Hadley Vlahos

The In-Between

Unforgettable Encounters During Life's Final Moments

All rights reserved.

Все права защищены.

Ни одна часть данного издания не может быть воспроизведена или использована в какой-либо форме, включая электронную, фотокопирование, магнитную запись или иные способы хранения и воспроизведения информации, без предварительного письменного разрешения правообладателя.

Люди часто удивляются, когда слышат, что я медсестра в хосписе. Они спрашивают: как я могу изо дня в день выполнять такую трудную и печальную работу? Действительно, бывают тяжелые, иногда даже опустошающие моменты, но прекрасных гораздо больше. Моменты трепета, которые заставляют остановиться и задуматься о том, что все это значит. Моменты глубокой любви и той мудрости, что приходит только вместе с осознанием, что конец близок. Несмотря на то, что многие люди не понимают, почему кто-то решается на подобную работу, я считаю, что мне очень повезло оказаться в хосписе.

Необходимость в паллиативной помощи возникает, когда врачи констатируют, что жизнь человека близка к завершению. Он решает прекратить лечение в больнице, чтобы провести последние дни, недели или месяцы в домашней обстановке с близкими. Как медсестра хосписа, я сопровождаю пациента и его близких на этом пути, обеспечиваю подопечному максимально комфортные условия, избавляю от боли.

Паллиативная помощь может длиться до шести месяцев, и за этот срок я успеваю познакомиться с пациентами и их близкими, и даже домашними животными.

Истории в этой книге покажут, какими непостижимыми, сильными и трогательными могут быть переходные мгновения между жизнью и тем, что ждет человека дальше (а я правда верю, что дальше что-то будет). Я делюсь этими фрагментами, потому что у многих складывается неправильное представление как о смерти, так и о процессе умирания. Я точно знаю это. Конечно, у меня нет ответов на все вопросы, хоть я и видела смерть много раз, чтобы иметь общее представление о том, чего стоит ожидать.

Мы не привыкли много говорить о хосписах или смерти, но я знаю, что людям это интересно, ведь мне задают достаточно вопросов о моей работе. Некоторым, как правило, интересно узнать в целом, как человек умирает, в то время как у других есть личные причины интересоваться паллиативной помощью. Обычно это связано с тем, что их близкий человек сейчас находится в хосписе, уже был там или только будет. Может быть, этим людям самим предстоит оказаться в хосписе.

Пожалуй, чаще всего меня спрашивают: как я вообще стала медсестрой в хосписе? Это вполне естественный вопрос, особенно для человека моего возраста. Мне исполнилось тридцать лет во время написания этой книги, но когда я только начинала работать в этой области, мне было всего двадцать четыре. Я была и остаюсь намного моложе всех, кто меня окружает. Мой путь к тому, чтобы стать медсестрой в хосписе, конечно, не был линейным. В детстве я мечтала стать писательницей, а мысль о карьере медсестры даже не приходила мне в голову, когда я поступала в колледж. Оглядываясь назад, я могу проследить цепочку событий, которые подготовили меня к тому, чем я занимаюсь сейчас.

Для многих смерть может быть табуированной или пугающей темой, но в моей семье все было иначе. Родители моей мамы управляли похоронным бюро и были сертифицированными бальзамировщиками. Мама росла рядом с ними, в бюро и моргах. Если вы видели фильм «Моя девочка»[1], то понимаете, о чем я говорю. Для героини не было ничего необычного в том, чтобы сидеть и делать домашнее задание, когда рядом бальзамируют тела.

Из-за специфики семейного бизнеса смерть в буквальном смысле была частью моей жизни. Смерть и все, что с ней связано, часто выступала темой наших разговоров за ужином. Я выросла с пониманием, что смерть естественна. Она не казалась мне чем-то пугающим или таинственным.

Я воспитывалась в определенной системе убеждений о том, что происходит после смерти. Я посещала частную епископальную школу в Батон-Руж, штат Луизиана, пока мне не исполнилось десять лет. После этого моя семья переехала в Дестин, штат Флорида, и я продолжила посещать епископальную церковь там. Каждое утро среды мы с классом проводили в кафедральном соборе на территории кампуса, и все, что мы изучали, относилось к Библии. Даже на уроках музыки мы пели только песни поклонения. Жизнь моей семьи тоже была тесно связана с церковью. Мы ходили туда каждое воскресенье и регулярно посещали церковные общественные мероприятия.

Я верила каждому слову, что мне говорили. Я верила в Рай, в Ад, в Десять Заповедей и во все остальное, во что меня учили верить. У меня даже не возникало никаких сомнений – просто верила, не раздумывая.

А потом, когда мне исполнилось пятнадцать лет, мир, каким я его знала, прекратил свое существование. Это был обычный пятничный вечер в старшей школе. Как и в большинство других вечеров пятницы, я смотрела футбольный матч с трибун. Мое лицо было изукрашено специальной краской для фанатов. Я держала за руку свою лучшую подругу Ханну, крича под звуки барабанов, когда играл наш школьный гимн. Я наблюдала, как футбольный мяч пролетел по воздуху и упал в руки моего друга Тейлора, что заставило нас аплодировать еще громче.

В мгновение ока два игрока из команды соперников ударили Тейлора и повалили его на траву, завершив игру. Я видела, как Тейлор изо всех сил пытается встать, а оказавшись на ногах, как будто бы отряхивается от всего произошедшего и бежит к боковой линии.

– Я не думаю, что он в порядке, – сказала Ханна, сильнее сжимая мою руку.

– Что? Да нет, с ним все нормально! – запротестовала я.

Через несколько мгновений к обочине подъехала машина скорой помощи. Я в ужасе наблюдала, как Тейлора увозят.

– Хэдли, что-то не так, – снова сказала Ханна.

– Я уверена, что он просто сломал кость или что-то в этом духе. Зато мы можем написать кое-что уморительное на его гипсе.

Ханна кивнула, и мы снова сосредоточились на футбольном матче.

Тем же вечером мы пришли к ней домой на ночевку. Мы засиделись допоздна: хихикали, красили ногти и наносили на лицо маски. В какой-то момент мама Ханны просунула голову в дверь и строго сказала нам: «А теперь пора в кровать». Ханна закатила глаза, но мы все-таки подчинились.

Проснувшись следующим утром, мы натянули свои шорты и футболки Soffe, чтобы отправиться на школьную автомойку, все еще сонные от того, что поздно легли спать. Когда мы подъехали к парковке возле церкви, я увидела, что все плачут. Я остановилась и обеспокоенно посмотрела на своих друзей.

– Он умер, – сквозь слезы сказала моя подруга Эшли, глядя на нас с Ханной.

– Кто умер? – спросила я, все еще сбитая с толку. Я подумала, что это, должно быть, чей-то дедушка или бабушка.

– Тейлор Хоген, – ответила она, с трудом произнося его имя.

– Он не умер, – усмехнулась я. – С ним все в порядке. Я только вчера его видела и написала ему смс.

Я развернулась и пошла прочь от группы людей, уже набирая номер Тейлора, чтобы доказать всем, что это всего лишь глупый слух. Гудки шли, и шли, и шли, пока наконец меня не перенаправили на голосовую почту. Я повесила трубку и позвонила Чейзу – лучшему другу Тейлора – зная, что он сможет все прояснить. Как только он ответил, я сказала: «Все говорят, что Тейлор умер. Пожалуйста, расскажи мне, что произошло на самом деле. Я же знаю, что он не умер!»

Голос Чейза звучал странно и безжизненно: «Он умер. Прошлой ночью».

Позже я узнала, что печень Тейлора лопнула от ударов футболистов из команды соперников. Казалось, что с ним все нормально, когда он встал и отошел в сторону. Однако в реальности он совсем не был в порядке. Я не понимала, почему экстренная операция, которую провели той же ночью, не помогла спасти Тейлора. Разве это не предназначение профессии врача – спасение людей? Особенно таких молодых, сильных и здоровых, как Тейлор.

Долгое время все случившееся казалось мне нереальным. Конечно, я знала, что подобные вещи случаются, но это всегда происходило с другими, не с моими друзьями. Все было похоже на дурной сон, непонятный и шокирующий каждый раз, когда я заново осознавала, что Тейлора больше нет. Когда он не провожал меня на пятый урок, или не приходил на киновечера, которые мы устраивали нашей компанией друзей, или когда не писал мне.[2]

Когда первая волна шока схлынула, я поняла: что-то изменилось во мне после смерти Тейлора. Я знала, что такое смерть, но воспринимала ее как нечто, что происходит в конце жизни, но никак не в самом ее начале. И не так, как это произошло сейчас. Весь следующий год я злилась: на своих друзей, продолжавших жить как ни в чем не бывало; на футболистов, ударивших Тейлора, и особенно на священника, проповедовавшего, как любвеобилен Бог. Я знала, что многие обращаются к своей вере, переживая утрату, но я не могла. У меня появилось много вопросов. Та беспрекословная вера, которая сформировалась еще в детстве, серьезно пошатнулась. Теперь мне нужны были ответы, поэтому я спрашивала всех и каждого, кто готов был меня выслушать: «Как Бог мог позволить педофилам и убийцам существовать на этой земле, но забрать моего любимого друга до того, как он смог осуществить все свои мечты?» Люди в церкви пытались успокоить меня, убеждая, что Тейлор находится в лучшем месте. В ответ я закатывала глаза, пока мама щипала меня за руку и шипела в ухо, чтобы я вела себя «вежливо».

Летом, после окончания средней школы, я переехала в Таллахасси, город в трех часах езды от дома, чтобы поступить в Университет штата Флорида. Там я присоединилась к женской общине, где своими глазами увидела, как колледж заработал репутацию лучшей партийной школы. Я продолжала ходить в церковь после смерти Тейлора несмотря на то, что больше не верила в это всем сердцем. Однако за время учебы в колледже я ни разу не переступила порог церкви. Выросшая в крайне религиозной среде, я внезапно почувствовала себя свободной. Здесь не было никаких правил, я могла делать все, что пожелаю. По ночам я чаще всего я напивалась и изо всех сил пыталась найти смысл и цель жизни. Моя жизнь больше не была подчинена строгому графику и структуре, она принадлежала только мне. Такой резкий переход стал для меня непростой задачей. Чувство вины было слишком сильным, чтобы я призналась семье во всем, что делаю. Поэтому всякий раз, когда мы разговаривали по телефону, я притворялась, что все замечательно.

Как это обычно бывает, в университете я начала встречаться кое с кем. Мы были молоды и безрассудны: я забеременела в девятнадцать, летом перед началом второго курса. Когда я увидела положительный тест на беременность, все изменилось. Все мои планы на жизнь внезапно перевернулись с ног на голову.

Мама поддержала мое решение родить ребенка. Но кроме нее и моей подруги Ханны, которая осталась в Дестине и поступила там в местный колледж, у меня никого не было. Я чувствовала себя одинокой и напуганной. В то время как все мои друзья вернулись к учебе, я осталась в доме своего детства, пытаясь понять, как я собираюсь содержать себя и своего ребенка. Мой мир стал очень тесным. Даже сейчас, в тридцать лет, я выгляжу очень молодо. Можете представить, как я выглядела, будучи беременной девятнадцатилетней девушкой? Проще было не выходить из дома. У людей, которые не были лично заинтересованы мной, было много разных мнений. Но ни одно из них не было полезным и никак не облегчало мои страхи и тревоги.

Я превратилась из обычной студентки колледжа в будущую мать. Я не могла вернуться в университет. Чтобы прокормить себя и малыша, мне пришлось отказаться от своей мечты стать писателем. Необходимо было придумать новый план, причем быстро.

Я провела небольшое исследование и выяснила, что уход за больными (необходимо было учиться всего два года и платить 50 000 долларов в год) был лучшим вариантом, чтобы я смогла содержать и себя, и малыша. Кроме того, местный общественный колледж предлагал эту программу. Беременная и неуверенная в себе, я провела то лето и весь год за подготовкой к поступлению, а следующей осенью начался мой первый семестр в школе сестринского дела.

Мой сын Броуди родился в канун Рождества 2012 года. Те ранние годы были сплошным потоком тяжелой работы: я пыталась удержать нас на плаву, одновременно воспитывая сына, получая диплом медсестры и начиная свою карьеру. И хотя дни были бесконечно долгими, трудными и напряженными, я сумела доказать себе, что могу делать то, чего не делала никогда. Раньше я бы не поверила, что способна на такое. Я закончила школу в соответствии с графиком через два года, имея за плечами не только сертификат об образовании, но и годичную стажировку в местной больнице.

После окончания обучения я несколько месяцев работала в отделении неотложной помощи, затем почти год в доме престарелых. Мне бы хотелось слукавить и сказать, что с самого начала я была замечательной заботливой медсестрой, но это будет не совсем честно: я просто делала свою работу и шла домой. Только когда я начала работать в хосписе, моя жизнь по-настоящему изменилась.

Свой «прыжок» в хоспис я совершила шесть лет назад. Оглядываясь назад, вижу, что приземлилась именно там, где должна была, и сейчас делаю то, что всегда должна была делать.

Безусловно, на этом пути было много случаев, которые привели меня с моей стартовой точки туда, где я сейчас.

Мне не терпится поделиться всеми этими историями с вами. Когда только начинала работать в хосписе, я находилась в поиске. Я не знала, верю ли в высшую силу, во что-то большее. У меня все еще нет ответов на все вопросы. Единственное, что могу сказать вам наверняка: есть не поддающиеся медицинскому объяснению вещи. Между этой жизнью и тем, что будет дальше, существует нечто сильное и умиротворяющее. Я видела это своими глазами много-много раз.

Мои волосы все еще были мокрыми после душа. Я стояла перед телевизором и рассеянно смотрела новости, держа в руке кружку с надписью «самая лучшая медсестра». Я пила свой кофе, когда почувствовала, как кто-то тянет меня за халат. Посмотрев вниз, я увидела большие голубые глаза Броуди, глядевшие на меня снизу вверх. «Сок, пожалуйста», – сказал он, покачивая пустой стаканчик все еще пухлыми ручками трехлетнего ребенка. Я улыбнулась, взяла его на руки, усадив на бедро, и пошла на кухню. Напоив его соком, я нажала на экран телефона, чтобы проверить время. Мне нужно выехать из дома не позднее 7:20 утра, чтобы успеть в офис к 8:40. Сейчас было 6:40, а это означало, что у меня как раз достаточно времени, чтобы приготовить завтрак и накормить нас обоих.

Мой телефон зазвонил ровно тогда, когда я открыла холодильник, чтобы взять несколько яиц. Я глянула вниз и увидела, что на экране высветилось имя моего менеджера Кристин. Она никогда не звонила так рано. «Что случилось?» – подумала я.

– Привет, – нервно ответила я.

– Приветик! – она поприветствовала меня таким тоном, словно выпила гораздо больше кофе, чем я сама. – Мне нужно, чтобы ты поехала со мной на дом к пациенту. Проверь свою электронную почту, там должен быть адрес. Я примерно в десяти минутах езды оттуда.

Я быстро посмотрела адрес и запаниковала, когда поняла, что дом находится в очень красивой части города, всего в нескольких минутах от прекрасных пляжей с белоснежным песком, которым славится Дестин. Хоть я и провела последние годы детства в Дестине, теперь же жила в соседнем городке, так удачно названном Найсвилл[3], в маленьком голубом домике, который я купила для нас с Броуди ранее в том же году. Будучи молодой матерью-одиночкой, я не могла позволить себе ничего больше, ближе к пляжу, но я так гордилась этим домом, который мне удалось купить уже через несколько месяцев после начала первой работы в качестве медсестры.

– Я нахожусь по меньшей мере в тридцати минутах езды от адреса и мне нужно успеть отвезти сына в детский сад. Так устраивает? – осторожно спросила я, опасаясь, что моя задержка разозлит ее.

– Без проблем! – весело ответила Кристин и повесила трубку.

Я почувствовала, как меня охватила тревога, когда поняла, что нужно торопиться. Я убрала яйца обратно в холодильник, решив вообще отказаться от завтрака, собрала в низкий пучок мокрые волосы и накинула на себя верх от сестринской формы. Убедившись, что Броуди одет в соответствующее количество слоев одежды (да, в Северной Флориде бывают настоящие зимы!), я вышла на свежий холодный воздух, и мы направились в детский сад.

Воспитательница едва оторвала взгляд от своего телефона, когда я привела Броуди в класс.

– Извините, что беспокою вас, – робко сказала я, наклоняясь к ней, – но у меня не было возможности покормить Броуди сегодня утром. Можете проследить, чтобы он позавтракал?

Ни сказав ни слова в ответ, воспитательница закатила глаза и крикнула на кухню, что завтрак нужен на одного ребенка больше, чем обычно. Я почувствовала, как сжалось сердце от уже знакомого мне чувства безысходности, где я разрываюсь между трудовой жизнью и ролью мамы. Одной из причин, почему меня привлек уход за больными в хосписе, была предсказуемость моего графика: работа с восьми до пяти позволяла все спланировать. Но не каждый день был предсказуемым, и очевидно, сегодня был именно один из таких случаев. Еще не было и семи утра, а я уже чувствовала себя неудачницей в роли мамы, но никак не могла позволить себе потерять работу. Прошло всего несколько недель с момента вступления в новую должность медсестры хосписа, и я находилась на этапе обучения. Это означало, что я проводила свои дни, наблюдая за старшими медсестрами – такими как Кристин, – когда они посещали пациентов. Удовлетворить моего менеджера – вот что стояло у меня на первом месте.

Я поехала к дому пациента. Машина проносилась мимо множества красивых пляжных домиков, точно таких же, как тот, где я выросла. Я повернула налево в Коралловую бухту и увидела «Хендай» Кристин, стоявший на подъездной дорожке к пляжному бунгало с зелеными ставнями. Его окружало несколько пальм, посаженных по периметру переднего двора. Дом оказался не таким внушительным, как я опасалась. На крыльце два кресла-качалки раскачивались взад-вперед на ветру, а свет, исходящий из окон дома, был теплым и манящим. Я глубоко вздохнула.

Кристин встретила меня перед домом. Ее безупречно завитые светлые волосы обрамляли лицо, которое было прекрасно накрашено даже в столь ранний час. «Готова?», – спросила она, показав свою идеальную улыбку. Я слегка улыбнулась в ответ и кивнула, чувствуя себя неуверенно со своим мокрым пучком и ненакрашенным лицом.

Правда была в том, что я не чувствовала себя готовой. Как медсестра хосписа, я, конечно, знала, что присутствие при смерти пациента неизбежно, но мне еще не приходилось сталкиваться с этим лицом к лицу. Меня не покидало предчувствие, что этот пациент будет особенным.

Мы поднялись по бетонным ступенькам. Измотанная рыжеволосая женщина лет сорока открыла дверь еще до того, как мы успели постучать. Она выглядела так, будто только что вылезла из постели, но при этом не спала ни минуты.

– Входите-входите, – сказала она, приглашая нас внутрь. Я сразу почувствовала запах варящегося на кухне кофе. К нам подбежал лающий черный пудель. Он остановился, чтобы понюхать мои новенькие кроссовки – подарок мамы в честь новой работы.

– Значит, она разговаривала с умершими близкими? – спросила Кристин дочь пациентки, Марию, которая пыталась загнать собаку в прачечную рядом с кухней.

Услышав это, я приподняла брови. Мои подозрения подтвердились. Это не было очередным «обычным» визитом. Во что бы вас ни заставляли поверить фильмы и телевидение, большая часть рабочего дня медсестры хосписа проходит в разъездах от дома одного пациента к другому, где мы проводим от тридцати минут до часа, проверяя состояние пациента и помогая его опекуну или члену семьи со всем необходимым, чтобы пациенту было комфортно. Похоже, Мария действительно нуждалась в помощи. Вот только ей была нужна не стандартная проверка того, что у ее мамы есть все необходимые лекарства и состояние находится под контролем, или обычный уход за раной.

– Если ты предпочитаешь это так называть, – ответила Мария, доставая из кухонного шкафчика кофейную кружку. – Я называю это тем, что она, черт побери, не в своем уме. В основном она разговаривает со своей сестрой, которая умерла еще до моего рождения. Пожалуйста, останови это безумие. Я не могу уснуть, – Мария сделала большой глоток кофе, как бы подчеркивая сказанное. Пока она пила, я глубоко дышала и пыталась успокоиться, вдыхая аромат кофе, в то время как мой разум гудел от беспокойных мыслей.

– Все, что она делает, это безостановочно разговаривает сама с собой. У вас же должны быть какие-нибудь снотворные. Если нет, я позвоню в 911.

– Хорошо, мы с Хэдли пойдем взглянем на нее, – успокаивающе сказала Кристин Марие.

Пока мы шли по коридору, я услышала слабый женский голос. Мы вошли в спальню, и я обратила внимание на раздвижные стеклянные двери, ведущие во внутренний дворик, тяжелый деревянный комод, такие же прикроватные тумбочки и заваленный книгами столик поменьше, стоящий рядом. Над ним висела красивая, богато украшенная люстра. Я осматривала комнату, пока наконец взгляд не остановился на мисс Гленде. Ее белые кудри были коротко подстрижены и обрамляли лицо. Она расхохоталась, хотя в комнате больше никого не было.

Я недоверчиво наблюдала за мисс Глендой. Та продолжала смеяться, указывая в воздух перед собой. Она, видимо, и не подозревала, что мы с Кристин были тут.

– Нет, нет, нет! – воскликнула она. – Я этого не говорила. Тебя слишком много! – Ее смех эхом пронесся по комнате.

– Мисс Гленда, здравствуйте! Это Кристин и одна из наших новых медсестер, Хэдли, – я подошла к ее кровати и неловко помахала рукой.

– Что ж, здравствуйте, – поприветствовала нас мисс Гленда. – Вы должны извинить меня, мы не разговаривали много лет.

– С кем это вы не разговаривали? – спросила Кристин.

– Ох, как это грубо с моей стороны, – сказала мисс Гленда с сильным южным акцентом. – Это моя сестра. Тебе нужно сейчас измерить мое давление, душечка?

Кристин кивнула и достала из своей сумки манжету для измерения давления. Я стояла рядом и в замешательстве наблюдала за происходящим, шокированная тем, что ее вообще не взволновал тот факт, что нас только что «представили» невидимой покойной сестре. Раньше я работала в больнице, где мисс Гленде прописали бы нейролептики еще до того, как она успела бы закончить предложение.

После того как Кристин закончила измерять показатели здоровья мисс Гленды и объявила, что у той все идеально, она пошла за Марией. На мгновение мы с мисс Глендой остались наедине. Я не знала, что мне нужно делать или говорить, поэтому я встретилась с ней взглядом, слегка улыбнулась и начала неловко играть с молнией на моей сестринской сумке. К счастью, Кристин отлучилась всего на минутку. Вернувшись в комнату с Марией, она тут же начала излагать «план игры».

– Я знаю, ты устала и беспокоишься о своей маме, – сказала она Марии. Затем, повернувшись к мисс Гленде, произнесла, – Я знаю, что у вас есть люди, с которыми вам необходимо пообщаться, поэтому вот что мы собираемся сделать, если вы двое не против. Мы начнем то, что называется постоянным уходом.

Только когда член семьи больше не может справляться с ситуацией, мы предлагаем постоянный уход. В таком случае медсестра круглосуточно находится дома либо до тех пор, пока состояние пациента не улучшится и не станет более управляемым, либо до момента, когда помощь медсестры будет уже не нужна. Я еще никогда не сталкивалась с постоянным уходом и мне не терпелось увидеть, как это происходит, и узнать все об антипсихотических препаратах, используемых в хосписе.

Когда Мария кивнула в знак согласия, Кристин продолжила:

– Хэдли будет находиться с вами круглосуточно по крайней мере до окончания своей смены, затем ее сменит другая медсестра. Мы будем повторять этот цикл до тех пор, пока ситуация не станет более управляемой.

Шокированная услышанным, я посмотрела на Кристин с округлившимися глазами и едва заметно покачала головой, показывая, что не готова самостоятельно выписывать тяжелые медикаменты и корректировать их прием. Она ободряюще улыбнулась мне в ответ и одними губами произнесла: «Мы поговорим». Я попыталась улыбнуться ей в ответ, но на самом деле я была вне себя. Я не готова! Почему я решила, что хоспис – это то, что мне нужно?

Кристин вышла в коридор и жестом пригласила меня проследовать за ней. Я старалась вести себя как можно спокойнее и объяснила, что у меня нет никакого опыта работы с психиатрическими препаратами для пациентов хосписа.

Кристин пыталась скрыть улыбку:

– Не беспокойся! Тебе не придется давать ей лекарства – только если что-то изменится. В таком случае просто позвони мне или врачу.

В очередной раз сбитая с толку, я спросила, что она имеет в виду. Как мы можем не давать мисс Гленде лекарства? Очевидно, что у нее сильнейшие галлюцинации.

– У нее нет галлюцинаций, – объяснила Кристин. – Она пересекает границу между жизнью и смертью и видит свою умершую сестру. Все, что тебе нужно сделать, это быть рядом и обеспечивать безопасность, чтобы ее дочь могла отдохнуть.

Я кивнула, как будто все поняла, хотя на самом деле это было совершенно не так.

Я видела смерть, когда проходила стажировку в отделении неотложной помощи пару лет назад, но это было совсем не похоже на то, что я видела сейчас. Несмотря на то, что я понимала, что такое хоспис, для меня было чуждым не делать что-то для облегчения симптомов и находиться в такой тихой и спокойной обстановке. В больничных ситуациях, подобных тем, свидетелем которых я была до этого момента, смерть обычно была быстрым и травмирующим событием. Там царил настоящий хаос и безумие, в одной комнате могло находиться до пятнадцати человек: беготня, искусственное дыхание, прием лекарств, вентиляция легких, наблюдение за пульсом пациента и попытки восстановить его. Членов семьи нет в палате, а если они есть, то их быстро выпроваживают. После того, как пациент умрет, их снова зовут, чтобы попрощаться. Когда все сказано и сделано, медсестры возвращаются на свой пост и переходят к следующему пациенту.

Это вовсе не означает, что те смерти не повлияли на меня – еще как повлияли. Но медсестры, которыми я сильнее всего восхищалась во время работы в отделении неотложной помощи, могли переключаться с одной смерти на другую так, словно в этом не было ничего особенного. Большинство врачей и медсестер восхищались теми, кто обладал таким умением. Я хотела быть похожей на этих медсестер, чтобы я тоже была примером для подражания. Но мне было трудно переключиться с человека, находящегося передо мной.

Здесь все ощущалось по-другому: гораздо более личным и интимным. В конце концов, я была в доме мисс Гленды, а ее дочь – прямо по коридору, наконец смогла заснуть на диване. Здесь было спокойно, почти тихо, без отвлекающего хаоса или каких-либо временных ограничений и сроков.

Через несколько минут Кристин ушла, а я просто… осталась.

Я вернулась в спальню мисс Гленды, взяла один из старинных стульев, стоящих у стола, и спросила, могу ли сесть рядом с ней. Мисс Гленда утвердительно кивнула, не отводя взгляд от потолка. После нескольких минут молчания я начала читать руководство для сотрудников моей компании на планшете, поскольку не знала, что еще мне делать.

Минут через двадцать или около того мисс Гленда обратила на меня внимание.

– Ты думаешь, я сумасшедшая, да? – спросила она, улыбаясь. Казалось, ее почти забавляет мысль, что я могу так подумать.

– Нет, вовсе нет! – ответила я, очень сильно удивившись.

– Все в порядке, знаешь ли, – продолжила она. – Моя дочь думает, что я сумасшедшая.

Я промолчала, потому что не знала, что ответить. Мисс Гленда сделала паузу и поудобнее устроилась в своей постели, прежде чем продолжить.

– Я не сумасшедшая. Моя сестра стоит прямо рядом с тобой.

Инстинктивно я повернулась в том направлении, куда указывала мисс Гленда, но там я увидела только прикроватный столик. Я кивнула в ответ.

Когда мисс Гленда заснула и весь дом затих, я осознала, что мое образование не подготовило меня к происходящему. За все два года обучения в школе медсестер в общей сложности один день был посвящен уходу на дому и паллиативной помощи, хотя это две совершенно разные специальности. Да, пациенты, которые проходят лечение на дому, тоже находятся в своих постелях, но они не умирают, что, очевидно, сильно отличает их от пациентов хосписа.

По-настоящему понимать, что такое паллиативная помощь, я начала только на прошлой работе менеджером в доме престарелых. Наш дом престарелых предлагал программу под названием «Передышка», в рамках которой мы принимали пациентов хосписа на период до пяти дней, когда их опекунам требовался перерыв. В мои обязанности входило раздавать лекарства. Я даже не ухаживала за пациентами хосписа, но видела медсестер, которые приходили к пациентам, участвующим в программе. Мне нравились эти медсестры. Казалось, они способны сосредоточиться на своих пациентах так, как никогда не удавалось мне. Меня это правда восхищало. У медсестер хосписа всегда было от двенадцати до восемнадцати пациентов, они могли сесть рядом и провести с ними время – это было частью их работы. В доме престарелых у нас было по сорок пациентов на каждую медсестру. Я иногда шутила, что чувствую себя игрушкой-дозатором PEZ, когда бегаю из одной палаты в другую, потому что времени хватает только на то, чтобы раздать все необходимые лекарства. Пробегая по коридору и как обычно стремясь раздать все медикаменты, я иногда замечала медсестер хосписа, которые сидели у кроватей своих пациентов и болтали с ними. Это казалось мне спокойным и умиротворяющим, я думала, как, должно быть, приятно вот так общаться с пациентами.

Время от времени какая-то из медсестер хосписа подходила ко мне, рассказывала о ситуации пациента, а затем делилась своим планом. Каждый раз я спрашивала, следует ли мне вызвать врача, но все они в ответ качали головой и говорили, что врач уже предупрежден и все находится под контролем. Это тоже разительно отличалось от других видов сестринского дела, где все силы были брошены на то, чтобы спасти человека. Вместо того, чтобы любыми средствами пытаться вылечить пациентов, медсестры хосписа спрашивали их «как они себя чувствуют?» Это помогало улучшить качество их жизни хотя бы на то время, что у них осталось. Я наблюдала, как пациенты проводили время со своей семьей вместо того, чтобы тратить часы на приемы у врача, которые шли один за другим. Я видела, как медсестры хосписа прилагали огромные усилия, чтобы облегчить боль пациентов. На этом их действия заканчивались. Именно так, по моему мнению, и должна выглядеть медицина.

Чем больше медсестер из хосписа я встречала, тем более привлекательной казалась их работа. Я решила, что буду следить за вакансиями, и даже подала несколько заявок, но безуспешно. В то время в моем районе было всего лишь три хосписные компании, в каждой из которых работало по три медсестры. Не говоря уже о том, что все вакансии требовали опыта работы в хосписе, что было своего рода уловкой-22[4]. Только благодаря счастливой (для меня, по крайней мере) череде событий я наконец-то пришла к цели.

Однажды, когда я работала в доме престарелых, раздался тихий стук в дверь моего кабинета.

Я крикнула «Войдите!» Меня поприветствовала женщина, явно чем-то озадаченная. Посетительница объяснила, что она дочь Тима, пациента из палаты № 404, у которого был рак мозга и чье состояние быстро ухудшалось. Работники хосписа должны были принять его час назад, но до сих пор никто не появился и не связался с ней каким-либо способом. Я улыбнулась и сказала ей, что позвоню в компанию, пытаясь скрыть гнев, разгоравшийся во мне. Очевидно, эта женщина чувствовала себя уязвимой и не хотела жаловаться, но ситуация, в которой она оказалась, была поистине ужасной. Я знала, что у пациентов был исключительно положительный опыт работы с этой компанией, но происходящее сейчас не было в порядке вещей.

Как только эта женщина ушла, я подняла телефонную трубку и позвонила в хоспис. Телефон успел прозвонить несколько раз, прежде чем мне ответила женщина, представившаяся Кристин. Я объяснила ей ситуацию и сказала, что очень расстроена из-за Тима и его семьи. Так получилось, что в тот день я выпила слишком много кофе, да и накануне мало спала, так что я была более прямолинейной, чем обычно.

– Оказаться в ситуации, когда тебе необходимо лечь в хоспис, должно быть, один из худших опытов в жизни. А чувство, что компании на тебя наплевать, вдобавок ко всему только усугубляет положение. Я уверена, что у вас есть оправдание, но все равно нехорошо, что вы так обошлись с Тимом.

Кристин объяснила, что в прошлые выходные без предупреждения из их компании уволилась одна из медсестер, поэтому порядок работы сильно нарушился.

– Однако я могу лично прийти и принять Тима, – продолжила она. Я выдохнула с облегчением.

– Простите, что доставила вам неприятности, – сказала я. Кристин повесила трубку.

Час спустя Тима госпитализировали. Семья выглядела счастливой и обнимала Кристин, которая, как и обещала, зашла попрощаться. Я смотрела, как она моет руки, стоя в нескольких футах дальше по коридору, когда она поймала мой взгляд и направилась в мою сторону.

– Вы – Хэдли? – спросила она.

– Да, простите еще раз.

– Все в порядке, правда, – сказала Кристин. – Мне нравится, как сильно вы беспокоитесь о своих пациентах, – Она помолчала пару секунд, прежде чем продолжить.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, но могла ли я видеть ваше имя среди заявок в прошлом?

Я огляделась, убеждаясь, что никого из моих коллег нет поблизости.

– Да, около полугода назад. Но я не прошла.

– Вам все еще интересно? – спросила Кристин.

– Абсолютно, – ответила я, стараясь, чтобы мой голос не звучал пискляво, как это обычно бывает, когда я взволнована.

– Можете зайти ко мне на собеседование после работы?

– Увидимся в пять, – сказала я.

Я была так счастлива получить работу. И все же, сидя здесь, в этой комнате с мисс Глендой, я чувствовала себя не в своей тарелке. Я задавалась вопросом: а подхожу ли вообще для хосписа? Размышляя обо всем этом, я услышала какое-то шевеление и увидела, что мисс Гленда открыла глаза и смотрит на меня снизу вверх.

– Привет, – сказала я ей с улыбкой.

– Мне только что приснился самый прекрасный сон, – счастливо вздохнула она. – Я летела над цветочными полями со своими родителями. Моя мама выглядела великолепно, такой молодой. Я чувствовала столько счастья и умиротворения.

– Звучит потрясающе! – сказала я ей. Так оно и было.

Мисс Гленда вздохнула и посмотрела на деревянный стол рядом со мной.

– Я вижу, моя сестра все еще здесь. Она сказала, что будет со мной, пока не придет время уходить.

Я взглянула на деревянный стол, но все, что там было, это книги. Заинтригованная, я спросила мисс Гленду, куда она направляется.

– Я не знаю, – ответила она, поднимая одеяло, которым была накрыта, а потом снова набрасывая его на себя. Через несколько мгновений вошла Мария. Она подошла к кровати, поцеловала маму в макушку и со вздохом сказала, что почувствовала себя гораздо лучше после сна.

– Я тоже, – мисс Гленда улыбнулась.

– Ты все еще видишь свою сестру? – спросила Мария.

Я уже приготовилась к ответу мисс Гленды, зная, что дочери это не понравится.

– Нет. Наверное, я просто устала, – ответила она, поворачивая голову, чтобы встретиться со мной взглядом. Она смотрела мне прямо в глаза с вызовом, чтобы я не поправляла ее. Я не проронила ни слова.

Мария в очередной раз выдохнула и заметно расслабилась, когда держала мать за руку. Она повернулась ко мне и поблагодарила за то, что я «вылечила» ее маму. Я не знала, что ответить, поэтому промолчала.

Делая вид, что листаю ее медицинскую карту на планшете, я продолжала наблюдать за мисс Глендой. Я заметила, что она то и дело поглядывала на стол рядом со мной, а затем на потолок, где висела люстра, на то самое место, куда она смотрела, когда сказала мне, что ее сестра все еще здесь. Я продолжала вглядываться в тот угол комнаты, но так ничего и не разглядела. Мне было интересно, что видела она.

В полдень дочь мисс Гленды сказала, что я свободна. Вернувшись в свою машину, я позвонила Кристин.

– Привет. Мисс Гленда и ее дочь говорят, что у них все в порядке. Не знаю, что мне делать.

– Отлично! Ей что-нибудь было нужно?

– Нет, она просто спала, а когда проснулась, сказала мне, что все еще видит свою сестру, при этом дочери она солгала, сказав обратное.

– По-моему, она очень хорошо знает свое окружение и понимает чувства дочери. С ума сойти, что наши близкие приходят за нами, а?

– Это нормально? – недоверчиво спросила я.

– О да, это случается постоянно, – беззаботно ответила Кристин. – Что ж, в этой ситуации необходимости в постоянном уходе нет, пока не понадобится наше вмешательство. В наших рекомендациях говорится, что медсестры должны обеспечивать лечение по крайней мере один раз в час, чтобы можно было назвать это непрерывным уходом. То, что нам не пришлось прибегать к нему – наилучший сценарий из всех возможных, так что мы просто назовем это длительным сестринским визитом.

Я согласилась с Кристин, повесила трубку и, шокированная, уставилась на подъездную дорожку перед собой. Ведь не может такого быть, что мисс Гленда действительно видит свою покойную сестру, верно? Я снова достала планшет, пролистывая ее медицинскую карту, чтобы посмотреть на самую последнюю запись врача: «Это 86-летняя женщина с метастатической меланомой, категорически отказавшаяся от дальнейшего лечения после того, как ей была рекомендована операция. После обстоятельного разговора с пациенткой, которая проявила бдительность и хорошую осведомленность о происходящем, мы решили обратиться в хосписные службы».

Рак кожи – это не то, что вызывает спутанность сознания или галлюцинации. Я посмотрела результаты последней компьютерной томографии в поисках другого объяснения. Я нашла скан, сделанный всего за неделю до этого, и приступила к чтению: «Большое количество узлов в воротной вене, сопряженное с выраженным, неравномерным утолщением стенки тонкой кишки в ингибирующем факторе лейкимии с последующей дилатацией желудочно-кишечного тракта. Никаких признаков инвагинации кишечника».

По сути, рак распространился на ее желудочно-кишечный тракт, но это все равно не объясняло спутанность сознания. Сбитая с толку, я уставилась в окно. В этом не было никакого смысла.

Я решила, что этому должно быть какое-то объяснение, просто я его еще не знаю. Обучение в хосписе включает в себя неделю работы за компьютером и непосредственное общение с медсестрой, во время которого новичкам предоставляется компьютерный курс и книга для чтения. Большая часть обучения состоит из составления графиков, отвечающих рекомендациям программы Medicare, поскольку это важная часть ухода за больными в хосписе. И это реально сложно – могу сказать, что мне потребовалось около трех лет, прежде чем я почувствовала, что действительно разобралась во всех рекомендациях. Всему остальному обучают с помощью наблюдения – то, чем я и занималась с Кристин в тот день. Может показаться, что этого слишком мало для подготовки, но на мой взгляд, вполне достаточно. Существует так много сценариев, с которыми вы можете столкнуться, работая медсестрой в хосписе, что никакая книга или курс никогда не смогут охватить их все. Эти знания должны быть получены из первых рук, путем наблюдения, а потом, со временем, уже через выполнение реальной работы.

Остаток дня я планировала провести в компании медсестры по имени Аманда, поэтому со вздохом отложила планшет и поехала на встречу с ней к пациенту домой. Понаблюдав, как Аманда завершает очередной визит, я спросила, видела ли она мисс Гленду.

– Да, я принимала ее. Разве она не прелесть?

– Она очень милая, – согласилась я. – Но она говорит, что видит свою покойную сестру. Вам не казалось, что ее сознание спутано?

– О нет, она ответила на все мои вопросы, когда я спросила, знает ли она, где находится, кто является президентом и как ее зовут. Я была поражена тем, что она знает президента, а еще больше тем, что она не просто назвала имя Обамы, но и сказала, что скоро президент поменяется. Так что нет, она определенно в трезвом уме.

– Ха-ха, – только и смогла произнести я, не веря своим ушам. – Получается, некоторые люди действительно видят своих умерших близких? Это нормальная вещь?

– Да, – ответила она, – все они видят одно и то же. Не имеет значения их раса, религия или любой другой фактор, о котором вы могли бы подумать.

Я кивнула и старалась казаться уверенной, но моя голова шла кругом. Почему все медсестры ведут себя так естественно и непринужденно в подобной ситуации?

В тот день мы с Амандой позвонили медсестре ночной смены, чтобы отчитаться о дневных пациентах, и она тоже совсем не была удивлена поведением мисс Гленды.

– Так что не удивляйся, если тебе придется навестить ее сегодня вечером, – сказала медсестре Аманда. – Если она не позвонит, то Хэдли первым делом навестит ее завтра утром.

Она не позвонила, поэтому на следующее утро я приехала в дом мисс Гленды ровно в восемь.

Мисс Гленда все еще спала, когда я вошла в ее спальню и тихо поставила свою сумку на пол.

– Здравствуйте, мисс Гленда, это Хэдли, – поприветствовала я ее, откидывая одеяло, чтобы показались руки. Они были еще бледнее, чем вчера, и теперь отливали синевой. Я дотронулась до ее правой руки, оказавшейся холодной как лед. Я снова обратилась к ней с осторожностью:

– Мисс Гленда?

Я вытащила стетоскоп, который был засунут в карман халата, и поднесла к ее груди. Ее сердце билось так медленно и слабо, что его едва можно было расслышать. Я надела ей на руку манжету для измерения давления и нажала кнопку «пуск». Прибор издал звуковой сигнал и начал надуваться, громкий звук моторчика был единственным звуком в комнате, не считая неглубокого дыхания мисс Гленды. Я увидела, как манжета сдулась, и попыталась надуть ее снова, но через несколько секунд та дважды выдала ошибку, а затем отключилась.

– Мисс Гленда, я собираюсь проверить повязку у вас на спине, – на этот раз я говорила громко. Я перевернула ее крошечное тельце. Контур подушки оставил вмятину в верхней части спины, но повязка была чистой. У пожилых людей часто появляются разрывы на коже и пролежни, в которых может быстро начаться заражение, если их не лечить, поэтому мы постоянно находимся начеку. Я передвинула подушку и положила ее под грудную клетку, затем медленно опустила тело обратно на кровать, расположив его так, чтобы мисс Гленда лежала слегка на левом боку.

Несмотря на все эти движения, мисс Гленда не пошевелилась и не издала ни звука. Скорее всего, она была в коме. Я вышла в коридор, где стояла Мария, и сообщила ей новость так мягко и аккуратно, как только могла. По ее щекам мгновенно потекли слезы.

– Что мне делать? – спросила она.

– Я думаю, вам следует поговорить с ней, сказать, как сильно вы ее любите. Во время обучения я узнала, что люди все еще слышат нас, даже если не могут ответить.

Мария кивнула и вытерла лицо тыльной стороной ладони. Я наблюдала, как она опустилась на колени у постели своей мамы и с любовью начала убирать ее белые локоны с лица.

– Мама, это я. Мне жаль, что вчера я была так резка с тобой. Я просто чувствую себя такой потерянной. Ты научила меня всему, что я знаю, за исключением одной важной вещи: ты не учила меня, как справиться с потерей самого важного человека в моей жизни. Что мне теперь делать без тебя?

Я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, пока я смотрела на них двоих. А затем мисс Гленда сделала один вздох, гораздо громче, чем все ее вздохи до этого. Был ли это последний ее вздох? После затишья, которое казалось вечностью, но на деле, вероятно, длилось всего минуту, мисс Гленда еще раз громко вздохнула. Затем последовала долгая пауза. Дочь положила голову на руку матери.

– Ты можешь пойти к своей сестре, – всхлипнула она. – Я знаю, ты тоскуешь по ней. Я уже скучаю по тебе, мама. Я люблю тебя.

Мисс Гленда сделала короткий, более спокойный вдох, а затем все стихло. Через несколько мгновений дочь поняла, что все кончено. Она растерянно вглядывалась в лицо матери. Я инстинктивно протянула руку и положила ее Марии на плечо. В ответ она положила свою руку на мою. Мы постояли так какое-то время, я не хотела быть первой, кто пошевелится. Через несколько минут Мария повернулась ко мне: «И что теперь?»

Я не знала. Это был мой первый раз, когда я справлялась со смертью в одиночку, и внезапно забыла все, чему меня учили.

– Позвольте мне провести быструю проверку. Извините, – пробормотала я, направляясь к своей сумке. Я порылась в своих бумагах и нашла чек-лист с надписью «Смерть пациента, пошагово». Я сразу же приступила к первому шагу: Послушайте сердце пациента в течение двух минут. Если сердцебиения нет, то посмотрите на часы и назовите время смерти.

Я повернулась к Марии.

– Сейчас я должна назвать время смерти. Я не думаю, что обязана говорить это вслух. Вы не против присутствовать при этом?

– Не против, – ответила она. – Скажите это вслух. Думаю, это поможет мне осознать реальность происходящего.

– Хорошо, – сказала я, вставляя стетоскоп в уши.

Я подошла к мисс Гленде и крепко прижала прибор к ее груди. Полная тишина. Я посмотрела на свои часы и подождала, пока секундная стрелка совершит полный оборот. Мария стояла рядом. Свет в люстре погас, и я невольно отвела взгляд, пропустив момент, когда секундная стрелка почти достигла отметки двенадцать, отмечая первую минуту. Мария нахмурилась в замешательстве. Я ничего не сказала, продолжая прислушиваться к сердцу, полная решимости на этот раз не промахнуться. Пока я наблюдала за стрелкой, люстра мигнула и снова зажглась. Прошло целых две минуты, а я так и не услышала сердцебиения.

Я взглянула на Марию, и она ободряюще кивнула мне, как бы говоря: «Я справлюсь с этим».

– Время смерти: 8:42 утра, – прошептала я.

Ровно в этот момент в углу комнаты раздался громкий хлопок. Люстра перегорела, оставив нас в полной темноте.

Примерно после восьми месяцев наблюдения и работы под присмотром медсестер я была готова взяться за своего первого пациента в одиночку. Я испытывала чувства тревоги и предвкушения одновременно, когда постучала в дверь мистеру Карлу. И хотя отточила все необходимые навыки ухода за больными, я знала, что все еще не готова ко многому. Рано или поздно я окажусь в ситуации, с которой никогда не сталкивалась ранее.

Пока мы стояли у порога мистера Карла, Трэвис, медбрат хосписа, который недавно перешел в должность менеджера и передал мне несколько своих пациентов, вкратце изложил суть дела. В течение четырех месяцев он ухаживал за мистером Карлом, у которого была хроническая сердечная недостаточность. Трэвис сказал, что жена мистера Карла когда-то была медсестрой, а потому любила вмешиваться в решения медиков. Я кивнула, но почувствовала, как мое сердце забилось чаще.

Медсестры-ветераны склонны «поедать своих младенцев», часто издеваясь над менее опытными медсестрами. Я узнала об этом явлении рано, еще во время обучения. Некоторые медсестры-ветераны закатывали глаза, когда интернов вроде меня приставляли к ним, чтобы наблюдать за их работой. Другие показывали еще более очевидные признаки раздражения, громко говоря что-то вроде «Почему они всегда приставляют ко мне студентов? Они же знают, что я их ненавижу!» Даже после того, как я стала медсестрой, я все еще сталкивалась с негласной иерархией, которая включала в себя такие вещи, как дежурство, работа в выходные и ночные смены. Предполагалось, что мы, молодые медсестры, будем неукоснительно придерживаться этой иерархии.

Поскольку мне было известно, что мистеру Карлу было за восемьдесят лет, я предположила, что у его жены, мисс Мэри, за плечами тридцать или даже больше лет опыта работы медсестрой, как и у Трэвиса. Он заметил, что я встревожена.

– Не волнуйся, – заверил он меня, – они тебя полюбят.

Ровно в этот момент к двери подошла миниатюрная женщина лет восьмидесяти, одетая в ярко-розовый спортивный костюм, с идеально уложенными волосами и с макияжем.

– Трэвис! – воскликнула она, обнимая его.

«Отлично, – подумала я, – они будут крайне расстроены, когда услышат, что я его заменяю». Трэвис отошел в сторону, чтобы представить меня. Я заметила замешательство на лице Мэри: она переводила взгляд с Трэвиса на меня и обратно.

– Да, я получил должность менеджера, – сказал Трэвис, опережая вопрос Мэри. – Я планирую передать мистера Карла в умелые руки Хэдли.

Без всякого замедления Мэри ответила:

– Что ж, мы будем скучать, но мы очень за тебя рады. Давайте, заходите в дом. Сегодня невыносимо душно. Давайте выпьем сладкого чая.

Мы вошли в их очаровательный коттедж, наполненный естественным светом, растениями и книгами. Я почувствовала, что немного расслабилась, когда мисс Мэри протянула мне сладкий чай.

– Слышала, вы были медсестрой, – неуверенно начала я.

Она протестующе замахала руками:

– Педиатрия, милая. О хосписах я ничего не знаю. Если ты будешь рассказывать мне о своих действиях перед тем, как делать что-либо, я лезть не буду, – она подмигнула мне и улыбнулась.

Мы проследовали за Мэри по коридору в темную спальню, расположенную рядом со светлой гостиной. Там на больничной койке лежал мистер Карл. В свете телевизора я смогла разглядеть его черты.

– Дорогой, у нас новая медсестра, – радостно сообщила Мэри своему мужу.

Мистер Карл только хмыкнул и прибавил громкость телевизора. Трэвис усмехнулся про себя и спросил, можно ли ему включить свет.

– Нет, – хрипло ответил мистер Карл.

Трэвис все равно включил свет, извинившись и объяснив, что мы уйдем в течение десяти минут. Мистер Карл был явно огорчен, когда Трэвис осматривал его кожу в поисках каких-либо ран, нуждающихся в лечении. Я молча наблюдала за происходящим, пытаясь не показывать свою реакцию. Хотя я не была в том положении, чтобы комментировать происходящее и давать обратную связь, мне казалось, что Трэвису не следовало спрашивать разрешения у мистера Карла, тем более если он все равно собирался включить свет. Мне казалось, это создает ложную иллюзию выбора, что нехорошо для человека в положении мистера Карла, чьи возможности выбора и так были ограничены. Я сделала себе пометку, что окажись в подобной ситуации, я бы вместо этого объяснила, что собираюсь делать и зачем, и заверила пациента, что постараюсь закончить как можно скорее.

Не обнаружив никаких ран, Трэвис вкратце рассказал мисс Мэри о медикаментах, которые он собирается пополнить. Она понимающе кивнула.

Пять минут спустя мы с Трэвисом вновь оказались на улице под палящим солнцем.

– Он сварливый. Я должен был предупредить тебя.

Я прикрыла глаза от солнца и молча посмотрела в сторону своей машины. Работа в паре с другими медсестрами дала понять мне, какой я хочу быть рядом с пациентами, но иногда она показывала, какой я быть не хочу.

Два дня спустя я снова была у двери мистера Карла и Мэри, но на этот раз одна. Мистер Карл был теперь моим пациентом, и я была полна решительности вести себя с ним иначе. Для меня было очевидно, что мистеру Карлу по вполне понятным причинам не по душе паллиативная помощь. Он просто хотел, чтобы его оставили в покое и не мешали смотреть телепередачи. Поскольку я была молодой и энергичной медсестрой, то хотела переубедить его.

Когда мисс Мэри открыла дверь, я увидела, что сегодня на ней был надет другой спортивный костюм, на этот раз королевского синего цвета. Ее прическа и макияж снова были безукоризненны. Мне стало приятно от этого осознания. Я надеялась, что через пятьдесят лет буду выглядеть так же хорошо. Она жестом пригласила меня войти и сказала, чтобы я шла прямо в спальню мистера Карла, а она подойдет через минуту. Мистер Карл был все на том же месте, как и во время моего последнего визита. И снова комната освещалась только телевизором, а белые простыни мистера Карла были натянуты до подбородка.

– Здравствуйте, мистер Карл, можно мне войти? – негромко спросила я, слегка постучав в дверь спальни. Он посмотрел на меня, смутившись на мгновение, но кивнул головой в молчаливом согласии. Вместо того, чтобы включить свет, я села на стул около его кровати и спросила, что он смотрит.

– Спорт, – коротко ответил он.

Я молча наблюдала за ним в течение минуты, замечая, что он оглядывается на меня каждые несколько секунд.

– Тебе разве не нужно что-то делать? – наконец спросил он.

– Нужно, но я могу дождаться рекламной паузы. Я никуда не спешу.

Он поднял брови в явном удивлении, но ничего не сказал и снова повернулся к телевизору.

Как только началась реклама, я спросила, могу ли я включить свет, чтобы лучше разглядеть его кожу. Он кивнул, и я приступила к осмотру. Закончив, я собралась выключить свет, но он велел мне оставить его включенным. Я подчинилась и снова села за работу над документами. После нескольких минут молчаливого составления графика я заметила, что играет любимая футбольная команда моего парня Криса.

– О, мой парень смотрел этот матч прошлой ночью! – воскликнула я. – Он обожает спорт, но все, что он говорит, тут же вылетает у меня из головы.

Я увидела, как мистер Карл улыбнулся. Кажется, его твердая броня дала первую трещину.

– Я понимаю, что такое тачдаун, но что означает «первое касание»? – маленькая невинная ложь никому не повредит.

– Это когда они достигают точки на поле, а затем получают еще четыре попытки, чтобы продолжить двигаться по полю к тачдауну, – объяснил он.

– О-о-о, в этом есть смысл!

– Ты уверена, что достаточно умна, чтобы быть моей медсестрой? – спросил он со смешком.

Я пожала плечами:

– Думаю, вам придется узнать это на своем горьком опыте.

На этот раз он рассмеялся громче, и мисс Мэри вбежала в комнату, лихорадочно спрашивая, что случилось. Но ее беспокойство быстро улетучилось, когда она поняла, что мы просто смеемся.

Когда мы выходили из комнаты мистера Карла, мисс Мэри обняла меня и поблагодарила за то, что я заставила его улыбнуться. Она сказала, что не видела его улыбки уже несколько месяцев.

В тот вечер за ужином я с энтузиазмом рассказывала Крису о своем новом пациенте. Он спросил, довольна ли я этим назначением.

– Да, – ответила я. – Я чувствую, что меняю ситуацию к лучшему.

– Я очень горжусь тобой, – сказал он, поцеловав меня в лоб, и встал из-за стола, чтобы убрать посуду.

Крис был физиотерапевтом, с ним я познакомилась на своей прошлой работе в доме престарелых. Когда только начала там работать, я заметила, что его имя постоянно на слуху.

– Вы уже встречались с физиотерапевтом? – спросила меня миссис Стюарт, когда я меняла простыни под ее хилым телом.

– Пока нет, – рассеянно ответила я, попутно осматривая ее кожу.

– Он тратит свой обеденный перерыв на то, чтобы помочь мне пошевелить ногами. Моя страховка больше не предусматривает визиты к физиотерапевту, так что он делает это абсолютно бесплатно.

Я никогда не слышала, чтобы врач делал что-то подобное.

– Это замечательно. Он – замечательный, – сказала я ей.

– Он потрясающий, – улыбнулась она и подмигнула.

Впервые я встретила Криса, когда принимала отчет от другой медсестры. Он был красивым мужчиной лет тридцати, я могла видеть его мускулы даже под медицинской формой. Его внешность была особенной. Как я узнала потом, это было результатом его японско-греческого происхождения. Медсестра представила нас, и мы застенчиво улыбнулись друг другу. Мельком я заметила, как одна из пациенток, мисс Морган, пристально посмотрела на нас, прежде чем проехать по коридору в своем кресле.

Позже в тот же день, когда я сидела в одиночестве на сестринском посту и составляла свои карты, мисс Морган заехала ко мне.

– У тебя есть молодой человек? – спросила она.

– Нет, – ответила я в замешательстве.

– Тебе следует почаще общаться с Крисом.

Я рассмеялась:

– Я бы с удовольствием, но у меня нет причин появляться в его стороне корпуса.

Дом престарелых был построен таким образом, что палаты и реабилитационный центр находились по разным сторонам здания, в центре которого находился кафетерий. Шансы на то, что мы увидимся, не считая случайных встреч в кафетерии, были невелики.

Мисс Морган нахмурила брови, явно что-то замышляя. Затем она быстро развернула свое инвалидное кресло и уехала прочь. Я выглянула за дверь, чтобы посмотреть, куда она направляется, и увидела, как она остановилась рядом со своими подругами – дамами из общества Красных шляп[5]. Пока они болтали и хихикали, я заметила, что они время от времени поглядывают на меня. Я опустила голову и продолжила составлять графики.

На следующий день я шла по коридору, когда увидела, как мисс Морган приподнимается из своего инвалидного кресла и опускается на землю. Крайне озадаченная, я подошла к ней:

– Все в порядке, мисс Морган?

– Ох, милая, боюсь, что я упала. Теперь мне нужно на физиотерапию. Не будешь ли ты так любезна отвести меня туда?

Я смотрела на нее с нескрываемым удивлением, прекрасно зная, что она «упала» намеренно. Она неубедительно изобразила гримасу боли, но в ее глазах плясали озорные искорки. Не зная, что еще делать в такой ситуации, я помогла мисс Морган сесть обратно в кресло и покатила ее в отделение физиотерапии.

Только завидев нас, Крис быстро встал из-за стола.

– Что случилось? – спросил он, опускаясь на колени рядом с мисс Морган.

– Я такая недотепа! Упала со стула, а эта милая медсестра любезно помогла мне подняться и привезла к вам.

Я не хотела возражать, поэтому сказала:

– Похоже, вы в надежных руках, так что скоро увидимся, когда я принесу ваши послеобеденные препараты.

– О нет! Это займет всего лишь минуту. Почему бы тебе не остаться, чтобы мне не пришлось тащиться на коляске самой так далеко? – невозмутимо парировала мисс Морган.

Я пожала плечами и присела на стопку синих гимнастических матов неподалеку, наблюдая, как Крис осматривает ее. Только потом Крис расскажет мне, что для него с самого начала было очевидно, что с мисс Морган все в порядке. И все же он подыграл ей.

– Тебе нравится новая работа? – спросил он меня, осматривая руку мисс Морган.

– Кажется, все работают здесь целую вечность и хорошо знают друг друга. Как новичок я чувствую себя немного не в своей тарелке.

– Я работаю здесь уже четыре года и знаю всех. Был бы рад познакомить тебя с остальными. Запишешь свой номер телефона? – спросил он, хватая блокнот со своего стола и протягивая мне. Я старалась скрыть свое волнение, когда записывала номер и возвращала блокнот.

И вот, почти два года спустя, мы все еще были вместе.

Через три дня после моего первого визита я вновь вернулась к мистеру Карлу. На этот раз я чувствовала себя гораздо увереннее. Мисс Мэри встретила меня в своем обычном спортивном костюме и помахала рукой, приглашая к пациенту. Я обнаружила его все на том же привычном месте, но на этот раз он улыбался.

– Мой парень был очень впечатлен моими футбольными познаниями, – сказала я. – Все благодаря вам!

– О, это пустяки, – ответил он. – Нам предстоит еще много работы! Вы слышали об Уэйне Болте?

– Понятия не имею, о ком вы говорите, – смеясь сказала я.

Пока я проводила свой медицинский осмотр, мистер Карл заполнял пробелы в моих знаниях, объясняя, что Уэйн был спринтером, который только что в третий раз подряд завоевал золото на двух Олимпийских играх. Пока я слушала сердце и легкие Карла, он сказал:

– Не говори своему парню, что это я тебе рассказал. Пусть он думает, что это твоя заслуга. Посмотрим, что он скажет.

Я улыбнулась и согласилась.

Как только вернулась в свою машину и направилась к следующему пациенту, я позвонила Крису и рассказала ему все, что узнала об Уэйне.

– Ты слышала о нем? – возбужденно спросил он, выдавая один малоизвестный факт об олимпийской карьере Болта за другим. Я с удовольствием позволила ему рассказать мне все это, пока пятнадцать минут ехала до дома следующего пациента.

Спустя несколько дней я радостно доложила мистеру Карлу, в каком восторге был Крис от моего новообретенного интереса к спорту. Мы вместе рассмеялись, когда Карл заверил меня, что это останется нашим секретом. Но вместе со смехом я почувствовала комок в горле. Я знала, что, позволяя связи между мной и Карлом укрепиться, я обрекаю себя на разбитое сердце. Я напомнила себе, что нужно жить сегодняшним днем, а не страхами завтрашнего – это обещание, которое дала себе, когда начала работать в хосписе.

Несколько недель спустя мистер Карл поприветствовал меня запиской, написанной от руки. Удивленная, я открыла ее и увидела новости за последние несколько дней.

– Я начал записывать информацию, – сказал мистер Карл. – Каждый раз, когда ты уходишь, я вспоминаю что-то еще, что хотел тебе сказать. Так я точно ничего не забуду.

– Идеально, – ответила я, – теперь я тоже ничего не забуду.

Через несколько часов я забрала Броуди из детского сада. Прежде чем войти внутрь, я несколько минут сидела в машине на подъезде к дому. Броуди заснул по дороге домой, поэтому, пока он спал, я достала из кармана халата смятую бумажку и начала читать ее, улыбаясь про себя. На тот момент новости Карла уже не ограничивались спортивными и включали в себя текущие события и другие достойные освещения темы. Он знал, что я мать-одиночка и у меня не бывает времени посмотреть или почитать новости, поэтому он взял на себя обязанность держать меня в курсе. Когда я поблагодарила его за то, что он делает, Карл сказал, что это дало ему смысл и ему интересно этим заниматься. Сложив записку и положив ее на центральную консоль машины, я аккуратно разбудила Броуди, и мы пошли в дом. За ужином я поделилась последними спортивными новостями с Крисом. Мысленно я поблагодарила мистера Карла за то, что он позволил мне выглядеть гораздо более эрудированной, чем была на самом деле.

Футбольный сезон закончился, началась холодная зима. Одним морозным утром среды выдался редкий момент, когда я могла сидеть за своим столом с кружкой горячего кофе и болтать с коллегой. Пока мы сплетничали, ворвался Трэвис, прервав наш смех.

– Хэдли, что-то с Карлом. Ты очень нужна Мэри, – моя коллега посмотрела на меня с сочувствием. Она знала, как сильно я обожала Карла. Я кивнула и, накинув теплое пальто, поспешно вышла из офиса.

К тому, что произошло дальше, я бы никогда не смогла себя подготовить.

Войдя в уже ставший мне знакомым дом Карла и Мэри, я сняла пальто и услышала звуки, доносящиеся из задней части дома. Решив, что это Мэри, я прошла в комнату Карла. Когда увидела пустую больничную койку, мое тело наполнилось яростью. Мистер Карл был мертв, и похоронное бюро уже приехало и увезло его! Почему Трэвис ничего мне не сказал?

Моя ярость сменилась замешательством, когда кто-то толкнул меня сзади.

– Привет, Хэдли, – Я резко обернулась на звук голоса мистера Карла.

На секунду меня ослепил яркий свет. Это не было то самое свечение, о котором все говорят, а всего лишь тяжелый черный фонарик, который мистер Карл держал в руке. Он прошел мимо меня, словно выполнял какую-то миссию. В недоумении я посмотрела на мисс Мэри, которая шла сразу за ним, вытянув вперед руки, чтобы подхватить его, если он упадет назад. Она выглядела такой же растерянной, как и я.

– Что происходит? – спросила шепотом. – Я никогда не видела его вне постели. Я думала, он не может ходить!

– Я тоже, – в панике прошептала она в ответ.

– Как долго это продолжается?

– По меньшей мере час. Он не желает со мной разговаривать. Он просто ходит по дому с этим фонариком, заглядывая за занавески и в углы. Я надеялась, что вы сможете рассказать мне, что происходит.

Широко раскрыв глаза, я отрицательно покачала головой.

Я повернулась к мистеру Карлу, который теперь стоял на четвереньках и заглядывал под свою койку.

– Что вы делаете? – спросила я, стараясь звучать как можно непринужденнее, хоть и слышала, как дрожит мой голос.

– Я играю в прятки с Анной, – ответил он так, будто это была самая очевидная вещь на свете.

Я ни разу не слышала об Анне, поэтому повернулась к мисс Мэри и увидела, что ее глаза наполнены слезами, а руки прижаты к сердцу. Немного помолчав, чтобы успокоиться, она объяснила:

– Анна – наша малышка. Она утонула, когда ей было два года. Карл винил себя. В этом не было ничьей вины, но он так и не простил себя за то, что не оказался рядом, чтобы спасти ее.

У меня по спине забегали мурашки, пока я пыталась переварить эту информацию. Я понятия не имела, что мне нужно сказать или сделать. Внезапно в моей голове зазвучал голос одного из моих любимых инструкторов из школы медсестер: «Будь с ними там, где они находятся».

Но где был Карл? Вот в чем вопрос. Казалось, он находился в двух местах одновременно: физически он был здесь, в этой комнате, со мной и Мэри, а эмоционально и ментально он, казалось, был где-то еще, вместе с Анной.

За то время, что прошло с момента кончины мисс Гленды, я наблюдала такие «визиты» накануне смерти и у других пациентов. Это явление казалось все менее неожиданным и все более естественным, но я никогда не видела, чтобы пациента посещал ребенок. Все усугублялось тем, что после нескольких месяцев, проведенных вместе с Мэри и Карлом, я даже не подозревала, что у них когда-то был ребенок, и никогда не видела, чтобы Карл вставал с кровати. И все же, он был здесь, такой бодрый, каким только мог быть.

«Ладно, – подумалось мне, – я могу с этим справиться». И медленно повернулась к мистеру Карлу, который уже рылся в бельевом шкафу в ванной комнате.

– Я могу как-то помочь вам найти ее? – спросила я.

Он взглянул на меня со слезами на глазах и сказал:

– Я знаю, где она.

– Вы знаете?

– Да, но я пока не могу до нее добраться. Впрочем, думаю, скоро мне это удастся. Так сказала моя мама.

– Вы и со своей мамой встречались? – спросила я.

– Да, – ответил он как ни в чем не бывало.

– Что теперь будем делать?

– Я, пожалуй, прилягу, – он пожал плечами.

Я кивнула и осторожно отвела Карла к его постели.

Когда Карл улегся, мы с мисс Мэри обнялись, и я проинструктировала ее, сказав, чтобы она звонила, если мы понадобимся ночью. Я вышла через парадную дверь на холодный воздух как раз в тот момент, когда солнце садилось за горизонт, окрашивая мир в захватывающие дух оттенки красного, оранжевого и пурпурного. Я дала себе минутку, чтобы полюбоваться небом, и на мгновение отвлеклась на синюю птицу, неподвижно сидевшую на ветке ближайшего дерева и наблюдавшую за мной. На долю секунды я задумалась, не Анна ли это, но быстро выбросила эту мысль из головы. Я вела себя глупо. Все это было лишь совпадением. Или галлюцинацией. Или чем-то в этом духе.

Я села в свою машину, включила обогрев и набрала номер врача из хосписа, доктора Кумара. Мне всегда нравилось разговаривать с ним: он был чрезвычайно умным, но при этом умел говорить доступным языком, к тому же всегда был готов поболтать. Он был непохож на любого другого врача, с которыми мне доводилось встречаться, – спокойный, непринужденный и доверяющий медсестрам, которые работают с ним.

– Привет, что случилось? – ответил он.

– Вы сейчас заняты? Это не срочно.

Я продолжала наблюдать за синей птицей через лобовое стекло. Она все еще сидела неподвижно и смотрела прямо на меня. Очень странно.

– Нет, что там у тебя?

– Я хотела сообщить последние новости о мистере Карле. Сегодня он ходил. Я никогда не видела, чтобы он передвигался на ногах.

– Ох, понял. Это прилив, – ответил доктор Кумар. В его голосе не было ни малейшего намека на удивление, он звучал предельно спокойно.

– Э-э-э, что?

– Прилив энергии, который почти каждый испытывает перед смертью, – сказал он так, будто это был хорошо известный медицинский факт.

Теперь-то я знаю, что такой прилив сил – обычное явление. Часто близкие, которые становятся свидетелями этого, думают, что пациенты каким-то чудесным образом начали выздоравливать. Но для тех, кто в курсе происходящего, это признак того, что смерть неизбежна и, вероятнее всего, она наступит уже в ближайшие дни.

– Возможно, – ответила я, все еще не до конца осознавая услышанное. – Я все еще новичок в этом деле. А еще он видел свою умершую мать и ребенка.

– Он был огорчен этим?

– Нет, он был спокоен.

– Скорее всего, он скоро умрет, – сказал доктор Кумар в тот момент, когда синяя птица слетела с ветки.

– Вы что, не слышали меня? – воскликнула я. – Он ходил! Ему становится лучше. Все его жизненные показатели были в норме. Он не умирает.

– Ты увидишь, Хэдли, – тихо сказал доктор Кумар, и разговор закончился.

Мне было не по себе после событий этого дня. Наконец заставила себя уснуть, и всю ночь мне снилась маленькая белокурая девочка с косичками, которая бегала среди полевых цветов, а рядом с ней счастливо летали синие птички. Я проснулась с чувством, словно не спала ни минуты.

На следующий день я приехала к мистеру Карлу, как делала это каждое утро вторника, не уверенная в том, что найду его там в живых. Мистер Карл вернулся в свою постель, мисс Мэри была рядом с ним.

– Он бодрствует всего по несколько минут, – сказала она мне.

В это время мистер Карл открыл глаза и улыбнулся мне:

– Привет. А вот и моя любимая медсестра.

Он был слаб, едва мог держать глаза открытыми или говорить в своем обычном темпе.

– А вот и мой любимый пациент, – ответила я.

Это было правдой. Хотя к тому моменту я работала примерно с двенадцатью пациентами, я чувствовала особую связь с Карлом и Мэри. Уверена, отчасти это было связано с тем, что он находился на нашем попечении несколько месяцев, но дело было не только в этом. Я привязалась к ним и чувствовала себя комфортно в их компании.

– У вас вчера был трудный день, – мягко сказала я. – Как только закончу осмотр, я дам вам отдохнуть.

Я послушала сердце и легкие Карла, как делала это миллион раз.

– Спасибо, – сказал он.

– За что?

– За то, что подарила мне ожидание чего-то еще, кроме смерти.

Я почувствовала на своих щеках горячие слезы и покраснела от смущения.

– Я буду скучать по тебе, малышка, – произнес он, едва в состоянии держать глаза открытыми.

– Я тоже буду скучать по вам, мистер Карл, – ответила я, ничего не видя сквозь слезы.

Когда мисс Мэри провожала меня, она спросила, сколько, по моему мнению, ему осталось.

– По правде говоря, не знаю, – ответила я, пытаясь совладать с эмоциями.

В ту ночь я ложилась в постель с тяжелым сердцем. Я не была готова к тому, что мистер Карл умрет. Он стал мне как дедушка. Я попыталась полистать Instagram[6], чтобы отвлечься, но это не сильно помогло. Около десяти вечера я наконец задремала. В четыре утра меня внезапно разбудил звонок мобильного телефона. Это была дежурная медсестра.

– Хэдли, прости. Я на другом конце города, помогаю пациенту с сильными болями. Только что позвонила жена мистера Карла, мне показалось, это срочно. Нужно, чтобы кто-то приехал к ним. Ты можешь сделать это, пожалуйста?

Несмотря на то что в ту ночь я была запасной медсестрой, после почти года работы в хосписе мне еще ни разу не звонили с просьбой навестить пациента в ночное время. У нас в хосписе было еще две медсестры, работающие в ночную смену. Подкрепление вызывалось только тогда, когда они обе были заняты, что маловероятно.

– Конечно, – ответила я и повесила трубку.

– Кто это? Я думал, ты не на дежурстве, – сонно сказал Крис.

– Я нужна мистеру Карлу, – сказала я, уже вставая с кровати. – Я в резерве, но мне никогда раньше не звонили.

Крис посмотрел на меня с сочувствием.

– Тогда тебе лучше поторопиться, – ответил он. – Я присмотрю за Броуди. Будь там столько времени, сколько необходимо.

Я поцеловала его на прощание и направилась к двери. Всю дорогу к Карлу и Мэри я чувствовала тяжесть в груди. Я вспомнила первую встречу с мистером Карлом, все спортивные факты, которыми он делился со мной на протяжении нескольких месяцев, и множество сладких чаев, которые я выпила, болтая с ним и Мэри. Я также думала о его последних словах, сказанных мне вчера утром.

Войдя к ним в дом, я почувствовала: что-то изменилось. Я робко направилась к его спальне, у двери которой меня встретила мисс Мэри.

– Он умер, – сказала она почти сочувственно, словно желая смягчить удар.

– Понятно, – тяжело вздохнула я и немедленно извинилась, смущенная, потому что это потеря Мэри и мне нужно быть сильной ради нее.

Вместе с Мэри мы вошли в спальню, где без света от телевизора было совершенно темно. Я включила лампу и посмотрела на безжизненное тело мистера Карла. Приложила к его груди стетоскоп, как делала это много раз до этого. Вот только сейчас в моих ушах не раздалось знакомого ритмичного «тук-тук-тук». Я не смотрела на его улыбающееся обветренное лицо. Не в этот раз. Повсюду была тишина. Пустота.

Я не могла сдержать подступающих слез и едва смогла прохрипеть:

– Время смерти: 4:47 утра.

Я подняла голову, и мои полные слез глаза встретились с глазами мисс Мэри. Она подошла и обняла меня. Я заплакала еще сильнее.

– Мне жаль, мне так жаль. Это ведь я должна утешать вас, – произнесла я сквозь рыдания.

Она отстранилась, чтобы посмотреть на меня, и твердо сказала:

– Мы утешаем друг друга. Тебе не за что извиняться. Мы оба тебя так сильно любим. Тебя нам послал Бог. Мы оба это знаем.

Я молча кивнула не в силах вымолвить ни слова, так как слезы продолжали литься из моих глаз. Сильнее прижимаясь к Мэри, я вспомнила, как поначалу она меня пугала. Сейчас, когда я не чувствовала от нее ничего, кроме любви и принятия, не говоря уж об ее полной уверенности в моих способностях, это казалось забавным. Через несколько минут мне удалось взять себя в руки.

– Что теперь? – спросила она.

– Мне нужно позвонить в похоронное бюро.

Вздохнув, Мэри кивнула.

После звонка мы с мисс Мэри переодели мистера Карла в темно-синий костюм, в котором он хотел быть похороненным. Вместе мы натянули на него пиджак, что оказалось непросто. Я схватила со стула, на котором столько раз сидела раньше, вишнево-красный галстук и протянула его Мэри:

– Я не умею завязывать галстук.

Она забрала его у меня и усмехнулась:

– Я тоже не понимаю, как это делается.

Внезапно ее смешки превратились в громкий раскатистый смех:

– Я просто уверена, что будь он здесь сейчас, то спросил бы, как нам могут доверять жизни пациентов, если мы даже галстук завязывать не умеем.

Я тоже рассмеялась. Мы не могли остановить хохот, пока не раздался звонок в дверь. Все еще улыбаясь, я открыла дверь. За моей спиной эхом раздавался смех мисс Мэри. Работники похоронного бюро, должно быть, подумали, что мы немного сумасшедшие.

Когда они уже положили мистера Карла на каталку и накрыли белой простыней, мисс Мэри внезапно остановила их, кое-что вспомнив.

– Носки! – сказала она. – Он непременно должен надеть носки.

Я посмотрела на нее.

– Анна. Он надел на нее носки перед тем, как ее увезли, когда она умерла. Он сказал, что не хочет, чтобы у нее замерзли ноги.

Я понимающе кивнула и протянула галстук с носками работникам похоронного бюро.

Прежде чем они ушли, им понадобилась моя подпись – стандартная процедура. Я поняла, что у меня нет с собой ручки и, не желая лишний раз обременять мисс Мэри, пошла к своей машине, чтобы взять ее там. Осматривая салон в поисках ручки, я почувствовала, как моя рука коснулась листа бумаги. Я растерянно вытащила его и поняла, что держу в руках первую записку, написанную мистером Карлом для меня много месяцев назад. Я тяжело вздохнула, касаясь пальцами его букв.

Я быстро вернулась внутрь дома, чтобы не заставлять работников бюро ждать слишком долго. Придержав для них входную дверь, прислонилась головой к дверному косяку и проследила, как они увозят мистера Карла.

Когда они катили его по подъездной дорожке к катафалку, послышалось чириканье неподалеку. Я посмотрела на стоящее рядом дерево и увидела синюю птицу. Она радостно чирикнула несколько раз, а затем захлопала крыльями. С трепетом я смотрела, как птица пролетела прямо рядом с катафалком. Я улыбнулась про себя и со слезами на глазах прошептала:

– Позаботься о своем папе как следует, Анна. Ради меня.

Осенью, после смерти Карла, меня приписали к мисс Сью – пациентке с хронической обструктивной болезнью легких (ХОБЛ). Эта болезнь на самом деле представляет собой целый ряд заболеваний, затрудняющих дыхание пациентов. Сделав всего несколько шагов по комнате, они чувствуют себя так, словно пробежали марафон, и им не хватает кислорода.

Я впервые встретилась с мисс Сью свежим осенним утром. В доме меня тепло встретил ее сын Фред, которому я не дала бы больше пятидесяти лет, хотя понимала, что он должен быть старше, учитывая, что его матери было девяносто восемь лет. Его жена Лиэнн стояла за его спиной и была такой же дружелюбной.

После предварительного обмена любезностями, Фред начал разговор:

– Мы должны вас предупредить: она у нас напористая и сильная духом. У нее уже много лет ХОБЛ, но прошлой ночью все стало настолько плохо, что мы позвонили в 911. Как только оказалась в отделении неотложной помощи и снова смогла нормально дышать, мама отказалась от любого лечения и дальнейшего обследования. Потому врач порекомендовал нам обратиться в хоспис.

– Врач все верно сказал. Мне не терпится с ней познакомиться. Я привыкла к напористым и волевым! – уверенно ответила я.

Хотя мне еще многому предстояло научиться, к этому моменту я успела самостоятельно поработать с несколькими пациентами, а ХОБЛ – довольно распространенное заболевание в мире паллиативной помощи, так что мне приходилось сталкиваться с ним раньше.

Мы прошли в соседнюю комнату, и я увидела мисс Сью, сидящую в большом удобном с виду кресле, которое практически целиком ее поглотило. Она весила не более девяноста фунтов[7], я могла видеть ее кости – неприятный побочный эффект болезни.

Я поприветствовала мисс Сью своим обычным бодрым: «Здравствуйте! Я Хэдли! Очень приятно познакомиться с вами!»

– Не понимаю, какой от тебя толк, – раздраженно ответила она.

Я была застигнута врасплох. Действительно, а какой от меня толк? Казалось, прошла целая вечность, прежде чем я смогла сформулировать мысль. В конце концов я ответила:

– Я здесь, чтобы обеспечить ваш комфорт.

– Я прекрасно себя чувствую, – сухо ответила она.

Я посмотрела на ее сына, в моих глазах читалось: «Помогите мне».

– Мама, она из хосписа, – вмешался Фред. – Помнишь, доктор Смит сказал, что она приедет, чтобы тебе больше не пришлось обращаться в отделение неотложной помощи?

– Я знаю, – резко ответила мисс Сью своему сыну, а затем добавила, – Я вообще не просила тебя быть здесь.

Я украдкой взглянула на Фреда, но его, кажется, вовсе не смущали комментарии матери. Существовала тонкая грань между тем, чтобы взять ситуацию под контроль и при этом не обидеть уязвимых пациентов и их близких. Я отчаянно пыталась сделать все правильно, но пока просто молчала, не зная, что ответить. Через несколько секунд мисс Сью наконец повернулась ко мне и сказала:

– Ты можешь делать все, что нужно, но не могу обещать, что оставлю тебя своей медсестрой.

Почувствовав облегчение, я начала заполнять необходимые документы, чтобы принять ее в хоспис. Закончив, предложила нанести дежурный визит завтра на следующее утро. Я также объяснила, что медсестры хосписа доступны круглосуточно, но это не означает, что я буду дежурить в любой момент времени.

– Ничего, если завтра к вам приеду я, или вы предпочтете другую медсестру? – спросила я. Сью вздохнула, а потом сказала:

– Все нормально. Приходи завтра и во все остальные дни.

Фред улыбнулся и закатил глаза. Провожая меня, он сказал:

– Я думаю, вы ей понравились.

Я старалась не показывать, что считаю его сумасшедшим.

На следующий день я навестила мисс Сью, проверила ее кровяное давление, пульс, дыхание и температуру. Осмотрела ее кожу на предмет пролежней и синяков. Спросила ее о дефекации, были ли у нее какие-либо побочные эффекты от лекарств, а также как она спала и ела. Она коротко отвечала на каждый мой вопрос и, пока я делала отметки в ее карте, смотрела гольф по телевизору, почти не разговаривая.

Все наши встречи выглядели именно таким образом. Два раза в неделю в течение месяца. Пока однажды мисс Сью не убавила громкость телевизора и, взглянув на меня, не спросила:

– Почему ты так долго тут находишься после того, как заканчиваешь осмотр? Ты, вероятно, могла бы уложиться в пятнадцать минут и уйти отсюда.

– Компания, в которой я работаю, требует, чтобы я оставалась по крайней мере на тридцать минут, но предпочтительнее сорок пять.

Сью была права: иногда в этот промежуток времени мне нечего было делать и не о чем заботиться, а это означало, что я могу просто сидеть и слушать истории пациентов, которые мне нравились.

– Знаешь, ты могла бы просто посидеть эти пятнадцать минут в своей машине, никто бы не заметил разницы. Все равно нас, старых бабок, никто не слушает. Они все думают, что я не в своем уме только потому, что я старее мамонта.

Я усмехнулась, прежде чем сказать:

– Я мать-одиночка. И не могу рисковать своей работой.

Это был факт моей биографии, которым я не часто делилась со своими пациентами. В компании существовало общее правило: не распространяться о нашей личной жизни. Однажды один из родственников позвонил нашему менеджеру и сказал, что им кажется, будто медсестра перекладывает на них свои проблемы. Это правда, что у всех семей, с которыми мы работаем, много своих забот, и они, конечно, не нуждаются в дополнительном стрессе и нагрузке. Но также правда и в том, что иногда мы, медсестры, проводим значительное время с пациентами и их родными, наши отношения развиваются, и кажется странным не делиться чем-то из своей жизни. Я пыталась найти грань между соблюдением правил и желанием пообщаться с пациентом. И я определенно хотела поговорить с мисс Сью после нескольких недель молчания.

Однако это не сработало. Вместо того, чтобы продолжить разговор, она кивнула и снова прибавила громкость.

Я догадалась, что мы вернулись к молчанке.

Во время моего следующего визита мисс Сью была на своем обычном месте. Ее седые волосы, как всегда, были идеально завиты, а домашнее платье подходило по цвету к тапочкам. Но на этот раз она начала говорить еще до того, как я успела присесть.

– Проспала шесть часов. Покакала сегодня утром. Завтракать не хотела. Последним приемом пищи был ужин вчера вечером, я съела всю порцию. Я уже сняла свой свитер, так что можете измерять давление и осматривать кожу.

Я быстро достала свой планшет, чтобы все записать. После того как ввела данные, я достала стетоскоп. А затем отложила свой планшет, тем самым показав, что закончила.

– У тебя еще много времени в запасе, верно? – спросила она.

– Да, как минимум двадцать минут.

– Ты можешь полить мои растения?

Это не было типичной задачей медсестер, подобный вид помощи обычно возлагался на санитаров, но я не видела проблемы в том, чтобы помочь.

– Конечно! – с энтузиазмом ответила я.

Мисс Сью подсказала, где находится лейка. Наполняя ее водой, я рассматривала фотографии на стене. Там был свадебный портрет совсем молодой мисс Сью. Такая же миниатюрная – правда, поглощенная свадебным платьем, а не креслом, – она стояла рядом с мужчиной в военной форме. Оглядевшись, я заметила, что фотографии этого мужчины, очевидно ее мужа, развешаны по всем стенам. И почти на каждом фото он одет в униформу.

Мисс Сью указывала на растения, которые мне нужно полить, и говорила, когда начинать и прекращать лить воду. Некоторым растениям воды требовалось много, другим – всего несколько капель. Мне пришлось несколько раз наполнять лейку, прежде чем я закончила.

– Ты сможешь делать это раз в неделю?

– Конечно.

По крайней мере, она наконец заговорила со мной.

– Хорошо. Я разрешаю тебе быть моей медсестрой, если ты действительно можешь принести пользу. В следующий раз захвати с собой почту.

– Так точно, мэм, – сказала я, широко улыбаясь. Честно говоря, было даже приятно заниматься чем-то выходящим за рамки моих привычных обязанностей.

В следующий раз я положила почту мисс Сью перед ней на стол. Она кивнула в знак признательности, что было ее пределом выражения благодарности. Как и во время прошлого визита, она быстро ответила на мои обычные вопросы, дав понять, что она поспала, покакала и поела. Завершив осмотр, я положила планшет в сумку, чтобы показать, что готова к следующему заданию.

– На кровати белье. Готова показать, чего ты стоишь?

Я с минуту обдумывала свои навыки складывания белья, прежде чем медленно кивнуть:

– Мама научила меня этому. Думаю, я делаю все правильно.

Сью указала своим тонким пальчиком с красным маникюром в сторону спальни. Ее белоснежная кровать была идеально заправлена и украшена нежным кружевным покрывалом с волнистыми краями. Это выглядело очень красиво. Я заметила еще одну свадебную фотографию на ее прикроватном столике.

Вернувшись в гостиную с бельем в руках, я плюхнулась на пол, чтобы приняться за дело, и решила попытать счастья:

– Я видела ваши свадебные фотографии. Они прекрасны. Как долго вы были замужем?

– Недостаточно долго, – ответила она, не отрываясь от телевизора. – Он умер, когда ему было под тридцать. Война.

– Ваш сын сказал, что у него было трое братьев и сестер. Получается, вы снова вышли замуж? – спросила я, складывая одну из ее шелковых рубашек. Мисс Сью выключила телевизор и повернулась ко мне лицом:

– А ты любопытная.

Я забеспокоилась, что расстроила ее.

– Извините, просто хочу узнать о вас побольше, – сказала я, не отрывая взгляда от рубашки, лежащей у меня на коленях.

– Никто никогда не спрашивает обо мне. Это всегда просто «Прими это лекарство», «Сходи на прием к такому-то врачу», – сказала она, задумчиво глядя в окно.

Я промолчала и продолжила складывать белье. Примерно через минуту она посмотрела на меня и начала говорить:

– Я больше ни разу не была замужем. Мы поженились, когда мне было шестнадцать. Мои родители знали его с самого рождения. Он был главной любовью моей жизни. Я была беременна нашим четвертым ребенком, когда Фреда призвали в армию. Помню, как целовала его руку, которая лежала на моем большом животе, и знала, что больше никогда его не увижу.

Я оторвалась от белья, когда Сью произнесла последнюю фразу. Ее губы были поджаты, внимание обращено внутрь себя. Она выглядела так, словно просматривала какое-то воспоминание.

– Даже вообразить не могу… – начала было я, но замолкла, неуверенная, уместно ли вообще это говорить.

– О, милая, ты все делаешь не так. Дай-ка сюда. Смотри, – внезапно она выхватила из моих рук рубашку. Я смотрела, как мисс Сью безукоризненно ровно складывает рубашку, но не могла думать ни о чем другом, кроме слов Сью. Я хотела услышать больше.

Когда я пришла к Сью в следующий раз, у нее были трудности с дыханием. Я заметила это, как только увидела ее.

– Как долго вы так дышите? – спросила я.

– Со вчерашнего дня, но я в полном порядке.

Я вытащила свой стетоскоп, приложила его к груди и услышала хрипы, похожие на пронзительный свист. Достала пульсоксиметр[8], чтобы измерить количество кислорода в крови, и надела его на холодный палец Сью. Прибор показал 87 %. Я вздохнула с облегчением: с кислородом у нее все в порядке. Но моя радость быстро сменилась паникой, когда я осознала, что у нее были симптомы, которые не знала, как лечить: сильная одышка, словно у рыбы, выброшенной на берег.

Я извинилась и отошла, чтобы позвонить врачу. Я пыталась сохранить спокойствие, но мисс Сью уже посинела, и я переживала, что она умрет, если быстро не приму меры.

– Что мне делать? – в отчаянии спросила я доктора Кумара.

– У нее что-нибудь болит? Ей совсем плохо?

– Нет, она сказала, что у нее ничего не болит. Она вообще говорит, что с ней все в порядке, но я не могу просто оставить ее с затрудненным дыханием и хрипами!

– Можешь, – спокойно ответил он. – Я понимаю, что в школе медсестер вас учили лечить, лечить и еще раз лечить. В данном случае это означало бы воткнуть в нее большую иглу, взять тонны крови, поместить в больницу, выписать ей миллион разных лекарств и бог знает что еще. Она этого не хочет. Все, чего она желает, – это быть в домашней обстановке. Я знаю, что это против правил, которым тебя учили, но ты делаешь то, что должна. Она дома, и ей комфортно.

Я кивнула, дав себе время на то, чтобы осмыслить слова доктора Кумара. Может быть, иногда людям не нужно больше, может, иногда им, наоборот, нужно… меньше? Может быть, все, в чем они нуждаются – это немного утешения?

Естественно, доктор Кумар не сказал мне ничего такого, чего бы я не знала о функциях хосписной медсестры. Но до этого момента я не осознавала, насколько глубоко во мне укоренилось стремление все и всегда лечить: больше анализов, больше лекарств, больше осмотров. Школа медсестер обучает тому, как лечить пациентов или по крайней мере пытаться это сделать, но мало говорит о том, как их утешать.

На втором курсе обучения четырех человек из моей группы отобрали для прохождения годичной стажировки в местной больнице. Мы были наблюдающими медсестрами, нам платили за полный рабочий день летом и за неполный в течение учебного года. Я была на седьмом небе от счастья, что меня выбрали для участия в стажировке.

Каждое утро мы с тремя другими стажерами приходили на работу и проверяли доску, где заранее были расписаны наши задания на день.

В начале стажировки меня определили в отделение хирургии. Я заныла. Это был мой самый нелюбимый этаж.

– Меня в реанимацию, – ответила моя подруга Саммер. – А у Хизер снова начались схватки и роды.

Мы обе хотели быть медсестрами на родах.

– Привет, ты со мной сегодня? – указывая на меня, спросила медсестра средних лет с собранными в низкий хвост волосами.

Ее звали Тереза, она работала в отделении неотложной помощи. На прошлой неделе я отработала с Терезой одну смену, и она мне очень понравилась.

– Я бы очень хотела. Хирургия, – ответила я, показав на доску перед нами.

– Нет-нет-нет, не ходи туда. Сегодня ты научишься гораздо большему со мной. Пойдем, – наблюдая, как Тереза быстро зашагала к отделению неотложной помощи, я повернулась к Саммер, которая пожала плечами. Я пожала плечами в ответ, помахала на прощание и побежала трусцой, чтобы догнать Терезу.

– Не думаю, что мой менеджер даст добро, – сказала я Терезе, изо всех сил стараясь не отставать от нее.

– Все сваливай на меня. Я работаю здесь дольше, чем ваш менеджер. Она мне ничего не сделает, – Тереза отсканировала свой бейдж, чтобы попасть в отделение. Я еще не успела положить свои вещи, как она уже бежала в восьмую палату.

– Тереза, мне срочно нужен эпинефрин, – бросил через плечо одетый в белый халат врач, который был там же в палате. Он пытался вернуть к жизни своего пациента. Я видела капельки пота у врача на лбу. Тереза уже рылась в ящике реанимационной тележки, где хранились все инструменты и лекарства, которые могут понадобиться, если жизнь пациента в опасности.

Тереза помахала мне и спокойно попросила:

– Найди эпинефрин.

Я вся вспотела, пока искала препарат, но так и не смогла найти его.

– Я просто посмотрю. Я не готова, – сказала я подавленно, отходя на несколько шагов назад.

Тереза схватила эпинефрин, который лежал на тележке именно там, где она и сказала, и передала его медсестре, стоящей около пациента.

– Ты выполняешь следующее задание, – скомандовала она.

Я чувствовала, что вот-вот потеряю сознание.

– Нам нужен доступ к другой руке, – сказал кто-то в комнате. Перед тем как собрать все принадлежности для установки капельницы в безжизненную руку пациента, Тереза сжала мое плечо. Она сунула все инструменты мне в руки – в знак протеста я покачала головой.

– Послушай, ты либо делаешь это сейчас, пока я еще рядом, чтобы помочь тебе, либо однажды тебе придется делать это самостоятельно.

Я кивнула и начала распаковывать инструменты трясущимися руками. Я боялась, что промахнусь мимо вены на глазах у всех этих людей. К счастью, Тереза направляла мою руку, и я справилась с первой же попытки.

Чувство гордости и выполненного долга длилось около минуты до тех пор, пока доктор не произнес:

– Он умер. Я подтверждаю. Время смерти 7:17.

Все сразу же остановили свою работу и начали по одному выходить из комнаты. Остались только Тереза, пациент и я. Она подошла к компьютеру у кровати и вошла в систему, пока я смотрела на мертвеца. Он выглядел жутко. Его кожа окрасилась в синий цвет, изо рта торчала трубка, а простыни были испачканы кровью. На полу вокруг него был разбросан мусор: пузырьки с лекарствами, марля, пустые упаковки. Я не знала, что с ним случилось, как его звали, сколько ему было лет.

Я услышала, как позади меня открылась раздвижная стеклянная дверь. Обернувшись, я увидела миниатюрную женщину с лицом, испачканным слезами и тушью. Очевидно, она была близка с умершим пациентом, но мне не было известно, каким именно образом.

– Мне очень жаль, – сказала я женщине, чувствуя необходимость утешить ее.

– Не торопитесь и дайте знать кому-нибудь, когда закончите, – сказала ей Тереза, жестом приглашая меня проследовать за ней.

– У нас нет времени на утешения, – сказала она. – Есть еще три пациента, которые нуждаются в нас прямо сейчас.

Несмотря на то, что только что сказала Тереза, я задержалась. Я слышала, как за дверью плакала женщина – оставить ее казалось неправильным.

И все же Тереза была права: остальные пациенты тоже нуждались в нас. В тот день мы работали без перерыва. Казалось, через нас прошли сотни пациентов, у каждого из которых был худший день в их жизни. Несмотря на то, что Тереза была намного старше меня, казалось, ей неведома усталость ни физическая, ни моральная. Она была способна переходить от пациента к пациенту, не испытывая эмоциональных потрясений. Я же ловила себя на том, что все еще думаю о предыдущем пациенте, когда выслушиваю травмирующую историю следующего. Я завидовала способности Терезы переключаться и хотела подражать ее бесстрастному поведению. Другие медсестры и врачи очень уважали ее, и я хотела, чтобы они уважали и меня.

Большую часть того лета я провела, наблюдая за Терезой, обучаясь у нее всему возможному. Отключать эмоции и сосредотачиваться на текущих задачах стало легче.

Однажды мы ухаживали за пациентом с сахарным диабетом и болью в ногах.

– Хирург должен зайти к вам в течение часа, – сказала ему Тереза.

– Не стоит. Я не буду делать операцию, – ответил пациент.

Я посмотрела на ногу мужчины. Было очевидно, что операция ему нужна, и было непонятно, почему он от нее отказывается.

– Без нее вы умрете, – небрежно бросила Тереза, не отрывая взгляда от экрана, на котором просматривала карту пациента.

– Если мне суждено жить – Бог спасет меня.

– Тогда все в порядке, – Тереза пожала плечами и вышла из палаты, я последовала за ней по пятам.

– Тупица, – высказалась она мне, когда мы шли по коридору.

– Я согласна, что ему нужна операция, но разве вы ему не верите? – спросила я.

– Нет, милая. И я не знаю никого в отделении неотложной помощи, кто поверил бы. Бог, который позволяет происходить тому, что мы видим, – не тот, с кем я бы хотела провести целую вечность.

Я почувствовала связь между тем, как меня воспитывали, и тем, что я испытывала. Казалось, у всех были свои представления о Боге, религии и о том, что все это значит. Откуда мне было знать, кто прав, а кто виноват? Когда я росла, меня учили во всем полагаться на Бога и не подвергать сомнению его планы – точно так же, как делал мужчина в отделении неотложной помощи, – но при этом я могла понять и Терезу.

За то небольшое время, что провела в отделении неотложной помощи, которое казалось ничем по сравнению с годами, проведенными там Терезой, я навидалась настоящих ужасов.

Но сейчас, в хосписе, я видела нечто совершенно иное. Пациенты из самых разных религиозных и нерелигиозных слоев общества переживали духовные встречи, которые я не могла игнорировать. Пациенты, с которыми у меня была возможность познакомиться поближе и полюбить их, пациенты, которым я доверяла. Я начала понимать, что мир не делится на черное и белое, как думала раньше. Определенно существовало нечто посередине.

Я помотала головой, как бы стряхивая с себя все уроки, которые усвоила за время работы интерном в отделении неотложной помощи, где у меня были четкое понимание того, что я могу предложить пациентам в трудную минуту, а что – нет. Это было лечение, а не комфорт. Я мельком подумала, как бы Тереза отреагировала на разговор с доктором Кумаром. Скорее всего, она бы закатила глаза.

– Значит, мне просто… ничего не делать? – в конце концов ответила я доктору Кумару.

– Не совсем так. Позвони ее родным и передай последние новости. Приготовь ее любимую еду, позволь ей заниматься любимыми делами. Снова и снова спрашивай, комфортно ли она себя чувствует, а когда это будет не так, позвони мне, чтобы мы могли убедиться, что с ней все в порядке. Продолжай делать это до тех пор, пока она не будет счастлива. То, чем ты занимаешься, важно, даже если общество не всегда это замечает.

Мы с доктором Кумаром попрощались и повесили трубки. С этого момента я начала по-другому относиться к уходу за пациентами. Я переосмыслила свою работу и поняла, что иногда «ничегонеделание» (как я думала об этом во время обучения и на моей предыдущей работе) означало действие. Это означало быть рядом, создавать комфорт и проявлять солидарность. И это правда было важно. Очень важно. Это осознание было совсем новым для меня. Пускай к этому моменту я уже полтора года работала в хосписе и понимала, что моя задача – не спасение пациентов, я по-прежнему постоянно что-то им предлагала, стараясь облегчить боль. Однако в этой ситуации мне и правда ничего не оставалось делать, кроме как просто быть рядом с мисс Сью.

Вернувшись к Сью, я дала ей понять, что доктора беспокоит только ее комфорт.

– Ох, рада это слышать. Я так волновалась, что ты вызовешь скорую, чтобы меня увезли, – сказала она. В ее голосе явно слышалось облегчение. Я улыбнулась, понимая, что сделала правильный выбор.

– Как только закончишь, можешь сделать мне сэндвич? – спросила она.

– Конечно! – бодро ответила я, прислушавшись к голосу доктора Кумара в своей голове.

Но сначала быстро завершила осмотр, как минимум три раза спросив мисс Сью, ничего ли у нее не болит и действительно ли она чувствует себя хорошо. У нее все еще была одышка, но она была непреклонна в том, что привыкла к этому и не хочет никакого лечения. Тогда я отложила свой планшет и попросила мисс Сью сказать, какой именно сэндвич она хочет. Я направилась на кухню, полная решимости приготовить лучший в мире сэндвич с индейкой, швейцарским сыром, майонезом и помидорами. Я обыскала всю кладовку в поисках хлеба:

– У вас есть еще буханка хлеба? У этого истек срок годности.

– На нем есть плесень? – крикнула в ответ мисс Сью.

Я вытащила несколько ломтиков руками в перчатках и осмотрела со всех сторон.

– Плесени нет, но я все равно думаю, что лучше использовать свежий хлеб.

– Милая, возьми тот, что имеется. А когда ты принесешь мне мой сэндвич, я кое-что скажу тебе, – ответила она.

Я подчинилась, закончила делать сэндвич и аккуратно положила его на одну из изящных белоснежных тарелок. Откусывая маленькие кусочки, мисс Сью начала рассказ о том, как росла во времена Великой депрессии[9] и как по сей день, благодаря этому опыту, никогда не тратила еду впустую. Она рассказала мне, что иногда не могла посещать школу, потому что ей приходилось работать, чтобы прокормить свою семью. После окончания Великой депрессии, когда Сью было за двадцать, она стала учительницей.

Покончив с сэндвичем, Сью, должно быть, решила, что время историй окончено. Протягивая пустую тарелку, мисс Сью сказала, что мне пора идти. Я убрала тарелку, попрощалась, но никакого ответа не получила.

Мой следующий визит пришелся на день полива растений. Сью была не в своем обычном домашнем платье и тапочках, а в юбке и жакете в тон, колготках и туфлях на низком каблуке.

– Вы только посмотрите! Большие планы на день?

– Ну, в моем возрасте ничего особенного не происходит. Но сегодня действительно пройдет мероприятие в церкви, от которого я в восторге. Когда ты доживешь до моих лет, то поймешь, что открываться Господу становится все более и более важным.

– Вы всегда были религиозны? – спросила я ее.

– Да, я всегда находила утешение в религии, особенно когда умер мой муж. А что насчет тебя, дорогая? Ты задаешь ужасно много вопросов обо мне.

Я опустила лейку, размышляя над вопросом, все еще неуверенная в своем ответе:

– Я воспитывалась очень религиозной. Даже сказала бы… Я все еще пытаюсь разобраться во всем этом. Если бы я только знала…

– Думаю, что существует гораздо больше людей, которые согласились бы с тобой, хотя и не все готовы это признать. Но скоро я узнаю всю правду.

– Вы боитесь? – спросила я прежде, чем успела осознать, о чем спрашиваю.

– Нет, – коротко ответила она.

Я полила растения и завершила свой осмотр, поглощенная мыслью о том, как странно, должно быть, осознавать, что скоро умрешь, и как бы я хотела, чтобы Сью находила утешение в своих убеждениях.

Прошло много лет с тех пор, как я почувствовала то, о чем говорила Сью. Наша беседа заставила задуматься, какое мощное чувство утешения давала мне церковь в первые дни моей беременности, когда я была напугана и растеряна.

Тогда я только вернулась домой на летние каникулы после первого курса колледжа и страдала проблемами с желудком, от которых никак не могла избавиться. Наконец моей маме надоело слушать, как меня рвет желчью.

– Ну все! Мы едем в отделение неотложной помощи, – сказала она мне.

Мы приехали, и я сидела в вестибюле, заполняя медицинскую анкету. Увидев вопрос о том, когда у меня последний раз были месячные, я запаниковала. Мои месячные всегда были нерегулярными, но я не могла припомнить, чтобы у меня была менструация за месяц или даже два до этого. Я оставила поле пустым, так как меня захлестнула очередная волна тошноты.

В смотровую вошла высокая медсестра в ярко-розовом халате с кудрявыми волосами, собранными на макушке, и с прозрачной чашкой в руке.

– Ладно, милая, перво-наперво: тест на беременность.

Я всячески старалась не встретиться взглядом с мамой, выходя из кабинета в ванную. Когда я вернулась, мама посмотрела на меня и спросила:

– Есть ли вероятность?

– Нет, я не беременна, – ответила я.

Словно по сигналу медсестра вернулась и громко объявила:

– Вы беременны!

Я почувствовала, как мои глаза наполняются слезами, когда мама начала гладить меня по спине. Медсестра успокаивала меня, делая записи в своем блокноте.

– Ну же, детка, не плачь, – сказала она. – У тебя есть варианты. Не позволяй никому говорить тебе, что это не так. Это только твое тело, ясно? – я кивнула, а затем мы с мамой вышли из больницы на яркое солнце. Единственное, что сказала мне мама по дороге домой, было:

– Я не буду осуждать тебя и не буду проецировать на тебя свои личные убеждения. Если ты оставишь ребенка, я буду его любить. Если нет, я унесу этот секрет с собой в могилу.

Дома я сразу же поднялась наверх, в мою детскую спальню, где легла на кровать и стала смотреть в окно. Вдоль улицы тянулись ряды точно таких же пляжных домиков, как наш. Ряды домиков, где жили семьи, на которые я стремилась быть похожей. Семьи, где два человека влюбились друг в друга в колледже, окончили его, поженились, завели детей и купили свой идеальный маленький домик недалеко от пляжа. «У меня все еще может быть это», – сказала я себе. Я могу сделать аборт, и никто никогда об этом не узнает. Я начала искать клиники поблизости. Найдя ближайшую, ознакомилась с процессом и решила, что запишусь на прием в понедельник. Я записала номер телефона на листе бумаги и положила его в ящик прикроватной тумбочки, не желая, чтобы мама его увидела. Я знала, что не смогу пойти на прием вместе с ней, мне было слишком стыдно.

Когда проснулась следующим утром, в окно светило солнце. Я пошла в ванную и разделась, чтобы принять душ. Я смотрела на себя в зеркало и представляла у себя в животе ребенка. Эта идея казалась мне такой чуждой, что даже не могла поверить в ее реальность. Спускаясь вниз, я увидела, как моя мама достает ключи от машины, чтобы поехать в церковь. Обычно она проводила все утро и вторую половину дня воскресенья в церкви, а мне и правда совсем не хотелось оставаться наедине со своими мыслями. Я спросила, могу ли поехать с ней. К этому моменту я уже много лет как отдалилась от церкви и не воспринимала ничего из этого всерьез, так что знала: эта месса не заставит меня отказаться от того, что я намеревалась сделать. Я просто не хотела оставаться в одиночестве. Казалось, мама не была удивлена моей просьбой, она просто кивнула. Вероятно, она думала, что если я собираюсь пойти в церковь, то склоняюсь к тому, чтобы оставить ребенка. Но это было не так.

Мы пришли в церковь, куда мама начала ходить после развода с моим отцом, когда мне было семнадцать. Я никогда не была там раньше и подумала, что это самая красивая церковь, которую когда-либо видела. Она была сделана из стекла, и, если прислушаться, можно было услышать, как океанские волны бьются о берег неподалеку. Мы нашли место в конце зала и стали подпевать хору. Я никак не могла сосредоточиться. Мне было скучно, я спрашивала себя, зачем сюда пришла.

Наконец священник, отец Том – пожилой мужчина в шелковом одеянии, – воздел руки к небу, держа в одной Библию, а в другой – записную книжку. Через несколько мгновений он положил обе книги на подиум перед собой.

Он смотрел на них в полной тишине, а затем закрыл блокнот и начал говорить:

– На сегодня у меня была запланирована проповедь. Я потратил на это целый день, но Бог говорит мне, что здесь есть тот, с кем мне нужно поговорить.

Я закатила глаза, думая, что это просто дешевый способ привлечь внимание людей.

– Планы Бога иногда могут показаться запутанными, – начал он. – Нередко мы можем обнаружить, что спрашиваем себя: «Почему я, Боже? Почему ты не мог дать мне их жизнь? Она выглядит намного проще».

«Что ж, эти слова действительно относятся ко мне», – подумала я, но, уверена, что они точно так же относятся к половине людей в этом зале.

– По пути сюда меня остановила супружеская пара с двумя детьми, – продолжил он. – Они попросили меня сфотографировать их, а потом заговорили со мной. Кто-то в этом зале мечтает о жизни этой пары. Хочет дом с белым забором, окончить колледж, выйти замуж, завести двоих детей, жить долго и счастливо. Но это не то, что для них приготовил Бог.

Пока он говорил, я краем глаза наблюдала за мамой, но она не сводила глаз с отца Тома. Я начала ковырять свой облупившийся лак на ногтях.

– Тебе придется отказаться от жизни своей мечты, чтобы прожить ту жизнь, которая для тебя уготована. Тебе придется отказаться от участия в женском сообществе, от колледжа и от того пути, по которому ты идешь сейчас.

На этот раз я открыто посмотрела на свою маму и увидела, что от шока у нее отвисла челюсть. Я тоже была шокирована, потому что все это описывало мою ситуацию. Но когда я огляделась, то увидела много девочек моего возраста.

– Тебе нужно родить этого ребенка, – продолжил он.

«Так, ладно, что происходит?» – спрашивала я себя. Все это было слишком. Я свирепо посмотрела на маму, думая, что она каким-то образом организовала это, но она по сей день клянется, что никому в церкви и слова не сказала и не предполагала, что я поеду с ней в то утро.

– Поначалу жизнь будет нелегкой, но та жизнь, что для вас уготована, будет того стоить, – закончил отец Том.

Когда мы с мамой вышли из церкви, я чувствовала себя такой растерянной, как никогда в жизни. Мы ехали домой в полной тишине. После этого каждую свободную минуту, которая оставалась до понедельника, я проводила в мучениях, размышляя над своим выбором.

В понедельник утром у меня в руках был лист с номером телефона клиники абортов, но я не могла заставить себя позвонить туда. Что, если отец Том был прав? Что, если это был мой путь? Я знала, что жизнь будет нелегкой, если я оставлю ребенка, и это определенно будет не та жизнь, которую я себе представляла.

Дни превращались в недели, а я так и не звонила в клинику. Мы с мамой не говорили об этом до тех пор, пока однажды она не сказала мне, что нужно записаться на прием к врачу. Беременность уже была заметна, и времени для принятия решения оставалось все меньше.

Когда я позвонила акушеру-гинекологу, чтобы записаться на дородовой прием, казалось, моя судьба предрешена. В тот момент я почувствовала, что все будет хорошо. Каким-то образом я нашла утешение там, где меньше всего ожидала.

По прошествии времени я пришла к выводу, что это правда: в конце концов жизнь и правда складывается хорошо. Просто порой приходится столкнуться с неопределенностью и приложить много усилий, чтобы достичь этого. Это, казалось, доказывало и мою правоту в ситуации со Сью. Проработав с ней несколько месяцев, я узнала, что в те дни, когда я была занята, мисс Сью просто отказывалась от медицинской помощи: либо я, либо никто. Если я не могла прийти к ней, она просто продолжала страдать. Конечно, я не хотела, чтобы мисс Сью испытывала боль, но это укрепило мою уверенность в том, что я сумела завоевать доверие этой женщины, которая была так скептически настроена и ко мне, и к сфере здравоохранения в целом. Я поняла, что она знает, как я вкладываюсь в нее, что я действительно вижу ее. Это было похоже на подтверждение того, что я нахожусь на правильном пути. Это подтверждало и слова доктора Кумара: иногда просто быть рядом и обеспечивать комфорт – не просто достаточно; это – все, что требуется.

Пока я продолжала ухаживать за мисс Сью, она рассказывала мне все о своей жизни. Моими любимыми были истории из тех времен, когда она путешествовала по миру. Она и ее лучшая подруга много лет работали учителями, и как только у них скопилось достаточно денег, они уволились и два года путешествовали вместе. Когда я спросила Сью, что она чувствовала, оставляя своих детей одних так надолго, она сказала:

– Они получили открытки, а я смогла увидеть Эйфелеву башню.

Сью была шустрой и отважной, особенно для человека ее возраста и в ее состоянии. Я начала осознавать, что то, что поначалу казалось мне холодностью, на самом деле было смесью причудливого чувства юмора и защитной реакции из-за страха быть отвергнутой и брошенной.

Сью помогла мне понять, какой изолирующей может быть старость. Она не боялась смерти. Отчасти дело было в ее вере, но это бесстрашие основывалось и на том, что, как она выразилась, «все ее друзья мертвы».

– Вы уверены в этом? – в конце концов спросила я ее.

Как оказалось, Сью не была так уж в этом уверена. Я навела справки и выяснила, что она никогда не пользовалась интернетом. Поэтому в один из моих визитов она попросила меня вместе с ней погуглить всех ее друзей, чтобы убедиться, что они на самом деле умерли. В тех случаях, когда интернет не мог дать ответа, Сью просила меня найти детей ее друзей, чтобы она могла позвонить им и спросить, умерли ли их родители (да, вот так «деликатно» Сью сформулировала свой вопрос).

Выяснилось, что одна из подруг Сью вовсе не была мертва. И не просто подруга, а та самая, с которой они путешествовали по миру. Они начали обмениваться письмами, что было очень забавно. Они были почти как подростки, жалующиеся на своих родителей, только эти двое жаловались на своих детей. Сью написала, что семья перевезла ее во Флориду, а подруга жаловалась, что ее отправили в дом престарелых.

Эти письма и вновь обретенная связь многое значили для Сью. Было чудесно наблюдать, как ее жизнь становится насыщеннее. И хотя меня никогда не готовили к этому в школе медсестер, я знала, что поливать растения Сью, готовить бутерброды, помогать ей пользоваться интернетом и отправлять письма для нее было так же важно, как и любая другая работа, которую я выполняла.

Однажды утром, ровно в 8:00 утра, мне в отчаянии позвонила медсестра из ночной смены. Она сказала, что мисс Сью всю ночь не могла дышать. Медсестра подошла к ней и предложила помощь, но, что совсем не удивительно, мисс Сью отказалась от лекарств и вызова скорой помощи. Моя коллега сказала, что мисс Сью спрашивала обо мне и хотела знать, как скоро я смогу приехать к ней.

Я домчалась до ее дома за двадцать пять минут. Мне повезло не получить штраф за превышение скорости на шоссе. Мисс Сью нашлась в собственной кровати, одетая в пижаму, что настораживало, ведь обычно к 6:00 утра она уже была одета, а губы накрашены помадой. Что-то и правда было не так. У нее был достаточный уровень кислорода, но дышать ей было трудно. Я почувствовала, что паникую. К этому моменту мы провели с мисс Сью несколько месяцев. Я не была готова потерять ее, и мне было ненавистно то, что я вижу ее страдания. Через несколько секунд мне удалось совладать со своими эмоциями, я вспомнила все, чему меня учили, и переключилась в режим медсестры. Я вводила ей лекарства, которые немного увеличили количество кислорода, пока она наконец не смогла нормально дышать, и мы обе не смогли расслабиться. У нас был еще один день. Я села на кровать рядом со Сью и вздохнула с облегчением.

– Я и правда испугалась. Ни разу в жизни не сомневалась в своей вере, но усомнилась сегодня, когда подумала, что умру, – сказала она, глядя мне в лицо.

Я кивнула, взяла ее за руку и повторила ей ее собственные слова, которые она сказала мне несколько месяцев назад:

– Я думаю, что существует гораздо больше людей, которые согласились бы с тобой, хотя и не все готовы это признать.

Вскоре приехал сын мисс Сью, и я показала ему, как нужно вводить лекарства, чтобы она не испытывала боль. Я ушла, чтобы посетить свою следующую пациентку, но предупредила мисс Сью, что я на связи 24 часа в сутки 7 дней в неделю. Я не могла смириться с мыслью, что ей придется умирать, мучаясь от боли. Наконец, я решительно хотела быть с ней в этот момент, чего мне не удалось с мистером Карлом. Я дала всем знать, чтобы они звонили мне, а не ночной медсестре, если возникнет такая необходимость.

Затем я позвонила Стиву, нашему капеллану. Он был ровесником моих бабушки и дедушки и проработал священником более сорока лет. Насколько я знала, на него можно было положиться: он не пропускал ни одного рабочего дня и любил рыбачить по выходным. Он почти не рассказывал о своей личной жизни, но иногда нам удавалось взглянуть на очередную размытую фотографию, где он держит рыбу, сделанную на его устаревший телефон-раскладушку. Я никогда не могла узнать его на фото: его солнцезащитные очки, шорты и шлепанцы совсем не были похожи на сшитый на заказ костюм, в котором он появлялся на работе. Я работала с ним в хосписе, а еще раньше в доме престарелых. Стив действительно заботился о каждом пациенте, и за эти годы у меня и Криса сложились с ним хорошие отношения. Сам Стив, конечно, был религиозен, но для всех наших пациентов, независимо от того, были они верующими или нет, он выступал в качестве позитивной силы, предлагая каждому то, в чем тот нуждался в данный момент. Стив познакомился с мисс Сью несколько месяцев назад у нее дома в один из еженедельных визитов. Он сказал, что хотя они читали Священные писания и молились вместе, он так и не смог расколоть ее суровый внешний фасад и по-настоящему узнать ее.

– Думаю, мисс Сью скоро умрет, – сообщила я ему.

– Я сделаю несколько звонков, чтобы мы могли провести для нее последние обряды, – заверил он меня.

Следующим утром я стояла у постели мисс Сью вместе со Стивом. Ей все еще было трудно дышать, но со вчерашнего дня состояние заметно улучшилось благодаря увеличенной дозе морфина.

– Он должен быть здесь с минуты на минуту, – сказал Стив.

В ту же секунду в комнату мисс Сью вошел пожилой мужчина в длинной мантии. Я сразу узнала его, несмотря на то, что не видела его с того судьбоносного дня в церкви много лет назад.

– Отец Том, рад тебя видеть, друг, – поприветствовал его Стив. – Это одна из наших медсестер, Хэдли, а это Сью.

– Приятно познакомиться с вами, Сью, – сказал отец Том, опускаясь на колени у ее постели.

Я почувствовала дрожь, наблюдая за их взаимодействием. Отец Том понятия не имел, кто я такая, и все же он оказал огромное влияние на мою жизнь. Когда мы склонили головы в молитве, я прислушалась к его голосу. Голосу, который я слышала в своей голове так много раз за эти годы.

Сейчас я была уже не той беременной девятнадцатилетней девушкой в его церкви. У меня родился сын, я окончила школу медсестер, купила дом и содержала нас обоих, работая медсестрой полный рабочий день. У меня был парень, за которого я хотела бы однажды выйти замуж. Я хотела поделиться с Отцом своей историей, объяснить, как он изменил мою жизнь, но момент был неподходящий. Этот момент был посвящен мисс Сью, и я изо всех сил старалась сосредоточиться на его словах, пока он молился вместе с ней.

В конце церемонии отец Том попросил нас всех взяться за руки и прочесть «Отче наш». Я хорошо знала эту молитву и почувствовала, как мое сердце забилось чаще, когда мы начали молиться в унисон. Мной двигало не религиозное чувство, а просто искренняя любовь, которую я испытывала к этим трем людям, находившимся со мной в одной комнате.

Две ночи спустя раздался звонок: мисс Сью снова не могла дышать. По дороге к ней я задавалась вопросом: «Как я вообще могла стать хорошей медсестрой в хосписе, если так сильно боюсь смерти своих пациентов?» Но эта мысль испарилась, как только я вошла в ее дом и ощутила небывалое чувство спокойствия. Мисс Сью лежала в своей постели, она еле дышала, но она… улыбалась? «Должно быть, это из-за морфия», – подумала я.

– Как вы себя чувствуете? – спросила я Сью, подключая кислородную трубку к ее носу.

– Взволнована. Не могу дождаться, когда окажусь рядом со своим мужем. Он стоит прямо около тебя, – сказала она.

Я знала, что рядом со мной никого нет, но к этому моменту была достаточно знакома с этим феноменом, чтобы не сомневаться в том, что видела мисс Сью. Однако я все равно почувствовала, как по мне пробежал разряд тока: не от того, что она виделась со своим мужем, а потому что это означало, что время мисс Сью действительно подходит к концу. Я чувствовала, что она скоро заснет, поэтому поспешно спросила ее:

– Вы боитесь?

– Нет, он здесь, чтобы забрать меня. Наконец я снова смогу быть рядом с ним, – сказала она с легкой улыбкой, закрыв глаза.

Я попыталась улыбнуться в ответ. Я радовалась за Сью, но так грустно было терять ее. И хотя мы были вместе целых девять месяцев, на несколько месяцев дольше, чем предполагалось изначально, я все еще не была готова. Я приготовила для нее лекарство, внимательно отмеряя дозировку в шприце. Опустившись на колени, чтобы сделать инъекцию, Сью открыла глаза и посмотрела на меня.

– Он сказал, мы уходим сегодня вечером, – прохрипела она.

Слеза скатилась по моей щеке.

– Хорошо, – прошептала я в ответ.

Я знала, что если она скажет что-нибудь еще, я разрыдаюсь. Она улыбалась и все еще с закрытыми глазами сказала:

– Эй, я знаю, что однажды у врат рая выстроится длинная очередь из людей, которые захотят тебя там поприветствовать. Но лучше им убраться с моего пути, потому что я буду первой, кто обнимет тебя, поняла?

Несколько месяцев я изо всех сил старалась окружить мисс Сью комфортом, утешить ее. Теперь я видела, как она утешает меня.

Я ничего не могла с собой поделать и начала всхлипывать. Я попыталась вытереть сопли и слезы со своего лица, не желая обременять Сью своими эмоциями. Через пару секунд мне удалось взять себя в руки. Перед уходом я в последний раз проверила ее, убедившись, что у нее ничего не болит. Она спала и выглядела, словно ангел, совершенно умиротворенно.

Ложась в постель той ночью, я была готова, что звонок может раздаться в любой момент. Потому я удивилась, когда проснулась от звука будильника в 7:00 утра. Я тут же в панике кинулась проверять телефон, подумав, что я пропустила звонок, но там не было пропущенных вызовов. Я налила себе кофе и начала готовиться к предстоящему дню, каждые несколько минут проверяя, поставила ли я громкость телефона на максимум и не пропустила ли я ни одного звонка. Ровно в 8:00 я позвонила сыну мисс Сью.

– Фред, это Хэдли. С ней все в порядке? – спросила я.

Он сделал короткую паузу, а затем спокойно сказал мне:

– Она умерла сегодня около трех утра. Все произошло очень мирно. Ваш коллега все уладил.

– Я… Мне так жаль. Я предупреждала всех, что буду на связи, чтобы быть с ней рядом. Должно быть произошло какое-то недопонимание. Мне очень жаль, – пробормотала я, потрясенная.

– Мама сказала не звонить вам, когда она умрет. Сказала, папа передал ей, что вы не сможете этого вынести.

Я позволила его словам окатить меня волной, слезы лились рекой. Он был прав. И пускай было очевидно с самого начала, что время мисс Сью ограничено, как и всех моих пациентов, она стала частью моей жизни, частью моей ежедневной рутины. Я не могла представить, что теперь, каждый понедельник, среду и пятницу с трех до четырех я не буду находиться рядом с мисс Сью, не буду поливать ее растения, готовить бутерброды или что-нибудь еще, что могло помочь ей, пока она делится со мной своими историями.

Несколько дней спустя в мой офис зашел Стив.

– Я думаю, ты захочешь это увидеть, – сказал он, протягивая мне лист бумаги.

Это был некролог мисс Сью, и, к моему удивлению, там было мое имя, а также благодарность за заботу о ней. Я ахнула, не поверив своим глазам. За все шесть лет, что я работаю в хосписе, меня упомянули лишь в трех некрологах. Мисс Сью была первой. Так необычно быть упомянутой в этом кратком обзоре долгой жизни мисс Сью, быть частью того, какой ее запомнят навсегда.

И я тоже буду помнить ее вечно.

Я сидела в машине возле дома своего второго за день пациента, когда позвонил Трэвис:

– Привет, Хэдли! Как день?

– Полный завал, – я уже отставала от графика и знала, что придется пропустить обед.

– Что ж, мне нужно, чтобы ты приняла пациента недалеко от адреса, где ты сейчас.

– Мне сегодня нужно осмотреть еще четырех пациентов. Другая медсестра не может этого сделать? – запротестовала я, и мой голос сразу стал на октаву выше.

– Нет, – коротко ответил он, вешая трубку.

Я чувствовала, как во мне растет тревога, когда просматривала телефонные номера четырех пациентов, оставшихся в моем расписании на сегодня. Я всегда гордилась тем, что была последовательной, что на меня можно положиться. Это было еще одной причиной, почему меня раздражала просьба поменять планы. Я позвонила сыну первого пациента и сообщила, что нам придется перенести нашу встречу на другой день.

– Хэдли, переноси сколько угодно на любое удобное время, лишь бы могли снова видеть твое улыбающееся лицо, – ответил он мне с сильным южным акцентом. Я мгновенно расслабилась.

Дав себе минутку, чтобы отдышаться и сосредоточиться, я открыла планшет и начала читать о моей новой пациентке – мисс Сандре. Это была пятидесятилетняя женщина с раком молочной железы, которая, судя по всему, нуждалась в немедленной госпитализации. Чувство вины захлестнуло меня. Как я смею раздражаться из-за небольшого неудобства, когда умирает чья-то жена, мама и лучший друг? Я бегло прошлась по ее истории болезни. Диагноз ей поставили три месяца назад, она уже опробовала химиотерапию и облучение, но рак успел распространиться на ее кости, легкие и печень. Ее организм разрушался, поэтому онколог рекомендовал ей хоспис. В записях «не для протокола» говорилось, что Сандра испытывает ужасную боль и, скорее всего, не проживет и недели. Я ввела ее адрес в свой GPS-навигатор и поехала к дому. Через несколько минут я свернула на широкую подъездную дорожку прямо у пляжа. В центре дорожки журчал фонтан, а перед гаражом стояла «Тесла»[10] (я воображала, что должно быть внутри гаража, если «Тесла» хранилась снаружи). Дом, естественно, был огромным. Это был дом того типа, о котором мечтают многие, – абсолютное совершенство. Я почувствовала, что моя уверенность пошатнулась. Обычно люди, живущие в подобных домах, не очень-то прислушиваются к советам двадцатилетней медсестры. Я привыкла слышать ответы в духе «Хорошо, я посоветуюсь с моим другом-врачом прежде, чем мы примем решение». Я боялась, что в случае с настолько богатой парой, так оно и будет.

Я натянула самую широкую улыбку из всех возможных, характерную для обслуживающего персонала, собралась с духом и постучалась в парадную дверь. Меня встретил муж Сандры, Джордж, усталый на вид мужчина лет пятидесяти. Ничего не сказав, он поманил меня внутрь, развернулся и пошел вглубь дома. Я нерешительно последовала за ним в просторное фойе. Отвлекшись на гигантскую люстру, размером с ту самую «Тесла» у гаража, я не сразу заметила, что Джордж обращается ко мне. Я извинилась за свое оцепенение. «Все в порядке», – заверил он меня. Я огляделась, ища глазами других родственников или прислугу, которая моет кухонные столы и пол, но вокруг никого не было.

В гостиной были окна от пола до потолка, из которых открывался такой головокружительный вид на воду, что мне казалось, словно я могу протянуть руку и дотронуться до нее. Мисс Сандра сидела на диване и смотрела в окно. Ожидаемо, она выглядела очень хрупкой, хоть и все еще хорошо сложенной. Я робко представилась, объяснив, что я из хосписа. Она повернулась ко мне, и я увидела на ее глазах слезы.

– Я рада, что вы здесь, – сказала она. – Мне очень больно.

Я забеспокоилась. Получить лекарства на дом не так просто, как в больнице, где всегда можно позвонить в аптеку на территории госпиталя. Я не хотела, чтобы мисс Сандра страдала понапрасну. Я спросила, какие лекарства от боли она принимает. Она сказала, что муж только что дал ей Norco[11]. Это сильнодействующее лекарство, но часто и его недостаточно, если речь идет о раке – особенно если рак распространился на кости. Мои глаза округлились, когда она сказала, что принимает минимальную дозу Norco каждые шесть часов, как и предписано.

Встревоженная, я спросила, могу ли я позвонить нашему врачу. Она кивнула. Я позвонила доктору Кумару и объяснила ему ситуацию.

– Господи Иисусе, – воскликнул он. – Я отправлю рецепт на морфин по факсу в аптеку в течение двух минут.

Я поблагодарила его, облегченно вздохнув. Затем повернулась к Джорджу и спросила, есть ли тут кто-то, кто может сходить в аптеку за лекарством, пока я провожу процедуру осмотра и приема.

– Здесь только я, – ответил он. – Не думаю, что о моей жене должен заботиться кто-то, кроме меня. Это моя работа.

Такое я слышала впервые. Большинство богатых людей имеют в своем распоряжении целый арсенал высокооплачиваемых помощников. Я позвонила в ближайшую аптеку, там мне ответил робот, сообщил часы работы и адрес аптеки, а затем начал зачитывать рекламу специальных прививок от гриппа. Я тщетно пыталась нажать «ноль», чтобы связаться с человеком. Я видела, как слезы катятся по лицу мисс Сандры, и минутное ожидание казалось мне часом.

Наконец, мне ответил работник аптеки.

– Позовите фармацевта, пожалуйста, – настойчиво сказала я. – Мой врач отправил рецепт по факсу, и мне нужно как можно скорее получить лекарства для пациента хосписа.

Я услышала щелчок в трубке. Мой рот уже было открылся от шока: я подумала, что работник повесил трубку. К счастью, вскоре я услышала другой голос. Это был фармацевт. Слава Богу. После моего объяснения он попросил дать ему пятнадцать минут. Я поблагодарила и повесила трубку. Фармацевтам вовсе не обязательно лезть из кожи вон ради работников хосписа, но мы всегда ценим, когда они это делают.

Как только Джордж ушел в аптеку, я позвонила доктору Кумару и спросила, что можно сделать, чтобы немного облегчить положение мисс Сандры. Он велел дать ей еще Norco. Мы ждали, пока лекарство подействует. Я гладила Сандру по спине и говорила с ней спокойным голосом, но она все еще скулила от боли. Я взяла с журнального столика пульт дистанционного управления и нажала кнопку воспроизведения. Вскоре комнату наполнил успокаивающий голос Норы Джонс. Я продолжала поглаживать Сандру по спине, и мы молча наблюдали, как волны за окном разбиваются о берег. Казалось, все это помогало, но не сильно. Когда ее муж вернулся домой с пакетом из аптеки в руках, я спросила мисс Сандру, больно ли ей до сих пор. Она кивнула сквозь слезы. Я дала ей самую маленькую дозу морфия, чтобы убедиться в отсутствии побочной реакции на лекарство.

Через час после моего приезда мисс Сандре наконец полегчало. Боль отступила, и она крепко уснула. Я видела, как с плеч ее мужа свалилась тяжесть.

– Спасибо вам, – тихо сказал он. – Я уже несколько месяцев не видел ее такой расслабленной. Это убивало меня, – Он быстро отвернулся, но я увидела, как его лицо поморщилось от неудачно выбранного слова. Я понимающе кивнула.

– Следующую дозу можно ввести через полтора часа. Давайте составим расписание, куда внесем все необходимое, чтобы вам не пришлось держать в уме слишком многое.

– Спасибо, звучит замечательно. Я действительно запутался и устал.

Я подошла к своей сумке, достала оттуда блокнот и ручку:

– Она получила морфий тридцать минут назад. Сейчас два часа дня, и доктор сказал, что она может принимать лекарство каждые два часа по мере необходимости.

Джордж кивнул.

– А теперь могу ли я объяснить вам, как определить уровень боли на случай, если она сама не сможет сказать вам об этом?

– Почему она не сможет сказать? – спросил он.

Я сделала паузу. На этого бедного человека и так уже многое свалилось. Может быть, не стоит перегружать его сегодня. Но потом я вспомнила заметку от онколога: «не проживет и недели».

– Иногда в конце жизни люди теряют способность к общению, – сказала я, как можно мягче. – Обычно это выглядит так, словно человек все время спит.

Глаза Джорджа округлились, он посмотрел на свою спящую жену.

– Нет, сейчас все совсем иначе, – быстро заверила я его. Джордж немного расслабился, но все же он еще был напряжен.

– Сегодня был тяжелый день. Как насчет того, чтобы я зашла к вам завтра? – предложила я.

– Было бы чудесно. Спасибо вам, Хэдли.

Я вернулась к машине и проверила почту. Там было сообщение от Криса с просьбой позвонить ему. У меня заколотилось сердце. Он никогда не присылал подобных сообщений в течение рабочего дня. Телефон прозвонил дважды, прежде чем он снял трубку:

– Привет. Это насчет моей мамы. Мы в отделении неотложной помощи.

В ту же секунду меня охватил страх. До того, как мы с Крисом познакомились, у его мамы, Бабетты, была диагностирована глиобластома, агрессивная форма рака головного мозга. Тогда ей было всего пятьдесят три года, и первоначально предполагалось, что ей осталось жить всего несколько месяцев. И все же, спустя почти два года, она еще была жива. Мы знали, что счет идет на недели: дни обследования всегда были либо праздником, либо трагедией. Однако последнее состояние казалось стабильным.

Результаты последнего МРТ показали, что опухоль не увеличилась. Иногда мы даже забывали, что Бабетта вообще больна. Она бывшая медсестра, была вспыльчивой, и никто бы не заподозрил ее в болезни. На самом деле я всегда поражалась тому, насколько здоровой она выглядела. Особенно по сравнению с моими пациентами хосписа, которые тоже страдали от рака мозга и определенно не выглядели здоровыми. Несмотря на внешнее благополучие, надвигающаяся смерть Бабетты всегда маячила перед глазами, словно дождевая туча. Мы не знали точно, когда начнется ливень, но были уверены, что промокнем насквозь, если не найдем укрытие. Вот только не было ни укрытия, ни места, куда можно было бы сбежать. Поэтому мы просто стояли там, ожидая дождя и телефонных звонков, подобных этому.

Я была жутко напугана, когда впервые познакомилась с родителями Криса. Это случилось всего через несколько недель после того, как мы начали встречаться. Играя в пляжный волейбол на одном из наших первых свиданий, мы познакомились с другой парой, которая пригласила нас присоединиться к ним на выходные в Новом Орлеане. Наши отношения были на самой ранней стадии, но мы решили согласиться: звучало забавно, да и моя мама была готова присмотреть за Броуди. Когда Крис сказал своим родителям, что мы уезжаем вместе, они настояли на том, чтобы сначала встретиться со мной.

Вдобавок ко всем стандартным переживаниям, которые возникают при знакомстве с семьей нового бойфренда, меня беспокоило, что родители Криса не оценят тот факт, что я мать-одиночка. Пожалуй, это не совсем то, о чем мечтает мать для своего холостого сына-врача. Меня также беспокоило, что Бабетта сама была медсестрой. Она начинала как школьная медсестра и поднималась по карьерной лестнице до тех пор, пока не стала президентом Ассоциации школьных медсестер Джорджии. Это означало, что она руководила всеми школьными медсестрами штата. Ей пришлось уйти с этой должности после того, как ей поставили диагноз. Я знала, что это опустошило ее.

Настал тот самый вечер: мы встретились с родителями Криса за ужином. Я нервно теребила подол своего платья, пока Крис загонял машину на стоянку возле прибрежного ресторана.

– Они полюбят тебя, – сказал Крис, почувствовав мое волнение.

Я улыбнулась и кивнула, не совсем уверенная в правдивости его слов. Мы вышли из машины и направились к ресторану, держась под руки. Когда мы подошли к столику, я увидела мужчину в красивой рубашке, его седые волосы были зачесаны назад, а рядом с ним сидела миниатюрная женщина со светлыми волосами. Напротив них было два свободных места.

Отец Криса, Том, увидел нас первым и жестом показал Бабетте, что мы пришли. Его родители встали, чтобы поприветствовать нас, и Крис меня представил.

– Здравствуйте, – я улыбнулась, надеясь, что они не заметят, как неловко я себя чувствовала. Даже если они и заметили, то внешних признаков, подтверждающих это, не было. Том и Бабетта по очереди обняли нас с Крисом, и почти сразу я почувствовала себя комфортно.

Как только мы сели за стол, Бабетта повернулась ко мне и сказала:

– Я слышала, что ты медсестра.

– Да, – ответила я, потягивая воду и кивая.

– Расскажи мне о своем образовании.

Я взглянула на Криса, немного шокированная тем, какой напористой была Бабетта, но он был занят разговором со своим отцом.

– Ну, я получила диплом медсестры год назад, – начала я.

– Ты всегда будешь работать медсестрой? Я слышала, у тебя есть ребенок.

– Да, таков план, – ответила я.

– Я сидела дома, когда дети были маленькими, – поделилась со мной Бабетта. – Это очень важно, карьера никуда не денется.

Эти слова, должно быть, привлекли внимание Криса, потому что он быстро прервал нас с Бабеттой, чтобы вовлечь в разговор, который они вели с Томом, о Новом Орлеане.

Когда мы покидали ужин, Бабетта сказала Крису, как сильно она любит его и как гордится им. Я ушла с ощущением, что родители Криса замечательные, но не была уверена, что Бабетте понравилось, что у меня есть ребенок. К тому же они выглядели настолько дружной семьей, что мне было трудно представить, как я и Броуди можем туда вписаться. Я знала, что озвучь я эти страхи Крису, он скажет, что все это чепуха. Но то, что я была матерью-одиночкой, сделало меня сверхчувствительной к суждениям других, и мои опасения зачастую оказывались вполне обоснованными.

И хотя мы были вместе совсем недолго, Крис был… другим, и я уже знала, что хочу выйти за него замуж. Но в такие моменты, как этот, я не могла не задаваться вопросом: не была ли та жизнь за белым забором, о которой я мечтала для нас с Броуди, вне пределов моей досягаемости?

С той первой встречи прошел год. По мере того, как развивались наши отношения с Крисом, мы сблизились с Бабеттой и Томом. Пока ехала в больницу, я думала только о том, что не была готова потерять ее.

Как только я вошла в вестибюль отделения неотложной помощи, меня ослепил яркий верхний свет. Я выучилась на медсестру в этом самом госпитале, а потом провела еще один год в качестве стажера в этом отделении. Я шла по коридору в поисках Криса и его семьи, когда увидела у поста группу медсестер. Они разговаривали между собой, и почти все из них были мне знакомы. Невольно я подслушала, как медсестра, стоявшая ко мне спиной, сказала:

– Чего они ожидают от нас? У нее рак. Мы не можем ее вылечить. Это пустая трата времени.

Я подошла ближе, и медсестра обернулась на меня. Я остановилась как вкопанная, ведь это была Тереза – медсестра, которая обучала меня, та, на кого я равнялась, кого боготворила и кому хотела подражать. Я даже не сомневалась, что она говорила о Бабетте.

Мы с Терезой посмотрели друг другу в глаза, но ни одна из нас не произнесла ни слова. Не буду врать, будто я не знала, что Тереза всегда была такой. Конечно, я знала, и раньше много раз видела, как она общается с пациентами. Но внезапно отчетливо поняла, насколько я была неправа. Каждый из этих пациентов был чьей-то Бабеттой, чьим-то любимым человеком. Тошнотворное осознание. Когда я смотрела на медсестер, собравшихся вокруг поста, которые не участвовали в разговоре, но и не делали замечаний Терезе, я не могла избавиться от мысли, что поступила бы точно так же. Работая рядом с ней, я всегда оставалась молчаливой и уступчивой, даже в те моменты, когда была не согласна с тем, как она обращалась с пациентом или его близкими.

Я услышала голос Криса, который звал меня, стоя в дверях четвертой палаты. Прежде чем присоединиться к нему, я еще раз встретилась взглядом с Терезой. На протяжении всего этого времени мы не сказали друг другу ни слова.

Бабетта лежала в палате. Она улыбнулась мне с больничной койки, но я видела, как она слаба. Том сидел на стуле у ее постели – стоическая, стабилизирующая сила. Он держал Бабетту за руку и следил за больничным монитором, когда тот в очередной раз начал измерять ее кровяное давление.

– Как вы думаете, в чем дело? – спросила я Бабетту.

– Я думаю, это грипп или какая-то инфекция, – ответила она. – Я пыталась попасть на прием к своему лечащему врачу, но он направил меня сюда. Не хочу находиться в отделении неотложки, однако врач сказал, что мне нужно пройти лечение, прежде чем я смогу продолжить химиотерапию.

Я кивнула и отошла в сторону, когда в палату вошла Тереза и начала нажимать на кнопки на мониторе, выводя на экран последние показания Бабетты.

– Выглядит хорошо, – сказала Тереза, начиная вводить шприц с прозрачной жидкостью в капельницу Бабетты.

Бабетта слегка отдернула руку:

– Подождите, что вы мне даете?

– Я не обязана объяснять вам это, – сказала Тереза, отсоединяя упаковку с лекарством.

– Я не отказываюсь, просто хочу знать, что это такое, – пояснила Бабетта.

– Лекарство, которое прописал ваш врач. Желаете обсудить это с ним?

Когда я стажировалась у Терезы, я восхищалась ее подходом «без чепухи», как она это называла. Теперь я понимала, что это была обычная грубость. Бабетта выглядела так, словно была готова накинуться на Терезу, но тут вмешался Том, который всегда выступал в роли миротворца.

– Мы бы просто хотели узнать название лекарства, думаю, этого будет достаточно. Будем очень вам благодарны, – сказал он Терезе.

На следующее утро я связалась со службой поддержки нашего хосписа, чтобы узнать, не звонил ли кто-нибудь из моих пациентов накануне вечером:

– Мисс Бетти упала. Я приехал, чтобы осмотреть ее. У нее был разрыв кожи на правой руке. Проверьте ее повторно сегодня, пожалуйста, и замените повязку завтра. Мистер Роберт звонил час назад, спрашивал, где вы были. Я напомнил ему, что сейчас семь утра, и сказал, что вы позвоните около девяти. На этом все.

Я была удивлена, что мисс Сандра так и не позвонила. Повесив трубку, я решила сама позвонить ее мужу.

– Здравствуй, Хэдли! – Джордж звучал совсем иначе, по сравнению со вчерашним днем.

– Как прошел ваш вечер? – спросила я.

– Отлично! Мы легли спать. Я дважды будил Сандру, чтобы дать ей лекарства, но в остальном мы отлично выспались. Сейчас завтракаем на улице. Она попросила кофе – первый раз за несколько месяцев! – он ликовал. Я улыбнулась про себя, вспомнив о силе влияния обезболивающих.

– Могу я навестить вас сегодня утром? – спросила я.

– Не можем дождаться, когда увидим тебя!

Час спустя у массивной входной двери меня встретил совершенно другой мужчина, не тот, с которым я познакомилась вчера. Джордж больше не выглядел усталым, он был одет в костюм и держал в руке чашку кофе.

Мисс Сандра сидела на диване и улыбалась. Я тут же улыбнулась ей в ответ. Я провела свою обычную оценку всех систем организма и проверила жизненно важные показатели, пока ее муж заканчивал деловой разговор по телефону.

– Работаете сегодня? – спросила я Джорджа.

– Лучше спроси, когда я не работаю! – воскликнул он. Я повернулась к мисс Сандре и спросила:

– А что насчет вас? Кем вы работали?

– О, дорогая, я была профессиональной домохозяйкой. Мне досталось все самое лучшее сразу: и любовь, и деньги, – теперь, когда боль утихла, Сандра излучала тепло и хорошее настроение. Я посмеялась вместе с ней и приступила к заполнению своих бумаг. Перед отъездом пообещала, что вернусь через несколько дней.

Недели проходили без происшествий: Сандра продолжала жить, несмотря на первоначальный диагноз врача, который говорил, что ей осталась неделя. Я снова вспомнила о важности обезболивания. Да, у Сандры все еще был рак, она была на последней стадии, но все-таки сейчас она жила. Она была счастлива. Наши встречи были наполнены смехом, и я все больше узнавала о своей замечательной пациентке. Оказалось, что за скромным титулом «профессиональной домохозяйки» скрывалось то, что Сандра фактически руководила несколькими районными некоммерческими организациями, помогающими приемным детям.

После пары месяцев, подобных этому, состояние мисс Сандры постепенно ухудшилось, хотя в процессе ей и удавалось сдерживать свою боль. В конце концов она потеряла способность ходить. Джордж все время был рядом и даже научился безопасно пересаживать ее в инвалидное кресло под моим руководством. Улыбка не сходила с лица мисс Сандры, пока муж с любовью заботился о ней. Верный своему слову, он не позволял другим людям прикасаться к ней. Члены большой семьи приходили и уходили, каждый из них был добрее предыдущего и благодарил хоспис за то, что мы вернули Сандре прежнее качество жизни, пусть даже на мгновение.

Несмотря на свою влиятельность и престиж, Сандра и Джордж доверяли мне и позволяли принимать лучшие для них решения. За время, проведенное с ними, я почувствовала в себе силы вносить предложения; моя уверенность в себе как в медсестре укреплялась. Они также напоминали мне, что какими бы разными ни были наши обстоятельства, смерть приходит за каждым. Не существует такого белого забора, за которым можно спрятаться от естественного хода вещей. Когда приходит время, мы все желаем одного и того же: заботы, комфорта и понимания.

Примерно через три месяца после поступления мисс Сандры в хоспис, я сидела в своем кабинете и обедала, когда у меня зазвонил телефон. Я слегка удивилась, увидев на экране домашний номер мисс Сандры. Они с Джорджем ни разу не звонили мне, тем более я уехала от них всего пару часов назад.

– Хэдли, – сказал Джордж, когда я сняла трубку, – что-то изменилось.

Я почувствовала комок в горле, мигом отложила свой сэндвич и схватила ключи от машины. За рулем я, как и раньше, говорила себе, что нельзя так сильно привязываться к пациентам. Такие медсестры, как я, быстро выгорают и в конце концов увольняются. Я резко вдавила в пол педаль тормоза: какой-то турист выскочил перед машиной, показал мне средний палец и наорал на меня. «Как здорово было бы сходить на пляж прямо сейчас» – подумала я.

Я свернула на ставшую мне знакомой подъездную дорожку. Выйдя из автомобиля, я прикрыла глаза от яркого солнца, позволив себе на секунду окунуться в щебет птиц и ощутить приятный легкий ветерок. Меня всегда поражало то, что жизнь идет своим чередом, несмотря на трагедии, происходящие вокруг нас.

Джордж открыл дверь прежде, чем я успела постучать, и повел меня внутрь. Мисс Сандра лежала на больничной койке лицом к окнам, из которых открывался прекрасный вид на воду. Я тоже почувствовала, что что-то изменилось: тишина в доме была осязаемой. Ранее этим утром мисс Сандра была слаба, но все еще могла разговаривать. Теперь уже нет. Я дотронулась до ее руки – она была ледяной. Я забеспокоилась, что, возможно, она уже умерла, но потом услышала, как Сандра прерывисто вздохнула. Она умирала прямо сейчас – я знала, и сообщила об этом Джорджу, используя самые мягкие слова из возможных. Я дала ей лекарства, которые обеспечат ее комфорт, и села напротив него.

– Сколько ей осталось? – спросил он.

– На данный момент, я бы сказала, около семидесяти двух часов или меньше.

Джордж тяжело вздохнул, потер лицо, а затем сказал:

– Хорошо. Наша единственная дочь уже на пути сюда из Чикаго. Она должна быть здесь в течение часа.

– Я собираюсь пока остаться, чтобы понаблюдать за мисс Сандрой, если вы не против.

– Да, я бы предпочел, чтобы ты осталась. Может, у тебя есть предложения, что теперь нужно делать?

– Мы могли бы включить что-нибудь из той мягкой музыки, которая ей нравится, – предложила я.

Джордж кивнул и вышел из комнаты. Он вернулся через минуту с маленьким портативным радиоприемником и диффузором с эфирным маслом в руках:

– Она любит эту штуку.

– Отлично, – сказала я, улыбнувшись, чтобы приободрить его.

Мы подключили диффузор и включили что-то из Норы Джонс на фоне. Аромат, напоминающий о море, витал в воздухе, когда мы с Джорджем сидели друг напротив друга, и он рассказывал, какой матерью была мисс Сандра. Он рассказал, что она посвятила всю свою жизнь их дочери, что они были похожи как две капли воды, что они общались каждый день, даже когда дочь стала взрослой. Мое сердце болело за их дочку, которой предстоял один из самых тяжелых дней в ее жизни.

Дочь Джорджа позвонила, чтобы сообщить, что она уже арендовала машину в аэропорту и едет в сторону дома. Я заметила, что он не сообщил ей о скорой смерти матери. Словно прочитав мои мысли, он сказал:

– Я не хочу говорить ей об этом по телефону и рисковать тем, что она попадет в аварию.

Я понимающе кивнула. Джордж продолжал рассказывать мне истории, держа жену за руку. На его глазах блестели слезы, но он улыбался, вспоминая об их счастливых временах.

В середине предложения воздух в комнате внезапно стал тяжелее. Джордж замолчал, и мы оба посмотрели на Сандру. После минутного молчания он спросил:

– Что мне делать?

Без всякого колебания, как обычно делала, принимая важные решения, я уверенно сказала ему:

– Продолжайте держать ее за руку и разговаривать.

Я сама держала мисс Сандру за другую руку и молча молилась, чтобы ее дочь поскорее приехала.

Пока Джордж говорил Сандре, как сильно он ее любит, я услышала звук входной двери. Меня накрыла волна облегчения.

– Мама, папа, привет! – раздался голос из фойе. – Я сейчас отнесу сумки в комнату для гостей. Буду через минуту.

Все еще держа мисс Сандру за руку, я услышала свой голос.

– Иди сюда прямо сейчас! – крикнула я их дочери, удивленная собственной напористостью.

Через мгновение я отошла от кровати мисс Сандры, чтобы дочь могла взять за руку свою мать. Потрясенная увиденным, она вскрикнула и поцеловала мать в лоб, повторяя, как сильно она ее любит. В тот самый момент я увидела, как мисс Сандра, любимая мать и жена, испустила свой последний вздох.

До сих пор я думаю о том, каким чудом было то, что дочь мисс Сандры оказалась с ней в этот самый момент. Я думаю о Сандре и о том, что она была матерью до самого конца: держалась так долго, как только могла, чтобы в последний раз подержать за руку своего ребенка. У меня не было никаких сомнений в том, что время прибытия дочери и время смерти Сандры не было совпадением.

Одна из самых ошеломительных и прекрасных вещей, свидетелем которых я была за время работы в хосписе, – это то, как люди выбирают время своей смерти. Многие из нас не могут влиять на то, во сколько мы уснем ночью, и все же, кажется, у нас был некий контроль над тем, когда мы умрем. У меня были пациенты, которые намеревались умереть в одиночестве, и они умирали в те считанные секунды, когда были предоставлены самим себе, пока, например, их близкий человек отходил в ванную. И были другие, как Сандра, которые держались до того момента, пока любимый человек не окажется рядом.

Я видела это достаточно много раз, чтобы не удивляться. И все же каждый раз это очаровывает и восхищает меня.

Был хмурый зимний день, по радио играла рождественская музыка. Я подъехала к дому Элизабет. Она жила в тихом тупике в нескольких милях от пляжа в районе среднего класса, который в любом другом месте, пожалуй, считался бы высшим.

Сестра Элизабет, которая назвалась Джулией, открыла мне дверь и позвала внутрь. На вид ей было за сорок. В доме было тихо, если не считать легкого жужжания посудомоечной машины.

– Вы помощница медсестры? – спросила она, как только я вошла в дом.

– Я – медсестра, – я старалась, чтобы мой голос звучал спокойно и уверенно.

Хотя мне было двадцать пять лет и я проработала медсестрой уже полтора года, многие пациенты говорили, что мне не дали бы и восемнадцати. Еще больше я стеснялась своего возраста от того, что сильно отличалась от остальных медсестер: для большинства из них работа в хосписе стала уже второй профессией.

Джулия кисло улыбнулась:

– Хотела бы я сказать, что мы рады тебя видеть, но у меня такое чувство, словно ты – ангел смерти.

Я понимающе кивнула.

– Вы живете здесь, с ней? – спросила я.

– Нет. У меня двое детей и муж, о которых нужно заботиться. Но я живу прямо по улице и часто захожу сюда. Я домохозяйка. А Элизабет больше ни с кем из семьи не разговаривает, – Джулия на секунду замолчала, прежде чем продолжить. – Никто этого не ожидал. Мы думали, следующим умрет папа с его сердцем и прочим. Не знаю, как так получилось… – Она замолчала, глядя в пол.

Я кивнула:

– Обещаю, я буду хорошо о ней заботиться.

Она тяжело вздохнула и ответила:

– Что ж, наверное, такова жизнь.

Джулия вытерла нос и указала на коридор слева от нас:

– Она там. Иди прямо.

Я снова кивнула и пошла в указанном направлении. Все, что знала об Элизабет, я прочла в ее медицинской карте. Сорок лет. Рак легких. В анамнезе были безуспешные операции и химиотерапия. Некурящая. В семейном анамнезе рак легких отсутствовал. Причина неизвестна. Я не могла представить, что чувствует человек, которому поставили столь ужасный диагноз без объяснения причин. Заранее я подготовила себя к раздраженному злому пациенту. Я довольно рано узнала, что многие раковые больные вымещают свой гнев на медсестрах хосписа. Я старалась не принимать это близко к сердцу, но в некоторые дни сделать это было труднее, чем обычно.

Когда вошла в комнату, первое, что я заметила, была свеча, горящая на прикроватном столике Элизабет, и аромат лимона, смешанный с запахом чистого постельного белья. Этот запах показался мне обнадеживающим. Следующим я заметила улыбающееся лицо.

– Что за прелестнейшее маленькое создание? – услышала я голос Элизабет.

Я расплылась в улыбке и почувствовала облегчение. Элизабет была красивой женщиной и выглядела намного моложе сорока. У нее были светлые волосы, голубые глаза и кожа фарфоровой куклы. Она была худой, но из-под фиолетовой майки я видела ее руки, которые все еще были довольно подтянутыми.

– Мне нужно измерить ваши жизненные показатели, если вы не против, – сказала я, слегка смутившись от ее красоты.

– Конечно, дорогая, – мило ответила мне Элизабет.

Очевидно она заметила, что я слегка нервничаю, и пыталась успокоить меня. Надевая рукав для измерения давления, я спросила, как часто она занимается спортом. Она вздохнула и улыбнулась:

– Ну, раньше я преподавала йогу. Сейчас уже нет.

Я почувствовала, как краснею. Мне следовало бы подумать, прежде чем спрашивать об этом. Естественно, она больше не могла тренироваться.

– Сто двадцать пять на семьдесят, – сообщила я, занося данные в свой планшет.

– Тебе тоже стоит заняться спортом, – сказала Элизабет.

– Я знаю.

Когда я закончила осмотр, Элизабет спросила, когда она увидит меня в следующий раз.

– Вы можете звонить по этому номеру в любое время, и медсестра придет к вам. Я могу запланировать свой визит чуть позже на этой неделе, если вас это устроит.

– Звучит замечательно, Хэдли.

Джулия проводила меня, и смотрела, как я отъезжаю от их дома, как будто хотела убедиться, что я не задену почтовый ящик машиной. Снаружи она казалось совершенно милой, но внутри ей, вероятно, недоставало тепла, которое было у ее сестры. Я чувствовала, будто она наблюдает за мной, осуждает, гадает, справлюсь ли я с этой работой.

По дороге к следующему пациенту я прокрутила в голове свою встречу с Элизабет. Я вся съежилась, вспомнив свой вопрос о тренировках. Как раз в то утро, только встав с постели, я посмотрелась в зеркало в ванной, мысленно оценивая свою внешность. Я встала на холодные весы и молча ждала результат. Я смотрела, как ноль мигал, мигал, мигал, а затем на маленьком экране появилась цифра сто пятнадцать. Я вздохнула и отругала себя за то, что разделила с Крисом кусок пирога накануне вечером. Надевая свои черные теннисные туфли и завязывая волосы в неряшливый пучок, я волновалась, что он бросит меня, если не буду такой же стройной, как при нашей первой встрече. Я напомнила себе, что должна оставаться в весе сто двенадцать фунтов или ниже.

Мне было четырнадцать, когда у меня началось расстройство пищевого поведения. Однажды после школы я сидела на барном стуле за нашей кухонной стойкой и делала домашнее задание по английскому. В воздухе стоял сильный запах чеснока, по телевизору в гостиной за моей спиной крутили «Jeopardy!»[12].

– О, я знаю ответ! Это Китай! – воскликнула моя мама, размахивая в воздухе деревянной лопаткой. С довольным видом она помешала булькающую жидкость на плите. Мы рассмеялись, когда Алекс Требек сказала:

– Правильный ответ – Япония.

– О да, ты определенно знала ответ, – поддразнила я ее.

Я вытащила из пакета, лежащего рядом, еще одну чипсину и с удовольствием откусила от нее кусочек. Мама сделала еще один глоток красного вина и начала перечислять свои кулинарные советы, еще раз выразив надежду, что когда-нибудь я буду готовить для своей собственной семьи. Она много жестикулировала, и ее глаза загорались всякий раз, когда она говорила о еде и готовке.

Мы услышали, как открылась входная дверь, и обе посмотрели в ту сторону. Я быстро схватила еще одну чипсину из пакета, пока папа проходил мимо меня на кухню. Он не обратил на меня никакого внимания. Я облегченно выдохнула. Мой отец был очень строгим, а еще непредсказуемым. Это означало, что я всегда была настороже. В хорошие дни он мог играть на гитаре, сидя на веранде, приготовить вкусный ужин для всей семьи, и сказать, что я и мои братья – самые лучшие дети на свете. В плохие дни было достаточно одной подушки, лежащей не на своем месте, чтобы он сказал мне, что я никогда не найду мужа: никто не полюбит и не захочет жениться на такой неряхе, как я.

– Что случилось? – спросила моя мама. Она ссутулила плечи, словно стараясь выглядеть меньше.

– Я тут подумал… – сказал он, расхаживая по кухне. Он ходил взад-вперед, проводя руками по волосам. Я знала, что грядет что-то плохое, а потому старалась сидеть как можно тише, надеясь, что его слова не будут брошены в мою сторону. – В общем, я никогда не думал, что женюсь на ком-то толстом, – наконец сказал он, выплевывая эти слова в сторону мамы.

С округлившимися от шока глазами я смотрела, как моя мама мешает суп в кастрюле на плите. И хотя она стояла ко мне спиной, я точно знала, что она изо всех сил старается скрыть, что плачет.

Папа тяжело вздохнул, когда понял, что не услышит ответа, и снова вышел через парадную дверь.

Во многих отношениях это был довольно типичный день из моего детства – тогда мне все казалось естественным, хотя сейчас я понимаю: такое обращение вовсе не было нормальным. В тот конкретный день что-то пошло не так. Внезапно я почувствовала, что больше не хочу есть. Речь не только об ужине или чипсах. Я смотрела на мамину спину и талию и мысленно сравнивала их со своими. Она выглядела точь-в-точь как я, поэтому пришла к выводу, что папа, должно быть, считает и меня толстой.

Вплоть до этого момента я вообще не задумывалась о своем теле. Оглядываясь назад, я понимаю, что была очень стройной, хотя и не чувствовала себя так в то время. Я начала замечать, как папа спрашивает, действительно ли я нуждаюсь во второй порции за ужином. Стала внимательнее относиться к своему телу и старательно следила за тем, чтобы оставаться в одном размере, несмотря ни на что. Я знала, что папа в курсе, какой у меня размер, потому что именно он водил меня за покупками, если в табеле успеваемости были только пятерки и четверки. Он всегда говорил, что ему нравится, что я нулевого размера.

Хотя эти воспоминания ярче выделяются в моем сознании, было бы неправильно обвинять в проблемах одного человека, у которого, я уверена, были собственные доводы в пользу того, какой способ воспитания он выбрал. Мое расстройство пищевого поведения усугублялось и обществом: подростковые журналы, где рекламировали «пять способов сбросить пять фунтов к праздникам», были чрезвычайно распространены в те годы. Я впитывала разговоры взрослых, которые говорили о своем весе и последней модной диете, на которой они сидели. В школьные годы цифра на весах, как и мои школьные оценки, напрямую определяли мою ценность. Высокие оценки и низкий вес были поводом для праздника, противоположные результаты означали, что мне придется работать вдвое больше, чтобы заслужить любовь и принятие окружающих.

Одержимость весом была со мной на протяжении всего обучения в колледже, в школе медсестер и даже в первые дни моей работы. Моим методом контроля веса была адская смесь из переедания, очищения организма и полного отказа от пищи. Когда я была беременна Броуди, меня каждый день рвало из-за токсикоза. Я была убеждена, что это карма, расплата за все те случаи, когда я вызывала у себя рвоту, хотя мама и уверяла меня, что это не так (теперь я и сама это понимаю).

Во время учебы в школе медсестер я находилась в постоянном круговороте из беспокойства о счетах, ухода за ребенком и попыток сохранить высокий балл, чтобы не потерять стипендию. Единственное, что я контролировала – это свой вес. По крайней мере, мне так казалось.

На самом деле, ни о каком контроле не шло и речи. Просто у меня хорошо получалось скрывать то, чем я занимаюсь. Единственным человеком, который что-то подозревал, была моя преподавательница, профессор Лопес. Наверное, потому что она была медсестрой психиатрического отделения.

– Ты поела? – иногда спрашивала она меня в дни стажировки, когда мы по двенадцать часов обучались в больнице.

– Я была занята, – отвечала я, пожимая плечами.

– Я иду вниз, в кафетерий. Что тебе взять? Я угощаю, – отвечала мисс Лопес с теплой улыбкой. – Ты не можешь чему-то учиться на голодный желудок.

Однажды во время урока мисс Лопес жестом пригласила меня подойти к ее столу. Мы все сидели за своими компьютерами, решая пробный тест. Единственным звуком в аудитории было жужжание кондиционера.

– Как ты отнесешься к тому, чтобы сдать тест в понедельник? – спросила она меня.

– Со мной все в порядке, – ответила я.

– Твои результаты говорят об обратном. Ты знаешь, что нужно набрать как минимум семьдесят четыре балла, чтобы остаться в программе? Что происходит?

Я смутилась. Я была самой младшей в группе и единственной матерью-одиночкой, не считая мою подругу Саммер. Большинство одногруппников были ровесниками моих родителей.

– Мой сын плохо спит, – призналась я. – У него режутся зубки, и ему нужно постоянно быть на руках. Раньше я могла отвлечь его игрушками, а сама читать вслух учебники, но это больше не работает. Я не могу заниматься.

Мисс Лопес кивнула и задумчиво потерла подбородок:

– Встретимся в моем офисе рано утром в субботу. Приводи своего сына и не забудь учебники.

Я кивнула, но не до конца понимала, в чем заключался ее план.

В субботу я появилась в школе с капризным сыном в одной руке и с учебниками – в другой. Мисс Лопес встретила меня своей широкой улыбкой и сразу заключила Броуди в объятия.

– Кто-то не дает маме заниматься, да? – сказала она успокаивающим голосом. – Мама будет рядышком, а мы с тобой тихонько поиграем. Если маме что-то будет непонятно, я помогу ей.

Меня окатила волна облегчения. Я в ту же секунду принялась распаковывать учебники, планируя взять максимум от этой возможности. Профессор Лопес провела всю субботу со мной и Броуди. Из ее кабинета я вышла гораздо более подготовленной к своему тесту в понедельник, чем когда входила туда. Мне даже представилась возможность позаниматься еще несколько часов дома, так как Броуди заснул в автомобильном кресле. Она измотала его до предела.

В понедельник утром я отвезла Броуди в детский сад и уверенно пошла сдавать тест. Обычно нам приходилось ждать несколько часов, пока оценки обновятся на сайте, но когда я проходила мимо кабинета профессора Лопес, она сама вышла ко мне.

– Ты сделала это, мама! – сказала она, обнимая меня. – Восемьдесят шесть процентов. Я тобой очень горжусь.

Я обняла ее в ответ, чувствуя, как по щекам стекают слезы облегчения и благодарности.

Профессор Лопес была одной из тех, кто действительно верил в меня и мою ценность и кто смог изменить ситуацию к лучшему. Поразительно, как люди, которые появляются в наших жизнях на столь незначительное время, могут оказать такое большое влияние.

Через несколько дней я снова была у постели Элизабет. Был канун Рождества, и я пыталась спланировать визиты к пациентам так, чтобы успеть присоединиться к Броуди в доме родителей Криса. Мы только что закончили праздничный обед с воздушными шариками, тортом и подарками, и теперь я собиралась навестить всех нуждающихся во мне пациентов прежде, чем приступить к празднованию Рождества. Новые медсестры всегда работали в праздники: одно из иерархических правил в мире медсестер. На первом курсе я наивно попросила отгул в канун Рождества, чтобы отпраздновать день рождения Броуди, но мне сказали, что в таком случае следовало стать учительницей, раз я рассчитываю на выходные. Всякий раз, когда чувствовала себя обделенной из-за работы в сочельник, я вспоминала медсестер, которые тоже были вдали от своих семей, помогая мне в ту ночь, когда я рожала Броуди. Это делало мою ношу чуть более выносимой.

На этот раз рядом с Элизабет в постели мирно спала маленькая белая собачка. Я проводила свое обследование и была рада, что, по крайней мере, она не будет совсем одна в это Рождество.

– Болит что-нибудь? – спросила я.

– Совсем нет. В этом смысле мне повезло.

– Как насчет тошноты или рвоты? – я на мгновение подумала о собственной рвоте, хотя и по совершенно другой причине.

– Нет, просто сильная слабость, – сказала она.

Я заполнила соответствующие графы и продолжила осмотр. Элизабет вежливо отвечала на все мои вопросы.

Когда я сделала паузу, задумавшись, что написать дальше, Элизабет спросила:

– Хэй, можно мне немного облегчить душу?

Я немедленно убрала планшет в сумку у ног, чтобы уделить Элизабет все свое внимание:

– Конечно.

– У меня было много времени, чтобы просто посидеть здесь и подумать. Заняться тут больше нечем.

Я кивнула и наклонилась вперед, желая подбодрить ее.

– Мне кажется, я впустую потратила большую часть своей жизни на беговую дорожку. Я не ожидала, что разговор пойдет по этому руслу, но была заинтригована.

– Я постоянно думаю о всех тех случаях, когда меня приглашали на пляж с друзьями, но я отказывалась из-за того, как выглядел мой живот. Я пропустила все праздничные ужины, которые сама же приготовила, потому что одержимо считала калории. Я даже отказывалась от приглашения друзей на свой день рождения, потому что не хотела есть торт.

Я поняла, что не дышу.

– Очень вас понимаю, – сказала я, глядя в пол и стыдясь того, что, должно быть, так очевидно.

Элизабет посмотрела мне в глаза и сказала:

– Я почувствовала, что должна сказать тебе это, потому что в тебе я вижу себя. Я никогда не предполагала, что умру в сорок лет. Я всегда думала, что у меня будет больше времени, которое смогу провести со своими близкими. Лучше бы я просто съела тот чертов торт.

– Это хороший совет, – тихо сказала я, – Съесть торт.

– Съесть торт, – повторила она, откидываясь на спинку кровати.

Я молча закончила заполнять свои бумаги и попрощалась с Элизабет, пообещав снова встретиться с ней в понедельник.

Пока ехала к родителям Криса, я обдумывала ее слова. Каждый раз, когда люди комментировали мой вес, это всегда были комплименты о том, как хорошо я выгляжу. Обычно это происходило после того, как я сбрасывала несколько килограммов или когда быстро «вернулась в форму» после рождения Броуди. Это, кстати, произошло, потому что меня сильно тошнило на протяжении всей беременности, а потом я носилась как сумасшедшая, пытаясь добиться для нас обоих стабильности в жизни. Было так приятно получать одобрение. Никто никогда не спрашивал, почему я пропускаю ужины с друзьями или никогда не ем сладостей. Профессор Лопес, похоже, знала, что со мной что-то не так, точно так же как Элизабет. Она будто видела меня насквозь.

Я заехала на парковку перед домом Тома и Бабетты и, глядя в зеркало заднего вида, подкрасила губы, пытаясь приободриться. Каким-то образом Бабетте всегда удавалось оставаться в хорошем расположении духа, несмотря на свой диагноз. Даже когда результаты ее анализов были не очень хорошими, как было на этой неделе. Я чувствовала, будто обязана соответствовать ее позитивному настрою, хотя и чувствовала смертельную усталость – как моральную, так и физическую.

Как только открыла входную дверь, меня окутал аромат готовящегося ужина. Дом был полон веселья и родственников, которые приехали из других городов. Когда я вошла внутрь, передо мной предстала картина: Броуди сидел в большом зеленом кресле вместе с Бабеттой и всеми ее внуками, они читали «Ночь перед Рождеством» – семейная традиция. Крис встал с дивана, чтобы обнять и поцеловать меня. А я чувствовала, что мое сердце вот-вот разорвется: Броуди и я были частью чего-то большего: мы были частью семьи.

Когда чтение рассказала было окончено, Бабетта крикнула:

– Так, все! Время для украшений.

Я взяла бокал с вином и нашла местечко на диване, наблюдая, как Бабетта достает семейные украшения. Наконец она дошла до елочного шара с надписью «Лучшая медсестра в истории» и спросила:

– Хэдли, окажешь мне честь?

Улыбнувшись, я поднялась с дивана, взяла шар и осторожно повесила его на пустую ветку ели.

– Только самые умные и лучшие мужчины выбирают медсестер, да, милая? – спросила Бабетта, подмигивая Тому.

На мгновение мое сердце сжалось от боли за нее, зная, как скоротечно все было. Это причиняло боль и Крису, который понимал, что почти наверняка это последнее в его жизни Рождество, которое он проведет с матерью. И мне было больно осознавать, что эта сильная своенравная женщина, которую я полюбила, которая приняла меня и моего сына в свою семью, не будет частью будущего моей семьи.

Мы поужинали: некоторые члены семьи сидели за маленьким деревянным столиком, остальные рассредоточились по гостиной. Когда мы заканчивали, Бабетта крикнула:

– Ладно, кто хочет чизкейк?

Крис вежливо отказался и повернулся ко мне, ожидая ответа. Было бы так легко сказать «нет» после его отказа (обычно я бы так и поступила), но чизкейк показался мне восхитительной идеей, а слова Элизабет все еще звучали у меня в ушах. Сегодня вечером я собиралась съесть торт.

– С удовольствием, – сказала я.

Крис удивленно приподнял брови:

– Я передумал. Тоже возьму немного, мам.

Я наслаждалась каждым кусочком этого чизкейка и этим моментом сопричастности к семье, осознанием того, что мы с Броуди были именно там, где я всегда хотела быть.

По дороге домой я не думала о том, как пища переваривается в желудке, как делала обычно. Вместо этого я улыбалась и смотрела на мерцающие рождественские огни, а Крис рассказывал о рождественском утре, когда родители подарили ему собаку Холли. Я про себя поблагодарила Элизабет. С тех пор я благодарила ее миллион раз: хотя у меня все еще случались моменты слабости из-за расстройства пищевого поведения, с той ночи не было ни одного рецидива.

Мы с Крисом тихо донесли спящего Броуди до кроватки, а затем приступили к строительству огромной пожарной части, которую Санта подарил Броуди в этом году. Крис крепил крошечные детали, а часы казались вечностью. Я посмотрела на время и увидела, что было 3:00 утра.

– Думаю, этого достаточно, – сказала я, оценивая нашу работу, – он даже не заметит, что каких-то частей не хватает.

Не отрываясь от закручивания самого крошечного в мире винтика самой крошечной в мире отверткой, Крис пробормотал:

– Санта ничего не делает нормально. Санта все делает идеально.

Проспав меньше часа, я встала с постели еще до восхода солнца, чтобы убедиться, что все подарки лежат на своих местах. Мне не терпелось увидеть восторг на лице Броуди, когда он увидит, что принес для него Санта. Это был первый год, когда я могла позволить себе купить все, что он хотел. В прошлые годы я старалась откладывать от десяти до пятнадцати долларов в месяц, чтобы в Рождество он получил хотя бы один подарок от Санты. Броуди открывал единственный подарок и сворачивался калачиком, прижимаясь ко мне своим маленьким теплым тельцем, пока я листала Facebook[13], завидуя «нормальным» семьям, чьи большие гостиные были заполнены игрушками для детей. Я поклялась, что однажды сделаю так же для Броуди. Наконец-то у меня получилось.

Как раз в тот момент дверь спальни Броуди открылась, и я услышала топот маленьких ножек. Он вошел в гостиную, и его лицо озарилось счастьем. Крис присоединился к нам: мы все расселись на полу, открывая подарки, а потом принялись завтракать горячими блинчиками.

Пока мы ели, зазвонил телефон. Сегодня я была на дежурстве, и у меня было запланировано несколько пациентов, но рабочий день начинался только через тридцать минут. На другом конце провода был Уилл, наш «волонтер последнего часа», святой в моих глазах. Его работа заключалась в заботе о том, чтобы наши пациенты, у которых никого не было, не умерли в одиночестве. Обычно это означало остаться у них на ночь.

– Счастливого Рождества! – сказал он.

– Счастливого Рождества! – ответила я. – Я еще не получила протокол. Ты был на смене? В Рождество?

– Да. Я насчет Мисс Элизабет.

Я застыла с вилкой у рта. Это было последнее имя, которое я ожидала услышать от Уилла. С ней все было в порядке, не считая некоторой слабости накануне.

– Мне так жаль, Уилл. Я в шоке. Хочешь, чтобы я приехала? А ты сможешь навестить свою семью в Рождество.

– Нет, я в порядке. Ее сестра хочет знать последние новости, но я не знаю, что ей сказать. Трэвис просил позвонить тебе, потому что она сегодня в твоем расписании.

– Выезжаю через несколько минут, – пообещала я.

Я подъехала к дому Элизабет. Рождественские гирлянды весело светились на пальмах. Это была идиллическая сцена Рождества во Флориде. Если бы я просто проезжала мимо, то сразу представила бы радостную картину рождественского утра в этом доме. Вряд ли мне или кому-то другому пришло в голову, что кто-то внутри доживает свои последние мгновения на Земле.

Я вошла без стука, надеясь создать у Элизабет ощущение знакомого присутствия. Уилл сидел в кресле у кровати. Я улыбнулась и горячо поблагодарила его за то, что он был рядом. Он помахал на прощание Элизабет, а я начала осмотр, чтобы сообщить Джулии последние новости. На бледном лице Элизабет не было макияжа, а светлые волосы были растрепаны. Пальцы были светло-голубыми и холодными на ощупь. Я стянула простыню с ее груди и достала стетоскоп. Ее сердцебиение было прерывистым, она дышала то быстро, то медленно. Легкие звучали так, словно были наполнены рисовыми хлопьями – признак того, что в них скопилась жидкость.

Я продезинфицировала руки и достала телефон, чтобы позвонить Джулии. Она ответила, и я услышала, как на заднем плане ее семья наслаждается рождественским утром. Я сказала, что Элизабет, вероятно, осталось недолго, потому следует приехать прямо сейчас. Она ответила, что приедет, как только сможет, но для ее детей важно провести праздничное утро вместе с мамой.

– Однажды, когда у тебя появятся собственные дети, ты поймешь, дорогая, – объяснила она.

Я повесила трубку и почувствовала, что в комнате что-то не так. Я попыталась заговорить с Элизабет, хоть и знала, что она не ответит. Пока ломала голову, как сделать атмосферу в комнате более похожей на саму Элизабет, я услышала звук открывающейся двери. «Слава богу, – подумала я, – Джулия передумала».

– О, мисс Элизабет! – сбитая с толку, я обернулась и увидела вовсе не Джулию, а Дею, одну из наших медсестер. На ней, как всегда, был макияж, а волосы заплетены в косички и ниспадали на спину. Я была рада ее видеть. Как и я, Дея была молода, но в ней чувствовалась спокойная материнская энергия: рядом с ней я всегда ощущала себя в безопасности и комфортно, как и наши пациенты. Не было никакого сомнения, что из нее получится замечательная медсестра, поэтому я всегда поддерживала ее идею поступления в школу медсестер. Дея тоже была матерью-одиночкой, и мы сблизились из-за схожести наших ситуаций.

– Счастливого Рождества! – сказала она, заключая меня в объятия. – Я услышала об Элизабет и сразу примчалась. Знала, что ты тоже будешь здесь.

– Тебе вовсе не обязательно было оставлять своего сына в рождественское утро. Ты могла бы задержаться, – сказала я ей.

– Я не могу позволить тебе быть единственной, кто получает все похвалы в офисе, – ответила Дея, усмехаясь. – А теперь давай приведем нашу подругу в приличный вид.

Дея начала рыться в прикроватной тумбочке Элизабет и вытащила оттуда свечу. Когда комната наполнилась легким лимонным ароматом, обстановка стала гораздо больше походить на ту, к которой я привыкла. Я взяла пульт и переключала каналы на радиоприемнике, пока не нашла станцию с инструментальной музыкой, которую так любила Элизабет.

– Мисс Элизабет, мы с Хэдли собираемся привести вас в порядок! – мягко сказала Дея. Я пошла в ванную и включила воду, чтобы та успела прогреться. Пока рылась в ящиках Элизабет в поисках мыла и мочалок, я наткнулась на ее косметичку. До сегодняшнего дня я ни разу не видела Элизабет без макияжа, поэтому сразу схватила сумочку с косметикой.

Пока я мыла и переодевала Элизабет, Дея мастерски наносила макияж. Когда мы закончили, Элизабет выглядела просто великолепно.

– Знаешь, она сказала мне, что сожалеет о том, как много времени в своей жизни она потратила, беспокоясь, что о ней думают другие, – поделилась я с Деей. – Это открыло мне глаза.

– Мне она сказала, что я красивая. И она говорила это от всего сердца, я чувствовала. Не знаю, верю ли я сама в это, но она была уверена в своих словах, – размышляла Дея.

Я улыбнулась:

– Думаю, она хотела бы, чтобы ты поверила в это, потому что это – чистая правда.

Дея собрала вещи и попрощалась. Я заметила, что ее глаза были влажными от слез.

– Она особенная, – сказала Дея. – Я хочу равняться на нее. Вообще-то мы все можем многому научиться у Элизабет.

Я вернулась в комнату Элизабет, надеясь, что там меня снова охватит чувство спокойствия. Но что-то было не так. Аромат лимона все еще витал в воздухе, и музыка все еще играла, но исчезла какая-то энергия. Я знала, что Элизабет умерла. Это трудно объяснить, но подобный сдвиг ощущала каждая медсестра хосписа и человек, который стал свидетелем смерти. Что-то менялось в воздухе в тот момент, когда душа покидала свое тело. Это похоже на то, когда вы входите в комнату, ожидая, что там будет кто-то, но оказываетесь в одиночестве. У одних эта перемена более выражена, чем у других, иногда этот момент наступает до физической смерти человека, иногда – после. В случае с Элизабет ее отсутствие было очень заметным. Я вытащила стетоскоп и поднесла его к неподвижной груди Элизабет, прислушиваясь к сердцебиению, которого, я знала, там не было. Через две минуты я тихо сообщила пустой комнате время ее смерти. Элизабет покинула мир точно так же, как и жила. Одна.

Годы спустя я все еще думаю об Элизабет. Я помню, что ни разу не видела ее грустной или сердитой несмотря на то, что она умерла такой молодой и одинокой. Она никогда не спрашивала: «Почему я?» Она была олицетворением идеи, что нужно использовать по максимуму то, что нам отведено. Сама того не ведая, Элизабет помогла мне начать важный разговор с Крисом. Крис и понятия не имел о моих мыслях, что он разлюбит меня, если я не буду такой же стройной, как когда мы встретились. Конечно, он так не думал. Но любовь и вес с юного возраста были связаны в моей голове таким тугим узлом, что мне никак не удавалось его распутать… Пока я не встретила Элизабет.

Ее слова изменили меня: «Съешь торт». С тех пор каждый раз, когда я нахожусь на грани переедания или очищения желудка, я слышу эти слова. И каждый раз они останавливают меня, напоминая о вещах, которые гораздо важнее всего этого.

– Привет, у тебя будет сегодня время оценить нового пациента на пригодность? – спросил меня Трэвис.

– Да, конечно, – ответила я.

Подобные предварительные оценки были обычной частью моей рутины. Хотя именно лечащий врач пациента направляет его в хоспис, больной должен также соответствовать требованиям, продиктованным программой Medicare, о специфике которой не всегда осведомлены врачи, не специализирующиеся на паллиативной помощи. Медсестры хосписа несут ответственность за отбор пациентов и именно они определяют, соответствует ли пациент критериям Medicare (которые довольно специфичны), а затем сертифицированный врач проверяет их заключение. В нашем случае этим занимался доктор Кумар.

– Отлично, – продолжил Трэвис – ее зовут Эдит, у нее Альцгеймер. Она живет со своим мужем Джоном и, похоже, она как раз подходит для попадания в хоспис.

– Поняла, – сказала я, уже вводя адрес в свой GPS.

Дом Эдит и Джона выглядел так, словно это иллюстрация из сборника сказок. Дорожка, по обе стороны от которой росли ярко-розовые цветы, вела к терракотовому коттеджу, увитому виноградными лозами. Я нажала кнопку дверного звонка и услышала шум за дверью.

– Пожалуйста, просто побудь там минутку, Эдит, – говорил чей-то умоляющий голос. Несколько секунд спустя дверь открыл невысокий, сгорбленный мужчина лет восьмидесяти с седыми волосами.

– Пойдемте, я не могу оставлять ее надолго, – сказал он вместо приветствия.

Войдя в дом, я восхитилась прекрасным антиквариатом, который был повсюду, и паркетными полами из выветренного дерева. Коридор был увешан семейными фотографиями из более счастливых времен. Очевидно, эта семья любила авантюры и приключения: там были фотографии Джона и Эдит с детьми на фоне Эйфелевой башни, Великой китайской стены и статуи Свободы. За пределами коридора рядом с диваном в гостиной стояла высокая женщина с седыми волосами, которой на вид тоже было за восемьдесят. Было ясно, что это та же женщина, что красовалась на фотографиях, только постарше, а ее некогда длинные песочно-каштановые волосы теперь отливали белым и были подстрижены под каре. Кроссовки на ногах Джона и Эдит сменились домашними тапочками, но по фотографиям я могла судить, что морщинки вокруг их глаз и ртов появились из-за улыбок.

– Я же говорил тебе не вставать. Присядь, пожалуйста, – сказал Джон Эдит, которая была выше него, по крайней мере, на фут[14]. Он схватил ее за руку и повел к дивану, явно раздраженный.

– Здравствуйте, меня зовут Хэдли. Я полагаю, вы мисс Эдит и мистер Джон?

– Да, все верно, – ответил Джон. Эдит что-то неразборчиво промычала и уставилась в окно.

– Мне велено осмотреть Эдит, чтобы понять, подходит ли она для хосписа. Все так?

– Да, мне нужна кое-какая помощь. Все это длится уже много лет, – ответил Джон.

Было совершенно ясно: он очень устал и испытывал разочарование, что было вполне понятно. Из медицинских записей я знала, что Джон занимал эту должность [уход за больной женой] уже много лет. Быть опекуном безжалостно обременительно и утомительно, особенно когда в деле замешан Альцгеймер. Погружение пациента в деменцию обычно происходит в течение длительного времени, пока опекун не оказывается в ситуации, когда другой взрослый полагается на него во всем и не может ступить без него шага.

Я кивнула и достала свой стетоскоп, чтобы осмотреть Эдит. Существуют различные критерии, по которым мы оцениваем, подходит ли человек для хосписа. Эти критерии зависят от заболевания, и пациенты с деменцией оцениваются с помощью шкалы функциональной оценки пациента. Поскольку Альцгеймер имеет свойство прогрессировать, шкала представляет собой список разных стадий болезни, анализ которых происходит по мере ухудшения состояния пациента. Для попадания в хоспис пациенты с болезнью Альцгеймера должны достигнуть отметки 6Е (слабоумие средней тяжести) или 7А (тяжелое слабоумие). Фактически это означает, что пациент больше не может самостоятельно ходить в туалет или произносить более пяти-шести слов в день. Иногда могут быть приняты во внимание и другие особенности состояния пациента, такие как падения, потеря веса, частые визиты в больницу по серьезным поводам.

Я начала оценивать Эдит с отметки «четыре» – легкая степень слабоумия, обычно в этот момент близкие начинают замечать, что что-то не так.

– У нее есть проблемы с самостоятельным выполнением каких-то действий, например, оплата счетов или приготовление пищи? – спросила я Джона. Я заранее знала ответ, но все же должна была задать этот вопрос.

Джон посмотрел на меня как на идиотку:

– Милая, она утратила эти способности много лет назад.

Я поставила галочки около отметок с «первой» по «четвертую» и перешла к «пятой» – умеренное слабоумие.

– Вы помогаете ей выбирать одежду? Допустим, смогла бы она понять, что нужно надеть шорты, раз на улице тепло?

– Да, мне определенно нужно помогать ей, – ответил Джон.

Я перешла с 6А на 6С – слабоумие средней степени тяжести.

– Вы также помогаете ей одеться?

– Да.

– А как насчет того, чтобы принять ванну и сходить в туалет?

– Да, я купаю ее. Она носит памперсы.

Я поставила галочки с 6А по 6С и перешла к 6D и 6E.

– Ей все время нужна помощь, или иногда она может озвучить, что ей нужно в туалет?

– Она сто лет не ходила в туалет и никогда туда не просится. Я просто меняю ее памперсы, когда чувствую запах. Как с ребенком, – прямо ответил он.

Я отметила 6D и 6Е и двинулась дальше к 7А – тяжелому слабоумию. Если у пациента был 7А, то доктор Кумар почти всегда принимал его.

– Примерно сколько понятных слов она произносит за день? – спросила я.

– Может быть, от десяти до двадцати.

Я кивнула и, не ставя галочку около этого критерия, пролистала список вниз. В этот самый момент Эдит в первый раз заговорила.

– В прачечную, – сказала она, быстро встала и нетвердым шагом направилась в коридор. Джон быстро поднялся, чтобы остановить ее:

– Черт возьми, Эдит. Садись.

Она смотрела на него с широко раскрытыми глазами.

– Я могу постирать вашу одежду, мисс Эдит, – я попыталась поддержать разговор. Эдит посмотрела на меня и начала агрессивно мотать головой из стороны в сторону, пытаясь вырваться из объятий Джона. Он застонал в отчаянии:

– И такое каждый день, каждую секунду.

Я оглядела комнату и заметила корзину с бельем на обеденном столе рядом с прихожей. Пока Джон крепко держал Эдит, я взяла корзину и поставила ее на пол около дивана. Эдит откинулась на спинку и начала разбирать и складывать белье, изучая каждый предмет одежды. Джон сел рядом – он был измотан.

Я продолжила идти по своему контрольному списку:

– Как у нее с питанием?

– Плохо. Она ест как птичка. За последние два месяца она потеряла одиннадцать фунтов, – в его голосе слышалось поражение.

– Я заметила, что она нетвердо стоит на ногах. Она часто падает?

– Я уже сбился со счета, сколько раз она падала. Я даже не могу больше отлучиться в туалет.

– Больше десяти раз за последний месяц?

– Я бы сказал, это только в течение прошлой недели.

– Поняла вас. Теперь я должна позвонить нашему врачу. Могу я выйти на минутку?

Джон сделал жест рукой в сторону входной двери, будто говоря: «Чувствуй себя как дома».

Я вышла, все еще держа в руке планшет, и набрала номер доктора кумара.

– Привет, Хэдли! – его голос как всегда звучал бодро.

– Итак, – начала я, – у меня есть потенциальный пациент с болезнью Альцгеймера, но по шкале отметки она все еще на стадии 6Е. Хотя мне кажется, ты будешь не против взяться за нее.

– Ну-ка… – сказал он.

– Ее муж сказал, что она произносит от десяти до двадцати внятных слов в день. Я и сама слышала, как она сказала «прачечная» в правильном контексте. Но за последние два месяца она похудела на одиннадцать фунтов и постоянно падает, более десяти раз за неделю.

Доктор Кумар молчал – я знала, что он обдумывает ситуацию.

– Ее мужу действительно нужна помощь. Пожалуйста, – попробовала я.

– Ты же знаешь, что должна быть объективной, Хэдли.

Я замолчала, переживая, что он скажет «нет».

– Продолжай, можешь госпитализировать ее. Но нам нужны улучшения в течение первых девяноста дней. График должен быть четким, хорошо?

– Принято! Спасибо вам, – сказала я доктору Кумару, прежде чем вернуться в дом.

– Хорошие новости, – крикнула я Джону, закрывая за собой дверь, – мы готовы принять мисс Эдит.

– Отлично! Мне нужно отлучиться по делам. Я вернусь через несколько часов, – сказал Джон.

Я сделала паузу, тщательно подбирая слова.

– Я не уверена, что вам дали точную информацию. Дело в том, что мы не работаем круглосуточно, – мягко сказала я. – Однако я бы посоветовала вам обратиться за дополнительной помощью. Наш социальный работник может помочь с платными сиделками или определить мисс Эдит в комфортный дом престарелых.

Джон раздраженно вздохнул:

– Я обещал не оставлять ее. И разумеется, я не хочу, чтобы она жила в доме престарелых. Сколько стоят сиделки?

– Я слышала, что около тридцати долларов в час. Их минимальное количество часов работы в день – шесть.

– Тридцать долларов в час?! – воскликнул он.

Я медленно кивнула. Я прекрасно понимала, как трудно позволить себе необходимый уход при ограниченном доходе, но альтернатив было немного.

– В хосписе мы приходим и помогаем вам ухаживать за Эдит. Например, я буду приходить к вам один или два раза в неделю; помощник медсестры будет приходить два-три раза, чтобы помочь ей принять душ или ванну; наш социальный работник заходит примерно раз в месяц. Также у нас есть священник и дежурная медсестра на случай чрезвычайных ситуаций, – объяснила я. – Но если вы хотите рассмотреть опцию с домом престарелых, я не буду вас винить.

Джон резко оборвал меня, мотая головой:

– Ни в коем случае. Я справлюсь.

Многие и не догадываются, что хосписы и дома престарелых – это в первую очередь бизнес. Честно говоря, я и сама не люблю думать об этом, но это факт. И если расходы не покрываются или оказываются непомерными, то мы оставляем пациента и его опекуна без каких-либо вариантов. Уход за больными – эмоционально и физически тяжелая, изнурительная работа, которая может длиться очень долго, как это было в случае с Джоном. Даже с учетом того, что Medicare покрывает расходы на медсестру хосписа вроде меня, опекун все еще сам отвечает за повседневный уход, и иногда это немалые деньги.

Я бы очень хотела порадовать Джона, но, к сожалению, у таких людей, как он и Эдит, на самом деле почти не было вариантов. Даже если бы он согласился на идею с домом престарелых, ему пришлось бы быть или реально богатым, или по-настоящему бедным (в этом случае на помощь приходит правительство). Посередине, за исключением сиделки, которая тоже обходится дорого, существует совсем немного вариантов. И большинство людей находится именно посередине.

В моей голове было много мыслей, но я просто сказала:

– Нет проблем.

Завершив прием и оставив Джону номер дежурной медсестры, я попрощалась с Эдит, которая в третий раз сворачивала мочалку. Она что-то неразборчиво ответила и улыбнулась, когда я дотронулась до ее плеча.

Следующим утром я поспешно накрасилась, слушая музыку из динамика телефона и ожидая начала ежедневной рабочей встречи. Собрание проходило каждый день, с понедельника по пятницу, чтобы ночные и дежурные медсестры могли сообщить о том, что произошло накануне вечером.

– Всем доброе утро! – поприветствовал нас Трэвис. – Аманда, даю тебе слово. Кажется, твое дежурство было насыщенным.

– Да, я провела много времени у нашего нового пациента.

«О-о-о, – подумала я, – ну вот и все».

– Мисс Эдит дважды упала, так что мне приходилось осматривать ее, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Ее жизненные показатели были хорошими, а психическое состояние, кажется, на исходном уровне.

Я выдохнула. Ладно, это не такое уж необычное дежурство. Подобные вещи случались постоянно.

– Так вот, я успокоила ее, уложила обратно в постель и пошла домой, – продолжила Аманда. – а примерно через час мне снова позвонил ее муж. Мисс Эдит самостоятельно вышла из дома, и он не мог найти ее.

Я отложила румяна и опустилась на крышку унитаза.

– Несколько минут я ездила по округе, помогая Джону найти ее. В конце концов мы вызвали на помощь полицию. Они нашли мисс Эдит в канаве в четверти мили от ее дома, она рвала траву. Цела и невредима.

– Хэдли, тебе нужно сегодня утром встретиться с Минди, а я съезжу к ним домой. Это небезопасно. Ей необходимо лечь в дом престарелых, – сказал Трэвис.

Минди была социальным работником. Она отвечала за дополнительную помощь пациентам, включая оформление страховки и предоставление доступа к дополнительным программам, которые выходили за рамки стандартных услуг хосписа.

– Джон непреклонен. Он говорит, что никогда в жизни не отдаст ее в дом престарелых. Но я все понимаю, – я отключила звук в телефоне и глубоко вздохнула. Ненавижу оказываться в подобных ситуациях.

Позже тем же утром я вновь отправилась к Джону и Эдит, на этот раз вместе с Минди, заранее настраивая себя на непростой разговор. Однако, когда входная дверь открылась, я увидела мужчину, который выглядел так, словно был готов достать белый флаг и сдаться.

– Привет, Джон. Это Минди, наш социальный работник, – сказала я, приветствуя его. Меня встревожило, что Джон был еще более сгорбленным, чем вчера. Эдит сидела на диване все еще в пижаме. На переносном столике перед ней стоял телевизор и тарелка с вафлями, которые она то поднимала, то клала на место, но не ела. Детские мультфильмы, которые шли по телевизору в другом конце комнаты, развлекали ее хоть на какое-то время.

– Мы слышали о вчерашнем происшествии, – мягко начала Минди. – Я бы хотела рассказать вам о некоторых преимуществах постоянной помощи.

– Просто разместите нас где-то и забудьте, – сказал Джон; в его голосе звучало поражение. – Я умер давным-давно, когда она потеряла все воспоминания о нас.

Я почувствовала, будто мне в сердце вонзили кинжал. Я не могла себе представить, как больно заботиться о ком-то, кого ты любишь и кто даже не узнает тебя большую часть времени. Я понятия не имела, что ответить.

– Что ж, вот несколько вариантов, – продолжила Минди, кладя лист бумаги на кофейный столик перед нами. – Там правда замечательные условия. Все по последнему слову техники.

Я попыталась прочесть вверх ногами список всех близлежащих домов престарелых и учреждений по оказанию помощи с закрытыми отделениями. Под названием каждого учреждения Минди указала предполагаемую ежемесячную стоимость. Цены варьировались от 8 750 до 11 000 долларов в месяц.

– Через несколько лет у нас закончатся накопления, но мы можем позволить себе потратить десять тысяч на двоих, – сказал он.

– На самом деле, это цена только на одного человека, – ответила Минди.

Джон разразился ругательствами:

– Раз тут нам хватит денег только на одного из нас, какие еще есть варианты?

Мы с Минди переглянулись. Честно говоря, других вариантов не было. Джон, должно быть, прочитал наши мысли:

– Хорошо, понял. Я подумаю над этим. Если я все-таки решусь, какое из этих заведений будет лучшим?

– Технически нам не разрешается делиться своим личным мнением. Мне очень жаль, – ответила Минди.

Я прикусила губу, чтобы не заговорить. Мне так сильно хотелось поделиться своими мыслями о том, как каждое из этих учреждений относится к своим пациентам. Джон вздохнул и обхватил голову руками:

– Все понятно. Я, как обычно, сам по себе.

Минди бросила на меня взгляд, начиная собирать свою сумку. Она знала, что я собираюсь поделиться своим мнением, как только она выйдет за дверь. И я знала, что это не сильно ее волнует. Только услышав, что дверь закрылась, я повернулась к Джону. Он сидел на диване со списком домов престарелых в руках. Он заговорил прежде, чем я успела произнести хоть слово.

– Я слышал много хорошего о Саттон-Хайтс, – сказал он.

Я громко вздохнула с облегчением от того, что мне не придется оказаться в проблематичной ситуации. Саттон-Хайтс был моим абсолютным фаворитом. Медсестры работали там целую вечность, они прекрасно общались со мной, и у меня никогда не возникало опасений по поводу того, как они обращаются с пациентами. Я активно закивала головой, полагая, что это вписывается в правила. Джон вопросительно посмотрел на меня и улыбнулся. Мы как будто играли в какую-то игру.

– А как насчет Бич Вью? – спросил он.

Я перестала кивать, округлила глаза и поджала губы, не произнося ни слова, но при этом говоря многое.

Джон рассмеялся.

– Саттон-Хайтс, понял, – сказал он с искренней улыбкой.

Я улыбнулась ему в ответ и наконец смогла расслабиться.

– Может, нам стоит поторопиться и оформить документы для Саттон-Хайтс? – спросила я.

– Нет, я еще не готов, – Джон внезапно снова стал суровым.

Я прикусила губу, зная, что Трэвис будет недоволен, но не знала, что еще могу сделать. Джон имел право оставить жену дома, даже если мы не были согласны с этим решением.

– Хорошо, – я пожала плечами, – тогда давайте сделаем все, что в наших силах.

– Вот так просто, да? – спросил Джон.

– Я здесь, чтобы помочь вам и Эдит. Вы ведете эту машину, а я всего лишь сижу на заднем сидении. Вы можете или спросить у меня дорогу, или сказать, чтобы я помалкивала, – сказала я с улыбкой.

– Хорошо, я разберусь с этим, – он звучал уверенно.

Мне хотелось верить, что в этот момент ему правда стало легче.

Несколько недель спустя я вскочила посреди ночи от телефонного звонка.

– Привет, это муж Эдит, Джон. Эм, я даже не знаю, как описать то, что произошло, – сказал он, как только я подняла трубку. – Думаю, тебе нужно приехать.

Я слышала шум на заднем плане. Звучало так, будто Эдит… кричала?

– Ей больно? – спросила я.

– Она думает, что в спальне пожар, – сказал Джон измученным голосом.

Когда я приехала, Джон и Эдит были в спальне. Джон сидел на кровати и пытался направлять Эдит, но она не замечала этого. Она расхаживала взад-вперед, бормоча что-то под нос и беспорядочно выкрикивая «Пожар!» снова и снова. По дороге сюда я уже позвонила доктору Кумару, и он проинструктировал меня дать Эдит быстро действующие успокаивающие препараты, которые мы выписали ей, как только она поступила в больницу.

Следующие десять минут я безуспешно пыталась успокоить Эдит. Она продолжала расхаживать по комнате, дергать себя за волосы и говорить, что в комнате пожар. Я снова позвонила доктору Кумару, он посоветовал дать ей еще одну дозу успокоительного и попытаться отвлечь ее. Я сделала все так, как он сказал, и предложила Эдит что-нибудь поесть. Она отрицательно замотала головой. Джон попытался дать ей немного еды, но она оттолкнула его. Я пошла в гостиную и включила там телевизор. Просунув голову в дверь спальни, я попросила ее посмотреть его вместе со мной. Она села на кровать, продолжая рассказывать мне, что в комнате пожар. Теперь по ее лицу текли слезы.

Через тридцать минут я начала паниковать. Мы все трое были очень расстроены. Наконец я достала телефон и набрала медсестру-ветерана, которая занималась этой работой более пятнадцати лет.

– Алло? – неуверенно ответила Линда со своим британским акцентом.

– Это Хэдли, – сказала я. – Прости, что звоню тебе ни с того ни с сего посреди ночи, пожалуйста, не сердись. У меня пациентка с болезнью Альцгеймера, которой кажется, что ее кровать в огне. Она просто ходит взад-вперед и плачет. Я дала ей двойную дозу успокоительного, но оно совсем не помогает. – поспешно объяснила я.

– Милая, почему бы тебе не перенести ее кровать в другое место? – спросила Линда.

– Э-э-э, извини, я не понимаю, что это вообще значит, – я была совсем сбита с толку.

– Где пожар?

– Ну, настоящего пожара нет нигде.

– Дорогая, сейчас она видит огонь. Он на ее кровати, верно? Это тревожит ее. Почему бы тебе не отодвинуть ее кровать подальше от места возгорания, чтобы она могла поспать? – обучала меня Линда.

– Линда, я не думаю, что это сработает.

– Сначала попробуй, а потом, если что, перезвони мне. Но я держу пари, что это поможет. Спокойной ночи, – она повесила трубку.

Я уставилась на двуспальную кровать Эдит и Джона. Как и, главное, куда я могу ее подвинуть? Я подозвала Джона:

– Я позвонила медсестре с огромным опытом. Она думает, что я должна отодвинуть кровать как можно дальше от огня. Я знаю, это кажется безумием, но нет ли у вас случайно другой комнаты, куда я могу передвинуть кровать?

Джон, явно измученный, встал и открыл дверь в совершенно пустую комнату прямо по коридору.

– Хорошо, она нам определенно подходит. Х-м-м, ничего, если я передвину вашу кровать? – спросила я.

– Ты, пожалуй, самый странный пассажир, который у меня когда-либо был, но почему-то я тебе доверяю. Продолжай.

Я вернулась в спальню и осмотрела кровать со всех сторон, пытаясь придумать, как лучшее ее передвинуть. Казалось, она поместится в широкий дверной проем и нам не придется разбирать ее. Эдит стояла рядом, пока я смотрела на кровать, как будто тоже оценивая ситуацию. Потом она слабо всхлипнула и снова произнесла: «Огонь». Это было уже слишком. Мое сердце обливалось кровью, когда я видела ее в таком отчаянии. Я была готова перейти от слов к действиям.

Я подошла к тяжелой на вид деревянной кровати и попыталась отодвинуть ее от стены. Должно быть, древесина была искусственной, потому что кровать легко поддалась и скользнула по ковру в мою сторону. Теперь у меня было достаточно места, чтобы протиснуться между спинкой кровати и стеной. Я начала толкать кровать по ковру, каждые несколько секунд выглядывая из-за спинки, чтобы убедиться, что двигаюсь в нужном направлении. Когда кровать была уже на полпути из спальни, Эдит подошла ко мне и тоже начала толкать. Я не была уверена, понимает ли она, что мы делаем, да и ее действия не слишком помогали. Но я улыбнулась ей, когда мы бок о бок толкали кровать к коридору. Как только мы передвинули кровать в другую комнату, я остановилась, чтобы оглядеться и решить, куда ее поставить. Эдит указала на дальний левый угол комнаты.

– Туда? – спросила я.

Она уверенно кивнула.

Я послушалась и принялась двигать кровать. К моему полному удивлению, как только кровать оказалась в том углу, Эдит забралась в нее и, казалось, заснула. Это и правда сработало! Я была потрясена.

– Отличная работа. – прошептал Джон, когда мы убедились, что Эдит крепко спит. Я с улыбкой положила руку ему на плечо.

– Все получилось. Вы замечательно справляетесь! – заверила я его.

– Пора, – сказал он. – Сообщи в Саттон-Хайтс, что она скоро прибудет.

Я кивнула. Сегодняшняя ночь выдалась трудной. Я знала, что головой Джон принял правильное, осознанное решение, но я беспокоилась о том, что чувствует его сердце.

Меньше чем через неделю я вошла в стеклянные двери Саттон-Хайтс.

– Мисс Эдит? – спросила меня молодая секретарша в приемной.

– Да. Вы уже встречались с ней?

– Ее муж практически живет здесь. Я уже несколько раз впускала его в закрытое отделение.

– Я ни капельки не удивлена. Вы не против еще раз совершить путешествие туда?

Секретарша вышла из-за стойки и отвела меня к отделению. Для того, чтобы войти в закрытые тяжелые двери, нужно было ввести код.

– Я называю это «отелем „Калифорния“», – сказала она, ожидая, пока двери со щелчком откроются.

– А? – спросила я в замешательстве.

– Вы можете войти в эти двери в любое время, когда захотите, но вы не сможете отсюда уйти.

Слова секретарши выбили меня из колеи. Громкое жужжание прервало мои мысли, и я быстро шагнула за дверь.

Когда я подошла к сестринскому посту, то заметила там заведующую отделением, одну из моих любимых медсестер.

– Привет! – поздоровалась я.

– Кто у тебя сегодня? – спросила она, зная, что у меня в отделении довольно много пациентов.

Прежде чем успела ответить, я почувствовала чью-то руку на своей спине. Я обернулась и увидела еще одного из своих пациентов. Она гладила меня по волосам, я ей улыбнулась.

– Новенькая. Она была на домашнем уходе, – сказала я медсестре, чувствуя, как пациентка убирает мои волосы с лица, а те снова падают вниз. В любом другом контексте это показалось бы странным, но для моей работы это ни в коем случае не было чем-то необычным.

– Ах, да, Эдит. Она отлично справляется и даже посетила занятия по танцам. Она в шестой палате.

– Боже! Как бы я хотела это увидеть, – улыбнулась я.

Пациентке, гладившей меня по волосам, я сказала, что мне пора идти, но хотела бы встретиться с ней завтра. Она что-то неразборчиво пробормотала в ответ, но по ее улыбке я поняла, что это означает «хорошо». По ярко освещенному коридору я направилась в шестую палату. Джон открыл дверь, и впервые за все время, что мы были знакомы, он выглядел отдохнувшим. Эдит раскачивалась в кресле у окна, которое выходило в сад. Она улыбнулась мне.

– Как дела? – спросила я, немного боясь услышать ответ Джона.

– На самом деле, все действительно хорошо, – сказал он, улыбаясь Эдит. Та улыбнулась ему в ответ. Почувствовав облегчение, я вытащила аппарат для измерения давления, чтобы приступить к обследованию.

– Мне нужно отойти по делам. Ничего, если я отлучусь?

– Конечно, не переживайте! Вы не обязаны все время быть здесь. Я всегда могу запросить информацию у медсестер и связаться с вами, чтобы сообщить последние новости.

– Ох, не знаю, смогу ли я настолько «отпустить поводья», но спасибо за предложение, – сказал Джон, прежде чем поцеловать Эдит в лоб и выйти из палаты.

Я продолжала обследование, пока Эдит смотрела в окно, наблюдая за птицами и бабочками в саду. Дойдя до вопроса о весе, я сказала Эдит, что сейчас вернусь: мне нужно было запросить информацию у медсестры.

Выйдя в коридор, я услышала что-то похожее на спор.

– Если вы не выпустите меня отсюда сию же секунду, вам придется иметь дело с моими адвокатами! – кричал мужчина.

– Сэр, может быть, мы просто сыграем в карты? – работница больницы умоляла мужчину, который, как я теперь смогла разглядеть, был не кем иным, как Джоном.

– Ничего я не перепутал, вы, сумасшедшая леди! Я просто иду домой, – закричал ей в ответ Джон.

– Это и есть ваш дом. Вы в безопасности, – пыталась успокоить его милая сотрудница.

Моя прогулка превратилась в настоящую пробежку: я поняла, что она приняла Джона за потерянного пациента, который пытается сбежать.

– Эй, я знаю его. Он муж одной из моих пациенток, он не пациент, – сказала я ей.

– Ой! О боже! Сэр, мне очень жаль. Я тут новенькая, – обратилась она к Джону, вводя код, чтобы открыть входную дверь. Как только он вышел, и тяжелая дверь с лязгом захлопнулась, я не смогла удержаться от смеха. Работница выглядела испуганной.

– Ты не сделала ничего плохого, это твоя работа. Ты отлично справляешься, а он переживет это, я обещаю, – заверила я ее, пытаясь сдержать смех.

Я вернулась к Эдит и завершила осмотр, параллельно рассказывая ей эту историю. Она смеялась вместе со мной, как будто и правда все понимала.

Шли месяцы, состояние мисс Эдит постепенно ухудшалось, но болей или приступов паники у нее больше не случалось. Теперь она произносила не двадцать слов в день, а меньше десяти, потом меньше пяти и, наконец, у нее осталось только одно слово: «Джон». Потом она потеряла способность ходить. Это был тяжелый день для всех, включая персонал дома престарелых, который полюбил Эдит. Но особенно непростым он был для Джона. Он продолжал приходить к Эдит каждый божий день и учился пересаживать свою жену в инвалидное кресло. Он отвозил ее на приемы пищи, чтобы они вместе могли поесть в столовой, и она сменила обстановку. Постепенно Эдит потеряла способность сидеть прямо, поэтому Джон положил подушку между ее рукой и твердым металлом кресла, чтобы помочь ей удерживаться в вертикальном положении. Она всегда смотрела на него снизу вверх и улыбалась, хоть и больше не могла с ним общаться.

Эдит перестала улыбаться не в какой-то определенный день, это происходило постепенно. Джон обратил мое внимание на это.

– Да, я заметила. К сожалению, это было ожидаемо. Это часть процесса, – сказала я ему.

– Неспособность улыбаться – это одна из стадий Альцгеймера? – спросил он потрясенно.

– Вы хотите, чтобы я была с вами предельно откровенна? – спросила я.

– Да, не хочу сюрпризов.

Я достала свой планшет, чтобы показать Джону таблицу, которую к этому моменту выучила наизусть.

– Мы начали здесь, а теперь мы вот здесь, – я провела пальцем вниз по диаграмме от 6Е до 7Е.

– Значит, последняя стадия – это неспособность самостоятельно держать голову?

Я кивнула, поморщившись.

– Очень жестокая болезнь, – вздохнул Джон, качая головой в недоумении.

– Да, так оно и есть, – согласилась я.

Шли месяцы, и я ожидала, что визитов Джона станет меньше, но он не пропускал ни одного дня. В последний месяц жизни Эдит уже не могла встать с постели. Я стала приходить чаще, навещая Эдит каждый раз, когда у меня были встречи с другими пациентами в Саттон-Хайтс, даже если у меня не было запланировано визита к ней в тот день. Однажды я вошла к ней и заметила, что тело Эдит находится в неестественном положении. Я подошла поближе и заметила, что по ее лицу катятся слезы. Я попыталась поговорить с ней, поглаживая по спине, но поняла, что ей очень больно. Я побежала за медсестрой.

– У вас есть под рукой экстренные лекарства? – настойчиво спросила я.

– Я должна ввести номер обезболивающего в компьютер, чтобы выписать лекарство. Что именно вам нужно? – спросила медсестра.

– Это «десятка», последняя стадия. Затрудненное дыхание, плач, гримасы на лице, сжатые кулаки, напряжение и невозможность утешить.

Медсестра ввела номер и протянула мне лекарство.

– Что-то необычное происходило? – спросила я.

– Нет, ничего такого, – ответила медсестра.

Понадобилось несколько секунд, чтобы лекарство подействовало. Я заметила, что тело Эдит расслабилось. Приступила к осмотру, как всегда, с головы. Ее зрачки были одинакового размера. Я не обнаружила никаких порезов или царапин на ее лице или коже головы. Ее волосы были красиво заплетены в косу и выглядели свежевымытыми.

– Вы можете назвать мне свое имя? – спросила я, зная, что ответа не последует, и поставила галочку, подтверждая, что она не осознает себя.

– Вы можете сказать, где вы сейчас находитесь? – спрашивая, я уже ставила галочку, указывающую на то, что в пространстве она также не ориентировалась.

– Вы знаете, какой сейчас месяц? – снова галочка, которая указывает, что она не ориентируется во времени.

– Хэдли, – вдруг услышала я, громко и отчетливо. Я оторвала взгляд от планшета, ожидая увидеть медсестру из Саттон-Хайтс. Но в палате никого не было. Я растерянно огляделась по сторонам, прежде чем опустить свой взгляд на Эдит. Она смотрела прямо на меня. Не может быть, чтобы она вот так просто произнесла мое имя.

– Хэдли, – повторила она, все еще глядя на меня снизу.

– Да, это я, – ответила я, потянувшись, чтоб взять ее за руку. – Я ваша медсестра и уже довольно давно работаю с вами. Я забочусь о вас. С вами все будет в порядке. Я обещаю.

Не знаю, был ли это мышечный спазм или способ Эдит общаться со мной (хотя, по идее, она уже не могла этого делать), но ее рука на мгновение сжала мою. Пока я держала свой планшет в одной руке и Эдит – в другой, она медленно погружалась в сон.

Обрадованная тем, что боль отступила, я перешла к оценке ее кожи. Осмотрела руки и ноги: они слегка были в ушибах, как и у большинства пожилых людей, но в остальном – полный порядок. Переворачивая Эдит на левый бок, я осмотрела ее спину. Начав стягивать шорты, я громко ахнула. Это был самый большой и глубокий пролежень, который я когда-либо видела. Он находился прямо над ягодицами. Рана была больше моего кулака, грушевидной формы, одновременно фиолетовой, черной и красной.

Я почувствовала, как мое лицо вспыхнуло от ярости. Еще в школе медсестер я узнала, что пролежни обычно образуются из-за того, что пациента переворачивают не так часто, как это необходимо. Если человек лежит в одном положении слишком долго, создается давление на определенную область, что приводит к разрушению кожи. Я ощущала злость и стыд от того, что порекомендовала это заведение Джону, а они подвели моего пациента. Я боялась рассказать ему о случившемся.

Я позвонила Трэвису, потому что не знала, как сообщить учреждению об их халатном отношении. Как только он ответил, я рассказала ему о зияющей ране, о которой в доме престарелых, похоже, ничего не знали.

– Постой. Возможно все не так, как ты думаешь. Подожди, – сказал он. Сбитая с толку, я ждала, слушая, как он печатает.

– Дея была там прошлой ночью и сообщила, что на коже рук и ног мисс Эдит были лишь незначительные кровоподтеки, – сказал он.

После паузы Трэвис спросил:

– Ты когда-нибудь слышала о язве Кеннеди?

– Нет, – ответила я, перебирая в голове все свои уроки по уходу за ранами в школе медсестер.

– Итак, ты знаешь, что кожа – это орган, верно?

– Да, – я все еще не понимала, к чему он клонит.

– Точно так же, как наши органы начинают отказывать в конце, кожа может сделать то же самое. Язвы Кеннеди могут появиться буквально из ниоткуда и выглядеть ужасающе. Никто не сделал ничего плохого. Все, что тебе нужно, это убедиться, что ей не больно.

Я никогда не слышала о язве Кеннеди, но была рада, что Трэвис рассказал мне об этом до того, как я успела опозориться и необоснованно обвинить персонал дома престарелых в ошибке. Облегчение, которое я почувствовала, быстро сменилось страхом, когда я поняла, что должна позвонить Джону и подготовить его к тому, что должно произойти дальше. Слегка дрожащими руками я набрала номер Джона. Он весело ответил.

– Здравствуйте. Вы уже были сегодня в Саттон-Хайтс? – робко спросила я его.

– Нет, но я уже в пути!

– Хорошо, тогда я дождусь вас и мы сможем поговорить.

Ожидая Джона, я наблюдала за Эдит и убедилась, что она чувствует себя комфортно. Мне так хотелось, чтобы она могла рассказать, что она видит в своих снах.

Некоторое время спустя вошел Джон и сразу же подошел к ней.

– Что-то изменилось, – сказал он с озабоченным видом.

Я была удивлена и впечатлена тем, что он это заметил. У них с женой была особая связь. Я положила руку ему на плечо и начала рассказывать, что произошло за время моего визита. Джон беззвучно плакал, слушая все это.

– Я чувствую себя так глупо, говоря это, но я не готов. Ты, наверное, думаешь, что после всего, через что мы прошли, это не должно меня шокировать, – сказал он, вытирая нос салфеткой.

– Я думаю, что это нормально.

– Что дальше?

– Я проведу немного времени с персоналом, расскажу им, когда нужно снова дать лекарство и в каких случаях звонить нам. Если я не понадоблюсь среди ночи, то мы с вами снова увидимся завтра. Что скажете?

– Да, давай сделаем так. Спасибо тебе за все, Хэдли, – сказал он.

В ту ночь не было никаких звонков по поводу Эдит. Да и в любую другую ночь, раз уж на то пошло. Я навещала Эдит и Джона в течение следующих пяти дней, пока она не скончалась. Меня не было там, когда это произошло, но мне сказали, что она умерла спокойно и мирно.

К моему удивлению, когда я прибыла в больницу через двадцать минут после смерти Эдит, Джон уже ушел. Медсестра дала мне понять, что он не мог смириться с тем, что видит ее в таком состоянии.

Я привела Эдит в порядок, все время разговаривая с ней, а затем открыла окно, выходящее в сад. Пока ждала прибытия похоронного бюро, я наблюдала за порхающими бабочками и птицами точно так же, как это делала мисс Эдит несколькими месяцами ранее. Наконец работники бюро прибыли, я в последний раз попрощалась с Эдит, прежде чем они закрыли ее лицо простыней. Всегда отворачиваюсь, когда они делают это: мой самый нелюбимый момент. Каждый меня одолевает паника: думаю, что пациент не сможет дышать, хоть и знаю, что это бессмысленный страх.

Заполнив документы, сделала все телефонные звонки, попрощалась с персоналом Саттон-Хайтс и продолжила свой рабочий день. Без особого энтузиазма я занималась бумажной работой в своем кабинете, когда вошел наш капеллан Стив и сел рядом со мной.

– Я сегодня разговаривал с Крисом, – сказал он.

Стив часто заходил в дом престарелых, где работал Крис, чтобы навестить пациентов хосписа. За эти годы у них с Крисом сложились близкие отношения. Честно говоря, они знали друг друга дольше, чем я знала обоих по отдельности.

– Да? – спросила я.

– Да. Мы говорили о его маме и молились за нее.

– Это так мило с твоей стороны. Большое тебе спасибо.

– Она говорит, что собирается победить рак, – сказал Стив, глядя на меня.

Я поджала губы и молча уставилась в компьютер. Я все прекрасно знала, ведь ухаживала за множеством пациентов с раком мозга.

– Полагаю, ты так не думаешь.

Я едва заметно покачала головой.

– Возможно, ты немного предвзята, – сказал он, в некотором смысле бросая мне вызов, чего никто никогда не делал раньше. Большинство людей деликатно обходили болезнь Бабетты и надвигающуюся смерть.

– У меня ни разу не было пациента, который победил бы рак мозга, – категорично ответила я.

– Ты заботишься о людях, которые находятся на последних этапах жизни, Хэдли, но она еще не там. Я не думаю, что позитивное мышление может навредить, – продолжил он без осуждения.

Все чувства, которые я до этого момента профессионально скрывала, вдруг вылились наружу.

– Я не могу быть в этом уверена. Смерть – полный отстой, и она повсюду. Я сближаюсь со своими пациентами, а они умирают. Я заканчиваю работу, мы идем навестить Бабетту, и просто смотреть на нее – это постоянное напоминание о неминуемом. Мы не отправляемся в дальние поездки на всякий случай. Мы не двигаемся вперед и не обручаемся, потому что сейчас это кажется неправильным. Каждый праздник в воздухе витает тяжесть, потому что все думают, что это, вероятно, последний ее праздник, но никто не говорит об этом, – мое сердце бешено колотилось. Я никогда не делилась этими чувствами с кем-либо. Я думала, что недостойна этих чувств. Каждый раз, когда эти эмоции накатывали на меня, я напоминала себе о том, насколько хуже было остальным. По крайней мере, я не умирала.

– Ты же понимаешь, что чувствовать себя так – это нормально, верно? – мягко спросил Стив. – Это совершенно нормально.

– Я посещала те же курсы, что и ты. Я тоже умею говорить людям, что их чувства нормальны. На меня это не действует, – я разразилась смехом, который быстро перешел в слезы. Я не ожидала от себя таких бурных эмоций, но выплеснув все это из своей груди, я почувствовала себя намного лучше.

– У меня есть друзья-психотерапевты. Знаешь, я мог бы дать тебе их контакты, – сказал он с отеческой заботой.

– Я клянусь, со мной все в порядке, хотя прямо сейчас так не кажется, – ответила я, утирая слезы и благодаря его за то, что он нашел время выслушать меня.

Зима закончилась, точно так же, как и жизнь многих моих пациентов. Знаете этот первый день, когда температура поднимается выше пятнадцати градусов, светит солнце, щебечут птицы и вы просто чувствуете, что весна уже рядом и готова сбросить с вас тяжелый груз зимы? Это был один из таких прекрасных дней. Я стояла у закрытых дверей Саттон-Хайтс, ожидая, когда меня впустят внутрь. В это время мое внимание привлекла яркая рекламная листовка, приклеенная к двери. Там было написано: «Дань уважения Эдит». В саду учреждения планировалась небольшая церемония, во время которой будет установлена скамейка в память об Эдит. Я стала искать глазами дату и время – мне не хотелось пропустить церемонию – и поняла, что церемония запланирована на сегодня. Точнее, она происходит в этот самый момент. Я подошла к дверям, ведущим в сад, и тихо присоединилась к группе, которая слушала, как Джон делился историями об Эдит. В руках он держал урну с прахом и рассказывал, как провел последние несколько месяцев, путешествуя по их с Эдит любимым местам, развеивая ее прах. Он выглядел счастливым, и я была рада за него. После того, как Джон закончил, он развеял немного праха у скамьи. Я подождала, пока слушатели подойдут к Джону, обнимутся с ним и похлопают его по спине. Тут он заметил меня, и я помахала ему рукой.

– Хэдли, я так рад, что ты здесь! – воскликнул он. – Я думал позвонить тебе, но не хотел, чтобы ты считала меня каким-то сумасшедшим стариком.

– Джон, я бы никогда так о вас не подумала, – заверила я его. – Вы можете звонить мне в любое время. Я должна была сказать вам об этом.

Я волновалась, что не обозначила свою доступность и открытость скорбящему члену семьи.

– Нет-нет. Я не об этом. Я хочу рассказать тебе одну историю! Я не думаю, что кто-то может понять меня так, как ты, но ты тоже можешь подумать, что я сошел с ума.

Глаза Джона загорелись, я еще никогда раньше не видела его таким. Он даже держался прямее – совершенно новый человек.

– Я обещаю не считать вас сумасшедшим, – вновь заверила я его. В тот момент я не думала, что меня что-то может по-настоящему удивить.

– Помнишь, как Эдит казалось, что в спальне пожар? – спросил он.

– Конечно. Этого я никогда не забуду, – сказала я абсолютно искренне.

– Что ж, никто не уверен, что на самом деле произошло: возможно, возгорание проводки, но эта спальня загорелась однажды ночью через несколько месяцев после смерти Эдит, – сказал он взволнованно.

Уверена, мое лицо выражало шок. Мне потребовалась минута, чтобы замедлить ход своих мыслей и ответить.

– Вы в порядке? – спросила я, решив, что это самый подходящий вопрос.

– Да, но только потому, что я так и не передвинул кровать обратно. С той самой ночи я сплю в гостевой спальне, – Джон помолчал, прежде чем уверенно сказать – Эдит знала.

Мой мозг пытался найти любое другое возможное объяснение, но безуспешно.

– Думаю, так оно и было, – медленно произнесла я.

Но… откуда она могла знать?

К тому моменту за свою карьеру в хосписе я повидала много загадочных и удивительных вещей, но это был первый инцидент, который показался мне по-настоящему необъяснимым. И в то же время тем, что не подлежит обсуждению. Я уверена, кто-то может возразить, что пожар, который Эдит, очевидно, предвидела, был просто совпадением. Но это совпадение было слишком роковым, так что с моей точки зрения объяснение было неубедительным.

Мой опыт общения с Эдит заставил меня по-другому относиться к пациентам с болезнью Альцгеймера. Легко зациклиться на том факте, что во многих отношениях они больше не здесь. Но вот о чем мы думаем не так часто, так это о том, где они тогда находятся? Я часто говорю о своих пациентах, что одной ногой они стоят здесь, а второй – на той стороне. Я подозреваю, хотя, конечно, не могу этого доказать, что несмотря на то, что физически пациенты с Альцгеймером находятся здесь, ментально они гораздо прочнее обосновываются в том месте, куда мы попадаем после жизни, на той стороне. Легко воспринимать их детьми, будто они не понимают, что происходит. И все же я не думаю, что это так. Эдит и многие другие пациенты с деменцией, за которыми я ухаживала на протяжении многих лет, бросили вызов этому стереотипу, делая то, что с научной или медицинской точки зрения они вообще не должны были уметь делать.

Откуда Эдит узнала мое имя и, главное, как она смогла произнести его, если на тот момент она уже долгое время как потеряла когнитивную способность формировать новые воспоминания? Откуда она знала, где должен был произойти пожар? Я смотрю на своих пациентов и лечу их своим медсестринским мозгом, но он не в состоянии объяснить эти вещи. Я верю в медицину и науку, и мой собственный опыт доказывает, что они могут рационализировать многое, но далеко не все.

До сих пор я не могу объяснить случившееся – просто знаю, что так оно все и было.

Вскоре после того, как Джон рассказал мне о пожаре, я столкнулась с Линдой, медсестрой, которая посоветовала мне передвинуть кровать Эдит в ту ночь, когда я думала, что у моей пациентки галлюцинации. Я рассказала о произошедшем, и она, кажется, совсем не удивилась.

– Такое случается, – просто сказала она, пожимая плечами. – Я рада, что ты тогда передвинула эту кровать.

Подойдя к ресторану, я увидела, что мои давние подруги уже сидят за столиком на улице и потягивают вино. Для января погода стояла необычайно теплая, но я все равно была благодарна, что они поставили столик у обогревателя.

– Привет, девчонки! – я плюхнулась на свободный стул рядом с Келли, напротив Молли.

– Мы болтали о работе, – сказала Молли.

Я кивнула и улыбнулась. Молли работала в сфере розничных продаж, а другая подруга, Келли, – секретаршей в офисе по продаже недвижимости. Когда Келли закончила рассказывать о клиенте, которому отказали в ипотеке, из-за чего он разозлился на нее, официант принес мне вино.

– За нас! – хором воскликнули мы.

Мы продолжили с места, на котором остановились. Молли наклонилась ко мне и сказала:

– Я очень хорошо ее понимаю. На днях у меня был клиент, который очень переживал, что купон не сработал. Вдобавок ко всему, у меня ощущение, что каждый посетитель считает своим долгом устроить беспорядок на стеллажах с одеждой. Ну что еще я могу с этим сделать?

Я кивнула и взяла немного сыра с доски в центре стола.

– А что насчет тебя, Хэдс? Как продвигается твоя работа?

Я старалась придумать, как ответить.

– Знаете, сегодня утром у меня умер пациент, а потом я слушала, как без пяти минут вдова плачет из-за вещей, которые она не в силах контролировать, – это не казалось мне подходящей темой для веселых посиделок с подругами, которых вижу не слишком часто.

– Все по-старому, как обычно, – я пожала плечами, жалея, что не могу поделиться подробностями своей работы и чувствами по поводу нее. Я знала, что это всем испортит настроение, и засунула в рот еще один кусочек сыра, показывая, что не собираюсь вдаваться в подробности.

Все это не было чем-то необычным и касалось не только моих друзей. За последние пару лет у меня вошло в привычку держать истории о работе при себе. Я любила то, чем занимаюсь. По правде говоря, смерть, свидетелем которой я не раз становилась, и связанные с ней эмоции заставляли меня чувствовать себя более живой, чем когда-либо еще. Для меня было очевидно, что я нашла свое истинное призвание. И тем не менее моя профессия доставляла дискомфорт другим. Я быстро привыкла к тому, что люди меняют тему, когда я завожу разговор о своей работе, так что теперь я сама перевожу разговор в другое русло. Те разы, когда почему-то этого не делала, вынуждали пожалеть о своем решении. На каникулах мы с Крисом были на благотворительном мероприятии, там у нас завязался разговор с одним из врачей. Он спросил нас обоих, чем мы занимаемся. Крис сказал, что он физиотерапевт, а когда врач обратился ко мне, я ответила, что работаю медсестрой в хосписе.

– Оу, – сказал он, скривив лицо и вертя в руке бокал с напитком. – Звучит депрессивно.

И это был врач.

– Не совсем, – ответила я с улыбкой. – Мне это действительно нравится…

– Вам нравится смерть? – оборвал меня доктор.

Я почувствовала, как кровь прилила к моему лицу.

– Но это еще не все, – пыталась объясниться я, чувствуя, как запинаюсь, подбирая слова. – Это не всегда про смерть.

– М-м-м… – промычал он, заметно отстраняясь. – Что ж, было приятно познакомиться с вами обоими, – с этими словами он повернулся к нам спиной. Я чувствовала себя неловко и жалела, что не представилась просто медсестрой без уточнений.

Незнакомцы были не единственными, кого смущала моя работа. Некоторые из моих друзей и родственников тоже были удивлены, даже когда я объяснила как много для меня значит моя профессия. Однажды, во время одного особенно болезненного разговора, мой отец спросил, когда я планирую вернуться к работе «настоящей медсестрой». А когда я возразила, что я и есть настоящая медсестра, он ответил:

– Я имел в виду медсестру, которая делает все, чтобы спасти жизнь, вместо того чтобы просто позволять пациентам умирать.

Как бы я ни старалась забыть эти слова, тот разговор продолжал крутиться у меня в голове. Несколько вечеров спустя во время ужина родители Криса спросили, как продвигается моя работа. Чувствуя себя побежденной, я ответила иначе, чем обычно.

– Все в порядке, – сказала я с полуулыбкой.

Крис посмотрел на меня с удивлением.

– Ты же любишь свою работу! – запротестовал он.

– Я знаю, – сказала я, глядя в тарелку, – но иногда переоцениваю ее значение. Может быть, было бы лучше, если бы вернулась в больницу.

– Кто-то сказал Хэдли, что она ненастоящая медсестра, – прямо сказал Крис своим родителям. Он продолжал говорить, но Бабетта перебила его.

– Хэдли, – сказала она, глядя мне в глаза, – твоя работа делает тебя счастливой?

– Да, – я пожала плечами.

– Тогда все остальное не имеет значения, – твердо сказала Бабетта, как будто вопрос был решен раз и навсегда. – Жизнь коротка, уж мне ли не знать! И если твое счастье не касается никого другого, тогда пошли они к черту! Они не имеют права голоса в этом вопросе.

Эти слова запали мне в сердце, где я храню их до сих пор.

Однако Молли и Келли, кажется, не заметили, что я была уклончива, и разговор быстро перешел на отношения.

– Ну что ж, мы с Бруксом наконец выбрали место для церемонии! – сказала Молли.

Я улыбнулась, испытывая облегчение от смены темы. Мне было приятно слушать, как она посвящала нас во все подробности о месте проведения их свадьбы.

– А что насчет вас двоих? Скоро я услышу звон свадебных колокольчиков? – спросила Молли, поворачиваясь ко мне.

Несколько месяцев назад мы с Крисом уже начали выбирать кольца, но с тех пор он ни разу не упоминал об этом. Я бы соврала, если бы сказала, что была ни капельки не разочарована. Но Бабетта была очень больна, и я знала, что прямо сейчас все внимание сосредоточено на ней.

– Я уже готова и жду с нетерпением, – пошутила Келли.

– Я тоже, – искренне согласилась я.

Мы закончили, оплатили счет и пообещали друг другу скоро встретиться. Оттуда я направилась на пляж, где уже были Крис с Броуди. Крис забрал его из детского сада, чтобы я могла провести время со своими подругами. Я издалека увидела, как они вдвоем строят замок из песка. Ветер развевал мои волосы прямо перед лицом, я на мгновение остановилась и посмотрела в сторону океана на набегающие волны. Я знала, что моего пациента, который скончался сегодня, скоро заменит новый. Бесконечный цикл, столь же предсказуемый, как и океанские волны. Я задумалась, за кем буду ухаживать в следующий раз.

Мне не пришлось долго ждать ответ на свой вопрос. Новый визит был внесен в мое расписание уже через два дня. Я открыла заметки: Реджи – мужчина пятидесяти восьми лет с терминальной стадией болезни[15] печени. Не является кандидатом на трансплантацию из-за употребления алкоголя в течение последних шести месяцев. Жену зовут Лиза, она ухаживает за ним. У них нет ни детей, ни другой поддержки. Вверху страницы была рукописная пометка, обведенная красным кружком: «Высокая франшиза[16], благотворительность?» А под этим было небрежно написано слово «одобрено».

Я облегченно вздохнула. Паллиативная помощь покрывается программой Medicare, но для таких пациентов как Реджи, которым еще нет шестидесяти пяти лет, все сложнее. Иногда частная страховка покрывает сто процентов от стоимости хосписа, в других случаях пациенту необходимо выплатить свою франшизу, которая может составлять тысячи долларов. Одобренная благотворительность – редкость, ведь на нее приходилось всего около одного процента наших пациентов – означала, что моя компания покроет все расходы, которые не покрывает страховка.

Я сидела за своим столом, просматривая остальные документы Реджи, когда отчетливо услышала голос Стива.

– Привет-привет! – крикнул он, завернув в кабинет медсестер.

Я повернулась к нему на стуле и улыбнулась. Он был одет в белую рубашку на пуговицах и идеально отглаженные черные брюки. Он придвинул ко мне стул, пластиковые колесики застучали по кафелю.

– Как там Бабетта? – спросил он. – Я молюсь за нее.

– Продолжает терять вес. Здесь, в городе, у нее есть онколог, и каждые несколько месяцев она ходит к доктору Андерсону. Иногда мне кажется, что они спихивают ее друг на друга, и никто по-настоящему не отвечает за нее. Но, знаете, она медсестра, и говорит, что у нее все под контролем, так что я не хочу нарушать границы, – ответила я.

– А у нее правда все под контролем? – спросил Стив.

Я сделала паузу. Что-то в Стиве располагало меня быть честной. Я тяжело вздохнула:

– Я не знаю. С ней, кажется, все в порядке, но я замечаю крошечные детали: например, она забывает код от склада. Мы не знаем, рак ли это или что-то другое, что случается с кем угодно. Я желаю для нее самого лучшего, но не хочу больше ничего у нее отнимать.

Стив придвинул свой стул немного ближе и наклонился ко мне, прежде чем заговорил:

– Позволь мне спросить вот о чем: если ты не будешь вмешиваться, то что самое страшное может случиться?

– Она не получит лучшее лечение из возможных, – я чувствовала себя немного сбитой с толку его расспросами.

– А что самое страшное может случиться, если ты все-таки вмешаешься?

– Может быть, с ней будут обращаться лучше, а может быть, и нет. Кроме того, ей, вероятно, будет обидно, что я не позволила ей со всем разобраться самой.

– Думаю, ты знаешь, что делать, – сказал он, ободряюще похлопав меня по руке, прежде чем направиться к кухне.

Я кивнула и повернула свой стул обратно к горе документов.

– Кто это? – спросил Стив, указывая на документы и наливая себе чашку кофе.

– Реджи, – ответила я. – Возможно, новый пациент, которого увижу очень скоро. Я только что прочла, что он атеист, так что не думаю, что ему понадобится капеллан. Но на всякий случай предложу ваши услуги.

– Я предлагаю самые разные уровни поддержки, в зависимости от того, в какой именно они нуждаются. Я не буду говорить ничего такого, чего они не хотят слышать, хорошо?

Я улыбнулась и покачала головой:

– Знаю, но большинство людей не верят мне, когда говорю это. Они думают, что вы начнете обливать их святой водой.

– Я даже питьевую воду в бутылке не возьму. Клянусь своим сердцем. Подожди, нет. И никаких крестиков. Обещаю на мизинце, – усмехнулся Стив, протягивая мне свой мизинец.

Я рассмеялась и переплела свой мизинец с его.

В тот же день я приехала к дому Реджи – трейлеру, явно нуждающемуся в ремонте. Я заметила, что мужчина по соседству смотрит на меня, зажав в зубах сигарету. Я помахала ему, пока шла по густой траве к дому Реджи. Внезапно моя нога провалилась в яму, которую не было видно. Я взвизгнула, сосед рассмеялся надо мной. Я вытащила ногу и продолжила свой путь к двери, где сразу позвонила в звонок.

– Он не работает, милая, – крикнула соседка.

Тогда я постучала, и в ответ мне раздался громкий лай.

– Ох, помолчи, Макс! – донесся чей-то голос из-за закрытой двери. Через секунду дверь открыла женщина в простом черном платье. На вид ей было чуть за пятьдесят. Ее черные волосы были аккуратно заправлены за уши, но упали на лицо, когда она наклонилась, чтобы схватить Макса за ошейник.

– Извините, – сказала она, когда Макс немного успокоился. Его пушистый хвост вилял во все стороны, как у истинного золотистого ретривера.

– Я к такому привыкла, – сказала я. – Я Хэдли. Приятно с вами познакомиться.

– Лиза. Тоже рада с вами познакомиться. Реджи вот здесь.

Она провела меня в гостиную, где стоял диван из искусственной кожи и журнальный столик, заваленный газетами, сигаретами и контейнерами из-под еды навынос. По телевизору в старом деревянном обрамлении шло дневное игровое шоу, но без звука. Прямо напротив, в глубоком кресле сидел Реджи. На нем была простая белая футболка и пижамные штаны, которые обтягивали его раздутый живот.

Этот тип вздутия называется «асцит» – характерный симптом рака печени.

Лиза подошла и легонько встряхнула Реджи, чтобы разбудить его. Он выглядел растерянным, но потом его взгляд остановился на мне.

– Ты наконец исполняешь мое предсмертное желание, да? – спросил он свою жену. Я была тронута тем, что он был так благодарен за хоспис, но его жена знала лучше. – Даже не произноси это вслух. Я серьезно, Реджи, – сказала она серьезным тоном.

– Ты привела ко мне личную стриптизершу? – он все равно сказал это, а потом рассмеялся.

Мои глаза округлились. Я не знала, что ответить, взглянула на свой наряд и увидела те же мешковатые синие спортивные штаны и теннисные туфли, которые всегда носила.

– Он не в себе, – быстро сказала Лиза, пытаясь оправдать его слова. – Это проявление болезни.

Я кивнула ей, проигнорировав слова Реджи. Год назад я бы простила такое поведение, но не сейчас.

– Мне нужно осмотреть вас, чтобы понять, подходите ли вы для хосписа. Хорошо? – спросила я.

– Конечно, нам это необходимо. Мы очень ценим вас и вашу помощь. – ответила Лиза прежде, чем Реджи успел заговорить снова.

Я поставила свою сумку на пол и достала планшет.

– Итак, первый вопрос. Вы можете назвать мне свое имя?

– Реджи Буш. Разве ты не видишь, я выгляжу точь-в-точь как Реджи Буш[17]? – ответил Реджи с гримасой.

– Я вижу здесь другую фамилию.

– Фу, ты не интересная, – вздохнул он. – Я привык к этим вопросам: только что выписался из больницы. Меня зовут Реджи. Сейчас январь. Что еще ты хочешь знать?

Я поставила галочки в двух графах из трех, указывающих на то, что он осознавал себя и время, но необходимо было понять, осознает ли он место, где сейчас находится.

– Вы знаете, где сейчас находитесь?

– Да, черт побери, – решительно ответил он и потянулся к столику, чтобы взять запотевшую банку пива «Бад Лайт».

– Я у себя дома, – вздохнул Реджи. – Это моя жена Лиза. Это моя собака Макс. А это – то, что привело меня сюда. – он поднял пиво, как бы предлагая тост, а затем запрокинул голову и залпом допил его.

Я поставила галочку, указывая, что он прекрасно понимал, где находится. Достала фонарик и приступила к физическому осмотру. Я всегда начинала с верхней части тела, с головы, а потом переходила к нижней, к пальцам ног, чтобы не пропустить ни одного сантиметра. Я подошла поближе к Реджи и заметила, что белки его глаз пожелтели – признак прогрессирующего заболевания печени. Спустившись вниз, я увидела его тонкие руки. Кожа вокруг них обвисла – мрачное напоминание о том, что когда-то он был мускулистым.

– Кем вы работали? – спросила я, чтобы прервать тишину.

– Строителем.

– Уверена, работы у вас было хоть отбавляй. Клянусь, не успеваешь моргнуть глазом, как появляется новое здание.

– Каждый хочет обладать кусочком пляжа, – сказал он. – Когда мы с Лизой приехали сюда, это была маленькая рыбацкая деревушка. Здесь ничего не было. Так у нас появился в собственности этот участок. Каждый застройщик в городе пытался выкупить его у меня, но я просто говорю им «нет». Даже если я продам его за сотни тысяч, которые они готовы дать, куда я, по-твоему, пойду? Все остальное стоит еще дороже.

– Они хотят, чтобы мы убрались из этого города, Реджи. В этом весь смысл, – крикнула Лиза из кухни. – Им не нравится такой мусор, как мы.

– Не позволяй им забрать дом, Лиза. Ты слышишь меня?

– А кому я должна передать все это, а? У нас нет ни детей, ни родственников.

– Отдай ей, – он указал на меня своим пивом, пока я доставала из сумки сантиметровую ленту. Лиза закатила глаза. Очевидно, этот спор был обычным делом, и, казалось, не имел разумного разрешения.

– Не думаю, что вашему соседу это понравилось бы, – сказала я, улыбнувшись.

– Ему никто не нравится, – сказал Реджи, потягивая уже второе пиво, которое ему, должно быть, дала Лиза, пока я рылась в своей сумке.

Я извинилась и позвонила доктору Кумару, чтобы получить разрешение на госпитализацию Реджи. К счастью, соседа на крыльце уже не было.

– Привет, я за рулем, поэтому не могу ничего посмотреть – просто чтобы ты понимала. – ответил доктор Кумар.

– Без проблем. Я с довольно простым вопросом.

Я вкратце рассказала ему о Реджи. Когда упомянула, что у него асцит, доктор Кумар оборвал меня:

– Насколько все плохо?

Я прокрутила до этой части таблицы и поняла, что, отвлекшись на разговор Реджи и Лизы, забыла измерить его живот. У меня загорелись щеки:

– Извините, я забыла измерить его. Я сделаю это прямо сейчас и перезвоню вам.

Доктор Кумар прервал меня:

– Хэдли, я знаю, что ты хорошая медсестра. Все в порядке. Мы – команда. Просто опиши мне его.

Я начала говорить, но в моей голове словно стало пусто. Я запаниковала, потому что не могла подобрать ни одного медицинского или профессионального термина, чтобы описать живот Реджи:

– Я… я не знаю. Я правда могу измерить живот и перезвонить вам через пару минут.

– Он выглядит беременным? – спросил доктор Кумар.

Это было именно то, о чем я думала, но не решалась сказать вслух.

– Да, примерно на девятом месяце.

– Вероятно, ему осталось недолго, учитывая результаты лабораторных исследований и твою оценку. Госпитализируй его и передай мои соболезнования, – сказал доктор Кумар.

Я согласилась и повесила трубку. Сделав глубокий вдох, я вернулась в дом Реджи и Лизы.

– Наш врач дал добро на вашу госпитализацию, – сказала я им обоим.

Как будто поняв смысл моих слов, Макс подошел к Реджи и положил голову на колени своему хозяину.

– Выпьем за смерть, – сказал Реджи и осушил банку пива.

В субботу я проснулась от того, что в окно светило солнце. Проверила свой телефон и увидела, что Келли написала мне смс с вопросом, не хочу ли я сходить на маникюр. Неделя была тяжелой, и все, чего мне хотелось, – это лежать на диване и смотреть реалити-шоу. Инсценированные драмы всегда заставляли меня забыть обо всем происходящем в моей жизни.

– Не сегодня, но в следующий раз обязательно! – ответила я. У меня было около восьми часов, чтобы отдохнуть перед вечеринкой по случаю дня рождения другой подруги, после которой мы с Крисом собирались поужинать в доме его родителей.

Посмотрев несколько шоу и завернув подарок, я приготовилась к вечеринке. Несмотря на то, что на улице все еще было холодно, я надела джинсы и розовую майку – родители Криса всегда поддерживали дом в тепле (и даже несмотря на это Бабетта, казалось, всегда дрожала). Я просунула руку в старый пушистый свитер и посмотрелась в зеркало. Не лучший мой образ, но сойдет.

Крис поспешил сделать мне комплимент, как только я вошла в комнату, сказав, что я прекрасно выгляжу. Он выглядел лучше, чем обычно, но он всегда старался, если мы собирались встретиться с моими друзьями. Я это ценила. Мы пробыли на вечеринке около часа, а потом попрощались и отправились в дом его родителей. Когда мы подъехали, Крис посмотрел в телефон:

– Черт, они все еще не вернулись из магазина, – он показал на общественный причал перед домом своих родителей. – Хочешь выйти туда на минутку?

– Конечно! – согласилась я. Солнце как раз клонилось к закату, так что время было выбрано идеально. Взявшись за руки, мы вышли на причал, у которого покачивалась красивая парусная лодка. Крис повел меня на нее.

– Ты с ума сошел? – смеясь, прошептала я ему.

Он повернулся ко мне и улыбнулся, я услышала, как капитан сказал:

– Крис, Хэдли, добро пожаловать!

Мы немного поплавали по заливу и причалили к одному из наших любимых уединенных пляжей. Внезапно до меня дошло, почему Келли пригласила меня на маникюр сегодня утром. Я улыбалась от уха до уха, наслаждаясь каждой секундой в ожидании того момента, который произойдет. Мы вышли из лодки и пошли по песку к скалам. Когда мы забрались на них, как делали это много раз раньше, Крис опустился на одно колено.

– Хэдли, для меня большой честью будет провести остаток своей жизни с тобой и Броуди. Ты выйдешь за меня? – спросил он, улыбаясь и глядя на меня снизу вверх.

– Да! – ответила я без каких-либо колебаний.

Мы немного пришли в себя и отправились обратно к лодке. Солнце давно зашло, но я все еще видела озорной огонек в глазах Криса, который дал мне понять: ночь еще не закончилась.

– Еще один сюрприз, – сказал он, сжимая мою руку.

Мы пришвартовались около Louisiana Lagniappe, прибрежного ресторана, и попрощались с капитаном. Однако сюрпризом был вовсе не ужин.

– Поздравляем! – со всех сторон раздались крики, пока мы проходили через двери. Оглядевшись, я поняла, что там была вся наша семья и друзья. У меня отвисла челюсть. Я обняла всех присутствующих, но больше всего меня потрясло то, что здесь была моя мама.

– Как это возможно? Я только что разговаривала с тобой. Ты была в Техасе! Ты все знала? – спросила я.

– Я солгала, – ответила она сквозь слезы. – Крис долго планировал все это. Я так счастлива за вас двоих!

Я подошла к Бабетте, которая восхитилась моим кольцом и тоже поделилась, как счастлива за нас.

– Я знаю, что еще рано, но у тебя уже есть какие-нибудь даты на примете? – спросила она.

Я пожала плечами.

– Знаете, я всю жизнь представляла этот день в своих мечтах. Наверное, я захочу потратить много времени на планирование. Может быть, в следующем году, – сказала я, не думая о сроках самой Бабетты.

– Звучит замечательно! – ответила Бабетт совершенно искренне.

Мгновение спустя я почувствовала на своем плече руку Криса. Он протянул мне бокал шампанского. Мы слушали поздравительные речи и пожелания всего самого лучшего, которые по очереди произносили гости, включая родителей Криса. Каждое выступление заканчивалось тем, что все наши близкие поднимали бокалы и кричали «Ура!»

В понедельник утром я чувствовала себя измотанной, но счастливой, и все еще находилась в приподнятом настроении от неожиданного праздника в выходные. Я пила кофе и слушала утреннее совещание на громкой связи. Пока мои коллеги делились новостями, я изучала содержимое кухонной столешницы и любовалась сверкающим кольцом на безымянном пальце левой руки. Я никогда не носила украшений, но мне не терпелось привыкнуть к этому кольцу.

– Я провела много времени с Реджи, – сказала Дженна, медсестра выходного дня.

Я навострила уши – пора прислушаться внимательнее.

– У него сейчас трудные времена. Много боли и замешательства. Его жена не слишком хорошо справляется. Она хочет, чтобы его спасали до последнего.

Я поморщилась. Это означало, что если Реджи перестанет дышать, то вместо того, чтобы назвать время смерти, нам нужно будет позвонить в 911 и провести искусственное дыхание. И это несмотря на то, что и Реджи, и Лиза уже подписали документы на госпитализацию и согласились на отказ от реанимации. Сейчас же все звучало так, словно Лиза передумала. Я сделала мысленную пометку повидаться с ними первым делом сегодня утром.

Когда подъехала к дому Реджи, на крыльцо вышел тот же самый сосед. Я улыбнулась и помахала рукой.

– Реджи умрет? – крикнул он.

Мне очень хотелось притвориться, что я не расслышала его слов, но это выглядело бы не слишком правдоподобно:

– Я не могу делиться с вами медицинской информацией. Это противозаконно.

– Многое из того, что я делаю, – противозаконно. – возразил он. – Как видишь, я еще на свободе.

– Ну, меня дома ждет ребенок, так что мне нельзя потерять работу и загреметь в тюрьму.

Не знаю, почему я была такой честной с этим незнакомцем и вообще продолжала этот разговор.

– Хорошего вам дня! – в конце концов сказала я и постучала в дверь Реджи.

На этот раз Лиза не выглядела такой собранной. Макс выбежал из-за ее спины и промчался мимо меня.

– Попадешь под машину – мне все равно! – крикнула Лиза ему вслед.

Мне показалось, что она находится на пределе своих возможностей.

– Макс! Вкусняшки! – поманила я пса. Услышав это волшебное слово, он вбежал по лестнице и завилял хвостом, ожидая награды. Я погладила его по голове и вытащила свой недоеденный батончик, оставшийся с завтрака. Прежде чем вручить его Максу, я посмотрела на Лизу, чтобы убедиться, что могу это сделать. Она одобрительно кивнула.

– Спасибо вам, – сказала она и разрыдалась.

Я быстро закрыла дверь, чтобы Макс не успел снова выбежать.

– Я слышала, у вас выдались тяжелые выходные. Мы можем предложить вам другие варианты.

– Другая медсестра озвучила их, мой ответ по-прежнему отрицательный. «Нет» дому престарелых, «нет» волонтерам, «нет» смерти. Я не готова. – запротестовала она.

– Хорошо. А что насчет такого варианта? – предложила я. – Идите примите душ, приведите себя в порядок, а я останусь здесь и осмотрю Реджи. Не торопитесь.

– Хорошо, – сказала она более расслабленно. – Хорошо.

Она пошла обратно в спальню, а я посмотрела на Макса, который лежал на полу рядом с креслом Реджи.

– Будь хорошим мальчиком ради мамы, ладно? – обратилась я к Максу. Макс посмотрел на Реджи, будто хотел узнать его мнение, но тот крепко спал.

Я услышала, как включился душ, и слегка коснулась руки Реджи, чтобы разбудить его. Это не помогло, поэтому я мягко произнесла его имя несколько раз. Мне не хотелось пугать его, но когда попыталась легонько встряхнуть его, Макс громко залаял, разбудив Реджи.

– Ч-что происходит? – вздрогнул он.

– Привет! Это Хэдли.

– О, да я тебя знаю. – сказал он, откидываясь на спинку кресла.

– Могу я задать вам несколько вопросов?

– Да, черт возьми, – ответил он, и его глаза снова закрылись.

Реджи выглядел абсолютно нормально, но я все равно должна была спросить его, чтобы определить, в себе ли он.

– Вы можете назвать свое имя?

– Глупый вопрос. Следующий, – сказал он.

Этот ответ не удивил меня, поэтому я перешла к следующему вопросу, решив, что вернемся к этому позже.

– Вы можете сказать, где сейчас находитесь?

– Да, Мексия, Техас.

Я оторвалась от планшета, чтобы убедиться, не шутит ли Реджи, но, похоже, он говорил абсолютно серьезно. Мы определенно были не в Мексии и даже близко не в Техасе.

– Вы можете сказать, какой сейчас год?

– Тысяча девятьсот семьдесят седьмой, – ответил он так, будто это было очевидно. – Бабушка сказала, что мне нужно поторопиться.

– Правда? Куда вы собираетесь?

– Не знаю. Бабушка – это тот человек, которого просто слушаешься и не задаешь лишних вопросов, – ответил он.

– Пожалуй, вы правы. Вы встречались с ней или она звонила вам?

– Что за странный вопрос. Она прямо здесь, – он указал большим пальцем слева от своего кресла. – Что-нибудь еще или я могу снова лечь спать?

– Я думаю, мы закончили, – сказала я, завершила осмотр и выключила планшет. Ровно в этот момент в комнату вернулась Лиза, она выглядела гораздо свежее. Я улыбнулась ей и спросила, можем ли мы поговорить где-нибудь в другом месте, чтобы Реджи мог поспать. Она согласилась и повела меня на крытую заднюю веранду, где Реджи все еще был в поле нашего зрения.

– Итак, он видит свою покойную бабушку.

– Да, и своих родителей, – сказала она, закуривая сигарету и предлагая мне одну. Я отказалась.

– Что вы думаете по этому поводу?

– Врачи сказали нам, что у него может быть спутанное сознание, – ответила она, затягиваясь сигаретой.

– Хочу, чтобы вы знали: я ненавижу эти разговоры так же сильно, как и вы. То, что он видит умерших близких, а также спутанность сознания – это признаки того, что ему становится хуже.

Я сделала небольшую паузу и продолжила, стараясь говорить как можно мягче:

– Я слышала, вы хотите, чтобы мы реанимировали его, если он будет умирать. Мы можем сделать это, но я хочу убедиться, что вы действительно этого хотите.

Лиза вздохнула и, стараясь не встречаться со мной взглядом, еще раз затянулась сигаретой:

– Я не хочу, чтобы мой муж умирал.

– Я понимаю, – я вновь замолчала и задумалась, как продолжить этот разговор.

Я вспомнила свою последнюю встречу со Стивом.

– Если он и правда скоро умрет, что бы вы посчитали хорошей смертью? – спросила я.

На этот раз Лиза смотрела мне прямо в глаза:

– Не знаю. Держа его за руку и говоря, как сильно я люблю его.

– Я полностью согласна с вами, – сказала я. – Хочу, чтобы вы знали: если мы говорим о реанимации, мне придется звонить в 911 и немедленно начать компрессию грудной клетки. Машина скорой помощи отвезет его в больницу, и шансы на то, что он выйдет оттуда живым, невелики. Они не равны нулю, но все еще слишком низкие.

Лиза тихо охнула в ответ.

Я посмотрела на Реджи сквозь окно, он все еще крепко спал, а Макс лежал рядом с ним.

– Вам необязательно принимать решение прямо сейчас, но возможно, стоит об этом подумать. Я здесь, чтобы помочь вам, но не хочу переступать границы дозволенного.

– Я не привыкла делать выбор. Не думаю, что хоть раз в своей жизни я принимала решение. Мы с Реджи были вместе с подросткового возраста, и все решения всегда были на нем. Потом он заболел, и нас гоняли как скотину: сдать анализ здесь, сходить к врачу там, сходить к еще одному специалисту в другом городе.

Я закивала головой, когда Лиза начала говорить. Все это было очень похоже на ситуацию с Бабеттой. Лиза даже не подозревала, насколько хорошо я понимаю ее.

– И все же подумайте над этим, – посоветовала я.

Мы вернулись в дом. Я попрощалась с Реджи, который проспал все это время, потрепала Макса по голове и вышла из дома.

Около семи часов вечера я была дома, помешивала соус для спагетти, когда раздался телефонный звонок. Я положила ложку и подняла трубку.

– Здравствуйте, это дежурная медсестра.

– Здравствуйте, это жена Реджи, Лиза. Думаю, он скоро умрет.

Я переложила телефон в другую руку:

– Здравствуйте, Лиза. Это Хэдли. Я скоро буду у вас.

– Ох, слава Богу, – я услышала облегчение в ее голосе.

Я повесила трубку и уже через пять минут была за дверью, на ходу выкрикивая Крису инструкции по приготовлению ужина.

Чуть больше, чем через полчаса, я приехала к Реджи – второй раз за этот день. Я осторожно пробиралась сквозь траву, боясь снова наступить в невидимую яму. Дверь была приоткрыта, так что я просунула голову внутрь, пока стучала. Я огляделась, но никого не увидела в гостиной.

– Лиза? Это Хэдли, – крикнула я.

Лиза вышла из-за угла и повела меня по коридору в их спальню. Реджи лежал в постели, его дыхание было громким. Макс лежал с ним в постели и скулил.

– Он принимал морфий? – спросила я.

– Да, всего несколько минут назад. Я даю его ему каждые несколько часов.

– Вы отлично справляетесь, – заверила я ее. – Что бы он хотел, чтобы мы сделали для него? Кому-то нравится молитва, кому-то свечи или благовония, кому-то музыка.

– Он уверен, что все заканчивается, когда ты умираешь, так что никакой молитвы. Не думаю, что у нас есть свечи.

– А что насчет музыки? – спросила я.

– Кантри, – она с любовью посмотрела на мужа. – Ему нравится кантри.

Она настраивала старый радиобудильник, стоящий на комоде до тех пор, пока наконец не нашла радиостанцию, где играли кантри-хиты.

– Лиза, это случится совсем скоро. Вы хотите, чтобы я сделала ему искусственное дыхание, когда сердце остановится?

Она проигнорировала мой вопрос: Лиза держала мужа за руку и подпевала радио. Я видела, как она поправляет его волосы и говорит, как сильно она его любит. Мое сердцебиение ускорилось, когда заметила, что дыхание Реджи замедлилось. Я знала, что скоро оно остановится, но все еще не знала, чего от меня хочет Лиза. Если она до сих пор хочет, чтобы его реанимировали, то мне немедленно придется начать искусственное дыхание.

– Если загробная жизнь и правда есть, ты пошлешь мне знак, малыш? – спросила она его. Я видела, как он сделал еще один неглубокий вдох. Иногда ты не уверен, будет ли этот вздох последним, но в некоторых случаях ты точно знаешь, что это так. Я знала, что это был последний вздох Реджи.

– Лиза… – осторожно начала я.

– Нет, не делайте ничего, – ответила она, продолжая держать его за руку.

Я не шевелилась.

В этот момент радиоведущий объявил, что только что поступил специальный заказ для кого-то особенного. Раздался крик кантри-певца.

– Рэнди Трэвис! – сказала Лиза. – Мы танцевали под эту песню на нашей свадьбе.

Мурашки пробежали у меня по спине.

– «Forever After All». Он выбрал ее для нашего первого танца.

Лиза помолчала несколько секунд.

– Как работает вечность, когда человек умирает? – спросила она, вставая и вытирая нос рукавом. – Пусть приезжают и забирают его. Я буду на крыльце.

Я была потрясена ее ответом. Когда она вышла из комнаты, я проделала свою обычную процедуру: проверила сердцебиение, привела его в порядок и позвонила в похоронное бюро. Все это время Макс держал голову на коленях Реджи.

Вскоре раздался стук в дверь. Я поприветствовала работников бюро, Дэйва и его напарника Сэма, которых знала по предыдущим вызовам. Услышав, что они прибыли, вошла Лиза и последовала за нами в спальню. Ее лицо не выражало никаких эмоций.

Дэйв подготовил каталку и подошел к Реджи, чтобы переложить его, но быстро попятился назад – Макс стоял над телом Реджи и агрессивно рычал. Я никогда не видела, чтобы Макс рычал. Как будто он понимал, что происходит.

– Макс! – закричала Лиза. Она схватила его за ошейник и потащила из дома.

Я вернулась в спальню, чтобы проверить постельное белье. Порой, когда пациентов двигают с места, они оставляют после себя пятна, что может вызвать тревогу у близких, поэтому я всегда бросаю белье в стирку перед уходом.

Макс уже вернулся на кровать. Он тяжело дышал и поскуливал, как будто плача. Простыни выглядели чистыми, поэтому вместо того, чтобы запустить стирку, я попыталась успокоить пса, гладила его по голове, но все было безрезультатно. Через несколько минут я отправилась искать Лизу – пришло время попрощаться.

Она стояла на заднем крыльце и курила сигарету. Я вышла к ней и прикрыла за собой дверь, не зная, что мне нужно сказать или сделать.

– Я никогда не любила алкоголь, – сказала Лиза. – Но каждый раз, когда случалось повышение на работе, или свадьба, или что-либо другое, мы чувствовали, что нам нужно выпить.

Я села, чтобы показать, что слушаю ее и никуда не тороплюсь.

– Думаю, нам было, что праздновать.

– Звучит неплохо, – неуверенно ответила я.

– Так оно и было, пока не привело к реальной проблеме. А теперь эта реальная проблема стала причиной того, что в свои пятьдесят с лишним лет я осталась одна. Я никогда не была одна. Что мне теперь делать? – спросила она.

Я не знала, как ответить на этот вопрос.

– Ну, у нас каждую неделю проходят группы поддержки, – попыталась я. Я смотрела, как деревья в поле позади нас слегка покачиваются на ветру.

Лиза слабо улыбнулась.

– Вы милая. Не портите себе жизнь, как это сделали мы, – она стряхнула пепел с сигареты.

– Мне нравилось работать с Реджи. А вы проделали огромную работу, заботясь о нем. Я серьезно.

Лиза улыбнулась:

– Спасибо. Я думаю, нам пора попрощаться.

– Что ж, увидимся позже, – сказала я.

Я снова дала ей понять, что Стив проводит еженедельные встречи скорбящих, а также готов лично наблюдать за ней в течение следующего года.

– Спасибо за все, Хэдли. До свидания.

Я поняла намек и собрала свои вещи, помахав на прощание и погладив Макса, когда уходила.

После дороги домой, которая заняла сорок минут, я в изнеможении забралась в постель. Мне было не по себе из-за того, как все закончилось с Лизой. Я потянулась за телефоном, чтобы отправить ей сообщение. Это не то, что бы противоречило правилам, но мы так обычно не делаем. «Думаю о вас. Я позвоню завтра», – напечатала я и нажала «отправить». Я проследила, как на экране высветился статус «доставлено» и поставила телефон на зарядку.

С утра я проверила телефон, но ответа там не было, поэтому пошла в гостиную, где Броуди радостно играл на полу своими грузовичками. Крис отхлебнул кофе:

– Эй, я тут подумал: не хочешь ли ты попросить Стива провести нашу свадьбу?

Я уже поискала в интернете официальных священников, но никто из них не зацепил меня. Мне понравилась идея, что проводить свадьбу будет тот, с кем у нас обоих есть своя личная история.

– Звучит замечательно, – сказала я, наклоняясь, чтобы поцеловать Броуди в макушку. – Я спрошу у него на нашей утренней встрече.

Я была первой, кто пришел на еженедельное собрание, где все отделения собираются вместе, чтобы ознакомиться с состоянием каждого пациента и обменяться информацией. Вскоре после того, как уселась, из-за угла вышел Стив и тепло поприветствовал меня:

– Привет!

Это был как раз тот человек, которого я хотела видеть.

– Привет! – прощебетала я. – В общем, мы поговорили с Крисом, и для нас будет честью, если ты проведешь нашу свадьбу. Ты бы мог взяться за это?

– Для меня это было бы еще большей честью, – он улыбнулся.

– Спасибо, – сказала я одними губами.

Комната начала наполняться другими сотрудниками. Обычно мы перечисляли пациентов в алфавитном порядке, так что я была первой. В середине моей речи секретарша внезапно прервала встречу, чего она никогда раньше не делала.

– Трэвис, – сказала она, прижимая мизинец и большой палец к уху и рту, как бы показывая, что ему звонят. – это срочно.

Трэвис вышел из комнаты, а я продолжила говорить. Когда Трэвис вернулся, он положил Стиву руку на плечо и жестом велел ему выйти из комнаты. Я не понимала, что происходит, но изо всех сил старалась сосредоточиться на коллеге, который рассказывал о быстро ухудшающемся состоянии пациента, чья семья нуждалась в дополнительной помощи. Трэвис и Стив ушли, а мы продолжили обмениваться новостями. Мы успели обсудить еще двух или трех пациентов, пока Стив наконец не вернулся и не сказал:

– Извините, что прерываю. Хэдли, ты нам нужна.

Все посмотрели на меня. Я вышла и закрыла за собой тяжелую дверь конференц-зала, не зная, чего ожидать.

– Хэдли, – сказал Стив, – Это насчет Реджи.

В моей голове пронеслась вчерашняя ночь, я спрашивала себя, что могло пойти не так, но ничего не приходило на ум. Смерть Реджи была спокойной, его жена не просила сделать искусственное дыхание, и я своими глазами видела, как его забрали ребята из похоронного бюро. Я даже закончила вчера все отчеты и отправила их еще вечером.

– Ты знала его жену, Лизу? – спросил меня Стив.

«О-о-о, – подумала я, – это потому, что я написала ей то смс. Может быть, это все-таки было неправильно».

– Да, я написала ей сообщение. Просто для того, чтобы она знала, что кому-то есть до нее дело, – объяснила я.

Трэвис и Стив посмотрели друг на друга, явно сбитые с толку. Затем Стив снова повернулся ко мне:

– Хэдли, Лиза покончила с собой прошлой ночью. Полиция думает, она сделала это сразу после того, как ты ушла.

Его слова дошли до меня, но я отказывалась в них верить. Я чувствовала на себе их взгляды, но могла лишь недоверчиво качать головой. Примерно через минуту я посмотрела на Стива и сказала:

– Я должна была догадаться. Я должна была что-то сделать. Это моя вина.

– Она говорила, что склонна к суициду? – спросил Трэвис.

– Нет, но я была последней, кто ее видел. Я должна была догадаться, ведь так? – в отчаянии воскликнула я.

Стив бросил на Трэвиса взгляд, означающий, что он сам с этим разберется. Он положил мне руку на плечо и сказал Трэвису:

– Мы вернемся. Попроси другую медсестру принять ее пациентов сегодня.

Как только Трэвис ушел, я повернулась к Стиву.

– Мне нужно заехать к ним домой. Она не мертва. Это какая-то ошибка, – взмолилась я.

Стив вздохнул.

– У меня есть идея получше. Давай сходим кое-куда.

Я не могла сопротивляться, поэтому просто кивнула и последовала за ним к его машине. Проехав около десяти минут, мы свернули на старую грунтовую дорогу. Я узнала это место. Стив припарковал машину и заглушил двигатель:

– Ну что, пойдем?

Я не понимала, зачем мы здесь, но согласилась. На небе не было ни облачка, и пыль поднималась вокруг моих белых кроссовок при каждом шаге. Я шла осторожно, чтобы не наступить ни на чью могилу. Стив подвел меня к цементной скамейке под тенистым деревом; мы сели. Я точно знала, где мы находимся, поэтому не хотела поднимать взгляд на надгробие. Я была недостойна того, чтобы присутствовать на могиле Карла и Анны. Через несколько секунд Стив сказал:

– На днях я встречался здесь с женой Карла, чтобы помолиться.

Я взглянула на него: не знала, что они поддерживают связь.

– Я осматривался тут, – продолжил он, – и заметил кое-что, что, думаю, тебе тоже стоит увидеть. Оглянись вокруг.

Я окинула взглядом кладбище. Так много фамилий пациентов, за которыми я ухаживала, смотрели на меня в ответ.

– Слишком много людей, которых я люблю, – меня разрывало на части.

– Очень много, Хэдли, – сказал он. – Очень много мирных прощаний, с которыми ты помогала. Это тяжелое бремя, и я думаю, что настало время обратиться к психотерапевту. Не потому, что с тобой что-то не так, а потому что ты отличная медсестра, и я не хочу видеть, как ты перегораешь.

– Сегодня я чувствую себя худшей медсестрой на свете, – сказала я.

Стив обнял меня одной рукой и крепко сжал:

– Я знаю, малыш. Но впереди будут и хорошие дни, верно?

– Посмотрим, – ответила я.

Я не хотела никакой помощи. Все, чего мне хотелось, – это иметь возможность отключиться и ничего не чувствовать. Я хотела быть идеальной невестой, которая держит за руку Криса и утешает его во время болезни Бабетты; любящей матерью, которая готовит закуски, достойные «Пинтерест»[18], для всего класса Броуди; лучшей в мире подругой, которая помнит и организовывает все дни рождения; медсестрой, которая работает полный рабочий день, справляется со всеми задачами и пациентами с ловкостью и непринужденностью жонглера в Цирке дю Солей.

На первом сеансе у психотерапевта, рекомендованного Стивом, через несколько недель после смерти Реджи и Лизы я попыталась обрисовать себя и свою жизнь именно так. Она на это не купилась, отчего мне стало не по себе. Я планировала посетить всего один или два сеанса, чтобы проработать конкретную ситуацию, которая привела меня в эту точку, но сразу стало понятно, что у психотерапевта на меня другие планы.

Она начала нашу первую встречу с вопроса:

– Как складываются ваши отношения с родителями?

– У меня замечательная мама, но сейчас она живет в Техасе, так что мы редко видимся. Мой папа… – я замолчала и посмотрела в окно на синюю птицу, сидящую на ветке за окном, ненадолго вспомнив о мистере Карле.

– Это сложно, – продолжила я. – Мои родители развелись, когда мне было семнадцать, а потом мы с отцом много лет не разговаривали. Мы помирились, и все же я хотела бы, чтобы мое детство было другим.

– В каком смысле? – спросила терапевт.

Как можно подытожить детство? В нем были хорошие моменты, были и плохие – полагаю, как и у большинства людей.

Я пожала плечами:

– Моим родителям следовало развестись гораздо раньше. Их ссоры были ужасными. Но многие люди разводятся, это нормально.

– Если бы вы могли оценить ссоры родителей по шкале от нуля до десяти, где десять – худшее, какую бы оценку вы дали?

– Десять, – не раздумывая ответила я.

– Это нехорошо, – сказала она, не отводя от меня взгляд.

Я заерзала в кресле.

– Продолжая тему: как у вас складываются отношения с вашим женихом?

– Хорошо! Конечно, у нас тоже бывают ссоры, но он отличный парень. Наконец-то я больше не чувствую себя матерью-одиночкой. Его мама серьезно больна, поэтому мы проводим много времени с его семьей.

– И что вы чувствуете по этому поводу?

Мне совершенно не нравилось быть настолько уязвимой. Мне хотелось сбежать, но вместо этого я сидела неподвижно и старалась сохранить самообладание.

– Это тяжело, – честно ответила я. – Я люблю своего жениха и его семью. Я благодарна им за то, как они приняли меня и моего сына. Но трудно находиться в ожидании чей-то смерти. Такое чувство, будто наша собственная жизнь на паузе. Это большой стресс. Но даже эти мысли заставляют меня чувствовать себя ужасным человеком на фоне того, через что проходят Крис и его семья. Я ведь тоже люблю Бабетту.

Я немного помолчала и продолжила:

– Я медсестра в хосписе и постоянно наблюдаю, как семьи ухаживают за своими близкими и справляются с их потерей. Знаю, что это тяжело эмоционально, и я знаю, какой это стресс для всех участвующих. Но когда речь идет о твоей семье, это еще тяжелее.

Терапевт кивнула:

– Вы с женихом ссоритесь из-за этого?

Я посмотрела на нее с недоумением.

– Я предполагаю, что вы не умеете ругаться, – сказала она, что-то записывая в свой блокнот.

– Прошу прощения?

– У вас не было здорового примера того, как можно справляться с разногласиями в романтических отношениях, верно?

Я кивнула. Неожиданно, что наш разговор пойдет в таком направлении.

– Мы поработаем над этим, все в порядке. Знаю, вы пришли ко мне из-за своей работы в хосписе, но я верю в комплексное лечение человека, а не отдельных его частей.

Я облегченно вздохнула и сразу почувствовала себя лучше. Хотя бы понятно, что у нее есть план.

На следующий сеанс с психотерапевтом я пришла гораздо более расслабленной.

– Сегодня мы с вами обсудим самоубийство, – сходу заявила она.

Вся моя уверенность тут же улетучилась. Я нервно сглотнула и потянулась за бутылкой с водой. Я все еще чувствовала огромную вину за смерть Лизы, как бы ни старалась отвлечь себя. Мне казалось, что на моей груди постоянно сидит слон. И хотя никто и никогда не говорил мне ничего подобного, мне казалось, что все в офисе думают, какая я ужасная медсестра, раз не предотвратила случившееся.

– На прошлой неделе вы сказали, что чувствуете личную ответственность, – продолжила терапевт.

Я кивнула:

– Если бы я тогда осталась, то могла бы остановить ее. Мне следовало остаться.

Терапевт откинулась на спинку стула, подняла брови и спросила:

– Вы думаете, у вас есть такая власть?

Я вопросительно посмотрела на нее.

– Вам не кажется, что она сделала бы это вне зависимости от того, как долго бы вы еще с ней пробыли?

Я позволила ее словам дойти до меня. Возможно, она была права, но я все еще чувствовала, что могла сделать больше.

– Какие сигналы, которые заставили бы вас остаться с ней, вы упустили?

– Я не знаю, но уверена, что они были.

– Послушайте, оглядываясь назад, все всегда кажется предельно понятным, – терапевт наклонилась ко мне и спросила, глядя мне в глаза. – Если бы я сейчас послала вам сигнал, что собираюсь причинить себе вред, вы бы ушли?

– Конечно нет! – быстро ответила я.

– Это говорит о том, что вы понятия не имели, что она собиралась сделать то, что сделала. Если бы вы и правда знали, то остались бы с ней. Вы не сделали ничего плохого. И я сомневаюсь, что она хотела бы, чтобы вы так себя чувствовали.

Услышав эти слова, я почувствовала, как внутри меня что-то изменилось. Тяжелый груз, который был со мной, начал испаряться. Слон все еще был здесь, но он точно полегчал на фут или два.

– А теперь давайте поговорим о чем-нибудь другом, – сказала она, и мы двинулись дальше.

Следующим утром я пришла в офис, чувствуя себя немного лучше.

– Привет! – поздоровалась я с Уиллом, тем самым волонтером, который был с Элизабет в Рождество. Время от времени он появлялся в офисе, обычно для компьютерного обучения или другой административной процедуры.

– Привет-привет, – сказал он. – Я слышал о Реджи и его жене. Мне очень жаль.

Его добрые глаза смотрели прямо в мои все время, что он говорил.

– Мне тоже. Я думала, что уход за пациентами моего возраста или помладше – самая трудная часть работы, но это было ужасно.

Уилл кивнул. Несколько секунд мы стояли молча, словно осознавая нашу боль. Через пару секунд он сказал:

– Полагаю, какое-то время я буду чаще видеть тебя по ночам, да?

Я посмотрела на него в замешательстве. Уилл приподнял брови, когда понял, что я еще не слышала новости:

– Одна дежурная медсестра берет отпуск по семейным обстоятельствам, чтобы ухаживать за своей новорожденной внучкой, а другая только что подала заявление об увольнении.

Из меня вырвался стон. Я и без того работала с понедельника по пятницу с восьми утра до пяти вечера, забирала Броуди из школы, готовила ужин, укладывала его спать, а затем несколько часов заполняла бумаги, прежде чем заснуть самой – обычно на диване совершенно без сил. На нашей последней встрече нам сказали, что, возможно, скоро наймут еще одну медсестру, но пока только трое из нас работали полный рабочий день и валились с ног, пытаясь ухаживать за пятьюдесятью пациентами на двоих. Получалось, что теперь мы втроем будем работать и по ночам, так как наши ночные медсестры больше не у дел.

Я надеялась, что Трэвис найдет решение проблемы с дежурными медсестрами. Очевидно, пока он этого не сделал.

– Что ж, скоро мы останемся без дежурных медсестер, – начал Трэвис нашу еженедельную встречу.

Все переглянулись, я неловко заерзала на стуле.

– Мы разместили вакансии, но пока на них никто не откликнулся… – продолжил он.

– Значит, мы не будем принимать новых пациентов, ведь так? – спросила Дженна, обрывая его на полуслове.

– Ну, не совсем, – ответил Трэвис. – Компания по-прежнему хочет, чтобы мы продолжали принимать новых пациентов и нашли новых дежурных медсестер на смену ушедшим.

– Позвольте уточнить. Вы хотите, чтобы мы продолжали работать каждый день без перерывов на обед, заполняли бумаги дома по вечерам и вдобавок не спали каждую третью ночь? Это все, конечно, увлекательно, но мне еще нужно навестить моих пациентов. А все, что вы озвучили на встрече, можно было прислать на электронную почту, – сказала Дженна, собрала свои вещи и вышла из-за стола.

Мы с Амандой потрясенно переглянулись. Втайне я завидовала уверенности Дженны, но сама бы ни за что не стала подвергать сомнению чей-то авторитет подобным образом – по крайней мере, вслух.

– Давайте будем действовать постепенно: от ночи к ночи, – сказал Трэвис. – Хэдли, предлагаю тебе взять сегодняшнюю ночную смену.

Я кивнула. Мне казалось, что у меня нет выбора, к тому же я знала, что наши пациенты нуждаются в уходе. Выйдя из офиса незадолго до 17:00, я позвонила Крису, чтобы объяснить ситуацию и поблагодарить за то, что он согласился помочь с Броуди.

– Им лучше достойно заплатить тебе за это, – сказал он.

– Два доллара в час.

Нам платили два доллара в час за ожидание телефонного звонка, затем почасовую ставку в том случае, если мы все-таки выходили на вызов. И хотя ожидание звонка не требует многого, ваша жизнь находится в подвешенном состоянии. Если вдруг это произойдет и телефон зазвонит, в ту же секунду вы должны быть готовы вылететь к пациенту.

– Это вообще законно? – ошеломленно спросил Крис.

– Ты же знаешь, я не буду высказываться и рисковать своей работой.

– Ты не спишь, когда находишься на дежурстве. И мне не нравится, что теперь это станет частым явлением.

– Знаю, и это очень тревожит меня, – призналась я. – Я всегда переживаю, что пропущу звонок, и меня уволят.

Я не видела Криса, но его беспокойство каким-то образом передалось мне, несмотря на его молчание.

– Но со мной все будет в порядке! – протараторила я, стараясь сохранять оптимизм. – Не то чтобы у меня был выбор.

Вернувшись домой, я почувствовала, как на меня накатывает тревога. В миллионный раз я проверила телефон, чтобы убедиться, что не пропустила ни одного звонка. Телефон молчал, пока я готовила ужин и помогала Броуди принять ванну. Сотовый не издал ни звука, пока я заполняла бумаги, а Крис смотрел новости, сидя рядом со мной на диване.

– Ты думала о том, сколько у тебя будет подружек невесты? – спросил Крис.

– Ну, я знаю, что на свадьбе будет по крайней мере пять подруг, с которыми я регулярно общаюсь, а Саммер будет подружкой невесты. Что насчет тебя?

– Я хочу шестерых шаферов. А как же Ханна? Ты всегда с таким теплом отзываешься о ней.

Это правда, Ханна была одной из моих самых старых и дорогих подруг. Мы через многое прошли вместе. Но она переехала в другой штат несколько лет назад, и в хаосе происходящего у нас нечасто появлялась возможность наверстать упущенное. В этот момент я поняла, что совсем не знаю, что происходит в ее жизни.

– Я почти не разговаривала с ней с тех пор, как она переехала, – ответила я.

– Да, но у вас обеих так много общего. Тебе стоит поразмыслить над этим.

Я пожала плечами:

– Мы почти не разговариваем.

Я снова проверила телефон – ничего. Пока я продолжала составлять графики, мои мысли возвращались к Ханне и к тому, чтобы попросить ее стать моей подружкой невесты. Мы дружили с четырнадцати лет, а потеря Тейлора Хогена в старших классах сблизила нас еще больше. Но Крис имел в виду время, которое она провела со мной в период моей беременности и о котором я всегда говорила с нежностью. Время, когда многие друзья отвернулись от меня, но она, напротив, стала мне еще ближе.

Ханна звонила каждый день, чтобы проведать меня. Она работала сверхурочно, чтобы помочь мне купить детскую одежду, хоть я и настаивала, что мне это не нужно. Она помогла моей маме устроить вечеринку в честь рождения ребенка, и у меня есть подозрение, что именно Ханна позаботилась о том, чтобы все пришли поддержать меня.

А потом она переехала в Северную Каролину со своим давним бойфрендом, и с тех пор наше общение почти сошло на нет. Я была очень занята, и моя подруга, судя по ее социальным сетям, тоже. Конечно, я почувствовала укол ревности, когда пролистала ее профиль в Инстаграме[19] и увидела всех новых друзей, которых она завела в Северной Каролине. Похоже, она двигалась дальше.

– Я хочу принять душ. Ответишь на звонок, если вдруг телефон зазвонит? – попросила я Криса, протягивая ему телефон.

– Что мне сказать?

– Просто скажи «Привет» и что я сейчас в душе. Скорее всего, это будет кто-то из колл-центра, просто другая медсестра.

Намыливая волосы под теплой водой, я мечтала о нашей свадьбе. Через несколько минут наконец-то почувствовала, что мое тело расслабляется, но тут меня прервал Крис, открывший дверь ванной и крикнувший, что звонит телефон. Я быстро выключила воду и схватила полотенце, чтобы вытереть руки и забрать у него телефон.

– Алло? Мне нужна помощь! – услышала я чей-то голос. Кажется, это была молодая девушка. Хотя колл-центр должен быть на линии, иногда они переводили пациентов напрямую к медсестрам и вешали трубку.

– Здравствуйте. Да, я медсестра. Чем могу помочь?

– Мы в двадцати минутах езды от вас. Мне нужно встретиться с вами на месте, – сказала она, а затем связь прервалась.

В замешательстве я уставилась на телефон. Накинув халат, перезвонила по указанному номеру телефона, но никто не брал трубку. Я понятия не имела, кому была нужна и куда мне надо ехать. Я набрала номер дежурной части, и к счастью, они смогли сообщить, что за пациентка мне звонила, отследив ее номер телефона: Лили Вебстер. Я пролистала длинный список пациентов на планшете и нажала на ее имя, чтобы прочесть последнюю заметку от медсестры, но медицинская карта была пустой. Тогда я зашла на свой почтовый ящик и вбила ее имя в поиск.

«Привет, команда! У нас есть пациентка, которая приезжает из Джорджии. Она пробудет у нас всего несколько дней. Поездка была запланирована в последнюю минуту, но в хосписной компании, где она наблюдается в Джорджии, сказали, что ее состояние стабильно и в посещениях она не нуждается. Я загружу документы в ее медицинскую карту завтра», – говорилось в письме нашей секретарши.

Итак, Лили была пациенткой-путешественницей. Поскольку Дестин – туристическое направление, мы часто встречаем путешествующих пациентов. Как правило, у них в родном городе есть хосписная компания, которая просит нас быть на связи в случае чрезвычайной ситуации. Обычно эти пациенты не звонят нам, потому что люди, которые очень больны, не в состоянии путешествовать. Также законы некоторых штатов, касающиеся смерти пациентов, удерживают многих от поездок. Вот только многие не знают об этих законах до тех пор, пока не становится слишком поздно.

Когда такие путешественники все-таки звонят нам, то становится непросто, ведь чаще всего у нас имеется не так много информации об их состоянии, а звонят они только в крайнем случае. И Лили, по-видимому, находилась именно в таком критическом состоянии, а я планировала ехать к ней буквально вслепую.

Я запрыгнула в машину и ввела адрес в GPS. Подъехала к кондоминиуму на пляже, припарковалась рядом с общественным бассейном и достала свой планшет, чтобы посмотреть, в какой блок направляюсь. «3-В, 3-В, главное, не забыть», – повторяла я про себя, входя в здание. Дорожки, ведущие к блоку, находились снаружи. Ветер был северным, свирепым и холодным.

– Войдите! – услышала чей-то крик, когда постучала в дверь.

Я вошла, и в нос мне сразу же ударил запах чистящих средств. За короткой прихожей находилась большая п-образная кухня, у двери стояли два черных, все еще не разобранных чемодана. Я могла видеть свое отражение в окнах, которые тянулись вдоль всей стены дома, и из которых, уверена, днем открывался сногсшибательный вид на океан. Но прямо сейчас в отражении был виден лишь хаос, происходящий прямо перед мной. Молодая девушка лет двадцати с небольшим расхаживала по комнате с безумным видом. Другая девушка – я предположила, что это и была Лили – сидела на диване, откинув голову на подушку и обессиленно опустив руки по бокам. На ней была розово-коричневая вязаная крючком шляпка, которая, судя по всему, прикрывала лысину. Девушка была бледна и неподвижна.

– Здравствуйте, я медсестра, – сказала я, подходя к Лили.

– С ней все было в порядке, – сказала подруга, умоляюще глядя на меня. – она попросила меня в последний раз сводить ее на пляж. Мы сели в машину, пели, у нас были закуски. Она вздремнула. Примерно за полчаса до того, как мы приехали на пляж, я взглянула на нее, и она выглядела вот так.

Я кивнула. Путешествия часто отнимали у пациентов больше сил, чем они сами или их спутники могли ожидать.

– Это слегка испугало меня, но я сказала Лили, что мы почти на месте и нужно просыпаться. Она не пошевелилась. Я сказала громче – ничего. Я начала кричать – ничего. Когда мы приехали сюда, я припарковалась и подбежала к ее стороне машины. Когда открыла дверь, она вывалилась как мешок с картошкой. Мне пришлось отнести ее внутрь. Как ребенка, – глаза девушки были красными от слез, а по лицу была размазана тушь.

– Как вас зовут? – мягко спросила я.

– Эллисон, – ее голос срывался.

– Хорошо, Эллисон. Позвольте мне быстро осмотреть Лили. Тогда мы сможем придумать план, хорошо?

Эллисон кивнула, но все еще продолжала расхаживать взад-вперед, пока я измеряла жизненные показатели Лили. Первое, что заметила – дыхание было затрудненным.

– У нее есть какие-нибудь лекарства? – спросила я.

Эллисон вышла из комнаты за лекарствами и вернулась быстрее, чем за минуту. Я рылась в коробке, пока не нашла флакон с надписью «Роксанол» – фирменное наименование морфина. Он был полный.

– Она принимала что-то? – спросила я, предполагая, что ответ будет отрицательным.

– Нет, – подтвердила мои догадки Эллисон.

Я прочитала текст на боковой стороне флакона, где говорилось, что ей следует принять самую низкую дозу – 0,25 мл.

– У нее есть на что-нибудь аллергия?

– Понятия не имею. Мы просто должны были пойти на пляж, – голос Эллисон звучал встревоженно.

– Ладно, все в порядке, – спокойно сказала я.

Я взяла пипетку и набрала 0,25 мл. Засунула пипетку ей в рот и приложила к внутренней стороне щеки: так лекарство впиталось бы в щеку, и Лили не пришлось бы его глотать.

– Это убьет ее?

– Нет, но это облегчит ее дыхание. Возможно, ей осталось недолго.

Эллисон встала как вкопанная и уставилась прямо перед собой. Затем она перевела взгляд на Лили. С минуту она молча смотрела на нее и вдруг побежала на кухню и начала рыться в ящиках. Я понятия не имела, как реагировать и что говорить, поэтому просто опустилась на колени рядом с Лили, чтобы убедиться, что у нее нет побочной реакции на лекарство. Не прошло и минуты, как Эллисон практически выбежала через входную дверь. Что ж, может быть, ей нужно побыть одной минутку. Должно быть, такое было непросто услышать. Я снова повернулась к Лили и наблюдала, как ее грудь поднимается и опускается. Дыхание все еще было затрудненным и прерывистым, а губы были почти такими же белыми, как ее кожа. Я поняла, что она моя ровесница. Невольно задалась вопросом, что привело к ее смерти. Как давно она знает, что умирает? Я думала обо всем, через что ей пришлось пройти и что в конце концов привело ее к решению обратиться в хоспис.

Пришло время измерить ее пульс. Вместо того, чтобы воспользоваться стетоскопом, я решила прощупать пульс через запястье. Взяла руку Лили и перевернула ее. У нее была татуировка точки с запятой, которая ошарашила меня: обычно такая татуировка – символ неудачной попытки самоубийства. Когда Лили сделала эту татуировку: до или после того, как узнала диагноз? Это очень трагично, если она пережила попытку самоубийства, а потом оказалась здесь.

Я ждала, пока стрелка на моих часах дойдет до двенадцати, чтобы начать считать. Уже через первые десять секунд стало понятно, что ее сердцебиение не было таким сильным, быстрым или стабильным, как должно быть. Продолжила считать, но меня отвлек звук открывшейся входной двери. Я оглянулась и увидела Эллисон, которая бежала к нам с миской песка в руках. Удивленная и даже слегка напуганная, я отпустила запястье Лили и отошла в сторону.

Я с трепетом наблюдала, как Эллисон наклонилась и поставила миску с песком на землю рядом с Лили. Потом она прошла мимо меня и открыла все раздвижные двери, которые, как теперь увидела, вели на большой балкон. Вязкий соленый воздух немедленно ворвался в помещение, и тишина, царившая в комнате, сменилась воем ветра и грохотом волн. Эллисон опустилась на колени перед Лили. Казалось, будто она молилась. Слезы струились по ее лицу. Она по очереди сняла с Лили ярко-зеленые кроссовки, взяла миску с песком и опустила в нее босые ноги Лили. Эллисон с любовью держала руку Лили, гладила ее пальцы и повторяла снова и снова:

– Ты сделала это, Лил. Ты добралась до пляжа. Я люблю тебя. Ты сделала это.

Я увидела, как одна слезинка скатилась по щеке Лили на ее футболку. Эллисон заплакала еще сильнее. Ветер умолк одновременно с дыханием Лили. Все во вселенной слилось в унисон. На мгновение в комнате застыла тишина, прежде чем ее прервали рыдания Эллисон.

Выходя из квартиры, я думала о своих друзьях. Кто бы сделал подобное для меня? И для кого я бы могла стать таким человеком? Ответ был для меня очевиден, и я внезапно осознала, что ни время, ни расстояние не изменят этого. Я достала телефон для того, чтобы написать одному конкретному человеку.

«Привет! У меня есть к тебе вопрос. – набрала я. – Когда буду говорить „согласна“, я хочу, чтобы рядом со мной были люди, которые всегда оставались рядом. Даже если мы не разговариваем каждый день, я знаю, что ты бросишь все ради меня. Ты будешь моей подружкой невесты?»

Ответ от Ханны пришел еще до того, как я вернулась к машине: «Конечно! Люблю тебя бесконечно!!»

Я улыбнулась и положила телефон в сумку. Я почувствовала приятное спокойствие.

Теперь, когда я определилась с подружками невесты, мы с Крисом начали обсуждать возможные даты свадьбы. Был февральский вечер. Живя во Флориде, мы оба знали, что душные летние месяцы нам не подходят.

– Почти каждая суббота осени тоже не подходит. Я не хочу, чтобы люди пытались посмотреть футбольный счет, пока мы идем к алтарю, – сказал Крис, и в этой шутке была доля правды.

– Свадьба зимой – это не то, о чем я мечтала.

– Тогда, думаю, нам подойдет следующая весна, – сказал он, взглянув на календарь.

– Весна – идеально!

Я уже представила пастельные тона, теплую, но не слишком жаркую погоду, освежающие напитки и последние мгновения спокойствия перед тем, как летом город заполнят туристы.

– Да, следующая весна! Давай теперь пробежимся по тому, что нам непременно нужно, и нашим предпочтениям, – сказала я, открывая шаблон планирования свадьбы, который нашла в «Гугле». Мы вдвоем склонились над компьютером.

– Место. Может быть, на пляже? – предложил Крис.

– Да, но, может быть, рядом с пляжем, а не прямо на нем? Мне как-то не нравится сочетание длинного платья и песка.

– Согласен, – он кивнул.

Мы продолжили листать список.

– Живая музыка или диджей?

– Мне не принципиально, – сказала я.

– Мне тоже, – эхом отозвался Крис, продолжая прокручивать страницу.

Внезапно он остановился. Я посмотрела на экран и увидела, что привлекло его внимание: выбор песни для танца матери и сына. У меня свело живот. До следующей весны было еще больше года. И хотя мы сидели молча, оба думали об одном и том же: следующей весной Бабетты с нами уже не будет.

Крис тихо закрыл ноутбук и ушел. Услышав, как он завел газонокосилку (сейчас было не время косить газон, но это помогало ему проветрить мозги), я снова открыла компьютер и начала искать самые популярные песни для танца матери и сына. Я открыла плейлист на YouTube, нажала «Воспроизвести» на первой песне в списке, закрыла глаза и прислушалась. Как будет выглядеть наша свадьба без Бабетты? Минус один родитель, который поведет Криса к алтарю. Свободное место в первом ряду. Никакого танца матери и сына. Семейные фотографии с зияющей дырой там, где должна быть Бабетта.

Я всегда предполагала, что на планирование свадьбы уходит год или даже больше, по крайней мере, у всех моих друзей так и было. Но было ли это так уж необходимо? Есть ли хоть какая-то причина, по которой мы с Крисом не можем сыграть свадьбу в ближайшие пару месяцев? Я подумала, какой будет наша свадьба, если не потрачу целый год на ее планирование. Возможно, площадка для свадьбы не будет такой, как себе ее представляла. Что ж, некоторые тоже не могут себе подобного позволить. Возможно, я не успею найти платье мечты. Ничто из этого даже близко не стояло с той печалью, которую мы все испытали бы, если бы Бабетты не было с нами в день свадьбы. Ответ был очевиден.

Я вышла на улицу и увидела, что Крис смотрит вдаль, погруженный в свои мысли.

– Что ты думаешь насчет этого мая? – спросила я. – Например, через три месяца?

– Да, почему бы и нет.

Я посмотрела на него, прищурившись от солнца, и почувствовала, как расплываюсь в улыбке. Крис улыбнулся в ответ и крепко обнял меня:

– Спасибо.

В этот момент я почувствовала столько счастья. Не было никаких сомнений в том, что я сделала правильный выбор.

Похоже, вселенная была на моей стороне, и все, что касалось свадьбы, наконец стало вставать на свои места. Я нашла место с красивой крышей, с которой открывался вид на пляж. Владельцы заведения никогда раньше не проводили свадьбы, но хотели начать, поэтому согласились предоставить нам существенную скидку в обмен на использование наших фото у себя на сайте. Мы с мамой отправились за свадебным платьем, ожидая, что придется заплатить кучу денег за срочную доставку. Но платье, которое мне понравилось, уже было в магазине, и я могла забрать его в тот же день. Несмотря на то, что несколько наших друзей не смогли присутствовать, большинство людей пришли, включая всех шаферов и подружек невесты. Я не была придирчивой, выбирая поставщиков: брала тех, кто был свободен, и все они оказались замечательными.

Бабетта ни разу не вмешалась в планирование нашей свадьбы и давала советы только тогда, когда ее просили. Я дала ей задание выбрать платье ее любимого цвета и песню для танца матери и сына. Она прислала фотографии нескольких вариантов платьев, спросив, что из этого мне нравится больше. Даже крошечные платья, казалось, поглощали ее целиком. Я сказала, что все они прекрасны.

В следующие несколько месяцев состояние Бабетты ухудшилось. Ей уже не хотелось заниматься тем, что требовало выхода из дома. Из-за химиотерапии ее тошнило, она еще больше теряла в весе. Когда мы с Крисом выбирались на ужин с Томом и Бабеттой, она часто даже не притрагивалась к своей еде. Я видела боль в глазах Криса каждый раз, когда это происходило.

– Ты должна поесть, мама, – умолял он ее одним из таких вечеров.

Она тут же сменила тему:

– Я выбрала нашу песню. Я хочу, чтобы мы танцевали под песню Green Day «Good Riddance».

Я промолчала, но про себя подумала, не было ли дело в спутанности сознания Бабетты. Это определенно не было той песней, что я видела в списках лучших танцевальных композиций для танца матери и сына. Более того, я никогда раньше не слышала, чтобы она упоминала Green Day.

Вернувшись в машину после ужина, я нашла песню на Spotify и нажала кнопку воспроизведения. Мы с Крисом сидели там и плакали, слушая, как Green Day поют о непредсказуемости жизни и о том, что на все есть своя причина. «Надеюсь, это было лучшее время в твоей жизни».

Спустя некоторое время я наблюдала, как Крис и Бабетта танцуют под эту песню на нашей свадьбе. Это было идеально. Слезы неконтролируемо катились по моим щекам, и я мысленно благодарила своего визажиста за то, что она так предусмотрительно выбрала водостойкую тушь для ресниц. Когда песня закончилась, я почувствовала на своей спине чью-то руку. Это был Стив. Я обняла его сквозь слезы, а он другой рукой обнял Криса, когда тот уходил с танцпола.

– Я горжусь вами обоими, – сказал он и обнял Бабетту.

Это была волшебная ночь.

Многие люди, чей близкий человек неизлечимо болен, обнаруживают, что из-за этого они меняют все свои планы или откладывают жизнь на потом. Смерть подобна рождению: вы знаете, что она приближается, но не можете проконтролировать ее начало (только в случае смерти все еще более непредсказуемо). Это наполненный тревогой процесс ожидания. Мы с Крисом планировали поехать в Грецию на наш медовый месяц, но в конце концов решили, что не сможем находиться так далеко от Бабетты – просто на всякий случай.

Тем летом Бабетта не проводила все дни на пляже, как делала это обычно. Она гораздо больше спала и ела еще меньше, чем раньше. Мы редко выбирались куда-то, предпочитая ужин с родителями Криса у них дома. Лето сменилось осенью, и спутанность сознания Бабетты стала очевидной, а ее снимки не обещали ничего хорошего. Я спрашивала себя, не пришло ли время для хосписа, но не хотела быть тем, кто предложит это.

Брат Криса, Ник, отпросился с работы и приехал из Луизианы, чтобы помочь нам. Через несколько месяцев ему пришлось вернуться. Тогда Том, Крис и я стали поочередно брать отгулы, чтобы отвезти Бабетту на прием к врачу или побыть с ней дома; помочь дойти до ванной и просто проследить, чтобы она не упала в тех редких случаях, если все-таки вставала с постели. Когда ее состояние ухудшилось настолько, что она едва могла составлять предложения и большую часть дня проводила во сне, онколог порекомендовал нам обратиться в хоспис.

Я знала, что семья Криса обратится ко мне за советом, и уже провела достаточно времени, взвешивая все за и против различных вариантов. В один день я думала, что стоит отделить мой личный опыт от опыта других людей и выбрать компанию, не имеющую отношения ко мне. В другой мне казалось, что если Бабетта будет находиться под опекой моего хосписа, то это даст мне больше контроля. В конечном счете я не могла доверить заботу о Бабетте никому, кроме доктора Кумара, медсестер из нашей конторы и Стива. Я позвонила Трэвису и сообщила, что время пришло. Он отправил Аманду, которая осмотрела и госпитализировала Бабетту.

Было странно находиться по ту сторону разговора, который я столько раз сама вела с пациентами. Аманда делала все в ином порядке, а значит, я не знала, что последует дальше. Мое сердце упало при виде знакомого ярко-желтого бланка «Не реанимировать». Стало понятно, куда направляется наша беседа.

– Итак, если ее сердце остановится естественным образом, подписание этой формы означает, что мы не будем вмешиваться, – объяснила Аманда Тому.

Она произнесла это тем же тоном, которым рассказывала про оформление страховки. Неужели я тоже так делала? Вела ли я себя так, будто отказ от реанимации – это всего лишь очередной лист бумаги, который нужно подписать? Я надеялась, что нет, и поклялась себе, что с этого момента не позволю себе такого поведения. Том подписал бланк – я была благодарна, что мне не пришлось убеждать его.

Когда Бабетта начала находиться под присмотром хосписа, один из моих коллег приходил к ней каждый день. За исключением тех тридцати минут, что он был здесь, все было как обычно. Мы больше не проводили в компании Бабетты целые дни, но Крис, Броуди и я заходили к ней каждый день после работы. Мой сын был слишком мал, чтобы по-настоящему понимать, что происходит. Я же постоянно ощущала, что должна действовать, а не просто сидеть рядом с ней, но не знала, что делать. Большую часть времени мы просто говорили Бабетте, как сильно мы ее любим.

Мы думаем о смерти и умирании как о чем-то темном и серьезном. Конечно, во многих отношениях так оно и есть. Но среди этой темноты также есть проблески легкомыслия и юмора, даже если юмор иногда мрачноват. Однажды Крис спросил меня: как я думаю, будет ли Холли ждать свою маму на другой стороне, чтобы поприветствовать ее?

Однажды, в самом начале наших отношений, во время игры в кикбол Крис обнаружил кучу пропущенных звонков на своем телефоне.

– Тут десять звонков от моего брата и папы, – встревоженно сказал он.

Никто из нас не произнес этого вслух, но мы оба были уверены, что с Бабеттой что-то случилось.

Пока мы бежали к машине, Крис дозвонился до своего брата Эрика и выяснил, что звонили по поводу шестнадцатилетнего вестерн-терьера Холли, которая внезапно заболела. Мы помчались в дом родителей Криса – там царил настоящий бардак. Том сидел за обеденным столом, а Эрик – на полу, рядом с Бабеттой, которая укутывала Холли в одеяло. Крис огляделся и сказал:

– Мы должны отвезти ее к ветеринару.

– Если мы отвезем ее к ветеринару, они ее усыпят, – сказала Бабетта сквозь слезы. – Мы не можем допустить этого!

Мы все переглянулись, не зная, как поступить в этой ситуации. Почему-то казалось неправильным убеждать умирающего человека в том, что самое лучшее для другого существа – это смерть.

Наклонившись к своей маме, Крис объяснил ей со всей возможной деликатностью, что отвезти Холли к ветеринару – это акт доброты и лучшее решение для нее. Наконец Бабетта согласилась.

Ветеринар перепробовал все, что мог, но через несколько часов стало ясно, что пришло время отпустить Холли. В два часа ночи мы все собрались вокруг Холли в стерильном ветеринарном кабинете, чтобы попрощаться.

Через несколько недель нам вернули прах Холли. Бабетта была непреклонна в том, чтобы вся семья нашла время для его захоронения. Но с четырьмя взрослыми детьми, живущими в разных штатах, сделать это было совсем непросто. До тех пор, пока не наступили каникулы. В то Рождество все приехали в город, мы собрались за праздничным обедом. У нас с Крисом оставалось несколько часов до отъезда к моему отцу, поэтому я с нетерпением ждала возможности отлучиться и тайком вздремнуть. Как раз в тот момент, когда я придумала, как мне вежливо удалиться, Бабетта хлопнула в ладоши и сказала:

– Так, мы идем на пляж!

– Прямо сейчас? Мы не можем пойти попозже? – спросила сестра Криса Си Джей.

– Прямо сейчас. Ну-ка, давайте же! – скомандовала Бабетта, размахивая руками, чтобы подчеркнуть, что мы идем на пляж сию же секунду.

Мы все послушно встали и сели в свои машины, чтобы доехать до пляжа. Закутавшись в куртки и пытаясь защититься от сильного ветра, дующего с воды, мы прогуливались по деревянному настилу. Никто, за исключением Бабетты, не хотел здесь находиться.

Мы стояли на песке в нескольких футах от воды, когда Бабетта вытащила большой пакет на молнии с прахом Холли и направилась к океану. Оглядываясь назад, то, что произошло, кажется очевидным, но никто из нас не предвидел этого. Бабетта открыла пакет, зачерпнула пригоршню пепла и бросила его в воду. Правда, из-за сильного ветра пепел не попал в воду, вместо этого его подхватил поток воздуха и понес обратно к пляжу, развевая над всеми нами.

– Стой! Остановись! – закричали мы хором, но Бабетта не обращала никакого внимания на происходящее. Она отвлеклась от своего занятия только, чтобы крикнуть нам в ответ:

– Мы делаем это! Я не желаю слышать никаких возражений. – с этими словами она продолжила бросать на ветер еще более крупные горсти пепла.

Когда она закончила и направилась к нам, мы были в истерике от того, что приходилось пригибаться и уворачиваться от останков Холли, летевших в нас. Мы пытались взять себя в руки, когда Бабетта приложила руку к сердцу и торжественно сказала:

– Холли всегда будет в наших сердцах.

– Да, и в наших легких, – выпалил Крис, и мы все разразились неудержимым смехом.

Я не подозревала, что ветер сыграет большую роль и в смерти самой Бабетты. Несколько недель ее пребывание в хосписе проходило гладко. Она не испытывала никакой боли или дискомфорта и большую часть времени просто спала. А потом случилось то, что мы не могли предсказать или проконтролировать. «Ожидается, что ураган „Майкл“ станет самым сильным», – кричал заголовок экстренных новостей. Мы с Крисом внимательно смотрели, как синоптик указывал на районы побережья, где шторм может выйти на сушу. Наш дом, казалось, находился прямо в эпицентре. Я застонала от отчаяния. Ураганы – это самое страшное, что может быть.

– Все еще сто раз может поменяться, так что давай пока не будем волноваться, – сказал Крис и переключил канал телевизора. Менее чем через сутки мы получили распоряжение об эвакуации нашего и дома и дома родителей Криса. Я зашла в кабинет доктора Кумара, чтобы узнать, какие у нас есть варианты.

– Эвакуация с Бабеттой – это задача не из легких. – сказала я. – Думаю, было бы проще остаться здесь, но ей становится только хуже.

– Хэдли, я буду честен с тобой: когда обрушится ураган, они перекроют дороги для всех, включая скорую помощь. Вы можете позвонить, но никто не приедет. Я не хочу, чтобы сложилась ситуация, в которой вам потребуется помощь, но вы не сможете получить ее, – ответ доктора Кумара был категоричным.

– Значит, мы должны эвакуироваться?

Он мрачно кивнул.

Никто из нас не хотел беспокоить Бабетту, но другого выхода не было, так что именно так мы и поступили.

Непосредственно во время ураганов и перед ними в медицинских учреждениях обычно работает команда «А». Как только дороги снова открывают, команду «А» сменяет команда «В». Она работает над устранением последствий в следующие дни. Мы с Крисом объяснили нашу ситуацию и уговорили работодателей включить нас в команду «Б», чтобы мы могли эвакуироваться вместе с Бабеттой.

Как только нас утвердили в команду «Б», мы защитили наш дом, как могли: подняли штормовые ставни и принесли с улицы все, что могло улететь. Затем быстро собрали вещи в машину, чтобы уехать в арендованный дом моей мамы и отчима в Билокси, штат Миссисипи, в нескольких часах езды отсюда. Я немного нервничала из-за поездки в Миссисипи с Бабеттой из-за того, какой трудной и дорогостоящей может быть перевозка кого-то в родной штат, если он скончался за его пределами, но других вариантов у нас не было.

Бабетта отлично справилась с поездкой, собравшись с силами, чтобы ровно усесться в пассажирское сидение их с Томом машины. Броуди и я последовали за ними на другой машине, а Крис – на третьей, чтобы мы все могли вернуться в срок, как только дороги откроют и в больницы вызовут команды «Б».

Следующие два дня мы только и делали, что смотрели новости и ухаживали за Бабеттой. Мы пытались заставить ее поесть, но даже глоток воды вызывал у нее кашель. Когда она не спала, то молча смотрела в телевизор. Мне было интересно, понимает ли она, что происходит. Ураганы всегда вызывают чувство беспомощности, ты спрашиваешь себя: будет ли у тебя дом, куда можно вернуться; все ли в порядке с твоими коллегами, с пациентами. Думаю, во время этого урагана мы все чувствовали себя особенно беспомощными.

– Мексико-Бич оказался в эпицентре шторма, ураган достиг категории «пять», – объявил репортер в телевизоре, который играл фоном. Мы все повернулись, чтобы увидеть новости. Ураган обрушился восточнее, чем предполагалось, а значит, наши дома, скорее всего, уцелеют. В течение часа со мной и Крисом связались менеджеры.

– Они хотят, чтобы я был там к восьми утра, – сказал Крис, вешая трубку.

– Ураган еще даже не закончился! Я не хочу, чтобы ты появлялся на дорогах! – запротестовала я.

– Я поеду в пять утра. У меня нет выбора.

«У меня есть для тебя новый пациент на десять утра», – написал мне Трэвис вскоре после этого.

– Думаю, я поеду сразу за тобой, – сказала я Крису, показывая сообщение.

Как и планировалось, Крис уехал рано утром следующего дня, одетый в униформу, чтобы сразу пойти на работу. Два часа спустя я сделала то же самое. К счастью, детский сад Броуди был открыт, и я смогла отвезти его туда по дороге в больницу. Том и Бабетта остались в Миссисипи.

Из-за того, что эпицентр шторма пришелся на другое место, я предполагала, что ущерб в нашем городе был минимальным, но ошибалась. Прибыв на место, я увидела, что повсюду повалены ветви деревьев, а все здания, за исключением служб экстренной помощи и нескольких детских садов, все еще стоят с закрытыми ставнями. Благополучно доставив Броуди в детский сад, я отправилась к пациенту и по пути позвонила Тому. Состояние Бабетты не изменилось: она спала и почти ничего не ела. Мы решили, что будет лучше, если они вернутся домой, чтобы она могла побыть в знакомой обстановке. Я пообещала зайти, как только закончу с приемом пациента.

Мой новый пациент и его жена были замечательными, и все шло хорошо до тех пор, пока не пришло время заказывать лекарства. Я пыталась дозвониться до их аптеки, но слышала только гудки, а потом – автоответчик: «В настоящее время мы закрыты из-за урагана „Майкла“, но надеемся вскоре открыться снова». Я поискала номер другой аптеки и попробовала еще раз – то же самое сообщение, но в другой формулировке. Наконец примерно через тридцать минут обзвона всех аптек поблизости я позвонила Трэвису.

– Трэвис, ты знаешь какие-нибудь открытые аптеки? – спросила я.

– Ты не единственная, у кого возникла такая проблема. Если нужно просто выписать рецепт, то мы можем заняться этим завтра. Однако если им нужны лекарства, то придется обратиться в больницу.

– Ух ты. С моим пациентом все в порядке. Что еще мне надо знать?

– Если кого-то из пациентов нужно госпитализировать, то мы не можем сделать это в обычной больнице. Они должны отправиться в Форт-Уолтон-Бич.

– Что? Это же намного дальше! У некоторых пациентов дорога туда займет больше часа!

– Ты видела сегодняшние новости? – спросил он.

Я уехала рано утром, поэтому не была в курсе.

– Медицинский центр Бэй пострадал. Я даже не знаю, как описать ущерб. Большинство их пациентов доставлены в нашу больницу. Они держат пациентов, которые находятся в критическом состоянии, в коридорах. Ни при каких обстоятельствах не отправляй туда никого из наших пациентов.

– Хорошо, но у моей свекрови дела идут неважно. Как только я закончу здесь, мне нужно ехать к тестю, чтобы помочь ему.

– Последний раз ты говорила, что она не в критическом состоянии, – ответил Трэвис. – Твои пациенты нуждаются в тебе так же сильно, как и она.

– Я уже оставила ее сегодня утром, чтобы приехать сюда и принять нового пациента. Пожалуйста, – взмолилась я, чувствуя, как подступают слезы. – может быть, я просто обзвоню всех своих пациентов, чтобы убедиться, что с ними все в порядке?

– Хорошо, подходит. Но мне все равно нужны будут отчеты.

Я закончила прием и посоветовала пациенту звонить, если ему что-нибудь понадобится. Как только все дела были сделаны, я выбежала за дверь и понеслась к своей машине. У меня было около тридцати минут до того, как Том и Бабетта окажутся дома. Теперь мне нужно было обзвонить всех своих пациентов, их у меня было семнадцать. Когда я дошла примерно до середины, мне позвонил Том.

– Мы уже почти дома, – его голос звучал достаточно спокойно. – Но мне кажется, она странно дышит.

– Ох, такое может быть, – заверила я его. – Я закончу через несколько минут и поеду в вашу сторону, чтобы помочь.

Я пыталась сообразить, как облегчить дыхание Бабетты: с помощью лекарств, которые уже были у нас на руках, или расположив ее как-то иначе. Я разобралась с обзвоном и задом выехала с длинной подъездной дорожки, направляясь к дому родителей Криса. Из окна машины виднелись разрушения, вызванные ураганом: несколько раз мне пришлось объезжать обломки на дороге.

Подъехав к дому, я увидела машину Тома.

– Как раз вовремя! – воскликнула я. Однако вид Бабетты меня шокировал: она хватала ртом воздух и была практически без сознания. Похоже, за время трехчасовой поездки ее состояние сильно ухудшилось.

– Мне нужна бутылка с надписью «Роксанол», – проинструктировала я Тома.

Он подошел к багажнику, чтобы взять его.

– Я не могу найти пакет с лекарствами! – сказал он в панике.

И тут меня осенило. Я почувствовала головокружение, когда поняла, что забыла положить лекарство обратно в сумку перед тем, как уехать сегодня утром.

– Я… мне так жаль! – пробормотала я, запинаясь. – Я положила их в холодильник. Меня разрывало на части. Ее лекарства полагалось хранить в холодильнике, и поскольку именно я всегда давала их Бабетте, мне даже не пришло в голову сообщить об этом кому-то еще. В любой другой день я бы позвонила в аптеку и получила новый рецепт, но я уже была в курсе, что сегодня нет аптек, до которых можно дозвониться.

– Так, вот что мы должны сделать, – сказала я Тому. – Мы отвезем ее в больницу, чтобы получить лекарство. Как только мы сделаем это, сможем вернуться домой.

Взглянув на Бабетту, мне стало ясно, что она умирает, а значит, у нас было около семидесяти двух часов, если верить типичному графику. Конечно, везти ее в больницу в таком состоянии не было идеальным развитием событий, но у нас было достаточно времени, чтобы купить лекарства, отвезти ее домой, где ей будет удобно, и убедиться, что все ее дети здесь, чтобы попрощаться.

Я запрыгнула на заднее сиденье. Том вел машину, а Бабетта сидела рядом ссутулившись – она больше не могла держаться ровно, как во время поездки всего тремя днями ранее. И без того долгая дорога в больницу казалась еще длиннее с каждым судорожным вздохом Бабетты. Единственное, что от меня требовалось – это держать ее дома в комфорте, но и это у меня не получилось. Я раздумывала, стоит мне звонить Крису на работу или нет. Я не хотела, чтобы он срывался, если в этом нет необходимости, и была уверена, что у Бабетты есть еще по крайней мере несколько дней. Но все же что-то подсказывало мне, что я должна проинформировать его. Руки дрожали, когда я набирала его номер.

– Малыш, привет, – сказала я, когда Крис поднял трубку, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее. – Мы с твоей мамой должны поехать в больницу. Не думаю, что тебе стоит приходить, но я хотела, чтобы ты знал. Мы вынуждены ехать на Форт-Уолтон-Бич. Я знаю, что это далеко от тебя, и правда думаю, что тебе необязательно присутствовать.

– К слову, сегодня меня отправили в клинику Форт-Уолтон-Бич из-за урагана. Я прямо через дорогу от больницы, и большинство моих пациентов не пришли, – сказал он. – Так что позвони, как доберетесь сюда.

Когда мы подъехали к больнице, я велела Тому подогнать машину ко входу в отделение неотложной помощи, чтобы я могла посадить Бабетту в инвалидное кресло. Крис, который был начеку, увидел нас и подбежал, чтобы помочь. Он поддерживал мать в вертикальном положении все время, что мы катили ее в больницу. Я поспешно объяснила ситуацию секретарше в приемной. Она побежала за медсестрой, которая показала нам кровать в коридоре. К нам немедленно подошел врач, чтобы заказать лекарства, которые облегчили бы дыхание Бабетты. Все происходило очень быстро, и внезапно стало очевидно, что Бабетта уже не вернется домой. Я не могла в это поверить: после всех пациентов, которым смогла обеспечить комфортную и мирную кончину, я не смогла сделать того же для собственной свекрови.

Пока медсестра вводила Бабетте необходимые лекарства, Том позвонил остальным детям, чтобы они могли попрощаться по громкой связи. Я беспомощно наблюдала, как Том поднес телефон к лицу Бабетты – Си Джей, а потом Ник говорили ей, как сильно они ее любят. Врачи, медсестры, пациенты и незнакомые люди смотрели на Бабетту, проходя мимо нас. Я чувствовала, что у меня вот-вот случится нервный срыв: все было так неправильно! Я потратила годы на то, чтобы узнать, что такое хорошая смерть, и я планировала ее для Бабетты. В моих фантазиях играла тихая музыка, мы зажигали свечи и открывали балконные двери, чтобы впустить в дом соленый воздух, который так любила Бабетта. Это могла быть самая умиротворенная смерть из всех, на которых я присутствовала. Весь хаос, происходящий вокруг, казался мне нереальным. Я не могла поверить, что все происходит именно так.

Примерно через тридцать минут в отделение вошли Аманда и Стив. Я почувствовала облегчение и просто наблюдала за реакцией Аманды на развернувшуюся перед ней сцену: Бабетта, которая лежит на носилках в коридоре и с трудом переводит дыхание, пока сотни людей проходят мимо нее. Аманда коротко вздохнула, развернулась на своих каблуках и отправилась искать старшую медсестру.

– Что с вами всеми не так? Вы заставляете ее умирать в коридоре? Где ваша человечность? – было слышно, как Аманда кричит на кого-то шепотом. Я была так благодарна ей в тот момент. Ее призыв подействовал – несколько минут спустя нас перевели в шестую палату, где мы смогли немного расслабиться. Бабетта все еще тяжело дышала. Крис откинул назад ее волосы, а Том стоял рядом с ней.

Несмотря на весь кавардак и Си Джей, и Ник смогли попрощаться со своей мамой, но был еще один ребенок, с которым мы никак не могли связаться: брат Криса Эрик, младший сын, который служил в армии. Том звонил и звонил, но безуспешно. Наконец он сдался. Мы втроем сидели у ее постели в ожидании конца и без перерыва говорили ей слова любви. Вдруг зазвонил телефон. Это было похоже на чудо: звонил Эрик. Том поднял трубку и быстро объяснил, что происходит, прежде чем включить громкую связь. – Мама, я люблю тебя! – Эрик сказал это громко и уверенно как раз в тот момент, когда Бабетта испустила свой последний вздох.

В комнате повисла долгая тишина, а потом Том сквозь слезы сказал:

– Твоей мамы больше нет, Эрик, но она услышала тебя – она тебя тоже любит.

Я почувствовала большое горе, когда посмотрела на безжизненное тело Бабетты, такое маленькое и хрупкое, в этой стерильной обстановке.

Моя свекровь не просто умерла – это я подвела ее.

Несмотря на то, что я помогла стольким людям сделать смерть комфортной, уход Бабетты заставил меня осознать, что я очень мало знаю о том, что происходит после смерти. Мое участие заканчивалось, как только человека передавали в руки похоронного бюро. И хотя все мое детство прошло на фоне похорон, похоже, я не обращала внимания на организационные моменты. Том не хотел решать все эти вопросы в одиночку, поэтому мы с Крисом были рядом и помогали, чем могли, пока шли приготовления.

К счастью, похоронное бюро провело нас через весь процесс, и все же решений, которые нам нужно принять, было гораздо больше, чем я ожидала. Какую картинку мы хотим поместить в буклет, который раздается во время службы? Какие отрывки из Библии хотела бы услышать Бабетта? Что должно быть написано в ее некрологе? Хотим ли мы, чтобы некролог был напечатан в газете ее родного города, а также в местной газете? В какой одежде мы будем ее хоронить? Какие цветы следует положить на крышку гроба? Где мы хотим похоронить ее? В какой день пройдут похороны? Казалось, эти вопросы никогда не закончатся, а вместе с ними росли и расходы.

Выбор гроба стал одной из самых сложных задач. В похоронном бюро их выставляли так, словно это картины Ван Гога в художественном музее. Мы с Крисом держались за руки и молча смотрели на них. Для Бабетты нам хотелось только самого лучшего, но цены на красивые гробы были неподъемными. Никто из нас не хотел указывать Тому, сколько ему стоит потратить, или намекать на то, что Бабетта достойна не самого лучшего.

Пока мы пытались принять, возможно, самое сложное решение в жизни, в моем кармане зазвонил телефон. «Где ты? Я не получал просьбы об отгуле», – гласило сообщение от Трэвиса. У меня отвисла челюсть. Я показала экран Крису, который удивленно приподнял брови.

– Они прекрасно знают, где я сейчас нахожусь! Она умерла под наблюдением нашего хосписа! У него на столе лежит свидетельство о ее смерти! – прошипела я, чувствуя, как на глаза наворачиваются жгучие слезы.

– Сделай глубокий вздох и не отвечай прямо сейчас, – посоветовал Крис.

– Он ожидает, что я просто вернусь к работе после одного выходного и снова начну ухаживать за умирающими людьми? Я увольняюсь.

Крис сжал мою руку:

– Ты не хочешь увольняться. Просто тебе очень больно. Повремени с ответом.

Я проигнорировала его совет и сквозь слезы начала печатать ответ:

– Прости, я сейчас немного занята разглядыванием гробов, потому что, знаешь, моя свекровь умерла. У меня есть куча оплачиваемых отпускных часов. Я вернусь через неделю. Пожалуйста, не пиши мне до тех пор.

Я нажала «отправить», даже не перечитав сообщение, и показала его Крису, который, к моему удивлению, весело фыркнул.

– Он это заслужил. Я просто не хотел, чтобы ты потом о чем-то жалела. Моя мама гордилась бы тобой, потому что ты умеешь постоять за себя.

Я улыбнулась своему мужу и положила голову на его плечо.

– Семья – вот что сейчас имеет значение. Она научила меня и этому тоже. А теперь давай поможем твоему отцу. Не хочешь предложить ему что-то в среднем ценовом диапазоне?

Крис кивнул, и мы снова сосредоточились на планировании похорон.

Через неделю, в первый рабочий день, я сидела в машине возле офиса и просматривала электронную почту. Я пока не была готова встретиться с кем-то лицом к лицу. Я все еще злилась на Трэвиса и беспокоилась по поводу того, что ждет меня после того самого сообщения.

Я начала с письма от Стива, которое показалось мне самым безопасным для начала. «Хэдли, добро пожаловать обратно. – было написано там. – Похороны вышли прекрасными, достойная дань уважения замечательной женщине. Я хочу, чтобы ты начала свой день с этой цитаты: „Мы не можем потерять то, что когда-то сильно любили, ибо все, что мы любим, становится частью нас“. Я знаю, что в будущем ты сделаешь много удивительных вещей. А она всегда будет рядом, чтобы направлять тебя». Я вздохнула и подумала, что Стив меня переоценивает. Прямо сейчас у меня не было никакого желания делать хоть что-нибудь. Я все еще чувствовала себя неудачницей из-за того, как прошла смерть Бабетты. Действительно ли я была подходящим человеком, чтобы помогать другим в конце их жизни?

Я продолжила листать почту, пока не увидела еще одно письмо от нашего социального работника Минди: «У нас есть молодая мама, больная раком. Она хочет сделать фото со своими детьми, пока еще жива. Есть ли у тебя контакты каких-нибудь магазинов париков? Ей хочется быть похожей на прежнюю себя». С тяжелым вздохом я подняла глаза к небу: это первое, что ты хочешь, чтобы я сделала, да, Бабетта? Солнечный луч пробился в мою машину. Обычно помощь в решении подобных задач наполняла меня радостью, но не сегодня.

Я написала Тому: «Может ли одна из наших пациенток одолжить парики Бабетты?» Он ответил мгновенно: «Конечно! Это всяко лучше, чем то, что они без дела лежат дома». Я ответила Минди, что если пациентка блондинка, то у меня есть масса париков, которые могу подарить ей. Я чувствовала себя разбитой. Я закрыла почту и посмотрела на часы: пора было идти, утреннее собрание уже началось.

Я вошла в конференц-зал, и все обернулись, чтобы посмотреть, кто это опоздал. Но их лица смягчились, когда они увидели меня. Точнее, лица всех, кроме Трэвиса. Я кивнула Стиву и доктору Кумару, которые были на похоронах Бабетты. Честно говоря, я удивилась, когда на похоронах появился доктор Кумар. Он обнял нас с Крисом, выразил свои соболезнования и наблюдал за церемонией из задней части часовни. Он всегда был очень занят, поэтому для меня многое значило, что он нашел время приехать.

Встреча прошла как в тумане. Не успела я опомниться, как все уже собирали свои вещи. Я услышала, как Шерил, наша жизнерадостная блондинка-маркетолог, пытается перекричать шум:

– Нам нужна помощь каждого, чтобы составить список тех, кому нужна индейка. Убедитесь, что вы спрашиваете об этом всех своих пациентов! Мне нужны окончательные списки к концу следующей недели, – каждый год на День благодарения мы дарили индейку пациентам, которые не могли ее себе позволить, чтобы они могли встретить праздник как положено.

– Медсестры! Подождите! – закричал Трэвис.

Я остановилась и положила свои вещи обратно.

– У нас новая заявка на прием. Это… скажем так, уникальная ситуация. С подобным мы нечасто сталкиваемся. Так что мне нужно выяснить, у кого есть на это время. Я знаю, мы все перегружены и испытываем стресс, но кто-то должен взять на себя эту работу. Сколько у тебя? – спросил он, указывая на меня шариковой ручкой.

– Сейчас у меня пятнадцать пациентов, но я не готова брать кого-то с раком мозга. Я не выдержу этого, – сказала я.

Не прокомментировав мои слова, Трэвис написал «15» рядом с моим именем и продолжил опрос.

– Шестнадцать, – ответила Аманда.

– Пятнадцать, – сказала Дженна.

– Дженна, Хэдли, вы взрослые люди, и я верю, что вы сами сможете принять решение. У этого пациента нет рака мозга, – сказал Трэвис.

– Думаю, самый простой способ – это посмотреть, у кого уже есть пациенты поблизости с домом новенького, чтобы не тратить много времени на дорогу, – предложила Дженна, глядя на меня в поисках одобрения. Я кивнула в знак согласия. Трэвис почесал затылок указательным пальцем и вытер лицо ладонью:

– Итак, это и есть необычная часть. Он бездомный и живет под мостом Ист-Крик.

Это и правда был уникальный случай. Обычно я не была добровольцем в подобных ситуациях, но в глубине сознания я будто слышала голос Бабетты: «Возьмись за него. Это будет правильный поступок».

– Я беру его на себя, – вызвалась я.

– Отлично! – Трэвис было явно удивлен тем, насколько это оказалось просто.

Перед тем, как выйти из офиса вместе с Дженной и Амандой, он вручил мне стопку бумаг. Я посмотрела справку от врача из больницы. «Альберт, семьдесят семь лет, почечная недостаточность и диабет, дата рождения неизвестна, четкий отчет о болезни отсутствует. – бормотала я себе под нос, читая. – Отказался от ампутации выше колена. Отказывается от помещения на реабилитацию. Направлен в хоспис». Я перевернула конверт, чтобы посмотреть информацию о страховке, но там было пусто. «Странно», – подумала я. Он по крайней мере должен попадать под Medicare, раз ему семьдесят семь лет, и точно должен получать медицинскую помощь по программе Medicaid, если он бездомный. Я взяла пакет бумаг и направилась в кабинет социального работника.

– Привет, Минди! Ты еще не видела бумаги нового пациента? Мистер Альберт, – спросила я ее.

Она повернулась ко мне со злаковым батончиком в руке.

– Ага, я прямо сейчас работаю в приложении Medicaid. Мы вытащим его из-под моста и поместим в дом престарелых. Хотелось бы, чтобы больница приложила к этому больше усилий.

Это было большим облегчением:

– Спасибо тебе большое.

Пока вела машину, я вспомнила, на что было похоже заполнение моей собственной заявки на Medicaid – у меня покраснели щеки. На моем первом приеме у гинеколога меня встретила улыбающаяся секретарша и попросила мой страховой полис. Я отдала его ей, а она взамен вручила стопку бумаг для заполнения. Через несколько минут она снова позвала меня к стойке регистрации.

– У вас есть другая страховка?

У меня скрутило живот:

– Нет, разве эта не работает?

– Я позвонила им, но страховка отклонена, – сказала она.

Дело в том, что страховка была оформлена на моего отца, который был крайне недоволен моей беременностью.

– Тогда я просто отменю запись. Со мной все будет в порядке, я хорошо себя чувствую.

Секретарша посмотрела на свою коллегу:

– Вам нужен дородовой уход. Если вы этого не сделаете, есть шанс, что у вас заберут ребенка после рождения из-за отсутствия надлежащего ухода.

Я почувствовала, что у меня вот-вот случится приступ паники:

– Хорошо, тогда я найду работу и буду платить из своего кармана.

– Это около тридцати пяти тысяч долларов, и часть из них вам нужно заплатить авансом.

На моем банковском счету было меньше ста долларов, а из-за недавнего развода мама едва могла выплачивать ипотеку. Я никак не могла просить ее о помощи.

– Тогда я сама оформлю страховку, – сказала я.

– Так как у вас на данный момент уже есть причина для наблюдения у врача, ваш единственный вариант – это Medicaid.

– Что это такое?

– Это для бедных. Она бесплатная.

– Могу я взять время, чтобы подумать? – спросила я.

Я вышла из больницы и села в машину. Мне всегда твердили, что государственные программы предназначены для ленивых людей, которые «сидят дома и ждут, что все остальные будут работать ради них». Я не хотела, чтобы кто-то думал обо мне таким образом, но не знала, какие еще у меня есть варианты. В тот же вечер со слезами на глазах я заполнила заявку на получение Medicaid. Я была полна решимости выбраться из своего положения и сделать жизнь лучше для себя и ребенка.

Я открыла новую вкладку в браузере и начала изучать различные карьерные возможности. Я даже прошла тест на профориентацию. После ответа на кучу личностных вопросов на экране высветился результат: уход за больными. Я провела еще кое-какие исследования, а затем, с вновь обретенной уверенностью и надеждой, записалась на прием к консультанту в местном колледже. Я чувствовала себя гораздо лучше. У меня был план.

Несколько дней спустя я уже сидела в колледже, где пришлось прождать больше часа. Беременность только-только стала заметна, и я не могла себе позволить специальную одежду для беременных, поэтому продолжала натягивать рубашку, ерзая на неудобном пластиковом стуле в вестибюле. Когда меня наконец вызвали в кабинет консультанта, она взглянула на мой живот поверх очков и отвела взгляд. Она просмотрела документы, которые я принесла с собой, включая стенограммы с первого курса колледжа, и, наконец, отложила их, сложив руки перед собой.

– В школу медсестер очень трудно поступить, – сказала она.

Я уже изучила статистику в интернете, так что кивнула.

– Судя по тому, что вижу, – продолжила она, – вам нужно получить высший балл за все подготовительные занятия, чтобы поступить, и похоже, что в данный момент у вас могут быть другие приоритеты.

Я снова кивнула и сказала:

– Я справлюсь. Пожалуйста, запишите меня на занятия.

Она тяжело вздохнула. Ее пальцы зависли над клавиатурой, а потом она снова опустила их на стол:

– Как насчет чего-нибудь попроще? Ваши шансы очень малы.

Я почувствовала, как у меня в животе разгорается настоящий огонь, чего я не испытывала уже долгое время:

– Я буду медсестрой. Запишите меня.

Она покачала головой, цокая, но все же открыла страницу курсов на компьютере. Закончив, она вручила мне расписание занятий и сказала:

– Я буду здесь, если вам нужно будет пропустить или заменить какие-то занятия.

Я взяла у нее бумагу и вышла из кабинета, чувствуя в себе больше решимости, чем когда-либо. Я собиралась доказать ей, что она ошибается.

Через несколько дней я пришла на перенесенный прием к гинекологу с карточкой Medicaid в руках. Другой администратор попросил мой страховой полис. Я передала ей свою золотую карту и стояла, ожидая дальнейших инструкций. Тут я увидела, как она закатила глаза. Стоя спиной ко мне, она сказала своей коллеге:

– Нужно запретить становиться родителями тем, кто не может позволить себе родительство.

Все мое тело застыло. Я хотела убежать, но когда она снова обернулась и улыбнулась мне, я смогла лишь улыбнуться ей в ответ. В тот день, выходя из больницы, я знала, что если когда-нибудь стану медсестрой, то не буду относиться к кому-то так же, как она отнеслась ко мне.

И вот, годы спустя, несмотря на скептически настроенного консультанта колледжа и противную секретаршу в приемной, я была успешной медсестрой и могла сдержать обещание, которое дала себе в приемной врача.

Я подъехала к мосту Ист-Крик и поняла, что не знаю, как попасть под него. С одной стороны находился торговый центр, а с другой – пляж, принадлежащий военным. Не видя другого выхода, я свернула на площадку с утрамбованным песком и припарковалась рядом со знаком «Посторонним вход воспрещен». Я собрала свою сумку, положила в нее планшет и вышла из машины, не менее трех раз нажав на кнопку блокировки дверей. По-прежнему никого не видя, я направилась к мосту. Приблизившись, заметила разбитые повсюду палатки и мусор. Я заслонила глаза рукой от солнца, а мои кроссовки с каждым шагом все глубже погружались в песок.

Около первой палатки я увидела женщину – она сидела на корточках и чертила палкой круги на песке. Ее волосы были спутанными и грязными, футболка – тонкой и явно поношенной. По ночам бывало холодно, так что я надеялась, что у нее в палатке найдется что-нибудь теплое. Я подошла ближе, и она повернулась ко мне лицом.

– Привет! Я ищу Альберта.

Хмурое выражение лица женщины сменилось широкой беззубой улыбкой, а потом она принялась кричать на меня. И хотя мы разговаривали на одном языке, я не понимала ни слова. Когда она с криком принялась размахивать палкой, я инстинктивно сделала шаг назад. Я дотронулась до телефона в кармане брюк и подумала, не позвонить ли Стиву, чтобы узнать, не может ли он составить мне компанию.

Как раз в этот момент на расстоянии примерно пятидесяти ярдов[20] мне крикнул мужчина без рубашки, одетый в грязные синие джинсы:

– Эй! Ты к Эл?

Я кивнула, прежде чем сообразила, что он, вероятно, плохо меня видит.

– Думаю, да. Я к Альберту, – крикнула я в ответ.

Мужчина без рубашки направился ко мне быстрым шагом, и я снова почувствовала испуг, потому что не знала, чего ожидать. Он, должно быть, прочитал страх на моем лице, потому что сказал:

– Эл прямо здесь. Она безобидна, просто не умеет хорошо говорить. Я покажу тебе его, – мужчина махнул рукой в сторону моста и пошел туда. Я последовала за ним, оглядываясь. Вокруг было много людей, спальные мешки, потухшие костры и бутылки, разбросанные по песку. Мужчина без рубашки приветствовал всех, мимо кого мы проходили, кивая или помахивая рукой. Я заметила многочисленные шрамы, которые тянулись вдоль его руки. У него были каштановые нечесаные волнистые волосы. Вероятно, ему было за тридцать, а его загорелая кожа выдавала его образ жизни и то, что он не мог защититься от солнца и непогоды. На ходу он обернулся, чтобы убедиться, что я не отстала.

– Меня, кстати, зовут Джил.

– Хэдли, – ответила я.

Мы подошли к палатке Альберта, и я заметила на ней самодельную картонную табличку, на которой маркером было написано: «Излучай любовь, а не ненависть». Полог палатки был открыт, и я могла увидеть человека, лежащего внутри на земле. На нем не было обуви, одна его нога распухла, а другая была замотана грязным бинтом. Повязка была из больницы, и на ней стояла дата 25.10 – это означало, что повязку не меняли в течение четырех дней. Из записей Альберта я знала, что из-за неконтролируемого диабета его нога не может зажить и в нее попала инфекция. При правильном уходе все это можно было бы предотвратить.

– Привет! Я ваша медсестра, – поприветствовала его я.

Как и у Джила, кожа Альберта была темной от загара, а лицо изборождено глубокими морщинами. Они выглядели так, словно появились от большого количества улыбок, но прямо сейчас Альберту определенно было не до смеха. Он вскинул голову и хмуро посмотрел на меня:

– Зачем? Мне не нужна никакая чертова медсестра.

Я была застигнута врасплох. В госпитале должны были сказать, что я приеду, ведь так?

– Поскольку вы не согласились ни на какие процедуры, они прислали меня убедиться, что вы в порядке.

Альберт закатил глаза и снова опустил голову, ничего не сказав.

– Чувак, соглашайся. Я не могу тебя таким видеть. Тебе же больно, чувак, – обратился к нему Джил.

Альберт со стоном сел и принялся выбираться из палатки, опираясь на свою забинтованную конечность. Восприняв это как согласие, я отошла в сторону и достала из сумки документы о приеме.

– Это займет всего секунду. Мне просто нужно несколько подписей, – сказала я, нащупывая ручку, пока не поняла, что мне не на чем писать. Обычно я сидела вместе с семьями за обеденным столом, пока они подписывали документы. Я огляделась. Альберт сидел с опущенной головой и выглядел смущенным. К счастью, Джил понял, в чем дело, взял картонную табличку и передал мне, чтобы я использовала ее в качестве письменного стола.

Все время, что я разбиралась с бумагами, Альберт слушал и бурчал, что понимает, на что дает согласие, а после подписал каждый лист бумаги. Когда я добралась до вопроса об интенсивности его боли, он наконец поднял глаза.

– Какой, по-вашему, уровень боли вы сейчас испытываете по шкале от одного до десяти, если десять – самая сильная боль? – спросила я, держа ручку наготове, чтобы записать его ответ.

Альберт усмехнулся, глядя сначала на воду, а потом прямо на меня:

– Десять. Но почему бы вам не написать шесть, потому что каждый раз, когда я говорю десять, вы считаете, что я просто выпрашиваю наркотики.

Я остановилась, не зная, что написать. Решила, что пока оставлю это поле пустым, и спросила Альберта, могу ли я заказать для него обезболивающие лекарства. В ответ он лишь пожал плечами. Зачитывая следующий вопрос, я почувствовала, как в кармане завибрировал телефон. Это было сообщение от Минди: «Мне нужна копия его водительских прав и выписки с банковского счета для подачи заявления на программу Medicaid». Я положила телефон обратно и сказала:

– Это от нашего социального работника. Она работает над вашим заявлением, чтобы мы могли вас куда-нибудь пристроить. Могу я отправить ей фотографию ваших водительских прав и банковских выписок?

Альберт расхохотался, а затем сказал:

– Джил, ты это слышал? – после он повернулся ко мне, – дорогая, у меня нет ни водительских прав, ни банковского счета. У меня за душой ни пенни.

– Ох, что ж, я уверена, они поймут вашу ситуацию. Позвольте мне ответить ей, – сказала я, передавая информацию Минди. Ответ от нее пришел почти сразу: «Тогда это займет некоторое время. Компьютерная система не позволит мне отправить заявку без этих двух документов. Придется отправлять ее почтой». Я раздраженно фыркнула.

– Я не собираюсь в дом престарелых, так что можешь не беспокоиться, – сказал Альберт.

– Но вы должны! Вы не можете здесь оставаться! – запротестовала я.

– Почему нет?

– Это… это небезопасно, – прошептала я.

– Почему ты думаешь, что рядом с врачами и медсестрами я буду чувствовать себя в безопасности?

Я замолчала. Я привыкла к тому, что люди доверяли мне безоговорочно, но понимала, к чему клонит Альберт. И вспомнила, что чувствовала то же самое в кабинете того гинеколога.

– Я должна была это предположить. Извините, – сказала, глядя на его забинтованную ногу. – Могу я поменять повязку? – я указала на его рану. Он кивнул.

Джил навис над нами в защитной манере, наблюдая за моими движениями. Пока доставала инструменты и раскладывала их на чистой ткани, я думала, что сказать дальше. Было важно сохранять профессионализм, но инстинкты подсказывали, что следует быть немного уязвимой, чтобы завоевать доверие Альберта. Я надела синие перчатки и начала снимать порванный пластырь с марли.

– Я родила в двадцать лет, – сказала ему. – Я не была замужем. Знаю, это не сравнится с вашей ситуацией, но многие люди, которым я доверяла, начали избегать меня.

– У тебя на пальце красуется довольно большой камушек, – заметил он, явно скептически относясь к моему рассказу.

Я кивнула, разворачивая марлю.

– Я вышла замуж только в этом году. Долгое время думала, что никто не полюбит такой испорченный товар, как я, но нашла мужчину, который полюбил и меня, и моего сына.

– Испорченный товар? Хм. Да, я понимаю, о чем ты, – Альберт задумчиво кивал. Он молчал, пока я бинтовала его, а затем сказал:

– Знаешь, может быть, мы с тобой и поладим, но не уверен, что могу доверять кому-то настолько глупому, кто додумался принести этот огромный камень в лагерь бездомных.

Я подняла глаза и увидела, что Альберт широко улыбается, явно подтрунивая надо мной. Я улыбнулась в ответ так же широко и тоже пошутила:

– Слушайте, я заперла свою машину. Это уже больше, чем обычно делаю.

– Глупые белые женщины, – сказал он, качая головой и посмеиваясь. – Я уважаю тебя за то, что ты пришла одна. Никто не причинит тебе здесь вреда, серьезно. Они не тронут того, кто пытается мне помочь. Кроме того, им известно, что Джил поставит их на место, если они решат учудить что-то.

Я вполне могла в это поверить, особенно в то, что Джилл способен устроить кому-то взбучку, если на то будет причина. Как только закончила перевязку, я вспомнила о списке индеек для пациентов.

– Кстати! Мы раздаем запеченных индеек. Может, мы принесем вам одну через несколько недель?

– Нет, приближается День благодарения, так что будет куча желающих накормить нас. Это, пожалуй, единственное время года, когда мы можем рассчитывать на горячую еду. Но она быстро закончится, так что может спросишь еще раз позже?

Я кивнула, чувствуя вину за то, что мы не предлагали еду в другие недели года. Перед уходом я передала Альберту ярко-оранжевый листок с номером нашей медсестры:

– Звоните по этому номеру вместо 911. У нас есть медсестра по вызову, которая работает круглосуточно, – я осеклась. Это был уже, наверное, пятый раз, когда ловила себя на том, что мне нужно исправлять свою обычную болтовню в соответствии с условиями Альберта.

– У вас есть телефон? – спросила я. Я осознала, как часто действую на автопилоте, и поклялась себе следить за этим.

– Нет, но прямо по дороге есть телефонная будка, – сказал Джил, скрестив руки на груди. – Я позабочусь об этом.

– Ладно, еще кое-что напоследок. Полагаю, наш врач назначит вам лекарства. Я могу принести небольшой сейф, где вы сможете их хранить. Но сможете ли вы забрать их из аптеки?

– Аптека всего в миле отсюда. Я могу сделать это, – вызвался Джил, положив руку на плечо Альберта в знак поддержки.

– Вы хороший друг, – сказала ему я, собирая вещи.

– Мы не друзья, мы все тут семья и заботимся друг о друге.

– Мне это нравится. Я вернусь через два дня, хорошо?

Оба кивнули в знак согласия.

Я вернулась к машине и набрала доктора Кумара, чтобы получить одобрение на лекарства.

Его обеспокоила перспектива наличия наркотических препаратов в такой среде, поэтому он предложил мне заказать меньшее количество, чем обычно. Я сказала, что тогда Джилу придется пройти целых две мили в оба конца, чтобы купить лекарства. Доктор Кумар разочарованно вздохнул:

– И он не собирается в дом престарелых?

– Абсолютно точно нет. Его семья там, под мостом, и он хочет быть с ними в момент смерти, точно так же, как и другие наши пациенты, – я старалась держаться твердо.

– Хорошо, я сделаю заказ. Пересчитывай их, пожалуйста, во время посещений, хорошо?

– Конечно, – согласилась я. – Я поступаю так же и с другими пациентами. Спасибо вам.

Я закончила заполнять документы и нажала «отправить», как увидела входящий звонок от Дежи, нашей медсестры.

– Привет! Ты же уже вернулась из своего отпуска по семейным обстоятельствам? – спросила она, как только я подняла трубку. – Я подумала, что да, но если нет, то мне очень, очень жаль, что я тебя побеспокоила.

– Я уже вернулась. Ты по поводу нового пациента, мистера Альберта? Я только что с ним познакомилась. Он милый.

– Да. Я могу навестить тебя через пару дней, если хочешь.

– Звучит здорово! Как малыш?

– Он сейчас ходит к физиотерапевту после операции из-за сколиоза. Было очень непросто посещать врачей в перерывах между моими пациентами.

– Могу только представить. Я всегда тут, если понадоблюсь.

Мы попрощались, и я посмотрела на время. У меня оставалось еще около часа до визита к следующему пациенту. Я была рядом с домом Тома, поэтому решила заехать к нему за париками. Кроме того, это был его первый рабочий день, поэтому в доме было тихо. Я осматривала их с Бабеттой спальню. Его спальню? Я не знала, как ее теперь называть. Парики были надеты на манекены, но я решила убрать их в обычные продуктовые пакеты: ходить с пенопластовыми головами и настоящими человеческими волосами казалось странным.

Пока ехала за париками, я поняла, что следующий пациент живет на той же улице, что и Реджи. Мне было интересно, кому достался его дом, и я надеялась, что это не был один из многочисленных застройщиков в том районе. Проезжая по улице, я заметила большой бульдозер, и мне стало не по себе. Я притормозила, кинув машину прямо на дороге и не заботясь о том, что подумают обо мне рабочие, и уставилась на пустое, очищенное пространство. Дом Реджи был полностью разрушен, как и дом его соседа. Но это еще не все – они вырубили все деревья, те самые, что качались на ветру во время моего последнего разговора с Лизой. Огромный фундамент растянулся сразу на два участка – казалось, что здесь строится чудовище стоимостью в миллион долларов. Именно то, чего так не хотел Реджи.

Я проехала еще несколько кварталов до дома молодой матери, больной раком. Пытаясь изобразить на лице улыбку, чтобы скрыть раздражение на застройщиков, я позвонила в звонок. В руках у меня были пакеты, набитые волосами. Дверь открыла пожилая женщина.

– Здравствуйте, я здесь, чтобы передать вам это. Это парики, – я неловко приподняла пакеты.

– Ох, да! Входите! Они для моей дочери. Она прямо здесь, сзади.

Я не планировала заходить, но послушно последовала за женщиной в спальню.

– Дорогая, здесь медсестра из хосписа с париками, – сказала она, приглашая жестом меня войти.

Я увидела худую бледную женщину, лежащую в кровати, одетую в розовую пижаму и пушистую розовую шапочку в тон. Она осторожно откинула одеяло и встала с кровати. Ее лицо выражало искреннюю благодарность.

– Хотите, чтобы я положила их сюда? – спросила я, указывая на комод.

– Вообще-то, я их примерю. Если они не подойдут, вы сможете забрать их и отдать кому-то другому.

Я кивнула. Не то чтобы была готова увидеть еще кого-то в париках Бабетты, но выбора у меня не было. Я смотрела, как она вытаскивает парики из сумки, проводит пальцами по волосам. Много раз видела, как это делала Бабетта. Рассмотрев каждый из них, она выбрала парик с блондинистыми волосами и легкой челкой. Она сняла шапку и надела его на голову. Прямые волосы спадали чуть ниже плеч. Я стояла за ее спиной и могла видеть выражение лица в зеркале. Ее глаза наполнились слезами, но улыбка была такой широкой, что, кажется, занимала половину лица.

– Ты выглядишь как прежде, – с восторгом прошептала ее мама, которая стояла на пороге. Женщина развернулась к нам – парик развевался вслед за движениями.

– Спасибо. Это вернет моим детям ощущение, что все нормально, – сказала она.

Я улыбнулась:

– Очень рада, – я правда была счастлива за нее, но больше всего на свете хотелось увидеть, как моя свекровь надевает парик, накладывает макияж перед семейным ужином, услышать, как она говорит, что парик выглядит точь-в-точь как ее натуральные волосы.

Покидая их дом, я в последний раз взглянула на мать этой женщины – человека, которому вскоре предстояло оказаться на моем месте, испытать мучительное горе. «Жизнь иногда такая жестокая», – подумала я.

Когда вернулась домой тем вечером, Крис и Броуди сидели на диване и смотрели телевизор. Крис все еще был в своей униформе.

– Как прошел твой первый день после возвращения? – спросила я, ставя вещи на пол.

– Хорошо. А твой?

– Ну, у меня появился новый пациент, он бездомный. Он сказал кое-что, что запало мне в душу, – сказала я, наклоняясь, чтобы поцеловать Броуди в макушку.

– Что же?

– Он сказал, что люди дарят ему еду на День благодарения, но после снова как бы забывают о его существовании. Мне стало так неловко из-за этого.

– Ну, если он все еще будет твоим пациентом после Дня благодарения, мы всегда сможем принести ему поесть, когда понадобится.

Я улыбнулась, почувствовав решимость Криса:

– Звучит здорово. Спасибо, малыш.

Крис встал и вытащил лейку из-под раковины. После отпевания Бабетты нас спросили, кто заберет все домашние растения. Их было по меньшей мере восемь – огромные растения, подаренные коллегами, друзьями и дальними родственниками. Все взрослые дети переглянулись, но никто не вызвался добровольцем.

Наконец Крис сказал:

– Мы возьмем их, – я сжала его руку, показывая, что сначала нам нужно обсудить это. Я понятия не имела, где мы разместим столько растений. Как только мы остались наедине, он повернулся ко мне и сказал:

– Мы должны забрать их. Нельзя допустить, чтобы их выкинули, – я кивнула, осознав, насколько это было важно для него. Теперь каждый день я наблюдала, как Крис с любовью поливает все растения и следит, чтобы они были здоровы, точно так же он следил и за тем, чтобы его мама каким-то образом продолжала жить.

Прошло несколько недель, а вместе с ними и День благодарения. К этому моменту я уже много раз встречалась с Альбертом, который сказал мне:

– Мои друзья зовут меня Эл, так что тебе тоже следует называть меня так.

Я узнала, что он эмигрировал в Штаты из Мексики вместе с родителями, когда был еще подростком. Работал на стройке, пока не заболел. Он никогда не говорил прямо, был ли легальным иммигрантом, но упомянул, что не мог рассчитывать на льготы, когда потерял дееспособность, из чего я сделала свой вывод. Джил всегда был рядом, сообщал о симптомах Эла и даже учился менять повязку. Они ни разу не звонили дежурной медсестре, хоть я и напоминала, что она всегда доступна. Эл ждал моих визитов и никогда не жаловался, если я опаздывала.

Во время одного из моих визитов я заметила, что Элу очень больно. Я спросила, как давно он чувствует себя подобным образом, и он ответил, что совсем недолго. Джил немедленно вмешался:

– Он врет! Ему больно уже два дня.

Я громко ахнула:

– Эл! Почему ты не позвонил?

– Я хочу, чтобы ты больше времени проводила со своей семьей, мисс Хэдли. Все это неважно, я привык к боли.

Я ввела код от сейфа с лекарствами и вытащила морфий, который доктор прописал для экстренных случаев. Объяснила Элу:

– Смотри в чем дело: как только мы позволяем боли стать настолько сильной, нам становится труднее лечить ее. Мы будто играем в догонялки. Так что на самом деле ты облегчишь мне работу, если позвонишь в ту же секунду, как боль станет сильнее. Ты понял?

Он кивнул, морщась от боли. Я набрала в шприц минимальное количество морфия:

– Это от боли. Ты не против? – Эл кивнул. – Должно подействовать довольно быстро. Мне жаль, что тебе приходится проходить через это. Но мы все возьмем под контроль, обещаю.

Я огляделась в поисках воды. Обычно я промываю шприц после использования, чтобы он не был липким, но здесь под рукой не было раковины. Тогда я положила шприц обратно в коробку и сделала в уме пометку: в следующий раз взять с собой другой шприц и бутылку воды.

– Кажется, меня сейчас стошнит, – внезапно сказал Эл, держась за живот.

– Ты недавно ел что-нибудь? – спросила я.

– Нет, в последнее время было не так уж много возможностей поесть, – сказал Джил. – Я давал ему все, что мог, но это совсем немного. Я могу порыться в каких-нибудь мусорных баках. Дайте мне минутку.

Казалось, я сейчас разрыдаюсь:

– Не надо, у меня в машине есть несколько крекеров с арахисовым маслом. Сейчас вернусь.

Вернувшись, я дала Элу крекеры и наблюдала, как он грызет их.

– Окей, это помогло. Я чувствую, как боль утихает. Спасибо тебе, Хэдли.

Он попытался отдать мне остатки крекеров, но я сказала ему оставить их себе.

Перед уходом показала Джилу, как готовить морфин и вводить его, и посмотрела, как он применяет на практике изученное.

– Обещаете позвонить мне? – спросила я, указывая на Эла и Джила.

– Да, мисс Хэдли. Мы позвоним, – Эл помахал на прощание. Я была рада, что он выглядел гораздо лучше, чем когда я приехала.

Я поехала в офис на еженедельное междисциплинарное совещание. Помахала Минди, проходя мимо ее офиса, и буквально столкнулась с Трэвисом, как только завернула за угол.

– Привет. Как дела с мистером Альбертом? – спросил он.

– Сегодня тяжелый день. Ему было больно, и у него не было никакой еды. Я собираюсь купить что-нибудь сегодня вечером и занести ему завтра, так что, возможно, мне придется пропустить утреннюю встречу.

Трэвис перевел взгляд на пустой кабинет справа от него и наклонил голову в том направлении, показывая, что я должна следовать за ним. Он закрыл за собой дверь. Ничего не понимая, я спросила:

– В чем дело?

– В общем, мы не можем покупать такие вещи для наших пациентов. В компании есть строгие правила, запрещающие это.

– Я не собираюсь позволять Элу голодать, когда могу позволить себе покупки, – сказала я, глядя Трэвису прямо в глаза. Я не могла понять, как он может мириться с фактом, что пациент голодает, когда наша цель – обеспечить ему комфортную смерть.

– Я просто хочу, чтобы ты была в курсе, потому что рискуешь потерять свою работу, если компания узнает. Я не пытаюсь быть плохим парнем, а просто хочу защитить тебя, – сказал он, смотря мне прямо в глаза.

Я не была в том финансовом положении, чтобы терять работу. Ничего не ответив Трэвису, я открыла дверь и вернулась в офис. На сердце было тяжело.

Позже тем же вечером я рассказала Крису о ситуации с Элом. Он сразу же предложил нам пойти и купить ему еды.

– Вот в чем проблема. Трэвис сказал, что я могу потерять работу, если сделаю это.

Крис выругался себе под нос, стараясь, чтобы Броуди, который играл неподалеку с игрушечными грузовиками, не услышал его. На секунду он задумался и затем сказал:

– Все равно сделай это. К черту их.

– Я не могу потерять работу. Нам нужен мой доход и медицинская страховка.

Крис тяжело вздохнул и провел ладонью по своим темным волосам.

– Возможно, это один из тех моментов, который должен научить меня отделять рабочую жизнь от семейной, как говорит мой психотерапевт. Давай просто сходим куда-нибудь поужинать, – предложила я.

– Ладно. Броуди, давай наденем куртку, – согласился Крис, хватая ключи от машины и одеваясь сам. Мы пошли в один из наших любимых ресторанов рядом с пляжем, и я смогла ненадолго забыть о работе. До тех пор, пока не принесли еду. Когда официант поставил перед нами огромную тарелку начос, я посмотрела на Криса:

– Не думаю, что смогу поесть.

– Я тоже, – ответил он.

Мы выбрали только закуску и ушли, не заказав никаких основных блюд. Всю ночь я ворочалась, думая о том, что Эл останется голодным. Утром проснулась в пустой постели. Улыбающийся Крис приветствовал меня на кухне, где уже варился свежий кофе. Я боялась идти на работу.

– Могу отвезти Броуди сегодня, – предложил Крис. Обычно этим занималась я, но была благодарна Крису, что он подменит меня сегодня утром. Так я могла посвятить немного времени себе перед началом дня. Приняв душ, одевшись и просмотрев рабочие письма, полученные накануне вечером, я села в машину и, как всегда, кинула сумочку на пассажирское сидение. Я услышала шуршание и, оглянувшись, увидела, что там лежат упаковки с печеньем-рыбками, крекерами и фруктовыми стаканчиками. Я улыбнулась и достала телефон, чтобы написать Крису: «Только что села в машину. Это то, о чем я думаю?»

– Да, не поступайся своей моралью. Если ты потеряешь работу, мы разберемся с этим.

Взглянула на часы в машине. Я планировала пойти на утреннее собрание, чтобы не вызвать никаких подозрений, но тогда не смогла бы втиснуть визит к Элу между посещениями других пациентов в течение дня. Пытаясь найти решение, я изучила расписание медсестер-ассистентов. У Деи на сегодня была назначена встреча с Альбертом. Обычно она начинала свой день рано, так что был шанс, что сейчас она с ним. Нервничая, я набрала ее номер.

– Доброе утро! – весело ответила она почти сразу же.

– Ты сейчас с мистером Элом?

– Да, только что пришла.

– Тебе нужна какая-то помощь? – попробовала я.

– О, нет, я справлюсь, – вежливо ответила она.

– Дея, мне нужно, чтобы тебе сегодня понадобилась помощь, – я старалась звучать как можно убедительней. – Он больше не может ходить, а ведь Эл довольно крупный парень. Возможно, тебе будет трудно искупать его без посторонней помощи.

На другом конце провода воцарилось молчание. На мгновения я подумала, что Дея повесила трубку. Наконец она сказала:

– Знаешь, у меня все утро болит спина. Я могла бы написать Трэвису на почту и сообщить, что мне нужна помощь, – я молча ликовала, спокойно ответив ей, что буду счастлива прийти и помочь ей.

– Может, предложим ему двойные визиты в течение всей этой недели, – сказала я.

– Поняла.

Я была удовлетворена, но нервничала, что Трэвис раскусит нашу уловку. Тронулась в направлении мистера Эла, и примерно через десять минут увидела входящий звонок из офиса.

– Алло?

– Привет, – это был Трэвис. – Дее нужна некоторая помощь. Будет ли тебе удобно быстренько доехать до нее и помочь с мистером Альбертом?

Я сделала паузу, притворяясь, что обдумываю этот вопрос.

– Думаю, я могу это сделать, – сказала и быстро повесила трубку, чтобы не выдать себя. Меня переполняло волнение и энергия.

Подъехав к мосту и припарковав машину, я взяла всю еду на руки, поддерживая ее подбородком. Я увидела, как Дея машет мне вдалеке. Поставила еду рядом с палаткой Эла и огляделась в поисках Джила.

– Он ушел, чтобы дать Элу личное пространство, пока я купаю его, – сказала Дея, словно прочитав мои мысли.

– Поняла. Привет, мистер Эл, – он помахал рукой, но я заметила, что он выглядит еще хуже, чем накануне.

– Я принесла тебе немного еды. Извини, это то, что обычно нравится моему сыну, но могу сбегать в продуктовый сегодня вечером. Хочешь немного крекеров? – спросила я. Мистер Эл молча кивнул. Я вскрыла упаковку и по одному протягивала их ему. С каждым съеденным крекером он выглядел все лучше. Каждые несколько кусочков он запивал водой из бутылки.

– Эм, можешь никому не говорить, что я сделала это? – прошептала я Дее.

Дея рассмеялась и спросила, подмигивая:

– Как думаешь, откуда он берет воду в бутылках? – я взглянула на нее с округленными глазами. – Наш секрет, – сказала она.

Позволив доесть Элу несколько пачек крекеров, мы с Деей вымыли его. Прежде чем сменить повязку, я полезла в сейф, чтобы дать Элу обезболивающее. Смена бинтов всегда причиняла ему боль. Я проверила, не закончилось ли у него лекарство, но флакон все еще был полон больше, чем наполовину.

Я уже начала подготавливать лекарство, как вдруг Эл остановил меня:

– Нет, мне это не нужно. Я больше не чувствую часть своей ноги.

Это не было хорошим знаком – его состояние ухудшалось. Конечно, когда я сняла старую повязку, Эл даже не поморщился и не дернулся от боли, как обычно. Он выглядел так, словно даже не знает, что я это делаю. Пока я промывала рану, Дея наблюдала и подавала мне все необходимое.

– Когда-то ты тоже будешь этим заниматься? – спросил Эл у Деи.

– Я надеюсь. Но дорасти до такого – самая трудная часть, – ответила она.

– Однажды она станет потрясающей медсестрой, – вмешалась я. – Тебе осталось проработать в нашей компании всего несколько месяцев, чтобы они начали оплачивать твое обучение, верно? – спросила я.

Дея слегка улыбнулась и молча коснулась моего плеча. Я была сбита с толку. Всего несколько недель назад Дея рассказывала, как рада поступить в школу медсестер и дать своему сыну лучшую жизнь. Закончив перевязку, я улыбнулась и спросила мистера Эла, что еще мы можем для него сделать.

– Ничего. Вы двое – ангелы на земле, – ответил он. Мы с Деей попрощались с ним, и я напомнила, чтобы он звонил на горячую линию, если мы вдруг понадобимся.

Мы с Деей шли обратно к нашим машинами, я засунула руки в карманы куртки, чтобы защитить их от холодного ветра, дующего с воды. Через минуту Дея нарушила молчание:

– Я увольняюсь.

Это было потрясение. Она была лучшей медсестрой, с которой мне когда-либо приходилось работать. Я уважала ее решение, но мне хотелось уговорить ее остаться.

– Трэвис пообещал мне прибавку к зарплате и повышение по службе, если буду обучать других медсестер в округе, – продолжила она.

Еще более сбитая с толку, я сказала:

– Это же здорово! Ты это заслужила и отлично бы справилась с этой работой!

Дея покачала головой:

– Я не могу этого сделать. Я снова и снова пересчитывала цифры. Полис медицинского страхования сотрудников для меня и моего сына составляет девятьсот долларов в месяц, что означает, что я бы получала меньше денег, чем сейчас, потому что сейчас страховка по программе Medicaid бесплатна. Мы и так живем от зарплаты до зарплаты. И если я получу прибавку, Medicaid скажет, что теперь я зарабатываю достаточно, и нас исключат. Мой сын болен, я не могу рисковать медицинской страховкой.

Я пыталась осмыслить все, что она сказала, и ломала голову в поисках решения.

– Разве они не могут позволить тебе остаться на нынешней должности и не поднимать твою зарплату? – спросила я.

Она помотала головой, ее косы скользили по спине влево-вправо.

– Они уже подписали заявление. Я устроилась в другую компанию. Это моя последняя неделя тут.

Я тяжело вздохнула:

– Буду скучать по тебе.

– Я тоже, Хэдли, – ответила Дея. – Жизнь порой такая жестокая, да?

– Что правда, то правда.

Тем же вечером, выполняя ежедневный ритуал по уходу за кожей перед сном, я рассказала Крису об уходе Деи.

– Отстой. Но, послушай! По крайней мере, теперь ты знаешь, что если тебя уволят из-за еды, в другой компании у тебя будет кто-кто, кто поручится за тебя при приеме на новую работу, – пошутил он.

– В общем-то, ты прав, – рассмеялась и ополоснула лицо водой.

Я надела пижаму и задремала, но через несколько часов проснулась от звонка. Я взглянула на время: 3:33 утра. Ничего не понимая, посмотрела на экран. Это была Аманда.

– Алло? – сонно ответила я, направляясь в ванную, чтобы не разбудить Криса.

– Хэдли, прости пожалуйста. Знаю, ты не на дежурстве, но звонил друг мистера Альберта. Все звучало так, будто это действительно срочно. Но когда он узнал, что ты не работаешь сегодня, повесил трубку. Я попыталась перезвонить, но звонок не прошел.

– Боже мой, – выдохнула я.

– Я уже поговорила с Трэвисом, и тебе необязательно туда ехать.

Я оборвала ее:

– Я еду. Они ни разу не звонили, даже когда я их об этом просила. Знаю, это срочно. Выезжаю, – я чувствовала, как адреналин разливается по моему телу, пока рылась в ящиках с одеждой с фонариком телефона. Когда была уже полностью одета, я легонько встряхнула Криса, чтобы разбудить его.

– Пожалуйста, не злись. Это трудно объяснить, но мне нужно поехать к пациенту.

– Ч-что… я думал, ты не на дежурстве.

– Это так, но мне нужно идти.

– Твой психотерапевт сказал, что так ты выгоришь, – сказал он, проснувшись.

– Дорогой, пожалуйста, поверь мне. Я знаю, что что-то не так. Все отвернулись от этого человека. Я не могу оставить его.

– Хорошо, иди, я верю. Просто беспокоюсь о тебе.

– Я знаю. Люблю тебя, – с этими словами я быстро поцеловала его и выбежала за дверь.

Приблизившись к мосту, я увидела горящий костер и темные очертания людей, сгрудившихся вокруг него. Я сильнее запахнула теплую куртку, спасаясь от холода. Несмотря на окружение, мне не было страшно. Альберт был прав: все знали, зачем я здесь, поэтому не собирались шутить со мной. Перешагивая через пустые бутылки и проходя мимо людей, которые что-то бормотали себе под нос, я почувствовала спокойствие. Осмотрелась, пытаясь разглядеть их лица. Наконец я узнала Джила и увидела облегчение на его лице, когда он встретился со мной взглядом.

– Ты пришла! – воскликнул он, быстро обходя костер и направляясь ко мне.

– Конечно, я пришла. Что случилось?

Джил почесал затылок:

– Я позволю ему самому рассказать тебе. Пожалуйста, выслушай его, прежде чем вызвать врача.

Я не понимала, о чем он, но последовала за ним к палатке Эла. Тот лежал на земле, накрытый тонким одеялом. Я поставила сумку и наклонилась к нему – все вокруг было в песке.

– Эй, я здесь, – сказала я.

Эл открыл глаза и посмотрел на меня:

– Хэдли, я должен кое-что тебе сказать. Знаю, это побочный эффект лекарства, и все же выслушай меня.

Я кивнула и натянула рукава на замерзшие руки:

– Я вся во внимании. Обещаю, никакого осуждения.

– Я знаю, но, пожалуйста, только не забирай мое лекарство, – Эл помолчал, а потом добавил. – Моя мама здесь.

Я кивнула, показывая, чтобы он продолжал, и следя за тем, чтобы на моем лице не отразилась никакая реакция.

– Моя мама давно умерла. Я знаю, что это галлюцинация, но я никогда не был так счастлив. У меня ничего не болит, и я со своей мамой. Пожалуйста, не забирай лекарство.

– Эл, а что, если это не галлюцинация? – спросила я.

Он замолчал и посмотрел в темноту мимо меня. Через минуту он улыбнулся:

– Ты думаешь, это и правда моя мама? Ты не думаешь, что я сумасшедший?

– Я правда так думаю. И вовсе не считаю тебя сумасшедшим. Она тебе что-нибудь сказала?

– Она сказала, что мы отправляемся в путешествие и мне надо хорошенько отдохнуть.

– Тогда, думаю, тебе надо послушаться свою маму, – сказала я с улыбкой. Джил был рядом и тоже улыбался.

– Спасибо, – произнес он одними губами.

– Я хочу убедиться, что у него не будет недостатка в лекарствах, – сказала я Джилу и потянулась к сейфу, чтобы достать морфий. Я была потрясена: в пузырьке было ровно столько же лекарства, что и вчера утром. Эл не принимал сегодня никаких обезболивающих, но при этом боли у него не было. Это совершенно точно не было побочным эффектом лекарства.

– Что ж, это определенно не… – начала я говорить Элу, но потом поняла, что он крепко спит.

– Я дам ему поспать, – обратилась я к Джилу. – Вернусь утром. Точнее, через несколько часов, ведь уже утро.

– Спасибо тебе за то, что относишься к нему как к человеку, – сказал Джил.

– Спасибо тебе за то, что ты такой потрясающий друг. Он бы не справился без твоей помощи.

Я возвращалась к машине в одиночестве, но совершенно точно чувствовала чье-то присутствие, будто рядом со мной шел друг. Уютная тишина, которую не нужно было заполнять словами. Я не могла бы чувствовать себя в большей безопасности.

Дома снова забралась в постель и попыталась поспать еще несколько часов. Лежа там, я вновь ощутила это присутствие. Мне не было страшно. Как будто в одной комнате с вами находится ваш друг, но вне поля зрения. Вы знаете, что он здесь, хоть и не видите его в данный момент.

Пару часов спустя, пошатываясь, я выползла из постели. Слышала, как Броуди играет в соседней комнате. Меня все еще не покидало чувство, что рядом со мной кто-то есть. Пошла на кухню, чтобы налить себе кофе.

– Я не чувствую, что нахожусь в одиночестве, даже если одна, – сказала Крису. – Ты когда-нибудь испытывал подобное?

– О да, нечасто, но я определенно понимаю, о чем ты говоришь.

– Может, я просто устала, – сказала я, направляясь обратно в спальню, чтобы приготовиться к предстоящему дню.

Я достала чистую медицинскую форму из комода и надела ее, скомкала пижаму и кинула в корзину для белья. Она приземлилась ровно поверх моей рабочей униформы, которую носила несколько часов назад, и я поняла, что не сняла бейдж с именем. Начала рыться в корзине и внезапно почувствовала дуновение ветра прямо на своем затылке. Я застыла. Слишком напуганная, чтобы посмотреть в направлении ветра, я подождала несколько секунд, а затем открыла дверь нашей спальни и крикнула Крису:

– Эй, а кондиционер может случайно выпускать из себя воздух?

– Э-э-э, да, когда он включается. Почему ты спрашиваешь? – закричал он в ответ.

– Не бери в голову. Я просто веду себя глупо. Спасибо.

Снова закрыла дверь и рассмеялась над собой. Накрасилась, собрала грязные волосы в пучок, одела Броуди и, взяв его на руки, пошла к машине. Меня не покидало чувство, что я что-то забыла, но не могла понять, что именно. Подбросив его до детского сада, я вдруг поняла, что не сняла бейдж со своей грязной униформы. Застонав, развернулась и поехала обратно, зная, что опоздаю на утреннюю встречу, но также понимая, что Трэвис все равно заставит меня вернуться домой за бейджем. Вбежав домой и сорвав бейдж, я мельком взглянула на часы – какое облегчение, я опоздаю всего на минуту или две.

Я уже подъезжала к офису, как вдруг машины передо мной резко остановились.

– Да чтоб тебя! – громко вскрикнула от отчаяния. – Теперь-то я точно опоздаю.

Через несколько минут вереница машин медленно начала двигаться. Примерно через милю я поняла, в чем было дело: один грузовик врезался в кузов другого. У меня перехватило дыхание, когда увидела, что повреждения не были серьезными. Все могло бы быть гораздо хуже, если бы пострадавшая машина не была такой прочной. «А ведь это могла бы быть я, и это бы точно меня убило», – подумала. К счастью, все это выглядело как вечеринка: все участники вышли из своих машин и прогуливались вокруг. Внезапно я обрадовалась, что забыла бейдж дома.

На утренней встрече Трэвис официально объявил об уходе Деи. Я надула губы и посмотрела в ее сторону.

– Мы должны что-то решить с едой для ее прощальной вечеринки, – говорил Трэвис, когда в дверь просунула голову секретарша. Она посмотрела прямо на меня и сказала: – Мистер Альберт умер. Его друг только что позвонил.

Я собрала свои вещи, тихо покинула собрание и поехала в сторону моста.

Оказавшись под мостом, я увидела замечательное зрелище. Все, кто жили с мистером Элом, собрались вокруг него, молясь рука об руку. Они расступились, чтобы пропустить меня, вежливо улыбаясь. По их лицам текли слезы. Я достала свой стетоскоп, чтобы подтвердить время смерти, засекла время на таймере и оглядела всех присутствующих – людей, любивших мистера Эла. Я слушала, как они молятся. Кто-то с открытыми глазами, а кто-то с закрытыми. Я была счастлива, что Эл остался с теми, кто был для него семьей. Через две минуты я объявила время смерти, подняла глаза и увидела Джила. Он сидел на песке в нескольких футах от меня и смотрел на воду.

– Привет, – тихо сказала я.

– Ну, мы ведь знали, что этот день настанет, да? – сказал он, еле сдерживая слезы. – Эл очень любил тебя. Спасибо, что заботилась о нем.

– Я тоже его очень любила, – присела рядом с Джилом. – Я позвонила в похоронное бюро, которое бесплатно проведет кремацию. Если никто из ближайших родственников не объявится, хочешь забрать прах? – спросила я.

– Да, он хотел, чтобы я вместе со всеми развеял прах здесь. Ты тоже можешь прийти, – сказал он.

– Я обязательно приду.

Прибыли сотрудники бюро. Они осторожно положили Эла на каталку с помощью Джила. Джил в последний раз попрощался с другом, по его щекам текли слезы.

– Обязательно дай мне знать, когда будет церемония. Я приеду. Хорошо? – попросила Джила.

– Обещаю.

– Тогда не прощаемся. Увидимся позже, окей?

– Увидимся позже, – ответил Джил с полуулыбкой.

Я помахала рукой и пошла к машине. Еще не успела отойти слишком далеко, как вдруг услышала, что Джил окликнул меня:

– О, Эл на днях все твердил, что у него плохое предчувствие, типа ты можешь попасть в катастрофу. Веди машину аккуратно, ладно?

Я застыла как вкопанная на несколько секунд, а после повернулась к Джилу:

– Спасибо. Так и сделаю.

С годами я научилась спокойно воспринимать подобные вещи и доверять им, даже если у меня нет логического объяснения. Оглядываясь назад, я уверена, что присутствие, которое так сильно ощущала той ночью и утром, было каким-то образом связано с Элом. Он был там, чтобы убедиться, что со мной все в порядке.

Я вошла в конференц-зал, держа в руке макароны с сыром, и огляделась по сторонам. Над длинным деревянным столом висел баннер с надписью: «Мы будем скучать по тебе!» Прощальная вечеринка Деи была запланирована как раз на время еженедельной встречи с доктором Кумаром.

Я вытащила из кармана халата ручку, чтобы подписать открытку. Как только закончила писать, какой замечательной медсестрой она была и что никто и никогда не сможет заменить ее, вошел доктор Кумар со своим блюдом.

– Пахнет потрясающе! – воскликнула я, когда он поставил свою тарелку рядом с моей. – Что это?

– Самоса, – ответил он. – Скажу честно, не мне принимать комплименты. Это приготовила моя жена.

– И слава богу, что это сделала она, – пошутила я.

Доктор Кумар поставил ноутбук на пол и воткнул его в розетку на стене позади себя. Он все еще был одет в белый больничный халат. Снимая его, он вспомнил, о чем хотел поговорить со мной:

– Кстати, я работаю над новой программой в больнице.

– О, да? – рассеянно ответила я, не отрывая взгляд от телефона. За последний час мой почтовый ящик буквально взорвался от электронных писем.

– Да, думаю, ты тоже хорошо подойдешь для программы. Ты ведь придешь на свою двухлетнюю годовщину работы в хосписе?

– Это было несколько недель назад, – сказала я ему.

– Что ж, мне хочется, чтобы вы с Амандой начали проводить консультации по паллиативной помощи в больнице. Я заметил, что социальный работник нашей больницы не в состоянии ответить на большинство вопросов семьи о хосписе.

– Да, отличная идея, – сказала я, кивая.

Трэвис вошел в самом конце нашего разговора, и как только доктор Кумар закончил рассказывать мне о своем плане, сказал:

– Вообще-то, у нас уже есть для тебя пациент.

– Так быстро!

– Хочешь поехать к нему после встречи?

– Да, конечно, я могу ответить на несколько вопросов. Проще простого, – легкомысленно согласилась я.

Я вошла в больницу впервые с тех пор, как умерла моя свекровь, и оказалась среди знакомых видов и звуков. Пол выглядел так, будто его только что натерли воском, а запах чистящих средств, как всегда, был сильным и резким. За овальным столом сидела секретарша, готовая дать указания. Я обошла ее и направилась к лифтам. Никто никогда не спрашивал, куда я иду, если на мне была медицинская униформа.

Я еще раз повторила все, что знала о пациенте, мистере Фрэнке, чтобы его семье не пришлось заново объяснять, что случилось. Ухаживая за Бабеттой, я не понаслышке узнала, как это может быть неприятно и утомительно. Я вошла в палату 328 – просторную комнату с большим окном и диваном. Спинка больничной койки была поднята и выглядела почти как кресло. На ней, слегка похрапывая, спал мужчина с большой повязкой на шее. На диване сидела женщина лет шестидесяти, на носу у нее были очки, а в руках – спицы и пряжа.

– Здравствуйте, я Хэдли из хосписа, – тихо поприветствовала ее. Она оторвалась от вязания и повернулась ко мне.

– Шерил, – протянула руку. Я кивнула и села рядом, вытаскивая папку, где лежали информационные брошюры и ручка.

– Прежде чем начну, у вас есть какие-нибудь вопросы? – спросила я.

– Нас будут заставлять молиться и участвовать в религиозных мероприятиях?

– Ни в коем случае. Мы ухаживаем за людьми из самых разных слоев общества. У нас есть капеллан, если вы хотите поговорить с ним, но вы вовсе не обязаны этого делать.

– Хорошо, – ответила она с облегчением. – а то я сделала несколько звонков, чтобы получить помощь, но это оказались религиозные организации, которые предлагали прийти и помолиться за нас. Нам это просто не нравится.

– Какая именно помощь вам нужна? – спросила я. – Потому что у нас есть потрясающий социальный работник.

– Ну, сегодня утром Фрэнку сказали, что ему нужно еще одно переливание крови, – я кивнула, поощряя ее продолжать. – Впрочем, в этом нет необходимости, если он отправляется в хоспис. Все это поможет нам выиграть всего несколько дней. У нас нет страховки, так что платить бы пришлось из своего кармана. Я спросила о стоимости и пока жду ответа, но полагаю, сумма исчисляется тысячами.

Пока она говорила, я мысленно перебирала их варианты. Ему было чуть меньше шестидесяти пяти, а значит, он пока не имел права на получение медицинской помощи.

– Вы пробовали обращаться в Medicaid? – спросила я.

– Нам было отказано. У нас есть своя компания по аренде жилья для отдыха, так что летом с деньгами все нормально, а вот зимой дела плохи. Судя по налогам, в прошлом году мы получили довольно хороший доход – пятьдесят тысяч долларов. Но эти деньги быстро закончились, как только Фрэнк заболел. Я изучила частные страховки, но у меня нет денег даже для ежемесячной выплаты, которую они хотят.

– Что ж, хорошая новость в том, что мы принимаем пациентов из благотворительных организаций, так что не выставим вам счет. Но я не думаю, что переливание крови будет включено в стоимость… – мой мыслительный процесс был прерван Фрэнком, который начал сильно кашлять. При этом он схватился за повязку у себя на шее. Его жена быстро встала и подбежала к нему, надавив на повязку. Кашель прекратился, и Фрэнк откинулся на спинку кровати, глядя на меня.

– Ты пришла выставить счет? – спросил он.

– Нет, я из хосписа, просто пришла ответить на ваши вопросы.

– Где, черт возьми, их носит с нашими счетами? – он был раздражен. Я не винила его в этом: ожидание того, что кто-то скажет тебе, можешь ли ты позволить себе прожить еще несколько дней, было настоящей пыткой.

– Дайте-ка я посмотрю, что могу сделать, – я вышла в коридор, нашла секретаршу из отдела и объяснила, кого ищу. Она указала большим пальцем себе за спину, на стол, за которым сидели женщины в халатах и что-то печатали на компьютерах.

– Привет! – сказала я, подходя к группе женщин. – Я не пытаюсь вас всех поторопить, но есть ли у кого-нибудь обновленная информация о стоимости переливания крови Фрэнку из 328-й?

Женщина с темными волосами, аккуратно собранными на макушке, начала рыться в каких-то бумагах:

– Да, у меня не было возможности зайти к ним. Они не могут позволить себе эту процедуру. Обратитесь в хоспис.

– О, вообще-то я из хосписа.

– Отлично! – ответила она, ставя большую галочку на листе бумаги перед собой. – Тогда вы передадите ему то, что я сказала. А у меня будет на одно дело меньше, – с этими словами она отвернулась от меня обратно к компьютеру.

– Я не думаю, что это входит в мои обязанности, – начала было я, но она либо меня не услышала, либо решила не реагировать на мои слова, просто продолжая печатать. «Замечательно», – подумала я, возвращаясь в палату 328.

– Я нашла менеджера по работе с пациентами, который сказал, что переливание крови, хм, не вписывается в ваш бюджет, – сообщила я Фрэнку и Шэрил. – Однако она не назвала мне точную сумму.

Они посмотрели друг на друга.

– Мы могли бы взять деньги из пенсионных накоплений, – сказала Шэрил.

Фрэнк вздохнул:

– Я не хочу, чтобы ты осталась без денег, когда умру.

– Но я не хочу терять тебя.

– Какой смысл ждать еще несколько дней? – спросил Фрэнк. – Результат будет один и тот же. Просто подпиши документы этой леди.

Шерил повернулась ко мне со слезами на глазах:

– Тогда, я думаю, на этом все. Где мне расписаться?

Их диалог ошеломил меня. Я не могла даже представить себя в ситуации, где мне придется делать такой выбор. Дав себе минутку, чтобы собраться с мыслями, я сообщила, что больница переведет Фрэнка домой, а я встречусь с ними там, чтобы завершить процесс госпитализации. Шерил кивнула, Фрэнк все это время смотрел прямо перед собой.

– И снова привет. Извини, я не помню твоего имени, – сказала Шерил, впуская меня в дом.

– Я Хэдли. Понимаю, у вас много забот, не беспокойтесь о таких вещах.

– Ужасно много, – ответила она, ведя меня в их спальню, где крепко спал Фрэнк.

Я старалась не потревожить его во время осмотра. У Фрэнка был рак головы и шеи. Из шеи торчала большая опухоль, которую прикрывала повязка. По дороге сюда я поговорила с доктором Кумаром, и он проинструктировал меня, что менять повязку нужно только тогда, когда я увижу кровь. Вероятно, из опухоли медленно сочилась кровь. Доктор Кумар предупредил меня, что подобные смерти были редкостью, но наблюдать за ними поистине страшно.

Сделав все, что могла, не потревожив сон Фрэнка, мне все-таки пришлось разбудить его, чтобы узнать о самочувствии. Он сказал, что боль контролируется с помощью фентанилового пластыря. Просматривая оставшиеся вступительные вопросы, я добралась до раздела с вопросами о душевном состоянии. Я знала, что Шерил не хотела бы фокусироваться на этом, но должна была спросить.

– Фрэнк, как бы ты описал свои религиозные убеждения? – спросила я.

– Атеист, – ответил он. – Ничего не произойдет, когда я умру.

Я записала ответ в планшет.

– У вас есть какие-то опасения и вопросы, с которыми мы можем помочь? – я задавала этот вопрос всем, но атеисты всегда отвечали просто «нет».

– Пожалуй, я боюсь того, что будет дальше, – сказал Фрэнк. – Но не думаю, что ты можешь помочь мне с этим. Не думаю, что дальше вообще будет хоть что-то.

– Я думаю, что есть гораздо больше людей, которые чувствуют то же самое, хотя и не все готовы это признать, – сказала я ему. – Раньше я тоже боялась того, что происходит после смерти, и многие мои пациенты говорили то же самое.

– Привыкла, да? Что изменилось? – спросил он.

Я обдумала свой ответ, чтобы не звучать легкомысленно. В детстве я безоговорочно верила в загробную жизнь. После смерти Тейлора, на протяжении подростковых и юношеских лет, я подвергала сомнению это убеждение. В те годы все делила на черное и белое: либо там был рай в церковном его понимании, либо не было ничего. На мой взгляд, на вопрос о жизни и смерти либо должен был быть один четкий ответ, либо же его не должно быть вовсе. Теперь, работая медсестрой в хосписе, я сталкиваюсь со стольким количеством вещей, которые не могу объяснить ни чистой случайностью, ни медицинскими фактами. На каждую мою историю о пациенте, который видел умершего близкого человека, или о необъяснимом совпадении вроде того пожара, что видела Эдит, или автокатастрофы, о которой интуитивно догадался Эл, у моих коллег было еще десять. Я не могла игнорировать свидетельства того, что существует нечто большее, чем просто смерть. Для меня это перестало быть рациональным.

Ребенком я всегда искала объяснения, почему все обстоит так, как оно есть. Как могли все эти прекрасные вещи случаться одновременно с плохими? Как выразилась Тереза: «Какой бог допустил бы, чтобы все это происходило?» Однако работа в хосписе бросила вызов такому мировоззрению. Психотерапевт помог мне чувствовать себя более комфортно рядом с тем, что мы называем промежуточным состоянием. «Это необязательно должно быть только так или только иначе», – сказала Тереза. Я могу принять все то плохое, что происходит в мире, и вместе с тем сталкиваться с духовными моментами на работе и в жизни. И я знаю, что и то, и другое – одинаково реально.

Я почувствовала, что готова ответить на вопрос Фрэнка.

– Это изменило все, – сказала я, обводя рукой его спальню. – Заботясь о таких людях, как вы. Наблюдая, как мои пациенты встречают умерших близких. Видя, как их страх улетучивается, прежде чем они умрут. Совпадения. Одно или два – это просто совпадения, да, но сотни? Я не думаю.

– Может, однажды ты напишешь об этом книгу, – сказал Фрэнк с легкой улыбкой.

– Может быть, – улыбнулась я в ответ.

– Но есть одно условие. Ты должна включить в эту книгу меня. Хочу, чтобы люди знали, что не все верят в загробную жизнь.

– Договорились, – я протянула ему свой мизинец, и мы пожали друг другу руки. Голос Фрэнка звучал устало, так что я быстро закончила осмотр, чтобы он мог отдохнуть. Перед тем как уйти, я убедилась, что у Шерил больше не было вопросов. Она была благодарна за помощь, но я видела, как она истощена. Я посоветовала ей немного отдохнуть и позвонить нам, если что-нибудь случится.

Я подключилась к нашему ежедневному собранию и проинформировала остальную команду о мистере Фрэнке, стараясь подчеркнуть, что он и его жена не хотят, чтобы им навязывали что-либо религиозное. Все сказали, что понимают, и я повесила трубку, готовая отправиться ночевать домой. Меня одолевали мысли о том, что произойдет, если Фрэнк истечет кровью – насколько травмирующим будет это зрелище для Шэрил. Я молилась, чтобы этого не случилось, но принимала, что это не в моей власти. Этому я научилась у своего психотерапевта, и мне казалось, что только начинаю свыкаться с этой мыслью. Не уверена, что психотерапевт согласилась бы с этим, но когда в тот вечер сидела на диване и смотрела фильм с Броуди и Крисом, не проверяя свой телефон в миллионный раз, боясь пропустить звонок с работы, я ощутила, что мне стало намного легче.

Два дня спустя я пришла в гости к Фрэнку. Дверь открыла Шэрил, она выглядела обеспокоенной.

– Он разговаривает с людьми, – сказала она.

– Хорошо, это совершенно нормально, – заверила я ее. – Давайте пойдем и посмотрим на него вместе, чтобы я могла вам все лучше объяснить. Когда мы вошли в спальню, я заметила, что Фрэнк теребит повязку у себя на шее. В остальном он выглядел спокойным.

– Дорогой, медсестра здесь, – сказала Шэрил. Фрэнк посмотрел на меня и слегка улыбнулся. – Я сказала, что ты был в некотором замешательстве, – сказала она ему.

– Я не в замешательстве. Моя сестра приехала навестить меня, а ты испугалась. Не стоит бояться моей сестры, – он отвечал спокойно и очень уверенно.

– Твоя сестра мертва, – голос Шерил стал непривычно высоким.

Я положила руку ей на плечо:

– У вас под рукой наши брошюры? – она кивнула, вытирая нос салфеткой из комода. Я листала брошюры, которые она мне протянула, пока не нашла маленькую синюю брошюру с заголовком «За пределами моего видения». Это было добавлено к нашим ознакомительным материалам примерно через год после начала моей работы в хосписе, потому что явление было очень частым, не говоря уже о том, что оно свидетельствовало об ожидаемом ухудшении состояния пациента.

Открыв буклет, я показала Шерил страницу, где объяснялось, что посещение пациентов умершими близкими – нормально.

– И все же почему? – спросила она.

Я пожала плечами:

– Это одна из тех вещей, что просто случаются. Я думаю, мы все делаем свои умозаключения.

– Мы не хотели, чтобы в это притягивалась религия, – сказала она, и в ее голосе слышалось разочарование. – Я говорила тебе об этом.

– На самом деле, это медицинский феномен. Такое случается с людьми независимо от их религиозных убеждений.

– Имею в виду, я всегда думала, что эти люди не в своем уме. Но Фрэнк адекватен. Он счастлив. Насколько он счастлив? – спросила она.

– Хотела бы я знать ответы на ваши вопросы. Я здесь просто, чтобы помочь вам найти утешение в этой неизвестности. Но точно знаю, что Фрэнк и другие пациенты, как он, показывают нам, что не нужно бояться. Однажды мы и сами это поймем.

– Да, наверное, это так. Я ему верю, – медленно произнесла она. А затем, опускаясь на колени у постели мужа и держа его за руку, отозвалась эхом, – Однажды мы и сами это поймем.

Вскоре после этого Фрэнк впал в кому. Я сказала Шерил то, что говорю каждому члену семьи, когда они спрашивают о сроках: «Обычно с этого момента проходит около семидесяти двух часов. Иногда это несколько минут, иногда неделя, но чаще всего – в пределах семидесяти двух часов». Шерил не отходила от постели Фрэнка двое суток. На третий день я спросила ее, можем ли мы пригласить нашего волонтера Уилла, чтобы она могла отдохнуть.

– Нам надо за это платить? – спросила она.

– Нет, он даже с нас не берет денег. Он просто очень добрый человек. Думаю, он вам понравится, – сказала я. Она согласилась, и я позвонила Уиллу по дороге к следующей пациентке, попросив его приехать ночью, чтобы Шерил могла поспать. Он согласился и пообещал быть там в семь. Я сказала, что в этот вечер буду на дежурстве, так что он может звонить мне напрямую, если что-то понадобится.

– Ты действительно дежуришь или берешь дежурство по ночам для Фрэнка? – спросил Уилл.

– Ты что, теперь мой психотерапевт? – рассмеялась я. – Вообще-то я на дежурстве. Мой психотерапевт беспокоился об этом из-за моего переутомления, так что я перестала так делать.

– Я тебе не верю, – сказал он.

– И правильно делаешь, потому что это была ложь. Но я правда сократила количество ночных смен, – рассмеялась я.

Уилл позвонил около десяти вечера. Я успела поужинать с Крисом и Броуди и даже приготовить Броуди ко сну, за что была очень благодарна.

– У него протекает повязка, – сообщил Уилл. – Должен ли я разбудить Шерил?

– Нет! – быстро ответила я, зная, свидетелем чего она потенциально может стать. – Я скоро буду у тебя.

Я тихо вошла в дом Фрэнка и Шерил и прокралась в их спальню, стараясь не разбудить Шерил, которая спала на диване в гостиной. В спальне было темно, не считая света лампы на прикроватном столике, которая освещала бумаги Уилла. Когда Уилл не был добрым самаритянином, он работал учителем, и часто проверял домашние задания, пока пациенты спали.

Когда мои глаза привыкли к тусклому освещению, я смогла разглядеть, что повязка Фрэнка была намокшей, а его кожа – бледнее, чем обычно. Было ясно, что он медленно истекает кровью, как и предупреждал доктор Кумар. Я достала из сумки перчатки и свежий бинт, а также принесла небольшое мусорное ведро из ванной, которое поставила в ногах у кровати Фрэнка. Сняла старый бинт и быстро прижала новый к его шее – уже через несколько минут чистая повязка пропиталась насквозь. У меня не было другого выхода, кроме как быть начеку и менять повязку каждые несколько минут. Пока я стояла там, прижимая руку к шее Фрэнка, я заметила, что Уилл наблюдает за мной.

– Я думаю, что это очень-очень здорово – то, что ты делаешь, – тихо сказала я ему. – Не помню, чтобы я когда-то говорила тебе, как сильно все тебя ценят.

Он пожал плечами:

– Я делаю это для себя.

– Ты скромный. Не может быть, что ты это делаешь для себя.

– Хочешь услышать историю? – спросил он. Я кивнула, и Уилл продолжил, – Моя мама умерла, когда я был подростком.

– Мне очень жаль, – сказала я, но Уилл поднял руку, останавливая меня.

– Меня там не было, – продолжил он. – Мы не разговаривали целый год. Мы поссорились, когда я рассказал ей о своих отношениях, и после этого мы прекратили общение. Она умерла в одиночестве. Сейчас я наконец могу поступить правильно: никому не позволю умирать в одиночестве.

Пока он говорил, я в очередной раз меняла повязку Фрэнку. Слова Уилла поразили меня. Я хотела сказать ему, что это не его вина, но мне казалось неправильным делиться своим мнением, которого никто не спрашивал. Вместо этого я просто сказала ему, что то, что он делает – замечательно, независимо от причин. Он вернулся к проверке работ, а я стояла все там же, держа Фрэнка за шею.

В последнее время я пыталась исходить из чувства эмпатии, а не жалости. Мы много говорили об этом с моим психотерапевтом. Очень долго – с первых дней работы в отделении неотложной помощи – мною двигала жалость. Я ставила себя на место пациента или его опекуна, ставила себя на место таких людей, как Уилл. Я чувствовала их боль и потерю – это глубоко трогало меня. Честно говоря, думаю, эта способность чувствовать то же, что и другие люди, делает меня хорошей медсестрой, особенно медсестрой хосписа. Но это накладывает отпечаток на мою личную жизнь. И я уверена, что это одна из причин, почему медсестры сталкиваются с таким количеством ментальных проблем и недолго остаются на работе. Я слышала, что только одна из четырех медсестер хосписа остается на этой должности хотя бы пять лет. Эмпатия же – это способность сочувствовать человеку и его положению без мысли, что вы можете влиять на его личность. Эмпатия позволяет мне быть рядом и проявлять сострадание, не воспринимая ситуацию как собственную. Это помогает мне быть хорошей медсестрой, не перегорая и не прибегая к черному юмору, как это делают многие люди моей профессии, чтобы не сойти с ума. Это позволяет мне быть свидетельницей одного из самых важных моментов в жизни человека и его близких.

Я хотела продолжать заниматься этой работой. Я хотела и дальше помогать людям оставаться в их домах, знакомясь с их историями, семьями, домашними животными. Я хотела продолжать участвовать в создании комфортной обстановки в эти важные последние мгновения и впускать людей в свою жизнь, при этом заботясь и о себе тоже.

Фрэнк умер не один – рядом была Уилл и я. Когда его сердце остановилось, остановилось и кровотечение. Я быстро выбросила содержимое переполненного мусорного ведра и пошла за Шерил, чтобы она могла попрощаться. У нее был только один вопрос: «Это было мирно?» Мой ответ был абсолютно искренним: «Это одна из самых мирных смертей, что я когда-либо видела».

Я не была в восторге от того, что мне поручили уход за Адамом.

– Ты связывалась с Трэвисом, прежде чем позвонить мне? – спросила я медсестру колл-центра, которая только что сообщила, что мне предстоит ухаживать за пациентом с раком мозга.

– Да, он в курсе, – смущенно ответила она.

Я повесила трубку и сразу же набрала номер Трэвиса.

– Я тысячу раз говорила, что не работаю с пациентами с раком мозга. Я очень четко обозначила эту границу, – сказала я, как только он ответил.

– Знаю. Но буквально никто не может взять его. Пожалуйста.

Я бросила трубку, кипя от злости. Мысль о том, что мне придется ухаживать за человеком с раком мозга и стать свидетелем того, как все это должно было произойти с Бабеттой, вызывала тошноту. Бабетта была моей самой важной работой, и я не смогла с ней справиться. Крис и мой психотерапевт пытались заверить меня, что дело не во мне, но спустя шесть месяцев я все еще ощущала огромную вину за случившееся.

Заезжая на парковку больницы, я сделала глубокий вдох, пытаясь собраться с мыслями. Это не помогло: мне хотелось закричать. Я вошла в больницу во второй раз с тех пор, как умерла Бабетта, и спросила у администратора, в какой палате находится пациент.

– Он в отделении неотложной помощи, палата номер шесть.

Естественно. В той же комнате, где умерла свекровь.

Как и всегда, отделение неотложной помощи кишело людьми. Вокруг бегали медсестры, плакали младенцы – звуков было так много, что неясно, как медсестрам удавалось отличить один от другого. Все это сильно отличалось от тихой домашней обстановки, к которой я привыкла.

Добравшись до шестой палаты, я сделала еще один глубокий вдох. Пациенту на кровати, которого, как я предположила, звали Адам, было не больше тридцати пяти лет. На нем был больничный халат, из-под которого торчали тонны проводов. Казалось, он либо был в коме, либо спал. Рядом с ним на пластиковом стуле сидела женщина с грязными светлыми волосами. Она держала его за руку и наблюдала за мониторами. На другом стуле сидел мальчик, вероятно, шести или семи лет, полностью погруженный в игрушку Nintendo.

– Привет, я Хэдли из хосписа, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Ох, привет! – поприветствовала меня женщина, вставая, чтобы пожать мне руку. – Я Джиллиан.

– Прошу прощения, но мне прислали не слишком много информации, – я повернулась к медсестре, которая занималась графиками на компьютере, установленном в палате. – Не могли бы вы рассказать мне больше о пациенте?

– Ага, – ответила она, жуя жвачку. – Он приехал к нам около часа назад. Рак мозга. Мы уже ничего не можем сделать, поэтому ты здесь.

Пораженная ее безразличием, особенно в присутствии жены и сына этого молодого пациента, я кивнула и сказала, что разберусь со всем сама. Я села на последний свободный стул в комнате и повернулась к Джиллиан:

– Можете рассказать мне чуть больше? Я знаю, это трудно.

Она сглотнула слюну и начала рассказывать историю. Адам работал агентом по недвижимости, когда у него начались головные боли. У него вообще не было никаких других проблем со здоровьем, а однажды он упал в обморок во время показа дома, и клиент вызвал скорую помощь. В отделении врачи обнаружили опухоль размером с мяч для гольфа. Адам начал курс химиотерапии, и первое время все шло хорошо.

– Я не могу назвать конкретный день, когда все изменилось. Это происходило постепенно, – сказала Джиллиан.

Я кивнула:

– Да, прекрасно понимаю, о чем вы.

– Он стал меньше есть и однажды упал, – продолжила она, а затем сделала секундную паузу. – Подожди. Многие не понимают, что я имею в виду, когда говорю все это. У тебя было много пациентов с раком мозга?

Я оторвалась от заметок и подняла глаза. Мне хотелось рассказать ей о Бабетте, но я передумала.

– Да, – сказала я вместо этого.

– Хорошо, это меня успокаивает, – сказала она. – Я позвонила в 911, и теперь мы здесь. Никто и никогда не говорил нам о хосписе. Я понятия не имею, что делать. Мне всего двадцать семь.

– Мне тоже, – ответила я, не подумав. Я не привыкла ухаживать за людьми моего возраста, а ее муж и сын, похоже, были ровесниками Криса и Броуди, что делало ситуацию еще более странной.

– Какого черта ты вообще делаешь на этой работе? – спросила она, а потом замолчала, смущенная собственной откровенностью. – Мне не следовало так говорить. Я благодарна, что есть такие люди, как ты, но я бы никогда не смогла.

Я пожала плечами. Если бы я тоже могла говорить откровенно, я бы сказала Джиллиан, что не могу представить себя на ее месте. Ей предстоит стать вдовой в свои двадцать с небольшим. Мне было больно даже думать об этом.

– Для вас важно, чтобы он умер дома? – спросила я ее.

– На самом деле, я бы предпочла, чтобы это случилось где-нибудь в другом месте, – сказала Джиллиан, указывая на мальчика. – Я не хочу, чтобы у нашего сына были такие воспоминания.

Я понимала ее, но мне бы хотелось, чтобы люди умирали в месте более приятном, чем больница. В нашей компании было стационарное отделение, которое не то чтобы подходило больше, но вероятно, это был оптимальный вариант для Адама и Джиллиан.

– Я могу вам кое-что предложить, – сказала я. – Это похоже на то, что происходит здесь, но только в ведении нашей хосписной компании. Позвольте мне быстренько позвонить туда.

– О, замечательно. Спасибо тебе!

Я набрала номер нашего отделения. Мне ответила медсестра, и я объяснила ей ситуацию. Она перебила меня:

– Куколка, у нас нет мест.

– Нет мест? – переспросила я удивленно. – Такого же никогда не было!

– Сейчас вот так. В прошлый раз, когда такое случалось, мы принимали пациента в хоспис, но при этом оставляли его в больнице. Ты можешь проинструктировать медсестер, как за ним ухаживать.

– Хорошо, спасибо, – я повесила трубку и сообщила Джиллиан, каков наш план. Как только она согласилась, мы приступили к оформлению необходимых документов. Вытащив ярко-желтый приказ «не реанимировать», я на секунду задержалась, вспомнив Бабетту, затем глубоко вздохнула:

– Я знаю, эта бумага выглядит довольно пугающей, и это правда тяжело, но хочу, чтобы вам было известно: если вы ее подпишете, это никак не повлияет на помощь, которую мы будем оказывать вам и Адаму до последнего его вздоха.

Она кивнула:

– Понимаю. Это то, чего он сам хочет. Мы обсуждали, – Джиллиан застыла с ручкой в руках, смотря на бумагу.

– У вас есть какие-нибудь вопросы? – спросила я через несколько минут. Она посмотрела на меня, и я увидела, что по ее щекам текут слезы.

– Я чувствую себя так, будто подписываю свидетельство о его смерти, будто я согласна с тем, что он умирает, но это не так, – она отложила ручку и расплакалась еще сильнее. Я обняла ее, пытаясь утешить, хотя мои глаза тоже намокли. Она прижалась ко мне всем телом и разрыдалась. Через несколько минут, все еще держа голову на моем плече, она взяла ручку и сквозь слезы подписала документ, извиняясь передо мной. Я взглянула на ее сына – к счастью, он все еще был занят своей игрушкой.

– Никогда не извиняйтесь. То, как вы реагируете, – нормально, – успокоила я ее. Когда она взяла себя в руки, мы закончили с оставшимися бумагами.

Расспросив нескольких людей, за каким куратором закреплена шестая палата, я, наконец, нашла нужного человека. Я объяснила ей, что наше стационарное отделение переполнено и что у Адама, вероятно, осталось не так уж много времени.

– Мы можем перевести его на третий этаж, там нет такого хаоса, – сказала она.

Я выдохнула:

– Это было бы замечательно.

Когда я вернулась в палату, то заметила, что их сын куда-то исчез.

– За ним приехали бабушка с дедушкой. Я подумала, что так будет лучше, – сказала Джиллиан, словно прочитав мои мысли. Через мгновение в палату зашел мужчина, чтобы переместить Адама наверх. Хотя Адам был выше шести футов ростом, из-за болезни он так сильно похудел, что я и еще одна медсестра были способны сами переложить его на кровать. Весил он, наверное, фунтов 120, если не меньше.

Как только мы устроились на третьем этаже, к нам вошла медсестра и надела на правую руку Адама манжету для измерения артериального давления. Я предположила, что она просто хочет один раз измерить давление, но она оставила манжету и начала клеить липкие подушечки к его груди для измерения сердцебиения.

– Вы же не оставите все это на нем, верно? – спросила я медсестру.

– Конечно оставлю, – ответила она.

– Думаю, вы были не в курсе, потому что все произошло буквально только что. Но он числится за хосписом.

– И что? – она вопросительно приподняла бровь.

– Ну, наша цель – это комфорт, поэтому мы измеряем жизненные показатели время от времени, но мы не хотели бы, чтобы он был постоянно подключен к мониторам.

Медсестра вздохнула и начала снимать с него все устройства:

– Не думаю, что они это одобрят, но посмотрим, – она вышла из комнаты, а Джиллиан нашла стул и придвинула его к Адаму.

– Медсестра из хосписа, подойдите сюда, – раздался резкий голос из-за двери. Я ничего не понимала, но извинилась и направилась в холл, где меня ждал врач медико-хирургического отделения.

– Все наши пациенты находятся под наблюдением, – строго сказал он. – Мне все равно, даже если речь идет о хосписе.

Несколько лет назад, когда была новичком, я бы сдалась без боя. Но теперь я знала, что правильно, а что – нет, и была уверена, что могу аргументировать свою позицию.

– Если бы вы умирали, вам бы хотелось быть подключенным к куче мониторов? – спросила я.

– Я не отвечаю на гипотетические вопросы. Правила есть правила, – сказал он, повысив голос. У меня сложилось впечатление, что медсестры не часто бросали ему вызов.

– Что тут происходит? – услышала я позади себя. Обернувшись, я увидела доктора Кумара.

– Это ваша медсестра? – теперь доктор звучал рассерженно.

– Да, а что случилось?

– Очевидно, маленькая мисс думает, что политика нашего заведения, где мы подключаем пациентов к мониторам, на нее не распространяется, – сказал доктор, размахивая руками так, будто надеясь унизить меня.

Доктор Кумар взглянул на меня и снова повернулся к врачу:

– По какой причине вы хотите подключить пациента к мониторам?

– Это ровно те же правила, которым подчиняетесь вы, – ответил доктор. – По какой причине на Хэдли они не распространяются?

– Комфорт, – снисходительно сказал доктор Кумар. – Хорошо, допустим, у пациента замедляется сердцебиение. Вы собираетесь лечить это?

– Нет.

– Собираетесь ли вы предпринимать что-нибудь, если какие-либо из этих показаний будут не в норме? – продолжил спрашивать доктор Кумар.

– Нет, – доктор отвел взгляд, будто надеялся сбежать.

– Тогда я не вижу причин для мониторинга. Мы же не обрекаем людей на неудобства без причины, не так ли?

– Нет, – сказал доктор в последний раз, опустив глаза в пол.

Доктор Кумар сжал мою руку, и я пошла обратно в палату Адама. Я была благодарна доктору Кумару за то, что он был там, но, уверена, и сама могла бы постоять за себя. Тем не менее результатом была довольна. Я даже подумала, что эта работа – действительно мое предназначение.

Однако мое приподнятое настроение быстро угасло, когда я вернулась к Джиллиан. Она лежала около своего мужа, пытаясь прижаться поближе к его телу. Я дотронулась до ее спины.

– Думаю, это близко, – сказала она. Ее лицо было мокрым от слез. Я посмотрела на Адама сверху вниз. Между его вдохами были долгие паузы.

– Хотите лечь с ним в постель? – спросила я.

– А можно?

Я кивнула и опустила перила, чтобы она могла забраться внутрь. Джиллиан положила голову ему на грудь и начала петь. Я стояла в стороне, не мешая ей, и все же присутствовала там. Ее волшебный голос наполнил комнату, она тихонько пела «Аллилуйя», одну из любимых песен Бабетты. Когда Джиллиан дошла до последнего припева, Адам испустил свой последний вздох. Это было прекрасное, хоть и душераздирающее зрелище. Момент, свидетелем которого мне посчастливилось стать.

Вернувшись домой тем вечером, я увидела Криса, который сидел за кухонным столом и ел чипсы из пакета. Я подбежала к нему и обняла его крепче, чем когда-либо.

– Тяжелый день, детка? – спросил он.

Я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы:

– У меня был пациент твоего возраста. У него остались жена и маленький сын. Он умер. Рак мозга. Это произошло в больнице, но он хотел быть там, – бессвязно бормотала я. – Я просто никогда не хочу потерять тебя.

– Я тоже не хочу потерять тебя, детка, – успокаивающе сказал Крис, целуя меня в лоб. – Что ты имеешь в виду под «он хотел быть там»?

Я сделала глубокий вдох:

– Я имею в виду, он хотел умереть в больнице. В отличие от твоей мамы, за которой я должна была ухаживать дома.

– Я думал об этом, – сказал он. – И мне кажется, все случилось так, как должно было случиться.

– О чем ты? – спросила я.

– Ну, если бы лекарство не осталось в холодильнике, вы бы не обратились в больницу. Если бы не случился ураган, вы бы не поехали в эту самую больницу, а я работал бы далеко отсюда. Если бы ничего из этого не произошло, она была бы дома.

– Верно, именно так и должно было произойти, – сказала я.

– Но вот в чем дело: меня бы там не было. Я был бы в другой клинике и пропустил бы момент ее смерти. Я искренне верю, что все произошло не просто так.

– Все произошло не просто так, – эхом повторила я, осознав, что действительно верю в это.

Поскольку я тесно работаю с людьми, которые вот-вот шагнут в великое неизвестное, меня часто спрашивают, во что я верю. Как вы уже поняли, это был долгий путь. Я ухаживала за достаточным количеством пациентов самой разной веры в конце их жизни, чтобы поверить: то, как вы проживаете свою жизнь, гораздо важнее того, во что вы верите. Я видела, как многие люди живут замечательной полной жизнью как с верой, так и без нее. И не думаю, что один способ лучше другого. Однако я правда считаю, что важно обрести внутренний покой и счастье, что бы это для вас ни значило. По моему опыту, люди, которые чувствуют себя счастливыми в конце жизни, – это те, кто приняли свою прожитую жизнь, и те, кто уверен в своей вере – в том, что будет дальше.

Я также узнала, что все умирают одинаково, независимо от вероисповедания. Я видела, как пациенты, не верящие в загробную жизнь, встречаются со своими близкими перед смертью. И их было ничуть не меньше, чем тех, кто верит в жизнь после смерти. Как уже говорила, я не думаю, что мы можем объяснить все, что происходит здесь, на Земле, не говоря уже о том, что происходит после того, как мы покидаем наши физические тела. Я действительно верю, что наши близкие приходят к нам, когда мы умираем, и я отказываюсь думать, что это результат химической реакции в нашем мозге в последние часы жизни. Существует большая разница между галлюцинациями и видениями, описанными в этой книге. Я видела и то, и другое. Они не одинаковы. Галлюцинациями может быть что угодно: от пауков на стене до дома, который меняется на ваших глазах. Посещения же являются осознанными и обыденными для пациента, который их описывает. Галлюцинации могут вызывать тревогу или страх, посещения же приносят спокойствие и умиротворение.

Зная все это, я обрела покой и счастье в этом промежуточном состоянии. Я опираюсь на свой религиозный опыт, например на тот, что был у меня в церкви, когда обнаружила, что беременна. Я принимаю боль и страдания, которые существуют в мире, как те, что видела во время стажировки в отделении неотложной помощи. Сходство предсмертных переживаний столь разных пациентов привело меня к выводу, что после этой жизни что-то есть. Знание о том, что меня направляют, что мы никогда не узнаем наверняка, через что проходят люди вокруг нас, уверенность, что эта жизнь – еще не конец, – все это помогает мне жить таким образом, что я буду собой гордиться в конце собственного пути, случись этот конец завтра или через семьдесят лет.

Для меня большая честь заниматься этой работой, на которую я наткнулась совсем случайно, но теперь считаю своим призванием. Сегодня я работаю неполный рабочий день, совмещая работу с материнством: теперь у меня есть не только Броуди, но и две дочери, которые родились после нашей с Крисом свадьбы (вторую я вынашивала, когда писала эту книгу).

Я больше не новичок; на самом деле сейчас я в некотором роде ветеран, поскольку срок службы медсестер в хосписе обычно непродолжителен. Но по большей части я все еще самая молодая. Эта работа глубоко изменила меня не только как медсестру, но и как личность. Я выбрала эту специальность, не рассчитывая на какие-либо перемены, но оглядываясь назад, вижу, насколько я изменилась и как моя работа и мои пациенты сформировали мой нынешний взгляд на жизнь.

Безусловно, я признаю ценность и важность своей работы (и работы всех специалистов, работающих в хосписах и центрах паллиативной помощи), но наши пациенты помогают нам ничуть не меньше. У меня была уникальная возможность окружить себя людьми, которые находятся в самом конце жизненного пути. Обычно они осознают надвигающуюся смерть и в какой-то момент начинают размышлять обо всех переживаниях, составлявших в совокупности их жизнь. Многие из них находятся на том этапе, когда им не терпится поделиться своими советами. И все это происходит тогда, когда я встречаюсь с ними.

Я очень серьезно отношусь к их мудрости и историям, которыми они решили со мной поделиться. Я позволила им изменить меня. И именно поэтому теперь, когда есть возможность, я всегда ем торт.

Эта книга была бы невозможна без моего мужа Криса. Начиная с того, что он отвозил и забирал Броуди из садика и готовил его ко сну бесчисленное множество раз, заканчивая тем, что поддерживал меня, когда я писала до поздней ночи, и внимательно выслушивал меня, когда я описывала наиболее трудные воспоминания из моего детства. Тихий, но такой важный вклад, который он вносил каждый день, не прошел незамеченным.

Я никогда не смогу отблагодарить свою маму за все, что она сделала для меня в те пугающие годы неуверенности, когда мне было чуть за двадцать. Когда другие родственники отвернулись от меня, ты раскрыла свои объятия и дала понять, что никогда меня не покинешь.

Есть тот, кого я упомянула в этой книге лишь мельком, но это очень важный для меня человек, который был рядом в те трудные годы учебы в школе медсестер. Это моя подруга Саммер. Я никогда не забуду наш разговор, когда я раздумывала над тем, чтобы бросить учебу. Я ожидала, что ты поддержишь меня и любое мое решение. Но я ошиблась. Вместо этого ты сказала мне: «Нет». Ты сказала, что бросать учебу – не вариант, что тебе не нравится эта идея, и вместо этого нам нужно провести мозговой штурм, чтобы понять, как я могу закончить обучение. Уверена, если бы не ты, я не была бы медсестрой сегодня.

Также хочу поблагодарить каждого профессора сестринского дела, который был у меня в колледже в Северо-западной Флориде. У большинства медсестер есть устрашающие истории о преподавателях из школы, но не у меня. Вы никогда не были снисходительны ни к кому из нас, но я могу с уверенностью сказать, что вы подготовили меня к первой настоящей работе. И речь не только о клинических навыках, но и том, как видеть в каждом пациенте человека и правильно ухаживать за ним. Совершенно очевидно, что вы хотите, чтобы из ваших студентов вышли лучшие медсестры, что для вас это не просто работа.

Спасибо всем в Verve Talent, особенно Ною. Я встретила вас всего два года назад, когда еще была новичком в этой индустрии и чувствовала себя запуганной и перегруженной. Вы и ваша команда всегда заботились обо мне в первую очередь как о личности, и я всегда буду перед вами в долгу. Из разговоров с другими авторами я узнала, что иметь возможность сказать своему литературному агенту «Я так волнуюсь, что меня сейчас стошнит», а в ответ получить психотерапевтическую поддержку – это не самая обыденная ситуация, но к счастью, для меня это было так (ха-ха). Я благодарна вам за то, что вы сделали этот опыт не просто терпимым, но и по-настоящему радостным.

Спасибо Саре и всей команде Ballantine. Спасибо, что рискнула поработать с молодым начинающим автором. Описывать подобные переживания, быть настолько уязвимой – ужасно, и я очень ценю, что ты всегда поддерживаешь меня и создаешь чувство безопасности.

Наконец, я благодарю моих замечательных детей: Броуди, Келли и Аристею. Я бы пошла за вами на край света. Надеюсь, вы будете мною гордиться.

На этих страницах я поделилась с вами историями двенадцати пациентов. Я включила их в книгу по разным причинам, из-за разных уроков, которые они мне преподали. Я благодарна каждому из них.

Гленда, моя первая смерть в хосписе, вы заложили фундамент для каждого последующего пациента. Вы были моим знакомством с тем, что я теперь называю Промежуточным Состоянием. Я ценю вас за то, что вы так открыто поделились со мной своим опытом, позволили мне лучше понять разницу между галлюцинациями и встречами с умершими близкими, как это было у вас самой; помогли мне начать путешествие к пониманию того, через что многие проходят в самом конце своей жизни.

Карл. О, Карл. Я могла бы писать целую вечность и это было бы не все, чем я хотела бы с вами поделиться, окажись мы снова в одной комнате. Спасибо за ваше доверие и за то, что позволили мне так прекрасно общаться с вами и вашей женой. Каждый божий день вы вдохновляете меня на то, чтобы я была молодой энергичной медсестрой, полной решимости установить крепкие связи с моими пациентами. Я надеюсь, что там, на Небесах, вы с Анной танцуете вместе. Сейчас у меня самой две маленькие дочки, и по мере того, как они растут, я все чаще вспоминаю вас с женой. То горе, с которым вы столкнулись, невообразимо. И все же вы продолжили жить дальше. Я скучаю по вам, но сейчас я сильнее, чем когда-либо, понимаю, какое счастье вы, должно быть, испытывали, когда Анна поприветствовала вас на той стороне.

Спасибо вам, Сью, что открыто обсудили со мной свои взгляды и поделились историями о взлетах и падениях. Те моменты, когда я поливала ваши растения и складывала белье, давали мне возможность на мгновение притормозить и поразмыслить о собственных взглядах. Теперь я понимаю, что независимо от того, кто во что верит, самые счастливые люди – те, кто живут в соответствии со своими убеждениями.

Сандра, вы и ваш муж помогли мне лучше понять, что деньги, успех и обстоятельства не влияют на то, как все закончится. Теперь я понимаю, что «идеальная картинка» жизни, какой она была у вас, не предотвращает того факта, что все мы умрем. Вместо этого мне следовало бы стремиться к бескорыстной любви, которую вы испытывали друг к другу и людям, окружающим вас. Спасибо, что доверились и позволили мне ухаживать за вами. Я надеюсь, что пойду по вашим стопам, и речь вовсе не о размерах дома, а о том, как вы обращались с людьми и посвятили свою жизнь служению другим.

Элизабет, я бы очень хотела, чтобы вам не пришлось умирать так скоро. Ваша мудрость и оптимистичный взгляд на жизнь, даже в самых сложных ситуациях, вдохновили миллионы людей. Я была ошеломлена глубиной и масштабом отклика, который получила, когда поделилась вашей историей в своем аккаунте TikTok. Я даже слышала от нескольких людей, что они вытатуировали ваши слова в качестве ежедневного напоминания. Спасибо, что были такой уязвимой рядом со мной и позволили мне сформировать мировоззрение совсем не похожее на то, которое мне прививали. Я уже много лет как выздоровела. Теперь, оглядываясь назад, я чувствую себя глупо из-за того, что потратила столько времени на беспокойство о своем весе вместо того, чтобы просто «съесть торт».

Эдит, вы показали мне, что слабоумие и болезнь Альцгеймера не такие черно-белые, как я предполагала раньше. Теперь я знаю, что существует нечто, выходящее за рамки нашего понимания; что-то, позволившее нам выйти за жесткие рамки вашего диагноза. Я вспоминаю о вас каждый раз, когда ухаживаю за пациентом с деменцией, и обязательно объясняю все, что делаю и почему, точно так же, как я бы делала это с любым другим пациентом, независимо от его диагноза.

Реджи и Лиза, я столько раз прокручивала наши встречи не только со своим психотерапевтом, но и в собственном сознании. Долгое время случившееся казалось мне головоломкой, которую не могу решить: если бы я только могла вернуться в прошлое и вычислить ту долю секунды, когда поступила неправильно, то я смогла бы предотвратить смерть Лизы. Но именно благодаря вам двоим я поняла, что никто из нас не контролирует ситуацию так хорошо, как нам кажется. Я бы очень хотела, чтобы наше знакомство закончилось иначе, но оно наконец позволило мне начать терапию, в которой я нуждалась. Работа с психотерапевтом помогла мне лучше справляться с трудностями во всех сферах моей жизни, включая брак, работу и семью. Я хотела бы, чтобы Лиза продолжала это путешествие вместе со мной, но понимаю – единственное, что я могу сделать, – это смотреть вперед. Надеюсь, ваша история будет жить и вдохновлять всех, кто читает эту книгу и нуждается в помощи, обращаться за ней, не опасаясь осуждения.

Лили, хотя я знала вас с Элисон совсем недолго, ваша история вдохновила меня во многих отношениях. Я не только проанализировала собственную жизнь и спросила себя: кто был бы для меня таким другом, но это побудило меня самой стать такой подругой. Я поняла, что не все дружеские отношения будут длиться всю жизнь, – и это нормально, если некоторые из них длятся всего мгновение. Это нормально – позволить некоторой дружбе угаснуть, не испытывая обиды, чтобы освободить место для тех друзей, которые были с вами всю жизнь.

Моя замечательная свекровь Бабетта, свекор, братья и сестра мужа и сам Крис приняли нас с Броуди в свою семью с распростертыми объятиями в самое трудное время в их жизни. Я боялась, что никто не примет мать-одиночку, тем более все они находились в процессе потери своей матери. Та любовь, которую они постоянно дарили мне, вопреки тому, что происходило, никогда не будет мною забыта. И я знаю, что этой любви и принятию они научились у Бабетты. Бабетта, я часто думаю о тебе и надеюсь, что ты гордишься мной и как медсестрой, и как мамой. Я знаю, ты продолжаешь присматривать за Броуди, Крисом и мной, и я не сомневаюсь, что именно ты выбрала для нас этих двух маленьких девочек, которых небеса подарили нашей семье. Я позабочусь о том, чтобы по мере взросления они все лучше узнавали тебя и твою любовь.

Альберт, ты заставил меня исследовать мои моральные устои так, как я этого не делала раньше. Пока не встретила тебя, я даже не осознавала, как много я делаю на автопилоте, начиная с процесса приема пациента и заканчивая беспрекословным выполнением инструкций высшего руководства. Ты дал мне понять, как важно в первую очередь быть человеком, и только потом – сотрудником. С момента нашей встречи я изменила свой подход к работе медсестрой. Может, я больше и не становлюсь сотрудником месяца, но зато точно знаю, что моя совесть чиста, и это имеет для меня гораздо большее значение.

Фрэнк, в тот день, когда мы разговаривали в вашей спальне, я и мечтать не могла, что однажды действительно напишу эту книгу. И хотя поначалу посмеялась над нелепым обещанием на мизинце, уверена, сейчас надо мной смеетесь уже вы. Я часто задаюсь вопросом, знали ли вы все каким-то образом? Ваша непоколебимая вера, точнее, ее отсутствие позволило мне понять и лучше объяснять другим, что ваши близкие придут к вам перед смертью, независимо от убеждений и верований.

Я никогда не смогу должным образом описать тот спектр эмоций, которые испытывала, ухаживая за вами, Адам. Вы были моим первым пациентом с глиобластомой после потери свекрови, и ваша семья очень напоминала мою. Это было настоящим испытанием: насколько хорошо я умею разделять работу и личную жизнь. С тех пор я пришла к выводу, что именно мой опыт сделал меня лучшей медсестрой для вас и позволил мне защитить, потому что у меня было понимание вашей ситуации, чего не было бы у других. Благодаря вам я теперь не только добровольно принимаю пациентов с глиобластомой, но и понимаю, что работа и личная жизнь вовсе не обязательно должны быть жестко разграничены. Как и в случае со многими другими явлениями в нашей жизни – ничего страшного, если будет нечто существующее посередине.

Хэдли Влахос, дипломированная медсестра хосписа, мать и жена. Ее муж также работает в сфере медицины врачом-физиотерапевтом. Влахос начала свою карьеру медсестры в двадцать два года. Как медсестра хосписа она посещает людей на дому, одновременно делясь познавательным контентом и историями о работе в социальных сетях, где у нее более одного миллиона подписчиков.

«Моя девочка» («My girl», реж. Х. Зифф, 1991 г.).

Родители Тейлора основали некоммерческую организацию «Тейлор Хауген» в его честь. Это фонд, который начал компанию #PledgetoProtect, и сегодня предоставляет футболистам основные средства защиты для предотвращения травм брюшной полости. Вы можете прочесть больше на taylorhaugen.org

Niceville (англ.) дословно переводится как «красивая деревня».

Catch-22 (англ.) – идиома, означающая тупиковую, безвыходную ситуацию. Чаще всего употребляется в бюрократическом контексте.

Ассоциация женского сообщества, существующая во многих домах престарелых – прим. авт.

Компания Meta признана экстремистской и запрещена в РФ.

1 фунт составляет примерно 0,46 кг. Таким образом, вес Сью был около 40,82 кг

Маленький прибор, который помещается на палец пациента.

Мировой экономический кризис с 1929 по 1939 гг. Начался в США и распространился на другие государства. Характеризуется сильным упадком во всех сферах экономики. Из-за ограниченности ресурсов наблюдался массовый голод.

Электромобиль производства американской компании «Tesla». Считается автомобилем высокого ценового сегмента.

Смесь ацетаминофена (тайленола) и гидрокодона (опиоида).

Американская телевизионная программа в формате игры-векторины.

Компания Meta признана экстремистской и запрещена в РФ.

1 фут составляет 30,48 см.

Стадия болезни, граничащая со смертью.

Франшиза в мед. страховании – функция, благодаря которой часть стоимости медицинской услуги покрывает страховая компания.

Реджи Буш – популярный американский спортсмен.

«Pinterest» – интернет-сервис, в котором пользователи размещают фото– и видеоматериалы. Многие люди пользуются им для вдохновения красивыми и эстетичными изображениями.

Компания Meta признана экстремистской и запрещена в РФ.

1 ярд составляет 0,914 м. Соответственно, 50 ярдов – это 45,72 м.