Получив травму и страдая от боли, мы, независимо от того, какова причина травмы или характер боли, можем что-то с этим сделать. Спектр ситуаций, способных причинять человеку страдания, включает не только физические раны, но и травмы, возникающие из-за утраты любимых или из-за унижения. Частые воспоминания, связанные с травмой, подкрепляют и усиливают страдание. Память помогает спроецировать ситуацию на воображаемое будущее и позволяет нам предвидеть последствия.

Люди способны отреагировать на страдание попыткой понять свое положение и изобретением компенсаций, коррекций или радикально эффективных решений. Помимо боли, люди способны испытывать противоположные ей удовольствие и энтузиазм в самых разнообразных ситуациях — от простых и тривиальных до возвышенных, от удовольствий, составляющих реакции на вкусы и запахи, пищу, вино, секс и физический комфорт, до чуда игры, до благоговения и восторга, возникающих при созерцании пейзажа или при восхищении другим человеком, сопряженном с глубокой привязанностью к нему. Люди также открыли, что обладание властью, доминирование над “ближними своими” и даже их уничтожение, устраивание хаоса и разбой могут приносить не только стратегически значимые результаты, но и удовольствие. Люди также могли бы использовать существование чувств удовольствия и удовлетворения в практических целях: в качестве мотива для того, чтобы задаться вопросом, почему вообще существует боль, и, возможно, озадачиться странным фактом, что при определенных обстоятельствах чужие страдания могут восприниматься как вознаграждение. Не исключено, разумеется, и то, что люди используют похожие чувства — такие как страх, удивление, злость, печаль и сопереживание, — дабы представить себе способы борьбы со страданием и его источниками. Люди могут осознать, что среди разнообразия доступных им социальных форм поведения некоторые — товарищество, дружба, забота, любовь — суть прямая противоположность агрессии и насилия и прозрачно ассоциируются не только с чужим, но и с их собственным благополучием.

Человеческая культурная деятельность традиционно объясняется в терминах исключительного человеческого интеллекта, блестящего перышка, воткнутого в шапку организмов, собранных бездумными генетическими программами в ходе эволюции. Чувства редко удостаиваются упоминания. Экспансия человеческого интеллекта и языка и исключительная степень человеческой социальности — вот главные факторы культурного развития. На первый взгляд, есть серьезные причины считать подобный подход обоснованным. Немыслимо объяснять человеческую культуру, не учитывая интеллект, стоящий за новыми инструментами и практиками, которые мы и называем культурой. Без языка, само собой разумеется, развитие и передача культуры невозможны. Что же касается социальности, значение которой прежде часто игнорировалось, то ее незаменимая роль ныне уже очевидна. Культурные практики зависят от социальных явлений, заключающихся в успешном взаимодействии взрослых людей, — это, например, умение двух индивидов, совместно созерцающих один и тот же объект, объединять намерения касательно этого объекта⁴. И все-таки в объяснении на основе интеллекта, по всей видимости, чего-то не хватает. Как если бы творческий интеллект материализовался без существенного повода и разгуливал сам по себе в отсутствие фоновой мотивации, стоящей за чистым разумом. (Назвать мотивацией выживание недостаточно, так как при этом мы исключаем из рассмотрения вопрос о том, по какой причине собственное выживание должно быть предметом обеспокоенности для индивида.) Или как если бы творчество не было включено в сложную конструкцию аффекта. Или как если бы развитие и оценка процесса культурной инновации происходили благодаря только когнитивным средствам, а реальная переживаемая ценность жизненных итогов, удачных либо неудачных, абсолютно не учитывалась. Если вашу боль лечат средством А или средством Б, вы полагаетесь на чувства, когда сообщаете, какой вид лечения уменьшает боль, а какой полностью снимает ее или оставляет без изменений. Чувства работают как мотивы реакции на проблему и как оценка успеха реакции или же неуспеха.

Чувства и, в более широком смысле, аффекты любого вида и интенсивности — суть нераспознанные участники культурной конференции. Все в зале ощущают их присутствие, но, за редким исключением, с ними никто не говорит. К ним не обращаются по именам.

В комплементарной картине, которую я здесь рисую, исключительный человеческий интеллект — ни индивидуальный, ни социальный — не стал бы изобретать разумные культурные практики и инструменты без весомых причин. Чувства всех видов и оттенков, возбуждаемые реальными или воображаемыми событиями, обеспечили мотивы и вынудили разум действовать. Культурные ответы создаются людьми, вознамерившимися изменить свою жизненную ситуацию к лучшему: сделать ее более комфортной, более приятной, сделать так, чтобы она вела к будущему благополучию, где будет меньше проблем и потерь, которые, собственно, и вдохновили человека на подобные инновации, — то есть, в конечном итоге, не только к будущему, где будет легче выживать, но и к будущему, где станет лучше жить.

Люди, впервые сформулировавшие золотое правило — “поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой”, — сформулировали его благодаря тому, что они чувствовали, когда с ними плохо обращались, или когда наблюдали, как плохо обращаются с другими. Логика, безусловно, играла некоторую роль, поскольку опиралась на факты, но в числе важнейших фактов были чувства.

Страдание или процветание, на противоположных концах спектра, являлись основными мотиваторами творческого разума, породившего культуру. Но таковыми были и переживания чувств, связанных с фундаментальными желаниями — с голодом, сексуальным влечением, социальным товариществом — или со страхом, гневом, жаждой власти и престижа, ненавистью, желанием уничтожить противника и то, чем он владеет или что он накопил. В действительности аффект стоит за многими аспектами социальности: он руководит формированием групп, малых и больших, и проявляет себя в связях, создаваемых индивидами вокруг своих желаний и вокруг чуда игры, — а также “прячется” за конфликтами из-за ресурсов и партнеров, выражающимися в агрессии и насилии.

Другие мощные мотиваторы — это переживание возвышенного, благоговения и трансценденции, порождаемое созерцанием красоты, естественной или рукотворной, либо же перспективой найти способы привести себя и других к процветанию или разгадать метафизические и научные тайны… либо, если уж на то пошло, самим фактом столкновения с нераскрытыми тайнами.

Тут нас ожидает ряд интригующих вопросов. Написанное мною выше вроде бы свидетельствует о том, что культурная деятельность зародилась как человеческий проект. Но являются ли проблемы, решаемые культурой, исключительно человеческими, или они касаются и других живых существ? А как насчет решений, вырабатываемых человеческим культурным разумом? Являются ли они полностью оригинальным человеческим изобретением или применялись, по крайней мере отчасти, существами, предшествовавшими нам в эволюции? Столкновение с болью, страданием и неизбежностью смерти, в противоположность недостигнутой возможности благополучия и процветания, вполне могло стоять — и почти наверняка стояло — за некоторыми человеческими творческими процессами, породившими удивительно сложные инструменты культуры. Но разве в подобных человеческих конструкциях не участвуют более древние биологические стратегии и инструменты? Глядя на человекообразных обезьян, мы чувствуем присутствие предшественников нашей человеческой культуры. Известно, что Дарвин был удивлен, когда в 1838 году впервые наблюдал поведение Дженни, самки орангутана, привезенной в Лондонский зоопарк. Удивилась ей и королева Виктория, нашедшая Дженни “неприятно похожей на человека”⁵. Шимпанзе умеют создавать простые орудия, умно использовать их для добывания пищи и даже передавать свои изобретения другим через наблюдение. Некоторые аспекты их социального поведения (в особенности у бонобо), вероятно, обусловлены культурно. Как и поведение столь далеких друг от друга видов, как слоны и морские млекопитающие. Благодаря наследственности млекопитающие обладают развитым аффективным аппаратом, который по эмоциональному репертуару во многих отношениях напоминает наш. Отказывать млекопитающим в чувствах, связанных с их эмоциональностью, безосновательно. Чувства могли также играть мотивирующую роль в объяснении проявлений “культуры” у животных. Важно отметить, что причина, по которой их культурные достижения оказались настолько скромны, могла бы быть связана с более слабым развитием или отсутствием таких признаков, как разделяемое несколькими особями намерение и язык, и вообще со скромным уровнем их интеллекта.

Но не все так просто. Учитывая сложность и широкий диапазон положительных и отрицательных следствий культурных практик и инструментов, резонно было бы считать, что их зарождение было намеренным и возможным только у существ, обладающих разумом (каковыми, безусловно, являются обезьяны), видимо, после того, как священный союз чувства и творческого интеллекта смог посвятить себя проблемам существования в группе. Прежде чем культурные проявления могли возникнуть в ходе эволюции, пришлось бы вначале дождаться эволюционного развития разума и чувства — вместе с сознанием, чтобы чувство могло переживаться субъективно, — а затем подождать еще, пока разовьется достаточный уровень осознанного творчества. Так подсказывает здравый смысл, но, как мы увидим, это неверно.

Социальное управление имеет скромные истоки, и в момент его естественного зарождения еще не существовало ни человеческого разума, ни разума других млекопитающих. Очень простые одноклеточные организмы с помощью химических молекул ощущали и реагировали, иначе говоря, обнаруживали определенные условия среды, включая присутствие других, и это служило им руководством к действиям, необходимым, чтобы организовать и поддерживать свою жизнь в социальной среде. Известно, что бактерии, растущие на плодородном субстрате, богатом нужными им питательными веществами, могут позволить себе жить сравнительно независимой жизнью; бактерии, живущие на субстрате, где питательных веществ мало, собираются в скопления. Бактерии способны чувствовать численность группы, которую формируют, и бездумно оценивать ее силу, а также способны, в зависимости от силы группы, вступать или не вступать в бой за свою территорию. Они могут физически выстраиваться, образуя оборонительную крепость, и они выделяют молекулы, создающие тонкую пленку, которая защищает их (бактерий) скопление и, вероятно, играет роль в устойчивости бактерий к действию антибиотиков. Кстати, именно это обычно происходит у нас в горле, когда мы простужаемся и заболеваем фарингитом или ларингитом. Если бактерии завладевают большой территорией в горле, мы хрипнем и теряем голос. “Чувство кворума” — процесс, помогающий бактериям в этих путешествиях. Это столь впечатляющее достижение, что заставляет задуматься о таких способностях, как чувства, сознание и разумное намерение… однако же подобных способностей у бактерий нет; у них скорее есть эффективные предшественники этих способностей. И я утверждаю, что психическое выражение этих предшественников у бактерий отсутствует. Они не имеют феноменального опыта⁶.

Бактерии — древнейшая форма жизни, которой почти четыре миллиарда лет. Их тело состоит из одной клетки, и эта клетка лишена даже ядра. У них нет мозга. У них нет разума в том смысле, в каком он есть у меня и у читателя. Они словно бы ведут простую жизнь, действуя по правилам гомеостаза, но гибкие химические процессы, которыми они оперируют и которые позволяют им есть несъедобное и дышать непригодным для дыхания, отнюдь не просты.

В создаваемой ими сложной, хотя и бессознательной, социальной динамике бактерии могут кооперироваться с другими бактериями, родственными или неродственными по геному. И в их лишенном разума существовании обнаруживается даже то, что можно назвать своего рода “моральной позицией”. Ближайшие члены их социальной группы (так сказать, семьи) распознают друг друга по поверхностным молекулам, которые они вырабатывают, или по выделяемым ими химическим веществам, которые, в свою очередь, обусловлены их индивидуальным геномом. Но группам бактерий приходится иметь дело с враждебностью окружающей среды и зачастую конкурировать с другими группами за территорию и ресурсы. Чтобы группа преуспела, ее члены должны сотрудничать. То, что происходит в ходе их групповой деятельности, поразительно. Когда бактерии обнаруживают в своей группе “дезертиров”, то есть членов, которые не помогают в обороне, они сторонятся их, даже если те генетически родственны и, следовательно, входят в семью. Бактерии не сотрудничают с родственными бактериями, которые не выполняют своих обязанностей и не помогают в делах группы; иными словами, они бойкотируют несотрудничающих бактерий-ренегатов. И не беспричинно: ведь халявщики получают доступ к ресурсам энергии и защиты, которые остальной группе даются немалым трудом, — по крайней мере, на время. Разнообразие возможного “поведения” бактерий удивительно⁷. В красноречивом эксперименте, проведенном микробиологом Стивеном Финкелем, несколько популяций бактерий были вынуждены бороться за ресурсы внутри колб, где находились необходимые питательные вещества в разных пропорциях. В одной конкретной комбинации условий эксперимент выявил за много поколений три различных успешных группы бактерий: две из них сражались друг с другом насмерть и несли в ходе процесса крупные потери, а третья существовала незаметно, избегая лобовых столкновений. Все три группы успешно выжили на протяжении двенадцати тысяч поколений. Не требуется большого воображения, чтобы увидеть аналогичные закономерности в сообществах крупных существ. На ум сразу приходят сообщества мошенников и сообщества законопослушных граждан. Легко представить себе красочный список персонажей — абьюзеров, хулиганов, жуликов и воров, но также и преуспевающих, пускай без особого блеска, тихих притворщиков и, конечно же, замечательных альтруистов⁸.

Было бы крайне глупо редуцировать сложность разработанных людьми моральных правил и норм правосудия к спонтанному поведению бактерий. Не надо смешивать создание и обдуманное применение закона со стратегической схемой, используемой бактериями, когда они объединяют силы с готовым сотрудничать неродственником-привычным противником вместо родственника-привычного союзника. В своей лишенной разума ориентации на выживание бактерии вступают в союз с другими, стремящимися к той же цели. Групповой ответ на нападения следует тому же бессознательному правилу и состоит в том, чтобы автоматически искать силу в численности, согласно своего рода принципу экономии усилия⁹. То есть бактерии строго подчиняются императивам гомеостаза. Моральные принципы и право подчиняются тем же базовым правилам — но не только. Моральные принципы и право суть результаты интеллектуального анализа условий, с которыми сталкиваются люди, и того, как распоряжается властью группа, продуцирующая и обнародующая законы. Они укоренены в чувствах, знаниях и рассуждениях, обрабатываемых в ментальном пространстве посредством языка.

Не менее глупо, однако, отрицать факт того, что простые бактерии миллиарды лет управляют своей жизнью в соответствии с автоматическими схемами, предвосхищающими ряд видов поведения и идей, которые используются людьми при создании культур. Человеческое сознание не говорит нам напрямую ни о том, что эти стратегии существуют в эволюции очень давно, ни о том, когда они вообще появились, но, когда мы обращаемся к интроспекции и задумываемся над тем, как следует поступить, мы обнаруживаем “предчувствия и предрасположенности”, которые руководствуются чувствами или сами и есть чувства. Эти чувства склоняют или силой направляют наши мысли и действия в определенную сторону, сооружая строительные леса для интеллектуальных рассуждений и даже предлагая оправдания нашим поступкам: например, приятию тех, кто помогает нам в беде; неприятию тех, кто равнодушен к нашим просьбам; наказанию тех, кто покидает или предает нас. Но мы никогда не узнали бы, что бактерии совершают умные поступки, работающие в том же направлении, без современной науки, продемонстрировавшей это. Наши естественные поведенческие тенденции направляют нас к сознательному развитию базовых и бессознательных принципов кооперации и борьбы, присутствующих в поведении множества форм жизни. Эти принципы также руководили — на протяжении долгих эпох и у многочисленных видов — эволюционной сборкой аффекта и его ключевых компонентов: всех эмоциональных реакций, порождаемых ощущением различных внутренних и внешних стимулов, задействующих аппетитивные влечения (жажду, голод, вожделение, привязанность, заботу, дружбу), и распознаванием ситуаций, требующих эмоциональных реакций, таких как радость, страх, злость и сострадание. Эти принципы, которые, как отмечено выше, легко распознать у млекопитающих, обнаруживаются в истории живого повсюду. Очевидно, что естественный отбор и передача генов вносят существенный вклад в формирование подобных способов реагирования в социальной среде, создавая основу для человеческого культурного разума. Действуя совместно, субъективные чувства и творческий разум порождают культурные инструменты, которые служат потребностям нашей жизни. Если это так, то человеческое бессознательное и впрямь уходит корнями в древнейшие формы жизни, причем куда глубже и дальше, чем могли вообразить себе Фрейд или Юнг.

Теперь подумайте вот о чем. Небольшое количество видов беспозвоночных — точнее, всего 2 % от всех видов насекомых — способно на социальные формы поведения, соперничающие по сложности со многими социальными достижениями человека. Знаменитые примеры — муравьи, пчелы, осы и термиты¹⁰. Их генетически заданные и негибкие обычаи обеспечивают выживание группы. Насекомые рационально разделяют труд внутри нее, чтобы справляться с проблемами поиска источников энергии, преобразовывать их в продукты, полезные для жизнедеятельности, и управлять потоком этих продуктов. Они даже меняют количество рабочих, которым поручены конкретные функции, в зависимости от доступности источников энергии. Они совершают выглядящие альтруистическими поступки, когда от них требуется самопожертвование. Сооружают в своих колониях гнезда, удивительным образом спроектированные по законам градостроительной архитектуры и обеспечивающие эффективное убежище, организацию транспортных потоков и даже вентиляцию и удаление отходов, не говоря уже об охране матки. Я бы, пожалуй, не удивился, если бы эти насекомые овладели огнем и изобрели колесо. Их трудолюбие и дисциплина служат вечным укором правительствам наших ведущих демократий, особенно с учетом того, что эти создания обрели сложные формы общественного поведения благодаря своей биологии, а не школам Монтессори или колледжам Лиги плюща. И однако, несмотря на то, что эти удивительные способности появились у них целых 100 млн лет назад, муравьи и пчелы — по отдельности или всей колонией — не скорбят из-за утраты сотоварищей, когда те исчезают, и не задаются вопросами о своем месте во Вселенной. Они не задумываются о своем происхождении, а тем паче о своем будущем. Их с виду ответственное, социально успешное поведение руководствуется не чувством ответственности перед собой или другими и не философическими размышлениями о том, каково это — быть насекомым. Оно направляется тяготением их потребностей в жизненном регулировании; эта “гравитация” воздействует на нервные системы насекомых и порождает определенный репертуар поведения, возникший в ходе многих поколений естественного отбора под контролем тонко настроенных геномов. Члены колонии не столько думают, сколько действуют: зарегистрировав определенную потребность (свою, группы или матки), они не взвешивают на человеческий манер возможные альтернативы действий, а просто удовлетворяют эту потребность. Их репертуар действий ограничен и во многих случаях заключается лишь в одной опции. Общая схема их сложной социальности действительно напоминает человеческие культуры, но это фиксированная схема. Недаром Э. О. Уилсон называет общественных насекомых “роботами”.

Теперь вернемся к людям. Мы, люди, обдумываем альтернативы поведения, скорбим из-за утраты других, желаем что-то сделать в связи с нашими потерями и с максимизацией наших приобретений, задаем вопросы о своем происхождении и судьбе и предлагаем ответы, и наша бурлящая, противоречивая креативность настолько неупорядоченна, что мы часто совсем запутываемся. Нам неизвестно точно, когда люди начали скорбеть, реагировать на утраты и приобретения, размышлять и рассуждать о своем существовании и задавать неудобные вопросы о том, откуда и куда ведет их жизнь. На основании изученных на данный момент артефактов из погребений и пещер достоверно известно, что 50 000 лет назад некоторые из этих процессов уже шли полным ходом, однако 50 000 лет — это всего лишь миг по меркам эволюции, особенно если сравнивать, скажем, несколько десятков тысяч лет истории человечества со ста миллионами лет существования общественных насекомых, не говоря уже о миллиардах лет истории бактерий.

Хотя мы не происходим непосредственно от бактерий или общественных насекомых, я полагаю, что будет поучительно поразмыслить над этими тремя линиями фактов: бактерии, лишенные мозга и разума, защищают свою территорию, воюют и действуют в соответствии с чем-то вроде норм поведения; предприимчивые насекомые создают города, системы управления и работающие экономики; люди изобретают флейты, пишут стихи, верят в Бога, покоряют планету и окружающий космос, борются с болезнями, чтобы облегчить страдания, — но также уничтожают других людей ради собственной выгоды, изобретают интернет, находят способы обратить его в орудие прогресса и катастрофы и, вдобавок ко всему, задают вопросы о бактериях, муравьях, пчелах и самих себе.

Как примирить с виду рациональную идею, что чувства послужили причиной разумных культурных решений проблем, обусловленных человеческим бытием, с тем фактом, что бездушные бактерии демонстрируют социально эффективные виды поведения, контуры которого предвосхищают отдельные человеческие культурные реакции? Какая нить связывает эти два набора биологических явлений, возникших с промежутком в миллиарды лет эволюции? Я убежден, что общую почву и нить можно обнаружить в динамике гомеостаза.

Понятие гомеостаза относится к фундаментальному набору операций, лежащих в основе жизни, — от древнейшего и давно забытого момента ее зарождения в ранней биохимии до настоящего времени. Гомеостаз — могучий, не требующий обдумывания, невысказанный императив, повелевающий каждому организму, большому или малому, как минимум выживать и процветать. Элемент гомеостатического императива, связанный с “выживанием”, очевиден: он обеспечивает самосохранение и принимается как данность без каких-либо дополнительных отсылок или оговорок всегда, когда речь идет об эволюции организма или вида. Элемент гомеостаза, касающийся “процветания”, более тонок, и его не часто признают. Он гарантирует, что живое регулируется в таких границах, которые не просто совместимы с выживанием, но также способствуют благополучию, проекции жизни в будущее организма или вида.

Именно чувства раскрывают каждому индивидуальному разуму состояние жизни в пределах его организма, состояние, выраженное шкалой значений от положительного до отрицательного. Проблемы гомеостаза выражаются преимущественно в отрицательных чувствах, тогда как положительные чувства демонстрируют адекватный уровень гомеостаза и настраивают организм на поиск благоприятных возможностей. Чувства и гомеостаз взаимосвязаны тесно и систематически. Чувства суть субъективные переживания состояния жизни — то есть гомеостаза — у всех существ, обладающих психикой и осознанной точкой зрения. Мы можем представить себе чувства как ментальных делегатов гомеостаза¹¹.

Я сокрушался по поводу того, что естественная история культур пренебрегает чувствами, но применительно к гомеостазу и самой жизни ситуация еще хуже. Гомеостаз и жизнь вообще игнорируются. Толкотт Парсонс, один из ведущих социологов XX столетия, использовал понятие гомеостаза применительно к социальным системам, но в его употреблении это понятие не было связано с жизнью или чувствами. На самом деле Парсонс — отличный пример того, как пренебрегают чувствами в рассуждениях о культурах. Для Парсонса мозг был органической основой культуры потому, что он был “основным органом управления сложными операциями, в особенности движениями рук, и координирования зрительной и слуховой информации”. В первую очередь мозг был “органической основой способности обучаться символам и оперировать ими”¹².

Бессознательно и непреднамеренно, без заранее заданного плана, гомеостаз руководил отбором биологических структур и механизмов, способных не просто поддерживать жизнь, но и двигать эволюцию видов, находящихся на различных ветвях эволюционного древа. Такая концепция гомеостаза, которая лучше всего соответствует физическим, химическим и биологическим данным, заметно отличается от обыденного и оглупленного представления о гомеостазе, ограниченном “сбалансированным” регулированием функций живого.

Моя точка зрения состоит в том, что непоколебимый императив гомеостаза был и остается вездесущим властителем жизни во всех ее проявлениях. Гомеостаз — основа ценности, стоящей за естественным отбором, который, в свою очередь, благоприятствует генам (и, следовательно, организмам), демонстрирующим наиболее инновационный и эффективный гомеостаз. Развитие генетического аппарата, который помогает оптимально регулировать жизнь и передавать ее потомкам, непредставимо без гомеостаза.

Жизнь была бы невозможна без особенностей, диктуемых гомеостазом, и мы знаем, что гомеостаз существует с самого зарождения жизни. Но чувства — субъективные переживания сиюминутного состояния гомеостаза в пределах живого тела — возникли не одновременно с жизнью. Я предполагаю, что они возникли лишь тогда, когда организмы обзавелись нервными системами, а это куда более позднее усовершенствование, которое начало формироваться только около 600 млн лет назад.

Нервная система потихоньку запустила процесс многомерного картирования окружающего мира, мира, который начинается внутри организма, что делает возможным существование разума — и чувства внутри этого разума. Это картирование основывалось на различных сенсорных способностях, в число которых постепенно вошли обоняние, вкус, осязание, слух и зрение. Как станет ясно в главах 4–9, формирование психики — и в особенности чувств — основано на взаимодействиях нервной системы со всем организмом. Нервная система создает психику не сама по себе, а в сотрудничестве с остальным организмом. Это отход от традиционного представления о мозге как единственном источнике психики.

Хотя чувства появились существенно позже, чем зародился гомеостаз, это все же произошло задолго до выхода на сцену человечества. Не все существа обладают чувствами, но все живые существа оснащены инструментами регулирования, этими предшественниками чувств (о некоторых из них будет рассказано в главах 7–8).

При ближайшем рассмотрении поведение бактерий и общественных насекомых доказывает, что ранняя жизнь скромна лишь своим названием. Реальные истоки того, что впоследствии станет человеческой жизнью, человеческим мышлением и складом ума, который я бы назвал культурным, кроются в незапамятных временах истории Земли. Мало сказать, что наш разум и наши культурные достижения укоренены в мозгах, которые имеют массу общего с мозгами наших родственников-млекопитающих. Требуется еще добавить, что наши разумы и культуры связаны со способами и средствами древней одноклеточной жизни и множества промежуточных жизненных форм. Говоря фигурально, наши разумы и культуры охотно — не смущаясь и не извиняясь — заимствуют у прошлого.

Важно подчеркнуть, что установление связей между биологическими процессами, с одной стороны, и психическими и социокультурными феноменами — с другой, не означает, что формы сообществ и состав культур могут полностью объясняться биологическими механизмами, которые мы тут обрисовываем. Разумеется, я предполагаю, что развитие норм поведений, независимо от того, когда и где они появлялись, было вдохновлено гомеостатическим императивом. Подобные нормы, обычно нацеленные на сокращение рисков и опасностей для индивидов и социальных групп, безусловно, привели к уменьшению страданий и росту человеческого благополучия. Они укрепили социальные связи, что само по себе выгодно для гомеостаза. Но законы Хаммурапи, Десять заповедей, Конституция США или Устав ООН были не просто задуманы людьми, а сложились под влиянием конкретных обстоятельств места и времени и конкретных людей, разрабатывавших эти кодексы. За подобными разработками стоит несколько формул, а не одна всеобъемлющая формула, хотя элементы любой из возможных формул универсальны.

Биологические явления могут обусловливать характер событий, становящихся культурными явлениями, и это наверняка происходило еще на заре культуры, через взаимодействие эмоций и разума, в конкретных обстоятельствах, определяющихся индивидами, группами, их местоположением, их прошлым и так далее. Причем вмешательство аффекта не ограничивалось изначальной мотивацией. Он возвращался в роли контролера процесса и продолжал вмешиваться в будущее многих культурных изобретений, поскольку того требовали непрерывные переговоры между ним (аффектом) и разумом. Но критически важные биологические явления — чувства и интеллект культурных разумов — это лишь один элемент истории. Необходимо ввести такой параметр, как культурный отбор, а чтобы это сделать, требуются знания по истории, географии, социологии и многим другим дисциплинам. В то же время нужно понимать, что адаптации и способности, задействованные культурным разумом, стали результатом естественного отбора и передачи генов.

Жизнь — по крайней мере, та жизнь, от которой мы происходим, — зародилась, по-видимому, около 3,8 млрд лет назад, долгое время спустя после Большого взрыва, тихо, скромно, без фанфар, которые объявили бы о ее поражающем ныне зачатии, на планете Земля, под покровительством нашего Солнца, в основной части Млечного Пути.

На Земле уже имелись кора, океаны и атмосфера, специфические условия среды, такие как температура, и некоторые жизненно важные элементы — углерод, водород, азот, кислород, фосфор и сера.

Под защитой окружающей мембраны начался ряд процессов в выделенной области несходства, известной как клетка¹. Жизнь появилась в этой первой клетке — она, собственно, и была этой клеткой — как необычайное собрание химических молекул с определенным сродством и, соответственно, самовоспроизводящихся химических реакций, тикающих, пульсирующих, повторяющихся циклов. Клетка эта самостоятельно чинила неизбежные поломки и износ. Когда одна часть ломалась, клетка заменяла ее, более или менее точно, и таким образом сохранялось функциональное устройство клетки и жизнь продолжалась. “Метаболизм” — общее название для каскадов химических реакций, с помощью которых был совершен этот подвиг; процесс, который требовал от клетки максимально эффективного извлечения необходимой энергии из источников окружающей среды, столь же эффективного использования энергии с целью самовосстановления и избавления от отходов. Термин “метаболизм” недавнего происхождения (он возник в конце XIX века) и образован от греческого слова “изменение”. Это понятие охватывает катаболизм — расщепление молекул, которое приводит к высвобождению энергии, — и анаболизм, процесс конструирования с расходом энергии. Термин “метаболизм”, используемый в английском и в романских языках, довольно непрозрачен, в отличие от его немецкого эквивалента Stoffwechsel (буквально: “обмен веществ”). Как воодушевленно указывает Фриман Дайсон, немецкое слово поясняет суть метаболизма².

Но процесс жизни заключался не только в беспристрастном поддержании баланса. Из множества возможных “стабильных состояний” клетка на пике своих сил естественно склонялась к такому стабильному состоянию, которое наиболее благоприятствовало положительному балансу энергии, то есть к излишку, благодаря которому жизнь могла оптимизироваться и распространяться в будущее. В итоге клетка достигала успеха. Успех в данном контексте означает как более эффективный образ жизни, так и возможность размножения.

Совокупность скоординированных процессов, которые требуются для выполнения бездумного, невольного желания живого выжить и во что бы то ни стало распространиться в будущее, называется гомеостазом. Я отдаю себе отчет в том, что понятия “невольное”, “бездумное” и “желание” на первый взгляд противоречат друг другу, но, несмотря на очевидный парадокс, это самые удобные характеристики для описания гомеостаза. По-видимому, точных аналогов этому процессу до зарождения жизни не существовало, хотя воображение может усмотреть кое-какие его прообразы в поведении молекул и атомов. Однако эмерджентное состояние жизни явно привязано к определенным разновидностям субстрата и химических процессов. Резонно заключить, что гомеостаз уходит корнями в клеточный, простейший уровень жизни, наиболее типичные примеры которого — бактерии всех форм и размеров. Гомеостаз подразумевает процесс, противостоящий тенденции материи скатываться в хаос: он способствует поддержанию порядка, — но только на новом уровне, обеспечивающем наиболее эффективное стабильное состояние. Это противостояние пользуется принципом наименьшего действия (сформулированного французским математиком Пьером Мопертюи), согласно которому свободную энергию следует потребить как можно скорее и эффективнее. Представьте себе изумительно ловкого жонглера, которому не позволяют отдохнуть от его задачи удержать в воздухе одновременно все мячики и не уронить ни один, и вы получите наглядную иллюстрацию хрупкости и уязвимости жизни. А если вы подумаете о том, что жонглер вдобавок хочет поразить вас грацией, быстротой и вообще своим мастерством, то догадаетесь, что он уже обдумывает еще более искусное представление³.

В наши дни вокруг и внутри нас много бактерий, но образцов тех, первых, бактерий, живших 3,8 млрд лет назад, не осталось. Какими они были, какой именно была древнейшая жизнь, мы можем лишь догадываться, опираясь на разрозненные данные. Между началом и нынешним временем — слабо документированные лакуны. Ответ на вопрос, как конкретно зародилась жизнь, невозможен без догадок, основанных на имеющейся информации.

Поначалу, на волне открытия структуры ДНК, прояснения роли РНК и расшифровки генетического кода, ученым казалось, что жизнь зародилась из генетического материала, но это предположение наталкивалось на серьезное затруднение: вероятность спонтанной самосборки столь сложных молекул в качестве первого этапа конструирования жизни была близка к нулю⁶.

Озадаченность исследователей была вполне понятна. Открытие в 1953 году (Фрэнсисом Криком, Джеймсом Уотсоном и Розалиндой Франклин) двойной структуры ДНК было — и остается! — одним из кульминационных моментов истории науки, логичным образом повлиявшим на формулировки определения жизни. ДНК неизбежно стала рассматриваться как молекула жизни и, следовательно, как молекула ее начала. Но разве могла столь сложная молекула спонтанно самозародиться в первичном бульоне? Вероятность спонтанного зарождения жизни была настолько пренебрежимо мала, что скептицизм Фрэнсиса Крика насчет ее земного происхождения был оправдан. Он и его коллега Лесли Орджел из Солковского института биологических исследований полагали, что жизнь могла прилететь из космоса на беспилотных ракетных кораблях. Это был вариант идеи Энрико Ферми, считавшего, что инопланетяне могли прилететь на Землю и принести с собой жизнь. Как ни интригующе звучит эта гипотеза, она попросту переносит рассматриваемую проблему на другую планету. Что сталось с инопланетянами? Вымерли? До сих пор существуют среди нас неузнанными? Как шутил венгерский физик Лео Сцилард, они все еще живут рядом с нами, “но называют себя венграми”⁷. Это тем смешнее, что еще один известный венгр, биолог и инженер-химик Тибор Ганти, критиковал идею, что жизнь была принесена откуда-то извне, — представление, от которого Крик впоследствии отказался⁸. Однако проблема происхождения жизни породила совершенно несхожие взгляды у самых выдающихся биологов двадцатого века.

Например, Жак Моно был “жизнескептиком” и считал, что Вселенная “не чревата жизнью”, тогда как Кристиан де Дюв был убежден в прямо противоположном.

В наши дни мы все еще имеем дело с двумя конкурирующими концепциями: одну можно условно назвать “сначала репликатор”, а другую — “сначала метаболизм”. Концепция первичности репликатора привлекательна тем, что механизмы генетики достаточно хорошо изучены и поэтому убедительны. Когда люди задумываются о происхождении жизни — что случается на удивление редко, — “сначала репликатор” становится объяснением по умолчанию. Так как гены участвуют в управлении жизнью и способны передавать жизнь, почему они не могли запустить весь процесс? Этого взгляда, например, придерживается Ричард Докинз⁹. Первичный бульон породил молекулы-репликаторы, которые породили живые организмы, которые затем станут весь отведенный им жизненный срок защищать целостность генов и способствовать их избирательному, победному продвижению по эволюционной линии. Стэнли Миллер и Гарольд Юри сообщили — тоже в 1953 году, — что эквивалент грозы в пробирке может породить аминокислоты, строительные кирпичики белков, что доказывает возможность начала жизни на базе химических элементов. Впоследствии же, мол, появятся сложные организмы, такие как наш, оснащенные мозгом, разумом и творческим интеллектом и готовые выполнять повеления генов. Вы вправе находить это объяснение правдоподобным или убедительным, но внутри него есть противоречие, от которого не стоит отмахиваться. В поддержку этой концепции был разработан сценарий, по которому геологические условия примерно 3,8 млрд лет назад допускали спонтанную сборку нуклеотиодов РНК. Мир РНК обеспечивал бы химические автокаталитические циклы, определяющие метаболизм, и передачу генов. В варианте этой концепции каталитические РНК исполняли двойную обязанность — репликации и осуществления химических процессов.

Однако самая убедительная, на мой взгляд, версия событий считает первичным метаболизм. Вначале была исключительно химия, как полагал Тибор Ганти. Первичный бульон содержал ключевые ингредиенты, и присутствовали условия, достаточно благоприятные — например, термальные источники и грозы с молниями, — чтобы образовались определенные молекулы и определенные химические каскады и запустились бесконечные протометаболические операции. Зарождение живой материи — это нечто вроде химического фокуса, результат космической химии и ее неизбежности, но данная живая материя была пронизана гомеостатическим императивом, и это задало общее направление. К силам отбора все более стабильных молекулярных и клеточных конформаций, обеспечивавших постоянство жизни и положительный баланс энергии, добавился ряд случайных событий, который привел к возникновению самокопирующихся молекул, таких как нуклеиновые кислоты. Этот процесс имел своим результатом два достижения: централизованный способ внутренней регуляции жизни и способ генетической передачи жизни, который вытеснит простое клеточное деление. И с той поры совершенствование этих двузадачных генетических механизмов не прекращается.

Эта версия начала живого убедительно отстаивается Фрименом Дайсоном, и к ней склоняется немало химиков, физиков и биологов — в их числе Дж. Б. С. Холдейн, Стюарт Кауффман, Кит Баверсток, Кристиан де Дюв и П. Л. Луизи. Автономность этого процесса, тот факт, что жизнь порождается “изнутри”, самозачинается и самоподдерживается во всех своих аспектах, также неплохо отражена чилийскими биологами Умберто Матураной и Франсиско Варелой в придуманном ими термине аутопоэзис¹¹.

Любопытно, что по теории “сначала метаболизм” гомеостаз, так сказать, “велит” клетке выполнять свою работу как можно совершеннее, дабы сохранить ей, клетке, жизнь. К этому же призывают живую клетку гены в объяснении “сначала репликатор”, только целью генов оказывается сохранение самих себя, а не жизни клетки. В конце концов, независимо от того, как именно все началось, гомеостатический императив проявляет себя не только в метаболических механизмах клетки, но также в механизме регуляции и репликации живого. В мире ДНК два различных типа жизни — отдельные клетки и многоклеточные организмы — были в конечном итоге снабжены генетическими механизмами, способными воспроизводить себя и порождать потомство, но генетический аппарат, содействовавший размножению организмов, стал также помогать им в фундаментальной регуляции метаболизма.

Проще говоря, область несходств, именуемая жизнью, на уровне скромных клеток — с ядром или без ядра — или больших многоклеточных организмов, таких как мы, люди, может определяться через эти две особенности: способность регулировать свою жизнь, как можно дольше поддерживая внутренние структуры и операции, и возможность воспроизводить себя, претендуя на бессмертие. Как если бы необычайным образом каждый из нас, каждая наша клетка и каждая клетка в мире были частями единого, гигантского, разветвленного организма, одного-единственного организма, который зародился 3,8 млрд лет назад и все еще существует.

Оглядываясь назад, можно сказать, что все это увязывается с определением жизни Эрвина Шрёдингера. Шрёдингер, нобелевский лауреат по физике, в 1944 году вступил на поле биологии — с замечательными результатами. Его короткий шедевр под заглавием “Что такое жизнь?” предугадывает возможную структуру небольшой молекулы, требующейся для генетического кода, и его идеи оказали немалое влияние на Фрэнсиса Крика и Джеймса Уотсона. Что касается ответа на заглавный вопрос его книги, то вот ряд ключевых цитат¹².

“Жизнь кажется упорядоченным и закономерным поведением материи, основанным не только на ее стремлении от порядка к беспорядку, но отчасти на поддерживаемом существующем порядке”[4]. “Поддерживаемый существующий порядок” — это в чистом виде идея Спинозы, философа, на которого он ссылается в начале книги. Конатус — сила, противостоящая, в формулировке Шрёдингера, “естественному стремлению вещей к хаосу”, сопротивление, которое Шрёдингер видит выраженным в живых организмах и в молекуле наследственности, им предсказанной.

“Что является отличительной особенностью жизни? Когда материю называют живой?” — спрашивает Шрёдингер. Его ответ:

Когда она “что-то делает” — движется, обменивается веществом с окружающей средой и т. д., причем на протяжении значительно большего периода времени, чем при сходных обстоятельствах можно было бы ожидать от неживой материи. Если неживую систему изолировать или поместить в однородную среду, в большинстве случаев любое движение быстро прекратится в результате различных видов трения. Разницы электрических или химических потенциалов выровняются, вещества, склонные формировать химические соединения, сформируют их, а температура станет одинаковой из-за переноса тепла. После этого вся система превратится в мертвый, инертный комок материи. Будет достигнуто постоянное состояние, в котором не происходит наблюдаемых событий. Физик назовет это термодинамическим равновесием, или состоянием с максимальной энтропией.

“Ухоженный” метаболизм — то есть метаболизм, руководимый гомеостазом, — определит начало жизни, ее движение вперед и станет движущей силой эволюции. Естественный отбор, руководствуясь наиболее эффективным извлечением питательных веществ и энергии из окружающей среды, довершит остальное, включающее в себя централизованную метаболическую регуляцию и репликацию.

Так как, по-видимому, ничего похожего на жизнь и ее императив не существовало ранее четырех миллиардов лет назад, когда рассеялся жар и появилась жидкая вода, это значит, что потребовалось почти десять миллиардов лет, чтобы в подходящем месте — вскоре после того, как Земля сформировалась и успела остыть, — появились подходящие химические условия. Только тогда инновация, именуемая жизнью, смогла зародиться и начать свое неуклонное продвижение к сложности и видовому разнообразию. Вопрос о существовании жизни в других местах космоса остается открытым и решится путем соответствующих исследований. Возможно, существуют даже другие типы жизни с другой химической основой, но мы пока ничего об этом не знаем.

Мы все еще не можем создать жизнь с нуля в пробирке. Нам известны ингредиенты живого, нам известно, как гены передают жизнь новым организмам и как они управляют жизнью в пределах самого организма, и мы умеем создавать в лаборатории органические вещества. Мы научились успешно имплантировать геном бактерии, у которой был удален ее собственный геном. Пересаженный геном будет управлять гомеостазом бактерии и позволит ей более или менее безупречно воспроизводиться. Можно сказать, что этот новый геном обладает собственным конатусом и способен реализовать его намерения. Но вот создание с нуля чистой, прегенетической химической жизни, какой она могла быть когда-то в первой области несходств, нам все еще недоступно¹³.

Организовать химию так, что на выходе получится жизнь, — задача не для слабых духом.

По понятным причинам разговоры про науку о жизни сосредоточены в основном на удивительных механизмах генов, отвечающих ныне за передачу и отчасти регуляцию жизни.

Однако если говорить о жизни как таковой, гены — это еще не все. Более того: есть основания предполагать, что гомеостатический императив в том виде, в каком он присутствовал у древнейших форм жизни, предшествовал генетическому материалу, а не наоборот. Последний появился в результате постоянного негласного стремления жизни к оптимизации, лежащего в основе естественного отбора. Генетический материал должен был способствовать наилучшей реализации гомеостатического императива: отвечая за порождение потомства, то есть пытаясь обеспечить бессмертие, он определил конечное следствие гомеостаза.

Биологические структуры и операции, ответственные за гомеостаз, воплощают биологическую полезность, на базе которой оперирует естественный отбор. Такая формулировка помогает разобраться в проблеме происхождения жизни и помещает ключевой физиологический процесс в определенные условия жизненного процесса и лежащей в его основе химии.

Место генов в истории жизни — нетривиальный вопрос. Жизнь, ее гомеостатический императив и естественный отбор указывают на появление генетических процессов и их полезность. Жизнь, ее гомеостатический императив и естественный отбор объясняют также эволюционное развитие осмысленного поведения, включая поведение социальное, у одноклеточных организмов, равно как и последующее развитие у многоклеточных организмов нервной системы и разума, наделенных чувствами, сознанием и творческой способностью. Последние представляют собой устройства, на базе которых человечество — к лучшему и к худшему — стало в конечном итоге задаваться вопросами о своем состоянии, во всех его измерениях, и потенциально содействовать или противодействовать тому самому гомеостатическому предписанию, которое и позволило ставить эти вопросы. Опять же, важность, эффективность и даже относительная тирания генов сомнению не подвергаются. Их положение в порядке вещей определено.

ЖИЗНЬ НА ЗЕМЛЕ

Один из первых шагов ритуала, известного как диспансеризация, — измерение кровяного давления. Все благоразумные читатели регулярно измеряют свое давление и знакомы с тем фактом, что существуют диапазоны чисел, объявляемых врачом, для “верхнего” и “нижнего” давления. У некоторых читателей даже бывали эпизоды повышенного или пониженного давления и им рекомендовали переменить питание или принять лекарство, чтобы привести показатели в приемлемый диапазон. Зачем об этом беспокоиться? Затем, что существует допустимый диапазон значений кровяного давления, позволяющий лишь ограниченные отклонения. Ожидается, что организм будет автоматически регулировать процесс и избегать излишних отклонений в сторону верхней или нижней границы. Но когда эта естественная защита отказывает, возникают проблемы — порой мгновенно, если степень отказа высока. Если отказ продолжителен, он имеет серьезные последствия для будущего всего организма. То, что нужно врачу, — это данные, что одна из систем вашего организма работает или не работает так, как ей положено.

Гомеостаз и регуляция жизни обычно рассматриваются как синонимы. Это соответствует традиционному пониманию гомеостаза, которое подразумевает имеющуюся у всех живых организмов способность непрерывно и автоматически поддерживать свои функциональные операции, химические и общефизиологические, в пределах показателей, совместимых с выживанием. Такое узкое понимание гомеостаза не отдает должного всей сложности феномена, обозначаемого этим термином.

И в самом деле: рассматриваем ли мы одноклеточные формы жизни или сложные организмы вроде нас, мало какие аспекты работы организма ускользают от необходимости самоконтроля. Соответственно, механизмы гомеостаза первоначально мыслились как строго автоматические и относящиеся только к состоянию внутренней среды организма. Согласно этому определению, устройство автоматически командует себе либо прервать текущую операцию — охлаждение или нагрев, — либо запустить ее. Традиционное определение, однако, как и вдохновленные им типичные объяснения, неспособно охватить весь спектр обстоятельств, в которых оно может быть применимо к живым системам. Позвольте мне объяснить, почему традиционному представлению не хватает полноты.

Во-первых, гомеостатический процесс стремится не просто к устойчивому состоянию. Если рассматривать процесс в ретроспективе, то это как если бы отдельные клетки или многоклеточные организмы стремились к определенному классу устойчивых состояний, ведущему к процветанию. Это естественное стремление к повышению уровня, которое может быть описано как нацеленность на будущее организма, склонность проецировать себя во времени путем оптимизированной жизненной регуляции и возможного потомства. Можно сказать, организмы хотят быть здоровыми… но не только.

Во-вторых, физиологические операции редко подчиняются изначально заданным показателям, в отличие, скажем, от термостата. Существуют оттенки и сорта регуляции; существуют ступени на шкалах, соответствующие в конечном итоге большему или меньшему совершенству регуляторного процесса. Этот процесс соответствует тому, что обычно переживается как чувства, и эти две вещи тесно связаны: первая — относительная благоприятность или неблагоприятность данного жизненного состояния — является основой для второй, то есть чувств. Тут, кстати, неплохо бы задуматься о том, что обычно мы не нуждаемся в посещении врача, дабы узнать, что фундаментальные показатели нашего здоровья в порядке. Не нужно нам и сдавать кровь на анализ ради этой цели. Чувства обеспечивают нам поминутную осведомленность о состоянии нашего здоровья. Степени хорошего или плохого самочувствия — наши стражи. Конечно, чувства способны проморгать начало некоторых заболеваний, и эмоциональные переживания могут замаскировать текущие, спонтанные гомеостатические ощущения и помешать им донести внятное послание. Чаще, однако, чувства говорят нам то, что нам требуется знать. Разумеется, нет оснований полагаться только на них, чтобы позаботиться о себе, но важно отметить фундаментальную роль чувств и их практическое значение — ту несомненную причину, по которой эволюция их сохраняет.

В-третьих, полное представление о гомеостазе должно включать применение этого понятия к системам, в которых сознательные и целеустремленные разумы, по отдельности и в социальных группах, могут как вмешиваться в автоматические регуляторные механизмы, так и создавать новые формы регуляции жизни, наделенные той же самой целью, что и базовый автоматический гомеостаз, а именно: достижение эффективных, развивающихся на опережение жизненных состояний, которые обычно приводят к процветанию. Я рассматриваю создание человеческих культур как проявление этой разновидности гомеостаза.

В-четвертых, рассматриваем ли мы одноклеточные или многоклеточные организмы, суть, сама сердцевина гомеостаза — это мощное предприятие по управлению энергией: обеспечение ею, направление ее на важные задачи, такие как восстановление, защита, рост, участие в рождении и выращивании потомства. Это монументальная задача для каждого организма, и уж тем более для человеческих организмов, учитывая сложность их структуры, организации и разнообразие среды.

Масштабы подобного предприятия столь велики, что его воздействие, начавшись на нижнем уровне физиологии, способно проявлять себя на высшем уровне функционирования, то есть на уровне мышления. Например, известно, что при повышении температуры окружающей среды мы не только нуждаемся в адаптации нашей внутренней среды к потере воды и электролитов, но и хуже функционируем в когнитивном плане. То, что плохая регулировка внутренней среды грозит заболеванием и смертью, неудивительно. Известно, что во время продолжительных периодов жары возрастает смертность, чаще происходят убийства и случаи насилия на религиозной почве¹. Студенты намного хуже справляются с экзаменами; да даже элементарная вежливость оказывается привязанной к термометру². Отношение между гомеостазом и физиологией работает на всех уровнях экономики живого — от низших до высших. Разумные культурные ответы на жару, по всей вероятности, изобретенные в приятной тени, начались с вееров и закончились кондиционированием воздуха. Вот хороший пример технологического прогресса, руководимого гомеостазом.

Из-за того, что традиционное понимание гомеостаза очень узко, в памяти далеко не сразу всплывает тот факт, что природа создала в ходе эволюции как минимум две различных разновидности контроля внутренней среды и что единый термин “гомеостаз” может прилагаться к любой из них или к обеим сразу. В результате необычайное значение этого эволюционного достижения легко упустить из виду. Привычное употребление термина “гомеостаз” подразумевает бессознательную форму физиологического контроля, действующего автоматически, без субъективности или целеполагания со стороны организма. Как мы наблюдали на примере бактерий, он явно может неплохо работать даже у организмов без нервной системы.

Естественно, поиск пищи или питья при иссякании ресурсов может предпринять большинство организмов без всякого волевого вмешательства со своей стороны, а если пища или питье недоступны, то большинство организмов также справится с этой проблемой автоматически. Гормоны начнут автоматически активировать расщепление запасенных сахаров и доставку их в кровь, чтобы компенсировать недостаток источников энергии здесь и сейчас. Одновременно организм автоматически усиливает поиски энергетических ресурсов. Главный результат таких мер — выживание, когда требуемое решение (потребление пищи) недоступно. Аналогичным образом, когда баланс воды понижен, почки автоматически прекращают работу или замедляют ее. Это предотвращает или снижает мочеотделение и восстанавливает водный баланс, пока организм дожидается лучших времен. Спячка — естественная стратегия решения проблем, когда температура и доступность энергии понижаются³.

Однако для множества живых существ и, безусловно, для человека это узкое применение термина “гомеостаз” не подходит. Действительно, человек все еще активно пользуется автоматическим контролем и получает от него значительную пользу: как уже отмечалось, показатели глюкозы в крови могут автоматически корректироваться до оптимальных границ с помощью набора сложных операций, которым не требуется никакое сознательное вмешательство со стороны личности; например, уровень глюкозы регулирует выделение инсулина клетками поджелудочной железы; аналогичным образом, количество циркулирующих молекул воды может автоматически регулироваться с помощью мочеотделения. Однако у человека и у множества других видов, обладающих сложной нервной системой, есть дополнительный механизм, в котором задействованы ментальные состояния, выражающие ценность. Ключом к этому механизму, как мы убедились, являются чувства. Но, как предполагают термины “ментальный” и “состояния”, чувства, в полном смысле слова, подразумеваемом здесь, могут появиться только с возникновением психики и соответствующих психических феноменов и только тогда, когда разум становится сознательным и приобретает индивидуальный опыт⁴.

Тот автоматический гомеостаз, что мы находим у бактерий, простых животных и растений, предшествует развитию разума, который позднее будет наполнен чувствами и сознанием. Подобные новшества дали разуму способность сознательного вмешательства в предзаданные гомеостатические механизмы, а затем даже позволили творческим и интеллектуальным инновациям распространить гомеостаз в социокультурную сферу. Любопытно, однако, что в автоматический гомеостаз, начиная с бактерий, входили (более того: были ему необходимы!) восприимчивость и способность реагировать — эти скромные предшественники разума и сознания. Восприимчивость действует на уровне химических молекул, присутствующих на мембранах бактерий, и имеется также у растений. Растения могут воспринимать присутствие определенных веществ в почве — кончики их корней, по сути, являются сенсорными органами — и способны действовать соответственно: они могут расти в направлении места, где находятся вещества, необходимые для гомеостаза⁵.

Популярное представление о гомеостазе (надеюсь, читатель простит мне неуместность сочетания слов “популярный” и “гомеостаз” в одном предложении) навевает мысли о “равновесии” и “балансе”. Но, когда речь идет о живом, равновесие нам совсем не нужно, ведь в термодинамическом понимании равновесие означает нулевую разницу в температурах и смерть. (В общественных науках у термина “равновесие” более позитивное значение, он означает попросту стабильность, результирующую из сопоставимых разнонаправленных сил.) Мы не хотим также использовать слово “баланс”, так как оно ассоциируется со стагнацией и скукой. Много лет я определял понятие “гомеостаза” как соответствующее не нейтральному состоянию, а состоянию, в котором жизнедеятельность воспринимается так, как если бы она была направлена на благополучие. Энергичная проекция в будущее выражается через глубинное чувство благополучия.

Недавно я встретил родственные взгляды в формулировках Джона Тордея, который тоже отвергает квазистатическое представление о гомеостазе, то есть представление о нем как о поддержании статус-кво. Вместо этого Тордей придерживается представления о гомеостазе как о двигателе эволюции, о пути к созданию защищенного клеточного пространства, внутри которого каталитические циклы способны выполнять свою работу и в буквальном смысле оживать⁶.

Идеей гомеостаза мы обязаны французскому физиологу Клоду Бернару. В последней четверти XIX века Бернар сделал основополагающее наблюдение: живым системам необходимо поддерживать многочисленные переменные своей внутренней среды в узких границах так, чтобы жизнь продолжалась⁷. В отсутствие подобного жесткого контроля магия жизни просто исчезала. Суть внутренней среды (milieu intérieur в оригинале) состоит в большом количестве взаимодействующих химических процессов. Типичные химические процессы и их ключевые молекулы можно найти в кровеносной системе, в кишечнике, где они помогают осуществлять метаболизм, в эндокринных железах, таких как поджелудочная или щитовидная, и в определенных участках и сетях нервной системы, где координируются аспекты регуляции жизнедеятельности (главным примером такой области может служить гипоталамус). Эти химические процессы обеспечивают преобразование источников энергии в саму энергию, гарантируя, что вода, питательные вещества и кислород будут в необходимом количестве присутствовать в живых тканях. Это необходимо для составляющих все органы и ткани тела клеток, чтобы они могли поддерживать свою индивидуальную жизнь. Организм, являющий собой интегрированное целое из всех этих живых клеток, тканей, органов и систем, способен выжить только при строгом соблюдении гомеостатических границ. Отклонения от необходимого уровня определенных переменных приводят к заболеванию и, если не последует более или менее быстрая коррекция, к радикальному результату, то есть к смерти. Все живые организмы обладают автоматическими регуляторными механизмами. Они получают их без труда, вместе с гарантийным талоном, прописанным в геноме.

Сам термин “гомеостаз” придумал через несколько десятилетий после Клода Бернара американский физиолог Уолтер Кеннон⁸. Кеннон тоже имел в виду живые системы; назвав процесс “гомеостазом”, он выбрал греческий корень гомео— (“подобный”) вместо гомо- (“одинаковый”), так как подразумевал созданные природой системы, в которых переменные часто существуют в неких рабочих границах, — баланс жидкости, глюкозы в крови, натрия в крови, температуры и так далее. Он явно не думал о фиксированных заданных параметрах, часто присутствующих в рукотворных системах, наподобие термостатов. Термины “аллостаз” и “гетеростаз”, синонимичные “гомеостазу”, были введены впоследствии с обоснованной целью привлечь внимание к вопросу диапазонов — к тому факту, что регуляция жизни работает относительно диапазона значений, а не заданных точек⁹. Идея этих позднейших терминов, однако, не противоречит идее, подразумевавшейся Бернаром и получившей первоначальное название от Кеннона. Но эти новейшие термины не вошли в широкое употребление¹⁰.

Мне более симпатичен другой термин, “гомеодинамика”, созданный Мигелем Аоном и Дэвидом Ллойдом¹¹. Гомеодинамические системы, которыми, безусловно, являются живые системы, при утрате стабильности самоорганизуют свою работу. В этих точках бифуркации они демонстрируют сложные виды поведения с эмерджентными характеристиками, такими как бистабильные переключения, пороги, волны, градиенты и динамические молекулярные перестройки.

Я попрошу читателя на время забыть о человеческом разуме и мозге и обратиться к бактериальной жизни. Цель — понять место одноклеточной жизни в долгой истории, ведущей к человечеству. Это упражнение может показаться несколько абстрактным, ведь мы не привыкли наблюдать бактерий невооруженным глазом. Но в микроорганизмах вовсе нет ничего абстрактного, когда вы наблюдаете их через микроскоп и узнаете об удивительных вещах, которые они совершают.

Нет сомнений, что бактерии были первыми формами жизни и что они живут рядом с нами по сей день. Но просто сказать, что они живут, потому что сумели выжить, означало бы серьезное преуменьшение. Они — самые многочисленные и разнообразные обитатели Земли. Более того, многие виды бактерий стали неотъемлемой частью нас, людей. Некоторые за долгие века эволюции встроились в более крупные клетки человеческого тела, и многие бактерии обитают внутри каждого из нас, большей частью в гармоничном симбиозе. Внутри любого человеческого организма больше бактериальных клеток, чем человеческих. Причем разница ошеломляющая — в 10 раз! Только в человеческом кишечнике обычно живет около 100 трлн бактерий, тогда как один человеческий организм состоит всего лишь из 10 трлн клеток, и это если считать все клеточные типы. Микробиолог Маргарет Макфолл-Нгаи с полным правом утверждает, что “растения и животные — лишь пленочка на мире бактерий”¹.

У этого огромного успеха бактерий есть свои причины. Бактерии — очень умные существа, хотя их интеллект и не руководствуется разумом с чувствами, намерениями и сознательной точкой зрения. Они способны воспринимать условия своей среды и реагировать благоприятным для выживания образом, демонстрируя сложное социальное поведение. Бактерии могут общаться друг с другом — правда, не вербально, однако же молекулы, которыми они сигнализируют, говорят о многом. Бактерии способны к вычислениям, позволяющим оценить ситуацию, — чтобы либо вести независимый образ жизни, либо, в случае необходимости, объединяться. У этих одноклеточных существ нет нервной системы и нет психики в том смысле, в котором ею обладаем мы. И все же им присущи различные формы восприятия, памяти, коммуникации и социального управления. Функциональные операции, поддерживающие весь этот “интеллект без мозга или разума”, опираются на химические и электрические сети того же типа, которыми на позднейших стадиях эволюции будет обладать и которые будет развивать и использовать нервная система. Иными словами, позже, намного позже в масштабе эволюции, нейроны и их связи станут использовать старые изобретения, опиравшиеся на молекулярные реакции и на компоненты тела клетки, известные как цитоскелет — буквально “скелет клетки” — и мембрана.

Спустя примерно 2 млрд лет за миром бактерий — безъядерных клеток, известных как прокариоты, — последовал куда более сложный мир эукариот, то есть клеток, обладающих ядром. Многоклеточные организмы (Metazoa) появились еще позже, 700–600 млн лет назад. Этот долгий процесс эволюции и роста полон примеров эффективной кооперации, хотя в рассказах о нем основное место обычно уделяется конкуренции. Например, бактериальные клетки объединяются с другими клетками, создавая органеллы более сложных клеток. Митохондрии — пример органелл, миниорганов внутри клеточного организма. Строго говоря, некоторые из наших собственных клеток возникли, инкорпорировав в свою структуру бактерии. Клетки с ядрами, в свою очередь, кооперируются, образуя ткани, а потом эти ткани кооперируются, образуя органы и системы. Принцип всегда один и тот же: организмы отказываются от чего-то в обмен на что-то, что могут им предложить другие организмы; в долгосрочной перспективе это позволяет сделать их жизнедеятельность более эффективной и выживание более вероятным. То, от чего отказываются бактерии (или эукариотные клетки, или ткани, или органы) — это обычно независимость; то, что они получают взамен, — это доступ к “общим благам”, благам, которые дает сотрудничество (незаменимые питательные вещества либо благоприятные общие условия, такие как доступ к кислороду или климатические преимущества). Вспомните об этом в следующий раз, когда услышите, как люди всячески бранят международные торговые соглашения. Известный биолог Линн Маргулис отстаивала идею роли симбиоза в возникновении сложной жизни еще в те времена, когда над этим едва ли задумывались².

Гомеостатический императив стоит за процессами кооперации, а также обусловливает появление “общих” систем, присутствующих у всех многоклеточных организмов. Без подобных систем, охватывающих все тело, были бы невозможны сложное строение и функции многоклеточных организмов. Главные примеры подобных усовершенствований — кровеносная система, эндокринная система (доставляющая гормоны в ткани и органы), иммунная система и нервная система³. Кровеносная система позволяет доставлять питательные вещества и кислород каждой клетке тела. Она распределяет вещества, образующиеся при переработке пищи в пищеварительной системе, которые требуется доставить во все части организма. Клетки не могут жить ни без этих веществ, ни без кислорода. (Представьте себе кровеносную систему в виде компании Amazon.) Кроме того, кровеносная система делает еще кое-что замечательное: собирает большую часть отходов метаболизма и успешно избавляется от них. Наконец, она участвует в двух ключевых функциях, способствующих гомеостазу: гормональной регуляции и иммунитете. И тем не менее венцом всеохватных, служащих гомеостазу систем организма является нервная система, поэтому дальше речь пойдет именно о ней.

Когда в ходе эволюции возникают нервные системы? Есть убедительное предположение, что это произошло в докембрии, завершившемся 540–600 млн лет назад, — безусловно, давно, но не так уж давно, если сравнивать с возрастом первой жизни. Жизнь, даже многоклеточная, обходилась без нервных систем около 3 млрд лет. Необходимо задуматься об этой хронологии, прежде чем отвечать на вопрос о том, когда восприятие, интеллект, социальность и эмоции впервые вышли на мировую арену.

Если смотреть из сегодняшнего дня, то появление нервной системы позволило сложным многоклеточным организмам лучше управлять гомеостазом в масштабах всего организма и, таким образом, открыло им новые физические и функциональные возможности. Нервная система возникла как “обслуживающий персонал” остального организма — точнее, тела, — а не наоборот. Можно утверждать, что до определенной степени она остается таковым и поныне.

Нервная система обладает рядом отличительных признаков. Важнейший из них связан с клетками, преимущественно определяющими ее: с нейронами. Они возбудимы. Это значит, что когда нейрон становится “активным”, он способен давать электрический разряд, идущий от тела клетки к аксону (волокну, отходящему от тела клетки) и, в свою очередь, вызывающий высвобождение молекул вещества, называемого нейромедиатором, в том месте, где один нейрон контактирует либо с другим нейроном, либо с мышечной клеткой. В этом месте, которое называется синапсом, выделившийся нейромедиатор активирует следующую клетку, будь то другой нейрон или мышечная клетка. В организме не так много типов клеток, способных использовать электрохимический процесс, чтобы активировать другую клетку. Типичные примеры — нейроны, мышечные клетки и некоторые сенсорные клетки⁴. Можно рассматривать эту способность как кульминацию биоэлектрического сигналинга, начало которому положили скромные одноклеточные организмы типа бактерий⁵.

Еще одна особенность, определяющая уникальность нервной системы, обусловлена тем, что нервные волокна, аксоны, идущие от тела нейрона, заканчиваются чуть ли не в каждом уголке тела — в каждом отдельно взятом внутреннем органе, в кровеносных сосудах, мышцах, коже и так далее, нередко отходя от расположенного в центральной нервной системе тела клетки очень далеко. Однако эти отдаленные нервные окончания обеспечены должной обратной связью. В нервной системе, какой ее создала эволюция, имеются нервные волокна, идущие в обратном направлении, от бесчисленных частей тела к центральному элементу нервной системы, в случае человека — к мозгу. Задача волокон, идущих от центральной нервной системы к периферии, — это, по сути, инициирование определенных действий, таких как выделение химического вещества или сокращения мышцы. Подумайте, насколько важны эти действия: доставляя секретируемую молекулу на периферию, нервная система изменяет работу тканей, получающих ее; сокращая мышцу, нервная система порождает движение.

Между тем волокна, идущие в противоположном направлении, от внутренних органов к мозгу, выполняют работу, известную как интероцепция (или висцероцепция, от viscera — “внутренние органы”). В чем цель такой работы? Если вкратце, это контроль состояния жизни: важная работа, включающая в себя отслеживание и донесение информации, цель которой — сообщать мозгу о том, что происходит в остальном организме, дабы он при необходимости смог вмешаться⁶.

В связи с этим нужно отметить некоторые детали. Во-первых, контролирующая функция интероцепции наследует более ранней и примитивной системе, позволяющей химическим веществам, циркулирующим в крови, воздействовать непосредственно на центральные и периферические нервные структуры. Этот древний путь химической интероцепции информирует нервную систему о том, что происходит в самом теле. Безусловно, этот древний путь обладает обратной связью, в том смысле, что химические вещества, выделяемые нервной системой, попадают в кровоток и могут влиять на те или иные аспекты метаболизма.

Во-вторых, у наделенных сознанием существ, вроде нас с вами, первый уровень висцероцептивных сигналов проходит ниже уровня сознания и корректирующие ответы, которые дает мозг на базе бессознательного контроля, по большей части не обдумываются сознательно. В конечном итоге, как мы увидим, эта контролирующая функция обеспечивает осознаваемые чувства и достигает разума субъекта. Только за этим порогом осознанное размышление может оказывать влияние на функционирование контролирующих систем, хотя в них все еще играет важную роль бессознательный процесс.

В-третьих, масштабный надзор за функциями организма — это полезное изобретение, способствующее адекватному гомеостазу у сложных многоклеточных организмов, — являет собой естественного предшественника технологий Big Data (“большие данные”), изобретением которых люди столь беззастенчиво гордятся. Такой надзор полезен в двух отношениях: получение непосредственной информации о состоянии тела и, соответственно, оценка и предсказание будущих состояний⁷. Вот еще один пример странного порядка, в котором возникали биологические феномены в истории живого.

Итак, мозг воздействует на тело, посылая специфические химические вещества либо в конкретную область тела, либо в кровоток, который впоследствии доставляет эти вещества в различные участки тела. Мозг может и более буквально воздействовать на тело, активируя его мышцы, — как те мышцы, которыми мы пользуемся при произвольном движении (мы можем принять решение пройтись, пробежаться или выпить чашечку кофе), так и мышцы, которые приводятся в действие по необходимости без волевого усилия с нашей стороны. Например, если вы обезвожены и ваше кровяное давление падает, мозг приказывает гладкой мускулатуре в стенках кровеносных сосудов сократиться и таким образом повысить давление. Аналогичным образом гладкие мышцы вашей пищеварительной системы действуют самостоятельно, осуществляя переваривание пищи и усвоение питательных веществ без всякого вмешательства с вашей стороны. Мозг выполняет гомеостатическую стабилизацию в интересах всего организма, и нам это приносит пользу без всяких усилий. Чуть более сложный уровень непроизвольного движения задействован, когда мы спонтанно улыбаемся, смеемся, зеваем, дышим или икаем: это непроизвольные действия, требующие участия поперечнополосатой мускулатуры. Сердце — хитроумно и непроизвольно управляемая поперечнополосатая мышца.

Нам постоянно рассказывают о ментальной жизни — о восприятии, чувствах, идеях, о памяти, с помощью которой восприятие и идеи сохраняются, о воображении и рассуждении, о словах, используемых для того, чтобы транслировать внутренние нарративы, изобретения и прочее, — как если бы все это было продуктом исключительно мозга. Нервная система зачастую главная героиня этих рассказов, что одновременно и упрощение, и ошибка. Как если бы тело было всего лишь чем-то посторонним, вспомогательным по отношению к нервной системе, то есть было бы всего лишь простым вместилищем мозга.

Что нервная система — источник нашей ментальной жизни, в этом нет сомнений. Но чего не хватает в традиционной нейроцентричной, мозгоцентричной и даже короцентричной картине, так это того факта, что нервная система зародилась как помощница тела, как координатор жизненного процесса в организме, сложном и диверсифицированном настолько, что функциональное объединение тканей, органов и систем, а также их отношения с окружающей средой потребовали специальной системы для осуществления такой координации. Нервная система стала средством этой координации и, соответственно, неотъемлемой особенностью сложной многоклеточной жизни.

Более разумное объяснение нашей ментальной жизни состоит в том, что и ее простые аспекты, и ее необычайные достижения — это отчасти побочные продукты нервной системы, которая на сложнейшем физиологическом уровне осуществляет то, что более простые формы жизни издавна осуществляют без помощи нервной системы: гомеостатическую регуляцию. На пути к выполнению ключевой задачи поддержания жизни в сложном организме нервные системы развили стратегии, механизмы и способности, которые не только заботятся о жизненно важных гомеостатических потребностях, но и дают множество иных результатов. Эти иные результаты были либо не нужны непосредственно для регуляции жизни, либо не столь очевидно с ней связаны. Разум зависит и от наличия нервной системы, занятой эффективным поддержанием жизни, и от множества взаимодействий между нервной системой и телом. “Нет тела, нет и разума”. Наш организм состоит из тела, нервной системы и разума, обусловленного тем и другим.

Разум способен воспарить над своей базовой задачей и породить продукты, которые на первый взгляд не имеют отношения к гомеостазу.

Историю отношений между телом и нервной системой нужно пересмотреть. Тело, о котором мы, рассуждая о возвышенном разуме, часто отзываемся мимоходом, а то и пренебрежительно, — часть чрезвычайно сложного организма, состоящего из сотрудничающих систем, которые состоят из сотрудничающих органов, которые состоят из сотрудничающих клеток, которые состоят из сотрудничающих молекул, которые состоят из сотрудничающих атомов, состоящих из сотрудничающих частиц.

Одна из самых характерных черт организма — это необычайная степень кооперации, демонстрируемая его составными элементами, а также появляющаяся в итоге необычайная сложность. Подобно тому, как жизнь зародилась из специфических отношений между элементами клетки, так и возрастающая сложность организмов порождает новые функции. Эмерджентные функции и качества нельзя объяснить, просто исследуя по отдельности составные части. Вкратце, отличительный признак сложности — появление функциональных эмерджентных свойств при переходе от меньших к большим частям общей структуры. Главный пример — эмерджентное зарождение жизни как таковой в клеточных элементах. Еще один образцовый пример кооперации, о котором будет сказано ниже, это появление субъективных ментальных состояний.

Жизнь организма — больше, чем сумма жизней составляющих его отдельных клеток. Существует общая, глобальная, так сказать, жизнь организма, порождаемая высшей интеграцией составляющих его жизней. Жизнь организма трансцендентна по отношению к жизни клеток, опирается на них и вознаграждает их своей поддержкой. Именно эта интеграция реальных “жизней” делает целостный организм живым как раз в том смысле, в котором современная сложная компьютерная сеть живой не является. Жизнь организма означает, что каждая составляющая его клетка по-прежнему должна и может использовать свои изощренные микроскопические компоненты, чтобы преобразовывать захваченные из внешней среды вещества в энергию; в этом она подчиняется сложным правилам гомеостатической регуляции и гомеостатическому императиву “самосохранение вопреки всему и продолжение жизни”. Но необычайная сложность живых организмов (среди которых самый показательный пример — человек) могла появиться лишь с помощью поддерживающих, координирующих и контролирующих компонентов нервной системы. Все эти компоненты являются частями тела, которому служат, и состоят из живых клеток, как и все остальное. Этим клеткам тоже требуется регулярное питание для сохранения своей целостности, и они тоже подвержены заболеваниям и смерти, как и любая другая клетка тела.

Порядок появления органов, систем и функций у живых организмов важен для понимания того, как некоторые из этих функций зародились и начали действовать. Ни в чем это не проявляется столь очевидно, как в необходимости рассматривать очередность частей и функций в истории нервной системы, особенно человеческой нервной системы и ее великолепных продуктов — сознания и культуры. Вещи появляются по порядку, и этот порядок странен… или не так уж странен — в зависимости от точки зрения.

Как перейти от обманчиво простой жизни, существовавшей почти 4 млрд лет назад, к жизни последних 50 тысячелетий — жизни, питающей человеческий культурный разум? Что можно сказать о пути и инструментах, которые были задействованы? Сказать, что ключ к этой трансформации — естественный отбор и генетика, будет совершенно верно, но недостаточно. Необходимо признать наличие гомеостатического императива — задействованного на пользу или во вред — как фактора давления отбора. Необходимо признать тот факт, что у эволюции не было ни единственной линии, ни простой прогрессии сложности и эффективности организмов, что у нее были взлеты, падения и даже вымирания. Необходимо отметить, что для порождения человеческого разума потребовалось партнерство нервной системы и тела и что разум появился не у изолированных организмов, а у организмов, которые были частью социального окружения. Наконец, необходимо отметить обогащение разума чувствами и субъективностью, основанной на образах памятью и способностью объединять образы в нарративы, которые, вероятно, начинались как невербальные, наподобие кинофильмов, последовательности, но в конечном итоге, после появления вербальных языков, объединили вербальный и невербальный элементы. Обогащение будет включать в себя способность изобретать и изготавливать творения разума — процесс, который я называю “творческим интеллектом” и который стоит на ступень выше сообразительности, позволяющей многочисленным живым организмам, включая человека, реагировать в повседневной жизни эффективно, быстро и себе на благо. Творческий интеллект стал средством, с помощью которого мысленные образы и поведение намеренно комбинировались, чтобы обеспечивать новые решения проблем, выявленных людьми, и конструировать новые миры для возможностей, ими воображаемых.

Я разберу эти вопросы в данной главе и в следующих четырех главах, начав с происхождения и формирования разума и закончив ментальными свойствами, которые, собственно, и сделали возможным появление творческого интеллекта, — то есть субъективностью и чувствами. Цель моя — представить читателю не столько исчерпывающее описание психологии и биологии подобных способностей, сколько краткий очерк их природы, и отдать должное их роли как инструментам человеческого культурного разума.

Вначале были лишь чувствительность и реагирование одноклеточного организма, способного на кое-какие движения всем телом. Чтобы представить себе, какими были чувствительность и реагирование, нужно вообразить поры в мембране клетки и понять, что когда в этих порах оказывались определенные молекулы, они служили химическими сигналами для других клеток и принимали сигналы от других клеток и от окружающей среды. Вообразите нечто вроде испускания запаха и восприятия запаха. Чувствительность и реагирование поначалу из этого и состояли: продемонстрировать сигнал, который сообщает о присутствии живого, и получить ответный сигнал от аналогично устроенных существ. Сигнал был раздражителем и вызывал соответствующую раздражимость. Тогда не было “глаз” или “ушей”, хотя можно сказать, что чувствительные молекулы вели себя так, будто они были¹. Более близкой аналогией могли бы стать вкус и запах, но их тоже не существовало. В этом процессе напрочь отсутствовало что-либо “ментальное”. Клетка не содержала репрезентаций, которые отражали бы внешний либо внутренний мир, ничего, что можно было бы назвать образом, не говоря уже о разуме или сознании. Это был просто зачаток того процесса восприятия, который со временем, когда на сцену выйдет нервная система, приведет к репрезентациям мира, ее окружающего, и послужит основой разума, а впоследствии и субъективности. Путь к разуму начался с элементарных чувствительности и реагирования, которые все еще работают в наши дни в мире бактерий, живущих внутри наших организмов и в каждом животном, растении, воде и почве, да даже и в глубинах земли. У бактерий чувствительность и реагирование сообщают о присутствии других и даже помогают оценить, сколько других находится поблизости. Но сами по себе чувствительность и реагирование не требуют свойств разума и свойств, из него вытекающих. Бактерии и прочие одноклеточные организмы обладают разумом и сознанием разве что в метафорическом смысле. И все-таки чувствительность и реагирование вносят вклад в то, что впоследствии станет более сложным восприятием и психикой. Если мы хотим объяснить второе, нам нужно признать и понять первое и прояснить, какая цепочка их связывает. С исторической точки зрения уровень восприятия, на котором существуют чувствительность и реагирование, предшествует разуму и в наши дни также имеется у наделенных разумом организмов. В большинстве нормальных ситуаций наш собственный разум отвечает на то, что мы чувствуем, и порождает дальнейшие реакции в форме мысленных репрезентаций и руководимых разумом действий. Базовые чувствительность и реагирование отключаются у нас только под наркозом и во сне, и то не полностью².

Способность порождать образы открыла организмам путь к репрезентации окружающего мира — мира, включающего в себя всевозможные объекты и другие целостные организмы; и, что не менее важно, она позволила организмам репрезентировать мир внутри себя. До появления картирования, образов и разума организмы могли узнавать о присутствии других организмов и внешних объектов и реагировать соответственно. Они могли улавливать химическое вещество или механический стимул, но процесс улавливания не подразумевал описания конфигурации объекта, выделившего это вещество или прикоснувшегося к организму. Организмы могли чувствовать присутствие другого организма потому, что какая-то часть этого другого организма вступала с ними в контакт. Они могли также проявить взаимность и быть почувствованными. Но появление картирования и образов обеспечило новую возможность: теперь организмы могли создавать персональную репрезентацию вселенной, окружающей их нервную систему. Это для живых тканей — официальное начало эпохи знаков и символов, “изображающих” и “напоминающих” объекты и события, которые сенсорные каналы зрения, слуха или осязания умеют улавливать и изображать.

“Окружение” нервной системы необычайно богато. Его в буквальном смысле слова взглядом не объять. В него входит мир, внешний по отношению к организму (увы, единственное окружение, о котором обычно вспоминают и ученые, и обыватели в разговорах на эту тему), то есть объекты и события в среде, окружающей организм как целое. Но “окружение” нервной системы также включает мир внутри данного организма, и эта часть обычно игнорируется — на беду для реалистических представлений о физиологии в общем и в особенности о когнитивной сфере.

Я убежден, что возможность полностью репрезентировать окружение нервной системы, возможность таких закрытых, внутренних отражений мира направила эволюцию организмов по новому пути. Этих “призраков” как раз и не хватало живым организмам — по всей вероятности, именно их предугадал Фридрих Ницше, когда назвал человека “помесью растения и призрака”. В конечном итоге нервная система, работая совместно с остальным организмом, создала внутренние образы окружающей вселенной параллельно с образами внутренности самого организма. Мы наконец-то вошли, незаметно и скромно, в эру разума, эру, сущность которой все еще с нами. Теперь мы научились нанизывать образы в такой последовательности, что они способны рассказывать организму как о внутренних событиях, так и о внешних событиях вокруг него.

Ввиду этого последующие шаги эволюции достаточно ясны. Во-первых, используя образы, состоящие из древнейших компонентов внутреннего мира организма — процессов химии метаболизма, осуществляющихся в основном в кишечнике и кровотоке, и порождаемых ими движений, — природа постепенно создала чувства. Во-вторых, используя менее древний компонент — скелетный каркас и прикрепленные к нему мышцы, — природа породила репрезентацию вместилища всякой жизни, буквальную репрезентацию дома, где обитает всякая жизнь. Последующая комбинация этих двух наборов репрезентаций открыла путь к сознанию. В-третьих, используя те же механизмы порождения образов и внутреннюю способность образов — способность означать и символизировать нечто иное, — природа сформировала вербальные языки.

Сложные жизненные процессы вполне могут осуществляться без нервной системы, но сложные многоклеточные организмы, чтобы управлять своей жизнью, нуждаются в нервной системе. Нервная система играет важную роль во всем управлении организмом. Вот ряд примеров: она координирует движения — внутренне, в кишечнике, и внешне, путем использования конечностей; она совместно с эндокринной системой координирует внутреннюю выработку и доставку химических веществ, необходимых для поддержания условий жизни; она координирует общее поведение организма относительно естественного цикла светового дня и управляет соответствующими операциями сна и бодрствования и соответствующими изменениями метаболизма; она координирует поддержание температуры тела, необходимой для продолжения жизни; а еще, что не менее важно, нервная система создает карты, которые в качестве образов составляют основное содержимое разума.

Существование образов было невозможно до усложнения нервных систем. Мир губок или книдарий типа гидры, несомненно, обогатился, обзаведшись простой нервной системой, но вряд ли среди ее возможностей было порождение образов⁴. Здесь, конечно, можно только гадать, но психика, хотя бы в каком-то простейшем отношении напоминающая нашу, должна быть свойственна куда более развитым существам, чьи нервные системы и поведение приобрели большую сложность. По всей вероятности, она присутствует, к примеру, у насекомых и, наверное, у всех либо у большинства позвоночных. У птиц безусловно есть разум, а что касается млекопитающих, то их разум до того похож на наш, что мы обращаемся с некоторыми из них, исходя из естественного допущения, будто они понимают не только то, что мы делаем, но и то, что мы чувствуем, а порой и то, что мы думаем. Достаточно вспомнить о шимпанзе, о собаках и кошках, о слонах и дельфинах, о волках. Тот факт, что у них нет вербального языка, что способности их памяти и интеллекта выглядят не столь чудесными, как наши, и что поэтому они не порождают культурные артефакты, сравнимые с человеческими, очевиден. И тем не менее наше с ними родство и сходство чрезвычайны и важны для того, чтобы помочь нам разобраться в себе и в том, как мы стали тем, чем и кем теперь являемся.

Нервная система богата областями, способными создавать карты. Глаза и уши создают карты разнообразных характеристик зрительного мира и мира звука, соответственно, в сетчатке и внутреннем ухе, и эти карты, так сказать, продолжаются в последующих структурах центральной нервной системы, следующих за ними в последовательности структур, уходящей далеко в кору головного мозга. Когда мы касаемся предмета пальцами, распределенные в коже нервные окончания картируют различные характеристики объекта: его общие очертания, текстуру, температуру и т. д. Обоняние и осязание — еще два канала для картирования внешнего мира. Развитые нервные системы наподобие нашей создают, причем в изобилии, образы внешнего мира и образы мира внутри соответствующих организмов. В свою очередь, образы мира внутри бывают двух совершенно различных типов, в зависимости от их источника и содержания: древний и не очень древний внутренние миры.

Образы внешнего мира зарождаются в сенсорных рецепторах, расположенных на поверхности организма и собирающих информацию о всевозможных деталях физического строения мира вокруг нас. Традиционные пять чувств — зрение, слух, осязание, вкус и обоняние — собирают информацию с помощью специализированных органов (см., однако, ниже примечание 5 насчет вестибулярного чувства, тесно связанного со слухом). Четыре из пяти специализированных органов — зрения, слуха, вкуса и обоняния — расположены на голове и достаточно близки друг к другу. Органы обоняния и вкуса распределены на маленьких участках слизистых оболочек — разновидностей кожи, которая естественным путем увлажняется и защищена от прямого солнечного света; ею выстланы носовая и ротовая полости. Специализированный орган осязания распределен по всей поверхности кожи и слизистых. Любопытно, что вкусовые рецепторы имеются в кишечнике: без сомнения, реликт тех времен, когда кишечник и его нервная система были монополистами⁵.

Каждое сенсорное приспособление предназначено для отбора и описания определенных аспектов того, что представляет собой окружающий мир в плане его бесчисленных характеристик. Ни одно из пяти чувств само по себе не дает всеобъемлющего описания внешнего мира, хотя наш мозг в конечном итоге интегрирует частичный вклад каждого чувства в общее описание объекта или события. Результат этой интеграции аппроксимирует “целостное” описание объекта. На основе такого описания можно создать достаточно подробный, хотя и не полный, образ объекта или события. Подобная безусловно богатая выборка характеристик — это все, чем мы располагаем с учетом природы реальности вокруг нас и устройства наших чувств. К счастью, мы все погружены в одну и ту же неполно описанную “реальность” и все страдаем от сопоставимых ограничений генерации образов. Люди играют на равных условиях, и в значительной мере мы играем на равных условиях с другими видами⁶.

Специализация нервных окончаний пяти чувств поистине удивительна — каждая их разновидность в ходе эволюции приспособилась к специфическим признакам и характеристикам окружающей вселенной. Сенсорные окончания передают информацию извне посредством химических и электрохимических сигналов, через периферические нервные пути и структуры нижних отделов центральной нервной системы, таких как нервные ганглии, ядра спинного мозга и ядра нижней части ствола мозга. Однако решающая функция, от которой зависит порождение образов, — это картирование, зачастую макроскопическое картирование, способность переводить различные данные, собранные во внешнем мире, в некую разновидность карт, в пространство, где мозг может разметить схему активности и пространственные отношения активных элементов в этой схеме. Так мозг картирует лицо, которое вы видите, или контур звука, или форму объекта, который вы трогаете.

Внутри нашего организма существуют два мира. Давайте назовем их древним и не столь древним. Древний внутренний мир занят базовым гомеостазом. Это самый первый и старейший внутренний мир. У многоклеточного организма это внутренний мир метаболизма с его соответствующими химическими процессами, мир внутренних органов, таких как сердце, кишечник, легкие и кожа, и гладких мышц, которые встречаются в организме всюду, где требуется их участие в построении стенок кровеносных сосудов и оболочек органов. Гладкие мышцы сами по себе тоже являются висцеральными элементами.

Образы внутреннего мира мы описываем в таких терминах, как “благополучие”, “усталость” или “недомогание”; “боль” и “удовольствие”; “сердцебиение”, “изжога” или “колики”. Это образы особого рода, потому что мы не “рисуем” древний внутренний мир так, как рисуем объекты внешнего мира. Здесь мы пользуемся меньшим количеством деталей, хотя и способны мысленно проиллюстрировать меняющуюся геометрию внутренних органов на языке висцеральных ощущений, — например, сжатие глотки и гортани от страха или сжатие дыхательных путей и удушье, характерные для приступа астмы; то же относится к воздействию определенных веществ на различные части тела, что часто подразумевает моторные реакции, такие как дрожь. Эти образы древнего внутреннего мира суть не что иное, как базовые компоненты чувств.

Бок о бок с нашим древним внутренним миром находится более новый внутренний мир. В нем главенствуют наш костный скелет и прикрепленные к нему скелетные мышцы. Скелетные мышцы известны также как “поперечно-полосатые”, или “произвольные”, в отличие от “гладких”, или “автономных”, которые чисто висцеральные и не находятся под нашим волевым контролем. Мы пользуемся скелетными мышцами, чтобы передвигаться, манипулировать объектами, говорить, писать, танцевать, играть музыку и управлять механизмами.

На общий каркас тела, внутри которого размещается часть древнего внутреннего мира, в буквальном смысле натянут древний кожный мир. Напомним, что кожа — самый большой из наших органов. Напомним также, что общий каркас тела — это оправа, в которую, как драгоценные камни в сложное ювелирное изделие, вставлены наши сенсорные ворота.

Под термином “сенсорные ворота” я имею в виду участки телесного каркаса, куда внедрены органы чувств, и сами эти органы. Четыре из основных органов чувств имеют четкие границы: глазницы, мышцы, управляющие глазом, и механизмы внутри глаза; наше ухо, включая барабанную полость, барабанную перепонку и прилежащее преддверие, служащее, чтобы улавливать наше положение в пространстве, то есть создавать чувство равновесия; нос и его обонятельные слизистые; вкусовые сосочки на языке. Что касается пятых сенсорных ворот, кожи, которой мы можем ощупывать любой объект и оценивать текстуры, то она распределена по всему телу, хотя ее способности к восприятию распределяются неравномерно, так как сосредоточены преимущественно в ладонях, рту, областях сосков и гениталий.

Причина, по которой я уделяю столько внимания понятию сенсорных ворот, связана с их ролью в порождении субъективной точки зрения. Сейчас объясню. Наше зрение, к примеру, — это результат цепочки процессов, начинающихся на сетчатке и передающихся через несколько пунктов зрительной системы (зрительные нервы, ядра латерального коленчатого тела и верхнего двухолмия, первичная и вторичная зрительная кора…). Но чтобы осуществлять зрение, нам нужно также участвовать в актах смотрения и видения, и эти акты производятся другими структурами тела (различными группами мышц) и нервной системы (области моторного контроля), отдельными от “пунктов” зрительной системы. Эти другие структуры расположены в зрительных сенсорных воротах.

Из чего состоят зрительные сенсорные ворота? Глазница; мышцы в наших веках и вокруг глаз, с помощью которых мы умеем хмуриться или сосредотачивать взгляд; хрусталик, с помощью которого мы корректируем зрительный фокус; диафрагма, с помощью которой мы контролируем количество света; мышцы, с помощью которых мы двигаем глазами. Все эти структуры и их соответствующие действия успешно координируются первичным зрительным процессом, но не участвуют в нем. Они играют очевидную практическую роль; они, так сказать, ассистенты. Также эти структуры играют еще одну, несколько более возвышенную и невольную роль, о которой я скажу позже, когда мы будем говорить о сознании.

Поэт Фернандо Пессоа рассматривал свою душу как тайный оркестр. “Я не знаю, какие инструменты звенят и поют — скрипки и арфы, литавры и барабаны, — внутри меня”, — писал он в “Книге непокоя”¹[5]. Он мог лишь распознавать в себе симфонию. Его интуитивная догадка очень верна, так как конструкции, населяющие наш разум, вполне можно рассматривать как эфемерные музыкальные произведения, исполняемые несколькими тайными оркестрами внутри организмов, к которым они относятся. Пессоа не задавался вопросом, кто играет на всех этих скрытых инструментах. Возможно, он, подобно герою Оскара Леванта в “Американце в Париже”, видел себя размноженным и играющим разом на всех инструментах (что было бы неудивительно для поэта, придумавшего столько литературных масок)². Но мы-то с вами вполне можем спросить, кто музыканты этих воображаемых оркестров, правда? И вот ответ: объекты и события мира, окружающего наш организм, реально присутствующие или вызванные из памяти, а также объекты и события мира внутреннего.

А что насчет инструментов? Пессоа не мог идентифицировать музыкальные инструменты, которые так хорошо слышал, но мы можем сделать это за него. В оркестре Пессоа есть две группы инструментов. Во-первых, главные сенсорные устройства, с помощью которых мир вокруг и внутри организма взаимодействует с нервной системой. Во-вторых, устройства, которые непрерывно отвечают эмоциями на любые объект или событие в ментальном пространстве. Эмоциональный ответ состоит из изменения жизненного курса в пределах старого внутреннего мира организма. Эти устройства известны как влечения, мотивации и эмоции.

Различные музыканты — объекты и события, наблюдаемые или имеющие место в данный момент либо вызываемые из памяти, — не тревожат струны скрипок и виолончелей и не нажимают клавиши бесчисленных пианино, но метафора, тем не менее, отражает ситуацию. Объекты и события “играют” в том смысле, что они — как отдельные сущности в разуме организма — могут воздействовать на определенные нервные структуры и, влияя на их состояние, на мгновение менять эти структуры. В течение “игры” действия объектов и событий порождают нечто вроде музыки — музыки наших мыслей, чувств и значений, возникающих из внутренних нарративов, которые они (эти “исполнители”) помогают конструировать. Результат может быть малозаметным или, наоборот, весьма заметным. Иногда даже получается нечто вроде оперы, которой вы можете пассивно внимать или в партитуру которой можете в той или иной степени вмешиваться — с непредсказуемым результатом.

Чтобы разобраться в природе и составе внутренних оркестров, а также в музыке, которую они играют, я напомню о трехчастном делении, предложенном мною для образного восприятия. Сигналы, из которых конструируются образы, исходят из трех источников: мира вне организма, данные которого собирают специализированные органы, расположенные на коже и слизистых, и двух различных компонентов мира внутри организма — древнего химического/висцерального отдела и не столь древнего скелетно-мышечного мира и его сенсорных ворот. Для объяснений ментальных событий типично выносить на первый план окружающий мир, как если бы все остальное не относилось к разуму либо не вносило в него существенного вклада. А для объяснений, учитывающих внутреннее, типично также не проводить различия, которое провожу здесь я, — между эволюционно древним миром химии и висцеральных органов и эволюционно более поздним миром скелетно-мышечного каркаса и сенсорных ворот.

Часто утверждается, будто эти “источники” “подключены” к центральной нервной системе и будто центральная нервная система создает карты и составляет образы из материала, который она получает. Но это обманчивое упрощение того, что происходит на самом деле. Отношения между нервной системой и телом какие угодно, но только не простые.

Во-первых, три вышеуказанных источника поставляют нервной системе совершенно различный материал. Во-вторых, “подключение” трех источников обычно рассматривается как сопоставимое, но это попросту не так. Оно эквивалентно только в том смысле, что все три источника могут порождать электрохимические сигналы, направленные к центральной нервной системе. В реальности, однако, сама анатомия и работа связей существенно различаются, особенно в плане древнего химического/висцерального внутреннего мира. В-третьих, вдобавок к электрохимическим сигналам, древний внутренний мир коммуницирует с центральной нервной системой напрямую через еще более древние, чисто химические сигналы. В-четвертых, центральная нервная система способна отвечать непосредственно на сигналы изнутри, особенно древнего внутреннего мира, таким образом воздействуя на источник сигналов. В большинстве случаев центральная нервная система на внешний мир непосредственно не воздействует. “Внутреннее” и нервная система образуют взаимодействующий комплекс; “внешнее” и нервная система такого комплекса не образуют. В-пятых, все источники коммуницируют с центральной нервной системой “градуированно”, так, что сообщения трансформируются, пока сигналы доходят с их “периферийного” источника к центральной нервной системе. Реальность куда более запутанна, чем хотелось бы³.

Удивительное богатство наших ментальных процессов зависит от образов, основывающихся на информации, поступающей из этих трех миров, но компонуемых с помощью различных структур и процессов. Внешний мир поставляет образы, описывающие воспринимаемое устройство вселенной, окружающей нас в границах возможностей наших сенсорных устройств. Древний внутренний мир — основной поставщик образов, известных нам как чувства. Новый внутренний мир привносит в разум образы общей, более или менее глобальной структуры организма и добавляет дополнительные чувства. Объяснения ментальной жизни, не учитывающие этих фактов, скорее всего, не попадают в цель.

Безусловно, образы могут модифицироваться, наращиваться и взаимосвязываться, и это приводит к обогащению ментальных процессов. Но образы, служащие основой для трансформаций и комбинаций, происходят из трех различных миров, и их соответствующий и отличительный вклад необходимо учитывать.

Формирование любых образов, от простых до сложных, — продукт структур мозга, генерирующих карты, а затем позволяющих картам взаимодействовать так, что сочетания образов порождают еще более сложные наборы и начинают репрезентировать вселенные, внешние по отношению к нервной системе, внутри и вне организма. Распределение карт и соответствующих образов неравномерно. Образы, связанные с внутренним миром, первоначально интегрируются в ядрах ствола мозга и повторно репрезентируются и расширяются в ряде ключевых участков коры, таких как островковая кора и поясная кора. Образы, связанные с внешним миром, интегрируются преимущественно в коре, хотя верхнее двухолмие тоже играет интегративную роль.

Наше восприятие объектов и событий окружающего мира от природы мультисенсорно. Органы зрения, слуха, осязания, вкуса и обоняния задействуются в соответствии с моментом. Когда вы слышите музыку в затемненном концертном зале, вовлеченность ваших чувств иная, чем когда вы занимаетесь подводным плаванием и пытаетесь разглядеть коралловый риф. Доминирующие сенсорные модальности различны, но они всегда множественны и связаны с множественными специализированными сенсорными областями центральной нервной системы — например, с так называемыми “первичными” областями слуховой, зрительной и осязательной коры. Любопытно, что еще один набор областей мозга, известный как “ассоциативная” кора, осуществляет необходимую интеграцию образов, составленных в коре “первичной”.

Взаимосвязи ассоциативной коры с первичной корой отвечают за интеграцию. В результате отдельные компоненты, вносящие вклад в восприятие конкретного момента времени, могут восприниматься как единое целое. Один из компонентов сознания связан с этой крупномасштабной интеграцией образов. Интеграция происходит в результате одновременной и последовательной активации различных областей мозга. Это нечто вроде монтажа фильма, при котором отбирают визуальные образы и кусочки саундтрека и располагают их в нужной последовательности, однако никогда не запечатлевают окончательный результат. Этот окончательный результат возникает, так сказать, “в уме” и мимолетно; со временем он исчезает, оставляя по себе лишь памятный след в закодированной форме. Все образы внешнего мира обрабатываются практически параллельно с аффективными ответами, порождаемыми этими же образами в других зонах мозга: в конкретных ядрах ствола мозга и областях коры, связанных с репрезентациями телесных состояний, таких как островковая кора. То есть наш мозг занят не только картированием и интеграцией различных внешних сенсорных источников, но и, одновременно с этим, картированием и интеграцией внутренних состояний — процессом, результат которого есть не что иное, как чувства.

Теперь задумайтесь на мгновение о чудесах, которые творит наш мозг, жонглируя образами стольких сенсорных типов (внешнего и внутреннего происхождения) и преобразуя их в наши интегрированные фильмы-в-мозге. По сравнению с этим киномонтаж — сущий пустяк.

Наше восприятие и вызванные им идеи постоянно порождают параллельное речевое описание. Это описание тоже конструируется с помощью образов. Все слова, которые мы используем в любой речи, устной, письменной или воспринимаемой на ощупь, как шрифт Брайля, состоят из мысленных образов. Это относится к слуховым образам звуков букв, слов и грамматических форм и к соответствующим зрительным символическим/буквенным кодам, обозначающим эти звуки.

Но разум состоит не только непосредственно из образов объектов, событий и их речевых эквивалентов. В разуме также присутствует бесчисленное множество других образов, связанных с данным объектом или событием и описывающих их постоянные свойства и отношения. Собрание образов, обычно связанных с объектом или событием, есть по сути “идея” этого объекта или события, “понятие” о нем, его значение, его семантика. Идеи — понятия и их значения — могут переводиться на язык символов и обогащать символическое мышление. Они также могут перекладываться на особый класс сложных символов, вербальный язык. Слова и предложения (последние подчиняются грамматическим правилам) осуществляют перевод, но сами переводы тоже основаны на образах. Весь разум состоит из образов — от репрезентаций объектов и событий до соответствующих понятий о них и их словесных эквивалентов. Образы — универсальный признак разума⁴.

Наша сложная, бесконечно богатая психика являет собой — и это не редкость в долгой истории жизни — продукт кооперативных сочетаний простых элементов. В случае разума речь идет не о клетках, объединяющихся в ткани и органы, и не о генах, дающих аминокислотам инструкцию соединяться в мириады белков. Базовая единица разума — образ, образ предмета или того, что делает этот предмет, или того, что этот предмет заставляет вас чувствовать; или образ того, что вы думаете об этом предмете; или образы слов, репрезентирующих все вышеназванное.

Выше я отметил, что различные потоки образов могут интегрироваться, чтобы порождать более богатые описания внешней и внутренней реальности. Интеграция образов, связанных со зрением, слухом и осязанием, — доминирующий способ обогащения разума, но эта интеграция принимает множество форм. Она может рассматривать объект с множества сенсорных точек зрения, но она также может связывать воедино объекты и события, когда они взаимодействуют во времени и пространстве, и порождать те осмысленные последовательности, которые мы называем нарративами. Мир нарратива известен нам также как мир повествования, мир с персонажами, действиями и реквизитом, со злодеями и героями, с мечтами, идеалами и желаниями, мир, в котором герой истории сражается со своими врагами и завоевывает сердце девушки, испуганно наблюдающей за событиями, но уверенной, что ее возлюбленный победит. Жизнь состоит из бесконечности историй, простых и сложных, банальных и уникальных, описывающих весь шум, и ярость, и покой существования, которые так много значат⁵.

Я уже упоминал вкратце секрет создания нарративов (или повествования), присущий разуму: сцеплять отдельные компоненты в движущийся поезд — несомненно, поезд мысли. Как мозг это осуществляет? За счет того, что разные сенсорные области предоставляют соответствующую часть информации в нужный момент времени, так что формируется временной поезд; в мозге есть ассоциативные области, координирующие временную привязку компонентов, “организацию” движения поезда. При необходимости можно задействовать в этом любую первичную сенсорную область; в функциях временной привязки и распределения участвует вся ассоциативная кора. Один конкретный набор структур ассоциативной коры, недавно подробно исследованный, составляет так называемую сеть пассивного режима работы мозга. Эта сеть, по-видимому, играет ведущую роль в процессе сборки нарративов⁶.

Обработка образов позволяет мозгу абстрагировать их и раскрывать схематическую структуру, лежащую в основе зрительного или звукового образа, а также интегрированных образов движений, описывающих состояние ощущения. По ходу нарратива, в частности, на место самого предсказуемого зрительного или слухового образа можно поместить родственный ему, породив таким образом зрительную или слуховую метафору — способ символизации объектов или событий зрительным либо слуховым путем. Иными словами, изначальные образы в первую очередь важны и сами по себе, и как основа нашей ментальной жизни. Однако манипуляции с ними могут давать новые производные.

Непрерывный перевод в речевую форму любых образов, циркулирующих в нашем разуме, — вероятно, самый впечатляющий способ обогащения. Технически, образы, служащие элементами речевого потока, движутся параллельно изначальным образам (тем, которые переводятся). Они, конечно, представляют собой добавочные образы, переводные дериваты изначальных. Этот процесс особенно восхищает — или бесит — тех, у кого многоязычный бэкграунд: мы обнаруживаем у себя множественные и параллельные речевые потоки, и возникающие комбинации слов могут как веселить, так и раздражать.

Подобно кодам клеток, порождающим ткани и органы, и нуклеотидным кодам, порождающим белки, звуки алфавита, которые можно услышать и репрезентировать в тактильной или зрительной форме, составляют слова у нас в мыслях и слова устной или жестовой речи. Учитывая определенный набор правил объединения звуков в слова и объединение слов согласно определенному набору грамматических правил, всю полноту нашего разума можно описывать до бесконечности.

Почти все, что содержится в наших мысленных образах, доступно для внутренней записи, нравится нам это или нет. Точность записи зависит в первую очередь от того, насколько внимательны мы были по отношению к этим образам, а это, в свою очередь, зависит от того, сколько эмоций и чувств породило их прохождение через поток нашего сознания. Многие образы сохраняются в записи, и значительную часть записей можно проиграть повторно, то есть вызвать из файлов и восстановить более или менее точно. Иногда воспроизведение старого материала настолько детально, что даже конкурирует с новым материалом, порождаемым в данный момент.

Аффективные ментальные состояния, правящие нашим существованием (или как будто правящие), связаны с окружающим миром, реальным или вызванным из памяти, с его объектами и событиями, человеческими или нет, отраженными в мириадах образов каждого сенсорного типа, часто переведенными на вербальные языки и структурированными в нарративы. И все-таки — это немаловажное “все-таки”! — существует параллельный ментальный мир, сопутствующий всем этим образам, зачастую настолько неуловимый, что не требует к себе внимания, но иногда настолько важный, что изменяет курс доминирующего аспекта разума… иногда поразительно изменяет. Это параллельный мир аффекта, мир, в котором мы находим чувства движущимися параллельно ментальным образам, обычно более насущным. Непосредственные причины чувств включают в себя (а) фоновый поток жизненных процессов в нашем организме, которые переживаются как спонтанные или гомеостатические чувства; (б) эмоциональные реакции, которые запускает обработка бесчисленных сенсорных стимулов, таких как вкусовые, обонятельные, тактильные, слуховые и зрительные, переживание которых — один из источников квалиа; и (в) эмоциональные реакции, являющиеся продуктом влечений (таких как голод или жажда) или мотиваций (таких как либидо или игра), либо эмоций в более традиционном смысле слова, которые суть программы действий, запускаемые столкновением со множественными и иногда сложными ситуациями; среди примеров эмоций — радость, грусть, страх, злость, зависть, ревность, презрение, сострадание и восхищение. Эмоциональные реакции, описанные под категориями (б) и (в), порождают индуцированные чувства, а не спонтанную их разновидность, порождаемую первичным гомеостатическим потоком. Отметим, что переживания эмоций, к несчастью, называются так же, как сами эмоции. Это способствовало распространению ложного убеждения, будто эмоции и чувства — одно и то же явление, хотя они различны.

Аффект, таким образом, это широкая категория, куда я отношу не только всевозможные чувства, но также ситуации и механизмы, отвечающие за их порождение; “отвечающие” в смысле порождения действий, переживание которых становится чувством.

Чувства сопутствуют ходу жизни в нашем организме, всему, что мы воспринимаем, выучиваем, помним, воображаем, логически выводим, судим, решаем, планируем или мысленно создаем. Рассматривать чувства как случайных гостей разума или как порождаемые только типичными эмоциями — несправедливо по отношению к вездесущности и функциональному значению этого феномена.

Чувства суть ментальные переживания, и они по определению сознательны; если бы это было не так, у нас не было бы непосредственного знания о них. Но чувства отличаются от других ментальных явлений по нескольким пунктам. Во-первых, их содержание всегда связано с телом организма, в котором они зарождаются. Чувства отражают внутренний мир организма — состояние внутренних органов и внутренней деятельности, — и, как было уже сказано, условия, при которых создаются образы внутреннего мира, отличают их от образов, отражающих мир внешний. Во-вторых, в результате этих особых условий отражение внутреннего — то есть переживание чувства — наделено специальным признаком, который называется значимостью. Значимость поминутно переводит условия жизни на язык ментального. Она всегда и неизменно характеризует состояние как хорошее, плохое или промежуточное. Когда мы, например, переживаем состояние, благоприятствующее продолжению жизни, мы описываем его в позитивных категориях и называем приятным; когда условие неблагоприятно, мы описываем переживание в негативных категориях и говорим о неприятности. Значимость — определяющий элемент чувства и аффекта вообще.

Такое понимание чувства применимо к базовой разновидности процесса и к разновидности, которая является результирующей множества переживаний одного и того же чувства. Повторяющиеся встречи с одним и тем же классом ситуаций-триггеров и соответствующие чувства позволяют нам более или менее интернализировать процесс чувствования и сделать его не столь резонирующим “телесно”. По мере того, как мы повторно переживаем определенные аффективные ситуации, мы описываем их в собственных внутренних нарративах, бессловесных или словесных, строим вокруг них понятия, сводим страсти к одной-двум отметкам и делаем их презентабельными для себя и для других. Одно из следствий интеллектуализации чувств — экономия времени и энергии, необходимых для процесса. У этого есть физиологический эквивалент: некоторые структуры тела обходятся, игнорируются. Введенное мною понятие “как бы телесной обратной связи” — один из способов этого достичь¹.

Обстоятельства — реальные или вызванные из памяти, — способные вызывать чувства, бесконечно разнообразны. Напротив, список элементарного содержания чувств ограничен одним классом объектов: живым организмом их обладателя, под которым я понимаю составляющие самого тела и их текущее состояние. Но, копнув глубже, мы заметим, что, когда речь идет об организме, подразумевается главным образом один сектор тела: древний внутренний мир висцеральных органов, расположенных в животе, грудной клетке и толще кожи, вместе с соответствующими химическими процессами. Содержание чувств, господствующих в нашем сознании, соответствует в основном непрерывной деятельности висцеральных органов, например, степени сокращения или расслабления гладкой мускулатуры, образующей стенки трубчатых органов, таких как трахея, бронхи и кишечник, а также бесчисленных кровеносных сосудов в коже и внутренних полостях. Не менее важно состояние слизистых оболочек — вспомните о вашем горле, сухом, влажном или просто испытывающем боль, или о вашем пищеводе и желудке, когда вы переедаете или голодаете. Типичное содержание наших чувств определяется степенью, до которой деятельность вышеперечисленных висцеральных органов проходит гладко и без осложнений или, наоборот, напряженно и со сбоями. Дело еще больше усложняет то, что все эти разнообразные состояния органов являются результатом деятельности химических молекул — циркулирующих в крови либо появляющихся из нервных окончаний, распределенных по всем органам, — например, кортизола, серотонина, дофамина, эндогенных опиоидов, окситоцина. Порой эти зелья и эликсиры настолько мощны, что действуют мгновенно. Наконец, степень напряжения или релаксации произвольных мышц (которые, как отмечалось, входят в более поздний внутренний мир телесного каркаса) также вносит вклад в содержание чувств. Среди примеров — закономерности мышечной активности лица. Они так тесно связаны с определенными эмоциональными состояниями, что их отражение на наших лицах способно быстро пробудить такие чувства, как радость и удивление. Нам не нужно смотреться в зеркало, чтобы знать, что мы испытываем подобные состояния.

В сумме чувства представляют собой переживания определенных аспектов состояния жизни внутри организма. Эти переживания — не просто украшение. Они заняты кое-чем необычайным: дают непрерывный отчет о состоянии жизни внутри организма. Возникает соблазн представить себе такой отчет в виде страниц онлайн-файла, которые можно проматывать по одной и которые рассказывают нам о той или иной части тела. Но оцифрованные страницы, аккуратные, безжизненные и равнодушные, не годятся в качестве метафоры чувств, учитывая ту составляющую, о которой мы только что говорили, а именно — значимость. Чувства обеспечивают нас важной информацией о состоянии жизни, но чувства — это не просто “информация” в строгом компьютерном смысле. Базовые чувства — не абстракции. Они — переживания жизни, основанные на многомерных репрезентациях конфигураций жизненного процесса. Как уже говорилось, чувства могут быть интеллектуализированы. Мы можем переводить чувства в идеи и слова, описывающие изначальную физиологию. Возможно — и нередко так и бывает — упоминать определенное чувство, вовсе его не испытывая или просто испытывая более бледную версию оригинала².

Валентность, или значимость, — это имманентное качество переживания, оцениваемого нами как приятное, неприятное либо где-то в спектре между этими крайностями. Репрезентации, не относящиеся к чувствам, описываются такими глаголами, как “ощущать” или “воспринимать”. Но репрезентации, известные как чувства, чувствуются и воздействуют на нас. Класс переживаний, которые мы именуем чувствами, делает уникальным не только их содержание, но и тело, которому принадлежит данный мозг.

Глубинные истоки значимости восходят к ранним формам жизни, появившимся прежде нервных систем и разума. Но непосредственные предшественники значимости находятся в текущем состоянии жизни внутри организма. Характеристики “приятности” и “неприятности” соответствуют, в общем и целом, тому, способствует ли фоновое “глобальное” состояние организма продолжению жизни и выживанию и тому, насколько сильна или слаба эта жизненная тенденция в данный момент. Недомогание означает, что с состоянием жизненной регуляции что-то не так. Благополучие означает, что гомеостаз находится в пределах эффективных границ. В большинстве случаев отношения между качеством переживания и физиологическим состоянием тела совсем не произвольны. Даже депрессивные и маниакальные состояния не составляют полного исключения из этого правила, так как базовый гомеостаз до некоторой степени сохраняет связь с отрицательным или положительным аффектом. Однако патологические состояния, такие как мазохизм, могут служить исключением, так как ситуации нанесения себе вреда переживаются как приятные… по крайней мере отчасти.

Переживание чувства — естественный процесс оценки жизни относительно ее перспектив. Валентность “выносит суждение” о текущей эффективности телесных состояний, а чувство объявляет вердикт хозяину тела. Чувства отражают флуктуации жизненного состояния, в стандартном диапазоне и за его пределами. Иные состояния в стандартном диапазоне эффективнее других, и чувства отражают степень эффективности. Жизнь в центральном гомеостатическом диапазоне — это необходимость; жизнь, подкрученная в сторону крайности процветания, — это желательное. Состояния за пределами общего гомеостатического диапазона вредны, порой настолько вредны, что грозят вам смертью. Примерами служат нарушенный метаболизм во время генерализованной инфекции или ускоренный метаболизм в гиперактивном состоянии мании.

Учитывая, что все мы постоянно переживаем чувства, удивительно, что их природу так трудно объяснить удовлетворительно. Вопрос их содержания — чуть ли не единственный достаточно внятный и поддающийся анализу аспект головоломки. Мы можем согласиться насчет некоторых событий, конституирующих чувства, последовательности, в которой они имеют место, и даже того, как эти события распределяются и выстраиваются в нашем организме. Например, в ответ на сильный толчок землетрясения можно почувствовать учащенное сердцебиение, когда удары сердца следуют раньше и сильнее, чем в нормальных условиях, и привлекают к себе внимание, или сухость во рту (одновременно с этим, чуть раньше или чуть позже), или, может быть, сжавшееся горло. Простое исследование из лаборатории Риитты Хари в Финляндии подтверждает наблюдения, давно сделанные некоторыми из нас, и согласуется с блестящими интуитивными прозрениями поэтов. Оно показывает, что большая группа людей последовательно отмечала определенные части тела как задействованные во время типичных переживаний чувств, связанных с общегомеостатическими и с эмоциональными ситуациями³. Голова, грудь и живот были наиболее часто задействованными местами чувств. Они, безусловно, являются сценами, на которых творятся чувства. Вордсворт был бы доволен. Он писал о “приятном чувстве, живящем кровь и в сердце ощутимом”[6], чувстве, которое, по его словам, “проникало в ум, лишенный скверны, спокойным обновлением”⁴. Любопытно, что конкретные чувства, возбуждаемые аналогичными ситуациями, вполне могут зависеть от культуры. Так, по-видимому, волнение студента перед экзаменом может переживаться немецкими студентами как бабочки в животе, а китайскими — как головная боль⁵.

В начале этой главы я упоминал основные физиологические условия, порождающие чувства. Первое условие порождает спонтанные чувства. Остальные два — вызванные чувства.

Спонтанные, то есть гомеостатические, чувства возникают из фонового потока жизненных процессов в нашем организме, динамического основного состояния, и составляют естественный фон нашей ментальной жизни. Их разнообразие ограничено, так как они тесно связаны с гулом живого организма и с неизбежно повторяющейся рутиной управления жизнью. Спонтанные чувства характеризуют общее состояние жизненной регуляции организма как хорошее, плохое или промежуточное. Подобные чувства информируют разум о текущем состоянии гомеостаза, вот почему я называю их гомеостатическими. Их задача — “помнить” о гомеостазе в буквальном смысле. Ощущение гомеостатических чувств подобно прослушиванию нескончаемой фоновой музыки жизни, непрерывного исполнения жизненных нот вместе с изменениями темпа, ритма и регистра, не говоря уже о громкости. Переживая гомеостатические чувства, мы настроены на работу внутреннего. Ничто не может быть проще и естественнее.

Мозг, однако, являет собой проницаемого посредника между внешним миром — реальным или вспоминаемым — и телом. Когда тело отвечает на послания мозга, командующие ему выполнить определенную последовательность действий — ускорить дыхание или сердцебиение, сократить ту или иную группу мышц, выделить молекулу Х, — тело меняет различные аспекты своей физической конфигурации. Как следствие, когда мозг конструирует репрезентации изменившейся геометрии организма, мы можем ощутить это изменение и сформировать его образы. Это источник вызванных чувств — тех чувств, которые, в отличие от гомеостатических, пробуждает широкое разнообразие “эмоциональных” ответов, вызванных сенсорными стимулами или действием влечений, мотиваций и эмоций в традиционном смысле.

Эмоциональные реакции, запускаемые свойствами сенсорных стимулов — цветами, текстурами, формами, акустическими свойствами, — обычно порождают небольшое отклонение телесного состояния. Это и есть квалиа философской традиции. С другой стороны, эмоциональные реакции, запускаемые при участии влечений, мотиваций и эмоций, часто представляют собой заметные сдвиги в функционировании организма и могут привести к крупным психическим потрясениям.

Немалая часть эмоционального процесса скрыта от глаз. Следствие скрытого компонента — изменение в гомеостатическом состоянии и возможная перемена в текущих спонтанных ощущениях. Когда вы слышите звуки музыки, которые вы описываете как восхитительные, чувство восхищения — это результат быстрой трансформации состояния вашего организма. Мы называем эту трансформацию эмоциональной. Она состоит из набора действий, меняющих фоновый гомеостаз. Действия, участвующие в эмоциональной реакции, включают выделение определенных химических веществ в определенных местах центральной нервной системы или их транспорт по нервным путям в различные области нервной системы и организма. Определенные части тела — например, эндокринные железы — вступают в действие и производят вещества, способные самостоятельно изменять телесные функции. Окончательным результатом всей этой суеты становится ряд изменений в геометрии висцеральных органов — например, меняется диаметр кровеносных сосудов и трубчатых органов, происходит расслабление мускулатуры, наблюдается изменение ритмов дыхания и сердцебиения. В итоге, в случае восхищения, висцеральные операции гармонизируются, то есть висцеральные органы действуют без затруднений и о гармонизированном состоянии самого тела должным образом извещаются те части нервной системы, которые заняты составлением образов древнего внутреннего мира; метаболизм изменяется так, что согласуется соотношение между потребностью в энергии и ее производством; работа самой нервной системы модифицируется так, что образы производятся легче и изобильнее и наше воображение становится более текучим; позитивные образы преобладают над негативными; наша ментальная защита снижается — тогда как наш иммунный ответ, что любопытно, усиливается. Именно совокупность этих действий, репрезентируемая в сознании, ведет к состоянию приятного чувства, которое мы описываем как восхищение и которое подразумевает минимальный стресс и значительную релаксацию⁶. Негативные эмоции ассоциируются с конкретными физиологическими состояниями, всегда проблематичными с точки зрения здоровья и будущего благополучия⁷.

Чувства, индуцированные эмоциональными реакциями, в буквальном смысле седлают — говоря физиологически — волну спонтанных, гомеостатических реакций, текущих по своему естественному руслу. Процесс, стоящий за эмоциональными реакциями, весьма далек от относительной непосредственности и прозрачности процесса, стоящего за спонтанными чувствами.

Чувства могут быть в нашем разуме более или менее заметными. Разум, занятый разнообразными видами анализа, воображения, нарратива и решений, уделяет больше или меньше внимания данному объекту, в зависимости от того, насколько он важен в данный момент. Не всякий объект заслуживает внимания, и это справедливо и по отношению к чувствам.

Ответ на этот вопрос ясен. Эмоциональные реакции зарождаются в определенных системах мозга (иногда — в его определенной области), отвечающих за различные компоненты этой реакции: химические вещества, которые нужно выделить, висцеральные изменения, которые нужно осуществить, движения лица, конечностей или всего тела, связанные с определенными эмоциями, будь то страх, злость или радость.

Нам известно, где расположены ключевые области мозга. В основном они состоят из групп нейронов (ядер) в гипоталамусе, в стволе мозга (где особую роль играет так называемое околоводопроводное серое вещество) и в базальном переднем мозге (где ведущие структуры — ядра миндалины и область прилежащего ядра). Все эти структуры могут активироваться при обработке определенного ментального содержания. Можно представить себе активацию той или иной области как “соотнесение” определенного содержания с этой областью. Когда происходит соотнесение — то есть когда область “распознает” определенную конфигурацию, — запускается эмоция⁸.

Некоторые из этих областей выполняют свои задачи непосредственно, а некоторые действуют через кору. Прямо или косвенно, эти небольшие ядра умудряются воздействовать на весь организм — через выделение определенных химических веществ или действие нервных путей, способных запустить определенные движения или выделить определенные химические модуляторы в конкретную область мозга.

Этот набор подкорковых областей мозга имеется у позвоночных и беспозвоночных, но особенно он развит у млекопитающих. В нем содержатся инструменты, позволяющие реагировать на всевозможные ощущения, объекты и обстоятельства влечениями, мотивациями и эмоциями. Фигуративно это можно назвать “аффективным пультом” — при условии, что вы не рассматриваете эмоции как неизменные наборы действий, запускаемые нажатием на кнопку. Ядра выполняют свою работу, повышая вероятность того, что некоторые виды поведения будут иметь место, и эти виды поведения обычно объединяются в группы. Но конечный результат не запрограммирован. Существуют оттенки и вариации — при сохранении общей закономерности. Эволюция строила этот аппарат постепенно. Большинство аспектов гомеостаза, связанных с социальным поведением, зависит именно от этого набора подкорковых структур.

Запуск эмоциональных реакций происходит автоматически и бессознательно, без вмешательства нашей воли. Зачастую мы убеждаемся в том, что эмоция имеет место, не по мере развития запускающей ее ситуации, а потому, что обработка этой ситуации вызывает чувства; то есть определенная ситуация вызывает осознаваемое ментальное переживание эмоционального события. Лишь после того, как чувство запускается, мы можем (или не можем) осознать, почему мы чувствуем именно так.

Мало что избегает внимания этих специфических структур мозга. Звук флейты, оранжевый оттенок заката, текстура тонкой шерсти — все это производит положительные эмоциональные реакции и соответствующие приятные ощущения. Как и фотография дачи, принадлежавшей вашей семье, когда вы росли, либо голос друга, по которому вы скучаете. Вид или аромат блюда, которое вам особенно нравится, запускает ваш аппетит, даже если вы не голодны; соблазнительный снимок будит сладострастие. Встретив плачущего ребенка, вы испытываете мотивацию обнять его и защитить. Это может показаться примитивным, но те же самые глубоко укорененные биологические влечения вызывает симпатичная собачка с жалобными глазками, расставленными широко, как у младенца. Коротко говоря, бесконечное число стимулов вызывает радость, грусть или опасение, а определенные истории или сцены вызывают сострадание или благоговение; мы испытываем эмоции, когда слышим теплые звучные тона виолончели, независимо от того, какая мелодия исполняется, или высокий резкий звук: в первом случае ощущение получается приятным, во втором неприятным. Аналогичным образом мы испытываем положительные или отрицательные эмоции, когда видим цвета определенных оттенков, видим определенные формы, объемы и текстуры, пробуем определенные вещества либо обоняем определенные запахи. Одни сенсорные образы вызывают слабые реакции, другие сильные — соответственно конкретному стимулу и его роли в истории конкретного индивида. В нормальной ситуации бесчисленные виды ментального содержания вызывают тот или иной эмоциональный ответ, сильный или слабый, и таким образом “пробуждают” какое-то чувство, сильное или слабое. “Провокация” эмоциональных реакций на бесчисленные образные компоненты или целые нарративы — один из главнейших и постоянных аспектов нашей ментальной жизни⁹.

Эмоциональные реакции обычно подчиняются неким базовым закономерностям, но они никоим образом не жестки и не стереотипны. Первичные висцеральные изменения или точные количества определенного вещества, выделяемого при реакции, варьируют от случая к случаю. Основная закономерность эмоциональной реакции узнаваема, но это не точная копия. Причем возникает такая реакция не обязательно лишь в одной конкретной области мозга, хотя определенные области с большей вероятностью задействуются в определенной перцептивной конфигурации, чем другие. Иными словами, идея “модуля в мозге”, вызывающего эмоциональные ответы, ведущие к чувству восхищения, в то время как другой модуль порождает отвращение, не более верна, чем идея эмоционального пульта с кнопочками для каждой эмоции. Идея, что восхищение или отвращение всякий раз абсолютно идентичны, тоже неверна. С другой стороны, природа восхищения и лежащие в его основе механизмы в различных случаях сопоставимы настолько, чтобы эти феномены легко распознавались в повседневном опыте и чтобы их можно было связать, хотя и не жестко, с определенными системами мозга, где они возникли благодаря естественному отбору с помощью генов и большему или меньшему количеству случайностей во внутриутробный период и в детстве. Сказать, что эмоциональность фиксирована, однако, будет преувеличением. На эмоциональное развитие оказывают влияние всевозможные факторы среды. Оказывается, что механизмы нашего аффекта в какой-то степени поддаются обучению и что значительная часть того, что мы называем цивилизацией, формируется через воспитание этих механизмов в среде семьи, школы и культуры. Любопытным образом то, что называют темпераментом (более или менее последовательный способ, которым мы реагируем на жизненные потрясения день ото дня), является результатом этого длительного процесса воспитания, взаимодействующего с основами эмоциональной реактивности, которые складываются из всех биологических факторов, задействованных в нашем развитии: генетического наследия, различных средовых факторов до и после рождения, удачи. Одно, во всяком случае, можно сказать с уверенностью: механизмы аффекта отвечают за порождение эмоциональных реакций и, как следствие, за влияние на виды поведения, которые, как можно наивно подумать, должны бы находиться исключительно под контролем самых компетентных и вдумчивых компонентов нашего разума. Влечения, мотивации и эмоции часто прибавляют что-то к решениям, от которых ожидается полная рациональность, или, напротив, что-то вычитают из них.

Аппарат влечений, мотиваций и эмоций озабочен благополучием субъекта, организму которого принадлежат реакции. Но большинство влечений, мотиваций и эмоций также имманентно социальны в больших и малых масштабах и их поле действия выходит далеко за пределы индивида. Желание и сексуальное влечение, нежность и забота, привязанность и любовь действуют в социальном контексте. То же относится к большинству примеров радости и грусти, страха и паники, гнева или сострадания, восхищения и благоговения, зависти, ревности и презрения. Мощная социальность, ставшая основой интеллекта Homo sapiens и сыгравшая такую важную роль в появлении культуры, зародилась, по-видимому, из механизмов влечений, мотиваций и эмоций, развившись из более простых нервных процессов более примитивных существ. Еще раньше она развилась из армии химических молекул, некоторые из которых уже имелись у одноклеточных организмов. Здесь важно подчеркнуть, что социальность — набор поведенческих стратегий, необходимых для порождения культурных реакций, — входит в инструментальный набор гомеостаза. Социальность входит в человеческий культурный разум через посредство аффекта¹⁰.

Эмоциональные реакции на образы применимы даже к образам, которые сами называются чувствами. Например, состояние переживания боли, ощущения боли может обогатиться новым слоем обработки — так сказать, вторичным чувством, — вызванным различными мыслями, которыми мы реагируем на базовую ситуацию. Глубина этого многослойного состояния ощущения, вероятно, и есть характерная особенность человеческой психики. Этот процесс, по всей видимости, лежит в основе того, что мы называем страданием.

Животные со сложным мозгом, похожим на наш (как в случае с высшими млекопитающими), вполне могут тоже обладать многослойными состояниями чувств. Традиционно, несгибаемые сторонники человеческой исключительности отрицали у животных наличие чувств, но научные исследования постепенно доказывают обратное. Я не хочу сказать, будто человеческие чувства не являются более сложными, многослойными и развитыми, чем у животных. Разумеется, являются, да и как могло бы быть иначе? Но мне представляется, что отличие человека связано с паутиной ассоциаций, которые состояния чувств сплетают со всевозможными идеями и в особенности — с интерпретациями нашего текущего момента и нашего предвидимого будущего.

Любопытно, что многослойность чувств служит основой для их интеллектуализации, о которой я говорил выше. Изобилие объектов, событий и идей, вызванных к жизни текущими чувствами, обогащает процесс создания интеллектуального описания ситуации-триггера.

Великая поэзия возможна благодаря многослойности чувств. Подробное их исследование было делом жизни романиста и мыслителя по имени Марсель Пруст.

Чтобы понять происхождение и конструирование чувств и оценить их вклад в человеческий разум, нам следует поместить их в панораму гомеостаза. Соответствие приятных и неприятных чувств позитивному и негативному спектрам гомеостаза — доказанный факт. Гомеостаз в хороших или даже оптимальных пределах выражается как благополучие и даже радость; счастье любви и дружбы вносит вклад в повышение эффективности гомеостаза и способствует здоровью. Отрицательные примеры столь же наглядны. Стресс, связанный с грустью, возникает, когда задействуются гипоталамус и гипофиз и выделяются вещества, ведущие к снижению гомеостаза и к реальному повреждению различных частей тела, таких как кровеносные сосуды и мышечные структуры. Любопытно, что гомеостатическая нагрузка физического заболевания может активировать ту же самую гипоталамо-гипофизарную ось и вызвать выделение динорфина — вещества, вызывающего дисфорию.

Примечательна взаимозависимость этих операций. Складывается ощущение, будто разум и мозг влияют на само тело ровно настолько же, насколько само тело влияет на мозг и разум. То есть это всего лишь два аспекта одного и того же бытия.

Вне зависимости от того, соответствуют ли чувства позитивному или негативному спектру гомеостаза, разнообразные химические сигналы, участвующие в их обработке, и сопутствующие висцеральные состояния способны изменять постоянный ментальный поток — исподволь, незаметно, а порой и заметно. Можно прервать процессы внимания, обучения, вспоминания и воображения и грубо вмешаться в подход к задачам и ситуациям — тривиальным или нетривиальным. Зачастую трудно игнорировать мысленные пертурбации, вызванные эмоциональными чувствами, особенно их негативной разновидностью, но даже позитивные чувства мирного, гармоничного существования предпочитают быть замеченными.

Корни соответствия между жизненными процессами и качеством чувства можно проследить вплоть до работы гомеостаза у общих предков эндокринных, иммунных и нервных систем. Они уходят в туман древнейшей жизни. Та часть нервной системы, что отвечает за обзор и реакции на внутреннее, в особенности древнее внутреннее, всегда работала в кооперации с иммунной и эндокринной системами в одном и том же внутреннем мире. Рассмотрим некоторые наблюдаемые детали этого соответствия.

Когда, например, появляется рана — из-за внутреннего процесса заболевания или от внешнего воздействия, — обычным результатом становится переживание боли. В первом случае боль порождают сигналы, передаваемые древними, немиелинизированными нервными С-волокнами, и ее локализация может быть нечеткой; во втором случае задействованы миелинизированные волокна, которые эволюционно более новые и участвуют в острой, четко локализованной боли¹. Однако ощущение боли, тупой или острой, составляет лишь часть того, что на самом деле происходит в организме, и — с эволюционной точки зрения — это самая недавняя часть. Но что еще происходит? Что составляет скрытую часть процесса? Ответ таков: рана локально задействует одновременно иммунные и нейрональные реакции. В число этих реакций входят воспалительные изменения, такие как локальное расширение сосудов и прилив лейкоцитов (белых кровяных клеток) к этому участку. Лейкоциты призываются, чтобы помочь побороть либо предотвратить инфекцию и удалить остатки поврежденной ткани. Последнее они осуществляют с помощью фагоцитоза — окружая, поглощая и разрушая патогены, — а первое — выделяя определенные вещества. Эволюционно древняя молекула — проэнкефалин, предковая молекула и первая в своем роде, — может расщепляться, давая два активных компонента, выделяемых локально. Один из них — антибактериальный агент, второй — анальгетический опиоид, воздействующий на специфический класс опиоидных рецепторов (δ-класс), расположенных на окончаниях периферических нервов в области раны. Многочисленные признаки локального нарушения и изменения состояния плоти становятся локально доступными для нервной системы и постепенно картируются, что “обогащает” многослойный субстрат болевого ощущения. Но одновременно местное выделение и захват опиоидной молекулы притупляет боль и сокращает воспаление. Благодаря нервно-иммунной кооперации гомеостаз старается защитить нас от инфекции и вместе с тем минимизировать дискомфорт².

Но на этом дело не заканчивается. Рана провоцирует эмоциональную реакцию, которая участвует в собственном комплексе действий, например, в мышечном сокращении, которое мы описываем как “вздрагивание”. Подобные реакции и порождаемые ими изменения конфигурации организма тоже картируются и таким образом “визуализируются” нервной системой как части одного и того же события. Создание образов моторной реакции помогает гарантировать, что ситуация не останется незамеченной. Любопытно, что подобные моторные реакции появились в эволюции задолго до нервной системы. Простые организмы шарахаются, съеживаются или дерутся, когда возникает угроза целостности их тела³.

Коротко говоря, комплекс реакций на рану, описанный мною для человека — антибактериальные и обезболивающие вещества, вздрагивание и реакции избегания, — это древний и хорошо структурированный ответ, возникающий из взаимодействий самого тела и нервной системы. Позже в ходе эволюции, после того как у организмов с нервными системами появилась способность картировать ненейрональные события, компоненты этого комплексного ответа стало возможно перевести на язык образов. Ментальный опыт, который мы называем “чувством боли”, основывается на этом многомерном образе⁴.

Следует подчеркнуть, что чувство боли всецело опирается на ансамбль более древних биологических феноменов, чьи цели очевидно полезны с точки зрения гомеостаза. Говорить, будто простые формы жизни без нервных систем испытывают боль, не имеет смысла, потому что это, скорее всего, неверно. У них, безусловно, есть некоторые элементы, необходимые для конструирования чувства боли, но резонно предположить, что для появления самой боли как ментального опыта организм должен обладать психикой, а для этого организму необходима нервная система, способная картировать структуры и события. Иными словами, я предполагаю, что у форм жизни без нервной системы или разума были и есть развитые эмоциональные процессы, программы защитных и адаптивных действий, но нет чувств. Как только на сцену выходят нервные системы, путь к чувствам открыт. Вот почему даже примитивная нервная система, вероятно, позволяет иметь кое-какие чувства⁵.

Часто задают вопрос — и на то есть основания, — почему чувства вообще должны как-то чувствоваться: как приятные или неприятные, как достаточно спокойные или невыносимо бурные. Теперь ответ должен быть ясен: когда в ходе эволюции начало появляться обеспечивавшее ментальный опыт полное созвездие физиологических событий, конституирующих чувства, положение дел изменилось. Чувства сделали жизнь лучше. Они продлевали и спасали жизни. Чувства подчинялись целям гомеостатического императива и помогали осуществлять их, придавая им психическое значение для их обладателя, — что, например, демонстрирует феномен обусловленного избегания места⁶. Наличие чувств тесно связано с другой инновацией: сознанием и, конкретнее, субъективностью.

Ценность знания, которое чувства дают организму своего обладателя, — вероятная причина того, что эволюция так за них держится. Чувства влияют на ментальные процессы изнутри и убедительны в силу своей облигатной позитивности или негативности, в силу того, что они коренятся в действиях, ведущих к здоровью или смерти, и в силу своей способности отвлекать обладателя и принудительно сосредотачивать внимание на ситуации. Нейтральное, плоское описание чувств как перцептивных карт/образов упускает из виду эти критически важные составляющие: их значимость и их способность захватывать наше внимание.

Это специфическое описание чувств иллюстрирует тот факт, что ментальные переживания не возникают из одного только картирования объекта или события в нервной ткани. Скорее они возникают из многомерного картирования собственно телесных феноменов, интерактивно переплетающихся с феноменами нервной системы. Ментальные переживания суть не “мгновенные фотоснимки”, а процессы во времени, нарративы о нескольких микрособытиях в самом теле и в мозге.

Можно представить себе, конечно, что эволюция могла бы пойти иным путем и не натолкнуться на чувства. Но этого не произошло. Фундаментальные основы чувств — настолько неотъемлемый элемент поддержания жизни, что они уже существовали. Все, что потребовалось в дополнение, — это наличие нервных систем, порождающих разум.

Чтобы представить, как в ходе эволюции появились чувства, полезно задуматься о том, как выглядела регуляция жизни до их появления. Простые организмы, одноклеточные или многоклеточные, уже обладали развитой гомеостатической системой, отвечавшей за обеспечение и инкорпорирование источников энергии, осуществление химических превращений, удаление отходов (токсичных и прочих), замену одних структурных элементов, которые больше не работают, и починку других. Когда целостности организма угрожало повреждение, организмы умели выстраивать комплексную защиту, которая включала в себя выделение специфических веществ и защитные движения. Коротко говоря, целостность организма поддерживалась вопреки всему.

У простейших живых организмов не было ни нервной системы, ни даже руководящего ядра, хотя и имелись предшественники взаимодействующих органелл в цитоплазме и клеточная мембрана. Как уже отмечалось выше, когда около 500 млн лет назад наконец появилась нервная система, она представляла собой “нервную сеть” — простую сеть нейронов, больше всего напоминавшую ретикулярную формацию современного ствола мозга позвоночных, включая нас. Нервные сети были заняты в основном осуществлением главной функции соответствующих организмов — пищеварения. У чудесных животных, известных как гидры, нервные сети обеспечивали локомоцию — то есть плавание, — реагировали на другие объекты, командовали рту открыться и выполняли перистальтику. Гидры были и остаются элементарными плавучими гастрономическими системами. Такие нервные сети вряд ли умели создавать карты или образы как внешнего, так и внутреннего мира, и, следовательно, вероятность, что они породят разум, невелика. Эволюции понадобились бы миллионы лет, чтобы справиться с подобной их ограниченностью.

До того, как появилась нервная система, произошло множество инноваций, полезных для гомеостаза. Во-первых, определенные вещества уже сигнализировали о благоприятном или неблагоприятном состоянии жизни в клетке — способность, присутствующая на всей лестнице живого вплоть до бактериальных клеток. Во-вторых, у ранних эукариот появилось то, что сейчас известно как врожденный иммунитет. Все организмы, обладающие полостью тела (такие как амебы), обладают врожденным иммунитетом, но только у позвоночных есть адаптивный иммунитет. Система адаптивного иммунитета — это такая система, которую можно обучать, тренировать и укреплять, например, с помощью вакцин⁷. Напомним, что иммунная система принадлежит к особому классу глобальных систем организма, которая включает в себя систему кровообращения, эндокринную и нервную системы. Иммунитет защищает нас от угрозы патогенов и обусловленных ими повреждений. Это один из самых древних стражей целостности организма, и он вносит крупный вклад в валентность. Кровеносная система выполняет гомеостатический императив, распределяя источники энергии и помогая удалить отходы. Эндокринная система регулирует подсистемные операции так, чтобы они соответствовали гомеостазу в масштабах всего организма. Нервная система постепенно берет на себя роль основного координатора всех других глобальных систем, одновременно с тем управляя отношениями между организмом и окружающей средой. Эта вторая роль зависит от ключевой инновации нервной системы — от мира разума, где масштабное значение приобретают чувства и где становятся возможны воображение и творчество.

Согласно сценарию, которого я ныне придерживаюсь, вначале жизнь регулировалась без всяких чувств. Не существовало разума и сознания. Был набор гомеостатических механизмов, слепо принимавших решения, которые оказывались более благоприятными для выживания. Появление нервных систем, способных картировать и создавать образы, открыло дорогу для выхода на сцену простейшей психики. Во время кембрийского взрыва, после ряда мутаций, определенные существа с нервными системами научились порождать не только образы окружающего мира, но также образное соответствие хлопотливому процессу регуляции жизни, протекающему внутри. Это станет основой для соответствующего ментального состояния, содержание которого будет наделяться валентностью согласно состоянию жизни в данном организме в данный момент. Качество этого текущего жизненного состояния будет чувствоваться.

Для начала — даже если остальная часть нервной системы подобных существ была совсем примитивной, способной производить лишь простые карты разнообразной сенсорной информации, — внедрение в эту смесь обязательной информации о “благоприятных для жизни” или “неблагоприятных для жизни” состояниях организма должно было привести к более полезным поведенческим реакциям, чем те, что были доступны прежде. Существа, обладающие этим новым элементом — простым квалификатором в сочетании с образами определенных мест, объектов или других существ, — получали автоматическую инструкцию, указывавшую, как поступить: приближаться к этим местам, объектам или существам либо избегать их. Жизнь стала управляться лучше и, вероятно, длиться дольше, что повышало вероятность размножения. Затем организмы, обладавшие генетическими формулами, отвечающими за этот новый полезный признак, определенно победили в игре эволюционного отбора. Признак должен был неизбежно распространиться в природе.

Мы не можем знать точно, когда и где в ходе эволюции появились настоящие чувства. У всех позвоночных есть чувства, и чем больше я думаю об общественных насекомых, тем больше подозреваю, что их нервная система порождает простую психику с древними вариантами чувств и сознания. Недавнее исследование подкрепляет эту точку зрения⁸. Одно можно сказать наверняка: процессы, которые легли в основу чувств после появления психики, существовали намного раньше и включали в себя механизмы, необходимые для порождения ключевого компонента чувств — значимости.

Как мне представляется, ранние формы жизни обладали способностью ощущать и реагировать и имели зачатки чувств, но не чувства как таковые, не разум или сознание. Чтобы прийти к тому, что мы называем разумом, чувствами и сознанием, эволюции потребовался ряд важных структурных и функциональных наращений, в основном происходивших в нервной системе.

Более простые существа, чем мы, в том числе растения, способны ощущать и реагировать на стимулы в своей среде⁹. Простые существа также энергично сражаются за свою физическую целостность — но, конечно, не растения, у которых движение по большей части отсутствует, так как они заключены в целлюлозу. Трудно дать сдачи, если ты неподвижен. Однако ощущения, реакции и активная защита от всевозможных физических угроз, составляющие неотъемлемую часть великой и разнообразной истории живого, несравнимы с феноменами, которые мы называем разумом, чувствами и сознанием.

Факты, которые мы до сих пор обсуждали, обеспечивают объяснение чувствам и обрисовывают некоторые важные процессы, стоящие за ними, а именно — основания валентности. Здесь я укажу на некоторые условия со стороны нервной системы, которые, вероятно, играют дополнительную роль в физиологии валентности.

Становится очевидно, что значительное количество информации, вносящей вклад в валентность, появляется в необычных условиях: в континууме телесных структур и структур нервных. Для объяснения этой идеи я использую и другие термины, в частности, “связь” тела и мозга или “слияние” тела и мозга. Термин “континуум” добавляет еще один нюанс¹⁰. В переживании чувства практически (или вовсе) не существует анатомической и физиологической дистанции между объектом, порождающим ключевое содержание, телом и нервной системой, которая традиционно рассматривается как получатель и обработчик информации. Две стороны — объект/тело и обработчик/мозг — безусловно, смежны и во многих неожиданных отношениях нераздельны. Это позволяет им участвовать в богатом взаимодействии, и мы уже начинаем понимать, как оно осуществляется. Это взаимодействие включает в себя молекулярные и нейрональные операции в конкретных тканях и соответствующие реакции.

Чувства состоят не только из нейрональных событий. Важную роль играет само тело, и его участие подразумевает участие других важных и гомеостатически релевантных систем, таких как эндокринная и иммунная. Чувства являются во всех отношениях, одновременно и взаимозависимо, феноменами как тела, так и нервной системы.

Чисто нейрональные и чисто ментальные феномены не смогли бы захватить субъект так интенсивно и активно, как это удается сильным чувствам — и позитивным, и негативным. Чисто ментальные или чисто нейрональные феномены не могут и не должны отвечать всем требованиям и обеспечивать все необходимое для жизни сложных существ.

Традиционно считается, что химические и висцеральные сигналы от внутренней среды пользуются периферической нервной системой, чтобы поступить от тела к мозгу. В соответствии с той же традицией, ядра центральной нервной системы и кора отвечают затем за остальной процесс, то есть непосредственно за порождение чувств. Однако эти описания устарели, застряв в ловушке ранней истории нейробиологии, десятилетиями остававшейся неизменной и неполной. Ряд исследований показал несколько странных особенностей взаимосвязи тела и мозга, значение которых для процесса порождения чувств невероятно интересно. Если вкратце, тело и нервная система “общаются”, используя “слияние” и “взаимодействие” структур, которые позволяют осуществить непрерывность тела и нервной системы. Я не возражаю против использования термина “передача” для описания движения сигналов по нервным путям. Но представление о “передаче от тела к мозгу” сомнительно.

Если между телом и мозгом отсутствует дистанция, если тело и мозг взаимодействуют и образуют организменное единство, то чувство — это не восприятие телесного состояния в традиционном смысле слова. Здесь распадается дуальность субъекта-объекта, воспринимающего-воспринимаемого. Чувство есть ментальный аспект этого единства.

Однако дуальность возвращается в другой момент сложного процесса взаимодействия мозга с телом. Когда формируются образы телесного каркаса и его сенсорных ворот и когда образы пространственных положений, занимаемых висцеральными органами, соотносятся с этим общим каркасом и положением внутри него, становится возможным порождение ментальной точки зрения организма, набора отдельных образов, которые отличаются от сенсорных образов внешней среды (зрительных, слуховых, тактильных) и от вызываемых ими эмоций и чувств. Тогда и возникает дуальность: с одной стороны, “активность телесного каркаса и сенсорных ворот”, с другой — остальные образы внешнего и внутреннего. Эта дуальность связана с процессом субъективности, о котором я буду говорить в главе о сознании¹¹.

Действительно ли тело передает нервной системе информацию о своем состоянии, или тело сливается с нервной системой так, что последняя постоянно информируется о его статусе? Из всего, что обсуждалось выше, на данный момент можно заключить, что каждая из этих двух моделей соответствует отдельной эпохе в эволюции отношений мозга и тела и отдельному уровню обработки информации нервной системой. Модель слияния — единственный способ описать то, как древний внутренний мир, применяя старые функциональные отношения, связывает между собой тело и мозг. Модель передачи хорошо подходит к более современным аспектам анатомии и функций мозга и тому, как они отражают и древний, и не столь древний внутренний мир.

Традиционно считается, что при осуществлении гомеостаза тело передает информацию о своем состоянии центральной нервной системе, используя разнообразные пути, по которым соответствующая информация попадает в древние, так называемые “эмоциональные” части мозга. Типичные описания выделяют определенные, наиболее значимые группы областей, такие как миндалина и некоторые зоны коры в островковой области, в области передней поясной коры и отчасти в вентромедиальной части лобной доли¹³. Среди прочих популярных наименований этого собрания структур — “лимбический мозг” и “рептильный мозг”. Понятно, откуда взялись эти термины в литературе, но в наши дни их применение не особо полезно. У человека, например, во всех этих “древних” структурах содержатся “новые” области — наподобие того, как в старые дома встраивают современные модные кухни и ванные. Кроме того, работают эти сектора мозга не независимо, а интерактивно.

Более существенная проблема традиционного представления кроется в том, что описанный выше комплекс древних структур — это далеко не вся история. Упускаются из виду некоторые элементы, в первую очередь ядра ствола мозга, играющие ключевую роль в обработке информации, связанной с телом, на уровне намного ниже коры¹⁴. Важный пример — парабрахиальные ядра¹⁵. Эти ядра не только получают информацию о состоянии организма, но также порождают эмоциональные реакции, задействованные во влечениях, мотивациях и общих эмоциях, — хорошим примером тут служат ядра околоводопроводного серого вещества¹⁶. Возможно, самое прискорбное — это то, что в традиционном описании не хватает еще более древнего элемента: нервных структур, находящихся в непосредственной близости от самого тела. Нам следует исправить данное упущение.

Давно известно, что интероцептивные сигналы передаются в центральную нервную систему в основном нейронами, чьи аксоны лишены миелина (С-волокна), либо нейронами, аксоны которых очень слабо миелинизированы (А-дельта-волокна)²². Это тоже доказанный факт, но он интерпретируется попросту как указание на почтенный эволюционный возраст интероцептивных систем, и иного значения ему не придается. Моя интерпретация другая. Рассмотрим следующие факты.

Миелин — важное завоевание эволюции. Он изолирует аксоны и позволяет им проводить сигналы на большой скорости, потому что вдоль аксона не происходит утечки электрического напряжения. Наше восприятие мира вне нашего тела — то, что мы видим, слышим и осязаем, — теперь в хорошо изолированных, быстрых и надежных руках миелинизированных аксонов. Как, кстати, и ловкие быстрые движения, совершаемые нами в окружающем мире, и высокий полет нашей мысли, рассуждения, творчества²³. Миелинозависимые нервные импульсы современны, быстры и эффективны, как Кремниевая долина.

До чего же странно в таком случае обнаружить, что гомеостаз, незаменимый аппарат нашего выживания, наряду с чувствами — драгоценным регуляторным интерфейсом, от которого зависит столь многое в гомеостазе, — находится в руках медленных, древних и дающих утечки электрических немиелинизированных волокон! Как объяснить то, что бдительный естественный отбор не избавился от этих неэффективных и медленных аэропланов с пропеллерами ради быстрых реактивных самолетов с турбинами “высокой двухконтурности”?

Мне на ум приходят две причины. Приведу вначале ту, что противоречит моей линии рассуждений. Миелин создается затратным путем окутывания аксона ненейрональными клетками — клетками глии, известными также как шванновские клетки. Вкратце, глия (слово значит “клей”) не только обеспечивает опору для нейронных сетей, но и изолирует некоторые нейроны. А так как построение миелина обходится очень дорого в смысле энергии, издержки оснащения им каждого аксона могли перевесить пользу, учитывая, что древние волокна уже и так достаточно успешно справлялись со своей задачей; эволюция не купила этот продукт, и отсутствию миелина не стоит придавать дополнительного значения.

Другая причина, по которой природа приняла статус-кво, поддерживает мою линию рассуждений. Немиелинизированные волокна в действительности обеспечивают возможности, столь незаменимые для порождения чувств, что эволюция не могла позволить себе изолировать эти драгоценные кабели и выбросить за борт эти возможности.

Какие возможности давало отсутствие миелина? Первая связана с открытостью немиелинизированных волокон для окружающей химической среды. На современные миелинизированные волокна молекула может воздействовать только в нескольких точках вдоль аксона — так называемых перехватах Ранвье. Там находятся разрывы в миелиновой изоляции. Но немиелинизированные волокна — совсем иное дело. Они словно струны, на которых можно играть по всей их длине. Это безусловно благоприятно для функционального слияния тела и нервной системы.

Вторая возможность еще любопытнее. Из-за отсутствия изоляции немиелинизированные волокна, расположенные параллельно — что неизбежно, когда они составляют нерв, — могут проводить электрические импульсы в ходе процесса, известного как эфапс (электрический синапс). Импульсы проходят вбок, перпендикулярно длине волокна. Эфапс обычно не учитывается в работе нервных систем, особенно таких как наша. Основное внимание уделяется — и с немалым на то основанием, добавлю я, — синапсам, устройствам передачи электрохимических сигналов от нейрона к нейрону, на которой по большей части основаны наше мышление и локомоция. Эфапс — древний механизм, элемент прошлого. Часто он вообще не упоминается в учебниках. Но чувства — также элемент прошлого, дошедший до наших дней потому, что он чрезвычайно полезен, более того — незаменим. Эфапс мог бы, к примеру, изменять стимуляцию аксонов, усиливая реакции, передающиеся по нерву. Кстати, волокна блуждающего нерва, главного проводника сигналов от всей грудной клетки и брюшной полости к мозгу, почти все немиелинизированы. Эфапс вполне может играть какую-то роль в его чрезвычайно важной работе.

Несинаптические механизмы передачи — реальность. Они могут действовать не только между аксонами, но и между клеточными телами и даже между нейронами и вспомогательными клетками, такими как глия²⁴.

Удивительно, что столь многие странности во взаимоотношениях между телом и мозгом остаются неизвестными либо незамеченными. Одно из самых удивительных упущений относится к энтеральной нервной системе — обширному компоненту нервной системы, который управляет пищеварительным трактом, начиная от глотки и пищевода. Ее редко упоминают в медицинских учебниках, а если и упоминают, то обычно рассматривают как “периферический” компонент нервной системы. До недавнего времени она не удостаивалась детального изучения. Она практически не упоминается в научных работах о гомеостазе, чувствах и эмоциях, включая и мои собственные статьи, где я ссылался на энтеральную нервную систему слишком осторожно.

В реальности энтеральная нервная система скорее центральная, чем периферическая. Она огромна по структуре и незаменима по функциям. По различным оценкам, она состоит из 100–600 млн нейронов, что сравнимо с их числом во всем спинном мозге. Большинство ее нейронов внутренние — в том же смысле, в котором внутренними являются большинство нейронов высших отделов мозга; то есть они исконно принадлежат этой структуре, а не дотягиваются до нее из других мест организма, и выполняют свои задачи внутри структуры, а не проецируются куда-либо. Лишь небольшую долю нейронов составляют нейроны наружные, и они проецируются на центральную нервную систему в основном через знаменитый блуждающий нерв. На каждый наружный нейрон приходится около 2 000 внутренних — истинный признак независимой нервной структуры. Соответственно, функционирование энтеральной нервной системы находится по большей части под ее собственным контролем. Центральная нервная система не говорит энтеральной системе, что делать или как это делать, но может влиять на ее работу. Вкратце, между энтеральной нервной системой и центральной нервной системой идет постоянный диалог, хотя коммуникативный поток направлен в основном от кишечника к мозгу.

С недавних пор энтеральную нервную систему называют “вторым мозгом”. Этим почетным наименованием система обязана своему большому размеру и автономии. Несомненно, на данный момент эволюции в структурном и функциональном плане энтеральная нервная система уступает только высшему мозгу. Есть, однако, кое-какие свидетельства, указывающие на то, что исторически развитие энтеральных нервных систем могло в действительности предшествовать развитию центральных нервных систем²⁵. Все основания, заставляющие так думать, связаны с гомеостазом. У многоклеточных организмов пищеварительная функция — ключ к обработке источников энергии. Поедание, пищеварение, извлечение необходимых компонентов и испражнение — сложные и незаменимые операции для жизни организма. Единственная столь же незаменимая, но гораздо более простая, чем пищеварение, функция — дыхание. Но получать кислород из дыхательных путей и возвращать углекислый газ в окружающую атмосферу — пустяки в сравнении со всеми задачами, которые приходится решать пищеварительному тракту.

Если задаться целью отыскать момент появления пищеварительного тракта в эволюции, то можно обнаружить нечто ему подобное у примитивных существ из типа книдарий, уже упоминавшихся мною ранее. Как отмечалось выше, книдарии похожи на мешки и в буквальном смысле выживают на плаву. Их нервные системы — это нервные сети, которые считаются древнейшей формой нервной системы. Нервные сети напоминают современную энтеральную нервную систему в двух отношениях. Во-первых, они порождают перистальтические движения, облегчающие перемещение воды с пищей в организм, внутри организма и из него. Во-вторых, морфологически они удивительно напоминают важную анатомическую особенность энтеральной нервной системы млекопитающих — нервное сплетение Ауэрбаха. В то время как книдарии восходят к докембрийскому времени, структуры, напоминающие будущую центральную нервную систему, появятся только у плоских червей в кембрийский период. Интригует мысль, что энтеральная нервная система вполне могла быть самым первым мозгом.

Учитывая мои предшествующие замечания о миелине, не стоит удивляться, что нейроны энтеральной нервной системы не миелинизированы. Аксоны собраны в пучки и не полностью обернуты изолирующей массой кишечной глии. Подобная конструкция вполне может позволять эфаптическую проводимость — перпендикулярные аксону взаимодействия, которые мы упоминали в связи с немиелинизированными нейронами периферической нервной системы. Активность в небольшом числе аксонов может влиять на соседние волокна в пучке и приводить к усилению сигнала. Задействование соседних волокон, иннервирующих смежные участки, вызовет характерные, смутно локализованные ощущения, обусловленные работой пищеварительной системы.

Ряд данных указывает на то, что пищеварительный тракт и энтеральная нервная система играют важную роль в чувствах и настроении²⁶. Я не удивился бы, если бы, к примеру, “глобальное” переживание оттенков благополучия оказалось тесно связанным с функциями энтеральной нервной системы. Другой пример — тошнота. Энтеральная нервная система — основной приток блуждающего нерва, главный проводник сигналов от органов брюшной полости к мозгу. Но есть и другие интригующие факты, имеющие прямое отношение к этому соображению. Пищеварительные расстройства, к примеру, обычно коррелируют с патологиями настроения, и, что любопытно, энтеральная нервная система вырабатывает 95 % всего нашего серотонина — нейромедиатора, известного своей ключевой ролью в аффективных расстройствах и их лечении²⁷. Но, возможно, самый впечатляющий новый факт, который стоит здесь сообщить, — это тесная связь кишечника с миром бактерий. Многие бактерии живут с нами в счастливом симбиозе, повсеместно селясь на нашей коже и слизистых, в особенности там, где кожа и слизистые образуют складки. Но больше всего бактерий в кишечнике: там обитают миллиарды этих отдельных организмов — то есть их количество превышает количество отдельных человеческих клеток во всем организме человека. Каким образом они прямо или косвенно влияют на мир чувств — интригующая тема для науки XXI века²⁸.

Когда я переживаю образы, населяющие мой ментальный мир, куда конкретно я помещаю чувства? На этот вопрос ответить легко: я локализую чувства в теле, репрезентированном в моем разуме, зачастую с достаточно подробными координатами, достойными GPS-навигатора. Если я, чистя картошку, порежусь, я почувствую порез у себя на пальце, и физиологические механизмы боли скажут мне, где именно случился порез: на коже и мякоти моего левого указательного пальца. Сложный процесс, отвечающий за боль (и описанный выше), сначала имеет локальный характер, но он продолжается, когда нервные сигналы поступают в спинальные ганглии, связанные с верхними конечностями. Здесь этот процесс тоже не чисто нейрональный — в том смысле, что молекулы, циркулирующие в крови, могут воздействовать на нейроны непосредственно. В свою очередь, так называемые псевдоуниполярные нейроны, чьи клеточные тела расположены внутри спинальных ганглиев, передают сигналы в спинной мозг, с дорсальными и вентральными рогами которого они сложным образом соединяются на соответствующем уровне. Только на этом уровне, возможно, происходит традиционная передача и сигналы поднимаются оттуда вверх к ядрам ствола мозга, таламусу и коре.

Стандартное объяснение заключается в том, что мой мозг может просто регистрировать, наподобие GPS, местоположение пореза на большой световой панели, вроде той, что можно найти в диспетчерской большой фабрики или, если хотите, в кабине современного самолета. Свет вспыхивает в точке X панели Y. Это сигнализирует о проблеме в точке X, так как у человека в рубке есть разум, позволяющий придать сигналу значение. Человек, отвечающий за мониторинг панели, или пилот, или робот, предназначенный для выполнения функции мониторинга, поднимает тревогу и предпринимает действие по коррекции. Но наше соглашение между телом и мозгом, по-видимому, работает иначе. Мы действительно локализуем боль (что, разумеется, полезно), однако не менее важно то, что эмоциональная реакция на боль заставляет нас замереть, — и тогда она ощущается. Отчасти наша интерпретация и по большей части наша реакция зависят от чувства. Мы реагируем соответственно и даже, при возможности, осознанно.

Любопытно, что в нашем мозге тоже имеются панели, как на фабрике или в самолете, расположенные в соматосенсорных зонах коры, где содержатся карты различных аспектов строения нашего тела: головы, туловища, конечностей — и их мышечно-скелетного каркаса. Однако мы не чувствуем боль в мозговой панели, как и проблема на фабрике не находится на панели, сигнализирующей о ней. Мы чувствуем боль в ее источнике, на периферии, и именно там некоторые конструкторы значимости начинают свою нелегкую работу. Эта полезная система координат требует, чтобы области мозга, наиболее ответственные за переживание чувств — некоторые ядра ствола мозга, островковая и поясная кора, — активировались одновременно с областями мозга, отвечающими за локализацию периферических процессов в пределах глобальной нейрональной карты тела, например, с соматосенсорной корой. Ментальный процесс подсвечивает содержимое, связанное одновременно с чувством и с точкой, породившей этот процесс. Эти два аспекта не обязаны осуществляться в одном и том же нейрональном пространстве, и очевидно, что они действительно раздельны. Они восходят к различным частям нервной системы, которые трудятся в быстрой последовательности, но в основном в пределах одного промежутка времени. Более того: две эти различные части могут быть функционально связаны нервными связями, образуя систему.

Вернемся к моему приключению с картошкой: локальные подробности утраты целостности, которой подверглось мое тело, порождают заметные химические, сенсорные и моторные потрясения, которые не оставят меня в покое, пока я каким-то образом не решу проблему. Мне нельзя проигнорировать это или забыть об этом, так как отрицательная значимость моего процесса чувствования принудительно отвлекает мое внимание от других вещей. Она также практически гарантирует, что я достаточно эффективно запомню детали события. В содержании моего ментального опыта нет ничего далекого или отстраненного. Больше никогда не буду чистить картошку.

Что мы можем на данный момент уверенно сказать о чувствах? Мы можем сказать, что уникальность этого феномена тесно связана с важной гомеостатической ролью, которую они играют. Условия порождения чувств радикально отличаются от таковых для всех прочих сенсорных явлений. Отношения между нервной системой и телом по меньшей мере необычны: первая находится внутри последнего, не просто соседствуя, но в некоторых отношениях будучи связана с ним непрерывно и интерактивно. Как показано в предыдущих разделах, тело и нейрональные операции сливаются на множественных уровнях — от периферии нервной системы вплоть до коры и прилежащих к ней крупных ядер. Это, как и тот факт, что тело и нервная система находятся в непрерывном диалоге, обусловленном гомеостатическими потребностями, предполагает, что чувства основываются в физиологическом плане на гибридных процессах, которые не являются ни чисто нейрональными, ни чисто телесными. Таковы факты и обстоятельства по обе стороны уравнения: ментальное переживание, которое мы называем чувством, с одной стороны, и тело и нервные процессы, которые с ним косвенно связаны, — с другой. Дальнейшее исследование физиологии, стоящей за нейрональным и телесным аспектами, обещает пролить больше света на ментальную сторону уравнения.

Есть кое-что, особо интригующее меня в памяти и чувствах. Это то, каким образом (по крайней мере для некоторых из нас) столь многие приятные моменты прошлого в воспоминаниях становятся чудесными или даже необычайными моментами прошлого. Приятное становится чудесным, чудесное необычайным — трансформация бывает волшебной и занимательной. Материал заново классифицируется и переоценивается. Вспоминаемое подслащивается так, что детали становятся более яркими и более тонко вырезанными. Например, зрительные и слуховые образы усиливаются, а связанные с ними чувства становятся теплее и богаче по тону и переживаются столь восхитительно, что сама мысль о прерывании воспоминаний становится болезненной, пусть даже прошлое переживание было позитивно.

Зададимся вопросом, что может отвечать за эту трансформацию. Сомневаюсь, что объяснение кроется в возрасте (лично я всегда переживал воспоминания подобным образом), хотя с возрастом этот эффект и может стать более выраженным. Растет ли с возрастом частота эпизодов позитивного опыта, которые могут чаще вспоминаться как замечательные? Вряд ли. Кстати, улучшение воспоминаний, если можно так назвать этот процесс, обусловлено не лакировкой событий или забыванием деталей. Напротив, детали вспоминаемых событий могут становиться более многочисленными; немало образов из этой композиции могут жить довольно долго и производить усиленную эмоциональную реакцию. Возможно, это в конце концов и объясняет улучшение: тщательное редактирование воспоминаний приводит к тому, что определенные ключевые образы получают больше экранного времени и, соответственно, возможность вызывать более законченные эмоции, которые, в свою очередь, дают более глубокие чувства. Одно можно сказать с уверенностью: то предельно позитивное чувство, которым сопровождается вспоминание, не входит в материал самих воспоминаний. Это чувство свежее, зародившееся в результате сильных эмоциональных реакций, порождаемых воспоминаниями. Сами по себе чувства никогда не запоминаются и потому не могут быть воспроизведены из памяти. Они могут воссоздаваться, более или менее точно, на ходу, в дополнение к извлекаемым из памяти фактам и в качестве их сопровождения.

Нельзя сказать, что память о дурных моментах не сохраняется и недоступна. Дело скорее в том, какую роль ей позволяется играть в сознании в настоящий момент. Детали доступны, и, безусловно, из них можно извлечь мучительно болезненные переживания. Но, возможно, плохие воспоминания не усиливаются со временем, в отличие от воспоминаний хороших, которые с каждым извлечением из памяти становятся все лучше. Дело не в забывании подробностей плохих воспоминаний, но в том, что вы не слишком долго сосредотачиваетесь на них, а это снижает их негативность. Результатом становится высокоадаптивное повышение благополучия³⁰. Сюда может вносить вклад и эффект последнего впечатления, описанный Даниэлем Канеманом и Амосом Тверски. Мы склонны формировать яркие воспоминания о наиболее вознаграждающих аспектах сцены из прошлого и размывать остальные. Память несовершенна³¹.

Не все люди сообщают о подобной аффективно-позитивной перестройке воспоминаний. Некоторые считают, что их воспоминания такие, какими им и следует быть, не лучше и не хуже. Предсказуемо, что пессимисты среди нас сообщают об ухудшении. Но все это трудно измерить и оценить, так как течение наших жизней различно, во многом в силу причин, связанных именно с нашими аффективными стилями.

Почему важно учитывать такие явления? Одна из причин связана с предвидением будущего. То, на что мы надеемся, то, как мы смотрим на будущую жизнь, зависимо от прошлого, причем не только в объективном, фактически подтверждаемом смысле, но и в смысле переживания или реконструкции объективных данных в воспоминаниях. Воспоминание зависит от всего, что делает нас уникальными личностями. Стили нашей личности связаны множеством нитей с типичными когнитивными и аффективными модусами, балансом индивидуального опыта в аффективном плане, культурной идентичностью, достижениями, везением. Как и что мы творим в культуре, как реагируем на культурные явления, зависит от фокусов нашей несовершенной памяти, которой манипулируют чувства.

В нормальных условиях, когда мы бодрствуем, без всякой суеты или планирования, образы, поток которых проходит через наш разум, имеет точку зрения — нашу. Мы спонтанно распознаем себя как субъектов наших ментальных переживаний. Материал в моем разуме принадлежит мне, и я автоматически предполагаю, что материал в вашем разуме — ваш. Каждый из нас оценивает ментальное содержание с определенной точки зрения, моей или вашей. Если мы совместно созерцаем одну и ту же сцену, мы мгновенно понимаем, что у нас разные точки зрения.

Термин “сознание” применяется к естественному, но специфическому ментальному состоянию, характеризующемуся вышеописанными чертами. Это ментальное состояние позволяет его обладателю приватно переживать окружающий мир и, что не менее важно, переживать аспекты собственного бытия. В практических целях вселенная знаний — настоящих и прошлых, которые могут быть вызваны в приватном психическом мире, — материализуется для его владельца только тогда, когда его разум находится в сознательном состоянии, способном обозревать собственное содержимое с его или ее субъективной точки зрения. Эта точка зрения настолько важна для общего процесса осознания, что возникает соблазн говорить попросту о “субъективности”, отбросив термин “сознание” и связанные с ним отвлекающие факторы. Однако соблазну этому следует противиться, так как лишь термин “сознание” передает добавочный и важный компонент осознанных состояний: интегрированный опыт, который подразумевает помещение ментального содержания в более-менее единую многомерную панораму. Наконец, субъективность и интегрированный опыт суть критически важные компоненты сознания. Цель настоящей главы — прояснить, почему субъективность и интегрированный опыт являются необходимой базой для культурного разума. В отсутствие субъективности ничто не имеет значения; в отсутствие той или иной степени интегрированного опыта рефлексия и интуиция, необходимые для творчества, невозможны¹.

У осознанного состояния разума есть несколько важных признаков. Он бодрствует, а не спит. Он бдителен и сосредоточен, а не дремотен, спутан или рассеян. Он ориентирован на время и пространство. Образы в психике — звуковые, визуальные, ощущения и так далее — правильно сформированы, представлены четко и поддаются анализу. Этого не бывает, когда вы находитесь под влиянием “психоактивных” веществ — от алкоголя до психоделических наркотиков. В театре вашего разума — вашем собственном картезианском театре, если угодно, — занавес поднят, актеры на сцене говорят и двигаются, рампа включена, звуковые эффекты в наличии, но главное, присутствует публика, то есть ВЫ. Вы не видите себя, вы просто чувствуете (ощущаете), что перед театральной сценой сидит какое-то “Я”, субъект-зритель представления, заполняя пространство напротив сценической неуничтожимой четвертой стены. И, боюсь, сейчас последует нечто куда более странное: временами вы можете ощущать, что еще одна часть вас смотрит на ВАС, пока вы смотрите спектакль.

Здесь некоторые читатели забеспокоятся, что я попадаю во всевозможные ловушки, ибо предполагаю в этом потоке метафор, что в мозгу есть реальное место, играющее двойную роль: театра и форума для ментального опыта одновременно. Успокойтесь, это не так. И я не считаю, что в моем или вашем мозге существуют маленькие “я” или “вы”, переживающие опыт. Нет никаких гомункулов, и нет гомункулов в гомункулах, и не существует бесконечного регресса философской легенды. Неоспоримый факт, однако, заключается в том, что все это происходит, как если бы существовал театр или гигантский киноэкран и как если бы в зрительном зале сидели я или вы. Это вполне можно называть иллюзией — но при условии, что мы признаем наличие за ней устойчивых биологических процессов, которые сможем использовать для объяснения данного явления. Мы не можем попросту отмахнуться от всего этого, сделав вид, будто иллюзии не имеют значения. Нашему организму и в особенности нашей нервной системе и телу, с которым она взаимодействует, не нужны ни реальный театр, ни зрители. Он использует иные трюки из арсенала партнерства тела и мозга, чтобы получить, как мы вскоре убедимся, те же самые результаты².

Что еще вы наблюдаете как субъект своего сознающего разума? Вы можете наблюдать, к примеру, что ваш сознающий разум не монолитен. Он составной. У него есть части. Эти части плотно интегрированы — настолько плотно, что одни зависят от других, — но тем не менее это части. В зависимости от того, как вы делаете это наблюдение, одни части могут быть более насущны, чем другие. Наиболее насущная часть вашего сознающего разума, которая обычно главенствует над процессом, связана с образами многих сенсорных модальностей — зрительной, слуховой, тактильной, вкусовой и обонятельной. В большинстве своем эти образы соответствуют объектам и событиям окружающего мира. Они более или менее интегрированы в комплексы, их относительная многочисленность связана с деятельностью, которой вы заняты в данный момент. Если вы слушаете музыку, вполне могут доминировать звуковые образы. Если вы обедаете, особенно заметны будут вкусовые и обонятельные образы. Некоторые образы складываются в нарративы или части нарративов. Вперемешку с образами, связанными с текущим восприятием, могут возникать образы, реконструируемые из прошлого, вспоминаемые в данный момент потому, что они имеют отношение к текущей деятельности. Эти образы входят в состав воспоминаний об объектах, действиях или событиях, включенных в старые нарративы или хранящихся по отдельности. Ваш сознающий разум включает также схемы, связывающие образы, или абстракции, выводимые из данных образов. В зависимости от стиля мышления, эти схемы и абстракции можно ощущать более или менее четко, под чем я подразумеваю, например, что можно сконструировать, сквозь тусклое стекло[7], вторичные образы движений предметов в пространстве или пространственных отношений между объектами.

Параллельно этому суперфильму-в-мозге текут символы, и некоторые из них составляют вербальный трек, переводящий объекты и действия в слова и предложения. У большинства смертных словесный трек в основном слуховой и не обязан быть исчерпывающим: переводится далеко не все; наш разум не занимается подготовкой субтитров для каждой строчки диалога или описанием каждого зрелища. Это вербальный трек “по требованию”, который переводит образы, сыплющиеся из внешнего мира, но также по необходимости и образы мира внутреннего, обсужденного нами выше.

Присутствие этого вербального трека — один из оставшихся и на данный момент неоспоримых аргументов в пользу человеческой исключительности. Другие животные, сколь бы уважительно к ним ни относиться, не транслируют свои образы в слова — пусть даже их умы способны на множество видов разумного поведения, доступного или недоступного нам.

Вербальный трек принимает участие в создании нарративного потока человеческой психики и у большинства из нас вполне может быть главным его организатором. Прибегая к невербальным, квазикинематографическим способам — но тоже словами, — мы безостановочно рассказываем истории, себе (весьма приватно) и другим. Благодаря такому изобилию нарратива мы даже добираемся до новых смыслов, более высоких, чем смыслы отдельных компонентов истории.

А как насчет других компонентов сознающего разума? Оказывается, они представляют собой образы самого организма! Один комплекс состоит из образов древнего внутреннего мира, мира химии и висцеральных органов, на котором основываются чувства, — наделенные валентностью образы, столь отчетливые в любом разуме. Чувства, обусловленные фоновым гомеостатическим состоянием и при многих эмоциональных реакциях порождаемые самими образами внешнего мира, вносят основной вклад в наш сознающий разум. Они обеспечивают тот элемент квалиа, который традиционно обсуждается в связи с проблемой сознания. Наконец, существуют образы нового внутреннего мира, мира мышечно-скелетного каркаса и его сенсорных порталов. Образы скелетного каркаса формируют фантомный образ тела, к которому могут привязываться все прочие образы. Результатом таких объединенных процессов репрезентации становится не просто великая пьеса, симфония или фильм. Это — эпическое мультимедийное шоу.

Насколько данные компоненты разума правят нашей ментальной жизнью — то есть привлекают внимание, — зависит от множества факторов: возраста, темперамента, культуры, ситуации, стиля мышления… так как все мы склонны давать больше или меньше воли то аспектам окружающего мира, то мира аффекта.

В нормальных условиях как интенсивность функции субъективности, так и степень интеграции образов варьируют. Когда мы погружены в страстное переживание нарратива или тем более создание его с нуля, функция субъективности может быть крайне малозаметной. Однако она никуда не девается, она всегда доступна и готова быстро занять свою центральную роль.

Когда мы, например, полностью поглощены тем, что происходит с персонажами в фильме, мы не обязательно думаем о себе и утруждаем себя соотнесением своего удовольствия с присутствием субъекта. Зачем нам прилагать дополнительные усилия по обработке информации к “я”? Достаточно стабильного присутствия референциального “я”. Но обратите внимание, что если в данный момент слово или событие в фильме ассоциируется с вашим конкретным прошлым опытом и провоцирует реакцию — мысль, эмоциональный ответ и конкретное чувство, — то наш “субъект” тут же становится насущным; мы моментально соотносим в переживании материал сценария и наше собственное присутствие, которое теперь стало заметнее в сознающем уме. Это происходит с еще большей вероятностью, когда мы располагаем полным контролем над временем, необходимым, чтобы усвоить материал. Так происходит, когда мы читаем роман или даже увлекательную книгу в жанре нон-фикшн. Мы имеем возможность настраивать темп усвоения и мысленной трансляции по собственной воле, чего не происходит в случае с переживанием фильма, если только мы не покинем позицию зрителя и не отвлечемся от экрана. Классическое переживание кинофильма — как и музыки, и реальности — навязывает собственный темп усвоения. Если вы хотите свободы, обращайтесь к литературе.

Наконец, я хочу отметить, что образы внутреннего мира выполняют двойную работу. С одной стороны, они вносят свой вклад в мультимедийное шоу сознания: они наблюдаемы как часть спектакля сознания. С другой стороны, эти образы участвуют в конструировании чувств и в таком качестве способствуют порождению субъективности, то есть того свойства сознания, которое и позволяет нам быть зрителями. Это может показаться сбивающим с толку и поначалу даже парадоксальным, но — нет. Эти процессы вложены один в другой. Чувства обеспечивают элемент квалиа, входящий в субъективность. В свою очередь, субъективность позволяет чувствам рассматриваться как конкретные объекты в сознательном переживании. Кажущийся парадокс подчеркивает тот факт, что мы не можем обсуждать физиологию сознания, не говоря о чувствах, и наоборот.

Давайте пока отложим в сторонку самые насущные образы сознающего разума — те, что в основном и составляют содержание нарративов, — и сосредоточимся на образах, составляющих важнейший инструмент реализации сознания: субъективность. Причина, по которой я могу описывать все происходящее в моем разуме и говорить, выражаясь обиходно, что это “у меня в сознании”, в том, что образы, населяющие мой ум, автоматически становятся моими образами, образами, на которые я могу обратить внимание и исследовать их с большим или меньшим усилием либо с большей или меньшей ясностью. Мне не нужно ни самому предпринимать какие-то действия, ни обращаться за помощью, чтобы знать, что эти образы принадлежат мне, хозяину своего разума и тела, в котором конструируется этот разум, пока я, хозяин живого организма, который я населяю, пишу эти строки.

Когда субъективность исчезает — когда на образы в уме больше не претендует автоматически их законный хозяин/субъект, — сознание прекращает нормально работать. Если бы мне или читателю не давали удерживать явное содержимое сознания в субъективной точке зрения, это содержимое плавало бы без руля и ветрил и никому бы конкретно не принадлежало. Кто узнал бы о его существовании? Сознание исчезло бы, как и смысл момента. Чувство бытия прервалось бы.

Интересно, что простой трюк — трюк субъективности, который можно также назвать трюком обладания, — способен превратить усилия вашего ума по созданию образов в осмысленный и ориентирующий материал либо, просто в силу своего отсутствия, сделать всю затею с разумом фактически бесполезной. Несомненно, если мы хотим понять, как устроено сознание, нам нужно разобраться в устройстве субъективности.

Достаточно ли сложного процесса субъективности, с его составляющими в виде точки зрения и чувственности для того, чтобы объяснить сознание так, как мы обозначили на первых страницах этой главы? Ответ отрицательный. Я писал о переживании присутствия на мультимедийном шоу, где ВЫ или я играем роль зрителя и где время от времени мы можем даже созерцать зрелище себя самих, присутствующих на этом шоу. Субъективности, сколь бы она ни была сложна, недостаточно. Для того чтобы сознание стало возможным, нам нужен еще один процесс, который состоит из интеграции образов и соответствующих субъективностей в более или менее широкую картину.

Сознание в полном смысле слова — это специфическое состояние ума, в котором мысленные образы напитываются субъективностью и переживаются в более или менее широкоохватном интегрированном представлении⁴.

В идее, что сознание в широком смысле слова присутствует повсюду у множества видов живого, что-то есть. Вопрос, конечно, в “типе” и количестве сознания, которое демонстрируют другие виды. Не приходится сомневаться, что бактерии и простейшие ощущают условия окружающей среды и реагируют на них. Как и инфузории-туфельки. Растения реагируют на температуру, влажность и уровень инсоляции, медленно отращивая корни или поворачивая листья и цветки. Все эти существа непрерывно ощущают присутствие других живых существ или окружающей среды. Но я не могу назвать их сознательными в традиционном значении слова, так как традиционное значение привязано к представлениям о психике и чувствах, а психику и чувства я, в свою очередь, связываю с наличием нервной системы⁷. У вышеперечисленных существ нет нервной системы, и ничто не заставляет предположить, что у них бывают ментальные состояния. Короче говоря, ментальное состояние — разум (или психика) — это базовое условие для существования сознательных переживаний в традиционном смысле. Когда же разум обретает точку зрения — то есть субъективную точку зрения, — то возможно начало настоящего сознания.

Но хватит о началах. Заканчивается сознание, как мы убедились, на самом верху, в стратосфере сложных, интегрированных, мультисенсорных переживаний, к которым применяется субъективность. Эти переживания относятся как к текущему внешнему миру, так и к сложным мирам прошлого, то есть к миру прошлого опыта субъекта, восстанавливаемому из воспоминаний. Они также относятся к миру текущего телесного состояния субъекта, который, как я уже отмечал раньше, служит якорем для процесса субъективности и важнейшим элементом сознания вообще.

Тот факт, что между чувствительностью и раздражимостью растений или одноклеточных, с одной стороны, и ментальными состояниями — с другой, лежит большое эволюционное расстояние, не означает, что чувствительность, психические состояния и сознание не связаны друг с другом. Напротив, ментальные состояния и сознание опираются на дальнейшее развитие — у существ, обладающих нервной системой, — стратегий и механизмов, присутствующих у более простых, еще не обладающих ею существ. Этот процесс эволюционно начинается в нервных узлах, в ганглиях и ядрах центральной нервной системы. Впоследствии он осуществляется в мозге правильным образом.

Между феноменом клеточной чувствительности как базового уровня этого естественного процесса и ментальными состояниями в полном смысле данного термина располагается важнейший промежуточный уровень, состоящий из самых фундаментальных ментальных состояний — чувств. Чувства — это базовые ментальные состояния, возможно, те самые базовые ментальные состояния, которые соответствуют определенному основополагающему содержимому: внутреннему состоянию тела, которому присуще сознание. И так как чувства соответствуют различному качеству состояния жизни внутри тела, они по необходимости наделены валентностью: то есть они хорошие или плохие, положительные или отрицательные, привлекательные или отталкивающие, приятные или неприятные, связанные с удовольствием или с болью.

Когда чувства, описывающие внутреннее состояние жизни сейчас, “помещаются” или даже “локализуются” внутри текущей точки зрения всего организма, возникает субъективность. С этого момента окружающие нас события, события, в которых мы участвуем, и наши воспоминания приобретают новую возможность: они становятся действительно значимыми для нас; они могут повлиять на ход нашей жизни. Человеческие культурные инновации требуют этой ступени — чтобы события стали значимыми, чтобы они автоматически классифицировались как благие или нет для индивида, которому они принадлежат. Чувства сознательные, имеющие обладателя, позволяют дать первичную оценку человеческим ситуациям, диагностировать, проблемные они или нет. Они оживляют воображение и возбуждают процесс рассуждения, на основании которого ситуация будет расценена как ложная тревога или как проблемная. Субъективность необходима в качестве двигателя творческого интеллекта, создающего явления культуры.

Субъективность смогла наделить образы, психику и чувства новыми качествами: ощущением принадлежности, связанным с конкретным организмом, в котором имеют место эти явления; свойством “нашести”, которое позволяет войти во вселенную индивидуальности. Ментальные переживания дали психике новый толчок, одарили преимуществом бесчисленные виды живого. А у человека ментальные переживания стали непосредственными рычагами при целенаправленном конструировании культуры: переживания боли, страдания и удовольствия сделались основаниями для человеческих потребностей, опорой человеческих изобретений — в резком контрасте с набором видов поведения, прежде создававшихся путем естественного отбора и передачи генов. Пропасть между двумя наборами процессов — биологической эволюцией и культурной эволюцией — столь велика, что можно упустить из виду тот факт, что гомеостаз является движущей силой обоих.

Образы не могут переживаться сами по себе, они должны входить в контекст, включающий специфические наборы образов, связанных с организмом, — тех, что естественным путем рассказывают историю о том, как организм реагирует на взаимоотношения своих сенсорных приспособлений с конкретным объектом. Где именно находится этот объект — во внешнем ли мире, в самом ли теле либо восстанавливается через воспоминание, сформированное при прошлом создании образа чего-либо внутреннего или внешнего по отношению к организму, — неважно. Субъективность есть постоянно конструируемый нарратив. Этот нарратив возникает у организмов в сочетании с определенными особенностями мозга в процессе их взаимодействия с окружающим миром, миром своей памяти о прошлом и своим миром внутреннего⁸.

Вот в чем заключается сущность тайны, стоящей за сознанием.

Философ Дэвид Чалмерс, занимаясь исследованием сознания, выделил две проблемы его изучения⁹. На деле обе проблемы связаны с пониманием того, как органический материал нервной системы может порождать сознание. Первая проблема, которую он назвал “легкой”, имеет отношение к сложным, но поддающимся расшифровке механизмам, позволяющим мозгу конструировать образы, и инструментам, с помощью которых этими образами можно манипулировать, — таким как память, речь, мышление и принятие решений. Чалмерс полагал, что изобретательность и время разрешат легкую проблему. Я считаю, что тут он был прав. Он — по-моему, благоразумно — не рассматривал картирование и порождение образов.

“Трудная” проблема, выделенная Чалмерсом, — это понимание того, как и почему “легкие” элементы нашей психической деятельности становятся осознанными. Говоря его словами, “почему выполнение этих психических функций [функций, подпадающих под категорию легкой проблемы] сопровождается переживанием?”. Итак, трудная проблема связана с вопросом ментального опыта и того, как ментальный опыт конструируется. Когда я осознаю некий объект восприятия — например, вас, читатель, или образ картины с ее формами, красками и иллюзией глубины, — я автоматически понимаю, что тот и другой образ принадлежат мне и никому другому, что они мои. Как отмечалось выше, этот аспект ментального опыта известен как субъективность, однако простое упоминание субъективности не дает функциональных составляющих, из которых, как я только что предположил, она конструируется. Я имею в виду качество ментального опыта — чувственность, — и место чувственности в рамке точки зрения организма.

Все способности нашего разума участвуют в культурном процессе человека, но в последних главах я решил осветить способность порождать образы, аффект и самосознание, так как культурный разум без этих способностей немыслим. Память, язык, воображение и мышление — ведущие участники культурного процесса, однако они требуют порождения образов. Что касается творческого интеллекта, отвечающего за реальные практики и артефакты культур, он не может действовать без аффекта и самосознания. Любопытно, что эмоции и сознание тоже оказываются ускользающими способностями, забытыми в родовых муках рационалистической и когнитивной революций. Они заслуживают особого внимания.

К концу XIX века роль биологии в формировании культурных событий признавали, среди прочих, Чарльз Дарвин, Уильям Джеймс, Зигмунд Фрейд и Эмиль Дюркгейм¹. Примерно в то же время и в первые десятилетия XX века биологические факты привлекались рядом теоретиков (в их числе были Герберт Спенсер и Томас Мальтус[8]), чтобы оправдать применение дарвинистского мышления к обществу. Это направление, обычно известное как социал-дарвинизм, привело к евгеническим рекомендациям в Европе и США. Позже, во времена Третьего рейха, неверно интерпретированные биологические факты применялись к человеческому обществу с целью произвести радикальную социокультурную трансформацию. Результатом стало ужасающее массовое истребление отдельных групп людей из-за их этнического происхождения либо политической и поведенческой идентичности. Вина за это человеческое извращение — что понятно, но несправедливо — возлагалась на биологию. Понадобились десятилетия, чтобы отношения между биологией и культурой стали приемлемым предметом изучения².

В заключительной четверти XX века и позднее социобиология и отпочковавашаяся от нее дисциплина, эволюционная психология, подвели базу не только под биологический взгляд на культурный разум, но и под биологическую передачу культурных признаков³. В последней сфере усилия сосредоточились на отношении между культурой и процессом генетической репликации. Тот факт, что миры чувства и разума находятся в нескончаемом взаимодействии и что культурные идеи, объекты и практики неизбежно попадают в ловушку их компромиссов и противоречий, не оказывался в центре внимания эволюционных психологов (хотя они и включают в свои гипотезы действующий компонент мира аффекта — такой как эмоции). То же относится к теме, выбранной мною для этой книги: способам, которыми культурный разум справляется с человеческой драмой и использует человеческие возможности, и тому, как культурный отбор довершает работу культурного разума и дополняет достижения генетической передачи информации. Я не объявляю аффект и человеческую драму главными и не исключаю других участников культурного процесса. Я просто сосредотачиваю внимание на эмоциональной сфере — и на чувствах в особенности — в надежде более внятно встроить его в объяснение биологии культур. Чтобы этого достигнуть, мне следует настаивать на роли гомеостаза и его сознательного делегата — чувства — в культурном процессе. Несмотря на все исторические вылазки биологии в мир культуры, идея гомеостаза, даже в традиционном и узком смысле регуляции жизни, отсутствует в классических рассуждениях о культуре. Как отмечалось выше, Толкотт Парсонс упоминал гомеостаз, рассматривая культуры с точки зрения систем, но в его объяснении гомеостаз не имел ничего общего с чувствами или индивидами⁴.

Как увязать состояние гомеостаза с созданием культурного инструмента, способного исправлять гомеостатический дефицит? Как я предположил, мостик обеспечивает чувство — психическое выражение гомеостатического состояния. Так как чувства ментально репрезентируют насущное состояние гомеостаза в данный момент и в силу пертурбаций, которые они способны порождать, чувства действуют как мотивы задействовать творческий интеллект, а последний служит звеном в цепи, отвечающей за само конструирование культурной практики или инструмента.

В первых главах этой книги я писал, что ряд важных аспектов человеческих культурных реакций имеет прообразы в поведении живых организмов, устроенных проще, чем мы. Удивительно эффективное социальное поведение этих организмов, однако, не было следствием могучего интеллекта и не было мотивировано чувствами, похожими на наши. Оно обусловлено тем естественным и необычайным методом, которым жизненный процесс справляется с гомеостатическим императивом — слепым борцом за выгодное индивидуальное и социальное поведение. Формулировка моего подхода к биологическим корням человеческого культурного сознания специально уточняет, что гомеостаз отвечает за появление поведенческих стратегий и приспособлений, способных гарантировать поддержание жизни и процветание как у простых, так и у сложных организмов, включая человека. У древнейших организмов гомеостаз породил предшественников чувств и субъективной точки зрения в отсутствие ментальных процессов. Не было ни чувств, ни субъективности — только механизмы, необходимые и достаточные, чтобы способствовать регуляции жизни до появления нервной системы и психики.

Все эти механизмы опирались на созданные естественным отбором химические вещества — в прообразах эндокринной и нервной систем — и им же созданные программы действий. Многие из этих механизмов хорошо сохранились и по сей день, и они известны нам как обусловленные эмоциями виды поведения.

У более поздних организмов, после появления нервных систем, стала возможна психика, а с ней стали возможны и чувства — вместе со всеми образами, отражающими внешний мир и его отношение к организму. Подобные образы опирались на субъективность, память, мышление, а впоследствии на вербальную речь и творческий интеллект. Вслед за этим возникли инструменты и практики, конституирующие культуры и цивилизации в традиционном смысле.

Гомеостаз обеспечивал выживание и процветание индивида и помогал создавать условия, чтобы тот продолжал существовать и размножался⁵. Поначалу живые организмы справлялись с этими задачами без помощи нервной системы и ума, но впоследствии они стали использовать умные и целенаправленные методы. В ходе эволюции отбирались самые выгодные стратегии из доступного множества, которые вследствие этого передавались генетически из поколения в поколение. У простых организмов отбор происходил из вариантов, естественно порождаемых процессами автономной самоорганизации; у сложных организмов отбор стал культурным — отбирались варианты, порожденные субъективно направленным изобретением. Уровень сложности менялся, но скрытые базовые гомеостатические задачи оставались теми же — выживание, процветание и потенциальное размножение. Это убедительная причина, по которой практики и инструменты, так или иначе демонстрирующие “социокультурные” характеристики, возникли в эволюции рано и появлялись неоднократно.

У одноклеточных организмов, таких как бактерии, мы обнаруживаем, что разнообразные виды социального поведения, без всякой целенаправленности со стороны организма, отражают имплицитное суждение о поведении других как о способствующем или не способствующем выживанию группы либо отдельных особей. То есть бактерии ведут себя так, как если бы они действительно судили. Это ранняя “культура”, которая достигается без “культурного разума”. Здесь можно говорить о ранней манифестации того рода схематического решения, которое будут использовать и которому станут предписывать мудрость и ясный рассудок, когда появится полноценная психика, способная продумать аналогичную по сути проблему.

У общественных насекомых, многоклеточных существ с развитой нервной системой, сложность “культурных” типов поведения выше. Их поведенческие практики сложнее, и у них существует также производство конкретных инструментов — например, архитектурной колонии как физической сущности. Многие другие виды производят также артефакты — сложные гнезда, простые орудия. Важное различие, конечно, состоит в том, что нечеловеческие культурные манифестации часто оказываются результатом достаточно устойчивых программ, задействованных в соответствующих обстоятельствах и в основном стереотипным образом. Эти программы составлялись на протяжении эпох — благодаря естественному отбору, под контролем гомеостаза — и передавались генетически. В случае безмозглых, безъядерных бактерий командные центры использования программ помещаются в клеточной цитоплазме; в случае многоклеточных животных, таких как насекомые, командные центры находятся в нервной системе, где были сформированы геномом.

Вглядываясь в эволюцию и ее ветви, можно различить пограничные переходы между допсихическими и постпсихическими организмами. В некотором смысле эти границы соответствуют различию между “докультурными” и “истинно культурными” видами поведения и разума. Имеется интригующее соответствие между чисто генетической эволюцией у первых и смешанной, но в основном культурной эволюцией у вторых.

Картина, которую можно нарисовать для человеческого культурного разума и его культур, отличается по многим параметрам. Главенствующий императив все тот же — гомеостаз, — но на пути к достижению результата сделано больше шагов. Во-первых, опираясь на уже имеющийся корпус простых социальных реакций, существовавших со времени зарождения бактериальной жизни — конкуренции, кооперации, простых эмоций, коллективного создания таких инструментов защиты как биопленки, — многие виды в предшествующей нам родословной эволюционировали и генетически передавали класс промежуточных механизмов, способных порождать сложные, прогомеостатические эмоциональные реакции, которые также чаще всего являются реакциями социальными. Важнейший компонент этих механизмов содержится в машинерии аффекта, описанной в гл. 7. Он отвечает за то, как активируются наши стремления и мотивации, а также за эмоциональную реакцию на различные стимулы и ситуации.

Во-вторых, опираясь на тот факт, что промежуточные механизмы порождают сложные эмоциональные реакции и их последующие психические переживания — чувства, — гомеостаз мог теперь действовать прозрачно. Чувства стали мотивами новых форм реакций, порождаемых уникально богатым творческим интеллектом и моторными способностями человека. Эти новые формы реакций получили возможность контролировать физиологические параметры и добиваться таких видов положительного баланса энергии, которые необходимы для гомеостаза. Но новые формы реакций стали инновационными и в другом отношении. Идеи, практики и инструменты человеческих культур могли передаваться культурно и были открыты для культурного отбора. В добавление к генетическим предшественникам, позволявшим организмам реагировать определенным образом при определенных обстоятельствах, культурные продукты теперь плясали отчасти под собственную дудку, сохраняясь либо исчезая самостоятельно, под руководством гомеостаза и определяемых им ценностей. Эта инновация подводит нас к третьей, не менее важной характеристике отношений между чувствами и культурой: чувства способны действовать также как арбитры процесса.

Природный процесс регуляции жизни ориентирует организмы так, что они работают в диапазоне параметров, совместимых с поддержанием жизни и процветанием. Героический процесс поддержания жизни требует точного, трудоемкого процесса регуляции как в отдельных клетках, так и в целых организмах. У сложных организмов чувства играют в этом процессе решающую роль на двух уровнях. Во-первых, как мы убедились, когда организмы вынуждены работать за пределами диапазона благополучия, они дрейфуют в сторону болезни и смерти. Когда это происходит, чувства становятся мощными помехами, которые привносят в мыслительный процесс стремление к желаемому гомеостатическому диапазону. Во-вторых, помимо того, что чувства порождают озабоченность, побуждают к мышлению и действию, они еще и служат арбитрами качества реакции. В конечном итоге чувства — судьи культурного творческого процесса. Дело в том, что по большей части преимущества культурных инноваций классифицируются в итоге как эффективные или неэффективные с помощью интерфейса чувств. Когда ощущение боли мотивирует решение, призванное устранить боль, о сокращении боли свидетельствует чувство, что боль отступает. Это необходимый сигнал, чтобы решить, сработало ли усилие. Чувства и рациональные части переплетаются в нераздельном, замкнутом, рефлексивном объятии. В этом объятии может преобладать один из партнеров, чувство или рациональность, но задействованы в нем оба.

Суммируя сказанное, категории культурной реакции, входящие в нынешний репертуар, должны были успешно корректировать разлад гомеостаза и возвращать организмы в прежний гомеостатический диапазон. Разумно предположить, что эти категории культурной реакции сохраняются потому, что они выполняли полезную функциональную цель и, соответственно, подлежали отбору в ходе культурной эволюции. Любопытно, что полезная функциональная цель также повышала уровень власти отдельных индивидов и, шире, групп индивидов относительно других. Технологии — хороший пример такой возможности: вспомним про опыт мореплавания, навыки торговли и счета, книгопечатание, а ныне и цифровые медиа. Несомненно, добавочная власть — преимущество для тех, у кого она в руках. Но достижение власти питается соответствующим образом прочувствованной амбицией, за которой следует ощущение вознаграждения. Идея, что культурные инструменты и практики были придуманы с целью управления эмоциональной сферой — и, если уж на то пошло, внесения гомеостатических поправок, — правдоподобна. Излишне также упоминать, что культурный отбор успешных инструментов и практик может отражаться на частотах генов.

Как эта идея работы культурного разума вписывается в реальные проявления человеческих культур? Разнообразные ранние технологии и, несомненно, некоторые из первых культурных явлений обосновать с этой точки зрения несложно. Изготовление орудий — для охоты, защиты и нападения, — жилища и одежда служат хорошими примерами того, как изобретения становились ответами на фундаментальные потребности. Люди впервые познакомились с этими потребностями через спонтанные гомеостатические ощущения — такие как голод, жажда, сильный холод или жара, боль, — которые связаны с управлением индивидуальными жизненными состояниями и означают дефицит гомеостаза. Потребность в пище — и поиске источников пищи (таких как мясо), которые достаточно быстро дают энергию; потребность в жилище, обеспечивающем укрытие от сурового климата и создающем безопасную гавань для детей; потребность защищать себя и группу от хищников и врагов — обо всем этом эффективно сигнализировали чувства, связанные, к примеру, с детско-родительской привязанностью или страхом. В соответствии с этими чувствами действовали затем знание, рассудок и воображение — короче говоря, творческий интеллект. Таким же образом состояния болезни — от ран и переломов до инфекций — обнаруживались в первую очередь благодаря гомеостатическим чувствам и преодолевались с помощью новых технологий, которые постепенно совершенствовались и которые известны в истории как медицина.

Большинство индуцированных чувств возникает при задействовании эмоций, имеющих отношение не просто к изолированному индивиду, но к индивиду в контексте других. Ситуации потери приводят к грусти и отчаянию, присутствие которых требует эмпатии и сострадания, что стимулирует творческое воображение порождать средства против грусти и отчаяния. Результат может быть простым — набор успокаивающих жестов, защита, обеспечиваемая физическим контактом, — или сложным: в виде песни или стихотворения. Последующее возобновление гомеостатических условий позволяет задействовать более сложные эмоциональные состояния — к примеру, ощущения благодарности и надежды — и в дальнейшем размышлять над этими состояниями. Существует тесная связь между выгодными формами социальности и положительными эмоциями, плюс такая же тесная связь обоих с комплексом химических веществ, участвующих в регуляции стресса и воспаления (эндогенные опиоиды).

Невозможно представить себе возникновение реакций, которые станут медициной или любым из основных проявлений искусства, вне эмоционального контекста. Больной пациент, покинутый любовник, раненый воин, влюбленный трубадур — все они были способны чувствовать. Их ситуации и их чувства мотивировали разумные реакции их самих и других участников соответствующих ситуаций. Выгодная социальность дает чувство вознаграждения и улучшает гомеостаз, тогда как агрессивная социальность делает противоположное. Но надо уяснить, что в наши дни я не приписываю искусству лишь терапевтическую роль. Удовольствия, которые можно извлечь из произведения искусства, связаны со своими терапевтическими истоками, но могут воспарять и в новые интеллектуальные области, где соединяются со сложностью идей и значений. Я также не хочу сказать, что все культурные реакции суть разумные и хорошо спланированные достижения, которые обязательно дают эффективный ответ на изначальный запрос.

Другие положительные примеры эмоционально обусловленной реакции и культурного ответа таковы: стремление облегчить страдание других и удовольствие, когда мы открываем способы это сделать; радость от обнаружения способов улучшить жизнь других — от предложения материальных благ до веселых изобретений, приносящих радость; удовольствие от размышлений о тайнах природы и попытки их разрешить. Вот так, вероятно, и рождались многие культурные идеи, инструменты, практики и институции — неприметно и в малых группах. Со временем они стали святилищами, книгами мудрости, нравоучительными романами, образовательными институтами, декларациями о принципах и хартиями наций.

Говоря же об отрицательной стороне, нельзя не отметить чрезмерную роль насилия человеческих существ друг над другом. Его ведущей причиной было задействование нервного аппарата эмоций, достигшего, вероятно, вершины развития у человекообразных обезьян; тень его продолжает омрачать человеческое состояние.

Подобное насилие исходило по большей части от самцов, причем не обязательно было оправдано голодом или групповыми конфликтами из-за территории. Его мишенью могли становиться не только другие взрослые самцы, но и самки, и детеныши. Люди унаследовали потенциал к подобным видам поведения, которые были высокоадаптивными на протяжении немалого отрезка человеческой истории, и биологическая эволюция не преуспела в искоренении потенциала к насилию⁶. Более того, культурная эволюция благодаря человеческому творчеству расширила возможности проявления насилия. Хорошие примеры — флорентийская традиция calico storico[9], а также футбол и регби. Физическое насилие сохраняется в некоторых соревновательных видах спорта, восходящих к римским гладиаторским боям, и постоянно воспроизводится в различных развлекательных формах в кинематографе, на телевидении и в интернете. Физическое насилие также в изобилии присутствует при вспышках современных войн, террористических и не только. Что касается нефизического — психологического — насилия, то оно присутствует в силу неограниченных злоупотреблений властью, отличным примером чего служит вторжение в частную жизнь, ставшее возможным благодаря современным технологиям.

Одна из задач культуры всегда состояла в том, чтобы укрощать зверя, который столь часто напоминает нам о нашем происхождении. Это отмечено в определении культуры у Самуэля фон Пуфендорфа: “средство, через которое люди преодолевают свое изначальное варварство и, благодаря искусству, становятся настоящими людьми”⁷. Пуфендорф не упоминает гомеостаз, но я интерпретирую его слова в том смысле, что варварство приводит к страданиям и нарушению гомеостаза, тогда как культуры и цивилизации стремятся к сокращению страданий и таким образом восстанавливают гомеостаз, перезагружая и сдерживая курс организмов, подверженных аффекту.

В наши дни значительное количество культурных инструментов и практик оказываются реакциями на недовольство и нарушения прав, которые проявляются не просто как фактические описания определенных трудностей и обстоятельств, но как мощные и дающие энергию эмоции (например, гнев, бунт) и вытекающие из этого состояния чувств. Здесь мы находим эмоциональную и рациональную сферы как два компонента социальных движений. Гимны и поэзия, прославляющие сокрушение врагов в кровавых победах, — часть истории, стоящей за этим процессом.

Древняя медицина не имела подготовки, чтобы заниматься травмами человеческой души. Но можно утверждать, что религиозные верования, моральные системы, правосудие и политическое управление были нацелены в основном на эти травмы и на устранение их последствий. Развитие религиозных верований, на мой взгляд, было наиболее тесно связано с горем личных утрат, которые принуждали людей сталкиваться с неизбежностью смерти и мириадами способов умереть: от несчастных случаев, от болезней, от насилия со стороны других и стихийных бедствий — от чего угодно, кроме старости, до которой в доисторическом мире доживали редко. Но многие травмы человеческой души были вызваны общественными событиями социальной жизни, и религиозные верования были подходящим ответом в разнообразных отношениях⁸.

Искусства, философская мысль и науки опираются на особенно широкий спектр чувств и гомеостатических состояний. Как можно представить себе рождение искусств, не представив размышлений индивида, работающего над разрешением проблемы, поставленной чувством, — либо собственным чувством художника, либо чьим-то еще? Именно так я вижу развитие музыки и танца, живописи, а впоследствии и поэзии, театра и кинематографа. Все эти формы искусства были также связаны с интенсивной социальностью, так как мотивирующие чувства часто исходили из группы и эффект от искусства вырывался за рамки отдельной личности. Помимо удовлетворения индивидуальных аффективных потребностей у первоначальных участников, искусства играли важную роль в поддержании структуры и единства групп во множестве обстоятельств — от религиозных церемоний до подготовки к войне.

Музыка — мощный стимулятор чувств, и люди склоняются к определенным инструментальным звукам, ладам, регистрам и композициям, которые порождают состояния ощущения вознаграждения¹². Исполнение музыки обеспечивало чувства для многих случаев и целей, чувства, способные эффективно отменить страдание и предложить утешение — себе и другим. Чувства, порожденные музыкой, вероятно, использовались также для обольщения и для чисто игрового и личного удовлетворения. Люди изготавливали флейты не менее чем с пятью отверстиями еще пятьдесят тысяч лет назад. Зачем бы им утруждаться, если бы их усилия не вознаграждались? Зачем им было тратить время на совершенствование этих новоизобретенных орудий, отвергать одни и принимать другие, проверив их в действии? В те ранние дни музицирования люди должны были открывать, что определенные типы звуков — инструментальные и вокальные — давали предсказуемо приятный или неприятный эффект. Иными словами, эмоциональная реакция, порождаемая духовым звуком — вокальным или флейтовым, — и возникающее в результате этого чувство оказывались важны для достижения успокаивающего или соблазняющего эффекта; грубый скрежет камней и палок друг о друга таких эффектов не давал. Более того, объединение звуков вместе могло продлить приятное ощущение и породить другие слои эффектов, например, имитировать в нужной последовательности объекты и события и начать рассказывать историю.

Специфические эмоции, связанные со звуками, сопоставимы с эмоциями, вызываемыми красками, формами или текстурами. Физическая природа подобных стимулов конституирует эмблематический сигнал качества (хороший — плохой) целостного объекта, обычно проявляющего подобные физические признаки. Эти объекты стали стойко ассоциироваться в ходе эволюции с положительными или отрицательными жизненными состояниями — угрозами и опасностями либо благополучием и возможностями, то есть состояниями, лежащими в основе удовольствия или боли. Мы, люди, как и другие существа, от которых мы происходим биологически, обитаем во вселенной, в которой объекты и события — как одушевленные, так и неодушевленные — не являются аффективно нейтральными. Напротив, вследствие своей структуры и воздействия любой объект или событие от природы благоприятен или неблагоприятен для жизни переживающего индивида. Объекты и события влияют на гомеостаз положительно или отрицательно и в результате этого обеспечивают позитивные или негативные чувства. Столь же естественным образом отдельные признаки объектов и событий — их звуки, формы, цвета, текстуры, движения, временная структура и пр. — начинают ассоциироваться путем обучения с позитивными или негативными эмоциями, связанными с целым объектом/событием. Таким образом, я полагаю, акустические свойства отдельных звуков стали описываться как “приятные” или “неприятные”. Характеристики звуков, входящие в объект/событие, приобретают аффективную значимость, которой для индивида обладало целое событие. Эта систематическая связь между изолированным признаком и эмоциональной валентностью сохраняется независимо от изначальной породившей ее ассоциации. Вот почему мы в итоге говорим, что звук виолончели красивый и теплый: акустические характеристики определенного звука когда-то входили в переживание приятности, обусловленное совершенно другим объектом. Высокий звук рожка или скрипки по той же причине может переживаться как неприятный или пугающий. Мы опираемся на давно устоявшиеся ассоциации — многие из которых предшествовали появлению человека и теперь входят в нашу стандартную нервную “машинерию”, — чтобы классифицировать звуки музыки в категориях эмоций. Люди смогли исследовать подобные ассоциации, конструируя звуковые нарративы и создавая всевозможные правила комбинации звуков¹³.

К тому времени, когда люди стали делать флейты, они, вероятно, уже умели использовать самый первый музыкальный инструмент — человеческий голос — и, возможно, второй инструмент в истории: человеческую грудную клетку, естественную полость, по которой можно барабанить. Что касается третьего инструмента, им, вероятно, был настоящий рукотворный полый барабан.

Будь то утешение или соблазнение, в действиях, которые, как правило, включали двух людей или группу, собиравшуюся для общественного мероприятия — рождения, смерти, принятия пищи, прославления идеи (религиозной или иной), веселой игры или похода на межплеменную войну, — музыка издавна (и, скорее всего, весьма часто) привносила свои разнообразные гомеостатические эффекты как в многослойные чувства, так и в идеи¹⁴. Универсальность музыки и ее примечательная устойчивость, по-видимому, обусловлены как раз этой жутковатой способностью подлаживаться под всякое настроение и обстоятельство, повсюду на Земле, в любви и в бою, привлекая отдельных индивидов, малые группы или большие группы, внезапно объединившиеся под властью музыки. Музыка служит всем господам тихо, как старосветский дворецкий, или же громко, как группа в стиле хеви-метал.

С музыкой был тесно связан танец, и его движения отражали выражение сопоставимых чувств — сострадания, желания, ликования обольстителя, добившегося своего, любви, агрессии и воинственности.

Гомеостатическую функцию визуальных искусств — которые начинаются с пещерной живописи — и традицию устного рассказывания в поэзии, театре и политической риторике обосновать несложно. Эти манифестации часто были связаны с управлением жизнью — например, источниками пищи и охотой, организацией группы, войнами, альянсами, любовями, предательствами, завистью, ревностью… и достаточно часто — с насильственным разрешением проблем, с которыми сталкивались члены группы. Рисунки, а потом, много позже, и тексты обеспечивали вехи и паузы для размышления, предостережения, игры и развлечения. Они обеспечивали попытки прояснить сбивающие с толку конфронтации с реальностью. Они помогали разобраться со знанием и упорядочить его. Они обеспечивали смысл.

Можно попытаться оспорить мою основную гипотезу, рассмотрев ситуации, противоречащие этой идее, и решив для себя вопрос, реальные это противоречия или кажущиеся. Как можно, к примеру, считать религиозные верования гомеостатическими, если религия сама по себе способна причинять столько страданий? А как насчет культурных практик, которые приводят к самоповреждению или чрезмерному набору веса¹⁶?

Вопрос религиозных верований стоит того, чтобы его рассмотреть. Позитивный гомеостатический эффект религиозных верований можно задокументировать на индивидуальном уровне — они действительно снижают или устраняют страдание и отчаяние и действительно способствуют в той или иной степени благополучию и надежде. Это физиологически верифицируемо¹⁷. Документально подтверждено также, что значительная доля мирового населения придерживается различных религиозных верований и что общее число верующих не снижается, а либо остается стабильным, либо растет, — а это признак сильного культурного отбора. Моя гипотеза касается не признаков, не внутренней структуры и не внешних последствий верований, но просто того факта, что индивидуальные или групповые потери и сопутствующее нарушение гомеостаза, вызываемое страданием, можно облегчить с помощью культурных реакций, в которых участвуют религиозные верования. Тот факт, что религиозные верования способны также вызывать страдания, не противоречит этой гипотезе. Более того: религиозные верования дают и другие важные преимущества (к примеру, членство в социальной группе), позитивные гомеостатические следствия которых очевидны. То же самое можно сказать о музыке, архитектуре и искусстве, непосредственно соотносящихся с религиозными верованиями и соответствующими религиозными организациями. Чувства, действуя в роли арбитров, вносили вклад в стойкость идей, которые так часто способствовали гомеостатически выгодным результатам. Культурный отбор же обеспечивал усвоение соответствующих идей и институций.

Однако некоторые культурные инструменты могут ухудшать гомеостатическое регулирование и даже становиться первопричиной разлада. Очевидный пример — усвоение систем политического и экономического управления, изначально предназначавшихся в качестве конструктивного ответа на масштабные социальные страдания, но в итоге породивших гуманитарные катастрофы. В частности, именно так произошло с коммунизмом. Гомеостатическая цель этого изобретения неоспорима и находится в рамках выдвинутой мною гипотезы. Последствия же его — и немедленные, и долгосрочные — оказались иными, порой породившими больше нищеты и насильственных смертей, чем мировые войны, в промежуток между которыми попадает распространение этих систем. Это парадоксальный случай, когда неприятие несправедливости, процесс, теоретически благоприятный для гомеостаза, непреднамеренно приводит к еще большей несправедливости и гомеостатическому упадку. Но ничто в общей гипотезе не говорит о гарантированном успехе гомеостатического вдохновения. Успех зависит от того, насколько хорошо — и это главное! — продуман культурный ответ, от обстоятельств, в которых он применяется, и от особенностей фактического внедрения.

Моя гипотеза уточняет, что успешность ответа отслеживается чувствами, — той же системой, которая отвечает за его мотивацию. Можно указать, что нищета и страдания, порожденные подобными социальными системами, стали причиной их падения. Но почему в таком случае для падения понадобилось так много времени? На первый взгляд то, будут ли культурные реакции приняты или отвергнуты, зависит от культурного отбора. В идеале результаты культурных реакций отслеживаются чувствами, взвешиваются коллективом и оцениваются как полезные или вредные путем переговоров между разумом и чувствами. Но по-настоящему благоприятный культурный отбор подразумевает определенные условия, которых на практике может не быть. Например, в случае управления и моральных систем он подразумевает демократические свободы, чтобы усвоение реакции или отказ от нее не были принудительными. Он также подразумевает некие единые правила игры в том, что касается знания, рассуждения и распознавания. В случае разнообразных коммунистических и фашистских режимов культурному отбору требовалось и требуется время.

Итак, мы можем отважиться предположить, что то, что мы ныне считаем истинной культурой, имело скромное начало в простой одноклеточной жизни — под видом эффективного социального поведения, руководимого императивом гомеостаза. Культура, полностью заслуживающая этого названия, появилась только миллиарды лет спустя у сложных человеческих организмов, одушевленных культурными умами, то есть умами пытливыми, творческими и все еще действующими в рамках того же мощного гомеостатического императива. В промежутке между ранними бессознательными предвестьями и поздним расцветом культурного сознания лежит ряд инноваций, которые в ретроспективе тоже можно рассматривать как подчиняющиеся требованиям гомеостаза.

Во-первых, понадобилась психика, способная репрезентировать в форме образов два различных набора данных: мир, внешний по отношению к индивидуальному организму, в котором зримо и интерактивно снуют другие, составляющие социальную материю; и состояние внутреннего мира индивидуального организма, переживаемое в виде чувств. Эта способность опирается на инновацию центральных нервных систем: возможность создавать в их нейронных сетях карты объектов и событий, расположенных за пределами этих нейронных сетей. Подобные карты фиксируют “сходства” этих объектов и событий.

Во-вторых, индивидуальной психике понадобилось создать мысленную точку зрения для всего организма относительно этих двух наборов репрезентаций — репрезентаций внутреннего мира организма и мира, его окружающего. Эта точка зрения состоит из образов организма в ходе восприятия себя и своего окружения относительно общего каркаса организма. Это важнейшая составляющая субъективности, которую я рассматриваю как основной компонент сознания. Порождение культур, требующее социальных, коллективных намерений, немыслимо вне присутствия множества индивидуальных субъективностей, работающих, для начала, ради собственного блага — собственных интересов, — а впоследствии, когда круг интересов расширяется, и на благо группы.

В-третьих, как только появился разум (но до того, как он смог стать известным нам теперь культурным разумом), понадобилось обогатить его, добавив новые впечатляющие свойства. В числе их были: мощная, основанная на образах память, способная учиться, извлекать и соотносить уникальные факты и события; надстройки в виде способностей к воображению, рассуждению и символическому мышлению, позволившие порождать невербальные нарративы; и способность переводить невербальные образы и символы в кодированные языки. Последнее открыло путь к важнейшему инструменту конструирования культур — параллельной линии вербальных нарративов. Ее “генетическими” инструментами стали алфавиты и грамматики, давшие возможность развития. Последующее изобретение письменности увенчало арсенал творческого интеллекта — интеллекта, который чувства могли побуждать откликаться на гомеостатические проблемы и возможности.

В-четвертых, существует ключевой инструмент культурного разума с большей частью не воспетой функцией — игра, желание заниматься как будто бесполезной деятельностью, куда входят: перемещение реальных объектов окружающего мира, настоящих или в форме игрушек; перемещение нашего собственного тела в этом мире, такое как танец или игра на музыкальных инструментах; перемещение образов, реальных или вымышленных. Воображение, разумеется, тесный партнер этой деятельности, но понятие воображения не охватывает целиком спонтанности, разнообразия и масштабов ИГРЫ — заглавными буквами, как предпочитает писать Яак Панксепп, когда рассуждает об этой функции. Подумайте об игре, когда вы думаете о том, что можно сотворить с бесконечностью красок, звуков, форм или с элементами Lego и компьютерных игр; подумайте об игре, когда вы думаете о бесконечности возможных комбинаций значений и звуков слов; подумайте об игре, когда вы планируете эксперимент или обдумываете различные дизайны чего угодно.

В-пятых, это способность (особенно развитая у человека) работать в сотрудничестве с другими, чтобы достичь конкретной общей цели. Кооперация опирается на еще одну способность, тоже хорошо у нас развитую: объединенное внимание — феномен, которому Майкл Томаселло посвятил основополагающие исследования¹⁸. Игра и кооперация сами по себе, независимо от результата соответствующих действий, являются гомеостатически благоприятными видами деятельности. Они вознаграждают “играющих/сотрудничающих” множеством приятных ощущений.

В-шестых, культурные реакции зарождаются в мысленных репрезентациях, но осуществляются путем деятельности, движения. Движение глубоко укоренено в культурном процессе. Именно из связанных с эмоциями движений внутри нашего организма мы конструируем чувства, мотивирующие культурное вмешательство. Культурное вмешательство часто порождается эмоционально обусловленными движениями — рук, очень часто голосового аппарата, лицевой мускулатуры (важнейшего средства коммуникации) или всего тела.

Наконец, путь от истоков живого к дверям человеческого культурного развития и передачи культуры стал возможным только благодаря еще одной инновации, обусловленной гомеостазом: генетическому механизму, который стандартизировал регуляцию жизни в клетках и позволил передавать жизнь новым поколениям.

Всем нам знакомо волшебство вечера, когда закат обращается в сумерки, а затем уступает место ночи, звездам и луне. В эти завораживающие часы мы, люди, собираемся вместе. Мы разговариваем, пьем, играем с детьми и собаками, обсуждаем хорошие и плохие события уходящего дня, спорим о проблемах семьи, друзей или политики, планируем завтрашний день. Мы все еще делаем это в любое время года, в том числе зимой, у огня, настоящего или газового, вероятного пережитка давно минувшего прошлого; ведь именно так, наверное, начинались сложные виды культурной деятельности раннего вечера — вокруг простого костра, в чистом поле, под звездным небом.

Освоение огня произошло не более миллиона лет назад, а согласно Робину Данбару и Джону Гоулетту костры вошли в обиход сотни тысяч лет назад, возможно, еще до появления Homo sapiens²⁰. Почему освоение огня было так важно? Потому что, как оказывается, оно способствовало множеству удивительных изобретений, и в первую очередь кулинарии. Огонь проложил дорогу приготовлению пищи и возможности поедать хорошо перевариваемое и высокопитательное мясо, вместо того чтобы часами медленно жевать зелень, дающую мало энергии. Получая много жизненно важных белков и животных жиров, тело и мозг теперь могли стремительно расти и оттачивать ум на множестве задач, необходимых для поддержки этого гурманского потребления. Приготовленная на огне пища благоприятствовала выбору определенного места для еды, сокращала время, необходимое для пережевывания пищи, и таким образом высвобождала время для другой деятельности. Именно здесь мы находим скрытое преимущество огня: особую обстановку, способствующую новым видам деятельности. Вокруг костра могло собираться целое племя, причем не только ради приготовления пищи и ее приема, но и для общения. До того наступление темноты обычно запускало в мозге выделение гормона мелатонина, регулирующего сон. Но свет костра задерживал выделение мелатонина и растягивал полезные дневные часы. Ранним вечером никто не занимался охотой и собирательством, а потом, с появлением земледелия, и обработкой земли. Продолжительность дня возросла. Дневная работа была выполнена, но сообщество все еще бодрствовало, готовое расслабиться и отдыхать в полном давнишнем смысле этого слова. Нетрудно вообразить себе те разговоры о бедах и успехах, о дружбе и вражде, о трудовых и любовных отношениях, сколь бы примитивными эти разговоры ни были… хотя с тех пор, как появился Homo sapiens, считать их примитивными причин нет. Есть ли время более подходящее для того, чтобы восстанавливать связи, разорванные днем, или укреплять связи, днем созданные? Есть ли время более подходящее для того, чтобы дисциплинировать непослушных детей и наставлять их? И думать об открытом небе, звездах и о том, как хочется понять, что все это значит — сумерки, дрожащие огоньки, Млечный Путь, луна, которая ходит по небу и меняет форму причудливо, но предсказуемо, и последующие зори. Нетрудно вообразить себе также пение и пляски или ведовство.

Полли Висснер убедительно писала о собраниях у костра, основываясь на своем современном опыте исследований жизни бушменского племени жуцъоан на юге Африки²¹. Она предположила, что огонь — с завершением дневных обязанностей по добыче пищи — открывал возможность для продуктивного использования вечерних часов: разговоров, рассказывания множества историй и, разумеется, сплетен, а также восстановления человеческих связей, разорванных во время тяжелого трудового дня, и укрепления социальных ролей в малых людских сообществах.

В следующий раз, когда вы будете наслаждаться сидением у огня, задайтесь вопросом, почему люди все еще хотят сооружать в своих современных домах нечто столь старомодное и зачастую бесполезное, как камин. Ответ, вероятно, заключается в том, что очаг все еще способен сослужить ту богатую культурную службу, которую он выполнял прежде, и что идея потенциально благотворной обстановки все еще вызывает ободряющее чувство предвкушения. Зовите это просто волшебством.

Нетрудно выявить гомеостатическое значение многих человеческих культурных практик, но нигде это значение не очевидно настолько, как в медицине. С самого своего формального начала и вот уже тысячи лет вся медицинская практика сводилась — и сводится — к починке нездоровых процессов, органов и систем. Прежде медицина была тесно связана с магией и религией (это бывает и сейчас), а впоследствии — с наукой и технологиями.

Современная картина развития медицинской науки и технологий разнообразна, а цели варьируют от общепризнанных до бредовых. С общепризнанного конца спектра мы находим средства лечения достаточно изученных болезней, опирающиеся на фармакологические или хирургические инструменты, которые стали возможными благодаря новейшему научному и техническому прогрессу. Хороший пример — история инфекционных заболеваний. Некогда фатальные эпидемии инфекций мы укротили, разработав антибиотики, вакцины либо то и другое. Но эта битва никогда не заканчивается, потому что на сцену выходят новые инфекционные агенты или потому что старые настолько меняются — часто в результате терапии антибиотиками, — что начинают вести себя так же агрессивно, как новые. Сага о новых поправках нескончаема. Природа умеет защищаться и ускользать, но медицинская наука не испытывает недостатка в изобретательности или настойчивости. Например, когда возбудителем заболевания является опасный вирус, который обычно переносится определенным видом насекомых, ученые способны теперь изменить геном насекомого так, чтобы его статус носителя оказался заблокирован. Это смелое, новое и возможное с недавних пор решение появилось благодаря открытию технологии CRISPR-Cas9, позволяющей успешные модификации генома¹. Ничто не гарантирует, однако, что столкнувшиеся с помехой вирусы не мутируют в ответ на генетический отпугиватель и не преодолеют новый барьер, повысив свою агрессивность. И так далее. Гомеостаз умеет играть в кошки-мышки, а иногда это умеем и мы.

Используя те же новые технологии, мы сможем получить модификации человеческого генома, нацеленные на искоренение определенных наследственных заболеваний. Это еще одно похвальное и потенциально значимое предприятие, но оно далеко не простое, так как большинство наследственных заболеваний, от которых страдает человечество, обусловлено не одним проблемным геном, а несколькими, порой даже многими. Гены часто работают пакетами — как токсичные кредиты. Гарантировать, что вмешательство не приведет к опасным и нежелательным последствиям, легче на словах, чем на деле.

Гораздо более проблематичны некоторые неконвенциональные медицинские разработки, например, генетические модификации с целью гарантировать благоприятные интеллектуальные и физические признаки или с целью отсрочки и устранения смерти. Здесь тоже мишень вмешательства — человеческая зародышевая линия, и проводить это вмешательство также позволяет смелая новая технология, описанная выше.

При осуществлении последних проектов следует задаться серьезными вопросами. На практическом уровне имеются значимые риски, связанные с манипуляцией генетическим материалом, которые на сегодняшний день, по-видимому, как следует не оценены. Но есть и риски на более фундаментальном уровне: вмешательство в естественный процесс эволюции имеет непредвиденные последствия для будущего человечества как в строго биологическом, так и в социокультурном, политическом и экономическом планах. Если цель — устранение болезни, вызывающей страдание и не связанной ни с какими преимуществами, то оснований для вмешательства достаточно. Классический принцип медицины — “не навреди”, и при условии тщательного соблюдения этого принципа вмешательство следует одобрить. Но что если заболевания нет? На каких основаниях будет оправданным пытаться улучшить свою память или интеллектуальный уровень генетическими средствами, а не путем интеллектуальных тренировок? А как насчет физических признаков — цвета глаз, кожи, черт лица, роста? А как насчет искусственного изменения соотношения полов?

Можно возразить, что это “косметические” изменения и что косметическая хирургия практикуется десятилетиями, — мол, вреда от нее немного, а довольных клиентов много. (На самом деле тысячелетиями, если считать татуировки, пирсинг, обрезание и тому подобное.) Но можно ли сравнивать подтяжки лица и прочие мелочи с вмешательством в геном, которое может распространяться не только на заказчика? И кстати, есть ли у будущих родителей право принимать решения о физическом или интеллектуальном облике своего потомства? Что вообще родители пытаются гарантировать и чего избежать? Что проблематичного для формирующегося человека в том, что ему приходится сталкиваться с волей случая и определять свою собственную судьбу, соединяя силу воли с врожденными достоинствами или недостатками? Что плохого в том, чтобы выстраивать свой характер, преодолевая неудачи развития или учась скромности, если вам повезло? Насколько я понимаю, абсолютно ничего, хотя мой коллега, прочитав этот пассаж, посетовал, что я слишком благодушно отношусь к собственным недостаткам (да, знаю, я маловат ростом) и что мое отношение делает меня жертвой стокгольмского синдрома, — состояния, при котором заложники начинают симпатизировать тем, кто их захватил. Я готов выслушать контраргументы и изменить свое мнение.

Появляются также важные разработки в области искусственного интеллекта и робототехники, и некоторые из них хорошо вписываются в гомеостатический императив, управляющий культурной эволюцией. Расширение границ человеческого разума — от восприятия и интеллекта до моторной деятельности — это древняя практика, руководимая гомеостазом. Достаточно вспомнить очки, бинокли и микроскопы, слуховые аппараты, трости и инвалидные коляски. Или подумать, если уж на то пошло, о калькуляторах и словарях. Искусственные органы и протезы тоже не новость, как и — если обратиться к темной стороне — допинг, который приносит столько неприятностей олимпийцам и чемпионам Тур де Франс. В общем, получение доступа к стратегиям и устройствам, способным ускорить движения или улучшить работу интеллекта, вряд ли проблематично — разве только для соревнующихся спортсменов.

Применение искусственного интеллекта в медицинской диагностике выглядит многообещающе. Диагностика заболеваний и интерпретация результатов диагностических процедур составляют основу медицины и опираются на распознавание закономерностей. Технологии машинного обучения — естественный инструмент в этой области — достигли достоверных и надежных результатов².

По сравнению с некоторыми из рассматриваемых в настоящее время генетических вмешательств разработки в этой общей области в основном благотворны и потенциально ценны. Самый вероятный и ближайший сценарий — изобретение протезов, способных не просто компенсировать утраченные функции, но также улучшить или дополнить человеческое восприятие. Это и имплантация искусственной сетчатки для слепых, и разработка протезов конечностей, контролируемых непосредственными ментальными событиями, то есть намерением подвигать конечностью. Оба примера — текущая реальность; эти протезы будут усовершенствованы в ближайшем будущем. Они представляют собой значительное продвижение в направлении гибридизации человека с машиной. В число полезных применений входят и экзоскелеты для жертв несчастных случаев, которые оказались частично или полностью парализованы; экзоскелеты — это в буквальном смысле вторые скелеты-протезы, обернутые вокруг парализованных конечностей и закрепленные в позвоночном столбе. Эти протезы двигает компьютер, активируемый внешним оператором или самим пациентом. В последнем случае компьютер действительно может руководствоваться намерением пациента совершить движение, уловив электрические сигналы мозга, связанные с намерением совершить движение³. Мы уже на пути создания гибридов живых организмов с технологическими артефактами, являющих собой нечто вроде киборгов, столь любимых научной фантастикой.

Вуди Аллен однажды пошутил, что хочет достичь бессмертия путем отказа умереть. Он не знал, что когда-нибудь идея разделаться со смертью будет не просто шуткой. Теперь люди установили, что эта возможность реальна, и упорно работают, стремясь к этой цели. А почему бы и нет? Если бы и в самом деле стало возможным продлевать жизнь до бесконечности, то надо ли отказываться от такой опции?

Практический ответ на этот вопрос ясен. Стоит попытаться — при условии, что нам не придется сталкиваться с высшим творцом, у которого могли быть другие планы, и при условии, что эту вечную жизнь можно прожить качественно, без болезней, которые учащаются с продлением жизни (в основном это деменция и раковые заболевания). От смелости подобного проекта захватывает дух — как, впрочем, и от самонадеянности, которая тут, безусловно, подразумевается. Но опомнившись — и устав проваливаться в яму стокгольмского синдрома, — вы скажете: хорошо, однако позвольте мне задать несколько вопросов. Каковы последствия такого проекта, ближайшие и долгосрочные, для индивидов и для общества? Какое представление о человечестве лежит в основе затеи сделать человека вечным?

В категориях базового гомеостаза, бессмертие — идеал, воплощение того, о чем природа и мечтать не смела: бесконечной жизни. Ранние условия гомеостаза были таковы, что они поддерживали жизнь в настоящем и непреднамеренно проецировали ее в будущее. Незапланированные приспособления, гарантирующие жизнь в будущем, включали появление генетической машинерии. В нашем футуристическом сценарии бессмертие станет конечной стадией проекта “жизнь”, достижением, которое будет еще более интригующим и достойным одобрения из-за того, что оно станет возможным благодаря человеческому творчеству. Более того: это представляется естественным, если учесть, что творчество само по себе является следствием гомеостаза. Но как насчет оборотной стороны? Не все, что естественно, непременно хорошо, и вряд ли можно советовать оставлять естественное без присмотра.

Бессмертие уничтожит важнейший механизм руководимого чувствами гомеостаза: открытие неизбежности смерти и тоску, которую порождает это открытие. Стоит ли нам беспокоиться об утрате подобного механизма? Разумеется, стоит. Можно выдвинуть соображение, что в качестве механизмов поддержки гомеостаза нам, возможно, следует сохранить боль и страдание от иных причин, чем предвидение смерти, а также удовольствие. Но сохраним ли мы их? Можно ли вообразить, что, как только удовлетворится наша жажда бессмертия, радикальное устранение боли и страдания останется далеко позади? А как насчет удовольствия? Сохраним ли мы его и превратим ли Землю в рай? Или мы избавимся и от удовольствия и окажемся в мире зомби, в котором, как мне порой кажется, некоторые борцы за бессмертие и правда были бы не прочь обосноваться?

Но все это, вопреки усилиям почтенных футурологов и визионеров, вряд ли сбудется в скором времени. Например, ключевая идея трансгуманизма — представление о том, что человеческий разум можно “загрузить” в компьютер, гарантировав таким образом его вечную жизнь⁴. На данный момент это неправдоподобный сценарий. Он отражает и ограниченные представления о том, что такое на самом деле жизнь, и недостаточное понимание условий, при которых реальные люди конструируют психический опыт. Что именно собираются загружать в компьютер трансгуманисты, остается загадкой. Безусловно, не ментальный опыт — по крайней мере, если мы говорим о том ментальном опыте, который отвечает представлениям большинства людей о своем сознающем разуме, — а в таком случае потребуются устройства и механизмы, которые я описал выше. Одна из ключевых идей этой книги — что разум зарождается из взаимодействия тела и мозга, а не из одного мозга. Планируют ли трансгуманисты загружать и тело?

Я готов рассматривать смелые сценарии будущего и обычно сожалею о неудачах научного воображения, но я действительно не могу представить себе следствия из этой идеи. Суть проблемы, возможно, лучше всего объяснить, указав, почему существуют четкие границы применения понятий кода и алгоритма — двух фундаментальных понятий вычислительной науки и искусственного интеллекта — к живым системам, и к этому вопросу я сейчас и обращусь.

Одно из примечательных достижений науки XX века — открытие, что и физические структуры, и передача идей могут складываться на базе алгоритмов, опирающихся на коды. Используя алфавит нуклеиновых кислот, генетический код помогает живым организмам собирать основы других живых организмов и направлять их развитие; аналогичным образом вербальные языки обеспечивают нас алфавитами, из которых мы можем собрать бесконечное количество слов, обозначающих бесконечное количество объектов, действий, отношений и событий, а также грамматическими правилами, которые управляют последовательностью слов. И таким образом мы конструируем предложения и тексты, рассказывающие о ходе событий или объясняющие идеи. На этом этапе эволюции многие аспекты сборки естественных организмов и коммуникации зависят от алгоритмов и от кодирования — как и многие аспекты машинного вычисления, а также целые отрасли искусственного интеллекта и робототехники. Но данный факт породил весьма размашистое представление о том, что естественные организмы так или иначе сводимы к алгоритмам.

В мире искусственного интеллекта, биологии и даже нейронауки царит опьянение подобными представлениями. Не вызывает никаких возражений утверждение, будто организмы — это алгоритмы и будто мозг и тело — это алгоритмы. Это входит в предполагаемую сингулярность, которую делает возможной тот факт, что мы умеем писать алгоритмы искусственно, связывать их с алгоритмами естественными и, так сказать, смешивать оба алгоритма. В такой интерпретации сингулярность не просто близка — она уже наступила.

Подобное словоупотребление и подобные идеи приобрели определенную популярность в научно-технических кругах, но они научно не обоснованы. А с человеческой точки зрения просто бьют мимо цели.

Утверждение, что живые организмы суть алгоритмы, как минимум запутывает, а в строгом смысле ложно. Алгоритмы — это формулы, рецепты, последовательности шагов при конструировании определенного результата. Живые организмы, включая человеческие, конструируются по алгоритмам и используют алгоритмы в работе своих генетических механизмов. Но сами они алгоритмами не являются. Живые организмы — это следствия применения алгоритмов, и они демонстрируют качества, предусмотренные или не предусмотренные алгоритмами, направлявшими их конструирование. Что важнее всего, живой организм — это набор тканей, органов и систем, в которых каждая составляющая клетка является уязвимым живым существом, состоящим из белков, жиров и углеводов. Они не строчки в кодах, а осязаемые вещества.

Идея, что живые организмы суть алгоритмы, способствует распространению ложного представления о том, будто субстраты, используемые при конструировании организма, живого или искусственного, не имеют значения. Это подразумевает, что субстрат, на котором работает алгоритм, неважен, как и контекст его работы. За современным употреблением термина “алгоритм” словно бы прослеживается идея независимости от контекста и субстрата, хотя сам по себе этот термин не подразумевает — или не должен подразумевать — подобных выводов.

Можно предположить, согласно нынешнему словоупотреблению, что применение того же алгоритма к разным субстратам и в других контекстах даст аналогичные результаты. Однако нет причин, по которым это должно быть так. Субстраты имеют значение. Субстрат нашей жизни — определенный тип организованной химии, подчиненный термодинамике и императиву гомеостаза. Насколько нам известно, этот субстрат играет ключевую роль в объяснении, кто мы такие. Почему? Позвольте мне выделить три причины.

Во-первых, феноменология чувств демонстрирует, что человеческие чувства — продукт многомерного и интерактивного картирования наших жизненных операций с их химическими и висцеральными составляющими. Чувства отражают качество этих операций и их будущую жизнеспособность. Можно ли вообразить себе чувства на ином субстрате? Можно, хотя нет причин, по которым подобные гипотетические чувства должны походить на человеческие. Я могу представить себе что-то “наподобие” чувств, зарождающихся на искусственном субстрате, если они будут отражениями “гомеостаза” в порожденном устройстве и будут сигнализировать о качестве и жизнеспособности работы устройства. Но незачем ожидать, что подобные чувства окажутся сопоставимы с чувствами человека или других видов в отсутствие субстрата, которым чувства пользуются для отражения состояний живых существ на планете Земля.

Я могу также представить чувства другого вида где-то в нашей галактике, где зародилась жизнь и где организмы следуют гомеостатическому императиву, сходному с нашим, и породили, на физиологически ином, но живом субстрате, нечто вроде наших чувств. Переживание своих чувств этим таинственным видом будет формально сродни нашему, хотя и не точно таким же, потому что субстрат не будет точно таким же. Если изменить субстрат чувств, меняется объект интерактивного картирования, а соответственно, меняются и чувства.

Короче говоря, субстраты имеют значение, поскольку ментальный процесс, о котором идет речь, это психический отчет об этих субстратах. Феноменология имеет значение.

Есть немало свидетельств тому, что искусственный организм можно сконструировать так, что он будет действовать разумно и даже превосходить интеллект человеческих организмов. Но нет свидетельств, что подобные искусственные организмы, сконструированные единственно ради того, чтобы быть умными, способны порождать чувства только потому, что они ведут себя разумно. Естественные чувства возникли в ходе эволюции и сохранились потому, что имели жизненно важное значение для организмов, которым повезло их иметь.

Любопытно, что чисто интеллектуальные процессы хорошо поддаются алгоритмическому описанию и кажутся независимыми от субстрата. Вот почему тщательно разработанные программы ИИ способны обыгрывать чемпионов по шахматам, отлично играть в го и успешно управлять автомобилем. Однако на сегодняшний день нет свидетельств, что интеллектуальные процессы сами по себе могут составлять основу того, что делает человека человеком. Напротив, чтобы получить нечто подобное работе живого организма и особенно человека, интеллектуальные процессы и процессы в сфере чувств должны быть функционально взаимосвязаны. Здесь важно напомнить о ключевом различии (о котором рассказывалось во второй части) между эмоциональными процессами — программами действий, связанными с аффектом, — и чувствами, ментальными переживаниями состояний организма, включая состояния, порожденные эмоциями.

Почему это так важно? Потому что моральные ценности возникают из процессов вознаграждения и наказания, обусловленных химическими, висцеральными и нейронными процессами в организме существ, обладающих психикой. Процессы вознаграждения и наказания порождают не что иное, как чувства удовольствия и боли. Ценности, которым наши культуры воздают должное через искусство, религиозные верования, правосудие и справедливое управление, возникли на основании чувств. Если мы устраним нынешний химический субстрат страдания и его противоположности — удовольствия и процветания, — мы устраним и естественное основание моральных систем, которыми располагаем в настоящее время.

Разумеется, можно сконструировать искусственную систему так, что она будет действовать в соответствии с “моральными ценностями”. Это не значит, однако, что подобные устройства будут содержать основание этих ценностей и смогут сконструировать их самостоятельно. Наличие “действий” не гарантирует, что организм или устройство будут “ментально переживать” эти действия.

Ничто из вышеперечисленного не означает, что высшие, основанные на чувствах функции живых организмов непознаваемы или не поддаются научному исследованию. Они безусловно были и остаются познаваемыми. Я также полемизирую с употреблением понятия “алгоритм” не для того, чтобы привнести в дискуссию мистику. Но пока не будет доказано обратное, исследования живых организмов должны учитывать живой субстрат и сложность результирующих процессов. Значение этих различий вовсе не пустяк, если задуматься о новой эре в медицине (о которой рассказывалось выше), когда появится возможность продления человеческой жизни методами генной инженерии и создания человеко-машинных гибридов.

Во-вторых, предсказуемость и негибкость, ассоциирующиеся с термином “алгоритм”, неприменимы к высшим достижениям человеческого поведения и разума. Активное присутствие у человека осознанных чувств гарантирует, что выполнению природных алгоритмов может помешать творческий интеллект. Наша свобода противиться импульсам, которые навязывает нам доброе или злое начало нашей натуры, безусловно ограничена, но факт остается фактом — во многих обстоятельствах мы способны действовать вопреки этим добрым или злым импульсам. История человеческих культур — во многом повествование о нашем сопротивлении природным алгоритмам с помощью изобретений, этими алгоритмами не предусмотренных. Иными словами, даже если бы мы отбросили осторожность и отважно объявили человеческий мозг “алгоритмом”, человеческие действия — не алгоритмы, и мы не обязательно предсказуемы.

Можно возразить, что отступления от природных алгоритмов, в свою очередь, поддаются алгоритмическому описанию. Это верно, но остается тот факт, что “начальные” алгоритмы порождают не все виды поведения. Чувства и мышление вносят свою лепту, пользуясь своими значительными степенями свободы. А если так, то в чем смысл использования этого термина?

В-третьих, алгоритмическое объяснение человечества, которое подразумевает вышеперечисленные проблемы — независимость от субстрата и контекста, негибкость и предсказуемость, — есть редукционистская позиция, которая часто приводит хороших людей к отрицанию науки и технологий как унижающих человеческое достоинство и к оплакиванию ушедшего века, в котором философия вкупе с эстетической восприимчивостью и человечной реакцией на страдание и смерть позволяла нам воспарять над видом, на чьих биологических плечах мы стоим. Я убежден, что нам не стоит отрицать ценность научного проекта или мешать ему из-за того, что он содержит проблематичное представление о человечестве. Моя мысль проще. Производство таких объяснений человечества, которые унижают человеческое достоинство — пусть и непреднамеренно, — не способствует оправданию человечества.

Задача оправдания человечества вряд ли стоит перед теми, кто считает, что мы входим в “постгуманистическую” фазу истории, — фазу, в которой большинство человеческих особей потеряет свою полезность для общества. Юваль Харари рисует картину, где людям больше не нужно воевать, — кибероружие способно делать это за них, — а после того, как люди лишатся работы из-за автоматизации, большинство из них просто вымрет. История будет принадлежать тем, кто останется, получив бессмертие — или, по крайней мере, долгое-долгое долголетие, — и для кого эта ситуация будет полезна. Я говорю “полезна”, а не “приятна”, так как в моем представлении статус их чувств будет неясен⁵. Философ Ник Бостром предлагает другой альтернативный образ будущего, в котором очень умные и деструктивные роботы захватят мир и положат конец человеческому убожеству⁶. В обоих случаях по умолчанию предполагается, что жизнь и разум в будущем станут — по крайней мере отчасти — зависеть от “электронных алгоритмов”, искусственно симулирующих то, что в наши дни делают “биохимические алгоритмы”. Более того: с точки зрения подобных мыслителей, открытие, что человеческая жизнь по сути сравнима с жизнью всех других живых организмов, подрывает традиционную основу гуманизма — идею, что человек исключителен и выделяется среди других видов. Это явный вывод из рассуждений Харари, и если так, то он определенно неверен. Да, человек разделяет бесчисленные аспекты жизненного процесса со всеми другими видами, но человек безусловно уникален по многим параметрам. Масштаб человеческих страданий и радостей уникально человеческий — благодаря резонансу чувств в воспоминаниях о прошлом и в сконструированных воспоминаниях о предчувствуемом будущем⁷. Но, возможно, Харари просто хочет запугать нас своей басней про человека-Бога и надеется, что мы предпримем что-нибудь, пока еще не поздно. В этом случае мы согласны, и я, безусловно, разделяю его надежду.

Я недоволен этими антиутопическими картинами, и вот по какой причине: они бесконечно бесцветны и скучны. Какая деградация после антиутопии Олдоса Хаксли в “Дивном новом мире”⁸, где описывается жизнь в удовольствиях! Новейшие образы будущего напоминают монотонное и нудное существование героев Луи Бунюэля в “Ангеле-истребителе”. Я предпочитаю опасности и находчивость из фильма Альфреда Хичкока “К северу через северо-запад”. Кэри Грант справляется со всеми трудностями, ему удается перехитрить главного злодея в лице Джеймса Мэйсона и завоевать сердце Эвы Мари Сейнт.

К счастью, значительная доля нынешних усилий в расширяющемся мире ИИ и робототехники направлена на создание не человекоподобных роботов, а устройств, делающих то, что нам, людям, требуется делать компетентно, экономно и по возможности побыстрее. Акцент ставится на умных программах действий. Неважно, что эти программы не порождают чувств, не говоря уже о сознательных переживаниях⁹. Меня интересует “разум” моего робота, а не его “чувствительность”[11].

Идея конструирования человекоподобных роботов, способных стать нам удобными помощниками или компаньонами, вполне рациональна. Если технологии искусственного интеллекта и инженерия способны до этого дойти, то почему бы и нет? При условии, что искусственные существа будут под присмотром человека, при условии, что у них не будет возможности приобрести автономию и восстать против нас, и при условии, что у нас не будет способа запрограммировать роботов так, чтобы они смогли уничтожить мир, то — почему бы и нет? Необходимо добавить, что существует несколько мрачных сценариев, связанных не столько с будущими роботами, сколько с будущими программами ИИ, у которых есть апокалиптический потенциал и за которыми нужно присматривать. И все-таки риск, что сконструированные роботы на нас набросятся, мал в сравнении с реальными рисками кибервойны. Не ждите, что внук HAL, робота из фильма “2001: Космическая одиссея” Стэнли Кубрика, однажды явится и захватит Пентагон. Скорее, это сделают очень дурные люди.

Причина, по которой подобные фантастические сценарии стали популярнее, чем когда-либо, — это явные и примечательные успехи умных программ по обыгрыванию чемпионов в шахматы и в го. Причина, по которой такие фантастические сценарии вряд ли реализуются, — в том, что интеллект, который демонстрируют эти программы ИИ, хотя и впечатляет, однако полностью заслуживает названия “искусственного” и лишь отдаленно похож на реальные психические процессы человека. Подобные программы ИИ обладают чистым мышлением без эмоций, а значит, интеллектуальные стадии в их “умах” неспособны взаимодействовать с предшествующими, сопутствующими или предсказанными чувствами. В отсутствие чувств значительная доля надежды на их человекоподобие исчезает, потому как именно чувства — та составляющая нас, людей, которая порождает наши слабости, та составляющая, без которой мы не можем переживать личные страдания и радости и сопереживать страданиям и радостям других, словом, та, которая необходима, чтобы служить основанием немалой части того, что конституирует мораль и правосудие, и объединять ингредиенты человеческого достоинства.

Если, обсуждая жизнеподобных, человекоподобных роботов, мы обнаруживаем, что у них нет чувств, то это значит, что мы обсуждаем нелепый миф. У людей есть жизнь и чувства, у роботов нет ни того, ни другого.

Впрочем, ситуацию можно усложнить. Можно имитировать процесс жизни у робота, для начала встроив в него условия гомеостаза, определяющие жизнь. Хотя это дорого обойдется в плане эффективности робота, нет причин, по которым это невозможно. Задача в том, чтобы сконструировать “тело”, которое стремится удовлетворить некие встроенные, напоминающие гомеостаз регуляторные параметры. Зародыш этой идеи восходит к пионеру робототехники Грею Уолтеру¹⁰.

Вопрос чувств, однако, остается непростым. Обычно вместо чувств робототехники встраивают игрушечные виды поведения — имитации улыбок, криков, гримас и так далее. Результатом становится нечто вроде движущихся эмотиконов. По сути, речь идет о марионетках. Эти действия не мотивированы внутренним состоянием робота; они просто запрограммированы в нем решением дизайнера. Они могут напоминать эмоции, в том смысле, что эмоции суть программы действий, но они не являются мотивированными эмоциями. Однако мы легко очаровываемся подобными роботами и вполне можем воспринимать их так, как если бы они были существами из плоти и крови. В раннем детстве люди способны воображать игрушки и кукол живыми, и остаток этой идентификации сохраняется при взрослении. В подходящей обстановке мы легко соскальзываем в кукольный мир. По правде говоря, мне никогда не встречались роботы, которые мне не нравятся, и всем им “как будто” нравлюсь я.

Если анимированные движения роботов не эмоции, то они, безусловно, не являются чувствами — ведь чувства, как нам известно, это ментальные переживания телесных состояний, что в действительности означает субъективные ментальные переживания. И вот тут проблема усугубляется: чтобы обладать ментальными переживаниями, нужен разум, и не просто разум, а сознающий разум. Чтобы сознавать, чтобы иметь субъективные переживания, нам крайне необходимы два компонента, описанные в гл. 9: индивидуальная точка зрения нашего собственного организма и индивидуальные чувства. Можно ли добиться этого для роботов? Отчасти можно. Я полагаю, что точку зрения для робота можно сконструировать достаточно легко, если подойти к этой проблеме серьезно. Но, с другой стороны, чтобы сконструировать чувства, необходимо живое тело. Робот с признаками гомеостаза будет шагом в этом направлении, но нам надо понять, до какой степени приблизительные фантомы тела и некоторая симуляция телесной физиологии способны служить субстратом для чего-то подобного чувствам, не говоря уже о человеческих чувствах. Это открытый и важный вопрос для исследований, и нам необходимо его изучить.

Допустим, на этом пути будут достигнуты успехи. Тогда мы сможем приблизиться к возможности чувств, а следуя за чувствами, — к некоему подобию человеческого разума (в таком контексте я могу представить, как из обработки Больших Данных зарождается интуиция) и возможному выходу к человекоподобным видам поведения с предсказанием рисков, ощущением уязвимости, аффективными привязанностями, радостями, грустью, мудростью, взлетами и падениями человеческого ума.

Но даже без чувств так называемым человекоподобным роботам будет несложно играть (выигрывая!) во многие виды игр, или говорить так же хорошо, как говорил HAL в 2001 году, или служить полезными компаньонами человека… хотя мысль об обществе, которое нуждается в роботах-компаньонах, вызывает некоторое содрогание. Разве человечеству будет недостаточно безработных, которые заполнят эти вакансии после того, как беспилотные автомобили и грузовики отберут у них хлеб? Я могу представить, как человекоподобные роботы предсказывают погоду, управляют тяжелой техникой и, возможно, даже восстают против нас. Но они еще нескоро смогут по-настоящему чувствовать, а до тех пор симуляция человечности будет всего лишь симуляцией.

Покуда мы дожидаемся обещанной и разрекламированной сингулярности, мы могли бы серьезно заняться двумя из крупнейших медицинских проблем всего мира: наркозависимостью и болью. Центральную роль чувств и гомеостаза в объяснении человеческих культур как нельзя лучше иллюстрирует сопротивление этих упорно изучаемых проблем сколько-нибудь удовлетворительным решениям. В том, что наркозависимости продолжают возникать, можно винить наркокартели, фармацевтическую индустрию и безответственных врачей. Да, они, безусловно, виновны. Можно винить интернет в том, что он дал возможность умным и подкованным личностям стряпать вызывающие зависимость наркотики, смешивая ненаркотические компоненты, полученные по законным рецептам. Но все эти обвинения попросту бьют мимо цели. Зависимости связаны с молекулами, которые управляют фундаментальными процессами гомеостаза с незапамятных времен, и со всем набором опиоидных рецепторов. Позитивные, негативные и промежуточные ощущения привязаны к тому, что происходит в этих рецепторах, а эти ощущения, в свою очередь, отражают то, насколько хорошо идет наша жизнь, без всякого приема наркотиков. Молекулы и рецепторы, от которых зависят наши чувства, стары и опытны. Они пережили сотни миллионов лет, они коварны, и их эффекты мощны. Как и положено им по природе, они порождают захватывающие и тиранические чувства. Воздействие наркотиков деструктивно для физического и психического здоровья потребителей, что прямо противоположно целям гомеостаза. И пока люди переживают из-за загрузки себя в компьютер, эти вещества и рецепторы продолжают разрушать мозг и тело тех, кому не повезло страдать от синдромов хронической боли, или от наркозависимости, или от того и другого.

Стоя солнечным зимним утром на берегу Галилейского озера, чуть ниже Капернаумской синагоги, где Иисус из Назарета проповедовал своим последователям, я обращаюсь мыслями от давно минувших проблем Римской империи к нынешнему кризису человеческого состояния. Этот кризис интересен тем, что хотя локальные условия по всему миру различны, они вызывают сходные реакции — гнев и протест наряду с призывами к изоляции и скатыванием в автократию; также этот кризис обескураживает — потому что его не должно было случиться вообще. Мы надеялись, что по меньшей мере развитые страны получили прививку после ужасов Второй мировой войны и угроз холодной войны и должны были найти пути сотрудничества, чтобы постепенно и мирно преодолевать любые проблемы, с которыми сталкиваются сложные культуры. В ретроспективе — нам не стоило настолько расслабляться.

Это могло бы быть лучшее из времен для жизни — ведь мы купаемся в поразительных научных открытиях и технических достижениях, делающих существование удобным и комфортабельным как никогда; ведь количество имеющихся знаний и легкость доступа к ним как никогда велики, и столь же велика взаимосвязанность в планетарном масштабе, выражающаяся в путешествиях, электронной коммуникации и всевозможных национальных соглашениях по сотрудничеству, касающихся науки, искусства и торговли; ведь возможности диагностировать, лечить и даже побеждать болезни продолжают расширяться, а продолжительность жизни — расти настолько, что люди, рожденные после 2000 года, имеют шансы прожить в среднем как минимум сто лет и, надо надеяться, прожить благополучно. Скоро нас будут возить беспилотные автомобили, экономя нам усилия и спасая жизни, потому что аварии станут редкостью.

Однако чтобы счесть наше время лучшим из времен, нужно отвлекаться от бед собратьев по человечеству, а то и проявлять к ним равнодушие. Хотя научная и техническая грамотность никогда не были выше, публика уделяет мало времени чтению романов или поэзии, которое все еще остается самым верным и самым вознаграждающим способом вступить в комедию и драму бытия и получить возможность поразмышлять, кто мы и кем можем быть. Людям явно недостает времени на непрактичное занятие — просто быть. Некоторые общества, воздающие должное современной науке и технологиям и получающие от них больше всего пользы, представляются духовными банкротами — и в светском, и в религиозном смысле слова “духовный”. Судя по безразличию, с которым они принимают проблемные финансовые кризисы — интернет-пузырь 2000 года, ипотечные махинации 2007-го и банковский коллапс 2008-го, — они представляются и банкротами моральными. Удивительно — или не очень, — но уровень счастья в обществах, которые больше всего приобрели в результате необычайного прогресса нашего времени, либо стабилен, либо снижается, если, конечно, мы можем доверять соответствующим измерениям¹.

За последние четыре или пять десятилетий широкая публика большинства развитых обществ приняла практически без сопротивления тот факт, что новости и общественные дела все больше подвергаются извращению с целью втиснуть их в развлекательную модель коммерческого телевидения и радио. Не столь развитые общества без труда последовали их примеру. Обращение чуть ли не всех общественно значимых медиа в коммерческий бизнес еще больше снизило качество информации. Хотя жизнеспособное общество должно интересоваться тем, как его правительство заботится о благополучии граждан, представление, что каждый день нужно выделить несколько минут и постараться узнать об успехах и трудностях правительств и граждан, не просто устарело, а почти вымерло. Что же касается представления, что подобными вещами следует интересоваться всерьез и относиться к ним уважительно, то оно нынче и вовсе стало инопланетным. Радио и телевидение превращают всякий вопрос управления в “историю”, и “форма” и развлекательное значение этой истории оказываются важнее, чем ее фактическое содержание. Когда в 1985 году Нил Постман написал свою книгу “Развлекаемся до смерти: Общественный дискурс в эру шоу-бизнеса”, он поставил точный диагноз, однако он и понятия не имел, сколько нам придется настрадаться перед смертью². Проблема усугубляется снижением расходов на государственное образование и предсказуемым упадком подготовки граждан. В случае США все еще хуже из-за того, что в 1987 году была отменена Доктрина честности 1949 года, требовавшая, чтобы владельцы лицензий на общественное вещание представляли общественные дела беспристрастно и честно. Результатом, который усугубляют упадок печатных медиа и подъем и почти полное господство цифровой коммуникации и телевидения, становится ощутимая нехватка подробного и беспристрастного анализа общественных дел вкупе с постепенным отказом от практик спокойного размышления и рассмотрения фактов. Нужно, разумеется, постараться не раздувать ностальгию по никогда не существовавшим временам. Не все в прошлом были серьезно информированы, склонны к рефлексии и проведению различий. Не все уважали правду и духовное благородство, не говоря уже об уважении к жизни. И тем не менее текущий спад серьезного общественного самосознания — это проблема. Человеческие общества предсказуемо фрагментированы по самым различным параметрам, таким как грамотность, уровень образования, гражданское поведение, духовные стремления, свобода слова, доступ к правосудию, экономическое положение, здоровье и безопасность окружающей среды. В сложившихся обстоятельствах стало еще труднее поощрять граждан продвигать и поддерживать общий список бесспорных ценностей, прав и обязанностей.

Учитывая невероятный прогресс новых медиа, публика может в подробностях узнавать о реальных фактах, лежащих в основе экономик, о состоянии локального и глобального управления и о состоянии обществ тех или иных стран — и это, несомненно, преимущество, расширяющее возможности; более того: интернет предоставляет способы обсуждения, не связанные с традиционными коммерческими или правительственными институциями, — и это еще одно мощное преимущество. С другой стороны, публике обычно не хватает времени и методик для переработки огромных массивов информации в рациональные и практически полезные выводы. Более того, компании, распоряжающиеся распределением и накоплением информации, содействуют публике сомнительным образом: информационный поток направляется алгоритмами, искажающими подачу так, чтобы она отвечала различным финансовым, политическим и социальным интересам, — не говоря уже о вкусах пользователей, которым предоставляется возможность оставаться внутри собственного развлекательного бункера мнений.

Говоря начистоту, следует признать, что голоса мудрости из прошлого — голоса опытных и вдумчивых редакторов газет, радио и телепрограмм — были тоже необъективны и склонялись к определенным взглядам на то, как должны функционировать общества. В ряде случаев, однако, эти конкретные взгляды можно было отождествить с определенными философскими или социополитическими представлениями, и можно было либо принять выводы, либо оспорить их. В настоящее время у широкой публики нет такой возможности. У каждого есть прямой доступ к окружающему миру через оборудованное всеми приложениями портативное устройство, каждого поощряют к тому, чтобы максимизировать свою автономию. И нет особых побудительных мотивов, чтобы заинтересоваться чужими, альтернативными взглядами, не говоря уже о том, чтобы их принять.

Новый мир коммуникации — благо для граждан мира, обученных мыслить критически и знающих историю. Но как насчет граждан, которых обольстил мир развлечений и коммерции? Они выросли по большей части в среде, где провоцирование негативных эмоций скорее правило, чем исключение, и где лучшие решения проблем чаще всего связаны с краткосрочными эгоистическими интересами. Стоит ли их винить?

Распространившаяся доступность практически мгновенной передачи общественной и личной информации — на первый взгляд благо — парадоксальным образом сокращает время, требующееся на размышления об этой самой информации. Управление валом доступного знания часто требует быстрой классификации фактов как полезных или вредных, приятных или неприятных. Это, вероятно, способствует росту поляризации мнений относительно социальных и политических событий. Утомление от лавины фактов толкает в сторону готовых убеждений и мнений, разделяемых зачастую той группой, к которой мы принадлежим. Это еще больше усугубляется тем фактом, что, независимо от того, насколько мы умны и информированны, мы по природе своей сопротивляемся изменению собственных убеждений — невзирая на доступность доказательств иного. Исследования нашего института показывают это применительно к политическим воззрениям, но я подозреваю, что это применимо к широкому спектру убеждений, от религии и правосудия до эстетики. Эти исследования демонстрируют, что сопротивление переменам связано с противоположным действием систем мозга, связанных с эмоциями и рассуждениями. Сопротивление переменам связано, к примеру, с участием систем, отвечающих за возникновение гнева³. Мы конструируем своего рода естественное укрытие, чтобы защититься от противоречивой информации. Недовольные избиратели по всему миру не ходят на выборы. В подобном климате распространение фейковых новостей и постправды упрощается. Антиутопический мир, который некогда описывал Оруэлл, имея в виду Советский Союз, вернулся и вписался в иную социополитическую ситуацию. Скорость коммуникации и соответствующее ускорение темпа жизни также, возможно, способствуют упадку цивилизованности, который просматривается в нетерпимости публичного дискурса и росте хамства в городской жизни⁴.

Отдельный, но важный вопрос, который все еще недооценен, — аддиктивный характер электронных медиа, от простой переписки по электронной почте до социальных сетей. Зависимость переключает внимание с непосредственного переживания окружающей среды на опосредованное его переживание через всевозможные электронные устройства. Зависимость увеличивает несоответствие между объемами информации и времени, которое требуется на ее переваривание.

Распад приватности, сопровождающий повсеместное использование интернета и социальных медиа, гарантирует отслеживание каждого человеческого движения и высказанной идеи. Более того: все виды слежки, начиная от необходимой для общественной безопасности и кончая откровенно бесцеремонными злоупотреблениями, стали теперь реальностью, их с гарантированной безнаказанностью практикуют правительства и частный сектор. На фоне слежки шпионаж, даже шпионаж суперсил — эта почтенная деятельность, которая существует уже тысячелетиями, — выглядит респектабельно и невинно. Слежкой уже торгуют за большие деньги разнообразные технологические компании. Неограниченный доступ к частной информации начинает использоваться для того, чтобы вызывать скандалы, даже если повод бывает не криминального характера. Результат — затыкание рта политическим кандидатам, понимающим, что иначе их и их политические карьеры погубят личные откровения. Это стало теперь очередным важным фактором в общественном управлении. В обширных секторах наиболее технологически развитых регионов мира большие и малые скандалы влияют на электоральные результаты и усиливают растущее недоверие общественности к политическому истеблишменту и профессиональным элитам. Общества, уже имеющие дела с крупными проблемами неравного распределения благосостояния и человеческих миграций из-за войн и безработицы, стали практически неуправляемыми. Дезориентированные электораты обращаются к давно минувшим и мифологизированным “лучшим”временам — либо с ностальгией, либо с гневным протестом. Но эта ностальгия ложна, а гнев зачастую направлен не на тот объект. Оба эти чувства отражают недостаток понимания изобилия фактов, подающихся различными медиа и предназначенными в основном для того, чтобы развлекать, продвигать всяческие социальные, политические и коммерческие интересы и зарабатывать на этом огромные деньги.

Растет напряжение между властью широкой публики, которая представляется информированной как никогда, но не располагает временем или инструментами, чтобы оценивать и интерпретировать информацию, и властью корпораций и правительств, которые контролируют информацию и знают все, что требуется знать, об этой самой публике. Как разрешить проистекающий из этого конфликт, неясно.

Существуют и другие риски. Катастрофические конфликты с применением ядерного и биологического оружия являют собой в наши дни, возможно, более вероятную угрозу, чем тогда, когда оружие контролировалось силами холодной войны; угрозы терроризма и добавившийся недавно риск кибервойны вполне реальны, как и угроза антибиотикорезистентных инфекций. Во всех этих проблемах можно винить современность, глобализацию, экономическое неравенство, безработицу, недостаток образования, избыток развлечений, разнообразие и ошеломляющую скорость и вездесущность цифровой коммуникации. Но каковы бы ни были причины, перспективы неуправляемых обществ от этого не меняются.

Что можно сказать о значении такого положения дел в биологических категориях? Почему люди периодически стирают свои культурные достижения, по крайней мере частично? Понимание биологической основы человеческого культурного разума — неполный ответ, но оно все же может помочь нам справиться с проблемой.

На самом деле с обрисованной мною биологической точки зрения регулярные провалы культурных усилий не должны удивлять. И вот почему. Физиологическое обоснование и основная задача базового гомеостаза — жизнь отдельного организма в ее границах. В текущих обстоятельствах базовый гомеостаз остается несколько парохиальным, местническим делом, сосредоточенным вокруг храма, который придумала и воздвигла человеческая субъективность, — вокруг собственного Я. Он с большим или меньшим трудом распространяется на семью и на малую группу. Он может распространяться и дальше, на более крупные группы, на основании условий и компромиссов, в которых перспективы общей пользы и власти хорошо уравновешены. Но гомеостаз в том виде, в котором он присутствует у каждого из наших индивидуальных организмов, не заботится спонтанно об очень больших группах, в особенности гетерогенных группах, не говоря уже о культурах или цивилизациях в целом. Ожидать спонтанной гомеостатической гармонии от больших и какофонических коллективов людей — значит ожидать невероятного.

К несчастью, “общества”, “культуры” и “цивилизации” обычно рассматриваются как большие единые живые организмы. Они представляются во многих отношениях увеличенными версиями отдельного человеческого организма, которые точно так же живут с целью сохранения и процветания в качестве единого целого. В метафорическом смысле это, конечно, так, но в реальности такое положение редкость. Общества, культуры и цивилизации обычно фрагментированы, они состоят из пересекающихся и разделимых “организмов”, у каждого из которых более или менее неровные границы. Естественный гомеостаз обычно выполняет свою работу в пределах каждого отдельного культурного организма, не более того. Предоставленные сами себе, без противостоящего воздействия сознательных цивилизационных усилий, нацеленных на ту или иную степень интеграции и отбор благоприятных обстоятельств, культурные организмы, по-видимому, не сливаются.

Различие становится яснее, если привести иллюстрацию из биологии. В нашем индивидуальном человеческом организме при нормальных условиях кровеносная система не сражается с нервной системой за доминирование, а сердце не вызывает на поединок легкие, чтобы решить, кто главнее. Но такой мирный порядок несвойственен социальным группам внутри страны или странам внутри геополитического союза. Напротив, они постоянно воюют. Конфликты и борьба за власть между социальными группами — неотъемлемые компоненты культур. Иногда конфликт может возникнуть даже из применения решения, мотивированного аффектом, к уже имеющейся, предыдущей проблеме.

Заметные исключения из правил, которым подчиняется гомеостаз естественного индивидуального организма, — это такие серьезные ситуации, как злокачественные опухоли и аутоиммунные заболевания; неконтролируемые, они не только атакуют другие части организма, к которому относятся, но и могут привести к разрушению этого организма.

В различной географической среде и в разные моменты истории человеческие группы совершали самые нетривиальные открытия регулирования культурной жизни. Естественный продукт этого разнообразия — разнообразие национальностей и культурных идентичностей — фундаментальная характеристика человечества, обогащающая всех участников. Однако разнообразие содержит в себе зародыш конфликта. Оно углубляет внутригрупповые и межгрупповые линии раскола, способствует враждебности и затрудняет принятие и проведение в жизнь решений по общему управлению, особенно в эпоху глобализации и “перекрестного опыления” культур.

Решением этой проблемы вряд ли будет принудительная гомогенизация культур — на практике и недостижимая, и вредная. Идея, что сама по себе гомогенность сделает общества более управляемыми, игнорирует биологический факт: в пределах одной и той же этнической группы личности различаются в том, что касается эмоциональности и темперамента. Отчасти вероятно, что подобные различия коррелируют с различными предпочтениями определенных типов управления и различными наборами моральных ценностей, и именно это, на мой взгляд, подразумевает исследование Джонатана Хайдта⁷. Единственное разумное и, надо надеяться, жизнеспособное решение состоит в масштабных цивилизационных усилиях, посредством которых, путем просвещения, общества сумеют объединиться вокруг фундаментальных требований управления — вопреки различиям, большим и малым.

Проблемный, но обнадеживающий, или проблемный и безнадежный — какой из двух сценариев реализуется с большей вероятностью, сказать невозможно. Здесь попросту слишком много неизвестных, тем более что конечные последствия цифровой коммуникации, искусственного интеллекта, робототехники и кибервойны совершенно непредсказуемы. Науку и технологии можно применить с пользой для улучшения нашего будущего — их потенциал остается огромным, — или же они могут стать для нас орудием рока. Между тем предпочтение первого или второго сценария тесно связано с нашим оптимистическим или пессимистическим настроем. Проблема в том, что даже типичный для нас настрой может колебаться между мрачным и светлым в условиях подобных тревог и неопределенности. Однако к проблеме можно подойти взвешенно и рассуждать следующим образом.

Человеческое состояние вмещает два мира. Один состоит из природных правил регуляции жизни, на струнах которых играют невидимые руки боли и удовольствия. Мы не осознаем этих правил или их подоплеки; мы осознаем только определенные следствия их, которые называем болью или удовольствием. Мы не можем ничего поделать с природой этих правил — да и вообще с существованием мощных сил боли и удовольствия — и не можем изменить их, как не можем изменить движения звезд или предотвратить землетрясение. Мы также не можем ничего поделать с результатами работы естественного отбора, который в течение целых геологических эпох создавал аппарат аффекта, во многом управляющий нашей социальной и индивидуальной жизнью, мотивирующий нас снижать боль и повышать удовольствия и не слишком задумываться о других индивидах — даже о тех, кто является членом нашей группы.

Есть, однако, и другой мир. Мы можем обходить и обходим накладываемые на нас ограничения, изобретая культурные формы управления жизнедеятельностью в дополнение к базовым. Результатом этого стали открытия вселенных внутри нас и вне нас, которые мы продолжаем совершать, и наша удивительная способность накапливать знание как во внутренней памяти, так и на внешних носителях. Здесь ситуация иная. Мы способны размышлять об этом знании, продумывать его, разумно обращаться с ним и изобретать всевозможные ответы на правила природы. Временами наше знание — по иронии судьбы, включающее открытие правил регуляции жизнедеятельности, которые мы не в силах изменить, — позволяет нам что-то сделать с картами, которые нам выпали. Накопительные эффекты этих усилий зовутся культурами и цивилизациями.

Справляться с пропастью между естественными правилами регуляции жизнедеятельности и ответами, которые мы изобретаем, настолько трудно, что состояние человечества часто напоминает трагедию или — возможно, недостаточно часто — комедию. Способность изобретать решения — огромная привилегия, но она ненадежна и обходится достаточно дорого. Можно назвать это бременем свободы или, точнее, бременем сознания¹⁷. Если бы мы не знали об этом состоянии — не ощущали его субъективно, — нас бы это не заботило. Но как только наше субъективно направленное внимание занялось реагированием на наше состояние, мы перенаправили процесс в сторону наших понятных индивидуальных интересов, которые, будучи предоставлены самим себе, включают круг наших близких и в некоторой степени распространяются на нашу культурную группу. Этот импульс подрывает наши усилия (по крайней мере отчасти) и даже нарушает гомеостаз в различных точках глобальной культурной системы. Но здесь же содержится и потенциальное средство против этого: контролировать неуклонное преследование наших эгоистических интересов так, чтобы сделать возможными более широкие гомеостатические усилия. Восточные философии издавна размышляли об этой цели, а авраамические религии проповедуют некоторое обуздание эгоистических интересов. Христианство даже проповедует прощение и искупление, ставя акцент на сострадании и благодарности. Могут ли общества наконец успешно внедрить религиозными или светскими методами разумную и вознаграждаемую форму альтруизма, которая вытеснила бы господствующий ныне эгоцентризм? Что нужно для того, чтобы подобные усилия были успешными¹⁸?

Таким образом, специфичность человеческого состояния обусловлена этой странной комбинацией. С одной стороны, жизненные спецификации, не нами придуманные — такие как потребности, риски и буйные движущие силы боли, удовольствия, желания и стремления размножаться, — ведут свою родословную из древних времен и от животных предков, чей интеллектуальный горизонт был ограничен или вовсе отсутствовал и которые не могли сколько-нибудь внятно осознавать свое положение. Их судьбы и судьбы их видов были предоставлены воле их биологического устройства, в первую очередь генам, которые конституировали их и по большей части управляли их поведением. Их судьба передавалась потомству, формируя следующие поколения — или не формируя: в таком случае вид исчезал. Напротив, мы, люди, благодаря постепенно расширяющимся когнитивным ресурсам, имеем все больше возможностей диагностировать ситуации, вызывающие переживаемые нами позитивные или негативные чувства, и можем реагировать разнообразными и все более изобретательными способами, которых не предписывают непосредственно наши гены. Эти разнообразные изобретательные способы передаются напрямую культурными, историческими, негенетическими путями, на которых они тоже подвергаются отбору, не менее активному, чем тот, коему подлежат гены. В этом заключается великое эволюционное новаторство человеческой культуры — способность отказать нашему генетическому наследию в абсолютной власти над нашей судьбой, по крайней мере временно. Мы можем непосредственно и сознательно противостоять нашему генетическому императиву, когда отказываемся подчиняться пищевому или сексуальному влечению, или сопротивляемся импульсу наказать другого, или когда следуем идее, противоречащей естественной склонности, например, плодиться или растрачивать природные ресурсы, словно пьяные матросы. Столь же нов и тот факт, что мы способны передавать культурные инновации посредством устной и письменной традиций, которые, в свою очередь, формируют внешние носители исторических инноваций и открывают путь к рефлексии и теоретизированию. Последствия всего этого ошеломляют. В наши дни физические и химические силы, стоящие за жизнью, генами и культурой, каждая из которых подвержена процессам отбора, активно взаимодействуют.

Несмотря на поразительную новизну и прогресс науки, технологий и информированных размышлений, способность понять наше место во вселенной остается не просто неполной, но недостаточной, как и способность контролировать природу. В том, что касается борьбы со страданием и содействия процветанию, наша власть и ограниченна, и случайна. Сами средства, разработанные людьми, чтобы гарантировать благополучие — моральные предписания, религии, способы управления, экономики, наука и технологии, философские системы и искусство, — привели к несомненным приобретениям в сфере благополучия. Но иные из тех же самых средств также привели к несказанному уровню страданий, разрушений и смерти, так как они вступают в конфликт с простой или сложной, но, главное, бессознательной гомеостатической регуляцией. Вновь и вновь люди неблагоразумно заключают, что достигли века стабильности и разума, из которого окончательно изгнаны насилие и несправедливость, — лишь для того, чтобы обнаружить, что ужасы колоссального неравенства или войн возвращаются в еще больших масштабах.