Часто говорят, что жизнь — это книга. У кого-то хорошая, у кого-то плохая, веселая, грустная, скучная, трагическая — всякая.

У меня другое ощущение. Во всяком случае, моя жизнь разделена на такие неравные по размеру, разножанровые фрагменты, что это никак не главы одной книги. Это скорее книжная полка, на которой стоит несколько книг.

Дело, конечно, еще и в России, где я прожил 58 лет. Наверное, мой ровесник, родившийся в какой-нибудь благополучной стране, действительно, проживает свою жизнь, словно читает или пишет (в зависимости от человека) одну и ту же книгу. А нас, уроженцев СССР, швыряло то в одну систему координат, то в другую, то в третью. Думаю, у многих из нас, появившихся на свет в середине прошлого века, от жизни такое же ощущение «разнокнижности».

Вот они стоят на воображаемой полке, мои несколько книг. Все кроме самой последней, нынешней, дописаны и изданы. Ничего не исправишь. Как сложился сюжет, так сложился. Каждую можно взять, перелистать.

Первая книжка — советское детство и советская же юность. Обложка полиграфически тусклая (краски, кто помнит, в стране были хреновые), бумага серая, иллюстрации в духе соцреализма.

Потом тощая книжка советской взрослой жизни. Она продолжалась лет пять. Отстукана на пишущей машинке, самиздат. Всякая неразрешенка. Поколение дворников и сторожей, эротика, антисоветчина шепотом. И гимн эпохи, галичевская песня «„Эрика“ берет четыре копии. Вот и все! А этого достаточно!». Строки, оказавшиеся для меня пророческими.

[Пояснение для тех, кто моложе. «Эрика» — гэдээровская портативная пишущая машинка, намного лучше советских. Брала целых 4 копии. Поэтому на «Эрике» было удобнее перепечатывать «самиздат» и «тамиздат».

Потом было много шуток в связи с необычным именем моей девушки. Приятели называли ее «Эврикой». Или «Оптимой» — это была другая гэдэровская пишмашинка.]

А следующая, третья книга — здоровенная, цветная, с восхитительными картинками. Называется «Книга Эрики». Потому что когда появилась Эрика, всё стало по-другому, и этот праздник длился целых сорок три года.

Совершенно очевидно, что это главная книга моей жизни. Будет — уже началась — еще одна, в мрачной обложке, строгая и серьезная, но она не окажется длинной. Мне семьдесят лет.

Я с наслаждением беру «Книгу Эрики» в руки, переворачиваю страницы, надолго «залипая» и там, и там, и там. Думаю: как же невероятно, как же волшебно мне в жизни повезло.

Некоторые фрагменты из этой книги я вам прочитаю — те, которые можно читать посторонним.

Жизнь вдвоем (по-настоящему вдвоем, а не просто под одной крышей и в одной постели) — это единственная возможность выйти за пределы своего «я», узнать, понять, прочувствовать еще одну вселенную. Меня часто упрекали в том, что я розовый идеалист, что я не понимаю настоящей жизни, что я напридумывал себе человеческий мир, которого на самом деле не существует. А просто дело в том, что единственные «другие люди», которых я хорошо знаю, это Эрика. Поэтому относиться плохо к человечеству я не могу.

Хорошо знать кого-то можно лишь в том случае, если у вас нет друг от друга секретов, если вы ничего не скрываете, если умеете проговаривать свои чувства и мысли. По моим наблюдениям, таких пар на свете немного.

Мы с Эрикой делились всем — умным, глупым, некрасивым. Единственное, чего я никогда ей не рассказывал — содержание книги, над которой работал. Не хотел портить удовольствие. Она говорила, что один из главных кайфов ее жизни — слушать, как я читаю ей вслух только что законченную книгу. Я всегда прочитывал ее вслух, потому что текст должен звучать естественно, каждое предложение нужно обязательно «проверять на голос».

Эрике всегда нравились мои книги, какую бы фигню я ни написал. Дослушав, она сначала говорила «как здорово». Потом вздыхала: «Впрочем это, возможно, эффект твоего голоса, я от него урчу. А теперь сяду за рукопись и посмотрю всерьез». После чего начиналась редактура и правка. Эрика была прекрасным редактором. Ничего не упускала и ничего не навязывала — просто обращала внимание на пассажи, которые казались ей проблемными.

Как же мне жаль, что эту мою книгу она не услышит.

Хотя, кто знает.

В двадцать пять лет я был, мягко выражаясь, раздолбаем. Ничем осмысленным не занимался. Главный и, кажется, единственный интерес моего существования составляли женщины. Впрочем, это неудивительно. Женщины — вообще самое интересное на свете, а в СССР, где всё было второсортное и довольно убогое, единственным продуктом мирового уровня являлись девушки. (Это мы тогда так шутили).

Нет, я не был половым разбойником. Мною владело жгучее любопытство: какие они все разные, и каждая по-своему прекрасна, до чего же жалко, что нельзя познать (в библейском смысле слова) их всех. Полагаю, любопытство этого рода хорошо знакомо многим мужчинам по воспоминаниям молодости.

Это я тогдашний. Смотрю на очередную подружку. Изображаю мачизм.

Так я и перелетал с цветка на цветок, пока я не встретил ту, в которой можно любить всех женщин мира. И после этого мне никого другого нужно не было. Никогда.

На самом деле нет. Когда я Эрику встретил, ничего не случилось. Я ничего не почувствовал, не угадал. И она тоже.

Поразительно, конечно. Ты впервые видишь ту, кто станет главной книгой твоей жизни, и никакой ток тебя не пробивает.

Просто выходишь на лестницу покурить. Там уже стоят издательские девицы, тоже курят (тогда все дымили не переставая), и одна из них, библиотекарша, новенькая. Надо же, думаешь, какая куколка. Гляди, говоришь себе, собака. Задний ход! Не хватало тебе еще одного служебного романа, ты и так уже в них запутался, как Лаокоон.

И я встал на другой площадке, принял суровый вид.

Девушки начала восьмидесятых делились на интеллектуальных: черненькое-серенькое-коричневое, ноль косметики — и простушек, которые очень сильно красились. (Хотя, кажется, это и сейчас так). Мне в принципе были интересны и первые, и вторые, но, поскольку я был из интеллигентского сословия, к вторым меня тянуло больше.

Эрика в 21 год была вся в накрученных локонах, с густо намалеванными глазами, замшевая миниюбка, высокие каблуки и прочая неинтеллигентская атрибутика.

Она потом рассказывала, что я ей совсем не показался. Какой-то рыжий, мрачный. «Это и есть ваш Гриша? — сказала она новым подружкам. — Оссподи. Было бы на что смотреть».

Потом, конечно, моя воля дала трещину (она у меня была слабая), и через некоторое время, как писали в девятнадцатом веке, случилось непоправимое. Но еще долго, несколько месяцев, Эрика была для меня просто одной из подружек. Я думал, что у нас легкие, веселые, взаимно приятные отношения. Других мне тогда не требовалось.

Но однажды государство решило положить конец моему легкомысленному существованию. Меня взял за жабры военкомат. Вызвали, сказали: «Товарищ лейтенант запаса, вы нужны Родине. Ваша военно-учетная специальность подлежит призыву. Поедете выполнять долг в страну с жарким климатом». Тогда это могло означать только одно: Афганистан.

Все-таки поразительно идиотское устройство было у советской системы. Смысл и рациональность в ней отсутствовали, только отчетность. Особенно у военных. «ВУС» у меня был 2003, «военный переводчик». Но, елки, с ЯПОНСКОГО языка! Однако в военкомат пришла разнарядка: обеспечить. Приказ есть приказ. Всех специалистов по пушту, дари и даже фарси они давным-давно забрали, решили доскоблить что есть. «На кой я там сдался, с японским языком?» — спрашиваю. Военком отвечает: «На месте разберутся». И дал, щедро, сколько-то недель на сборы.

Начинаю со всеми прощаться. Говорю Эрике, весь такой обреченно-романтический: ничего не поделаешь, не поминай лихом.

Она сразу говорит: «Я поеду с тобой».

Куда, улыбаюсь я, в Афганистан?

Рассказал ей анекдот. Блондинка провожает парня в армию, льет слезы на перроне. Я, говорит, тебя буду ждать. Парень смотрит на нее — и встревоженно: «Э, э, ты тут не жди, ты домой иди. Я нескоро вернусь».

В Афганистан так в Афганистан, куда угодно, говорит Эрика. Это неважно, что мы не женаты. Я устроюсь как-нибудь. Наймусь или еще что-то. Я хочу быть там, где ты.

И только тогда я, дурак, увидел ее по-настоящему. Через кудряшки и реснички.

Мы оба были глупые, дурак и дурочка. Но она уже тогда знала самые главные вещи, по природному дару, а мне еще предстояло им долго-долго учиться. С ее помощью.

То, как я отбился от армии, отдельная история, отвлекаться на нее не буду. Важно то, что с того дня и того разговора моя жизнь стала «Книгой Эрики».

совершенно не одинаковы. Лев Толстой ничего не понимал в семейном счастье. Русская литература по части счастья вообще не учебник жизни. По ней следует учиться, как жить в несчастье. Тут она кладезь опыта и знаний.

Наша семья с первого же дня совместной жизни («расписались» мы только три года спустя) была невероятно счастливой. Со стороны, наверное, мы смотрелись чуднó.

На улице на нас пялились. Может, из-за того, что мы обычно держались за руки, а в СССР это было не очень принято. Или, не знаю, лица были какие-то неуличные.

Помню, идем мимо теток на скамейке, и одна громко говорит, кивая на нас — очевидно, в продолжение беседы: «Ну вот вам пожалуйста: ей двадцать, ему сорок, а какая любовь». Я обиделся на «сорок», Эрика развеселилась.

Или раз шли по Арбату (он только что стал пешеходной зоной), и какой-то мужик вдруг проорал дурным голосом: «О-о! Аб-солютно сексуальная пара идет!» Эрика жутко покраснела и поскорее уволокла меня. Она в ранней молодости была жутко застенчива, такая советская викторианка. Не одобряла скабрезностей, страдала от неприличных слов. Зато потом научилась выражать эмоции без эвфемизмов, очень точно и очень смешно. Некоторые ее mots стали золотым фондом семейного фольклора, но цитировать не буду.

Мы расставались, только когда я утром уходил на работу. Эрика-то сразу со службы ушла. Она и служба были понятия трудносовместимые, мучить ее присутствием мне не хотелось. Эрика говорила: «Моя работа — ты».

По утрам она обычно спала до десяти. Но когда я уходил, обязательно стояла у окна и махала мне рукой. Я все время оглядывался и тоже махал. Соседи, наверное, над нами потешались. Когда я исчезал за поворотом, Эрика укладывалась досыпать.

После работы она встречала меня у метро. Мобильных телефонов тогда не было, и иногда ей приходилось долго ждать, если я задерживался. Увидев друг друга, мы оба радовались, как собака, соскучившаяся по хозяину.

Мы даже мусор во двор на помойку выносили вместе, чтобы не расставаться. И не прерывать разговор. Мы все время, все сорок с лишним лет, разговаривали о чем-то интересном нам обоим.

В один из своих последних дней Эрика меня вдруг спросила: «А какой был самый счастливый момент твоей жизни? Подумай, вспомни».

Я вспомнил.

Это была встреча после нашей единственной долгой разлуки. В начале девяностых я поехал в Японию на заработки и полтора месяца мы общались только по телефону. Когда я освободился, Эрика ко мне прилетела.

Я встречал ее в аэропорту Нарита, и она вышла, сияя, как солнце. Очень счастливая и невыносимо красивая. Я помню этот миг фотографически.

В тот год Эрика вообще стала удивительно красивой, я не мог на нее налюбоваться. Потом я где-то прочитал, что с женщинами, в которых начал развиваться рак, такое случается.

Ей было тридцать три года, и ей поставили страшный диагноз — вскоре после того, как мы вернулись в Москву.

Российская медицина, как и всё остальное, была в постсоветской разрухе. В палате лежали восемь стонущих женщин. Родственников пускали ненадолго.

Я был до такой степени раздавлен, что в день первой операции (будет и вторая) отправился в церковь, чтобы там помолились за здравие рабы Божьей Эрики. Служка мне сказал: «Православная церковь молится за своих чад, а это имя неправославное». С того дня у меня к РПЦ идиосинкразия.

Но всё закончилось хорошо. Рак попятился и отступил — на полжизни, на еще тридцать три года. Дал нам время побыть счастливыми. И мы этим временем сполна воспользовались.

Я сейчас задал себе вопрос: чем мы в основном занимались 43 года? Ответ: веселились. Чаще всего нам было смешно. Причем потешались обычно мы друг над другом. Она говорила: «Какой же ты смешной. Живу, как с Олегом Поповым» (был во времена нашего советского детства такой клоун). Меня это неизменно удивляло — я считал и считаю себя человеком основательным и серьезным, а вот кто был смешной, так это она. У меня миллион потешных историй, связанных с ней.

Например, такая.

Когда мы начали жить вместе (я — работаю, Эрика — нет), довольно скоро выяснилось, что нам не хватает денег. Наш приятель, опытный семьянин 29 лет, научил Эрику финансовой дисциплине. Каждую зарплату раскладывай на конвертики, сказал он. «Питание», «Развлечения», «Платежи», «Фонд покупок». И некоторое время длился цирк: Эрика перекладывала бумажки из конверта в конверт, но это не мешало деньгам таять. Надо сказать, что отношения с арифметикой у Эрики всегда, всю жизнь были ужасные. Таблицу умножения она знала нетвердо.

В конце концов мы пришли к нелегкому решению, что нужно искать ей работу. Тем более что в СССР незамужняя женщина была обязана где-то трудиться, иначе она считалась тунеядкой.

Поскольку у Эрики педагогический диплом, она решила преподавать. Но не в школе, где утомительные тинейджеры, проверка тетрадок и ленинские уроки, а в училище для медсестер. Выглядело это очень здраво. Взрослые работящие девицы, учатся благородной профессии, русский-литература там преподаются сугубо для проформы, всякой идеологической лабуды ноль и классного руководства тоже не будет.

Позвонила в училище, ей говорят: ура, нам как раз нужен преподаватель, приходите.

Эрика стала снаряжаться. Солидно оделась. Смыла всю косметику. Распрямила завитые кудряшки. Долго вертелась перед зеркалом. Слушай, говорит, одолжи мне свои очки. Я ее благословил, и пошла.

Вернулась мрачная. Поход оказался катастрофическим. Во-первых, на крыльце училища она увидела девиц, обучающихся благородной профессии. Они смолили сигареты и изъяснялись в основном матом. Представила, как будет рассказывать им про танец Наташи Ростовой, и задрожала. Во-вторых, поднимаясь с директрисой по лестнице, чтобы посмотреть на кабинет литературы, ни черта не видела в моих очках, оступилась, грохнулась на ступеньках, после чего вскочила и, не прощаясь, дунула оттуда к чертовой матери. Мои очки остались валяться на лестнице.

Устроилась она в результате корректором в газету ПВО (кажется) «На боевом посту». Потому что там было только три присутственных дня. И это тоже был цирк. Эрика звонила мне из редакции и шепотом зачитывала материалы. Особенно силен в газете был поэтический отдел. Мне запомнилось стихотворение про то, как автор, офицер какой-то части с четырехзначным номером, возвращается вечером домой печальный. Жена спрашивает: «Что ты нынче невесел, роднуля? Вражьи ветры? Иль ты нездоров?» Он отвечает: «Понимаешь, опять в карауле провинился ефрейтор Петров». Этот обмен репликами потом активно использовался в нашем семействе — в смысле «Здравствуй, князь ты мой прекрасный. Что ты тих, как день ненастный? Опечалился чему?» «Да ерунда, ничего особенного. Провинился ефрейтор Петров».

С «боевого поста» Эрику прогнали. Однажды она позвонила мне с работы, я сказал, что кажется загрипповал, высокая температура. Эрика стала отпрашиваться. Начальник удивился: из-за того что муж заболел? Вот еще. Сиди, работай. Тогда она просто повернулась и поехала домой меня жалеть.

Потом она трудилась в корректорской газеты «Советский спорт», тоже из-за нечастого присутствия. Наш семейный лексикон обогатился выражениями вроде «желтая майка лидера», «отсидеться в пелотоне», «фальстарт» и прочее. «А ну, отыграл ногами», например, говорила мне Эрика, в смысле «отвали». На самом деле в футболе это значит что-то другое, но она не вникала. И на всю жизнь возненавидела спорт. Однажды задумчиво сказала: «Какое счастье, что ты не футбольный болельщик. Хотя куда бы я делась — полюбила бы и футбол».

Еще меня очень смешила ее задвинутость на чистоте. В ресторане она всегда внимательно рассматривала ножи и вилки на предмет пятен. А новокупленную одежду перед тем как носить сначала стирала (мало ли кто ее мерил?).

Однажды Эрика купила дорогущий худи из какой-то невероятной шерсти, постирала его, и получилась одежка для плюшевого медвежонка. Я потребовал увековечить сей подвиг и повесил этот артефакт на стенку.

Самая частая фраза, которую я слышал от любящей жены на протяжении 43 лет, была не «Я люблю тебя», а «Ты руки помыл с мылом?». Думаю, когда мы с нею снова встретимся, это будет первое, что я услышу.

Любимым моим развлечением было попросить Эрику что-нибудь нарисовать. Рисовала она просто чудовищно — как четырехлетний ребенок. Но такие подарки мне удавалось выпросить редко — только на новый год и на день рождения.

Вот наш двойной портрет, который Эрика подарила мне на самый последний день рождения. Он висит над моим рабочим столом. Сейчас я его сфотографирую.

По вечерам соваться к ней в кабинет не рекомендовалось. Эрика — солидная, умная, немолодая женщина — смотрела очередной сериал, обычно какой-нибудь боевик. Я слышал доносящиеся оттуда крики «Давай, давай же, стреляй!» и чувствовал себя счастливым.

Правда, я в это время тоже не писал философские трактаты, а рубился в компьютерные игры.

Такая, в общем, мы были парочка.

Любить в Эрике всех женщин мира было легко. Она была очень женщина, 999 пробы (я бы даже сказал тысячной). Ни одной черты, которые принято считать «мужскими». То же самое, правда, она говорила про меня — но с упреком: мол, ну нельзя быть до такой степени мужчиной. А мне очень нравилось, что она до такой степени женщина. С замечательно выраженными сильными чертами этого пола и мило редуцированными слабыми.

Сейчас расскажу про это, но сначала хочу обратиться к читательницам-феминисткам, которые поморщились на мой ольдскульный гендерный детерминизм.

Дорогие феминистки, я всецело с вами, когда речь идет о женских правах в обществе и на работе. Но за тех из вас, кто отстаивает свои права даже в браке, мне тревожно. Тревожно, что у вас никогда не будет настоящей любви. Потому что настоящая любовь не меряется объемом прав и не высчитывает, кто кого эксплуатирует. Я был счастлив, когда Эрика меня эксплуатировала. А она была счастлива, когда я эксплуатировал ее. Мы оба были эксплуататоры.

Так про женское.

Я очень его люблю.

Эрика обладала полным комплектом классических женских пристрастий и непоследовательностей.

Любила делать покупки и наряжаться, обустраивать дом, получать подарки; не признавала справедливости и объективности — всегда была предвзята и субъективна: если кого-то любила, то любила, а если нет — то нет, и по не всегда понятным мне причинам. Обожала сплетничать с подругами. Должен сказать, что я очень люблю смотреть, как сплетничают женщины. Не слушать, а именно смотреть. Это оживление, этот мечтательный блеск в глазах!

В один из самых последних дней я вывез Эрику из больницы на коляске прокатиться по чудесному лондонскому району Марлибон. Она купила несколько платьев и двое солнечных очков. Это был последний счастливый день моей жизни.

И платья и очки, не использованные, потом отправились в чэрити.

Про силу.

Я давно понял, что мужчины сильнее женщин только с виду. Или когда надо поднять что-нибудь тяжелое.

Рядом с Эрикой было очень легко чувствовать себя храбрецом, потому что она боялась всякой нестрашной чепухи. Темноты, быстрой езды, тесных помещений, неопасной живности.

Однажды в нашей первой, маленькой квартире рано утром по полу пробежала мышка, и Эрика с воплем соскочила с кровати, запрыгнула с ногами на стол и долго сидела там голая, пока я гонялся за ужасным монстром.

До визга пугалась тараканов. А самым страшным зверем для нее почему-то были ночные мотыльки. Летом по вечерам, десятилетие за десятилетием, я бился с ночными чешуекрылыми.

Зато вещей по-настоящему страшных, от которых затрясется любой мачо, Эрика не боялась. Зубного врача — да. Тяжелых операций (а их в общей сложности было семь) — нет. Летать на самолете — да. Принимать решения, круто меняющие всю жизнь, — нет.

И ее совершенно невозможно было сбить с цели, которую она считала важной. Никакими препятствиями и неудачами. Скорее это я был склонен сказать: да ладно, не получается так не получается, видно не судьба. Когда у меня совершенно не продавались мои первые книги — ни первая, ни вторая, ни третья, ни четвертая, — я замалодушествовал, я был готов бросить это занятие. «Я тебе брошу», — сказала Эрика. Впрочем, про это я еще расскажу.

После первого онкологического испытания, в девяносто третьем году, врачи сказали Эрике, что она не сможет полноценно пользоваться правой рукой — при тогдашней отечественной хирургии ей искромсали бок и мышцы.

Каждый день, превозмогая боль, она час, два, три делала упражнения. Медленно, трудно перебирала пальцами по дверной раме все выше и выше, прибавляя по сантиметру, по полсантиметра. И через полгода мы снова играли в теннис.

А сейчас она вплоть до самой последней недели, когда стало уже совсем невыносимо, упрямо отказывалась от морфия. Говорила: времени осталось мало, хочу быть с тобой, а не уплывать.

Давайте я лучше не расскажу, а покажу, что такое настоящая сила.

При помощи картинок.

Когда стало ясно, что будет «тяжелая химия» и клиника выдала нам длинный список побочных эффектов, которые то ли будут, то ли нет, Эрика сказала мне, заледеневшему от ужаса, что существует способ, помогающий перенести это испытание. Называется «арт-терапия».

И стала делать маски. Каждую посвящала очередному сеансу. Всего сеансов было девять.

Как она рисовала, я уже показывал. И ждал от масок примерно такого же художественного уровня. Но я ошибся.

Эрика купила в супермаркете белые картонные заготовки по три евро штука, краски, всякие мелкие штуковины. И принялась за работу.

Так появился цикл.

Стать лучше, чем мы были сорок с лишним лет назад, вообще-то нетрудно.

Как я уже писал, в двадцать пять лет я был дурак дураком, а Эрика в ее двадцать один дурочкой с завитушками. Красота, большое сердце и маленький мозг — как та блондинка на перроне.

Однажды она мне сказала: «Знаешь, у меня ощущение, что до того как мы встретились, я просто спала, даже помню всё прежнее неотчетливо, а тут вдруг проснулась, огляделась, встала и пошла».

Пошла она быстро и ушла очень далеко.

Между двумя этими снимками прошло меньше десяти лет.

Слева — двадцатитрехлетняя Барби. Справа — женщина чуть за тридцать: умная, насмешливая, с острым, я бы даже сказал безжалостным языком и с безупречным литературным вкусом. А ведь тридцать лет, как скажет потом Эрика, для женщины еще даже не детство. Настоящая жизнь начинается после пятидесяти.

Во взрослые годы Эрика понимала, любила и чувствовала литературу лучше, чем кто-либо из тех, кого я знал, а ведь я общался с многими талантливыми писателями, редакторами и издателями. Не было ни одного случая, чтобы ее суждение оказалось неверным. И на нее совершенно не действовало мнение нашей среды, условной «княгини Марьи Алексевны». Часто бывало, что книги, которыми все вокруг восхищались, вызывали у нее скучливую гримасу. Последние три года она просматривала поток рукописей, которые приходили в издательство BAbook на предмет публикации. Ей достаточно было прочесть одну страницу, чтобы сказать «chantera pas». Если же она говорила «берем», это всегда было нечто интересное. Один раз Эрика сказала: «Хороший текст, но я бы с ним сделала то-то и то-то. Напиши автору от себя. Меня он не послушает, а тебя — да». Я написал, передав ее рекомендации. Автор доработал текст. Он из хорошего стал очень хорошим.

И, разумеется, ее литературным чутьем вовсю пользовался я.

Первой моей неудачей был декадентский роман «Любовница Смерти». Я писал его в нездоровой обстановке внезапно обрушившейся на меня популярности. Меня рвали на части журналисты, агенты и издатели, от этого я несколько пересуетился. Эрика сначала, как обычно, послушала и расхвалила. Потом сказала: жеманненько, нужен какой-то противовес. И я в качестве противовеса сочинил роман «Любовник Смерти», написанный убогим языком трудного подростка. Получился диптих со стереоэффектом.

Или, скажем, прочитал я ей свой новый пиратский роман «Сокол и ласточка». Он был написан от лица юной героини — в подражание «Острову сокровищ» (и любимому фильму детской поры, где Джим Гопкинс превращен в девушку Дженни). «Что-то с нарратором не то», — сказала Эрика. И я переписал роман, сделав рассказчиком старого мудрого попугая.

Я сейчас мысленно сравниваю Эрику 1983 года и Эрику 2026-го. Для меня это одна и та же девочка, именно так я ее до самого конца и видел. Но на самом деле они отличаются друг от друга, как личинка от бабочки.

В начале нашего «совместного проживания» я развлекался тем, что задавал своей дурочке вопросы по географии или истории. «Скажи, а в каком году была война 1812 года?» Получал ответ: «Отстань, я не знаю». И весело ржал. Тут же прилетала «обратка»: «Закрой глаза. Теперь скажи, во что я одета». Я никогда не угадывал.

А еще мы играли в солдатики. Делили их на две армии и по очереди пуляли из пневматического ружья дефицитной гречневой крупой. Довольно скоро Эрика начала стрелять метче, чем я. Она всё быстро схватывала и быстрее меня соображала. Помню, однажды мы купили сборник тестов на вычисление IQ, и у нее — о ужас — результат всё время получался выше, чем у меня.

В общем, дурак с дурочкой взялись за руки, и отправились в длинное путешествие — людей посмотреть, себя показать.

не знал Эрику по-настоящему. Она и не стремилась себя никому раскрывать. В компании больше слушала, чем говорила.

О чем-то серьезном высказывалась редко.

Но со мной она была разговорчива, и слушать ее было одной из моих радостей — о чем бы она ни говорила, о пустяках или о важном.

Зачем я пишу эту книгу, думаю, понятно. Она мой спасательный круг, чтобы не утонуть в эти черные дни. Пишу — и Эрика жива.

Но есть другая причина, по которой я этот текст не только напишу, но и опубликую. Я хочу, чтобы Эрику узнали, полюбили и запомнили люди, которые ее никогда не видели. Мне будет легче в мире, в котором не я один знаю, какой она была.

О серьезном мы наедине разговаривали часто. Подозреваю, на свете немного пар, которые, гуляя по улице или сидя в ресторане, обсуждают сложные вопросы бытия и неочевидности человеческой души. У нас подобное случалось каждый день. Такие беседы помогали мне формулировать мысли. Многое потом попадало в книги.

Но это не были мои монологи. Чаще споры — мы смотрели на мир и жизнь не всегда одинаково. Иногда говорила Эрика, я слушал. И тоже потом использовал услышанное — особенно когда описывал душевное устройство моих героинь.

Я думаю, наши знакомые удивились бы, если бы послушали, о чем и как Эрика разговаривала наедине со мной. Хотя самые близкие, наверное, нет, не удивились бы.

Один ее монолог, к сожалению не целиком, случайно записался на мой телефон — что-то там на нем нажалось во время ходьбы. Это было лет десять назад. Мы посмотрели какой-то фильм, названия не помню, кажется по Стивену Кингу. Там жена узнает, что ее муж серийный убийца, в ужасе от него шарахается и что-то плохое с ним потом делает. Посмотрели, пошли гулять, и та часть, где делилась впечатлениями Эрика, записалась. Буквально одна минута, потом только скрип и шорохи.

Обнаружив через некоторое время запись, я дословно ее перепечатал в файл, собирался вставить в какой-нибудь роман. Как же я жалею, что не сохранил сам телефон с ее живым голосом.

Вот что она говорила — дословно, с полуфразы.

«…даже в детстве, ей-богу. Смотрела какую-нибудь „Любовь Яровую“, ну помнишь, кино. С этой, как ее, Людмилой Чурсиной. Она сильно любит мужа, но он оказывается белогвардейцем. И она выбирает Партию, а его выдает или что-то такое. Я смотрела и поражалась. Господи, думаю, если ты любишь человека, какая разница, белогвардеец он или кто. Что может быть важнее любви? А мне лет десять наверно. И потом всякий раз чувствовала то же самое. Тогда это был постоянный сюжет — в кино, в книгах. Что ради идеи, или родины, или, не знаю, какого-то великого дела можно и даже нужно пожертвовать любовью. А любовь — это когда… У тебя выбор — спасти весь мир или спасти любимого. И ты не колеблешься ни секунды. Вообще. Для тебя это даже и не выбор вовсе. Вот, например, если я узнаю, что ты…»

Дальше не слышно. Я потом, когда обнаружил запись (несколько месяцев спустя), стал спрашивать: не помнишь, что ты там потом говорила? Нет, не помнила. «Наверно, я сказала какую-нибудь банальность. Типа: если я узнаю, что ты кого-то убил, то сначала я тебя отругаю и попрошу никогда так больше не делать, а потом, конечно, помогу расчленить и спрятать труп».

У нас не было детей. Мы, естественно, много раз обсуждали эту тему. И Эрика, тогда еще совсем молодая, говорила, очень твердо: «Не хочу. Я буду плохой матерью. Я не смогу любить ребенка больше, чем тебя, и ребенок будет это чувствовать». Отговорка, конечно. Дело было в другом. Нам просто не нужен был никто третий, нам хватало друг друга.

Умение талантливо любить — драгоценный и, увы, редкий дар. Эрика обладала им в высшей степени.

«Талантливо любить» в первую очередь и означает делать человека сильнее, а не слабее, тянуть его вверх, а не вниз. Знать или безошибочно чувствовать, что для него лучше. И на ключевом перекрестке поворачивать в правильном направлении.

У меня ключевой перекресток обозначился весной девяносто седьмого. Я решил, что хочу изменить род занятий. И что сорок лет — последний срок, когда это еще не поздно сделать. Потом уже всё. Старость, увядание, жизнь кончена. Про то, что новую жизнь, новую книгу можно начинать в каком угодно возрасте, я еще не знал.

Мне стало ясно, что литературным переводом я больше заниматься не хочу. Достиг своего потолка, лучше переводить уже не смогу. Это превратилось из чэлленджа (Шишков, прости) в рутину. И в редакции работать тоже больше не хочу. Мне не нравилось быть начальником. Я не люблю ни подчиняться, ни руководить. Надо делать что-то не командное, а индивидуальное, решил я.

Выбор у меня имелся.

Я мог уйти в свободные эссеисты. То были времена, когда литературная критика и публицистика у всех вызывали интерес, а я уже имел пару премий за статьи. В феврале я начал писать первую эссеистическую книгу — историю суицида на примере писательских судеб. Погрузился в тему с головой. Был ею очень увлечен.

Я мог стать не эпизодическим, а серьезным японистом. Написать диссертацию по Мисиме и так далее.

Мог уехать в Японию, преподавать в университете. На фоне кризиса российской демократии — Чеченской войны и «коробки из-под ксерокса» — экспатриация выглядела весьма привлекательно.

Каждый из этих вариантов мы с Эрикой подробно обсуждали. Она была за отъезд — считала, что в России будет становиться только хуже и что сделать с этим ничего нельзя.

И тут у меня умер отец. Это произошло 8 марта. Он позвонил Эрике поздравить (был в этом смысле старомоден), как обычно о чем-то побалагурил, а через час звонок от его плачущей жены: Шалвик умер.

Отец умер так, как ему всегда мечталось: в одночасье, без мучений, никого не обременяя своими немочами.

Ему вообще всю жизнь невероятно везло. Он был счастливчик.

22 июня 1941 года он служил прямо на границе. Всю войну провел во фронтовых частях. И остался жив. Я других таких случаев не знаю. И вся его жизнь состояла из череды невероятных удач. Я об этом мог бы долго рассказывать, но ограничусь двумя эпизодами — трагическим и комическим.

Их батарею накрыло залпом тяжелой немецкой артиллерии. Ничего и никого не осталось, лишь несколько глубоких воронок. Приехала похоронная команда, откопала кого нашла, покидала на телеги, повезла. И один из покойников вдруг застонал. Это был, разумеется, папа. Он оглох, а так ни царапины.

Я его помню таким, сорокалетним.

А уже на моей памяти, в конце семидесятых, он однажды оставил в метро портфель, набитый злостным самиздатом. Там же лежал его паспорт. Чтобы облегчить работу «органам».

За такое сажали, и серьезно сажали. Папа собрал сумку. Ждал гостей.

В полночь звонок, действительно, раздался. Вздохнул, пошел открывать. Какой-то мужик, лица на темной лестнице было не разглядеть, сунул ему портфель, сказал: «Послушайте, ну нельзя быть таким кретином». Повернулся и ушел.

Такой стало быть у меня был папа. Легкий и непотопляемый.

Его внезапная смерть меня совершенно выбила из колеи. Я забросил книгу о самоубийцах, потому что там тоже всё было про смерть.

1 апреля еду с кладбища, из «гранитного цеха», где выбирал надгробье. День солнечный. Я вспоминаю про отца всякие смешные и невероятные истории, смотрю на пыльное стекло автобуса. На нем посверкивают искорки. И вдруг начинают складываться в картинку, вернее в мультик. Я вижу сад, скамейку, на ней сидят дама и барышня, к ним подходит молодой человек, что-то говорит и вдруг подносит к виску револьвер.

В общем, всё в точности, как у Булгакова в «Театральном романе», когда герой видит «волшебную камеру» и понимает: он должен описать, что в ней происходит.

И я написал свой первый роман «Азазель», очень быстро, с удовольствием ныряя в мою «волшебную камеру».

Прочитал Эрике — это было первое чтение вслух. (Потом расскажу и про последнее).

Когда я закончил, она не задумываясь ни на секунду сказала: «Ну вот что. Всё на фиг. Эссеистику, японистику, отъезд. Ничем больше не занимайся. Пиши. Я хочу знать, что произойдет с Эрастом Фандориным дальше».

Первые четыре книги очень плохо продавались, и летом девяносто девятого, два года спустя, как я уже рассказывал, я решил бросить это никому не нужное дело.

Эрика никогда меня ничем не прессовала, ни до, ни после. Это был единственный случай, когда она вдруг превратилась в боа-констриктора. «Пиши, гад, — сказала она. — Для меня пиши. Или тебе меня мало?» Перед таким шантажом я, конечно, спасовал. А через несколько месяцев разверзлись хляби небесные, и полился золотой-серебряный дождь (если вы не в курсе, «хлѧ̑би» — это окна).

Так что счастьем писательства я тоже обязан Эрике.

Я очень жалею, что Эрика не написала книгу. На тему, в которой она была гением. «Как сделать брак счастливым». Или «Как воспитывают мужей».

Не думаю, что у нее была какая-то разработанная теория. Эрика была не из теоретиков и часто насмешничала над моей страстью к теоретизированию. Скорее это был инстинкт, врожденный талант.

Она, например, всегда очень точно и верно диагностировала — разумеется, только в разговорах со мной — отношения между супругами из числа наших друзей и знакомых. «Эх, говорила мне Эрика, у N столько нераскрытых возможностей! Если бы NN (жена N) вела бы себя с ним так-то и так-то, он мог бы стать чем-то существенно бóльшим». Или: «Господи, ну зачем они друг друга все время мучают? Ведь могли бы быть счастливы. Надо всего лишь то-то и то-то».

Я думаю, это была бы очень нужная книга. Она пригодилась бы не всем женам, потому что люди разные и представления о счастье тоже разные, но для пары, которая хочет быть единой командой, эта книга была бы бесценна.

Вообще-то Эрика считала, что паре лучше быть не конфедерацией, когда он и она каждый занимаются своим делом и объединены только любовью, а «унитарным государством», когда у мужа и жены общее Дело. КПД при этом не удваивается, а удесятеряется.

У меня в романе «Пелагия и белый бульдог» владыка Митрофаний говорит: «Мужчина подобен единице, женщина — нулю. Когда живут каждый сам по себе, ему цена небольшая, ей же и вовсе никакая, но стоит им вступить в брак, и возникает некое новое число. Если жена хороша, она за единицей становится и ее силу десятикратно увеличивает». На самом деле это были слова Эрики — с поправкой на реалии мизогинистского девятнадцатого века. Вообще-то Эрика сказала: неважно, кто за кем становится — женщина за мужчиной или мужчина за женщиной, главное чтобы они были командой. Обсуждали мы Маргарет Тэтчер и ее мужа.

Или вот еще на ту же тему, забавное.

Как-то раз были мы на встрече с консультантами прайват-банка, которые нам долго-долго объясняли всякое занудство про инвестиционные портфели. Я был уверен, что Эрика спит с открытыми глазами и застывшей вежливой улыбкой. Когда мы вышли, я спросил: ты хоть что-нибудь поняла? «Я поняла главное». Я ужасно удивился. Сам я мало что понял, а об отношениях моей жены с таблицей умножения я уже рассказывал. В денежных вопросах она была как ёжик в тумане.

— И что же главное ты поняла?

— Любовь — это инвестиция. Я все 100 процентов своего капитала не диверсифицировала в портфели низкого, среднего и повышенного риска, а инвестировала в тебя. Ты — мой портфолио. Только таким и должен быть брак. Надо инвестировать друг в друга сто процентов капитала. Риск при этом минимальный. Если и не разбогатеешь, то счастлив точно будешь. Win-win situation.

Полагаю, в этом и заключался бы ее главный совет молодым супругам.

Как-то раз, в самом начале акунинского проекта, она мне сказала: «Ты — балет, я — рабочие сцены. Ты танцуешь, я обеспечиваю всё остальное». Скорее она была Дягилев.

Мне кажется, что мужчин Эрика понимала лучше, чем женщин. Во всяком случае они, в смысле мы, ей точно были интересней. При этом относилась она к нашему брату с какой-то любовной покровительственностью. Примерно как с собакам, которых она обожала. Некоторые ее высказывания по поводу мужского пола я вставлял в прозу.

В романе «Любовница Смерти» декадентская роковая дама по прозвищу Львица Экстаза пересказывает монолог Эрики, к которому я присочинил только фрагмент про косточку: «Секрет обращения с мужчинами прост. Если не владеешь этим секретом, они становятся опасными и непредсказуемыми. Но в сущности они примитивны и легко управляемы. Сколько бы лет им ни было, какое бы высокое положение они ни занимали, в глубине души каждый остается мальчишкой, подростком. И вести себя с мужчиной нужно, как с годовалым бульдогом — зубищи у дурашки уже выросли, так что лучше не дразнить, но бояться его не стоит. Немножко польстить, немножко поинтриговать, время от времени почесать за ухом, заставить потянуться за косточкой на задних лапках, но только не томить слишком долго, иначе их внимание отвлечет какая-нибудь другая косточка, недоступнее. Поступайте так, дитя мое, и вы увидите, что мужчина — милейшее создание: неприхотливое, полезное и очень, очень благодарное».

Отвлекусь на собак, раз уж речь зашла о них.

Собак Эрика любила больше, чем людей, совпадая в этом с мадам де Сталь, сказавшей: «Чем больше я узнаю людей, тем больше люблю собак».

Расстройством всей ее жизни было, что у нас нет собаки — из-за моей аллергии на собачью шерсть. (Вероятно, мой организм специально выработал этот иммунный ответ из опасения, что жена полюбит ушастого сильнее, чем меня). А благоволили Эрике при этом кошки, к которым она была доброжелательно равнодушна. В гостях или просто на улице кошки подходили к ней, терлись и мурлыкали. Потому что кошки чувствуют, о кого надо тереться.

Поскольку я сам был объектом Эрикиной прикладной науки и мне всей правды не рассказывали, я могу лишь задним числом реконструировать ее законы.

Сравнивая мужчин с бульдогами, Эрика, конечно, интересничала. По отношению ко мне она не была расчетливой и намеренно манипулирующей. Это был именно что безошибочный инстинкт, талант.

Помню, с каким любопытством я наблюдал, как Эрика шепчется о чем-то с моей старой матерью. Меня к тем беседам не допускали. Мать, два раза побывавшая замужем и два раза разводившаяся, о чем-то мою жену расспрашивала, слушала с широко раскрытыми глазами. Сказала мне однажды: «Я будто со старшей сестрой разговариваю».

Что я вычислил из правил Эрики?

Она всегда уступала мне в мелочах, но в вопросах по-настоящему важных сдвинуть ее было невозможно. При этом она не спорила, не устраивала ссор, но в итоге каким-то образом оказывалось, что я соглашаюсь с ее выбором. Наверное, это все же было манипулирование, но с одним существенным оттенком. Никогда, ни разу это не делалось для ее пользы, всегда только для моей. Вернее так: моя польза всегда была и ее пользой.

Обычно я чувствовал себя более зрелым и знающим — так повелось с тех пор, когда мне было двадцать пять, а ей двадцать один, это в юном возрасте огромная разница. Но в ключевые моменты жизни мы нередко менялись местами.

Однако если Эрика чувствовала, что я намерен поступить во вред себе (и ей), но мне это очень нужно, она вздыхала и шла туда, куда собирался отправиться я.

Вечером 20 августа 1991 года я засобирался к Белому Дому. Эрика сначала в меня вцепилась: там будут стрелять. Поняв, что меня не удержать, сказала: с двумя условиями — мы идем вместе, и я сделаю бутерброды.

В полночь, когда началась стрельба, темное небо рассекли трассирующие очереди, я пришел в ужас. Господи, что я натворил?! Куда я ее затащил?! Вместо того чтобы ринуться вперед, на защиту демократии, я схватил жену за руку и ринулся назад — спасать ее.

Потом был путч 1993 года. Я знаю, сейчас принято считать, что Ельцин раздавил парламентскую демократию. Но я помню ту «парламентскую демократию». Стоим мы с Эрикой на Тверской, мимо движется демонстрация с красными флагами, и оттуда кричат — персонально мне: «Скоро мы вас вешать будем!» Имелось в виду бородатых-очкастых.

И вот Егор Гайдар призывает нас, бородатых-очкастых, ночью идти к Моссовету, получать там оружие. Я говорю Эрике: меня учили стрелять, я старший лейтенант запаса. Вид у меня при этом решительный, героический. Эрика не спорит, а молча переодевается в теплое и начинает делать бутерброды. Я вспоминаю август 91-го, цепенею от ужаса. И остаюсь дома, заявив, что никогда ей этого не прощу. Но Эрика оказалась права. Никакой ночной битвы не произошло.

Как говорится, шли годы. Осенью 2011 года, когда в России произошла прославленная «рокировка» и стало ясно, что государство превратится в пожизненную диктатуру, Эрика сказала: всё, уезжаем, здесь будет становиться хуже и хуже. (Я уже писал, что ее взгляд на будущее России был мрачнее моего). Видя, с какой безмятежностью российское население восприняло возвращение Путина, я признал Эрикину правоту. Мы обстоятельно подготовились к экспатриации и в первых числах декабря уехали во Францию, с концами.

А несколько дней спустя в Москве начались события. Общество вдруг словно проснулось. Массовый митинг на Чистых Прудах, объявления о новом митинге — то ли на Площади Революции, то ли на Болотной площади.

Мы сели вечером в нашем славном замке, очень хорошо и разумно всё обсудили. Эрика говорила: ничего из этого не выйдет, диктатуру так не свергают, они пошумят и разойдутся. Я с ней был согласен. Но не мог уснуть. Думал: все кого я знаю наверняка в этом участвуют. И стыдно не участвовать. Потом будешь грызть себя всю жизнь.

В четыре часа тихонько поднялся, чтобы пойти посмотреть новости по интернету. А заодно рейсы на Москву.

В темноте раздался вздох.

«Что, возвращаемся? — обреченно сказал Эрика. — Сейчас вещи соберу».

Через час мы гнали по автостраде в сторону далекого Парижа. А вечером были в Москве.

В последующей «белоленточной» эпопее — как и предсказывала Эрика, безнадежной — она участвовала во всём, в чем участвовал я.

Примерно так это выглядело. Очередной митинг или демонстрация, не помню.

И только в марте 2014 года, когда после захвата Крыма рейтинг Путина взлетел до небес и стало ясно, что россиянам возвращение в империю очень нравится, Эрика сказала: «Теперь-то мы можем уехать?» Прозвучало это примерно как: ну, ты наигрался? Помню, я жутко на нее обиделся — единственный раз в жизни.

И да, в правила Эрикиной науки точно входил запрет обижать партнера. Она никогда этого не делала. В тот раз она сорвалась, потому что ей всегда очень не нравилась моя общественная активность.

Ей хотелось, чтобы я сидел в своем кабинете и писал книги, а потом читал их ей вслух.

Эрика проболела пятнадцать месяцев. Мы знали, что это неизлечимо. Было очень тяжело и очень плохо, но не страшно. Потому что у нас был План.

Возник он так.

В декабре двадцать второго года я сильно захворал. Думал, затяжной грипп. Но сделали скан, на котором легкие напоминали горгонзолу, и сказали: рак в терминальной стадии. «Не знаю, сколько ему осталось», шепнул терапевт Эрике.

Она ухаживала за мной с окоченевшей улыбкой, в глазах застыл ужас, но держалась молодцом. Потом рассказала, что несколько раз по ночам выходила на пустой пляж (дело было в Испании, в мертвый сезон) и громко кричала.

Я же был занят делом. Писал сразу две книги. Приключенческий роман (который, что неудивительно, получился так себе) и «Мой календарь». Чтобы, оставшись одна, Эрика каждый день читала с утра что-нибудь занятное и жизнеутверждающее. (Потом, как полагается у писателей, я всё это изобразил в романе «На санях», где смертельно больной писатель заранее планирует жизнь своей будущей вдовы).

Я очень сильно боялся. Не умереть, а того, что будет с Эрикой, когда портфолио, в который она инвестировала всю себя, лопнет.

Полтора месяца спустя, уже в Англии, после двух биопсий и консилиума мне объявили, что произошла ошибка в диагнозе. У меня редкое заболевание легких, по симптоматике очень похожее на запущенный рак. За полгода меня вылечили. Наша жизнь снова стала счастливой.

Но меня мучила проблема, для которой требовалось найти решение.

Я написал письмо и вручил его Эрике из рук в руки. Она этой процедуры, никогда прежде не бывавшей, ужасно напугалась. Отправилась на террасу читать, а я остался в комнате, волнуясь. Сделал фотографию на память.

Вот это письмо:

«Всё это время, два с половиной месяца после того, как неожиданно и счастливо завершился наш experience, так многому меня научивший, я ломал голову над проблемой, которая осталась нерешенной.

Мы оба боимся остаться в одиночестве и еще больше — оставить в одиночестве второго.

А всё очень просто. И страшно только на первый взгляд. На самом деле нет.

Мы оба сильно немолоды. И уже получили от жизни очень многое, грех жаловаться.

Если тебя не станет, мое существование превратится в тоску и сплошное несчастье. Писать книжки я тоже вряд ли смогу. Или какую-нибудь депрессуху, ну ее на фиг. Про то, что будет с тобой, если останешься одна, даже думать не хочу.

Зачем жить, если в жизни нет ни радости, ни смысла? Особенно после стольких лет осмысленности и счастья. Я не считаю, что жизнь сама по себе имеет какую-то ценность. Хорошая — да, плохая — нет.

В сущности о чем мы давно говорим и даже мечтаем? О том, что лет через двадцать или сколько там нам осталось, эвтаназия по собственному выбору войдет в норму, и мы спокойно, без сожалений, уйдем.

Сложится так — отлично. Но если конец к кому-то из нас подкрадется раньше? Что, собственно, меняется?

Ну, уйдем не в девяносто лет, а, не знаю, в семьдесят. Всё равно позади долгая, счастливая жизнь, к тому же она не успеет омрачиться болезнями, дряхлостью и т. п.

Когда станет ясно, что один неизлечим, второй скажет себе: ну, я за компанию. И всё. Никаких моральных терзаний, никакого чувства вины. Можно быть безмятежным и наслаждаться жизнью — сколько ее осталось. Ни горя, ни ужаса перед будущим.

Не спеша подготовиться. Когда подойдет время, сердечно поблагодарить жизнь за всё хорошее, вежливо попрощаться. И видеть сны, быть может. Вместе.

Красивая жизнь, красивый финал. Мы сами закрыли ворота, мы сами.

Всем спасибо, все свободны.

Только нельзя дотягивать до момента, когда заболевший уплывает в бессознательное состояние, а второй остается на берегу один. Такие поступки можно совершать только вдвоем. Так что, когда надежды на излечение не останется, тянуть нечего.

Этот концепт, если мы его примем, избавляет от единственного оставшегося страха: что ты останешься одна, или что я останусь один. Всё, бояться больше будет нечего».

Прочитав, Эрика сказала: «Уф, ну ты меня напугал. Я думала, плохое что-то. А предложение отличное. Не буду больше этого бояться». Вот и всё обсуждение.

Страх из нашей жизни ушел. Этот разговор я потом вставил в повесть «Проснись!». И из суеверных соображений — чтобы с нами такого не случилось — описал ситуацию, которой допустить нельзя: в повести муж именно что «уплывает в бессознательное состояние», и из их чудесного плана ничего не выходит, жена остается «на берегу одна».

Ну а смерти как таковой мы давно уже не боялись, много об этом между собой говорили. Этот страх уходит с возрастом — один из плюсов старения.

Что касается суицида, то мое отношение к нему сформировалось давно — еще когда я писал книгу «Писатель и самоубийство». Меня ведь интересовали не писатели, а вопрос: допустим ли — не вообще, а лично для меня — суицид как выход из катастрофической ситуации.

Ответ получился такой. Если суицид — проявление силы духа, то да. Если проявление слабости (плохо жить, страх перед будущим) — то нет.

Когда та, кого ты любишь, должна одна отправиться «в мрачный дол, где ночь кругом, где тьма кругом», разделить с ней это путешествие — поступок сильный и правильный.

Через несколько дней после того, как Эрика умерла, незнакомая художница Yulia Bunnell, прочитала мой пост о случившемся. «Он так меня потряс, что я сразу села рисовать», написала она мне. И прислала рисунок, очень точно отразивший мое главное тогдашнее чувство.

Отпускать Эрику одну в это пространство я не собирался.

13 августа в больнице объявили с британской прямотой, что варианты лечения исчерпаны, дальше только паллиатив. И, с британской же практичностью, сказали: незачем вам тратить такие деньжищи на больницу, обезболивающие можно давать и дома, там вашей жене будет лучше.

Я сказал Эрике: «Ну что, пора? Чего ради тебе мучиться, а мне на это смотреть? Завтра тебя выпишут, увезу тебя домой и улетим. Я заказываю лифт?»

— Давай, — легко согласилась Эрика.

План мы в подробностях обсудили раньше. Все распоряжения были сделаны, необходимые инструкции оставлены.

Мы решили, что улетим с нашего балкона. Тридцать третий этаж, внизу крыша. Никому на голову не свалимся, никого кроме спецслужб зрелищем не травмируем. Незадолго перед тем прочитали в газете, что родители с неизлечимо и мучительно больным ребенком прыгнули с высокого этажа, и мы оба согласились, что это акт высокой любви.

Лифт-подъемник был нужен, потому что Эрика очень ослабела и по приставной лесенке бы не поднялась.

Она сядет на стул. Я подниму платформу до уровня перил. Потом поднимусь сам. Мы обнимемся, прыгнем, секунд десять поорем, и всё. Наша жизнь навсегда останется счастливой, жалеть не о чем.

Лифт у меня тоже был присмотрен заранее. Я тут же, прямо из палаты, заказал его с экстренной доставкой на следующее утро.

Мы очень славно провели вечер — болей не было. Вспоминали всякое смешное и приятное, даже распевали песни. Потом опять начался приступ, Эрике сделали укол, она уснула. А я сходил за вином. Сидел в темной палате, выпивал, думал: это последняя ночь в нашей жизни, ну и отлично.

Утром — Эрика крепко спала — я поехал домой принимать покупку. Лифт оказался желтым. При чем тут цвет измены, подумал я.

Выкатил тяжеленную хреновину на балкон. Настроение было умиротворенное. Всё хорошо и правильно.

Вернулся в больницу — выписываться.

А Эрика спит, и добудиться ее не получается.

Вызвал врача. Прикатили медицинские аппараты.

Врач говорит: «Это не сон. Она без сознания и уже не очнется. Her body is shutting down. До конца остается несколько дней, максимум неделя».

Я помертвел. У меня возникло страшное подозрение. Что Эрика вчера так легко согласилась, потому что чувствовала: никакого полета не будет. Она опять решила самое важное за меня и без меня, рассудив, что так для меня будет лучше. Мою теорию суицида она знала. Кончать с собой из-за того, что мне тоскливо и я боюсь несчастной жизни, я не стану. Это слабость и стыдно.

Мое предположение подтвердилось на следующий день. Эрика вдруг — никто, в том числе и я, не ждал — приоткрыла глаза. Я к ней наклонился. Она прошептала: «Как же тебе без меня будет плохо». И еще несколько слов, которые останутся только со мной.

Потом она застонала, ей сделали укол, она закрыла глаза и больше я ее глаз уже не видел.

Назавтра я спешно организовал hospital-at-home, Эрику перевезли, уложили в ее любимой комнате. Я надеялся, что в этом помещении она что-то почувствует и, может быть, снова очнется. Но той же ночью она умерла, словно только дожидалась возвращения домой. Медбрат постучал ко мне в спальню: «Она больше не дышит».

Я долго сидел в темноте, держал Эрику за руку. Потом, видимо, отключился. Открыл глаза — был рассвет. Лицо у Эрики было золотое от солнца и какое-то… прекрасное. Оно еще и меняло выражение. Я знаю про лицевые мышечные сокращения у покойников, я автор криминальных романов. Но лицо Эрики менялось — так мне казалось — особенным образом. Сначала оно было возвышенным. Потом на нем появилась спокойная полуулыбка. Потом он стало очень далеким.

Меня поразила вот какая мысль.

В наших отношениях я всегда был более знающим. Она меня постоянно спрашивала о чем-то, чего не знала, и я рассказывал, объяснял. Мы были Знайка и Незнайка. Но сейчас наши роли поменялись. Она уже знает самое-самое главное — что там, а я не знаю. Смотрю на нее снизу вверх, и она поднимается всё дальше, всё выше, откуда меня уже не видно.

Приехали люди в черном. Накрыли Эрику покрывалом, увезли.

А теперь я повсюду нахожу оставленные мне записки и шпаргалки: как что включается и где что найти. Нет, она не собиралась брать меня с собой. Просто хотела, чтобы я в эти месяцы меньше изводился.

Оставаться в пустой квартире было невыносимо. Я сел в машину, чтобы куда-нибудь поехать. Решил, что поеду в Рай. Rye — прелестный городок в 100 километрах от Лондона. Думаю, Эрика наверняка в раю, где же ей быть еще, съезжу-ка туда и я. Мы были в Rye вдвоем лет десять назад, шутили по поводу названия. Вдруг я там получу какой-нибудь знак? Когда-то давно, еще до Плана, мы пообещали друг другу: если один умрет и будет хоть какая-то возможность послать оттуда сигнал — типа у меня всё окей, обязательно сделать это.

Приезжаю я в Рай, иду по уютным улицам, верчу головой. И вдруг застываю перед витриной какого-то магазина. Она вся в осьминогах, причем один громадный. Смотрит на меня, улыбается. И я решил, что это знак: у Эрики всё окей.

Дело в том, что Эрика почему-то обожала осьминогов. Называла своим тотемным животным. У нас все дома были увешаны этими головоногими. Один из моих проектов по требованию Эрики даже назвали «Осьминог». И домашнее прозвище у Эрики было Октопусси.

На следующее утро я вернулся в Лондон. И увидел, что мне написали невероятное количество незнакомых людей. Они выражали сочувствие, провожали Эрику добрыми словами.

Но ведь они ее совсем не знали, подумал я. И решил, что расскажу, какой Эрика была.

Вот, рассказал.