друзьями, то потом на смену энтузиазму пришла ревность. Можно было объясниться, но Ольга прекрасно знала такой тип людей: если они что-то вбили себе в голову, то словами тут не поможешь. Только клин клином. Поэтому девушка решила бить сразу по двум целям. Дала повод для ревности, показала объект, а, когда они остались вдвоем, дождалась того самого вопроса.

— У тебя что-то есть с этим… Сынком предателя?

— Детей предателя товарищ Жданов не привечает.

— Ты понимаешь, о чем я, — Лазутин не сдался, его глаза налились кровью, и вот теперь можно было позволить ему победить.

— Да нет ничего между нами, — зачастила Ольга. — Антонов может и думает чего, но кого это волнует. Ты правильно сказал, он сумел взлететь на пару дней, но с таким отцом ему никогда не подняться на по-настоящему серьезный уровень.

Лазутин довольно хмыкнул, и Ольга нанесла удар по второй цели.

— Кстати, среди комсомольцев города нет желающих у нас поработать? — она задала вопрос как бы между делом, но на самом деле это была серьезная проблема, которую девушка уже не знала, как решать.

Добровольцы были, их было даже много для подобного случайного дела, как у них, но… Антонов настаивал на круглосуточной работе в три смены, а для этого людей требовалось еще больше. Причем людей, готовых учиться, работать, приходить, как днем, так и ночью. Это накладывало серьезные ограничения, которые мог с запасом решить ленинградский комсомол. Ольга, конечно, могла и сама заглянуть к молодым активистам в Смольный, могла и сразу попросить Лазутина — вот только тогда помощь если бы и была, то только формальной. Не любили эти люди вкладываться в чужие дела.

А вот сейчас все было по-другому. Лазутин вроде бы и принял ее объяснения, но все равно хотел держать руку на пульсе. Поэтому девушка не сомневалась, что он отправит сюда пару своих верных подручных, а вместе с ними и еще сколько нужно людей, чтобы его шпионы могли среди них затеряться. Простая комбинация, всего в четыре шага, но она должна была обеспечить работу проекта на месяцы вперед.

— Сегодня же пришлю, — Лазутин ее не разочаровал. — Семена ты знаешь, ну и еще человек десять.

— Лучше пятьдесят, лишних я отсею, — Ольга не побоялась попросить даже больше, чем нужно. И Лазутин, уже заглотивший наживку, только злобно кивнул в ответ. Вот и договорились.

— Спасибо, ты самый лучший, — девушка подхватила парня под руку, как недавно делала это с Антоновым.

Лазутин в отличие от ее формального начальника сразу поплыл, и это вызвало только раздражение. Оно, впрочем, не помешало девушке удержать себя в руках и даже положить голову ему на плечо. Глупые, глупые нежности… Ольга подняла взгляд вверх, она знала, как красиво это смотрится со стороны, но сама в этот момент думала совсем о другом. Не об Антонове! О том, что тот рассказал о смывах пороха и как это может помочь в задержании преступников. Девушка подготовила записку на эту тему, отправила в Москву и теперь иногда позволяла себе помечтать на тему, а будут ли у этого последствия. Лучше приятные.

Ирка Гоглидзе должны была сегодня сходить на пары, потом ехать на Сортировочную как старшая от команды Флерова, чтобы следить за вентиляцией и радиацией, но она сказалась больной. Было очень стыдно говорить о своей слабости, когда все заняты делом, но девушка просто никак не могла себе позволить не проследить за тем, что случится сегодня днем. Танька все-таки пригласила Антонова. Два раза трусила, а один раз прямо перед всей толпой работников стройки взяла и позвала. До последнего была надежда, что этот гад хоть раз проявит свою гадскую натуру в нужный момент, но… Антонов просто взял и согласился.

И вот сегодня они договорились встретиться на Робеспьера, и Ирка как бы между делом прогуливалась неподалеку. Она ненадолго, просто одним глазком проследит, будут они целоваться или нет, а потом сразу домой. Да вот сразу-сразу.

— Ты тоже тут? — сердце девушки чуть не выпрыгнуло из груди, когда кто-то подошел к ней со спины.

Обернулась: это была Аня. Тоже еще в зимней одежде, чтобы от лица торчал лишь крошечный кусочек, по которому просто невозможно будет разобрать, кто же это на самом деле тут гуляет. Ирка закуталась точно так же, но против одной глазастой сплетницы это не помогло.

— Я тут случайно, — попробовала она соврать.

— Не заливай.

— За лекарствами поехала.

— Точно, ты же еще сказала, что болеешь. Вот это подход. Серьезный, нквдшный.

— Подожди, если ты тут… — Ирка встрепенулась. — А кто же тогда за вентиляцией следит?

— Флеров, — отмахнулась Аня. — Я полдня за тебя посидела, а потом его вытащила. Пусть работает, а не бедных девушек эксплуатирует.

Вопрос, кто и зачем сюда приехал, как-то сам снялся с повестки дня, тем более что на остановке появилась первая знакомая фигура. Танька одела новое короткое полупальто, а еще юбку…

— Кажется, я такой в продаже не видела, — задумалась Аня.

— А я видела, — возмутилась Ирка. — На выкройках Дома моделей со Сретенки! Да на них, хоть они и московские, пол-Ленинграда облизывается, а она, оказывается, не только нашла, но и сшила.

— И платок, — поддержала подругу Аня. — Это точно МШК, бывшая «Красная роза», и где только достала. И самое главное, мне не то, что не показывала, даже не намекнула на такую ценность.

Девушки переглянулись: в этот момент стало понятно, что охота на Антонова объявлена всерьез.

Ирка продолжала слежку.

Антонов появился вовремя, что наводило на мысли о его серьезном настрое. Одет он был аккуратно и чисто, но не более, чем обычно. А вот это было уже приятно.

Приехал вовремя, в трамвае немного помяли, но, словно оценив торжественность момента, даже не отдавили ноги. Обычно выходишь, и сапоги все, хоть немного, но в чужих следах. А тут чистые — мистика. Таня встретила улыбкой, морозным румянцем на щеках и развевающимися локонами, непослушно выскочившими из-под шапки.

— Интересно, эта элегантная небрежность — на самом деле случайность или хорошая подготовка? — задумалась шиза.

— Просто молодость, — улыбнулся про себя я.

Выделить в моем графике два часа на свидание было непросто, но, раз решившись на это, я собирался сделать все правильно. Поднял локоть, Таня все поняла правильно и подхватила меня под него, а теперь прогулка. Немного по набережной и дальше на Невский. В смысле, на проспект 25-го Октября. На улице было начало марта: холодно, мокро, ветрено — в общем типичный Питер, но это никого не смущало. То тут, то там мелькали парочки вроде нашей, и мы не знали друг друга, не здоровались, но ощущение какого-то тайного общего замысла добавляло настроения.

Таня тоже удивила. В том плане, что изначально она казалось мне просто одной из тех девчонок, что вечно всем и всему бросают вызов, и я в этом списке был бы очередной головой на стене. Сын преступника и протеже Жданова — чем противоречивее, тем лучше. Но шаблон охотницы очень быстро треснул по швам: Таня не смаковала момент, а искренне пыталась узнать меня и рассказать о себе. Так я выслушал несколько историй про их семейные традиции, как познакомились родители, или даже как она этим летом сражалась с петухом.

— Представляешь, я ветку схватила, размахнулась, как учили, а этой гадине хоть бы хны. Шипит! Ты вот знал, что петухи умеют шипеть? А потом прыгает, а его когтищи так и сверкают, словно ножи!

— Шпоры.

— Точно, папа потом тоже меня поправлял.

— А рассказал, как отогнать петуха в следующий раз?

— Ну, я решила просто там больше не ходить. А как? — Таня замерла на месте, чуть не повиснув на руке, а два огромных черных глаза принялись меня гипнотизировать.

— Кричи, — улыбнулся я.

— От страха? Это я могу, — девушка хихикнула.

— Нет… Может быть, слушала, как львы рычат? Или смотрела «Александр Невский»?

— Да! В том году только вышел, но до сих пор каждую сцену помню. Очень красиво снято, и Николай Черкасов так сыграл. Или помнишь сцену с Василисой? Даниловой ведь, как нам, около двадцати, а уже в кино снялась. И косы у нее шикарные, и улыбка. Правда, вот дедушке фильм не понравился.

— Да?

— Угу, — Таня погрустнела, — он сказал, что это неправильно показывать, что бояре и простые люди вместе сражаются.

— С одной стороны, я его понимаю, — задумался я. — Это размывает классовые границы. Свои бояре за последующие века убили своих-крестьян не меньше чужаков.

— Вот-вот, он так и сказал. Возвращение к дореволюционному национализму — это опасно. Еще былинность, излишний пафос, лубочность… — Таня потерла лоб, кажется, вспоминая все ругательства деда.

— Вредная идея в красивой обертке вдвойне опасна. С другой стороны, здесь и сейчас, возможно, стране на самом деле стоит на время забыть про разногласия и сплотиться.

— Против кого?

Я внимательно посмотрел на Таню. Вроде бы порой такая простая девчонка, а сейчас вопрос задала, не в бровь, а в глаз.

— В фильме — против немцев, да и сейчас…

Я не стал договаривать. С одной стороны, понимаю старого коммуниста, воспитанного на принципах интернационализма, которого всю жизнь учили, что подмена классовой борьбы национальной — это ловушка. Вот только именно сейчас Германия — это воплощение одновременно и того, и другого. Возможен ли с ней в принципе мир? Не знаю, разве что враг будет наверняка знать, что, стоит только рыпнуться, и разом не досчитается не то, что всех зубов, а сразу и башки целиком.

— Кровожадный ты наш, — похвалила меня шиза.

— Пирожки! — а Таня сбила с толку, указав на неприметную вывеску, почти спрятавшуюся за строительными лесами.

В доме наращивали верхние этажи, но это совершенно не мешало жизни на нижних. Так прямо перед нами оказалось заведение с гордым названием — нет, не пирожковая, а чайная. Естественно, номер один. Внутри было людно, в воздухе стоял пар от кипящей в кастрюлях воды, которую быстро разливали по стаканам всем желающим. В отличие от столовых, где я уже бывал, тут не оказалось первого и второго, зато по напиткам и сладкому даже был выбор.

— Что будешь? — посмотрел я на Таню.

— Просто чай, — девушка была одновременно и рада вниманию, и смущалась, что я не позволил ей самой все купить.

— А кофе не хочешь попробовать? — я осмотрел меню и обнаружил неожиданную позицию с гордым уточнением «из Бразилии».

— Он горький, не очень люблю. Лучше чай и дольку лимона.

— Пирожки или блинчики?

— Можно ватрушку, — Таня снова покраснела. — Бабушка их очень вкусно печет, хочу сравнить.

— С бабушкой никто не сравнится.

Я разделся, оставив одежду в гардеробе — кто бы ожидал подобного от обычного кафе. Потом еще раз осмотрел меню и оплатил заказ на кассе. Двадцать пять копеек чай с лимоном, еще тридцать ватрушка, кофе с молоком стоил аж шестьдесят копеек, но, судя по запаху, это были настоящие зерна. Из еды себе — взял бутерброд с маслом и сыром. Немного подумав, добавил на свое усмотрение пирожное. Легендарный эклер, аж по полтора рубля за штуку, но на фоне всего остального — не жалко.

Женщина на выдаче аж головой покачала, услышав, что именно мне нужно, но выдала все быстро.

— Кружка в железном подстаканнике. Совсем как в поездах! — восхитилась шиза, увидев, из чего мы будем пить.

— Пирожное! — подхватила Таня, засверкав глазами и тут же смутившись. — Не надо было. Наверно.

— Если честно, я тоже хотел попробовать, — признался я. — А одному сюда зайти, наверно, никогда бы руки не дошли.

— Аха-ха-ха. Ты бы ногами, а не на руках шел, быстрее было.

— А я серьезно. Спасибо за возможность все это попробовать.

Следующие пару минут мы старательно жевали, лишь иногда отвлекаясь на комментарии. Так, Таня подтвердила, что бабушкины ватрушки вне конкуренции. Я одобрил масло с сыром. Пирожное мы разломали и укусили одновременно.

— Очень даже ничего, — оценил я.

— Божественно… В смысле, очень вкусно, — Таня смутилась. — Все-таки удачно мы зашли.

— А почему удачно?

— Так съезд же, в честь него и меню расширенное. Так-то кофе и пирожные не каждый день бывают.

Я покивал, добавляя в копилку местного опыта новую информацию, а потом наше свидание плавно переместилось в место, которого я точно не ожидал в 1939 году. В торговый центр! В смысле мы еще немного прошлись в сторону Московского вокзала и свернули в Пассаж, и… А как его еще можно было назвать с его сотнями прилавков и тысячами самых разных вещей? Хотя нет, ассортимент был все же не так широк, но и сказать, что каких-то товаров совсем не было, тоже значило бы покривить душой.

Начали мы с парфюмерного отдела — я начал. Заметил характерный флакон из темного стекла с серпом и молотом, не удержался, зашел, и точно. «Красная Москва» собственной персоной.

— Говорят, — тут же наставила меня Таня, — что у них качество не очень. Упало после революции. А вот у нас на «Северном сиянии» все технологии и людей смогли сохранить, так что, если что и брать, то лучше его.

И мне показали флакон уже из простого прозрачного стекла, рядом с которым ощущался заметный аромат ландышей. Не мое, но вот Тане, кажется, на самом деле нравилось.

— Подаришь? — снова подала голос шиза.

— Не то время, не те планы, — покачал я головой.

— Ага, рассказывай. Просто зажал 18 рублей.

Ну и что ей на такое скажешь? Я вздохнул, и мы пошли дальше. Посмотрели ткани, на вид плотные и приятные, но Таня опять по секрету доложила, что цвета на них дольше пяти стирок почти не держатся.

— 6 рублей за метр, — шиза же продолжала следить за ценами. — Не так и дорого, можно регулярно обновлять, если кто в семье со швейной машинкой работать умеет.

Дальше была шерсть. Грубоватая и всего четыре вида расцветок.

— А цена — космос. 60 рублей метр, — шиза присвистнула. — В следующий раз увидишь кого в шерстяном платке, особенно длинном, начинай присматриваться.

— К чему?

— Откуда у человека нетрудовые доходы.

— Я бы больше к фарфоровым тарелкам присматривался, — ответил я в следующем отделе, оценив продукцию фабрики Ломоносова.

— Шесть приборов, сто двадцать рублей. Согласна, внушает.

Так мы и гуляли. Мы с Таней словно на выставке смотрели, что сейчас делают в стране, а шиза над всем посмеивалась. Словно третий саркастичный друг, которого точно не стоит брать на свидания. Увы, меня никто не спрашивал. А тут и время подошло. Мы как раз закончили круг по первому этажу, когда шиза обратила мое внимание на часы.

— Прошу прощения, надо в Радиевый, — я придержал Таню за руку и остановился.

— Понимаю, — девушка сначала опустила взгляд в пол, но потом гордо вскинула его прямо на меня. Вот такая она всегда: то теплая и мягкая, то вспыхнет до небес.

— Я хотел сказать…

— Мне сегодня все очень понравилось. Мы еще увидимся? — а вот и та самая вспышка.

— Мне тоже понравилось, но дальше мы будем видеться только на работе, — я удержал ладонь, которую у меня попытались вырвать. Пусть дослушает. — Это не просто слова, я на самом деле давно так не отдыхал душой, как с тобой. Но в то же время я знаю, что, чем дальше, тем меньше у меня будет времени.

— Но прототип ведь рано или поздно построят.

— А потом будет большая станция. Дальше станции по всей стране, после них атомные двигатели и кое-что еще…

— Бомбы? Про них не говорят, но мы же физики, умеем и думать, и считать.

— Если умеете думать, то лучше помните, что о некоторых вещах не стоит говорить при посторонних, — мой голос разом избавился от половины мягкости. — Впрочем, как дочь военного теперь ты только лучше меня поймешь. Этот март — мой последний свободный месяц, потом я уже не буду себе принадлежать.

— Это нечестно.

— Нечестно было бы делать вид, что это не так. Спасибо тебе за этот день и… Надеюсь, мы останемся друзьями, твоя помощь в проекте очень важна.

— Да…

Я отпустил руку девушки, чтобы та смогла отвернуться.

— Иди… — хлюпнула она носом. — Не хочу, чтобы ты видел.

— Слабак, — фыркнула шиза, когда я ее послушался. — Надо было остаться, обнять. Ничего ты не понимаешь в женщинах.

— Если бы остался сейчас, потом ей было бы только хуже.

— Человек-пластырь, — снова фыркнула шиза. Она хоть когда-то нормально говорит? — Кстати, а ты заметил, что за нами следят?

— Да. Тихо, — я вышел из Пассажа, дошел до поворота с проспекта и прислонился к стене буквально сразу за ним.

Ирка сама не поняла, зачем побежала за Антоновым, когда они разошлись с Таней. Резкий поворот, а потом ее кто-то ухватил за руку. Сердце чуть не выпрыгнуло из груди, но тут она увидела знакомое лицо, и сразу стало так спокойно.

— Следишь? — спросил он.

— Заметил?

— Вас сложно было не заметить, две тени на одном и том же расстоянии. В глаза бросается. Кстати, где вторая?

— Аня ушла пораньше, — Ирка даже не заметила, как сдала подругу. — У нее отец в комсомоле, а там из-за съезда столько работы, приходится и у нас помогать, и там. Так что, вы теперь встречаетесь?

Последний вопрос она выпалила, осознав, что больше не может сдерживать его внутри.

— Нет, — какое короткое, но красивое слово.

— А… Хорошо, — Ирка отвернулась и почему-то не смогла сдержать улыбку.

Антонов какое-то время на нее смотрел, потом вздохнул в такт каким-то своим мыслям, и вот…

— Будешь чай с пирожком? — предложил он.

И как тут откажешь. Ирка поняла, что улыбается до самых ушей и страшно покраснела.

— Я одно кафе хорошее знаю…

— В чайной возьмем, на дорожку. И работать, — Антонов все-таки умудрился испортить момент, но сердце девушки все равно пело. Весна.

Аспирант Смирнов пробирался в лабораторию при прототипе. Обычно он тут не работал, но сегодня… Все началось с того, что Антонов поставил его на сборку сцинтилляционного детектора. Вообще, очень интересная идея, хотя основа и простая. Берется сульфид цинка, активированный серебром, совсем как в опытах Резерфорда по рассеиванию частиц еще в начале века. Только теперь они будут считать не безопасные альфа, а нейтроны, хотя так ли велика разница.

Сборка тоже несложная. Стеклянная подложка, тонкая пластинка сульфида, выданный под роспись ФЭУ-1, усилитель и счетчик импульсов — все! В принципе, для правильной работы нужно было только все настроить и подружить друг с другом. На выходе должен был получиться прибор, который будет раз в десять чувствительнее ионизационной камеры. Красота же? Смирнов довольно быстро собрал первую версию, откалибровал ее на радий-бериллиевом источнике, а потом… Раз все так быстро получилось, невольно захотелось большего.

Проверить прибор на том самом уране, первые слитки с которым как раз привезли в хранилище на станцию. Было волнительно, но парню очень хотелось не просто выполнить задание, а сделать что-то на самом деле полезное.

— Пропуск, — сначала его остановили на входе.

Сердце Смирнова забилось в разы быстрее, чем раньше. Казалось, что любой человек, стоит только посмотреть, как его потряхивает, сразу же заметит неладное, но скучающий крепыш на проходной витал где-то в своих мыслях. Записал данные, проверил излучение и махнул рукой.

— Спасибо, — Смирнов уже хотел было юркнуть дальше.

— А ну стой! — резкий голос заставил его замереть на месте.

— Что такое?

— Ты же с оборудованием, — крепыш обвиняюще ткнул на чемодан с датчиками и реагентами, — Их тоже нужно записать.

Еще десять минут бумажной работы, еще столько же, чтобы переодеться. В глубине души Смирнов уже хотел, чтобы его остановили, но после первой поста был второй, и там тоже… Только проверили бумаги, записали в журналы, даже отдельно указали на выданное ему задание от Курчатова. И все. Даже ключ от лаборатории и склада реагентов выдали без проблем. Смирнов оказался в желтой зоне, занял помещение и под шум плавно гудящей вентиляции развернул свое оборудование. Оставалось только самое главное.

— Что делаешь? — дверь раскрылась, и в узкой щели показалось знакомое лицо. Игорь Гоглидзе! — А я тут привез последнюю партию алюминиевых цилиндров, сдал их, уже думал возвращаться, а тут, говорят, что тебя видели.

— Кто говорит?

— Да ребята из Радиевого. Их сюда отправили перенимать опыт у Флерова, а тому некогда постоянно. Вот и скучают. А ты?

— Я… Хотел пару экспериментов с новыми датчиками провести.

— Что-то военное? — Игорь оценил зеленый ящик, где лежал ФЭУ.

— Да нет, от них только оборудование. А так просто новый счетчик частиц.

— Надо что-то помочь притащить? — Игорь поиграл мускулами, которыми любил похвастаться после армии.

— Со склада… — осторожно предложил Смирнов.

— Пошли, — Игорь распахнул дверь, прямо-таки фонтанируя энергией.

Впрочем, она оказалась не лишней. Сначала Смирнов чуть не надорвался, когда попробовал в одиночку поднять один из бериллиевых блоков. А вдвоем было не так уж и тяжело. Аспирант решил взять четыре блока, чтобы посмотреть, как возврат нейтронов со всех сторон повлияет на рост потока. Потом подумал и добавил еще два для верха и низа, чтобы уж наверняка.

— Снять бы респиратор, — жаловался Игорь, — Но охрана бдит. Васька два дня назад так его просто опустил с носа, и его мгновенно поперли. Еще и бумаги всякие заполнять почти час заставили. В общем, проще потерпеть. Что-то еще нужно?

Они расставили блоки на столе, Смирнов вытер пот, а потом осторожно уточнил, не знает ли Гоглидзе, а где именно тут уран хранят. И тот знал. Не должен был, однако новые ящики со специальной маркировкой на объекте заметил каждый. Как и то, что их заперли на отдельный склад под отдельный ключ.

— Говорят, его даже охране не оставили. Антонов на шею повесил и с собой везде возит. Словно это сокровище, аха-ха-ха!

— Значит, уран не достать? — Смирнов понял, что его отпускает. Да, кучу времени потратил зря, но и не случилось ничего. Тоже хорошо. — Тогда завтра попробую Виктора поймать, договориться.

— Или… — Гоглидзе хитро сверкнул глазами. — Замки-то для всех дверей батя Сашкин ставил. И сейф тоже он вез. А Никита Никитич из бывших.

— Аристократов?

— Тьфу ты! Интендантов! В смысле, всегда старается сохранить все важное под рукой. И Сашка в него. Так что и батя копию ключей сделал, и сын, — Игорь снова хохотнул, попросил Смирнова немного подождать, а потом исчез в непривычно ярком свете множества коридорных ламп.

Тик-так отмеряли время механические часы на стене. Рш-ршш шелестели бериллиевые блоки, пока Смирнов с усилием двигал их по лабораторному столу. Сколько он уже здесь? Всего полчаса? А казалось бы, целую вечность… Если Гоглидзе еще немного задержится, то, наверно, и не будет смысла начинать. Долго на объекте находиться нельзя по правилам безопасности: два часа и на выход. А не придешь, и охрана, навостренная той наглой москвичкой, тут же отправится по твою душу.

Прошло еще десять минут, когда дверь резко распахнулась, и на пороге показался довольный Игорь

— Все, как я и сказал, — гордо выпалил он и помахал связкой ключей. — Только надо по-быстрому. Сашка сказал, что подождет снаружи, но у него тоже дела. Лучше не наглеть.

— Ага, — немного потерянно ответил Смирнов и медленно побрел за продолжающим болтать товарищем.

Склад номер два.

Смирнов аккуратно вписал себя в журнал, а потом осторожно зашел в шлюз. Из-за пониженного давления внутри вместе с ним ворвался воздух, встопорщив одежду и подняв дыбом волосы. Под потолком зажглась красная лампа, включился обратный отсчет — минута, и вентилятор перестал гудеть, давая давлению выровняться.

— Я тебя жду, — с той стороны помахал рукой Игорь.

— Скоро буду, — Смирнов открыл следующую дверь и зашел в само хранилище.

Тут было заметно теплее, чем в коридоре: Антонов страховался, чтобы влажность ни в коем случае не выросла, портя сложенные в левом углу графитовые блоки. Смирнов провел ладонью по одному из них, и какой же он был гладкий. Словно отполированное до блеска стекло — впрочем, почему словно? Их же на самом деле шлифовали, чтобы обеспечить в итоге максимальную точность и плотность укладки.

— Но мне нужны не они…

Смирнов повернулся к правой половине склада, где в глаза сразу же бросался огромный железный ящик с табличкой «ЗМИ-4» — Завод металлоизделий номер четыре. У них в университете тоже стоял сейф их производства. Тяжеленный, стенки двойные, между сталью то ли песок засыпан, то ли бетон залит, чтобы в случае пожара бумаги все равно не пострадали. У такого дверцу откроешь, так нужно усилие приложить, чтобы потянуть ее на себя.

Стало неуютно забираться в такое место, но не останавливаться же, когда столько сделано. Смирнов вытащил длинный двойной ключ и повернул его. Раз, и щелкнули запоры сверху дверцы, два — щелчок снизу, три — легкая вибрация ударила по ручке, и он резко потянул ее на себя. Внутри сейф оказался разбит даже не на полки, а на соты, на одной из которых лежал стальной цилиндр. Еще одна защитная оболочка. Смирнов выхватил цилиндр и поспешил закрыть сейф, теперь казалось, будто тут ничего неправильного и не происходило. Стало немного легче.

Вернувшись в лабораторию, он выставил наружу попытавшегося было возмутиться Гоглидзе, а потом начал откручивать крышку. Та сидела плотно, при создании защитного цилиндра точно использовали какой-то асбестовый уплотнитель. На мгновение даже стало страшно: он столько всего сделал, а теперь сил не хватит, чтобы крышку открутить. К счастью, она все-таки поддалась. Смирнов отложил ее в стороны и вытащил наружу свою добычу.

— Диаметр четыре сантиметра, высота четыре и два, — он на глаз оценил размеры этого округлого куба.

Дал ему скатиться на ладонь, и та невольно пошла вниз. Уран оказался тяжелее, чем выглядел, и мозг, обманутый небольшими визуальными размерами, не сразу в это поверил. Смирнов читал в книгах, что в подобную ловушку сознания попадают люди, взявшие в руку золото. Уран был примерно таким же по плотности.

— Серебристый, без запаха… — Смирнов записал внешние признаки.

Теперь пришло время самого интересного. Он положил кусок урана на стол и принялся проверять показатели подготовленных детекторов. Счетчик Гейгера-Мюллера показывал фоновое излучение, ионизационная камера — ноль пять миллирентген час, тоже фон. Новый датчик — зафиксировал полтора импульса на минуту. Смирнов все это аккуратно записал и поставил рядом с тором урана первую бериллиевую пластину. Тяжело было: респиратор, костюм и свинцовый фартук очень мешались, но он справился.

Новые показатели. Счетчик Гейгера показал рост на 60 процентов, ионизационная камера — в два раза до 1 миллирентгена, а вот новый сцинтилляционный датчик выдал аж десятикратный прирост числа вспышек от движения нейтронов. Точность новой технологии уже можно было считать подтвержденной, но Смирнов не собирался останавливаться. Вторая стенка — теперь он смотрел только на счетчик импульсов. В полтора раза, значит линейная зависимость. Пока линейная. Впрочем, даже так возможность усилить поток нейтронов, просто отражая его обратно, выглядела невероятно.

И как только Антонов просто в теории смог обо всем этом догадаться?

Смирнов покачал головой и поставил третью стенку — 33 импульса, четвертую — 48. После этого пришлось повозить, чтобы все пересобрать, добавив сначала низ из бериллия — 96 импульсов, и верх — все сто шестьдесят. Излучение выходило в двадцать раз выше фона, осторожность уже прямо-таки кричала, что стоит остановиться, но опять победил внутренний ученый. До этого Смирнов собирал короб вокруг урана на расстоянии в тридцать сантиметров, теперь попробовал сделать то же самое, сократив дистанцию в три раза.

Последняя стенка, ровно десять сантиметров до урана и… Счетчик Гейгера пищал не переставая: слишком плотный поток частиц забил чувствительность лампы, и теперь, чтобы от нее была хоть какая-то польза, нужно было унести ее в сторону. Ионизационная камера показала — 50 миллирентген час, дневная норма, как считают в Радиевом или… Кажется, Антонов же настаивает, что она должна быть в 20 раз меньше? Парень начал спешить. Сцинтиллятор показал 1050 импульсов, то есть тысячу с хвостиком нейтронов, что каждую минуту разлетались во все стороны. Стало еще неуютнее.

Смирнов поспешил разобрать свою конструкцию. Уран отправился обратно в цилиндр, а потом и в сейф вернулся. И никто так ничего и не заметил! Еще недавно гложущие душу сомнения тут же начали казаться не такими уж и важными. Вместо этого все мысли парня заняла новая идея. Завтра ведь привезут новый уран, и он сможет попробовать повторить замеры с двумя килограммами. А через несколько дней их наберется и того больше. Может быть, хотя бы на мгновение ему в итоге удастся зафиксировать ту самую критическую реакцию. Самому, первому… Нет, не ради славы, не чтобы доказать всем, что можно было сделать все и в разы дешевле для страны, но и просто — ради науки.

И от Антонова он тоже ничего скрывать не будет. Все-все-все расскажет. Но только потом.

Ольга продолжала изучать отчеты, иногда посматривала, как растет в красной зоне антоновский реактор, обрастая графитом, бетоном и трубами, которые все вместе словно добавляли ему мрачного величия. Вот только в последние дни ей начало казаться, что она что-то упускает. Еще и Гоглидзе-старший продолжал давить, мол сколько ей еще нужно времени, чтобы найти парня его дочери. Упертый старик: пара девочек-подружек его, видите ли, не устроила. Антонова подозревает, и, стоит подозрениям хоть немного подтвердиться, как бы его и вовсе не сорвало с катушек. Надо продержаться до 26 марта: двадцать первого закончится съезд, потом публикация решения как раз дней пять, и вернется Жданов. С ним тоже порой непонятно, чего ждать, но при члене Политбюро даже начальник НКВД не решится рубить сплеча. А там еще два дня, и запуск.

— Слышала последние новости? — в личный кабинет девушки на проходной зеленой зоны заскочил Покровский.

Парень оказался психически устойчив: давление первых дней его не только не сломало, а, наоборот, закалило. Он продержался и даже заработал какой-никакой авторитет. Впрочем, тут не только его заслуга: к ним разок заезжал Капустин, и многие оценили, что именно с Покровским он лично поговорил не меньше пяти минут. Старые интриганы! Нет бы тихо пердеть по своим углам, так нет, лезут на свет, плетут паутины… Хорошо, что наглый пацан оказался не только пробивным, но и немного туповатым. Многие уже поняли, что Ольга не просто студентка, но Покровский продолжал жить в своем мире. Мире, где он выполняет важное задание партии и где красивая москвичка однажды осознает это и упадет к его ногам. И как люди могут сами забивать себе головы подобными глупостями?

— Что за новости? — Ольга оторвалась от бумаг и приняла у Покровского последнюю за сегодня стопку отчетов. Может, в них найдется та самая зацепка, та странность, которую все никак не удается ухватить за хвост.

Она даже сразу открыла журналы, пропуская мимо ушей очередную речь, когда мозг зацепился за знакомую фамилию.

— Что ты сказал про Антонова?

— Говорю, что сбрили его выступление в Москве.

Ольга поморщилась: точно, Антонов же жаловался, что его вместо работы гонят на какой-то доклад. И вот его отменили — кто-то будет рад.

— И кто сбрил? — девушка поддержала трагичность момента, расстроенно покачав головой.

— Там точно не известно, но… Товарищ Капустин сегодня приезжал и рассказал, что антоновские выкрутасы дошли до верхушки НКВД и кадров. Те и написали запросы. Получается, товарищ Жданов так заступался за этого выскочку, а он сам взял и все испортил. Впрочем, может, он и специально, — Покровский неожиданно задумался. — Понял, что в Академии его выведут на чистую воду, вот и нашел способ соскочить. Вот же скользкий тип.

Еще одна особенность Покровского: он искренне считал, что его борьба с Антоновым делала его неотразимым в глазах женщин… Ольга снова отвлеклась на журналы. Покровский где-то там вещал, что выступление его врага не совсем отменили, а перенесли, так что тот еще обязательно получит свое. Неожиданно мир вокруг погрузился в звенящую пустоту. Ольга, наконец, нашла странность, за которую раньше никак не получалось уцепиться. Время, которое рабочие или ученые в среднем проводили внутри шахты. У всех оно периодически прыгало то в одну, то в другую сторону, но были и люди-аномалии. Те, кто стабильно задерживался внутри на лишние десять, двадцать минут, а то и все полчаса.

— Что тебе известно про этих двоих, — Ольга выхватила две карточки и толкнула своему непрошенному помощнику.

— Эм, Александр Ходенко и Сергей Смирнов? — Покровский потер лоб. — Второго знаю, мы с ним даже пару раз дежурили вместе. Аспирант, сам из деревни, нервный такой все время. А первый… Точно, это из младшего потока, я его лично не видел. Но у него отец на Кировском работает, по хозяйственной части где-то. Никита Никитич, хороший мужик, рачительный такой.

Ольга несколько раз щелкнула пальцами. С одной стороны, просто странность, с другой, ее чуйка говорила — нужно спешить. А была не была.

— Бери двух человек, поедем к Ходенко, — Ольга поднялась из-за стола и выскочила на улицу, окидывая взглядом сразу и внутренний и внешний двор. Если уж спешить, то можно было напроситься к кому-то из водителей, что постоянно что-то возили на стройку.

В этот самый момент у выхода из желтой зоны показался Антонов. Точно, сейчас же привезли новую партию урана, а значит, он лично запирал его в сейф. Ольга отвернулась: ей почему-то не хотелось ничего говорить парню, пока не получилось накопать что-то конкретное. А то ведь будет выглядеть, словно это она допустила ошибку, а он снова будет смотреть на нее сверху-вниз. Как тогда в ее комнате.

— Антонов! — Ольга сама не поняла, как позвала соседа, а дальше было уже поздно идти в отказ. — Ты же на машине уран привозил? Подкинешь до Флюговского переулка?

— Это рядом с Лесным? — парень на мгновение задумался, потом оценил внешний вид девушка и, не дожидаясь ответа, кивнул. — Садись. По пути расскажешь.

— Ольга Владимировна! — на проходной показался машущий руками Покровский. — Я собрал ребят.

Ольга хотела было их позвать, но Антонов перехватил ее руку. Жестко.

— Я правильно понял, у нас проблемы?

— Возможно. Не точно.

— Пистолет с собой?

Глаза Ольги удивленно расширились от того, как холодно и спокойно прозвучал этот вопрос. Неужели, она, несмотря на все, что он натворил за этот месяц, продолжала недооценивать парня?

— Да.

— Тогда садись. Прокатимся без лишних свидетелей.

И он действительно это сделал. Высадил выданного институтом водителя, а потом, даже не обернувшись, проехал мимо машущих руками Покровского с курсантами. Это было бы даже смешно, если бы не ускоряющееся предчувствие какой-то катастрофы. Стоило им вырулить на Международный, как Ольга назвала адрес, а потом быстро ввела Антонова в курс своих подозрений.

— Значит, задерживаются… И все? Смирнов для меня новый датчик делает, так что его можно только похвалить.

— Вычеркиваем?

— Нет, — Антонов задумался. — По идее у него есть все, что надо в ЛФТИ, непонятно, зачем брать столько часов именно в шахте.

— Тогда к нему?

— Сначала проверим Ходенко, — Антонов упрямо рулил по первому адресу.

Кажется, у него тоже чуйка. В итоге они доехали до места, погруженные в свои мысли. Итак, старый двухэтажный барак, им нужен был второй подъезд.

— Сашка дома? — Ольга притормозила возле пожилой дамы, вскапывающей небольшую клумбу под окнами. А как известно активный пенсионер — друг оперативника.

— Ходенко? В гаражах он. Его отец обслуживает пару машин с Кировского, а мелкий рядом с ним с самого детства и трется.

Им были готовы еще много чего рассказать, но Антонов просто уточнил, куда ехать, и снова рванул «Эмку» вперед. Немного резко, чувствовалось, что опыта не хватает, но уверенно. Они проскочили проходную, благо перегораживающая проезд цепь давно лежала на земле, и никто не собирался мешать десяткам местных жителей, которые использовали служебные гаражи в том числе и как очень полезные в хозяйстве личные склады.

— Второй перекресток. Направо, направо, — Ольга на всякий случай скомандовала все повороты.

Чем ближе они были к цели, тем больше недавняя опаска сменялась подозрением, что все окажется зря. Приедут они к этому Ходенко, а тот просто пьет. И что дальше? Выскажут ему за то, что много работает? Два начальника бросили все дела ради такого — вот же позор будет. Антонов же продолжал гнать. Машина долетела до нужного гаража на полной скорости, затормозила, подняв облако грязной пыли, а парень уже выскочил наружу.

Ольга плюнула на приличия и вылетела следом. Будет стыдно — она потом над этим и подумает.

— А ну стой! — заорал Антонов, замерев в дверях.

Все-таки не зря. Ольга распахнула створку ворот пошире, чтобы тоже увидеть, что же такого устроил этот гад, и… Тот зажал в тисках кусок металла и, усиленно пыхтя, пытался распилить его на две части. Кажется, бериллий — внешне эта штука походила на алюминий, точно была дорогой, но стоило ли так кричать просто из-за порчи материалов? Переплавят потом, и все дела.

В этот момент взгляд Ольги зацепился за мелкую белую пыль, которая летала во все стороны от старой ножовки. Туда-сюда, и еще немного пыли-стружки. Ходенко среагировал на крик, обернулся, в его взгляде появился страх.

— Это не я. Это для работы. Меня попросили, — версии появлялись одна за другой.

— Ничего не трогай, просто оставь все, как есть, и отойди в сторону, — Антонов почему-то разговаривал с ним, как с маленьким ребенком, замершим в шаге от пропасти. Скажешь что-то не то, и он сорвется. Но в чем же тут опасность.

— Да-да! Я сейчас, — Ходенко засуетился, отпустил свою ножовку, но в последний момент решил выдернуть ее и резко рванул на себя.

Снова полетела стружка, а вместе с ней и жуткие белые искры. Как при работе с металлом: только там они желто-красные и гаснут почти сразу. Эти же падали на стол, на стены, на одежду — и прожигали их. Ходенко закричал от страха, но это было только начало. Разлетевшаяся до этого бериллиевая стружка, попав под это пламя, тоже вспыхнула, отчего в воздухе разом запахло озоном, металлом и… горелой кожей.

Ходенко заорал. Ходенко бросился к стоящему под дыркой в крыше ведру с водой.

— Стой! — попытался остановить его Антонов.

Но обезумевший от боли парень уже никого не слушал. Девушка решила сама его остановить, но Антонов снова схватил ее за руку, рванул на себя, а потом бросил в сторону. Наружу! Так они и упали вместе. Сначала она, сверху он — мог бы и повернуться в падении. Впрочем, от некоторых рыцарских поступков ждать не стоит.

— Что ты творишь? — Ольга попыталась выскользнуть из-под навалившегося на нее парня, но тот ее удержал, а потом раздался взрыв, словно кто-то лопнул огромный пакет, а прямо сквозь дверь гаража вырвался столб пламени.

Когда ехали проверять нарушителя, в голове крутились варианты. Романова подозревала несунов, я же думал о том, а что ценного можно вынести у нас. Что-то строительное — для этого не нужен был бы пропуск в желтую зону. А там? Графит — кому он нужен. Уран — я только-только видел в сейфе все цилиндры. Оставался бериллий — дорогой, если понимать, как его пристроить, красивый, если выносить просто для души… Впрочем, это было неважно. Главное, Ходенко не был физиком и не представлял, что будет, если решит, например, для удобства распилить один большой кусок на парочку поменьше.

И, естественно, именно за этим делом мы его и застали.

— Идиот, — вынесла свой вердикт шиза. — Ладно надышится гадости, но…

Я ее не слушал, пытался остановить парня, чтобы тот сам себя не добил, вот только… Не судьба. Слишком резкий рывок ножовки, температура бериллия поднялась выше критичной, и он вспыхнул. Не так как уран в печке, но белые капли, которые мгновенно разогрелись до восьмиста градусов и не думали гаснуть — это было плохо. Потом вспыхнула стружка, напиленная до нашего появления — это было хуже, но еще не совсем критично. Увы, Ходенко решил не оставить себе ни шанса.

Добавил в реакцию воду и… Воздух мгновенно наполнился водородом, который тут же и вспыхнул от еще горящей стружки. «Гинденбург» в миниатюре, не считая того, что тут еще и воздух стал ядовитым. Дернув что-то бормочущую Романову, я утащил ее подальше от поднявшегося вверх ядовитого белого облака.

— В багажнике защитный костюм, — я прикрыл глаза.

— Одеть и вытащить того бедолагу? Пламени было много, но выгорело быстро, он может быть еще жив.

— Там не твой размер. Я вытащу, а ты… Никого не пускай, и вызывай наших. Будем разбираться с последствиями.

До 28 марта оставалось три дня, на завтра запланировано тестовое опускание пустых ТВЭЛов. Я почти готов, а тут… Случайность, раздолбайство, невезение. Впрочем, а могу ли я кого-то винить, если сам не смог заметить, как у меня бериллий из-под носа таскают? А если бы кто-то до урана дорвался? Без реактора, кажется, это не так и страшно, вот только… Килограммов шесть, да внутри бериллия, и можно устроить тут инцидент уровня Лос-Аламоса. Нет, сам виноват, сам и буду разбираться.

Мои враги этим точно воспользуются, но и я не буду просто ждать, как они станут меня топить. Три дня! Мне нужно продержаться только три дня!

Тащу тело. В смысле, еще не тело и очень хочется, чтобы так оно оставалось и впредь.

Ходенко повезло, что, когда он плеснул водой на бериллий, то сделал это издалека. Хоть где-то его торопливость помогла. А еще ведро встало между ним и вспышкой: в итоге опалило в основном руки, плюс прошлые ожоги и отравление горящим бериллием.

— Сейчас помогу! — какой-то мужик попытался сунуться к нам, но успевшая вернуться Романова смогла его остановить.

Молодец, хорошо работает. Я чувствовал, как под защитным костюмом весь пропотел, но остановился только, когда оттащил Ходенко метров на двадцать. Дыхание? Пульс? Парень был без сознания, но организм работал. Пока. От паров бериллия в любой момент мог начаться отек легких, поэтому укладывать тело на спину или даже на бок — верная смерть. Только сидя.

— Чистую воду! — сняв противогаз, я дождался, пока мне принесут ведро с тряпкой и обильно протер глаза, рот и нос. Теперь свежий воздух не потянет в легкие новые частицы бериллия, которые могли там осесть.

— Эй! Да пустите меня! — мимо Романовой, взяв ту за счет раза в три большей массы, ко мне прорвался мужик. — У меня там гараж! В смысле, не у меня, но там вещи же. Тушить надо, пока пламя дальше не пошло!

Романова потянулась за пистолетом. Это хорошо, что она готова, вот только сначала можно было проверить и кое-что попроще.

— ЦКЗ ЛФТИ! — я поднялся на ноги. — Всем держать дистанцию и принесите шины, чтобы разметить опасную зону! Скоро приедут наши люди со спецсредствами, и уже они все потушат!

Небольшая толпа, собравшаяся возле Романовой на мгновение замерла.

— Какая-такая опасная зона?

— А какие у них спецсредства?

— ЦКЗ? Не слышал про такую контору, но звучит… Опасно.

Обсуждения и оставшиеся без ответов вопросы сменились сначала неспешным движением, но довольно быстро люди поняли, как они на самом деле могут помочь, и принялись действовать. Даже нервный хозяин не своего гаража обвел взглядом меня, мой необычный костюм, задержался взглядом на снятом, но все еще висящем на шее противогазе, и предпочел сдать назад.

— Что ты придумал? — Романова подобралась поближе вместо него. — Прозвучало почти как УГБ НКВД.

— ЦКЗ — центр контроля заражения. Подобного отдела у нас, конечно, пока нет, но вот стоило бы завести. Кстати, ты нашла телефон?

— Людей было много, пришлось рискнуть.

— Как? — у меня появились нехорошие предчувствия.

— Поймала человека из соседнего дома. У них там как раз недавно провели линию для одного профессора. Он должен добежать, позвонить, зачитать с бумажки то, что я сказала.

В голове закрутились тысячи вариантов того, что могло бы пойти не так. Начиная с банального, что случайный человек просто отложит на попозже просьбу незнакомой ему девушку. А то и вовсе забудет. Но, как ни странно, средний уровень ответственности в обществе оказался повыше, чем в мое время. Про звонок не забыли, и наши, дернув один из заводских «ЗИСов», приехали всего через двадцать минут.

Почти одновременно с пожарными, скорой и милицией. И вот здесь все разом стало немного сложнее. В одиночку точно бы всех не удержал, а ядовитый дым все еще продолжал стоять в воздухе. Помогли мат, солидная группа поддержки и то, что я в итоге требовал не так уж и много. В итоге респираторы надели все, кто тушил пожар. Огонь, впрочем, уже и сам опадал, люди расслабились, вот только это было лишь начало работы.

Оксид бериллия, зараза такая, крайне ядовит и, что вдвойне неприятно, не распадается, а будет ждать своего часа, словно змеюка в засаде. Поэтому работы предстояло много. Собрать всю гарь и пыль: что-то нашими пылесосами с двойными фильтрами, что-то тряпками. И это тоже не все. Пыль, пепел разлетелись на десятки метров во все стороны, легли на землю, на гаражи, и с ними тоже нужно было разбираться.

— Вызывай Зальцмана, Попкова и Мерецкова, — только сейчас я осознал весь масштаб неприятностей и сразу стало понятно, что без подмоги тут не справиться.

Командарм в этом списке был на первый взгляд уже перебором, но… Учитывая мои непростые отношения с НКВД и то, что в такой ситуации без силовиков не обойтись, надо было срочно подбирать им замену. А родная милиция постоянно порывалась перехватить контроль над ситуацией. Приехавшего в самом начале сержанта я сбрил вместе с остальными, да и не до того ему было — помогал держать охранение и носить воду. Вот только он не только помогал, но вызвал кого-то постарше. И уже целый капитан Управления рабоче-крестьянской милиции оставаться просто наблюдателем никак не собирался.

Геннадий Волков выставил конные патрули, определил зоны для сбора и хранения материальных ценностей, которые удастся вынести из зоны пожара, чтобы сохранить их, описать, а потом вернуться владельцам. В общем, что-то было как обычно. Например, легкая нервозность из-за ожиданий диверсии во время съезда партии, про которую им их капитан с очень жизненной фамилией Обломов все уши прожужжал. А вот странные институтские выбивали из колеи.

Целая толпа приехала, кучу своего оборудования странного привезли, и главное, какой-то мелкий студент постоянно всюду продавливал свои правила. Гена попробовал с ним поговорить, выяснить детали и между делом намекнуть, что это он тут должен быть главным… А потом сам не понял, как оказался в охранении на проверке документов и переписи всех добровольных помощников. Пришел в себя, попробовал поговорить еще раз и получил в задачи поквартирный обход всех соседних домов. Чтобы выявить не было ли рядом с пожаром посторонних, ускользнувших от основного учета.

— А кто это такой? — к Гене подошел молодой врач со скорой и ткнул пальцем в того самого студента.

— Он говорит, что Виктор Антонов, люди — что из ЦКЗ.

— Что за ЦКЗ?

— Я не слышал, какой-то центр по контролю заражения. Ну да, еще разберемся. Кстати, а вы чего тут сидите? Вроде же забрали того горелого.

— Антонов сказал следить за всеми, кто был рядом с возгоранием. Пожарных вон тоже задержал, все ругаются, но… Возможно, он в чем-то и прав. Один мужик уже грохнулся, мы его качали. Не знаю, конечно, случайность или нет.

— Илья Валентинович! — Гена увидел, как к ним подлетела служебная «Эмка», и из нее выскочил красный от злости Обломов. Кажется, отправленный еще в момент выезда сигнал о пожаре, оторвал капитана от какого-то важного дела, и тот готов был рвать и метать.

— Что тут творится? Откуда столько посторонних? Разгоняйте всех! — Обломов попытался сходу взять ситуацию под свой контроль, но… Случилось странное.

Мало того, что никто не пошевелился, так все собравшиеся еще и разом посмотрели на того наглого студента, что командовал тут все это время, словно ожидания его разрешения. И, самое странное, Гена тоже на него посмотрел. Стыд-то какой! Обломов же разозлился еще больше и, мгновенно вычислив главного виновника нестандартной ситуации, попер на него. Минуту ругался — студент слушал. Обломов попробовал его скрутить, и незаметно подошедшая к нему девица сама заломала капитану руку.

— УГД НКВД, — уронив Обломова на землю, показала она корочку. — Ждем начальства.

И они ждали. За следующий час потребовалось откачать еще двух человек, и теперь медики посматривали на устроившего весь этот переполох парня с искренней опаской. А потом начали прибывать гости. Первым прикатили глава Ленгорсовета Попков и захваченный им глава скорой помощи Ленгорздравотдела Мессель. Второй сразу отошел пообщаться со скоряками, а первого по-свойски подхватил Антонов и потребовал — потребовал от такого человека! — выдать ему разрешение на снос всех ближайших гаражей и даже вывоз верхнего слоя земли.

Ругавшийся все это время Обломов даже замолчал, а, когда сюда заглянул один из помощников командарма Мерецкова, комиссар Лопатин, и вовсе постарался раствориться в воздухе. Что характерно военный тоже выслушал студента и пообещал помощь. Гена начал сомневаться в своей разумности. Не бывает же такого! Но сегодня оказалось все возможно. К ним даже заглянул лично директор Кировского, в чей собственности числились эти гаражи, и тоже подтвердил все решения.

Очень странный день.

Кто молодец? Я молодец… Влез, конечно, в долги перед всеми, но вытянул ситуацию. Во-первых, никто не умер, и это сильно развязывало мне руки. Во-вторых, удалось договориться о том, что всё, куда могла осесть зараза, мы вывезем и аккуратно закопаем. В-третьих, глава скорой помощи и по совместительству одноименного института Мессель оказался мировым мужиком. Все понял и согласился взять всех потенциальных зараженных на пару суток, чтобы присмотреть и в случае чего вытащить.

— А мне кажется, его больше заинтересовала новая болячка, — заметила шиза.

— Если он сможет пораньше открыть, как лечить аутоиммунные, то я буду только рад, — я потер лоб. Усталость что-то накопилась. — Сейчас, увы, единственное, что может решить в этой ситуации — это малая доза и время.

— Антонов, будешь должен, — ко мне подошла такая же вымотанная Романова, сжимая в руке немаленькую стопку бумаг.

— Закончила?

— Осталось заявление о краже от тебя, и будет полный комплект документов.

Девушка проводила меня на проходную, где я и сел за ручку с бумагой. И да, я сейчас просто прикрываю задницу, потому что расследование по такому инциденту просто обязано быть. Кто бы и как бы меня ни прикрывал, но через НКВД должны пройти соответствующие бумаги, и если я не хочу, чтобы их составлял кто-то другой, то почему бы не сделать это самим. Благо звание у Романовой есть, все, что нужно, от виновного до свидетельских показаний, мы собрали, а там… Если Лагунов или Гоглидзе решат что-то переиграть, то еще вопрос, успеют ли они за три дня. Даже за день!

Потому что сегодня уже подходило к концу, в день комиссии меня трогать будет себе дороже, так что, если и подкладывать свинью, то только завтра. Шиза тут же предложила как-то их отвлечь, чтобы точно стало не до того, но… У меня тоже было мало времени. И завтра, кровь из носу, нужно заниматься не приключениями, а холодным запуском. Последний шанс все проверить, последний шанс найти ошибки, когда их еще можно будет исправить, а не…

— обосраться при всем честном народе, — закончила за меня шиза. Она за словом никогда в карман не лезла.

Вечер и ночь пролетели незаметно, а утром, забыв про любые возможные неприятности, я уже был на объекте. Было приятно видеть, что не только мне сегодня не спалось. Очень многие наши приехали раньше назначенного времени. Кто-то, как я, за полчаса, а кто-то, кажется, тут всю ночь просидел.

— Представляешь, прогоняли вчера вентиляторы охлаждения… — Флеров встретил меня, пугая синяками под глазами такого размера, что не каждый труп бы на них согласился. — Проверяем анемометром поток, должно быть десять тысяч кубов в час, а выдает только девять сто.

— В пределах погрешности, — задумался я.

— Это сейчас, потом же, ты говорил, поставят ТВЭЛы, поток замедлится, то есть сейчас должен быть, наоборот, запас, а не проход по нижней границе.

— И что? Вентиляторам мощности не хватало?

— Я тоже так подумал, два часа проверяли катушки, лопасти, напряжение — все нормально. А потом Иван Геннадьевич, один из старых мастеров с Кировского, просто прошелся молотком.

— Что? — я чуть не поперхнулся.

— Не по вентиляторам. По трубе прошелся, постучал, указал место. Мы его разобрали, а туда, как оказалось, залезла крыса и сдохла. Вроде бы небольшая гадина, но ее в предфильтр вбило, она его еще грызть пыталась, даже залезла внутрь и… Там ее и распучило от угля и стекловолокна.

— Все поменяли? — я решил, что дальше копать будет уже лишним.

— Все. Секцию решили поставить новую. И фильтры, конечно. В общем, проверку должны пройти.

Я крепко сжал плечо Жоры, благодаря его за работу. И так у нас по многим направлениям выходило: вроде бы и холодный прогон в последний день, но каждый готовился к нему по своему участку уже давно. Косяки постоянно находили, постоянно исправляли и хотелось верить, что в итоге все на самом деле должно получиться.

— Товарищ Антонов, — следующим после Жоры меня поймал Зубков. — Галерея для комиссии будет готова только к вечеру.

— Стекла? — уточнил я.

— Стекла, — кивнул Зубков.

Та еще гадость, если подумать. Вот нужна нам была эта комната для наблюдения с точки зрения запуска? Нет, конечно. Но неделю назад меня спросили, а какие размеры защитной экипировки нужно подобрать для комиссии, и я неожиданно осознал, что чуть не упустил очень важную деталь. Мало запустить реактор — надо сделать это так, чтобы даже случайного человека, который не очень и понимает в процессе, пробрало до самых печенок. Чтобы прониклись и осознали!

— Расширить и углубить, так сказать, – подленько хихикнула шиза.

— Тьфу на тебя, — выругался я, вспомнив автора этой фразы.

В общем, я понял, что для комиссии нужно отдельное помещение, сделать которое с учетом достаточного количества рабочих было не так уж и сложно. Все-таки на сборке в красной зоне много сразу не помещалось, а людей мы набрали… Вот и сделали параллельный залу реактора ход, отгородили бетоном, чуть не доведя до приступа рачительного директора завода ЖБИ, продублировали основные приборы и главной проблемой стало, как ни странно, стекло. Сделать как в будущем боросиликатный стеклопакет в теории было возможно, но очень долго, а время поджимало. К счастью, некоторые решения валяются под ногами. Или хлюпают.

Я тогда наступил в лужу, вспомнил, что вода является неплохим замедлителем, и решение было принято. Поставили два стекла, загерметизировали, к вечеру схватится, и зальем водой. Пара пузырьков никому не помешает, а эффект аквариума только жути добавит. Впрочем, пока это только мои мысли, на деле все узнаю только завтра… Я тряхнул головой и уже собирался давать отмашку на начало всех процедур, запланированных на сегодня, как ко мне снова подошли.

— Виктор, как вы? Мандражируете? — Иоффе тоже не удержался и приехал. Причем, судя по его виду, он потратил время не столько, чтобы проконтролировать ход работ, сколько чтобы меня поддержать. Вот же мировой дед!

— Немного, — искренне ответил я.

— Не против, если я составлю вам компанию, а вы мне заодно все расскажете?

— Конечно.

— Так какие у вас на сегодня задачи? — и снова этот успокаивающий тон и вопросы, которые помогают уложить хотя бы в собственной голове, что же делать дальше.

— За сегодня мы должны проверить шесть элементов реактора. Механику и геометрию — стержни и ТВЭЛы должны свободно попадать в свои каналы. Вентиляцию — все насосы и датчики в канале должны работать. Герметичность радиоактивных контуров — тут и так все понятно. Дозиметрию — все приборы еще раз откалибруем и проверим показания.

— Кстати, а тот новый датчик, который для вас собирал аспирант Смирнов, он уже собрал? — встрепенулся Иоффе.

— Пока нет, — я покачал головой.

Не думал, что сцинтилляционный детектор будет так сложно сделать — к счастью, на этом этапе нам хватит и того, что есть. А Смирнова еще надо будет на его задержки проверить — он ведь с тем Ходенко был в списке, но после вчерашнего как-то не до того стало. Надеюсь, хотя бы Романова про него не забудет…

— Прошу прощения, что перебил, вы назвали четыре принципа. А остальные? — Иоффе вернул меня на землю

— Да, следующий — это регламенты. Перепроверим все журналы и убедимся, что люди точно знают, что делать в любой ситуации. И, собственно, о них. Шестой пункт, аварийные системы — будем смотреть, как при отключении энергии работают освещение, вентиляция и электромагниты на стержнях.

Мы шли в сторону туннеля, а у меня в голове бил набат. Сегодня — проверка, завтра — запуск. Осталось меньше двадцати четырех часов!

С тех пор как Энрико получил должность профессора в Колумбийском, Лео Силард начал заходить к нему в гости. Не то чтобы 38-летний итальянец легко сходился с людьми, но бывшего австрийца, казалось, переполняла энергия. А еще он тоже в свое время бежал из Европы и теперь старался найти свое место по эту сторону Атлантики.

— Кофе? — Лео нацелился на пачку «Грейт Атлантик» и без лишних сложностей насыпал в две кружки по несколько ложек с горкой и залил кипятком.

— Спасибо, — Энрико со вздохом принял свою, уже зная, что будет дальше.

Как только до Силарда дошли слухи о подтверждении ядерной реакции в Германии, о которой он говорил еще с 33-го года, как он тут же начал фонтанировать идеей реактора. Вернее, в основном патента на реактор, который может стать как двигателем, так и оружием будущего.

— Ну как, ты подумал о моем предложении? — Силард не подвел. — У меня уже есть пара идей, где достать финансирование, но вот с расчетами никак не обойтись без твоей помощи.

И это было на самом деле интересное предложение, вот только Энрико еще не до конца обжился на новом месте, чтобы вот так с головой бросаться в первую попавшуюся авантюру. Интересную в том числе и ему самому, но все равно авантюру.

— Ну же! — продолжал подбадривать Лео. — Ты же гордый итальянец! Представитель великого рода Ферми.

— Вообще, мой отец железнодорожный служащий из Пьяценцы.

— Это неважно, — Лео только в прошлом году перебрался в Нью-Йорк из Оксфорда, но уже стал стопроцентным американцем, готовым отмахиваться от любых неважных возражений. — Кстати, ты слышал, какие слухи бродили на съезде коммунистов в Москве?

— Я не очень интересуюсь политикой. Их Сталин опять всем угрожал?

— Я про другие слухи, которые не печатают в бюллетенях после съезда, но которые обсуждают за папиросами в коридорах. Говорят, какой-то студент из Ленинграда замахнулся на демонстратор атомной реакции.

— Чушь, — Ферми чуть не подавился кофе. — Студент и такая тема.

— Коммунисты могут и соврать, тем более что вся информация из Союза идет через десятые руки, — сразу же согласился Лео. — А даже если и правда у них нашелся гений, какова вероятность, что у него получится что-то реальное всего через месяц после статей Гана и Штрассмана?

— Это да, шансов у него почти… Да какое почти, их совсем нет, — решительно закончил Ферми, а его гость довольно улыбнулся.

Силард тоже не верил в студентов-коммунистов, а вот в том, что его новый коллега теперь не удержится и упадет к нему в руки, он уже не сомневался.

В Сенатском дворце Московского Кремля на втором этаже располагался большой кабинет. Мебели тут было немного и в глаза сразу бросались дровяная печь, оставленная несмотря на проведенное центральное отопление, и массивный стол, на котором стояли лишь самые необходимые вещи. Иногда Георгию Максимилиановичу Маленкову казалось, что это много чего может сказать о желании хозяина кабинета контролировать все, до чего он только мог дотянуться.

Вот и сегодня их с Берией пригласили на разговор, а ненужные мысли нет-нет, а лезли в голову.

— Завтра в Ленинград? — Сталин был настроен добродушно, но это могла быть только маска.

— Да, к Жданову.

— Будете смотреть запуск того атомного прототипа?

— И его тоже, — Маленков переглянулся с Берией.

— Слышал, вы отменили выступление ждановского студента в Академии Наук?

— Нет, — встрепенулся Маленков. — Просто попросили товарища Комарова не рубить с плеча и ознакомиться с доводами Антонова. А тут уже он сам устроил скандал: сказал, что как можно ознакомиться с тем, что еще даже в печати не вышло. После чего сам и отозвал приглашение, которое раньше давал по просьбе Жданова.

— А вы знали, что этот Антонов месяц назад написал мне письмо? — Сталин резко, как он это умел, сменил тему.

— Нет.

— А он написал, не побоялся. И товарищ Молотов о нем положительно отзывается.

— Вы хотите, чтобы мы поддержали проект? — как обычно прямо спросил Берия.

— Просто имейте в виду и смотрите внимательно, — в голосе Сталина мелькнули нотки недовольства, и сразу стало понятно, что разговор подошел к концу.

Маленков поспешил выйти из кабинета и вытереть выступивший на лбу пот. Проклятое тело постоянно его подводило, заставляя выглядеть слабо. Замерший рядом Берия, наоборот, смотрелся молодцом, но тоже был погружен в свои мысли.

— Что думаешь, почему он злится? — посмотрел на товарища Маленков. — Это из-за Чехословакии? Все-таки Гитлер ее аннексировал фактически в ответ на его речь 10 марта.

— Или как ответ, — Берия поправил маленькие круглые очки, о которых в народе уже начала ходить дурная слава. — Коба бросил вызов Лондону и Парижу, смогут ли те сдержать Берлин. И Гитлер просто и спокойно показал, что у них нет для этого ни сил, ни воли. Я не Литвинов, но выглядит это все как приглашение на переговоры.

— Максим Максимович все эти годы вел нас в сторону Англии, Франции и США. В Германию, с которой он столь яростно боролся, ему ехать будет не с руки.

— Поэтому в том числе его и съест Молотов. Впрочем, ладно. Внешняя политика — это все-таки не мое. Была бы возможность со всеми договориться и… Как думаешь, не собирается ли Сталин прикрыть Жданова в случае его провала? А то столько усилий, и все зря будет.

— Раньше он никогда не мешал сбивать тех, кто слишком много на себя берет, — Берия задумался, а потом неожиданно закончил. — Знаешь, почему злюсь я?

— Почему?

— Потому что не понимаю, как столько больших людей оказались вовлечены в работу ничем не примечательного ленинградского студента. И первое желание в такой ситуации — растоптать Антонова. Не как человека, а как странность, нелогичность, неправильность, понимаешь?

— Думаешь, он тоже до конца не понимает?

— Не знаю, но нужно будет вести себя еще осторожнее, чем мы хотели. И держать глаза открытыми. Когда вернемся, он точно захочет узнать все детали.

Я заглянул на наблюдательную площадку для завтрашних гостей, просто чтобы ее заценить, а в итоге так здесь и остался на весь прогон. Тут и место свободное было, и реактор видно. И ведь красивый зараза! Ядро из графита и бериллиевых отражателей уже скрылись где-то внутри, да даже защитный слой бетона уже закатали в сталь и стянули стальными лентами и болтами словно корсетом. Настоящая конфетка. Нет, новогодняя игрушка! Стоит и сверкает даже в тусклом подземном свете.

— Иногда гляжу, сколько вы сюда ламп натащили, — рядом цокнула языком Романова. — Светло, как днем. Но сколько электричества уходит, а оно точно нужно?

Забавно: подумали об одном и том же, но как по-разному. Я тряхнул головой и сосредоточился на деле.

— Закончили проверку журналов?

— Все инструктажи пройдены, все подписи стоят. Отпечатки пальцев тоже собрали, теперь у нас все серьезнее, чем в Кремле.

Я не поддался на шуточный настрой.

— Проверка СИЗ?

— Комбинезоны, респираторы, противогазы, баллоны — каждый проверил свой комплект. Запасные проверили на пунктах охраны желтой и красной зоны.

— Комплекты для гостей?

— Лично осмотрела.

— Проверка дозиметров? — теперь я посмотрел на Флерова.

— Откалиброваны. Данные с ионизационных камер выводятся на датчики сюда и на запасной пункт управления в зоне реактора.

— Вентиляция? — я прислушался к ревущим словно пылесос трубам.

— В обычном режиме — все идеально. Сейчас тестируем режим форсажа: увеличили мощность вентиляторов и скорость потока до 28 тысяч кубометров. В теории можно будет разогнать еще немного, но там счет пойдет минуты: в любой момент что-то точно полетит. Возможно, в прямом смысле слова.

Вот не может он без шуток даже в такие моменты, но это даже и хорошо. Пусть живет, пусть горит, так для дела только полезнее. Тем временем прошла проверка электроники. Датчики, электромагниты, сбор информации с термопар внутри реактора. Пока все шло нормально.

— Накаркаешь, — предупредила шиза. И сама накаркала.

— Второй электромагнит не включается, — вот мы и нашли первую проблему.

К счастью, ничего серьезного. После злоключений с вентиляторами опытный Флеров сразу предложил проверить катушку, и действительно — перегорела. Кажется, у меня появляются вопросы к заводу «Красная заря». К счастью, такая замена — дело быстрое, и я, наконец-то разрешил перейти к следующему важнейшему этапу.

— Опускаем стержни! — я говорил в микрофон, и динамики разносили голос по всему объекту. Немного командование, немного радиотрансляция, чтобы люди знали, что происходит.

В зону реактора закатили тележку, где стояли пять алюминиевых цилиндров, четыре основных и один запасной. Внутри уже установлены и закреплены бор-кадмиевые стержни, которые не дадут начаться реакции, пока мы их не поднимем. Способ установки — руками. Очень хотел сделать хотя бы минимальную механику, но мы никак не успевали, а изначальная точность кран-балки даже с направляющими не оставляла пространства для маневров.

— Еще успеем, — утешила меня шиза.

Тем временем рабочие аккуратно опустили стержни на свои места. По очереди, установку каждого отдельно подтверждали, и только после этого я отдал команду закреплять на них тросы управления.

— Готово, — Флеров завороженно замер у стекла.

— Поднять стержень номер один на десять сантиметров, — я отдал команду, а потом сам же и подвинул один из рычагов на панели управления.

По идее через бетон и стекло я не должен был слышать урчание лебедки, но я слышал. Стальной канат натянулся, нужный стержень плавно пошел вверх, а потом… Мы проверяли точность подъема, отклонения, вносили последние корректировки. Общий подъем всего аварийного блока в теории мог бы занять меньше минуты, на практике мы занимались им почти два часа. И это, не считая еще отработки сброса: сначала по команде, а потом при экстренном отключении электричества.

Заодно еще раз провели учения по отходу с объекта. Сирена, красное освещение от аварийного генератора — смотрелось эпично. А вот результаты.

— Два перелома, — злобно сверкая глазами доложила Клавдия Николаевна, тридцатилетняя начальница той самой 22-й станции медицинской помощи, что нам выделили для поддержки. На ближайшие два дня я ее и весь их персонал собирался использовать по полной, и кое-кто пытался бунтовать.

— Задержка на полторы минуты по срокам эвакуации, — ответил я. — Если бы так отходили в случае реальной аварии, то были бы не переломы, а трупы. Кстати, людей, что будут дежурить завтра, вы выделили?

— Да. И чемоданчики для них подготовили. Только хочу предупредить, что по тому же йодиду калия у нас нет предписаний от Наркомата здравоохранения, и я написала о вашем самоуправстве товарищу Месселю.

Я только рукой махнул. Предписания предписаниями, а простое, но эффективное средство для защиты от радиоактивного йода пусть лучше будет. Тем временем стрелки на часах уже спешили к обеденному перерыву, а мы еще не дошли до одной из самых длительных и в то же время важных задач — установке ТВЭЛов. Но в итоге начали… Люди после утренней суеты уже немного выдохнули, успокоились и пусть теперь работали без блеска в глазах, но зато в движениях исчезла и ненужная нервозность.

— Первый ТВЭЛ, — скомандовал я.

С тележки взяли алюминиевый цилиндр, донесли до реактора и со специального помоста опустили в положенное гнездо. Круговые движения, чтобы отцентровать по отлитым на дне канала кольцам, встало, большой палец вверх.

— Второй ТВЭЛ, — я бросил взгляд на часы.

Установка одного топливного элемента — естественно, пока еще пустого без урана — занимала около полутора минут. Иногда чуть больше. Один раз внизу канала оказался непонятно как залетевший туда кусок алюминиевой стружки. Еще плюс час на то, чтобы достать его пылесосом и перепроверить остальные каналы. Даже думать не хотелось, что было бы, застрянь эта гадость по-серьезному.

— А чего тут думать? — хмыкнула шиза. — Разбирал бы реактор.

В общем, последний ТВЭЛ занял свое место только в шесть вечера. Потом кран-балка опустила сверху крышку с бериллиевыми блоками. Снова зацепили и проверили ход аварийных стержней. Одновременно с этим подключили все воздуховоды. Вообще, одновременно — это не наш метод, но время… Беспощадная ты сволочь. К счастью, стержни отработали штатно.

— Запускаем охлаждение, — вдох-выдох.

Мощный поток воздуха пошел через реактор, коллектор, трубы. Что-то застучало, заскрипело. Потери из-за ТВЭЛов в канале оказались в районе восьми процентов — штатно. Проверка дымовыми шашками на утечки тоже ничего не показала. Я как будто даже разочарованно посмотрел на довольно машущих из зоны реактора людей. Получается… Я потянулся к микрофону.

— Холодный прогон завершен. Результат — хорошо. Всем спасибо, все, кроме дежурной смены, что будет все разбирать, могут идти по домам. Отоспитесь, завтра нас ждет по-настоящему великий день.

Вот и все. Отправил большую часть людей отдыхать. За пару часов ТВЭЛы вытащат из реактора и начнут загружать в них уже отлитые таблетки нашего урана. Тоже задача не на пять минут. Сначала смыть защитную пленку кислотой, потом загрузить в цилиндры, продуть их, чтобы внутри не было лишнего воздуха. Лучшие лаборанты ЛФТИ будут заниматься этим до самого утра, но… Какая же это мелочь на фоне того, что мы уже сделали.

— Завтра этот мир изменится, — тихо сказала шиза.

— Я изменю.

— Ты-ты, — шиза сначала привычно поерничала, но потом неожиданно серьезно добавила то, что никогда раньше не говорила. — Порви их там!

Аспирант Смирнов очень нервничал. Во-первых, ему не везло. Уран регулярно привозили на объект, но его практически сразу начали переделывать в таблетки для топливных элементов, а их трогать он все-таки не решался. Лишний наработанный уран в цилиндрах, впрочем, тоже появлялся, но медленно: он успел провести повторные эксперименты на двух и трех килограммах. Увы, рост излучения был все таким же линейным, и в глубине души даже появились сомнения, а получится ли задуманное у самого Антонова.

— Слышал, что случилось с Ходенко? — Игорь Гоглидзе опять подкрался незаметно, заставив вздрогнуть.

Смирнов на самом деле слышал, что парень, сделавший для него ключ от сейфа, загремел в больницу и теперь лежит там без сознания. Причем на месте пожара всем командовал Антонов, и это невольно заставляло задуматься, а совпадение ли это.

— Ты слышал слухи, что это Антонов его наказал за воровство? — Смирнов сглотнул.

— Враки, — Игорь отмахнулся. — Нет, все знали, что Ходик грел руки на всякой мелочи, но вот чтобы за это его наказывать. Это разве не Покровский слухи распространяет?

— И еще Кудрявый.

— Они Антонова оба не любят, нет смысла их слушать.

— Но там такие подробности. Им один человек рассказывал, что лично видел. Антонов залетел в гараж, потом выскочил, а оттуда пламя во все стороны. И Ходенко орет так, что до печенок пробирает.

— Ну… — Гоглидзе задумался, а потом, как это у него обычно и бывало, отмахнулся от неприятной темы. — Лучше расскажи про свои эксперименты, получилось утереть всем нос?

— Пока нет, — Смирнов снова вздохнул. — Сейчас припахали на отработку старта, завтра гости, запуск, не до того. Но зато новый уран привезли. Аж шесть килограммов, итого все восемь. Думаю, прямо после антоновского пуска можно и мой попробовать провести.

Если не получится, будет обидно. Но если выйдет… Идея повторить идею Антонова при гораздо меньших ресурсах не отпускала Смирнова. И чем больше он мечтал о том, какую это принесет ему славу, тем более незначительными казались все те сложности, что вставали у него на пути. А излучение? Если сразу все отключить, то, парень не сомневался, ничего страшного не случится! Вон, в Радиевом мужики десятки лет с этой гадостью работают, и ничего.

Андрей Александрович Жданов вернулся из Москвы в прекрасном настроении. Официально Съездом Победителей называли прошлый съезд, но насколько же большего получилось добиться именно в этот раз. Сталин, его вечный покровитель, окончательно закрепил за собой лидерство в партии. Он сам стал членом Политбюро и получил одно из главных мест в процессе реформирования ВКП (б). Вышла небольшая промашка с Антоновым, не получилось от него избавиться, но… Что значит обычный студент на той высоте, на которую он теперь взлетел.

Первые дни после возвращения Жданов даже о нем не думал, принципиально оставив в стороне все ленинградские дела и разбираясь с московскими хвостами. Многие умные люди спешили высказать ему свои поздравления, обещая любую поддержку, и нужно было как можно скорее разделить их на бесполезных и тех, с кем стоило поддерживать контакты. В процессе, правда, вылезла еще одна неприятность, и опять связанная с Антоновым. В письме из Академии наук Комаров нажаловался, что к нему по поводу студента заходили Маленков и Берия… Посмели бросить ему вызов и даже прятаться не стали.

— Андрей Александрович, — в кабинет заглянул верный Капустин.

Один из тех людей, кто понимал, как именно яйца попадают в яичницу и не боялся ради Жданова запачкать руки, репутацию или сыграть не самую приятную для старика роль.

— Что такое?

— Я хочу напомнить, что нам через полчаса выезжать на комиссию по стройке ЛФТИ.

— Тот прототип? — Жданов поморщился. — Давайте скажем Антонову, что я даю ему еще пару дней. Он ведь будет рад? А у меня дела, ты же видишь.

— Если честно, не думаю, что он будет рад.

— Кому какое дело.

— Дело в том, что мы же не единственные, кто будет принимать его прототип.

— Что значит не единственные⁈ — Жданов почувствовал, что со съездом, кажется, очень многое упустил из виду.

— Будут люди с Кировского, Ленгорсовета, ЛФТИ. Еще НКВД Антоновым по-прежнему интересуется. И я взял на себя смелость пригласить корреспондента «Смены»: все-таки молодежный проект, пусть напишут…

Жданов посмотрел на Капустина как на идиота. Все-таки он хоть и верный, но какой же злопамятный старик. Обиделся за что-то на Антонова, с радостью согласился подыграть московским гостям и, что хуже всего, вместо того чтобы вовремя остановиться, чуть не пропустил приезд Молотова. Повезло, что, как верно заметил тогда студент, его, Жданова, тылы были прикрыты. Поэтому он не стал уж слишком глубоко копать в той ситуации.

Но Капустин снова не сумел удержать себя в руках. Газета — этих-то куда тащить? Впрочем, пожалуй, в чем-то так даже проще будет. Еще одна причина не спешить, перенести комиссию, и в следующий раз сделать все аккуратно без лишних глаз и ушей. Обычно Жданов, наоборот, предпочитал решать свои дела открыто, но с Антоновым было слишком много всего непонятного, и инстинкт подсказывал — не рисковать. Свои ленинградские его точно поймут.

— Это из наших, — как оказалось, Капустин еще не закончил. — Из Московских же у нас задержался товарищ Первак от Наркомздрава.

— И кому он тут нужен?

— Он оказался полезен. Именно он подсказал, что на комиссию решили приехать еще и Маленков с Берией.

— Лично? — все недавние планы Жданова можно было выбрасывать в мусорную корзину.

Эти двое! У него в Ленинграде! Без приглашения! Да на проекте Антонова! Слишком много дерьма за один раз.

— Лично.

— И ты начал с каких-то глупостей? — Жданов с яростью посмотрел на Капустина, внезапно задумавшись, а точно ли этот дед так безобиден, как он все это время считал. Вот и сейчас: взгляд отвел, плечи опустил, но все равно же ни капли не сожалеет о том, что натворил. С другой стороны, кажется, он еще вчера подходил с чем-то по поводу Антонова, и Жданов сам не стал его слушать. Проклятье!

— Не подумал. Виноват, — Капустин продолжил каяться.

— К черту, извинения.

— Так вы поедете?

— Конечно, поеду, — Жданов чуть не выругался вслух.

А что тут еще оставалось делать. Спокойный день слишком быстро и слишком неожиданно превратился в очередную битву. И пусть он встречает врага на своей территории, но готов ли он? Какие решения принимать в случае провала или успеха Антонова — отвлекся, не подготовился, а ведь инициативу в обоих случаях упускать будет никак нельзя

Андрей Александрович Жданов приехал на место вовремя и совершенно не узнал технологическую шахту, что еще недавно копали тут московские метростроевцы. Внешний периметр больше походил на штатную воинскую часть. Подросший забор, колючая проволока, вышка наблюдения и даже прожекторы, чтобы подсвечивать все это дело ночью. Проходная тоже подросла. Там хватило места, чтобы их встретили нарядно одетые работники, мимо которых тут же протолкался словно из воздуха появившийся Антонов.

— Ваши карточки на время нахождения на объекте. Это для порядка, — студент протянул 1-му секретарю Обкома картонку на ленточке, где красивым типографским шрифтом были выбиты его имя и должность.

Взгляд опытного Жданова сразу отметил, что у него карточка красная, у Капустина — серая, а у Антонова желтая.

— Цвета помогают ориентироваться, в чем человек разбирается, а в чем нет, — студент заметил его взгляд и тут же все пояснил. — Например, желтые карточки — это ученые, нас стоит слушать на тему физики. Про стройку можно спросить рабочих с зелеными карточками, служба охраны — черные, медики — белые с красным крестом.

— У вас своя охрана? — Жданов понял, что ему докладывали гораздо меньше, чем стоило бы.

— Важные для страны технологии, опасаемся шпионов, — Антонов ни капли не смутился того, что покусился на привилегию государства на обладание силой.

И ведь не глуп, а все равно рискнул. Жданов настолько погрузился в эту мысль, что чуть не пропустил приглашение в комнату для инструктажа. По мнению студента тут было слишком опасно, чтобы столь важные люди рисковали собой, не получив должной информации. Все-таки умел он вывернуть какие-то вещи чуть ли не наизнанку. Устанавливать правила для членов Политбюро и делать вид, что так оно и должно быть.

Впрочем, Жданов видел у входа новенький ЗИС-101, значит Берия с Маленковым уже тут и уже согласились на эту лекцию. Что ж, тогда и он не станет спорить. Первый секретарь прошел во внутренний двор, краем глазом отметив, что тот похож на аккуратный парк, а потом в помещении с гордой вывеской «Школа» встретил и остальных гостей. Свои — Попков, Иоффе, Зальцман — сидели отдельной группой. Чужаки — Берия, Маленков и примкнувшие к ним Первак и Гоглидзе — отдельно.

— Не долго пришлось меня ждать? — Жданов не смог не подчеркнуть этот момент. Мелочь, но именно из таких мелочей и складывается ощущение, кто в доме хозяин.

— Мы не скучали, — Берия поправил очки-пенсне, как будто специально, чтобы пронзить его быстрым холодным взглядом. Ну вылитая, змея.

— Да, гостеприимный хозяин любезно пригласил нас осмотреть музей объекта, — добавил Маленков, выравнивая счет. Мол, ты заставил нас ждать, но теперь что-то пропустишь.

— Что за музей? — Жданов бросил недовольный взгляд на Антонова, но тот словно его не заметил, предпочтя просто ответить на сам вопрос.

— Мы решили с самого начала для истории собирать все, что сломаем в процессе. Так что там несколько наших уникальных приборов и фотографии героев, которые смогли оставить о себе память в веках.

— Мне особенно понравился экспонат «лом», — хмыкнул Маленков.

— Лом? Это какое-то сокращение? — удивился Капустин.

— Это железка. И да, некто Анатолий Клык умудрился его уронить и сломать. Легенда.

Жданов отметил, что у московских гостей слишком хорошее настроение. Это было неприятно, но пока с этим ничего нельзя было поделать. Тем временем им за пару минут рассказали об опасности объекта и важности выполнения команд в случае эвакуации — обычная рутина, на которую не было смысла обращать особого внимания. Так казалось, пока Антонов не закончил немного необычным образом.

— Товарищи, я понимаю, что вы во всем разбираетесь лучше меня, но именно сегодня, именно здесь… До запуска реактора и после его отключения можете меня хоть расстрелять, но в процессе — доверьтесь пожалуйста нашему опыту.

А потом он раздал всем фотографии лежащего в больнице обожженного человека. Неприятно вроде бы, но бывает. Вот только даже Жданов удивился, когда узнал, что все эти травмы случились исключительно от того, что тот попытался всего лишь распилить не ту деталь. Даже показалось, что Антонов мог и соврать, но… Он бросил взгляд на Иоффе, на стоящую в стороне девушку с табличкой с красным крестом, и ни у кого не мелькнуло даже тени сомнения.

Значит, правда. А еще Жданов оценил, что таблички на груди с подписями, кто есть кто, на самом деле неплохо работают. Сразу понятно, на чью реакцию смотреть в первую очередь. Дальше эта мысль только подтвердилась. Пока они шли по коридору, мимо мелькали самые разные люди, и взгляд сразу по цветам ориентировался в том, что вокруг происходит. Возможно, на следующем съезде подобная маркировка могла бы тоже пригодиться. Сотни делегатов, всех не упомнишь, а так глянул, и сразу понятно, кто и откуда.

В процессе Жданов отметил еще один интересный факт. Вокруг был рабочий персонал, но большая часть сотрудников на пути была с черными табличками. Охрана, которая не подчинялась напрямую ни Берии, который приехал со своими, ни недовольно сопящему Гоглидзе. А кому? Взгляд выцепил молодую девушку с легкими кудряшками. Кажется, Романова — ее поставили, чтобы приглядывать за Антоновым, и вот, как она, оказывается, взлетела за месяц. Надолго ли — другой вопрос, но сам факт организации встречи на подобном уровне — впечатлял.

Тем временем им перегородила дорогу бетонная стена, на которой выделялись странные знаки. Точка, а от нее три лепестка с острыми краями, вызывающие неприятие на каком-то подсознательном уровне. Сами черные, да на оранжевом фоне, взгляд прямо-таки цеплялся за них.

— Что это? — опередив Жданова, спросил Маленков, даже сбившись с шага перед странным рисунком.

— Это новая маркировка радиационной опасности, — Антонов остановился рядом с ним. — Естественно, на государственном уровне потом можно сделать что-то свое. Мы же просто хотели для себя создать знак, который будет и в глаза бросаться, и нельзя будет спутать ни с чем другим. Например, тот же череп и кости, учитывая опасность, неплохо бы смотрелись, но их уже заняли электрики. Так что пришлось придумывать с нуля.

— То есть никакого скрытого смысла?

— Ну как же! Центральное ядро — это наши нейтроны, три лепестка — три основных вида излучения, альфа, бета и гамма. Цвета выбрали так, чтобы они точно не пересекались ни с чем, что мы обычно используем на стенах. То есть, минус серый, белый, красный, зеленый.

— Зеленый?

— Если в армию пойдет. Яркий фон, чтобы было заметно в темноте. Ну и вроде все, — Антонов обезоруживающе улыбнулся и показал им на открытую дверь сбоку от стены. — Прошу в наблюдательную комнату.

Жданов оказался первым: поднялся по лестнице и вышел в неожиданно просторный зал, похожий на рубку линкора. Ассоциация сама пришла в голову после того, как с 1938-го, будучи членом Главного Военного совета ВМФ СССР, он не раз посещал корабли Балтийского флота. И здесь был тот же овал помещения, то же огромное обзорное стекло. Причем побольше не то что легкого «Кирова», но даже и «Марата».

— Сколько здесь в длину? — Жданов сделал шаг к стеклу и замер, даже не услышав ответа.

Уж слишком был велик контраст. В самой комнате хоть и стояло несколько приборов, но стены были укрыты тканью, в углу разместился столик с закусками, а под потолком даже висели знакомые портреты вождей. В общем, самое обычное помещение — ладно, еще выделялась схема реактора на дальней стене и все. А вот с другой стороны стекла все было по-другому. Только голая функциональность. Бетон и сталь. Закутанный в металл цилиндр в центре зала, обвитый трубами, проводами и воздуховодами.

— И вы это за месяц построили? — кашлянул Берия, тоже замерший у окна.

— Ровно тридцать дней, — кивнул Антонов.

И все собравшиеся, выстроившись вдоль стекла, на какое-то время замерли, пытаясь осознать масштабы увиденного.

— Ну что ж, давайте начнем, — Жданов кашлянул, первым нарушив торжественность момента.

— Да, — Антонов встрепенулся и подошел к схеме на стене, которая на его фоне оказалась неожиданно огромной. Неужели, в масштабе один к одному? — Позвольте в пару слов напомню о том, какая перед нами стояла задача. Как стало известно, что энергия разделившегося урана превышает тепловую в миллионы раз, также стало очевидно, что Советскому Союзу необходима эта сила. Но чтобы ей воспользоваться, нужно было ее обуздать, а для этого решить две фундаментальных проблемы. Первая из них. Уран состоит из двух изотопов: урана-235 и урана-238. Первый делится и дает энергию, второй только поглощает лишние нейтроны и вроде бы бесполезен. Первого мало, меньше одного процента даже в очищенной руде, второго много. Следующая большая проблема: скорость вылетающих при делении нейтронов. Она разная! Быстрые нейтроны — в том-то и дело, что быстрые, ими практически невозможно управлять, а кому нужна машина, которая в любой момент может пойти вразнос или заглохнуть. Медленные или тепловые — это наши друзья, но их, как и нормального урана, тоже мало. Как можно решить эти проблемы? Первую за счет обогащения урана, но это будет стоить сотни гигаватт электроэнергии и потребует развить целую новую отрасль народного хозяйства.

— Гигаватт? — уточнил Берия, что-то записывая за студентом. — Это больше, чем все электростанции страны вместе взятые.

— Гигаватт, — упрямо подтвердил тот. — Мы тоже подумали, что эту задачу можно отложить на будущее, а пока сосредоточились на том, чтобы просто замедлить быстрые нейтроны и вернуть назад то, что улетает мимо. Графит в реакторе решает первую задачу, бериллий, хоть он зараза дорогой и редкий, сразу обе. Рассчитав количество для всех трех элементов, мы в теории получили нужное количество нейтронов внутри активной зоны, которые запустят реакцию и сделают так, что дальше она будет продолжаться уже сама по себе.

Жданов обратил внимание, что Маленков тоже что-то записывает. Не так подробно, как Берия, но пишет. Такое могло означать только одно: кое-кто намекнул, что его интересуют подробности. Он ведь всегда любил разбираться во всем новом. И не суметь ответить на вопросы по делу, которое тебе доверили, могло дорого стоить. Вот только почему он попросил их, а не его, Жданова? Просто потому, что не захотел говорить по телефону, или тут что-то большее. Настроение немного испортилось.

Антонов же тем временем продолжал.

— Внутрь мы поместили не только полезный уран, но и специальный материал, который убивает реакцию на корню. Он находится в четырех стержнях, которые мы сейчас станем медленно поднимать из реактора и смотреть на показатели. Но сначала финальная проверка систем. Вентиляторы?

— На номинале, 10 тысяч кубометров, — ответил молодой ученый за пультом со стрелками и циферблатами. Жданов присмотрелся к табличке с его именем: Георгий Флеров.

— Перепад давления за фильтрами?

— В норме.

— Включить фоновый источник. И давай показания: ионизационная камера.

— 200 импульсов в минуту, норма.

— Счетчик Гейгера-Мюллера.

— 150 импульсов в минуту, норма.

— Температура реактора, центр.

— 18 градусов.

— Край.

— 17 градусов.

— Термопара на выходе.

— 16 градусов.

— Расчетный коэффициент.

— Ноль восемьдесят пять. Глубоко подкритично.

Жданов удивленно поднял брови. Атмосфера тревожности и торжественности оказалась неожиданной: все выглядело гораздо серьезнее, чем он ожидал, и даже мысли о Москве отошли на второй план. Антонов и вовсе словно забыл о том, что рядом есть кто-то кроме его команды и напоминал вставшего на след охотничьего пса.

— Стержень номер один, поднять на 10 сантиметров.

Флеров продублировал команду, и лебедка медленно потянула вверх одну из шишек на макушке реактора. Показался кусочек серебристого цилиндра.

— Ионизационная камера — 280, счетчик Гейгера — 170, температура — 18 градусов.

В воздухе повисла тишина, прошла минута, и Жданов не выдержал.

— А чего мы ждем?

— Прошу прощения, — Антонов вздрогнул: ну точно забыл, что тут кто-то есть. — В нашем процессе очень важна контролируемость. Мы изменили конфигурацию реактора, теперь необходимо убедиться, что новый поток нейтронов стабилен. Если нет, то значит, где-то допущена ошибка и нужно будет срочно все заглушить.

Жданов кивнул, оценив честность парня, который даже не подумал скрывать проблемы. Что характерно, тут можно было полагаться не только на его слова. Все те цифры, что называл ему в ответ Флеров, можно было увидеть на датчиках перед ним. Жданов подошел поближе к контрольной панели и начал следить за ними сам. Вот прошло три минуты, Антонов выдохнул и сказал поднимать второй стержень на те же десять сантиметров. Снова пауза, проверка и дальше.

— Первый на пять, третий на десять, — студент словно дирижировал оркестром.

— Ионизационная камера — 1200, коэффициент — ноль девяносто пять.

Второй плюс пять, четвертый плюс десять, снова первый плюс пять.

— Поток — 2500, коэффициент — ноль девяносто семь.

Жданов увлекся, что не сразу заметил, что рядом с ним стоят и все остальные. Иоффе сжимал побледневшие от волнения губы, Берия задумчиво щурился, Флеров сжимал и разжимал кулаки, чтобы побороть дрожь в пальцах.

Четвертый, первый, третий — они дошли до потока в восемь тысяч и коэффициента в ноль девяносто девять, когда Антонов резко выдохнул и немного повысил голос.

— Стоп! Слишком быстро растем. Дальше подъем по одному сантиметру!

Второй, четвертый, первый — стержни ползли вверх медленнее, чем раньше, но излучение продолжало подниматься. Восемь тысяч сменилось двенадцать, восемнадцатью, тридцатью. Жданов неожиданно понял логику: Антонов внимательно следил, чтобы скорость роста не превысила двойку. Учитывая все, что он рассказал о реакции в самом начале, возможно, это был один из ключевых способов контролировать процесс.

Но в слух он об этом не сказал. Таится? Хочет сохранить какие-то знания только за собой? Или подозревает утечку информации? Во втором случае, наверно, не стоило рисовать схему реактора. Жданов снова посмотрел на стену с огромным рисунком и неожиданно заметил пару странностей. Только один контрольный стержень, зачем-то вода, которой тут и не пахло — то ли эта схема была сильно переработана после того, как ее впервые нарисовали, то ли кто-то решил оставить пару ложных следов.

— Температура, — резкий голос Антонова вернул Жданова к процессу.

— Тридцать три градуса.

— Период удвоения.

— Четыре минуты.

Жданов довольно кивнул своим мыслям: значит, он еще не стар, все правильно заметил. А процесс продолжался. Антонов довел излучение до 80 тысяч, а период удвоения до полутора минут.

— Коэффициент — три девятки, — студент вытер пот со лба. — Мы в шаге от критичности. Романова, ты у запасного самописца стоишь, смотри за ним! Если начнется рост по экспоненте — кричи! Жора, шаг — полсантиметра. Товарищи, работаем и помним. Наша задача — достичь и удержать! Пошли — стержень номер четыре.

Жданов ожидал, что скоро, как и раньше, за одним стержнем пойдут другие, но прошли три минуты, четыре, пять. Антонов все еще ждал.

— Сто тысяч импульсов, излучение стабильно. Поток нейтронов… не падает, — голос Флерова дрогнул.

— Повторите, — приказал студент таким тоном, что даже у Жданова внутри все заледенело.

— Поток нейтронов не падает, уровень реакции — критический. Реактор — работает!

— Подождите, я не понял, — вмешался Маленков. — Поток вроде почти такой же как раньше, что изменилось-то?

— Что? — Антонов улыбнулся и, ничуть не смущаясь, потянул главу кадров ЦК к самописцу. — Смотрите, раньше после каждого изменения поток нейтронов рос, но через какое-то время снова начинал опускаться.

— Кончались свободные нейтроны внутри реактора, — понял Маленков.

— Точно, а сейчас… — Антонов поднял край бумаги, где самописец продолжал выводить линию на одном и том же уровне. — Показания держатся. Видите, мы ничего не трогаем, а они есть. Сами по себе. Флеров, время зафиксировано?

— Так точно, ровно десять сорок пять!

— И все? — Жданов покрутил немного затекшей шеей. С одной стороны, все это оказалось по-своему интересно, но… Совсем не так масштабно, как он того в глубине души ожидал.

— Конечно, нет, — Антонов выдохнул. Кажется, уже полученный результат его вдохновил. — Мы получили работающий реактор, теперь надо посмотреть, сколько энергии мы из него сможем выжать. Тут как с машиной — ее пригнали, двигатель работает, но пока не погазуешь, никогда не поймешь, на что она на самом деле способна.

— Поясните, — Берия иногда умел быть очень вежливым.

— Мощность реактора будет равна тому уровню, на который мы его выведем перед стабилизацией. Сейчас мы смогли бы выжать считанные ватты, но… Это машина, принцип действия которой мы понимаем и можем ей управлять. Сейчас мы переведем реактор в надкритичное состояние, наберем мощность, а потом снова стабилизируем. Примерно так с ним и нужно работать.

— Что ж, давайте смотреть, — Жданов дал отмашку, Антонов подошел к своему помощнику за пультом и крепко сжал его плечо.

— Начинаем разгон.

Мы запустили реактор! Мы первыми в мире получили стабильную ядерную реакцию — не просто на полчаса, как у Ферми в 1942-ом! А полноценную, с которой можно работать. Вот только сделав один шаг, нужно было делать и остальные — убедиться, что созданная нами система может набирать мощность и снова входить в равновесие. Ничего же невероятного, рутина для атомной станции.

— Угу, именно так и думали в Чернобыле, — поддержала меня шиза.

Еще раз прокручиваю в голове теорию того, что нужно сделать.

Итак, с учетом использования алюминия, графита и воздушного охлаждения, ограниченного мощностью не самых идеальных насосов и толщиной трубы — мой максимум это 330 градусов. В том смысле, что с помощью этой температуры мы потом и будем гнать пар для генератора — вот и посмотрим, сможем ли мы на них выйти.

— Попробуем повысить мощность до 10 киловатт, — специально для комиссии я сразу сделал пару датчиков, которые данные по температуре и скорости воздушного потока выводили сразу в виде возможной электроэнергии.

Точность, конечно, была далека от идеала, но на картонках под стрелочками можно нарисовать что угодно. Бумага стерпит. А если копать не очень глубоко, то я ведь почти и не врал.

— Поднимаю, — Флеров потянул рычаг первого аварийного стержня на одно деление вверх.

Эх, хотелось бы точность управляющих лебедок довести хотя бы до миллиметра, но… Что есть, то есть, и даже полсантиметра — это очень даже хороший результат. Спасибо советским лифтерам!

— Коэффициент реакции — единица и пять десятитысячных, мощность растет.

В зале повисло тревожное молчание. В голове, словно в пустой бочке, отдавались удары секундной стрелки механических часов. Десять ударов, двадцать…

— Сорок восемь секунд, мощность достигла расчетной, возвращаю коэффициент реакции к единице.

Еще пять минут: проверили давление, расход воздуха, температуру. Последняя подросла на пять градусов, но все остальное стабильно.

— Поздравляю, товарищи, — я опять выдохнул. — Мы снова первые в мире вывели реактор в надкритичное состояние, набрали мощности и стабилизировали его.

— Дальше? — в голосе Жданова мелькнул азарт.

Кое-кому, кажется, повезло, что в СССР нет казино.

— Дальше. Повышаем до 100 киловатт, — я кивнул Жоре.

Опять немного подняли стержень и полторы минуты следили, как медленно растут все показатели. Температура графита дошла до 80 градусов, но мы снова стабилизировали реактор. На этот раз я выжидал почти десять минут, чтобы убедиться, что мы ничего не пропустили, что все узлы работают, как нужно.

— Всплеск излучения у второй ионизационной камеры, — Флеров оторвался от датчиков.

— Что это значит? — тут же встрепенулся молчавший все это время наркомздравовец. Вот же чутье у человека.

— Если утечка, значит, будем останавливать, — спокойно ответил я. — Но остальные камеры ничего не фиксируют. Отправьте человека проверить вторую.

Очень долгая пауза. Секунды превращаются в минуты, молчание становится все более тяжелым. Ошибок больше нет, но люди все равно нервничают: чем дальше, тем больше.

— Нарушение экранирования, — взволнованный голос ворвался в динамики из зала реактора.

— Что это значит? — снова вскинулся Первак.

— Ошибка в монтировании оборудования, из-за чего камера скорее всего считала лишнее излучение от электродвигателя лебедки. Именно поэтому у нас их четыре.

— Разумный подход, — неожиданно поддержал меня Берия.

Вот же… Не думал, что увижу сегодня такого человека. А тут и он, и Маленков, и Жданов. Такие глыбищи для 1939 года, и все у меня в гостях. Если бы не запуск, точно бы попробовал познакомиться по-человечески, но история не знает сослагательного наклонения. Поэтому увидел, оценил, а потом все равно думал только о реакторе. Да и сейчас ничего принципиально не изменилось.

— Продолжаем. Поднимаем до 500 киловатт, — я сжал кулаки.

Опять пожалел, что меньше чем на полсантиметра стержень не поднять, а очень бы хотелось. Чтобы наверняка, чтобы поосторожнее. Ну да только что же думал, что нечего жалеть о том, чего нет.

— Один раз живем, — поддержала меня шиза.

Вот же зараза!

— Не каркай!

Прошла минута.

— Температура растет, — голос Флерова прозвучал тревожнее, чем обычно. И температура действительно росла быстрее расчетной.

На 500-то вышли, но вместо положенных двухсот градусов термопары показали двести шестьдесят. Еще не критично: окисление графита начнется на трехстах пятидесяти, но любая неожиданность — это повод для остановки реактора. Чего очень бы не хотелось. Впрочем, есть и объяснение попроще.

— Есть ли посторонние звуки в реакторе? — я задал вопрос дежурному перед активной зоной.

Ожидание.

— Какой-то свист.

— Обратный клапан люфтит, — Флеров тоже все понял и покраснел. — Мы рассчитывали, что при нагреве воздух расширится в полтора-два раза, закладывали сопротивление каналов, но… Не доглядели, и теперь часть каналов, получается, охлаждаются только через соседние.

— Надо будет поставить сильфоны и биметаллические пластины, — я быстро накидал первые пришедшие в голову решения. На будущее.

— Как в холодильных установках, — закивал Флеров. — При обычной температуре пластина прямая, при двухстах градусах она изогнется и клапан автоматически откроется. Все будет работать в пассивном режиме, максимум надежности.

— А сейчас? — прервал наши рассуждения Жданов.

— А сейчас мы будем вынуждены остановиться на пятистах киловаттах, — озвучил я итоговый результат. — На форсаже охлаждения мы могли бы шагнуть и дальше, но… Цели рисковать нет. Мы подтвердили работоспособность модели. Мы научились управлять реактором: набирать мощность, держать ее, мы получили первую энергию! Товарищи, еще раз поздравляю. Это прорыв мирового уровня!

— Немного приукрасил, — не согласилась шиза. — Все-таки настоящей энергии ты не получил. Все в трубу уходит. В прямом смысле слова.

— Парогенератор и турбина в эту схему встанут совершенно стандартные. Чего тут проверять.

— И все же.

— Поставим уже на водяное охлаждение.

— Но сейчас-то их нет.

— А на приборах, на которые все смотрят — есть. Зря я их что ли рисовал, — я оставил за собой последнее слово и повернулся к комиссии.

Кажется, пришло время собирать камни. Или как говорят в подобных ситуациях? Жданов прокашлялся: кажется, собрался говорить первым. Нет, Капустин ткнул в бок Первака, и тот вылез вперед, не побоявшись гнева хозяина Ленинграда.

— Мне показалось, что даже в полностью подготовленном эксперименте у вас были недоработки. Что уж говорить про всю технологию целиком? Тут определенно потребуется независимая проверка условий работы от Наркомздрава, до итогов которой я бы настаивал на приостановке всех исследований.

— Ничего себе, какой важный гусь, – даже шиза офигела от такого предложения.

— Помолчите, Первак, вы уже продемонстрировали свою некомпетентность перед Молотовым, — Жданов тут же опустил покрасневшего аппаратчика ниже плинтуса. — Я считаю, что первым делом мы должны не ругать команду Антонова, а зафиксировать эффективность предложенного им решения. Вторым, организовать в рамках Ленинградского Обкома комитет, который проработает следующие шаги с точки зрения экономики. Ну и третье, передать работу от студента профессору, который смог бы вывести ее на новый уровень.

— Оценил? — снова порадовалась шиза. — Те же грабли только в профиль. Главное, у тебя собираются забрать и стройку, и даже исследования. Покровитель — огонь!

— Я полностью поддерживаю идею создания комитета, — начал Маленков, и Жданов, сначала подобравшийся при звуках голоса своего соперника, удивленно промолчал. Зря. Тот ведь только начал. — Только этот комитет должен быть не областного, а всесоюзного уровня. Если мы все равно пересобираем группу, то сделаем это сразу в Москве, и я позабочусь, чтобы там оказались специалисты самого высокого класса.

— Все специалисты в этой сфере находятся в Ленинграде, — возразил Жданов.

— Как я понял, — Маленков предложил компромисс. — Под эту станцию многие производства будут создаваться с нуля, и это будет проще сделать именно в Москве. Получается, практическая база будет у нас, ну а теоретическая проработка может остаться и в Ленинграде. Мы же по многим направлениям так работаем: создается технология, передается на завод. Не вижу причин и тут отходить от этой схемы.

Я заметил, как во взгляде Иоффе мелькнул вызов, но почти сразу же сменился смирением. Да против некоторых людей пойти очень сложно.

— А ты чего молчишь? — подначила меня шиза.

— Рано, — я ждал, куда дальше свернет этот разговор.

— А насколько мощной может быть эта станция? — Берия поправил свои очки-пенсне. Молодец, попробовал копнуть глубже, но еще не туда.

— Это лучше спросить у Виктора, — Иоффе, поймав взгляд нквдшника, не стал спорить, но перевел внимание на меня.

— Товарищ Антонов?

— Два ограничения, — я показал два пальца. — Количество урана-235 в активной зоне и скорость отвода тепла. Чем больше первого и чем лучше второе, тем больше будет энергии. Например, с этого реактора, если вы разрешите поставить на него водяное охлаждение, можно будет снять не половину мегаватта, как сейчас, а все десять. Со следующей станцией я бы замахивался на сто, чтобы отработать технологии в масштабе, подтянуть производственные цепочки, как верно предложили товарищи Жданов и Маленков, и тогда уже можно будет формировать план по включению целой сети подобных станций по всей стране. Там, где не хватает энергии, там, куда сложно привезти обычное топливо в нужном объеме. Вы же обратили внимание, что здесь у нас работает всего 49 килограммов урана. Замечу, самого обычного, необогащенного! Пригодилось бы нам это где-нибудь на севере или в Азии?

— Что ж, — Берия прокашлялся, — Это действительно выглядит интересно, и я со своей стороны готов поддержать создание комитета по урану в Москве.

Жданов поморщился, потом поймал мой взгляд и сообразил, что прошлая речь была не столько для просвещения собравшихся.

— Я не против вынести этот вопрос на обсуждение, — выдохнул он. — Однако работа этого реактора в Ленинграде будет продолжена.

— Имеет ли смысл? — Маленков попробовал отжать себе чистую победу. — Если все ресурсы потом будут направлены на новый реактор. Люди, материалы…

— Материалов у Ленинграда хватит, — Жданов отмахнулся.

— Если вы настаиваете. Но для комитета по урану могут потребоваться все ваши кадры, так что, если кого и оставлять… Разве что пусть Антонов и дальше у вас всем занимается.

Жданов и Маленков еще минут пять обсуждали какие-то свои организационные дела, а шиза все это время ржала мне прямо в ухо.

— Ты ведь не рассчитывал на это? — завывала она. — Что тебе оставят Техноложку просто назло Жданову?

— Рассчитывал. Но да, совсем не таким образом.

— А тот красный, злой, а отвязаться не может.

— Бедняга, — неискренне ответил я. В глубине души на готового мгновенно избавиться от меня Жданова было наплевать.

— Так, кстати, а в чем был настоящий план? Как ты планировал сохранить свое место?

— Можно было бы дать им зайти в тупик… — я ушел от ответа.

— Не вариант. Когда бы и кто бы в этом признался, сколько времени улетело бы в трубу. А скоро война — нет, на такой размен ты бы точно не пошел. Так в чем твой план? На кого ты ставил, Антонов? Признавайся.

— А ты подумай, — я все-таки не выдержал и ответил. — Подумай, кого из важных людей в городе здесь сегодня нет. И почему я специально попросил его не приходить, а вместо этого просто дождаться результатов, а потом внимательно изучить переданную папочку. Лично. И вместе с товарищем Ворошиловым.

— Военные, — понимающе хмыкнула шиза. — Ну, конечно.

В этот день очень многие люди, вольно или невольно оказавшиеся в Ленинграде, думали о будущем. Командарм 2-го ранга Мерецков слушал доклад о запуске реактора и стучал пальцем по уже трижды перечитанному докладу Антонова. Всего лишь студента, но то, о чем он писал после уже сделанного реактора, было уж слишком лакомым кусочком. Та бомба, о которой студент раньше говорил гипотетически, неожиданно оказалась почти реальна. Проект, записанный под кодовым названием «Яма» должен был давать примерно по 6 граммов взрывчатки нового типа в день. После доработки еще больше. Полгода, и у них будет достаточно материала, чтобы попробовать собрать бомбу. Всего полгода, как раз к сентябрю 1939-го!

Стоило это того, чтобы доложить Ворошилову, а потом вместе с ним заглянуть и к Сталину? Мерецков никогда не скрывал своих амбиций. Он не любил риски, ограничивал их, но всегда знал, что хочет большего. И вот шанс. Да придется довериться студенту, от этого неприятно зудело ниже спины. Да за провал с него спросят. Но, если выгорит, на какую же высоту он взлетит.

— Эти точно собрались прикрыть Антонова? — уточнил он у Лопатина, который и собирал для него информацию.

— Жданов хочет новый комитет в Ленинграде, Берия и Маленков — в Москве. Вслух никто даже не догадался рассмотреть это открытие как оружие. Если мы придем с этой информацией, то обставим всех.

Обставим и наживем врагов… Мерецков мысленно поправил полкового комиссара. Возможно, если поделиться с одной из сторон, будет проще. Но насколько же приятно было бы забрать себе весь пирог. В итоге, в этот день решение командарм так и не принял.

Андрей Александрович Жданов тоже пребывал в сомнениях. С одной стороны, надо было избавляться и от студента, и от непонятного проекта — пусть на самом деле забирают в Москву, а у него и своих дел хватает. Вот только не работает так на его уровне: отдал, показал слабость, и все. Партия скажет: Акелла промахнулся. Да и Антонов: вроде и заноза, а вроде бы и результата добился. Еще бы понять, насколько это на самом деле важно.

— Яков, — позвал он молча сидящего у окна Капустина. — Вот ты студента не любишь, факт, а почему спорить не стал, когда я согласился оставить его за нами? Ты ведь мог бы.

— Не знаю, — Капустин отвел взгляд.

— Знаешь, — упрямо повторил Жданов.

— Ладно. Ты прав, не нравится он мне: не наше в нем что-то. Наглый, никого не уважает, о классовой стороне своей работы вспоминает, только если ему под это дело можно что-то урвать. Сволочь, одним словом.

— Кхм.

— Как есть сволочь, — с усилием повторил Капустин. — Однако в то же время он справился. И когда Москва начала давить, не начал к ним проситься, как многие бы на его месте сделали, а наоборот… Я же заметил, что это он подкинул идею свой проект оставить у нас. Назло тебе подкинул, но не побоялся сделать ставку именно на Ленинград. И в будущем еще посмотрим, кто большего успеха добьется, Москва или мы.

Конкуренция. Жданов покатал на языке это слово. Официально ее в Союзе не было, неофициально — Сталин всегда поддерживал соперничество, чтобы страна в итоге получила лучшие станки, танки, самолеты… Со станциями две научные школы тоже вполне могли сработать. А еще: если Москва возьмет на себя все ресурсы, то очень интересно может получиться. На них все затраты, а вот успехи придется делить пополам. Что-то в этом определенно было.

Жданов улыбнулся, а в это время в поезде Ленинград-Москва еще два человека обсуждали свой успех. Каждому из них полагался свой вагон-салон, но, как и по пути сюда, они снова собрались за длинным столом в приемной зоне вагона Берии, потому что успех-успехом, а нюансы были.

— Как думаешь, Сталин выделит для нас все необходимые ресурсы? — Маленков крутил в руках простую бумажную папку.

Простую только на первый взгляд. Перед отъездом к ним подошел Антонов и, как он сказал для детального обсуждения будущего комитета, под роспись передал им список ключевых технологий и материалов для разработки.

— Все прошито, пронумеровано, хорошо сделано, — Берия тоже отвлекся на папку. В его вагоне лежала точно такая же. — Если студент прав, то это будет очень дорого стоить. Я бы сам сказал, что сначала нужно доводить все до ума, удешевлять… Но Сталин точно был заинтересован с самого начала, так что тормозить не станет. Вот только почему? Что мы упускаем?

— Один килограмм урана, доработанного по описанной тут технологии, дает энергии как сто тридцать — сто пятьдесят тонн угля. Это, конечно, еще проверить нужно, но даже если студент ошибся на порядок — это все равно огромные возможности. Есть ведь целые сектора экономики, где цена имеет значение гораздо меньше, чем размер.

— Если получится уменьшить и создать двигатель, военные его с руками оторвут. Вот только затраты и сроки. Я бы предпочел не спешить с докладом, а сначала дать посмотреть все выкладки тому же Комарову. И тебя не смутило, что студент, который месяц крутил половиной города, так легко отступил? Ничего не попросил, а как случайно получил обратно свою «Яму», так дальше и вовсе ушел в сторону.

— Вариант, что он просто хочет помочь стране любым путем, не рассматриваем? — Маленков хмыкнул.

— Рожа у него слишком хитрая для такого. Видел я подобных людей в Грузии и Азербайджане: вроде приличный, в пиджаке, борода аккуратно подстрижена, но за домом личное кладбище, какое не у каждого генерала наберется.

— У меня при взгляде на него тоже странные ощущения. Заметил, кстати, что Жданов хотел опять от него избавиться? А тот не дал: воспользовался нашим предложением и прилип как банный лист.

— Кстати, а ты сам чего его не захотел брать? Небольшая должность, и никуда бы он не делся. Заодно был бы под присмотром.

— А Жданов же как без него? — Маленков хитро улыбнулся. — Нет уж, раз Андрею Александровичу этот студент так не нравится, то каким я буду человеком, если заберу из Ленинграда столь ценного кадра.

Берия несогласно покачал головой, но спорить не стал. Не любил он, когда личное отношение примешивалось к рабочему, да и по самой ситуации все никак не получалось избавиться от ощущения, будто они что-то упускают. Вот только… Тратить еще время на какого-то студента он больше не мог. Уже на этот вечер у него назначена новая встреча с Кагановичем: нужно продолжать создавать защитную зону вокруг железных дорог, и пора было готовиться уже к ней.

Оставив Маленкова допивать чай, Берия извинился и ушел в свой отдельный кабинет. Небольшой ленинградский эксперимент остался позади, жизнь продолжалась.

В отдельном кабинете, только не в поезде, а в ЛФТИ сидел и Абрам Федорович Иоффе. Сегодня профессор почувствовал, насколько же он на самом деле стар. Сначала радость от огромного научного прорыва, который смогли претворить в жизнь его ученики — его! — а потом удар от аппаратчиков. Забрать, разделить, растащить. Профессор до ужаса точно понимал, что будет дальше. Кто-то останется в Ленинграде, но с ограниченными ресурсами города уже никогда не сможет работать так же эффективно, как в этом марте. Кто-то уедет в Москву, но без поддержки товарищей по другим направлениям, без друзей, на новом месте неизбежно растеряет ход и… Начнет винить тех, кто остался. Бывшие друзья, соратники станут соперниками, а то и врагами.

— Поможет ли эта злость достичь чего-то невероятного? — спросил он сам у себя, подняв кружку с чаем. — Не знаю.

На столе лежали черновики его работы по атомной этике — дело, которым профессор еще недавно горел, но сегодня они вызывали только раздражение. Неожиданно его взгляд привлекла простая бумажная папка, которую ему сунул перед его уходом Антонов. Кажется, он попросил посмотреть ее, когда рядом не будет никого лишнего. Тогда Иоффе об этом не подумал: решил, что ему дали то же описание реактора, что досталось и москвичам, но… Это папка, как будто была потоньше. Внутри проснулась надежда, странная и нелогичная, он потянул завязки, отогнул картонку обложки и уставился на первый лист.

— Международный атомный комитет, — прочитал он.

Перечитал еще раз, стараясь удержать устремившиеся к небесам брови. Хмыкнул и погрузился в чтение. На первый взгляд Антонов предлагал отборнейшую чушь и очень опасное дело: разбрасываться столь опасными технологиями было никак нельзя. С другой стороны, Иоффе читал его предложения по организации, по членским взносам, которые пойдут на развитие как будто бы общих технологий, но внутри СССР, про ограничения для других членов и возможность их контролировать. Он дела пометки, что-то зачеркивал целыми абзацами, словно в дипломе чудом доучившегося до последнего курса двоечника, но… Чем дальше, тем больше он понимал, что эта идея имеет смысл.

— Александр Николаевич, — Иоффе поднял трубку и дождался, пока его соединят с Москвой. — Я бы хотел попросить вас организовать мне встречу с товарищем первым секретарем.

Иоффе ожидал, что его попросят подождать минимум неделю, а то и больше, но Поскребышев, во-первых, не удивился звонку, а во-вторых, подтвердил встречу уже на завтра. После удивительного эксперимента вся планета как будто начала крутиться немного быстрее.

Петр Сергеевич Попков тоже считал, что мир вокруг меняется уж слишком быстро. Вот победа, и его победа в том числе. А вот ее забирают в Москву и совершенно непонятно, а когда Ленинград теперь получит дополнительную энергию, ради которой так старался все это время. Несправедливо. Хорошо, что Жданов смог отстоять хотя бы первый реактор, а Антонов пообещал, что уже в ближайшее время переделает его на водяное охлаждение и начнет давать первое электричество.

Попков заметил, что сегодня многим достались папочки, и одна из них теперь лежала у него на коленях. Глава Ленгорсовета специально не спешил ее открывать, прокручивая в голове самые разные варианты, что там может оказаться… Будет смешно, если почетная грамота. Попков хмыкнул, вытащил первый лист и через мгновение смеялся — нет, даже просто ржал — во весь голос. Антонов оказался в своем репертуаре, и в папочке оказался новый список того, что проекту в самое ближайшее время понадобится от города.

— Специалист по котлам… — взгляд Попкова задержался на одной из позиций.

В принципе, он действительно мог со всем этим помочь. Ради дела, и чтобы показать наглым москвичам, что они не лыком шиты. Оставался последний лист, Попков всмотрелся в него, ожидая очередного запроса, но там был рисунок. И предложение. Выпустить памятный значок для всех участников первого запуска. Кажется, он в начале думал про грамоты? Очень похоже, но идея на самом деле была удачной, нужной и своевременной.

Попков отложил в сторону папку и сел готовить необходимые бумаги. Если постараться, то Ленинградский монетный двор возьмет проект в работу уже на этой неделе. Петр Сергеевич на мгновение представил, как это значок будет смотреться у него на груди — и это даже в мыслях выглядело красиво.

Сергей Арсентьевич Гоглидзе тоже задержался на работе и тоже думал о красоте. Чертова Романова вовсю пользовалась своим милым личиком — а чем еще объяснить ее успехи — чтобы забраться повыше. Даже Антонову, несмотря на очевидный вред, который он нес для города и страны, была готова помогать, чтобы ее заметили. И самое обидное, по-тихому ее уже не снять: слишком много людей следят за ним и готовы подтолкнуть в случае ошибки. Другой простейший способ избавиться от опасных сотрудников — лишить их ресурсов и полномочий — тоже не сработал. Романова окружила себя чертовой прорвой добровольцев, и пока «Яма» Антонова работает, они вроде как при деле. А «Яму» и студента пока тоже не прикрыть!

— Что думаешь? — Гоглидзе посмотрел на Лагунова.

Он не очень любил своего наглого зама, но в последние недели уж слишком часто начали пересекаться их интересы, что не могло не привести к более тесному общению. И пусть они не стали друзьями, но и врагами их назвать тоже было уже нельзя.

— Романова просто не пустила меня внутрь. Смотрела мне в глаза и сказала, что нет допуска.

— Обнаглела, — согласился Гоглидзе.

— А еще она писала какие-то доклады лично для Лаврентия Павловича. Мой знакомый в Москве хотел их посмотреть, но не успел. Берия их через Меркулова затребовал.

— То ли решил получше разобраться в ситуации, то ли… Романова на самом деле смогла его заинтересовать. Вот только чем?

— Или кем? — поспешил добавить Лагунов. — Чьей головой.

— Не пугай, — нахмурился Гоглидзе. — Если меня из-за нее снимут, то и тебе, учитывая ваши отношения, не усидеть.

— Я понимаю и… — глаза Лагунова хитро блеснули. — Есть одна идея. Сегодня на объект не пустили не только меня, но и двух репортеров с фотографом от «Смены».

— Комсомольцы?

— Точно. Их привез с собой Капустин, а потом бросил. Они были очень обижены, и я на всякий случай им немного помог. Попросил пару умных студентов рассказать, что на самом деле творит Антонов на объекте, и, когда все ушли, провел внутрь и дал сделать пару фотографий…

— Ты идиот? — вскинулся Гоглидзе. — Как бы я ни относился к Антонову и какой бы пока ни был статус у «Ямы», но проект точно получит гриф секретности! А ты фотографа туда пустил!

— Да не дурак я! — воскликнул Лагунов. — Сам реактор фотографировать не дал, только зал, где вы были. И пленки с лишними фотографиями они мне под роспись сдадут. Все под контролем.

— Ладно, допустим. И что ты хочешь сделать?

— Пустим статью в печать. Студент ставит жизни на кон ради карьеры. Наркомздрав со своей стороны подтвердит. Рупором поставим вот этого человека, — Лагунов подвинул Гоглидзе один из листов. — У него хорошая история и сам человек надежный, правильный. Искренне верит, что борется со злом.

Сергей Арсентьевич мысленно отметил, что сам Лагунов, судя по всему, так не думает, ну да… Его дело. А вся эта ситуация с газетой, фотографиями, Антоновым начинала дурно пахнуть. Если бы этот парень не лез к его дочери, возможно, он бы и отступился. С другой стороны… Гоглидзе успокоился и припомнил недавний скандал в Комсомоле, который Лагунов и пытался повторить.

Дело Мишаковой: молодая девчонка тридцати лет приезжает инструктором из столицы на отчетную конференцию в Чувашию и вместо того, чтобы тихо сидеть в уголке, как это и положено гостям, разгоняет всех к чертям собачьим. За профнепригодность, за национализм, и плевать она в этот момент хотела, что главу чувашского комсомола ставил лично Косырев. Более того, она пишет Сталину, и самого Косырева через год снимают и расстреливают. Злые языки поговаривали, конечно, что это была интрига Берии, но, так или иначе, путь был уже проложен.

Ошибки у Антонова есть, Лагунов готов копать с неожиданной яростью и энтузиазмом, что в свою очередь давало Гоглидзе возможность до последнего продержаться в стороне. И дождаться более точных сигналов из Москвы.

— Мешать не буду, — наконец, сказал он вслух.

Лагунов тут же просиял, ухватил принесенные бумаги в охапку и рванул на выход.

Ольга Романова в этот момент тоже бежала. Который раз уже за сегодня? Организация мероприятия с гостями подобного уровня вымотала и выпила из девушки все силы. Когда гости вышли из зала и начали разъезжаться, единственное, чего хотелось, это рухнуть на задницу и расслабиться. Кто бы ей дал… Антонов поймал ее именно в этот момент и повесил новую срочную задачу. Проверить показатели излучения по аспиранту Смирнову на входе за последнюю неделю.

Сама девушка до этого цеплялась взглядом только за время, слово «излучение» и его показатели вроде были и понятны, но мозг упрямо отказывался обращать на них внимание. Но после сегодняшнего запуска Ольга начала понимать, что за всем этим стоит. Антонову даже ничего не пришлось объяснять. Если Смирнов смог добраться до урана, до самого ценного в их проекте — она его вычислит. И возьмет! А потом примется за лом и начнет по живому перекраивать систему безопасности, которая все это допустила.

Ольга была зла, она была готова к новому большому приключению, вроде поездки в гаражи, но без Антонова все прошло мирно. Она нашла карточку Смирнова, подтвердила рост излучения его тела, день ото дня — незначительно, чтобы кто-то начал бить тревогу, но достаточно, чтобы подтвердить подозрения. Дальше только и оставалось, что взять его на горячем. Парень даже попытался сопротивляться — зря. Ольга в моменте только порадовалась возможности набить кому-то морду, заперла его, а потом взялась за самое важное, что ее попросили сделать после этого.

Села писать жалобу на ленинградское НКВД, которое не выделило им ресурса и, вообще, всячески мешало проведению работ по защите столь важного объекта. Одна копия на имя Жданова, одна — Берии… Ольга остановилась: было волнительно выводить подобный адресат, но Антонов приказал, и сегодня она подчинится. Сегодня ему можно. Третья копия — на имя самого студента, и тот уже лично отправит ее в Кремль. Вот совсем у него страха нет, но что-то в этом было. Не только раздражающее, но и волнующее. От чего мысли сбивались, а низ живота начинал посасывать.

Ирка Гоглидзе лежала дома и гладила живот круговыми движениями по часовой стрелке: как бабушка учила, если тот начинает болеть. А он болел! Причем просто от того, что переволновалась. Вроде бы знала всегда, что Антонов что-то важное строит, что ему сам Жданов дал на это добро, но… Знать и видеть своими глазами это разное. А увидеть и поверить в то, что простой парень сможет собрать в одном месте двух членов Политбюро и целого секретаря ЦК, было очень непросто. Но они пришли, и что самое невероятное как будто ничего не изменилось. Наоборот, даже таким гостям пришлось следовать правилам, слушать Антонова… Нет, Ирка понимала, что они сделали на этом прототипе что-то очень важное для всей страны, но отношение лидеров партии казалось ей чем-то гораздо более удивительным.

И тем обиднее стало то, что они попытались украсть их победу. Сначала Жданов, потом московские гости — захотелось разреветься прямо там, но в ту самую секунду Ирка поймала взгляд Антонова. И тот ей улыбнулся. Ей — значит, помнил, следил, заметил, что ей плохо. Улыбнулся — значит, как обычно, он все рассчитал заранее, и даже Жданову и Берии скоро придется несладко, если они решат встать в него на пути. Живот снова закрутило от волнения.

— Куда же ты лезешь, дурочка, — прошептала сама себе Ирка, глядя в потолок.

А потом решительно тряхнула косами. А неважно куда, неважно, как все опасно будет дальше. Она решила, она выбрала своего человека и пойдет за ним до конца. И пока он верит в нее, она будет верить в него. Она — Гоглидзе, а Гоглидзе своих не бросают… Живот отпустило, взгляд скользнул на часы. Сегодня у смены запуска выходной, но уже завтра утром она снова должна быть на объекте. «Яма» запущена, но это только начало. Нужно столько всего сделать, столько всего проверить. И особенно им, тем, кто отвечал за вентиляцию, которая и оказалась самым слабым местом проекта.

Георгий Флеров тоже думал о своей ошибке. Антонов силой отправил его в общежитие, но как можно было спать после такого. Он как доехал, так сразу вышел, сел в обратный трамвай и вернулся в «Яму». Взгляд зацепился за Романову, которая выгоняла с объекта почти десяток курсантов: судя по всему, те пустили внутрь желтой зоны кого-то неположенного. Жора даже на мгновение забыл про свои клапаны, но девушка быстро навела порядок, а потом у нее на лице на мгновение мелькнула такая жуткая улыбка, что страшно стало.

Жора тряхнул головой, прогоняя наваждение и поспешил в наблюдательный зал, где можно было без лишней суеты и с реальными показаниями приборов подумать о будущем. Антонов сразу сказал, что воздушное охлаждение чинить не нужно, чтобы он сразу думал о водном. Но без практики: сначала только рассчитать математическую модель, которая учтет все факторы риска. Главный из которых — Жора достал выданную ему на завтра папку — положительный паровой коэффициент реактивности.

— И что же ты за зверь такой? — парень погрузился в изучение того, что, как оказалось, успел собрать его сосед. И это было невероятно прозорливо.

Как писал Антонов, вода — это замедлитель реакции. Как графит, только слабее. Тем не менее, ее влияние на реакцию нужно учесть — раз. И сразу же два — в случае возможной аварии при росте температуры вода будет переходить в пар. Пар — это уже не сплошной поток замедлителя, как это выходило при первых расчетах, это еще и пузырьки воздуха, которые займут часть объема, и реакция пойдет быстрее. Выходила страшно-неприятная конструкция: в случае аварии растет температура, вода превращается в пар, температура взлетает еще выше и… Так по кругу, пока не случится непоправимое.

Жора отложил папку и вытер пот со лба. Совершенно неочевидная проблема, но очень реальная. Что неприятно, рассчитать модель, которая могла бы со стопроцентной вероятностью предсказать поведение атомов и их частиц было очень сложно. Возможно, даже нереально. Но Антонов на него рассчитывал, и Жора не собирался сдаваться. Не после сегодняшнего дня!

Эхо странных событий в советском Ленинграде не сразу, но очень быстро докатилось и до других стран. В чем-то тут помогли десятки людей, обсуждавших то, что они видели краем глаза. В чем-то более подробные сплетни в Москве, где всегда пристально следили за любыми передвижениями верхушки партии, и вопросы секретности были последним, что интересовало этих людей. Ну и вышедшая на следующий день небольшая комсомольская газета подлила масла в огонь: там было не так много конкретики, но зато фотография со схемой построенного неизвестным студентом атомного реактора привлекла внимание очень многих знающих и просто любопытствующих людей.

Так в Вашингтоне в совершенно обычном квадратном кабинете 11-й министр сельского хозяйства Генри Уоллес собрал заместителя начальника Штаба армии США Джорджа Маршалла и начальника Главного управления вооружения ВМС США Гарольда Старка.

— Господа, благодарю вас, что заглянули в гости к обычному министру сельского хозяйства, — Уоллес начал с шутки, ставшей уже привычной в последние дни.

— Хватит, — грубо отмахнулся Маршалл. — Все знают, что ты метишь в кресло вице-президента, и, учитывая противоречия между Рузвельтом и Гарнером, ни у одного разумного человека нет сомнений в твоем успехе.

— Я тоже уверен, что вы скоро перерастете место заместителя, — вернул Уоллес. — И тем больше у нас всех причин, чтобы обсудить новости, которые могут все изменить.

— Вы про активность Германии? — Старк лениво потянулся.

— Я про новое оружие, которое скоро могут получить коммунисты, — ответил Уоллес, перебирая пальцами доклады разведки. Часть из них попала к нему не самыми законными путями, но, чтобы удержаться на вершине, приходилось держать нос по ветру. Любыми способами.

— А разве вы не выступали всегда за сотрудничество с Советами, от чего радикалы вроде сенатора Трумэна готовы кипятком ссать от ярости.

— Сосуществование, возможность равноценного сотрудничества, полезного для обеих стран — я до сих пор в них верю. Но для этого нужны и равные возможности, которые мы можем упустить. В последние дни господину президенту кто только не написал про новости из Ленинграда.

— Так что за новости-то? — поморщился Старк, недовольный, что чего-то не понимает.

— Русские на практике подтвердили возможность атомной реакции. В тысячи раз мощнее угля, нефти, электричества. Пока они запустили прототип, но уже скоро это может позволить выйти на чуть ли не вечные двигатели. Представьте корабль или подводную лодку, которая выходит из порта и может не возвращаться туда не пару недель, а год! Или корабль, который не зависит от поставок топлива на том конце света и может гулять вдали от любых баз, выходя на ударную позицию. Или бомба… Тут скажу сразу: пока еще ничего не понятно, но есть шанс выйти на новый фугасный заряд невероятной мощности.

— Насколько точна эта информация? — встрепенулся Маршалл, показав вполне ожидаемую реакцию человека, который занимался не столько самими военными действиями, сколько их снабжением. Действительно, целый огромный пул новых технологий сулил огромные деньги тому, что станет распоряжаться его развитием.

Министр Уоллес продолжал разговор с Маршаллом и Старком именно так, как изначально и планировал.

— Из Колумбийского господину президенту написали Лео Силард и Энрико Ферми. Рузвельт в свою очередь попросил меня собрать и систематизировать информацию по этому вопросу, а я решил, что некоторые детали на будущее стоит сразу обсудить с теми, кому с этим жить и работать, — Уоллес посмотрел на своих гостей, и оба поспешили кивнуть, показывая, что оценили жест. Можно было продолжать. — Так вот первый из этой парочки настаивает на том, что мы должны как можно быстрее включиться в эту гонку, что он говорил об этих возможностях еще с 1933 года, второй же… Буду честен, сомневается, что коммунисты сумели на практике реализовать то, что в теории вышло в печать всего два месяца назад. И я был склонен соглашаться с его более осторожной позицией, пока мне не принесли еще и вот это открытое письмо Альберта Эйнштейна.

Маршалл и Старк потянулись вперед. С одной стороны, величайший ученый современности, с другой, не менее очевиднейший левый радикал — следить за его высказываниями было не всегда приятно, но всегда интересно. Так было раньше, так оно оказалось и сейчас. Уоллес специально ждал, пока взгляды его гостей не зацепятся за первые же строчки, и вот они должны были это прочитать. Шесть слов — боже мой, что же мы натворили… Эйнштейн писал об ответственности человечества, об ответственности тех, кто выпускал в мир новую силу, и он ни мгновения не сомневался, что эта опасность более чем реальна.

— Тем не менее, предлагаю не спешить, — Старк закончил и быстро посмотрел на Уоллеса. Понимает ли тот между строк?

— Я отправлю запросы в радиационную лабораторию Беркли и Калифорнийский. Запрошу еще их оценку, — кивнул Уоллес.

— Думаю, за неделю вы получите ответ, — Маршалл тоже все понял. — И к этому времени мы уже будем готовы к встрече у президента.

Бой за новую технологию, за бюджеты, за будущее начинался прямо сейчас. И не только в Вашингтоне.

Те же новости, что начинали будоражить умы в западном полушарии, собирали свою долю внимания и в восточном. В Лондоне премьер-министр Чемберлен получил сразу несколько экстренных писем из Кембриджа и Бирмингема и очень хотел обсудить их со своим старым другом Кингсли Вудом, чей совет не раз помогал ему правильно оценить ситуацию. Или даже вытащить ее. Например, с той же авиацией Вуд всего за полгода смог увеличить выпуск самолетов с восьмидесяти до пятисот штук в месяц, а скоро обещал и всю тысячу. Сейчас тоже важно было не допустить ошибку.

— Что думаешь? — Чемберлен подвинул вперед первое письмо.

Его написал Джеймс Чедвик, человек, открывший миру нейтроны — те самые, которыми коммунисты, обогнав всю планету, научились управлять. Чемберлен не раз сталкивался с этим ученым, и обычно он поражал всех своим спокойствием. В тот же конфликт с Германией он не верил, считая, что две европейские страны всегда смогут договориться. Но вот вырвавшиеся вперед русские коммунисты, кажется, напугали его до… В общем, очень сильно напугали.

— Значит, он требует, — Вуд удивленно поднял брови, — увеличения финансирования, и чтобы мы бросили все силы на повтор сделанных в Ленинграде расчетов. Кто еще написал?

Как и ожидалось, он сразу понял, что из-за одного письма Чемберлен так бы не нервничал.

— Фриш и Пайерлс, — Невилл подвинул следующий лист бумаги. — Жалуются, что только в феврале рассчитали массу критической реакции, и по всем их расчетам у русских не должно было хватить ресурсов на ее запуск.

— Думаешь, врут?

— Наши или коммунисты?

— Русские.

— Все может быть, поэтому и позвал тебя оценить со стороны.

— Еще письма?

— Есть от Нильса Бора. Воспользовался тем, что был в Копенгагене, когда его догнали новости, и сразу же оттуда уехал к нам, чтобы его не перехватил германцы. Боится, что те после такого запрячут его в одну из своих лабораторий.

— Значит, он верит?

— Считает, что русские просто начали свои исследования раньше, не печатали их и поэтому теперь опережают все возможные сроки.

— Звучит разумно, — Вуд покивал. — Я бы исходил из этого варианта.

— То есть начинаем свою работу, не делаем резких движений и пытаемся понять, не захочет ли кто-то из СССР поделиться с нами информацией.

В отличие от холодной и спокойной Британии во Франции этой весной на все реагировали гораздо резче. Все-таки, несмотря на все заверения союзников, агрессивная Германия бряцала оружием именно у них под боком, и это, хоть и открывало бюджету все новые и новые скрытые грани, но… Выспаться без кошмаров получалось все реже и реже.

— Читайте, — главнокомандующий французской армией Морис Гамлен, считающий одним из лучших военачальников Европы, бросил на стол Деладье свежий «Ле Монд».

— Что там? — Деладье привык к ярким жестам генерала и давно не обращал на них внимания.

— Суета из-за русских. Фредерик и Ирен Жолио-Кюри трубят об их успехе.

— Паникуют?

— Скорее, наоборот. Уверяют, что если те смогли, то и они тоже смогут. С такими людьми как Хальбан и Коварский мы просто не имеем права не преуспеть, тем более что русские упустили фотографию с принципиальной схемой своего реактора. Местечковая жажда славы, которая порой приводила и не к таким бедам.

— Ваше мнение, насколько это реально?

— Я с ними встретился и понял, что главная сложность — не схема или мифические русские технологии, а просто достаточное количество тяжелой воды. Будет она, будет и все остальное.

— Что за вода?

— Химические нюансы не так важны, главное, ее можно получить из обычной с помощью электрического тока. Просто потребуется много энергии, в теории — очень много, возможно, гигаватты. На практике — нужно проверять. Но это можно считать инвестицией: после запуска первой же станции Франция получит все потраченное обратно.

— Звучит, позитивно, — задумчиво покивал головой Деладье.

— Я так же взял на себя смелость, — продолжал Гамлен, — начать переговоры с Норвегией. У них сейчас есть 185 килограммов оксида дейтерия, той самой тяжелой воды. Чуть ли не самые большие полученные запасы в мире, и будет очень полезно для Франции, если мы успеем перехватить их у Германии.

— Действуйте, — Деладье очень понравилась активность его генерала, а траты… Что ж, в такое тяжелое время кто из избирателей или конкурентов посмеет его в них обвинить. После ухода Гамлена он взял принесенную им газету и прочитал статью Кюри. В пересказе генерала, как оказалось, все звучало даже позитивно, в реальности же Фредерик прямо заявлял, что Франция проиграла научную гонку, и теперь им остается только догонять. И кого? Обычного советского студента.

О том, как необычно оказываться в роли догоняющего думал и Герман Геринг. Он уже успел поговорить с фюрером на эту тему, но тот, узнав, что результат, если и будет, то нескоро, быстро потерял интерес к теме. Разве что согласился увеличить затраты на уже ведущиеся исследования, а вот претворением их в реальность предстояло заниматься все тому же уполномоченному по четырехлетнему плану. То есть, ему, Герингу. К счастью, немецкие ученые были на самом деле лучшими в мире, и, собрав их, можно было сразу получить квалифицированный ответ на любой вопрос.

И вот перед ним опустился один из самых выдающихся умов Германии, Вернер Гейзенберг. Он был как обычно строго одет, светлые волосы, зачесанные назад, открывали высокий лоб, на котором было непривычно много морщин.

— Вы знаете, зачем я вас позвал? — Геринг начал издалека. Начав свою карьеру когда-то обычным пилотом, он и сейчас любил вести дела, прежде всего, с людьми. А для этого нужно было с ними говорить, слушать, смотреть на их реакции.

Вот и сейчас: Гейзенберг еще ничего не ответил, а новые складки на лбу сказали все за него.

— Если бы не ваш вызов, — наконец заговорил он, — Я бы считал, что слухи из Ленинграда — это очередная пропаганда какого-нибудь последователя нашего Йозефа.

Новое наблюдение: Вернер стал смелее, чем раньше, и тут два варианта: или все его мысли сейчас не здесь, или он уже просчитал ситуацию и понимает, что Германии без него не обойтись.

— И почему же вы настолько сомневаетесь в этом успехе? Ваши бывшие коллеги вроде Лизы Мейтнер, наоборот, уже на весь мир трубят, что мы скоро вступим в эту гонку, и это станет катастрофой для мира. Скажу честно, приятно, что даже беглецы настолько высоко ценят успехи германской науки.

— И именно через ее призму мы и должны смотреть на этот вопрос, — закивал Гейзенберг. — И наука сразу же поднимает сразу несколько фундаментальных вопросов, на которые еще недавно не было ответа во всем мире.

— И какие же? — заинтересовался Геринг, сделав себе пометку.

— Первый: какой замедлитель для реакции нужно использовать. У нас были идеи про графит. Но, как и насколько его нужно очистить, чтобы это не влияло на реакцию? Мы, например, проводили эксперименты с обычным, и он довольно быстро гасил деление нейтронов. Могли ли коммунисты это обойти? Нет? Тогда остается тяжелая вода, которая лично мне кажется более оптимальным вариантом…

— На схеме, ускользнувшей в советские газеты, была именно вода.

— И это вызывает еще больше вопросов, потому что с одной стороны схема с оксидом дейтерия проще, а с другой… Я пытался считать, сколько электрической энергии потребуется на получение одной тонны тяжелой воды.

— Тонна — это не много? Кажется, мелькали слухи про запас в пару сотен килограммов в Норвегии.

— Тонна — это только на один мегаватт, любые существующие запасы при подобной потребности ничтожны, а промышленный способ получения известен только один — электролиз. Разве что у Карла-Германа Гейба были какие-то идеи, но… Когда они еще смогут реализоваться. В общем, я проводил расчеты, и выходило — больше сотни гигаватт час! Это превосходит все, что тратит сейчас вся Германия — очевидный тупик.

— Но коммунисты его как-то обошли.

— И это-то и вызывает сомнение. Дальше второй вопрос, — Гейзенберг потер вспотевший лоб. — Как они получили нужное количество нейтронов внутри реактора. У нас есть все современные формулы, описывающие процессы внутри атомного ядра, но, если опираться на них, то с тем, что известно о советском реакторе, просто не получается выйти на коэффициент больше единицы. Третий вопрос: размеры и материалы. Гипотетически, если собрать несколько десятков тонн урана и тяжелой воды или очищенного каким-то образом графита, то реакцию можно было бы получить, но… Откуда у Советов столько урана? Еще недавно никто не замечал даже следов их интереса, и вот весь мир глотает пыль с их ботинок.

Геринг и Гейзенберг почти минуту просидели молча, думая каждый о своем.

— Скажу честно, — наконец, заговорил Герман, — Мы попробуем… да что там мы, скоро весь мир попробует заполучить детали советского атомного проекта. По возможности Вильгельм будет делиться с вами всеми добытыми сведениями. Тем не менее наши собственные работы по возможному атомному двигателю и бомбе потребуется начать незамедлительно.

Про себя Геринг подумал, что в таком виде можно будет увеличить бюджеты и на Люфтваффе. С учетом новых возможностей никто больше не посмеет ставить ему палки в колеса при создании нового дальнего бомбардировщика. Пусть на время враг вырвался вперед, но Германия потому и стала великой, что умела последовательно и неотвратимо идти к своей цели.

Разогнал гостей, закрылся у себя в кабинете и, прикрыв глаза, сижу и болтаю с шизой. Ненавижу ее, но бывают моменты, в которых только она и может меня понять.

— Тяжело тебе? — ехидничала зараза. И да, это была часть того понимания, что мне так не хватало. — Ты распахнул им дверь в будущее, на пальцах разложил, что к чему, а они не поняли.

— Романова порадовала.

— Когда опять все проспала, и к тебе Лагунов с фотографами пролез.

— Я же их ждал. Не штатных газетчиков, конечно, на подобный пофигизм я даже в самых смелых мечтах не рассчитывал. Я про то, что она в итоге всех прогнала, на ходу перестроила схему и теперь сидит расписывает, что еще нужно построить, чтобы точно ни одна мышь не проскочила.

— Кажется, проблема-то больше не в чужих мышах, а в своих.

— Понимаю. Раньше-то казалось, что узнает про нас Берия, возьмет в свои ласковые ежовые рукавицы…

— Ежовые рукавицы уже все, расстреляны в 38-ом.

— Дай договорить! Так вот верил я во всесильное НКВД, но Лаврентия Павловича, кажется, пока больше интересует политика.

— Или ты не смог доходчиво объяснить, что на вас начнется охота.

— Или я не смог.

— Хватит ныть. Давай лучше дальше про Романову. Итак, эта красотка…

— Не такая уж она и красотка.

— А помнишь, как ты ее на кровать повалил, а она на тебя как кошечка смотрела.

— Ага, как кошечка, готовая впиться сразу всеми когтями. Так вот о деле: она пересмотрела все смены, и теперь на всех постах охрана работает только тройками. Один курсант, один студент, один рабочий, чтобы было максимально сложно договориться.

— А по стройке что?

— Душ будем переносить и раздевалки. Теперь весь выход из желтой и красной зон только через них сделаем. Получится, что внутри одна одежда, снаружи другая, и вынести что-то выйдет разве что…

— В заднице.

— Именно в ней.

— Значит, ты уже согласен на это предложение.

— Подожду, пока она все распишет и дорисует, но да, согласен. Перекроем гражданский канал утечки, Мерецков с вечера поставит у нас вооруженные караулы, чтобы охрана в случае чего могла на них опереться. Пока взвод будет, разбитый на три смены — немного, но лучше чем ничего. А там дойдут мои папочки до адресатов, и можно будет расшириться.

— К слову о папочках, — шиза сразу взбодрилась. — Давай-ка еще раз про твой дурацкий мальчишеский план. Неужели ты на самом деле веришь, что слить всем идею реактора с тяжелой водой было единственно верным и разумным решением? Не заигрался ли один великовозрастный пацан в шпионские игры и многоходовочки?

— А разве я был не прав, когда решил, что не выйдет у нас с секретностью? Да, даже со всем НКВД — не удержали бы секрет. Не верю! А вот тяжелая вода — это контролируемая утечка, которая ведет в тупик.

— Ой ли! А все реактора в твоем времени на этой самой воде — это что иллюзии?

— В моем времени, прежде чем пытаться вытащить пятнадцать тысячных процента дейтерия из воды, его сначала концентрируют с помощью химического изотопного обмена, доводя концентрацию до 15–20 процентов. И то на тонну выйдет не меньше 5 гигаватт часов. Если пытаться сразу идти через электролиз, как сейчас все пробуют, то это раз в двадцать увеличивает затраты. Напомню, на тонну! В теории, увеличив выработку раза в два, та же Германия за пару лет наработает тяжелой воды на один реактор, где в свою очередь начнет выделять уже плутоний. На практике, догадываясь, но не представляя на самом деле объемы этих проблем — просто нереально.

— Ты очень хорошо сказал — в теории. Что если уже твоя теория не будет биться с практикой, и сразу несколько стран выйдет на бомбу одновременно, а то и раньше СССР — все-таки ты же не будешь спорить, что их возможности в чем-то превосходят наши.

— Это не теория. У нас есть реальный пример Германии, которая ведь и так пыталась построить свою бомбу на тяжелой воде. И не смогла. Франция с учетом ее захвата, конечно, не самый релевантный пример, но… Тоже пыталась и тоже тупик, пока после войны все-таки не перешла на графит.

— Значит, воды — это понятная всем, но недостижимая пока цель?

— Морковка перед носом, чтобы поменьше смотрели по сторонам.

— И Москве ты, кстати, тоже отдал воду. Не жалеешь даже своих? — шиза нашла новую тему, чтобы меня подколоть. Но не угадала. — Стоп! Ты чего не злишься? Что-то задумал?

— Небольшой размен.

— Подставить тех, кто тебя списал — это понятно. Что еще? Благодаря военным ты не выпадешь из процесса и на общие ресурсы сможешь рассчитывать. Мало?

— Думай дальше.

— Если они начнут работы по тяжелой воде и начнут вымывать из экономики СССР все те мощности, о которых ты говорил, то это не враги в эту лужу вмажутся, а мы. Разве что… — шиза замерла, оценив размах идеи. — Новые и сэкономленные мощности. Берия и Маленков их выбьют, и вот тогда ты размажешь их реальными затратами, а электричество можно будет пустить туда, где оно понадобится на самом деле. Обогащение!

— Именно! И для любого стороннего наблюдателя — а они будут! — до самого последнего момента будет совершенно не ясно, куда мы на самом деле идем.

— Красиво, — шиза вздохнула. — Немного коварно, подло, двулично. Но красиво.

Вот поговорили, и на душе стало немного легче. Я потянулся, выдохнул, прикинул крепость нервов и пошел на выход. Романова ведь сегодня не только охраной занималась, но и задержала идиота Смирнова. Романтик от науки, блин! Хорошо еще, что в процессе запуска мозги поймали поток: все стало просто, понятно, тогда и такой очевидный способ, как проверить на опасные эксперименты, пришел в голову.

— Где Смирнов? — я заглянул к Романовой. Девушка скинула верхнюю одежду и, расстегнув пару пуговиц на рубашке чуть ли не до декольте, сидела за бумагами.

— А? На втором складе, закрыт, — она проследила за моим взглядом. Покраснела, разозлилась, сжала кулаки…

— Одевайся и пошли, надо разобраться с ним. А то дело ли просто так держать советских граждан под замком.

— В милицию сдашь? — Романова взяла себя в руки и, полностью меня игнорируя, привела себя в порядок.

— Милиция будет для него слишком легким выходом, — у меня на лице мелькнула злая усмешка. — Нет уж, пусть сначала посмотрит, что именно он чуть не натворил!

Я пропустил Романову вперед, и мы оба, сверкая злыми кровожадными улыбками, от которых шарахнулись в сторону даже выскочившие поздороваться курсанты, пошли в сторону складских помещений зеленой зоны.

Сергей Смирнов сидел на ящике с халатами и бросал взгляды на дверь. По идее, если броситься на нее с разбега, то можно будет выбить. Но если броситься, и ничего не получится — все станет еще стыднее и глупее, чем сейчас. Мысли в который уже раз вернулись к Антонову — да кем он себя возомнил, что приказывает своим подельникам бросать даже не студентов, а аспирантов под замок. Да он, Смирнов, пойдет жаловаться в партком, к Иоффе, даже к Романову в Ленинградский комсомол не постесняется дойти. Пусть каждый в городе знает, до чего жажда славы доводит людей. На все готовы, лишь бы не дать другим себя показать.

Неожиданно в замке с той стороны двери повернулся ключ.

— Выходи, — это точно был Антонов, но его голос прозвучал настолько зло, что все недавние мысли показались не такими уж и важными. Выпустил его, и ладно. Серега подумал, что он не такой уже и злопамятный человек.

Вот только сам Антонов ничего заканчивать не собирался.

— За мной, — еще один короткий и резкий приказ.

Серега бросил взгляд на хмурую Романову и воздержался от всего, что крутилось в голове. И от возражений, и от вопросов. Тем более, очень скоро все и так стало понятно: они шли во вторую лабораторию желтого сектора. Ту самую, где он проводил свои эксперименты, и сегодня там все выглядело необычно пусто. Кто-то вынес все оборудование, вещи, реагенты. Посреди комнаты стоял только стальной стол и бериллиевые блоки.

— Какие мысли? — Антонов резко остановился и ткнул пальцем в Серегу. Больно, тот потер грудь.

— Вы меня прогоните.

— Да что ты как мямля все о себе. По делу что скажешь?

— Вы все убрали отсюда.

— Почему?

— Да откуда мне знать? — Серега начал злиться.

— А ты подумай, говорят, это полезно. Про своего подельника, попавшего в больницу, вспомни.

И Серега вспомнил. Сначала почему-то слухи, распространяемые Покровским и Кудрявым. Потом какой-то старый бульварный роман, где для убийства комнату специально очистили, чтобы нигде не осталось следов крови. Правда, в той же «Тайне желтой комнаты» убийцей оказался сам убитый, который так отчаянно боялся нападения, что случайно и нажал на курок… Это неожиданно помогло переключиться на второй вопрос. Антонов спросил про Ходенко, который помог Сереге с ключами и попал в пожар.

— Что-то в этой комнате могло загореться? Как это случилось с Сашкой?

— Уже лучше. Но ты был на инструктажах, ты можешь больше.

— Бериллий, — вскинулся Серега. — Стружка может вспыхнуть. Он что, его пилил?

— Только стружка? — Антонов не отвечал на неважные для него вопросы.

— Пыль тоже.

— А еще она ядовита, так?

— Так, — Серега почувствовал легкое чувство вины. Если бы он остановил Ходенко, то тот мог бы и не пострадать.

— Кажется, ты еще не понял, — Антонов вздохнул. — Пыль бериллия травит людей изнутри, а ты раньше двигал его по обычному столу. В одиночку. Соглашусь, это было чуть умнее, чем пилить его пилой, но мельчайшие частицы все равно поднимались в воздух. И его, и урана, и сейчас они все в твоем теле. Начинают постепенно действовать.

— Я был осторожен! Всегда носил респиратор!

— А должен был — полностью герметичный костюм! Класс опасности работ — наивысший.

— Но это ради дела, — Серега упрямо набычился и опустил голову. — Вы уперлись в свою станцию, в траты, во власть, а я уверен, что, если собрать достаточно урана и поместить в отражатель, мы и без всяких лишних хитростей сможем получить реакцию.

— И только потому, что ты не злодей, не вор, а идиот, мы сейчас здесь. Одевайтесь, — Антонов отправил Серегу и Романову надевать полные комплекты защиты. Сам облачился в такой же, а потом повторил Серегин эксперимент. Только как-то гораздо серьезнее. Принес весь свободный уран, больше восьми килограммов, опустил его щипцами в кладку из бериллия, потом отошел и последний блок поставил на место с помощью ручной кран-балки на колесной платформе.

И ничего не случилось. Серега пробежался по приборам, но и камера, и счетчик, и его собственноручно собранный сцинтилляционный детектор показывали лишь небольшой прирост излучения. В разы больше нормы, но в тысячи раз меньше того, что выдавала машина самого Антонова даже на минимальной мощности. Серега уже хотел было идти на выход, но его мучитель, как оказалось, только начал. Он подошел к незамеченным ранее пластинам на столе. Достал одну и поставил перед счетчиком Гейгера, показатели упали где-то пять процентов. Потом другую, и они упали почти на тридцать.

Серега неожиданно для самого себя забыл про все обиды и начал думать, как ученый. Сначала идентифицировать пластины: первая — алюминий, вторая — свинец. Получается, в первый раз Антонов заблокировал бета излучение — оно было, но небольшое. Потом гамму — неужели они все это время вмешивались в поток, в оценки, а расчеты? Какая же очевидная, но такая важная деталь. А Антонов уже вытащил пластину из парафина. Гейгер и камера среагировали на нее, но совсем не так сильно, как можно было ожидать. А вот его детектор почти сразу рухнул на две трети. Это было…

Додумать Серега не успел — Антонов махнул, чтобы они шли на выход. Потом была сдача костюмов, душевая. Вопросов у парня стало еще больше, и каждый из них зудел внутри словно фурункул.

— Что это было? — выдохнул он, как только они снова встретились.

— А что есть варианты? — Антонов поднял бровь. — Мы наглядно подтвердили, что камера видит в основном гамму, что счетчик фиксирует бету и гамму, а нормально вспышки нейтронов определяет только пластина, которую я просил тебя сделать в срок, но ты предпочел отложить это ради каких-то своих важных дел.

— Я…

— Я взял тебя с собой, чтобы напомнить, что именно тебе стоило бы сделать. Какая она на самом деле наука, которая приносит пользу, а не тешит чувство собственной важности. И можешь считать это прощанием: на следующие полгода ты отстранен от всех работ с радиоактивными материалами.

— Но почему? — вслух Серега возмутился, хотя в голове при этом била в набат мысль, что его не гонят.

— Потому что ты набрал излучения сверх нормы, потому что тебе сначала нужно разобраться со всей той урановой и бериллиевой пылью, что попала внутрь твоего организма. И это твоя новая научная задача: идешь в нашу медчасть, принимаешь лекарства, сдаешь анализы, изучаешь эффективность их работы. Учитывая, что у нас есть Ходенко и ты, должно получиться полезно. Сравнивай вашу динамику, добавляй опыты на крысах с разным уровнем облучения, и получится уже серьезное исследование. Работай сам, привлеки кого-то из наших медиков, отчеты каждый вечер сдавать товарищу Романовой. Она же объяснит по поводу секретности.

— Хорошо, — Серега поспешил кивнуть.

Было еще немного обидно, но в то же время он как никогда ярко понимал: он совершил ошибку, много ошибок, но ему дали шанс их исправить. Не простили как бесполезного неудачника, а позволили то, что гораздо ценнее для любого, кто хочет себя уважать.

— А чем ты собрался его лечить? — шиза проводила Смирнова, фонтанируя жаждой крови. — Нет, отправить человека на опыты — это тоже неплохо. Он заслужил. Но можно ли будет такому доверять?

— Не на опыты.

— Тем более почему?

— Просто… Слышала же, за одного битого двух не битых дают? Вот и тут такая же ситуация. Очень хочется разбить этому идиоту морду. За то, что чуть не убился сам, чуть не подставил всех, за то, что не остановил другого идиота. Но он еще может быть полезен. Возможно, даже больше, чем раньше, так что пусть работает.

— А если хоть разок заленится и не принесет тот твой отчет и лечиться не станет?

— Уничтожу. Уже без шансов.

— Ну, вроде ты еще и не размяк. Тогда, может, все же расскажешь, что за лечение? У этого же Смирнова бинго, три в одном. Излучение, уран, бериллий.

— Излучение отслеживаем, но не учитываем, – я покачал головой. — Не так и много он схватил, так что самое полезное для него будет — держаться подальше от новой радиации и восстанавливаться.

— Как ты и сказал.

— Я же умный. Дальше уран… Вот повезло ему, что он у нас обычный, а не обогащенный. И тем более не плутоний, а то устроил бы Лос-Аламос на 6 лет раньше срока.

— Зато было бы красиво. Можно было бы изучить влияние смертельной дозы радиации на организм, — шиза, как всегда, была предельно цинична. — Еще излучение Черенкова-Вавилова бы увидели.

— Нет, это излучение было бы, экспериментируй Смирнов в жидкой среде. А в Лос-Аламосе была обычная ионизация. Как обычная… Супермощный поток гамма и нейтронов: атомы азота и кислорода ионизируются, потом обратно — вот и вспышка. То, что у нас обошлось без этого, и слава богу.

— А американцы по медицине много с того случая вытащили.

— Нам хватит и того, что есть, — повторил я. — Мельчайшие частицы урана точно попали в организм Смирнова. Не скажу, будет ли их достаточно, чтобы убить его почки, но проверить, как они станут выводиться, уже точно можно.

— Будем растворять уран внутри организма, почти как раньше растворяли его в руде, — подхватила с энтузиазмом шиза.

— Пожалуй, так и будет: принцип тот же, — согласился я. — Минеральная вода, сода или молоко повысят щелочную среду, и уран начнет выходить с мочой.

— Молоко за вредность?

— Будешь прерывать, я лучше с Романовой пообщаюсь.

— Да, она просто тебе больше нравится.

— Не хочешь, как хочешь, я пошел.

— Подожди, ладно. Ты — кремень, так что там дальше?

— Казеин из молока действительно связывает часть тяжелых металлов в желудочно-кишечном тракте, так что оно поможет нам и против урана, и против бериллия. Впрочем, тому важнее помешать встроиться в костную ткань, а это…

— Глюконат кальция, из-за которого медики бунтовали?

— Точно. Он замещает тяжелые металлы, и лучше пусть у нас внутри останется лишний кальций, чем остальная гадость. Сюда же йодид калия.

— Это же против радиоактивного йода? Но ты говорил, что излучения было не критично.

— Но было. Уран делился, йод есть в продуктах деления, так что лишним не будет.

— Хорошо, доктор, что еще?

— Ударные дозы витамина Ц, чтобы помочь ДНК бороться с радиационным стрессом. Ну и следить за легкими, чтобы не вылезла вторичная пневмония.

Если честно, насчет витаминов я был совсем не уверен. Но я же не настоящий врач: вспомнил то, что когда-то читал, теперь проверим на практике, и уже только на ее основании будем принимать решение. А солидно или несолидно звучит — оставлю для тех, кто помоложе. Я еще раз прокрутил все это в голове, записал и передал Романовой, чтобы отнесла в медчасть и Смирнову, ну и в целом взяла на контроль. А то души прекрасные порывы некоторых ученых мужей хороши, когда их получается удержать в рамках. Подумал все это и неожиданно осознал, что девушка становится для меня кем-то вроде Берии времен ГКО. Сейчас-то он только набирает власть, разбирается с наследством Ежова, а будущие полномочия разбросаны по десятку других наркоматов. А вот Романова уже стала… незаменимой?

Последняя мысль мне очень не понравилась: полагаться на других — не самая лучшая идея, и дело тут даже не в доверии, а в том, что люди часто просто не тянут его последствия. И та же Романова уже ошибалась. Впрочем, посмотрим, как она проявит себя с новой системой безопасности, а пока… Будет разумно передать хотя бы часть направлений кому-то еще. И я начал прокручивать в памяти имена и лица тех, на кого можно было бы обратить внимание.

Ирка чихнула. Задержала дыхание, вдох-выдох, получилось взять организм под контроль. Повезло: а то еще немного и пришлось выходить бы из лаборатории, а это значит душ, смена одежды, минимум, минус двадцать минут, пока она смогла бы вернуться к работе. А они сейчас заняты кое-чем очень интересным!

— Интересно, как это механика связана с вентиляцией? — рядом с Иркой корпела над расчетами Таня.

Они сейчас работали рядом с проектом, проходящим под очень странным кодовым названием «Железный дровосек». Антонов сказал, что в этом году про него готовится выйти книга, детская, но интересная, так что еще прочитают. А пока… Было только видно, что Дровосек вырос на основе тех свинцовых стенок на колесах, что использовали при работе в зоне реактора. Только тут был не стенка, а коробка. С полом, со своей системой подачи воздуха — словно защитный костюм, только побольше. А еще у Дровосека были две клешни. Внутри механика, которая управлялась просто движением рук: вперед-назад, вверх-вниз, поворот. Последний для сжатия манипулятора.

— Похоже на хват для ТВЭЛа, но там нужно было бы подводить руку сверху. А тут сбоку, — задумалась Ирка.

Она говорила, но это не мешало ей снимать показатели излучения при поднесении источника спереди, сбоку, к стукам конструкции. Они старательно фиксировали угол, расстояние, изменение цифр — потом все это будет положено на текущее излучение реактора и… Прерывая мысли девушки в дверь постучали. Вот же! Да они, конечно, задержались, но прерывать работу других в «Яме» было не принято. Ирка поморщилась еще из-за названия. Вчера его все узнали официально, и, честно говоря, звучало оно не очень. Слишком мрачно, слишком депрессивно, словно это не прорыв в светлое будущее, а небольшой предбанник перед входом в ад. Вот если бы Антонов спросил девушку, то Ирка бы ему подобрала с десяток более подходящих вариантов.

Проигнорировав стук и закончив все положенные замеры, они с Танькой только после этого вышли наружу. Как и ожидалось с той стороны стояла команда аспирантов, которые нет-нет, но посматривали на обычных студентов свысока, и, конечно же, ее брат. Игорь Гоглидзе старательно делал вид, что не имеет никакого отношения ни к ней, ни к отцу, но в то же время девушка не могла избавиться от ощущения, что он постоянно с ней в чем-то соревнуется и везде пытается пролезть, даже не думая о последствиях.

— Заходим, — Игорь махнул своим, и группа аспирантов прошла в лабораторию, занимая место за манипулятором.

Пока дверь не закрылась, Ирка успела заметить, как они подвесили на кран-балку трубу и начали отрабатывать с ней какие-то приемы.

— Твой брат какой-то нервный, — заметила Таня. — Интересно, из-за работы или из-за того, что он решил выдвинуться в председатели комсомола.

— Откуда новости? — встрепенулась Ирка. Это была важная информация, которая могла пригодиться Антонову.

— Так наша Аня сейчас тем же занимается. Только она по семейной линии, а кто двигает твоего брата — непонятно. Точно не отец?

— Нет, они не общаются, — Ирка тряхнула головой, а потом, чтобы замять разговор, перевела тему. — Кстати, а ты же теперь поняла, что именно они делают с Дровосеком?

— Кто бы не понял! — Таня радостно подхватила новую тему. — Труба — это направляющая, а ручной манипулятор делает то, что пока не может автоматика. Хитро придумано. И работы прям ускорились. Думаешь, Антонов хочет в самое ближайшее время что-то вытащить из реактора. Но зачем?

Игорь Васильевич Курчатов чувствовал себя неловко. Все-таки Антонов был его учеником, они даже с Мариной сошлись, чай вместе пили, а теперь проект студента забирает Москва и есть вероятность, что именно он и окажется тем, кому чужую работу отдадут с барского плеча.

— Тут уже ничего не поделаешь, — пытался утешить Курчатова его друг и коллега, профессор Александров, с которым они познакомились еще девять лет назад в Киеве. — Есть вещи, где нам ученым остается только смириться и продолжать делать свое дело. Лучше подумай о том, что ты, возможно, получишь в Москве собственный институт. Не кафедру, а институт! Как у Капицы! Будете с женой жить не в квартире, а в доме. Пусть тебе это и не нужно, но условия для семьи — это не последнее дело.

Анатолий вроде говорил и правильные вещи, но голова Курчатова все равно была забита другим. Знал ли Антонов, что все закончится именно так? Если знал, то почему не боялся делиться с ним не просто тем, что уже сделано, но и будущими планами? Более того, он не забыл про Курчатова даже сегодня. Один из охранников, которыми он окружил свой проект, всего час назад привез Игорю Васильевичу новую папку. Внутри запечатанный конверт: снаружи просьба после прочтения сжечь, а внутри… Три строчки.

Первая — срок жизни элемента 93, вопросительный знак. Вторая — масса элемента 94, 15 миллиграммов. Третья — вы знаете, над чем теперь подумать. Это было похоже на ребус из какого-то шпионского романа, но… Случайный человек, даже перехватив записку, действительно вряд ли бы смог вычленить из этого что-то дельное. Например, никто кроме них с Антоновым не знал, срок жизни рассчитанного в тот вечер Нептуния. Название, которое предложил студент, шагая дальше по планетам солнечной системы. Самому Курчатову больше нравилась версия с Марксием: промежуточный элемент, который поможет получить самый главный. Номер 94 — Лениний. Названия, которые навсегда заставят запомнить страну, которая первая их открыла.

Впрочем, Нептуний или Марксий — неважно. Главное, его срок полураспада составляет всего две целых три десятых дня. Получается, всего через трое суток он начнет превращаться в следующий элемент, главную составляющую новой бомбы, и Антонов фактически обещает, что он сможет дать ему, Курчатову, возможность начать работы по его извлечению. Придумать способ, который потом можно будет использовать в промышленных масштабах, подтвердить на практике все их выкладки, начать расчеты того, как именно нужно будет активировать новый элемент, чтобы случился взрыв. Не ради смерти, а чтобы защитить мир.

Будущее было так близко, так возможно… И даже новый институт, манящий из Москвы свежими корпусами и неприличными бюджетами, уже казался и совсем не таким важным.

А я иду, шагаю по ленинградским дорожкам на поверхности «Ямы» и прокручиваю в голове, ничего ли не пропустил.

Медицина — в работе, выделение плутония — тоже… По крайней мере, хочется верить, что Курчатов не подведет, и операция по извлечению ТВЭЛа пройдет успешно.

— Угу, — сразу подала голос шиза. — В твоем времени эта технология есть всего у десятка стран, а тут… Думаешь, сможете вытащить плутоний на коленке? Если с ураном ты хотя бы постоянно работал, то про оружие разве что в книжках читал. А там, где правда, где неправда, еще кто разберет.

— После войны наши смогли, и сейчас сможем. Хлопина подтянем, — я и не подумал поддаваться унынию и снова сосредоточился на делах.

Так… Значит, вытащим один ТВЭЛ, заодно клапаны подправим и выведем блок на 1 мвт, но… Это все игрушки. Настоящая работа начнется, когда мы подведем к «Яме» водяное охлаждение и поставим генератор. Тогда будет и настоящее, а не нарисованное электричество, и плутоний пойдет не в гомеопатических количествах. А то пятнадцать миллиграмм более чем достаточно для экспериментов, но нам-то нужно больше!

Американцам в «Толстяке» хватило 6 килограммов, из которых сработало 900 грамм. Я верю, что, понимая процесс, мы точно сможем лучше, но все равно… Чем больше плутония будет, тем лучше. Главное, продолжать работать и надеяться, что мои маневры в итоге ничего не сломают, а, как и хотелось, только развяжут мне руки.

— Не надеяться, а верить, – поправила меня шиза.

Кажется, она тоже думала о Москве. Эх, а я бы, конечно, не отказался своими глазами увидеть, как там все пройдет!

Вячеслав Михайлович Молотов получил приглашение заглянуть к Кобе, и неожиданно обнаружил, что в его кабинете уже много кто собрался.

— Что это тут? — тихо спросил Вознесенский. Молотов пока не сказал председателю Государственной плановой комиссии, зачем именно позвал его с собой, и тот, увидев других собравшихся, явно занервничал.

Самому Молотову тоже стало интересно, что же тут делают все эти люди. За длинным столом, обшитым плотным зеленым сукном сидели шестеро. Ближе всех, поблескивая пенсне, расположился Берия. Новый глава НКВД тоже был удивлен части собравшихся, но не переставал бросать по сторонам взгляды человека, считающего себя победителем. Молотов неожиданно обратил внимание на то, как же бледно выглядит его лицо в свете тусклых ламп с зелеными абажурами. Словно живой мертвец.

Рядом с Берией уже привычно расположился Маленков — тут все как обычно. Потеет и старается украдкой, якобы незаметно для других, вытереть пот большим белым платком. Неудачный цвет, который притягивает взгляды при каждом его появлении. Следом, отодвинувшись в сторону буквально на пару сантиметров, но четко сигнализируя этим, что они сами по себе, сидела вторая группа. Комаров и Литвинов. Молотов поморщился: глава Академии наук казался ему тут лишним, а старик… Литвинов уж слишком заигрался. Уж слишком он поверил, что некоторые вещи, как его роговые очки, никогда не изменятся. Но больше Сталин не будет покрывать его очередные неудачные попытки договориться с Западом.

Еще дальше — или ближе к Сталину, с какой стороны посмотреть — сидели Ворошилов и Каганович. Молотов кивнул им и задумался. А эти-то двое зачем тут? Коба позвал старую гвардию, чтобы оценили идеи молодых или же… Уж больно взгляд у Клима блестит: не умеет он такое скрывать, а значит тоже не с пустыми руками пришел. Все интереснее и интереснее.

— Николай Алексеевич, хорошо, что вы тоже зашли, присаживайтесь, — Сталин подбодрил оробевшего Вознесенского, и они с Молотовым заняли свое место за столом.

Представление началось. Как и ожидалось, первыми начали Берия и Маленков. Рассказали о своей поездке в Ленинград, о том, что Антонов все-таки запустил свой реактор, прикрыв задницу Жданова.

— Технология важная, — голос Берии звучал мягко, но все равно порой казалось, что он не говорит, а гвозди забивает. — Мы обсудили детали на месте и решили, что было бы разумно перенести ее в Москву. Даже больше, организовать Специальный атомный комитет, СпАК, и начать разрабатывать технологии, которые позволят в будущем развивать это направление. Стране нужна энергия, и атом снизит как зависимость от угля и нефти, так и нагрузку на грузоперевозки.

— Очень важная задача, — поддержал со своего места Каганович. — На доставки тех или иных видов топлива приходится более сорока процентов загрузки наших железных дорог. И если мы хоть немного ослабим эту удавку, то тут же развяжем себе руки для новых больших строек.

Молотов мысленно усмехнулся. Как все красиво на словах, а на деле… Берия спит и видит, как получит личный спецкомитет, подгребет под себя его ресурсы и кадры. Маленков полностью отдал ему инициативу. Опасается попасть под удар, поэтому старается держаться в стороне — ну да, его полностью устраивает и то, что текущее решение вопроса ослабляет Жданова. Лазарь? С одной стороны, он все правильно сказал, с другой… Не очень на него похоже. Тут сам Молотов поймал взгляд Сталина, и все сразу встало на свои места. Коба хотел, чтобы Лазарь поддержал эту идею, а он, наоборот, проверил ее на прочность.

Вот, как всегда. Вроде бы и рабочий момент, все ради дела, но Коба не забывает следить, чтобы однажды вспыхнувшие конфликты не затухали. Впрочем, то ли еще будет, если он решит озвучить полученное на днях письмо, но… Пока лучше подождать.

— Стоит ли тянуть все на себя? — Молотов задал вопрос вслух. — Не будет ли так, что, забирая все самое ценное в Москву, мы разучим людей на местах стараться. Если вы не забыли, то задача партии — это мотивация, а не демотивация хозяйственников. Да и вывоз ленинградского реактора, как я понимаю, та еще задача. Помню, тот студент рассказывал, что уран заражает все сам по себе, а после начала работы излучение вырастает в тысячи раз. Нужно ли так рисковать?

— Вы правы, — Маленков перебил Берию, ответив первым. — Мы учли риски, поэтому «Яма» останется в Ленинграде. На ее базе будет развиваться экспериментальное отделение комитета и обучаться ученые, которые в будущем смогут помогать запускать реакторы по всей стране. Могло бы показаться, а почему тогда не построить нужные производства там же в Ленинграде, вот только «Яма» на фоне будущих мощностей это даже не ялик Петра, — он подобрал не очень удачный образ и поспешил исправиться. — Не выстрел «Авроры» на фоне всей революции! Слишком много всего потребуется, чтобы привязываться к первому же объекту.

— Подтверждаю, — снова кивнул Лазарь. — Георгий Максимилианович показывал предварительные списки того, что потребуется доставлять под новое производство, и перестройка этих цепочек под Ленинград может занять месяцы. Если не годы.

— Тем не менее, мы не забываем про успехи ЛФТИ, Иоффе, других ученых… — Молотов хмыкнул, обратив внимание, что Маленков не упомянул ни Жданова, ни Антонова. — Ленинградская часть комитета тоже будет развиваться, и еще не раз принесет пользу стране.

— Хватит! — все-таки не смог больше сдерживаться Клим. Он и раньше сидел, словно на бочке с порохом, а тут не стерпел, и, возможно, он был единственным человеком в стране, кто мог позволить себе подобное поведение в кабинете Сталина.

— Вы что-то хотели сказать, товарищ Ворошилов? — вот и сейчас, Коба повернулся к старому товарищу, словно ничего необычного и не случилось.

— Мне просто надоело обсуждение всей этой бюрократии. Вы же знаете, я человек простой! Но почему вы все говорите про электричество, про перевозки, но никто ни слова не сказал про бомбу!

— Такая теория есть, но на практике… — попробовал возразить Маленков. Ошибка: Клим из тех людей, что не держат ничего за пазухой. Если начал говорить, то выскажет все, что есть на душе, главное, его не останавливать, чтобы не нарваться.

— А мне, вообще-то, мой человек из Ленинграда уже привез расчеты и планы мероприятий по ней! — Ворошилов расцвел в улыбке. Не часто ему удавалось сбрить других не напором, а по делу, и нарком обороны искренне этому радовался.

— Какой человек?

— Командарм 2-го ранга Мерецков.

— Что за расчеты? Не может такого быть! — не выдержал Комаров. Даже про свое недавнее стеснение забыл.

— Могут или не могут, — Ворошилов пожал плечами. — Завтра Антонов должен остановить свой реактор, вытащить из него один… — он сверился с записями. — ТВЭЛ! И товарищ Курчатов будет стараться выделить из него новый элемент номер 94.

— Нет такого элемента! — снова взвился Комаров.

— Так и написано. Его нет в природе, его никогда еще не получали, а мы получим. И из него должна в свою очередь получиться бомба, которая одна по мощности сможет сравниваться со всеми бомбардировками Британии за всю Империалистическую.

Теперь поморщился Литвинов. Молотов же мысленно улыбнулся: ну не умел никто, как Клим, так же виртуозно топтаться по чужим мозолям.

— То есть, это все еще теория? — вступил в бой Берия.

— Завтра узнаем, — отмахнулся Ворошилов. — Тем не менее, уже сейчас нужно создавать на базе Ленинградского военного округа новый, закрытый, который мы подчиним непосредственно Наркомату обороны. А там посмотрим, до каких размеров он будет расти, может и целый новый город придется оформлять.

Молотов оценил, как задумался Маленков. Клим зацепил его тем, что создавал совершенно неподконтрольную Жданову структуру на его же территории. Это было красиво.

— Это неприемлемо, — а вот Берия с трудом сдерживал раздражение. Еще бы, очередной силовой блок, который пройдет мимо него. — Наркомат обороны и так выбрал все резервы по стали и редким металлам на годы вперед, у вас нет опыта создания новых производственных цепочек. Да и что эта бомба может? Вы говорите она по силе будет равна нескольким дивизиям, но может ли железка сравниться с волей настоящих солдат?

Молотов только головой покачал. Силен Лаврентий Павлович: собрался, переформулировал, сместил акценты и нанес удар в самое сердце Ворошилова. Тот как нарком, конечно, радовался новым военным игрушкам, но в то же время он был рожден Гражданской войной. Для него сражение — это миллионы штыков, тысячи танков и град артиллерии. При показном энтузиазме знающему человеку было очевидно, что идея того, как одна бомба равняет с землей несколько дивизий, казалась ему неправильной. Буржуазной. В духе «Освобожденного мира» Герберта Уэллса.

В общем, если кто-то рассчитывал, что Ворошилов ухватится за опасную новинку и даст бой Берии с Маленковым, явно его не понимал. Впрочем, еще ничего не было кончено. Прокашлялся Комаров и, вопросительно посмотрев на Сталина, попросил у него слова.

— Да, конечно, — тот ответил все также радушно, в то же время продолжая цепко отслеживать все изменения в балансе между собравшимися в кабинете не последними людьми СССР.

— У меня тоже есть новая информация из Ленинграда. Та, с которой вы переправили мне Иоффе… — начал Комаров, и Берия с Маленковым сразу переглянулись.

Было очевидно, что они готовились к этой встрече, собирали информацию, проверяли, искали поддержку и союзников, но их соперник, кем бы он ни был, тоже не сидел на месте. Вот только, если это будут опять ничем не подтвержденные теории, эти двое точно прожмут вариант со своим комитетом.

— Сначала я расскажу об идее, потом о первых результатах, которые принесла ее проверка, — речь Комарова сразу перевернула все ожидания. — Итак, Абрам Федорович Иоффе, вы все его прекрасно знаете, вышел на меня с очень важным предложением. Так как Советский Союз первым подтвердил на практике возможность атомной реакции, это дает нам не только лавры научного первенства, но и накладывает ответственность за то, как эта наука будет развиваться дальше. Во всем мире! Вы уже знаете, что деление урана очень опасно, даже если не брать в расчет возможность создания бомбы, и возможность поддержки от опытных товарищей тем, кто решит тоже пойти по этой дороге — это наша обязанность перед планетой, перед будущими поколениями.

— Не думаю, что передавать наши наработки Коминтерну — это хорошая идея, — Сталин сказал это как бы мимоходом, но Комаров сразу вздрогнул.

Подумал, что это недовольство им — на самом же деле у Сталина просто сложные отношения с Димитровым. Глава Коминтерна все еще иногда пытается рыпнуться и показать самостоятельность, но чем дальше, тем больше понимает, что без Союза у него и всей его организации нет будущего. А усиление позиций за счет новых технологий могло бы и нарушить это равновесие.

— Ни в коем случае! — быстро замотал головой Комаров. — Никакого Коминтерна! Мы создадим Международный институт мирного урана и радиации на базе ЛФТИ в Ленинграде. Страны или организации пожелавшие участвовать в работе МИМУР получат доступ к нашим технологиям…

— Это неприемлемо! — не выдержал Берия. — Самим допустить иностранных шпионов в страну! Самим отдать за границу наши секреты! Это хуже, чем предательство!

— Подождите! — на этот раз Комаров даже не вздрогнул. Кажется, такого возражения он ожидал и подготовился. Или не он, а тот, кто передал ему этот план? Иоффе или опять Антонов?

Молотов задумался и лишь краем уха прослушал долгую взволнованную речь, суть которой сводилась к простой формуле. Хотите наши технологии — платите и выполняйте условия. Взносы, полный технический контроль на стройке — это на самом деле открывало интересные возможности.

— Думаете, кто-то пойдет в подобную кабальную сделку? — поднял бровь Каганович. — Вы, конечно, в бумаги и финансирование не лезете, что для капиталистов снимает часть возражений, но все остальное… Выглядит уж слишком резко.

— А здесь мы переходим от теории к практике, — во взгляде Комарова мелькнула победная искра. — Абрам Федорович взял на себя смелость написать телеграммы своим научным коллегам по ту сторону границы. И мы мгновенно получили первые ответы. Англия готова внести свой вклад урановой рудой из Конго и в самое ближайшее время прислать одного из своих ученых, некоего Рудольфа Пайерлса. Также ответила Швейцария: они готовы поделиться газовой турбиной от «Браун Бовери», а вот насчет своего представителя еще обсуждают, возможно вместо них приедет сам Фредерик Жолио-Кюри.

— Французы, — пояснил для тех, кто не понял, Литвинов.

Старик просидел почти все время молча, но весь его вид выражал торжество. Еще бы, пусть и без его личного участия, но идея развития сотрудничества с западными странами сдвинулась с мертвой точки. Если так пойдет, то, кто знает, может еще и удержится на своем месте старый лис.

— А зачем мы просили какую-то руду и турбины? — нарушил паузу сам Молотов. — Разве у нас нет своего? Ни того, ни другого?

— Профессор Иоффе писал эти запросы по просьбе студента Антонова, который ведет у него проект «Яма», — Комаров поморщился. Кажется, ему тоже не нравился этот молодой выскочка. — Как я понял по урану, чем больше его будет у нас, тем меньше достанется той же Германии, что уже неплохо. А новая турбина, которую «Браун Бовери» еще даже не вывели на рынок, это возможность напрямую работать с очень едким потоком воздуха напрямую из реактора. Тоже ценное направление. И заметьте, они сами дают нам то, что при других обстоятельствах мы не смогли бы получить даже за золото!

Комаров обвел всех победным взглядом, словно это он лично добился подобного интереса к советским научным разработкам.

— Я правильно понимаю, — снова Сталин привлек к себе внимание, — Что вы сейчас делите этот проект, а Ленинград в это время продолжает работать и добивается успеха.

Молотов снова оценил момент. Могло бы показаться, что Коба только что осадил Берию с Маленковым, вот только… Он им не отказал — раз, и два — подтвердив остранение от атомных дел Коминтерна, он фактически выдал карт-бланш на разработку этой ситуации для ИНО НКВД. Берия тоже это осознал и только согласно закивал в ответ.

Как обычно, партия разыгрывалась, как по нотам. И, кажется, пришло и его время.

— Кхм, — Молотов прокашлялся, привлекая внимание.

Если честно, он не думал, что после той встречи в Ленинграде, он снова столкнется с Антоновым, но студент вспомнил про него, более того, через своего учителя смог передать письмо. Обычные прожекты молодежи, как подумал об этом Молотов, когда прочитал. Потом пошли слухи о успехе «Ямы», о возне из-за развития проекта, и он решил дать тем идеям шанс, пригласив на разговор Вознесенского.

Сейчас же он не сомневался, что именно предложенный парнем вариант будет в итоге выгоден для него, для страны, ну и, конечно, для самого наглеца.

— Да Вячеслав Михайлович. Вы бы говорили сразу, тут же все свои, — Сталин дал ему слово, но, в его голосе мелькнуло еле заметное недовольство.

Кажется, он точно знал, с чем придут Берия и Маленков, не смогли сохранить секрета и Ворошилов с Комаровым, а вот про него… Никто ничего не доложил. С одной стороны, это было даже лестно, с другой — чувство неприязни легко могло вырасти во что-то большее. Но Молотов все равно собирался сказать все, что успело накопиться внутри после прочтения антоновского письма.

— А я хотел поговорить о будущем… — начал он, надеясь, что его голос сейчас звучит не тускло как обычно, а разносится по кабинету. Именно сейчас это бы очень подошло ситуации.

Вячеслав Михайлович Молотов сделал небольшую паузу, пробежавшись взглядом по всем остальным. Вознесенский напрягся — понял, что его сюда позвали из-за этой речи. Каганович отводит взгляд — вспоминает, зараза, его ораторские навыки и ухмыляется. Ворошилов скучает, Берия погружен в свои мысли, обдумывая неожиданно подвалившие возможности, и только во взгляде Маленкова настоящий интерес. То ли он и сам думает о будущем, то ли радуется возможности наконец-то узнать, а зачем он, Молотов, к ним сегодня заглянул.

— Мне кажется, — продолжил Вячеслав Михайлович, — Когда мы говорим об атомных станциях или бомбах, неважно, нужно думать не о штуках, не о мощностях, даже не о том, во сколько это обойдется стране. Вернее, это тоже нужно, но не в первую очередь. Для начала же нам необходимо ответить на вопрос, а каким мы хотим видеть Советский Союз через десять, через двадцать лет. Атом — это вопрос исключительно перспективного планирования. Хотим мы поставить станции и усилить выработку вдоль железной дороги, чтобы идущие на восток поезда по пути не сжигали половину перевозимого ими угля? Это возможно! Но атом ведь даст энергии гораздо больше, чем будет нужно даже Лазарю Моисеевичу, а значит, необходимо планировать ее использование на местах. И это возможно. На востоке множество промышленных регионов, которым только и нужно, что рабочие руки да время. И это значит что? Нужно планировать еще и развитие новых городов на местах. Но хватит ли городам даже атомной энергии? Топить электричеством возможно, но глупо, а это в свою очередь ведет нас к созданию инфраструктуры для тепловой генерации. Я понимаю, что все это звучит ужасно очевидно, но это нужно проговорить, потому что если Атомный комитет, каким бы мы его ни создали, добьется успеха, перед страной встанет задача уровня индустриализации, если не больше.

— И что конкретно вы предлагаете, товарищ Молотов? — Сталин пробуравил Вячеслава Михайловича взглядом. Еще и по фамилии назвал: то ли недоволен, то ли, наоборот, тоже принял серьезность момента.

— Разделить комитет на части с учетом сложности задач. Москва возьмет на себя производственную базу и электроснабжение, Ленинград — обеспечение бомбового направления, вопрос планирования с учетом новых возможностей доверим товарищу Вознесенскому, которому уже я в свою очередь окажу любую необходимую поддержку.

— А международные контакты? — подал голос немного обиженный Литвинов.

— А международные контакты, я считаю, нужно оставить тем, кто о них договорился, — жестко ответил Молотов. — Тем более только в Ленинграде сейчас и есть рабочая площадка для детального общения. Естественно, нужно будет согласовать все регламенты и темы взаимодействия с НКВД, оно же возьмет на себя и составление списков интересующих нас технологий, которые можно было бы запросить у новых заинтересовавшихся стран.

Молотов напоследок сделал небольшой подарок лично Берии. Все-таки они не были врагами, а он сейчас фактически создавал надстройку над придуманным тем комитетом, перехватывая контроль над львиной долей ресурсов. Поделиться частью победы и сохранить хорошие отношения — всегда казалось Молотову лучшим выходом из ситуации. А в том, что победа будет на его стороне, он не сомневался.

Впрочем, последнее слово, как и всегда, будет за Сталиным.

У меня сегодня выгрузка первого ТВЭЛа, первая работа с черт подери какими объемами радиации, проверка всей той системы безопасности, что мы смогли построить. А мысли все равно нет-нет, а перепрыгивают на Москву, откуда пока все еще нет никаких новостей. Ну и проза жизни тоже не забывала поставить подножку. Только доел подарочные сырники, как в дверях появилось смущающееся чудо со взбитыми до прозрачности кудряшками и заявило:

— А меня зовут Софочка, — и замолчала, словно это все объясняло.

— Забыл? — помогла шиза. — Тебя же Петрович предупреждал, кто тебя кормит. Клавка из магазина и дочка профессора из Химического…

— Софочка, — вспомнил я, а чудо просияло.

— Да, это я.

— Спасибо за завтраки. Вы бы знали, сколько я о вас всего хорошего думал. Очень помогли, и вкусно тоже очень.

— Это бабушка меня учила. Только у нее рецепты хитрые: многие пишут, сколько точно ложек, граммов нужно добавить, а у нее, наоборот, все по вкусу. И я так делала. А если вам понравилось, значит, у нас с вами вкусы похожи.

Софочка очень воодушевилась этим открытием и, совершенно забыв про стеснение, решила составить мне компанию по пути до трамвая. Впрочем, это совершенно не раздражало. То ли у нее не только вкус, но и голос был удачный, то ли дело в том, что она не ждала ответов на свои рассказы, но… Было удобно. Рядом словно сиял маленький теплый шарик, а я при этом мог спокойно думать о своем. Почти спокойно, учитывая, кто всегда пользовался возможностью вставить свое важное мнение, но рядом с Софочкой даже шиза стала как будто добрее.

— Просто у тебя давно бабы не было, — тут же меланхолично отозвался мой ментальный паразит.

— Я не паразит! — шиза моментально оправилась и вернула себе привычный градус вредности. — И вредность не в градусах измеряют. Вместо того, чтобы всякие глупости выдумывать, лучше расскажи-ка мне, а чего ты на самом деле хочешь добиться? Вроде хотел строить станцию, а теперь готов уступить ее, а сам полностью уйти в бомбу. Или технологии из-за границы? Ладно уран из Конго, хотя я бы побоялся так прямо заявлять о своем интересе. Чудо, что никто не решил просто перехватить этот груз.

Софочка рядом продолжала щебетать, сомнения о московских интригах ушли на второй план, и я решил ничего не скрывать от шизы. Удивительно, конечно, что какие-то вещи она считывает на раз, а какие-то получается сохранить в секрете до самого последнего момента. Меня бы психологу показать.

— Психиатру. Рассказывай давай, — шиза добавила в голос немного просительных ноток.

— С чего бы начать? Давай с Эдгара Сенжье, который якобы оценил надвигающуюся на Европу германскую угрозу и догадался вывезти первые 1200 тонн урановой руды с Шинколобви в США.

— Якобы — хорошее слово.

— Есть другая версия. Сначала он хотел, как и обычно, привезти все на продажу в Лондон, но вокруг Европы стало неспокойно, и осторожный бельгиец решил подстраховаться, переправив груз в один из немногих достаточно крупных для него портов, Нью-Йорк.

— То есть, просто случайность?

— И жажда денег.

— Кстати, а в чем такая ценность этой руды из Конго? Или из Шинколобви?

— Конго — страна, а Шинколобви — шахта. Кстати, в нашей истории американцы ее настолько засекретили, что до самого конца войны стерли со всех карт и даже название прямо не упоминали.

— То, что нельзя называть.

— Тебе стоит прочитать что-то еще, кроме «Гарри Поттера».

— Обзываешься? Так в чем ценность руды из Шинколобви? И по весу ее не так уж и много. Ты вон из Ферганы вывез почти 80 тонн. Десять процентов от якобы величайшего груза. Да если дать тому же Емцову задачу, он тебе и всю сотню за пару месяцев переправит. И без всякой «заграница нам поможет». Между прочим, в твоем времени Россия все внутренние потребности атомной энергетики и промышленности принципиально покрывала за счет своих месторождений.

— Знаешь, какая руда в моем времени считается богатой? С содержанием урана больше одного процента? Незадолго до моего исчезновения запускали новое месторождение, так там добычу были готовы вести с рудой, где от процента оставалась одна десятая. В Фергане — три десятых. Запомнила порядок цифр? Так вот в Шинколобви доблестный бельгийский директор загонял местных негров и собрал почти концентрат, где урана было уже 60 процентов. Почти в двести раз круче, чем то, что мы привезли из Узбекистана.

— 1200 тонн на 60 процентов — 720 тонн чистого урана? — шиза присвистнула. — Тебе для таких запасов пришлось бы привезти из Ферганы все 240 тысяч тонн. Экономно.

— Еще экономнее. На самом деле в Конго не тысяча, а две тысячи двести тонн концентрата и еще пара с долей урана в двадцать процентов.

— Насколько же этого хватит? И как ты, вообще, поверил, что кто-то решится тебе их отдать?

— Ну, это была игра, где сложно сделать хуже. У нас этой руды так и так не было, Германия попала в свой тупик не из-за нехватки урана, а из-за того, что уперлись в тяжелую воду, ну и американцы — если в итоге бы они заплатили одному ушлому торгашу в десятки, а то и тысячи раз больше, я был бы не против.

— Но ты рассчитывал…

— Что пока всем плевать на уран. Теории теориями, но без практики за него нет смысла держаться. Большинство, если и сравнивает уран с чем, так с нефтью. Отдать хоть пару тысяч тонн за технологии переработки, которые опережают твои на десятки лет — не жалко, еще добудем. А то, что тут все немного по-другому — хочется верить, что это осознание придет позже, чем африканские корабли доберутся до наших берегов.

— Ладно, убедил. А что с швейцарцами? Неужели ты на самом деле собираешься прямо сейчас строить реактор на газе в один контур? Там же подводных камней, как негров в Африке.

— Эй, нас же просили без расистских шуток.

— Вообще, меня не существует, я плод твоего воображения. А значит, ты собрался ругаться на мыслепреступление, понял? А эта антиутопия похуже будет.

— Рядом с Софочкой ты слишком бодрая, — я отвлекся на девушку, помогая той перебраться через лужу. Ленинград все больше погружался в весеннюю распутицу, и как же хотелось верить, что наши системы откачки воды справятся с этой нагрузкой.

— Зачем! Тебе! Швейцарская газовая турбина? Подожди! — шиза внезапно замерла. — Это же работа в агрессивной среде, высочайшие скорости, невероятная точность… Ты хочешь использовать технологии «Бовери», чтобы создать первые центрифуги для обогащения урана прямо в этом году?

— Очень… Очень хочется верить, что однажды кто-то еще решит пойти этим же путем. И придется к тем же, что и у тебя, логичным, но совершенно неверным выводам, — я улыбнулся.

— Это ловушка?

— Не совсем. У «Бовери» неплохой компрессор, интересные стали, конструкция лопаток — это может пригодиться как нашим энергетикам, так и, как ни странно, в самолетостроении. А вот для центрифуг нужно кое-что другое. Во-первых, в них нет лопаток: просто крутящийся ротор и трубку, в которые будет уходить разогнанный уран. Во-вторых, точность: полторы тысячи оборотов в секунду — для них даже лишние пара микрон на стенке могут быть критичны. До подобных технологий даже швейцарцам еще расти и расти.

— Но ты вспомнил, как наши решили эту проблему! Вспомнил, я вижу.

— Вспомнил, но еще не время…

Я отвлекся. Софочка запрыгнула на бордюр и вопросительно посмотрела на меня. Вздохнув, я протянул ей руку, и мы продолжили наш путь. Почему-то подумалось об Ирке и Романовой: а что им придет в голову, если они увидят нас со стороны?

— Эй-эй, к черту романтику, — шиза напомнила о себе. — Ладно, с турбиной разобрались, так что дальше?

И это, черт побери, был очень хороший вопрос. В голове постоянно крутились десятки самых разных вариантов путей, которыми можно было бы пойти, но… Приходилось учитывать политику, войну, возможность утечки технологий. Как же все сложно, но шиза права. Уже пора определяться хотя бы для самого себя!

— Если все получится, то… – я еще раз все прикинул, — То энергетику у нас отберут. Как пить дать отберут, потому что на ней мы и делали акцент, ее подтвердили на практике, ее считают главной полезной особенностью атомного проекта. Бомба — пока только сказки, еще один прожект, на которые за последние двадцать лет тысячи разных ушлых дельцов или наивных сказочников пытались получить деньги и ресурсы. Поэтому, плутоний как бесперспективное направление останется за нами.

— Ты утрируешь, — не согласилась шиза. — Они же понимают, что даже малый шанс на бомбу может дать очень много.

— А еще они верят, что, если этот шанс появится, нас снова можно будет подвинуть, — согласился я. — Наша слабость сегодня — это тоже оружие. И наш шанс перевернуть правила, когда придет следующее время делить пирог.

— Продолжай, — шиза заинтересовалась.

— Итак, мы делаем реакторы для выработки плутония.

— Реакторы?

— Нам нужно будет много плутония, поэтому да. Как появляется возможность масштабировать — растем в размерах. Параллельно встраиваем все эти объекты в энергоструктуру Ленинграда. Да раз в месяц их придется останавливать на выгрузку, но, если реакторов будет несколько, это можно будет даже делать незаметно. Заодно будем учиться управлять уровнем генерации.

— Это имеет смысл? Понимаю, где-нибудь в Европе, когда днем и ночью уровень потребления сильно падает, и без возможности уменьшить выработку не обойтись. Но с единой системой Советского Союза, даже если вырасти в сотни раз, всегда можно будет перегнать излишки электричества в другой часовой пояс, где она как раз будет нужна.

— В теории — да. Но если мы смотрим на перспективу продажи наших технологий в те же другие страны без связи с нашей энергосистемой? Будет ли готовое решение для них преимуществом?

— А оно вообще тебе надо? Раздавать мирный атом, когда себе не построили?

— В моем времени любая станция за границей включала в себя контракт на поставку топлива сроком на 80 лет…

— Всё! Все вопросы снимаются! Стабильная прибыль и возможность влиять на такого соседа дорого стоит.

— И чем больше топлива мы будем делать, тем дешевле оно будет для нас самих. Лишняя копейка за киловатт в рамках страны — это огромнейшая прибыль и конкурентное преимущество.

— Значит, выходим на бомбу, учимся делать реакторы что-то вроде РИТМ-200, так?

— Это ты замахнулась. Если получится предыдущее поколение вроде КЛТ-40, что стояли на «Академике Ломоносове», уже шикарно будет.

— Ага! — шиза довольно захохотала. — Я так и знала, значит, все-таки рассчитываешь выйти на обогащение. Отнекиваешься, но малые реакторы тебе без него никак не сделать!

— Москва будет пробовать газо-диффузный метод. Дорогой, но который точно может сработать уже сейчас. Ок-Ридж и Новоуральск не дадут соврать. А мы да, попробуем копнуть в сторону центрифуг. Пару принципиальных находок, как решали проблемы с одинаковой толщиной стенок, с ротором, с отклонениями — я вспомнил. Так что можно будет попытаться.

— В двух словах?

— Перепрыгивание резонансных частот и самостабилизация.

— Шансы совсем не сто процентов.

— Не получится — бомба выиграет время и пойдем историческим путем.

— А если не выиграет? Если все же война, и снова отступать до Москвы.

— Тогда хочется верить, что сработает заготовка с планированием станций на Урале. Дополнительные мощности, дополнительная техника, и потери будут хоть немного меньше.

— Как-то беззубо.

— А потом мы бахнем… По всем, кто посмел поднять на нас руку!

— А вот это уже по-нашему. Узнаю своего хозяина.

Настроение все равно немного испортилось. То ли из-за того, что мы все-таки разошлись с Софочкой — может, в следующий раз попробовать с ней нормально пообщаться? То ли из-за того, что я живо представил, во что могу превратить мир, вернувшись к принципам из Ветхого завета. Тем, которые глаз за глаз и от которых потом, две тысячи лет назад, якобы отказались. Якобы, потому что где-то внутри до сих пор живет чувство, что только такой ответ и может быть справедливым. А последствия? Что ж… Зато пусть знают и в следующий раз тысячу раз подумают!

Ольга Романова задержалась, чтобы привычно проверить записи Антонова, и поэтому увидела его идущим за ручку с какой-то кукольной девчонкой лишь в последний момент. Какая-то часть сознания сразу же отметила, что эту информацию теперь можно слить Гоглидзе, чтобы параноящий папаша хоть немного успокоился. Не с его дочуркой гуляет Антонов! С другой стороны, внутри, несмотря на решение уже надоевшей проблемы, что-то засаднило.

Соберись, Романова! Девушка замедлила шаг, вернула привычную ледяную маску и из-за этого опоздала на ближайший трамвай. Пришлось торчать на ледяном балтийском ветру, ловить жадные взгляды студентов. Что характерно, те, кто постарше, уже привыкли к городской жизни и старались вести себя прилично, а вот первокурсники, особенно деревенские, несмотря на целый год в Ленинграде, нет-нет но давали вырваться своим внутренним зверям. Почти как Антонов в тот вечер. Правда, тот не только смотрел… А вот взгляд, наоборот, был холодным, и даже желание было сковано жесткими тисками воли.

Впрочем, сегодня ее начальнику точно было не до того. Когда девушка приехала в «Яму», там уже все кипело. Не так, как в день приезда комиссии, но все равно. Усиленные смены, дополнительные проверки всех систем, а тут еще начатый ей перенос раздевалки и душа не добавляли объекту порядка. Ольга выдохнула и тоже нырнула в череду проверок, срочных решений и десятков журналов, которые нужно было лично просмотреть в поисках новых нарушений.

— А это правда, что вы скоро будете искать себе заместителя? — в кабинет к Ольге заглянула короткостриженая голова Покровского.

— Кто сказал?

— Антонов. Там Хлопин приехал из Радиевого, вот он ему и сказал, что нас скоро будут в отдельный комитет выделять, поэтому всем начальникам придется искать замов.

— А я начальник?

— Так точно.

— Тогда слушай команду: закрой дверь с той стороны и заглядывай только с рабочими вопросами.

Покровский скривил обиженную морду и исчез, Ольга же потерла лоб и подвинула не середину стола его личное дело. Оно лежало тут с того самого часа, как девушка прочитала язвительный памфлет на их проект и лично Антонова в «Смене». Неназвавшийся автор, скрывшийся за общей подписью «редакция» не стал называть имена тех, с кем общался на объекте. Вот только он записывал за ними почти дословно, и Ольга по одним оборотам без проблем вычислила Покровского, Кудрявого и, что было немного неожиданно, Игоря Гоглидзе. Статья точно была провокацией НКВД, но того, что старик Гоглидзе поставит под удар пусть не самого любимого, но сына было неожиданно.

И с этим тоже нужно было что-то делать. Самое простое — всех на мороз, вот только за Покровским стоит Капустин, за Игорем… Понятно. А прогонять одного Кудрявого было просто глупо. Мелькнула мысль, что можно было бы посоветоваться с Антоновым, но тут же пропала. Приходить к парню без решения, показывать свою беспомощность, зависимость от него — что-то внутри девушки прямо-таки бунтовало против этого.

— Товарищ Романова, — в дверях показалась новая голова. На этот раз не Покровский, а какой-то незнакомый студент. — Виктор Игоревич сказал, что через час будут запускать Дровосека. Последняя готовность, так что вас ждут в рубке.

Виктор Игоревич… Ольга хмыкнула. Еще месяц назад никто даже не думал так называть Антонова, а тут — уже не видят ничего странного. А еще Дровосек, рубка, «Яма» — проект с каждым днем обзаводился своей историей, жаргоном, и это добавляло ему жизни, заставляло верить, что они точно справятся с любыми сложностями.

Стою, смотрю на стрелки на приборах. Температура на выходе — 240 градусов. Пришлось ускорить работу вентиляторов, уменьшая на месяцы сроки их жизни, но… Выше 250 градусов было слишком опасно для алюминиевых ТВЭЛов, а так: если сегодня все пройдет по плану, то уже к вечеру можно будет перевести их в штатный режим.

— Виктор! — в рубку ворвался Флеров, размахивая на ходу руками. — У меня та-акая идея! Ты закачаешься!

— Говори, — настроение скакнуло вверх от энтузиазма моего соседа.

— Это так просто! — выпалил тот. — Я вот все думал над тем, что ты сказал про опасности водяного охлаждения. Как оно будет только усиливать реакцию в случае аварии, а потом сообразил: почему бы не посмотреть шире. Зачем упираться в изначально опасную тему, если эту беду на самом деле легко обойти.

— И ты придумал? — в голове закрутились десятки вариантов того, что мог создать этот неугомонный ученый.

— Торий! — выпалил Флеров, и внутри все опустилось от разочарования.

Элемент номер 90 в таблице Менделеева был радиоактивен — это правда. Собственно, как и все остальные элементы, расположившиеся выше свинца. Варианты с его реакцией исследовали в моем времени еще в рамках Манхэттенского проекта, но в итоге отказались. По ряду вполне конкретных научных и технических причин, но в мое время его снова начали вспомнить. Неожиданно чуть ли не как революционное решение всего атомного вопроса, особенно в Китае, вот только… Если он что и решал, то точно не проблемы выработки электроэнергии и создания оружия, скорее, наоборот.

И теперь нужно было все это аккуратно объяснить Флерову. Да так, чтобы не растоптать его энтузиазм и, что даже важнее, не превратить его в кого-то вроде Смирнова, кто в следующий раз не придет поделиться радостной новостью, а сразу начнет что-то химичить за спиной. Со всеми вытекающими последствиями.

— Понимаешь, его, во-первых, просто больше в мире, — Жора загибал пальцы, перечисляя плюсы своей задумки. — Во-вторых, у меня есть знакомый в Красноярске, так он пишет, что у них есть идея построить комбинат для добычи монацитового песка в Таракстрое. А это не только редкоземельные металлы, но и как раз торий. В любом нужном нам количестве! В-третьих, самое главное — у него огромная температура плавления. Даже в случае аварии вероятность того, что он повредит ТВЭЛы и вырвется наружу стремится к нулю. Конечно, нужно будет посчитать, насколько хорошо он делится, но у меня насчет него самые хорошие предчувствия.

Флеров замолчал и посмотрел на меня в ожидании похвалы. Увы, в серьезной науке чаще приходится ошибаться, чем угадывать.

— Контраргументы, — вздохнул я. — Первое, элементы с четным количеством ядер, как показали исследования с изотопами урана, не делятся. Нечетные — наши бро, четные — не бро. Второе…

— Подожди! — оборвался меня Флеров, даже не обратив внимание на случайно вырвавшиеся англицизмы. — То есть, торий нельзя использовать в реакторе.

— Можно, — успокоил я его, — Но не напрямую, а как топливо, чтобы выделить уже подходящие нам элементы.

— И есть какие-то расчеты? — Флеров посмотрел на меня с такой надеждой.

— Есть, — выдохнул я. — Берем торий-232, облучаем его нейтронами, потому что сам он не будет делиться.

— То есть, уже понадобится твой уран? — помрачнел Жора.

— Минусы четных элементов, — напомнил я. — Дальше наш торий-232 поглощает летящие в него нейтроны и превращается в торий-233. Нечетное число, уже лучше, но этот изотоп живет мало, период полураспада около двадцати минут. А процессы внутри идут дальше: наш нестабильный нейтрон превращает в протон и переходит в период бета-минус распада.

— Как у Резерфорда, — закивал Флеров. — Сколько?

— Около месяца.

— Значит, мы берем торий, облучаем его и через месяц?

— Нейтрон снова превращается в протон, и мы получаем уран-233, и вот он уже подходит для работы в реакторе. В теории у него будет даже более высокий выход нейтронов, но… Опять же с парой нюансов. У урана-233 быстрее проходит смена поколений, что потребует управления процессом на огромных скоростях, которые просто невозможно обеспечить ручными или механическими методами. Нужно развивать электронику. А еще в процессе будет выделяться изотоп таллия-208, который, зараза такая, выдаст жесткое гамма-излучение раз в 20–30 больше, чем у урана. А это дополнительная защита, а, скорее, даже требование, к созданию комплексов, которые смогут обслуживаться полностью без участия человека.

— А ты уверен во всех этих расчетах? — без особой надежды спросил Жора.

— Нет, конечно, — широко улыбнулся я. — Это только теория, и, если ты захочешь в свободное время ее проверить на крепость, я не против. Но исключительно с учетом тех опасностей, о которых я говорил.

— Спасибо! — улыбка вернулась на лицо Жоры, и тот снова погрузился в свои мысли.

Вокруг тем временем начали собираться другие участники намечающегося извлечения ТВЭЛа, и теперь уже шиза воспользовалась моментом, чтобы попытать меня вопросами.

— А ты, что думаешь про ториевые реакторы?

— Просто один из вариантов развития, со своими плюсами и минусами. На момент моего исчезновения только для четвертого поколения рассматривали шесть разных технологий.

— И все же. Тебе же он не нравится? Или это только из-за того, что китайцы его так нагло рекламируют?

— Это только мое мнение…

— Перед кем ты оправдываешься?

— Действительно. В общем, у ториевых реакторов есть одно очевидное преимущество перед классикой, о котором не говорят вслух, но которое просто невозможно не заметить. В этом варианте цикла практически нереально выйти на элементы для создания ядерного оружия. В рамках 21-го века и идеи нераспространения, возможно, это и разумно. Но в нашем случае, я уверен, нужно поступать так, как в свое время поступили Ферми с Оппенгеймером.

— Это как?

— Признать, что такое усложнение нам, ни к черту, не нужно и делать то, что можно довести до ума как можно быстрее.

— Но кому-то другому технологию можно и впарить, — мечтательно добавила шиза. — Обмануть или навязать, как получится…

Я уже не стал ей отвечать. В рубку зашел Хлопин, которого я пригласил, чтобы показать наши успехи и заодно договориться о сотрудничестве на будущее. И значит, можно было начинать. Взгляд зацепился за дежурящую сегодня у микрофона Гоглидзе — а девчонка, кажется, делает карьеру — я кивнул ей. Ирка задержалась на мгновение, сглотнула, но быстро взяла себя в руки, и через мгновение ее голос уже уверенно гремел по динамикам «Ямы».

— Всем занять свои места, начинаем обратный отсчет. Повторяю! Начинаем эксперимент номер «Тэ ноль два», обратный отсчет: шестьдесят, пятьдесят девять, пятьдесят восемь…

Очень хотелось верить, что в эти мгновения каждый еще раз прокручивает в голове, что именно ему нужно будет сделать в ближайшее время. Что бы ни случилось!

Виталий Григорьевич Хлопин знал, что многие считают его домоседом, что он, якобы, не очень любит вырываться из своего радиевого царства… Но насколько же мало его знали эти люди! Он за свою жизнь он поработал консультантом при Гелиевом комитете, Союзредмете, комитете по химизации народного хозяйства. Он читал лекции студентам, он занимался собственной научной деятельностью, причем не только печатался, но и вывозил в поля целые экспедиции. Естественно, когда небезызвестный уже в не только в узких, но и широких кругах студент Антонов пригласил его на новый эксперимент в «Яму», он согласился.

Кто-то из его коллег, оставшихся за бортом, заметил, что это недостойно статуса профессора принимать такие предложения. Сказали бы они это членам Политбюро, которые в отличие от обычных доцентов не увидели ничего зазорного в том, чтобы заглянуть сюда. А после того, как Хлопин оценил новые системы вентиляции Флерова и, главное, увидел промышленный подход Антонова к получению редких металлов, он не сомневался: все это — только начало.

— Игорь Васильевич, вас тоже сегодня позвали, — Хлопин обратил внимание, что рядом с ним оказалось место Курчатова. — А злые языки говорят, что вы уже собираете чемоданы в Москву.

— Злые языки много чего говорят. И редко правду, — Курчатов поморщился, но закончил немного неожиданно. — Впрочем, такая вероятность на самом деле присутствует, и, прежде чем это случится, вы не согласитесь со мной поговорить?

Хлопин кивнул. До него доходили слухи, что Курчатов недавно начал работать над выделением нового радиоактивного элемента, забираясь, прямо-таки говоря, на его поляну. Это было неприятно, но все равно интересно. Тем временем стоящая у микрофона студентка закончила отсчет, и дверь в зал реактора начала медленно открываться. Не маленькая, через которую заходили постоянно снимающие с него показатели ученые, а большая, во всю стену. И через нее в помещение въехал настоящий танк.

Нет, просто показалось, но эта штука была на самом деле массивной.

— Позвольте представить вам Дровосека, — заговорил тем временем Антонов, — Если официально СМРУВИ-01, специальная машина по работе в условиях высокого излучения. Если в обычных обстоятельствах мы стараемся направить все потоки внутрь реактора, экранируя их как только можно, то теперь мы фактически сами снимем часть брони и дадим им вырваться наружу. Для обычного человека без защиты такой поток излучения — верная смерть…

Хлопин понимающе кивнул, глядя на стального монстра. Параллельно часть его сознания впитывала и оценивала спецификации. Десять миллиметров стали, чтобы отсеять бета-частицы, сто пятьдесят миллиметров свинца — жесткая защита уже от гаммы, благодаря которой излучение режется в тысячу раз. А между ними еще и полметра бетона — еще пара ноликов к коэффициенту защиты. Неудивительно, что этот Дровосек перемещался внутри зала реактора не на колесах, а по специально проложенным для него рельсам.

Процесс перемещения и подготовки к работе должен был занять какое-то время, и Антонов предложил потратить его с пользой, позадавая друг другу вопросы.

— А почему бы не обойтись только свинцом для защиты машины? — предложил первую тему Хлопин. — Если не хватит пятнадцати сантиметров, взяли бы тридцать. Все равно было бы мобильнее, чем с таким количеством бетона. Как вариант, можно было бы прикрепить Дровосека к кран-балке, и тогда было бы удобнее доставать из реактора топливные элементы. Вы ведь это планируете сделать?

— Все верно, — закивал Антонов. — Сверху действительно было бы проще работать. Более того, я искренне верю, что когда мы доработаем механику и сможем обойтись без участия людей, то именно к этому способу в итоге и придем. Но сейчас — защита оператора дровосека стоит во главе угла. А нам нужно остановить не только первичное гамма-излучение от топлива, но и вторичное, которое так или иначе появится внутри свинцовых пластин. И нейтроны. Поэтому комбинированный экран показал лучшие результаты. В теории. На практике же мы все узнаем именно сегодня.

— Я правильно понимаю, что реактор сейчас остановлен? — задал свой вопрос Курчатов.

И Хлопин только сейчас обратил внимание, что серебристые стержни, которые были подняты во время запуска машины, теперь снова были спрятаны в корпус. И показания температуры и мощности тоже опустились.

— Все верно, — снова кивнул Антонов. — Реактор был остановлен по двум причинам. Первая, мы бы не смогли позволить себе вытащить ТВЭЛ на горячую. Не уверен, что какие угодно системы защиты тогда помогли бы нам справиться с излучением и температурой. И вторая, нам нужно было время, чтобы часть элемента 93 превратилась в элемент 94. Если наши с вами расчеты верны, то в одном топливном элементе получится около 15 миллиграммов их пятидесятипроцентной смеси.

Хлопин сжал кулаки. Он занимался радиоактивными веществами всю свою жизнь, и что? На старости лет молодежь обсуждает не то что открытие, а получение элементов, которых просто не существует в природе, словно это какая-то мелочь. Когда они успели все это рассчитать? Когда настолько его опередили?

— Все еще называете их по цифрам? — Курчатов тем временем улыбнулся.

— Ну вы же знаете, я за планетарные названия, вы за именные. Цифры выглядят как неплохой компромисс.

— А я все же настаиваю, что Марксий и Лениний должны напоминать ученым, которые будут с ними работать, о коммунистической идее. Все-таки в таком опасном направлении никак нельзя забывать об этике. Кстати, Абрам Федорович со мной полностью согласен.

— А если дойдет до оружия? — Антонов словно включился в середину давно идущего спора. — Разве мы хотим, чтобы имя Ленина оказалось так тесно сплетено с бомбой или ее последствиями?

— Кхм, — Хлопин напомнил, что сейчас не время для научных диспутов.

Впрочем, отвлечение Антонова совершенно не сказалось на процессе — и без него каждый из участников знал свой маневр, четко понимая и представляя, что нужно делать. Дровосек медленно двинулся вперед, и одновременно заработал кран-балка, фиксируя и поднимая крышку реактора. Тут же скакнули показания выведенных на пульт рубки приборов.

— Ионизационная камера: увеличение с пяти сотых до пятнадцати рентген в час, — озвучила следящая за стрелками девушка.

Взгляд Хлопина невольно скользнул к одному из висящих на стене плакатов. Было не очень понятно, откуда без детальных исследований Антонов взял цифры, но изображенная там кривая выглядела очень наглядно. Пятнадцать рентген — за час можно было получить легкую форму лучевой болезни, за четыре часа — тяжелую, за сутки — гарантированная смерть. Их самих, как и оператора внутри Дровосека, защищали свинец и бетон, но все равно стало неуютно. Невольно в голову полезли мысли, а что было бы, открой кто-то реактор Антонова сразу, целиком, да без остановки.

— Счетчик Гейгера-Мюллера — максимальное значение, — девушка озвучила показания следующего прибора, который оказался совершенно бесполезен.

Впрочем, чего и следовало ожидать при мощном потоке гамма: трубка заполнилась и теперь, пока излучение не ослабнет, подключенный к ней динамик так и будет пищать. О считывании отдельных частиц не могло идти и речи.

— Сцинтилляционный детектор — 20 импульсов в минуту, — последний новый датчик, который отслеживал в основном нейтроны, показывал минимальные значения.

Хлопин кивнул своим мыслям: пока все шло в соответствии с теорией Антонова. Реакция деления остановилась, ее след ослаб, а вот гамма от продуктов распада била все рекорды. Тем временем первый кран ушел в сторону и над реактором остановился второй, готовясь захватить один из ТВЭЛов. Вот только самому ему это было никак не сделать. Нужна была помощь человека, но… Хлопин аж головой тряхнул, представив кого-то живого в этом аду. Оставалось использовать технику, для чего и был создан Дровосек. Но справится ли он?

Все собравшиеся в рубке тоже замерли, ожидая продолжения.

— Игорь, давай, — голос Антонова нарушил тишину, и тут же одна из рук Дровосека пришла в движение.

Пантографы для передачи движения, тросы, канаты — Хлопин смотрел на машину, пытаясь понять ее точный принцип работы. Хотя чего тут думать? Сохранить человеческую универсальность и при этом максимально отделить живую плоть от радиации.

— Излучение внутри Дровосека — одна десятая рентгена, — Антонов, как оказалось, разместил датчики и внутри машины. Стало немного спокойнее за этого неизвестного Игоря.

Тем временем рука робота поднялась над реактором, развернулась и начала медленно опускаться вниз. Было немного непривычно после пробирок и миллиграммов веществ в Радиевом смотреть на подобные грубые методы, но пока они работали… Неожиданно Хлопин задумался, а как оператор из Дровосека вообще работает вслепую — там же не было никаких окон. Впрочем, ответ оказался таким очевидным. Расстояние и угол для руки были известны заранее, поэтому парень просто повторил то, что делал раньше на тренировке. А потом включился наблюдатель со стороны, который по миллиметру начал выравнивать положение руки. Еще, еще немного — смотреть за стыковкой манипулятора было волнительно. Иногда создавалось ощущение, что все, лучше уже не будет, пора идти до конца и пытаться захватить крышку ТВЭЛа, но… Дровосек опускал руку на пару сантиметров и снова тратил время на калибровку.

— Захват, — и вот время все-таки пришло.

Хлопин тут же бросил взгляд на часы: казалось, пролетела целая вечность, а на самом деле меньше десяти минут. Даже сквозь стену и стекло до ушей ученого донеслось шуршание механизмов, а потом четкий щелчок.

— Есть захват, отцепляем руку, — выдохнул Антонов и дал команду Дровосеку отходить от реактора.

Тут же раздался еще один щелчок, нижняя секция руки робота осталась закрепленной на макушке ТВЭЛа, а сама коробка медленно покатила назад. Всего на пару метров, но даже они были важны, уменьшая возможное облучение коробки и ее оператора. Одновременно с кран-балки опустился захват, который уже довольно грубо обхватил остаток руки. Захват, канат натянулся, фиксируя готовность продолжать.

— Понимаем, — еще одна команда Антонова.

Какие-то манипуляции его люди делали сами, но каждый новый крупный этап эксперимента начинал именно он. Лично. Словно беря на себя ответственность за то, что возможно случится в следующую секунду. Лебедка тем временем загудела и медленно, чуть ли не по миллиметру начала тянуть ТВЭЛ вверх.

— Температура алюминия оболочки — сто десять градусов и медленно растет, — в рубку полетели новые данные.

Хлопин оценил, что Антонов подумал не только о том, чтобы зацепить ТВЭЛ из реактора, но и разместить рядом термопару для контроля его температуры. Очень несвойственная молодости предусмотрительность. Вот только… А почему градусы не стоят на месте? Обычно после извлечения топлива из топки оно остывает, а тут все словно специально идет не так. Неужели авария? Хлопин сам не заметил, как сказал последнюю фразу вслух.

— Тьфу-тьфу-тьфу, — сплюнул Антонов, услышав слова про аварию.

— Все ожидаемо, — пояснил со своего места Флеров, с которым Хлопин начал довольно неплохо общаться. — ТВЭЛ перестал охлаждаться, но энергия внутри все равно вырабатывается. Отсюда и рост температуры.

— Но как же его тогда хранить?

— В воде, — не стал ничего скрывать Флеров, — На другом конце железной дороги для Дровосека есть специальный бассейн с дистиллированной водой.

— С дистиллированной, чтобы не было вторичной активации растворенных элементов?

— Точно. А сама вода выполнит сразу две задачи. Охладит ТВЭЛ и, главное, два метра до поверхности прекрасно защитят от гамма-излучения.

— Защитят-то защитят, — немного сварливо заметил Хлопин. — Но работать-то с таким материалом, тогда как? Ваш Дровосек действительно сумел зацепить трубку диаметром 75 миллиметров, но для того, чтобы проводить опыты на молекулярном уровне его точности никак не хватит.

Старый профессор в глубине души понимал, что радоваться чужим сложностям — это неправильно, но ничего не мог с собой поделать. Уж слишком тяжело ему было принять скорость изменений, что неслись прямо перед ним. Слишком непохожи были методы Антонова на все, к чему он привык. Масштабы работы, масштабы опасности. Вот как сейчас…

— Сцинтиллятор — 40 импульсов в минуту, незначительный рост нейтронов, — немного монотонно говорила девушка у приборов. — Ионизационная камера — 120 рентген в минуту!

Она закончила так же спокойно, как и начала, но Хлопину было немного трудно поверить в эту цифру. Очень много! Если верить графику на плакате Антонова, то смертельная доза в 400 рентген наберется при таком излучении всего за 4 минуты. И это лишь край топливного цилиндра показался из-за края графитовой защиты, которая все это время принимала на себя этот страшный удар. Стоящий рядом Курчатов тоже все понял и побледнел.

Кажется, он, несмотря на то что больше времени проводил с Антоновым, до конца не представлял, с какой силой они имеют дело. И как обычный студент мало того, что смог все это предусмотреть, так еще и собрал прототип, где не дал ни капли заразы вырваться наружу? Хлопин по-новому посмотрел на замершего у стекла парня. Представлял ли тот с самого начала, в какое опасное дело лезет, какую ответственность на себя берет? Впрочем, сейчас точно представляет, и он точно на своем месте.

Не успел Хлопин сплюнуть, чтобы не сглазить в такой ответственный момент, как свет в зоне реактора сменился с обычного на красный.

— Остановить подъем! Проверить датчики! — Антонов отодвинул свою помощницу и сам встал к микрофону.

Мгновения тишины.

— Сработал предельный выключатель! — ответ прилетел практически сразу, и мозг Хлопина мгновенно вышел на полные обороты.

Ему самому такие штуки были не нужны, но про предельные выключатели он слышал. По факту обычный динамометр, который подключен к лебедке и отслеживает прикладываемое усилие. Если оно начало расти, прибор отключает питание, чтобы ничего не повредилось. Вот только если оно начало расти, значит…

— Температура — 180 градусов, алюминий повело, ТВЭЛ прихватило в графите, — Антонов на мгновение повернулся к наблюдателям, а потом, словно ничего и не случилось, снова включил микрофон. — Работает по протоколу 8-Б!

Хлопин сглотнул от волнения. Механическое повреждение оборудования — это последнее, что лично он учел бы в опыте. Не из-за безалаберности, а просто из-за того, что как ученый привык работать с миллиграммами вещества, когда о таких проблемах чаще всего и речи идти не могло. А тут… Не лаборатория, а завод какой-то! И судя по номеру протокола Антонов был готов не только к этой неприятности.

Хлопин сам не заметил, как подошел поближе к окну, чтобы получше рассмотреть, как именно молодые ученые будут спасать ситуацию. Вот только до этого его глаз успел зацепиться за показатели на приборах. Выросла не только температура ТВЭЛа, излучение тоже дошло уже до четырех сотен рентген, грозя самым печальным исходом уже не за четыре, а за одну минуту. И такая близкая смерть невольно заставляла пальцы дрожать.

Причем не только у него! Хлопин видел, как напряжена девушка за приборами: не отводит от них взгляда, спина прямая, словно доска, но сжатые в кулаки руки и закушенная губа подсказывали, что и она волнуется. Тем временем Дровосек снова вернулся на позицию перед реактором и поднял второй манипулятор. Хлопин прищурился, чтобы точно не пропустить хитрости, которая должна была спасти в столь непростой ситуации. У самого него ответов не было. Любой реагент для смазки может повредить как топливный цилиндр, так и графит, запустив цепочку изменений и излучений от новой группы веществ. Механическое расширение канала повредит графитовые блоки, что в свою очередь могло нарушить реакцию и в других ТВЭЛах. А еще пыль, и снова излучение.

Хлопин определенно не видел решения.

В этот момент правый короткий манипулятор Дровосека потянулся к поврежденному ТВЭЛу, захватывая его вместо отстегнутого троса, а левый… Хлопин не сразу в это поверил. Левый размахнул и ударил по атомному реактору, как порой стучат по мотору, что не хочет заводиться. Ладно, не так сильно! Но все равно это было так чуждо, так непривычно для лабораторного подхода, но в то же время это что-то ему напоминало. Точно! Однажды он был в госпитале на экскурсии, и там как раз проводили экспериментальную установку протеза, заменяя поврежденную кость куском кобальт-хромового сплава. И вот штифт для фиксации будущего протеза тогда точно так же неэстетично и непривычно для работы с человеческим телом забивали в кость молотком. Тот эксперимент прошел успешно, сейчас же…

— Как вы видите, на левом манипуляторе у нас специально для подобного случая стоит резиновое покрытие, — Антонов что-то увидел и немного расслабился. — Несильные ритмические удары создают вибрации, которые в свою очередь разрушают статическое трение. Одновременно оператор пробует повернуть ТВЭЛ на 1–2 градуса по часовой стрелке…

Антонов не договорил, потому что приборы снова вспыхнули резко выросшими значениями излучения. Только на этот раз это был хороший знак: топливный цилиндр поднялся на пару сантиметров, преодолев место, где недавно застрял. Дровосек провел в опасной зоне еще три минуты, пока вернувшийся кран не подхватил у него цилиндр, и снова началось медленное аккуратное вытягивание стержня.

— А почему сразу его просто не потащили посильнее? — Хлопин воспользовался паузой и решил до конца разобраться в этой нестандартной для него ситуации.

— Была бы, конечно, вероятность, что вытащим, — ответил Антонов. — Но был бы немалый шанс и, что трос оборвется — он не такой и толстый. Или слетит головка цилиндра. И тогда бы он просто рухнул вниз, почти наверняка, повредившись окончательно и расплавив низ реактора.

— Молотком стучать надежнее, — фыркнул Хлопин.

— Скорее, киянкой, — усмехнулся студент. — Кстати, кажется, нам повезло увидеть настоящую красоту.

Он указал в сторону поднятого ТВЭЛа. Впрочем, все собравшиеся и так уже смотрели на него. Хлопин оценил радужные разводы окислов на его поверхности, и то самое свечение, которое Антонов назвал красотой. Им действительно повезло: воздух из-за мощных весенних паводков был достаточно влажным. Настолько, что вся местная вентиляция не могла с ним до конца справиться, и они могли своими глазами увидеть процесс его ионизации. Или, если говорить языком простых смертных — красивое светло-голубое сияние.

— Излучение 500 рентген в минуту, температура 180 градусов, — работа тем временем не прекращалась.

Вытащенный из реактора ТВЭЛ медленно доехал до державшегося до этого в стороне Дровосека. Тот как раз снова пустил в ход свои манипуляторы, чтобы открыть крышку грузового свинцового отсека. Пара минут, чтобы опустить туда топливный цилиндр, закрыть его и… Показатели излучения начали резко падать.

— Вот и все, — Флеров вытер пот со лба. — Виктор, а может, ура крикнем?

— Рано еще, — Антонов грозно покачал головой, но глаза его улыбались. — Сначала опустим ТВЭЛ в бассейн, потом вернем крышку, снова запустим реактор, и вот тогда…

Хлопин на время выпал из обсуждений. Реактор и электричество — это, конечно, было любопытно, но его гораздо больше интересовала химия. Что будет дальше? Как именно Антонов с Курчатовым собираются вытаскивать новые элементы из облученного урана? Вот она настоящая наука, настоящая задача для разума!

Стою. Ноги затекли, спина просто умерла, но мы все сделали! Вытащили ТВЭЛ, где уже должно было накопиться несколько миллиграммов смеси нептуния-плутония. Теперь ждать. За три дня распадутся самые яркие и короткоживущие йод и барий. Кажется, мелочь, но излучение сразу упадет в сотню раз. Потом пара недель, и придет черед изотопов средней живучести. Минус лантан с церием, еще немного йода, и излучение рухнет еще раз в десять. Хорошо же? Хорошо, но мало. Останутся долгоживущие изотопы стронция и цезия — этим, чтобы пройти период полураспада нужен уже месяц, лучше три. Именно поэтому во времена Манхэттенского проекта плутониевые ТВЭЛы раскрывали сначала через 90 дней, потом спешка, эффективность, и срок урезали в 3 раза. Как пойдет у нас? Пока не знаю, но, что радует, Курчатов, кажется, придумал, как бы наш плутоний потом вытащить наружу и отделить от всего.

Вон сейчас делится этими идеями с Хлопиным, которому, если Игоря Васильевича все-таки утащат в Москву, этим и заниматься. Я прислушался к разговору.

— Это же ваше собственное правило. Радиоэлемент соосаждается с осадком, если образует с ним труднорастворимое соединение. Для радия вы используете сульфат бария, а для Лениния подойдет висмут-фосфат.

— А вы учли, что нам нужно соединение с тем же типом кристаллической решетки?

— Ну, элемент 94 еще никто не видел, но, если чисто теоретически — у нас есть торий, элемент 90. Он осаждается фосфатом, по идее и нам это подойдет. А висмут должен будет подойти по радиусу иона, но опять же без практики пока ничего точно сказать нельзя.

— Это точно, — нашел, с чем согласиться, Хлопин. — Нужна практика! Уже не терпится попробовать. И спасибо, что пригласили присоединиться.

Я отвлекся от ученых разговоров. Нашли они общий язык, и хорошо. Мне тоже было, чем заняться. После замены ТВЭЛа мы вернули на место крышку реактора. Только не старую, а, пользуясь моментом, подготовили новую. С новыми же биметаллическими клапанами и сильфонами, которые должны были решить наши проблемы с охлаждением. И вроде бы все встало на свои места, я отдал команду отслеживать любые движения излучения в ближайший час. Если обойдется без странностей, будем снова запускаться. А пока…

Не принято уходить с мостика в такие моменты, но иногда нужно. Я спустился в общий коридор и прямо на выходе из душа поймал Игоря Гоглидзе. Парень выглядел немного всклокоченным, его уже ждали медики, чтобы взять все возможные анализы и выкачать побольше русской кровушки.

— Игорь Сергеевич, — я опередил всех и первым подошел к оператору Дровосека.

— А? — тот еще до конца не отошел от работы в реакторной зоне. Ничего опасного, но нервы подобное напряжение выносит на раз.

— Вы знаете, что мы все работаем с очень опасными веществами? Работаем так, чтобы опасности не добрались до товарищей и особенно до обычных гражданских. Тем не менее, возможны эксцессы. Моменты, когда все не предусмотришь.

— Вы предусмотрели, — немного нервно оборвал меня Игорь.

— Повезло. Тем не менее, это была нестандартная ситуация. Вы знали об этом, знали об опасности, но все равно рискнули и, главное, сделали все, как и должны были сделать. Лично для меня этот случай ничем не отличается от тех, когда солдаты бросались грудью на амбразуру пулемета, чтобы прикрыть товарищам и дать им шанс взять позицию. Вы — герой, Игорь. И я рад, что вы есть в нашей команде.

Я крепко пожал парню руку, а потом, оставив среди по-новому взглянувших на него медиков, поспешил назад.

— И зачем было нужно все это представление? – тут же начала пытать меня шиза. — Между прочим, именно этот Игорь помогал Смирнову в его делишках. Да и тебя он не очень любит. Ты же читал ту ругательную статью про запуск «Ямы»: там были Покровский, Кудрявый и… он.

— Все верно.

— И чего замолчал?

— Сама догадаешься?

— Не хочу, — лениво потянула шиза. — Просто расскажи.

Я на мгновение замер перед дверью в рубку.

— Ну смотри. Мы знали, что парень немного мажор — пусть и не общается с папой из НКВД, но все остальные это помнят. Мы знали про его неприязнь, и пока неважно, откуда она вылезла. И вот вопрос: помогая Смирнову угробить себя и, возможно, весь проект, он это делал просто развлекаясь, потому что привык жить без оглядки на последствия, или все осознавая, претворяя в жизнь циничный и просчитанный план? Недавняя его заявка на карьеру в комсомоле подкинула гирю на сторону расчетливого ублюдка.

— И ты пустил такого человека к реактору?

— Самоубийцей при этом он не казался, так что громить что-то мне назло ценой жизни он бы не стал. А вот его поведение в зоне реактора было очень интересно.

— Смирнов с ним уже общался? — заинтересовалась шиза.

— Да. На всякий случай попросил сдать анализы и заодно рассказал по какой тонкой грани они прошли.

— То есть, он, как ты и сказал ему в лоб, все знал про излучение, возможность смерти и… Не испугался пойти до конца. Не из-за храбрости или тупости, не под влиянием момента, а потому что смог взять свои яйца в кулак.

— Давай без пошлостей.

— Момент был подходящий. Значит, парень не только хорошо отработал, но и доказал, что не сволочь. Остались легкомысленность и нелюбовь к тебе.

— На последнее вообще плевать, а первое… Возможно, для главы практической группы некоторая безбашенность — это не минус, а необходимое условие.

Я открыл дверь, вернулся в рубку и снова включился в работу. Проверка всех систем, вопросы, ответы. Через два часа я пожалел, что у меня нет в голове личной системы охлаждения — мозги прямо-таки плавились, но главное, мы довели дело до конца. ТВЭЛы оказались в бассейне, старая крышка блока в отдельном контейнере, а реактор снова заработал, запустив самоподдерживающуюся реакцию. Причем с доработанными клапанами система охлаждения уже не доставляла проблем, и мы без проблем довели разницу температур до возможности выдать на выходе когда-то обещанный Жданову мегаватт.

Без генератора, конечно, было еще не то. С другой стороны — реакция шла с большим размахом, а значит, и плутоний мы нарабатывали немного быстрее. Кажется, это судьба мирного атома — выходить на свет из солдатской шинели.

Сегодня был сумасшедший день, но, несмотря на кучу работы, проделанной в «Яме», еще ничего не было кончено. Закончил тут, поехал в Ленгорсовет. Необходимость тратить время на дорогу пешком, на трамвай, с одной стороны, раздражала, а с другой, помогала успокоиться и переключиться. В голове сначала крутились мысли о реакторе: как все можно было сделать лучше или, наоборот, загнать в самый настоящий тупик. А потом, нет-нет, но мозги переключались на вид за окном. Или взгляд цеплялся за чью-то улыбку — какая-то совершенно неизвестная мне девушка радовалась весне, и на пару мгновений я мог и вовсе забыть о работе.

Самое то, чтобы сбросить напряжение.

— Ты, кажется, забыл, как на самом деле сбрасывают напряжение, — подленько хихикнула шиза. — Может, пора отпраздновать победу? Ирка тебе не откажет.

— Пользоваться тем, что она напридумывала?

— Можно забыть про романтику и цинично сделать предложение Романовой. Ей понравится такой подход.

— Ну, хватит!

— А что? Мне, может, тоже не хватает красоты и нежности? Не хочешь портить отношения с теми, кто тебе нужен по реактору? Хорошо! Давай углублять отношения с твоей новой утренней знакомой. Как ее, Софочкой?

— Я не буду отвлекаться на такие глупости! — отрезал я.

Шиза любила выводить меня из себя, и сегодня у нее получилось. Возможно, настолько удачно из-за того, что я иногда и сам думал на эту тему… Нет-нет-нет! Я решительно тряхнул головой, прогоняя все лишнее. Я здесь по делу, меня ждет Попков, который, как и обещал, нашел мне мастера по котлам. В смысле по системам водяного охлаждения ТЭЦ, и теперь со знающим человеком можно будет разобраться в реальных сроках, как быстро мы сможем протянуть водяной контур в «Яму» и запустить от него полноценный генератор.

На входе в Мариинку со мной вежливо поздоровалась охрана, и я уже хотел было побыстрее проскользнуть к Петру Сергеевичу, как меня перехватили. Незнакомый мужчина с тощей седой бородкой ловко ухватил меня за руку и уставился прямо в глаза.

— Мы знакомы? — я освободил свою конечность.

— Пока нет, но я вас искал.

— Кто вы?

— Профессор Арбузов.

— Прошу прощения, но я вас не понимаю.

— Вы правы, я немного спешу, — мужчина ловко поправил прическу, — Я видел вас с утра с Софочкой, и это правда, что вы собираетесь пожениться?

Шиза зашлась гомерическим хохотом.

Стою, думаю. Если сейчас закричать «спасите, помогите», насколько это будет нормально?

— Наверно, стоит добавить, я — дед Софочки, профессор Арбузов, проездом в ЛХТИ, — мужчина, кажется, тоже осознал ситуацию и смутился. Впрочем, ненадолго. — Софочка — очень хорошая девушка, и вы неплохо смотрелись вместе. Я и до этого думал дать вам шанс, но вы так спокойно зашли в Ленгорсовет. Так какая у вас фамилия?

Кажется, я начал понимать ситуацию. Меня увидели в Мариинке, признали перспективным и решили взять на крючок. Удивительно, что у такого человека фамилия Арбузов, а не, скажем, Арбузович.

— Химия? Органика или неорганика? — мои мысли неожиданно скакнули в совершенно другую сторону.

— Органика, — мужчина, кажется, не ожидал, что кто-то может вести себя, как он, и тоже постоянно сыпать странными вопросами.

— А если мне понадобится тяжелый фосфорорганический растворитель?

— Бутиловый спирт и хлорокись фосфора — не проблема. Хоть бочку можно сделать, главное, понять для чего.

— А цистерну?

— Можно и цистерну.

— Профессора Арбузов…

— Можно Александр Ерминингельдович.

— Профессор Арбузов, — я вздохнул, признавая, что некоторые татарские имена с первого раза мне не повторить. — Вы — нужны Ленинграду. Вы же еще не уезжаете?

— Нет.

— Тогда я на днях обязательно зайду к вам, и мы подробно поговорим. Про растворители. А с Софочкой мы друзья.

— А…

— Боюсь, еще больше к товарищу Попкову задерживаться мне не стоит.

— Тогда буду вас ждать, — на лице профессора мелькнула хитрая улыбка.

Кажется, подтвердив мое знакомство с председателем Ленгорсовета, он пришел в прекраснейшее расположение духа. Я же только головой покачал. Вот до этого никак не мог вспомнить слово — трибутилфосфат. А тут увидел человека, и в голове словно вспыхнуло. Плутоний ведь как получали сначала — через осаждение висмут-фосфатом, который работал, но давал потери до 20% от всего, что мы наработали в реакторе. Очень много и очень жалко. А вот разработанный чуть позже метод «Пьюрекс» давал выход до 99% плутония и, главное, практически полностью избавлял его от других трансурановых элементов. Просто чудо а не решение для бомбы. В общем, с профессором нужно будет поговорить более детально и, если что, свести с Курчатовым…

Я сбился с мысли, вспомнив, что моего главного товарища по атомному проекту могут забрать в Москву. А ладно! Не с ним, так с Хлопиным — все придумаем, все сделаем. Я вернул себе боевой настрой и именно с ним открыл дверь в кабинет Попкова.

Иван Петрович Карась закончил институт всего четыре года назад по специальности инженер-механик. Не то чтобы он был так молод, просто до революции с образованием было сложнее, а сейчас даже в тридцать пять можно получить диплом, и ничего. А там всего четыре года, и уже в 1939-м он занял должность управляющего объединения «Ленэнерго» и именно как главного по городским ТЭЦ его и пригласил на разговор глава Ленгорсовета.

— Вы же читали ту статью в «Смене», — рассказывал Попков. — Там много чего лишнего написали, но главное — правда. В городе готовятся к запуску электрические станции нового типа. Первая из них уже вырабатывает энергию.

— Тепло, — поправил его Карась.

— Именно, пока только тепло, и чтобы превратить его в энергию, нужны ваша помощь и опыт.

— Вы же знаете, у нас и так не хватает людей. «Электросила» вряд ли сможет взять заказ на новые трубы…

— Все работы у смежников будут сделаны, не волнуйтесь, — Попков ответил очень уверенно, чего Карась за ним раньше не замечал. Никаких согласований или сомнений, просто будет и все. Это становилось немного интереснее.

Управляющий «Ленэнерго» начал сыпать техническими вопросами, но вот тут уже Попков, опять же ни капли не смутившись, попросил подождать. Скоро должен был подойти тот самый человек, запустивший новую электростанцию, и уже он сможет объяснить любые детали. Иван Петрович если честно сомневался, что ученый, даже инженер и энергетик, сумеет разобраться в его кухне, но… Про одного студента уже ходило достаточно слухов, чтобы не спешить с выводами.

И вот к ним ворвался тот самый Антонов. На первый взгляд обычный молодой человек, но если присмотреться… Карась сразу заметил идеально чистую обувь, немного помятый за день, но отглаженный костюм и упрямый взгляд. Почему-то вспомнилась Гражданская, его первый партийный билет, полученный в далеком 1919-м году. А ведь они с этим парнем в чем-то похожи. Тряхнув головой, Карась вернулся к реальности, а через пару минут сам не заметил, как спорил со студентом о самых обычных рабочих вещах.

— Один контур, прямое охлаждение, так на всех ТЭЦ делают! — пытался он вбить азы экономики в одну упертую голову.

— А загрязнение воды радионуклидами у вас на ТЭЦ есть? Вот мне заражение ниже по течению ни к черту не сделалось! — повышал голос Антонов. — Даже больше, чем коррозия ТВЭЛов! Невская вода — это такая смесь, что мой алюминий сожрет за пару недель!

Некоторые термины Карасю были неизвестны, но суть-то было понятно и так.

— Еще бы! Делать каналы из алюминия — какому дураку такое могло прийти в голову?

— Такому, который посчитал, что не алюминий будет мешать реакции! Да и сплав мы уже подбираем, так что дистиллированную воду в первом контуре он держать будет. Потом теплообменник…

— Кожухотрубный.

— Пластинчатый.

— Да откуда я его возьму? Их, кажется, только в Швеции делают. Кожухотрубный не хуже.

— КПД посчитай! И что неужели не сможет никто отлить?

— А сталь для него просто с улицы брать? Нужны расчеты, исследования, тем более ты сам только что заливал про агрессивную среду. А кожухотрубный — это стандарт не только ТЭЦ, но и нефтепереработки, — разговор по тону совсем не подходил для высоких кабинетов, но даже Попкову почему-то было плевать на формальности.

— Тем хуже для нее, — Антонов махнул рукой. — Ладно, поставим твой готовый теплообменник. Дальше насосы — они у нас есть, дизель-генераторы — для подстраховки…

— Сколько денег на ветер.

— На ветер они улетят, если из-за случайного отключения энергии у нас все расплавится.

— Если у вас есть эти генераторы, кто я такой, чтобы мешать их использовать. Что-то еще?

— Биообработка, — Антонов подкинул новую проблему. — В Неве полно органики, летом она цветет, теплообменник будет забиваться, а это потери энергии.

— Да сколько вы потеряете?

— До трети легко, а то и чего похуже может случиться.

— Можно хлорировать, но доставать реагенты сами будете. Я бы предложил сетчатые фильтры, да чистить их почаще.

— Ионообменные смолы?

— Не слышал о таком.

— Электродиализ?

— Тоже.

— Черт с вами, поставим сетки. Что с водозабором?

— Обычные решетки и сетки для защиты от крупного мусора.

— В случае обмеления? На сколько метров падает уровень Невы летом?

— Если упадет слишком сильно, остановитесь на неделю, ничего страшного.

— Плавучий водозабор, — решительно стукнул по столу Антонов.

Карась к этому моменту уже успел понять его логику. Парень был готов уступать привычным технологиям там, где вопрос измерялся ценой и эффективностью, но, если дело доходило по возможной остановки станции, его было не остановить.

— Можно сделать на понтонах, — задумался инженер. — Будет ходить вместе с уровнем реки. Заодно снизим количество ила, что попадет в систему.

Как ни странно, разговор получился интересный. Что было еще страннее, они договорились не только проработать вопрос, а сразу обсудили план работ, и часть задач сразу улетела как на заводы, так и на стройплощадку. Карась не привык к подобному темпу, но он ему точно нравился. Поэтому, прикинув, насколько, наоборот, его раздражает бумажная работа, он решил, что не будет ставить на «Яму» кого-то из своих заместителей или обычных инженеров, а сам примет и доведет до конца эту стройку.

Не успел он уйти, как телефон Попкова резко зазвонил. И это при том, что его секретарь точно знала, что у него встреча. Карась немного задержался в дверях и поэтому смог разобрать.

— Да, Андрей Александрович, он у меня. Да, сразу же отправлю к вам…

Дверь закрылась, не дав дослушать до конца, но и так стало ясно. Звонил Жданов, и он тоже, несмотря на поздний час, хотел видеть студента. Антонов был нарасхват, Антонов становился в Ленинграде фигурой, и Карась неожиданно подумал, что из него мог бы выйти неплохой вариант в супруги для его дочери. Правда, кажется, до него доходили слухи, что Антонов-старший еще в детстве сосватал сына за внучку какого-то своего друга в Москве. Впрочем, все эти буржуазные истории, скорее всего, были не больше, чем слухами.

Мало ли что люди болтают. Тем более, про Антонова.

Покой нам только снится. Когда уходил, Попков хлопнул себя по лбу и сунул в руки ту самую папку, что я ему давал несколько дней назад на запуске «Ямы». Тогда в ней лежало предложение о выпуске памятного значка, теперь — приглашение в Смольный. Восьмого апреля будет награждение всех, кто принимал участие в историческом событии. И хоть бы намек на то, какой дизайн для значка был выбран. Невольно мелькнула мысль, что тогда весь загруженный мыслями я набросал пару вариантов просто для смеха. Но не мог же Попков выбрать один из них? Точно не мог!

— E Pluribus Anus, — хихикнула шиза, а я только головой затряс.

— Антонов, — замахал мне рукой незнакомый мужчина в ловко заломанной кепочке. — Мне сказали, что вас нужно отвезти в Обком. Вас же?

— Меня, — я порадовался тому, что срочный вызов Жданова предполагает хоть какое-то удобство.

— А, правда, что вы сын Сталина? — новый вопрос, стоило мне сесть в машину, заставил поперхнуться.

— Неправда, — я даже шутить на эту тему не стал.

— И правильно, что не говорите об этом, — поддержал меня водитель, правда, понял он при этом мои слова совершенно по-своему.

— А что вы думаете о режиме Франко? — новый неожиданный вопрос чуть не заставил меня закашляться. Может, это не случайный водитель, а проверка на парт-пригодность?

— Что новые диктаторы в Европе — это не к добру.

— Это точно. У меня брат в Испании летал. Даже ночью самолеты поднимал, в полной темноте на пять километров! Увы, Франко все равно победил.

Пара слов, а все сомнения про возможную проверку развеялись без следа.

— Ничего, — подбодрил я водителя. — Главное, что жив, что вернется. А веревка для всех гадов еще найдется. Возможно, вы сейчас и везете человека, который ее готовит.

Водитель довольно посмеялся, не поверил. Я же не стал больше ничего объяснять, просто смотрел в окно на целые дома, на улыбающихся прохожих, которые живы, которым не нужно делить краюху хлеба между бабушкой с дедушкой и детьми, не нужно сверлить новые дырки на ремне, чтобы штаны не сваливались, и идти с утра на завод под свист и грохот новых сотен бомб, обрушивающихся на город… По спине побежали мурашки, челюсти сжались. И почему именно сейчас на меня накатило?

— Из-за свадьбы? — пошутила шиза.

У меня же своего ответа так и не нашлось. Зашел в Смольный, заполнил пропуск, а потом меня повели в кабинет к Жданову. На этот раз без пряток, без ожиданий. Кажется, первый секретарь Ленинградского Обкома получил последние новости из Москвы и принял окончательное решение, какое место я буду занимать в его городе. Хотелось верить, что мы договоримся. Если же придется воевать — в голове закрутились самые фантастические варианты, но в этот самый момент дверь открылась, и усталый Жданов махнул мне на кресло прямо перед собой.

Хороший знак.

— Мы выиграли? — спросил я в лоб.

— Ленинград получит научную и международную площадку — это плюс, — голос Жданова звучал устало. — Под них вырастет влияние НКВД — это минус.

— Хм, а стоило ли такое говорить мне? — на всякий случай уточнил я. Уж слишком расслабленным был первый секретарь, и как бы так не вышло, что уже через пару минут он пожалеет о своей откровенности.

— Ты с НКВД не друг, все остальное — твои идеи, так что не вижу смысла ничего скрывать. Тут мы в одной лодке.

— И что дальше?

— Ты должен сделать для военных то, что обещал.

— Чем быстрее, тем лучше? Чтобы и они к нам не лезли? — я пытался понять мотивацию Жданова.

— С ними можно не спешить. Клим не ведет двойную игру, но готов повесить на Наркомат обороны все твои запросы — не стоит от такого отказываться. Так сколько тебе нужно времени?

— Именно мне?

— Не нужно делать удивленное лицо. Просто подумай, со сколькими людьми ты за последний месяц вел дела, кто принял хозяйство уровня города, только-только выбравшись из-за университетской скамьи. В Москве так не принято, а вот у меня предубеждений на счет возраст нет. Можешь — делай. Взялся делать — отвечай. Так готов отвечать?

— Всегда готов.

— Тебе бы серьезности побольше, — Жданов никак не прореагировал на мою проверку границ дозволенного. Кажется, он на самом деле оценил масштабы того, что мы будем делать.

— В рабочее время никаких шуток, — продолжил я, и вот теперь первый секретарь нахмурился. Понял, дальше не давим.

— Итак, — вздохнул Жданов. — Сроки.

— Если работать с «Ямой», то за год наработаю материал. За это же время другим людям нужно будет придумать методы его очистки — впрочем, тут уже есть наработки, способ подрыва — тут придется помучиться, и доставки — тут уже совсем не наша задача, но и полностью забывать про это направление нельзя.

— Легких путей с тобой не бывает, Антонов, — Жданов снова покачал головой. — А если расширить твою станцию?

— Можно ускориться, — обрадовался я. — Если дадите добро, то я помогу выбрать подходящую площадку рядом с Москвой. Чем раньше начнем геологические изыскания на месте, тем лучше. Для большой стройки, вы же знаете, надо понимать, что за грунт у нас будет. Как он будет влиять на бетон, на металлы, возможно ли его движение, смещение…

— Нет, — резко оборвал меня Жданов.

— Что нет?

— Никакой Москвы. Новую большую станцию ты будешь строить только рядом с Ленинградом.

Я хотел было возразить, но тут встретил взгляд первого секретаря, и сразу же стало понятно, что от этого решения он не откажется. Он был готов принять меня, мой проект, все связанные с этим проблемы, но первая настоящая станция должна быть его. Вроде бы, и что тут такого? Вон, в мое время сколько под Питером построили блоков: все работает, и пользы вагон, вот только… Там-то нет на носу войны и возможности блокады. А что будет с городом, если немецкие бомбардировщики помимо всего прочего рванут еще и реактор на берегу Финского залива? И их ведь не остановить, не защитить станцию, просто поставив рядом побольше зениток. Что-то да обязательно прорвется, и будет в Ленинграде не только голод, но еще и заражение. Нельзя этого допустить! Никак нельзя! Вот только какие у меня варианты? Успеть с бомбой до июля сорок первого? Запугать всех, выиграть время? А если не успею…

Чертов Жданов и его эго. С другой стороны, он смирился с тем, что именно я буду вести у него атомный проект, а это дорогого стоит. Станции же и бомбы — надо будет подумать.

— Также, — хозяин Ленинграда продолжил доводить до меня политику партии, — тебе нужно подготовиться к выступлению. Академия Наук на этот раз все согласовала, плюс тебя хотели бы послушать в Москве вполне определенные люди.

— Я могу к нам кого-то завербовать? — в голове сразу закрутились варианты, что можно выжать из подобной поездки не в политическом, а в научном плане. Тем более, что сейчас на самом деле можно себе это позволить.

— Девятого апреля, — Жданов обозначил дату. — Если сможешь что-то или кого-то привезти, считай, что я тебе все согласовал.

— Уже чувствуешь себя миледи? — тут же подала голос шиза, пользуясь тем, что мне сейчас было бы крайне неудобно ей отвечать.

— Если получится, — я решил закрепить успех в удачной части беседы, — то все, что в ближайшее время будут делать Берия и Маленков, окажется пшиком. Мы предложим решение, в разы дешевле, чем их. И заберем все их ресурсы!

— Если справишься… — Жданов внимательно посмотрел мне прямо в глаза. — Перед тобой откроется очень много дорог.

— А ты заметил? — не унималась шиза. — Обещания, чужие ресурсы и… Никакой конкретики. Когда в твоей истории над атомным проектом работал Берия, то как все было? Курчатов что-то придумал, Лаврентий Павлович творил магию и организовывал. Неважно какой ценой, брал и делал. Тебе о таком прикрытии только мечтать можно.

— Ничего, — на этот раз я все-таки ответил. — Романову вырастим… А Жданов, конечно, очень скользкая личность.

— Что еще? — хозяин Ленинграда тем временем задумался о чем-то своем. — Все бумаги о твоем назначении подготовят в течение месяца. Как раз успеют к началу мая.

— А что будет в начале мая? — я почувствовал недосказанность. И речь тут точно шла не о Дне труда.

— Я не сказал? Международная конференция по атому. Когда будешь в Москве тебя проинструктируют, что нужно к ней подготовить. В комиссию войдут Берия, Комаров и Литвинов, так что, как вернешься, не забудь все рассказать.

Масштабы впечатляли, уровень ответственности тоже. Моей, не Жданова — в этом шиза права, а значит… Пожалуй, стоит получить положенный даже с паршивой овцы клок шерсти.

— Справимся, — пообещал я первому секретарю, а потом задумчиво добавил. — Только нужно будет выделить нам бюджеты. Не в конце месяца, а сейчас. На оперативные расходы, на представительские, — я загибал пальцы, а Жданов хмурился и даже немного краснел от гнева. — Одежду тоже нужно купить. Новую…

Кажется, я опять перегнул палку.

— Хватит. Запросы на траты сможешь подавать в бухгалтерию Обкома, я дам распоряжение, — он вздохнул. — Но ответить придется за каждый рубль. За каждую копейку.

Мне только и оставалось, что кивнуть. Лучше, чем ничего. Впрочем, от Жданова даже такая подачка была верхом щедрости, а то, что он ничего не посчитал нужным рассказать подробно… Не критично. Скоро из Москвы вернется Иоффе, и уж он-то не станет ничего скрывать. И со всем поможет. Однако… Все-таки научная конференция, международная — и это помимо работ с реакторами и плутонием. Когда спать-то?

Продолжая задаваться этим вопросом, я вернулся домой около часа ночи. Стараясь не наступать на знакомые скрипучие доски, уже хотел было зайти к себе в комнату, когда заметил свет из-под двери Романовой. Словно приглашение… Шиза тут же высказала свое пошлое предположение, что именно мне предлагает девушка. Я даже задумался, но тут рот невольно сам по себе раскрылся, чтобы хорошенько зевнуть, и я поборол все соблазны.

Спать, спать и еще раз спать. Как завещал нам Илья Обломов.

Лаврентий Павлович сегодня задержался в Кремле. Новый комитет, даже согласованный самыми высокими сторонами — это все равно очень много бумажной работы. Впрочем, и в другие дни вырываться особо не получалось. Нино ничего не говорила, но было видно, что она скучает по их жизни в Грузии. Серго справлялся проще, ну да он мужчина, да и в пятнадцать лет дом — это не то, что кажется самым главным в жизни. Одна из множества неизбежных ошибок юности.

— С Московского электродного завода уже пишут письма, — рядом сидел и, точно так же забыв о доме, работал Всеволод Меркулов.

— Чего им? — сварливо поинтересовался Берия.

— Мы в рамках комитета отправили предписание подготовить цех для очистки графита…

— Да, по технологии, описанной Антоновым.

— Цветков пишет, что они и так зашиваются. У них же в этом году реорганизация производства, разделение направлений, новое оборудование.

Начатая 10 лет назад индустриализация так на самом деле никогда и не заканчивалась. Впрочем, пока страна растет и развивается, так оно и должно быть.

— И что он предлагает вообще ничего не делать? — поморщился Берия.

— Цветков — хороший руководитель, ему в этом году могут дать орден Ленина как раз за освоение новых типов техники, — Меркулов словно принял недовольство директором на свой счет. — И он предлагает не просто отказаться. Он говорит, что у них стоят новые печи Ачесона, там температура под три тысячи градусов, графит выходит с чистотой девяносто девять и девять десятых. Минимум! Стоит ли при таком оборудовании городить новые цеха с печами, которые будут работать на в три раза меньшей температуре.

С одной стороны, возражение звучало очень логично. С другой, Берия всегда очень внимательно читал любые попадающие к нему бумаги. И в папке Антонова было четко сказано, что его обработка графита хлором нужна, чтобы удалить из него примеси бора. Делает ли это температура? Берия не знал. Возможно, знал Цветков, но глава НКВД, даже частично взяв дело под свой контроль, уже начал отслеживать нераспространение лишней информации.

— Экономия — это хорошо, но нужные показатели важнее. Возьмите на МЭЗ образец и отправьте в Ленинград, пусть подтвердят нужные нам характеристики. Или не подтвердят.

— Сделаю, — быстро кивнул Меркулов.

— Кстати, что по Архангельскому? — Берия вспомнил, что его помощник, кажется, брал это дело на перепроверку. Вроде бы обычный ученый, обычная смерть от остановки сердца, но Меркулов знал того лично. — Ты говорил, что он обычно не ходил в район Сухаревки, где было найдено его тело, так?

— Романченко и Серов не видели смысла бросать на это силы. Но у меня что-то зудело, понимаешь, — Меркулов снова принялся оправдываться. Вот в делах он кремень, а перед начальством постоянно теряется. Кто-то мог бы сказать: не очень удачная черта характера, но вот Берия, наоборот, очень ценил ее в своем помощнике. Он всегда говорил больше, чем хотел, и это помогало держать руку на пульсе.

— Вы же соседи? — Лаврентий Павлович поддержал разговор.

— Да, вот и обратил внимание, что слишком уж он нервничал в последние дни.

— Возможно, как раз неважно себя чувствовал.

— Я не исключал и основную версию. Но проверил и другие контакты — ничего, а потом… — Меркулов смутился. — Сделал смывы пороха, как было в том ленинградском докладе, что вы давали мне почитать.

— И как? — заинтересовался Берия. Точно, доклад от той девчонки, что приставили к Антонову.

— Я проверил сначала у Несмеянова, в Институте органической химии, он все подтвердил. Потом снял смывы с рук Архангельского.

— На нем же не было следов от пуль.

— Не знаю, просто словно что-то нашло.

— И как?

— На руках ничего не оказалось. И я тогда подумал: если руки можно помыть, то ведь следы могли остаться на одежде.

— Интересная мысль. Судя по твоему виду, что-то нашел?

— На рукавах тоже ничего, но я попросил для сравнения взять пробу с верха одежды, и на левом плече нашлись следы пороха. То есть сам Архангельский не стрелял, но вот кто-то другой, держа руку у его головы, это делал.

Берия только головой покачал. Все-таки сколько порой интересного может принести наука. Найти убийцу, создать электричество, бомбу. Вот только, чтобы всем этим воспользоваться, все равно нужны были люди. И чтобы люди не ошибались, чтобы каждый делал свое дело и нужен был он. Берия.

Вчера сразу лег, сегодня выспался.

— С утра я рад, чего-то жду… — первые строчки песенки так и просились наружу.

Я дошел до ванной, где не закрывший дверь Марат, намотав на палец немного марли, старательно растирал по зубам и деснам белый порошок из картонной коробки с надписью «Мятный». Да, именно так тут сейчас некоторые и чистят зубы. Щетки есть — вот у меня кажется даже с какой-то редкой костяной ручкой, но некоторые все равно предпочитали действовать по старинке.

— Что ты, как дед? — покачал я головой, глядя на соседа.

— Так привычнее, — Марат гордо улыбнулся. — Тем более ты слышал, из чего делают твои щетки? Из свиной щетины, так что уж я лучше по-своему.

— Как знаешь, — лично я против свинок ничего не имел. И на вкус тоже.

— Слушай, Антонов, — Марат освободил мне место у раковины, но не ушел. — А у тебя нового дела для нас с Женькой не будет?

— Надоело только учиться?

— Учиться не надоело, — Марат потер лоб, пытаясь сформулировать мысль. — Просто выросли мы. Раньше гуляли, весело было и казалось, что больше ничего и не нужно. А сейчас — хочется большего, не знаю, как объяснить.

— А в «Яму» работать? Нам там и крепкие руки, и мозги нужны. При деле будете.

— «Яма» — дело большое, — Марат снова замялся. — Мы ходили как-то раз, поработали на подъеме трубы для вентиляции. Было даже весело, но не то. Может, снова есть дело, когда нужно за кем-то присмотреть?

Он с надеждой посмотрел на меня. Я задумался. Пожар и трупы в гаражах еще расследовали, так что лишняя активность связанных с этим парней была бы лишней. А даже, если и забыть про это, что за дело я могу им подкинуть? Не планирую я больше заниматься грязной работой. И тогда не хотел, а теперь, когда у меня все обговорено в Смольном, и вовсе нет смысла рисковать.

— Ха-ха, — неестественно засмеялась шиза. — Если ты не интересуешься неприятностями, это не значит, что они не интересуются тобой.

— У меня вообще-то НКВД на хвосте, – напомнил я. — Повезло еще что делом вместо Шерлока занимается… местный Мориарти.

— Думаешь, Лагунов потянет на профессора?

— Подожди… – я уцепил за хвост одну интересную мысль. — У Холмса в книге была целая банда подростков, что собирала для него слухи и информацию по всему Лондону. Может, повторим?

— Завербуем Оливеров Твистов?

Я только головой покачал и вернулся к разговору с Маратом.

— А как у вас с детьми?

— Нет у меня детей? — парень напрягся. — Это Светка приходила? Черт…

— Не Светка, — успокоил я парня. — Скоро в город начнут приезжать иностранцы. Сможете найти пацанов, которые смогли бы незаметно приглядывать за чужаками? Финансовую сторону вопроса я решу.

— Если мы еще и платить будем, то найти совсем не проблема, — Марат задумался, но почти сразу закивал.

Я оставил парня обдумывать новое задание, поймал пронзительный взгляд Романовой, которая, кажется, услышала кусочек нашего разговора, но общаться с ней было уже некогда. Сегодня меня ждало очень важное дело! Я заглянул на кухню, перехватил оставленные мне два вареных яйца и кусок хлеба с маслом.

— Еды меньше, чем обычно, — сразу заметила шиза. — Кажется, кто-то из твоих фанаток тебя кинул.

Я не поддался на очередную провокацию и выскочил на улицу.

— В «Яму»? — тут уже собиралась группка наших, что должна была сменить ночную смену.

— Сегодня в Смольный, — ответил я, и все вопросы сразу отпали.

Смольный — это серьезно.

— Тебе бы тоже об этом подумать, — шиза воспользовалась поводом снова меня разговорить. — У того, что ты задумал, точно будут последствия.

Я снова не ответил. Когда настроение поет, это было совсем не сложно. А следить за тем, как шиза бесится, было даже приятно. В Обкоме я сразу свернул в бухгалтерию, нашел самого главного — спасибо, что тут еще не дошли до опенспейсов, а таблички на дверях не оставляли возможностей для сомнения.

— Антонов, — представился я. — Вас должны были предупредить обо мне.

— Андрей Александрович спускал указание, что вы можете приносить счета на оплату.

— Вот первые, — я присел на стул и подвинул стопку бумаг.

Мужчина удивился, мужчина вздрогнул, мужчина вытер выступившие на лбу капли пота, но мужественно начал читать.

— Вы хотите выписать по сто рублей каждому из участников проекта «Яма»? — уточнил он.

— Все верно, — кивнул я. — Это основной список, а вот еще один с дополнительными премиями отличившимся.

— Здесь же все те же люди. До одного человека! — бухгалтер не смог сдержать дрожь в голосе.

— Все отличились. Все молодцы. Товарищи Жданов, Маленков и Берия лично это оценили.

Бунт оказался подавлен в зародыше. Дальше мы просмотрели оплату за питание — с учетом задержки по электричеству я решил закрыть свои долги перед Еврабземом. Бухгалтерия все приняла. Стимулирующие выплаты сотрудничавшим с нами заводам — тоже. Отдельный закрытый фонд для мероприятий по охране предприятия — на меня долго и выразительно посмотрели.

— Товарищ Антонов, если вы шутите, то хочу предупредить, что я буду все лично докладывать Андрею Александровичу.

— Именно потому, что товарищ Жданов ничего не знает, он и сказал вам выделить мне деньги, — наши взгляды столкнулись и… Такого блефа от меня не ожидали. Победа ушла голодным студентам, и после паузы на пару капель валидола разбор счетов продолжился.

— Надо было с врачом идти, — шиза оценила, как хозяин кабинета одним глотком опустошил стакан успокоительного.

— Не так много я и прошу, – ответил я с некоторым сомнением, потому что именно в этот момент бухгалтер добрался до сметы мероприятий на вручении памятных значков и того, что я начал планировать для международных гостей.

— Судя по его виду, ты просишь гораздо больше, чем тут принято. Не боишься, что тебя после такого будут воспринимать за ребенка?

— Даже не скажешь, что снимут?

— Кто тебя снимет, ты же памятник… в смысле, единственный и неповторимый Антонов. Но вряд ли такие растраты кого-то обрадуют.

— Не растраты, а траты, – поправил я шизу. — Большая разница. А еще подумай: а сколько нам еще денег потребуется в будущем.

— Подожди, – шиза поперхнулась. — То есть, ты не столько людей хочешь порадовать, сколько собрался готовить Жданова к тому, что на атомный проект придется тратиться? Думаешь, оно того стоит? Все равно же: самое важное или и так дадут бесплатно, или и за любые деньги не получишь.

— А ты вспомни, как на Кировском с новыми КВ мучаются. Вроде все и обговорено, а без натурального обмена со смежниками все постоянно забирается в тупик.

— Сильно тебе помогут фонды, если на тебя ошейник наденут?

— Именно поэтому я прошу не просто много, а очень много, — я улыбнулся. — Не просто пару премий, чего от меня ждет Жданов. Не просто несколько лишних счетов, чтобы он затаил обиду, но не посчитал нужным реагировать. Я прошу столько, чтобы это просто нельзя было спустить с рук. Чтобы обозлился, чтобы начал следить, как я зарвусь и допущу ошибку…

— А ты не ошибешься?

— Нет. Вместо этого я покажу, как все эти безумные траты работают, приносят пользу городу, и кое-кому придется признать, что и дальше мне можно доверять не только науку, но и экономику. А еще внимание, — самое главное я оставил на конец. — Мне просто необходимо внимание Жданова и других. Пока на меня смотрят — неважно даже с добрым умыслом или со злым — я могу работать. Перестанут, решат, что «Яма» и все остальное стало рутиной — и вся мелочь, что до этого опасливо держится в стороне, тут же налетит и сожрет. И против них как раз уже не помогут: ни наука, ни логика, ни национальные интересы.

— И где тебя такому только научили?

— А думаешь, как работали в 90-е? Я тогда еще пацаном был, но видел, как люди крутились, как наступали на горло своим принципам, чтобы выжить. Я тогда много чего запомнил, чего, если честно, никогда не хотел бы узнать. Но некоторые знания как бомба: не хочется, но без них хоть в гроб ложись.

Тем временем мы с бухгалтером дошли до трат на мою московскую поездку. Пользуясь случаем, я решил захватить с собой для обмена опытом несколько человек и кое-какое оборудование. Если честно, несколько десятков человек и очень много оборудования — чего уж мелочиться. Потом обсудили траты во время международной конференции, и вот здесь впервые со мной согласились даже без боли во взгляде. На мгновение даже мелькнула мысль, не испортит ли это все впечатление. В хорошую сторону испортит. К счастью, понимание во взгляде очень быстро сменилось упрямым вызовом. Было очевидно: стоит мне уйти, и бухгалтерия пойдет сдавать меня к Жданову.

Ну да, это дело будущего. А пока я закончил с бумагами, заглянул в кассу, чтобы сразу получить деньги. Хитрые планы на будущее хитрыми планами, а премия для людей я на самом деле хотел получить. Здесь же в кассе попросил выделить мне одну из обкомовских машин, чтобы не ездить с такими суммами в общественном транспорте. И вперед. Сначала в «Яму», потом на Кировский, последним был Еврабзем, куда я приехал уже в темноте. Кажется, столько времени зря потерял, но на самом деле, пользуясь тем, что у меня есть руки, голова, место для задницы и крыша над головой — в общем, куча всего полезного — я закончил доведение до ума плана исследований на реакторе.

Все-таки электричество и бомба — это важно, но атомный проект — это же на самом деле гораздо больше.

Абрам Шмойлович Хотянов не ожидал, что в один из вечеров к ним без предупреждения приедет тот неугомонный студент. Именно студент — как он называл его про себя даже после всех новостей про «Яму» — потому что настоящая мудрость приходит к людям лишь с возрастом. Лет до тридцати в голове одни гормоны играют и говорить с такими о делах было делом чаще всего бесперспективным. Вот только Антонов сумел удивить. Привез договор, смету, калькуляцию, даже журнал учета и хранения поставленных продуктов не забыл. Хотянов, конечно, потом проверит и сравнит все это со своими записями, но в целом выглядело — неплохо. И по всем позициям им привезли честно выделенные Обкомом деньги.

Если честно, Хотянов уже начинал жалеть о том, что ввязался в эту авантюру со стройкой и возможной энергией. Слишком все было долго, ненадежно, да и не нравилось старому Абраму Шмойловичу лишнее внимание. А тут честные деньги — и все поспешные решения сразу отправились в долгий ящик. Не исчезли, но и спешить теперь с ними точно было не нужно.

— Ты там береги себя, — Хотянов неожиданно для самого себя даже потрепал Антонова по плечу. — Опасное вы дело делаете. Ученые, конечно. Вам по-другому нельзя. Но у нас недавно Клык был, столько про эту радиацию рассказывал. Ну чисто смерть невидимая, даже непонятно, неужели ради электричества надо во все это лезть? Вот мы как жили раньше без этой вашей станции, так и дальше спокойно бы справлялись.

Просто забота, просто слова — Хотянов не ожидал особой реакции, но Антонов неожиданно засверкал глазами. Кажется, уж слишком близко к сердцу воспринимал свое детище, почти как он сам.

— Опасное у нас дело — это да, — согласился студент. — Радиация убивает не хуже пули. Вот только яд ведь в определенной концентрации может быть и лекарством.

— Про яд я знаю, но эта ваша невидимая смерть… — Хотянов пожал плечами. Все эти научные разговоры ему были не особо интересны, но и просто уходить было невежливо.

— Это не смерть, это… — Антонов на мгновение задумался, а потом выдал такое, отчего старый колхозник чуть дар речи не потерял.

Как оказалось, новое излучение могло очень много. Например, убивать опухоли — у Хотянова отец и дед умерли от такой. Вросла зараза, вырезать не получилось, и все. Сейчас уже пробовали делать что-то такое с помощью радия, вот только тот стоил раз в двести дороже золота, а новый метод позволял открыть такое лечение для каждого. Или стерилизация без автоклавов.

— Берем гамма-излучение, — сверкал глазами Антонов, — облучаем инструменты, шовный материал — во время войны, например, когда нет времени для традиционных методов, это поможет уменьшить смертность в разы.

В этом вопросе Хотянов уже не разбирался.

— А про сельское хозяйство идеи есть? — спросил он без особой надежды, но Антонов неожиданно не растерялся.

— А вообще есть! — он даже стукнул себя по лбу и вытащил какой-то список, принявшись прямо на ходу делать туда записи. — Для начала мутагенез растений. Радиация ведь за счет чего убивает — она меняет организм. Но если для человека эти изменения практически невозможно контролировать, то для растений — все проще. Можно подобрать условия, чтобы получить нужные изменения. Сорта устойчивые к морозам для севера, защищенные от засухи для юга или повышенной урожайности — для нашей полосы. Сколько сейчас собирают с гектара? Около десяти центнеров пшеницы? Это значение вполне реально увеличить…

Хотянов поморщился — десять центнеров, названные Антоновым, это было еще много. Они собирали обычно семь, кто-то даже меньше. И когда парень задумался над тем, насколько можно этот результат улучшить, колхозник ожидал прирост в пару процентов. Учитывая энтузиазм молодости — ну пять! У целого академика Лысенко, который как раз занимался повышением урожайности, те самые проценты и получились. И это тоже было очень неплохо — Советскому Союзу всегда был нужен дополнительный хлеб.

— Двадцать, даже тридцать-сорок центнеров — это вполне реальный результат, — студент закончил мысленные расчеты и выдал такую цифру, что Хотянов поперхнулся.

— Невозможно.

— Германия уже делает двадцать за счет химии. Франция — пятнадцать за счет селекции, — Антонов ни на мгновение не сомневался в своих словах. — Облучение сможет ускорить селекцию на поколения. Ну а удобрения — если у нас будет больше энергии, то и с ними разберемся! Или даже сейчас… Вы знали, что мы можем сделать радиометки, и с их помощью отслеживать, как именно удобрения усваиваются растениями?

Хотянов неожиданно для самого себя осознал, что верит в эти слова. Верит и уже думает о том, а как бы попробовать внедрить все эти хитрости у себя в Еврабземе. Начать ведь можно с малого, а даже лишний центнер с гектара уже поможет колхозу закрепиться с учетом последних изменений. Да и американские контакты тоже могут заинтересоваться, а это значит, что можно будет снова открыть заброшенный краник современной техники и других полезностей. Хотянов уже собрался сделать Антонову новое деловое предложение, но тот, как оказалось, еще не закончил.

Вымотался, голова тяжелая, наверно, из-за этого и наговорил лишнего. И надо было лезть к колхозникам с неподтвержденными идеями?

— Ага-ага, — закивала шиза, — Тебе же сейчас заняться нечем. Всего лишь бомбу да атомную станцию сделать — мелочь же.

Еще мгновение назад я собирался замять разговор, но одна зараза умела вывести из себя. Снова обдумал ситуацию и предложил Хотянову на базе его колхоза завести несколько экспериментальных полей. Исследования же все равно вести, студентов у меня много — а если получится…

— Будут советские люди есть не здоровые продукты, а ГМО, — хихикнула шиза, мгновенно поменяв подход.

Внутри что-то окаменело.

— Если будет выбор, ГМО или 125 граммов хлеба в блокадном Ленинграде, я точно выберу первое.

— А это, кстати, намного меньше… нормального?

— Если смотреть по калориям, чтобы наш организм мог нормально функционировать, то… Сто граммов хлеба — это двести с хвостиком килокалорий, норма — в зависимости от нагрузки, от веса может меняться, но для тяжелого труда в любом случае будет ближе к трем тысячам.

— Но блокада не показатель.

— В других городах рабочие тоже могли получать 400–500 граммов, минимум, в два раза меньше нормы. Дети — 300 граммов, а ведь это возраст, когда закладывается фундамент для всего будущего роста, здоровья…

— Ты как-то читал, — шиза покопалась в моей памяти, — В 30-е годы среднее потребление хлеба было те же 600 граммов. Ненамного и меньше будет.

— Так сейчас не только хлеб у людей. Овощи, мясо, фрукты — полноценное питание против голого набора калорий. Как говорится, почувствуйте разницу.

В общем, я отказываться от новой идеи не собирался, Хотянов тоже заинтересовался. Поговорили, поспорили и… договорились. В итоге в город получилось вернуться только ближе к полуночи. Договорился с водителем, что он закинет меня в общежитие, и я планировал снова сразу отправиться спать. Увы, на этот раз меня ждали.

— Ты хоть знаешь, какой из-за тебя скандал поднялся? — Ольга Романова встретила Антонова сразу у двери и без лишних слов затащила к себе в комнату.

— Из-за чего именно?

— Не придуривайся. Иван Семенович сразу, как пробился, доложил Жданову о твоих запросах, тот был в ярости. Звонил в «Яму», в университет, по заводам — везде тебя искал, требовал, чтобы ты срочно к нему явился. А ты словно специально из города уехал.

— Почему же словно.

— Значит, все понимал? Еще хуже! Зачем было дергать тигра за усы?

— Да у Жданова такие усы, за них не ухватишься — как тут дергать.

— Опять твои шуточки, — Ольга чем дальше, тем больше выходила из себя, а Антонов только сонно зевал. И все: никакого волнения.

— Хорошо, — парень вздохнул. — Мне показалось, что Жданов расслабился, решил отстраниться от проекта, вот решил подержать его в тонусе.

— Тебя посадят.

— Ты забыла? В НКВД идет борьба с перегибами на местах — именно сейчас не посадят. Будут смотреть, что и как.

— Не просто смотреть. Будут искать малейшую возможность тебя закопать. Жданов даже Гоглидзе вызвал, хотя после его контактов с Берией вроде как собирался держать на расстоянии.

— И о чем договорились? — заинтересовался Антонов.

— Мне не рассказывали, — поморщилась Ольга. — Если ты не знал, то меня в родном ведомстве сейчас тоже не любят.

— Но тебя это не останавливает. Вижу цель — не вижу препятствий. Вот у меня так же, только методы свои, — как ни странно, в словах Антонова действительно была логика.

Странная, в незначительных количествах, но была. Парень тем временем, совершенно не обращая внимание на гнев члена Политбюро, принялся расспрашивать, как к премии отнеслись на местах. Ольга рассказала. Сначала с упором на то, что из-за постоянно отпрашивающихся в магазины сотрудников, ее людям пришлось работать в два раза больше, после предположила, что и научные работы, наверняка, встали, а потом… Вспомнила, как сияли даже обычно хмурые и усталые лица, и махнула рукой.

— Ты слышишь? — Антонов приложил руку к уху и потянулся к стене.

Ольга не поняла, что случилось, но повторила за ним. С той стороны стены, из квартиры Петровых доносилось еле слышное сопение и скрипы… Девушка сначала покраснела, потом разозлилась, но сказать ничего не успела.

— Вот это мы молодцы, — Антонов ее опередил. — Сколько отцов семейств сегодня пришли домой с подарками, с настроением. Не удивлюсь, если через девять месяцев у нас в общежитии будет настоящий бэби-бум.

Ольга сначала не поняла последнее слово, но потом перевела, сообразила и еще больше покраснела.

— Ладно, я спать, — парень воспользовался ее растерянностью, шагнул к двери и, в последний момент остановившись, хлопнув себя по лбу. — Кстати, это тебе. Пистолет!

Он потянулся к карману и вытащил оттуда картошку, действительно похожую на пистолет с рукоятью и спусковым крючком. Или… Девушке пришлось приложить все силы, чтобы побороть смущение. Все-таки в чем-то Антонов оказался прав: получать подарки, даже такие глупые было приятно. Ей и раньше что-то дарили, но, когда это делали люди, которые видели в ней только маску, таких эмоций не было. А Антонов ее знал, и из-за этого даже сморщенная странная картошка казалась особенной.

Впрочем, говорить об этом она не стала. Парень ушел, провожаемый только ее взглядом, а сама девушка даже взяла его подарок и почти отправила его в ведро, но… В последний момент рука остановилась. Пусть полежит. В конце концов, это еда, а еду не выбрасывают. Наверно, в этот момент у нее было очень глупое лицо, потому что резко заглянувший обратно Антонов не удержался и хмыкнул.

— Чуть не забыл, — быстро протараторил он. — Восьмого, сразу после награждения едем в Москву! Списки людей и грузов передам завтра, с тебя вся организация.

— Антонов… — почти зарычала Ольга, но тот, не дожидаясь ответа, уже скрылся с той стороны двери. Как же он бесит! Девушка посмотрела на подарочную картошку, которую все еще сжимала в руках, и резко разломила ее на две половины. Стало немного легче.

Как же быстро летит время! Кажется, еще недавно только начался апрель, и вот уже восьмое. Нас всех только что наградили памятными знаками за запуск «Ямы». Была торжественная церемония, стол с закусками и около десятка приглашенных корреспондентов, которые словно акулы окружили наших рабочих и научных сотрудников, выбирая себе жертв для интервью и заставляя улыбающиеся лица еще больше светиться от гордости.

Если что стол — это моя идея, а журналисты — личная акция Гоглидзе-старшего. Начальник НКВД воспользовался тем, что Жданов вернул ему доступ к телу, и тут же решил показать себя, развив бешеную активность. Что-то мне подсказывает, что начать бы он хотел с меня, но сейчас меня прикрывает сразу несколько щитов. Интерес из Москвы, выступление в Академии наук и вишенка на торте — международная конференция, на которую уже все-таки записались французы и, как ни странно, итальянцы. По этим пока никакой особой информации не было, но сам факт.

В общем, разборки со мной проще было отложить, а пока… Гоглидзе предложил гениальный план. Журналисты берут интервью вроде бы у случайных, но на самом деле заранее выбранных работников. Там не будет ни слова по научной части, но зато напечатают фотографии, жизненный путь и ответы на пару общих вопросов. Достаточно, чтобы люди были счастливы, а возможные заинтересованные лица получили конкретные наводки, через кого можно выйти на детали того, что происходит в «Яме».

— Подставили людей, а ты радуешься, — шиза в отличие от меня была настроена пессимистично.

— Не только я, они сами радуются.

— Ага, пока их не начали шантажировать. Думаешь, никто до такого не опуститься?

— Думаю, пока нет… Еще не все понимают реальную ценность проекта. Ну и Гоглидзе грудью бил себя в пятку — или наоборот? — что его люди будут следить за каждым шагом нашей звездной шестерки и выйдут на любого постороннего, кто окажется рядом.

— И ты веришь, что не будет накладок? Если так, то почему пяткой лег… Тьфу, сбил меня! Почему грудью лег, чтобы эта авантюра не затронула никого из тех, кто у тебя на самом деле ведет что-то важное?

— Ладно, согласен. Это риск, но это и, черт побери, атомный проект — тут без риска никак. Кто-то работает в активной зоне, кто-то в лабораториях проводит эксперименты с ураном, кто-то наш мусор вывозит… И да, вроде бы стараемся везде учесть опасности, ограничить время работы, но есть ли гарантии? Нет, конечно! И дозу превышаем, и авария может случиться…

— И пуля в лоб, — шиза убедилась, что испортила мне настроение и довольно замолчала.

Я же медленно выдохнул, коснулся маленького красного значка на груди, и немного отпустило. Да, это та самая награда, что подготовил для нас Попков. Очень просто: красное знамя на фоне кипящего котла — от чего-то более конкретного я с самого начала отказался, чтобы не оставлять ненужных следов. Но этот простенький значок был сделан так качественно — тяжелый, блестящий, и красный цвет — не краска, а какое-то глубокое, притягивающее взгляд стекло. Очень красиво.

Отвлекся и снова принялся крутить головой по сторонам, осматривая Октябрьский, он же Московский, вокзал. Я в Ленинграде уже больше месяца, но как-то так сложилось, что нигде особо и не был. А сравнить это место с тем, каким я его помнил в свое время, оказалось очень интересно. Прежде всего в глаза бросались размеры. В 1939 году вокзал был в разы меньше, тут явно не хватало пары корпусов. Что еще? На месте спуска в еще не построенное метро стояла какая-то заброшенная церквушка и… Внутри что-то дрогнуло. В центре площади не было того самого обелиска.

Там в будущем казалось, что он стоял всегда, но на самом деле стела «Городу-герою Ленинграду» появилась сильно после войны. Кажется, даже в восьмидесятых. А теперь, хотелось верить, что и вовсе не появится. На пару минут я даже ушел в себя, погрузившись в мысли, и вернулся, только оказавшись уже на одном из перронов. Их тоже оказалось меньше, все под открытым небом, а вот запах — фирменный железнодорожный запах креозота, словно сплетенный из дегтя и карболки, был тот же самый.

— Некоторые вещи не меняются, — я улыбнулся и уверенно двинулся в самый дальний конец состава.

К поезду уже заранее был прикреплен один наш вагон с оборудованием и материалами для выступления. Его заранее загрузили еще на Сортировочной, а потом просто подогнали и добавили к общему составу. Следом за ним стоял еще один наш вагон, где должны были расположиться и все остальные участники поездки. По идее, в нашем распоряжении мог оказаться еще один: я изначально заложил к нам вагон охраны от НКВД, но в отличие от остальных моих трат эту удалось провернуть назад. Гоглидзе прислал хмурого Лагунова, который через губу проинформировал, что народные ресурсы нам тратить не дадут. Есть своя охрана, вот ей и обходитесь.

Если честно, не очень-то и хотелось, но Романова по моей просьбе тут же написала в Москву еще одну жалобу на Ленинградский филиал госбезопасности. А вот, кстати, и она. Девушка стояла у входа в вагон с каменным лицом. Все как обычно, но я все равно вспомнил тот вечер. Глупый подарок, не менее глупую шутку под конец — не знаю, что тогда на меня нашло, но просто ужасно захотелось посмотреть, как Романова будет злиться.

— Дружок, а не мазохист ли ты часом? – хихикнула шиза и тут же зевнула.

В последние дни было совсем не до сна. Запущенные на реакторе исследовательские работы, которые медленно но верно подбивали теоретическую базу под то, что до этого я творил исключительно за счет произвола и административного ресурса. Собирались данные по облучению живых и не живых организмов, прокладывались трассы под собираемые для водного охлаждения трубы, работали геологи, проверяя предложенные мной для стройки площадки рядом с городом.

— И еще плутоний, — напомнила шиза.

Я кивнул. Да, еще в бассейне в закрытой секции созревает плутоний, а в ЛФТИ Хлопин и Курчатов готовятся не только к его извлечению, но и первым экспериментам, которые с ним непременно нужно будет провести. Игорь Васильевич явно собрался выжать все, что можно, из своей работы до отъезда, который пока все откладывался. Спасибо неповоротливой бюрократической машине, которая неотвратимо, но достаточно неспешно крутила своими жерновами.

— Удивительно, целый вагон, и наш, — поезд встретил меня разговорами.

— Сидячий, но все равно солидно.

— Сначала ставили нормальный, а потом поменяли…

Я хмыкнул, только головой покачав на столь детскую месть. Жданов все еще не мог простить мне столь вольную интерпретацию его разрешения на использование обкомовской кассы.

— Каждому, кто построит «Яму» по вагону! — в отличие от меня студенты и не думали расстраиваться из-за подобной мелочи. Какая разница где, есть ли их ждало настоящее приключение!

— А я слышала, что всем участникам стройки могут разрешить пожизненный бесплатный проезд в общественном транспорте, — брюнетка из команды Флерова подкинула новую сплетню.

— Что, даже в поездах?

— Доведем все до ума, будут не только поезда бесплатные вам, но и самолеты, — пообещал я, вспомнив один документ со временем атомного проекта СССР моего времени.

Тогда СССР активно искал урановые месторождения, и Берия, курировавший эти поиски, подписал указ о награде для каждого отличившегося. Премия, квартира и да, бесплатный проезд на любом транспорте. Лаврентий Павлович умел работать не только кнутом, но и пряником. Я опять пожалел, что наши отношения не сложились, но… Кто знает, что будет дальше.

Пока все пытались осознать мои слова про самолеты, я оглядел вагон, прикидывая, где бы приземлиться. Свободное место было рядом с Покровским, который ехал вместе с охраной от Романовой — будет забавно посмотреть, как его станет выводить из себя такое соседство. Еще было место рядом с Иркой. Девушка старательно делала вид, что не смотрит в мою сторону, однако, учитывая, как одиноко смотрелось сидение рядом с ней, было очевидно, что это не случайность. Хитрая! И даже можно было ей подыграть — Ирка не из тех, кто станет докучать разговорами в дороге и даже, наоборот, проследит, чтобы мне не мешали.

— Но вы держите дистанцию, — напомнила шиза. — Ради информации. И чтобы ее папаша не сорвался.

— Да помню, – отмахнулся я, однако мимо девушки все-таки прошел.

В конце вагона было несколько совершенно свободных мест, однако я собирался выжать из этой поездки максимум пользы, и поэтому все они тоже будут заняты. Сяду туда, получу случайного соседа… Господи, и о чем я только беспокоюсь. Чертыхнувшись про себя, я выключил мозги и опустился на первое попавшееся сидение. Жесткое, но после всех бессонных ночей именно такое мне, как оказалось, и было нужно. Глаза сами собой начали закрываться, рядом кто-то опустился, но мне оказалось даже лень смотреть.

— Не кантовать, — буркнул я неизвестному соседу и уже окончательно провалился в сон.

Москва и Академия наук — меня ждала новая битва, которая могла как урезать мои возможности, так и позволить перетянуть на свою сторону уникальных специалистов, без которых я сам могу и не справиться… Будет сложно? Несомненно. Юных гениев, которые разрушают устоявшийся порядок вещей, мало кто любит. Будет шанс меня задвинуть, и ей воспользуются без всякой жалости. Желающие точно найдутся. Вот только кто же им даст такую возможность.

Абрам Федорович Иоффе улыбался, чего за последние дни с ним почти и не случалось.

Началось все с того, что предложенный международный комитет по атому без лишних слов перекинули на Комарова и Литвинова. Его моментально оттерли в сторону, и только спешка, из-за которой первую конференцию решили проводить в Ленинграде, позволила хоть немного отыграть утерянные позиции. И это только первая половина того, что давила на старого профессора. Вторая — те телеграммы, что он получал в ответ на свое предложение о совместной разработке новой важнейшей темы современной науки. Вроде бы умные люди, ученые, а в ответ писали о его родине такое, что хотелось помыть руки. И ведь эти косые взгляды были всегда, но, окунувшись в работу, Иоффе успел о них забыть, привыкнуть к нормальным людям рядом. Тем, кто смотрит на дела, а не развешивает ярлыки про пособников кровавого режима.

— Представляете, Мейтнер посмела меня — меня! — упрекать в моральном пособничестве нацистам, фактически в поддержке гонений на еврейскую физику. А где Гитлер с этим его безумным разделением, и где я? — Иоффе рухнул на свое место в поезде рядом с Антоновым.

Однако студент совершенно не оценил его речь: засопел, отвернулся и буркнул что-то просторечное из складского жаргона. Не кантовать, стекло… В чем-то это на самом деле было похоже на Антонова и его идеи. Красивые издалека, но если слишком резко протянуть руки, можно и порезаться. Иоффе хмыкнул, покрутил головой, а потом решил последовать примеру своего студента. Он ведь тоже мало спал в последние дни, а в Москве будет совсем не до того.

В Москве, как и ожидал Иоффе, дела навалились нескончаемым потоком.

Сначала убедиться, что их оборудование не потеряют, потом дождаться автобуса, куда могла бы поместиться вся привезенная Антоновым компания. Если честно, Абрам Федорович до конца не понимал, зачем было тащить с собой столько людей. С другой стороны, студенты и аспиранты были в восторге от путешествия, и этот запал точно пригодится им в будущей работе. Если уж Антонов убедил Жданова выделить на это деньги, то почему бы и нет. Хотя, конечно, сам Иоффе такого от обычно скупого хозяина Ленинграда точно не ожидал.

Суета продолжалась даже в автобусе. Антонов раздавал задания тем, кто будет помогать ему в проведении выступления. Народ засыпал его вопросами, деталями, и он каждому находил, что сказать в ответ. Иоффе так увлекся этим, что за окно посмотрел, только когда их автобус уже проехал Садовое кольцо. Еще немного, и они подрулили к бывшему Нескучному дворцу, где теперь располагался Президиум Академии наук СССР. Сердце всех исследований, которые велись в стране.

Хотя нет, для сердца тут было слишком много подковерной борьбы и мало душевных порывов — тогда мозг. Серый, циничный, но именно он в конце концов принимал окончательное решение о том, что нынче возможно и стоит выделенных ресурсов, а что нет. Понимает ли это Антонов? Иоффе посмотрел на своего студента, но тот, стоило автобусу остановиться, тут же сорвался с места. Молодой, шебутной, наивный — иногда так и хотелось по-отечески отходить его розгами. Профессор только головой покачал, понимая, что на самом деле просто волнуется за своего ученика.

И чем дальше, тем этого волнения становилось больше. Стоило только взглянуть, какие люди собирались сегодня в зале. Зачесанные назад волосы, блестящие глаза, энергичные движения руками и, конечно же, верная толпа поклонников вокруг — это Капица. Петр Леонидович, кажется, уже смирился с тем, что обратно за границу его уже не выпустят, но а кто бы не смирился, когда за это ему подарили личный институт и полную копию оставленной в Англии лаборатории. Иоффе только головой покачал, представив, каких это могло стоить денег… С другой стороны, одна только открытая Капицей сверхтекучесть могла дать стране и науке столько всего полезного.

Взгляд скользнул дальше. Рядом с Капицей немного нервно стоял Ландау — значит, тот сумел вытащить своего друга из-под ареста. Причем ведь ходили слухи, что даже авторитета Петра Леонидовича на это не хватает, но вот… Бледный, с синяками под глазами, но живой и на свободе. Иоффе на мгновение задумался о том, а не повлияло ли открытие Антонова и на это тоже. В Политбюро ведь должны понимать, что советской науке сейчас потребуется каждый из ее гениев. «Яма» приоткрыла дверь в будущее, но чтобы зайти туда и оторваться от преследователей, придется хорошенько поработать.

Следующее яркое пятно — Сергей Иванович Вавилов. Еще бы его тут не было, если именно у него в ФИАНе была открыта первая лаборатория атомного ядра. Абрам Федорович поймал взгляд Вавилова и улыбнулся. Пусть знает! Нет, он ничего не имел против Вавилова: тот после разделения Физико-математического института в 1934-ом вполне умело вел вперед свое физическое направление, но… Именно его, Иоффе, ученики опередили всех в практической реализации деления атома. Вавилов увидел его, ответил, но было видно, что мысли его где-то не здесь. Впрочем, не удивительно: учитывая, какая война сейчас идет у его брата с Лысенко, кто знает, чем это все в итоге закончится.

Взгляд Иоффе скользнул дальше. Сколько же знакомых лиц: Тамм, Скобельцын, Векслер, Ланге, Мандельштам. Последний, если что, не поэт, а физик. Даже не родственник: один родился в Могилеве, другой в Варшаве, разные люди, но оба талантливые. Иоффе любил стихи Осипа Эмильевича, а работы Леонида Исааковича про распространение волн в разных сферах и вовсе считал восхитительными.

— А кто тот старик? — мысли Иоффе прервал бодрый студенческий голос. Ну, конечно, он в свое время тоже старался пробираться на собрания посерьезнее, чтобы держать руку на пульсе науки. Приятно, что и сейчас в молодых сердцах есть огонь. Хотя, конечно, называть стариком мужчину, которому еще нет и сорока…

— Ты чего, Андрюха, это же Колмогоров.

— Математик? Который везде теорию относительности пытается вставить?

— И вставляет! — парни заржали. — Кстати, рядом с ним Семенов. Как думаешь, зачем к нам химик пришел?

— Да тут не только физики и химики есть… — первый студент так и не успел раскрыть до конца свою мысль. К ним подскочил один из секретарей Академии наук и чуть ли не за уши потащил их из зала.

— Сахаров! Гинзбург! Ну куда вы все время лезете⁈

Иоффе даже немного расстроился, что не дослушал этот разговор: было интересно, что сейчас у молодежи на уме. Впрочем, одно они точно правильно заметили — тут сегодня были не только ученые. Вот прошел и занял свое место Борис Львович Ванников. Только-только в январе Наркомат оборонной промышленности разделили на четыре направления: авиация, судостроение, боеприпасы и вооружение. Вот за последнее Ванников и отвечал. Правда, как догадался, что это выступление будет иметь отношение к его работе? Взгляд зацепился за еще одну входящую в зал группу, и все вопросы пропали. Если сюда пришел Берия, то, очевидно, он и пригласил сюда всех других неожиданных гостей.

И даже список этих приглашенных мог очень много что сказать. Иоффе продолжил высматривать интересные лица, не забывая впрочем бросать взгляды и в другую сторону: как рядом с трибуной готовят наглядные материалы для выступления Антонова… Кстати, а где сам студент? Сердце старого профессора забилось чуть быстрее — он ведь действительно уже давно его не видел. Все ленинградские ребята тут, московские гости тоже заняли почти все места в зале. А Антонова не было!

Я решил спрятаться перед выступлением. Не из-за страха, обычный расчет. А то ведь вылезешь раньше времени, раньше времени же начнут засыпать вопросами, и тут вилка. Либо станешь отвечать урывками и невпопад, отчего даже самый подготовленный человек будет глупо выглядеть, либо молчать, уходить от вопросов… И это ничуть не лучше: сколько в науке эгоцентричных людей и сколько из них такое поведение воспримут на свой личный счет или даже как вызов. В общем, иногда лучше не спешить. Вообще, почти всегда лучше не спешить.

— Товарищ Антонов, — мои мысли о собственной хитрости и продуманности были прерваны самым неожиданным образом. В электрощитовую, куда было выведено все питание из зала заседаний и где я нашел себе убежище, заглянули…

Повернулся и обнаружил в дверях незнакомого человека. Невысокий, плотный, с огромной головой, которая, если бы на ней было хоть немного волос, казалась даже непропорциональной.

— Сутулится и горбится, вряд ли это кто-то серьезный, – шиза оценила незнакомца.

— А костюмы ты видела? Ткань очень качественная. Да и взгляд — не бывает такого у простых людей, – не согласился я и ответил уже вслух:

— Да, это я.

— Александр Николаевич Поскребышев, — представился незнакомец, и у меня по спине побежали мурашки. Не такие, которые появлялись при встрече с кем-то вроде Курчатова, а другие. Холодные, неприятные, как тогда в гаражах, когда на меня смотрел убийца и рассказывал, как отправит на тот свет. От личного порученца Сталина почему-то были такие же ощущения.

— Приятно познакомиться.

— Да, именно за этим я и подошел, — Поскребышев улыбнулся. — Познакомиться. Вы сделали большое дело, товарищ Антонов.

— И скоро сделаю еще больше, — я совершенно не понимал, что нужно этому человеку.

— Однако я слышал, что вы не сдали несколько предметов в институте. В том числе и историю партии, причем вопрос такой простой был. Про индустриализацию, — на лице Поскребышева была улыбка, но на душе от нее… Поскребывало.

— Уверен, в ближайшие дни я закрою все хвосты.

— И все же, — Поскребышев и не подумал меня отпускать. — О чем вы не смогли рассказать?

— Скорее, в чем мы не смогли сойтись, — я все-таки не удержался и ответил немного резко. Чертово волнение перед выступлением, нервы ни к черту.

— Идиот, — поставила диагноз шиза.

— Очень интересно, — Поскребышев подобрался. — Значит, вы это так оцениваете. А я ведь читал доклад, который написал по итогам того дня товарищ Капустин, — кто бы сомневался. — И главное, что он отмечал в ваших отрицательных характеристиках — это непонимание достигнутых партией результатов.

— Не соглашусь. Результаты индустриализации я, наоборот, оцениваю очень высоко.

— А я и не говорил про результаты как итог. Скорее, про путь, про способ, которым она была достигнута.

— Вы же не станете спорить, что можно было лучше?

— Не стану, но что-то мне подсказывает, что вы до конца не осознаете того вызова, что стоял перед СССР. Вы знали, что даже с учетом потерь в Империалистическую и Гражданскую население к переписи 1926 года выросло на 10 миллионов человек?

— Я не понимаю, к чему вы ведете, — осторожно ответил я. Бросил взгляд на часы — время поджимало, но Поскребышев точно не из тех, от кого стоит просто так уходить. Тем более, он все это говорит точно не просто так. Возможно, даже не по собственной инициативе.

— А знаете, сколько сейчас? — порученец Сталина вел к чему-то своему.

— Кажется, около 170 миллионов, — припомнил я.

— Очень хорошо, — закивал Поскребышев. — А теперь как ученый, который любит смотреть на все как на систему, подумайте: было бы это возможно без индустриализации. И заодно — какой был бы результат в любой другой стране мира.

На меня уставились два маленьких черных глаза. Словно дула пистолета.

— Это какая-то проверка, — вскинулась шиза. — Или умения соображать, или лояльности, или того и другого. И ведь, зараза такая, даже времени подумать не дает.

— На первый вопрос сразу отвечу — нет, — начал я, потому что молчать дольше было уже нельзя. — Аграрная страна, которой был СССР в двадцатые годы, просто не имела такой возможности для роста. Как говорится, даже если вырастить больше хлеба, люди просто не могут есть больше, и это неочевидный, но жесткий тормоз роста подобных систем.

— Хорошо, но вы не учли то, что я сказал про население.

— Людей стало больше, земли столько же, способов увеличения урожайности особых не появилось. Кажется, что-то продвигал Лысенко, но… Прирост был в долях процента. Значит, голод?

Память подкинуло термин — мальтузианская ловушка, вот только не помню, есть он уже или только появится в будущем.

— Было близко, — задумчиво ответил Поскребышев. — После голода 1922 года про повтор подобных ситуаций просто нельзя было не думать.

— То есть индустриализация не только дала стране заводы, она перекинула людей из деревни в города. Лишние руки, для которых не было земли, туда, где их можно было учить. Где промышленность в отличие от сельского хозяйства не ограничена желудком и может давать хоть десятикратный прирост что производства, что потребления.

— Не забудь про роль партии, — ехидно добавила шиза, вот только мне сейчас стало совсем не до шуток. Не самый простой момент в истории России, но я никогда не смотрел на него с этой стороны.

— Что-то еще? — Поскребышев ждал продолжения.

— Да, — кивнул я. — Вот задумался о второй части вашего вопроса, как бы этот процесс прошел в любой другой стране мира и… Вспомнил огораживание в Англии.

— 16 век. Немного далековато, но что-то в этом есть.

— Точно есть. Землевладельцам стало выгоднее разводить овец, чем сдавать землю крестьянам. Еще и рабочие руки были нужны для обработки той самой шерсти. Людей просто выгоняли со своей земли, и десятки тысяч умерли на дорогах. Другие вели нищенскую жизнь, найдя себе место на фабриках, где благодаря толпе за забором капиталисты могли платить им сущие копейки.

— Толпа за забором — действительно, тогда так и было. В прямом смысле слова.

— В США тоже был похожий процесс. Людей гнали в города, но благодаря большим стройкам выходило больше предложений о работе, и зарплата, как и жизнь таких переселенцев оказалась уже не так ужасна. Или Германия. Там исход из деревни лег на развитие тяжелой и химической промышленности.

— И жестких законов о защите труда, продвинутых Бисмарком, — неожиданно добавил Поскребышев. Его совершенно не смутили мои сравнения.

— Выходит, СССР в своем пути и способах его преодоления опирался на все эти решения. Негативный опыт Англии, промышленность Германии, большие стройки США — у нас ведь было все это.

— И даже немного больше, — снова удивил порученец Сталина. — Американцы тогда удивлялись, почему мы направляем на работы тысячи людей с лопатами, вместо того чтобы купить пару лишних экскаваторов.

— Экскаваторы стоили золота.

— В том числе. Но еще нам нужно было занять работой каждого, кого страна вытащила из деревни. Не просто построить заводы, дороги, наладить станки, но и обучить тех, кто всем этим станет пользоваться. Сначала работать лопатой и таскать грузы, что может каждый, потом простейшие операции на станках, потом больше.

— Все это нужно было спланировать, реализовать…

Я замолчал, пытаясь представить, какая железная воля должна была потребоваться для подобной задачи. Чтобы осознать ее, чтобы начать воплощать, не побоявшись размаха и того, что будет разрушен вроде бы устоявшийся к тому времени НЭП. Обычно принято жалеть о потере малого частного производства, вот только я в будущем помнил страну, которая решила его сохранить. Аргентина начала в тридцатые годы и где-то до семидесятых вкладывала миллионы, прикрывая малый бизнес. Именно прикрывая от товаров из-за границы, потому что без поддержки больших производств внутри страны тот не мог расти достаточно быстро. Любые небольшие мастерские делали хуже и дороже, чем большие компании. Или не делали вовсе. Но и это еще не самое страшное: этот рынок небольших семейных магазинчиков просто не мог вместить всех, кто приходил в город. И поэтому вокруг городов начинали расти фавелы бедняков, где жизнь что взрослого, что ребенка стоила меньше песо. Цена патрона — всего двадцать пять сентаво за штуку.

— Не знал про Аргентину, но хороший пример, — заметил Поскребышев, и я понял, что часть недавних мыслей сказал вслух. Опасно, надо лучше следить за собой. — Это все?

— Хотел еще сказать спасибо, что справились. Что сделали страну, где я смог построить «Яму». И что в любом не социалистическом государстве подобные процессы прошли бы гораздо-гораздо жестче и кровавее. Вот теперь все.

— Вот теперь все, — повторил Поскребышев, — Я передам в ЛТИ, что принял у тебя перезачет по истории партии. Насчет него можешь больше не волноваться. И, наверно, тебе стоит поспешить: ученые товарищи хоть и люди воспитанные, но ждать не любят.

Порученец Сталина развернулся и ушел, так больше ничего и не сказав. Придется теперь не спать, думать, что стояло за этим разговором — версию, что мне просто решили помочь с зачетом, я даже не рассматривал… Ну хватит! Я тряхнул головой. Одно сейчас можно было сказать точно: меня на самом деле уже ждут, так что, если не хочу лишних проблем со стороны коллег по науке, надо поспешить. Я выдохнул и почти бегом выскочил в коридор и оттуда в зал.

— Вот ты где! — по пути меня перехватил Иоффе. — Скорее, тебя все ждут.

— Бегу! — поблагодарил профессора и, протолкнувшись мимо столпившихся в дверях любопытствующих студентов, выскочил к трибуне.

Черт, слишком поспешно для того, чтобы меня воспринимали серьезно. Еще и то ли от спешки, то ли от волнения сбилось дыхание. И тишина. На меня уставились десятки изучающих взглядов: какие-то любопытствующие, какие-то насмешливые. А я молчал, стараясь успокоить бешено зашедшееся сердце. Пауза становилась все напряженнее.

— Начинай! – зашипела шиза.

Вдох-выдох. Воздух, казалось, можно было уже резать, и только тогда я решил, что готов. Кстати, пока бежал, еще волновался, а вот теперь — совсем нет. Такое чувство, что все нервы потратил во время разговора с Поскребышевым, еще и связки разработал. Я нашел порученца Сталина в зале, благодарно кивнул — специально это или нет, но он мне точно помог — а вот теперь можно было и начинать.

— Добрый день, товарищи… — голос прозвучал звонко, резко, сильно. Именно так, как и нужно говорить о науке.

После того, как Антонов не сел рядом с ней, Ирка весь день посвятила придумыванию мести. Пара вариантов даже показались вполне интересными, вот только потом они приехали в Академию наук и, увидев вокруг всех этих живых легенд, девушка поняла, что совсем не держит зла на парня. Это же из-за него к ней, к ним всем такое внимание. Впрочем, насчет прощения она все-таки погорячилась, потому что пришло время начинать, а Антонова нигде не было. Его ждали такие люди, а он где-то шлялся.

— Убью гада, — рядом с Иркой ругалась отвечающая за безопасность поездки Романова. В чем-то девушку можно было понять: если в Ленинграде или даже поезде она могла что-то сделать, то в Москве и тем более в Академии наук она оказалась связана по рукам и ногам.

К счастью, Антонов все-таки показался. Вышел откуда-то из технического коридора, неспешно, словно не его и ждали все это время, прошелся к трибуне. Еще и тут не меньше минуты простоял в тишине, перекладывая лежащие перед ним бумаги. Спокойно так, будто в зале никого и нет.

— Не буду его убивать, — снова зашептала Романова. — Его и без меня найдется, кому прикончить.

И в этот самый момент Антонов все-таки заговорил.

Стою, сверкаю глазами, готовлюсь поражать умы. Но не сразу.

— Понимаю, что вы пришли сегодня, чтобы задать вопросы о том, что же за чудовище Чедвика мы выпустили в ленинградской «Яме», поэтому скажу сразу. Вопросы по проекту будут во второй секции, перед которой товарищи из НКВД соберут расписки о неразглашении. В первой же секции своего выступления перед этим я хотел бы рассказать об атомном проекте в целом и показать неочевидные примеры возможностей, которые он открывает…

Длинная фраза, чуть дыхание не сбилась, но вроде нормально вышло. Заодно теперь не будет вопросов, почему мое выступление выглядит совсем не так, как это сейчас принято. Не докопаешься! И даже не придется говорить о том, что «как обычно» от простого студента было бы слишком невзрачно. Это Эйнштейн может написать письмо, и его воспримет всерьез американский президент. Да и лидеры других стран сразу по-другому начнут смотреть на вопрос. Я же или сразу поражаю зрителей в самое сердце, либо иду на… В общем, с щитом или на щите.

— Итак, первый пример, — я отошел от трибуны и сдернул с ближайшего стола скрывающий его кусок ткани. Пауза, чтобы передние ряды внимательно все рассмотрели, а шепотки, разошедшиеся по залу, донесли все и галерки. Вот теперь можно и продолжить. — Все верно, это слиток золота из оперативного запаса Ленинградской областной конторы Госбанка СССР. Вот штамп, чистота этого слитка после растворения, фильтрации и осаждения считается равной 99 целым и 99 сотым процентов. Однако так ли это? В процессе работы над «Ямой» нам пришлось создать приборы, которые смогут отслеживать поток нейтронов для управления процессом, и одним из них был сцинтилляционный детектор. Мы считали вспышки попадающих на цинковую пластину нейтронов, но потом пришла мысль, а что если поменять материал и с той же точностью начать считать еще и гамму? А если облучить какой-то металл, а потом проверить его излучение? В обычных условиях найти примеси на атомарном уровне почти нереально, а с помощью облучения мы в прямом смысле слова заставляем их светиться, выдавать себя. И остается только правильно интерпретировать полученные пики.

В зале еще было слышно легкие шепотки. Многие из наших, из физиков, уже оценили перспективы технологии — для них можно было даже не продолжать. Большинство других гостей, наоборот, еще ничего не поняли и вряд ли поймут даже со всеми графиками. Однако я буду их показывать, буду рассказывать все максимально подробно, чтобы, когда дойду до самого главного, во взглядах уже не осталось ни капли сомнений.

— Высота импульсов пропорциональна энергии гамма-кванта, калибровку прибора мы провели на изотопах Натрия и Цезия, любезно представленных профессором Хлопиным. Таким образом, в нашем чистом золоте мы видим сразу несколько пиков других элементов. Ноль пятьсот шестьдесят четыре тысячных мегаэлектронвольт — сурьма, шестьсот пятьдесят семь — мышьяк, пятьсот одиннадцать — медь, — я не только говорил, но и открыл заранее подготовленный плакат с графиком. — Сверхчистое золото, способы получения которого теперь можно будет найти, даст совершенно другой уровень работы в электронике. Но что там золото! Давайте представим, что мы точно так же проверим германий, который используется в детекторах в том числе и радарах. Вот только как используется? Не было с ним стабильного результата! Никто не мог сказать почему! Но теперь ответ найти легче легкого. Один атом мышьяка на миллиард атомов германия меняет проводимость в тысячи раз. И мы его найдем, уберем и получим чистый металл, который уже сами сможем изменить так, как это нужно для конкретного производства. Или и вовсе воспользуемся тем переходом проводимости, что теперь сам идет к нам в руки.

— Ба-да-бумс! — бахнула в голове шиза. — Ну точно!

— Что точно? — спросил я, восстанавливая дыхание во время небольшой паузы на глоток воды из стакана. И как тут политические мужи умудряются часами с трибуны вещать и ничего?

— Транзистор, вот чего! — ответила шиза, и я чуть не поперхнулся. — До этого ведь постоянно что-то зудело в памяти, а сейчас ты немного по-другому сформулировал, и щелкнуло! Германий с галлием — p-тип, с мышьяком — n-тип. Граница между ними, p-n переход, два p-n перехода — это транзистор. Транзистор — это усиление сигнала и переключение тока.

— Без вакуума, без нагрева, без громоздких ламп, — я как бы тоже не дурак, осознал. — Как это сделать все равно не очень понятно, но хочется верить, что… — я оглядел задумавшийся зал и задержался на паре лиц, — что люди вроде Лебедева и Щукина смогут довести это до ума. Кстати, выходит, что в моей истории, когда те же транзисторы придумали в 1947-м — это тоже веяние атомного проекта?

— Ох сколько нам открытий чудных… — пропела шиза, а мне нужно было продолжать.

После первого научного блока по плану был небольшой шоу-элемент. Когда искал удобные образцы для калибровки сцинтилляционного детектора, то мы их облучали прямо рядом с реактором. А потом пришло осознание, что подобных мощных источников гамма-излучения в этом времени больше и нет, так и родилась идея сделать сюрприз для одного из гостей.

— Перед вами бассейн с дистиллированной водой, — начал я, стянув следующее покрывало. — В него мы опускаем вот этот свинцовый контейнер, где лежит кусочек облученного кобальта-60. Как вы видите, к контейнеру ведет провод, так что мы сможем подать на него сигнал и открыть заслонку. Но сначала — приглушите свет.

В зале поднялись перешептывания, но Романова уже обо всем договорилась, так что несколько рядов ламп над трибуной и передними рядами медленно погасли. В то же мгновение я нажал кнопку, открывая контейнер, и один свет сменился другим. Ослепительный, призрачно-голубой! Сергей Вавилов не удержался и, забыв про все свои переживания, вскочил на ноги.

— В 1934 году, — продолжал я, — было открыто излучение Вавилова-Черенкова, до этого вы могли видеть его в лабораториях, но вряд ли когда-то таким сильным и ярким. Это не отражение, это не люминесценция, это удары частиц по самой ткани пространства. Одно из доказательств их существования, которое мы можем увидеть своими глазами.

Я подал сигнал, что контейнер с кобальтом можно закрывать и вытаскивать из воды. Несмотря на все меры защиты, с некоторыми вещами лучше знать меру. В зале еще перешептывались, и, на мой взгляд, общий тон был скорее дружелюбным. Кто-то уже думал о перспективах с чистыми металлами, кто-то оценил реверанс в сторону старшего поколения, кому-то просто понравилось яркое и необычное свечение. Но теперь снова серьезный блок.

— Передо мной стоит стакан с мономером, — я подошел к последнему столу рядом с трибуной, — Обычный метилметакрилат, который при полимеризации на заводе превращается в так называемый плексиглас. Кажется, именно его планируют использовать для фонарей самолетов, но пока не удается побороть слишком большое количество пузырей и решить проблему помутнения, без чего внедрение нового материала просто не имеет смысла. Как говорится, зачем менять шило на мыло, если современное силикатное стекло обладает теми же недостатками. А прозрачность стекла самолетов — это точность стрельбы, это жизни пилотов… Прошу прощения, немного увлекся.

Я остановился, чтобы не наговорить лишнего, и просто разлил прозрачную жидкость по двум плоским ванночкам. Одну на левую половину стола, вторую на правую, где мои ассистенты уже разместили тот самый контейнер с облученным кобальтом. Минута на установку экрана перед зрителями. Спереди свинец, а сверху зеркало, чтобы пусть не напрямую, но можно было видеть, что происходит с нашими образцами.

Минута, две, три… Задние ряды начали проявлять нетерпение, но настоящие ученые примерно понимали, что я задумал, и были готовы ждать. Четыре минуты — жидкость за секунды мутнеет и начинает дымиться.

— Свободные радикалы накопились, началась экзотермическая реакция, — я дождался, когда цилиндр с кобальтом закроют, и, ловко подхватив кювету, опустил ее в воду.

Шипение прекратилось, и я уже без всяких опасений руками вытащил оттуда полученный кусок оргстекла. Поймал взгляд Байкова, директора Института металлургии и материаловедения, хмыкнул и ударом о стол разломил его на две части.

— Как вы видите, идеальный прозрачный срез, — я передал полученный материал в зал, чтобы люди смогли вживую все осмотреть. — Фонари для самолетов, линзы для перископов, экраны для танков — все это можно теперь будет делать лучше, чем раньше. Радиационный пластик не имеет внутренних напряжений, которые неизбежно возникают при обычной термической варке, и соответственно дает минимальные искажения. Также он биологически инертен, то есть при определенной доработке его можно использовать в качестве протезов. А еще он работает как изолятор. Если чистый германий поможет в создании высокочастотных передатчиков для радаров, то этот пластик станет для него не менее хорошей изоляцией, — вдох-выдох, и финалочка. — Как вы понимаете, я мог бы рассказать вам все с самого начала. Про ядро, про его деление, про перспективы и светлое будущее, но все это говорили уже слишком много раз. Именно поэтому мы в Ленинграде сначала сделали реактор, а теперь благодаря работе на нем можем показать и конкретные новинки, что атомный проект уже скоро принесет в нашу жизнь. И эти три эксперимента — это только то, что мы смогли придумать и довести до ума всего за десять дней. Представьте, какие возможности откроются перед СССР, если за дело возьмутся не студенты, а настоящие светочи нашего поколения. Какие границы, раньше казавшиеся незыблемыми, наша страна сможет раздвинуть. Именно про это я и хотел сегодня рассказать, чтобы вы задумались, поверили и немного помечтали. Кто знает, какие еще наивные идеи удастся воплотить в жизнь в самое ближайшее время.

Закончил.

Стою за трибуной. Мысли уже улетели вперед, как буду на закрытой секции рассказывать уже про самое главное, про энергетику и бомбу, но в то же время я продолжаю ждать… Как встретит мое первое выступление Президиум Академии наук СССР. Пауза затянулась.

— Они переглядываются, — хихикнула шиза. — Кто-то смотрит на Капицу, кто-то на Комарова, сам Комаров на Берию. Это так смешно!

В этот момент, с громким на весь зал треском отодвинув свой стул, поднялся Вавилов и захлопал. Медленно, тяжело, ладоши ударяли друг о друга, а из меня словно весь воздух вышел. Услышали, оценили… Вслед за Вавиловым начали подниматься и остальные. Аплодисменты, без оваций, но все равно аплодисменты от академиков студенту — это дорогого стоит. Кто-то из моих ровесников с галерки по-бандитски засвистел. Пришлось потереть глаза — я не плачу, просто выключенные до этого лампы слишком резко включили. Только и всего.

Потом был небольшой перерыв, и уже для малого круга на самом деле серьезный доклад. Моя формула атомной реакции, как мы строили «Яму», как запускали. Какие-то вещи все равно умолчал, но сегодня было ведь не только выступление, но еще и вопросы. Тот же Капица хотел знать все. Как мы охлаждаем реактор, чем замеряем поток, где баланс энергии, что происходит при потере управления. И главное, покажите нам журналы запуска — вот как знал, что не зря мы сняли с них копии и подготовили для желающих, замазав несколько критичных мест.

Потом меня мучал Тамм: откуда вы знаете, что считаете именно нейтроны, как именно откалибровали счетчики для реактора и для проверки металлов, как отделили фон… Тут все было просто. А вот когда Колмогоров поднялся словно глыба и немного ворчливо поинтересовался, почему я решил, что рост интенсивности излучения — это именно цепная реакция, а не просто изменение геометрии. Я его, если честно, даже не понял. Не только его: примерно каждый десятый вопрос напоминал просто набор слов, но для таких случаев у меня был универсальный ответ.

— Реактор точно работает, реактор точно дает энергию, любые желающие всегда могут приехать в Ленинград и забронировать время для своих экспериментов, — и улыбочку пошире.

Были вопросы и не по физике. Байков насел на меня по прикладным темам. А сколько нужно на реактор нашей мощности урана, сколько других материалов, какие к ним будут требования по чистоте, думали ли мы, где именно их стоит добывать и какие новые производства разворачивать. Тут, к счастью, помог Берия. Хмыкнул, обозначил, кто на самом деле будет заниматься этой частью атомного проекта, и Байков сразу отошел в сторону.

И снова вопросы, скрипящие мозги, минутная стрелка на часах летела вперед со скоростью секундной. А потом… Стою я, поднялся Скобельцын, попытал меня немного про экспериментальную достоверность и наши планы по повторению результата, а потом так неожиданно: а что я думаю о возможности регистрации и изучения космических лучей. И пусть у меня были какие-то мысли на эту тему, но как-то сразу стало ясно, что вопросы именно про реактор и атомный проект подошли к концу. Теперь всем нужно было время обдумать услышанное, а завтра… Как объяснил мне уже на выходе из бывшего Нескучного дворца Иоффе, уже будет официальное заявление АН СССР.

— А сейчас тогда что? — рядом остановился задумавшийся о чем-то Покровский. — Нам еще полчаса нужно, чтобы погрузить оборудование, и пара часов, чтобы на вокзале все сдать.

— Для ночевки вам выделили четыре квартиры в ДНР, — улыбнулся Иоффе. — Я планировал заночевать у друга, а вы… Возможно, захотите отпраздновать. Повод есть, и, если не шумно, то никто ругаться не будет.

— Подождите… Где? — поперхнулся я.

— ДНР — дом научных работников, — пояснил Иоффе. — Тут буквально пара километров дальше по улице.

— Тогда, — я задумался, — попросите Ольгу все организовать. Фонды у нас есть. Вернее, есть фонды на продукты, а все остальное… Обменяете на них.

— А ты? — посмотрел на меня Иоффе.

— Хотел поговорить с… Фрицем Ланге.

— Этот антифашист? Кажется, он вместе с Масловым и Шпинелем предлагал идею газовой центрифуги… Тебя же она интересует? Но Курчатов общался с ним на эту тему, и реализовать эту идею с текущим уровнем технологий оказалось просто нереально. Разве нет? — заинтересовался Иоффе.

— Давайте не здесь, — я постарался не смотреть на Покровского в этот момент. Тот тоже старательно не смотрел на меня с Иоффе: вот же зараза. Насколько же было бы проще, окажись этот гад тупым, но он ведь умный.

— Достаточно умный, чтобы сделать выводы, но недостаточно, чтобы не натворить глупостей, — хихикнула шиза.

В этот момент в дверях Академии показалась фигура Ланге, и я, извинившись перед Иоффе и другими подошедшими ребятами, пошел соблазнять уроженца Берлина, который переехал и остался в Союзе по идейным соображениям. Кстати, а в мое время такое случалось? Не помню. А вот из Германии после начала Гитлером еврейской чистки в ученой среде начался прямо-таки настоящий исход. Невольно возникают мысли, а какой была бы Вторая Мировая, если бы этого не произошло. Если бы Силард, Фриш, Пайерлс, Мейтнер остались и продолжили работать вместе с Гейзенбергом? Если бы не нашлось Неймана, который рассчитал геометрию и схему имплозии для плутониевой бомбы? Очень много если.

— Добрый день, товарищи, — я поздоровался с Ланге и парой других ученых. Кстати, на вторую часть выступления никого из них не пустили, но они просто не решились уйти, не собрав хотя бы слухи о будоражащем умы советском атомном реакторе.

— Товарищ Антонов, рад лично познакомиться, — Фриц оказался простым и жизнерадостным мужчиной средних лет. Ослабленный ремень, неплотно заправленная рубашка, вчерашняя щетина — все это выделялось на фоне всех остальных участников мероприятия.

Хотелось верить, что эти вольности он позволяет себе исключительно в личной жизни, но не в работе.

Ольга Романова вернулась в выделенные для них комнаты Дома научных работников позже всех. Сначала она дольше всех просидела в Академии наук, собирая расписки, выданные журналы и убеждаясь, что там не пропало ни одного листа. Потом опять же доставка оборудования, опечатывание, охрана. Какая-то часть девушки предлагала плюнуть на все и оставить все на штатные службы Берии и Кагановича, вот только она так не могла. Все сама, чтобы наверняка! Еще и записка, переданная Антоновым, жгла карман.

Котяра услышал про рыбу. Проследи, чтобы не наделал глупостей.

Котяра — это Покровский. Антонов его так назвал для шифра, когда увидел, как тот масляными глазами смотрит на Ольгу. И теперь каждый раз, когда девушка видела это слово, то снова и снова думала о том, что один парень не просто же так обратил на это внимание. Впрочем, не важно… Дальше рыба: тут другая цепочка. Рыба — рыба фугу — центрифуга. Иногда Ольге хотелось бы понять, как работают мозги Антонова, как ему все это приходит в голову, и как при всем при этом он умудряется допускать такие детские ошибки.

Надо же, знает, как Покровский к нему относится, а все равно не уследил за языком рядом с ним. Все-таки иногда он и сам как ребенок. Ольга скинула пальто, убрала сапоги, отметив, что перед сном их нужно будет обязательно почистить. Но сначала еда. Желудок уже сводило от голода, и девушка быстрым шагом пошла на кухню, где уже сидели остальные участники поездки. Без света, вокруг свечки, на столе несколько тарелок с закусками, в руках стаканы… И разговоры. Совершенно неправильные и очень опасные разговоры!

— А я считаю, что страна не должна ничего скрывать. Атом — это важно для всего мира. Да даже не для всего. Если все узнают, если все разом начнут работать ради будущего, то нас и так никто и никогда не догонит! — молодая дурочка, даром что дочь какого-то высокого комсомольца, оказалась идеалисткой.

— А я тоже так думаю, — немного заплетающимся языком тут же подхватил Покровский. — Мы много скрываем. Страна много скрывает. Правительство…

Он не договорил и просто посмотрел на сидящего напротив Антонова, словно ожидая продолжения. Вот же зараза! Точно, кот: не смог взять на работе, решил кухонными разговорами подставить. Вот только Антонов совсем не дурак, чтобы на такое покупаться.

— А я согласен! — тот даже стукнул кулаком по столу, и сердце Романовой быстро забилось. Неужели пьяный? Что же он еще сейчас наговорит! — Правительство от нас скрывает… Знаете, что?

— Хватит! — Ольга попробовала его остановить.

— А я все равно скажу, — громогласно оборвал ее Антонов. — Оно скрывает, что медведи в лесу бесплатные! Вот!

— Что⁈ — переспросила Ольга.

— Вот правда! Совершенно бесплатные! Приходи, бери, сколько хочешь медведей, и ни рубля не возьмут, — Антонов закончил, улыбнулся, а потом хитро подмигнул покрасневшей девушке.

Как же он порой раздражает! Но его улыбка. Глядя на нее, становилось так легко и спокойно на душе. Так надежно. Так… Главное, сейчас не покраснеть!

Шутка про медведей как будто расставила все по местам. Вот есть граница, дальше которой мы не идем, а до нее — можно отпускать тормоза. Ну народ и отпустил. Кроме разве что Романовой и еще Ирки. Девушка попыталась даже придержать свою подругу, но куда там: обычно осторожная комсомолка села на своего конька.

— А вообще, у нас в стране политика самая правильная, — горячилась Аня. — Не считая медведей, конечно, но все остальное — ради людей. У меня отец ведет переписку с самим Георгием Димитровым, он же в 1934-ом у нас в Ленсовете полгода проработал, тогда и сошлись.

— Димитров — это который генеральный секретарь Интернационала?

— Да, он. Георгий Михайлович ведь постоянно с людьми из разных стран общается, всю информацию из первых рук получает, и знаете, что в Европе? Они к войне готовятся. Даже не потому, что хотят воевать, а потому что не хотят упустить шанс урвать кусок от другого, если он ослабнет.

— Так мы тоже готовимся. Новые танки, самолеты — постоянно в разработке, даже мы… — вмешался в рассказ Покровский.

— Но мы-то все готовим для защиты! — запальчиво ответила девушка. — Вот вспомните, что было до революции? Царь сам влез в Империалистическую. А мы не станем: нам не нужны чужие земли, чужие заводы. Одно есть, другое построим. И пусть они там без нас сколько хотят дерутся.

— А если подерутся, соберут силы и на нас нападут? — и снова Покровский. Не люблю его, но спор интересный получается.

— Да ты нашу страну на карте видел? Сколько у нас людей, сколько сил — не будет на нас никто нападать, рискуя жизнью. Символом России часто называли медведя, а ты вот знал, что у медведей нет природных врагов? Вот никто их не тронет, если они сами на рожон не полезут. Так же и с нами. Мы большие, мы сильные, и этого достаточно, чтобы и дальше заниматься не другими, а самими собой.

— И об этом говорят в Исполнительном комитете Интернационала?

— Там такого не говорят, это только мои мысли, — Аня смутилась. — Однако я всем сердцем чувствую, что это правильно.

— А то что люди будут в этой Европе умирать? Простые рабочие — это правильно? — теперь уже не Покровский, а какой-то другой студент не выдержал и начал спорить.

— Неправильно, — девушка вскинула голову, — Но о ком я должна думать больше: о чужаках, которые ничего не сделали, чтобы защитить свои права и отдали свою жизнь богатеям во власти, или о своих родных?

— Кстати, если так подумать, — Романова перекусила, подобрела и тоже не осталась в стороне, — то именно война поможет западному рабочему классу осознать свое положение. Империалистической им не хватило…

— Вообще, многие пытались, даже в Соединенных Штатах, где войны по факту и не было. Или во Франции в тридцать шестом, — заметил я.

— Пытались, но их подавили. Без всякой жалости, конечно, но и коммунисты в тех же США, Германии, Франции — нигде не пошли до конца. В Англии и вовсе не пошли.

— Интересно, а это тоже неизбежно, — хихикнула шиза. — Собраться на кухне и начать говорить о политике? Или это из-за того, что тут телевизора и интернета нет?

— При чем тут они?

— Ну, как же? Скандалы, интриги, расследования — интернет дает столько других тем для смакования, что до скучной политики доходят уже единицы. Очень удобно, не думаешь?

— Возможно, что-то в этом есть, — я краем уха услышал рассуждения ребят про революционные движения в Европе в двадцатых и тридцатых, а вот шиза снова вернулась к войне. — Заметил, что в итоге с Аней никто особо и не стал спорить насчет того, что на СССР невыгодно нападать?

— Это бы пошло вразрез с официальной политикой.

— Ой, как будто здесь кто-то особо за языком следит. Кроме тебя и той страстной девчонки в погонах.

— Во-первых, погон в Союзе пока нет, вернут только во время войны, а во-вторых, ну хватит… Я вообще-то не железный, а отношения — это последнее, что сейчас нужно для дела. Тем более, с такой, как Романова.

— Есть еще Ирка или та дочка военных, уверена, она тебя еще ждет.

— Сейчас не время.

— Ага, вот закончится война… Стоп, а она же еще даже не началась. И ты, кстати, не думал о том, что семья — это, между прочим, сейчас один из важных показателей для ответственного гражданина.

— Рычаг давления.

— И тогда договориться с такой, как Романова, выглядит уже не такой и плохой идеей, да? — шиза изобразила воздушный поцелуй и нужно было срочно придумывать, как сбить ее с толку.

— Ты, кстати, не думала, что то, о чем говорила Аня, действительно не сработало на западе, но вот на востоке… — начал я, и шиза не подвела, только-только услышав про войну.

— Ты про японцев?

— Хасан, Халкин-Гол… Кстати, Квантунская армия пойдет вперед уже в мае, меньше месяца осталось.

— Пойдет вперед, получит по рогам и до самого конца войны предпочтет тратить время на резню в Китае и других своих континентальных колониях. Даже на американцев решит напасть, посчитав их более легкой добычей.

— Там все же побольше причин было, но… Действительно похоже на рассказ девчонки. Показать силу, выдержать нейтралитет, а вся война по ту сторону границы. Кстати, азиатов не жалко? Китайцев за Вторую мировую даже по самым скромным подсчетам погибло больше двадцати миллионов, из которых только три-четыре приходятся на боевые потери. Остальные мирные. Не екает?

— Тут я тоже с Аней соглашусь. Мне больше жалко наших людей.

— Интересно, можно ли за это считать тебя националистом?

— Давай без шуток пока. Хотел просто сказать, что и Романова тоже оказалась права: тяжелая война, потери, и рабочий класс Азии пошел творить революции. Коммунисты приходят к власти в Китае, Вьетнаме, Корее…

— Корей две.

— Только из-за того, что американцы в итоге лично вмешались — как и в Европе — а до этого Север уверенно побеждал.

Шиза ничего не ответила. Редко такое случалось, но мне удалось оставить за собой последнее слово. Даже настроение, несмотря на не самые приятные темы, скакнуло вверх. Я улыбнулся и вернулся в разговор, который с политики свернул на еще одну привычную для таких посиделок тему. Песни. К нам как раз заглянули те двое шумных студентов, которых я запомнил за свист на своем выступлении. Они притащили гитару, а через пару минут мы уже пели песню из вышедшего в прошлом году фильма «Волга-Волга».

Вот не помнил ее еще минуту назад, а тут грянули про «всех разбудим, все добудем», и словно кадры из фильма встали перед глазами. А к утру итоги моего вчерашнего выступления успели пройти по цепочке: Главлит — Агитпроп — ТАСС — газеты. Не знаю, кто изначально написал текст, не знаю, что потом вычеркнули из него ответственные редактора и не менее ответственные ребята Берии, но в свежей «Правде» вышел почти целый разворот. Причем на главной!

— Смотрите-смотрите! — один из наших вчерашних гостей ворвался на кухню, когда я будил организм, заливая внутрь первый стакан воды из-под крана. Приятный бодрящий холод, от которого сводило зубы!

— Андрюха, привет, — я пожал его руку. Вчера сидели хорошо, так что фамилий для знакомства никому и не нужно было. — Что случилось?

— «Правда», — он сунул мне в руки газету. — Про ваше выступление! И фотография! И смотрите, даже меня в зале захватило!

Он гордо показал еле заметную точку на заднем фоне одного из снимков.

— А это ты! — продолжил он, но это было совсем не обязательно.

Я и так прекрасно видел, чье хмурое лицо с острым семейным профилем смотрело на меня с первого фото главной советской газеты. Твою мать! Не то чтобы я был против публичности, с ней тоже можно работать, а в моем случае она так и вовсе может превратиться в оружие. Вот только обидно, насколько же легко и просто меня сдали… Когда атомный проект стартовал в реальной истории, то занятые в нем советские ученые оказались моментально изъяты из открытых источников. Никаких фото, никаких статей, и даже старые, чтобы как можно сложнее было вычислить подходящих по своим интересам специалистов, подчищались без всякой жалости. Во внутренних отчетах все тоже было строго: никаких настоящих имен, вместо них прозвища или даже шифрованные коды.

— Помнишь, как звали Курчатова? — шиза как будто даже не удивилась. Ну да, она же все время ждет самого худшего.

— Борода.

— Да, смешно. Но мне больше нравится прозвище Берии.

— И как, Заместитель?

— Так тоже было, но он еще использовал — Бакланов, — она зашлась хохотом. — И ведь сам же придумал!

Я только головой покачал, а мысли снова вернулись к секретности. Она ведь не только в Союзе была. В Штатах тоже были вымышленные имена и даже подложные документы. Или тени — приставленные агенты контрразведки, которые играли роль то ли охраны, то ли тюремщиков.

— Вот видишь, разве не хорошо, что у вас тут до такой паранойи еще не дошло?

— Хорошо, но… — я попробовал объяснить. — Просто обидно, что нас до сих пор не воспринимают всерьез. А ведь так никто никогда не делал.

— Вообще-то делал, — заметила шиза. — Вспомни, Германию. Там Гейзенберга и остальных никто не ограничивал.

— Сразу легче стало, — съехидничал я. Хотя… Действительно стало. Понял, что это не злой умысел, просто на самом деле еще не верят. Как говорится, роль личности в недооценке истории.

— Но это ненадолго, — продолжила шиза. — Вот поймут, и станешь уже как фон Браун. Этому, конечно, имени не меняли, но секретили по полной.

— Кажется, его даже самого арестовывали, за то, что нарушил этот самый режим секретности.

Шиза хихикнула, и я наконец-то решил посмотреть, а что, собственно, в самой статье написали. Все-таки не хухры-мухры или комсомольская молодежка, а «Правда» — растем. Итак… Вчера состоялось заседание, посвященное итогам развития советской физики и химии. С большим докладом, посвященным новейшим способам управления свойствами веществ, выступил представитель ленинградской школы товарищ Антонов В. И.

— Смотри какой важный цаца! Не студент, а представитель школы, — шиза зашлась диким хохотом.

Я вздохнул и продолжил чтение… Выступление сопровождалось свечением Черенкова-Вавилова, что наглядно подтверждает приоритет советской науки в исследовании микромира. Как отметили присутствовавшие на заседании академики, эти успехи стали возможны благодаря неустанным заботам Партии и Правительства о материальной базе. Современное оборудование и советское образование стали залогом таких невероятных открытий как нахождение примесей в материалах даже на атомном уровне…

— Заметил? — порадовалась шиза, когда я закончил.

— Про роль партии?

— Куда сейчас без нее! На это даже смысла смотреть нет — я про то, что в статье ни разу не были упомянуты такие слова как реактор, уран или бомба.

— Что ж, хоть какой-то уровень доверия и секретности нам обеспечили, — я потер щеку, на которой за ночь отросло несколько неровных пучков щетины. — Смущает только, что они про чистые металлы написали. Как бы кто за границей из этого выводы не сделал. Решить проблемы с теми же СВЧ радарами сейчас бы никто не отказался. Если не чего похуже.

— Что-то случилось? — принесший газету студент заметил мое выражение лица. — Ты чего-то так нахмурился.

— Да, просто предчувствия нехорошие, — я взлохматил головой.

— А! — парень отмахнулся. — Кстати, я хотел спросить, а у вас в ЛФТИ сейчас как с местами? Если я переведусь, найдется для меня место в «Яме»?

— Если что в Москве скоро тоже стройки начнутся. Лично Берия курировать будет, — активный парень мне понравился, но раздавать обещания мне не очень нравилось.

— Пусть и будет, — тот не повелся на мою уловку. — Все же главные открытия пока у вас в Ленинграде, да и… Я вчера тебя слушал, смотрел на эксперименты, что вы за неделю поставили. У нас так быстро никто не работает. А хочется.

— Ну тогда… Умные люди нам пригодится, — я улыбнулся.

— Этих умных к вам сейчас поедет столько… — Андрюха только рукой махнул. — Еще прогонять будете.

— Прогонять? — я не удержался и хмыкнул. — Да нам только на одну станцию потребуется под тысячу человек обучить и подготовить. А сколько их будет? А новые исследования? Вот от чего-чего, а от лишних людей мы точно отказываться не станем. Скорее наоборот, как бы их обучить побольше да побыстрее.

— Вот! — Андрюха просиял. — О чем я и говорю! Не знаю, все ли у вас в Ленинграде такие или только ты, но… Мне тоже нравится думать о будущем! В атоме ведь еще столько загадок! Как работает закон сохранения энергии при выделении фотонов? Как будет вести себя плазма в такой реакции? Или, а можно ли копнуть еще глубже атома: если в нем столько энергии, то там дальше ведь будет еще больше.

Парень мечтательно замолчал, а я как будто услышал что-то знакомое в его словах.

— Как, кстати, говоришь тебя зовут?

— Андрей Дмитриевич Сахаров. Я пока на втором курсе, но быстро учусь. Ты не пожалеешь!

Парень показал кулак, а я только головой покачал. Еще бы я пожалел о том, что ко мне в команду попадет человек, который в 1953 году испытает под Семипалатинском РДС-6с, квази-термоядерный заряд на 400 килотонн, что, между прочим, было в двадцать раз мощнее американского «Толстяка». Потом будут уже настоящий термояд, а в 1963-м и АН602, она же Царь-бомба, мощнейшая в истории человечества.

— 53 мегатонны, две с половиной тысячи ударов по Хиросиме и Нагасаки в одном, — мечтательно прикрыла глаза шиза.

Да уж, у каждого свои мечты. Я встряхнулся, собрался — по пути в Ленинград тоже можно будет поработать.

Вашингтон, США

Сегодня в гости к Генри Уоллесу заглянул как обычно энергичный Вэнивар Буш. Еще пару дней назад его как исполняющего обязанности председателя НАКА вместо заболевшего Эймса размазали в Сенате. Вэнивар настаивал на выделении денег под строительство самолетов нового поколения, но одной южной энергичности оказалось недостаточно, чтобы убедить скряг из Комитета по ассигнованиям. И вот кажется, он нашел себе новый проект.

— Генри, мы не так много общались, и это очень зря, — Вэнивар держал в руках один-единственный листок бумаги. — Я же правильно услышал, что именно тебя Рузвельт попросил заняться этой новой коммунистической страшилкой про бомбу.

— Не такая уж это и страшилка, Силард и Ферми уверены, что все возможно, — возразил Уоллес и невольно попал в простенькую ловушку.

— Ага, я так и знал, что ты не из этих неверующих идиотов, которые до последнего будут засовывать голову в песок, пока их не клюнут прямо в откляченные тощие задницы. Это опасно, на самом деле, опасно!

— Ты хотел об этом поговорить? — Уоллес бросил взгляд на часы. С учетом тлеющей Европы, у него было очень много дел и помимо маленькой атомной проблемы.

— Ты же видел последнюю «Правду»? — Вэнивар, как и многие умные люди в Вашингтоне, предпочитал следить не только за американской прессой. — Коммунисты устроили выступление в Академии наук по поводу своей бомбы.

— Там не было ни слова про бомбу и даже реактор.

— Обычные красные уловки, — отмахнулся Вэнивар. — Тут важнее фотографии! Ты видел, кто именно участвовал в этом заседании? Министр промышленности, контрразведки…

— У них они называются наркомами, — вздохнул Уоллес. — И там не было наркома промышленности, только вооружения.

— А этого мало? Ванников, Берия лично участвуют в развитии советского атома, — Вэнивар назвал имена и показал, что он все-таки в чем-то разбирается, а не только нахватался по верхам. — Одного этого недостаточно, чтобы понять, насколько у них все серьезно.

— И мы уже занимаемся исследованиями со своей стороны. Колумбийский, Беркли ускорили исследования по этим вопросам…

— Чушь! — оборвал Уоллеса Вэнивар. — Что они сделают без денег? Я уже не раз общался с нашей ученой братией. От момента, когда они перекладывают щепотки вещества в своих лабораториях, до чего-то реального могут пройти десятилетия. А есть ли у нас это время?

— И что вы предлагаете? — Уоллес понял, что начинает злиться.

— Деньги! — Вэнивар вскочил из своего кресла. — Если мы не хотим отстать, нужно выделять деньги. На уран, на графит, на тяжелую воду! Пусть покупают, пусть собирают данные и уже наш прототип. Коммунисты засунули свой в туннель от метро, значит, он не такой и большой. Пары миллионов должно хватить!

И Вэнивар Буш подвинул вперед листок, который до этого сжимал в руках. Там был составлен список металлов и реагентов, что могли потребоваться на первых парах. Уоллес даже узнал почерк Силарда, который похоже и записал их для хитрого южанина. Это было нагло, но в то же время… Это действительно должно было стоить не так уж и дорого. Пара миллионов, это много, но, учитывая поднимающуюся истерию, Рузвельт вполне мог подписать подобное предложение, а если организовать комитет для достопочтенных конгрессменов, то и господа из Капитолия не будут слишком сильно спорить.

— Допустим, — Уоллес посмотрел на своего нового союзника. — Но почему два миллиона? С учетом цен в вашем списке должно хватить и одного.

— А еще один придется потратить на коммунистов, — поморщился Вэнивар. — Их майская конференция, где они собирают свой международный атомный клуб.

— США не будут поддерживать их деньгами и, главное, своим авторитетом!

— Авторитетом точно нет, — хитро улыбнулся Вэнивар, — Однако деньги потратить придется. Нам нужна эта информация, поэтому мы пошлем к ним своего представителя, однако чтобы Советы не могли трубить о своей победе, то взнос и участника отправим от другой страны. Мексика, Канада… Разве вы еще не слышали об их великих атомных амбициях?

Уоллес переглянулся с Вэниваром и хохотнул. Это на самом деле имело смысл, тем более… Так ведь уже планировала поступить Франция.

Лондон

Невилл Чемберлен раньше думал, что не любит осень. Именно осенью 1938 года ему пришлось лично ехать к Гитлеру в Берхтесгаден, чтобы решить Судетский кризис. Как же пострадала тогда его репутация из-за трат на так и не понадобившуюся мобилизацию Королевского флота! И даже то, что в итоге они с Деладье дожали Германию и Италию, заставив подписать Мюнхенское соглашение и остановить свою экспансию… Но кто будет вспоминать победы, когда так удобно полоскать чужое грязное белье.

А теперь оказалось, что неприятности могут валиться на голову еще и весной — чертовы Советы! Почему-то после новостей об их реакторе слишком многие начали следить за советской прессой, и вот…

— Очередная статья в «Правде», и меня сразу заваливают письмами, — пожаловался Чемберлен Вуду. Старый советник был сейчас нужен ему как никогда раньше.

— Что пишут? — сухо поинтересовался тот.

— Да неважно что! Главное, они постоянно меняют свое мнение, не могут договориться, а меня опять сделают крайним.

— И все же.

— Чедвик, который еще недавно требовал начать наши исследования по атому, провел какие-то свои эксперименты и теперь заверяет, что все не так страшно. Очистить графит сложно, Советы всегда любили приукрасить свои достижения, да и урана у них своего нет…

— Подожди, — остановил его Вуд. — Разве мы сами не пообещали им уран из Конго от того бельгийца? Стоит ли тогда выполнять это обещание?

— Это еще не все, — отмахнулся Чемберлен. — Дальше Фриш и Пайерлс, эти мигранты, стоило им получить хоть немного финансирования, сразу взбодрились. Первым делом они посчитали, что один килограмм урана-235 даст бомбу мощностью 20 килотонн. Это как двести восемьдесят 500-фунтовых авиационных бомб серии ДжиПи! И плевать, возможно это или нет, но толстосумы в Парламенте сразу ухватились за эти цифры, а толстяк Черчилль тут же постарался продвинуть свою инициативу о новом Министерстве снабжения.

— То есть, у Чедвика расчеты есть, а у этих двоих нет? — уточнил Вуд.

— С одной стороны, именно так. Вот только у Чедвика нет плана, что делать дальше, а эти эмигранты спелись с Черчиллем и у них план есть. Получить денег и развивать нашу атомную программу. Даже название придумали, проект «Трубчатые сплавы» — это, если что, чтобы никто не догадался, что к чему. Та же отправка урана — это их инициатива. Во-первых, мы не платим бельгийцам, а отправляем посылку в долг. Во-вторых, это шанс получить информацию из первых рук, который нельзя упускать. В-третьих, если русские начнут свои работы, полагаясь на чужой уран, то очень скоро могут попасть в производственную яму, когда поставок не будет — а за этим мы проследим, а на свои месторождения они не станут сразу тратить силы. Если честно, это единственное, что мне нравится в их предложении: я бы посмотрел в глаза Иосифа, когда он поймет, в какую ловушку попал.

— Ну вот, — Вуд поддержал энтузиазм Невилла. — Такой настрой мне нравится. Тем более, вся эта паника явно ненадолго. Устаревшая советская промышленность никого уже давно не пугает: пара недель, ажиотаж спадет, и ты при желании сможешь откатить самые неприятные из новых решений. А если что-то из них приведет к проблемам — и того лучше.

— Насчет проблем согласен, а вот насчет слабости промышленности… Не только мы с тобой это понимаем, и Черчилль ловко превратил ее в свое преимущество. Сказал, что у Советов Германия точно вытащит любые секреты, поэтому если мы не хотим появления новой бомбы у Берлина, надо либо делать ее первой, либо убедиться, что ее не сделает никто.

— Не сделает никто… — задумался Вуд. — Это тоже выход.

Париж, Франция

Эдуар Деладье прислушался, как через открытое окно ветер доносил до него лозунги протестующих. Долой чрезвычайные декреты! Защитим наши завоевания! Деладье в отставку!

— Идиоты, — поморщился политик.

Люди как обычно ничего не понимали. Да, он пришел к власти как один из левых, и он же потом отменил 40-часовую рабочую неделю и даже привел в города армию, чтобы разогнать протестующих. Сегодняшняя небольшая стачка — это уже агония после того, как он показал силу в ноябре прошлого года. Сейчас все знают, что делать. Территория завода объявляется зоной временного военного положения, а все протестующие ставятся перед выбором. Или к станкам, или в армию — все справедливо.

Некоторые старые знакомые смели обвинять Деладье в том, что он продался капиталистам. И да, он брал деньги — почем нет, если дают. Вот только дело было не в них, а во Франции. Вот что было главнее всего. После Матиньонских соглашений 1936 года, когда захватившие заводы страны рабочие потребовали сокращение рабочего дня и увеличение зарплаты — они получили это. Кто-то даже смеялся над тем, насколько мирно, без резни и потрясений, можно добиться своего. Вот только победители тогда совсем не думали о последствиях.

Франк стал дороже, прибыли стало меньше, а вся французская промышленная и финансовая аристократия занялась борьбой за свои активы. Самым простым и очевидным образом: покупать золото и вывозить его туда, где простой люд еще не проникся красной заразой и прижат к ногтю. То есть, в Нью-Йорк и Лондон. А что дальше? Богатых людей не так много, но у них много денег — капитал вымывался из Франции с огромной скоростью, началась инфляция. Недавнее увеличение зарплаты на 15 процентов уже через год разгромно проиграло инфляции в 30 процентов. А тут еще Германия…

В общем, у него, Деладье, просто не было другого выбора, кроме как применить силу. Военный заказ, военное положение — пусть понемногу, но они исправляли ситуацию. По крайней мере так говорил министр финансов Рейно.

— Морис опять спускает деньги на ветер, — вот и сейчас Поль пришел отстаивать свою линию. Только обычные оборонные заказы, только проверенные заводы и их владельцы.

— Вы про главу нашей французской армии? — Деладье подчеркнул статус Мориса Гамлена, потому что одной из самых нелюбимых им вещей были их с Рейно ссоры. А ему был нужен каждый из этой парочки! Один вытаскивал Францию из кризиса, второй построил линию Мажино, которая надежно отгородила их от Гитлера. Обоих нужно было привечать, с обоими искать компромиссы.

— Именно! Я был не против, когда он включил Жолио-Кюри в военную программу. Тяжелая вода дорогая, но ее можно будет делать на наших заводах для удобрений, так что… Почему нет. Но теперь он наслушался австрийца Хальбана и поляка Коварского, которые предлагают проработать вариант с графитом. А это новые заводы, на которые просто нельзя распыляться!

И которыми еще непонятно, кто будет владеть… Деладье закончил за своего министра, мысленно усмехнулся, но вслух совершенно серьезно покивал, соглашаясь с его доводами. Гамлен хочет атомный проект — пусть так, но ему придется выбрать одно направление. Поль, конечно, будет ругаться, но он тоже понимает, что деньги не берутся из воздуха. Тем более ему уже выделили финансирование и даже поездку в Ленинград проспонсировали, надавив на швейцарцев. Эх, все бы проблемы решались так легко и с такой пользой для Франции.

Берлин, Германия

Герман Геринг когда-то начинал простым пилотом. Он видел величие Германии, он видел ее падение, и тем приятнее было снова стать частью той силы, что снова рвалась на вершину мира. И не один был таким! Еще один такой романтик сейчас сидел в кабинете Геринга и бросал на хозяина насмешливые взгляды из-за зачесанных назад седых волос. Мешковатый мундир Кригсмарине смотрелся на нем словно насмешка, но желавших посмеяться над этой шуткой что-то не находилось.

— Вильгельм, ты видел последнюю статью в «Правде» о выступлении создателя «Ямы»? — Геринг как обычно не стал спешить с переходом к главному.

— Русский атомный проект, — понимающе кивнул Канарис. — Да, мне приносили аналитику. Но, кажется, вы с Гейзенбергом уже тоже работаете в этом направлении. Если вы рассчитываете на русские чертежи, то… Придется подождать. В таком деле спешить нельзя, да и ты же сам обрубил мое предложение отправить кого-то из наших на русскую конференцию.

— Ошибся, — Геринг пожал плечами.

Некоторые люди бояться признавать ошибки, словно это уронит их с того хрустального пьедестала, куда они с таким старанием запихнули свои телеса, вот только Герман не раз видел, как это одно-единственное слово, наоборот, добавляет ему ореол искренности и убедительности. Грех таким не пользоваться.

— Ошибся? — хмыкнул Канарис.

— Посмотри не сводку, а саму статью, — Геринг подвинул своему гостю русскую газету и рядом сделанный специально для нее пословный перевод. Чтобы ничего случайно не ускользнуло от внимательного взгляда.

— Идиоты, — вздохнул Канарис через пять минут, оценивая то ли коммунистов, то ли своих подчиненных.

— Тоже заметил?

— Очистка металлов — кто бы не заметил! Они упомянули ее два раза, мимоходом… При этом про реактор или возможную бомбу ни слова, — Канарис хоть и не занимался промышленностью Германии, но из-за специфики своей работы основы понимал как никто другой. — Получается, Советы сами не осознали, какое оружие им досталось.

— Именно! Остальное они понемногу начинают секретить, а вот чистые металлы… Нет. Я даже сначала подумал, что твой новый коллега у Сталина решил начать какую-то игру, но уже появились черновики Докладов Академии наук для мирового сообщества, и там та же информация. Более того, они включили почти сорок секунд выступления в кинохронику, что они крутят перед фильмами в кинотеатрах. Никакой ошибки.

— Кажется, это я должен был рассказывать такие детали? — улыбнулся Канарис.

— В ваших отчетах и проверял, — отмахнулся Геринг. — Главное, если Советы получат возможность создавать чистые металлы, то это может разом прикрыть их главные слабости. Проблемы в моторостроении, электронной и сложной технике.

— Исследовать наши сплавы, создавать свои.

— Именно! Создавать! Не знаю, куда это может вывести в дальнейшем, но именно это открытие мне кажется даже главнее возможной бомбы, если ее и получится довести до ума.

— Кажется, насчет бомбы вы не очень оптимистичны. Гейзенберг поделился с вами своими фирменными черными очками? Если что Париж, Лондон и особенно Вашингтон смотрят на этот вопрос, скорее, оптимистично.

— Вот пусть так и будет, — рубанул рукой Геринг. — Пусть они тратят время на фантазии, а мы поработаем по реальным технологиям, которые смогут помочь Германии не в следующей, а уж в этой войне. Так что ваш запрос на командировку в Ленинград будет удовлетворен. Отправляйте кого решите из ученых, своих людей, но наработки по очистке металлов должны быть у меня к лету.

— Если не секрет, кому они достанутся в первую очередь? — Канарис задал этот вопрос уже в дверях. Простой вопрос, но очень важный для понимания того, куда будет двигаться Германия дальше. А еще проверка на доверие, и, черт побери, Герингу был нужен этот коротышка.

— Пенемюнде, фон Браун, — коротко ответил он.

Ленинград, СССР

Утро, «Яма», десять минут до первого гостя.

Прошло три недели с моего возвращения из Москвы. До поездки казалось, что я кручусь, как белка в колесе, но еще немного, еще чуть-чуть, и я обязательно смогу наладить график… Ничего подобного! Дел меньше не становилось, а часов в сутках было, как и прежде, те же двадцать четыре. В мое время я бы и от меньшей нагрузки точно бы слег, а тут… Как будто та скорость, что мы взяли, те результаты, что получали практически каждый день, они придавали сил.

Взять, для примера, перевод «Ямы» на водяное охлаждение. Он, с одной стороны, оказался гораздо более простым и приземленным процессом, с другой же — работ для этого нужно было проделать очень много. Еще до моего отъезда в Москву люди Карася начали подготовку водозабора: сама конструкция, понтоны, песчано-гравийные фильтры, хлорирование. Одновременно в Ленгорсовете проходило согласование теплотрассы со всеми службами, чьи угодья мы должны были пересечь. Попков надавил, и в немыслимо кратчайшие сроки нам дали разрешение копать на свой страх и риск.

И снова стройка: траншея длиной почти полкилометра, глубиной в два метра и шириной в полтора. Ее копали, очищенный кусок засыпали гравием и сразу же укладывали и варили привезенные с родного Кировского трубы. Карась говорил, что это невозможно, но сроки выдержал. Более того, мы даже успели пустить воду, найти протечки, все переварить и снова запустить уже в штатном режиме. Эх, если бы с первым контуром все было так же просто.

Тут были свои вызовы. И первый из них — это создание нового сплава из алюминия и магния, который должен был дать будущим каналам охлаждения стойкость к воде и сохранить низкое сечение поглощения нейтронов. Очередное «эх»: если бы у нас был хоть немного обогащенный уран, то можно было бы использовать сплавы покрепче, даже нержавейку. С природным ураном такие потери нейтронов мы себе позволить никак не могли.

— Между прочим, тебе вообще повезло, что ты формулу магналия вспомнил, — по-своему поддержала меня шиза. — Если бы местные начали что-то с нуля искать, можно было бы застрять на месяцы, а то и побольше.

— С названием повезло, — улыбнулся я.

Магналий — тот самый сплав — записывался как АМг3, то есть, алюминий, магний и тройка — значит, три процента соотношения одного к другому. Тут и дурак бы не запутался. После выступления в Академии наук меня начали воспринимать серьезнее, поэтому на кафедре физики металлов ЛФТИ мое предложение попробовать новый сплав выслушали. Профессор Курдюмов всего за сутки его получил, проверил и даже предложил немного увеличить долю магния до трех и шести процентов. Учитывая, что в названии долей не было, не принято их туда заносить, я спорить не стал, и тестовые ТВЭЛы, каналы, клапаны и трубы первого контура пошли в работу на «Красном выборжце».

— И тысячи лет война… — пропела шиза.

Да, повоевать там тоже пришлось. Сначала с директором, который в отличие от Зальцмана не очень хотел бороться за качество, потом с отделом контроля этого качества, чтобы все проверили и ничего не пропустили. В итоге, всю партию ждем только на днях, но… Как ни странно, эта задержка сыграла мне на руку. Сначала-то мы даже не рассматривали других расположений машинного зала, кроме как рядом с реакторным. И вот уже притащили новые насосы, начали тянуть кабели… А у меня флешбэки из прошлого, вернее из будущего, когда все станции от третьего поколения и выше начали строиться исключительно с пассивными системами безопасности.

Как с теми же падающими аварийными стержнями, которые сработают в любом случае, и не важно, есть электричество на объекте или нет. Кажется, что с насосами подобную штуку не провернуть. Все-таки столько энергии уходит на то, чтобы толкать по трубам тонны воды, не возьмется же она из воздуха. Тем более в 1939 году! Так я себя убеждал все это время, а потом однажды утром проснулся, а в голове бились только два слова. Термосифонная петля! Очень же простая идея. Вода проходит через реактор, превращается в пар, полностью или частично, и за счет разницы в плотности поднимается вверх до теплообменника. Там отдает тепло, становится холодной и возвращается вниз. И опять сама! В мое время это было уже отработано и называлось коротко СПОТ — система пассивного отвода тепла.

В 1939 году — все это нужно было считать с нуля, благо в ЛФТИ имелись специалисты по термодинамике и… Они посчитали. Дельта разницы температур, классическое ускорение свободного падения, расход воды, скорость в трубах, потери на трение — в общем, в теории получилось, что для естественной работы подобной системы нужно было поднять теплообменник почти на 68 метров относительно реактора. А у нас глубина сорок. В теории можно было что-то придумать, но тут же вылезли еще потери тепла из-за слишком большой длины труб. Я даже расстроился. А народ воодушевился: уж очень интересным показался новый подход. Флеров так и вовсе вошел в раж, когда заметил хитрость по части безопасности. Чем горячее реактор, тем быстрее движется поток, тем больше он реактор охлаждает. Идеальная схема, до которой мы, увы, дойдем еще не скоро… Хотя те же градирни можно будет начать рассчитывать уже сейчас: там, конечно, воду качают насосы, но вот воздух движется как раз по той самой петле.

— Точно рано? — шиза как будто тоже была расстроена.

— Ты же знаешь, – поморщился я. — Сейчас у нас есть другие проблемы, которые нужно решить в первую очередь.

— Место для станции.

— Место для станции, – согласился я.

Чертов Жданов, привязавший меня к Ленинграду! Я ведь сначала решил, что не так это и страшно: я знаю места, где стояли или даже только планировали ставить АЭС в будущем, я знаю, где примерно шли бои вокруг города. Было понятно, что учесть все это окажется не просто, но я считал, что решение можно найти. Хрена с два!

Вариант первый. Копорская губа, Финский залив, место, где в 1970-х появится настоящая Ленинградская АЭС. Очень удобное место: хороший рельеф, рядом железная дорога на Ораниенбаум, который еще не Ломоносов, есть возможности для проточного охлаждения и минимум рисков из-за того, что рядом нет жилой застройки. Минусы: рядом нет ничего, и в этой глуши придется строить все с нуля, открытое пространство — это не просто удобство для стройки, это еще и верный знак, чтобы любой обстрел с моря или воздуха найдет цель. И да, рядом финская граница, а немцы в 1941-м выйдут к Копорской губе буквально за пару месяцев.

Какое решение? Идем на восток! Там в 150 километрах от Ленинграда в Ладогу впадает река Сясь, и там тоже планировали как-то строить станцию. Рядом дорога на Мурманск, есть вода для охлаждения, даже фронт до сюда не дойдет, но опять же есть нюансы. Первый, Сяси для крупной АЭС не хватит, значит, придется разрабатывать градирни, а такая крупная стройка сразу сдвинет дату сдачу на год вперед. В лучшем случае. Дальше еще хуже: рядом с северными реками почти всегда болотистые грунты. Геологи оттуда еще не вернулись, но мне хватает опыта, чтобы сразу сказать, что к чему. И последнее: да, немцы не дойдут до самой Сяси, но бомбить ее будут, а значит и любая станция на ней тоже обречена.

Еще варианты: на самой Ладоге или на Неве, просто подальше от Финки я сразу отмел. И тут даже дело не в войне: слишком высоки риски. Любая авария, и два основных источника питьевой воды Ленинграда окажутся заражены. Нет, на подобный шаг можно было бы пойти только от отчаяния, но сейчас ситуация совсем не так ужасна. В общем, оставалось либо двигать Жданова, либо строить все так, чтобы мои станции успели выполнить основные поставленные перед ними задачи к июню 41-го. Оба варианта звучали не очень реалистично, а решение нужно было принимать уже вот-вот.

А потом — вчера вечером — меня поймала Софочка Арбузова и попросила принять друга ее дедушки, Франца Юльевича. С очень важной информацией по «Яме». Если честно, у меня веры в семейство Арбузовых не было — ну, кроме трибутилфосфата, но его для экспериментов Курчатова и Хлопина они уже сделали. Тем не менее, настроение было такое, что я готов был отвлечься на что угодно, чтобы не спешить с решением по новой станции. Возможно, вера в чудо?.. И вот в мой кабинет в зеленой зоне «Ямы» в ровно оговоренное время заглянул пожилой мужчина с седыми похожими на кисточки усами и огромными ушами, которые притягивали взор и еще больше мешали воспринимать его всерьез.

Нет, чудес не бывает.

— Ушастый протеже Арбузовых, — хихикнула шиза.

— Франц Юльевич Левинсон-Лессинг, геолог, — просто представился тот.

— Виктор Игоревич Антонов, руководитель проекта «Яма», — ответил я, и мы обменялись рукопожатиями.

А потом этот человек, оказавший не только советским академиком, но когда-то еще и царским действительным статским советником, принялся рассказывать о каких-то своих геологических делах. Даже не подумав начать с того, а почему это должно интересовать кого-то кроме него. Впрочем, уже скоро во мне начал просыпаться интерес. Как оказалось, геологические партии, отправленные для проверки возможных площадок под АЭС, не стали секретом среди своих. Франц Юльевич запомнил это, а потом еще в переписке профессор Арбузов рассказал о наших делах и немного о подземной стройке. И вот она по-настоящему привлекла внимание пожилого геолога.

— Понимаете, — он совсем по-молодому махал руками. — Ленинградские грунты — это чистый ад. Ладно вода — ее можно откачать, так тут еще плывуны. Десятки и сотни тонн пропитанного влагой песка, которые могут поехать в сторону и увести за собой хоть вашу станцию, хоть целый жилой квартал. А тут я узнаю, что вы закопались на сорок метров, и ничего. Ни обвалов, ни подтоплений, стало очень интересно.

— Мне тоже, — признался я и мысленно сплюнул. На всякий случай.

— Я обратился к вашим строителям и попросил образцы грунтов, которые они сохраняли при прокладке шахт…

Я вздохнул: новые точки утечки информации, кажется, находились каждый день.

— И что вы нашли?

— Первые сорок метров все было, как я и думал. Водоносные слои, плывуны — тут интересен способ их прохождения с помощью заморозки, но не буду вас отвлекать. Ответ на то, что помогло вашей станции появиться нашелся дальше. Как оказалось, на глубине от сорока до, как показывают взятые пробы, примерно до ста двадцати метров находится слой плотных кембрийских глин.

Профессор посмотрел на меня сияющими глазами, словно все уже должно было стать понятным.

— Если простыми словами? — попросил я.

— Котлинская глина, слой которой лежит примерно под всем юго-западом города, обладает такими важными для вас свойствами, как плотность и водонепроницаемость. То есть, добравшись до нее, вы вполне можете строить хоть метро, хоть расширять площадку под свою станцию. Единственное, даже глина под давлением породы сверху обладает ползучестью, поэтому в случае увеличения площадки стены и потолок нужно будет распереть сталью и бетоном, но… Это такая малость для столь сложного в теории проекта. Получается почти так же надежно, как если бы вы решили закопаться в карельский базальт.

Он посмотрел на меня, словно ожидая реакции на шутку. Но мне было уже не до них.

— Вы говорите, эта кембрийская глина под всем юго-западом Ленинграда? — я выхватил карту города и раскинул ее на столе.

— Все верно.

— Жалко, конечно, что вы начали строить так высоко. В идеале было бы опуститься метров до шестидесяти, чтобы глиняный замок и сверху и снизу гарантированно прикрыл вашу стройку от подземных вод.

Профессор еще рассуждал, а у меня в голове уже складывались кирпичики. Шестьдесят метров земли и глины — это не только защита от воды, но еще и защита от любых — совершенно любых — германских бомб, что могут быть сброшены на Ленинград. Неужели это то решение, которое все это время было под ногами, но которое я не мог заметить? Продолжаем строить под землей! Да, это дороже, чем на поверхности, и, черт побери, в любой обычной ситуации меня бы на хрен послали с такими прожектами, вот только… Нет еще в этом времени наземных станций, а опыт подземной есть. Шестьдесят метров дадут возможность для нормальных пассивных систем безопасности. Термосифонные петли для охлаждения, трубы для вентиляции — причем с такой высотой они как бы вообще без насосов будут со всем справляться.

— А если авария? – напомнила шиза. — Через эти же трубы ты радиоактивное облако на весь город и выдуешь.

— Аварийные шлюзы, – память тут же подсказала решение. — Подготовим их на полпути к поверхности. Если что перекрываем ход наверх, и вся зараза будет уходить туда.

— Надо считать… — шиза не готова была согласиться сразу, но и контраргументы тоже подобрать не получилось.

— А какое место вы бы предложили… — я хотел было спросить у профессора его мнение об идеальной локации для станции, но остановил себя.

Хватит создавать каналы утечки! Особенно в свете скорого приезда гостей. Что же касается места — все равно нужно будет брать пробы, перепроверять, на с учетом юго-западного района Ленинграда… Мой взгляд проскользил по карте и остановился недалеко от уже проверенного «Ямой» района. Гутуевский остров и чуть восточнее от него старая Нарвская застава. Тут есть глина — можно строить, рядом железная дорога и порт — будет удобно возить даже тяжелые грузы. Рядом Кировский, и в то же время тут еще нет жилой застройки на случай, если все же дойдет до ЧП.

Жданов получит свою станцию в Ленинграде, я буду уверен, что она сможет работать даже в случае блокады. Особенно в случае блокады! Черт побери, даже если я не успею с бомбой, даже если она не сработает, все равно — в осажденном городе возможность получить тепло для замерзающих жителей и электричество для заводов, насосов водоснабжения или даже радаров ПВО будет просто бесценна. Внутри поднялась волна гордости за свое, за наше дело, и я искренне поблагодарил старого профессора за то, что не остался равнодушным, за то, что пришел. Надо будет также сказать спасибо и Арбузовым… Я проводил гостя и вернулся в кабинет уже совсем в другом настроении.

А тут еще и Романова заглянула.

— Красота как идеальная точка для хорошего утра, — присвистнула шиза.

— Какие новости? — махнув на нее рукой, я сосредоточился на девушке, заметив у нее сжатый в руке конверт с телеграфа.

— «Копаканана» зашла в Средиземное море, — Романова не стала тянуть.

Я прикрыл глаза. До последнего были сомнения, что что-то может сорваться, но англичане пока держали слово. Вернее, заставляли держать бельгийцев, и «Сосьете женераль де Бельги» погрузило обещанный Советскому союзу уран и отправило его к нам не самым удобным, но скорейшим маршрутом. 800 тонн уранового концентрата — увы, часть отложенных запасов Сенжье сумел отбить, но даже так. С содержанием под 65% — это полтонны чистой урановой руды…

Скоро станет понятно точно, сколько мы сможем выжимать из нее плутония, но я рассчитываю хотя бы на 200 граммов с тонны. Плевать, даже сто граммов будет достаточно.

— Дальше я! — крикнула шиза. — Сто или двести граммов с тонны — это пятьдесят или сто килограммов плутония.

— Пять кило на бомбу.

— Десять-двадцать бомб, как только переработаешь только эту поставку.

— Не план «Дропшот», но шанс охладить горячие головы будет.

— И именно из Ленинграда мы будем диктовать миру свою непреклонную волю.

От недавних сомнений не осталось и следа. Я поднялся, кивнул девушке, чтобы следовала за мной, и пошел на выход. Снова в ЛФТИ, снова в Смольный — я готов был действовать, я готов был силой заставить этот мир измениться!

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.