Случайная встреча на главном почтамте города. Насколько судьбоносной может она оказаться? Что, если тот безумный калека, которого ты увидел лишь мельком, – портрет твоей отчаявшейся души? А женщина, повязывающая в кухне передник, чтобы приготовить тебе еду, и кажущаяся такой обычной, земной – именно она была той единственной, рожденной только для тебя? Как подняться на недосягаемую высоту, чтобы оттуда увидеть все человечество и различить себя среди миллиардов людей? И понять: кто ты среди них. Откуда мы пришли? Куда идем? Сколько у тебя времени, чтобы узнать правду? Говорят, что ад – это истина, увиденная слишком поздно. Человек творит сам в себе. Его душа так легко склоняется и к добру и к злу.
Пожалуй, один из самых непростых и завораживающих сюжетов в современной русской прозе – роман «Ведь» Андрея Кутерницкого рассказывает об этом безжалостно честно, и порой – пугающе зримо.
v 1.0 – создание fb2 – (Alesh)
© Кутерницкий А., текст, 2019.
© «Геликон Плюс», макет, 2019.
Вода была гладкая, с медными расплывчатыми бликами, небо – красно-золотое, как гигантская топка, в которой нет пламени, но все раскалено, а силуэты железных мостов над рекой – угольно-черные. И весь город под сияющим закатным небом был тих и сумрачен.
И оттого, что небо, полное огня, не освещало с высоты город и он под ярким небесным сводом оставался тёмен, в сердце дрожало чудесное предчувствие, что именно здесь, в лабиринте вечерних улиц, в змеиных изгибах каналов и рек, затаилось главное, запретное, желанное. И хотелось быть причастным к этим камням и текучим водам, ибо, едва душа внезапными волнениями чуть притрагивалась к их тайне, как сейчас же являлось удушливое ощущение нескончаемости жизни, и не будущей потусторонней, а этой, сиюминутной, земной.
А впрочем, дело не в образе Санкт-Петербурга – Ленинграда, в котором от Санкт-Петербурга был пейзаж, а от Ленинграда – место во времени, а в том, что я целовал раскрытые губы Ирины, сильные, горячие, и весь огонь закатного неба не имел в себе столько страсти, сколько таилось в едва заметном дрожании ее густых выгнутых ресниц.
Дыхание женщины.
Надо очень многое потерять в жизни, чтобы суметь постичь, чтобы всей жизненной силой, которая в тебе есть, познать, что такое дыхание женщины.
Но в тот июльский вечер ей было девятнадцать лет, и мы целовались на площадке гранитного спуска к Неве.
Рядом с нами сплошной тяжелой массой двигалась вода. Вода была спокойна внутри себя – ни одна волна не возмущала ее блестящей маслянистой глади, – но враждебна к каменным берегам. Она двигалась тягуче медленно, и именно в ее медлительности заключалась ее мощь. При взгляде на нее сразу становилось ясно: у этой несметной массы воды есть своя собственная воля, поколебать которую мы не в силах. Как бы часто ни бились наши сердца, она будет двигаться так же медленно и мощно. И имей мы даже всю веру Христову, какую возможно иметь человеку, мы не заставим ее двигаться быстрее.
Но и мы были сейчас как жадные звери; что-то стремительно высвобождалось в нас и мгновенно заполнялось этим ярким звериным счастьем, предел которого – кровь и смерть, что-то гудело в нас колоколами, ликовало…
Объятая сразу сотней моих рук, так что мои пальцы чувствовали сквозь ее плотное, из какой-то мягкой арабской ткани с золотистым восточным узором платье каждый ее мускул, родинку, изгиб ребра, бугорки всплывающих и тонущих позвонков, внезапным переливом вдруг подтверждавших мне свою покорность, она стояла спиной к воде. Вода была менее полушага позади каблуков ее выходных серых туфель, для меня надетых, как и это красивое платье.
Непостижимым образом я видел сразу в одном взгляде и ее лицо, охваченное путаницей густых, освобожденных от заколки волос, и тугой пояс на ее талии, и ее голые загорелые ноги, и пальцы на ногах внутри туфель, и каблуки туфель, и рядом – движущуюся воду, и далекую воду, и на том берегу – черный монолит Петропавловского собора. И меня охватило мучительное желание – я тут же понял: мне ни за что не исполнить его, – вместе с нею, не размыкая наших губ, рухнуть в воду.
С громко бьющимися сердцами мы взошли на набережную. Мы знали: нам не донести наш огонь до дома, до огражденного кирпичными стенами уединения.
Освещение улиц еще не было включено. Сухо шелестя шинами, мимо нас проносились темные автомобили, неся под радиаторами мелкие огоньки. Мостовая на всем протяжении кишела мириадами этих точечных глаз.
Я шагнул на асфальт, пытался голосовать, но механическое стадо не замечало меня.
Крепко взявшись за руки, мы полетели вдоль парапета набережной к аллеям Летнего сада. Он был закрыт на ночь, но за Лебяжьим мостом не составляло труда перелезть через ограду.
Внезапно наше внимание привлек речной трамвайчик. Он одиноко стоял у пустой пристани в полутьме. Одновременно мы почувствовали: он манит нас чем-то тревожным, воровским… И разгадали: не был освещен пассажирский салон, хотя на полукруглой корме на флагштоке мерцал бледный флаг.
Бандитский корабль собирался отходить, был слышен работающий двигатель.
Мы кинулись на пристань.
И вдруг, в момент сбегания по гранитным ступеням и деревянным мосткам, я ощутил необыкновенную легкость Ирины, легкость ее ног, рук, движений, шагов. Нет, она не была воздушна, но легка! И – я почувствовал – молода очень. Это внезапное ощущение ее молодости возникло из частого отщелка о камень подковок каблуков ее туфель.
Сбежав на пристань, мы увидели, что окна пассажирского салона наглухо заварены стальными листами и закрашены под цвет рубки.
На борту, низко склонившись над палубой, точно с удавом, боролся с кольцом швартового каната усатый юнец в матросской форме. Его руки были перепачканы краской, и черные волосы спадали ему на лоб.
– Куда пойдете? – спросил я.
– На Острова, – ответил он, на меня не глядя.
– Возьмите нас!
Борт теплохода начал медленно отодвигаться от пристани.
– Червонец! – выдохнул я. – На корме.
Его нерешительности было достаточно: мы прыгнули на палубу.
И сейчас же теплоход отвалил от пристани.
– Только без шороха! – властно сказал матрос, принимая деньги. – Через салон и – до упора!
Надо было дать ему в морду за это «Без шороха!» – но, еще плохо ориентируясь от внезапной смены обстоятельств, я упустил момент.
Одни, ощупью, мы начали спускаться по ступеням невидимого трапа. Темнота дохнула в нас запахами масляной краски, спиртовых растворителей и сосновых досок. Мы ступили на мелко вибрирующий пол и, ощущая подошвами обуви резиновый коврик, пошли по узкому проходу. Коврик указывал нам дорогу.
Неожиданно твердь под нами полетела вправо. Пытаясь удержать от падения Ирину, я схватился за деревянный брус, и мы наконец узрели в конце этой длинной тьмы, заваленной по обе стороны от прохода чуть поблескивающими алюминиевыми бидонами, бочками и досками, бледно светящийся проем двери на корму, в котором круто и как-то нереально сказочно разворачивался во внезапно вспыхнувших огнях уже такой далекий и отстраненный от нас город.
Мы вышли на корму.
Со всех сторон окружала нас вода. Мы были на середине реки, на самом ее стрежне под открытым небом, спрятанные от глаз людских, но видящие весь город.
Я смотрел на профиль лица Ирины, на шевелимые потоком воздуха ее волосы.
– Ты счастлива? – спросил я.
– Очень, – ответила она.
Я спросил:
– Ты счастлива?
– Да, такого никогда не было! – ответила она.
Я охватил ее лицо ладонями.
– Ты счастлива?
Судорожно, торопливо – помню, – выдернутым из брюк ремнем я стал привязывать дверную ручку, чтобы ее невозможно было повернуть, а Ирина, балансируя – плавно покачивало, – раздевалась. И я увидел ее стройную фигуру, одновременно и светлеющую и темнеющую в полутьме, и за ней, так невероятно обрисованной невидимыми лучами, в брызгах мчалась вода и клокотал пенный бурун.
Берега опрокинулись. Все потеряло очертания и земные имена.
Нас больше не было здесь.
Река вернулась к нам вместе с гулкой пустотой проносящегося над нами моста. Ребристый свод, словно крыло гигантской ветряной мельницы, стремительно развернулся в воздухе, и я увидел небо. Оно еще хранило в себе отблески заката, но обрело холодную глубину. Еще множество очень красивых перистых облаков увидел я. Волнистые, с кроваво-бирюзовыми просветами, они составляли сплошной фронт, острым клином прорезавший высоту.
Мы лежали на спинах, на большом деревянном ящике, в утробе которого дребезжали пустые ведра. И, прикоснувшись пальцами к руке Ирины, я ощутил, как ветер выбил на ее коже крупные мурашки.
– Что это было? – спросила она, не поднимая век.
– Мост, – ответил я.
Вдруг я осознал: если с далеких набережных нас не было видно, то сверху с моста были хорошо различимы на корме этого угрюмого судна, в темной рубке которого у штурвального колеса находились лишь капитан и матрос, наши обнаженные тела.
Мне стало жарко.
«Сейчас переступлю черту!» – понял я и, слыша, как слова уже отделяются от моих губ, проговорил:
– Я люблю тебя!
Она молчала.
Потом веки ее дрогнули.
Она склонилась надо мной…
И я увидел ее глаза.
Они ослепительно шумели в густом сумраке.
А мимо скользили берега. Белые яхты, дебаркадеры, старые буксиры в глухих затонах, пришвартованные друг к другу военные катера…
Наконец все исчезло. Мы как бы повисли в воздухе между множеством остроконечных облаков, озаренных изнутри огнем, и зеркальной и тоже далекой под нами водой.
И когда это произошло, меня охватило странное – я сразу понял, – очень важное чувство, суть которого я не успел разгадать.
Не разрывая наших объятий, глядели мы на произошедшую перемену, пока не сообразили, что теплоход, оставив устье реки, вышел в залив.
И сейчас же он стал разворачиваться. Палуба под нами задрожала, поток от винта, работающего на задний ход, взбурлил, и все пространство вокруг кормы покрылось мелкими, быстро передвигающимися водоворотами.
Мы ощутимо стукнулись бортом о причал, в рубке последовала крепкая ругань, стукнулись еще раз… И сразу настала тишина, в которой хлюпко зазвучал фонтанчик воды, выливающейся из какого-то отверстия в борту судна.
– Скорее! – прошептала Ирина.
Застежки и молнии наших одежд затрещали у нас в руках.
– Я надену тебе туфли, – сказал я.
Опустившись на колени перед нею, сидящей на деревянном ящике, я взял ступни ее ног в ладони – ступни были холодными, а мои ладони горячими, – и крепко прижал их к своему лицу. А потом стал аккуратно надевать на них эти поношенные, когда-то дорогие австрийские туфли на высоком каблуке, не единожды подкованные и заклеенные отечественными сапожниками.
Она не противилась моему желанию, но наблюдала за моими движениями с изумлением, и лицо ее при этом было светло.
Мы шли через темный приморский парк.
Далеко, но очень ясно слышалась музыка. Отчетливы были и голоса людей, таинственные фигуры которых блуждали в аллеях.
Мы свернули в сторону стадиона и побрели по высокой влажной траве, сразу же промочив ноги.
После шума и суеты города с его угарным воздухом, насыщенным парами бензина, после той невыносимой вечности, которую ощутили мы на теплоходе, когда летели средь зеркальной воды и застывших в небе облаков, здесь все было полно жизнью земной, трепетной, способной и расцветать, и увядать. Эта жизнь была во внезапном шелесте деревьев, в черных переплетениях веток, в шорохах, в дуновениях ветра, в далекой музыке, почему-то до слез печальной, несмотря на веселый танцевальный ритм, и в голосах людей. Мы вдыхали ее вместе с сыростью мокрых листьев.
Стоял в центре площади на каменном пьедестале чугунный истукан, когда-то любивший красивых актрис и чужих жен и так нелепо застреленный в собственной цитадели завистливым мужем.
Мы обогнули площадь, чтобы остаться незамеченными, и по множеству лестниц, переносящих нас с яруса на ярус, взошли на верхнюю площадку стадиона.
Овальный кратер безмолвствовал под нами. На его далеком дне неясно светлело пустое футбольное поле.
Не касаясь друг друга, мы сели на два пластиковых кресла. Их ступенчатые ряды ровными параллелями уносились в ночной сумрак и, завершив кольцо, вновь возвращались к нам.
И вдруг я почувствовал, что сейчас, в эту минуту, кто-то вручил мне право на жизнь другого человека, право на его дыхание.
Этой доверяемой мне человеческой жизнью была жизнь Ирины.
Не глядя на меня, она тихо сказала:
– Я буду с тобой всегда.
А я понял, что значило то мгновенное и сильное чувство, которое мы испытали, когда теплоход вышел в залив на широкую воду. Чувство это значило: когда настанет срок и мы умрем – это будет так же безболезненно, а может быть, и так же прекрасно, как если мы выйдем из реки в море. Изменится только пейзаж. А мы останемся. Мы поплывем дальше, к другому берегу, ведь море не бывает безбрежным.
Среди звезд через небосвод ползла тонкая серебристая стрела инверсионного следа от не видимого и не слышимого нами самолета. Она ярко мерцала на синем ночном небе, так как шар Солнца, провалившийся за шар Земли, еще подсвечивал этот след из-за горизонта.
Я начал с середины.
Я заранее предчувствовал: если попытаюсь выстроить те события в единую цепь, непременно начну с середины, с того, как в окружении рукотворного мира цивилизации с его удивительными линиями и формами мы сидели рядом, одни, и над нами тоже нереально, тоже фантастически текла, нарастая, тонкая струя света от металлической птицы, дышащей раскаленным газом и мчащейся в поднебесье со смертельной для любого живого существа скоростью…
Все это впечаталось в память при случайном взгляде на блеск отражателя ламп на мачте освещения, жесткий и агрессивный в темноте.
Человеческое сердце обладает способностью единожды взять высочайшую ноту. И запомнить ее. Эта нота – то главное, что никак нельзя изъять из жизни и ради чего, быть может, дана и вся жизнь. Она – вершина, с которой позволено обозреть сразу всю жизнь от края до края. И убедиться, что край жизни не есть ее конец.
Мне временами чудится, что наше прошлое не удаляется от нас, не исчезает и не гаснет, но существует рядом с нами и по-прежнему оживлено лицами, взглядами, голосами. Оно стало невидимым, прозрачным, но оно здесь и сейчас, им заполнен воздух. А память – лишь путь, по которому мы входим в наше прошлое. Она столь невероятна, что благодаря ей мы способны войти в любой его уголок, посетить любой тайник.
И хлынет ветер – не сыщешь следов его! И вздуется небо, не видимое с Земли ни одним оком!
Мы – там, где уже были. Мы видим пейзажи, которых давно нет, ибо изменились они, как изменились наши лица, – время прошло сквозь них, время прошло сквозь нас! Мы блуждаем по тем давнишним дорогам, посещаем те города, поднимаемся по тем лестницам, сидим в тех кафе, трогаем те вещи, набираем номера тех телефонов, гоняем на автомашинах, давно ставших ломом, любим людей, после которых смогли полюбить других. Мы возвратились в прежние сюжеты, авторами которых тогда были, чтобы произнести те же слова. Но нет! Мы не возвратились туда. Мы живем заново. И будущее у нас впереди. Это – наслаждение: на легких ногах, имея от роду восемь лет, звонко стуча голыми пятками по мокрой земле, промчаться вдоль сверкающего белыми, желтыми, синими цветами поля, вдыхая холодный дождевой воздух. И ступня вспомнит каждую ущербинку на дороге, острый камешек, причинивший пальцу такую жгучую боль!
Неужели возможно было запомнить столько? И с тех пор иметь в себе! Разве так вместителен человек?
Собственно, что несем мы на суд Божий? Несем свою земную жизнь, которая с момента нашей смерти вся становится для нас прошлым. Эта прожитая жизнь и есть главная ценность, ради которой мы страдали, мучились, переносили боль, но и радовались, искали истину, были, наконец, счастливы.
В ту пору…
В ту пору я тяготел к вере в невидимый мир. Его таинство влекло меня, как завлекает человека бездонная пропасть, как зовет в свои недра пасть чудовища, готового поглотить всю вселенную. Какой он? Какие пейзажи таит в себе? Как выглядит жизнь, нами теперь не зримая? Существует ли там, откуда никто не вернулся, сознание? И главное, перетекут ли в страну бессмертия наши переживания, наши голоса и лица или будут навсегда стерты? Смерть вокруг себя я видел не раз; она смотрела на меня отовсюду, но я никогда не чувствовал ее в себе. Бессмертие, напротив, не видел ни разу, но постоянно в себе ощущал. Что такое общение с Богом, я не знал. И личность Бога не представлял абсолютно. Но в вихрях воображения искал встречи с какою-то высшей силой. Все правящие земные силы меня не прельщали. Мне виделась в них неисправимая ущербность. Конечно, весь этот мир имел ущерб. И сам я был ущербен. Но именно потому моим руководителем должна была стать самая совершенная, не знающая ущерба сила.
Более всего меня интересовало будущее. Будущее – не как научная футурология, когда ученый делает прогноз на десять или даже на сто лет. Прогноз меня не устраивал. Прогноз мог оказаться ошибочным, и он всегда охватывал какой-то период. Ни один период не мог удовлетворить меня, потому что являлся только фрагментом целого. Мне нужна была
Для чего мне это было надо?
Я хотел взглянуть на эту картину не для того, чтобы увидеть там войну, революцию, экологическую катастрофу, перекройку государственных границ и прочее, что могло интересовать мой разум, как человека, изучавшего историю. Но для того, чтобы понять: моя душа – бесконечность, вмещающая
Кто мы? Куда мы идем? Зачем рождаемся?
С раннего возраста я слышал разговоры о деньгах, несправедливости государства, плохих начальниках и дурных соседях, наконец, о погоде и здоровье. Нескончаемые жалобы, поиски виновных. Но «Зачем мы живем? С какой целью заселили планету?» – никто не спрашивал. Словно такого вопроса не могло существовать вообще. И поначалу это удивляло меня. Я заболел им уже в детстве, еще не умея его сформулировать. Он был как духовный мираж, не имеющий земных очертаний. Это был даже не вопрос, выраженный в словах, а некое чарующее чувство, которое меня наполняло и которое устремлялось к чему-то величайшему и, главное, перешагивало смерть. Смерть человека я впервые увидел ребенком, когда еще не ходил в школу. В тот день она слилась в моем сознании с видом спелого яблока, лежащего на ладони. Как символ! Конечно, все это были лишь движения неопытной души, пытающейся разгадать загадку. И в этих движениях, несомненно, были и радость, и азарт. Во всяком случае, в отрочестве это чувство не исчезло. А в юности поглотило меня целиком. Однако с кем бы я ни заговаривал, желая поделиться своими мыслями и найти родственную душу, на меня смотрели лишь с недоумением и даже враждебно. «Зачем тебе это? Это не имеет никакого отношения к реальной жизни. Выкинь эту дурь из башки и займись собой! Не теряй времени зря!» – отвечали мне. А на флоте, на противолодочном корабле, мичман Петров, дохлебывая пиво и стуча вяленой воблой по краю стола, высказался еще ярче: «Когда коту делать нечего, он яйца лижет!» Помню, меня восхитил эпизод из «Братьев Карамазовых» Достоевского, в котором отрок Смердяков спросил Григория: «А откуда же свет сиял в первый день творения, если Бог создал Солнце только на четвертый день?» – «А вот откуда!» – ответил Григорий и неистово ударил его по лицу.
И я приготовился к пощечинам.
В ту пору я не был даже в самом начале своего пути. Но воображению моему уже открывалось нечто огненное и безмолвное. Мгновениями оно взрывалось передо мной, как сверхновая звезда, приводя мое сердце в восторг, и теперь нужна была только гениальность, чтобы перевести неземной язык того сияния в земные слова. Параллельно с изучением истории я занимался астрономией, философией, религиями и оккультизмом. Библию мне привезли из Новгорода. Это была старинная Библия 1896 года с пожелтевшими страницами, тяжелая, крепкая, в сафьяновом переплете. Были у меня сочинения Златоуста, Брянчанинова и Блаженный Августин – тоже дореволюционные издания. Были книги по буддизму. Китайские мыслители. Рядом с ними стояли томики Канта, Ницше и Шопенгауэра. И даже «Хиромантия» Дебаролля. От старых книг, которые я покупал либо в церковных лавках, либо на черном книжном рынке, тратя на это практически все свои деньги, веяло чем-то таинственным, мистическим, что заставляло разум трепетать. С надеждой и страхом искал я на своей ладони линию славы. Она подтвердила бы, что именно мне будет позволено увидеть то, что утаено от других.
Была и еще одна причина в желании проникнуть в этот сокрытый мир. Если то, что я предчувствовал, предугадывал, было на самом деле и существовала где-то полная картина судьбы всего человечества от начала этой судьбы до ее конца, то это, безусловно, доказывало бы, что история – драма, художественное произведение, созданное какой-то высочайше стоящей над нами творческой личностью. А с личностью возможно общение.
Впереди для этого была целая жизнь.
А потому пора сказать о другом: мне было тогда двадцать семь лет, я учился в университете на историческом факультете, работал кочегаром в одной из городских котельных, чтобы обеспечить себя деньгами, и жил в своей собственной комнате один.
В эту комнату я мог
И вот это было самым главным для меня. Каким-то яростным пламенем, однажды опалившим мое сердце, всей раскаленной сущностью этого пламени я ощущал, я чуял, что именно женщина и бессмертие связаны воедино. Как? Не знаю. Но ничего равного женщине на земле нет. Для меня это было бесспорно. Ни богатство, ни власть, ни положение в обществе, ни слава не имели такой силы. Только тайна женщины равнялась тайне звездного неба.
Я начал с середины, с пустого, будто взятого из фантастического видения стадиона, на холодных пластмассовых креслах которого мы сидели с Ириной рядом. Память возвращает события не в их хронологической последовательности и даже не по степени их яркости, а по иным, не ведомым нам причинам.
И сейчас красивый дом на одной из центральных улиц Петербурга-Ленинграда востребует меня в свое нутро. Я окажусь в нем в тот болезненный момент моей жизни, когда я прощался с ним, как мне думалось, навсегда. Сейчас с внешним спокойствием я выйду из просторной и хорошо обставленной квартиры с множеством фотографий сцен из балетов, развешанных в рамочках и без рамочек по стенам во всех трех комнатах и даже в небольшом коридорчике, фотографий, на которых запечатлена одна и та же женщина в белых или черных балетных пачках, в прозрачных газовых юбках, в звездных плащах и венчиках, в репетиционных гамашах, с высоко поднятой ногой, на пуантах, в прыжке, совсем юная с цветами в руках, усталая за столиком в грим-уборной, рядом со знаменитым маэстро – коллективное фото; я молча, не оборачиваясь, выплыву из этой большой квартиры с китайскими фонариками в углах, дорогой японской звуковоспроизводящей аппаратурой, сувенирами из Норвегии и Италии и, наконец, само́й этой женщиной, в действительности не такой сказочной, как на фотографиях, не сильфидой, не принцессой, не феей, но стоящей сейчас за моей спиной – я это знаю – со злым обиженным лицом и усмешкой на губах: «Я найду и более достойного, а ты потеряешь многое!», и с мгновенно проявившимися у глаз морщинами и возле губ складками, выказавшими то, что так старательно упрятывалось под красивые платья и французскую косметику: сорок! Впрочем, она очень скоро сдержала свое слово: им оказался пятидесятисемилетний чиновник из партийных, тоже, как и она, истасканный и болезненный, тоже пользовавшийся лекарствами, косметикой и услугами массажистов, и думаю, этот скоропалительный брак был математически рассчитанным обменом ее увядающей красоты на его прочное положение в обществе, достаток и связи. Много позже я пойму, что это было отчаяние. Но это случится много позже.
А сейчас она затворит за мной дверь своей квартиры, где все это останется для меня позади как в пространственном, так и временном измерении, свет из-за моей спины, дающий на противоположную стену мой гигантский силуэт, сожмется в узкую черту, исчезнет со щелчком дверного замка, и в беззвучии, которое тем усилится, что мне подробно будут слышны ее удаляющиеся по коридору шаги, я окажусь на темной лестничной клетке, где электрические лампочки были вывинчены из патронов почти на всех площадках и растащены жильцами по квартирам, и начну медленно, отыскивая ногами ступени, держась рукой за пыльные перила, за которыми дышал сквозняком прямоугольный провал, спускаться вниз.
С этого и начну.
Свободен для новой жизни!
Мне хотелось быстрее уйти от ее квартиры, удалиться от нее сколь возможно дальше; слабая и все же живая ниточка еще продолжала связывать меня с нею, последняя, тончайшая, но я знал – как только окажусь во дворе, ниточка лопнет.
Я спешил. И с каждым следующим пройденным мной лестничным маршем радостное чувство освобождения от этой женщины росло во мне. Как будто лестница, которая сотни раз поднимала меня поздними вечерами на самый последний этаж ее дома, и опустошенного и усталого, но все равно не насыщенного впечатлениями – всегда не хватало какой-то малости, – снова низводила вниз и отпускала на свободу в промозглую хмурь осеннего утра с мокрыми тротуарами и седой, вздувшейся меж берегов рекой или в ослепительное буйство поздней весны, что было в такой момент упадка духовных и физических сил невыносимее любого ненастья; так вот, как будто эта лестница еще принадлежала потоку ее жизни, а двор и улица за подворотней были уже всеобщими, и я старался поскорее выгрести из этого потока, в котором плыл вместе с нею целых два года.
Юлия – так ее звали, и так она представилась мне в сонно-душный июньский полдень.
Одной рукой ведя машину, другой она пожала мою руку и в бесконечно долгий момент соприкосновения наших рук, как бы открывая свои мысли в пристальном косом взгляде, глубоко посмотрела в мои глаза, совершенно при этом не беспокоясь, что мы мчимся по запруженной машинами городской улице.
У нее был маленький, но мощный автомобильчик фирмы «Форд», доставшийся ей от ее бывшего, как я потом узнал, третьего по счету мужа, невысокого ранга дипломата, с которым она разошлась несколько лет назад. При разводе она отдала ему дорогие старинные церковные книги – ее покойный дед имел сан и преподавал в духовной академии, но выторговала себе автомобильчик, потому что была страстная автомобилистка, машиной управляла виртуозно и на сумасшедших скоростях. Сидя рядом с ней на переднем сиденье, я не раз испытывал чувство страха, ибо она вылетала на поворот на загородном шоссе, держа на спидометре сто тридцать километров в час. Конечно, для американских автострад это пустяк, но для расхлябанных российских дорог, где из-под колес пулями летят камешки гравия и где в любом месте из проселка вдруг может выкатить трактор, управляемый абсолютно пьяным трактористом, это риск непомерный. В конце концов, могут подвести даже не умение управлять машиной и не сама машина, а покрытие дороги, которое непредсказуемо. Я был твердо уверен, что когда-нибудь она разобьется.
Мы познакомились на одной из глухих улиц в районе, близком к торговому морскому порту, где дома неухожены, деревья хилы и воздух душен и чаден. Это была даже не улица, а переулок, совершенно пустой в полуденный час. Она стояла на мостовой рядом со своим «Фордом», глядя на него строго, как на любимую, но непослушную собаку, которая вдруг не захотела выполнить привычную команду, стояла, крепко уперев руки в бока, сверкая черными лакированными туфлями и распахнув легкий черный плащ, под которым серебрилось невероятное для этого сонного переулка вечернее платье. У ее ног был сильный крутой подъем.
– Вы что-нибудь смыслите в моторах? – спросила она, когда я, проходя мимо, поравнялся с нею.
Ни «Простите!», ни «Могу ли я вас попросить?»
И голосом очень низким, хрипловатым, как бы пропитым.
Бывают привлекательными уродства и пороки. Я бы то же сказал о ее голосе. Он был приманчивым от какой-то внутренней, звучащей в нем порочности. Он привлекал к себе, будоража в душе что-то темное. Такой голос поведет за собой к любым опасностям, в любые дебри. И пойдешь за ним, испытывая счастье от предстоящей погибели.
Я в моторах смыслил.
Закатав рукава, я задрал у «Форда» капот.
И пока я копался в моторе, она все относительно меня решила, потому что для чего тогда вдруг последовавшее предложение подвезти меня до дома – обыкновенного «Спасибо!» было вполне достаточно – и, главное – и в этот момент сердце мое приостановилось, уясняя, блаженство
Теперь я понимаю: именно я должен был идти тогда по этому переулку и именно она стоять на пустынной мостовой в тот год, в тот день, в тот час. Порочный ум тянется к порочному. Он любит лишь приятно порассуждать о чистоте и невинности. Чистота и невинность – понятия для него философские, литературные, безжизненные. Но тянет его к порочному, и я это притяжение ощутил сразу же, как только увидел ее издали. И полез я копаться в этот мощный заокеанский мотор только потому, что более всего на свете мне захотелось побыть рядом с нею, вдохнуть в себя воздух, в котором она стояла, согрешить с нею хотя бы в этом вдохе.
Мы поехали на Васильевский остров, по пути знакомясь друг с другом – что-то об истории, об искусстве, о политике. Ее приятно удивило, что я знаю династии египетских фараонов, работы Гегеля, музыку Моцарта и Бетховена. Но нельзя было не почувствовать, что разговором прикрывается совершенно иное. Это иное не трогало мускулов наших лиц, но изменяло ритм пульсации нашей крови. И чем дольше мы жонглировали словами, тем яснее я понимал, что сейчас моя жизнь резко меняется. Как будто я впервые беру точный курс на главную свою цель. Ибо впервые в мою жизнь входила женщина из другого мира, из другого круга, в ней все было другим, начиная от необычно крутого подъема ноги и звучания голоса и кончая мерцающим вечерним платьем и гоночным «Фордом» – дорогая женщина, не по моим средствам и не по моему положению в обществе. Но если женщина пришла, остальное сбудется!
Вести ее в коммунальную квартиру, где сосед с похмелья может выйти в коридор в ночных трусах, было большим риском.
Однако другого выхода у меня не было.
Проклиная стеснение и смущенность, которые я испытываю всякий раз при общении с красивыми женщинами, я предложил ей зайти ко мне выпить кофе. Это была даже не смущенность, а благоговение. Надо было переступить через благоговение перед красотой. Иначе разве посмел бы я думать то, что я думал!
Она согласилась, но сказала, что не употребляет кофе – сам человек устроен так тонко, что ему для более острого чувствования жизни не нужны возбудители.
– Хорошего чая, – сказала она, – я с удовольствием выпью.
Чай у меня был грузинский, второго сорта, самый дрянной. Но ей понравился вид из моего окна на перекресток. К моему удивлению, она стояла перед стеклом долго и молча.
– В перекрестном движении людей есть какая-то магия, – промолвила она наконец, взглянула на меня вдруг как бы плывущими печальными глазами, мгновенно выпрямилась…
Я же неожиданно почувствовал, что ее красивый, совершенный женский организм очень сильно изношен.
Впрочем, эта изношенность, эта биография борьбы за первенство в человечьей стае, биография переживаний, успеха, любви, страсти, порока, сияния, славы была отражением именно того, закрытого от меня мира обособленной от остального общества элиты, в котором она жила, проекцией того круга, тех забот и возможностей, ощутить которые мне так хотелось, и она сделала ее в моих глазах еще более привлекательной.
«Форд» помчал нас через весь город к ней.
Плоть к плоти, нагие, мы стояли на коленях друг перед другом на толстом ковре, развернутом во всю ширину комнаты.
Комната была темна. Острые языки пламени двух восковых свечей отражались во множестве зеркал, делая комнату бесконечной.
Вибрирующий звук медленно понижался. Мощная акустическая система посылала его из своих недр с упрямой повелительной силой, как бы процеживая сквозь невидимое воздушное препятствие. Я не знал, какой музыкальный инструмент является источником этого одинокого молитвенного звука. Вероятнее всего – древний, индийский.
Юлия протянула мне горящую свечу, другую вознесла перед своим лицом.
Темные глаза ее завороженно смотрели на пламя. Медная змейка с горячими искрами ядовитых глаз обвивала запястье ее голой мускулистой руки.
«Со мною ли это происходит?» – спросил я себя и сейчас же вспомнил: однажды я уже задавал себе такой вопрос. И тогда это тоже было связано с постижением женщины.
Исподлобья она взглянула на меня.
– Пламя этой свечи – мое тело, мое сердце, мои мысли! – сказала она и придвинула свою свечу к моей. – Пламя твоей свечи – твое тело, твое сердце, твои мысли!
Два пламени слились в одно сильное пламя.
– Вот что сейчас будет! – прошептала она, закрывая глаза, дрожа и вздрагивая.
У меня никогда не было такой женщины.
Я только мечтал о такой.
Она в моих руках.
Я не выпущу ее.
Жемчуг ее волос, сверкая, бьется по поверхности ковра – вокруг ее лица умирают миллионы рыб.
Они задыхаются.
Я задыхаюсь.
Но я не выпущу ее!
Она станет моей, даже если сейчас меня прошьют автоматной очередью! Погибая, истекая кровью, я все равно успею!
Я смотрю в зеркало.
Нет, я ничего не чувствую, ничего не испытываю, я только знаю, что:
Вся комната наполнена моим бьющимся сердцем.
Свершается!!! Свершается!!! Свершается!!! Свершается!!! Свершается!!! Свершается!!!
Свер-ши-лось…
Рыбы умерли. Я убил их. Они – мои.
И никто никогда не сможет изъять из моей жизни их мертвого сверкающего блеска.
Избран!
А на рассвете, опаздывая на смену в кочегарку, я шел через цветущее Марсово поле, вдыхая густой драгоценный запах сирени, белыми и лиловыми гроздьями застывшей в утренней тишине.
Медленно вращал вокруг меня Петербург свои мосты, храмы, колоннады, партийные лозунги на стенах зданий.
Я знал совершенно точно: я – великий человек!
И прошло два года.
Два года упали за край жизни и исчезли, сделав прошлое бо́льшим, а будущее…. Нет, я еще не чувствовал, что будущее способно уменьшаться. Будущее так и осталось беспредельным.
Но я спускался по лестнице ее дома.
«Я свободен! – говорил я себе и тут же мысленно обращался к ней: – Я свободен от тебя. Я хотел этого. И, уверен, ты тоже хотела. Все, что дано было нам пережить вместе, мы пережили. Наступило похмелье. Расставаться надо вовремя. И еще потому, что все кончается. И это хорошо».
Я уходил отсюда и знал: в моей памяти этот высокий, крепкий, толстостенный дом останется как ее дом. Имя этому дому будет – Юлия.
Удивительной мягкостью и округлостью обладало ее имя. Оно как будто выдувалось губами, приготовленными для легкого поцелуя. И оно совершенно не подходило ей, потому что она была худа, угловата, порывиста, с маленьким, крепким, всегда изможденным лицом, ярко блестевшим от кремов. И когда она жесткими пальцами с острыми серебристыми ногтями поигрывала, барабаня по подлокотнику кресла, то под натянутой кожей на наружной поверхности ее кисти мелькали сильные прямые жилы. Но главное, у нее были большие темные глаза, а волосы, гладко зачесанные назад и собранные на затылке в узел, переливались светлым блеском жемчуга. Это было особенно красиво, когда она надевала черное. И вот что странно: это гладко-переливчатое имя с тех пор обрело для меня ее образ – оно столь прочно срослось с нею, так вобрало в свое звучание ее сущность, что я не смог бы в дальнейшем представить ни одной женщины, кроме нее, которая носила бы это имя.
Увидев ее танцующую, уже тогда интуитивно я вопросил: что здесь от Бога и что от дьявола и может ли божественное проявляться без дьяволова? Этот вопрос потом стал для меня основным вопросом всей истории человечества. Но то, что в эту маленькую мускулистую женщину был помещен не просто талант, а гений, не составляло для меня сомнения.
Случалось, она танцевала для меня. Тогда она говорила мне: «Для тебя! Только!» Но я уверен, она танцевала не для меня и не для себя, а когда выступала в концертах – не для зрителей, она танцевала для какого-то духа, демона или ангела, а может быть, и вместе с ним. Она не просто ввергала себя в поток музыки или тишины, она вверяла музыке или тишине свою жизнь. И если в музыке была смерть – умирала и она. Ее тело в такие минуты представляло собой нескончаемое и неповторимое преображение одних форм в другие…. Впрочем, это было уже не тело, а иная субстанция живой материи, не женщина, не человек, а нечто само в себе существующее и по своим законам живущее.
То, что Юлия не имела такой известности или, лучше сказать, популярности у широкого зрителя, какую имели в свое время знаменитые наши балерины, было недоразумением. Но нет человеческих судеб без недоразумений.
Я знал о ней лишь то, что она ушла из академического театра после какого-то скандала и с тех пор выступала с сольными концертными программами. Ее партнером стал малоизвестный танцовщик по имени Витольд, которого она при мне всегда называла Кисой. Когда она представила нас друг другу, я поначалу подумал, что он лет на пятнадцать моложе ее, – гладкая кожа его лица словно не ведала прикосновения бритвы, а голос был грудным и тихим. Но оказалось, что они с Юлией почти одного возраста. Думаю, он держался за нее по двум причинам: во-первых, не обладая никаким особенным даром, он мог поставить свою фамилию рядом с ее фамилией на одной афише и такими же крупными буквами, во-вторых, выступая с нею, он прилично зарабатывал. Киса-Витольд имел чудесной красоты атлетическое тело – живой Аполлон! – но оно казалось странно неподходящим к его женственному лицу и мягкому голосу. Он вообще был какой-то податливый, предупредительный, текучий, утонченно аккуратный в одежде и в быту, никогда я не слышал от него не только бранного, но грубого слова. Руку для рукопожатия он подавал с расслабленной кистью, как девственница, так что я поспешно предположил, что он либо «голубой», либо садист, но… Все мы подвержены штампам массовой культуры; в один прекрасный день я узнал, что он замечательный семьянин и нежный отец. У него было двое сыновей-близнецов, и он все время что-то покупал для своего дома и для великолепной дачи – старинную мебель, антиквариат, декоративный фарфор, ковры, хозяйственный инвентарь, химические удобрения, облицовочную плитку, доски, цемент, сантехнику… Вместе с Юлией я не раз бывал у него за городом. Помню, больше часа – и как сияло при этом его лицо! – он показывал мне свои владения, свой маленький храм-дворец-за́мок-мастерскую, ибо здесь были и башенка с флюгером, и колонны, и балкон, и разноцветный витраж на веранде, и комната с иконостасом, и пристроечка, где стояли верстак и токарный станок по дереву. Он показал мне также туалет, гараж, погреб, детскую площадку с различными спортивными снарядами и парник, в котором у него летом вызревал урожай помидоров, но более всего меня удивила чеканка по меди, развешанная на стенах. Чеканка, выполненная с большим вкусом. И, к моему удивлению, оказалось, что это его работы.
Мое появление в квартире Юлии Киса-Витольд воспринял очень естественно, без недоумений и расспросов, как событие само собой разумеющееся, и сразу стал относиться ко мне так, будто я был хозяин этого дома, а он, Киса-Витольд, – в нем гость, из чего я сделал вывод, что я для него
Отношения между мужчиной и женщиной всегда имеют свой внешний круг, который видят все окружающие их люди, внутренний круг, который знают лишь эти двое, и тайну, которую каждый имеет в себе, и один не ведает тайны другого. Внешний круг наших отношений с Юлией состоял из походов в театры, на выставки живописи, гуляний по городу, разговоров об истории и философии, поездок на «Форде» и совместных обедов с Кисой-Витольдом, его женой и детьми. Внутренний круг слагался из бесчисленных соитий – и здесь наша выдумка не знала границ. Мы творили их везде: на полу комнаты под увертюры Рихарда Вагнера, на крыше ее дома, придерживаясь за стержень телевизионной антенны, на песке городского пляжа под громадой стены Петропавловской крепости, на середине железного моста через Неву, на его центральном пролете, прижавшись к чугунным перилам и закутавшись в шубу Юлии, а в сотне метрах от нас ходил ночной милиционер, охранявший мост, и изредка поглядывал на нас – самые волнующие моменты! – очевидно думая, что мы только целуемся. Помню, однажды мы сидели в наполненной теплой водой ванне в совершеннейшей глухой темноте, как два доисторических земноводных существа, и помню еще – после тьмы я прошел в комнату и увидел за окном… день. Внизу во дворе двое мужчин тащили на руках домашний холодильник, который в горизонтальном положении сверху напоминал мраморный саркофаг. И глядя на занавешенное напротив меня чужое окно, я вдруг подумал: «Что, если и там сейчас происходит такое же?» Тайну Юлии я раскрыл – во всяком случае, в то время я так считал: тайна ее заключалась в том, что ее гений питался энергией этих слияний. Часто она просила меня прийти к ней на концерт, и мы, запершись в ее грим-уборной – Юлия в серебристых балетных туфлях, в разноцветном сверкающем костюме, в гриме, с золотой короною на волосах! – совершали наше священнодействие перед самым ее выходом на сцену. Моя же тайна заключалась в том, что я
И день настал!
Ты удаляешься от меня, Юлия. Я это вижу со стороны. Взгляд твоих глаз уже не соприкасается со взглядом моих – твои глаза смотрят мимо меня. И затемняются жесты твоих рук, и обретают мертвую неподвижность твои доверенные мне воспоминания и мои прежние мечты о будущем.
Что-то завершилось, чтобы перестать быть.
Лестница устремлена вверх, но я спускаюсь вниз, туда, где замкнутое пространство разомкнется.
Говорят, человек двойственен. Это было бы ужасным упрощением сущности человека. Человек состоит из тысяч образов, в которые он в ту или иную минуту своей жизни врастает сначала по наитию, а потом, набравшись опыта, по своему желанию. Я сказал бы даже, что способность постоянно врастать в разные образы в зависимости от ситуации или от душевного настроя есть главное свойство богоподобного человека. Именно она выдает в нем художника, творца, вновь и вновь подтверждая, что жизнь – это драма, и осуществляется она не по законам физики и химии, а по высочайшим предначертаниям. Заниматься срыванием этих масок, чтобы узнать, каков человек в глубинном, тайном и сокровенном пределе своем, – бессмысленно. Он таков и есть: тысячеликий, множественный. Но бывают моменты, когда вдруг рассыпаются все образы и остается как некое сверкающее и уже далее не делимое ядро либо любовь, либо страх.
В поздний час длинной февральской ночи, когда за окном творилось светопреставление, вызванное северо-западным штормовым ветром, Юлия, озаренная живым светом горящей свечи, закрыв глаза и напряженно изгибая себя в йоговской асане под древнюю индийскую музыку, случайным движением руки разбила зеркало.
Когда послышался звон стекла, она застыла в той позе, в которой он ее застиг, потом кинулась к стене, треская ладонью по выключателям, зажгла весь верхний свет, позабыв о музыке, мне, обо всем, к чему она только что готовилась, присела над осколками и после долгого молчания сказала глухим, утробным, неведомым мне голосом:
– Это все надо выбросить в проточную воду. В Неву. Немедленно!
Казненная светом пяти ярких ламп свеча тихо трещала. Ее потрескивание было слышно даже на фоне боя восточных барабанов. Свеча вдруг сделалась чем-то инородным в ярко освещенной комнате. И на плечах женщины, на ее спине, коленных сгибах лежал синеватый отлив, и никогда не кормившие младенца крохотные пустые груди свисали на ее ребра, как уродливый и ненужный придаток к ее красивейшему телу…
Разбитое зеркало было к смерти.
Мы лихорадочно оделись и не вышли, а вылетели в снежную бурю.
Нева оказалась замерзшей совершенно.
– Пойдем к Фонтанке! – сказал я. – Места, где выведены канализационные трубы, обычно не замерзают.
Короткими перебежками мы двинулись под стенами домов мимо занесенных снегом легковых автомобилей, остывших, безжизненных, среди которых сурово возвышался с огромным позади себя прицепом гигантский финский фургон. С удивлением я отметил, что в пределы нашего зрения не попало ни одно живое существо. Хотя чему было удивляться! Но когда рядом с тобой торопливо шагает дрожащий от вселенского ужаса человек и ты слышишь его учащенное дыхание, то и сам ты, окруженный совершенно пустым и как бы вымершим городом, начинаешь подумывать о себе: а не сумасшедший ли и я с этим жалким полиэтиленовым мешком в руке, в котором в вафельное полотенце завернуты осколки разбитого зеркала? Куда я бегу сквозь снег и ветер с этой обезумевшей от страха сорокалетней женщиной, еще двадцать минут назад на персидском ковре в йоговских асанах приготовлявшей себя к сладострастию?
Невдалеке от Аничкова моста на середине затянутой льдом реки поднимался пар. По наклонному спуску мы быстро сошли вниз. Но надо было и вправду лишиться последнего разума, чтобы шагнуть на этот хрупкий подтаявший лед.
Молча смотрели мы на далекую полынью.
– В нашей семье, – тихо заговорила Юлия, – эта примета оправдывалась трижды. Три раза билось зеркало, и три раза следовали похороны. Мама, отец, брат. Значит, настала моя очередь. Над каждым человеком довлеет какой-то знак. Бессмысленно бежать от судьбы.
– Ты действительно веришь, что, если осколки сразу же бросить в проточную воду, знак сотрется? – спросил я.
– Да, – ответила она. – Бегущая вода очищает.
Ссутулившись – ни разу не видел я прежде ее такой подавленной и беспомощной, – сунув руки в карманы своей дорогой просторной шубы, она медленно пошла по спуску вверх.
Никогда не забуду, как она шла.
Я не стал ее окликать. Я глубоко вдохнул в себя холодный воздух и спустился на лед.
Честно признаюсь, я решил сделать это не из жалости и сострадания к ней и не для того, чтобы показать себя шальным храбрецом, но мне вдруг захотелось – и так сильно! – проверить, действительно ли я нахожусь под вниманием той безграничной потусторонней силы, существование которой я предчувствовал, и я нужен этой силе, ценен для нее или это тоже миф, как бессмертие души за гробом или влияние разбитого зеркала на судьбу человека. И если я нахожусь под ее вниманием, если я для нее ценен, то будет ли она сейчас обо мне заботиться?
Поступок безрассудный, мальчишеский, просто глупый, учитывая, что человека, который проваливается под лед на реке, спасти невозможно – его мгновенно уносит течением под ледяной панцирь. Даже если он успеет ухватиться за кромку полыньи, то и в этом случае никаких шансов выбраться нет: отяжеленное намокшей одеждой тело принимает горизонтальное положение, изменить которое человеку не под силу.
Я шел медленно, везя подошвы меховых сапог по заснеженной плоскости льда и широко расставив руки в стороны. Я сделал шагов двадцать, но мне почудилось, что спасительная береговая линия осталась в какой-то другой, уже не принадлежащей мне жизни. Как ни удивительно, ни в туловище, ни в голове страха не было; он весь тяжелел в кистях расставленных рук. Юлия что-то кричала мне, но я не оборачивался.
Хруст раздался внезапно.
Я мгновенно присел, словно сверху на меня надавила вся небесная твердь.
Трещина прошла метрах в двух справа.
Я лег на живот и пополз. Думал я об одном: каков по фактуре будет звук лопающегося подо мной льда и каково будет первое огненное ощущение ледяной воды, которая уже совсем близко парила в полынье и от этого казалась горячей. Пар тут же срывало ветром и вместе со снегом уносило по льду в сторону темных арок моста, над которым сквозь метель вставали на дыбы силуэты бронзовых коней.
Наконец черная дыра рядом. Мешок с осколками, блеснув в воздухе, мгновенно ушел под воду.
И вот тут, при виде того, как беззвучно и легко он провалился в черноту, меня охватил чудовищный страх. Я вдруг услышал, как под моим животом, под раскинутыми на льду ногами и руками звенит та самая черная вода, и понял, что мне ни за что не развернуться.
Тошнота стеснила мое дыхание. Весь пустой город каждым туннелем, каждой кровлей слышал удары моего сердца. Это была паника.
«Вранье! – подумал я с какой-то злой брезгливостью и к самому себе и к пульсирующему подо мной ледяному полю. – Не может мой конец быть таким пошлым!»
И эта брезгливость спасла меня.
Осторожно я повернулся на бок и, переворачиваясь через спину, слыша, как позади меня с хрустом ломается лед и всплескивает вода, стал стремительно откатываться от полыньи, очень больно разбив колено об острый ледяной выступ.
Вдруг я наткнулся на что-то мягкое, темное.
Юлия стояла на льду у берега.
А потом под руку мы шли безлюдным ночным городом. Мимо цилиндрического здания цирка – дрессировщица в позе бандерши возлежала на спинах оранжевых тигров; мимо Инженерного замка, за тяжелыми стенами которого все еще сипел, прерываясь, последний хрип удушаемого императора; мы прошли мимо его смерти, оставили ее позади, все такую же живую, продолжающую обитать в этом замке…
Юлия остановила меня:
– Подожди!
Взяла кисти моих рук в свои холодные пальцы.
– Подожди, не торопись! – промолвила она снова. – Я хочу смотреть на тебя.
Темными трепещущими глазами она оглядывала мое лицо, скользя взглядом по моим губам, глазам, лбу.
А я чувствовал, как легки, как неприятно воздушны мои ноги, отягощенные лишь горячей болью в колене, улыбался улыбкой идиота и знал, что все кончено. То есть совершенно кончено.
И только одно мне было непонятно, одно я никак не мог уяснить себе, мучительно ощущая на своем лице эту идиотическую улыбку: возможно ли все произошедшее оправдать чем-нибудь иным, кроме как затмением рассудка, или же это результат моей полной духовной пустоты? Ведь не было никакой высшей цели. Никто не погибал. Но я полз по льду, который трещал и заливался поверх белого снега темной водой. Менее получаса назад меня могло не стать. Все то, что она сейчас оглядывает влюбленными глазами, и все то, что я называю «Я», могло уже перестать быть. И в эту минуту вода подо льдом несла, тащила, разворачивала бы мой труп в этих самых меховых сапогах, легкой куртке и с этими самыми часами на руке – давний подарок мамы, которые, безусловно, продолжали бы идти, ибо о них было сказано в инструкции «пылевлагонепроницаемые». Мимо опор мостов! Сквозь зловонные стоки канализации! Какая пошлейшая бездарность! Неужели и вся моя жизнь пройдет так бесславно?
А дальше произошло вот что: мы не расстались. Я продолжал, как и прежде, приходить к ней и у нее оставаться. Зачем я это делал? Только ли оттого, что люди срастаются уже самим соприкосновением судеб, сознавая в глубине души, что всякое соприкосновение судеб не случайно? Я не могу ответить на этот вопрос. Но, помню, у меня все время было ощущение, что я с кем-то борюсь. Мне казалось: я борюсь с ней. Разумеется, это было не так. Но вот тогда-то и начался настоящий разврат, потому что разврат – действо духовное. И начал его я! Тогда-то сошелся я с совершенно противоположной ей и по положению в обществе, и по духу, и по облику женщиной – я специально так подобрал ее, – молодой парикмахершей, полненькой, мягкой, гладкой, с округлыми плечами и коленями, любившей сладкое и популярные песенки. И приходил я к Юлии сразу после встречи с той полненькой и мягкой, чтобы понять, что именно обжигает в этой противоположности. В чем главная нота? Иной голос, иной запах, иной взгляд? Первые недели это ощущалось очень ярко. Особенно оттого, что Юлия ни о чем не догадывалась. А потом разом погасло, и я остался ни с чем. В сущности, это было таким же разбитым зеркалом, такой же мистерией, которую просто требовалось доиграть до занавеса. Семь месяцев ушло на доигрывание. Даже со своей случайной женой я разошелся куда быстрее и легче.
Но теперь я спускаюсь по лестнице вниз. Как только я выйду во двор, последняя нить лопнет. Я это знаю наверняка.
Я хочу освободиться. И не только от тебя, Юлия. Я хочу освободиться от всей теперешней своей жизни. Она не та, какую я хотел бы вести. Она мешает мне двинуться вперед, выйти за предел очерченного круга, где меня ожидает… Да! Великое и прекрасное! Я уже предчувствую его. Ты была лишь ступенью на пути к нему. Важной ступенью. Но мне надо идти вперед. Я давно живу этим предчувствием. Это какое-то радостное и одновременно мучительное напряжение души. И чем дальше, тем оно сильнее. Как будто кто-то зовет меня, подсказывая: «Иди! Я уже близко. Наступает твой час. Оставь прежнее! Прежнее – лишь предтеча моя!»
Вдруг, в одно короткое мгновенье, совершая очередной шаг и пробуя в темноте ногой – ступень или ровная площадка, я оказался окружен целым роем голосов, которые зашелестели вокруг меня и сейчас же смолкли. Что послужило толчком к их появлению? Может быть, секундное ощущение тревожности в ступне ноги, ищущей под собой опору? Этот странный хор, как бы вырванный из тьмы мгновенной вспышкой памяти, был отражением того, что я испытал задолго до знакомства с Юлией.
Задолго до знакомства с Юлией, зимой, темным будничным вечером, по такой же пахнувшей картофельными очистками лестнице я поднимался к себе домой, вернее, в квартиру жены, где мы жили втроем – я, жена и теща. Только дом был постройки не конца девятнадцатого века, а второй половины двадцатого – крупноблочный, серый, бетонный, времен правления Никиты Хрущева и прозванный в народе за безобразный свой вид хрущобным. Я шел по переходной площадке, трогая рукой перила, и неожиданно со звуком скрежетавшего потока воды – работа сливного бачка в уборной (звук проник на лестничную клетку сквозь проем отворенной этажом ниже квартирной двери), – с этим обычным бытовым звуком мне открылась сущность утробы этого многоэтажного дома, зыбкость его стен и дверей. За ними в одинаковых неудобных квартирах ходило, сидело, лежало великое множество одинаковых, забывших о молодости и о том, что есть великое и прекрасное, мужчин в одинаковых линялых пижамах и трикотажных спортивных костюмах и одинаковых, навсегда утративших свежесть и тоже забывших о том, что есть великое и прекрасное, женщин в одинаковых кожаных тапочках на босую ступню и в одинаковых фланелевых халатах – нижняя пуговица не застегнута, задубевшая грязно-оранжевая пятка ужасна, оскорбительна для зрения!.. В одинаковых уборных над одинаковыми унитазами одинаково журчала в сливных бачках вода. Одинаково кричали, смеялись, ссорились, плакали, бесились дети, рожденные для того, чтобы спустя три десятка лет иметь такие же лысые головы, глаза, лишенные блеска, и грязно-оранжевые пятки. Носить такие же пижамы и халаты. Стать наконец не отличимыми от своих родителей, которые к тому времени сделаются не отличимыми от сегодняшних стариков и старух, которые в свою очередь перекочуют за черту города на обширные, но тесные кладбища в те самые могилы, из которых – место дорого! – прочный с коваными зубами ковш экскаватора, управляемого усталым и с похмелья безразличным ко всему воздвигнутому вокруг него мирозданию работягой, понимающим в этот момент, что и его ждет такая же участь, извлечет обломки костей тех, кто жил семь десятков лет назад… Одинаково всё одно и то же вещали примитивные телевизоры, и на газовых плитах жарились, шипя и отплевываясь горячим маслом, яичницы из миллионов одинаковых яиц. А потом, когда опускалась тьма ночи, и куранты со Спасской башни московского кремля, увенчанной символом счастливого будущего всех людей – красной пятиконечной звездой, возвещали из одинаковых репродукторов полночь, и гремел, призывая куда-то немедленно двинуться целым народом торжественный гимн – да здравствует! Да славится! (могучие басы духовых, украшенные сверкающими выстрелами медных тарелок), – казавшийся этому народу самым лучшим, самым прекрасным из всех когда-либо написанных гимнов, и гасли огни, и чмокали во сне дети, еще мечтавшие о парении в небесах, тогда, на самом краю отошедшего дня, наконец-то дождавшись покоя, навсегда утратившие гибкость и красоту завядшие одинаковые женщины и одинаковые обрюзгшие мужчины, преодолевая ломоту в искривленных позвоночниках, дыша в лицо друг другу нечистым запахом пищи, соединялись друг с другом в последней беспомощной попытке все же выхватить у ускользающей жизни хоть мельчайшую крупицу огненного первородного счастья, чтобы понять, что все уже кончилось, погибло, умерло, и в бессловесной и великой тоске заснуть, глотая обиду на судьбу, и во снах видеть то же самое. И никто не знал, для чего нужна такая жизнь. Но как за нее цеплялись! Я помню, в ту выпавшую из общего ряда времени минуту меня вдруг охватили ужас и отчаяние. И еще сильнейшее чувство протеста. Даже не столько оттого, что такая жизнь есть, существует и сам я в ней рожден и в ней плыву, сколько оттого, что за нее цеплялись. И я тоже цеплялся. И мне, двадцатичетырехлетнему крепкому парню с острым зрением, здоровым сердцем, красивой мускулатурой и неутолимой жаждой героического и совершенного, было уготовано все то же самое.
«В поте лица своего! Покуда не возвратишься в землю!»
Быт.
Ради рта жующего!
Все это вдруг выросло в моем воображении до масштаба космического.
И я на той затхлой безликой лестнице, одинаковой со всеми остальными такими же безликими бетонными лестницами в этих неисчислимых скорбных домах, поклялся, что я такой жизнью жить не буду.
Да и зачем тогда жизнь, если единственное и неповторимое среди всех народов и в бездонной перспективе столетий лицо твое расплывется, растворится в миллиардном множестве других лиц, а потом навсегда сгинет, став бесформенным прахом? Зачем оно тогда, единственное и неповторимое, было тебе дано? Для тщеславия? Для возможности быть любимым? Чтобы каждой твари по паре? Это вопрос вопросов. Это, быть может, камень преткновения!
То, что вдруг так мгновенно и незримо пронзило меня, словно смертельная атомная радиация, когда моя нога в темноте отыскивала опору, был
Я вышел во двор, и мне стало легче.
«Хорошо, что обошлось без упреков!» – подумал я, заворачивая из-под арки на освещенную фонарями улицу.
Судьбы разошлись.
Я не любил Юлию.
И дело не в том, что Юлии было сорок лет. Я не смог бы полюбить ее и тогда, когда ей было двадцать. Хотя представляю, как совершенна, как притягательна она была в двадцать, какие тесные стаи мужчин кружили вокруг нее, сколько восторженных взглядов в театре, на улице, в транспорте было остановлено на ней, измерило ее и оценило!
Но я не смог бы полюбить ее даже такую.
Я шел широким сильным шагом, лавируя между прохожими, обгоняя тех, что шли со мной в одном направлении. Что-то торопилось во мне, спешило, подстегивало меня. Я видел впереди перекресток, и мне казалось – я уже на перекрестке; в конце улицы светилась площадь, и, глядя на ее удаленный свет, я испытывал мучение оттого, что еще не достиг ее. Как будто часть моего «Я» нетерпеливо опережала меня.
Но выйдя на площадь, ощутив ее высокий полукруглый простор, множество воздуха, струящегося над нею в лучах прожекторов, я замедлил шаги и остановился.
Великан Ленин смотрел на меня с плоского, высотой в четырехэтажный дом портрета, собранного из прямоугольных фанерных блоков. Пурпурно-черно-белое убранство блещущей вечерней площади окружило меня. Сверкал кумач. Белели лозунги. Перед царским дворцом возвышалась громоздкая, с золоченым государственным гербом правительственная трибуна, мимо которой еще сегодня утром, гудя тяжелыми дизелями, катили свежевыкрашенные для военного парада танки, остроносые ракеты, маршировали матросы и пехотинцы, а за ними, разделенная на несколько потоков, плыла могучей рекой многосоттысячная демонстрация трудящихся, неся над собой портреты вождей, красные флаги, эмблемы заводов и спортивных обществ.
Я сунул руки в карманы и пошел к Неве, куда двигались со всех сторон толпы горожан на праздничный фейерверк глазеть.
Нет, не оттого, что в течение двух лет ночами ты засыпал, обнимая эту женщину, привык к интонациям ее голоса, жестам, платьям, наконец, к ее жалобам и мечтам, а теперь расстался с нею, как тебе думается, навсегда, сосущая пустота в центре солнечного сплетения. А оттого, что вместе с этой женщиной от тебя уходит часть твоей жизни, и хотя ты и торопишься поскорее оборвать все нити, сжечь все мосты, тем не менее что-то в тебе сознает трагическую невозвратность прожитых лет, некий бесстрастный учетчик, который как бы и не является тобою, а кем-то посторонним в тебе, в глубине твоего мозга фиксирует: «И это пройдено. А было впереди!» Однако ты отвергаешь его приговор. Из опыта тебе известно: внезапное и острое чувство сиротства при расставании с женщиной – недолговечно. Его надо пережить.
Но есть в этом расставании и нечто большее, что будоражит и веселит твое сердце. Внезапно тебе открывается главное: ты обрел свободу не ради самой свободы, но для того, чтобы суметь принять в себя, вместить в себя то новое, что уготовано тебе впереди. Ты хочешь прийти в свое будущее освобожденным, потому что предчувствуешь, знаешь, уверен – там хранится для тебя еще не тронутое тобой, еще не познанное счастье. Ты смотришь в лица встречных людей, и не только душа твоя, но и все твое тело, словно оно наконец сбросило с себя тяжкий груз, ощущает это обновление.
Любовь к женщине – вот то великое и прекрасное, чего я ждал. Я был единожды любовь познавший. С той поры, когда хмурым февральским днем на Невском проспекте, потупив взгляд, Вера сказала мне: «Теперь я пойду. И ты не догоняй меня!» и легко, но твердо оттолкнулась от моей руки, я ждал этой встречи. И сейчас, пересекая Дворцовую площадь, я вдруг ощутил это особенно ярко.
Я не знал, какой будет та, которую буду любить я. Но я твердо верил, что отличу ее от всех остальных, которые
Если сказать самую главную правду, ту правду, которой я жил в сердце моем, то женщина, которую буду любить я, давно уже была рядом со мной. Это место в пространстве рядом со мною давно было занято ее образом. И только озаренная таинственным своим именем, от меня доселе сокрытым, живая, телесная, она все не приходила.
Площадь позади меня утонула во тьме.
Я вошел в сад перед Зимним дворцом.
Жестяным блеском вспыхнули тут и там мелкие лужицы. Шум человечьей толпы усилился.
– Брательник, алё! – услышал я негромкий окрик, направленный в мою сторону.
Под блестящими голыми ветвями на садовой скамье сидел военнослужащий в форме десантника. Он сидел, широко расставив ноги и откинувшись могучим корпусом на спинку скамьи. В левой руке он держал, зажимая за горлышко, бутылку вина.
– Ну да! Ты, – мирно сказал он, подтверждая этими односложными словами, что его окрик относился именно ко мне.
Секунду мы всматривались друг в друга.
Он приподнял бутылку перед собой.
– Нет, не буду, – ответил я.
И продолжил путь.
Дохнуло прохладой. Из земных глубин поднялась впереди меня тяжелая черная река. Перекинутый через нее мост отражался в ней огромными дугами иллюминированных пролетов. Все вокруг зернисто мерцало от обилия народа. Глухое небо, как колпак, накрывало город, внушая сознанию горожан: «Самое важное, самое лучшее – здесь!» Лишь далекая на той стороне реки телебашня, обозначенная ровными рядами красных огней, уходила за глухой его предел, и верхние ее этажи были скрыты от зрения.
«Почему я ответил ему “нет”»? – подумал я о десантнике.
Более всего хотелось мне сейчас захмелеть.
Я вернулся.
Зубами десантник откупорил бутылку, выплюнул пробку на газон, обтер горлышко бутылки ладонью и подал ее мне.
Это был дешевый портвейн – самоубийство для язвенников, но сознание он туманил быстро.
После первых глотков я сразу почувствовал, как горячо ледяная жидкость обожгла мои внутренности.
Я протянул ему бутылку, но он отмахнулся от нее, пробубнив:
– Не лезет…
И спросил:
– Закурить, а?
– Бросил, – ответил я.
Десантник взглянул на меня светлыми, почти белыми в полутемноте глазами, и только теперь я увидел, как чудовищно он пьян.
Кивнув головой в знак согласия, он улыбнулся, и вслед за улыбкой черты лица его дрогнули.
– Не могу ее целовать! – трудно выговорил он, выпячивая вперед могучий подбородок.
По его широкой гортани прошла судорога.
Он закрыл глаза и стал раскачиваться.
Он раскачивался всем корпусом вперед-назад и причитал:
– Ой, как больно! Ой, как больно мы отрезали им уши! Ниночка! Зачем ты попросила «Поцелуй меня в ушки!»? Ой, как больно, Ниночка!
И вдруг я увидел, что, раскачиваясь, он спит.
Я поставил недопитую бутылку рядом с ним на скамью…
Людской поток снова вывел меня на набережную.
Вспышка!
Стремительно высота озарилась сотнями ярких огней, мигающих, мерцающих, переливчатых, тяжело грохнуло, так что задрожали в окнах дворца большие цельные стекла; зарево поднялось над плоскостью реки, от его разноцветья вода, мгновенно меняясь, становилась палевой, кровавой, лиловой, серебристой, медной; осветился до того не видимый в темноте водолазный катер, низкий, вороватый, испуганный тем, что он обнаружен и на него взирают десятки тысяч глаз; нежно-розовый свет залил боевые корабли, ощеренные иглами пушечных стволов, над их палубами выросли пирамиды чашеобразных локаторов…
– Урра-ааа! – заревела набережная.
И сейчас же новый огонь взлетел в высоту.
От предыдущего залпа в воздухе таял дым, и громады стальных мостов, ракетоносцы, крепость, заполненная неисчислимыми толпами людей набережная, озаренная золотым блеском, – все это вдруг стало похоже на странный плод изощренного воображения, на пейзаж из потустороннего бытия, случайно увиденный когда-то в обрывочном сне.
– Да здравствуют наши девочки, самые дающие в мире! – орали моряки.
– Козлы! Козлы! – визжал юношеский фальцет.
– Урра-ааа! – ревела набережная.
С треском рвались петарды.
И среди всеобщего ликования, ора, свиста, среди пьяных выкриков, девичьих визгов, звонких детских голосов, хохота, ругани, воя милицейской машины, бренчания гитар, разноголосицы переносных магнитофонов я почувствовал, как от меня отделился целый пласт моей жизни.
Широко, плавно распахнулся вокруг сверкающий город. Мгновенно он вырос во все семь сторон, достав ярким краем тьму болот, окружавших его. Купола соборов, крыши домов, башни, шпили, радиомачты стеклянисто вспыхивали, опережая нарастающим блеском грохот орудий ровно на столько, на сколько свет опережал звук. Я медленно плыл в толпе и зрением, слухом, кожей ощущал рядом новую, следующую мою жизнь.
«Это будет иная жизнь», – сказал я себе.
«Это будет жизнь свершений», – сказал я себе.
«Это будет жизнь в любви», – сказал я себе.
Лицо юной женщины было светлым…
Над водой с плачем носились испуганные чайки.
Группа школьников и школьниц – старшеклассников в обнимку друг с другом напролом перла по набережной.
– Слава партии Ленина! – выкрикивал впереди идущий подросток, охватив рукой свою подругу за талию.
И шедшие следом за ним хохотали и орали во всю глотку:
– Слава партии!
Я остановился.
«Что-то случилось секунду назад? – подумал я. – Здесь. В гуще толпы. Я что-то увидел… Иначе откуда это ощущение мелькнувшего света?»
Среднего роста, в коричневых осенних сапогах и в приталенной замшевой куртке, надетой поверх белого свитера и длинной юбки в косую белую и коричневую клетку, юная женщина стояла ко мне боком, отвернувшись к девочке-подростку лет тринадцати, которую держала за руку. Девочка о чем-то спрашивала ее, и она отвечала девочке. У женщины были густые светло-русые волосы, уложенные на затылке в тяжелый узел. Сверкающая заколка охватывала его. У девочки волосы были точно такие же, с яркими прядями цвета соломы, только остриженные колокольчиком. Девочка по возрасту никак не могла быть ее дочерью.
Я приблизился к ним.
В нескольких метрах от них я стоял и ждал, когда она повернет голову так, чтобы мне стало видно ее лицо.
Оглянулась.
Гладкая чистая кожа лба, легкие полупрозрачные тени двумя полукружьями – и над, и под глазами… Но источник света таился не в этой чистой светлой коже, а в само́м взгляде глаз.
Грохнул залп.
Лицо юной женщины отразило красное, желтое, синее зарево неба.
Народ зашевелился. Прозвучавший залп был последним. Одна часть людского потока потекла к Дворцовому мосту, другая – к Кировскому.
Юная женщина с девочкой направились в сторону Дворцового.
Я пошел следом за ними, стараясь разглядеть, хороши ли у нее ноги.
Угрюмое затишье многотысячной толпы, расходящейся после праздника, стеной окружило меня, сделав более явственными шумы людских шагов и дыханий. Приближалось время ссор и драк. И кто не желал ссор и драк, торопливо уходил с места празднества.
«Зачем я иду за ней?» – спросил я себя.
И продолжал идти.
Мы достигли моста, пересекли мостовую и двинулись по тротуару. Я то приближался к ним, то отставал от них; дважды они терялись в людской скученности. И когда они терялись, я думал: «Значит, не судьба!» – и сейчас же в волнении начинал искать их. На Невском проспекте они сели в переполненный автобус. Я втиснулся следом за ними. Давка была ужасная. Я с трудом удерживался на нижней ступеньке входа в автобус. Двери за мной не закрылись – я сам мешал их закрытию, и, оглядываясь, я видел, как внизу подо мной в мокром блеске несется темная мостовая.
«Чем все это кончится?» – подумал я и вдруг почувствовал, что порядочно пьян.
Нажимая на впереди и выше меня стоящего человека, я сделал рывок вперед. В этот момент автобус круто повернул, пассажиры под действием центробежной силы полетели на левую сторону салона, и я, воспользовавшись этим, поднялся по ступенькам.
Я ухватился за вертикальный металлический шток, стараясь высмотреть: где она?
«Рядом!» – чувствовал я.
Но, сдавленный пассажирами со всех сторон, я не мог даже пошевелиться.
Мне повезло внезапно: автобус повернул еще раз, и опять все переменилось. Тяжелый узел ее волос возник прямо возле моего подбородка. Я вдруг оказался прижатым к ее спине.
Защищая руками от толкотни и давки, она обнимала перед собой девочку, которая ростом была ниже и глядела темными любопытными глазами снизу вверх.
Я подмигнул ей.
Девочка улыбнулась.
Так мы ехали долго.
От волос юной женщины веяло ароматом шампуня, сушеными травами и еще чем-то знойным, солнечным, что я уловил обонянием сразу же в первом вдохе и что смутило меня. Мое воображение представило эти волосы рассыпанными по белой наволочке подушки в ночном сумраке моей комнаты. И сейчас же совершенно точно я понял, что это так и будет. Что я и она уже приговорены кем-то к ночному сумраку моей комнаты, что мы непременно окажемся в этом сумраке вдвоем.
Она обернула ко мне лицо и посмотрела на меня даже не удивленно, но вопросительно.
И опять свет, соскользнувший с ее темных сверкающих зрачков и белоснежных белков, омыл меня, и я испытал сразу два чувства: стыд за то, что она прочла мои мысли, и восторг перед ее красотой.
Я ВЛЮБИЛСЯ МГНОВЕННО!
Несколько пассажиров пробирались к выходным дверям.
Меня опять оттеснили от нее.
Из глубины человеческого леса выдавилась старуха с личиком в кулак и в черном платке вокруг этого траурного личика.
– Сыночек, ты меня выпустишь на остановке? – прошептала она.
Автобус затормозил.
Влекомый выходящими пассажирами, я спрыгнул на асфальт и сразу очутился в толпе людей, штурмующих автобус. Едва те, что вышли, оказались на тротуаре, как вся эта толпа ринулась в двери.
Вдруг створки дверные со скрипом закрылись.
Я бросился за автобусом, треснул ладонью по его уплывающему, забрызганному грязью боку, но он обдал меня черным выхлопным облаком и, набирая скорость, начал удаляться.
Я видел, как он уменьшился, мигнул красными огнями; свора автомашин, мчавшихся следом за ним, закрыла его совершенно.
Шарф из-под распахнутой куртки свисал с моей шеи до самых колен.
Я отер носовым платком испачканную ладонь и побрел к трамвайной остановке.
Робко посыпал холодный дождь. Вокруг унылых фонарей появились нимбы.
Сильнейшая волна счастья внезапно стремительно подняла меня на высоком гребне.
«Это
Я вошел в свою комнату, не зажигая свет, снял мокрую куртку и накинул ее на спинку стула.
Я знал: нельзя включать свет. Иначе то, что сейчас есть, то, что я с собой сюда принес, – исчезнет.
Прижав лоб к оконному стеклу, я долго смотрел вниз на перекресток, не видя ни пересечения улиц, ни станции метро. Потом взял со стола чайную чашку – пальцы сильно дрожали, и я обрадовался тому, что они сильно дрожат.
Так вот что таил в себе этот день!
В каждом мгновении человеческого бытия сосредоточена, реализуется, действует вся уже прожитая им жизнь. Но я уверен: не только прожитая, прошлая, но и еще не прожитая, будущая. Мы плохо знаем, как на нас, на наши поступки и желания воздействует наша будущая жизнь. Но воздействие ее – несомненно. И я в те огромные секунды, когда в автобусной давке она обернула ко мне свое лицо и наши глаза посмотрели в глубину друг друга, ощутил, как широко, сильно, властно устремился в меня поток моей жизни из моего будущего.
Окно эркера, всё в каплях дождя, тускло вспыхивало передо мной.
Вдруг дикая мысль вломилась в мою голову: меня могут опередить! Прямо теперь, в эту минуту с нею рядом может оказаться другой мужчина, и она успеет влюбиться в него, пообещать ему выйти за него замуж, не ведая того, что я – единственный владелец ее лица!
И, испугавшись, я сразу понял: больше не увижу ее, не отыскать мне в пятимиллионном городе женщину, не зная даже имени ее!
Но тут же стало ясным и другое: не может быть, чтобы я ее не нашел! Сегодня помимо здравого смысла действует главный закон вещей – художественный. И если она – это
Мучительное перевозбуждение охватило меня. Я стал как бомба, готовая взорвать весь город.
«Поезжай на то место, где ты расстался с нею, и иди наугад! – внушал мне этот закон. – Она явилась в эту жизнь для тебя, потому что она изначально, из вечности твоя. Ты не можешь не найти ее. Отдайся безумию всецело! Решись! Справедливости нет, но есть судьба. Судьба выше разума. Ибо разум в тебе, а судьба над тобой. Поступи вне разума! Сегодня к тебе благоволение».
«Не могу вне разума», – почувствовал я.
Озаряемое разноцветьем фейерверка, происходящего где-то вдали на периферии моего зрения, где шевелилось море человеческих голов и розовели во мгле слоистого дыма ракетные корабли, ее лицо ожило…
Я достал бутылку водки, налил полную чашку и залпом выпил.
И еще налил и еще выпил.
«Сегодня!» – звенел вокруг меня напряженный воздух.
Сбегая с четвертого этажа по мелькающим ступеням лестницы, я уже понимал, что мне без взгляда ее глаз, без ее волос, напитанных пряным запахом трав и зноем солнечных лучей, без переливчатости складок одежды, волнуемой движениями ее тела, в коем живая жизнь ее и моя жизнь новая – не смочь бысть. Это пища моя!
Дорога была длинной.
Длинной невыносимо!
По всем улицам города промчался трамвай. Он перелетел через все мосты.
Но я этой дороги не помню.
– Вне разума! – твердил я себе.
Что-то огромное распахнулось в моей душе, узрев невиданное блаженство любви к женщине, которая
Под дождем, готовый как угодно долго идти в любую сторону этого каменного людского поселения, лишь бы приблизиться к ней, увидеть ее, объявить ей, что не только отныне, но всегда она была единственно моя, предначертанно моя, я стоял на той самой остановке, где час назад потерял ее.
…Тяжелый торец автобуса, оседая на задние колеса, дохнул в меня удушливым сгустком выхлопного газа и сейчас же сделался маленьким, призрачным…
Я пошел навстречу своей судьбе.
«Простите! Простите меня! – говорил я. – Но поверьте: я отдаю себе отчет в том, как должно быть странно для вас мое появление перед вами ночью. Как оно нелепо. Но я пересек весь город, чтобы увидеть вас. Я вас искал, потому что знал, что вы есть и что я должен вас найти. И вот сегодня – конечная точка. Ответ. Только, умоляю вас, не пугайтесь! Я никогда не смогу причинить вам никакого зла. Скажите мне ваше имя!»
Она подняла на меня свой взгляд, и я увидел яркую белоснежность белков и блеск карих зрачков.
Столько сверкающего света струилось от нее!
Такой ослепительный поток!
Горизонт улицы сваливался то влево, то вправо – меня водило из стороны в сторону. И я был рад тому, что я пьян. Разве мог бы я сейчас делать то, что я делал, если бы был трезв?
«Я хочу услышать ваше имя, – продолжал я. – Я хочу его произнести. Вы не представляете, как велик для меня его смысл! Мне дано совершить нечто огромное. Я отвечу на вопрос, что было перед нашим рождением и что будет после нашей смерти. Всеобщим рождением и всеобщей смерти. И для чего все это с нами произошло. Для чего одни строили, а другие рушили, одни жертвовали, а другие стали жертвами. Я это свое предназначение почувствовал еще в раннем детстве. Я им жил. Но и любовью к вам. И тут – вот какая правда. И в ней корень и основа. Я чувствую, что только через любовь к вам я и могу это совершить. Вы – воплощение того ответа в земном, в женском образе!»
Попавшийся мне навстречу прохожий шарахнулся от меня. Я сообразил, что он испугался оттого, что я говорю вслух. Я обернулся и крикнул ему вдогонку:
– Никогда ничего не бойся!
И опять я шел по незнакомым улицам, воспринимая как должное, кем-то заранее запланированное на моем пути рекламы на крышах, обнаженные деревья, газетные киоски, мокрые красные флаги, торчащие из металлических держателей на фасадах зданий. Дождь кончился. Лужи обрели зеркальную гладкость. Помню, я остановился и стоял под деревянными буквами «РЕМОНТ ЧАСОВ». Они были выкрашены толстым слоем золотой краски, а стена, к которой они прикреплялись, была оштукатуренной, серой. И они сумрачно блестели на ней, а в стеклянной витрине висел на проволоках бутафорский циферблат с нарисованным контуром башни Адмиралтейства и с фанерными черными стрелками, которые вечно показывали без пяти двенадцать.
Я понимал: то, что я сейчас делаю, находится за пределами нормы поведения человека разумного. Я это ясно понимал и именно потому делал. Я всегда был уверен: подлинные истины лежат за гранью разума. Именно разум – смирительная рубашка высшего познания. И я, совершая неразумное, ненормальное, не чувствовал себя сумасшедшим или психически больным человеком, но чувствовал другое: сегодня мне разрешено постичь больше, чем было разрешено постичь вчера и будет разрешено постичь завтра. Почему именно сегодня – тайна! Но я еще с утра почувствовал: наступает день поступков. Я начал ощущать это особенно сильно, когда наконец решился разорвать с Юлией отношения и пошел к ней и разорвал их, и еще сильнее и ярче – на набережной, перед самой встречей с юной женщиной.
И вот чудесное окружило меня. Оно было в том, что я шел, и в том, что аляповато блестели буквы на серой стене. И шагая в священном забытьи, в каком-то полуреальном молитвенном состоянии, я с радостью ощущал доселе не ведомое мне доверие к своей интуиции. Я ощущал ее не как бесплотную мою фантазию, но как нечто живое, живущее, как еще одну кроме меня самого во мне личность.
Вдруг кто-то произнес в центре моего мозга:
– Рядом!
Я свернул в подворотню.
В глубине ее был темный двор с электрической лампочкой над следующей подворотней, уже чуть меньшей – закон перспективы, – чем первая, ведущей в следующий темный двор, и еще одна лампочка над еще одной подворотней.
Я прошел под всеми подворотнями и оказался в последнем дворе. Меня объяла странная тревога. Мне почудилось, будто я был когда-то в этом дворе и уже испытывал эту тревогу. Я узнал не двор, но тревогу.
Я поднял кверху лицо.
Воздух надо мной сгустился, и из него посыпал снег.
Крупные белые хлопья, словно тысячи белых птиц, валились в глубокую яму двора, и что-то сказочное было в этом отвесно падающем вечернем снеге, в его сухом шуршании, в быстром влажном холоде, когда снежинка опускалась на бровь или ресницы.
Дворовые отроки, мы лепили в углу сошедшихся стен снежную бабу – нас было много, детей одного возраста, – а в это время через двор плыла настоящая баба в дешевом зимнем пальто и в шерстяном платке. Баба несла в руках кочан капусты, и мне вдруг почувствовалось, что сейчас что-то случится, и именно с этой живой, идущей через двор бабой. Меня охватило сильное беспокойство. «Скорее бы!» – подумал я. И даже не удивился, когда из дверей черной лестницы, делая гигантские упругие прыжки, вылетел босой черноволосый дядька в одних брюках и рубахе навыпуск. Послушно вытянулось в дядькиных руках что-то длинное, блестящее. «Нагулялася? – закричал он тончайшим фальцетом. – Не дам жить!» И баба вдруг встала, точно натолкнулась на твердую преграду, огромнейшими глазами оглядела двор, грустно заглядывая в каждое окно, потом глаза ее остановились на мне, и была секунда, когда я впервые почувствовал, что время умеет прекращаться, – эту секунду два наших взгляда были слиты, и только странно, как сквозь прозрачную, но живую материю падали сквозь взгляд белые птицы. «Возьми!» – прошептала она, протягивая мне кочан капусты. Глаза ее медленно поехали вверх, закатились, я увидел, как то темное, глубокое, во что я смотрел, стало непроницаемым, белым; баба качнулась и как бревно рухнула в снег, так и не выпустив из рук капусту. «Колька Лидку уби-и-ил!» – удушливо завыл в поднебесье низкий женский голос. Дети бросились в подворотню. А я не мог сдвинуться с места, я даже не испытывал страха – просто потерял способность совершать шаги, говорить, думать и зачарованно глядел на неподвижно лежащую бабу и на кочан капусты. Потом я увидел, как к бабе подошел тот черный, взъерошенный, в рубахе и с ружьем, тронул ее рукой, перевернул, отер лицо ее от снега, размазав жидкую темную кровь, которая бежала у нее из уголка губ, сел рядом на снег и заплакал длинным вьющимся звуком: «Уй-иии!» И только тут я услышал выстрел. Он был таким оглушительным, что мне показалось, будто тысячетонные стены рухнули на меня.
Эти стены никогда не восстанут из обломков.
Я опустил запрокинутую голову, поглядел на черный асфальт под моими ногами, и в моем сознании медленно проявились четырехгранный колодец незнакомого мне двора и прямоугольник темного и мутного неба, чуть фосфоресцирующего, как это бывает в больших индустриальных городах.
Я оглядел двор.
Был он небольшой, глухой, с единственной парадной, дверь в которую была чуть приоткрыта.
И оглядев его, я понял, что потерял то высочайшее водительство, которым обладал еще несколько минут назад, что я попал совсем не туда, куда стремился, и я мучительно не могу осмыслить – и это самое важное для меня, – почему именно в этот двор привели меня мои ноги.
Внезапно я забыл лицо юной женщины, которую разыскивал. Невидимая волна, пролетевшая по моей зрительной памяти, смыла его начисто, не оставив ни теней, ни линий, и только память умственная еще хранила в себе пустую неодушевленную фразу, которая и закрепилась в ней потому, что я много раз повторял ее: «Как она прекрасна!»
Со мной произошло подобное тому, что случилось с апостолом Петром, когда он по воде шел к Христу, но вдруг усомнился в том, что такое могущество ему, апостолу, дано и, главное, что такое чудо вообще может быть здесь, на Земле, и стал тонуть.
«Однако так нелепо это не может разрешиться, – сказал я себе. – В конце концов, в какие моменты я ошибался: когда шел за ней, ехал с нею в автобусе, сидел в темном эркере, ринулся ее искать, наконец, пришел сюда, в этот двор, или сейчас, когда вдруг осознал, что все происходящее – пьяный бред?»
Стремительно вошел я в парадную.
Запахи камня и теплого сухого воздуха, исходящего от горячего радиатора парового отопления, окружили меня. В этих запахах обитала история человеческих жизней по меньшей мере за полтора последних столетия государства российского. Квадратные каменные плиты, на которых я стоял, были протерты сотнями тысяч ног до плавных гладких углублений. Впереди круто уходила вверх лестница со сколотыми и сточенными ступенями разной высоты. И свод над ней был арочный, каменный. Одна на всю площадку, справа темнела квартирная дверь, обитая исполосованной ножом кожей и имевшая старинный механический звонок – наружу торчал на оси медный барашек.
Я повернул барашек.
Звонок курлыкнул слабо, осторожно.
И мне стало не по себе от этой его осторожности.
Тишина занимала все пространство лестничной площадки.
Наконец за дверью послышались шаги.
Подойдя ко мне вплотную, кто-то прижал ухо к моему сердцу.
Молча, мы стояли друг против друга, разделенные лишь толщею деревянной двери.
– Кто? – спросил пожилой женский голос.
– Откройте, пожалуйста! – сказал я.
– А что вам нужно?
Вдруг я почувствовал унизительный комизм моего положения.
– Я хотел бы кое о чем спросить у вас.
Фраза вышла скомканной. Я понял: та, за дверью, уловила по моему голосу, что я пьян.
– Не открою, – ответила она. – Спрашивайте оттуда!
– Хорошо, – сказал я. – Здесь живет молодая женщина лет девятнадцати-двадцати? Густые волосы. Русые, со светлыми прядями. И с нею девочка. Лет тринадцати.
– Нет, – ответил голос из-за двери. – Молодые женщины с густыми волосами здесь жили пятьдесят лет назад.
Прерывистый туннель из трех подворотен повел меня к далекому свету уличных фонарей.
Я вернулся на улицу и прошел с квартал.
Будка телефонного автомата вынырнула передо мной из-под стены дома.
Будка была без двери, но аппарат цел.
Я кинул в него монету и набрал номер домашнего телефона парикмахерши.
Я набрал на диске номер домашнего телефона парикмахерши.
Я это сделал осознанно.
Колоссальная энергия протеста против самого себя нарастала во мне. Я знал, что это злая, темная энергия. Но ее требовалось истратить.
– Алё? – шепнул внутрь моего уха тихий голосок с легчайшей, чуть царапнувшей хрипотцой; наверное, спала уже, а телефон поставила возле кровати на пуфик.
Увидел кудлатую ее голову в спутанных кудряшках, круглое заспанное лицо, мягонькую ночную пижаму с кружевами вокруг полной шеи, на запястьях и на гладких икрах.
– С праздником Октябрьской революции! – гаркнул.
Чтобы был уже полный абсурд.
– Это ты? – удивилась.
– Бес из преисподней. Люсенька, я подыхаю от жажды видеть тебя!
Приподнялась в постели. Еще плохо соображает, что к чему. Рука – локтем в подушку, налитые груди свесились как гири.
Но даже отсюда видно: глазки сверкнули.
– Ты чего, пьяный? – спросила без укора за то, что поздно звоню и разбудил ее, но пытается понять по интонации моего голоса: пьяный, но люблю ее, или только пьяный.
– Я всегда пьян, когда говорю с тобой! Приезжай!
– А что я скажу родителям?
– Скажи, что ты уже выросла, что у тебя все вполне расцвело и созрело и есть умный мальчик, который хочет это богатство присвоить!
Хихикнула.
– Ты шутишь?
«Бейте ментов!» – прочитал на стенке кабины.
– Я зацелую тебя до сумасшествия!
Подумала. Вдруг:
– А ты же сегодня в ночь работаешь!
Холодок скользнул по моей коже.
– Сколько сейчас времени?
– Половина первого.
Представил себе Раскоряку, матерящегося у котлов. Я должен был сменить его в двенадцать.
– Люсенька! Придумай что-нибудь и гони в котельную! Еще успеешь на метро. Четверть второго выйду к забору встретить тебя.
– Но я не смогу! – воскликнула умоляюще.
– Если любишь – сможешь!
Я вывалился из будки.
Черная ночная улица сверкала…
Я добежал до перекрестка и увидел вдали над городом пятиглавый собор.
«Там – площадь, транспорт!» – вспомнил я.
Вбивая неверные шаги в асфальт тротуара, я двинулся в сторону собора.
Я смотрел на темные его купола.
Я не отрывал от них взгляда.
При каждом шаге они вздрагивали.
Что-то зловещее было в этих куполах, в их темноте и огромности, в их возвышении над городом, который был как бы незначительнее их, что-то мрачное, от казни, от эшафота, от смерти.
Навстречу попалась пьяная компания, довольно агрессивная – шли скопом, свистя, улюлюкая, наводя страх на редких прохожих. Юнцы, лет по семнадцать, но много.
Ринулся на них. Расступились. С кем-то крепко стукнулся плечом о плечо.
В спину мне полетели угрозы.
Я не обернулся, и вскоре голоса их затихли далеко позади меня.
За открытой форточкой окна высокого первого этажа лениво шумело застолье, уже выдохшееся, усталое, звенела посуда, нетрезво, громко говорили мужчины, пели на два голоса женщины…
«Куда я спешу? Что я делаю в этом странном городе в эту странную ночь? – мерцали в моем сознании мысли-вопросы. – Неужели именно в нем я родился и всегда, с первого моего вдоха, он был
Из переулка выбежал белый пес. Дворняга. Поднял на меня медные глаза и сказал:
– Если ты думаешь, что ты живешь, то ты ошибаешься. Это лишь сон, в котором тебе снится твоя жизнь.
– А ты? – спросил я, уводя взгляд от его глаз. – В тебе жизнь есть, или ты лишь тонкая пустая оболочка? Ударю ногой, исчезнешь, – нащупал в кармане окаменевшую ириску и кинул ему.
Он не стал ее грызть, но за мной увязался, однако вскоре увидел кого-то на другой стороне улицы и бочком, не оборачиваясь, потрусил через дорогу.
Ветер дунул.
Откуда?
И с такой силой!
Пронесся мимо…
Опять налетел!
Небо пришло в движение.
Рыхлая мгла туч лопнула. В черных дырах зашевелились звезды.
– Стой! – заорал я, увидев легковой автомобиль такси.
И опять все для меня переменилось.
В который раз за этот день, вечер, ночь!
Опять разворачивались фасады домов, проносились мимо конные статуи царей, вспыхивали в отраженных лучах алые флаги…
«Какая глупая история приключилась со мной сегодня! Какая нелепая! – размышлял я, глядя в окно автомобиля. – На всю жизнь запомню черные купола над городом. Будут мешать. Будут сниться. Но запомню».
Безлюден был темный парк.
Свет фонарей покачивался меж деревьев.
Мокрая земля вспыхивала вокруг меня мелким раздробленным блеском.
Ветер разгулялся не на шутку. Под мутной высью ночного неба быстро летели белые облака. И двукрылое здание Травматологического института с редкими горящими окнами, занавешенными марлей, с многостекольчатым голубым окном операционной, как чудовище, наплывало на меня из темноты парка вместе с чугунными деревьями и сплошным серым забором.
Двумя руками я надавил на створку деревянных ворот, и она со скрипом отплыла от меня ровно настолько, чтобы можно было протиснуться боком.
Я пересек дворик и через проем отворенной настежь двери вошел в котельную.
Неживое тепло работающей техники дохнуло в меня запахом намагниченного воздуха. Мрачно гудели котлы, звенели и чавкали насосы, шумел вентилятор, но даже сквозь все эти звуки был слышен громкий красивый человеческий голос:
Перед фронтом котлов на низком табурете сидел Раскоряка, отставив в сторону кривую ногу, и пел. Глаза его были закрыты, лицо торжественно и полно того сладостного страдания, которое составляет высшее человеческое наслаждение.
Уловив в воздухе постороннее присутствие, он поднял дрожащие веки, замолк и некоторое время смотрел на меня неподвижными глазами, одновременно распрямляясь в спине.
– Завтра сменю на два часа раньше, – сказал я.
Не сводя с меня глаз, с трудом сохраняя равновесие, Раскоряка, как с коня, слез с табурета, шагнул ко мне и охватил меня ладонями за плечи.
– Эх же ты ж!.. – выдохнул он мне в лицо, хотел что-то сказать, но неожиданно прослезился и потянул меня в каптерку.
Каптерка – была крохотная комнатка, где кочегары вели вахтенный журнал. В ее стене имелось окно, снаружи закрытое решеткой из стальных прутьев. К другой стене был вплотную приставлен старый топчан.
Мы вошли.
«Из травматологии с просьбами приходили», – понял я, увидев на столе стеклянную литровую банку, заполненную на четверть прозрачной, чуть голубеющей жидкостью.
Крышкой банке служил дном вставленный в ее горловину стакан.
Раскоряка плеснул из банки в стакан и протянул стакан мне. В его глазах мелькнуло странное сочетание сразу двух чувств: отчаяния и счастья. И чего присутствовало больше, отчаяния или счастья, понять было нельзя.
«Не выпью – будет упрашивать до утра!»
Я залпом хватил спирт и на несколько секунд задохнулся.
– Санитар приходил? – с трудом спросил я, сглатывая липкую слюну.
– Кто же еще! – кивнул Раскоряка.
– Сколько поставил?
Это спросил не я «истинный», а тот другой я, какой мог быть в этой котельной «своим парнем».
В сущности, вся человеческая жизнь – это игра в «своего парня». Перестань играть – и сделаешься чужаком, изгоем, иноверцем.
– Так! – пальцем показал на банке Раскоряка.
«Порядочно в тебе!» – подумал я, сравнивая отметку, указанную его пальцем, с тем, что в банке осталось.
– Ногу, гады, отрезали! – проговорил Раскоряка сдавленно. – Простынку разворачиваю… Такая молодая, здоровая! Ей лет пятнадцать, этой ноге, – он загукал горлом, смахивая слезы, и запел: – По диким степям Забайкалья, где золото моют в горах!..
Опять воздух сгустился и поплыл передо мной.
– Сжег? – спросил я.
Он посмотрел на меня удивленно.
– А как же!
– На первом котле или на втором? – спросил я тот, которому надлежало быть «своим парнем».
– На втором, – ответил Раскоряка.
С минуту мы молчали. Трубчатая лампа дневного света дребезжала под потолком.
– Пойдем переодеваться! – наконец сказал я.
В раздевалке я облачился в робу, сразу учуяв технические запахи газа и кирпичной пыли, которыми она пропиталась.
Раскоряка дымил папиросой, стягивая с себя комбинезон. Обнажилось его тощее старческое тело с бледной нездоровой кожей. Правая нога была у него кривая, высохшая, – результат падения с большой высоты. Не торопясь, он надел на себя рубаху, кальсоны, которые носил всегда, даже в жаркую погоду летом, брюки, пиджак, латаный болоньевый плащ. И перед зеркалом причесал жидкие волосы. Тщательно.
– Тебе сколько лет? – спросил я.
– Чего? – не понял он.
– Сколько тебе лет?
– Тридцать девять, – ответил он.
Я проводил его за забор и долго смотрел ему вслед.
Припадая на кривую ногу, Раскоряка шагал достаточно твердо. Он жил сразу за парком, и я понял, что он дойдет.
Он даже не заметил, что ушел на час позже.
Я вернулся к котлам.
Котлы работали четко, отлаженно.
Я лег на топчан, потрогал ладонью его поверхность – упруга ли? – и сразу понял, для чего именно я ее потрогал и какой мне прок сейчас в ее упругости.
«Это выход?» – подумал я о парикмахерше.
После выпитого спирта меня охватило новое опьянение. Оно усиливалось с каждой минутой. Я стал видеть ярче, чем прежде, но все предметы волнообразно плыли передо мной и как бы мимо меня.
Когда в четверть второго я вышел к воротам встречать Люсю, я был уже совершенно пьян.
Ветер тек в высоте. Воздух над дымовой трубой чуть колебался от исходящих из нее газов. Звезды в этом воздухе становились жидкими.
«Не приехала, – подумал я, глядя на пустую аллею. – Ну и слава богу! Уберегла себя от меня. Умница!»
И услышал совсем близко слабый ее голос:
– Я здесь!
Она стояла, спрятавшись за широким стволом тополя. Ее нежно-голубой плащ светлел в темноте. Когда я подошел к ней, она взглянула на меня снизу вверх и улыбнулась. Двумя руками она держала перед собой за длинные ручки дорожную сумку с выпуклыми боками, поставив ее мягким днищем на носы своих туфель.
– Что ты здесь делаешь? – спросил я, сразу ощутив запах крепких духов, который сверкал вокруг ее белокурых волос.
– Я? – переспросила она так, словно здесь был еще кто-то и вопрос мог относиться не к ней. – Парень шел за мной.
– Где он?
Она молчала, с таинственной улыбкой взглядывая на меня исподлобья.
– Отстал, наверное, – промолвила она. – Постоим здесь у дерева. Здесь хорошо.
Сумрачные тени мягко переместились на ее лице.
– Пойдем! – сказал я, забрав у нее сумку.
Она опустила взгляд в землю, несколько секунд ждала.
– А для чего нам туда идти? – спросила.
И захихикала.
Мы вошли в помещение котельной.
Посреди котельного зала она остановилась. Ломкая тревожная улыбка блеснула на ее лице. Обычно мы встречались у ворот и гуляли по парку; возле котлов она была впервые. И эта неожиданная робость, удивленное разглядывание приборов, нависающих над ее головой, произвели на меня новое впечатление, суть которого можно было выразить так: «Я правильно сделал, позвонив ей».
В каптерке я помог ей снять плащ, и она осталась передо мной в очень короткой кримпленовой юбочке, держащейся на ее округлых ягодицах колоколом и совершенно открывающей постороннему взгляду ее широкие, сверкающие капроном бедра. Еще на ней была красная блузка с мелкими стеклянными пуговицами, а на ступнях – лакированные туфли-лодочки.
– Ты такой пьяный! – сказала она. – Где ты так напился?
Я крепко взял ее за запястья, опустил спиной на топчан и повалился в черный провал без дна.
«Хочу! – жадно хрипел во мне яростный ненасытный голос. – Я земляной человек. Я хочу!»
Тут и там мелькала разноцветная женская одежда…
Топчан плыл из-под меня и бешено вращался…
Задыхаясь, судорожно хватая ртом воздух, я поднял голову и стоячими глазами увидел в прямоугольнике окна в блеске ночи омерзительное туловище дымовой трубы.
Люся рывком села, прикрывая студенистые груди руками, не глядя на меня, не произнося ни слова.
Я выпрямился над ней в полный рост, испытывая отвращение к самому себе, к ее разбросанной одежде, к этой тесной каптерке.
– Сейчас… – с трудом выговорил я. – Надо… Проверю показания приборов…
По серому цементному полу среди пыльного железа, среди множества уродливо изогнутых трубопроводов я бродил.
Я был мертвецки пьян и абсолютно трезв.
«Нет, это совсем не та жизнь, которой я хочу жить, совсем не те чувства, которые хочу испытывать!» – говорил я себе.
Я трогал маховики задвижек на насосах, прислонялся лбом к холодным металлическим стойкам, вспомнил о ноге, сожженной Раскорякой в топке котла, вспомнил о том, как спросил о его возрасте.
Я прижал глаз к слюдяному окошку котла.
Пламя бушевало в замкнутом объеме трапециевидной топки. Струи раскаленного газа, завихряясь, напряженно гудели.
Я впустил свой взгляд внутрь топочного пространства, где огнеупорный кирпич светился так, словно был прозрачен, и оттуда обернулся к себе, смотрящему через окошко.
«Всё – сновидение: ракетоносцы, коммунистические лозунги, христианские соборы, жидкие волосы Раскоряки, то, что я пьян, и то, что было с парикмахершей, – ощутил я, глядя на себя из топки. – В этом сновидении страшен только один момент. Момент смерти. Но и это не вся правда. А вся правда в том, что и сновидение это, – и вот почему я спросил его о возрасте, вот в чем был тайный смысл вопроса, мы не для себя смотрим, но для кого-то всевластного и несправедливого, для которого сон наш – развлечение».
Когда я вошел в каптерку, Люся, по-прежнему голая, замерзшая, сидела на топчане и плакала.
Я опустился на топчан рядом с ней.
– Ты меня совсем не любишь! Совсем! – проговорила она, шмыгая сопливым носом. – Как со шлюхой! Даже не разделся!
Крупные слезы падали на ее колени. Спина была сутуло искривлена, гладкие овальные складки жира кольцами сложились на мягком животе, прикрывая рыжий шелковистый пах. И темнела, чуть выпятившись, лунка пупка.
Я наклонил ее голову к своей груди и сказал:
– У тебя красивые ноги.
Она взглянула на меня полными слез глазами.
– Ты правду говоришь? – спросила она.
Я кивнул.
Она отыскала носовой платок, шумно высморкалась и улыбнулась.
– У меня с собой пирожные есть, – прошептала она доверчиво.
Через пять минут канцелярский стол с подложенными под стекло календарем и порнографической открыткой, заменявшей Раскоряке по ночам женщину, был устлан дюжиной разноцветных салфеток с эмблемами какого-то фестиваля в уголках. Вновь одетая в узорчатые чулки и лакированные туфельки Люся выставляла на стол привезенные сласти.
– Мне такой дурной сон приснился сегодня! – ворковала она. – На огромном поле – миллион людей. Стоят квадратами, как военные на параде. И ждут. И я тоже с ними стою и думаю: а чего мы тут все ждем?
Она захихикала.
«Тарелочки принесла», – отметил я, следя за тем, как последовательно она извлекла из своей сумищи тарелки, розетки, пирожные, банку с вареньем.
– И восходит из-за края поля солнце, – продолжала она. – И само собой делается серебряным. И я вижу, что это не солнце, а глаз в небо поднялся. Большой прозрачный глаз. Смотрит на меня сверху сердито.
Чай дымился в чашках.
Тошнотворно кружилась голова.
Я с трудом пихал в себя сладкие куски пирожного.
Люся сидела напротив меня, закинув ногу на ногу. Она была почти счастлива.
– Давай я тебе сделаю модную стрижку! – вдруг воскликнула она. – Совершенно бесплатно!
И показала в воздухе движение пальцами, будто на пальцах у нее ножницы и она стрижет ими.
– Нет, – ответил я.
– Ну почему? – она капризно надула губки. – Мне так хочется!
– Зачем мне модная стрижка?
– А зачем все делают? Чтобы было красиво.
– Я и так красив, – сказал я и добавил: – Пойду приму душ. А ты ложись.
«И сколько было уже в твоей жизни не той жизни, не тех женщин, не тех чувств!» – произнесла, попав в мой замедленный взгляд, ее яркая красная блузка.
В холодном вертикальном гробу, обложенном изнутри глазурованным кафелем, я стоял. Под моими ступнями была скользкая деревянная подставка, ощущать которую я более всего брезговал. Ледяной дождь с силою падал на мою голову и на мои плечи из кривой лапы раструба, прикрепленной к стене на кронштейнах. Когда я резко открыл кран, дождь ударил меня жгучим холодным потоком, так что сердце мое совершило кульбит и зачастило.
Так я стоял минут пять, пока головокружение не прекратилось. Тогда я тронул кран горячей воды и, ощутив тепло, не выдержал искушения и открыл кран полностью.
Гроб постепенно наполнился туманом, кафель запотел, и лампочка в матовом плафоне расплылась мутным пятном.
Я стоял под горячими струями воды и смотрел на склизкую забухшую дверь.
«Вот – я», – подумалось мне.
И я понял, что «Вот – я» – и есть этот гнусный запотевший гроб, от пола до потолка заполненный паром. И что в сущность этого «Вот – я» входят все мои мысли, опьяненное алкоголем сознание, усталость и тоска после попытки слиться воедино с женщиной, которую я не любил.
Потом на моем месте оказался Раскоряка. Худой, уродливый, он стоял в этом самом гробу, сладострастно млея в горячем паре и держа перед глазами в дрожащих пальцах свое одномерное глянцевое сокровище, с которого на него все так же одинаково взирала без осужденья и любви вечно улыбающаяся шлюха с вечно разверстыми ногами.
«Нет, – сказал я себе. – Это взрыв случайной мысли. Я застрахован от такой судьбы. Я отлучен от этого гроба тем навсегда остановившимся мгновением, когда в полутемном зале, где я стоял один и никого не было рядом со мной, в огромнейшем зале, где в пустоте пространства переливались жестким блеском мраморные колонны и краснели ряды бархатных кресел, в фантастическом зале, где на возвышении сцены спиной ко мне под тяжелым старым органом, трубы которого сияли серебром, сидел музыкант, звучало, как высшее сокровенное знание, обращенное только ко мне, только мне одному передаваемое кем-то, кто
Не знаю, какие шлюзы открылись в моей памяти, какие пути в ней стали свободными, но тихо и торжественно оно зазвучало вновь.
И текла вода, и вода звучала, и я слушал его, и я слушал воду… И не стесняясь, в голос рыдал, хватаясь за скользкие стены, зажимая глаза ладонями.
Когда я вернулся в каптерку, топчан был застелен чистыми простынями и на них, на белой накрахмаленной наволочке, положенной на скрученный ватник, спала Люся. Поклонница уюта, она везде носила с собой этот уют. На спинке и сиденье стула аккуратно были разложены и развешаны ее вещи.
Я смотрел на ее вещи, я смотрел на ее лицо.
И ее вещи и ее лицо почувствовались мне очень беззащитными и даже более – легко уничтожимыми.
«Ведь есть же кто-то, кто больше жизни любит это живое существо, кому дорога́ каждая складочка, каждая родинка, каждая царапинка на этом теле, – подумал я с мгновенной болезненной жалостью к ней. – И как же тот, кто ее любит, должен сейчас меня возненавидеть!»
Я вышел во двор.
Начинало светать. Небо вновь затянуло тучами, но из глубины воздуха мягко струился серый предутренний свет.
Я стоял у раскрытой двери возле здания котельной.
Высокая кирпичная труба уносилась предо мной в низкую муть неба, тяжелый корабль Травматологического института сел в тумане на мель, и окна его погасли.
Было холодно и очень тихо. Словно все вокруг прислушивалось к грядущему утру, примеривало себя к будущему свету.
«Что же случилось со мной вчера? – думал я, внимая холоду и тишине. – Какой-то странный взрыв. Что-то разрушилось».
«А она? – подумал я о Люсе. – Для нее что такое вчерашний день? День, в который для меня что-то разрушилось».
И вдруг все это я увидел как бы со стороны, но не из себя и не из нее, а с какой-то иной, отстраненной от нас точки в пространстве.
Здесь, рядом с этой гадящей смертоносным дымом трубой, в этом мрачном кирпичном здании, напрочь лишенном какой-либо красоты, возле огненных топок кипящих котлов спит мирным сном совсем еще неопытная молодая женщина, не прочитавшая за свою жизнь пяти книг, но которой непонятно за что, непонятно для чего является в сновидении Всевидящее Око, а я стою здесь, снаружи этого мрачного здания, и меня окружает серый предутренний свет. И эта женщина только что отдала мне себя, то есть позволила, разрешила, захотела, чтобы я проник в тайная тайных живота ее, туда, где может зачаться новая жизнь, позволила, не раздумывая, зло это для нее или благо, от Бога я или от дьявола, но потому лишь, что она любит меня. И что я могу сделать ей за ее любовь праведного, такого, что действительно было бы для нее благо?
И я понял: единственное благо, которое я могу для нее сделать, это навсегда избавить ее от меня. И сейчас же мне стало ясно, что я так и сделаю.
И я поклялся и этим мрачным зданием, и этим робким светом, и – что было страшнее всего – самим собою, что никогда более я не позвоню ей по телефону, не приду к ней и не приглашу ее к себе, не напишу ей письма, не потревожу ее, как бы ни был я пьян, болен, одинок, никогда более не воспользуюсь жертвенностью ее любви!
И я сдержал свое слово: после этой ночи мы больше не виделись.
Я вернулся в каптерку и сел рядом с ней на топчан.
Меня валила усталость.
Время от времени, не пробуждаясь, я как бы сбрасывал с себя часть дремоты, чтобы пройти в котельный зал и проверить горение в топках.
Однажды сквозь полусон кто-то отчетливо произнес надо мной:
– Все!
Слово упало подле меня и разбилось.
«Кто все?» – спросил я.
За окном рассвело, когда, глядя на спящую Люсю, я увидел ту юную женщину, которая была с девочкой на набережной.
Она возникла из пустоты, как прозрачное видение, воздушно, солнечно – лишь взгляд…
А дальше вот что произошло: я ее снова встретил!
На табличке, прикрученной шурупами к двери со стороны коридора – а мальчик уже легко, бегло читает, – надпись «БУХГАЛТЕРИЯ».
За дверью – комната.
Более часа мальчик сидит в ней на тяжелом казенном стуле, окруженный громоздкими канцелярскими столами, которые беспорядочно завалены картонными папками, листами использованной копирки, стопками государственных бланков.
Семь лет ему. Он сероглаз, худ и очень сильно загорел за летние месяцы. Загорелость его лица и шеи особенно заметны оттого, что несколько дней назад его остригли наголо и все участки кожи, которые были покрыты волосами, теперь выглядят белыми.
Напротив него ссутулилась над бумагами женщина, рано увядшая, некрасивая лицом. Она непрерывно пишет в серых конторских книгах.
– Тетя, – наконец произносит мальчик, – можно мне послушать музыку?
– Ты хочешь на репетицию? – спрашивает она, не прекращая работы.
– Очень.
Женщина снимает очки и устало смотрит на мальчика.
– В прошлый раз репетировали Шостаковича. Эта музыка не для детского восприятия.
– Я люблю ее слушать, тетя.
– Хорошо, – уступает она. – Но ты опять будешь сидеть на хорах у стенки, потому что в партере тебя могут увидеть. Ты ведь знаешь, на репетициях нельзя находиться посторонним.
– Меня никто не заметит, – обещает мальчик.
Женщина – тетка мальчика, двоюродная сестра его матери. Когда матери не с кем его оставить, мать приводит мальчика в филармонию, где тетка работает бухгалтером, чтобы тетка за ним присмотрела.
Они идут по коридору, через лестничную площадку, мимо железной шахты лифта, проникают за бархатную занавеску, останавливаются, но лишь на секунду, тетка толкает невидимую дверь, и мальчик оказывается в желанном мире.
– Садись! – шепчет тетка, подпихивая его к длинному дивану возле стены.
И на цыпочках, как бы умаляя себя, крадучись уходит.
Вот он – под ним, перед ним, над ним, – этот великолепный торжественный зал с мраморными колоннами, серебряным органом, рядами красных кресел и высоким сводом! Но мальчик не усаживается на диван, как было ему наказано; огибая зал по периметру, он идет по упругим бесконечным коврам, совершенно скрадывающим шаги.
На пустых хорах темно. Внизу ярко освещена сцена. За пультом органа – органист. Музыканты одеты не в черные концертные фраки, а в будничную одежду. Они о чем-то переговариваются, спорят, внезапно разругались друг с другом. Оглушительный звонкий хлопок – падение на пол пюпитра. Тишина.
И сразу…
Звучание органа!
Музыка.
Она плавно отделилась от тишины, поднимается ввысь, постигая свободу, заполняя глубокий сумрак зала.
Мальчик один на хорах; вся ее светоносная мощь обращена на него. Он ли внутри нее или она в нем? Что-то переменилось в мире. Он смущен, взволнован. Его пальцы жаждут осязать земное, что музыке не принадлежит. Он трогает холодный мрамор колонны.
Он никогда не слышал такой печальной музыки. Как она красива!
Но нельзя, чтобы так долго было так мучительно печально! Если этот восторг продлится еще минуту, сердце не выдержит.
Потупив взгляд, он медленно ступает по ковру. Облезлые носы его изношенных ботинок удивляют его. Как могут одновременно существовать эти уродливые носы и эта музыка? Ведь это две разные правды. А он знает: правда должна быть одна.
Наконец музыка угасает, прощается с ним.
Смолкла.
И опять потекла из своего таинственного истока.
Скрипки поют.
Откуда она явилась в этот зал? Она не могла явиться из-под грубого волоса смычков или из металлических труб органа. Она явилась из какого-то неведомого далека, названия которого он не знает, но где так прекрасно. Поэтому исток ее и сокрыт в тайне. Не приближайся к нему – исчезнешь!
Мальчик почувствовал удушливое стеснение в груди.
Сейчас наступит смерть…
И вдруг – словно глубокий спасительный вдох!
Я ЖИВУ! Я ЕСМЬ!
Лавина безбрежной радости подхватывает его!
Колонны, люстры, ковровые дорожки – всё, мерцая, расплывается.
«Отчего я заплакал? – не понимает мальчик, растирая слезы ладонями по щекам. – Ведь я так счастлив…»
Я стоял перед холодным пустым домом. Снежные сугробы окружали меня, а дом в ночной полутьме был огромен и возвышался среди сугробов неколебимо и мрачно. Сто лет назад его поставил зажиточный финн для многочисленного своего семейства, которому предназначалось жить здесь, умножать богатство и плодиться, и потому он был воздвигнут на основании из гранитных глыб, сложен из прочных бревен и накрыт железной крышей, в скосе которой чернело сегментом чердачное окно. Хозяин его, следуя тогдашней архитектурной моде, с двух сторон пристроил к дому веранды с витражами из разноцветного стекла и вознес над ним высокую башню, с верхней площадки которой открывался вид на залив. Но через полвека другой человек, обратив взор свой на север, сказал: «Граница Финляндии проходит слишком близко от нашего Ленинграда. И поскольку мы не можем отодвинуть наш Ленинград, мы отодвинем финскую границу!» Границу отодвинули, а потомки строителя дома, спасаясь бегством, дом навсегда покинули.
И вот, спустя еще одну жизнь, я, кого безымянный финн не смог бы даже предположить в своем воображении, стоял перед его детищем. В кармане моего тулупа тяжелела связка старинных ключей. Я сжимал ее в горячих пальцах.
А как случилось, что я оказался ночью за несколько десятков километров от города один перед этим домом со связкой ключей от всех его замков?
Изначальный смысл бытия. О том, что история человечества задумана не на Земле, я догадывался. Она лишь творится на ней. Хотя лучше сказать – воплощается. Замысел, возникший
«Хорошо было бы уехать куда-нибудь в горы или к морю, – мечтал я, – и там, в покое и тишине, вслушиваясь в молчащий космос, проникаться его дуновением».
Я алкал сокровенных знаний. Я не лукавил. Это была правда. Но над каждой правдой есть еще правда. Бо́льшая. Со временем я понял их нескончаемость друг над другом. И большая правда заключалась в том, что я искал пейзаж для своей новой любви. А это значило, что новая любовь была для меня сейчас дороже самых сокровенных знаний.
О, как я хотел любви! Та юная женщина, светло и кратко мелькнувшая в праздничный вечер, – она была причиной и связующей события нитью! Мне все чудилось, что любовь к ней откроет мне невиданное наслаждение. И я томился по этому наслаждению. Наслаждению как познанию сущности жизни. Наслаждению как полному слиянию с нею, растворению в ней без остатка, переходу в иное, духовное состояние. Я был уверен, что испытаю чувство первозданно прекрасное, чистейшее, какое испытал первый человек Адам, впервые познав первую женщину Еву. Самая первая огненная вспышка при слиянии мужчины и женщины, озарившая разом весь мир и все изменившая. Как это произошло? Какой костер, какое пламя зашумело посреди Вселенной, озаряя ее иным, не звездным светом?
Я уже не мог представить своего счастья без этой женщины.
В течение двух недель я приезжал на ту автобусную остановку и бродил по окрестным улицам. Я забросил университет; работа в котельной, моя комната над перекрестком, книги – вдруг все надоело мне. Я понимал: искать эту женщину бессмысленно. И тем не менее я упрямо верил, что снова встречу ее. На чем была основана моя сумасшедшая вера? Я никогда прежде не чувствовал столь ярко, как навстречу мне движется любовь. Это были удивительные, очень светлые дни. Мне казалось, я осязаю ее приближение физически. И одно лишь угнетало меня: то, что однажды я уже предал эту новую любовь, один раз уже изменил ее красоте и неповторимости – ночная пьяная встреча с парикмахершей в котельной, – и теперь любовь моя не кристально чиста от самого своего начала, но запятнана. Совсем немного. Но мне мечталось, чтобы она была чиста совершенно. В ее кристальной чистоте и должна была зазвучать главная нота. Не падший рай – вот чем я грезил. И для этой новой любви я выбирал новый, прекрасный пейзаж. Он непременно должен быть свободен от какой-либо моей памяти. В этом пейзаже в прошлом не должно было быть ни одной женщины. Он предназначался
Тогда и встретился мне старик, живописный, беловласый, одетый в теплые ватные брюки и ватник и перепоясанный флотским ремнем. Он напоминал лесного царя, не будь на нем этот ремень с рельефной пятиконечной звездой и якорем. Он шел впереди меня в туннеле подземного перехода, где людская толпа устремлялась с одной стороны проспекта на другую, и катил за собой тяжело нагруженную двухколесную тачку. Когда тачку надо было втащить на каменную лестницу, я неожиданно подхватил тачку сзади и помог ему. Он благодарить меня не стал, но так лихо подмигнул синим глазом, что мне почудилось, будто передо мной, внезапно блеснув, открылся глубокий небесный простор. Мы шли рядом и говорили. Старик охранял финский дом на Карельском перешейке недалеко от Финского залива, отданный под летнюю дачу детскому саду. Осенью, зимой и весной помещение пустовало; детей привозили в конце мая и увозили обратно в город в последних числах августа. И я вдруг спросил его: можно ли устроиться на такую же работу по соседству? «Вот куда я приведу ее!» – мгновенно понял я. «Почему нельзя? – сказал старик. – Прохор жить приказал долго. Место есть».
Прощаясь с Раскорякой, я подарил ему на память свой шерстяной свитер с широкой белой полосой через грудь, который всегда вызывал у него завистливые взгляды. Он сразу же надел его на себя, и стеснительная детская улыбка запрыгала по его губам. Свитер был велик ему в плечах, и именно это ему больше всего понравилось.
Дом возвышался надо мною, окруженный спящими до весны деревьями.
Я взошел на крыльцо и отпер кованым ключом дверной замок.
Запах сушеных трав хранился в глухих узких сенях. Тьма была так густа, что я на секунду потерял чувство ориентации.
Я проник в комнату. Комнат было по четыре и в первом, и во втором этаже. Ближний к центру дома угол в каждой из них занимала от пола до потолка печь, украшенная изразцами. Печи были объединены в единый вертикальный столб, имеющий в сечении форму ромба и пронизывающий дом снизу доверху. Еще утром, принимая охраняемые постройки у бригадира сторожей, я был удивлен величиной дома, когда попал в эти просторные комнаты. Широкая лестница, ведущая с этажа на этаж, гладкие дубовые перила, массивные двери, тяжелые медные ручки дверей – я вдохнул в себя тревожный дух частной собственности, и пленяющий, и обескрыленный.
Я плыл между кубиками крохотных тумбочек, между рядами металлических детских кроваток. Заледенелые окна голубовато сияли в темноте, словно глаза великана, заглядывающего в дом снаружи. Что-то мягкое сжалось под моей ногой. Я отпрянул в сторону, нагнулся, чтобы разглядеть, на что я наступил, и поднял труп обезглавленной тряпичной куклы.
По деревянной лестнице я поднялся на второй этаж. Ступени кричали, пока я поднимался.
И здесь во всех комнатах стояли пустые детские кроватки.
Я остановился у двустворчатых дверей, прочно заколоченных гвоздями. Тот, кто открыл бы их, шагнул в пустоту. Балкон был разобран. Из тела дома, как две обломанные кости, торчали наружу два бревенчатых кронштейна.
Марш за маршем я взошел на самый верх башни. Она возвышалась над крышей дома на два этажа. Венчал ее железный конус с обломком иглы флюгера. Верхняя часть башни была застеклена, давая зрителю возможность кругового обзора. Старинный столик, пустая бутылка из-под вина, два стакана, забытая губная помада – воспитательницы детского сада светлыми северными ночами забывали в этой поднебесной высоте о своих оставленных в городе равнодушных мужьях, о том, что жизнь полна однообразия и труд тяжек, и лучи закатного солнца золотили их хмельные нежные очи.
Настороженно вслушиваясь в мое сильное дыхание, дом наблюдал за мной.
«Смотри!» – сказал я моей возлюбленной и ударил ладонью по оконной раме.
Примерзшее окно отворилось наружу со звуком выстрела. Тонкие пластины зеленоватого льда хрупко посыпались со стекол.
Убеленные снегом вершины деревьев стояли вровень с нашими лицами. Над горизонтом дрожащим огнем горел Сириус. И легкое облачко, пугливо озираясь на яркую звезду, быстро скользило по черному небосводу.
Она сидит напротив меня у окна. Без головного убора, в приталенной дубленке кофейного цвета; белый шерстяной шарф обмотан вокруг высокой шеи, вельветовые брюки заправлены с напуском в зимние сапоги.
Листает журнал мод.
Журнал броско разноцветен.
Иногда на секунду она поднимает карие глаза от страницы, показывая ослепительно белые белки, смотрит мимо меня в свои мысли, хмурится и поправляет волосы, проникнув в их густой поток слегка согнутыми пальцами. Ее глаза как бы выделены на ее светлом лице легкими полупрозрачными тенями, расположенными и над, и под ними. Какой великий художник сумел положить их так прекрасно и таинственно?!
Невыразимо, редчайше она красива!
Колеса неторопливо постукивают по рельсам. Медленно плывут за окном заснеженные поля, сосновые перелески, желтые трансформаторные будки, линии высоковольтных передач… Последняя предновогодняя неделя. Небо закрыто слоистыми тучами. Временами сквозь них просвечивает мутное пятно солнца.
В вагоне тихо. Пассажиры играют в карты, читают, спят.
Я смотрю в окно, затем на пассажиров, и всякий раз мой взгляд пролетает по ее наклоненному лицу.
Наконец вокзал!
Мы идем рядом.
Я касаюсь рукава ее дубленки.
Ее глаза так близко передо мной! Яркие, наполненные живым блеском!
– Вы не узнаёте меня?
Быстро меня разглядывает.
– Вы ехали в электричке.
– Да. Но раньше… Мы виделись раньше.
– Я не помню.
– В день празднования Октябрьской революции. На набережной Невы.
– С этим что-то связано?
– Совсем ничего. Мы не сказали друг другу ни одного слова. С вами была девочка лет тринадцати.
– Мы ходили с сестрой.
– И потом я ехал с вами в автобусе и отстал. Я искал вас.
– Искали? Для чего?
– Я хотел увидеть ваше лицо еще раз.
Нас толкают сразу с двух сторон: справа – поток людей, идущих к вагонам, слева – идущих от вагонов.
– Разрешите мне пойти с вами?
– Я иду встретить близкого человека.
– Тогда дайте мне ваш адрес или телефон. Я боюсь потерять вас снова.
Она постигает слово «боюсь».
– Хорошо. Вот он!
Я записываю номер шариковой ручкой на своей ладони.
– Как вас зовут?
– Ирина, – не сразу, как бы преодолевая невидимую преграду, произносит она.
Толпа людей оттесняет ее в сторону, затягивает в свой водоворот, и она не противится этому.
Всё, что осталось у меня, – цифры на ладони.
Цифры на ладони – она.
И теперь, спустя столько лет, я помню то сильнейшее волнение, то ликование, которое бушевало во мне, когда пройдя по проходу вагона и осматриваясь, она села на свободное место напротив меня.
Она нашлась! Она явилась сама! И она села именно напротив меня! Ведь были и другие свободные места.
Даже сейчас, оставляя за пером эту строку, я испытываю волнение!
Еще одна драгоценность в моей памяти – та короткая пауза перед произнесением имени. Имя – ключ к ее образу, имя сокровенно, оно – ее тайна, его открыть труднее, чем номер телефона.
Я сразу позвонил ей.
Разумеется, ее не было дома. Но медлительно-распевный женский голос сообщил мне, что она будет к пяти часам вечера, и неожиданно спросил:
– Это Юрочка?
Я замешкался, не зная, как ответить о себе.
И вдруг я понял, что сегодня же могу увидеть ее.
Канал был во льду, и набережная таинственна и темна. Кое-где чернели ледяные катки, до блеска раскатанные школьниками.
Я шел вдоль решетки канала. Чем ближе придвигались цифры номеров на домах к тому числу, которое я узнал по телефону, тем нетерпеливее билось мое сердце. Сам городской пейзаж, затаившийся в зимних сумерках, сама тишина сумерек, когда в неподвижном воздухе слышны шаги и хруст снега и, кажется, улавливаешь в каждом звуке сразу и прошлое и будущее, ибо все вокруг тебя странно, неясно, расплывчато, вызывали во мне восторг.
Этот дом!
Трехэтажный, приземистый, как бы вросший в заснеженный земной шар, он стоял на углу пересечения двух замерзших каналов. Он был тяжеловесен и непородист. Усталость таилась в его серых стенах. И своей бездарностью он вызвал во мне чувство недоумения.
Напротив парадной находился плавный спуск к воде; собачьи следы, оставленные на снегу, вели вниз, на лед канала. Я встал возле перил и, глядя на окна третьего этажа, начал гадать, какие из них принадлежат ей. Два горящих окна были завешены портьерами, третье – темное – блестело стеклами, в четвертом не было видно ничего, кроме освещенного угла стены и края висящей на стене картины. Мгновение, и оно погасло.
Я пересек мостовую, вошел в парадную и, запрокинув голову, посмотрел вверх.
В высоте над лестничным провалом ярко сиял потолок.
Я поднялся.
Свет исходил от огромной голой лампочки, вкрученной в пластмассовый патрон. И этот сильный ослепляющий свет подробно освещал исцарапанные рисунками стены, квартирные двери и пыльные балясины перил.
– Мама, где мои варежки? – услышал я совсем близко за дверью голос девочки-подростка и женский медлительный голос:
– Настя, я не знаю, где они.
Сердце мое радостно расширилось.
– Но я положила их здесь, мама, я хорошо помню!
Я быстро вернулся к решетке канала.
Снег вокруг меня игольчато сверкал. Уличные фонари, одновременно включаемые во всем городе, были зажжены.
Дверь парадной хлопнула, возвращенная сильной пружиной, и на набережную выбежала девочка-подросток в кроличьей шубке и шапке ушанке. Под мышкой она неловко зажимала картонную папку, в каких художники носят большие листы бумаги. Натягивая на ходу варежки, она скрылась за углом дома. Это была сестра Ирины.
И сразу я увидел Ирину.
Такая же, какой я встретил ее в электричке несколько часов назад, с так же распущенными волосами, только еще более таинственная от контраста вечерней полутьмы и лучистого искусственного света, она неспешно шла под руку с очень высоким парнем, одетым в длинное кожаное пальто и дорогую меховую шапку. Пальто блестело, словно было мокрым.
Быстро повернувшись к ним спиной, я спустился по спуску вниз, чтобы они не могли увидеть меня, и оттуда стал наблюдать за ними.
Они остановились возле ее парадной и разговаривали. Больше говорил парень, а она слушала. Потом она порывисто обняла его за шею и, приподнявшись на носках, потянулась губами к его губам. Она целовала его долго, желанно и все не отпускала. Наконец, легко отстранившись, махнула ему на прощанье рукой и исчезла за дверью. Парень некоторое время постоял в раздумье, вынул из кармана сигареты, прикурил и пошел прочь.
В сторожке было темно. И душно. Я сидел на кровати, накинув на плечи тулуп. За мелкими круглыми отверстиями печной дверцы светились раскаленные угли. Пахло крепким кофе, который я сварил в пол-литровой кастрюльке, оставшейся мне в наследство от Прохора.
«Какие нелепые несоответствия! – думал я. – Уродливый усталый дом и ослепляющий свет в его каменном чреве…. И она в этом доме. Ее красота».
И опять, и снова она приподнималась на носках и тянулась губами к губам рослого парня! И опять, и снова она была так близка к нему в этот момент, к его груди, лицу, дыханию, так близка!
Я сбросил с плеч овчинный тулуп, надел куртку и кинулся на станцию.
На мое счастье, телефон на станции не работал, иначе я натворил бы немало глупостей.
Неторопливо брел я обратно по пустынной дачной улице, один меж параллельных деревянных заборов и снеговых отвалов.
Небо сверкало звездами. Но мне было плевать на звезды.
Придя в сторожку, я разделся и лег спать, свернувшись калачиком.
Прохор умер во сне. Лесной царь рассказывал мне о его смерти. Рано утром, когда он зашел к Прохору за спичками, тот был уже мертв. Он лежал на кровати поверх одеяла, свернувшись, как ребенок калачиком, и на его лице была улыбка. Я тогда переспросил: «Гримаса?» Лесной царь ответил: «Улыбка. Тихая».
Закрыв глаза, я улыбнулся и увидел в темноте свое лицо, искривленное гримасой.
«Живым может считаться лишь то, что имеет свою собственную волю. Все то, что не имеет этой свободы, нельзя признать не только разумным, но и живущим. Быть живым и быть свободным от чужой воли – одно и то же. Таким образом, жизнь не программируется вперед. И никогда не была запрограммирована. Ни на один шаг, ни на одно мгновенье! А если она запрограммирована, то я мертв, и все мертвы, и всё мертво. Но как понять: “В книге Твоей записаны все дни, для меня назначенные, когда ни одного из них еще не было”? Или Давид не был провидцем? И мы лишь конструкции, созданные гениальным Инженером, персонажи, придуманные великим Драматургом, марионетки… То есть – мертвецы».
Уже засыпая, сквозь тонкую завесу сна я услышал, как кто-то беспокойный, мятущийся твердит в центре моего мозга:
– Но женщина! Женщина! Что же тогда женщина?
– Завтра я все это разрушу! – отвечал я. – Завтра! Едва встану… Утром…
Утро.
Она быстро шагает мне навстречу.
Волосы убраны на затылке в узел. Небольшая зимняя шапка из куницы чуть надвинута на лоб. Руки спрятаны в карманы дубленки. Белый косматый пар трепещет возле ее губ.
И опять при взгляде на нее меня мгновенно охватывает приступ сильнейшего счастья.
– Пойдемте по набережной! У вас есть время? – бело-голубой с золотыми крестами собор, канал в сплошном грязном льду, осторожность наших шагов… Мой голос кажется мне чужим. – Вы живете недалеко от меня. Вся дорога: через Неву по мосту лейтенанта Шмидта и здесь вдоль Новой Голландии.
Она внимательно молчала.
– Ирина! – наконец заговорил я неловко, скомкано, чувствуя, как все напряглось во мне и движения мои стали неестественными. – Тогда, во время праздничного салюта… На Дворцовой набережной… Дело не в словах. Тем более… Это всегда считалось… Это сразу умаляет то, что хочешь сказать. Потому что… Да я вам все сказал на вокзале. Ваше лицо тогда в толпе… Скажите, кто был молодой человек высокого роста, который вчера провожал вас домой?
Она быстро взглянула на меня.
И я понял, что последнюю фразу тоже произнес вслух.
– Откуда вы знаете, что кто-то провожал меня? – спросила она.
– Так получилось случайно, – ответил я. – Я еще вчера узнал ваш адрес и пришел сюда, чтобы увидеть вас. Я не знал, что вы вернетесь не одна. Я ждал вас на спуске канала против вашего дома.
Она остановилась.
– Послушайте! – сказала она хмуро, а я подумал, что она сейчас увидела моими глазами, как взахлеб целовала своего парня. – Мне это не нравится. Почему вы ждете меня без моего согласия? Следите за мной. Я опрометчиво дала вам мой телефон. Это произошло непроизвольно. Потому что вы его попросили. Но я отвечу на ваш вопрос: человек, который провожал меня, скоро станет моим мужем.
– Нет, – моментально проговорил я. – Этого не будет.
– Что значат ваши слова? – спросила она беспокойно.
– Этого не будет, – задыхаясь, повторил я. – Вы не станете его женой.
И улыбнулся.
Очевидно, лицо мое сильно изменилось. Я был ей неприятен, я это болезненно ощущал.
Внезапно я
– Кто дал вам право так говорить?! Решать за меня! Откуда у вас такая уверенность? – сказала она.
– Потому что вы – только моя, – произнес я дрогнувшим, изменившим мне голосом. – И никогда ничья больше.
Ее вопрос был неожиданным:
– Где вы узнали об этом?
Я молчал.
Внезапно меня охватила тяжелая тоска.
– Я так чувствую, – рассеянно ответил я.
Шум в ее глазах стих.
Она посмотрела на меня досадливо, как смотрят на мелких обманщиков, и сказала:
– Уходите!
Слово это обвило собой мое горло и стало твердым.
Я указал ей рукой на заснеженный сад на противоположной стороне канала и услышал свой голос:
– Завтра с шести утра в любой мороз я буду ждать вас на скамье у Морского собора. Я буду ждать до тех пор, пока вы не придете.
Когда я вошел в сад, часы на колокольне пробили один раз. Было около шести часов утра. Потом, за долгое время сидения на скамье, я установил, что бой часов не соответствует показанию стрелок на циферблате. Стрелки показывали правильное время, а колокола отбивали, как им заблагорассудится.
Было темно и безлюдно. Все вокруг оледенело. Расплывчато сияли фонари.
Мои расчеты, конечно же, были абсурдны – я не знал, появится ли Ирина на набережной канала. Но я предполагал, что она может пойти по ней на работу к восьми или девяти часам утра, а если она не работает, а учится, то поспешит к этому же времени на учебу.
Чтобы сесть на заледенелую скамью, надо превозмочь в себе брезгливость к холоду и замерзшей влаге.
Вдруг я увидел… Полная силы жизни и горячего дыхания, она крепко спит в сотне метрах от меня, под теплым мягким одеялом, и в глубине ее глаз текут, одна за другой, объемные картины сна.
Мне захотелось войти в ее сон.
Чтобы она увидела меня в своем сне.
Из расплывчатых мечтаний я был вырван звонким скрежетом железа. С двух сторон сад и собор огибали трамвайные пути. Первый трамвай гремел колесами о рельсы, поворачивая сначала на одном повороте, а затем на другом.
И с этого трамвая началось утро.
Медленно оно рождалось из замкнутой тишины ночи. Стволы деревьев начали терять черноту, блеск льда потускнел, то тут то там стали появляться прохожие, замелькали за пределами сада легковые автомашины, дохнуло автобусной гарью, владельцы собак вывели на прогулку своих догов, пуделей, овчарок, алая струя света потекла в высоте… И вдруг шпиль колокольни и кресты на куполах собора ярко зажглись с восточной стороны.
«Солнце взошло над городом!» – подумал я и, как всякий житель Земли, испытал от этого радость и тут же понял, что это значит для меня, что уже около десяти часов утра и что Ирина уже прошла за моей спиною.
Я сидел лицом к собору и спиной к набережной канала. Я специально так сел, чтобы у меня не было возможности высматривать ее, и лишь она обладала возможностью увидеть меня.
Теперь, если мои предположения могли хоть как-то осуществиться, она должна была пройти по набережной, возвращаясь с работы или учебы, не раньше трех часов дня.
Я промерз до костей и хотел есть. Глупо я поступил, что не взял с собой термос с горячим чаем и бутерброды. Но тут же я понял, что лукавлю: такая мысль у меня возникала, но я нарочно не взял ни термос, ни бутерброды; мне казалось, что чем труднее будет мне выполнить мое обещание, тем вернее сбудется то, чего я хотел.
Я почувствовал на себе взгляд.
Крупный пожилой мужчина, одетый в зимнее пальто и папаху, стоял ко мне боком, делая вид, что смотрит прямо перед собой, но прищуренные глаза на его рыхлом лице, разделенные непропорционально маленьким по отношению к величине щек носиком, были скошены в мою сторону. Белая болонка семенила подле него. Я вспомнил, что недавно видел ее рядом с собой. Она подбегала к моим ногам и обнюхала мои сапоги.
Узрев, что я обнаружил его наблюдение за мной, мужчина отвернулся и, пройдя по аллее метров тридцать, подозвал к себе собачку, которую незачем было подзывать, потому что она не отставала от него, и опять искоса кинул взгляд в мою сторону.
Не знаю, какие подозрения успели родиться в его голове, но я испугался, что попадаю в пошлейшую ситуацию. Никому не запрещено сидеть на замерзшей скамье хоть неделю, но все это может иметь для меня самые неожиданные последствия, если он вызовет милицию. Что я скажу в свое оправдание? И кому? У меня даже документов, удостоверяющих мою личность, нет с собой. А главное, для разбирательства мне придется уйти отсюда.
Я встал, хотя мне не хотелось ни на минуту покидать скамью, подошел к нему и спросил закурить. Он ответил, что бросил курить. Я похвалил его за столь волевой поступок и проследовал по аллее дальше. Спиной я видел, как он смотрит мне вслед.
Двери в собор были приоткрыты.
Я вошел в благовонную тьму.
Плоские своды прочно лежали на низких столбах. Нижний этаж собора напоминал замкнутое, словно бы ограниченное снизу и сверху палубами нутро военного корабля. Нечто корабельное ощущалось и в латунных перилах, ограждавших иконостас, и в приставных металлических лестницах перед высоко повешенными иконами.
В соборе было пусто. Закутанная в толстые шерстяные кофты служительница продавала за прилавком свечи, и три человека стояли молча, держа снятые шапки в руках и склонив головы, в самом конце анфилады сумрачных залов перед гробом, возвышенным на деревянной скамье.
В переливчатом блеске стекол, которыми были закрыты иконы, в точечном сверкании лампад я ходил меж низких вертикальных столбов, одурманенный человеческим голосом, отпевавшим кого-то, кто уже не мог слышать ни этого голоса, ни шуршащего потрескивания свечей.
«Это не я там лежу в шестигранном деревянном ящике, – ответил я звучащему под сводами голосу. – У меня другая судьба. Ты сам знаешь об этом. Я только изучаю смерть».
И не оглядываясь, я вышел из собора.
Теперь я стал терять тепло быстрее. Я чувствовал, как с каждой минутой оно невозвратно уходит из меня.
Конечно, проще было написать Ирине письмо. Но я знал: письмо ничего не изменит. Она сказала: «Этот человек скоро станет моим мужем». Нужен поступок. Чтобы она
Однако странно… И вот чего я не предполагал: любовь, которая представлялась мне высшим благом, сверкающим светом, начиналась с борьбы.
Вокруг меня жизнь текла своим чередом – молодые мамаши катали младенцев в разноцветных колясках, в соборе шли службы, за пределами сада двигались автобусы и трамваи, горожане куда-то спешили, перемещались из одной улицы в другую, из района в район, а я среди всей этой живой, вращающейся вокруг меня жизни один сидел на скамье и сидением на скамье совершал какое-то странное и, возможно, противозаконное действо. Усилием воли я хотел воздействовать на свою судьбу. Но если я противоборствовал, то не себе же самому, но кому-то, кто был властен над моей судьбой. Он начертал ее по своему замыслу, я хотел начертать ее заново. По-своему. Да, сидением на скамье я пытался связать в том не зримом глазами, сокрытом от людей узоре судеб человеческих две нити – ее и себя!
Сила желания! Наверняка за каждым из нас стоит так много не видимого ни другими людьми, ни нами самими. И оно, это невидимое, и решает нашу судьбу.
Стемнело вдруг, без того недолгого промежуточного состояния полумрака-полусвета, когда крыши домов уже слиты в единый черный силуэт, но небо еще светло над ними.
Опять зажглись уличные фонари.
И мне показалось, что, как и утром, трамваи стали звенеть громче.
Я сидел без движений, стараясь дышать медленно и мускулы держать расслабленными. Короткий вдох и долгий длинный выдох, очень долгий и очень длинный, потому что во время выдоха тело изнутри как бы омывается теплом.
Еще раз сад наполнился человеческими окриками и лаем собак. С белой болонкой гулял школьник, и ему не было до меня никакого дела.
Остановившись под прямым углом друг к другу, стрелки на часах показали девять часов. Потом бо́льшая из них сорвалась со своей высоты, и сразу стало половина десятого.
И вдруг я понял, что не существую для Ирины. Что она даже не думала обо мне во все эти часы, которые я провел на скамье!
И еще – и это было мучительнее всего – что я уже с этого места не сойду.
Меня валило в сон.
«Интересно, пальцы можно будет отогреть? Я еще шевелю ими, – спрашивал я себя. – Что здесь было раньше, на этом месте? На каком месте? На том, на котором я сижу и жду ее. Болото было. Зимой – замерзшее, летом – гнилое, комариное. Волки здесь выли, и чухонцы занимались рыбной ловлей. Вот все, что было здесь триста лет назад. А сто тысяч лет назад здесь возвышался ледник высотой в несколько километров. А до ледника были тропики. Пышные тропические растения, гигантские змеи, разноцветные птицы. И было жарко, душно, очень жарко и очень душно, влажно и жарко. А теперь стоит огромный город с железными мостами через реки, с прорытыми под землей туннелями метро, с заводами, магазинами, вокзалами, больницами, тюрьмами, ресторанами, с утренними и вечерними газетами, телевизионной и радиостудиями, с могущественной противоракетной защитой и с этой самой оледенелой скамейкой, на которой я сижу. А что, собственно, важно для меня во всем этом? А важно для меня то, что я ужасно замерз и хочу открыть тайну тайн – для чего все это на этом самом месте, где я сижу, было до меня, есть со мной и будет после меня. Совсем немного времени пройдет – я уверен, его судьба не будет долгой, – и этого города опять не станет, не станет так, словно его не было никогда, и не будет ни этих улиц, ни этих вокзалов, ни этих газет… Где же буду я тогда, когда вся эта декорация, в которой протекала моя жизнь, исчезнет и тело мое, которому сейчас так холодно, станет прахом? И зачем я все это сделал, и делаю, и не могу прекратить делать?.. Что сделал? Сел на скамью и замерзаю. А вот зачем: ее лицо очень красиво!»
Я открыл глаза и увидел перед собой пустой сад в снегу и за ним собор, освещенный электрическими огнями.
«Иван Грозный защищал истинную православную веру и с Малютой Скуратовым насиловал и убивал женщин… Все сплетены в единую ткань – чистые, грязные, гениальные, бездарные, святые, грешные, жертвы, палачи, и ни одну ниточку не выдернешь. Не в наших это силах. Нас несколько миллиардов, но мы не можем выдернуть сами ни одной ниточки. А что мы можем сами?»
Шаги…
Из ледяного беззвучия они возникли за моей спиной.
И я сразу услышал их.
Они были направлены не мимо меня, не к какой-то другой цели, но именно в мою сторону.
Здесь, сейчас, я был единственным владельцем этих приближающихся шагов, и снега, скрипящего от их осторожной легкой поступи, и обширного неподвижного воздуха, в котором они звучали, и всего пространства вокруг – ибо та, которая их совершала, шла в этом полутемном вечернем пространстве ко мне.
Она остановилась возле меня – секунда абсолютной сгустившейся тишины – и села на скамью.
За пределами моего зрения она трогала ремешок своей сумки.
Воздух вспыхивал длинными искрами.
Я сидел, сильно наклонившись вперед, спрятав кисти рук в противоположные им рукава куртки – левую кисть в раструб правого рукава, правую – в раструб левого.
– Я боюсь вас, – проговорила она.
Я повернул к ней лицо.
В ее глазах таилась тревога, но было в них и восхищение, как будто, преодолевая страх, она спрашивала: «Если это способно проявляться так сильно, я хочу знать главное!»
– Я очень замерз, – с трудом вымолвил я.
Внезапно от молчания как близки мы стали!
– Сегодня сильный мороз, – произнесла она неловко и, пытаясь выйти из этой неловкости, добавила: – Я зашла сюда случайно, я говорю вам правду. Я могла не прийти.
– Я все равно ждал бы вас, – сказал я. – Но в том, что вы – рядом, моей заслуги нет. Я знал, что вы придете.
– Почему знали? – спросила она тихо, без вчерашнего раздражения, без гнева, почти задумчиво.
– Потому что вы родились для меня. Мне надо было только найти вас. Я нашел.
Она ничего не ответила.
О чем-то думала.
– Пойдемте! – сказала она. – Вам надо согреться. Вы заболеете.
«Она его не любит», – понял я.
В полутьме пустого сада она плыла рядом со мной.
Снег трещал так визгливо, словно мы ступали по осколкам стеклянных бокалов.
Громада колокольни, накреняясь в воздухе, упала позади нас длинной тенью.
От сильного переохлаждения и голода сознание мое мгновениями затуманивалось. И когда Ирина наконец остановилась у двери квартиры и достала из кармана ключи, у меня закружилась голова…
Чем повеяло в мое лицо, губы, ноздри вместе с теплом из этого жилища? Терпким ароматом свежей хвои и медовым запахом акварельных красок.
«Здесь и должно пахнуть хвоей и медом…» – вспомнил я.
Из не видимых мною комнат навстречу нам в коридор вышла хрупкая, очень стройная женщина лет сорока пяти, с точно такими, как у Ирины – яркие белоснежные белки! – карими глазами и с еще более густой, чем у дочери, лавиной волос, собранной на аккуратной ее голове в тяжелый узел.
Женщина была в зеленом вязаном костюме, сильно приталенном, отделанном черным и делавшем ее еще более миниатюрной. Колье из необработанного янтаря охватывало ее высокую и неожиданно по отношению к лицу старую шею. На пальцах обеих рук блестели серебряные кольца.
– Это моя мама, – сказала Ирина. – Ее зовут Елена Васильевна.
«Ее мать и должна быть такой замечательной женщиной…» – подумал я.
Елена Васильевна долго с нескрываемым любопытством разглядывала меня, изучая мои черты, и промолвила удивленно:
– Где вы так страшно замерзли?
– В саду. У собора.
– У Николы Морского?
– Да.
– Зачем же вы не зашли к нам сразу? Я все время была дома. У нас всегда кто-нибудь есть дома.
Она внимательно наблюдала за тем, как я неловко – руки плохо слушались меня, – снимал куртку, вешал куртку на крючок.
Вдруг она коснулась своими легкими пальцами моего лица.
– Вы – совершенный лед! – в ужасе воскликнула она. – Вас надо немедленно отогревать, иначе вы получите воспаление легких. Ириша, надо сделать молодому человеку горячую ванну!
– Не беспокойтесь! – испугался я. – Мне достаточно отогреть пальцы рук. Они у меня были отморожены.
– Тогда – много горячего чаю! С водкой!
Ирина провела меня в ванную комнату.
И сейчас же она ушла. Мы не сказали друг другу ни одного слова.
Вдруг я увидел свое лицо в настенном зеркале над раковиной умывальника. Я никогда прежде не видел у себя такого страшного лица. От холода оно было черно. Глаза болезненно блестели в глубоких темных впадинах, и под ними серели вздувшиеся мешки.
– Ириша, где у нас водка? – слышал я голос Елены Васильевны. – У нас было четверть бутылки водки. Я хорошо помню.
– Мама, у нас давно нет той водки, – отвечала Ирина.
– Тогда что же у нас есть?
– Не знаю.
– Вино есть?
На натянутой над ванной леске сушилось несколько пар женских капроновых чулок и ночная рубашка. На полочках стояли в фигурных флаконах шампуни, эликсиры, из граненого стакана торчали щетиною вверх разноцветные зубные щетки, рядом лежали зубные пасты в бело-синих тюбиках и расчески для волос.
– А как получилось, что молодой человек так страшно замерз? – доносился издали голос Елены Васильевны.
Я вышел из ванной.
Прислоняясь спиной к стене, Ирина молча ждала меня. Она была в клетчатом домашнем платье. И в этом простом платье она показалась мне еще более прекрасной. И очень близкой. Как бы уже моей. Она была похожа на свою мать и в то же время совсем другая – в ней не было миниатюрности, но все было крупное, красивое, женское. И она очень хорошо стояла, прижавшись к стене затылком и ладонями спрятанных за спиною рук.
– Пойдемте в ту комнату! – сказала она. – Там самое теплое место в нашей квартире.
Мы вошли в небольшую комнату, все стены которой были завешены рисунками и акварелями. В углу поблескивала высокая елка, сочно-зеленая, украшенная сверкающими шарами, серебряным дождем и серпантином.
Ирина придвинула кресло к батарее парового отопления.
– Я принесу чай, – сказала она.
– Посидите со мной, – попросил я.
Как бы не услышав моих слов, она быстро вышла – в дверях мелькнуло краем ее платье, и мне почудилось, что я когда-то уже переживал это мгновенье.
Дверной звонок отзвонил домашний пароль – два длинных, два коротких.
– Лень было ключ достать? – отчитала Ирина кого-то.
– Хочу есть! И спать! – был ответ.
«Ее сестра», – понял я.
Потом я вдруг глубоко провалился в сон и моментально из него вынырнул.
И сразу что-то случилось…
Случилось вот что: в комнату, где я сидел, заглянула девочка-подросток. Некоторое время она удивленно и недобро смотрела на меня, а я смотрел на нее.
– Привет! – сказал я.
Она сердито шмыгнула носом и исчезла.
Ирина принесла чай. В моих руках возникла белая пол-литровая пиала с горячим чаем, в котором было, наверное, полстакана крепленого вина.
И опять я остался в одиночестве.
Она не задерживалась рядом со мной, спешила уйти, я это чувствовал; может быть, она стеснялась меня, может быть, слишком неожиданным оказалось для нее все случившееся сегодня и она еще плохо понимала, что происходит с нею или что уже произошло.
Потом возле меня появилась ее мать и долго непрерывно говорила, то чуть замедляя фразы, то убыстряя их, о том, что ей очень хочется настоящего праздника и такой праздник у них скоро будет – Ирочке сделано предложение, и хотя все это еще держится в тайне, она, как хозяйка дома, надеется, что я тоже буду на свадьбе. И она вдруг спросила, как мое имя-отчество.
Потом я увидел, что сплю и никого со мной нет.
На письменном столе горел ночник в виде маяка.
Я растаял. Я растекся, как огромное теплое море. У меня больше ничего не болело. Только пальцы на руках покалывало нежными мелкими иголочками. Они были единственным, что во мне еще принадлежало тому земному миру, где существовали холод и боль. А все остальное стало бесформенным, безбрежным, призрачным.
Я слышал голоса за стеной.
– Тише, ты разбудишь его!
Это был ее голос. Это она обо мне говорила сестре.
– И пусть! Пусть он уходит! Я не хочу, чтобы он оставался!
Девочке не хотелось, чтобы я спал в ее комнате.
– Настя, замолчи!
Я узнал голос Елены Васильевны.
Снова голос Ирины:
– Ты в состоянии понять, что человек замерз? Как можно выгнать его, глядя на ночь, на улицу на мороз!
Голос сестры:
– Тогда пусть он спит в твоей комнате с тобой!
Опять я куда-то провалился… Но удара не последовало, потому что пропасть была бездонна.
«Эту елку они купили сами, или ее кто-то принес им? – размышлял во мне мой двойник. – Я сплю в ее доме, в котором звучит ее голос. Вот что случилось со мной под Новый год! Кому я это говорю?..»
Белая башня.
Из больших тысячетонных камней.
Поставленные друг на друга гигантские параллелепипеды. И гигантские белые арки.
Такой башни никогда не было в Петербурге.
Такой башни нет в Нью-Йорке и в Берлине.
Такой башни вообще не будет построено на земном шаре.
Но я знаю: это моя башня. В далеких прежних жизнях я возвел ее над планетой, устремив сквозь облака в небо.
Над башней пылают созвездья.
Марш за маршем я поднимаюсь по каменной лестнице.
Сколько ярусов в этой башне? От сознания их количества мне не по себе, и я не смотрю вверх, чтобы не увидеть, на какой высоте я скоро окажусь. Я знаю: мне надо идти вниз, мне надо немедленно повернуть обратно! Чтобы спасти себя! И вместо этого продолжаю подниматься. Какая-то сила довлеет надо мной. Она словно говорит мне: ты ведь и строил ее до звезд. Цель была: достроить до звезд.
Вдруг прямо с лестничной площадки сквозь зияющий пролом я выхожу на тускло освещенную улицу.
Откуда эта улица в небе?
Трамвай, сверкая красным и серебряным, проносится мимо меня.
Я шагаю по трамвайным путям – на мне военно-морская матросская форма: черные брюки, голландка с синим гюйсом, бескозырка с лентами – и вместо продолжения улицы вижу темную забетонированную равнину, совершенно плоскую, вспыхивающую слабыми жемчужными всполохами. Город кончился. Трамвай… Где он? Он был полон людьми. Я успел заметить. Лица изнутри вагонов были прижаты к стеклам, носы расплющены, и глаза широко раскрыты.
Я вглядываюсь в темноту.
В глубине ее вспыхивает солнце и стремительно начинает увеличиваться в размерах.
В несколько мгновений оно превращается в гигантский огненный шар.
Пространство вокруг озаряется мертвым светом.
Ни одного здания. Ни одного дерева. Ни одного человека. Бетонной равнине нет предела.
«Взрыв!» – понимаю я.
И сознаю одновременно, что смотрю на цветной плакат с изображением атомного взрыва и описанием факторов ядерного поражения.
«Я ведь знал, что это свершится!»
Я отворачиваюсь от кипящего огня и бросаюсь назад в город, чтобы оповестить его спящих жителей.
Но вместо того чтобы кричать «Война!» – я кричу:
– Свет! Яркий свет!
Тело мое становится прозрачным.
«Сейчас мне откроется тайна тайн!» – понимаю я.
И вижу ночник и новогоднюю елку, украшенную сверкающими в сумраке шарами.
Глухая тишина.
Сердце мое колотится бешено.
Страх охватывает меня с ног до головы.
Меня знобит.
Я понимаю: у меня сильный жар.
Мне не хватает воздуха, меня подташнивает, и мне мучительно хочется в туалет.
«Надо поскорее уйти отсюда! – лихорадочно соображаю я. – Мне может быть плохо. Мне надо уйти как можно быстрее!»
Я рывком вскочил. В глазах моих потемнело, и несколько секунд я стоял, вцепившись руками в спинку кресла.
Я увидел на полу одеяло. Значит, они укрыли меня. А девочка легла спать в другой комнате.
Ощупью я пробрался через коридорчик к входным дверям, отыскал свои сапоги и в темноте стал надевать их, присев на корточки и чувствуя прилив крови к голове.
Вдруг я услышал шаги. Ее шаги я мог теперь отличить даже среди звучания еще миллиона других шагов.
Она вышла из своей комнаты в коридорчик и зажгла свет.
Поверх длинной ночной сорочки на ней был фланелевый халат, отвороты которого она сжимала пальцами левой руки у горла.
Мы смотрели друг на друга молча. Я смотрел на нее снизу вверх, и мне представилось, что она может сейчас принять меня за проходимца, воришку, который скрытно ночью уходит из ее дома.
– Простите меня, – сказал я. – Я заболел.
Я поднялся, и опять в глазах у меня потемнело.
Она, видимо, заметила перемену в моем лице, произошедшую в этот момент.
– Зачем же вы уходите? Я не гоню вас, – сказала она.
– У меня высокая температура. Я не хочу, чтобы я был болен в вашем доме.
Я протянул ей руку, и она инстинктивно подала мне свою, и когда наши руки соединились, то она странно взглянула на меня.
– Господи, у вас под сорок!
– Я справлюсь, – сказал я. – Вы только, пока я буду болеть, не выходите замуж.
– Вам никуда нельзя идти! Вам нужно срочно вызвать врача!
– Я вернусь к вам. Я не могу не вернуться. Вы только не выходите замуж. В вашем доме я хочу быть здоров. Только светлое… И никакой тьмы…
Я, видимо, говорил бред.
Надев куртку, я отодвигался к дверям, я все отодвигался к ним, бесконечно удаляясь от нее, и наконец увидел, что стою на канале возле дерева, прижавшись к нему горячим лбом, и смотрю, как от заледенелой коры дерева струится пар.
Внезапно мне стало легче, и мне показалось, что страх покинул меня.
Судя по венчикам вокруг горящих фонарей, мороз был очень сильный.
Надо было возвращаться в комнату на Васильевском острове. Но я решил ехать за город.
У перекрестка рычал военный тягач.
Я стукнул по дверце высокой кабины, солдат водитель открыл мне, и сразу я увидел, что выхожу на площадь перед вокзалом.
Посреди пустого пространства в перекрестных лучах прожекторов сверкал памятник Ленину на броневике. Вождь величественно реял над боевой машиной, покрытый снегом и льдом. В ослепительных потоках света он был торжественен и одухотворен…
Снова я увидел себя уже идущим среди деревянных домов и сказочно красивых белых деревьев.
Вдруг сильная радость охватила мое сердце – я уезжал один, а вернулся с Ириной. В этом пейзаже отныне нас было двое.
Не спеша, я дошел до сторожки Лесного царя.
Царь фанерной лопатой расчищал проход от снега.
Я остановился рядом с ним и, покачиваясь, начал молча смотреть, как он работает.
Он воткнул лопату в сугроб и внимательно поглядел на меня.
Мне стало смешно.
– Здравствуй, Лесной царь! – сказал я.
И понял, что он должен быть очень удивлен тем, что я назвал его Лесным царем, потому что я всегда называл его по имени-отчеству – Николай Николаевич.
– Здравствуй! – ответил он.
Я хотел сказать ему:
«А все-таки я связал в том узоре две нити!»
Но вместо этого произнес, улыбаясь:
– Многое человек может…
Деревья длинным строем быстро поплыли мимо меня, и я легко, безболезненно, как в пух, повалился в мягкие, белые, холодные, безбрежные снега.
Поезд опоздал и пришел в Ленинград в половине первого ночи.
Отец и мать встретили меня у вагона.
Мы ехали в полупустом троллейбусе, мать сидела рядом со мной, трогала меня руками, мои волосы разворашивала, меня целовала, а отец молчал и был угрюм. Я догадался: они в ссоре.
– Ты скучал без нас? Ты пил парное молоко? – спрашивала мать и восклицала: – Как ты вырос за лето! Господи, у тебя уже седые волосы попадаются!
Я смотрел в окно, забрызганное каплями мелкого дождичка; то черный, то ярко освещенный, проплывал за ним мокрый город, и я испытывал чудесное ощущение нереальности происходящего. Ранним утром я находился в далекой русской деревне, сквозь туман блестело солнце, шумным колышущимся стадом шли вдоль заборов коровы, и вот… Лето позади, прерывисто завывает электродвигатель, в железном ящике что-то громко щелкает и вспыхивает вольтова дуга.
– А знаешь, – говорит мать, – у нас новые соседи. Люди очень приличные. Он – инженер, она – учительница в школе, еще полуслепая старушка – его мать и двое их детей. Старший учится в Москве в университете, а девочке, как и тебе, двенадцать лет. Она занимается музыкой. Ты ведь любишь музыку?
– Да, – машинально отвечаю я.
И утром просыпаюсь от звуков фортепиано.
Первое, что воскрешает моя память, – самолет-истребитель, который я видел вчера во время стоянки поезда в лесу на глухом разъезде. Самолет был закреплен тросами на одной из грузовых платформ товарняка, вставшего напротив нас. Крылья у самолета были сняты, но и обескрыленный он вызвал мое восхищение. Я спрыгнул на землю и между путями подошел к нему. Тайна его заключалась в том, что, как и я, он был тяжелее воздуха, но умел летать. Он
А следом за самолетом я вспомнил: «Девочке, как и тебе, двенадцать лет».
Пока я раздумывал, какая она, девочка доиграла до середины пьесу из «Времен года» Чайковского, сбилась, начала заново, но пальцы и в этот раз не справились с трудным пассажем.
Я надел брючки от спортивного костюма и пошел в кухню умываться.
Я увидел девочку со спины.
Она разогревала в ковшике на газовой плите еду.
Она была тоненькая, угловатая, в темной короткой юбке и розовой футболке. Две широкие черные косы спускались по ее спине ниже пояса, и на голове среди густых, мелко вьющихся волос белел ровный пробор.
Она повернулась ко мне и сказала, смущаясь:
– Здравствуй! Мы ваши новые соседи.
Я начал умываться. Я ничего не смог ей ответить. Ни единого слова!
– Хочешь, заходи к нам? – сказала она.
– Нет, – буркнул я в бегущую струю воды.
Девочка была оскорблена моим ответом.
Я слышал, как она ушла.
Вернувшись в комнату, я почувствовал, что улыбаюсь и не могу прекратить улыбаться. Я открыл крышку моего секретера – шаткого детища из фанерованных опилочных плит с выкрошившимися шурупами – и уставился на царящий внутри беспорядок.
Я смотрел на хаос книг, тетрадей, банок с фотореактивами, обломков разбившейся авиамодели… и улыбался.
Минут через пять я выглянул в полутемный коридор.
Напротив отворенной соседней двери висела в воздухе незнакомая старуха в серебристом халате. Сноп солнечных лучей, ярко бьющий из комнаты, высвечивал в ней затихающую жизнь.
– Добрый день! – сказал я вежливо.
Старуха не обратила на меня внимания.
«Глухая!» – понял я.
Чтобы снова побыть в кухне, я дважды вымыл уши и шею. Едва мне мерещилось, что я слышу шаги, я хватался за мыло и начинал намыливать щеки и лоб. И все же девочка прошла за моей спиной неожиданно. Она удалилась в самый конец коридора, и я услышал, как стукнула квартирная дверь.
Я вылетел на лестничную площадку следом за ней и заглянул через перила в пролет лестницы.
Я увидел ее двумя этажами ниже. Быстрая, легкая, часто-часто перебирая ногами, она сбежала по ступеням до самого дна лестничной клетки и исчезла.
Вечером я ураганом носился по квартире, катался по паркету на ногах, кричал Тарзаном, забежал в закуток, где под потолком висел дамский велосипед, залез на лестницу-стремянку и с самого ее верха спрыгнул на пол с таким грохотом, что мать, подозрительно взглянув на меня, строго спросила: «Что с тобой происходит сегодня?» – «Ничего», – поспешно ответил я.
А произошло со мной вот что: отныне я ничего не хотел более, чем только смотреть на лицо этой девочки.
Через два дня Инга Александровна, ее мать, зашла к нам одолжить стакан муки и, взяв меня под локоть, сказала:
– Пойдем, я познакомлю тебя с Мусей!
Мы стояли друг против друга, я озирался по стенам, а девочка терзала свою косу, зажатую на кончике резинкой от лекарства. Вокруг нас возвышалась готическая мебель, и пианино было полированное, зеркально-черное, с витыми бронзовыми подсвечниками, и на стенах тяжелели старинные гравюры в широких рамах. В кресле, уронив голову на грудь, спала старуха.
Меня усадили за стол, поставили передо мной блюдце с большим куском яблочной шарлотки и в синей фарфоровой чашке – клюквенный кисель.
Сто тысяч лет я ел шарлотку и пил кисель. Мне было стыдно, что я так долго ем, и я знал, что мое лицо со стороны выглядит как лицо человека, который вот-вот заплачет. Поэтому я упорно смотрел в блюдце.
Затем время, прорвав замкнутый объем комнаты, полетело стремительно, быстрее и быстрее, пока совершенно не улетело от нас, и я увидел, что мы идем по улице.
На эту прогулку нам было отпущено полтора часа.
– Вы из другого города приехали? – спрашивал я.
– Нет. Просто под нашим домом прокопали туннель метро, и дом треснул, – отвечала девочка.
– Треснул дом?
– Да. До самой крыши. Дыра была такая, что можно было просунуть ладонь.
– Вы же могли все погибнуть!
– Нет. Мы так жили полгода, – сказала она спокойно.
– А здесь вы насовсем?
– Если тот наш дом не отремонтируют. Но папа говорит, что его снесут. А жаль!
– Почему?
– Там все детство прошло.
Внезапно я почувствовал: сейчас она скажет что-то очень важное…
– Я хочу тебя попросить, – заговорила она. – Не называй меня Мусей. В школе меня звали – Маша.
– Я не буду, – обещал я. – А как твое имя полностью?
Она удивленно взглянула на меня, как бы говоря взглядом – разве ты не знаешь? И ответила:
– Мария.
Я был потрясен. Я не знал, от чего произошло мое потрясение, ведь работала в нашем доме дворничиха Мария Петровна, громадная мужеподобная женщина, одутловатая, с толстыми больными ногами, и в деревне жила родственница тетя Маня. Лишь много лет спустя я понял, что в этот день мое сердце славянина впервые потянулось к лицу, в котором робкими чертами просвечивал тот небесный таинственный лик, который – придет время – я увижу в огне иконостаса.
– Полное имя – Мария, – повторила она. – Что тут удивительного?
– Я буду называть тебя – Мария, – сейчас же объявил я ей.
Она удивилась еще больше.
– Зачем? Ведь я не взрослая женщина.
– Все равно, – упрямо заявил я.
– Но будут смеяться.
– Все равно!
Моему счастью предназначалось умножаться и возрастать. В несколько дней я был так пленен новой соседкой, что все прежнее, что влекло меня к себе, разом обесценилось. Она непрерывно стояла у меня перед глазами и даже в самом естестве моих глаз: едва я закрывал их, она являлась ко мне из их глубины. Она была особенной, необыкновенной. И меня удивляло, что, кроме меня, никто этого не видел. Когда мы шли с ней в школу, ни один из мальчиков не обращал на нее внимания, в толпе, в магазине, в автобусе ее грубо толкали, при ней ругались грязными словами, плевали на тротуар, совершенно не замечая того, что она… прекрасна!
Со мной творилось нечто небывалое.
«Я все время хочу ее видеть, – чувствовал я. – Но что такое она?»
Глаза? Они очень нравились мне, но ведь не только глаза. Волосы? Они были дремучи и густы, как у цыганки, но ведь не только волосы. Хрупкая фигурка, тихий голос? Но ведь не только это. Ее игра на фортепиано, ее семья, к которой она принадлежала, ее прошлая жизнь, прожитая сокрыто от меня в том другом, прежнем ее доме? Но и не это только. И даже всё вместе – еще не всё. Я чувствовал: всё вместе – не всё! Что же тогда то невидимое «всё», без чего я мгновенно сиротею и тоскую?
В последнее воскресенье сентября Левитаны всей семьей поехали отдохнуть в Петергоф. И взяли меня с собой.
Метро до железнодорожного вокзала и пригородная электричка до Петергофа перенесли нас из пропахшей табачным дымом коммунальной квартиры в бывшую царскую резиденцию. А для меня важно было лишь то, что я шел рядом с Марией, пальцы мои сжимали футляр фотоаппарата, и я жадно фотографировал фонтаны и статуи, а на самом деле Марию возле фонтанов, Марию возле статуй. Что были мне цари земные и дворцы с золочеными куполами, я видел лишь грифельные линии ее лица, ног, короткий колокол осеннего пальто, мелькание светлых туфелек. И я спешил остановить эти мгновенья чистейшего счастья, как будто предчувствовал, что оно не вечно.
В этот день нам обещано было еще одно удовольствие – обратный путь в город мы должны были проделать по Финскому заливу на теплоходе.
И он загудел, задымил и дрогнул, тяжелый озерный теплоход, и толкнулся, и стал отодвигаться от причала, и петергофский парк, каскады фонтанов, легкокрылые дворцы – все полетело от нас прочь! Мы стояли у железного борта. Море свинцовой стеной поднялось перед нами.
– Ты давно строишь модели самолетов? – голос у Марии глухой, далекий, надо поскорее спрятаться за слова, пусть даже самые бесполезные, ведь ничто так не выдает человеческое сердце, как молчание.
– Два года, – отвечаю я.
– Ты хочешь быть летчиком?
– Нет.
– Авиаконструктором?
– Нет. Я просто хотел бы летать.
– Но нельзя летать без крыльев!
– Конечно, нельзя.
– Как же ты полетишь?
Светлый сумасшедший вихрь поднимает меня в небеса.
– Вот так!.. – произношу я.
И сойдя с ума, начинаю махать руками.
Теплоход входит в устье реки. Оно втягивает его, и черный, вьющийся над ним дым, и нас с Марией в свое лоно. Мы видим громадный стадион. Вместе с берегом он в сумерках летит мимо нас.
Была безграничная тьма. В сердцевине ее горел красный огонь и, распространяя вокруг себя алый свет, все затухающий, слабеющий по мере удаления от своего источника, выхватывал из небытия изломы и изгибы разнообразных предметов, висящих в воздухе на разных уровнях. Постороннему наблюдателю это место могло бы почудиться зловещей преисподней, но я любил его уединенность и то заманчивое таинство, которое совершалось здесь у меня на глазах и по моей воле. Я сидел за столом, предо мной возвышалась на высоком штативе черная труба фотоувеличителя, и две пластмассовые ванночки с прозрачными растворами проявителя и фиксажной соли отражали в мое лицо огненный свет красного фонаря. Все это происходило в квартирной кладовке – комнатке без окна, куда был перенесен жильцами тот хлам, который они стыдились держать у себя дома. И я знал, что красно-черная змея, делающая кольца над моей головой, – это шланг от испорченного пылесоса, острые рога – четыре ножки положенной на бок этажерки, а все корявые чудовища, взирающие на меня из тьмы, – поломанные стулья, прожженные абажуры, угластые сундуки и отслужившие срок детские коляски.
Я повернул выключатель, и на чистый лист ватманской бумаги спроецировалось изображение. Мария у фонтана «Пирамида». Я вглядываюсь в ее черное лицо, так красиво охваченное белыми волосами, в белые впадины глаз, белое пальто, черные кисти рук и тонкие черные ноги в черных туфлях.
На столе тикает будильник.
Неужели ей не разрешили прийти сюда!
Но вот кто-то тихонечко постучал в дверь. Я открываю. Мария быстро протискивается в кладовку. Щелчок закрываемой задвижки производит в нас мгновенное гипнотическое действие – испуганно мы замираем: что это? мы вдвоем? мы заперты одни в этой красной будоражащей тьме?
Мария усаживается рядом со мной.
От ее рта свежо пахнет яблоком, которое она только что съела.
Я включаю проекцию, и Мария смотрит на картинку, возникшую на белом листе.
– Здесь все наоборот, – шепотом поясняю я. – То, что черное, – белое.
Я достаю из пакета лист фотобумаги, который глянцево блестит в моих пальцах, кладу его под изображение, отодвигаю красное стекло и считаю до семи.
– Смотри! – шепчу я и погружаю фотобумагу в проявитель.
Медленно в сверкающей воде начинает проступать изображение – черные волосы, белые кисти рук, светлое небо.
Я нежно тру изображение Марии подушечкой пальца, и все больше деталей проявляется на листе.
Не сговариваясь, мы приподнимаемся с наших стульев…
Мы смотрим друг другу в глаза и всё ближе придвигаемся друг к другу.
Озаренное красным огнем лицо Марии неподвижно.
Наши губы соприкасаются, и мы так и держим их соприкоснувшимися. И при этом с жадным страхом смотрим друг в друга широко раскрытыми глазами.
Изображение на фотобумаге, лежащей в проявителе, выявляется полностью, начинает темнеть и становится сплошной чернотой.
Выпал снег, и город стал просторнее. Убелились деревья, тротуары улиц, крыши домов, и река замерзла и убелилась поверх льда.
Праздновали пятидесятилетие отца Марии – Бориса Ефимовича. Вечером к Левитанам начали приходить гости. Звонок ежеминутно звенел в коридоре – один длинный, унаследованный ими от прежних жильцов. Юбиляр сам ходил открывать входную дверь. Был он в черном костюме, сахарно-белой рубашке и одноцветном галстуке, хозяйка дома – в шелковом платье, даже старуха сменила серый халат на праздничную одежду. Но как была красива Мария в нежно-голубой блузке и с яркими лентами в тяжелых косах. Ее глаза делались при взгляде сияющими, и голова у меня начинала кружиться, едва взгляды наши встречались.
Когда юбиляр вел очередную группу гостей, показывая им по пути квартиру, жилец третьей от входа комнаты – звали его Михаил Козлов – вышел из своей двери и вдруг вытворил перед ними неожиданную штуку. Он присел на полусогнутых ногах, превратился в карлика, угодливо развел в стороны ручищи и деланым визгливым голосом прокричал:
– Ой, как много пархатых жидов пришло к нашим пархатым жидам!
И скользнул в комнату обратно.
Гости испуганно переглянулись.
Борис Ефимович кинулся на дверь его комнаты и, заколотив в нее кулаками, заорал:
– Мерзавец! Негодяй!
Появились соседи, кто-то дожевывал кусок, вздыхали, советовали: «С ним лучше не связываться!» и стучали костяшками пальцев по стене.
– Подонок! Стукач! – хрипел Борис Ефимович. – Открой, гадина!
За дверью у Козлова была тишина.
Наконец юбиляра увели в комнату и все успокоились.
Я плохо понимал значение слов, сказанных Козловым, но сообразил, что он нанес этой выходкой оскорбление всей семье Марии и что он это сделал намеренно.
Вдруг я увидел бегущую к телефонному аппарату Ингу Александровну, потом приехали врачи в белых халатах, и Бориса Ефимовича понесли по коридору на носилках. Рубашка была расстегнута на его груди, на ногах блестели начищенные туфли. Он смотрел на идущую рядом жену, и лицо его было серо.
Ночью он умер.
Занесенное глубоким снегом кладбище тонуло в тумане. Когда процессия подъехала к месту захоронения, могильщики еще докапывали яму и слышался тупой стук лопат.
Левитаны скорбно стояли возле глиняного отвала, на который из ямы летели желтые комья глины.
Я держал мать за руку, поглядывал на Марию и чувствовал, что она сейчас познаёт что-то большое, взрослое, страшное, что еще не дано познавать мне, и это большое и страшное отделило ее от меня и сделало меня одиноким и беспомощным.
Домой вернулись вечером, и когда сели за стол помянуть хозяина, старуха, взглянув на темноту за окном, вдруг громко спросила:
– А где Боря? Уже час, как он должен вернуться с работы.
Козлов собирал свои грязные тарелки в стопку. Он собрал их все и поставил в раковину. Потом он засучил рукава пижамной куртки и открыл кран на газовом водогрее.
Я стоял, не двигаясь, даже не в оцепенении, а как бы очарованный чем-то сладостно-болезненным.
В этом болезненном состоянии я начал ходить по квартире, забрел в кладовку, увидел поломанный стул без сиденья и понял, что именно он мне и нужен.
Сосредоточившись на своем занятии, я стал выламывать из него дубовую ножку. Она не поддавалась мне, но это даже радовало меня; я знал – от того, что сейчас мне не хватает сил, их прибудет в тот момент, когда они будут мне необходимы.
Стул затрещал, и выломанная ножка оказалась в моей руке.
Козлов домывал посуду, когда я подошел к нему сзади. Жирношеий, босоногий, в сбитых кожаных тапочках, он грузно возвышался передо мной. Ручищи его были толсты, брюхо прижато к раковине, над которой шумел цилиндрический водогрей, белый, грязный – всё на фоне темно-зеленой кухонной стены.
Сейчас я скажу ему:
– Дядя Миша, повернись!
Я скажу:
– Повернись!
– Повернись, дядя Миша!
– Повернись ко мне своим лицом!
Он повернулся. Значит, я уже сказал.
Я хотел, чтобы он непременно видел, как я буду бить его, чтобы лицезрение своего позора было для него дополнительной карой. И я ударил его через лицо с такой силой, что мне почудилось от звука удара и от той отдачи, которую я получил от своего орудия в руку, что я убил его.
Глаза его надо мною стали высокими.
Но к моему удивлению, он не упал замертво, а только страшно зарычал и схватился руками за лицо.
Тогда я ударил его по голове.
И сразу очутился в его ручищах, несравнимо превышающих мою возможность сопротивляться ему.
Кухня накренилась, как палуба корабля.
– С-с-с-с-с-сучонок! – услышал я над своим виском и понял, что мне конец.
Мы оба упали на скользкий пол.
Но я уже ничего не боялся. Я уже поднялся над страхом. Я знал: самое страшное позади, я прошел самое страшное, я уже ударил его.
Вдруг Козлов рывком скатился с меня, и мне открылось в пылающей высоте искаженное лицо моего отца.
– Сволочь! – орал Козлов.
Отец потащил меня по коридору в комнату, а я упирался и кричал:
– Я все равно его убью! Он не будет жить!
Затворив дверь и прижавшись к ней спиной, отец хрипел мне в самое лицо:
– Ты понимаешь, что он может сделать! Или ты захотел в колонию? На Пряжку захотел?
Но я ничего не желал знать. Я хотел бить Козлова по лицу.
В квартире началась суматоха. Козлов, разъяренный, весь в густой крови, рычал, как зверь, и порывался вызвать милицию, чтобы меня и моего отца немедленно взяли под стражу, и орал. что он сам, своей рукой, таких, как мы, с удовольствием расстреливал бы тысячами, десятками тысяч! Но все понимали, и сам он понимал, что произошедшее слишком позорно для него и единственное, что он может сделать, – это написать на нас донос. Но и он, как и я, жаждал в эту минуту мщения и крови.
К ночи у меня поднялась температура, и мне все казалось, что Мария сидит рядом со мной и я ей все время повторяю: «Я отомстил. Я отомстил». И эти слова фантастическим образом звучат совсем иначе: «Какая ты красивая, Мария! Какая красивая!» Моя мать здорово напилась, много меня целовала, и помню, с нею рядом сидела мама Марии, и обе они пили водку и плакали. Впрочем, может быть, это было уже на следующий день или в другой последовательности – мозг мой события ухватывал урывками и в единую картину сложить не мог.
Весной Левитаны уехали в Москву. Навсегда. Инга Александровна говорила, что они уезжают, потому что там учится старший сын и там будет им удобнее, но все понимали, что они уезжают от смерти, случившейся здесь.
Черное приталенное пальто, черный беретик, туфельки без каблучков…
Мария изогнула руку.
Ее тонкая рука – острием локтя вниз, раскрытой ладонью перед губами. Она целует свою ладонь, направляет ее пальцами вверх в мою сторону и, глядя на меня, легко и сильно дует на ладонь. И дыхание ее летит ко мне из глубины двора на высоту пятого этажа.
Вот он, этот воздушный поцелуй! Я вдохнул его.
В высоте над крышами – облака.
Облака летят и смотрят на наше прощанье.
Я увидел внимательные голубые глаза старого человека.
Потом я увидел над его глазами веки с нежными пшеничными ресницами, кустистые рыже-седые брови, широкий нос с огромнейшими выпуклыми ноздрями, коричневые, изрисованные морщинами щеки, лоб, седую дремучую бороду, жидкие белые волосы надо лбом… Я увидел крепкие старые руки, сжимавшие возле его груди красноватыми пальцами шапку-ушанку… И почувствовал тошнотворный запах сивухи.
Но прежде всего этого, даже еще прежде самих смотрящих на меня глаз Лесного царя я увидел… любовь. Она была светла и бездонна. Она занимала все пространство между моими глазами и глазами Лесного царя. Она не имела очертаний и вместе с тем наполняла собою всё.
«Вот какая!..» – восхитился я и, приподнявшись на кровати, проговорил:
– Николай Николаевич!
Старик снял с моей головы полосатую тряпку, плеснул на тряпку самогонкой из большой литровой бутыли с узким горлом и заботливо уложил на мой лоб.
Опять все вокруг меня погрузилось в пьяную вонь сивушных масел.
«Как огонь!.. – донесся до меня голос Лесного царя. И издали: – До станции добегу! – и из очень далекого далека: – Держись за облака! Облака не падают… Летят…»
«И деревья летят. И реки летят. Вместе с берегами, вместе с руслами и водами… и пароходами… летят. И дома летят. И дымы из труб летят. И летят целые города с улицами, площадями, садами, автомашинами на улицах… Асфальт волнуется, дома изгибаются… И ничто не рушится, но как отражение в воде. Ярко, празднично! И люди летят над летящими реками, над летящими городами, вместе с облаками, вместе с птицами. И все празднично! И все просвечено солнцем! И множится отражениями в небе и в воде! Все может летать. Парить. Зависать. Нисходить и возноситься. Легко. Свободно. Без тяжести. Без боли. Но не здесь». – «Где?» – «Там. Далеко. За краем земного шара. За выпуклостью округлого горизонта. Видишь?» – «Вижу». – «Это край земного шара». – «Разве у шара есть край?» – «Есть». – «И дальше?..» – «Дальше – всё позади». – «Земля?» – «Да». – «А жизнь?» – «Жизнь не бывает ни позади, ни впереди. Она всегда». – «Как хорошо!» – «Что хорошо?» – «То, что она всегда. Я с детства подозревал об этом. Нет, я был в этом уверен». – «В чем уверен?» – «В том, что можно летать без крыльев, нисходить, возноситься и никогда не умирать. Я это испытал сам». – «Это было с тобой?» – «Да. Но, может быть, не наяву, а во сне, но разве это имеет какое-то значение?» – «Не имеет». – «Ведь между явью и сном нет границы?» – «Нет». – «Есть только переход, перелет, перенесение». – «И как это было?» – «Неожиданно». – «Что неожиданно?» – «То, что я испытал. То есть то, что со мной было. Это оказалось совсем не так, как я себе представлял. Потому что я себе представлял, что если я полечу над земным шаром, не имея крыльев, то полет мой будет подобен полету самолета. Я сожму ноги вместе, вытянусь, расставлю напряженные руки в стороны, чуть отклоню их назад, и когда полечу, одежда на мне звонко затрепещет от давления воздушных потоков, как она трепещет на парашютистах во время затяжного прыжка. И вот мы с нею просто ступали по воздуху так, будто под наши ноги подставлялась кем-то невидимая прозрачная опора. Но ступая на опору, мы не чувствовали тяжести своего тела. Земля больше не притягивала нас к себе. Мы бегали в воздушном пространстве, но не проваливались вниз, хотя и низ, и верх продолжали существовать. Мы могли перемещаться с любой скоростью, не употребляя при этом никаких усилий, не напрягая наших мускулов, но единственно по нашему желанию быть там, где нам хотелось. И сердце мое при этих стремительных перемещениях не начинало биться быстрее, но напротив, я чувствовал чудесную легкость и прежде не знаемую мной сладость внутри моего сердца». – «И что же было с вами?» – «Сначала, едва мы взлетели, мы плыли над вершинами золотых осенних деревьев, над плоскими озерами, над покатыми дымчатыми холмами, потом переместились на иную высоту, и с нее уже не различимы стали ни деревья, ни холмы, ни маленькие озера, но открылись океаны, части континентов. Я увидел над нами звезды. Их было несметное множество, ярких, прекрасных какою-то огнеподобной, уже не земной красотой».
– Туда? – спросил я Марию, глядя на звезды.
– Туда, – ответила Ирина.
Карета Скорой помощи – белый микроавтобус с закрашенными стеклами и красными крестами на дверцах, – вызванная по телефону с железнодорожной станции Лесным царем, увезла меня в областную больницу, где я провалялся с диагнозом «крупозное воспаление легких» до середины февраля.
Собственно, первые дни я полубессознательно путешествовал между бытием и небытием, не понимая, к какому берегу мне пристать. Никогда смерть не была ко мне так близка. Но вот что странно: я совсем не боялся ее. И причина моего бесстрашия была в Ирине. Я был убежден, что буду жить уже потому, что нашел ее. Если даже работники «иного» мира придут за мной, как за предназначенной им данью, я просто скажу им: «Я нашел ее!» – и этого будет достаточно, чтобы они меня не тронули. Если бы в ту пору я воевал и вся армия, в которой я воевал, была разбита, я непременно остался бы жив. Если бы я летел в самолете, который грохнулся оземь с высоты десяти километров, так что в прах рассыпался его прочный корпус, я был бы единственным пассажиром, который чудом уцелел. Она охраняла меня собою – я понял это много позже, а тогда впервые почувствовал это.
Исхудавший, одетый в выцветшую, сто раз стиранную больничную пижаму, напичканный антибиотиками и витаминами, я лежал в углу небольшой палаты на скрипучей кровати, на пропахшем мочой, продавленном в центре матраце, а в воображении своем плыл по сияющим волнам счастья, где в какую бы сторону я ни обратился лицом, меня встречал ее взгляд. Но так было до тех пор, пока тот, другой берег был рядом со мной и мне казалось: еще мгновенье, и меня, как младенца в сказочной корзине-колыбели, вынесет на его песок. Но когда край этот начал удаляться от меня и неведомая сила потащила меня через бурную стремнину обратно, тогда пришло ко мне страдание. Но теперь кто-то настойчиво внушал мне: «Очнись! И ту, которую ты любишь, ты увидишь на
Пять моих соседей по палате были людьми скучными, предпенсионного возраста, говорили о болезнях, о том, как плохо лечат, как сварливы жены и неблагодарны дети. А те, кто были уже «ходячими», то есть могли самостоятельно дойти до столовой и до туалета, втихомолку пили дешевое вино и уходили по вечерам в небольшую рекреацию смотреть телевизор. Медицинские сестры были милы на лицо, но очень раздраженные, с потухшими глазами и тягостно угрюмые. Единственным, кто навещал меня, был Лесной царь. Он приносил мне яблоки, грецкие орехи, сало и пчелиный мед, стоившие в это время года на рынке немалых денег. Я уговаривал его не приносить, но знал: в следующий раз он принесет снова. Поначалу свидания наши проходили в молчании, я был так измотан высокими температурами, что едва мог произнести вразумительное слово, но когда кризис миновал и я пошел на поправку, мы стали разговаривать и, как свойственно русским людям, – беспредметно, то есть сразу обо всем. Мы только никогда не говорили о женщинах. Жену Лесного царя убили бандиты в начале пятидесятых годов. Идя рано утром на работу, несчастная женщина случайно стала свидетельницей их злодеяния. Она молила их отпустить ее, обещала, что ничего никому не скажет, говорила, что у нее пятилетний сын, но они не вняли ее мольбам. Дело раскрылось, главаря банды приговорили к расстрелу, четверо других получили лагерные сроки, а Лесной царь остался один с маленьким сыном. Через двадцать лет он похоронил и сына. Как при всем этом сумел он сохранить свои глаза такими чистыми, небесно-синими? Как не озлился, не спился? Он был замечательным человеком – Лесной царь, или Коля-Коля, как называли его среди сторожей. Я всегда думал, что ему по меньшей мере сто лет. А ему не было и семидесяти. И так он приходил ко мне, обычно немного поддавший, и сидел, пока не выгоняли. Когда он выпивал, то делался еще более дремучим, как бы обрастал древесным мохом с хвойными иголками, грибами и ягодами, но при этом становился по-детски улыбчивым, мог огорошить вопросом: «Как думаешь, сколько простоит Исаакиевский собор?» Я однажды обмолвился ему, что учился на историческом факультете университета, и он, видимо, думал, что я могу знать ответ на такой вопрос. В начале войны с ним произошла невероятная история. В течение одного часа судьба трижды спасла его от неминуемой гибели. Я не помню названия острова, где стоял их гарнизон и с которого их поспешно эвакуировали, и не помню название большого пассажирского парохода, на котором их везли, но когда их везли на этом пароходе с острова, уже занимаемого врагом, он, простой матрос, находился в носовой каюте вместе с другими матросами. Их загнали в эти четырехместные каюты по двенадцать человек, и они развлекались тем, что играли в карты на сигареты. Выигравшему доставалась сигарета, и он выходил курить. Лесной царь был некурящим, поэтому, выиграв, пошел наверх подышать свежим воздухом. В этот момент начался налет торпедоносной авиации, и первая же торпеда угодила в носовую часть корабля. Вернувшись, Лесной царь нашел на месте каюты изуродованные трупы людей и рваное железо, залитое кровью и желтой краской, которую судовой боцман хранил по соседству под полубаком. Как во сне, измазавшись в краске и крови, он с трудом выбрался из этого лабиринта и неожиданно попал в красивый салон. Салон полон был офицерами и их женами. Он присел рядом с одним из офицеров на мягкий диван, но офицер сказал ему: «Здесь можно быть только командному составу». Лесной царь ничего ему не ответил и опять возвратился на палубу. Но не сделал по ней и десяти шагов, новый взрыв потряс корабль. Лесного царя оглушило. Когда он пришел в себя, то увидел на том месте, где находился офицерский салон, бушующее пламя. В тревожных раздумьях побрел он на корму. Кругом была паника, кричали, кто-то стрелял из пистолета, слышались вопли раненых, пароход окутывало дымом. Он спустился в кормовое помещение и нашел там одного из своих товарищей сильно пьяным. Вместо того чтобы рассказать ему, каким чудесным образом он дважды спасся от верной гибели, Лесной царь стал жаловаться ему, что вся его форма испачкана. Как будто сейчас это имело значение. Но, как потом выяснилось, имело. Товарищ его сказал ему: «В кладовой полно формы. Выбери любую! Кто теперь считает?» Лесной царь отправился в кладовую. И верно, там было полно новенькой офицерской формы. «Офицерская!» – сказал он товарищу. Тот только махнул рукой. Лесной царь облачился в офицерскую форму, но тут пароход стал быстро тонуть. Все, кто был жив, высыпали на палубу, боясь пойти вместе с пароходом на дно. На помощь к ним уже мчались два военных катера, но они были маленькие и подбирали с воды только офицеров. Лесной царь был в офицерской форме.
– Другой вопрос мучает меня, – говорил мне захмелевший Лесной царь. – Зачем надо было Господу Богу столько раз спасать меня, чтобы потом всех, кого я любил, у меня отобрать?
Он помолчал и, не глядя на меня, промолвил в густую свою бороду:
– А жизнь надо дожить, хоть она и не нужна больше.
Я тогда не понял этой его фразы. А ведь это были замечательные слова. Но в тот момент я думал о своем. И, помню, я вдруг решился и попросил его:
– Николай Николаевич! Позвоните в город Ирине и передайте ей, что я лежу в больнице, но скоро поправлюсь и позвоню сам. Только не говорите, где эта больница.
Он взял листок бумаги с записанным на нем номером телефона и сунул его в карман пиджака. Он ни о чем не стал меня расспрашивать.
Я, конечно, врал, говоря, что не хочу, чтобы она приехала сюда. Более всего я хотел именно ее видеть рядом с моей постелью. Но это были красивые мечты. Я не знал, способна ли она меня полюбить. Я только предполагал, что она не любит Юрочку. Но это еще ничего не значило.
Меня выписали из больницы двенадцатого февраля. Я так много думал об этом дне, столько планов строил на этот день, что навсегда запомнил цифру «12». И уже в этот день, двенадцатого февраля, я увидел Ирину. Рано утром, едва получив у сестры-хозяйки свою одежду и скинув наконец ненавистную пижаму, я ринулся к телефону. Я не звонил ей раньше только потому, что боялся – вдруг что-то будет не так, вдруг заболеет сестра-хозяйка или кого-то не окажется на месте, чтобы меня выписать. Но теперь, надев на себя старую зимнюю куртку, я понял: свободен!
Услышав в трубке мой голос, она некоторое время молчала. Я спросил: «Вы узнаёте меня?» – «Да, – ответила она. – О вас звонил какой-то человек. Мы хотели с мамой навестить вас, но он отказался сообщить, где вы лежите». – «Я хочу увидеть вас сегодня же, – сказал я. Она опять молчала. – Вы не вышли замуж?» – спросил я. «Нет», – ответила она.
Мы договорились встретиться вечером у Петропавловской крепости на мосту через Кронверкский проток. Это был самый старый в городе мост, с деревянными тротуарами и деревянной мостовой; на нем запрещалось курить. Поздней весной и летом к стенам крепости на пляж стекалось со всего города множество людей – фланировали девицы в разноцветных купальниках, выставляли себя напоказ культуристы, волейболисты резались в волейбол, и их выкрики и звонкие удары ладоней по мячу слышались на фоне плеска реки от одного бастиона крепости до другого. Зимой же Нева замерзала, пляж заметало снегом, и остров, на котором находилась крепость, погружался в тишину. Внутри крепости еще ходили экскурсии и приглушенно звучала иноязычная речь, но снаружи крепостных стен было пустынно. Шум города не доносился сюда, и никто не смог бы помешать нам быть только вдвоем. Лишь куранты на колокольне Петропавловского собора мелодично звонили колоколами каждые пятнадцать минут где-то высоко в небе, придавая пустынному пространству особенное очарование. Я с отрочества любил эти места.
Условившись с Ириной о встрече, я бросился на вокзал и уже через полчаса подходил к старому финскому дому. Я ожидал увидеть всю территорию занесенной по грудь снегом, но меня встретили аккуратно прокопанные дорожки, а в сарае – поленница нарубленных дров. И я сразу понял: Лесной царь. И может быть, я очень ослабел за время болезни, но я вдруг почувствовал, как слезы сдавили мне горло.
Забрав необходимые вещи, я помчался в город. Свою комнату над перекрестком я нашел запущенной. Все покрывал толстый слой пыли. Я взял чистое белье и рубашку и пошел в ванную комнату. Ванна была свободна, и я вволю постоял под горячими струями, смывая с себя месячную грязь и все те больничные запахи, которыми, как мне казалось, я пропитался насквозь. Потом я оделся во все свежее и, пока сохли волосы, прибрал в комнате. Я тешил себя надеждой, что уже сегодня приведу сюда Ирину.
Я увидел ее издали. Облокотясь о перила, она стояла на середине моста и глядела вниз на замерзший проток. Она была в белой шубке.
– Ирина! – произнес я позади нее.
Она обернулась.
Что-то болезненное мелькнуло в ее глазах.
– Я плохо выгляжу? – спросил я.
– Нет, – сказала она, смутившись. – Немного похудели.
Мы перешли мост и не спеша зашагали под красной крепостной стеной вдоль замерзшей Невы.
Я первый раз увидел ее в белой шубке, и она показалась мне еще красивее. Белый цвет подчеркивал тьму и блеск ее карих глаз.
Что я помню из этого дня? Он был полон каких-то легких воздушных штрихов, которые случайно были положены нами на полотно этого дня. Слова ли это были, взгляды, молчаливые паузы, восклицания… Эти штрихи ничего собой не изображали, кроме мгновенных ощущений сердца, когда вдруг что-то вспыхнет, пронесется мимо, и ты подумаешь: «Как хорошо мне сегодня!» Вечер был хмурый, темное небо давило на белое пространство Невы; железные мосты надо льдом, колоннады дворцов на другой стороне – все было погружено в вязкий сумрак, пронизанный узорами огней. Временами налетал с северо-запада резкий ветер, какой бывает в феврале на Балтике, и мы наклоняли головы и щурились от колкой ледяной крупы, которую он нес нам в лицо. Нас все не отпускало смущение, испытанное нами в первый момент встречи. О чем бы мы ни говорили, оно не уходило. Так брели мы вдоль крепостной стены и никого не встречали на своем пути. Мы обогнули остров, перебрались по горбатому мостику на Петроградскую сторону, оставили позади еще один мост – через Малую Неву, и пошли по ее набережной к Среднему проспекту. Здание Военной академии тыла и транспорта все тянулось слева от нас, и казалось, никогда не будет ему конца.
– Вы ничего не заметили, когда были у нас дома? – спросила Ирина.
– А что я должен был заметить?
– Когда разговаривали с мамой.
– Нет. Ничего, – ответил я. – У нее чудесные волосы.
– Мама очень больна.
– Больна? – я был удивлен.
– Зимой это меньше проявляется. А весной и осенью – сильнее. Папа был автогонщиком. Когда три года назад он разбился, с мамой что-то сделалось.
Некоторое время мы шли молча.
– Понимаете, она не сумасшедшая, – вновь заговорила Ирина. – Но она делает странные вещи. И она говорит непонятные слова. Если потом подумать о них, то смысл становится понятным. Но сразу…
– Нет, я ничего не заметил, – сказал я.
Ровными линиями горели фонари. Мы могли зайти на Среднем проспекте в кафе, согреться и выпить кофе, но я провел ее мимо кафе. Перекресток мой приближался. И оттого, что она спокойно шла рядом со мной, даже не подозревая, что идет ко мне, меня охватывало смутное волнение и хотелось поцеловать ее в губы. Быстро прижать к себе и поцеловать.
Вдруг я указал рукой вверх на широкое окно в угловом эркере и сказал ей:
– Я живу там.
Это было так неожиданно, что она непроизвольно взглянула мне прямо в глаза.
Но мы уже входили в парадную…
– Нет-нет, я не буду раздеваться! – сказала Ирина, прошла через комнату в эркер и приблизилась к окну.
В эркере у меня стоял небольшой столик, на котором лежало несколько книг. Она взяла одну из них в руки – это был Пьер Тейяр де Шарден «Феномен человека», прочла название – оно, видимо, ничего не сказало ей – и стала смотреть вниз на перекресток.
– Если вы не хотите раздеться и выпить кофе, то хотя бы согрейтесь, – сказал я.
Она ничего не ответила.
Мне стало совестно, что я обманул ее, заманив сюда.
– Вы не сердитесь на меня? – спросил я.
– Перекрестное движение людей завораживает, – промолвила она, отворачиваясь от окна.
А я замер от ее слов, потому что эти слова однажды уже были сказаны здесь другой женщиной.
Внезапно вокруг нас что-то сгустилось в ярком электрическом воздухе, как будто мы очень близко придвинулись друг к другу, почти вплотную…
Но внизу в этот момент отчаянно зазвенел трамвай, и то странное, таинственное, что окружило нас собою, поплыло к оконным стеклам, проникло сквозь них на улицу и улетело в темное зимнее небо.
– Я пойду, – сказала Ирина.
Я проводил ее на лестничную площадку и какое-то время слушал звуки ее шагов, все глубже удаляющиеся вниз.
Потом я вернулся в комнату и вошел в эркер.
Я видел, как она пересекла мостовую и стала подниматься по ступеням наземного павильона метро. Как хотелось мне, чтобы она обернулась, посмотрела вверх и увидела меня в этом громадном освещенном окне! Но она не обернулась.
Человек редко склонен считать себя счастливым именно в тот момент, когда жизнь его действительно наполнена счастьем. Чаще он говорит: «Я был счастлив» – и вспоминает какое-то событие, произошедшее прежде. Любит он фантазировать свое счастье и в будущем: «Случится то, о чем я мечтал, и стану счастливым». Но вот что удивительно: несмотря на все мои подозрения, страдания, даже отчаяние, несмотря на тяжелую болезнь, я часто чувствовал себя счастливым. Именно в этот, настоящий момент. Вдруг, неожиданно, мне делалось светло на душе, дыхание мое замирало, и я понимал, что счастлив.
Что же это было тогда, такое яркое, светлое, на фоне которого происходило мое счастье?
Снег.
Золотой и розовый – на восходах и закатах, белый – солнечным днем, рыхлый и пушистый, рассыпчатый, темный, размятый колесами машин, тяжелый, покрывающий дома, фонари, асфальт, спины автомобилей, снег, который падал с небес, снег, светлевший на черных ветвях деревьев, снег, струею выбрасываемый в высокие кузова грузовиков снегоуборочными машинами…
Я так и напишу теперь:
Но сначала наступила весна.
Я проснулся задолго до рассвета.
Внимательные звезды наблюдали за спящей землей из черных провалов неба, покрытого рваниной светлых туч. Строго взглянули они и на меня, когда я распахнул дверь моей сторожки и накопленное в ней за ночь тепло клубами вывалилось в морозный воздух.
Всю ночь шел снег. Непривычно высоко лежал он на участке возле дома, за воротами на улице; на каждом колышке забора возвышался крохотный белый куличик. И девственная гладкость снега нигде не была тронута. Ни собачьего, ни кошачьего, ни птичьего следа! Вокруг было пустынно. Даже у Лесного царя в далеком его окошке не горел свет.
Я взял деревянную лопату и принялся за расчистку дорожек.
Как нравилось мне работать одному под звездами среди этого холодного голубоватого снега, вонзать в его гладкий покров острие лопаты и разрушать его девство!
Через час взошло солнце.
Я посмотрел вверх и увидел, что небо надо мной чисто.
Я стоял, опираясь на черенок рукояти лопаты.
Вдруг мне почудилось, что это не я вслушиваюсь в неподвижную утреннюю тишину, в надземное течение воздуха, в хаотичное, то тут то там, падение с крыши дома тяжелых пластов снега, а утренняя тишина, громадные сугробы и обильно усыпанные снегом ветви деревьев, заключающие в изгибах своих красный шар солнца, прислушиваются к сильному моему дыханию, которое я не могу ни сдержать, ни утишить.
Я закрыл глаза.
Холод окружил меня.
Снег!.. Снежность!.. Снеголепие!..
Залаяла собака.
И от ее звонкого веселого лая тишина сделалась еще чутче, а ощущение неизбежности смерти всего, чему дано жить и чувствовать, стало явственно и болезненно.
Отчего испытывать эту боль сладостно?
Не знаю.
Мал я или велик?
Не ведаю.
Есть ли я сам сейчас, в это мгновение, или есть только мой слух?
Я не открою глаза!
Благость непознанной тайны.
Надо ли разгадывать то, что вдыхаешь в себя, чему внимаешь сердцем, слухом, поверхностью кожи?
Не надо.
Как же я раньше не понимал!
Иначе разрушится…
Разрушится что?
Благость.
«Ири-ина!» – бесстыдно громко возгласил за лесом поезд.
И умчался, шумом отражаясь в вершинах деревьев.
Она приедет сегодня. Впервые приедет сюда и впервые ко мне.
Как это будет, когда она приедет сюда сегодня? Какое у нее будет настроение? Какое платье окажется на ней под тяжестью верхней зимней одежды? Как она взглянет на меня самым первым взглядом, когда выйдет из вагона на платформу?
Она приедет вечером. И вот отчего так сильно бьется мое сердце! Если бы она приезжала только ради прогулки, она приехала бы с утра. Приехать вечером – было ее желание. Когда я вчера позвонил ей и сказал: «Приезжайте завтра ко мне!» – она неожиданно сразу согласилась. Я предложил: «Хотите с утра? Будем кататься на финских санях». Она ответила: «С утра я не могу». Я спросил: «К которому часу вас ждать?» Несколько секунд она молчала и быстро проговорила: «К семи».
В середине марта семь часов – это заход солнца. Это вечер.
Останется ли она здесь до утра?
Я медленно поднял веки.
Дерево и горячее солнце в его ветвях плавно опускались вниз, а я плыл к небу…
И сразу – вечер.
Тьма между деревьями.
Дорога спускается к заливу.
Полчаса назад мы стояли с Ириной вдвоем на верхней площадке башни – я повел ее в старый финский дом, водил по громадным пустым комнатам. Осторожно продвигались мы меж рядов маленьких детских кроваток, обходили груды сваленных на пол матрацев, отворяли скрипучие двери. Я рассказывал ей, что здесь до войны жила большая финская семья, но однажды Сталин повелел отодвинуть финскую границу от Ленинграда, и людям, построившим этот дом, пришлось навсегда из него уехать.
Она тихо промолвила:
– Мне их жалко.
И неожиданно спросила:
– А с нами такого не случится?
Я ответил:
– Взгляните на восток.
Стал говорить о распаде империй, о римлянах, Византии, о работе Амальрика, говорил долго, складно – она внимательно слушала – и трепетал от мысли, что мы одни в этой тишине, в полутьме холодного дома, полного молчаливых призраков прошлого.
А потом вдруг сказал ей:
– Хотите увидеть, как человеческие судьбы пересекаются?
– Да, – ответила она.
Мы поднялись на самый верх башни.
Сквозь множество окон, разграфленных тонкими рейками на мелкие квадраты, свет в башню лился обильно, и все вокруг нас было черным и голубым.
– Знаете, кого я здесь встретил, когда в первый раз поднялся сюда? – спросил я.
– Кого? – взглянула она на меня с интересом.
– Вас, – ответил я.
Она отвела глаза и не ответила.
И прошло время, и она ничего не ответила.
По узким крутым лестницам мы спустились вниз.
В сторожке она не сняла с себя верхней одежды.
Растерянная и, как мне показалось, разочарованная, она остановилась посреди жарко натопленной комнаты спиной ко мне.
Ощущая стыд за ту последнюю фразу, я молчал.
Она взяла свою сумочку, достала из нее носовой платок, сунула его в карман шубки…
Я понял: она сейчас уедет.
– Я хочу к морю, – сказала она.
Залив был темен. И небо над ним черно. На фоне неба высилась в полгоризонта светлая туча, похожая на исполинского медведя, вылезающего навстречу нам из-за края земли.
Мы преодолели прибрежный снеговой вал и ступили на лед залива.
Мы шли рядом, но при этом она – чуть впереди меня. Ее первенство заключалось не в крохотном расстоянии в четверть шага, на которое она опережала меня, а в ее напряженном взгляде, устремленном в глубину темного пространства. Не я ее, а она меня вела туда.
Все дальше уходили мы от берега. Теперь, когда я оборачивался, чтобы запомнить ориентиры для нашего возвращения, не были различимы ни отдельные деревья, ни каркас разбитого летнего кафе; берег, далеко видимый и в сторону города, и в сторону Финляндии, превратился в сплошную темную полосу, и над ним, полное звезд, сверкало громадное небо. Был открыт взгляду почти весь небесный купол.
Все мешалось в моем уме. Она станет моей! Теперь без сомнения станет! Сегодня! Так скоро! Но я до сих пор ни разу не прикоснулся к ней. Я даже не посмел открыто заглянуть в ее глаза. Как же она станет моей?.. Сразу… Вдруг… Вся!
Время от времени залив сонно вздыхал под нами. Лед с мощным глухим звуком лопался. Но был он толст, а трещины не опасны. Мы шли то по мягкому снегу, то через выметенные ветром ледяные поля, очень гладкие и скользкие, оставляли позади нагромождения торосов, промерзшие лунки для подледного лова рыбы, просверленные днем рыбаками. Несколько раз я пытался помочь Ирине преодолеть какое-либо препятствие, протягивал ей руку, но она держала кисти своих рук в карманах шубки, и я понял: она не воспользуется моей помощью. Чем было объяснить это? Желанием никак не зависеть от меня? Но опереться на мою руку – это не могло уменьшить ее свободу…
Может быть, она боялась прикосновения?
Вдруг моментами мне начинало казаться – и сразу я чувствовал: это и есть правда, – что она не боится прикосновения, а не хочет его, потому что я не тот, чьего прикосновения она желала бы. Тогда меня окатывало волной мучительной ревности к неизвестному мне моему сопернику, возможно, еще и не существующему реально, к тому воображаемому мужчине, прикосновений которого она ждала бы с трепетом.
Но тогда как же она станет моей? Сегодня! Так скоро!
А между тем наступала ночь, и мы одни шли по льду замерзшего залива. Я мог сделать с ней все, что захотел бы, и здесь взывать о помощи было бы не к кому. Впрочем, если бы и находился кто-то на берегу, разве сумел бы он с расстояния в километр из этой ледяной пустыни услышать человеческий голос? Она не могла не понимать этого. Значит, она доверяла мне себя. Доверяла, совсем меня не зная.
Я поглядывал на профиль ее лица.
И снова поглядывал на профиль ее лица.
«А что, если она именно насилия хочет? – неожиданно подумал я. – Грубого мужского насилия».
В сверкающем вечернем платье и в сапогах на высоком каблуке Юлия стояла возле тороса, прислонясь спиной к вертикальной ледяной глыбе. Перед ней на снегу разложена была ее просторная шуба.
Мы прошли мимо Юлии, мимо ее призывного взгляда, и я понял: мысль о насилии – ложь. Слишком не похожа была Ирина на Юлию.
Светлый разъяренный медведь поднялся над заливом во весь рост, воздвиг над собою кривые могучие лапы и гасил ими одну за другой беспомощные звезды.
Мы продолжали идти. Мы шли быстро, словно у нас была впереди конечная цель.
«Ей невозможно что-либо сказать», – думал я.
Как будто между нами тянулся барьер. И этот барьер разделял нас. Мы шли рядом, но она – с одной стороны барьера, а я – с другой.
Вдруг Ирина остановилась.
Она остановилась неожиданно и, сильно запрокинув назад голову, так что ночное небо отразилось своим сетчатым светом на ее ярком лице, посмотрела в высоту.
Она смотрела в небо и одновременно к чему-то прислушивалась.
– Здесь страшно, – промолвила она так, словно удостоверилась в том, что ранее лишь предполагала.
– Как раз здесь бояться нечего, – сказал я. – Лед выдержит тяжесть автомобиля. И вокруг – ни одной живой души. Если только вы не боитесь меня.
– Нет, – спокойно ответила она. – Не боюсь.
Сердце мое замерло.
Я ждал, что теперь она заговорит о главном, относящемся к нам с нею – ведь для чего-то мы пришли сюда, – но она не проронила ни слова.
– Видите ту белую тучу? – наконец сказал я. – Если начнется снегопад, мы потеряем из виду берег. Надо возвращаться.
– Да, – согласилась она.
Мы повернули обратно.
В тоске и бессонной усталости мы просидим эту ночь на разных стульях – я это ясно увидел.
«Кто она? – гадал я, слыша рядом ее шаги. – Я чувствую, что я чужой ей. И в то же время она приехала ко мне, идет со мной рядом. Она так молода, но все в ней зрелое, женское – голос, походка, манера носить одежду. В ней, наверное, никогда не было ничего девичьего. Даже когда она была школьницей».
Снег закружился вокруг нас, когда мы поднимались по лесной дороге в гору. Он повалил сразу густо, тяжело, очень крупный. Все воздушное пространство над нами зашевелилось, задвигалось, наполнилось сухим шуршанием и ожило. У дороги стоял фонарь; снег летел в сиянии его лучей косо, и по снегу, лежащему на земле, от снега падающего головокружительно быстро, точно тысячи вспугнутых мух, заметались легкие точечные тени.
Пока мы одолели оставшийся до дома путь, мы стали похожими на сказочных снеговиков.
Перед дверью мы сняли шапки и стряхнули с них толстый слой свежего снега. И пока Ирина стряхивала со своей шапки снег, много ярких снежинок легло на ее гладкие переливчатые волосы, и она плавным, чуть замедленным движением кисти руки смахнула их с наклоненной набок головы.
«Как я жажду ее! – вдруг почувствовал я. – Как сильно хочу ее ответного желания ко мне!»
Мы вошли в темную комнату.
Я не зажег свет.
На ощупь я начал стелить постель единственной кровати, которая стояла возле стены.
Руки мои дрожали.
Ирина неподвижно сидела у прозрачного окна.
Я сел с нею рядом.
Удивительная была тишина.
Даже падение снега за оконным стеклом стало беззвучно и немо.
Ирина поднялась со скамьи, сняла белую шубку и прошла в темноту.
Там, где она исчезла, вспыхнули электрические искры – она стащила через голову шерстяной джемпер.
Вся комната вдруг зажглась перед моими глазами слепящим огнем.
Я слышал, как с короткими визжащими звуками она раскрыла молнии на сапогах, как положила на тумбочку ручные часы, серьги, освободила волосы от шпилек и уронила одну из шпилек на пол… У меня возникла жалкая мыслишка: оставит ли она что-либо из белья на себе? Обычно так поступали все женщины, которых я знал. И мне всегда не нравилось это.
Наконец пружинная сетка скрипнула, и сразу черный мрак раздавил наш хрупкий домик.
Я подошел к Ирине.
Глаза ее блестели в темноте.
«Она тоже ослепла», – понял я.
Кровать была тесной для двоих.
Ирина лежала, закутавшись в свои дремучие волосы, вытянув руки вдоль туловища и прижав их ладонями к бедрам – так дети готовятся прыгнуть в воду «солдатиком».
Она не оставила на себе никакой одежды.
Я так же вытянул руки вдоль туловища.
Кисти наших рук соприкоснулись.
Ее кисть была горячая.
И ступня ее ноги, с которой соприкоснулась моя нога, была горячая.
И весь тугой и нежный живот ее был горячим.
Я ничего не знал о ее теле. Я никогда не видел его обнаженным. Теперь впервые я познавал его прикосновениями своих мышц, подушечками пальцев, поцелуями. Запахи ее кожи, дыхания, длинных волос, подмышек, упругий холмик в паху, покрытый шелковистой шерстью, гладкость бедер… Ее неведомая для меня жизнь, уже тайно прожитая без меня, все, что было в ней сокрыто, затаено, – все во тьме бежало, текло, струилось ко мне.
Но губы ее были сомкнуты.
И лежащие вдоль туловища руки так и остались безответными.
Вдруг я понял: она уже моя – та, которая была для меня рождена, которая изначально предназначалась мне. Задыхаясь, я прижался щекой к ее плечу и замер, ощущая, как сильными толчками мое семя наполняет ее. И в эту секунду увидел: она
«Великое и прекрасное…» – всплыли из глубин моего сознания два сияющих слова.
Я услышал, как стучит ее сердце.
Оно бухало медленно, как тяжелый молот.
Словно в объятиях моих я держал горячий труп с гулко и сильно бьющимся сердцем.
А за окном падал снег. Он сыпал крупными тяжелыми хлопьями. Он закрывал нас глухим покровом от взглядов коченеющих деревьев, от холода белого мутного неба, густой снег всю ночь…
Утром я проснулся один.
На столе светлела записка:
Я вышел во двор.
На снегу были четко различимы следы женских зимних сапог – острый носок и глубокая ямка от каблука. Очевидно, уходила она второпях, боясь, что я замечу ее отсутствие; шаги отпечатались то короткие, то длинные, нервные.
Сквозь пелену серых туч бледно просвечивало солнце. Было полное безветрие и как-то сонно, тихо; даже птицы не летали. И я подумал, что к вечеру все может перемениться и разыграется метель.
Со странным чувством непрерывно мерцающего счастья я бродил по участку, увязая в сугробах, поглядывая на заиндевелые окна финского дома, за которыми никого не было, прошел рядом с ее следами к калитке – на улице они терялись, смятые колесами машин.
Надо было приниматься за уборку снега. Я принес лопату, но никак не мог начать работу.
Вдруг меня охватило сильное нетерпение сейчас же услышать ее голос.
Некоторое время я вслушивался в ту бурю, которая взметнулась в моей душе.
«Позвоню ей со станции», – решил я.
– Ира уехала в Москву, – безразлично сообщила мне Настя.
– Зачем? – пробормотал я.
– Не знаю.
– Она уехала одна?
– Я не знаю, – повторила девочка. – Я только знаю, что она уехала.
Над платформой, вырастая, плыл электропоезд, скрипя тормозными колодками, замедляясь, останавливаясь.
«Москва, – произнес я. – Она ни разу не говорила мне о Москве! У них что-то произошло! Что-то такое, что мне нельзя доверить! Девочка меня обманывает!»
В три прыжка я оказался на платформе и вбежал в тамбур головного вагона.
Автоматические двери глухо захлопнулись позади меня.
«Никуда она не уехала! – понял я, прислонясь спиной к вагонной стенке и пытаясь схватить дыхание. – Она дома. Она знала, что после бегства от меня я позвоню ей и, чтобы не разговаривать со мной, наказала сестре снимать телефонную трубку».
– Вы? Как неожиданно!
В прямоугольнике дверного проема стояла Елена Васильевна в бархатном платье с декольте. Морщинистая шея, охваченная изящным колье, высоко и прямо возвышалась над ее хрупкими плечами и обнаженными ключицами. На запястье сверкал мелкими камнями тонкий браслет.
– Входите! Я рада.
Она улыбалась мне. Глаза ее светло лучились. Но главное, ее волосы были распущены и роскошным потоком – что-то невероятное, непривычное для современного глаза! – свешивались через ее плечо до самого пола.
Не без тревоги переступил я порог квартиры.
В медово пахнущем акварельными красками воздухе я увидел кожаное пальто Юрочки, висящее на вешалке, и его пышную шапку из песца.
«Ирина все рассказала ему!» – была первая моя догадка и, разумеется, глупая: для чего в такой ситуации ее матери надевать бальный наряд?
– Раздевайтесь …….! – донесся до меня голос Елены Васильевны. – Ириша говорила, что вы были больны. Я помолилась за вас у Николы Морского. И все же не следовало так замерзать.
Она назвала меня по имени отчеству, и меня удивило, что она запомнила его, хотя виделись мы единственный раз в тот памятный предновогодний вечер.
Я повесил свою куртку рядом с пальто Юрочки.
– А вы похудели. Осунулись, – сказала Елена Васильевна с тихой материнской печалью.
И глаза ее погасли.
Несколько секунд она растерянно молчала, словно вспоминала что-то.
– Проходите же в комнату! – с внезапной игривостью воскликнула она. – Я познакомлю вас с Юрием Владимировичем.
Никогда прежде не видел я такой мгновенной перемены отчаяния и радости в глазах человека. И я почувствовал, что с этим светом, вдруг разгорающимся в их густой темной глубине, связаны совсем иные печали и восторги, которые таились в ее духовной памяти.
Она шла впереди меня, виясь потоком волос, сверкая украшениями, сумасшедшая, красивая, нереальная, и то и дело поворачивалась ко мне, улыбкой зазывая меня идти дальше.
В конце коридора она покачнулась, тронула стену пальцами, и я понял: она пьяна.
«Что ждет меня сейчас, когда я войду в комнату и увижу их вдвоем?» – думал я.
Все напряглось во мне.
За круглым столом, на середине которого возвышалась бутылка шампанского и светлел кремовыми розочками торт, сидели Юрочка в ослепительно белой водолазке и Настя в джинсовой куртке с закатанными по локоть рукавами. За Юрочкой на спинке стула, свисая в обе стороны плечами, висел его широкий пиджак. Когда я вошел в комнату, Юрочка что-то объяснял Насте – лицо и поза рук были у него такие, какие бывают у учителя, который пытается растолковать несмышленой ученице трудную задачу, а Настя подносила ко рту чайную ложку с большим куском торта. Она взглянула на меня маслянистыми от удовольствия глазами и, продолжая искоса поглядывать, стала скусывать зубами кремовую розочку.
Ирины с ними не было.
– Хочу вас познакомить, – торжественно произнесла Елена Васильевна. – Юрий Владимирович – наш благодетель! Прошу любить и жаловать! Чудесный, добрый человек! Но он уже член нашей семьи.
Сердце мое дрогнуло при этих словах.
– А это… – она указала на меня и назвала мое имя.
Юрочка окинул меня быстрым взглядом, каким оглядывают ненужного человека, который вдруг обеспокоил вас, и, не вставая с места, протянул мне руку.
Пожимая мою кисть, он намеренно вложил в это рукопожатие излишнюю силу. Я не ожидал, и он причинил мне боль.
– Мы уже выпили, так что наливайте сами, не стесняйтесь, будьте как дома! – сказал он.
Я сразу отметил это его «Наливайте сами».
Продолжая кусать кремовую розочку, Настя внимательно наблюдала за происходящим.
– Садитесь! – указала мне на стул напротив Юрочки Елена Васильевна. – Я, кажется, пьяна. Шампанское всегда бьет в ноги. Совершенно ясная голова, а ноги… – сказала она, усаживаясь на свое место. – Вячеслав Федорович любил шампанское. А теперь нас балует Юрий Владимирович. Налейте мне еще! – обратилась она к Юрочке.
Юрочка налил ей три четверти бокала.
И поставил бутылку на место.
Положение мое стало ужасным. В любой другой ситуации я бы просто откланялся, сказав: «Я не вовремя!» Я был явно лишним за их столом. Но мне надо было выяснить, где Ирина. Однако я уже узнал много важного для себя: Юрочка если и не догадывается о сегодняшней ночи, то все же что-то знает обо мне. Такое пренебрежительное отношение ко мне выдало его. Вопрос: от кого он знает обо мне? От Елены Васильевны? От Насти? От самой Ирины? И второе: что может значить фраза «Он уже член нашей семьи»?
Елена Васильевна подняла свой бокал и…
По отношению ко всем действиям этой женщины, ее движениям, словам, улыбкам надо постоянно употреблять слова – неожиданно, внезапно, вдруг.
Вдруг воскликнула:
– Господи! Мы же ничего вам не поставили! Настенька! Скорее принеси бокал, чашку и блюдце!
Настя лениво выбралась из-за стола и принесла мне все, что попросила мать.
– Юрий Владимирович, налейте нашему гостю шампанского! Ему оно сейчас особенно полезно, потому что он тяжело болел этой зимой.
Юрочка взял бутылку и налил принесенный мне бокал так полно, что не пролив, его невозможно было поднять.
– Дорогие мои! – обратилась ко всем нам Елена Васильевна. – Этот дом так много пережил за последние годы… И вот в нем снова шампанское! Здесь всегда прежде было шампанское! И фрукты! И пирожные! И красивые платья! Выпьем за радость! И кто кроме нас будет знать, что мы пьяны!
Сверкая темными очами, грациозно, маленькими глотками она стала пить из своего бокала.
Юрочка к шампанскому не притронулся.
Я, разумеется, пролил на скатерть, прежде чем поднес бокал к губам.
И наступило молчание. Мы все сорвались в него, как с обрыва в пропасть. Юрочка смотрел мимо меня в стену. Я смотрел мимо него в другую стену. Елена Васильевна, держа пустой бокал в правой руке, опустила голову на лежащую на столе левую руку. Неподвижны были ее чудесные тяжелые волосы. Каждый волос был как толстая суровая нить. С близкого расстояния я различил в их густоте много седых волос.
Бывает, что люди проводят в молчании час и не замечают его. Это же внезапное молчание длилось не более полуминуты, но было мучительно.
Я впервые видел Юрочку без пальто и шапки.
Он был ростом не менее метра девяносто и плечи имел широкие. Но был сутул и весь какой-то плоский, будто в детстве его сдавили прессом и он мог расти только в высоту и в ширину. Водолазка обтягивала его тело, и было видно, что грудь его не имеет рельефа мышц, а руки очень длинны и худы и запястья слишком узкие для его громадного роста. У него были темные волосы, зачесанные на пробор, и, наверное, он был красив, хотя я никогда не понимал, что такое мужская красота. Я мог понять красоту звездного неба, цветка и совершенно лишаться рассудка от женской красоты. Но мужская красота для меня словно не существовала.
Елена Васильевна подняла голову, взглянула на Юрочку, потом на меня…
– Вы видели Настины рисунки? – вдруг спросила она.
– Некоторые, – ответил я.
– Она нарисовала гениальную картину «Спящий корабль». Настенька, покажи!
Настя встала из-за стола.
– Не надо приносить, – сказал я. – Ты покажешь мне у себя.
Девочка обрадовалась возможности похвастаться всеми своими рисунками, а мне не терпелось поскорее уйти отсюда.
Я заметил, что от Юрочки не утаилось то, что я ориентируюсь в их доме.
Вместе с Настей мы прошли в ее комнату.
Комната произвела на меня странное тревожное действие: я вспомнил не Ирину и не Елену Васильевну, когда она здесь сообщила мне о скорой свадьбе дочери, а тот сон, который приснился мне – белая башня и бесконечные лестницы, по которым я поднимался.
Ирины не было и в этой комнате.
Я сел в то самое кресло, в котором сидел тогда у батареи парового отопления.
Девочка стала подносить мне рисунки.
Мозг и внимание мое были заняты мыслями об Ирине, и все же я не мог не понять сразу же, что девочка одарена. В ее рисунках и акварелях проступало то самое отчетливое разделение мира на радость и отчаяние, какое прежде я заметил в глазах ее матери. Не было средних настроений. Радость непосредственно переходила в отчаяние, а отчаяние в радость.
Мне не надо было лгать, хваля ее. Она того заслуживала.
– А ты не знаешь, зачем Ира уехала в Москву? – спросил я как бы между делом, продолжая рассматривать рисунки.
Девочка безразлично отмахнулась рукой.
Это движение могло означать лишь одно: мало ли, какие у нее дела!
Но мне оно подтвердило, что девочка не обманула: Ирина действительно в Москве.
– Как вам ее художества? – услышал я над собой голос Елены Васильевны.
– Настя очень талантлива, – ответил я.
Девочка заулыбалась; было видно, что ей приятно.
Вдруг в глазах Елены Васильевны выступили две крупные слезы. Сверкая, они целиком заволокли ее глаза, и когда она подняла на меня взгляд, меня поразило, что оба ее глаза были как две громадные переливающиеся слезы.
Она села напротив меня в другое кресло.
– Все это не так, – промолвила она, стирая слезы пальцами левой руки, каждую слезу отдельно. Пальцы у нее были рано постаревшие, как и шея, тонкие, с острыми красивыми ногтями, украшенные серебряными кольцами. – Ведь у Бога все живы. Где это написано, что у Бога все живы? Мы умираем, потому что уходим из этих домов, из этих странных городов, но на самом деле все идут… Идут… Уменьшаясь… Удаляясь… Уходят.
– Мама! Ты совсем пьяная! – сказала Настя.
– Да, доченька. Это оттого, что мне сегодня очень хорошо.
Голова ее склонилась ей на грудь, и она мгновенно уснула.
– Не буди ее, – сказал я девочке. – Я досмотрю рисунки в другой раз.
Кожаное пальто с вешалки исчезло.
Когда я спускался вниз по лестнице, я почему-то думал, что Юрочка поджидает меня, чтобы объясниться.
Но никого не было на моем пути.
«Во внешнем Круге, что опоясывает Хранителей Знания, появятся бесчисленные сонмы дакинь: дакини восьми мест кремации, дакини четырех родов, дакини трех центров, дакини тридцати святых мест и двадцати четырех мест паломничества, герои и героини, небесные воины, божества – защитники учения, и каждый украшен шестью украшениями из костей; в руках у них барабаны, флейты из берцовой кости, бубны из черепа, стяги из кожи великанов, балдахины и знамена из человеческой кожи и бесчисленное множество других музыкальных инструментов; они наполняют музыкой все миры, которые дрожат, сотрясаются и колеблются от мощных звуков, ошеломляющих разум; они танцуют в разных ритмах…»
По стене сторожки, вытягиваясь, поплыли квадраты окна. Я услышал рык сильной тяжелой машины. Она остановилась на улице за забором, и последовал ее громкий трехзвучный гудок.
Я накинул тулуп, нахлобучил на голову шапку и вышел в метель.
Вокруг меня свистело, завывало, ветер заходил то справа, то слева, серо-белые вихри снега, взлетая и падая, носились в воздухе, и фонарь у ворот был виден мутно. За забором чернел громадный бензовоз. Его фары пронизывали снежную круговерть мощными лучами.
– Как проехать на нижнее шоссе? – крикнул мне человек, крохотная фигурка которого сверкала в потоке лучей.
С трудом добрел я по занесенной снегом дорожке к воротам.
– Первый поворот налево, – сказал я. – На спуске дорога изгибается. Будь осторожен!
– Понял! А ехать долго? – спросил он.
– Три минуты, если нормально съедешь.
Он полез в кабину, и железное чудовище двинулось в глубину пурги. Пока я возвращался в сторожку, рокот мотора перестал быть слышен.
Передо мной в полутьме комнаты лежала на кровати раскрытая «Тибетская книга мертвых». Крохотная горящая лампочка, прищепленная плоским зажимом к картону обложки, освещала раскрытую страницу и прижатую за уголок записку. Эту лампочку я купил в прошлом году и любил по ночам читать именно с нею, потому что она светила только на текст.
«
«Неужели она и вправду сейчас в Москве? – подумал я. – За семь сотен километров отсюда, от этой метели, от этой записки, от меня».
Я увидел заснувшую в кресле Елену Васильевну. По мягкой ткани ее бального платья бежал, переливаясь, поток ее темных волос. До самого пола.
Потом возник передо мной спящий корабль, черный, одинокий в беззвездной ночи.
«О благороднорожденный, пятицветное сияние Мудрости Одновременного Рождения – сияние очищенных пристрастий, – трепещущее, ослепительное, подобное разноцветным нитям, сверкающее, лучезарное, ясное, великолепное, устрашающее, проистечет из сердец пяти главных Божеств, Хранителей Знания, и поразит тебя в сердце таким ярким блеском, что ты не сможешь смотреть на него, – продолжал я читать ниже придавленного зажимом блокнотного квадратика ее записки. – В это же время вместе с лучами Мудрости возгорится тусклый голубой свет из мира животных. И тогда под влиянием видений собственных склонностей ты испугаешься лучей пяти цветов; ты захочешь бежать от них и соблазнишься тусклым светом из мира животных. Не бойся сверкающего пятицветного сияния; не ужасайся; знай, что это – твоя собственная мудрость…»
«
И еще одно утро.
Я вижу себя в распахнутом овчинном тулупе, без шапки, одного, рядом со сторожкой. Я вижу со стороны свое лицо, свой взгляд, медленно поднимающийся от земли и бегущий по яркому снегу навстречу звукам легких быстрых шагов. У меня что-то в руках… Полено. Я рубил дрова. То проклятое полено, которое я пытаюсь разорвать на две половинки руками. Я расколол его топором, и оно треснуло вдоль по всей длине, но внутри в центре древесины оказался сучок, а вокруг сучка жесткое сухожилие, которое не дает полену расщепиться. И почему-то мне хочется непременно разорвать его руками, хотя куда проще еще раз ударить острием топора. Точно предо мною пасть льва, а я – Самсон. Согнувшись в пояснице, я упорно пытаюсь разорвать полено руками, и вот тогда-то вдруг все во мне замирает, немеет, тихнет, вслушиваясь в эти торопливые шаги, и я начинаю медленно распрямляться, одновременно поворачиваясь к калитке и не выпуская полена из рук.
Пересекая ветвистые тени деревьев и золотые полосы солнечного света, она шла по расчищенной мною дорожке меж высоких гладких сугробов. Кожаная сумочка висела у нее сбоку на длинном ремешке, перекинутом через плечо.
Не дойдя до меня нескольких шагов, она остановилась, поднесла голые замерзшие кисти рук ко рту и, дыша на них, как-то вызывающе полным открытым взглядом посмотрела на меня.
Обрывки пара курились возле ее рта мелкими рваными облачками, губы потрескались, на выбившихся из-под шапки волосах пышно серебрился иней. Полусогнутые пальцы, которые она пыталась отогреть своим дыханием, казались без перчаток и среди снега почти белыми и слегка дрожали. И вся она чуть заметно вибрировала мельчайшей дрожью.
В первое мгновенье я даже испугался – не произошло ли с нею несчастья. Под темно-мерцающими карими и белоснежными глазами ее округлялись синеватые тени, лицо осунулось. Она была очень взволнована и затрудненно дышала от быстрой ходьбы. Но при всей внезапности ее появления здесь, беспокойности, непредсказуемости она излучала из себя столько сверкающей женской красоты и сильные глаза ее, сразу охватывающие и меня, и домик за моей спиной, так громко шумели, что я не мог произнести ни слова!
– Перчатки в поезде забыла, – сказала она, продолжая дышать на пальцы и не отрывая своего взгляда от моего лица.
Когда мы вошли в сторожку, она положила сумочку на подоконник, стащила с головы шерстяную шапку; плохо уложенные волосы скользнули ей на плечо свившимся потоком, расстегнула шубку – те же черная юбка и джемпер, надетый поверх белой блузки, в которых она приезжала сюда два дня назад, были на ней, – сняла шубку, раскрутила шарф и сразу стала очень легкой, близкой, доступной для прикосновения.
– Что-то случилось? – спросил я.
Она села на табурет, протянула руки к печке, растопырив пальцы перед раскаленным железом.
– Хотела убежать от тебя, – проговорила она, не поворачиваясь ко мне. – Добежала до самой Москвы.
Сначала я не мог понять, отчего вдруг возникло в ее словах нечто ласкающее мой слух, какая-то новая, иная интонация, какой я ни разу у нее не слышал; больше того – я на миг ощутил дыхание близкого счастья. Потом понял: она впервые говорила мне «ты».
И вдруг я понял все сразу, все, что случилось после ее отъезда отсюда рано утром.
Мне захотелось, чтобы мое лицо было вровень с ее лицом.
Я опустился рядом с нею на колени и взял ее ледяные кисти в свои руки.
Не знаю, что произошло в моих и в ее руках в этот момент, – я чувствовал, как частая дрожь, которой вздрагивало все ее тело, передается мне от ее пальцев.
– В электричке было очень холодно, – с трудом проговорила она. – И я совсем ничего не ела.
– Я накормлю тебя! – прошептал я, внезапно потеряв голос, вскочил на ноги, тотчас сообразил, что еды у меня осталось очень мало, засуетился, схватил чайник. – Вот! – воскликнул я. – Я ставлю чайник на плиту. Когда он закипит, я уже вернусь!
Занесенные снегом заборы, могучие ели в слепящих пятнах солнечного света, деревянные финские дома с башенками в глубине лесных участков – всё мелькало перед моими глазами. Товарный поезд готовился пересечь мне дорогу. Я хотел рвануть перед самым локомотивом, но вдруг, словно кто-то выставил мне навстречу руку. Я резко остановился. Тяжелый состав обдал меня волной воздуха и загрохотал рядом.
– Господи! – прошептал я, зажмурившись и ощущая, как снежная пыль обожгла мне лицо.
В поселковом магазине я купил сыру, колбасы, масла, пряников, банку томатного сока. И прижимая все это к животу – сумку я, конечно, забыл взять, – бросился обратно.
Когда я вбежал в раскрытую калитку и взглянул на окно сторожки, меня вдруг охватил страх: войду в пустой дом.
Я отворил дверь.
Комната была полна какою-то еще не ведомой мне, совершенно новой жизнью. Поставленный на огонь чайник выплескивал из носика капли кипящей воды, которая на раскаленной плите громко шипела. На скамье лежали рядом белая шубка и длинный шарф. А владелица этих вещей спала на кровати, повалившись на подушку и обняв ее руками. Ее ноги в тонких шерстяных рейтузах и зимних сапогах свешивались до пола.
Я смотрел на ее лицо. Оно было светлым, а большие глаза закрыты веками с черными густыми ресницами. Ресницы изредка чуть вздрагивали сразу двумя полукружиями.
Я положил продукты на стол, снял с огня чайник и стал раскрывать молнии на ее сапогах.
Был ли я когда-нибудь в своей жизни более счастлив в обладании женщиной, чем в тот момент, когда впервые снимал с ее ног обувь, а потом укладывал ее ноги на кровать и накрывал ее, спящую, овчинным тулупом?
Она вдруг неожиданно всхрапнула, как молодая лошадка, нахмурила брови, поджала колени к животу, и опять лицо ее стало спокойно, а дыхание не слышно.
Я вышел на двор, поднял со снега треснутое полено и разорвал его на две половинки.
Как много жизни было во мне в ту минуту!
И грех мой всегда предо мною.
Что значит «грех»? Он – часть меня самого? Он – запретное желание? Безумная мечта? Чувство? Страшная мысль, однажды пронзившая мозг? Блеснувшее видение? Поступок? В чем его суть? Можно ли изъять его из себя? Почти всю сознательную жизнь я ощущаю его присутствие в себе как тяжелую и неведомую мне вину перед кем-то. Будто слышу далекий голос: «Ты осужден еще до твоего рождения!» Голос слабый, но не умолкающий.
Грех…
Из какой предвечной дали он пришел и почему обжился именно во мне, словно возвышенное, но отвергнутое всеми существо, изнемогающее от отчаяния? Почему моя душа стала его приютом? Я почувствовал это задолго до того, как прочел покаянный псалом Давида. Просто однажды, прислушиваясь сердцем, уловил сквозь учащенное биение: кто-то отметил меня среди миллионов и смотрит в ожидании…
Он, несомненно, был личностью. И я обрадовался, что отныне не одинок. До него я был одинок всегда, и, значит, кто-то должен был прийти, чтобы скрасить мое сиротство. Нас объединила идея – раскрыть божественную тайну творения, несмотря на непроницаемую завесу огня, которой она была защищена ото всех вожделенных глаз. И я догадался: он знает больше меня.
Так у меня появился собеседник.
Иногда мы надолго расставались, и я вновь забывался каждодневной жизнью мертвецов, в которой пьют, едят, дерутся, зарабатывают и тратят деньги, пытаются возвыситься друг над другом, стареют, исчезают и тотчас заменяются новыми армиями таких же трупов, хмельно марширующих из одной пустоты в другую. Но чем дальше я уходил от него, тем настойчивее он требовал: «Мы оба одиноки, потому что решились на невозможное! Как выдержим порознь? Я погибну от голода, а ты от печали. Дай мне пищу, а я укажу тебе путь!» И я возвращался. Наши встречи всегда были полны сумасшедших, безудержных планов. Мы были изгнанниками, безумцами, поэтами. И чем дольше была разлука, тем дерзновеннее мечты. Будущее получало иные горизонты, обрамлялось потусторонними пейзажами, и я вдруг ощущал себя над миром. Этот короткий восторг всякий раз оставлял после себя необъяснимое чувство вины перед священным молчанием тайны, которое всегда было мне ответом, и еще какой-то безграничной и никогда не излечимой тоски. Но кто думает о похмелье, наливая бокал?
И все же в детстве его не было. Лишь изредка снились странные сны и возникали удивительные фантазии. Не было его и на исходе отрочества, когда впервые открывались мне голубые дали планеты, на которой мне предстояло жить бесконечно долго. И не дышал он в мою спину в ту минуту, когда я прижимал свои губы к мягким губам Марии, пахнущим яблоком, и с блаженным ужасом видел так близко ее темные глаза, золотом блестящие в полутьме.
Впрочем, я опять лечу сквозь годы. В то время я был горд собою. Я чувствовал: я избран свыше. Мир земной, дары которого с такой магической силой прельщали человечество, лежал где-то далеко внизу под моими крыльями, как навсегда испорченный пейзаж, недостойный моего участия в нем. Из всех даров я взял в небо лишь один: любовь к женщине. И этот единственный, обожженный пламенем, драгоценный камень я крепко сжимал в своем кулаке. Я был уверен: его огонь из иного бытия. И значит, это мой огонь. Коварная змея отчаяния еще не подползла к моим ногам, не обвилась вокруг них и не остановила на мне злой пристальный взгляд, примериваясь: достоин ли я того, чтобы тратить на меня горячие капли яда. Я был объят жизнью, как руками заботливой матери, и потому с жадностью читал книги о смерти. Смерть замыкала собою треугольник: Бог – женщина – я, где самым непостижимым, самым загадочным был я. Я – это кто? Жизнь во мне – это что? Я и жизнь во мне – это одно и то же? И с какой целью я так тяжко обременен этими вопросами? Именно смерть являлась запретной дверцей в тайники сокровенного. Только там могли находиться главные ответы. Отворить ее, узнать истину и поскорее захлопнуть, унеся желанное… Рискованное путешествие! Но я был уверен, что могу заглядывать в послесмертие без страха
Кругом лежал снег. Им были усыпаны зеленые ветви елей, он украшал столбы забора и покрывал дорогу. И этот снег, и ветви елей, и дорога впервые были наполнены какой-то новой, светлой судьбой. В ней не было места греху. Я был свободен, как в детстве. Все обрело возвышенный смысл, все сияло радостью, потому что в десяти шагах от меня в деревянной сторожке на продавленной кровати под овчинным тулупом в поношенном джемпере и шерстяной юбке спала моя возлюбленная – моя высшая сила, моя главная правда, мой взлет к недоступным горним пределам.
Он появился передо мной внезапно – может быть, я не заметил его издали потому, что шел в своих мыслях и смотрел себе под ноги.
– Милейший, не слишком ли часто твоя курточка стала рисоваться возле этой парадной? – сказал он, глядя на меня сверху вниз. – Мне не нравится ее фасон. Да и цвет не нравится.
Я никогда прежде не стоял с ним рядом: он оказался на голову выше меня. Я сразу понял по звучанию его голоса и по тому, как злобно он подбирал слова, стараясь в каждом из них умалить меня, что он ждал меня здесь, может, долго, и дело клонится к драке. И я мгновенно подумал: достаточно ли у меня сил после болезни драться с таким противником. Думаю, он был парень не робкого десятка, во всяком случае, он привык к тому, что его большой рост должен был сразу подавлять противников морально, а дорогое кожаное пальто значительно ширило его плечи. Хотя я еще прежде отметил, что при таком росте и плечах шея у него могла бы быть мощнее, а это значит – руки у него длинные, но тонкие и не обладают крепкой хваткой.
– И фасон, и цвет, – продолжал он. – Понимаешь, что это значит?
Я не вытащил рук из карманов куртки, но внимательно следил за началами всех его движений. Конечно, моя нейлоновая куртка выглядела очень жалко рядом с его кожаным пальто.
– Я, кажется, вопрос задал? – сказал он, прищуривая глаза и стараясь унизить меня еще сильнее. Он, видимо, угадал, что я застеснялся своей дешевой одежды. Глаза у него блестели, и губы нервно кривились.
Я молчал. Я видел: его начинало бесить то, что я молчу, но при этом смотрю ему в лицо.
– Может, ты глухой? Может, с тобой знаками надо говорить? – произнес он издевательским голосом и улыбнулся во весь рот, оскалив зубы.
«Нет, я не скажу ему ни слова! – твердо решил я. – Если я не смогу победить его в драке, то все же не доставлю удовольствия видеть меня униженным».
Я смотрел ему в лицо.
И я чувствовал: еще секунда, и он не выдержит.
– Прошу! – торжественно произнес он, раскрыв ладонь в кожаной перчатке, и указал мне жестом, чтобы я шел впереди него по набережной. Жест подразумевал: он тоже пойдет вместе со мной.
Мы пошли рядом. Я специально задержал шаг, чтобы не быть конвоируемым.
Так мы прошли небольшое расстояние, свернули в переулок.
Он остановился возле старинной парадной и, толкнув дверь, кивком головы пригласил меня зайти внутрь.
Я вошел, и таким образом он все же оказался позади меня.
– Вперед, вперед! – командовал он. – Такую сволочь, как ты, нужно давить ногтем, как клопа!
Мы стали подниматься по лестнице. Я спиной чувствовал его дыхание. Лестница была с низкими удобными ступенями и старинными перилами, в которых было выломано много фигурных балясин. Лампы не горели. И все освещение шло от окон.
В сумраке лестничной клетки я поднимался, не оборачиваясь. Я не испытывал страха, а только яростное отвращение к происходящему: я выполнял его команды. И еще меня заботило – не ударит ли он меня сзади неожиданно.
Вдруг я подумал: я ведь совсем не знаю, куда иду. Что, если здесь находятся его товарищи? Если он окажется не единственным моим противником? И они как-то надругаются надо мной…
Но я уже не мог остановиться.
Мы продолжали подниматься.
Наконец последний этаж остался позади: мы взошли на глухую полутемную площадку перед дверью на чердак.
И едва мы ступили на нее, сильнейший удар в затылок потряс меня. В глазах у меня потемнело, и дыхание перехватило. Я резко обернулся к нему, и он ударил еще. Я поскользнулся на каких-то очистках, валявшихся на площадке – кожура апельсина это была или гнилая картошка, – и упал возле самой стены. И тут он принялся бить меня ногами. Но и ему не повезло: он неудачно повернулся и проехался плечом по стене. Этого времени было достаточно, чтобы я успел вскочить.
И вдруг я понял: я впервые дерусь за женщину, которую люблю. И не просто за любимую женщину, но за обладание любимой женщиной я бьюсь с моим противником, который тоже хочет ею обладать. Десять лет назад я дрался с Кулаком. Вернее, он избивал меня, как хотел. А он хотел. Я тогда ударил его всего один раз. Первый. Но я дрался уже не за любовь и не за женщину. Ибо уже не было ни женщины, ни любви. Ни у меня, ни у него. Здесь же все было по-другому. Здесь была награда победившему. Словно яркое пламя, меня охватило невиданное наслаждение. Я дрался неистово, с радостью, но силы сейчас были не равны, я очень ослабел после больницы, и я опять стал пропускать удар за ударом. Я чувствовал, что лицо мое густо измазано кровью, которая сочилась из носа и из губ, голова моя звенела, но сердце мое билось сильно и быстро, и кровь кипела в моих венах.
Вдруг его лицо крупно возникло прямо передо мной, очень близко, большой блестящий лоб, переносица, сопение рта, и я ударил его кулаком в лоб с такой силой, что мне почудилось, что от этого удара кость треснула в моей руке. И сейчас же я ударил в эту точку его лба снова с еще большей силой.
Он отшатнулся от меня, схватился сразу обеими руками за перила, как-то дико, безумно посмотрел на меня и стал оседать. В этот момент я мог добить его. Но я стоял рядом с ним, не двигаясь.
Некоторое время он сидел на корточках, потом начал подниматься, поворачиваясь ко мне, и я приготовился нанести ему еще один удар.
Продолжая подниматься, он повернулся ко мне сначала лицом, потом боком, потом спиной и, покачиваясь, неверными шагами молча начал сходить по лестнице вниз.
Перегнувшись через перила, я смотрел, как он спускается.
Наконец далеко внизу стукнула парадная дверь.
Тогда и я начал спускаться.
Я вышел на набережную и увидел его невдалеке: он стоял возле водосточной трубы, держась за нее обеими руками. Увидев меня, он отер лицо платком и пошел прочь.
Я смотрел ему вслед. Я смотрел, как он удаляется, как все дальше и дальше от меня темнеет его высокая фигура в кожаном пальто и без шапки. Я вдруг понял, что шапку он обронил там, на верхней площадке у чердачной двери. Наконец он скрылся за поворотом. Я остался на набережной один.
Я отошел к огромному тополю, росшему среди талого весеннего снега возле гранитных плит канала, и прислонился к его широченному стволу.
Проходившая мимо меня женщина в поношенном зимнем пальто и с хозяйственной сумкой в руке косо посмотрела на меня, прошла мимо, но, сделав несколько шагов, остановилась и вернулась.
– Что с вами? У вас все лицо в крови, – спросила она.
Я посмотрел на нее и, улыбаясь, сказал:
– Я счастлив.
Какие нежные, жаждущие любви губы у Ирины!
А сейчас – бережные, осторожные.
Она легко касается ими кисти моей руки, прижав их к рельефной полоске шрама, ползущего от костяшек к запястью.
И так застывает.
Мои пальцы овеяны дыханием из ее приоткрытого рта. Темные глаза взглядывают на меня исподлобья.
– Это ножом?
Я глажу ее по голове. По тяжелым густым волосам, которые так люблю.
– Тебе было больно?
Для нее главное – было ли мне больно. Испытал ли я страдание.
– Не помню.
Это ложь.
Я соврал ей.
Я помню.
Я ничего не забыл.
Я хорошо помню тот день…
Военно-морская база в Балтийске. Построена немцами – как «ключ» к Балтийскому морю. Прежнее название – Пиллау. До транспортного коридора из северных проливов Скагеррак и Каттегат ходом в тридцать узлов – два с половиной часа. После войны перешла Советскому Союзу вместе с городом Кенигсбергом, где в разрушенном соборе покоится прах Иммануила Канта. (Две вещи не мог уразуметь великий германец: звездное небо над головой и нравственный закон внутри себя.) Линии бетонных причалов, корабли, выкрашенные «шаровой» краской под серо-синий цвет моря, высокий кряжистый маяк. Все здесь прочно, основательно. Воздух полон запахами воды, железа, мазута, дыма. А на пляже неожиданно пусто. И просторно. Будто нет всей этой военщины, тысяч тонн легированной стали, приказов, погон на плечах, парада субординаций и самомнений, а есть лишь туманная даль. Светлая. Романтическая. И после шторма, бродя у кромки воды, можно собирать янтарь, слушая, как волна с легким шорохом подкатывает к твоим ступням и медленно и уже беззвучно отступает обратно в море. Рыжеватые, иногда весьма крупные куски доисторической смолы, полупрозрачные при взгляде на солнце, золотисто поблескивают на мокром песке.
Я стоял на причале возле ржавого дизеля, давно разграбленного, без форсунок и боковых крышек, снятого в незапамятные времена с какого-то тральщика и, очевидно, забытого здесь навсегда под дождями и непогодой. Горящая сигарета пряталась в моем кулаке, укромно грея изнутри согнутые пальцы. Я подносил кулак ко рту, быстро затягивался дымом и опять убирал руку за спину. Передо мной метрах в двадцати возвышался мой корабль. Это был сторожевик тридцать пятого проекта – некрасивая, но мощная посудина с двумя пушками, бомбометными установками, торпедными аппаратами и сотнею человек команды. Аббревиатура – СКР. Я до сих пор помню все эти проекты – тридцать пятый, шестьдесят первый, их внешний вид, вооружение. Зачем все это осталось в моей памяти? Куда теперь деть эти цифры?
Светило солнце, и отраженные от воды блики играли на носовой части корабельного борта.
И была поздняя весна.
Наверное, это главное. Струйки аромата от свежей листвы вдруг пробивались сквозь нефтяной воздух, заставляя грудь дышать с тем сладостным волнением, с каким вдыхает в себя жизнь молодой, еще полный сил организм. Весной сердце особенно томится по не пришедшей любви и жаждет справедливости. Цветение всегда и прекрасно, и болезненно.
Маруся выбежал из надстройки корабля, хлопнув за собой дверью, бросился к трапу, перекинутому на берег, широко размахивая руками, вращая ими, точно хотел изобразить мельницу, маленький, рыжеволосый, будто с золотым огнем на голове, загремел тяжелыми ботинками по шаткой металлической плоскости, прыгнул на причал, упал и тут же вскочил на ноги. Он был в мятой синей робе, в какой мы ходили ежедневно. Выцветший гюйс с тремя белыми полосками на голубом фоне был порван и съехал с его спины ему на плечо.
Сейчас же следом за ним высыпала на палубу орава матросов, за которой поспешал «бычок» Чернов. Щелчком я незаметно отправил сигарету в утробу дизеля и сунул пустые ладони в карманы брюк – на территории базы не разрешалось курить, и мне совсем не светило получить пару нарядов «вне очереди». Но, похоже, командиру БЧ-5, а сегодня – дежурному офицеру старшему лейтенанту Чернову было не до моего недокуренного охнарика.
– Чтоб! Вы! Все! Сдохли! – обернувшись, выкрикнул Маруся с отчаянным надрывом в голосе и, прыгая через рельсы, по которым ходил при погрузках ганзовский портальный кран, бросился бежать, мелькая рыжей головой.
Матросы кинулись за ним.
– Догнать! – хрипел Чернов. – Салажонок! Из льял не вылезешь! А ты что, блядь, встал?! – он ткнул меня здоровым кулачищем в плечо с такой злобой, словно хотел сбить с ног. – Ждешь отдельный приказ?!
Не соображая, что делать, а только чутьем уловив: произошло из ряда вон выходящее, я побежал следом за матросами, лишь теперь запоздало отметив: китель офицера был местами усыпан обрывками прилипших макарон, которые он брезгливо стряхивал пальцами. В моем коротком взгляде на Чернова это зафиксировалось, но только сейчас на бегу я это осознал. И я сразу понял: кто-то швырнул в него полной миской. На обед были макароны по-флотски. Вареные рубленые макароны с кусочками мяса – нас часто кормили ими. Кусочки мяса были такими крохотными, что мы прозвали это блюдо «макароны с мусором». И поскольку ловят убегающего Марусю, то скорее всего он и запустил в Чернова миской. Хотя это полный бред. В такой поступок нельзя поверить. Маленького роста, а рядом с громадным Черновым – просто ребенок, Маруся не способен был ответить ни на одно оскорбление, ни на одну обиду. Не то что офицеру, который был для него не только начальником, но и много старше и сильнее его, – никому вообще. Он не умел драться. Над ним измывался кто хотел. А хотели многие. «Доводили», что называется, издевочками, шуточками, пародировали. И он только улыбался. Эта виноватая улыбка словно говорила: «Зачем? Я все равно не смогу вам ответить». И лишь один раз я увидел, как он заплакал. Это длилось секунду. Просто что-то сверкнуло в его глазах. Он был откуда-то из-под Вологды, говорил тем местным говором на «о» – «Х-
Увидев перед собой стену, Маруся повернул влево, потом помчался по дуге, наклоняясь вперед, спотыкаясь, размахивая руками.
Ему преградили дорогу.
Тогда он кинулся к кораблю.
– Что случилось? – спросил я бежавшего рядом трюмного машиниста.
– Маруся влепил в бычка макаронами.
– За столом?
– Конец карасю!
Пять человек окружили безумца.
Каждому хотелось схватить его и передать командиру. При том что каждый считал, что делает доброе самому Марусе.
Став старше, я пойму: толпа страшна тем, что в ней складываются не интеллекты, а инстинкты: догнать! Скрутить! Убить!
Но я тоже был в той толпе.
Оказавшись в ловушке, Маруся вдруг достал из кармана крохотный перочинный ножичек, которым он вырезал из найденного янтаря кораблики, раскрыл его и, озираясь, закричал:
– Не п
Глаза его были полны огня.
– Мне б
Этим крохотным перочинным ножичком курицу нельзя было зарезать. Но он держал его так, словно это был меч воина. С замахом.
– Маруся! – прошептал я, делая к нему шаг и протягивая, словно для помощи, руку.
Он наотмашь полоснул ножичком сквозь воздух и попал по кисти моей руки, раскроив ее от указательного пальца к запястью.
И замер, потрясенный.
Рана на руке разошлась бело-розовыми краями.
Я даже боли не почувствовал, только сильнейший ожог.
Наши глаза встретились.
С зачарованным ужасом и с безмерным чувством вины смотрел он на мою рану.
– Кранты тебе! – процедил сквозь зубы Чернов. – Под трибунал пойдешь! Отвоевался!
Плохо понимая, что происходит и реальны ли вокруг него этот солнечный день, военный корабль, лица матросов или это сон, от которого можно пробудиться, Маруся выронил ножичек, развернулся и, обхватив огненную голову ладонями, на прямых, как палки, ногах прошагал к краю причала. И с диким криком бросился в воду.
– Ох, мать твою! – прошептал Чернов.
И несколько секунд висела тишина.
Чернов обвел матросов испуганным взглядом.
– Что стои́м?!
Он стащил с себя китель, сбросил фуражку и, как был в брюках и туфлях, кинулся следом.
Мы подбежали к краю причала.
Чернов тут же вынырнул, ища Марусю, и, не найдя его, глядя на нас, спросил в панике:
– Где он?
Никто ему не ответил.
Отплевываясь, загребая ручищами, он ринулся вправо, отплыл на несколько метров, затем повернул влево, завращался в воде, безумно озираясь.
– Где?!
– Может, занесло под кранцы?
– Двое ко мне! – заорал Чернов. – Круг на воду! Штормтрап! Штормтрап на причал!
Стащив с себя форменки и скинув ботинки, два матроса прыгнули к нему, подняв тучу брызг. В воде они заколотили ногами, руками, зафыркали, сталкиваясь друг с другом.
Человек двадцать высыпало с корабля.
– Может, шлюпку спустить? – предложил кто-то.
– Какую шлюпку! Пока ее спустишь!
Все неотрывно смотрели на воду.
Время шло.
Маруси не было.
Людей объял ужас.
С носа корабля бросили спасательный круг, чуть не попав им в тех, кто был в воде. Наконец оттуда же сверху, с высоты форштевня закричали:
– Вон! Голова всплыла!
Взмахивая ручищами, Чернов рванулся к рыжей голове и неподвижному туловищу Маруси, распластанному на воде в нескольких метрах за форштевнем корабля. Лицо Маруси было погружено в воду, как у утопленника. Чернов охватил паренька, прижал к себе и потащил к причалу.
– Помогайте! – хрипел он на матросов. – Голову держите! Полные легкие воды!
Вместе они потащили Марусю к берегу.
С причала скинули штормтрап – переругались, не зная, к чему привязать его. Закрепили.
Два человека спустились по штормтрапу и, держась за веревки, протянули вниз руки, готовясь принять тело Маруси.
Голова матроса безвольно клонилась ему на грудь.
– Врача! – заорал Чернов. – Врача, блядь!
Лейтенант Горликов, корабельный врач, спал. Его разбудили, истерично колотя в дверь каюты. Взлохмаченный и испуганный, он примчался в одной тельняшке и трусах.
От намокшей одежды даже крохотный Маруся был тяжел. Все тело его было расслаблено, руки свисали, голова перекатывалась от плеча к плечу. Очень долго его поднимали.
Наконец вытащили наверх и положили на бетон.
Горликов посмотрел зрачки, потрогал пульс на сонной артерии.
– Сердце стоит! – в некоторой растерянности проговорил он, обращаясь то ли к самому себе, то ли сразу ко всем.
И начал делать закрытый массаж сердца.
Вылез мокрый Чернов. Вода стекала с него ручьями. Встал рядом.
– Что? – спросил он.
– Реанимацию вызывайте!
Мичман побежал на корабль звонить в «Скорую».
Горликов продолжал свое дело. Неистово. Задыхаясь после сна.
Чернов молча смотрел на него.
Сколько прошло времени… Полчаса. Может, больше.
– Всё, – вдруг произнес Горликов, отирая лоб тыльной стороной ладони и стоя на коленях. – Ушел.
– Как ушел? – не поверил Чернов. – Лицо порозовело. Порозовело же лицо!
Горликов поднялся на ноги. К его некрасивым коленям прилипли мелкие камушки, воткнувшись в кожу.
– Я не Бог, – сказал он. – Обратно не возвращаю.
Этот бледный человек с худым лицом, в длинных сатиновых трусах и тельняшке и точно не был похож на Бога.
Чернов замотал головой и властно потребовал:
– Продолжай! Как дежурный по кораблю…
Он хотел приказать, но, увидев, как Горликов застывшими глазами смотрит на неподвижное тело, лежащее в луже воды, сам опустился на колени и начал делать Марусе закрытый массаж сердца.
– Где Скорая?! – хрипел он.
Это было похоже на дикую отчаянную борьбу с невидимым противником – смертью, которая… Вот она! Рядом!
И могучий человек Чернов, командир электромеханической части корабля, с юности привыкший к железу, к многотонным двигателям, к власти над десятками тысяч лошадиных сил, крутивших гребные валы, яростно боролся с этим невидимым противником и упрямо верил, что одержит победу. Он готов был сломать Марусе ребра – ребра можно починить, ребра срастутся, – лишь бы вернуть в эту грудную клетку хотя бы слабый поток жизни.
– Есть черта, Саша, – тихо промолвил Горликов, тронув его за плечо. – За ней не наши владения. Будь ты хоть министр обороны.
Только теперь мы осознали, что Маруся «ушел», ушел у нас на глазах – то есть его здесь нет и больше не будет. И никакой врач, никакой командир БЧ не вернет его обратно. И никто не вернет. Он лежит на бетоне возле наших ног. Но его уже ни о чем нельзя спросить, нельзя окликнуть, даже попросить у него прощения.
Всего час назад он сидел вместе со всеми за столом, поедал алюминиевой ложкой макароны и, быть может, думал пойти на берег моря, туда, где шумно от волн. Он любил бродить у воды в одиночестве и собирать янтарь.
– Что с рукой? – спросил Горликов, наконец заметив вокруг свежие кляксы крови.
Я показал.
– Зашивать надо.
Предутренний свет был робок. Край моря обозначился тонким белесым штрихом. Но над военной базой возвышалась тьма. Горели огни, чернели мачты ошвартованных кораблей, причудливо дыбились космические антенны и чаши локаторов. Надстройки миноносцев выявлялись из полумрака серыми кубическими объемами. И, попадая в электрический луч, сверкали натянутые тросы. Все затаилось, все дремало в полутьме, готовое вдруг проснуться, стряхнуть с себя сон и, прижав зубастую пасть к железным лапам, ощериться и зарычать. Лишь черная вода без единой морщинки отражала каждый отдельный фонарь, каждый случайный блеск. И высокий маяк Пиллау был похож на оплывшую свечу.
В этом городе ветры частые гости, дуют немилосердно с просторов Балтики, гонят к берегу, к желтым песчаным дюнам шумящие волны с белой пеной на гребнях. И листва на деревьях волнуется и трепещет. Но сейчас была тишина, такая прозрачная, что я слышал, как работает мощный дизель в утробе большого грузового судна, которое шло по каналу, беззвучно скользя в воздухе ходовыми огнями.
Я стоял на палубе за башней 76-миллиметровой пушки и курил «Памир» – крепкие дрянные сигареты. На пачке был изображен одинокий турист среди гор. Мы называли эти сигареты «Нищий в горах». Дешевле их не было.
Десятки самых разных мыслей, противоречивых, то бегущих в одном направлении, то нападающих друг на друга, метались в моей голове сами собою, но уже как-то бессвязно. Я устал от них, но мучительно не мог заснуть, лежал на спине, переворачивался с бока на бок, наконец вылез из своей койки второго яруса, надел робу, что было трудно с забинтованной рукой, и поднялся на палубу. Тяжелый жернов продолжал крутиться в моей душе, перемалывая одни и те же видения: «Сердце стоит», то есть не бьется, а неподвижно лежит в груди. Эта картина ужасала и в то же время притягивала меня. Сочетание слов то распадалось на части, как детская постройка из кубиков, то вырастало каменными буквами до неба. И теперь, в три часа ночи, ощущая под собой стальную прочность корабля, затягиваясь горьким сигаретным дымом, я в одиночестве смотрел на предрассветное море и ни к одной из этих мыслей не мог себя прирастить. Я только слышал их. Но вот что странно: мгновениями я испытывал внезапное счастье – желание куда-то уехать, попасть в какую-то другую, будущую мою жизнь. И чтобы непременно там со мной была женщина. После Веры я никого не полюбил. Ночные огни и тишина только усиливали это желание. Что-то манящее струилось ко мне из глубины ночи. Я не мог понять –
– Брось этот горлодер за борт! – услышал я голос лейтенанта Горликова.
Я обернулся и подумал, что он хочет отчитать меня за курение, да еще ночью, когда я должен вместе со всеми находиться в кубрике. Я был старший матрос, а он офицер. Но, подойдя, он протянул мне раскрытую пачку дорогих болгарских сигарет с фильтром.
Я взял длинную сигарету. Он щелкнул зажигалкой. Я прикурил.
Он тоже закурил.
– Что они не поделили? – спросил он. – Не знаешь, из-за чего сыр-бор?
– Ребята говорили, из-за какой-то фотографии. Маруся закрепил ее в рамке расписания по тревогам. Но я думаю, не из-за этого.
– Из-за чего же?
– Довели.
Он пожал плечами.
– Никто не знает, какой у кого предел, – произнес он задумчиво.
И мне захотелось объяснить ему, и именно сейчас, когда вокруг ночь и нас только двое, что все получилось не так. Само получилось. Я протянул руку Марусе, чтобы остановить его.
– Я думал ему помочь, – тихо заговорил я, повернув лицо к лейтенанту.
– Благими намерениями дорога в ад выстлана, – Горликов шумно затянулся табачным дымом и медленно выдохнул его длинной струей. – Было бы хуже, если бы он попал кому-нибудь в живот или в шею. Рука заживет. Вот что писать теперь его матери? Есть же у него мать и отец. Наверняка, и бабушка с дедушкой живы. Что им писать? – он стряхнул пепел прямо на палубу, и мне почувствовалось, что в этом неприличном для моряка действии был какой-то протест. – Сашка тоже… Грубый, конечно. Но сколько я его знаю, никому говна не делал. Сам разбирался. Теперь затаскают. А на нем «коза» висит с прошлого года, драка с ментами. Механик от Бога. Железки свои знает. И, главное, любит их. Найди еще такого специалиста!
Мы надолго замолчали.
Вдруг я увидел: стало просторнее. Побежал по воде мелкий блеск. Повеяло ветром. Нежно! Едва-едва! Корпуса кораблей, пушки, ракетные блоки, торпедные аппараты – все обрело серо-синий цвет. На оранжевой полосе неба возникли стрелы подъемных кранов, точно фантастические птицы уселись на громадных судоремонтных доках.
– Неделю – свободен! – Горликов кинул окурок в воду. – В машинное отделение не лезь. Занесешь заразу.
И ушел.
Я остался один.
Маленький перочинный ножичек…
Кстати, кто-то подобрал его. Помню руку, которая потянулась к нему и захватила его в пальцы.
Через полчаса протрубили подъем.
Я уже говорил, что ко всем действиям Елены Васильевны, ко всем переменам ее настроения, к ее лицу и взгляду относились такие понятия, как «ни с того ни с сего», «неожиданно», «внезапно», «вдруг». Она, безусловно, была красивой женщиной. Но с признаками преждевременного старения, которые накладывали на ее внешность печать некоторой скорбности. Особенно когда она улыбалась. Словно сама ее красота испытывала страдание. Миниатюрная, с маленькой ножкой – туфельки носила тридцать четвертого размера, – Елена Васильевна была как статуэтка. И обладала при этом безупречным вкусом. Ни разу не видел я, чтобы она оделась как-то несуразно. Чтобы обувь не подходила к платью. Чтобы не сочетались цвета. И украшения подбирала изысканно. В этом проявлялся художественный талант. Ювелирных изделий у нее было много. Она питала к ним слабость, и муж задаривал ее серьгами, брошами и браслетами. На ее пальцах сверкало одновременно не менее четырех колец. Всегда серебряных. Золото она не любила, и единственным золотым кольцом было обручальное, которое, став вдовой, она все равно продолжала носить на безымянном пальце правой руки, как принято у православных. Для хранения украшений у нее имелась шкатулка с инкрустацией перламутром в японском стиле. Ирина однажды показала мне эту шкатулку: островерхая гора, пагода среди цветущих деревьев. Мы сидели рядом на диване в ее комнате. Едва касаясь меня локтем, она поведала, что в детстве для нее не было большего наслаждения, чем вы́сыпать содержимое ларчика на покрывало кровати и, примеряя каждую вещь к себе, складывать обратно. Но особого внимания заслуживают глаза Елены Васильевны. Крупные на тонком смуглом лице, они то смотрели из нее наружу, излучая доброту и любовь, и прозрачно сияли нежным карим цветом, то вдруг погасали. Тогда они делались черными, бесконечной, трагической глубины и как бы засасывали этим темным сквозняком в себя, в бездну только ей одной открытого отчаяния. Впрочем, смутившись, вы первым отводили взгляд. Прямая, торжественная – ни разу не видел я ее сутулой, – она очень хорошо двигалась. Жесты ее рук, повороты головы почти всегда были наполнены содержанием, и вам казалось, что это только для вас, чтобы расположить к себе, покорить, обаять, – как неожиданное объяснение в любви. Но случалось, она проваливалась в какой-то свой закрытый мир, в который вам входа не было, и исчезала совершенно. В растерянности вы начинали искать причину и, не найдя таковой, со страхом сознавали, что перед вами проблеск безумия. Прекрасный и страшный. В такой момент было бессмысленно к ней обращаться. Елена Васильевна становилась мертвой, смотрела и не видела. Но проходила минута, и наваждение покидало ее. Она могла вдруг перекреститься – на улице среди прохожих, в кухне за приготовлением еды. Что толкало ее к наложению на себя крестного знамения, оставалось тайной. В ней постоянно шла духовная работа. Но трудиться вместе с ней на этой ниве было невозможно, она никого не допускала. Отдельно скажу об ее волосах. Ее волосы, что бы она ни делала, в каком душевном состоянии ни находилась, жили своей, отдельной жизнью. Волосы не подчинялись ей. Они были то сверкающим ливнем, спадающим с ее головы до самого пола, то превращались в громадный узел на ее затылке. Но вы чувствовали, что в этом узле затаена взрывная энергия. Обе ее дочери унаследовали от нее эти буйные непокорные волосы, их природную тяжесть, дремучесть и могучую силу.
Была середина дня, воскресенье.
Мы встретились с Ириной на ступенях башни городской думы и по горячему тротуару пошли к зданию Адмиралтейства, шпиль которого горел в конце Невского проспекта в солнечных лучах. Последнюю неделю я провел в сторожке у финского дома, окруженный детскими голосами и криками воспитательниц, и успел за это время истомиться по ее красоте.
Женская красота всегда была моим наваждением. Школьником начальных классов я угадал ее отличие от любой другой красоты, с которой встречался мой взгляд. Эта редкая красота существовала сама в себе. Она ничего не дополняла собой, ни с чем не сливалась и не была похожа ни на красоту закатного неба, ни на красоту произведений искусства. Всегда неожиданная, она проникала в самые потаенные глубины сердца. И все, что мне открывалось в этом мире, я познавал через ее загадочный образ. Она была как увеличительное стекло, позволявшее увидеть тайное.
Красота Ирины была особенная, не глянцево-журнальная, не общепринятая за эталон. Крупные черты, полупрозрачные тени над и под глазами, ослепительные белки. Возможно, кто-то вообще не посчитал бы ее красивой. Но для меня с самого первого мгновения она была окружена сиянием. Всякий раз, когда после перерыва, даже очень короткого, я смотрел на нее, сердце мое окатывало восторгом.
В тот июльский день она надела цыганскую юбку, туго затянутую на талии, и яркую блузку с просторными рукавами, широко распахнутую на груди, отчего ключицы оказались обнаженными и наклонные линии загорелого тела, идущие от открытой шеи к ее плечам, выглядели особенно женственно и вожделенно. Что-то лебединое проглядывало в их наклоне.
Мы шли, сплетя руки в пальцах. Ей нравилось переплетать наши пальцы. Словно это был живой замо́к, соединявший нас. Мы не только так ходили, но часто и сидели и даже лежали, и наши руки как бы жили отдельно от нас и легкими пожатиями сообщали нам: я с тобой, я рядом.
Город наслаждался теплом, блистал отражениями витрин, был просторен и светел; на каждом шагу торговали мороженым. Мы прошли весь Адмиралтейский и Конногвардейский бульвары, более глядя под ноги, чем по сторонам, подышали влагой у фонтана, сели на скамью. Ирина положила голову мне на плечо. От порывов ветра вскипала листва, доносились фразы гуляющих по аллее, мелькали бескозырки и синие гюйсы военных моряков. Потом мы встали, добрели до площади, свернули на канал и, когда подходили к ее дому, рассоединили наши руки. Так происходило каждый раз, когда мы оказывались возле его стен. Словно дом выставлял передо мной невидимую ладонь: дальше нельзя! И мне требовалось усилие, чтобы преодолеть его протест и войти. Над перекрестком в моей комнате мы вели себя как безумные любовники, ненасытные и свободные. Там был наш ковчег. Там мы могли позволить себе что угодно. Но в их квартире, где над каждой фотографией, над каждым предметом витал дух ее отца и его трагической смерти, где прежде так ласково и заботливо принимали Юрочку, я чувствовал себя чужим и более того – не желанным. Это никак мне не показывалось ни ее матерью, ни сестрой, однако едва я вдыхал запах их комнат, как ощущение скованности охватывало меня. Я никогда не прикасался к ней в их доме и не произносил слов, которые могли бы выдать нашу близость. Мы давно говорили друг другу «ты». Но даже это естественное «ты», особенно мое, обращенное к ней, вызывало во мне потаенный стыд, словно и на это я не имел права. Думаю, я просто пытался увидеть себя их глазами. И в их глазах я был нехорош.
Когда мы достигли второго этажа, внизу хлопнула дверь, послышался быстрый топот легких ног, шумное дыхание, и мы увидели Настю, взбегавшую по лестнице следом за нами.
– Кричу им: стойте!
Прыгая через ступеньку, она догнала нас и с трудом вымолвила:
– Вы чего – совсем глухие?
Ее темные глаза блестели, колокольчик густых волос растрепался.
– Откуда ты? – спросила Ирина.
– На выставке была. В Манеже, – выпятив вперед нижнюю губу и сильно дунув изо рта вверх, она поправила свалившуюся на лоб прядь. – Есть хочу! Отрывать куски мяса зубами! Жевать! Глотать! Насыщаться!
– Это твое хроническое состояние.
– В отличие от некоторых престарелых, я развиваюсь, и мне нужна нормальная пища, а не жалкое эскимо за одиннадцать копеек на деревянной палочке за целый день!
– Сейчас наешься. Мама что-нибудь приготовила.
Звякнув ключами, мы вошли в прихожую.
– Есть кто? – крикнула Ирина в глубину квартиры.
Из большой комнаты к нам вышла Елена Васильевна. Она вышла царственной походкой в длинном вечернем платье, черном с кружевами, на ее ногах блестели лакированные туфли на высоком каблуке, и на обнаженных по локоть руках тяжелели браслеты. Руки у нее были сложены перед грудью, ладонь к ладони, словно она хотела о чем-то известить нас прямо сейчас.
– Я не услышала, как вы пришли! – произнесла она с какой-то светлой печалью в голосе. – Смотрела в окно.
– Мамочка! Кушать! – Настя провела ребром ладони по своему горлу. – Умираю! Где съедобные запахи? Где мясо и пироги?
Нажимая носком тенниски одной ноги на задник тенниски на другой ноге, чтобы не наклоняться и не развязывать шнурки, она стащила поношенную обувь со ступней и подтолкнула ее под вешалку.
– Кушать… – повторила Елена Васильевна задумчиво. – Да! Конечно! Вы же голодные… – и словно в прострации, перевела взгляд на Ирину. – Я ничего не приготовила.
– Как ничего?! – испугалась Настя, скидывая рюкзачок.
– Со мной произошла странная вещь, – заговорила Елена Васильевна. – Я обнаружила, что у меня нет ни копейки денег. Причем выяснилось это уже в магазине возле кассы. Как такое могло случиться – не знаю. Я точно помнила, что у меня есть десятка.
– То есть совсем нечего пожевать? – Настя запустила расставленную пятерню в волосы, продвигая ее ото лба к затылку и напряженно изгибая брови. – Хоть шаром покати?!
– Елена Васильевна! – я внезапно осознал, что у меня появляется возможность расположить ее к себе. – Нам недавно выдали зарплату.
Я вытащил из кармана двадцать пять рублей одной бумажкой и протянул ей.
Она недоверчиво посмотрела на меня, потом на купюру.
– Но это очень много! – испуганно проговорила она.
– Пожалуйста…
Я положил деньги на столик в прихожей.
Елена Васильевна нерешительно протянула руку и взяла их.
– Какой странный день… – промолвила она, не понимая, куда сунуть купюру. – Я точно помнила про ту десятку! Будто видела, как она лежит в кошельке. Розовая, сложенная пополам, с чернильным пятнышком на уголке, – и неожиданно улыбнулась виноватой улыбкой. – Накуплю всякой всячины.
– Лучше я! – возразила Ирина. – Куда ты пойдешь в таком платье?
– А почему не в нем, Ириша? Почему не в нем?
Елена Васильевна выскользнула из прихожей на лестничную площадку. Но вдруг обернулась.
– Мы устроим праздник! – воскликнула она. – Настоящий праздник!
Едва дверь затворилась и мы остались втроем, Настя села на кровать и, глубоко вздохнув, заявила:
– По-моему, с ней опять все плохо.
– Не причитай! – сказала Ирина. – Пока что надо начистить картошки. Картошка у нас есть?
– Надеюсь, что есть, – ответила Настя, повалилась на спину и раскинула руки в стороны, демонстрируя всем видом, что картошку она чистить не будет. – И еще я совершенно уверена, что вы справитесь без меня!
В кухне Ирина достала сетку с картошкой и половину высыпала в раковину. Потом в алюминиевую кастрюлю налила воды и, взяв маленький нож, принялась за работу. Она не смотрела на меня.
С картошкой было покончено и очистки выброшены в мусорное ведро, когда в прихожей открылась дверь и оттуда послышался радостный голос Елены Васильевны:
– Идите скорее! Посмотрите, что я принесла!
Настя пулей вылетела из комнаты.
Следом поспешили мы с Ириной.
Елена Васильевна стояла посреди прихожей и держала двух крохотных котят, прижимая их к груди.
– Что это? – спросила Настя, оторопев и даже отступив на шаг.
– Только полюбуйтесь, какая прелесть! – глаза у Елены Васильевны сияли. – Какое разнообразие красок! Один прекраснее другого.
– Откуда они? Где ты их взяла? – спросила Ирина.
– Сейчас расскажу!
Елена Васильевна села на стул, посадила котят себе на колени и выпрямилась.
– Возле магазина стоял мужчина, – начала она, произнося каждое слово с задержкой, через паузу. – Мужчина с котятами в шляпе. Старая фетровая шляпа. Они сидели в ней, прижавшись друг к другу. И едва я подошла, он шагнул мне навстречу и сказал: «Заберите, дама, иначе утоплю!»
Елена Васильевна многозначительно оглядела нас.
– Словно ждал именно меня.
Улыбка играла на ее губах.
– Но зачем они нам? – Настя сунула руки в карманы брючек. – Кто за ними будет ухаживать? И вообще, на фиг они нужны?!
– Ты посмотри, какие чудные котики! Голубенькие глазки! Мягкие лапки! А как бьется сердечко!
– Это две девочки, мама.
– Какие девочки? – не поняла Елена Васильевна.
– Две кошки! – произнесла Настя не без злобы, поняв, что в ближайшее время за обеденный стол не сядет. – Разноцветными бывают только кошки!
– Ну пусть будут кошки. Разве плохо?
– Ты еду купила? – наконец спросила Ирина, чтобы вернуться к прежней теме.
– Нет, Ириша. У меня же не было денег.
– Подожди, ты взяла двадцать пять рублей.
– Да. Я знаю. Я помню. Я помню, – утвердительно повторила она. – Двадцать пять рублей. Но я отдала их за котят.
– Ты отдала двадцать пять рублей за двух котят! – Настя ткнула вытянутым пальцем в принесенную живность. – За двух сраных котят!
– Но у меня была только одна эта бумажка. Он сказал: надо заплатить. Так положено.
– И взял двадцать пять рублей?
– У меня не было других денег.
– Я тебя поздравляю!
Лицо Елены Васильевны выразило растерянность.
– Что ты хочешь сказать этим? – спросила она почти со страхом.
– То, что мы сейчас их зажарим и съедим! – отрезала Настя.
– Господи, Настя, даже шутить так нельзя.
И на всякий случай Елена Васильевна прикрыла котят рукой.
– А я, мамочка, не шучу, я голодная, как зверь! А с голодными зверями шутки плохи!
– Я думала, вы обрадуетесь…
– Мы обрадовались! – Настя в гневе развернулась и демонстративно ушла.
Елена Васильевна вдруг поникла; свет, озарявший ее лицо, исчез.
– Все хорошо, мама, – сказала Ирина. – Проблема решается. С котятами ты разберешься сама. А я пойду в магазин и все куплю. У меня есть пятерка.
– Да, пожалуйста, сходи, – согласилась Елена Васильевна. И погасла совсем. – Видно, я что-то не так сделала.
– Я пойду с тобой, – сказал я.
На Садовой улице звенели трамваи. Голуби толкались возле корки хлеба, долбя ее клювами и попеременно отнимая друг у друга. Ирина шагала молча. Было видно: она подавлена и даже не может этого скрыть.
– Я с получки отдам тебе деньги, – наконец произнесла она, на меня не глядя.
– Какие деньги! – я на секунду остановился.
– Прости ее! Ее нельзя осуждать.
– Я не осуждаю.
– Это болезнь. Я тоже не сразу поняла, что это болезнь. Она прежде была совсем другим человеком. Ты не представляешь, как она любила отца и как он любил ее! Они не могли прожить друг без друга несколько часов. Тосковали, сходили с ума. Мне кажется, – они и сейчас общаются. Не знаю как, но… Рядом с ней я иногда это чувствую. Словно волна прокатывает через сердце.
В магазине пахло мясным фаршем и сыростью каменного пола, который протирала уборщица, нацепив мокрую тряпку на швабру. Ирина обошла прилавки, подсчитывая в уме, сколько придется заплатить, купила курицу, хлеб, чеснок и какие-то приправы и специи.
Когда мы вернулись, Елена Васильевна встретила нас неожиданно радостно.
– Все прекрасно! – воскликнула она. – Я немедленно пойду в детский сад и подарю их детям. Представляете, сколько будет счастья! Я только хотела дождаться вас, чтобы обрадовать.
– Мама! – устало вздохнула Настя. – Детские сады на дачах. В твоей голове все перепуталось. Лето на дворе.
– Нет, Настя! Уехали не все. Наш садик остался. Я видела, как воспитательница выводила детишек на прогулку. Кажется, это было позавчера. Или неделю назад. Они играли на детской площадке. Не у всех есть дача.
Прижимая котят к своему черному вечернему платью, она опять исчезла.
– Сейчас притащит их обратно! – буркнула Настя и, подумав, спросила: – Мы через сколько времени будем есть?
– Часа через полтора, – ответила Ирина.
– О боже!
Опять мы оказались в кухне вдвоем. Я прежде ни разу не видел, как Ирина хозяйничает, то есть выполняет какую-то женскую работу – готовит еду, шьет, убирает в квартире. Наблюдая за ней, я встал у окна.
Она вымыла руки, надела цветастый передник, привычным движением завязала его за спиной. И почему-то это ловкое женское движение сразу запечатлелось во мне. Оно было даже красивым, но как-то болезненно укололо меня.
– Я, между прочим, очень хорошо готовлю, – сказала она, уложила курицу на разделочной доске и вытащила из ящика кухонный нож. – У тебя всегда будет отличная еда, – она взглянула мне в лицо и наконец улыбнулась. – Я сделаю ее в фольге. Поджаристая корочка. Много приправы, перца. Но главное – чеснок. Ты любишь курицу в фольге?
– Наверное, будет вкусно, – сказал я, чтобы не обидеть ее.
– Не сомневайся. Будет!
Она вдруг повеселела.
– Приготовление еды – почти искусство. И большое наслаждение, если стараешься для тех, кого любишь. Мама всегда отлично готовила. Я у нее научилась. А как она печет! Что только не делала для нашей услады: наполеоны в пять коржей, ореховые торты, меренги, ватрушки, рогульки с вареньем.
Я смотрел, как Ирина готовит соус, смешивая различные ингредиенты, как ловко шпигует курицу чесноком, заворачивает ее в фольгу, укладывает в чугунную латку, разжигает газовую духовку в плите, как умело, быстро движутся ее красивые женские руки. И передо мной раз за разом всплывала одна и та же картина: Дворцовая набережная, салют в честь годовщины Октябрьской революции и в черноте и блеске вечернего воздуха – ее лицо, полное тайны, прекрасное, еще лишенное судьбы, безымянное, освещаемое под грохот орудий нарастающим огнем…
Через час вернулась Елена Васильевна.
– Обрадовала детей? – спросила Настя.
– Все оказалось сложнее, – вздохнула Елена Васильевна. – В садике котят не приняли. Воспитательницы тоже не было. Но сторож объяснил, что они не имеют права брать животных с улицы без справки от ветеринарного врача. Но главное, им никакие животные не требуются. Были морские свинки и кролик. Но от свинок избавились, а кролик умер.
– И куда ты их дела? – поинтересовалась Настя.
– Я отдала их пожилой женщине. Она приняла с радостью. Наверное, одинокий человек.
– Ты хоть взяла с нее деньги? Ты ведь купила их!
– Нет, Настя. Она мне не предложила.
– Мамочка, если кто-то из нас когда-нибудь попадет в рай, это будешь ты!
– Накрывай на стол! – послышался голос Ирины.
Через минуту на столе стояли тарелки, лежали вилки и ножи.
Ирина внесла латку с курицей.
– Мне надо переодеться, – объявила Елена Васильевна.
Мы расселись в ожидании хозяйки дома.
Наконец она торжественно вошла.
Светлое платье из китайского шелка – почти до лодыжек, свободное, нежно-розового цвета. На ногах кремовые туфли. Чем-то она напоминала школьницу десятого класса на выпускном вечере. И странно было, что у этой юной школьницы немолодое лицо.
– Принести тебе полотенце на колени? – спросила Ирина.
– Нет, оно нарушит гармонию. Я не испачкаюсь.
Ирина вытащила курицу из чугунной латки на большое блюдо и сняла с нее фольгу.
– Разрезай скорее! – воскликнула Настя.
– Стоп! – вдруг властно произнесла Елена Васильевна и обвела всех загадочным взглядом. – Остановитесь! У меня будет сюрприз!
– Уж не мышки ли и крыски? – Настя скорчила физиономию в улыбке.
Елена Васильевна не обратила внимания на ее слова. С таинственным и счастливым выражением на лице она вышла из комнаты и тут же вернулась, держа в руках бутылку шампанского.
– Я спрятала ее для особого случая, – сказала она. – Теперь самое время. Праздник должен быть праздником. Бокалы на стол!
И передала бутылку мне.
– Пожалуйста – с выстрелом! – потребовала она.
Настя сунула кончики указательных пальцев в уши. Пробка врезалась в потолок и, отскочив от него, упала на пол. Пена полила через край мне на руки. Ирина быстро подставила бокалы.
Мы пили, ели, звенел хрусталь.
И кто-то отчетливо произнес во мне:
– Отныне ты – жених. Ты занял место Юрочки. Ты сидишь на его стуле. Радуйся! Разве не к этому ты стремился, мерз до полусмерти в саду, сходил с ума от ревности, дрался, тратил последние деньги?
Через полчаса голод был утолен и все отяжелели.
Елена Васильевна, совершая над головой красивые вращательные движения кистями рук, точно экзотическая птица, уплыла в Настину комнату.
– Посуда за тобой! – указала Ирина сестре.
– Потом вымою! – ответила Настя.
Я пошел прощаться.
Елена Васильевна сидела в том самом кресле, в котором я когда-то провел часть морозной зимней ночи, и рядом со мной сверкала игрушками новогодняя елка.
Я смотрел на Елену Васильевну. Громадный узел из волос на ее голове распался, и тяжелая грива, переливаясь, ниспадала по груди ей на бедра и с них на пол. Заснувшая в этой позе, она была очень красива. Голова ее гордо возвышалась над плечами, глаза были закрыты, руки лежали на подлокотниках кресла, сверкая кольцами. Она сидела очень прямо, как императрица на троне. Ноги ее, поблескивая капроновыми ступнями, стояли на ковре рядышком – ступня к ступне. Кремовые туфли валялись чуть в стороне; одна туфля стояла, другая лежала на боку, показывая кожаную подошву.
Я хотел повернуть обратно, но внезапно женщина открыла глаза и посмотрела на меня.
– Я зашел попрощаться, – сказал я.
Она продолжала смотреть большими темными глазами, неподвижная, прямая, и взгляд ее был так глубок и пронзителен, что мне стало не по себе. Потом она медленно поднялась, в чулках по ковру подошла ко мне, сияя светлым платьем, крохотная, хрупкая, взяла мою кисть и поцеловала сгибы пальцев.
Это было проделано с такой воздушной быстротой, что я не успел отдернуть руку.
Есть время измеряемое. Оно фиксируется календарем, качанием маятника или распадом ядер атомов. Есть –
Кто же мы, если не боги и не звери?
В мою жизнь с детства встраивались «остановленные мгновенья». В раннем возрасте они не удивляли меня – я понимал: так должно быть, потому что такова моя природа. Но став старше, начал вопросительно замирать. Или с удивлением оглядываться, ища причину. Почему все безмолвно? Отчего вдруг возникло ощущение сна? А происходило вот что: время прекращалось, но смерть не наступала. В этом присутствовало даже некоторое наслаждение, вспышка внезапного сумасшествия. Не опасного, не пугающего. Сумасшествия – как освобождения. Будто открывалась главная тайна. Но она не требовала разгадки. Достаточно было того, что она существует. И тайна была полна абсолютной ясности и абсолютной свободы.
Надо мной сверкает искра.
Она тонет в небе.
Удаляется, гаснет, появляется снова…
И снова исчезает.
Я стою на поверхности земли, запрокинув назад голову, и смотрю на искру.
Я не вижу вокруг пейзажа.
Это не город и не деревня. Не равнина и не горы.
Звуки отсутствуют. Но это не тишина. Это отсутствие звуков.
Огненная искра поднимается выше.
Вспыхнула.
Погасла.
Я щурю глаза…
Напрягаюсь…
Нет ее больше.
Синева пуста и бездонна.
Кто сверкнул в ее высоте?
Может, аэрозонд, подсвеченный солнцем. Может, крыло птицы. Может, ангел.
Впрочем, я не думал в ту пору об ангелах.
Произошло это на самом деле?
Привиделось?
Приснилось однажды?
Не знаю.
Но
Механическая лестница опускает меня под землю. Мой взгляд выхватывает лица молодых женщин. Они проплывают мимо на соседнем эскалаторе, который движется вверх. Я пьян и полон жизни. Я разглядываю их прически, наряды, стройные фигуры. Они
Она сидит внизу в крохотной будочке. В наполовину остекленном гробике. Похороненная заживо. Заключенная в его стенки. На ней форма с логотипом метрополитена. Она так привыкла к шуму ползущих лестниц, что незаметно дремлет. Спящая царевна из сказки. Я приметил ее утром. Мне понравилось ее лицо.
Проснись, красавица! Вылезай из гробика! Улетим! Зачем нам под землю? Зачем в холод полированного мрамора? Зачем в подземный грохот и магнитный дух электричества, где ползают по тоннелям, изгибаясь, ненасытные железные черви, освещенные изнутри мертвым светом и набитые живыми людьми. Ты молода. Твоя кровь горяча. Освободимся! Пробьем оболочку! А это, стальное и бетонное, пусть останется здесь. Нам надо вверх, а не вниз! В небе пахнет солнцем и дождями. И любовью. Давай творить ее! Давай вдыхать ее ароматы и безумствовать! Станем беглецами. Вылезай из гробика! Улетим! Я спускаюсь в твое подземелье. Я пьян и светел. Встречай меня!
Сквозь блестящие стекла на меня с укором смотрит бледный полутруп. Я успеваю запомнить водянистые глаза. Старые. Усталые. Погасшие.
Время останавливается.
А я продолжаю идти.
Я движусь в остановленном времени. Двери вагона схлопываются за моей спиной. Поезд набирает скорость. Сердце громко стучит в моей груди. Время неподвижно, перемещается только пространство.
Надвигалась гроза.
Мы шли вдоль канала напротив армейских складов, устроенных в Новой Голландии. Их охраняли плечистые бабы из ВОХРа, вооруженные винтовками. Небо было совершенно чистым, но внизу над гранитными плитами зной тяжелел, и где-то далеко слабо погромыхивало.
– Плюс тридцать в тени! Как они выдерживают? – сказала Ирина и, на ходу заглянув мне в лицо, попросила: – Зайдем на главпочтамт!
Мы повернули на Почтамтскую улицу и направились к полуовальной арке, перекинутой через мостовую и тротуары.
– У Насти новое увлечение: марки с изображением птиц. Вчера сообщила, что видела набор «Волнистые попугаи». С явным намерением получить в подарок.
На Ирине было тонкое платье нежно-синего цвета без рукавов и на ногах всё те же австрийские туфли на высоком каблуке. Мне нравилось смотреть, как уверенно она в них ступает. В этой легкости ощущалась молодая и свободная женская сила.
Оставив арку позади, через цепь вестибюлей мы вошли в прямоугольный зал. К работающим окнам толпились очереди. В большинстве это были приезжие: пестрое узбекское платье, заношенный пиджак, модный костюм из джинсовой ткани. Много было военных. Здесь никто никого не знал, каждый приходил со своей заботой, и под стеклянной крышей, не умолкая, висел человеческий говор. В правом углу работали упаковщики, люди с усталыми лицами и израненными пальцами, в левом принимали бандероли, посылаемые за границу, и в нем томилась ожиданием группа евреев, которым разрешили вернуться на историческую родину.
– Отправляют в Израиль русские книги, – сказал я Ирине. – Удивительно!
Лысый мужчина с крупным черепом апостола держал в руках двухтомник только что изданного Трифонова.
В центре зала поблескивали лаком массивные столы из сталинского времени, на которых лежали огрызки карандашей и пустые бланки телеграмм.
Мы прошли мимо столов и оказались напротив стенда с наборами коллекционных марок.
– Они! – радостно произнесла Ирина, указывая на серию «Волнистые попугаи», и я вдруг с необыкновенной четкостью увидел, как с ее загорелого плеча свисает на ремешке квадратная театральная сумочка, в которой – я уже знал – лежат зеркальце, гребень, кошелек, запасная заколка для волос, маленький блокнотик, авторучка и ключи от квартиры.
Набор оказался красивым. Надо было запомнить его номер на стенде, затем в киоске расплатиться и получить покупку уже в прозрачном целлофановом пакете, в котором от блеска целлофана марки выглядели еще ярче.
– Настя будет в восторге! – сказала Ирина, когда мы пристроились в хвост очереди, и в знак благодарности пожала своими пальцами мои пальцы.
В этот момент у входных дверей раздался торжествующий победный клич, произведенный утробным голосом с переливами фальцета. Все, кто находился поблизости, отшатнулись, и на опустевшем пространстве мы увидели парня лет двадцати пяти – двадцати семи. Впрочем, его возраст трудно было определить, как трудно определить возраст дегенерата или урода. Кисти его рук были неестественно заломлены в запястьях внутрь к сгибам локтей и, не имея возможности распрямляться, напоминали окостенелые клешни. Левой клешней он прижимал к животу лист бумаги.
Парень был среднего роста, одно плечо много ниже другого, одет в серые брюки, рубаху и рваный пиджак. Брюки от паха до колен были мокры. Очевидно, он справлял нужду, не снимая их.
– Явился! – процедила сквозь зубы продавщица киоска; лицо ее пошло пятнами, и серьги закачались под мочками ушей. Она тревожно оглядела газеты и журналы, которые лежали на прилавке. – Достал же ходить сюда!
Шаркая по плиткам пола подошвами армейских ботинок, в которых не было шнурков и длинные языки которых торчали наружу вперед, парень двинулся в центр зала. Его немного согнутые в коленях ноги были вывернуты носками ступней друг к другу и пятками наружу, так что он не шагал, а, приседая и раскачиваясь, по очереди подтаскивал одну ногу к другой. Склонив голову набок, он улыбался большим обслюнявленным ртом, в темной дыре которого плавали челюсти. И запах мочи, исходивший от его брюк, был ничто по сравнению со зловонием, которое он выдыхал из своих легких.
Люди брезгливо расступались, освобождая ему дорогу.
Так он добрался до столов и с трудом сел на скамью возле одного из них.
– Главный почтамт города! – чеканно произнес моложавый старик в очереди. – В былые времена
И вытащив из нагрудного кармана расческу, причесал свой седой ежик.
– А кто к нему подойдет?! – разозлилась продавщица киоска. – Смрадом несет за версту! Хорошие люди умирают, а этот живет!
Сплетя руки в пальцах, мы с Ириной смотрели на калеку.
Парень сидел на скамье, положив на мокрые колени свои страшные клешни, и молчал, отстраненно глядя в пол. Но едва кто-то неосторожно оказывался рядом с ним, тут же издавал утробный стон и протягивал подошедшему человеку свою бумагу. Так он до смерти напугал совсем еще юную девчушку, которая в своих мыслях, весело вихляя бедрами, проходила мимо. «Фу, гадость какая!» – невинно воскликнула она, отпрыгнула в сторону и для чего-то отряхнула сзади свою юбку ладонью. И я вдруг понял, что сейчас подойду к нему, потому что именно я ему нужен.
Бывают уродства, которые привлекают сильнее красоты. Бывает совершеннейшая красота – и совершеннейшее уродство, уже почти граничащее с красотой. И там и там высшая степень совершенства, последняя линия, край. Бывают судьбы, которые завораживают трагичностью, как особым божественным знаком. Собственно, мы были с ним одного возраста. И кто ведает, может, матери родили нас в один день и в один час.
– Узна́ю, что он хочет, – сказал я Ирине.
И рассоединив наши пальцы, на долю секунды увидел спиной, как ее рука удаляется от моей руки.
Подойдя к нему, я сел на скамью напротив. То, что я подошел сам и так близко, привело его в изумление. Потом он улыбнулся исподлобья, и в черных зрачках его вспыхнул агрессивный магний. Я догадался: ненависть была оттого, что ему приходилось просить, а он был горд. И у меня даже возникло ощущение, что он сейчас, как зверь, вцепится в меня зубами. Но он только молча протянул мне свою бумагу.
С трудом дыша зловонием, которое исходило от него, я взял ее.
Это был обыкновенный лист почтового формата, прежде сложенный вчетверо, судя по оставшимся линиям сгибов. На две трети он был вкривь исписан цветным коричневым карандашом громадными печатными буквами.
САГРАЖДАНЕ БРАТЬЯ!
Я БОЛЕН, И НИЧТО МЕНЯ НЕ ВЫЛЕЧИТ. ПОТОМУ ЧТО УЖЕ ПРОБОВАЛИ. ЕСЛИ Я ЗАБЛУЖУСЬ И САМ НЕ ПАЙМУ, КАК ИТИ ОБРАТНО ДОМОЙ, ОТВЕДИТЕ МЕНЯ ПО АДРЕСУ ФОНАРНЫЙ ПЕРЕУЛОК ДОМ 3. НЕ БОЙТЕСЬ, Я НЕ ЗАРАЗНЫЙ. И НЕ ЗДАВАЙТЕ МЕНЯ В МИЛИЦИЮ, А ТО ОНИ СИЛЬНО ПОБЬЮТ МЕНЯ. ЭТО ПРОВЕРЕНО.
БУДТЕ МИЛОСТИВЫ!
Я ТАК НЕСЧАСТЛИВ!
Я отвел взгляд от листа.
Похожий на большую нахохленную птицу, он взирал на меня по-прежнему злобно, но с рабским выражением просителя. Все время, пока я читал, он сидел неподвижно, если так можно сказать о человеке, тело которого находится в постоянных подергиваниях.
– Отвести тебя домой? – спросил я.
Утробный стон вырвался из его грудной клетки. Опять меня обдало тошнотворным запахом.
Мне пришлось задержать вдох.
– Тебе нужны деньги?
Я произнес фразу медленно, чтобы он мог уяснить значение слов. Он вдумывался в каждое из них сосредоточенно, с тяжелым напряжением мысли, которое изгибами прорезей морщин отражалось на его лбу. И мне почудилось, что ему не меньше сорока лет. Он, безусловно, обладал разумом, но разум его ориентировался в другом, только ему открытом бытии.
– Эту бумагу кому-то отдать?
Лицо его приняло выражение еще большего страдания. Он посмотрел на меня тем виноватым взглядом, каким смотрят домашние животные, если мы не можем угадать их желания. Они с тоской заглядывают нам в лицо, мучаясь от невозможности обрести с нами единый язык, тогда как все мы сознаем при этом, что в каждом из нас бьется сердце и мы одинаково способны страдать в нашем кратковременном коллективном сожительстве, где смерть имеет не меньше полномочий, чем жизнь.
– Объясни жестами! – сказал я.
Он остался неподвижен.
И вдруг меня озарило.
– Здесь надо что-то исправить? Зачеркнуть? Дописать?
Я взял карандаш и стал водить им по листу, имитируя запись.
Неожиданно зрачки его ожили, и магний задвигался в них.
– Дописать? – повторил я.
Потоком своего безумия он заглянул внутрь меня, и я почувствовал, что он проник слишком глубоко.
– Где дописать?
Я повернул лист так, чтобы было видно и ему, и стал острым концом карандаша водить по написанным строкам, начав с самой верхней – САГРАЖДАНЕ БРАТЬЯ!
Наконец мы достигли нижней строки, и он вдруг застонал, громко, почти со всхлипыванием, задвигал клешнями, желая ухватить ими что-то и забрать себе.
– Я так несчастлив? – спросил я.
Он опять загудел гортанными кличами, из которых я ничего не смог уразуметь, хотя для него это была целая речь.
Он, несомненно, понимал мои действия, и его больной ум хоть и частично, но ориентировался в моей вселенной, тогда как я в его вселенную мог попасть лишь силой своего воображения.
Предположив, что скорее всего он желает как-то продлить эту последнюю фразу, я ткнул острым концом карандаша в самый ее конец, после слова НЕСЧАСТЛИВ.
Он засопел и в знак протеста отвернулся.
– Может, здесь? – спросил я и указал карандашом в начало фразы.
Его взгляд стал еще злее.
«Но что можно вписать в оставшихся двух местах! Между Я и ТАК, и между ТАК и НЕСЧАСТЛИВ?» – подумал я.
Ничего разумного мне не пришло в голову. И решив, что между ТАК и НЕСЧАСТЛИВ можно хотя бы вставить прилагательное – «сильно», «ужасно», «несправедливо», – я указал карандашом в этот промежуток.
Мне почувствовалось, что от отчаяния он сейчас зарыдает, и я скорее переставил мою указку в пространство между Я и ТАК.
Неожиданно он кивнул. Как любой здоровый человек.
– Здесь! – теперь уже утвердительно произнес я и поставил двумя крупными штрихами, соединенными в острый угол, знак вставки. – Что нужно вписать?
Некоторое время он с надеждой смотрел в мое лицо, очевидно, ожидая, что я сам догадаюсь.
– Давай по буквам!
Я взял со стола чистый бланк телеграммы и начал прикасаться острием карандаша к разным буквам слова «телеграмма», но это оставило его равнодушным.
«Может, трогать части тела? Р – рука. В – волосы. Г – глаза. Н – нос», – подумал я.
Он даже не стал следить за моими движениями.
Тогда на обратной стороне бланка я большими печатными буквами написал весь алфавит и последовательно стал показывать карандашом с самого начала: А, Б, В…
Вдруг он весь подался ко мне и выдохнул в меня столько зловония, что я несколько секунд не дышал.
– В! – произнес я.
Он кивнул.
Я вписал вверху над знаком вставки крупную букву В.
Следующий раз он кивнул, когда я коснулся буквы Е.
Честно говоря, я никак не мог понять какое слово и зачем он хочет сюда вписать. Рубаха на его животе разъехалась, и в прорехе обнажилась кожа грязно-серого цвета, как у туберкулезника. Прядь липких черных волос съехала ему на бровь.
С третьей буквой мы провозились дольше. Следуя далее за Е, я дошел до конца алфавита, но ни одна буква не устроила его. Я опять начал с А, и он отреагировал лишь тогда, когда карандаш прикоснулся к Д.
Вед… – произнес я и боковым зрением увидел Ирину. Она стояла возле колонны и смотрела на нас.
– Подожди еще! – сказал я ей.
И подумал:
«Во-первых, между Я и ТАК вообще ничего разумного нельзя вписать. Во-вторых, чем можно окончить это ВЕД?»
Снова грифель побежал по алфавиту. Мы добрались почти до самого конца, и мне уже стало понятно, что все то, чем я сейчас занимаюсь, – немыслимая глупость, полный бред, когда за три буквы до конца он вдруг кивнул. Мягкий знак!
ВЕДЬ.
Что значит ВЕДЬ и зачем здесь ВЕДЬ?
Я ВЕДЬ ТАК НЕСЧАСТЛИВ!
Я показал ему лист бумаги с вписанным в последнюю фразу словом «ВЕДЬ».
И внезапно лицо его расползлось в блаженной улыбке идиота. Это было так неожиданно и так невероятно – улыбка счастья на сером гипсовом лице мертвеца.
Несколько секунд мы смотрели друг на друга.
– Правильно? – спросил я.
Лошадиный рот разъехался еще шире.
Я встал со скамьи и подошел к Ирине.
Ее глаза были полны ужаса.
– Что с тобой? – спросил я.
– Пойдем!
Она взяла меня за рукав рубашки у запястья и с силой потянула к выходу.
Мы вышли на улицу. Здесь была настоящая духовка; жар стоял нестерпимый.
– Чего ты так испугалась?
– Пожалуйста! – умоляюще воскликнула она.
За домами раскатисто прогремело.
– Ты купила марки? – спросил я, повинуясь ей.
– Нет. Я хочу уйти отсюда!
Мы двинулись в сторону переулка.
– Зачем ты подошел к нему! – прошептала она с какой-то надрывной нотой в голосе.
– Он просил о помощи. Но от него так отвратительно пахло, что никто не хотел к нему подойти.
– Не надо было подходить. Этот человек преступник.
– С чего ты взяла?
Она не ответила.
– Он просто очень болен.
– Он в прошлой жизни зверски кого-то убил. И теперь он отбывает наказание в целую жизнь, – сказала она.
– Ты веришь, что у человека много жизней и есть расплата?
Мы вышли на бульвар.
– Все было комично! – сказал я. – Он испытал полное счастье, когда я выполнил его просьбу.
– Что он просил? – она по-прежнему не смотрела на меня. – Он всем показывал какую-то бумагу.
– В этой бумаге было написано, что он болен и очень несчастлив и что если он заблудится, его надо отвести домой. Там был указан адрес.
– Но ты что-то угадывал ему. Я видела. И записывал в эту бумагу.
– Он захотел вписать туда некоторые буквы. Их оказалось четыре: В, Е, Д и мягкий знак. Я сам ломал голову: что это значит? Но это оказалось всего лишь слово «ведь». Он попросил вставить его в последнюю фразу.
– Что значит «ведь»? – спросила она и наконец посмотрела мне в лицо.
– Слово для усиления сказанного. Мы ведь так богаты! – я выразительно взмахнул рукой. – А может, и не для усиления. Не знаю. Странное слово. Его часто употребляют.
Опять за домами громыхнуло, теперь ближе.
– Зачем ему надо было это вписать?
– В конце письма стояла фраза: «Я так несчастлив!» Этим оно заканчивалось. Теперь там написано: «Я ведь так несчастлив!»
– Но что изменилось? – спросила она.
– Он безумен! Ирина, понять сумасшедшего нельзя. Для этого надо тоже лишиться разума. Он живет в ином измерении. Когда я вписал ему это слово, лицо его расплылось в благодарной улыбке.
– Пойдем куда-нибудь. Пойдем к реке! – сказала Ирина и добавила: – Слышишь – гром!
Гроза приближалась. Полчаса назад, когда мы подходили к почтамту, шум улицы с легкостью заглушал ее далекий ропот; теперь с каждым новым раскатом вокруг становилось тише. Воздух так был полон электричества, что казалось: еще немного, и он взорвется ослепительной вспышкой.
Дойдя до конца бульвара, мы повернули на площадь, и сразу черная тьма встала перед нами. Она поднималась стеной над берегом Васильевского острова.
– Посмотри, что там делается! – сказал я Ирине.
– Пойдем через мост! Пойдем к тебе! – быстро проговорила она.
– Ливень застанет нас на половине пути.
– Пусть! – воскликнула она. – Я хочу умыться!
Но лишь когда мы начали восходить на мост и открылась вся панорама реки, мы увидели, какое неисчислимое небесное воинство брошено в атаку. Весь правый берег Невы от Горного института до Академии художеств накрывала сплошная черно-синяя туча. И света за ней не было. Даже узкой полоски. Она ползла низко над крышами и не кончалась. В ее тяжелой однотонности чувствовалась громадная, еще не растраченная сила.
Озаряясь изнутри вспышками молний, грозовой фронт двигался нам навстречу. Последние лучи солнца ярким веером прорвались сквозь узкую прореху в его плотной ткани, косо ударили в воду и погасли. Туча накрыла мост. Вмиг стемнело. Машины, идущие вереницей, зажгли фары.
И вдруг совсем близко под нами, из-под пролета моста, вместе с грассирующим звучанием голоса Мирей Матье выскользнул сверкающе-белый прогулочный теплоходик.
Мы перегнулись через перила.
– Ну, ребята, сейчас вас прихватит! – сказал я, глядя на него сверху вниз.
И почти сразу после моих слов наступило полное затишье и стало слышно шуршание шин по асфальту. Затем вода в Неве почернела, как тушь, заблестела серебряным отливом, и сильнейшая волна тугого воздуха полетела над ней, срывая хлопья пены и мириады брызг.
– Шквал! – крикнул я Ирине.
Волна ударила в мост, и мы захлебнулись в ее вихрях. Рукава моей рубашки, штанины брюк – все звонко затрепетало.
Наклоняясь вперед, держась за руки, мы двинулись против ветра, глотая его вместе с водяной пылью. Молнии разламывали небо с такой непрерывностью, что была, наверное, целая минута, когда весь небосвод над Васильевским островом оставался освещенным из глубины голубым сиянием. От ударов грома мост содрогался, и казалось, еще немного, и стальные пролеты обвалятся в реку. Но, светя фарами, машины упрямо ползли по мостовой, и красный трамвай взбирался на мост навстречу нам с другого берега, и смелый теплоходик плыл, удаляясь вверх по реке, и Мирей Матье пела на нем о маленьком детском капризе.
Мы были на середине моста, когда рухнул ливень. Все вокруг исчезло в несущемся блеске воды – город, машины, трамвай; даже чугунные перила, возле которых мы шли, были видны лишь на несколько метров вперед. Потоки ливня были так полновесны, что мы промокли в одну секунду. И терять нам стало нечего.
Держась за мое плечо, Ирина сняла туфли, и мы побежали.
Ливень зашумел громче. Это был настоящий потоп. Будто переполненные ведра опрокидывали на наши головы одно за другим. Мы свернули на Университетскую набережную и остановились на пешеходном переходе у светофора, пережидая потоки машин, которые катили в воде, разваливая ее колесами на обе стороны. Шквал пролетел, и было слышно, как с плеском несутся вдоль поребриков ручьи, как бурлят и ухают стоки люков, как пузырятся глубокие лужи.
Красный свет сменился зеленым. Мы шагнули на мостовую, и внезапно нас ослепило нестерпимо яркое солнце, словно в глаза ударил мощный прожектор. Все зажглось огненными пятнами – вода, асфальт, камень. Мы увидели, что рваный край черной тучи уже проплыл над нами и в прозрачной высоте густеет синее небо.
С наших волос текли тонкие извилистые струйки. В одежде не осталось ни одной сухой нитки, и она, прилепившись, облегала наши тела, будто мы выкупались прямо в ней в реке. Мы обернулись назад. Улетевшая тьма уже полностью накрыла левый берег, и в ней грозно блестел, точно шлем рыцаря, золотой купол Исаакиевского собора.
– Давай купим вино! – сказала Ирина. – Мы ни разу не пили вино вдвоем.
– Красное! – предложил я.
– И на Андреевском рынке – душистых яблок!
Она снова надела туфли, и, пока она надевала их, я заметил, что на сгибе мизинца левой ее ноги натерта мозоль. И мне очень захотелось, чтобы этой мозоли на ее ноге не было.
Мы поспешили к рынку.
Мокрый город обрывками отражался в мостовых и тротуарах, точно был возведен на запотевшем зеркале, которое лишь местами успели протереть до блеска. Все туманно дымилось и было залито солнцем. Аркада восемнадцатого века продолжала себя перевернутыми сводами арок в черных лужах.
Мы вошли в крытое помещение рынка. Яблоки, груши, гранаты, курага, финики горами возвышались на деревянных лотках. Цветы всех красок и оттенков пышными букетами стояли в пластмассовых вазах и в эмалированных ведрах с водой. И над всем этим великолепием воздух сверкал сладостными ароматами первозданного рая, которые особенно будоражили обоняние после вкуса дождя, еще холодившего наши губы.
Мы купили килограмм желтых яблок. И пока я расплачивался за них, мне почудилось, будто Вера незримо прошла за моей спиной, и молодая продавщица, подавая мне пакет, сейчас скажет: «Корми ее как следует! Она тебе такого парня родит!»
Как только мы вошли в комнату, я закрыл дверь на ключ.
– Умылась? – спросил я.
Глаза ее сияли.
Я поставил бутылку вина на стол, выкатил из пакета яблоки, свежий запах которых тут же разлился по комнате.
Мы посмотрели друг на друга и быстро разделись, побросав на спинку стула мокрую одежду.
Ирина расстегнула на затылке заколку, и тяжелый узел волос рассыпался по ее спине. Меня каждый раз заново волновало это красивое движение двух женских рук, изогнутых в локтях и занесенных за голову. Таким же движением освобождала волосы ее мать, и таким будет освобождать сестра, когда подрастет. Только у Елены Васильевны освобожденные от заколки волосы падали до самого пола, а у Ирины – до середины бедер и закрывали ягодицы.
– Дай мне полотенце! – сказала она.
Я откинул одеяло с постели.
– Я промочу ими всю подушку! – возразила она, слегка уклоняясь от меня.
Я крепко взял ее за плечи.
– Ты не представляешь, сколько в них воды! Их можно отжимать!
Я привлек ее к себе.
– Пахнешь дождем! – прошептала она, уткнувшись лбом в мою грудь.
И это «пахнешь» без обращения «ты» прозвучало так доверчиво!
День клонился к закату, и комната сквозь окна была залита предвечерним солнцем. Мы сидели на краю кровати, поставив голые ноги на теплые паркетные половицы. Перед нами стоял стул, превращенный нами в столик. На нем возвышались темная бутылка вина и наполненные стаканы. И на красном с золотой каймой блюдце, оставшемся от разбитой чашки, блестело выпуклым боком желтое яблоко, от которого мы по очереди откусывали.
– Какое неземное счастье любить друг друга до изнеможения! – сказала Ирина хмельным голосом, какого прежде я у нее не слышал.
Мы подняли стаканы, стукнулись их краями и выпили.
Она положила мокрую голову на мое плечо.
– Человеческое тело так красиво! Я только с тобой поняла это, – вздохнула она, касаясь моих мышц кончиками пальцев. – У тебя очень красивое тело.
Она распрямилась, и тяжелый поток волос скользнул ей между коленей и свесился к ступням.
– Я все думаю об этом человеке… – сказала она.
– О каком? – спросил я.
– Который Ведь…
– Ты дала ему имя.
– Одну минуту страшно прожить, будучи таким. А ему надо вынести целую жизнь. Это очень много! Это даже трудно представить, если все вспомнить. А еще сны! Мечты! Они ведь тоже наша жизнь.
Она замолчала, опустив взгляд.
– Я все время повторяю это слово. Оно и верно что-то придает сказанному. Что-то неуловимое.
Я обнял ее голову и поцеловал в опущенные веки.
– Спасибо! – неожиданно прошептала она, вскинула ресницы и посмотрела на меня.
– Я опьянела! Я ведь совсем не умею пить. Опять ведь! Можно я посплю немного?
Она опустила голову на влажную подушку.
– Расскажи мне о самой первой нашей встрече! – попросила она. – Я ее даже не помню, даже не заметила. Как такое могло быть!
– Накрыть тебя одеялом?
Она отрицательно качнула головой.
– Когда ты смотришь на меня, я ощущаю это как прикосновение. Так не стыдиться я не смогла бы даже перед мамой. Я словно одеваюсь в твой взгляд.
Я прошел в эркер к открытому окну. И пока шел, до меня донеслось, как она тихо прошептала: «Я тебя люблю!»
Я не стал говорить о том, что в тот вечер ушел от Юлии. Зачем ей было знать о Юлии? И не стал рассказывать о пьяном десантнике, который спал с открытыми глазами на скамейке в сквере у Зимнего дворца. Я начал с того, как в толпе увидел ее глаза и меня поразили их сияющие белизной белки. Но я прошел мимо. А потом вернулся, чтобы снова увидеть их, и встал рядом с нею и Настей, размышляя о том, кто ей Настя: сестра или дочь? И понял, что девочка не может быть ее дочерью. Я рассказал, как рассыпа́лись тысячами огней петарды и как дым заволакивал надстройки боевых кораблей. Как салют кончился и я пошел следом за ними, как несколько раз специально старался потерять их в людском потоке, чтобы проверить – судьба ли эта встреча, и если судьба, то я непременно найду их. И находил. Как ехал с ними в автобусе. Как ее голова оказалась рядом со мной и я вдохнул запах ее волос. В нем было что-то теплое, солнечное. Как потом мне пришлось сойти на остановке, чтобы выпустить старую женщину, и как автобус уехал без меня и я бежал за ним и не догнал.
Я замолчал.
Она ни о чем не спросила меня.
И я понял: она уснула.
Я вышел из эркера.
Освещенная дрожащими лучами солнца, она была прекрасна какой-то не телесной, но сотканной из света красотой. Никогда не видел я ничего подобного. И я почувствовал, что к ней сейчас нельзя не только прикоснуться, но нельзя вожделеть ее даже в мыслях. Такая близкая ко мне, она находилась далеко в стране сновидений, и если бы я вдруг заснул с нею рядом, я знаю, мне не дали бы найти ее там. Дыхание ее почти не было слышно. И как бы споря с безмятежностью ее лица, с этим почти неощутимым дыханием, от ее головы ураганом разлетались на всю ширину подушки потоки влажных волос. Бурными волнами они ниспадали по белой крутизне наволочки на равнину простыни и, золотясь, обессиленно замирали на краю кровати.
Я подошел к постели и стал смотреть на нее, тихую, бессловесную, уже находящуюся где-то далеко от меня, в иной реальности, в прозрачных пейзажах, населенных такими же прозрачными дымчатыми призраками, которые могли существовать лишь там и потому там казались реальными.
С ненасытностью постижения самой главной тайны я разглядывал каждую часть ее удивительного телесного дома, в котором она с такой легкостью и естественностью жила под земным именем Ирина. Ее губы были чуть приоткрыты и в уголках сохраняли легкие летучие тени, придававшие их изгибам особенную чувственность. На опущенных веках чуть подрагивали длинные выгнутые ресницы. На ее шее пульсировала от биения сердца тонкая нежная жилка, какая-то особенно беззащитная в этом молодом, красивом, наполненном жизнью теле. Все было тайна. Мне даже почудилось, что над ней разлит какой-то нематериальный, не зримый глазами свет, тихий, как тишина утра на восходе солнца.
Я долго смотрел на ее живот и темный пах. Какая чистая и нежная кожа была в этом животворном месте! Врата чрева – как было сказано в тибетской книге мертвых. Но сказано было больше: «Затвори врата чрева! Всеми силами своими, всей верой затвори их! И не входи в них, если хочешь жизни вечной, не знающей ни рождения, ни смерти. Но войдя в них, вновь будешь рожден». Врата, ведущие в самую таинственную колыбель. Каждый из нас лежал когда-то в этой колыбели, о которой совсем ничего не помнит. Но именно эти врата вывели каждого из нас в мир, из которого мы уйдем уже совсем через другие врата, о которых никто до сих пор не рассказал достоверно как о собственном опыте.
Удивительное ощущение жалости и восторга охватило меня, и я все смотрел и смотрел.
– Возьми! Это тебе! Это твое! – говорил мне свет, окружающий ее. – Прими в дар! Навсегда! И сбереги! Ведь ты понимаешь, что никаким земным богатством не измерить то, что ты получаешь в дар.
Я поднял сброшенное на пол одеяло и бережно накрыл ее.
Какой-то мучительный вопрос, очень важный для меня, тяжело оседал в моем мозгу.
Я вернулся к окну, словно именно оттуда хотел получить ответ.
Что я хотел услышать?
Ответ пришел вместе с шумом города.
«То, что ты увидел, – игра солнечного света. Квадраты сместятся, и золото на ее волосах погаснет… Взгляни на перекресток! Сколько там женщин! Какое разнообразие платьев, модных туфель, элегантных сумок! Сколько вожделенных тел дышит одновременно! Какое количество неутоленной страсти пылает! И у каждой души свой крик, своя боль. Однажды на рассвете возле тебя разбилось слово “ВСЕ!”. И вот ты стоишь здесь, у окна, и смотришь на них сверху. А прежде чьи глаза смотрели с этой высоты? Юлия сказала: “Перекрестное движение людей завораживает!” Вы заворожены. Вы больны любовью. Но жизнь – мираж, а не ландшафт, и руки тянутся в пустоту. А в пустоте ничего нет. Что же вы ищете? Какого спасения ждете? И твой взгляд не исключение. Потому что “ВСЕ!”. Он тоже бесследно растворится над этим перекрестком, не найдя ничего».
Я подошел к Ирине.
Солнце более не освещало ее.
«Она просто женщина, которая спит, – продолжал мой собеседник. – Она пьяна, и от нее пахнет дешевым вином, которое ты купил в магазине. И волосы ее полны влаги дождя. И на подушке от них мокрое пятно. Твой восторг был от желания осознать себя необыкновенным. Оторваться от земли и обрести вечное. Но она просто женщина, которая полюбила тебя, которая хочет выйти за тебя замуж, родить от тебя детей, устроить свой земной дом, прожить с тобой всю свою жизнь и, как в сказке, умереть в один день. Ты говоришь, что ищешь сокровенных знаний; на самом деле ты ищешь бессмертия. Оно выше любых знаний. Оно невыразимо словами, потому что божественно. Но земной дом – постройка временная. Он разрушим и смертен. И это пугает тебя. Ты жаждешь прикоснуться к Мадонне, такой же неземной, какая горит в огне иконостаса, такой же прекрасной, какой ее изваял Микеланджело. Но Мадонна рождена для Бога. Второй быть не может. И поиск твой обречен. Этот путь никуда не приведет. Твои глаза уже отметили театральную сумочку, в которой лежали гребень и заколка для волос, они уже запомнили мозоль на мизинце ее ноги. Вот стоят на полу ее австрийские туфли на высоком каблуке. А на спинке стула висит ее насквозь промокшее синее платье. И мучает тебя в этой сумочке, в этой мозоли на ноге, в этих старых туфлях, которые у нее единственные, то, что все это земное, не бессмертное, легко уничтожимое тебе надо будет прирастить к своей собственной судьбе, которая представляется тебе вечной. И любить. А сможешь ли? Сегодня. Завтра. Всегда! А вместе с этим придется прирастить и альбом марок с изображениями птиц, принадлежащий ее сестре, и танцующую с бокалом шампанского в руке ее сумасшедшую мать, и спортивные кубки ее отца, и его трагическую гибель, и этот каменный дом на набережной, и даже название канала – Крюков, о котором ты прежде так редко слышал. Но ты хотел только сияющий нимб Девы. Никогда не смиришься ты со скорбной долей изгнанных из рая! И при этом ты чуешь, как дикий зверь, алчущий пищи, что все в тебе полно этой смертной тяжести. Ты распят на планете. Ты лежишь лицом в землю и мечтаешь о свободном парении в небесах. Но нет у тебя крыльев ангела!»
– Ирина! – прошептал я.
Она обхватила подушку руками, подтянула ноги к животу и не проснулась.
Я откинул край одеяла и лег рядом с ней. Она положила свою голову мне на грудь. У нее были мокрые холодные волосы. И я слышал, как в ней бьется сердце. И как во мне стучит мое сердце. И почему-то это почувствовалось мне очень болезненным. Будто жизнь была подвешена на тончайшем волоске, и он мог прямо сейчас оборваться.
Морозная волна пронеслась по моей коже.
– Я знал, что так случится, – прошептал надо мной темный голос.
А может, то была всего лишь мысль, мелькнувшая случайно?..
Обрывок мысли…
Подсказка…
Догадка…
Намек…
Дуновение…
Легчайший ветер из будущего…
И вдруг смертельная тоска сдавила мне горло. Она длилась долю мгновения. Но за эту крохотную долю четким видением проплыла в моей памяти та немолодая женщина с Адмиралтейского бульвара в коротком платьице старшеклассницы, высоко открывавшем ее ноги в черных чулках с рисунком змеиной кожи, женщина с кричащими синими ресницами над зелеными глазами, вокруг которых лучились морщинки, и ее хриплый голос: «Ко мне пойдем?» И я понял, что прямо сейчас хочу к этому хриплому голосу, а более всего – к порочному взгляду ее зеленых глаз, обещающих сразу всё. Спрятаться в них. Затаиться. Забыть все! И остаться свободным! И не иметь никакого будущего с ней! И не привязать себя ни к чему земному! Только эта секунда!
Я лежал на спине и, вдыхая сладкий запах яблок, смотрел в потолок. Я чувствовал на плече тяжесть ее головы и влагу ее волос.
Вот мы и стали мужем и женой. Все случилось именно так, как я хотел. И сколько труда я употребил для этого! Мы начали сплетаться судьбами, как деревья сплетаются ветвями. И не сломав, расцепить их нельзя. Мы изучили тела друг друга, расположение родимых пятен, родинок и шрамов, наши голоса стали для нас родными, мы привыкли к дыханиям и запахам друг друга. Наша близость не воровская, не случайная, не купленная. Она законна. И эта комната – наш дом.
Кто мы? Что мы? Куда мы идем?
Для каждого из нас в конечном счете вопросы эти значат: «Что я делаю? Что со мной будет?» И девятьсот девяносто девять человек из тысячи знают ответы на эти вопросы. Я должен делать мое дело, создать семью, воспитать детей, не убивать, не красть, не прелюбодействовать, чтить родителей своих, совершить как можно больше доброго и как можно меньше злого и затем уйти из этой жизни.
Больше ничего!
Впрочем, для девятисот девяноста девяти из тысячи этого вполне хватает. Еще можно посвятить жизнь борьбе, и тут большой выбор: противник всегда найдется. Можно приходить в храмы за отпущением грехов, если человек верит, что они могут быть ему отпущены. Можно создавать произведения искусства, но для этого нужен талант. Еще необходимы развлечения: театры, стадионы, туризм, телевидение, игры, лотереи. Вот они уж совершенно необходимы, чтобы не передраться от скуки. Ибо скука, конечно, понятие земное. И наконец, существуют алкоголь и наркотики, чтобы вырваться из этого круга хотя бы ненадолго.
Но тогда чего большего нужно тому единственному, который остался из этой тысячи? Может, он просто урод в этом сообществе? Может, он среди них одинокий и отвратительный Ведь с главпочтамта?
За открытым окном эркера, за слегка колышущейся тюлевой занавеской, купленной мамой и повешенной здесь ее руками, когда мы только переехали жить в эту комнату, слышался шум города. В нем было множество слагаемых: шарканье обуви, шелестение шин, гул автомобильных двигателей, грохот трамваев, голоса, выкрики, скрипы и звоны, но ее дыхания в этом городе уже не было. Колыхалась лишь тюлевая занавеска.
И мне стало очень тяжело от того, что я вспомнил о ней. Почему именно сейчас я увидел ее руки, вешающие эту занавеску?
– О чем ты думаешь? – спросила Ирина.
– Ты не спишь?
– Сплю.
– О тебе, – ответил я.
Я закрыл глаза и мысленно проник сквозь открытое окно эркера за толстую стену дома и стал подниматься вверх. И я увидел этот дом на углу Шестой линии и Среднего проспекта, и перекресток, и бетонную станцию метро, и оттуда, с высоты – железную крышу дома и под ней пять каменных этажей и в одном из них квартиру, а в квартире комнату, где на расстеленной кровати лежали обнаженными мужчина и женщина. Женщина прижималась щекой к груди мужчины, а мужчина обнимал ее за плечо. И этим мужчиной был я. И эта женщина была не первой женщиной в моей жизни и не единственной. Просто она была
Я поднялся еще выше и увидел весь остров целиком. Дома были уже маленькие и люди – как точки. На искривленных набережных у игрушечных причалов стояли игрушечные корабли, и тонкие штрихи мостов соединяли остров с другими островами. И среди тысяч домов я с моей высоты отыскал один, стоящий на углу перекрестка напротив бетонной станции метро. И в этом доме я нашел квартиру, комнату в квартире, где женщина спросила мужчину: «О чем ты думаешь?» И он ответил: «О тебе». И подумал: «Она все еще одинока. Даже в моих объятиях!» Потому что вопрос: «О чем ты думаешь?» задают от ощущения одиночества, желая услышать: «О тебе!» И мужчина ответил: «О тебе», хотя думал не о ней. И этим мужчиной был я. Впрочем, может быть, это уже снилось мне?..
И сразу я услышал, как она испуганно произнесла:
– Уже ночь!
Я поднял веки и увидел лицо Ирины. Ее глаза сияли полукружиями белоснежных белков. Она пыталась рассмотреть положение стрелок на маленьких женских часиках.
В комнате было темно.
Я прошел к окну и рукой отвел занавеску.
Редкие прохожие поодиночке поднимались по ступеням павильона метро, чтобы исчезнуть в неоновом свете за стеклами дверей.
– Сейчас половина первого, – сказал я, бросив взгляд на будильник.
– Первого?
Осторожно ступая босыми ногами, она приблизилась к стулу, через спинку которого была переброшена наша одежда.
– Я даже не помню, как уснула.
– Зажечь свет? – спросил я.
– Дай мне сначала полотенце!
Я достал из шкафа банное полотенце.
Склонив голову набок, так что густые волосы отвесно свесились с ее головы, она стала перетирать их полотенечными краями.
В сумраке комнаты ее обнаженное тело проступало изгибами светлых линий.
Я отыскал в бельевом ящике трусы, тельняшку, снял с вешалки летние брюки и все это надел на себя.
– У тебя есть утюг? – спросила она.
– Есть, – ответил я.
– А гладильная доска?
– Я глажу на обеденном столе, подложив суконное одеяло.
– Мне надо высушить платье. Оно совсем мокрое.
– Оставайся здесь! К утру высохнет.
– Я не предупредила маму.
– Позвони ей!
– Я не хочу будить ее; вдруг она спит.
Я зажег люстру, включил утюг и расстелил на столе одеяло.
Закутавшись в длинное полотенце, смущенная ярким светом, она стояла передо мной голыми ступнями на полу.
– Ты похожа на русалку, – сказал я. – Тебе холодно?
– Да, – вздрагивая, произнесла она. – Это потому, что у меня влажная голова. У тебя ведь нет фена, высушить волосы?
– Нет, – ответил я и поставил перед ней домашние шлепанцы.
– Мне кажется, я была очень пьяная.
Она поочередно сунула ступни в мои слишком большие для нее тапки. И я почувствовал, что это навсегда осталось в моей памяти: ее голые ступни в старых стоптанных тапках.
– Ты не сердишься? – спросила она.
– Я тоже отяжелел, – признался я.
Она поплевала на палец и тронула днище утюга.
– Давай я тебе все поглажу!
– Я уже надел сухое, – сказал я.
Она вывернула платье наизнанку, разложила его на одеяле, и мокрая ткань, шипя, окуталась паром.
Когда мы вышли на перекресток, он был пуст.
Мы побрели под стенами домов Шестой линии. Линия была скудно освещена фонарями, которые горели как попало. Иногда навстречу появлялись призрачные фигуры, проплывали мимо нас, не заглядывая нам в лицо. Потом вдруг высыпала на тротуар шумная толпа с последнего сеанса из кинотеатра «Балтика», разделилась на два потока – один двинулся к Среднему проспекту, другой – к Большому, и быстро рассеялась. Мимо Андреевского собора мы прошли в одиночестве. Собор возвышался над нами двухъярусной колокольней и, выдавая свои итальянские корни, устремлялся к небу узкими изящными башенками, на которых не было крестов.
Я снял с себя свитер и протянул Ирине.
– Какой мягкий! – прошептала она, надев его поверх платья.
– В последний год жизни мама научилась вязать, и крутила спицами целые дни.
– Кем она была?
– Работала в библиотеке. Обожала дорогие книги по живописи с цветными иллюстрациями.
– Я хотела бы увидеть ее.
– Она жила в своих фантазиях. Мечтала о теплых странах. Слова «пальма», «кораллы», «золотой пляж» ее гипнотизировали.
Мы вышли на набережную, и широкая река переливчато вспыхнула перед нами отражениями огней. Скованная с обеих сторон гранитом, она ускользала черной шелковой лентой внутрь ночного города вверх по течению под вздыбленные пролеты мостов к Петропавловской крепости, Летнему саду, Большому дому, тюрьме «Кресты» и – вниз по течению, минуя причалы Английской набережной, к Финскому заливу. Грузовые корабли вереницей плыли по ней друг за другом. А город стоял на месте, врос в берега и магической силой удерживал на ее текущей поверхности свое неподвижное огненное отражение. И словно в голубом дыму реял над ним выхваченный из тьмы прожекторами стотысячетонный Исаакий.
– С двух мосты разводят, – сказал я. – Мы забыли! Пойдем обратно!
– Я хочу посмотреть.
– У тебя мокрые туфли!
– Свитер греет меня.
Мы повернули на мост и встали возле переносных металлических барьеров, которыми он был перегорожен. Громадным прямоугольником возвышался перед нами поднятый разводной пролет моста с перилами, асфальтовыми тротуарами, стойками электрических проводов. Две линии трамвайных рельсов, проложенные по нему, вертикально уходили вверх и обрывались в пустоте на его повисшем в воздухе крае.
У въезда на мост скопилось много народу, наблюдающего за разводкой. Здесь же ожидало его сведения с десяток легковых машин. Дверцы автомобилей были открыты, и их владельцы стояли рядом с ними, дымя сигаретками. От проходящих судов, шелестя, докатывались волны.
И глядя на корабли, мы замолчали. И я понял: мы не скажем ни слова до самого ее дома.
Было начало шестого часа, когда мы вошли в парадную и начали подниматься по лестнице – Ирина чуть впереди, на ступеньку выше, словно ведя меня за собой. Все теперь было знакомо мне на этой лестнице, ведущей к их квартире: двери, переходные площадки, рисунки, выцарапанные на стенах. Если бы так же за руку мы поднимались с нею восемь месяцев назад, когда я только нашел ее и моя жизнь, казалось, впервые открыла передо мной главный свой тайник, я считал бы себя самым счастливым человеком. Я был бы пьян от любви. Сейчас мне не хотелось идти. Я не мог ответить себе, что случилось и почему я не хочу. Но я знал, что не хочу.
На одной из переходных площадок я остановился. Она потянула меня за руку, но я не сдвинулся с места. Она посмотрела на меня с удивлением, не понимая, что меня задержало.
– Мне надо на работу, – сказал я с нехорошей улыбкой.
– И мне, – ответила она, не почувствовав, что улыбка была нехороша. – У нас есть два часа, – она ткнулась лбом в мое плечо. – Я еще не хочу прощаться.
Мы поднялись на последний этаж, где так же болезненно ярко, как и восемь месяцев назад, горела голая лампочка. Ирина отперла дверь ключом, и, держась за руки, мы двинулись в темноте прихожей, ощущая человеческое тепло обитаемого дома. Темнота была наполнена ароматами акварельных красок, живых цветов, мощным духом старого дубового паркета, и иногда вдруг неожиданно вспыхивал и погасал тонкий запах духов, которыми пользовалась Елена Васильевна. Однажды я успел заметить, как она проводит пробочкой от флакона с духами по своим вискам и с обеих сторон шеи – четыре легких штриха. Сейчас ко всем этим запахам примешивался горьковатый запах подгоревшей сдобы.
– Опять у мамы пирог подгорел! – шепнула Ирина, и мы вошли в ее комнату.
За окном светало, и комната была полна утреннего сумрака, в котором предметы уже видны, но расплывчаты, не обозначены резкими линиями и не ограничены острыми краями.
Ирина тихонечко затворила за нами дверь и постелила на диване белье. Потом она взяла кисти моих рук и прижала их ладонями к своей голове.
– Чувствуешь? Высохли. Расчесать их теперь – большая проблема!
Мы залезли под одеяло.
– Какой длинный день! – сказала она. – И какая бесконечная ночь! – вдруг поцеловала меня в подбородок и шепнула: – Потом я приготовлю завтрак, и мы вместе выйдем из дома. Что тебе приготовить на завтрак?
– Что хочешь.
– Но ведь что-то ты любишь больше. Какая у тебя самая любимая еда?
– Честное слово, мне все равно. Даже в детстве было все равно. Я никогда не тратил имевшиеся у меня деньги на пирожки или конфеты, как это делали мои сверстники. Мне это казалось безумием. Ведь на эти деньги можно было купить конденсатор для самодельного радиоприемника или рейки для изготовления планера.
Она замолчала, и я почувствовал, что мое безразличие обидело ее.
И чтобы успокоить ее, я сказал:
– Но мне не безразлично, какое на тебе платье и какая у тебя прическа.
Она прижалась ко мне сильнее.
– А как ты считаешь, – осторожно спросила она, произнося слова в мое плечо, и я чувствовал кожей плеча ее горячее дыхание, – где нам лучше жить? Здесь? Или у тебя? Мне будет хорошо и там, и тут.
– Я об этом не думал.
И чтобы она опять не огорчилась моему безразличию, добавил:
– Это само решится.
Не отрывая прижатой к моему плечу головы, она молча кивнула.
Я лежал с открытыми глазами и смотрел в окно на рассвет.
Лишь Настя не говорила о нем вовсе. Она вообще ни о чем со мной не говорила. Она не приняла меня сразу. Ее возмутила любовь ее сестры ко мне. Не моя любовь к ее сестре, а любовь ее сестры ко мне. Почему она не чувствовала того же, когда Ирина была невестой Юры? Оттого ли, что в Ирине к нему любви не было? Однако подарки от меня она принимала, но не благодарила за них, а театрально делала реверанс, который, если бы можно было перевести его в слова, звучал примерно так: «Да пошел ты!» Иногда я придумывал себе, что она влюблена в меня и ревнует.
И все же я плохо представлял, что это был за человек. Он был не только капитан их корабля. Он был здесь Богом, которому поклонялись. Главное, он был мне чем-то очень близок. Окажись мы одного возраста, мы могли бы стать товарищами. Но он был ее отцом. А я – любовником. И я чувствовал, что он постоянно смотрит на меня. Он знал ее с младенчества, с колыбели. Он покупал ей платьица, бантики, туфельки. Он впервые отвел ее в школу. И вот она засыпала на моем плече, вся принадлежа мне; я сделался ее мечтой, мыслями, прибежищем. Я собою разом заменил ей всех. Мне кажется, это причинило бы ему душевную боль. Впрочем, быть может, я мысленно ставил себя на его место и разглядывал себя его глазами. И себя стыдился. Почему я так остро чувствовал, что мне запрещено прикасаться к его вещам? И нечаянно прикасаясь, ощущал чувство вины. Он жил в этой комнате. А рядом с ним расцветали три женские жизни, которые он охранял, ради которых зарабатывал деньги, рисковал на гонках. О чем он думал здесь ночами? Мог ли он представить, что настанет время и я буду смотреть в это же окно и думать о нем? Время – мог, меня – вряд ли.
Дверь медленно потекла внутрь, и в открывшийся проем вплыла снежная королева в ослепительно белой ночной рубашке.
– Ирочка! Как ты поздно! Где ты была?
– Мама, я не одна, – быстро произнесла Ирина.
Несколько секунд длилась тишина, и так же беззвучно королева исчезла, затворив за собой дверь.
Мы долго лежали молча.
– Твоя мама не любит меня, – сказал я.
Некоторое время Ирина не отвечала.
– Она любит всех, – заговорила она очень тихо, но не шепотом. – Я не знаю ни одного человека, которого она бы не любила.
– Я так чувствую, – сказал я.
– Она тебя не не любит. Это неверно.
– А что же?
– Она тебя боится.
– Боится?! – я был поражен этим словом. – Почему?
Ирина молчала.
– Из-за Юры?
– Юру она боготворила. Но я уверена, что не из-за Юры. Мы с тобой скоро поженимся, и она знает об этом.
– Она боится, что я буду плохим мужем для ее дочери?
– Нет, конечно!
– Что я тебя брошу?
– Такого ведь не может быть?
– Ты задала мне задачу.
– Она в тебе улавливает какую-то опасность. Я это поняла из случайных ее фраз. У нее не все в порядке с психикой. Но если вдуматься в сумасшедшие слова, которые она произносит, то иногда что-то выявляется простое и ясное. По ее представлениям, у каждого человека в жизни есть цель или особенное желание. И есть долг перед другими людьми. Она не понимает, чего ты хочешь.
– А ты понимаешь?
– Я просто тебя люблю. И этой любви так много, что никакого понимания уже не нужно. Надо только слышать дыхание друг друга. Я рожу от тебя много детей. Мы будем их растить, но, главное, бесконечно любить. А они будут любить нас. Ты будешь писать умные книги, решать трудные проблемы, искать ответы на вопросы. Но все это ты будешь делать, окруженный любовью, и любовь тебя сохранит, обережет, будет помогать тебе.
Она произносила прекрасные слова. Она была так искренна! Каждую фразу она сопровождала прикосновениями пальцев к моему лицу, и мне чудилось, что ее пальцы окружает едва заметный свет. Но чем дольше она говорила, чем больше нежности мне отдавала, тем большую тоску я ощущал. Впервые я погружался во тьму, будучи рядом с ней.
Меня охватил страх.
Цепко, намертво.
Такой предсмертный страх испытывает зверь, загнанный в сеть и понимающий, что ему не под силу разорвать ее.
Я снял телефонную трубку и набрал номер.
Я хотел только одного: чтобы она оказалась дома и чтобы она была одна.
Я понимал: еще раз набрать ее номер я не смогу.
– Алло!
Жесткое.
С хрипотцой.
Произнесенное низким голосом.
Мысли мои спутались.
– Слушаю!
– Ты еще не забыла мой голос? – спросил я.
Последовало молчание.
– Старалась, но не получилось, – ответила она с холодным спокойствием.
– Ты одна?
– А если не одна?
– Я хочу, чтобы была одна.
– Я одна.
– Я сейчас приеду.
– Приезжай!
Сердце мое покрылось изморозью.
Я надел куртку.
«Происходит что-то ужасное!» – понял я.
И почему-то меня обожгло мгновенной судорожной радостью именно от того, что ужасное
Дорога к ее дому: транспорт, быстрая ходьба по тротуарам, перебежки через мостовые между машинами – ничего не запомнилось мне.
«Я хочу вернуть в себя огонь свободы! Я хочу погрузиться в него! Я слишком остыл!»
Безумное желание разорвать сеть владело мной с неистовой силой.
Пыльный запах той самой лестницы, по которой я когда-то спускался, искренне веря, что больше не вернусь сюда, что впереди меня ждет совершенно другая, новая жизнь… Я вдохнул его, как спасение.
Пульс мой колотился у горла.
Я ощущал ногами каждую ступень.
Еще один, последний пролет!
С гордо возвышенной головой и зачесанными назад, собранными на затылке в узел жемчужными волосами, она стояла в прямоугольнике открывшейся передо мной двери.
Ступни босы.
Домашние туфли без задника.
Кружевной пеньюар.
Она была совершенно такой, какой я запомнил ее в нашу последнюю встречу.
Ничто в ней не изменилось.
И я вдруг онемел: мне на мгновение почудилось, что я сплю.
Она разглядывала меня медленно, с недоверчивым любопытством.
– Входи! – наконец сказала она.
Я вошел и запер за собой дверь. Замо́к был тот же самый, французский, с рычажком для фиксации.
Я снял куртку и повесил ее на крюк вешалки. На соседних крюках я увидел на распялке черное мужское пальто необъятного объема с узким меховым воротничком и пару дорогих плащей. На полу стояли широко разношенные мужские туфли и растоптанные кожаные тапки.
«Это не может быть Киса-Витольд!» – понял я.
Только теперь я уловил, что в квартире в дополнение к прежнему запаху появился новый. В нем ощущалось что-то не то парфюмерное, не то лекарственное.
Юлия шла впереди меня по коридорчику.
Стеллажи с книгами, фотографии сцен из балетов, гравюры в рамочках…
Я смотрел на узкие щиколотки ее ног.
– Ты меня удивил, – произнесла она, войдя в комнату. – Садись!
Я опустился на стул. Я по-прежнему молчал. Я совершенно не мог заговорить.
Она достала из бара (этого бара прежде не было!) бутылку коньяка и налила в две рюмки.
И пока она наливала, я видел только одно: себя, сидящего на стуле в интерьере ее комнаты. Я так ярко видел себя своими же глазами, словно раздвоился.
Она поставила полную рюмку передо мной, другую поднесла к своим губам.
– Что-то в тебе изменилось за этот год… – произнесла она, обтрогав меня внимательными глазами, как когда-то утерянную, а теперь найденную вещь: всё ли на месте, ничего ли не украдено? – Не могу понять пока –
Маленькими глотками она неторопливо выпила спиртное.
Я поднялся с сиденья стула, подошел к ней и крепко обнял за талию.
Ее упругое тело, покрытое воздушной тканью… Тонкая материя, и под ней тугие, сильные изгибы мышц, податливость которых я так давно не ощущал прикосновениями своих пальцев.
– Ты не хочешь выпить? – спросила она, ничуть не сопротивляясь, и улыбка превосходства мелькнула на ее губах.
– Я хочу тебя.
– Но сначала…
– Сначала ты!
Она села в постели, обняла руками согнутые в коленях ноги и прижалась к коленям щекой.
– Ну и куда ты спешил с таким упорством? – сказала она.
Я смотрел на ее стройную красивую спину, острые плечи, высокую шею… Узел на ее затылке слегка развязался, и из него торчали черными закорючками металлические шпильки и свисали пряди волос.
– Прости! – ответил я.
– Кто же пьет дорогое вино залпом?!
– Тот, кто сильно жаждет.
Некоторое время мы молчали.
Я тронул пальцами узел так, чтобы он распался совершенно.
– Ты ведь меня не гонишь?
И погладил ее волосы.
Она обернулась, легла на живот, положила сложенные друг на друга руки мне на грудь, подбородок прижала к рукам и уставилась широко раскрытыми глазами мне в лицо.
– Не могу понять, что в тебе изменилось, – сказала она.
– Постарел?
– Морщинки появились. И седых волос прибавилось.
– Я унаследовал их от матери.
– Сколько тебе?
Ее глаза были так близко от моих глаз. Мне даже почудилось, что сквозь тьму зрачков и полупрозрачные радужные оболочки мы смотрим в глубину друг друга и мучительно пытаемся отыскать там ответы на вопросы, которые задать невозможно.
– Двадцать восемь, – ответил я.
– Работаешь по-прежнему в кочегарке?
– Ушел.
Подушечкой пальца я обвел овал ее ушной раковины.
– Я охраняю за городом старый финский дом, – сказал я.
– Там живут финны?
– Нет. Зимой я там один. А на лето приезжает детский сад.
Внезапно (и от этой внезапности она сильно вздрогнула) на журнальном столике рядом с узкой стеклянной вазой, над горлом которой сияли на высоких стеблях красные и темно-коричневые гладиолусы, зазвонил телефон.
Судя по частому трезвону, это был междугородний вызов.
– Телепатия существует, – утвердительно произнесла Юлия и босиком подошла к аппарату.
«Она никогда прежде не вздрагивала», – с удивлением отметил я.
– Слушаю! – сказала она своему абоненту точно так же, как час назад сказала мне, но голос у нее был другой: плавный, заботливый – она, видимо, знала, кто ей звонит.
– Да, дорогой!.. Конечно! – продолжала она, на меня не глядя. – Нет, лучше возьми цве́та индиго. Бежевый не подойдет… Индиго? Между темно-синим и фиолетовым… Да… И посмотри себе обувь. У них хорошая обувь… Дождей нет, но хочется, чтобы было теплее… Обязательно, полетим!.. Целую, дорогой!
Она опустила трубку на рычаги телефона, ненадолго задумалась, вернулась в постель и легла на спину.
– Я теперь замужем, – объявила она, вытянув ноги. Потом скрестила их в лодыжках и заложила руки за голову. – Опять замужняя женщина. Или снова замужняя женщина.
И повернув лицо ко мне, с любопытством посмотрела на меня.
– Надеюсь – надолго, – сказала она.
И мне показалось, что в ее словах не было иронии.
– Это он звонил? – спросил я.
– Из Лондона.
– Неплохо! Кто твой избранник?
– Он не мой избранник. Я – его избранница.
– Это что-то меняет? – спросил я.
– Для тебя – ничего. Для меня – всё.
Ее внезапное волнение успокоилось, и дыхание стало ровным.
– Впрочем, я должна быть благодарна судьбе. Мне повезло.
– Он молод?
Я почему-то представил, что она вышла замуж за какого-нибудь юного танцовщика, прекрасного лицом, подающего надежды, лет на двадцать моложе нее.
– Ему пятьдесят семь, – произнесла она и вновь перевела взгляд на потолок. – Дважды был женат. Дети взрослые. Первую половину жизни, я так предполагаю, провел очень бурно. А потом его скрутил диабет, навалилась куча болезней. И это сделало его другим человеком.
– Чем он занимается?
– Крупный чиновник в аппарате министерства культуры. Имеет все, что к этому причитается: машину, дачу, открытую визу. Излишне полноват, но импозантен. К счастью, не серый, кое-что читал, немного разбирается в живописи, любит «Битлз». Но главное – не брюзга и прислушивается к моему мнению. Чего мне еще желать?
– Любви.
– Он любит меня.
– А ты его?
Она словно не услышала мой вопрос.
– Дарит цветы постоянно. Может заплакать. Меня с самого начала называет мамочкой.
– Это о многом говорит.
– Нет, – сказала она. – Он не подкаблучник.
И я почувствовал, что она не хочет, чтобы я думал о нем неуважительно.
– Однажды я видела его в гневе – лучше не подходить! – добавила она. – Просто нуждается в постоянной заботе. Не помню, какая итальянская актриса сказала: мужчина прежде всего ищет в женщине не любовницу, а мать.
– Вы официально муж и жена?
– Да, – ответила она.
Некоторое время мы молчали.
– Короче, ты счастлива, – произнес я утвердительно.
– Если хочешь, в каком-то смысле да. Совершенного счастья не бывает. Но мне стало спокойнее. Какая-то тревога ушла. Мысли о деньгах… Сейчас подберу слово… Всегда угнетали меня своей тупой силой! Грязнотцой. Будто приходится бороться с дебилом, который добивается тебя, и ты с отвращением понимаешь, что он вот-вот тебя одолеет.
– А почему мне сразу сказала «Приезжай»?
– Искренно?
Я кивнул.
– Я соскучилась по тебе.
– Уж не любишь ли ты меня?
Она улыбнулась.
– Нет. Нет, конечно. Но то, что соскучилась, – это правда. Я тебя часто вспоминала ночами. Когда глаза закрыты и вокруг тишина. Как ты полз по льду у моста на Фонтанке.
– Почему ты не прибавляешь «дорогой»? Ты никогда не называла меня дорогим.
Она игриво шлепнула меня по щеке.
– Пошел к черту!
Потом вдруг порывисто обняла раскрытыми пальцами мою голову, склонилась ко мне и прошептала возле моего уха:
– Это было слишком стремительно. Я хотела бы еще. Без сумасшествия.
И в долгом задыхающемся поцелуе прижала губы к моим губами.
Обессиленные, опустошенные, лежали мы рядом на спинах, неподвижно глядя в потолок и ожидая, когда ураган, только что бушевавший в нас с таким бешенством, затихнет и наши сердца успокоятся.
– Ты, наверное, голодный, – наконец сказала Юлия, освободила себя от моей руки, которой я обнимал ее за плечо, приподнялась на локтях и, выпростав ноги из-под одеяла, поставила ступни на ковер. – Ты вообще хоть что-нибудь ел сегодня?
– Не помню.
Она накинула на себя пеньюар и подошла к зеркалу.
– Есть ветчина! Сыр! Куча фруктов… – она начала расчесывать волосы, но вдруг остановила движение руки и вопросительно посмотрела на меня. – Дура! Конечно, ты хочешь чего-нибудь посерьезнее. Яичницу будешь?
– Буду, – ответил я.
– Из двух яиц?
– Из четырех.
– Из четырех, – повторила она. – Я тебя обожаю! За это мужское желание поскорее как следует пожрать после праведных трудов!
И босиком прошла в кухню.
– Одевайся!
Я надел не только брюки и рубашку, но и свитер, хотя в квартире было тепло. Чего я вдруг застеснялся? Ведь
– Как поживает Киса-Витольд? – спросил я, усаживаясь в кухне возле стола.
На желтой льняной скатерти стояло широкое блюдо с апельсинами, яблоками и виноградом «Изабелла». И меня привлекли блики на темных ягодах винограда. В них была какая-то изысканная красота. Особенно в сочетании с цветом скатерти.
– Киса процветает, – Юлия зажгла на горелке газ и поставила на огонь сковородку. – Киса процветает всю жизнь. Мудрый человек! Еще в училище, когда у всех в башке «хочу славы», понял, что он не Барышников. Другой от такого открытия влетел бы в депрессию. А он смиренно принял: не гений – значит, не гений, – она полила дно сковородки подсолнечным маслом и вытащила из холодильника четыре яйца. – Потом он узнал, что для счастья надо жениться и завести детей. И он женился и завел. И поверь мне, он никогда не изменял своей жене. – Глазунью? – спросила она, забавно держа по два яйца в каждой руке.
– Глазунью, – ответил я.
– Он вообще на других женщин не смотрит, – продолжала она. – Есть жена – зачем еще кто-то! Ему ни разу не пришло на ум хоть чуть-чуть пофлиртовать со мной. Потом он решил, что должен построить дачу. И построил. Теперь он вырыл возле дома бассейн. Нанял рабочих. Можно плавать наперегонки.
Я откинулся на спинку стула и смотрел, как умело двигаются ее руки, разбивая яйца о край сковородки и выплескивая их содержимое на шипящее масло.
Она почувствовала мой взгляд и обернула ко мне лицо.
– Это большое удовольствие для женщины – накормить мужчину после великих трудов, – на ее губах мерцала улыбка. – В моем животе расцветают розы! Мне давно не дарили такой яркий букет. Но твоей женой я все равно бы не стала, – добавила она почти с нежностью.
– Почему ты не стала бы мой женой? – спросил я.
– Потому что ты не создан для семейной жизни.
– Из чего ты заключила? – поинтересовался я.
– Из того, что семья – это не ты один. Это по крайней мере двое.
– Так что же?
– Не обессудь, но ты ни с кем не способен быть вдвоем! Поэтому ты вечно один.
– А ты способна?
– Я – другое дело. Я женщина. И я – балерина. Мне надо как-то выжить. С моими ногами все больше проблем.
Она положила на стол нож и вилку. Потом ловко вытряхнула со сковороды на плоскую фарфоровую тарелку – в ее центре чернел старинный вензель – шипящую яичницу и поставила передо мной.
– Мне нужно солнце. Хотя бы Крым. Лучше – Италия! – продолжала она. – Мне каждый год надо непременно прогреться, набрать в себя тепло, напитаться солнечными лучами. Иначе за нашу питерскую зиму я зачахну.
– Ты хочешь сказать: мой предел – не любовь, а влюбленность, – произнес я утвердительно. – Потому что влюбленность принадлежит только мне одному. Ею не надо делиться. Я правильно понял?
Она разлила в хрустальные рюмки коньяк.
– Какая-то женщина однажды разорила твое сердце. Как это случилось, не знаю. Но то, что ты одинок, я поняла с самого начала. Ты самый одинокий человек, которого я встретила. Если бы даже какие-то фантастические существа прилетели сюда и забрали тебя на самые высочайшие небесные вершины, которыми ты грезишь, ты и там бы остался одинок. Ешь, пожалуйста!
– А ты не одинока?
– Нет, – не сразу ответила она, посмотрела на меня и уверенно добавила: – Нет!
– Поделись опытом!
– Сначала выпьем!
Мы чокнулись.
– Как прелестно они звенят! – она выпила жадно, до дна. – Тебе нравится звон хрустальных рюмок?
Я наклонил голову.
– А звон колоколов?
– И звон колоколов.
– Стоп! У меня появилась идея! – вдруг озорно воскликнула она. – Обещай, что поддержишь!
– Смотря какая идея.
– Я теперь богатая баба, – ее глаза хмельно заблестели. – Я хочу одеть тебя так, как мне нравится.
– В каком смысле?..
– В прямом. Ты одет хуже бродяги. Ужасно! Если бы мы купили тебе красивые рубашки, что-нибудь фирменное, яркое, из дорогого материала, модные джинсы?..
– Мне все равно, во что я одет.
– Это неправильно. Одежда – часть образа человека.
– Дай мне соль!
Она пододвинула солонку.
– Насколько я тебя изучила, ты совсем не безразличен к тому, какая женщина рядом с тобой и во что она одета. Для тебя это, пожалуй, самое главное.
Я продолжал есть.
– Ты любишь шикарные платья, красивые туфли. Хочешь, чтобы рядом была как минимум королева красоты или принцесса из сказки. К женским ногам у тебя вообще эстетские требования.
– Каждого Бог в чем-то ущучил.
– Мне тоже хотелось бы насладиться тем, как ты будешь выглядеть.
– За меня никогда и нигде не платила ни одна женщина.
– Но у тебя все равно не будет больших денег.
– Уверена? – спросил я.
– Ты не любишь деньги. Ты их не видишь как ценность.
– Я вижу впадину у твоей ключицы. И она – несомненная ценность!
– С тобой невозможно договориться. Отложим до лучших времен. Еще по одной? – сказала она с внезапным азартом. – По нам ведь еще не звонят колокола?
– По нам еще не звонят, – ответил я.
Мы снова выпили.
– Становлюсь алкоголичкой, – она вдруг развеселилась. – Но этого я не боюсь. Это мне не грозит.
– А что грозит? – спросил я.
Она вздохнула.
– То же, что и всем. Старость и болезни. Правда, есть надежда, что до этого еще далеко…
Вдруг мы переглянулись исподлобья. Словно кто-то из засады «застукал» нашу встречу. Этот угрожающий взгляд промелькнул мимо нас, как черная стрела. И исчез.
– Так о передаче опыта! – напомнил я. – Ты сказала, что не одинока.
Она задумалась.
– Хочешь, я скажу тебе, кто твой бог? – спросила она неожиданно.
– Хочу!
– Только ешь, а то меня загрызет совесть!
Ее лицо стало очень сосредоточенным, и от этой сосредоточенности в нем проявилось что-то болезненное.
– Ты ведь не обидишься? – спросила она.
Я отрицательно покачал головой.
– Твой бог не Христос. И не Будда, – заговорила она с какой-то незнакомой мне грустью. – Ты не знаешь, чье имя назвать, и потому не молишься. И Наполеон не твой кумир. Ты чувствуешь себя бо́льшим, чем все, которые тебя окружают, кто был до тебя и кто будет после тебя. Но божество у тебя есть. Твой бог… – она еще раз наполнила рюмки, – оргазм. Ему ты поклоняешься, его власть признаешь над собой, потому что он сильнее тебя и власть его бесспорна. На мгновение он делает тебя сверхчеловеком. И может быть, даже не человеком. Ты жаждешь восторга. Только восторга как единственного смысла, как ответа на все вопросы.
Она помолчала.
– В десятку! – сказал я.
Она поднесла рюмку к губам и не спеша выпила до дна.
– Теперь почти хорошо, – глаза ее хмельно заблестели. – Да. Очень хорошо! – она как будто выдохнула из себя что-то мрачное, тяготившее ее, и стала красивой. – Он и мой бог, – продолжала она. – В этом мы родственники. И я ему поклоняюсь. Но у меня еще есть танец. А что есть у тебя? Ты мечтаешь об одном, а жаждешь другого. Вечность? Тайны? Звезды? Но звезды – это не танец. Это что-то вне тебя, мертвое, недосягаемое и, главное, слишком большое для человека. Что в них? Они только подчеркивают наше ничтожество. Впрочем, они и этого не делают. Они вообще не имеют к нам отношения. Они где-то там! Они горят независимо от того, счастливы мы или страдаем. А танец… Это я сама. Но не одна. Всегда с кем-то сильным и великим, кто незримо ведет меня. И я не хочу знать его имя, в отличие от тебя. И я не хочу раскрывать его тайны. Мне достаточно того, что я ощущаю его крепкую руку, подчиняюсь его власти надо мной. Потому что она тоже эротична. И Боже, как она эротична! Я ее партнер. Я вдруг начинаю чувствовать эти невидимые силовые линии, изгибающие меня, – она поднялась со стула, скинула пеньюар, словно освобождая себя от тяжкого земного покрова, который сковывал ее. – Для тебя! – произнесла коротко, как когда-то прежде, когда мы встречались ежедневно. И начала медленно танцевать. – Эти могучие поля желаний – они помогают мне взлететь, – шептала она. – Эти обжигающие удары плетью и нежнейшие дуновения – я подчиняюсь им. Ты жаждешь повелевать, но в подчинении куда больше сладости, – ее послушное тело, такое гибкое и совершенное, приобретало самые невероятные формы. – Вот я – женщина! А вот – лилия! Вот уже змея, птица, вихрь! Тихая утренняя вода, наполненная светом. Это не слова и не образы. Это что-то совсем другое. Это моя девственная постель, в которой я каждый раз теряю невинность. Мое сладострастие. Им можно жить. – Босая, на пальцах, точно она по сцене стремительно выбегает на поклоны, она приблизилась ко мне и прижала мою голову к своему горячему животу. – Прислоняй свое сердце к живому! Вечность бесчеловечна. Ею жить нельзя.
С каждым днем отчаяние мое нарастало. С каждым днем я что-то стремительно терял в Ирине. Непоправимо утрачивал. Каждый мой взгляд на нее разрушал какую-то ее частицу. Даже ее красота, ее манера вдруг с улыбкой или с каким-то вопросом в глазах внезапно обернуться ко мне – то, что прежде вызывало во мне сладостный трепет, – теперь отзывалось в душе приступом тоски. Каждая нить, которая связывала меня с нею и которой я прежде так дорожил, причиняла мне боль. Я понимал: причина здесь не в ней, а во мне. Но что я мог сделать? И можно ли было что-то изменить в себе самом, чтобы полюбить ее снова? Могло ли быть какое-то волевое решение? Любовь и воля – разные вещи. Воля – всегда насилие. Над собой или над другим человеком. А любовь может быть только свободной. Я полюбил в одну секунду. И я в одну секунду потерял любовь. Ночью в своей комнате над перекрестком я снова и снова мучительно заглядывал в свое сердце и не мог найти в нем любви. Оно опустело. Как это могло случиться? И когда я был сумасшедшим: когда до беспамятства полюбил ее или когда так бездарно разлюбил? Где мне было взять теперь эту исчезнувшую любовь, чтобы не предать ее любовь ко мне?
Есть люди, которые умеют договариваться и с другими людьми и с самими собой ради какой-то высшей, главной цели. Есть люди, которые знают обман и признаю́т его как способ существования. В конце концов, жизнь это предприятие, в котором надо преуспеть. А чувство эфемерно; оно то сильнее, то слабее, то приходит, то исчезает. Семья же – некое здание, которое следует построить совместными усилиями. Это тяжелая работа, требующая больших затрат. Это уже врастание в почву корнями. Это цепь, которая накрепко связывает двоих. Дальше они пойдут вместе – единый дом, единая постель, единая еда, единые заботы, приобретения и потери. Не случайно в прошлых веках так заботились о «приданом». Да и теперь всё то же самое. Для чего приданое, если людей связывает любовь? «Таков закон жизни человека на земле, – ответит любой. – Осесть, расшириться, расплодиться». И… уйти в эту самую землю. Правда, этого никто не добавляет. Наконец, есть люди, которые умеют притворяться. Поговорка «стерпится – слюбится» стара как мир. И может, кому-то это вполне удалось. Но я не умел ни врать, ни играть какую-то назначенную мне роль. С детства. Мне чудилось, что даже голос мой стал меняться, когда я разговаривал с Ириной. Я совершенно не мог слышать свой голос, произносящий самые простые фразы: «Хорошая погода», «Ты проголодалась», «Тебе не холодно?» – во всем мне чувствовалась фальшь. Потому что сердце опустело. Я не солгал бы только в одном случае – если бы сейчас закричал: «Отпусти! Я снова хочу стать свободным!» Но разве она держит меня? Разве кто-то заставляет меня связать свою судьбу с ее судьбой? Никто не заставляет. Так что же я мучаюсь? Что же мне так больно? Многие мужчины боятся открыто признаться женщине в любви, робеют. Но как признаться в нелюбви тому, кто до безумия тебя любит? Кто столько сломал в своей жизни ради тебя, стольким пожертвовал! Невозможно. Все равно что с размаха ударить по лицу. И мне кажется, она начала понимать это. Потому что иногда в ее движениях стала появляться какая-то замедленность, задумчивость.
Второй раз в жизни я сам завел себя в тупик. И снова это было связано с законным браком. Но тогда, сразу после армии, мне было двадцать два года. И ей столько же. И она ничем не жертвовала ради меня. Единственным, чем она купила меня, были стройные гладкие ножки. Не глупо ли? Только у Веры была такая чистая нежная кожа без единой родинки, без единой просвечивающей голубой жилки. Но природа бывает так сильна над человеком, что он теряет рассудок, прикасаясь к такой коже! И после трех лет, проведенных на флоте, эта нежность и гладкость оказались для меня слишком лакомой приманкой. Наш брак не продлился и трех месяцев. Дольше я вытерпеть не смог. Впрочем, к счастью, она тоже не очень переживала такой скорый разрыв. Денег я зарабатывал мало, а она любила ходить в рестораны, которые я ненавидел всем сердцем. Ее идеалом была красивая жизнь, вернее, то, что в обществе ее подруг считалось красивой жизнью. В понятие «красивая жизнь» у нее непременно входили рестораны. Она лихо называла их кабаками. Ей казалось, что, если она может сказать в разговоре: «Мы вчера провели вечер в «Метрополе», это значит, что ее жизнь состоялась и проходит не бессмысленно. Еще ей хотелось, чтобы мы со временем купили автомобиль вишневого цвета. Однажды ее знакомая, на вопрос: «Какая у вас машина?» – ответила: «Спелая вишня!» И ей это так понравилось, так заворожило ее, что у нее появилась заветная мечта: когда-нибудь на вопрос «Какая у вас машина?» так же ответить: «Спелая вишня!» Но бог с ней! Я ее не осуждаю. Разошлись мы спокойно, без криков и взаимных обвинений. Она давно замужем, у нее двое детей. И даже есть машина цвета спелой вишни.
Но как я мог поступить теперь, когда всё вокруг – и прежде всего я сам – было освещено любовью Ирины? А моя страсть угасала.
Безумная мысль пришла ко мне случайно.
Наверное, она действительно была безумной!
Мимолетом я увидел, как Ирина в ванной комнате рассматривает себя в зеркале, делая прическу и держа шпильки в зубах, и ее глаза в этот момент взглянули на меня из зеркала.
Взгляд, исходящий из зеркала…
«Еще не все разрушено, – почувствовал я, как-то по-новому ощутив желание. – Мне надо увидеть ее другим зрением, создать ее для себя заново, чтобы каждая наша встреча сделалась, как прежде, порывом к любви, словно мы увидели друг друга впервые!»
Воображение мое захотело творчества.
Этим творчеством стало подвенечное платье.
Ни разу в моей жизни не прикасался я к подвенечному платью, не обнимал женщину в подвенечном уборе. Никогда не испытывал ничего подобного даже в мечтах. И я уверовал, что этот белоснежный образ будет обладать особым нимбом, что именно с ним все вернется и обретет другое значение.
Подвенечное платье… Какое одеяние сравнится с ним? Наряды царя тускнеют в его блеске! Отделанное печальным кружевом, столь воздушным и женственным, что кажется невозможным прикоснуться к нему, не нанеся ущерба, и радостно обвитое перламутром тугих лент, в глухой тьме излучающее свет, сокровенное, как молитва, оно сшито для одного-единственного дня. Это ему, этому платью, предстоит облечь собою самую совершенную и прекрасную храми́ну – тело юной девы, идущей в замужество, тело, наполненное горячими токами молодой крови, способное образовать в своей плоти и взрастить в ней новую жизнь как доказательство всечеловеческого бессмертия, храмину, вылепленную могучей рукой Творца, столь преисполненного любовью к своему творению, столь нежного и бережного к каждой его родинке, каждой изогнутой непослушной реснице, что, кажется, слышишь его влюбленное дыхание и видишь восторг в его глазах.
Подвенечное платье… Сотканное из падающего снега и огненных кристаллов мельчайших льдинок, струясь и тая, оно будет чувствовать биение сердца той, равной которой нет. О, как невозможно близко! Это ему уготована честь сокрыть от чужих глаз все тайное белым своим пламенем, снежным своим вихрем, сверкающей слезой. Это оно украсит деву в торжественный час бракосочетания среди золота горящих свечей и вздохов невидимых ангелов! Все в нем чисто, непорочно, невинно!
Был конец октября. Я шел смотреть подвенечное платье.
Само платье я уже видел. Оно было разложено на кровати и пышностью юбки и рукавов занимало почти все покрывало. Но Ирина специально не надела его при мне. Она хотела показаться сразу во всем наряде. Она мечтала ослепить меня, потому что знала, что я хочу быть ослепленным. Но в этом ее желании в последнее время я все чаще замечал присутствие тайной тревоги. Платье – ее женская мечта – постепенно превращалось из символа счастья в средство спасения любви. Находясь рядом со мной, она вдруг словно исчезала, словно пряталась в какой-то своей, только ей доступной стране, а вернувшись, растерянно переспрашивала, что я сказал, и старалась, чтобы мой взгляд не попал в ее глаза. После нашей близости она подолгу молчала. И быть может, в такие минуты и у нее появлялись мысли – ничего исправить нельзя.
Я шел смотреть свадебный наряд. Платье, туфли, фату и те украшения, которые я подарил. Все. Целиком.
Эти сумасшедшие покупки начались месяц назад. Можно было ограничиться ее светлым костюмом, как она предложила. Но мое воображение уже нарисовало длинное подвенечное платье из белоснежного с мерцающей серебряной нитью материала; я упрямо искал его по всему городу, и наконец мы купили именно такое в дорогом магазине для новобрачных. И кружевную фату я захотел непременно до пояса. И белые туфли с полупрозрачными бантами. И вспыхивающие синими искрами серьги, и изящный браслет – тоже придумал я. Велика была похоть моих глаз. Никогда эта похоть не была столь ненасытна, как в те сумбурные дни. Словно предчувствуя, что более не будет у меня возможности с таким избытком утолить ее голод, я ничего не жалел для ее услады. Я стал великим художником. Я жаждал обладать небесной красотой на земле. Сикстинская мадонна должна была шагнуть мне навстречу с летящих облаков. Это было подлинное творчество, какого я прежде не испытывал. И оно всецело захватило меня.
Поначалу Ирина была смущена. Но и она постепенно втянулась в это ликующее действо. Я видел: ей самой хочется, чтобы все было в наивысшем возможном блеске.
И наконец, я искренно поверил, что поступаю правильно.
В эти недолгие дни мы были как пьяные, терзали друг друга в объятиях, ни в чем себе не отказывали, не заглядывали ни в прошлое, ни в будущее. Мы взлетели, и в небе нам стало легко и свободно. И мы изо всех сил старались подольше не возвращаться на землю.
Ее восторг перед тем, что я делал, благодарные слова, наконец, нежность, пылкость, обожающие взгляды возбуждали во мне еще большее желание восхищать ее собою. Впервые я был Богом! Я творил! Страстно! Самозабвенно! Как никогда!
И вдруг все погасло. Словно я протрезвел в одну минуту. Мираж растаял.
И открылась чудовищная пустота.
Чем глубже я врастал в свою роль, тем угрюмее становилось у меня на сердце. Что-то исподволь ломалось в моем отношении к Ирине. Самое пленительное, самое загадочное в ней – исчезало. И в этом разрушении был виноват я один. И вот парадокс: чем непоправимее уходило это «загадочное», тем больше подарков я дарил ей и тем большее восхищение собою хотел возбудить. В первую ночь, проведенную в ее доме, сквозь бред и жар мне привиделась белая башня колоссальной высоты. Эта смертельная высота страшила меня. Но кто-то словно воспрещал мне идти по лестнице вниз, чтобы спасти себя, и, сознавая, что гибну, я поднимался выше и выше. И теперь у меня было такое же ощущение: я делаю то, чего делать нельзя. Делаю, и не в силах остановиться. Я продолжаю подниматься вверх. Требовались немалые деньги на это творчество, и я подрабатывал, где только возможно: как в юности, разгружал вагоны, занимался перевозкой тяжелой мебели. Я бы назвал этот месяц безумством, сумасшедшим восторгом отчаяния.
Когда-то в далеком сновидении, которое однажды вдруг возникло внутри моего отроческого сна (сон во сне) – словно сквозь одну вселенную на миг мне открылась другая, запретная, – я увидел мужчину и женщину, в тесных объятиях летящих друг с другом в черной бездне. Это были два слитых воедино языка пламени; одно, сверкая, охватывало другое. И непорочным детским умом я догадался: так выглядит любовь. Та самая, от которой тленное тело становится светящимся. Они пролетели мимо меня, не заметив моего потрясенного взгляда. Но в это мгновение я успел вдохнуть в себя трепет их сердец, задыхающихся в экстазе. Горячий огонь их слияния опалил меня. И таким навсегда запечатлелся для меня будущий мой брак, хотя в ту пору я и слова такого не знал.
Один лишь огонь привлекал меня в сближении с женщиной. Он исходил из иного, огненного мира. Он был прорывом туда. Пусть лишь на несколько секунд, но каких! И его можно было испытывать ежедневно. Каждую ночь! Где угодно! К созиданию общего дома я не стремился. Я вообще не хотел никакого дома, потому что рукотворный дом был бы домом
Ирина… Я вдруг ясно понял, что не могут быть у меня с нею отношения только огненные, какими они всегда были с женщинами, с которыми я встречался. Нельзя всю жизнь прожить в подвенечном платье. «Но ты же и мечтал о семье, – сказал я себе. – О слиянии с совершенной красотой и абсолютной чистотой. Не ты ли говорил, что именно в полной безгрешности брака тебе откроется высшая истина существования человека в материальном мире? И судьба привела тебя к ней. Возьми ее в жены! Ты ведь с первого взгляда понял: она – твоя». – «Да. Мечтал, – ответил я себе. – Но лишь теперь понимаю, что для меня был бы более возможен брак со случайными спутницами. Я был бы с ними счастливее. Я мог бы жить в браке даже с Юлией. Она не требовала любви. Ей не нужен был ни алтарь, ни жертва. Только огонь. Но с Ириной?.. Постоянно видя свет ее глаз? Невозможно все время видеть свет. Там, в сторожке, под падающим снегом, окруженные тишиной, мы познали друг друга. Но я запомнил лишь то, как сильно, будто тяжелый молот, билось ее сердце. И уже тогда я понял: вся она существует в своем сердце. И отношения у меня будут не с огнем, а с любовью ее сердца. И это будет силища, которую мне не одолеть, власть, в подчинении которой мне придется жить бесконечно долгие годы. Будем мы зарегистрированы как муж и жена и обвенчаны в церкви или нет – ничего от этого не изменится. Я почувствовал себя в ужасном смущении. Я понимал, что все кончено, и при этом творил наш будущий брак. Творил отчаянно, неистово.
Я шел смотреть подвенечное платье. Я знал, что увижу нечто невыразимо прекрасное. И это прекрасное будет принадлежать мне. И при этом у меня было ощущение, что я иду на казнь. Шаг за шагом. И уже возвышался палач и был занесен топор. Мне только надо было подойти к плахе и положить на нее голову. И потому я шел медленно, как бы не имея в своем пути конечной цели, – стоял на набережной, пил кофе в маленьком кафе, расположенном в полуподвале, где собирались студенты Академии художеств, и даже посмотрел по телевизору, который работал позади прилавка, отрывок какого-то фильма.
Самое главное: ей можно было отдать только
И вот Нева была подо мной. Я шел по большому железному мосту, стоявшему на гранитных опорах. Он дрожал от проходящих по нему трамваев. Обгоняя меня, они взбирались на его пологий горб и затем, грохоча, скатывались на другой берег.
Я смотрел с высоты моста на текущую в пролетах реку, уже по-осеннему тяжелую и густую, со свинцовым поверхностным блеском, на вереницу судов вдоль набережных, на огромный атомный корабль, грозно темнеющий вдали у достроечной стенки военного завода. Заводские корпуса бросали черные тени на воду, над которой реял светлый холодный воздух. И далеко, на фоне полосы золотого предзакатного неба, ажурно ветвились стрелы портальных кранов.
«Все сбылось! – твердил мне тихий настойчивый голос. – Все найдено! Дальше идти некуда! Ты пойман светом ее любви, как дикое животное, счастливо бродившее по земле во мраке, в первобытных инстинктах, в окружении тайны, и все в этом мраке принадлежало тебе. И вдруг словно мчащийся поезд выхватил тебя из тьмы своим прожектором. Разве можно остаться в свете прожектора! Беги из луча! Скройся в темноте, иначе будешь раздавлен!»
Я снова хотел в прежнюю мою жизнь. Я снова хотел ощутить в себе силу совершить нечто великое, подвластное только гиганту. Но с каждым днем я чувствовал, как призвание мое заслоняется новой моей жизнью, заменяется ею и я становлюсь таким, каким быть не хочу. И что же буду делать я теперь, как не слепнуть в четырех стенах в ее чудесном свете? Сидя за столом, стоя в кухне, лежа в постели. Уже завтра я не смогу выносить его, мне в нем станет… скучно, и меня охватит моя вечная тоска. Но это только начало. Что будет через год, через пять лет, через четверть века? Разве сумею я выдержать? Я должен ее оставить. А разве ты еще не решил этого? Нет, конечно! Неправда, ты все уже решил! Впрочем, ты не решал. Оно само в тебе решилось. Потому что таким было твое желание. Есть нечто, и подчас оно и есть самое главное, что решается само собой. Где-то внутри души. Без твоей помощи. Медленно. Но бесповоротно. Просто ты время от времени подсказываешь ему: «Сделай шажочек!» И завтра снова: «Сделай еще!»
В Ирине же, напротив, я видел поначалу все возрастающую радость. Ей нравилось заботиться обо мне, покупать в магазинах для нас продукты, стряпать еду, она испытывала счастье именно от того, что готовилась стать женой, хозяйкой будущего дома. Из таинственной, космически непостижимой, ни в ком никогда неповторимой Великой женщины она все более превращалась в женщину земную, в хранительницу очага. Но я-то как раз не хотел очага. Я не хотел сидеть рядом с горящим во тьме костром. Меня звала своей неизвестностью, своей романтикой сама тьма. Что освещено светом – уже открыто, что во тьме – то спрятано, то – тайна.
И вдруг я себя выдал… Это произошло месяц назад. Она убирала со стола блестящие фарфоровые чашки. Нацепила их за овальные тонкие ручки на согнутые пальцы, а в пальцах держала тарелки, чтобы все разом унести в кухню. И внезапно меня при взгляде на нее объяло отчаяние. Отчаяние величиной с океан! Не вынырнуть! Не продохнуть! И главное, она в ту секунду увидела его во мне.
Словно какой-то злой дух промчался между нами…
Мелькнул.
Сверкнул.
Она остановила начатое движение и огляделась.
– Что-то случилось? – спросила она.
Я не ответил.
– Что с тобой? Ты как будто куда-то ушел.
– Я должен… понять… – сказал я как сквозь сон. – Что-то главное…
– Понять? – удивилась она. – Что понять?
– Не знаю. Я только чувствую, что передо мной открылся какой-то вопрос.
– Ты разлюбил меня? – спросила она с улыбкой.
И я вдруг увидел ее глаза. Никогда я не видел такого ужаса в глазах человека. Их глубина в этот момент была необыкновенна, и поверхностный блик света на белках лишь подчеркивал ее.
– Нет, что ты, – прошептал я.
Выпустив из рук тарелки и чашки, большая часть которых разбилась, ударившись об пол, она кинулась ко мне и прижалась с необыкновенной силой. Сердце ее бешено колотилось. Я почувствовал ее ужас физически, как можно почувствовать удар ураганного ветра, заставивший тебя на миг задохнуться. Одна чашка осталась на ее пальце и причинила ей боль. Я снял с ее пальца эту чашку и повторил уже уверенным твердым голосом:
– Что ты! Успокойся!
Вдруг мы, как сумасшедшие, стали целовать друг друга, шептать нежные слова, кончиками пальцев прикасались к бровям, губам, ресницам и все никак не могли успокоиться этими поцелуями, прикосновениями, словами.
Дух промчался, исчез…
Но когда спустя час я сел в трамвай, и вагон покатил по рельсам от остановки к остановке, и другие люди окружили меня, а ее уже не было рядом со мной, чувство исчезающей, завершившейся любви вновь вернулось ко мне, только было теперь много ярче и ужаснее.
Я смотрел в окно и видел город.
Осенние деревья светлели на фоне домов желтыми кронами. Оконные стекла отливали холодной синевой.
И меня вдруг охватила жалость к ней, к ее любви, к ее мечте.
И я все спрашивал себя: что это было только что? Что случилось? И действительно все разрушилось или мне только почудилось это разрушение?
Это было подобно легчайшей мгновенной боли, которая блеснет в теле человека и сейчас же погаснет, но человеку померещится, привидится, что эта боль – будущая смертельная болезнь, что это первый ее знак, зов, дуновение, ибо отчего же чуть сместились тени на предметах и поблек свет. «Что это?» – шепотом спросила душа, и разум ответил: «Ничего. Все как было, так и есть». Но волна страха уже промчалась по поверхности сердца.
И вот тогда-то я начал «создавать» подвенечное платье. Я думал, оно спасет нас. Я думал, оно –
Чем более превращались мы в мужа и жену и фантастическая встреча наша из мгновенного ослепительного чуда превращалась в нечто обыденное, понятное, предсказуемое на десятилетия, тем все тягостнее становилось у меня на душе. Я видел – страсть моя тускнеет, гаснет, и все чаще вспоминалась мне лестница в том скорбном железобетонном доме постройки времен правления Никиты Хрущева, где со звуком спускаемой в клозете воды мне явилась во всей оскорбительной полноте сущность закабаления неземной любви между мужчиной и женщиной земным бытом. Человек же довел эту заботу о быте до абсурда, до уже полнейшего и окончательного уничтожения той последней свободы духа, что еще оставалась.
Более всего во всю свою жизнь я ненавидел заботы об удобствах и комфорте. Они всегда казались мне унижающими высшее назначение человека. Собственно, эти заботы о быте и есть божье наказание человеку за нарушение заповеди, данной в раю. О, если бы ведал Вседержитель тогда, в тот мрачный час, когда величайшее детище его – Адам и Ева, нагие, голодные, изгнанные Им, сидели на голой земле, с тоской глядя на утраченный рай, если бы Он знал, во что со временем превратит созданное Им человечество заботу о своих потрохах, ногтях, зубах, волосах!.. Не оскорбляющим достоинства человека мне представлялся лишь быт странников и нищих.
Впрочем, в какой же цепкой ловушке оказался я сам, с такой жадной страстью одевающий женщину в дорогой наряд и украшающий ее всевозможными украшениями!
Я шел смотреть подвенечное платье.
«Да неужели это так важно и то, что я сейчас чувствую, имеет такое значение?! Взаимоотношения одного мужчины с одной женщиной! – вдруг воскликнул я сам в себе, удивленный этой неожиданной мыслью. – Сколько таких взаимоотношений на земле! Сколько их было за миллионы лет и сколько будет! И всё одно и то же! Неужели именно в этом нескончаемом всемирном супружестве я надеялся найти ответы на мои вопросы? Неужели это и есть то великое, что я искал, то грандиозное, что представлял себе в детстве, когда, запрокинув голову, смотрел в небо и мне казалось, что оно притянет меня и я улечу в него без крыльев? Неужели я оказался так мал и робок перед глыбой вечности, перед таинством пространства, что готов все это запредельное, хаотичное, непознаваемое, неподвластное осмыслению, променять на уютную кровать и возлюбленную жену под боком? Ведь были великие события: извержения вулканов, землетрясения, смертоносные цунами, страшные кровавые войны, революции, концентрационные лагеря смерти, атомные бомбы, эпидемии чумы и холеры, крушения империй! Целые народы переселялись из одного конца планеты в другой. Миллиарды гибли, становясь земным прахом. Кто знает их имена? Кто помнит их голоса и лица? Почему же так мучительно я не могу оторвать себя от нее? Каждый день на земле происходит неминуемый разрыв тысяч и тысяч таких отношений. И что, жизнь прекратилась? Я просто стал слишком мал. Надо уходить. И я правильно сделаю, если уйду. Чем дольше я буду оставаться с нею, тем больший вред нанесу ей. Я – помеха на ее пути. Она найдет себе достойного мужа. Она устроит свой райский шалаш, как устроили его Юлия и моя бывшая жена. В этом шалаше будет чисто и спокойно. В нем будут удобная мебель, здоровая еда и красивые дети. В нем будут процветать благоденствие и счастье. Таким шалашом может стать однокомнатная квартира в панельном здании, а может – роскошная вилла на Лазурном берегу, от этого ничто не меняется. Такова извечная мечта всех живущих: шалаш! А потом все они исчезнут. Потому что шалаш можно построить, но рай нельзя вернуть. Но мне надо идти совсем в другую сторону. Мне надо преодолеть тяготение всего земного и временного и увидеть историю человечества с надчеловеческой высоты! Как мы оттуда выглядим? Какую роль выполняем? Зачем копошимся на поверхности одной небольшой планеты, затерянной в бесконечных пространствах? И главное, чья это выдумка, если слезы и боль наши настоящие?»
Я шел смотреть подвенечное платье.
Платье, которое сам с такой фантазией и упорством создал.
Платье, которым восторгался.
Шаг за шагом я приближался к нему.
Опустошенный, изнуренный внутренней борьбой, которую я проиграл (я знал совершенно точно: я не смогу ничего сказать ей, я не посмею даже смотреть ей в глаза, я приговорен к этому браку), я, наконец, пришел.
Мне казалось, я запомню каждую секунду этой последней встречи с нею, но лишь короткими стоп-кадрами она запечатлелась в моей памяти. И каждый кадр был нереально подробен, словно увиден на гигантском экране и отделен от следующего тысячелетием.
Я стою перед дверью в их квартиру. Мне чудится: весь мир сузился до размеров этой ярко освещенной лестничной площадки на третьем этаже. Вся существующая жизнь сосредоточена здесь. Она – пульсирующий сгусток, живое существо, болезненно ощущаемое мною в само́м воздухе, в каждом пятнышке на двери, в каждой кривой царапине. И за пределами этой страдающей жизни нет больше никакой другой жизни.
Я остановился перед дверью. Я не способен ни думать, ни что-либо сознавать разумом. Я только чувствую, что пришел убить эту жизнь и вместе с нею себя. Убийца-самоубийца. Но я никогда не был убийцей. Это не мое призвание. Я никого не хочу убивать.
Остро пахнет сквозным холодом и штукатуркой.
Наконец я различаю на стене изогнутую тень от моей руки. Тень плывет по плоскости стены к кнопке электрического звонка. У пластмассовой розетки, в которой утоплена кнопка, – маленький скол. Я знаю его конфигурацию. Это знание напоминает мне: там, за дверью, в старинной квартире –
Звенит звонок.
Быстрые шаги по коридору. Стук каблуков. Я вижу сквозь дверь ее красивые ноги в белых свадебных туфлях с полупрозрачными бантами. Я вижу, как она подходит ко мне. Зачем она торопится? Коснулась меня шелестом своего платья… Сейчас я услышу, как в ее груди бьется сердце. Словно гигантский молот.
Голубое окно во тьму мартовской ночи…
Шубка на вешалке…
Падает снег…
Я погружаюсь лицом в ее распущенные густые волосы, недавно вымытые, чистые, пахнущие водой и шампунем, мой лоб накрывает тончайший туман газовой фаты.
Я обнимаю ее.
Я чувствую сквозь жесткую ткань платья пальцами одной руки ее тугую талию, а пальцами другой руки застежку ее лифчика между ее лопатками.
Это моя будущая жена.
Я прижимаюсь щекой к ее виску.
Я целую ее волосы.
И не могу ничего сказать.
И понимаю, что это
Гигантское облако невыразимой тоски накрывает нас.
И мне чудится, что и она испытывает такое же отчаяние.
Но страшнее этой тоски мой паралич, моя скованность, моя неподвижность: я застыл и ощущаю, как в моих объятиях она начинает задыхаться, захлебываться, тонуть. И видя, как она гибнет, я не бросаюсь в эти страшные волны спасать ее.
Я сижу на стуле. Я сметен с лица Земли ее красотой. И чем сильнее, ярче я озаряюсь ее светом, оглушительным, ослепляющим, тем крепче мне сжимает горло. Отныне у меня нет воли. Я накрепко связан сверканием этого белоснежного платья. Я ловлю себя на том, что смотрю в одну пустую точку в пространстве комнаты и не могу сдвинуть свой взгляд.
Нельзя молчать, но я молчу.
Чего она ждет?
Я слышу, как она тихо произносит:
«Пожалуйста! Пожалуйста!»
Впервые я различаю в ее голосе такую великую, такую обнаженную мольбу, почти молитву.
Я перевожу глаза на нее.
– Ты хочешь уйти, я знаю, – говорит она. – Я это так сильно чувствую, словно ты кричишь сейчас в моем сердце.
Она взглядывает на меня коротким прощальным взглядом. Ее темные глаза, сияющие белизной белков, наплывают на меня…
– Я почему-то знала, что так произойдет, – она улыбается. – Я отпускаю.
И уходит в свою комнату.
Это последние слова, и это последний стоп-кадр.
Дальше пленка приходит в движение.
Первое, что я почувствовал, было сильнейшее желание броситься за ней и успокоить ее.
Ее платье, его особенный шелест острой болью потянули меня за собой.
Но тут же я услышал, как здравый голос твердо приказал мне:
«Не делай этого! Уходи! Уходи быстрее, если ты хочешь ей добра! Пересиль себя! Не ввергай ее в поток мучений! Другой возможности не будет. Если ты сейчас кинешься за ней в ее комнату, охватишь ее голову руками и осыплешь ее лицо поцелуями, твердя, что все не так, что все, как прежде, ты убьешь ее. Потому что ты знаешь абсолютно точно: прежнего нет и не будет никогда! И она тоже знает. Тьму нельзя примешать к свету. Тьма всегда будет отдельно».
Стены Морского собора просвечивали сквозь прозрачное золото листвы. Я быстро шагал через осенний сад. Сердце гулко билось в моей безвоздушной груди. Сотрясаемый этими оглушающими колокольными ударами, я уходил. Не от нее. И не от подвенечного платья. Ее слова звучали в моем мозгу, бесконечно повторяясь: «Я отпускаю… Я отпускаю…» Они потеряли значение. Но оставался голос. Голос окружал меня. Я все еще нес на себе ее последний короткий взгляд в мое лицо, прежде чем она вышла из комнаты. Она оказалась сильнее меня. Она сказала то, на что у меня не хватило мужества. Я уходил не от нее. Я уходил от себя.
Куда?..
В холодную муть. В дождливый октябрь. В грядущую ночь.
Ничто так не сковывает человека, как духовная пустота. Ничто так не сжимает его окостеневшими мертвыми руками. Она хуже камеры-одиночки в Петропавловской крепости.
Надо все начинать сначала. Надо возвращаться на прежнюю дорогу. Я свернул с нее и долго шел, твердо веря, что путь мой праведен. И уткнулся в глухую стену. Эта стена поднялась передо мной, как каменный исполин. Она давит на меня, толкает назад. И я отступаю. Глухие стены пугали меня еще в отрочестве. Они завораживали воображение чем-то несокрушимым, монолитным. Они ограничивали пространство. В старом городе их было множество. Сплошная вертикальная плоскость-преграда высотой в пять-шесть этажей, без дверей и окон. Быть может, именно поэтому я шел так долго по этой другой дороге, уже догадываясь, что иду не туда. Шел, чтобы увидеть стену. Русскому человеку свойственно доходить до конца пути, хотя он и понял, что идет не в том направлении. Он должен непременно увидеть, как выглядит
«Торопись! – твердил мне голос, который стал для меня главным во мне и которому я вверил себя. – Не вздумай обернуться!»
И я боялся его ослушаться, потому что все во мне бунтовало желанием вернуться немедленно.
Я ломал линию своей судьбы. Это опять происходило в саду у собора.
Вправо открылась улица. Она была почти пуста, и вскоре я вышел на набережную Фонтанки.
Сырой ветер реял меж гранитных берегов. Небо было низким, без единого просвета. Город погружался в сумерки. Он должен был вот-вот утонуть в них. И сегодняшний день вместе с ним. И наше прощание вместе с ним. Но он все не тонул, не исчезал совершенно, до самой последней крыши, до золотого ангела с крестом, до узкого витражного окна. И воды над ним не смыкались. Уже почти погрузившись, он упрямо всплывал – непотопляемый, громадный, увенчанный страшным именем, качался в рыхлой полутьме каменными бортами, скрежетал железными палубами и переборками, терял мачты, разламывался на части, но не тонул, опровергая закон Архимеда. И ее последний взгляд, теперь принадлежащий ему, как дорогая добыча, в которую он вцепился жадными клешнями, ибо обожал все трагическое, неотступно следовал за мной. Я ненавидел этот город за его непотопляемость, за ту любовь ко всему трагическому, которой он напитал меня с детства, и за ту сумасшедшую красоту, за которой он прятал свои слезы и крики.
Разве могло это произойти со мной в Суздале или Новгороде?
Разве могло случиться в ослепительном Неаполе над сверкающей бухтой Санта Лючия, где я никогда не был?
В четвертом классе мы пели хором под старенькое пианино:
Школьные уроки пения…
Сотни фонарей зажглись на набережных и мостах, и вертикальные дорожки раздробленного блеска зашевелились на черной, как нефть, воде, разом передав все напряжение сумерек текущей реке, – словно сотни кинжалов, извиваясь, заблистали смертельной сталью. И город наконец обрел устойчивость, застыл в своих очертаниях, вспыхнул подсветками прожекторов и тяжело осел на фундаменты.
Это обычное событие, происходящее каждый день, почему-то произвело на меня тревожное впечатление. Как будто именно ему было поручено разделить в моем сознании время на «до» и «после» сегодняшнего дня, провести в нем границу.
Я словно почувствовал толчок извне.
Куда мне идти?
Я не могу вернуться в комнату над перекрестком и не могу поехать в сторожку у финского дома. И в комнате, и в сторожке меня встретит
Сунув руки в карманы куртки, я двинулся в сторону Невского проспекта. Чтобы не стоять на месте. Чтобы пейзаж перед глазами менялся.
Микеланджело написал когда-то, обращаясь к Богу: «Сделай так, чтобы я никогда не вернулся к самому себе!» Он всю жизнь смотрел в небо. А я повис между небом и землей. Ни Богу свечка, ни черту кочерга.
Здесь, в доме на старинном канале, мне была дарована любовь женщины. Она спустилась ко мне из синевы небес в сверкающих одеждах божественного света. Она была слишком чиста и простодушна для меня. Перед ней можно было только встать на колени. Но куда было идти дальше, произнеся все признания и прочтя все молитвы? В ее объятиях моя дорога кончалась. Я увидел это так ясно, словно это уже произошло!
Но как, как мне было освободиться от этой любви?
Внезапно я будто опьянел. Воздух вокруг меня сгустился, и я начал чувствовать, что я сейчас не сам по себе, но принадлежу неизвестному замыслу обо мне. Продолжая шагать берегом реки, я вплыл в какую-то странную фантазию. Это произошло так мягко, словно невидимые руки ввели меня в незримый туннель и этот туннель втянул меня в свой водоворот, как в воронку.
Берега из картона. Мосты из папье-маше. Символы и знаки.
Нахлынет волна и разом все смоет.
Вот момент истины!
Но ведь о волне я и хотел написать книгу. Не о картонных дворцах. Не о мостах из бумаги. Не о куклах-правителях. О настоящей волне! О ее грандиозности. О ее величии. Я только о ней и думал. Она зачаровывала меня. Из далекого невидимого края она посылала в мой мозг шифрованные сообщения: «Смерть и жизнь завяжутся в единый узел. В нем будут даны все ответы. Ты увидишь этот узел первым».
Я поднял голову и неожиданно – это произошло само собой – сделал глубокий свободный вдох.
И состояние нереальности происходящего со мной перевернулось вверх дном: город до краев наполнился холодным ветром, зашумел автомобилями, заплескался рекой, задрожал на воде огненными дорожками.
«Это не художественное произведение! – я словно очнулся от чего-то мучительного. – Это передо мной моя жизнь. Единственное, что у меня есть на самом деле. Что можно вдыхать, слышать, осязать. В чем я свободен. И сейчас мне надо куда-то идти».
Решение было мгновенным.
«Вокзал!»
Броситься в бездонную пропасть и лететь, сознавая при этом, что полет никогда не прервется, потому что у пропасти нет дна. Вечно стоять на самом краю своей жизни и не переступать его.
Московский вокзал…
Неужели у меня недостало бы собственных сил, чтобы расстаться с собой прежним, если я смог расстаться с Ириной? Неужели я был столь бессилен? Опять это ощущение конца пути!
О, затаенная в ночном лесу деревянная банька, озаряемая молниями грозы, мои дрожащие руки, обнаженная Вера и ее голос: «Бери! Бери, сколько захочешь!» Я все еще обитал в тех стенах. Они служили мне укрытием. Спасением. Они всегда были выходом из тупика.
Прикоснуться к стене огня. Прийти, чтобы испытать ожог, и снова вернуться, чтобы обжечься еще раз. И так до бесконечности. Ибо сладостно прикасаться к этой стене огня, таинственно и желанно, – и страшно, как к смерти.
Женщина без имени и судьбы…
В случайных связях была романтика. Я любил ощущать в себе ее внезапный призыв. В этот момент все менялось, и жизнь начиналась заново. С болезненной остротой я начинал чувствовать рядом биение сердца новой любовницы. С удивлением я заглядывал в глубину ее глаз. И она пропускала в себя мой взгляд. Она позволяла. И каким горячим всплеском желания это ее согласие отражалось во мне! И не важно, за деньги или без денег. Тайна оставалась всегда. Я вдруг попадал в обстановку ее земного существования. Комната, в которую я прежде не входил, вещи, мне не принадлежащие…
Тысячи домов, десятки тысяч комнат, незнакомые фотографии на стенах. Там, в этих комнатах, живут еще не узнанные мною женщины. Я еще не слышал их голосов, не чувствовал на плече их ночного дыхания, не прикасался губами к их лону, не прижимался щекой к самой таинственной и нежной колыбели – их дышащему животу, не отдавал в их власть свою жизнь. Пусть на одну ночь. Но полностью. До восхода солнца. Прекрасные, пока еще безымянные, они ждут меня. Я вечный странник. Я хочу снова и снова рождаться для каждой новой женщины. А после нее умирать. И снова рождаться, но уже для другой. И именно в этом чувствовалось
Темный двор, незнакомая парадная, крутая лестница… Где-то в высоте дверь. А за нею жилище. И держа меня за руку, женщина сама ведет меня туда, в свой дом, в свое тепло, в себя, в свою трепещущую жизнь.
Когда, лавируя в толпе прохожих, я пришел на вокзал, было уже по-ночному темно. На Невском проспекте, по которому я подходил к привокзальной площади, разноцветными потоками текли рекламы, образуя бесконечный коридор, внутри которого двигался транспорт. У кинотеатров толпились жаждущие утешить себя зрелищем. Витрины магазинов были ярко озарены изнутри. Что значит здесь один человек? Кому он виден? Чем отличен от других идущих?
Я был тут один из идущих.
Здание вокзала поднялось передо мной в лучах декоративной подсветки, как мерцающий айсберг перед «Титаником». Алый флаг развевался на его квадратной башне. Я отворил тяжелую дверь, и поплыли в высоте просторные сталинские своды – пионеры с горнами, красные знамена, трубы военного корабля, колонны Смольного, профиль Ленина, воздушные арки и облака в голубом небе; я прошел под ними с задранным кверху лицом и спустился в длинный зал. И мне стало легче. Несмолкающий людской говор, шорох перетаскиваемых вещей, объявления о поездах, обрывки музыки из портативных магнитофонов, военнослужащие, женщины, мужчины, дети – дохнуло чем-то свободным.
Я пошел к поездам.
В толпе пассажиров и провожающих я продвигался по платформе между двумя составами, один из которых готовился к отправлению. Я любил поезда дальнего следования, начертания названий городов на белых табличках вагонов, раздвинутые занавески за стеклами, угарный дух сгоревшего угля из тамбуров, проводниц с флажками возле открытых дверей…
Войти внутрь, протиснуться по узкому проходу к своему месту, закинуть рюкзак на верхнюю полку, сесть у окна… И смотреть на этот город уже с другой стороны двойных стекол, уже из своего будущего, из новой своей жизни и ждать с волнением тот головокружительный момент, когда мягко, неслышно вагон тронется и фигуры на платформе поплывут назад…
Я дошел до конца состава и остановился возле тепловоза. В его утробе глухо стучал дизель. Стальной зверь, сдвинув железные брови, всматривался вдаль плоской прямоугольной мордой. Дальнозоркие фары грозно горели. Он был так напряжен, так наполнен могучей силой, что, казалось, его надо сдерживать, чтобы он не ринулся вперед раньше времени. От его прочного отбойника, словно таившего в себе чью-то ужасную смерть, от грязной стальной стены и темных окон кабины машиниста, на которые я смотрел снизу вверх, как пигмей на великана, исходил дух колоссальной энергии. Пожилой мужчина маленького роста, с усталым лицом, впалыми глазами и в заношенной железнодорожной форме, стукнув узкой металлической дверцей, спустился из кабины на платформу, сердито осмотрел что-то под колесами, посветив фонариком, и, не обращая на меня внимания, полез обратно в кабину.
И вдруг на меня обрушилась тоска. Величиной с гору. Словно душу мою сдавили безжалостными клещами.
Глазам моим стало жарко.
Я повернулся и быстро пошел в здание вокзала.
Она стояла на лестнице в углу рядом с урной и курила длинную сигарету с фильтром. Среднего роста, без головного убора, темные волосы коротко острижены. На ней сверкал короткий плащик, затянутый кушаком на талии, – такие привозят из Европы на продажу моряки торгового флота. В другой руке она держала за ремешок маленькую дамскую сумочку.
Я поднялся по ступеням и встал рядом с ней.
На ее ногах чернели осенние полусапожки на высоком каблуке, едва закрывавшие щиколотки. Что-то было в ней хрупкое и одновременно порочное. В том, как она стояла, как держала сигарету, в расположении теней на лице.
Я это сразу почувствовал, и именно это потянуло меня к себе: сочетание хрупкости, порочности и дешевого привозного плащика. Может быть, именно плащик и был главным. Меня мучило отчаяние. Я тонул в нем, как в бескрайнем океане. И знал, что утону.
– Давно здесь? – спросил я.
Она оглядела меня изучающим взглядом.
– А что?
И отстранив руку, стряхнула пепел с конца сигареты, постучав по ней распрямленным указательным пальцем.
– Я сегодня один.
– Я всегда одна.
– Может, пойдем вместе?
– Куда?
– Куда скажешь.
Она помолчала в раздумье.
– Пойдем в ресторан!
– На ресторан у меня не хватит денег, – сказал я. И удивился, что произнес эту фразу без всякого стеснения.
– А на что хватит? – спросила она, но без иронии и насмешки.
– На все остальное.
– И много надо остального?
– Как расщедришься.
Она сделала несколько жадных затяжек, закашлялась, кинула окурок в урну и начала спускаться по лестнице.
Глядя на ее черные капроновые икры, я пошел следом.
В ее тонких, высоко открытых ногах была легкая кривизна, но, пожалуй, именно эта едва заметная кривизна и была вожделенна – нарушение общей гармонии, потому что она, несомненно, выглядела стройной женщиной.
Мы вышли в простор сияющего воздуха.
Площадь шумела круговертью троллейбусов, звенела трамваями и брызгала фонтанами искусственного света. Гранитный штык-обелиск в ее центре отражал гранями мелькание огней. Над крышей гостиницы «Октябрьская» горели крупные неоновые слова «ГОРОД-ГЕРОЙ ЛЕНИНГРАД».
Мы обогнули здание вокзала.
Таксисты, почти все в турецких кожаных куртках, выщупывали глазами в вечерней толпе пассажиров, сошедших с прибывших поездов – их можно было отличить от коренных горожан по наличию чемоданов, баулов и тюков, – и наперебой предлагали свои услуги.
Она взяла меня под руку.
И мне это понравилось. Она будто чуть сблизилась со мной, и я почувствовал, что рядом женщина.
Несмотря на горящие фонари, Лиговский проспект был темен; его далекая перспектива терялась во мгле. Чем дальше мы уходили от площади, тем безлюднее делался тротуар. Стало значительно тише, и я начал слышать ее каблуки, неожиданно крепкие, уверенные. Изредка я поглядывал вбок на ее лицо. У нее был неплохой профиль. На мочках ушей блестели клипсы в форме ракушек. Она была очень прямая – спина, шея, – и я подумал, что у нее должны быть красивые ключицы и маленькая грудь. Но при этой худобе, при том, как высоко она держала голову, при этих крепких женских каблуках присутствовало в ее движениях что-то вялое, анемичное. И рука, которой она ухватилась за меня, была безразлична ко мне и почти невесома.
Начал накрапывать дождь: мелкие капли неприятно покалывали лицо.
– Как тебя зовут? – спросил я.
По-прежнему глядя только вперед, она усмехнулась.
– Как назовешь.
И я предположил, что она не глупа и что она будет со мной сегодня бесстрастна и очень молчалива.
– Я не из милиции, – сказал я.
– Вижу. Там все с деньгами.
– Ты озабочена деньгами?
Она не ответила.
– Какое имя называть? – повторил я вопрос.
– Можешь Ириной.
Я остановился.
Она наконец повернула лицо ко мне.
– Мы выпьем? – спросил я.
– Конечно.
Глаза у нее были серые, замкнутые изнутри. Я попытался войти в них и напоролся на преграду.
– Где тут магазин? – спросил я.
– Дальше!
И опять мы шли молча.
Изредка по центру проспекта проносились тяжелые двухвагонные трамваи, раскачиваясь на неровных рельсах и звеня блестящими стеклами.
Что такое Лиговка, я знал. Там прежде гуляла своя шпана. И она не любила чужаков. Хотя существовал неписаный закон: парня с девушкой не трогали. Впрочем, я не имел представления, куда мы идем и что меня ждет. Сейчас эта неизвестность даже привлекала меня. Я хотел чего-то взрывного, был не прочь попасть в драку. И не просто помахать кулаками для куражу, но быть сильно избитым.
Магазин находился на другой стороне проспекта – крупный советский гастроном шестидесятых годов с множеством отделов и кассовых будок. Большие витрины из цельного стекла были ярко озарены в полутьме.
Мы перешли на ту сторону и вскоре оказались у прилавков.
– Вино? – спросил я.
– Водку! – ответила она, и я удивился властности, которая прозвучала в ее голосе. – Две бутылки! И поесть!
«Две бутылки» меня удивили. Кто-то не слабый поджидает меня по дороге. Что ж, отлично! Буду готов к встрече.
Мы прошли в мясной отдел.
– Возьми пельмени! – сказала она. – Я отварю. Хлеб и сыр. Колбасу не надо. В ней один чеснок.
И меня неожиданно согрело ее доверительное и мягкое «Возьми!» – словно мы давно знали друг друга. И слово «хлеб». Я ощутил у сердца робкий огонек восторга, который всегда тревожно возникает перед самым первым обладанием новой женщиной.
– Шоколад будешь? – спросил я, стараясь продолжить моим «Будешь?» ее «Возьми!»
Она отрицательно мотнула головой.
«Какая она под этим шуршащим плащиком, туго затянутым на ее талии кушаком? С такой тонкой талией у нее, наверное, красивая фигурка».
– Сигареты забыли! – сказала она.
Я дал ей десятку, и она сама выбила в кассе чеки. Меня поразило, что она принесла мне сдачу, хотя это были копейки. И я понял, что она действительно ведет меня к себе.
У меня не было никакой сумки; я сунул бутылки в карманы куртки с одного и другого бока, отчего стал похож на карикатурного алкоголика из журнала «Крокодил».
Коробку с пельменями, хлеб и пакетик сыра она понесла в руках. И в этом тоже было что-то хрупкое, сиротливое.
Мы вышли на улицу.
Дождь усилился, и она накинула на голову капюшон.
– Ты на самом деле Ирина или придумала? – спросил я.
– А что тебя так зацепило?
– Хочу знать твое имя.
– На самом деле.
Через десять минут, еще раз перейдя мостовые и трамвайные пути, мы оказались возле двухэтажного дома, такого старого, что он начал врастать окнами нижнего этажа в землю. В этих окнах за тюлевыми занавесками горел электрический свет, и, значит, там жили. Дому было лет двести. На это указывали гранитные столбики по краям въезда под арку – их ставили в восемнадцатом веке для того, чтобы въезжающие телеги не обивали торчащими втулками колес оштукатуренные углы. Минуя застекленный ящик с надписью «Берегись автомобиля!», висящий снаружи на кронштейне, мы завернули в подворотню. Ее асфальтовое дно было ниже уровня тротуара на проспекте, и в ее конце таился в сверкающих нитях дождя открытый двор, в котором блестели грузовые машины, поставленные друг за другом елочкой.
– Там автобаза? – спросил я.
Она кивнула.
В открытом проеме двух стен нас встретила крутая каменная лестница, которая вела на второй этаж. Мы поднялись. Здесь была площадка с окном; оно выходило сюда же на лестницу изнутри дома. И я сразу понял, что это окно никогда не знало лучей солнца. Над дверью горел матовый светильник. Ирина достала ключи, и мы вошли в широкий квадратный зал, как бы сплюснутый снизу и сверху, мрачный, тоже без единого окна, с низким темным потолком и тускло освещенный единственной лампочкой. С обеих сторон стояли газовые плиты и кухонные столы.
– Уборная там! – ткнула Ирина пальцем в сторону закутка, который был отгорожен деревянными перегородками в левом углу кухни.
Блестящий коричневый пол из гладких крашеных досок оказался скользким.
Ключ дважды повернулся в скважине замка, и дверь поплыла нам навстречу.
– Подожди! – сказала она, вошла в темноту, щелкнула выключателем, и я увидел крохотную комнатку, не более семи квадратных метров – каменный прямоугольный мешок, оклеенный бумажными обоями, – и прямо перед собой на противоположной стене то самое окно, которое выходило на лестницу. В былые времена здесь, очевидно, была дворницкая.
Ирина положила купленную еду на небольшой столик, сняла с себя мокрый плащ. Платье на ней оказалось ярко-розовое, однотонное, с остроконечным воротничком у горла, тоже очень короткое и туго затянутое на талии. И крохотное пространство вокруг нее осветилось. Она была такая легкая, совсем как школьница семиклассница! Сочетание блестящих черных чулок на тонких ногах и розового цвета платья будоражило.
– Давай куртку! – сказала она.
Не без труда я вытащил из карманов одну и другую бутылки и поставил там же на столике. Потом снял мокрую куртку. Она забрала ее и повесила у двери на вешалку рядом со своим плащом.
Внезапно она выключила свет – я даже не успел толком оглядеться, – обеими руками обвила мою шею с силой, которая указала мне: «Я здесь приказываю, а ты исполняешь!» И горячо прижалась ко мне. Ее распахнутые глаза, направленные внутрь моих глаз, блеснули в темноте… Полураскрытым ртом она потянулась к моим губам так порывисто, что наши зубы стукнулись. И в ближайшие четверть часа мы едва не загрызли друг друга до смерти – боролись, рычали, целовались до крови, кусались, причиняли друг другу боль.
Море новых ощущений хлынуло на меня сметающей волной: прохлада ее кожи, жесткая ткань платья, гладкость капроновых чулок, горячая обнаженная плоть, запах женщины, сильный, яркий! Задыхаясь, я прижимал к себе ее удивительно легкое, податливое и при этом напряженное тело, словно в ней была зажата пружина, готовая вот-вот распрямиться и ударить. Она руководила мной. Острыми ногтями, цепкими пальцами, даже стонами она подсказывала свои желания, а из моего отрочества всплывало вдох за вдохом давно пережитое ощущение: момент, когда я впервые взял в руки змею. Я очень боялся змей. Само слово «змея» в моем сознании равнялось слову «смерть». Грозный вид их маленькой треугольной головки. Мелькающее жало. Способ, при помощи которого они ползли по земле, поворачивая голову влево-вправо. И вот настоящая змея лежала на моих руках! Это был безобидный уж, но я холодел от страха. Из живых существ, способных извиваться, я держал в руках только дождевых червей. Они были аморфные, скользкие и холодные. Мы копали их для рыбалки и складывали в пустую банку из-под консервов. И я почему-то предполагал, что ощущение от змеи будет такое же. К моему удивлению, змея, которая свернулась на моих раскрытых ладонях, была даже теплой – видимо, она до того грелась на солнце, – а ее мельчайшая чешуя была бархатиста, суха и приятна для осязания. Но, помню, более всего меня поразила сила этой небольшой змейки. Я сразу почувствовал своенравие ее гибкого тела. Она не извивалась в моих пальцах часто и бессмысленно, как дождевые черви, но была гордой, требовательной, и крохотные ее глазки горели горячим огоньком.
Когда наш безумный пир закончился и мы замерли в крепких объятиях, всё еще не выпуская из напряженных лап свою добычу, словно два сцепившихся хищника, изнуренные борьбой, слыша, как на весь город стучат сто пятьдесят раз в минуту наши сердца, жадно выхватывая из воздуха кислород, ощущая на губах вкус крови, она хрупко прошептала:
– Ого!
Потом, не зажигая света, разделась в темноте догола, наугад побросав свои вещи на стул, что-то упало на пол, но она не стала поднимать. Повинуясь ей, я тоже разделся; она откинула край толстого ватного одеяла, мы залезли под него и долго лежали рядом, соприкасаясь плечами и ступнями и едва заметно трогая друг друга подушечками пальцев.
Он была вся мокрая – горячий живот, тугие бедра, в паху – и одуряюще пахла самкой.
Не знаю, сколько прошло времени. Я стал различать прямоугольник занавешенного окна, светящийся в стене.
– Твоему дому лет двести, – сказал я. Мои пальцы медленно скользили по ее гладкой коже от ее колена вверх, и весь я жил сейчас на их кончиках.
– Это не моя комната, – ответила она.
– Не твоя?
– Моей бабушки. Она уехала в деревню и оставила ключи мне.
И было как-то странно услышать от нее такое домашнее и уютное слово – «бабушка».
– Тут большая квартира?
– Пять семей.
И опять мы молчали. Она была молчаливой женщиной, что довольно редко.
– Есть хочешь? – наконец спросила она.
– Не очень.
– Я сейчас встану.
Она положила свою голову мне на грудь, обняла меня тонкой рукой.
И опять мы молчали.
Я нежно поглаживал ее волосы, перебирая их пальцами, и именно в этом ощущал свое предательство перед Ириной. Я знал, что, оставив Ирину, я уже не имею права на нежность с другой женщиной. Близость – другое дело. Но нежность!.. После джунглей ее густых и длинных волос эти короткие легкие волосы были как птичий пух.
Перелом в моей жизни произошел в один день! И я никак не мог осознать, что он
Опять я увидел ее прощальный взгляд в мое лицо и не услышал, а разглядел по ее губам, как она произносит: «Я отпускаю… Я отпускаю…» Белый вихрь подвенечного платья закрыл передо мной весь мир.
– А ты одинок, – произнесла лежащая на моей груди женщина с таким же именем.
– Почему так решила? – спросил я.
– Ласковые руки бывают только у любящих или очень одиноких людей. Но ты не похож на любящего, – добавила она как-то безнадежно, словно похоронила. – Хреново тебе!
– Ты ошибаешься.
Вихрь исчез.
– Я никогда не ошибаюсь, – сказала она, опять легла на спину и чуть отодвинулась от меня.
– Ты где-то училась? – спросил я.
– Зачем?
– А где работаешь?
– А ты еще не понял?
– Нет. Я имел в виду…
– В каком отделе кадров лежит моя трудовая книжка?
– Не хочешь – не говори.
– Я и не скажу.
Внезапно она дернула за не видимый в темноте шнурок, и над кроватью в головах зажглось бра.
С минуту мы привыкали к свету.
Она вылезла из-под одеяла и прошла к столу, хотя лучше сказать не прошла, а сделала шаг, так мало свободного места было в этой комнатке.
И вдруг я увидел, что ее аккуратные маленькие ягодицы исполосованы поперек красными и коричневыми полосами.
– Эй, откуда это? – спросил я.
Нимало не стесняясь моего взгляда, она села на стул, очень ловко открыла бутылку водки и налила в стакан.
Стакан был граненый, двухсотпятидесятиграммовый.
– Это тебя не касается, – сказала она и отхлебнула из стакана так легко, словно это была не сорокаградусная водка, а обычная вода.
Я сел в постели.
– Кто это сделал?
– Богатый банщик из общественных бань, – она закурила сигарету, затянулась дымом и закашлялась. – Мой сосед, – сказала она, продолжая кашлять дымом. – У него чаевые – как две мои зарплаты.
– Я его изувечу!
Она с некоторой злорадностью усмехнулась.
– Завидуешь? Или тоже не прочь? – и преспокойно еще отхлебнула из стакана. – Не надо никого увечить. У нас отличные отношения. Всё по договоренности.
– Что значит – по договоренности?
Она закинула ногу на ногу.
Как же она была эротична сейчас: глубокий черный пах, тонкие ноги, маленькие крепкие грудки, торчащие вверх.
– Это значит, что он мне за это платит, – отчетливо произнесла она. – Платит нормально. Меня устраивает. И больше не спрашивай!
Я хотел сказать еще что-то, но она надавила голосом:
– Не спрашивай!
Она накинула на голое тело халат, завязала кушак красивым женским движением, взяла пачку с пельменями… Как она мне нравилась в этой легкости, гибкости и при этом властности!
– Отварю, пока не разморозились! – сказала она.
И вышла из комнаты.
Лишь теперь я смог подробнее рассмотреть то место на земном шаре, в которое так неожиданно занесла меня судьба. А ведь это был все один и тот же город, который я так хорошо знал с детства.
Комната действительно была крохотная. Бо́льшую ее часть занимала железная кровать с толстым матрацем и никелированными шарами на стойках. На стене висели небольшое зеркало, портрет космонавта Гагарина со знаменитой улыбкой на лице, очевидно вырезанный из журнала, несколько выцветших фотографий в раме, в углу икона – Спас нерукотворный. Под иконой на тумбочке блестел маленьким экраном черно-белый телевизор давно забытой модели: не знаю, в каких комиссионных магазинах можно было бы найти такой сегодня. Деревянный столик, на котором стояли две бутылки водки, блюдце, приспособленное под пепельницу, и лежали открытая пачка сигарет, хлеб и пакетик с сыром, был старинный, с резными ножками. Чья-то, быть может, очень долгая жизнь со своими радостями и горестями проходила в этом каменном мешке, в котором даже окно никогда не знало лучей солнца. И вот теперь этот мешок познал, увидел, запечатлел в своем крошечном пространстве мой так внезапно вспыхнувший огонь с этой еще очень молодой женщиной в октябрьский темный вечер, когда столько решилось в моей судьбе.
Богатого банщика хотелось увидеть. Какое было у него лицо, когда он здесь же, в этих стенах, охаживал ремнем это бешеное, несчастное и умное живое существо с таким болезненным для меня именем – Ирина.
«Он мне платит за это…»
Впрочем, я знал, какое было у него лицо. Такое лицо я впервые увидел в детстве в той самой коммунальной квартире, куда потом приехала семья Марии. И я запомнил это лицо на всю жизнь.
В том громадном человеческом общежитии в конце коридора была большая рекреация, где располагались две раковины с кранами и два туалета – на сорок человек этого было даже мало. Жильцы называли ее «умывалка». Там было большое окно с раскрытыми внутренними створками – для холода, – выходящее во двор. А рядом с окном стол. На этот стол хозяйки, за отсутствием в ту пору холодильников, ставили кастрюли с супом, латки с котлетами, а перед праздниками – студень.
Нас было семь детей одного возраста. Мы вместе играли, гуляли, нас со слезами таскали в детскую поликлинику на прививки, мы всей компанией встречали Новый год, дарили подарки на дни рождения, а потом вместе пошли в школу. В тот день мою подружку Тоню соседка застигла в умывалке за кражей компота. Тонька лакала его прямо из кастрюли, наклонившись в нее головой. Разгневанная женщина помчалась к ее бабке и в красках все обрисовала. Бабка была женщина добрая, но на расправу скорая. Она поволокла хнычущую девчонку через квартиру прямо у нас на виду, приговаривая: «Ну я тебе сейчас задницу надеру, Господи Иисусе Христе! Я что, компоту бы тебе не сварила, дрянь ты паршивая!» – «Я только попробовала!» – твердила Тонька, упираясь. «Из чужой кастрюли не пробуют!» – заорала бабка, затолкала бедную девчушку в комнату и со стуком захлопнула дверь. И тогда Игорь Громов произнес тихим вкрадчивым голосом: «Давайте послушаем, как будут драть Тоньку!» И с каким-то злорадным нетерпеливым любопытством мы ринулись к закрытой двери и сгрудились возле нее. «Бабушка прости!» – ревела Тонька. А потом все услышали трещащие звуки ударов ремнем. И замерли, не дыша. Тонька кричала во все горло. А я увидел
Вдруг дверь рывком распахнулась, и Тонька, на ходу одергивая платье, как безумная выскочила в коридор, увидела нас возле двери и кинулась в умывалку.
Дети пристыженно разошлись, а я пошел в умывалку, остановился рядом с запертой дверью туалета, за которой девочка в голос рыдала, и быть может, не столько от боли, сколько от того, что мы стали свидетелями ее позора. И мне хотелось убить бабку.
– Тонечка! – упрашивал я. – Тонечка!
Но она не ответила мне и из туалета не вышла.
Весь тот день я ходил подавленный. Я презирал себя за то, что вместе со всеми прятался под дверью и она это увидела. Но главное, я осознал перед своим детским сердцем, еще таким наивным и чистым, что в ту застывшую минуту мне
Вечером я пошел в умывалку, где на столе стояли все кастрюли и та, злосчастная, с компотом, открыл крышку и плюнул туда. Поначалу я думал написать в нее, но мне было не достать до верха кастрюли, стоявшей на столе, а снять кастрюлю, а потом опять поставить на стол – на это требовалось время, и меня могли бы застукать на месте.
Ирина вошла, держа тряпкой кастрюльку с пельменями, и комната сытно наполнилась их запахом. Я вылез из-под одеяла и оделся. Она разложила дымящиеся пельмени по двум тарелкам – обе с эмблемами общепита, оставила стул для меня, сама села на край кровати поближе к столу, сама налила водку во второй стакан, мы чокнулись и выпили. Потом она сделала бутерброды с сыром.
Мы пили без тостов и закусывали молча. Так было впервые в моей жизни. Мы ни о чем не разговаривали. Просто пили и ели. Но в этом, не трудном, но даже каком-то естественном молчании, в замкнутости этой крошечной комнатки, в бессловесности молодой женщины, сидевшей рядом со мной, в самой еде было так много того зелья, по которому я соскучился. Она очень изящно держала в пальцах кусок хлеба, а в другой руке старинную потемневшую вилку с острыми зубьями. Не могу объяснить, что в этом было, но что-то было. Я захмелел, и мне стало легче. Неожиданно в сердце мелькнуло ощущение счастья. На одну секунду. Откуда? Почему?
– Ты не куришь? – спросила она.
– В юности курил, – ответил я. – Потом занялся йогой, медитациями. И бросил.
– Счастье отыскал?
Меня поразило, что она спросила о счастье именно в тот момент, когда я его испытывал.
– Счастье от йоги не зависит, – сказал я.
– И как тебе сейчас? – спросила она, сделала большущий глоток водки и впервые посмотрела мне прямо в глаза. – Пойдем в кроватку! – шепнула она.
Мы снова оказались в постели.
Наконец, обессиленные, мы уснули.
Проснулся я от желания помочиться и понял, что уже глубокая ночь.
Нацепив брюки, я пошел через кухню в тот отгороженный закуток, о котором она сказала: «Уборная там!» Место, как ни странно, оказалось просторным. Меня удивил унитаз с надписью на латинице: какая-то зарубежная фирма прошлого века. Унитазу тоже было лет сто. Над ним на трубе громоздился бачок, от которого вниз свисала цепочка с тяжелой фаянсовой ручкой. Два стульчака, один выпиленный из толстой фанеры, висели на стене на длинных гвоздях. На фанерном было выведено краской «ИВАНОВ».
Вернувшись в комнату, я понял, что сейчас уйду.
Я оделся, обулся, потом надел куртку, но вместо того чтобы уйти, сел возле столика на стул и долго неподвижно смотрел в едва светящееся окно, слушая, как женщина дышит во сне, потом взял бутылку с водкой – там оставалось не менее половины – и разом выпил всю до дна. Зачем я это сделал? Не знаю.
«История человечества – это греза в воображении Бога, но женщина – всегда реальность; она сама жизнь».
Кто написал эти слова в моем мозгу сейчас, в этой крохотной комнатке со спящей проституткой на старой скрипучей кровати с никелированными шарами на железных стойках?
Я положил на клеенку деньги, оставив себе лишь на дорогу.
– Ира! – осторожно позвал я.
– Что? – спросила она.
И я понял, что она не обманула меня и что она действительно Ирина.
– Мне пора уходить…
– Выход найдешь?
– Да. Я положил деньги на стол.
– Не надо. Ты сам нищий.
Я затворил за собой дверь, спустился по лестнице, с неожиданной горечью задержав взгляд на ее темном окне – мне даже почудилось, что я вижу ее спящей и снова одинокой, – и оказался в гулкой подворотне. Я так и не понял: она отвечала мне бессознательно, сквозь сон, или она не спала.
Дождь перестал, Лиговский проспект тонул в тумане. Ветер налетал порывами, но не разгонял туман.
Я отдавал себе отчет в том, что чудовищно пьян, что не могу идти ровно и мне надо избегать милиции. Я опьянел как-то сразу, будто меня грохнули тяжелым мешком. Асфальт плыл подо мной волнами. Дойдя до Московского вокзала, я обогнул часть площади Восстания и пошел в сторону Концертного зала.
Пространство перед залом было пусто. В мутном веществе тумана одиноко горели фонари, чернели лужи. Все вокруг мокро серебрилось. И нигде не было ни души.
«Что она сейчас делает? Может, не спит, как и я? Белое платье… Его аккуратно сложили и убрали в шкаф? А ее мать? А Настя? У них горит сейчас свет?.. Но как я мог поступить иначе? Все было бы хуже. Абсолютно все! – я глянул на часы. – Настя спит, даже если свет не потушен. Половина пятого. Прежде тут стояла церковь. Посреди площади. В небольшом саду. Церковь взорвали. Теперь так мало греков в Ленинграде, что мы сломали Греческую церковь, дабы построить на свободном месте концертный зал. Бродский. А, Пушкин? Черная речка. Мне надо как-то выбраться из города. До Финляндского вокзала средним шагом чуть больше часа. Попаду на выборгскую электричку».
Самые странные мысли мелькали в моей оглушенной алкоголем башке. Даже не мысли, а обрывки мыслей. Вразброс. Без какой-то внутренней связи. И ни одна из них не имела завершения. Все мешалось в один блещущий поток, который, озаряясь, сверкал и трещал, как сгорающая петарда.
«Я отверг любовь женщины, – разговаривал я сам с собой. – Зачем я это сделал? Затем, чтобы завтра ее не могла убить моя нелюбовь. Потому что нелюбовь уже стояла у нас на пороге. Нелюбовь всегда убивает. Я поступил так, как когда-то поступила со мной Вера. Двенадцать лет прошло с тех пор. Она давно замужем и скорее всего родила кучу детей. И уж точно построила свой шалаш».
Внезапно странное открытие поразило меня.
«Это не вся правда, – понял я. – Здесь есть какой-то вопрос. Другой вопрос. Нерешенный. В нем и кроется главный смысл. Я сделал это не для Ирины. Я сделал это для себя. Я не от нее ушел. Я отказался от шалаша. Вот что произошло. И от этого мне стало легко. У меня не будет шалаша. Я не стану его строить».
Долго я проходил мимо Некрасовского рынка. Делал шаг за шагом, а уродливое здание все текло, изгибаясь, справа от меня, все не оставалось позади! Моя мать называла этот рынок по старому – Мальцевским. На тротуаре у входа стоял громадный белый рефрижератор, и грузчики выгружали из его утробы коровьи туши. В воздухе струилась тошнотворная вонь сырого мяса. Я шел в каком-то отупении, словно плыл в зыбкой колеблющейся жидкости, мучительно не до конца засыпая, мучительно не до конца пробуждаясь, ясно видел фрагментами сквозь туман троллейбусные провода, черной тушью прочерченные в мокром воздухе, изувеченную лепнину на стенах, чугунные крышки люков городской канализации. Я как будто был распылен в тумане. Мои крохотные частицы мерцали в нем, переливаясь. Разъятый на атомы, одновременно я был везде. Иногда я внезапно останавливался и с шумом вдыхал в себя воздух, чтобы собрать себя воедино и стать целостным.
«Все не так! Ты лжешь себе! – воскликнул я. – Ты ушел именно от нее. От нее, потому что она была слишком светла. Ты торопился отринуть шалаш. Но только на шалаш тебя и хватило. Много ли надо труда, чтобы разрушить шалаш?! Отказаться от шалаша еще не значит подняться над небесами. Это только значит стать бездомным. Земля для тебя – громадный публичный дом, вне которого ты жить не можешь! Вот твое пристанище. Сознайся же самому себе: это его стены ты не способен сокрушить! И все бы в нем тебя устроило. Все было бы для тебя в гармонии. Разлад лишь в одном: тебе важно, чтобы над этим публичным домом всегда горело звездное небо. Зачем? Для чего? Реши проблему! Поселись, наконец, в этом доме как полноправный жилец! Тебя примут с радостью. Ты будешь в нем
– А, смерть? – спросил я.
И обернулся, будто она шла за мной и я мог ее увидеть.
Позади меня было пусто.
Абсолютная пустота, уходящая вдаль. На тротуарах. На мостовых. Вдаль. Вширь. Ввысь.
Этот город…
Он как фантом. Он воздействует на тебя. Он не оставляет тебе возможности быть самим собой. Пять миллионов человеческих существ. Это те, что живы. А еще десятки миллионов умерших, погибших, убитых, которые под асфальтом, гранитом, бетоном, землей, под водами рек и каналов!
Он непрерывно что-то от тебя отнимает – твои мечты, воспоминания, чувства. Он раскладывает их по своим невидимым полочкам, заполняет ими свои тайные кладовые. И опустошив тебя, начинает вливать в тебя свое содержание, даже не спросив, хочешь ли ты принять его дар. Ломая твой хребет, вытягивая твои жилы, он встраивает тебя в свою конструкцию. И вот ты уже часть его самого. И ты не можешь уловить момент, когда это произошло. И опять не знаешь, кто ты на самом деле. Ты ли это? Или это ты, плюс еще кто-то, плюс еще что-то.
Он настолько весь заражен воображениями поэтических умов, видениями неврастеников, фантазиями сумасшедших, настолько пророс личинами невероятных персонажей от самых глубоких подземных станций метро до крылатого флюгера на шпиле Петропавловской крепости, до стальной иглы телевизионной башни, что не знаешь, что здесь реальность, что вымысел! Никогда не скакал по нему грозный царь, отлитый в бронзе, молодой философ не носил топор в петлице под пальто, революционные матросы в едином порыве не распахивали ворота Зимнего дворца с тысячеголосым «Ура!» и сытый Жданов не страдал от голода среди людоедства. Но все это струится от его стен и колонн!
В этом городе ты нигде не можешь оставаться самим собой. Такой, какой ты есть, ты ему не годен. Ты для него – материал, чистый лист. А он – безумный художник. Он постоянно что-то в тебе дорисовывает, дописывает, вылепливает. Он весь звучит разными голосами, подвержен разным ритмам. Он может излечить, а может искалечить. Ты являешься одной личностью у ворот Александро-Невской лавры, другой – на линиях Васильевского острова, третьей – в аллеях Летнего сада, четвертой – у корпусов Металлического завода, пятой – во дворах Капеллы, шестой – на берегу Финского залива, на горизонте которого темнеет Кронштадтский собор. Он постоянно работает над твоим образом. Выросший на костях своих строителей, вознесенный на топких болотах, расчерченный и построенный лучшими европейскими архитекторами, угрюмо темный от октября до марта, ошалевший от светоносного неба июньскими ночами – скольких он вознес на вершины мирской жизни и скольких упокоил в своих сырых землях! Sic transit gloria mundi! Именно так. И снова однообразная равнина моря простирается от края до края земли, будто ничего никогда здесь не было. Долго ли будут торчать над ней вершины куполов и колоколен, бетон небоскребов и сталь башен? Все исчезнет за пару столетий. О чем же печаль моя? Что не дает мне покоя? А о том печаль моя, что я знаю, что когда не станет здесь уже ничего, кроме просторного неба и этих бескрайних вод, моя душа все равно будет бесконечно витать над ними и вопрошать: «Зачем все это было?»
У Большого дома дежурил милиционер. Я предусмотрительно перешел на другую сторону.
Какой длинный, болезненный день – день, перешедший в вечер, в долгую, как жизнь, ночь, день, который словно намертво застрял в железной цепочке времени и никак не желает озариться новым рассветом!
Я стоял на середине Литейного моста; он был уже сведен. «Аврора» мутно чернела тяжелым корпусом и тремя трубами возле здания Нахимовского училища, а сам берег едва просвечивал в тумане.
Отчего мне так больно смотреть в эту утреннюю полутьму? И одновременно я не могу оторвать от нее взгляда. Я смотрюсь в этот город, как в зеркало. Ненавидя его, потрясаясь им, я должен признаться себе в том, что все это воздвигнутое у Балтийского моря гигантское каменное поселение – кровное мое, духовное мое, и в сущности, кроме этих застывших в холодном тумане видений, у меня ничего нет.
А потом я почувствовал, что весь дрожу от озноба и алкогольного отравления, и голова моя кружится, хотя я еще не открыл глаза, и что все у меня болит и ноет.
Я сел на кровати и увидел, что я в сторожке и пальцы рук и куртка у меня в крови.
С трудом я поднялся с кровати, на которой спал прямо в одежде, посмотрел на себя в зеркало.
Нос разбит, лицо опухло, над правым виском что-то саднит в волосах.
Всё передо мной как в тумане.
И жуткий холод. Такой, что меня трясет.
«Значит, я все-таки добрался сюда сам. Но где меня так избили? Ясно, что не в милиции, иначе бы я проснулся не здесь!»
Обычно, как бы много я ни выпивал, я всегда хорошо помнил, что со мной было. А тут – полный провал. Ничего не могу вытащить из памяти. Помню только, что стоял на мосту и смотрел на Неву. А дальше – безвоздушное пространство.
Первым делом я ощупал голову. Содрана кожа, поэтому и волосы в крови. Я снял куртку, свитер, рубашку, вышел наружу – день был серым, небо заглушено низкими тучами, – набрал полное ведро ледяной воды и отмыл руки и лицо от крови, потом промыл ранку на голове, хотя это было болезненно. Потрогал нос. Въехали хорошо, но не сломан. Еще побаливала рука возле локтя. Вымывшись, я вернулся в сторожку и, дрожа всем телом, с отвращением похмелился, чтобы все же открыть свою память и попытаться вспомнить, что со мной произошло. На этот случай у меня был НЗ – маленькая «Московской». Я отпил сразу граммов сто пятьдесят. Через минуту мне полегчало, я напихал в плиту дров, старых газет и зажег. Быстро охвативший бумагу огонь загудел, охваченные им сухие поленья затрещали; я сел рядом с плитой и, чувствуя, как меня охватывает новый хмель, стал греться.
Нет, я ничего не мог вспомнить. С трудом мутно виделись в тамбуре электрички какие-то двое… Но без лиц. Скорее всего, они надо мной и потрудились, потому что, если бы это случилось на вокзальной платформе, всех бы повязали. Что мы могли не поделить?
В сторожке становилось теплее.
Я вскипятил чайник, допил водку и выдул подряд две чашки чая с хлебом, посыпанным сахарным песком. Ничего другого у меня не нашлось. Постепенно я начинал свыкаться с мыслью о перемене в моей судьбе. Пожалуй, это была даже не перемена, а перелом, резкий, ломающий какой-то важный внутренний стержень, который есть в человеке. Новая жизнь, начавшаяся вчера, чувствовалась мне совершенно чужой, словно я надел на себя чью-то не по размеру одежду и она непривычно сковывала мои движения. Во всем поселилась какая-то неясная тревога, временами пробиваемая внезапными ощущениями страха. Страх был для меня загадочен: я не мог понять его природу и отнес к похмельному синдрому. На самом деле это был страх о будущем. Оно словно закрылось от меня железным занавесом, и я впервые не знал: когда занавес откроется, увижу ли я за ним то желанное, то ожидаемое мною, ради которого я решился на такие жертвы, или меня встретит пустота.
Прошло три дня, и убирая участок возле старого финского дома, в тот момент, когда я смотрел вверх на застекленную башню, где когда-то сказал Ирине: «Хотите увидеть, как пересекаются судьбы людей?» – я вдруг почувствовал что-то неладное в себе и сразу понял, в чем дело. Вернувшись в сторожку, я встал поближе к окну, чтобы было больше света. Я никогда не болел такими заболеваниями, и почему то у меня было внутреннее ощущение, что я заговорен от них, что именно они мне не угрожают. Но признаки были налицо.
«Как все!»
Разумеется, районный диспансер я исключил сразу; я никогда не согласился бы, чтобы меня поставили на учет и эта мерзость вылезла наружу и как-то приклеилась ко мне. Я ненавижу государственную машину с ее учетами, свидетельствами, паспортами, прописками, трудовыми книжками и прочими бумагами. Но действовать надо было немедленно. Еще с флота я знал от моих товарищей, что лучше не запускать такую болезнь, иначе она перейдет в хроническую форму.
Я пересчитал деньги, которые у меня остались. Их, конечно, не могло хватить. Но я решил, что займу у Лесного царя.
Я поехал в город и в платной поликлинике купил талон к врачу, истратив почти все, что имелось в моем кошельке. Фамилия врача была Голодец. Перед фамилией стояли три буквы «К. М. Н.» – кандидат медицинских наук. Мне не требовался такой дорогой специалист, но он был единственный, к кому сегодня можно было попасть. Принимал он на втором этаже.
В коридоре, напротив двери в его кабинет, сидели рядом на стульях два широкоплечих грузина с гладкими загорелыми лицами, с тяжелыми тучными животами – золотые часы на руке, пиджаки в полоску, модные туфли с резинкой вместо шнурков. Это обилие ухоженной плоти излучало сытость. Оба жевали жевательную резинку, распространяя вокруг себя аромат апельсина. Они знали, что нигде не пропадут. Уверенность окружала их, как нимб. Почему у русских никогда не бывает такого нимба? Даже если в кармане имеются деньги. Либо рабская покорность, либо агрессия. И чуть в стороне, через стул – он, видимо, не посмел сесть возле них, – примостился тусклый человек в поношенном костюме. Он очень волновался, ерзал, и руки его были неспокойны.
– Я с ней рассчитаюсь! – с акцентом говорил хриплым низким голосом один грузин другому, продолжая жевать. – Мне такой сувенир не нужен!
– Она нормальная женщина, – отвечал ему товарищ. – Может, она сама не знает.
– А меня это интересует, скажи?
Над дверью вспыхнула лампочка.
Грузин выплюнул резинку и со вздохом поднялся.
– Вы не знаете, доктор мужчина или женщина? – спросил тусклый человек доверительным шепотом.
Я пожал плечами.
– Фамилия и для женщины, и для мужчины годится, – добавил он.
Грузин вышел довольно быстро, держа в руке что-то, завернутое в серый бланк. Его брюки необъятного размера цвета морской волны лоснились. И почему-то эти необъятные брюки вызвали во мне ощущение гадливости.
– Полезли на четвертый этаж! – бросил он товарищу.
Тусклый человек находился в кабинете долго и вышел оттуда совсем расстроенный.
– Операцию надо делать, – подавленно произнес он.
Он выглядел очень одиноким.
Голодец имел рост не меньше метра девяноста, был сутул, узкоплеч и совершенно без шеи. Массивное лицо его с квадратным подбородком и толстогубым ртом опускалось ему почти на грудь. Было в нем что-то от питекантропа, поднимающего с земли тяжелый камень, и одновременно от официанта, который, уходя, кланяется в надежде получить большие чаевые. И мне подумалось, что богатый банщик выглядел именно так. На его ослепительно белом накрахмаленном халате над карманом красным мулине были витиевато вышиты фамилия и буквы «К. М. Н.»
Он задержал взгляд на моей разбитой физиономии, прошелся по свитеру, который был на мне, потом забрал талон, осмотрел меня и взял анализ.
– На четвертый этаж! – промолвил он, завернув стеклышко с анализом в бланк и подав его мне. – Лаборатория в конце коридора. Отдадите Светлане. И – ко мне.
Я пошел на четвертый этаж.
Светланой оказалась девушка лет двадцати пяти. Обтягивающий медицинский халат бессовестно выдавал постороннему взгляду, что у нее большая обвислая грудь и почти нет талии. Хилые волосы, выбивавшиеся на лицо из-под шапочки, были выжжены добела и круглились колечками.
И я почувствовал, что передо мной еще одно несчастное женское существо. Вряд ли при такой внешности кто-то дарит ей цветы.
– Подождите в коридоре, – сказала она, на мгновение вскинув на меня зеленые глаза. – Мне надо минут пятнадцать.
«Видела бы все это Ирина! – думал я, отирая спиной стену. – Ее бы стошнило, наверное. Белоснежное подвенечное платье, фата до пояса – и этот гнусный анализ. В таком дерьме я еще не был! Не то что черту́ подвел – все концы обрубил. Но если бы ее стошнило! Ужас в том, что она наверняка бы простила меня. Мало того, еще переживала за мои мучения! Ходила бы со мной к врачу и страдала за меня! Вот уж когда повеситься от стыда и позора!»
Светлана вынесла стеклышко, завернутое в бланк.
– Что там? – не удержался я.
Иногда в волнении и от какой-то внутренней наивности задаешь совершенно идиотские вопросы!
– Доктор скажет, – тихо ответила она и сразу ушла.
Уверен, если бы я сейчас сделал ей предложение, она бы согласилась, каким бы ни оказался диагноз.
Я вернулся в кабинет.
Голодец развернул сложенный пополам бланк, посмотрел на меня и сообщил почти радостным голосом:
– Классическая картина. Мы этим не занимаемся. Для этого есть специальные диспансеры. Я напишу вам направление.
– Я в диспансер не пойду, – сказал я. – Какие есть варианты?
– Какие могут быть варианты! – он развел длинные тонкие руки, и мне почудилось, еще сильнее ссутулился. – Мы не лечим венерические заболевания.
Наступило молчание.
Я почувствовал, что он набивает цену.
Я взял пустой бланк рецепта и авторучку, которая лежала у него на столе, и сказал:
– Напишите цифру!
Нимало не смутившись, он быстро написал и подал листок мне.
Цифра ужаснула меня.
Он это увидел и еще раз развел руками.
– Ей тоже надо! – сказал он, кивнув в потолок, и я понял, что он имеет в виду Светлану.
– Договорились! – сказал я. – Завтра принесу. Сегодня с собой нет. Могу в залог отставить часы.
– Ну зачем же! – он улыбнулся уже другой, товарищеской улыбкой. – Мы нормальные люди. Жизнь есть жизнь. Уколы сам будешь делать? – спросил он, вдруг перейдя на «ты».
Он знал, что я завтра принесу деньги, потому что мне без него все равно было бы не обойтись.
– Сам, – ответил я.
Он выписал рецепты.
– В любой аптеке! – сказал он. – Завтра я работаю с часу до восьми. Проходи без очереди. Постучи в дверь; я выйду и сам тебя заберу. Только не ругайся с посетителями. Скандалов не надо.
В гардеробе я получил куртку, дал старушке гардеробщице десять копеек и вскоре уже стоял на холодной дождливой улице. Где занять такие деньги? Лесной царь отпадал. Он не смог бы найти такую сумму. Больше просить было не у кого.
Я зашел в будку телефонного автомата.
«Нет другого выхода!» – приказал я себе.
И с силой вращая телефонный диск, набрал номер.
– Привет! – сказал я, когда услышал ее хриплое «Алло!».
– О, это ты! – воскликнула она радостно. – Я как раз о тебе думала. Мы стали близкими людьми. Слышим друг друга на расстоянии. Честное слово, телепатия существует. Только что думала!
– Юлия, ты могла бы одолжить денег?
– Конечно! Приезжай!
– Прямо к тебе?
– Не бойся! Я одна.
– Буду через час.
– О-ля-ля! И видок у тебя!
Она стояла передо мной в домашних туфлях на босу ногу и в кружевном черном пеньюаре, который очень шел к ее распущенным белесо-серебристым волосам, и с любопытством меня разглядывала.
– Ты что, подрался?
– Да. Пришлось, – ответил я, не делая шага в квартиру.
– Проходи! – она взяла меня за руку и потянула за собой. – Раздевайся! Ты как чувствуешь, когда позвонить! – кокетливо заметила она, ставя передо мной тапочки. – Я опять одна. Мадрид далеко. У нас весь день и вся ночь.
– Я не смогу, – как-то неловко, неуверенно произнес я. – Мне надо идти.
– Тебя кто-то ждет? – она продолжала любовную игру. – Ну уж нет! Ты растревожил меня, раненый кабальеро! Вдобавок после драки! Знаешь, как это возбуждает женщину! Я такой шанс не упущу.
Она распахнула пеньюар. Она была под ним совершенно голая.
– Полная боевая готовность! – воскликнула она. – Яичницу из четырех яиц обещаю! Но надо заслужить!
– Юлия, мне нужны деньги, – сказал я, не смея на нее взглянуть.
– Я дам тебе деньги. О чем разговор! Сколько надо?
Я назвал.
Она даже не удивилась.
– Хорошо. Считай, они у тебя в кармане.
Она очень нежно провела прохладными пальцами по моему лицу, вдруг резко прильнула ко мне, прямо голым телом к мокрой от дождя куртке, и захотела поцеловать в губы.
Я увернулся.
– Что такое?
На ее лице выразилось беспокойство.
– Что-то случилось?
О, Господи, почему я не приготовил для нее никакого вранья! Я никогда не умел врать.
– Я заболел, – сказал я. – Мне надо вылечиться.
– Заболел?..
Брови ее напряглись, и некоторое время она осваивала это слово.
– Чем ты заболел? – спросила она.
– Тем, чем лучше не болеть, – ответил я.
– То есть ты хочешь сказать, что ты… хватанул?
– Да.
– Вот это сюрприз! – она сделала шаг назад и потерла переносицу подушечками пальцев. – Вот это новость! А тут дамочка наготове! Вся изошла… Кто же тебя облагодетельствовал? И где?
– Какая разница.
– Праздное любопытство! – в ее голосе зазвучал нарастающий гнев. – Удовлетвори хотя бы его, если не можешь меня!
– На Московском вокзале, – сказал я.
И тут произошло нечто невероятное.
– Идиот!
Она бросилась на меня с кулаками.
– Я что, плохой блядью была? Я чем-то не удовлетворила? Я не исполнила какую-то фантазию? Не выполнила какой-то каприз? Не была достаточно изысканна? Вульгарна? Развратна, черт тебя подери!
Она била меня кулаками и сыпала отборным матом. Никогда я прежде не слышал от нее мата. Она могла ярко выразиться, рассказывая анекдот, где из песни слов не выкинешь. И то заранее попросив разрешения.
– После меня ему понадобились шлюхи с Московского вокзала! Грязная свинья!
Я крепко схватил ее сразу за обе руки.
Она секунду сопротивлялась, пытаясь вырвать свои руки из моих сжатых пальцев.
– Я больше не позвоню, – сказал я, отпустил ее, вышел на площадку и начал спускаться вниз.
Я дошел почти до первого этажа, когда услышал ее голос.
– Стой! Стой! – голая, в распахнутом пеньюаре, она бежала следом за мной. – Стой же, черт возьми! – кричала она.
Я остановился.
Она сбежала ко мне, запахнула пеньюар и сунула мне в руку несколько очень крупных купюр.
Я взял деньги.
– Я верну, – сказал я.
– Нет! Ничего не надо! – задыхаясь, прошептала она. – Только вылечись! Вылечись как следует! Десять раз проверься! Сто раз проверься! – и прикоснулась рукой к моему плечу. – Не худшее?
– Нет.
– Слава Богу! Хотя я не знаю, можно ли за это воздавать Богу хвалу.
Несколько секунд мы молчали.
– Иначе я буду бояться тебя, – она взглянула мне прямо в лицо. – А ты – радостная нота в моей жизни. Может, теперь единственная.
В ее глазах сверкали две слезы, и я вдруг увидел, как сильно она постарела за последнее время.
Я вылечился.
Шприц в металлической коробочке, который я кипятил на плите, запах проспиртованной ваты, ампулы с антибиотиком, поездки к врачу – всё это вызывало во мне тяжелое отвращение к самому себе. Я словно осквернял собою воздух вокруг себя, вещи, к которым прикасался, сторожку, в которой жил. Мне были противны мои руки, я не мог смотреть на свое лицо в зеркале. Но при этом я не испытывал никакой злобы к той юной женщине с привокзальной Лиговки. Я вспоминал ее светло и даже с некоторой грустью. Ее яркое розовое платье, короткие черные сапожки, узкие колени, дешевый плащик. Ее звериную страстность и какое-то природное умение, которое нельзя приобрести ни знаниями, ни опытом, отдать себя мужчине до конца, до последней черты и даже перейти эту черту. Наполнить собою другого человека, а им – себя. И при этом редком даре, который почти не встречается у цивилизованных людей, – дешевые пельмени, купленные в гастрономе. Пар над кастрюлей. Черный хлеб. И то, как аккуратно подносила она вилку ко рту, держа под ней раскрытую ладонь, – так едят старушки, пережившие ленинградскую блокаду, боясь обронить хотя бы маленький кусочек и считая еду священной. Может, она просто была голодной? Вполне возможно. И то, как она запивала все это водкой из стакана, не спеша, будто это была обычная вода. В этом чувствовался протест против самой жизни, против ее никогда не исправимой несправедливости. И даже «Не надо денег. Ты сам нищий», – последние слова, сказанные ею. Мне было жалко ее. Что, если однажды заявится к ней какой-нибудь разъяренный бугай и изувечит за «подарок»? Кто ее защитит? Уж точно не богатый банщик!
Ноябрь был особенно угрюм. Дни стали короткими. Я выходил на уборку территории затемно и затемно возвращался в сторожку. И казалось: одна тьма сливается с другой тьмой.
В который раз отгремели революционные праздники: звоны духовых оркестров, миллионные демонстрации, парады военной техники, салюты, торжественный концерт, транслируемый по телевидению из Кремлевского дворца съездов, улицы в одеянии красных полотнищ. Народ пил, гулял, орал и всячески чувствовал свою исключительность среди других народов и свое величие во всемирной истории. Но эта бурная жизнь государства вскипала где-то вдали от меня, в стороне, за пределами моих страданий и раздумий, и ко мне не прикасалась. Вокруг меня стояла прозрачная тишина поздней осени. Безмолвен был финский дом, суровы могучие деревья; сама земля, уже подмерзая ночью, постепенно засыпа́ла, погружаясь в летаргию. Никогда столько времени я не проводил в постели. Я вообще не любил, как многие, «поваляться». А тут все лежал и лежал – в одежде, под тулупом, то с открытыми глазами, то с закрытыми. Читать не мог. Воротило от любой книги. Иногда слушал музыку – Лесной царь неожиданно преподнес мне маленький переносной приемничек на батарейках. «На! – сказал он. – Чего ты всё… не такой какой-то?» Приемничек был обмотан изолентой; корпус у него был треснут. Он хрипел, попискивал и постреливал, но мне это даже нравилось – улавливать сквозь шуршащий шум эфира далекую мелодию, которая в такие минуты подсказывала мне: есть дали необъятные, есть другие города и страны, есть новые люди и жизнь не кончилась!
Зима прошла, будто не было зимы. Словно не выпадал снег, не вспыхивали синие искры на заснеженных елях морозными вечерами и в ночь на первое января не наступил Новый год. Просто бесконечно тянулся один долгий день. Тяжелый. Бессмысленный. Такое выпадение из жизни произошло со мной впервые. Я с детства очень чутко ощущал движение времени, его непрерывный поток, пронизывающий меня. Бывали моменты, когда мне казалось, что я могу потрогать этот поток рукой. И это всегда были моменты необъяснимого счастья. Это была сама жизнь. Теперь я ее не чувствовал. Я ел, пил, двигался, думал – и при этом был мертв. Но будучи мертвым, я ежесекундно чего-то ждал. Это ожидание было единственным живым, что во мне осталось. В начале апреля небо медленно поднялось над поверхностью земли, серый покров его лопнул, и наконец открылась в освобожденной высоте чистая весенняя голубизна. Дохнуло горьким запахом прошлогодних листьев. К маю снег сошел совершенно.
Я по-прежнему жил в сторожке. За все это время я лишь несколько раз приезжал в город. Как мне было возвращаться в его улицы, суету, многолюдье, ездить в метро, выходить на знакомые перекрестки, стоять на набережных рек и каналов? О чем бы я мог думать на этих перекрестках, кого искать глазами? Сердце мое хотело спрятаться. Бремя тяжелой вины угнетало меня. Я сознавал эту вину. На что бы я ни взглядывал, к чему бы ни прислушивался, все как будто говорило мне: она здесь! Она рядом! Это отбирало у меня будущее. Это умаляло меня перед самим собой. Воздух в городе был полон ею. Выйдя из вагона электрички на вокзале, я сразу начинал ощущать это в каждом вдохе, в приглушенном звучании городского транспорта. Но особенно – каким-то внутренним потаенным чувством, спрятанным глубоко в душе. И это нежное чувство трепетало от одной мысли, что мы в любую минуту можем встретиться. Я боялся не только случайной встречи, но просто вдруг издали увидеть ее, оставшись при этом незамеченным. Я мучительно ждал, когда время отодвинет от меня ее образ в прошлое и я снова стану свободным для новой жизни. Но этого не происходило.
Самое ужасное: я все время думал о ней. Эти мысли одолевали меня непрестанно. На самом деле это были мысли не о ней, а обо мне самом. О моей судьбе. О том, что произошло со мной. Получалось, что, придя в ее жизнь, я разрушил ее свадьбу, добился ее любви, одарил подвенечным платьем и оставил. Во имя чего? Какой земной житель сможет понять мой поступок? Какой нормальный человек? Во всем этом было что-то противоестественное, не принимаемое ни сердцем, ни разумом. Даже в са́мом безобразном сне не могло присниться хуже. Но при всех потерях, при всем отчаянии, при всей безумности произошедшего я так и не сумел увидеть себя в роли главы нашего общего дома. И даже просто: наш общий дом. Я ничего не смог переиначить в себе, переправить, изменить. Я совершил ошибку. Я должен был за нее расплатиться. Но чем я мог расплатиться? И смогла бы она принять какую-то плату? Как можно было сказать ей: «Я ошибся»? Но как можно было сделать и другое: стать ее мужем, уже понимая, что брак обречен! Сделать последний шаг только для того, чтобы выполнить данные ей обещания? Сберечь свою репутацию порядочного человека? Перед ней, перед ее матерью, перед самим собой. Такова ли плата? А дальше? Я не искал оправдания себе. Я искал причину. А причина была одна:
Юлия была права: по своей дороге я могу идти только один. Мне не нужны попутчики. Я не смог бы остаться с Ириной навсегда. И ни с кем не смог бы. А она была создана только для «навсегда». Такое сожительство во имя какой-то высшей справедливости стало бы для нас изощренной казнью, превратилось бы во что-то жалкое, пошлое, постыдное. То, что прежде так ярко сияло, очень быстро затмилось бы, погасло. И как бы она смотрела на меня, а я на нее? Что бы мы друг другу говорили? Как могли бы дышать в одних стенах, спать в одной постели? Неужели превратились бы в двух озлобленных супругов, наполненных ненавистью! Простившись с нею, я хотел сохранить ее в себе прекрасной, потому что она была прекрасна. Я хотел, чтобы в ней осталась любовь ко мне, пусть лишь в ее памяти, уже прошедшая, но все же любовь. А не брезгливость и презрение. Мне была дорога́ ее любовь. Эта любовь была сама в себе ценность. Однажды в феврале я позвонил к ним в квартиру по телефону. Я услышал ее голос в трубке и сразу разъединил связь. Мне стало легче. Но ненадолго. Что-то тяжелое и мучительное происходило во мне. Я терял себя, превращаясь в безжизненную оболочку. Я исчезал.
Загородный пейзаж опустел. Чужими стали деревья, которые я прежде любил, знакомые изгибы дорожек, которые убирал, высокая башня финского дома со скрипучей лестницей, ведущей на самый верх. Это был пейзаж, в который я ее привел, чтобы подарить его ей. Это был
«Ты хочешь тайных знаний? – спрашивал я себя. – Ты жаждешь взлететь над человечеством? Аллилуйя! Ты получил награду. Случилось! Они подняли лица к небу и увидели тебя. Теперь с этой высоты вглядись в них внимательно! Миллионы, которые живут полной жизнью, которые там, внизу, не побрезговали ею, как ты, воскликнут, чтобы только ты утешился: “Он велик! Ему открыты тайны!” Сделают это запросто, чтобы скоротать скуку. Потому что скука – единственное, чем они владеют полноправно. Им это будет даже в развлечение. Как популярная музыка. Мода. Футбол. Ссора в подъезде. Как подглядывание в замочную скважину. И через день забудут о тебе. Потому что то, что в замочной скважине, для них всегда было интереснее любых сокровенных тайн. Они прикованы к земле. Их имущество на земле. Их помыслы здесь. Для чего им тайны Неба? Что они станут делать с этими тайнами? На что употребят? Они практичны, в отличие от тебя. Они будут жить дальше, как жили прежде. Без тебя и без тайн. Будут любить, грешить, надеяться, гордиться, плакать, хитрить, отталкивать друг друга локтями, убивать из-за идей и богатства. Мало того, они оправдают это тем, что скажут: “Так повелел нам вождь, шейх, президент, правительство, закон, правящая партия! Наконец, сам Бог!” Но главное, они скажут: “Так живут все!” И это самый убийственный аргумент. “Все” – значит “правильно”. Потому что “все” не могут ошибиться. А как поступишь ты с этим промелькнувшим над тобой признанием? Оно не бокал вина, которое можно выпить, и не пища, которой можно насытиться, если ты голоден. Такие вопросы уже задавали до тебя во все времена. Впрочем, не очень тебе и важно это коллективное признание миллионов, миллиардов. Кто они, безымянные толпы, заполнившие континенты там, внизу, если на каждого посмотреть в отдельности? Человечество на земле – явление временное. Сегодня оно есть, завтра его не станет. Разрушится даже Великая китайская стена, даже египетские пирамиды. Где Вавилон? Где Атлантида? Где гениальные умы, жившие сто тысяч лет назад, пятьдесят тысяч лет назад, двадцать пять тысяч лет назад? Ни одного имени! Ни одного лица! Что же говорить о Юрском периоде, Пангее, Большом взрыве! А ты мечтаешь увидеть Большой взрыв со стороны. Понимаешь ли ты, что значит увидеть Большой взрыв со стороны?! Стать его свидетелем! Откуда надо смотреть, чтобы увидеть?! Ты жаждешь иного признания. И главное,
«Я не знаю, – отвечал я себе. – Я не понимаю, для чего я родился. Я стал частью этого мира и не могу увидеть себя без него. Я способен только вообразить, что я в него
«А что, если все эти мысли – тоже глухая стена впереди и она закрывает твой путь?»
Наконец, когда распустились на деревьях листья и травы покрыли землю, с приходом лета меня охватило невыносимое болезненное волнение – охота к перемене мест. Потянуло за горизонт. Все равно куда, лишь бы покинуть город. Чтобы эта часть моей жизни осталась позади меня – во времени. И вдали от меня – в пространстве. Мне захотелось стереть себя прежнего, стереть совершенно и создать себя нового, уже таким, каким я мечтал быть. Как всякий русский человек я надеялся на пейзаж. Переменится он – и переменюсь я. Я верил, что если покинуть какое-то место, то в нем и похоронятся все сомнения и неудачи, а в новом месте все начнется по-другому. И еще одну странность я в себе обнаружил: мне больше не хотелось новой любви. Вообще не хотелось никакой любви к женщине.
Этот громадный дворец с колоннами на набережной Невы я помнил с детства, но он всегда был для меня просто одним из дворцов на Дворцовой набережной. Однако, учась в университете, я уже знал, что в нем находится Институт археологии. И вдруг, проходя мимо него поздно вечером и увидев массивную вывеску, я неожиданно осознал, что именно сюда мне надо. Что это как раз то новое, что мне нужно, что именно это я приму в свою жизнь. Экспедиция. Незнакомая земля. Древности.
На набережной горели фонари. Блестела вечерним блеском Нева. А я уже видел каменные стены старинных крепостей, черепки разбитой много веков назад посуды; я словно ощутил новый, свободный вдох.
Всякое зло, которое совершает человек, отнимает у него очень много жизни, как бы сразу стремительно старит его. И я эту потерю жизненной энергии очень ярко почувствовал. Я только не знал тогда, что это и есть – жизненная сила. Я ощущал пустоту и тоску. Собственно, что такое смерть, как не полная потеря жизненной энергии, могучей силы, которою ты привязан к земле.
Я навсегда оставил сторожку и нанялся лаборантом в палеолитическую экспедицию. Они раскапывали стоянку охотников на мамонтов где-то под Курском. Экспедиция была многочисленной, совместной с Московской экспедицией. Там было много молодежи. Студентов. Я надеялся, что все это переменит мою жизнь. Я верил.
Его полное имя было – Герман Петрович Анисимов. По меркам обнищавшего государства, громадного и рыхлого, уже охваченного разложением сверху донизу, он считался успешным человеком; в тридцать пять лет стал кандидатом наук, печатал свои труды за рубежом и теперь готовил докторскую диссертацию. Он не первый год преподавал. Среди специалистов, занимавшихся древним каменным веком, его знали все. И называли запросто – Гера. Разумеется, за исключением студентов, которые обращались к нему по имени-отчеству. Кроме того, как я узнал потом, он в совершенстве владел английским и французским языками, в юности был мастером спорта по греко-римской борьбе, имел прекрасное чувство юмора, знал искусство и философию, любил сытно поесть и ни дня не обходился без алкоголя. Об этом тоже все знали.
Он понравился мне сразу, и я посчитал это хорошим началом.
Когда я впервые увидел его, он восседал на табурете за громадным письменным столом, заваленным ископаемыми костями и кремнями, в большой, разгороженной перегородками комнате на втором этаже Института археологии и рассматривал что-то на одной из костей через крупную лупу. Пальцами, в которых он держал увеличительное стекло, можно было гнуть подковы. Я поздоровался. Он встал и сделал шаг мне навстречу.
Передо мной был мужчина лет сорока, выше среднего роста, с могучими плечами и плотным, слегка выпирающим животом, светловолосый, белокожий. К такой коже загар не пристает, сколько ни подставляй ее солнцу. Его лицо охватывала медно-красная волнистая борода, не очень ухоженная, спутанная, что придавало всему его образу некоторое свободолюбивое упрямство, и, может быть, даже с нескрываемой долей юродства. Мои наблюдения показывали, что почти каждый русский человек в душе хоть чуть-чуть, хоть на одну тысячную долю – юродивый. Это не то чтобы национальная черта, но вечный спор человека либо с устройством общества (вопрос справедливости), либо с праведностью творений Бога (тоже вопрос справедливости), либо и с тем и с другим сразу: мол, не могу побороть тебя, гиганта, силы не равные, так хоть осмею и тем смогу утвердиться на равных! А желание равенства – уж точно национальная черта. Лоб и щеки его светились рыжиной из-за обилия веснушек. Кисти рук были в мелких золотых звездочках.
Он внимательно посмотрел на меня и спросил:
– Это о вас мне говорили?
– Да, – ответил я. – Я приходил вчера. Мне сказали, вам нужен человек в экспедицию.
– Люди всегда нужны, – ответил он и указал на стул. – Учились на историческом факультете?
Я кивнул.
– Не доучился, – добавил я.
Он не стал расспрашивать меня, почему я не доучился, и это тоже понравилось мне.
Некоторое время он сосредоточенно думал, покручивая концы волос в бороде между подушечками большого и указательного пальцев правой руки, согнутой в локте и прижатой локтем к животу. Эту его привычку внезапной отстраненности от другого человека и глубокой задумчивости я запомню, и всякий раз, когда буду вспоминать о нем, перед моим взором будет возникать это покручивающее движение его пальцев.
– Экспедиция уже на месте, – сообщил он. – Я уезжаю сегодня ночью. Можете приехать на следующей неделе. Работа всякая. В основном в раскопе. Но сразу скажу: не разбогатеете. Платят гроши, относимся к Министерству культуры. А в каком оно у нас месте находится – обойдемся без анатомических подробностей. Единственный плюс: бесплатная кормежка и дорога.
– Меня устроит, – ответил я.
Он объяснил, как доехать, и выдал мне деньги на железнодорожный билет.
– Мы снимаем сад и часть дома. Хозяйку зовут Наталья Федоровна. Несколько советов, – сказал он. – С местными парнями не конфликтовать. Со всеми, даже встретив на дороге в поле, лучше здороваться. Так принято. Неважно, знакомы вы или нет. Найти нас не трудно. Любой объяснит, где работают археологи. Мы там не первый год.
И вот я стоял над блещущей солнцем рекой на высоком берегу Сейма. От Ленинграда меня отделяла тысяча километров. Все вокруг зеленело. Воздушный океан переливался синими волнами. Передо мной был другой мир, другой край. Хаотично разбросанные облака неподвижно висели над далекими холмами.
От моих ног наклонно вниз устремлялась бугристая тропа, теряясь на изгибах и петляя так круто, словно ее проложил горный слаломист. На воде, вытащенная наполовину на песок, чернела лодка плоскодонка. А правее бродило стадо бело-серых гусей. Уезжая, я посмотрел в географическом атласе Курскую область. На карте Сейм выглядел довольно длинным, и у меня сложилось представление, что это полноводная река. Но река внизу подо мной оказалась узкой и несудоходной.
Был полдень, – самое пекло. За моими плечами висел рюкзак, а через согнутую руку была перекинута куртка. Я сбросил рюкзак на траву и снял с себя свитер и рубашку, оставшись в одной тельняшке. Мне сразу стало легче. Нежное прикосновение речного ветра освежило меня. За бессонную ночь, проведенную на верхней полке общего вагона, пропахшего по́том, пивом и крутыми яйцами, за полтора часа езды по шоссе в битком набитом автобусе, в котором все шаталось и звенело и на каждой остановке шофер выскакивал из кабины и, сдвинув кепку на затылок, с остервенением копался в перегретом моторе, я порядком вымотался. Кроме того, я был ужасно голоден, так как со вчерашнего вечера ничего не ел.
Я запихнул снятые вещи в рюкзак и спустился к лодке. На носовой скамье было вырезано ножом «ТРОГАТЬ НИЛЕЗЯ». Я сел на деревянный борт и огляделся. Гуси, вытянув шеи, тихо заворчали, переговариваясь между собой, но убедившись, что я не представляю для них опасности, перестали обращать на меня внимание. Не прошло и пяти минут, как в доме, что стоял надо мной высоко на берегу, хлопнула дверь, и я увидел девушку в коротком светлом платье и босоножках, которая несла на плече весла.
– Добрый день! – сказал я, когда она спустилась ко мне, вспомнив наказ Геры здороваться со всеми.
– Здравствуйте! – ответила она тихо, подняла на меня ясные голубые глаза и тут же потупилась. И больше за весь переезд я ни разу не почувствовал на себе ее взгляда.
Она спихнула лодку на воду, вставила весла в уключины и села за весла.
– Давай буду грести! – предложил я.
Мне было неловко, чтобы меня, здорового парня, везла эта юная девочка.
– Тогда за что ж вам будет платить, – сказала она, упрямо на меня не глядя.
И оттолкнулась от мокрого песка.
Река была не широка, но на стрежне вода понесла быстро; моя перевозчица, напрягаясь животом и плечами, специально загребала против течения, оставляя веслами на гладкой воде маленькие водовороты.
У девушки были золотисто-бронзовые ноги с крепкими развитыми икрами, тонкие мускулистые руки и такое же загорелое лицо. Босоножки на ее грязных ступнях были старые, со стоптанными каблучками.
И мне все в ней понравилось. И линии узких девчоночьих бедер, и стоптанные босоножки, и белые, незагорелые ступни, и то, каким плавным женственным движением она изгибала плечи. Но больше всего – как упрямо на меня не смотрела. В этом было что-то от внезапно возникшей любви. Такая любовь живет несколько минут, всегда случайна, мгновенна, вдруг связывает два незнакомых сердца наивной мечтой о счастье и тут же исчезает.
Река ослепляла бликами. Уключины ржаво скрипели.
– Сколько я должен? – спросил я, когда мы причалили к другому берегу.
– Пятьдесят копеек, – ответила она.
В Питере никто никогда не сказал бы «пятьдесят копеек», в Питере сказали бы «полтинник».
Я протянул ей рубль.
– У меня нет сдачи, – растерялась она.
Очевидно, всякий, кому надо было пересечь реку, заранее приготавливал мелочь.
Я положил рубль на скамейку в лодке.
Она не знала, как поступить, и только теперь решилась поднять на меня глаза.
В них были любопытство и какая-то озорная отвага.
– В другой раз перевезешь бесплатно, – сказал я и полез по земляным ступеням на обрывистый берег.
Я знал, что не надо оборачиваться, и все же, когда был уже наверху, оглянулся.
Лодка приближалась к середине реки, и юная перевозчица, изо всех сил налегая на весла, смотрела мне вслед.
И я почувствовал, что снова живу, что я не умер там, в крохотной сторожке возле финского дома.
Открытое поле источало жар. Речной ветер не долетал сюда, и на солнце было градусов за тридцать. Сладко пахло клевером. Невидимый жаворонок счастливо звенел в поднебесье. Навстречу мне плыла в желтом мареве пожилая крестьянка в белой блузке и длинной юбке. На голове у нее был повязан платок. В одной руке она несла хозяйственную сумку, в другой – снятые туфли. Поравнявшись со мной, она поклонилась и сказала:
– Здравствуйте!
– Здравствуйте! – ответил я.
Мне захотелось заговорить с ней и хоть немного сродниться с этой новой для меня землей.
– Как найти археологов? – сказал я, хотя нарисованный план лежал у меня в кармане.
– Это которые ищут в земле? – спросила она.
– Да. Которые ищут.
Она подробно объяснила, и меньше чем через час я уже подходил к деревне. На лугу паслись стреноженные кони. Сломанный трактор без гусениц и с заколоченной фанерными листами кабиной торчал рядом со штабелем досок. Я вышел на главную дорогу, уже широкую, транспортную, всю в глубоких рытвинах. Было очевидно, что это тонны засохшей и затвердевшей грязи, прежде в дожди развороченной и размятой колесами грузовиков.
На квадратном пустыре – деревенской площади – темнело длинное строение с крытым крыльцом, над которым висела вывеска «КЛУБ». Возле него стояли два мужика и о чем-то не на шутку бранились, размахивая руками. Плавной дугой потянулась улица. За моей спиной звякнул звонок. На полном ходу мимо меня промчался мальчик на взрослом велосипеде. Он сидел на раме, уродливо переваливаясь с бока на бок, так как не мог достать до педалей с седла. Обогнав меня, он сразу с особым шиком затормозил, сделав на земле отметину застопоренным колесом, и полетел дальше. Дома возвышались справа и слева. Почти все они имели крыши конвертами: конек крыши был не посередине дома, а асимметрично смещен и один скат крыши был длиннее другого.
Я шел вдоль высоких заборов, двустворчатых ворот и прочных калиток. До меня доносилось кудахтанье кур, крик петуха, мелодичный звук двуручной пилы. В дорожных рытвинах валялось много мусора. Позже я наблюдал, как хозяйки, выходя на улицу с тазами и мисками, не стесняясь, выливали домашние отходы прямо в продавленные колесами колеи. Детское лицо с пушком волос на голове, с круглыми глазами и расплющенным носом проплыло совсем близко, прижатое к оконному стеклу. Лицо обрадовалось моему появлению и скорчило рожицу.
С правой стороны у колодца-журавля судачили бабы. Наполненные ведра стояли рядом с ними на низкой скамье, посылая колеблющейся поверхностью воды вспышки отраженного солнца.
Я достал из кармана нарисованный план и стал изучать, сравнивая рисунок с местностью.
– Экспедицию ищешь? – услышал я голос одной из женщин.
Я кивнул.
– Третий дом с конца!
Опять голубые глаза посмотрели на меня внимательно, с неиссякаемым женским любопытством. Только вокруг этих глаз лучились на загорелом лице морщинки. И в них не было такого блеска, какой сиял в тех, молодых, которые я увидел на перевозе.
– Спасибо, – сказал я и пошел дальше.
Минут через пять я остановился у ворот указанного дома. Калитка в заборе отворилась, и на улицу шагнул высокий юноша лет семнадцати, от ног до головы узенький, с длинными руками, длинными ногами и с полупрозрачной полоской усов, которая чернела над его верхней губой. Одет он был в тренировочные брюки от спортивного костюма и в белую рубашку, очень короткую, со специально оторванными рукавами, но застегнутую на все пуговички.
От неожиданности он широко улыбнулся, застеснявшись то ли самого себя, то ли своей одежды, из которой непоправимо вырос, запустил пятерню в густые вихры волос и, держа ее там, обратился ко мне, назвав мое имя с оттенком вопроса.
– Да, – ответил я.
– Герман Петрович предупредил, что вы приедете сегодня. Вадик! – представился он, переступая со ступни на ступню и шевеля пальцами в рваных кедах по меньшей мере сорок четвертого размера.
– Добрый день! – сказал я, пожимая протянутую руку. – Как его увидеть?
– Он в раскопе.
– Покажете, где это?
– Я туда и шел. Рюкзак можно оставить здесь.
Вместе с ним я проник во двор.
Справа светлела побелкой стена дома. Ее продолжала стена сарая, возле которой располагался длинный стол, над которым, растянутый на опорах, нависал широкий тент. Возле стола с обеих сторон тянулись деревянные скамьи. На столе блестели прозрачным стеклом две пол-литровые банки, из которых торчали вверх вилки и ложки, стояли дешевые пластмассовые вазочки с полевыми цветами и были расставлены через равные промежутки фарфоровые кружки. И мне стало как-то уютнее от этих вазочек с цветами и кружек, словно эти цветы и кружки уже имели и ко мне отношение. Сразу за столом находилась уличная печка, сложенная из кирпича. На чугунных конфорках бурлили две кастрюли – в воздухе сытно пахло вареной капустой и картошкой. Около кастрюль хлопотала миловидная девушка в коротеньких шортах и маечке, с толстыми аккуратными ножками, в тапочках и носочках и с полукруглым передничком на животе. Ее напарник по дежурству нареза́л на разделочной доске хлеб.
– Вы к нам? – спросили они почти одновременно.
Я кивнул.
– На все лето?
– На все, – ответил я. – Оставлю вещи?
– Конечно! Располагайтесь!
В глубине двора, накрыв землю сплошной разлапистой тенью, проглядывал яблоневый сад, в котором стояли палатки.
Я положил рюкзак и куртку на скамью, и мы направились к раскопу.
Очень скоро деревня кончилась, и взгляду открылись заросшие травой поля, рощи и перелески и вдали над ними – покатые вершины холмов. Бревенчатый мост, окруженный тонкими березками, был положен через крохотную речку. Справа от него я увидел на однотонно-зеленой равнине яркое скопление белых рубашек, разноцветных маек, купальников и всевозможных шапочек.
– Вон они! – сказал Вадик, указывая вытянутой рукой в ту сторону, и добавил: – Il lavoro e finito! Через пятнадцать минут обед!
Я догадался, что это значит «конец работы».
Мы подошли к раскопу.
На глубине примерно метр светлели толстые доски, положенные вдоль и поперек. На этих досках, единственно по которым разрешалось передвигаться, сидели, вытянув ноги, стояли на коленях, лежали – кто на боку, кто на животе – юноши и девушки, мальчики и девочки. Многие были школьного возраста. Аккуратно обходя ископаемые кости лезвиями ножей, они расчищали культурный слой земли. Кто-то делал это сосредоточенно, кто-то с ленцой, кто-то вообще сачковал и только создавал вид, будто работает. Найденное не изымали с мест, а оставляли на останцах – пирамидках спрессованной породы, чтобы потом можно было зафиксировать общую картину на фотопленку. В глубоких ямах торчали изогнутые бивни мамонтов. Тут же на досках блестели бутылочки с растворами, лежали кисточки, скальпели и фанерки, на которые ссыпали вынутую землю.
Геру я увидел сразу. В шортах цвета хаки, обнаженный по пояс, он стоял на коленях на одной из досок, глубоко свесившись головой и верхней частью могучей спины в выкопанную яму, так что на его животе кольцами сложились складки, и что-то доказывал пожилой женщине, которая сидела рядом на другой доске. На женщине мерцало легкое летнее платье; голова ее была седа, в губах дымилась папироса.
– Ну посмотрите внимательно, начальник! – обращался он к ней из ямы. – Это ежу понятно!
– Ежу, может, и понятно, Герочка, а мне – нет, – отвечала она беззлобно и даже с некоторой материнской нежностью, как будто перед ней был упрямый ребенок.
Гера разогнулся, тяжко вздохнул, исподлобья взглянул снизу вверх на отвалы земли, увидел меня и сказал:
– Приехал! Отлично!
И продолжил спорить с женщиной.
С десяток глаз с любопытством устремились в мою сторону, словно вопрошая: «Что за птица к нам пожаловала?»
Но тут на помощь мне пришел Вадик. Вскинув над собой сжатые кулаки, он громко провозгласил:
– Il lavoro e finito!
– Слава богу! – вздохнул кто-то с облегчением. – Уже мозги расплавились!
Все мгновенно прекратили работу и стали по очереди вылезать из раскопа и спешно одеваться.
– А как по-итальянски «обед» – не знаешь! – с подковыркой сказал парнишка в бейсболке, перевернув ее козырьком назад.
– Pranzo! – ответил Вадик. – Pranzo, синьор! Но спагетти с томатной пастой по дороге из Неаполя съели крысы! Так что рассчитывайте на картошку. И если вы наконец откопали статуэтку, вам дадут кусочек тушенки!
– Стоп! Стоп! Друзья! – властным окриком остановил всех Гера. – Куда поскакали?! Ведра с землей высыпать на отвалы. Инструмент собрать, обтереть и отнести в лагерь. Сумку с фотоаппаратами – тоже. И – четыре человека – закрыть раскоп пленкой.
Он вылез наверх, подошел ко мне и крепко пожал мне руку.
– Рад, что приехал! – сказал он. – Людей катастрофически не хватает. Деревенских школьников наняли.
И меня обрадовало его «Рад, что приехал!». В этом почувствовалось что-то простое, товарищеское.
На обед были щи, вареная картошка с тушенкой и чай со сладкими сухарями. Мне определили место – как раз через стол напротив Геры, и я наконец первый раз со вчерашнего дня поел.
Гера принес одноместную палатку, и вместе с ним мы ее поставили в глубине сада.
– Днем внутри все равно будет душно, – объяснил он.
В палатку мы затащили алюминиевую раскладушку и на нее положили спальный мешок. Вместо столика в головах поставили вверх дном деревянный ящик.
– Отдыхай с дороги! – сказал Гера. – Подъем в шесть. Обед в час. Ужин в восемь. Чаи гонять – хоть до полуночи. Отбоя нет. Тут полная свобода.
И он ушел.
Я не стал залезать в спальный мешок, а только разулся, снял брюки и тельняшку и в одних трусах лег прямо на спальник. Лишь теперь я почувствовал, как устал. Тело слегка вибрировало, как перегруженный трансформатор. Вдобавок я отяжелел от сытного обеда, и меня разморило…
– Ужин! – произнес рядом со мною девичий голос.
Робкая рука похлопала ладонью по брезенту моей палатки.
Я быстро оделся и вылез наружу.
Был вечер. Освежающе веяло прохладой. По улице гнали коров. Хозяйки встречали их у открытых ворот. Каждая корова сама поворачивала в свой двор. Слышалось веселое мычание, топот десятков копыт, окрики. В воздухе распространился теплотворный дух животных, запах их дыханий, молока, навоза.
Ужин длился долго. Никто не спешил. По кружкам разлили чай и подали к столу сладкое, которое состояло из печенья, тарелки с дешевыми конфетами и одной на всех металлической банки клубничного конфитюра, в которую каждый полез своей ложкой. Начались умные разговоры: кто-то что-то доказывал, кто-то так же горячо оспаривал…
И я почувствовал:
Я решил пройтись и, выйдя за ворота, направился в сторону раскопа.
В домах уже светились окна, на дорогу ложились косые желтые квадраты. Я шел прямо по ним.
Раскоп походил на черную прямоугольную яму, несколько зловещую в темноте. У нее было свое холодное дыхание. Я встал на краю земляного отвала. Внизу блестела натянутая полиэтиленовая пленка, под которой проглядывали останки когда-то полнокровной и напряженной жизни, теперь бесстыдно обнаженной. Была ли в их жизни любовь? Даже рисунки созвездий сверкали над ними в иных конфигурациях. Ковш Большой Медведицы выглядел иначе. Я попытался представить себе их лица, трубный зов мамонтов в непроглядном мраке, холод, переклички мужчин, голоса женщин, плач младенцев…
«И опустятся горы высокие, низкие долы поднимутся. И в делах человеческих сразу все малым окажется».
Эти строки из Блаженного Августина однажды поразили мое воображение. Земная поверхность шевелилась в них с такой легкостью, словно текучие морские воды. Книга называлась «О граде Божьем». Августин написал ее в четвертом столетии нашей эры. Для него Бог был целью, путем, высшим смыслом. Подо мной же лежали останки жизни, дышавшей здесь двадцать четыре тысячи лет назад. На земле не было стран и городов, история не знала Чингисхана, Колумба и Шекспира, не проповедовал Будда, и никто не подозревал о скрижалях с десятью заповедями.
«А спустя двадцать четыре тысячи лет что будет? Двадцать шесть тысяч лет от Рождества Христова! Будет ли кто-нибудь знать об этом Рождестве, от которого мы отсчитали новую эру? Или будет носиться в ледяном космосе каменная глыба без небосвода и океанов?»
Я поднял голову и вдруг ощутил странное благоговение, причину которого понял не сразу: электрические огни деревни, разбросанные в темноте, вызвали во мне очень острое ощущение моей собственной жизни в моем собственном времени.
Когда я вернулся в лагерь, несколько человек всё еще сидели за чаем.
– Я к тебе заходил! – окликнул меня Гера. В руке он держал круглый китайский фонарь, сжимая его в пальцах. – Завтра предстоит большое дело. Надо съездить в город за провизией.
– Я готов, – ответил я.
– Тащить придется много. Но погода обещает, – он пощелкал кнопкой фонаря и протянул его мне. – Батарейки новые. Держи!
И меня внезапно охватила радость.
Всегда самыми светлыми минутами бывали для меня минуты, когда я ясно и без сомнений понимал:
После обеда, взяв прочные объемистые рюкзаки, мы отправились в город.
До переправы нас подкинули на колхозном грузовике. Мы уселись в кузове, спинами к кабине, и расставили ноги, потому что автомобиль так швыряло по ухабам, что можно было вылететь за борт. Я думал, опять увижу в лодке ту девушку, которая перевозила меня вчера, – мне хотелось снова почувствовать, как упрямо она отводит свой взгляд, скашивая глаза чуть в сторону и вниз. Но за веслами сидел пожилой мужчина в старом пиджаке и в помятой шляпе. Он не вынимал сигарету изо рта. Греб и дымил. Скорее всего, это был ее отец. Его щеки обросли жесткой щетиной, но глаза были такие же ясно-голубые. За все время переправы он не промолвил ни слова. Я полез в карман за деньгами. Гера остановил мою руку и протянул ему рубль. «Экспедиционный капитал», – объяснил он, когда мы сошли на берег. И дальше везде платил: в автобусе, в магазинах, на рынке. Мы закупили провизию на две недели: крупы, блинную муку, мясные и рыбные консервы, подсолнечное масло, копченую колбасу, три головки сыра, несколько кирпичей хлеба, пряники, конфеты, пару бутылок вина – для тех, у кого будет день рождения, десять пачек «Беломорканала». Наши рюкзаки весили килограммов по двадцать пять и горбатились за нами, как громадные мешки за плечами портовых грузчиков.
Обратно поехали другим путем.
Когда вышли из автобуса, солнце уже село, но западная часть неба была озарена красными лучами. Мы поправили за спиной рюкзаки, свернули на проселочную дорогу и вошли в лес. Вскоре нас накрыла тьма. Тьма особенная, которая ощутима только в ночном лесу, когда светят лишь звезды.
После ослепительного дня, после духоты города, где каждый камень источал жар, дышать стало благостно. Мы шли размеренным шагом, достаточно быстрым, но который позволял разговаривать. Дорога была твердо накатанная, что придавало ступне легкость толчка. Она то круто изгибалась, и непонятно было, что откроется за поворотом, то, выйдя из лесопосадок, тянулась вдаль, как стрела, по открытому полю, и хоть и неясно, все же была различима в темноте.
– В Европе при раскопках палеолита ставят сверху прочный шатер, – говорил Гера. – Умолчу о том, что работать под палящим солнцем – не самое легкое. Но солнце – полбеды. Хуже дожди. Они бывают затяжные. Как ни накрывай раскоп пленкой, его зальет, и нужно время, чтобы откачать воду, а потом чтобы просохло. В прошлом году треть экспедиционного времени съели дожди.
– А власть что? – спросил я.
– Власти мы не нужны. Мы ей гожи только в случае, если возникает конфликт по поводу спорной территории. Тут она сама нас вызовет и денег даст, сколько попросишь, лишь бы нашли доказательства, что именно наши народы жили на этой земле и она исконно наша. Но это – не здешний вариант. А здешний вариант – держите в зубы бумагу с печатями к местным структурам: «Просим по возможности оказывать содействие». И с вас довольно! – он сплюнул попавшую в рот мошку. – «По возможности» всегда дает право отказать.
Костер мы увидели за полкилометра. В темноте трудно правильно определить расстояние. Сначала мелькнуло между веток крохотное пламя, мерцающее вдали. Оно то затмевалось, то вспыхивало и манило к себе, как издревле манит к себе огонь ночного путника. Костер горел за широким лугом у опушки леса. Чем ближе мы подходили, тем контрастнее вырисовывались языки пламени. Мелкие стреляющие искры взлетали над ним высоко в холодный воздух. Было ясно: это происходит оттого, что в огонь постоянно подбрасывают сухой хворост. Костер был красив своим живым золотом под черно-синим ночным небом. Наша дорога пролегала рядом с ним, и, не сговариваясь, мы замолчали. Чем ближе мы подходили, тем яснее доносились до нас голоса. Это были голоса пьяных людей. Стал различим грязный мат, звон бутылок, потом хриплая музыка из переносного магнитофона. Наконец дорога подвела нас к костру так близко, что мы смогли разглядеть семерых парней, голых по пояс, возбужденных, с огненными лицами, которые сидели вокруг него и по очереди пили водку прямо из горлышка бутылки. Еще один, держа другую бутылку в руке, озаряемый пламенем, отплясывал что-то дикарское.
«Начнут задираться», – почему-то подумал я.
Можно было сделать крюк и обойти их. Они все равно заметили бы нас, но в этом случае вряд ли потрудились бы подняться с насиженных мест. Я ждал, как поступит Гера.
Гера упрямо шел по дороге к костру.
Наконец мы прошли мимо него.
Он был такой мощный, что нас обдало жаром.
И едва прошли, сразу услышали громкий окрик:
– Эй!
Он мог относиться только к нам.
– Не останавливайся! – сказал мне Гера.
– Эй вы! – повторился окрик.
Не прибавляя шага, но и не замедляя его, мы приблизились к лесу.
– Глухие?!
Их зацепило наше молчание.
Впрочем, нас было только двое, и скорее всего им пришло на ум просто избить нас и что-нибудь отобрать. Еще минуту назад они о нас не знали вовсе. И вдруг – такая пожива!
– Вы откуда? – заорал кто-то уже наглым угрожающим голосом.
Мне стало не по себе. У этих деревенских парней стальные мускулы плюс хорошая доля спиртного в крови. Но главное, я не понимал, как драться с таким рюкзаком за спиной. Достаточно толкнуть меня, чтобы я оказался на земле. Дальше добьют ногами. А снять рюкзак заранее – значит, принять их вызов. Кроме того, мне очень не хотелось облажаться перед Герой. Было понятно: надо не останавливаясь идти и не отвечать им.
И тут Гера удивил меня.
Выговаривая каждое слово, он громко произнес:
– Откуда и все люди.
– Откуда-откуда? – крикнул тот же голос, очевидно, желая услышать более подробное объяснение.
– Загляни бабе под юбку – увидишь!
Последовала пауза. Видимо ответ озадачил их своей откровенностью. Вопрос означал: свои мы или чужие? А так как мы, безусловно, были чужие, то задан был лишь с одной целью: придраться. И они никак не ожидали получить буквальный ответ. Для начала они дружно заржали. Но сообразив, что слышат это от чужаков, решили оскорбиться.
– Сейчас заглянем! – крикнул кто-то из них.
И лихо засвистел.
К этому свисту прибавился другой свист.
Третий.
Мы услышали погоню.
Кто-то бежал за нами, громко топоча ботинками.
– Эй вы! Суки! Стойте!
«Рюкзак придется скинуть», – понял я.
Когда топот был у нас уже за спиной, Гера резко остановился и повернулся лицом к преследователю.
– Подойди! – скомандовал он.
– Чего? – бежавший за нами парень набычился, но, разглядев, какова фигура у Геры, остановился, раздумывая, не кликнуть ли для начала своих.
– Развесь уши и вникай! – глядя прямо ему в лицо, заговорил Гера. – Вы нас одолеете. Вас больше. Но я гарантирую: трое из вас завтра не проснутся. Одним из них будешь ты!
– Ты чего, угрожаешь? – сказал парень, но ближе подходить не стал.
– Не угрожаю. Гарантирую! – повторил Гера и, обращаясь ко мне, кивнул головой вперед: – Пошли!
Мы двинулись дальше.
Какое-то время парень шел за нами, грязно ругаясь, бурча что-то враждебное, но отставал все больше.
Наконец шаги его стихли.
– Герои, вашу мать! – сказал Гера после долгого молчания. – Восемь против двоих! Деревни большие. В сто и более дворов. Есть даже в четыреста. А утвердить себя не в чем.
В лагере нас встретила пожилая женщина с голубой сединой в волосах, та самая, которую Гера называл «начальник».
– Я уже тревожусь! – взволнованно произнесла она.
– Это ваша святая обязанность – тревожиться, – ответил Гера.
– Всё купили?
– С избытком.
– Молодцы. Идите поешьте! А папиросы? – спохватилась она.
– Десять пачек. Как было прошено.
После ужина Гера вдруг сказал:
– Зайдем ко мне!
Мы пролезли в его палатку, и он наглухо закрыл полог.
– Садись! Обойдемся без света.
Я сел на раскладушку.
Он опустился рядом со мной, пошарил рукой внизу, вытащил из-под раскладушки большую флягу и вторым заходом – деревянную коробочку. Она напоминала табакерку. Он открыл ее крышку. Внутри блеснули металлические стаканчики. Два из них он поставил на маленький столик перед нами, достал хлеб и сало и деловито порезал толстыми кусками. Потом разлил по стаканчикам водку.
Мы выпили.
– Самогон? – спросил я.
– А ты хотел рижский «Кристалл»? Из сливы гонят. Но качественно – не придерешься. Сало бери! – добавил он.
– Спасибо.
– Ты не «спасибо». Ты бери!
Я взял кусок хлеба и положил на него кусок сала.
В большой студенческой палатке кто-то задумчиво перебирал струны гитары. Под ее тихие звуки юношеский голос в лицах рассказывал смешную историю; время от времени в награду ему раздавался девичий хохот.
– Хорошо здесь, – промолвил я.
– Для археолога – рай! – сказал Гера. – На полях – осколки керамики, тринадцатый век. Берег осыпается – торчат бивни мамонтов. Курганы – бронза. Об одном молю: дождей бы не было.
– Пока небеса обходятся без рыданий.
Гера снова наполнил стаканчики.
– Чтобы без дождей!
Мы беззвучно соприкоснулись их краями и выпили.
– Я заметил: местные вас не очень привечают, – сказал я.
– Те, у костра? – он запустил пальцы в бороду. – Те не из нашей деревни, – и надолго задумался, покручивая подушечками пальцев концы волос, словно ушел куда-то. – Нет, наши нас не трогают. Привыкли. Мы не первый год здесь, – вернулся он к моему вопросу. – Но вообще у большинства внутренний протест. Поначалу они решили, что мы ищем золото. А поскольку убеждены, что эта земля принадлежит только им, то нечего нам в их земле копаться. Мы русские, и они русские, но все равно мы для них иноземцы. Потом поняли: золота нет. Кости каких-то вымерших мамонтов – в хозяйстве не употребишь, на рынке не продашь. Вроде не жалко. Но все равно мы для них остались чужаками. Русских сближают только общие беды.
Некоторое время мы сидели молча, вдруг пригорюнившись.
– Бог любит троицу! – Гера налил по третьему стаканчику. – Тут еще копать лет на пятьдесят!
Когда мы выпили, он аккуратно уложил стаканчики в коробочку, закрыл ее и убрал под раскладушку.
– На сегодня Il lavoro e finito, как любит пижонить перед женским обществом Вадик! Завтра в шесть вставать. Да! – вдруг спохватился он. – В деревне есть один парнишка. Валера. На вид ему лет тринадцать – четырнадцать. На самом деле за тридцать. Ты увидишь его лицо и сразу поймешь. Он вечно жмется к экспедиции. Может во двор зайти. Может сесть на скамейку и сидеть, всем улыбаясь. Поскольку ты новый человек, он к тебе непременно пристанет с предложением показать фокус. Сразу отсылай подальше!
– Что за фокус?
– Он слюной мочит пальцы и начинает с силой втирать эту слюну в кожу на твоей руке. Таким образом он сделает тебе лишай.
– Спасибо, что предупредил.
Я прошел к своей палатке, но не полез внутрь, а остановился возле нее, охватил ладонями ствол яблони и долго неподвижно стоял, ощущая, какой он прохладный и шершавый.
«Я в других географических координатах… Я действительно уехал… Ты очень красивая женщина… Белое платье идет к твоим темным глазам… Над Невой светлая ночь… Здесь ночи черные… Я слегка пьян… Боль проходит… Я верю – она уже прошла… Что ты делаешь сейчас, когда я прижимаюсь к стволу яблони? А мне казалось, что с прежней жизнью не расстаться!.. Этот сад…»
Любовь была всегда. Она была изначально. Она была самым первым чувством, которое испытал человек. Быть может, даже еще до того, как он испытал страх. Как на земле вырастают деревья, уходя в нее корнями, так на любви выросли все остальные человеческие чувства.
Эта мысль возникла во мне рано утром, до восхода солнца; возможно, она начала оформляться еще во сне и я проснулся уже с ней. Она изумила меня. Она давала всем другим моим мыслям как бы один общий знаменатель.
Я открыл глаза.
Воздух в палатке был разбавлен серым водянистым светом.
Я долго обдумывал найденное, стараясь как можно точнее выразить его в словах, чтобы ощутить гармонию этой мысли. То, что гармонично, всегда содержит в себе истину. Я с юности мечтал создать что-то совершенное. Какую-то всеобъемлющую теорию, конструкцию. Собственно, это и была та вершина, которой мне хотелось достигнуть. Абсолют во всем. Совокупность всех возможных сочетаний. Но когда мне казалось, что я уже у цели, я снова срывался вниз и скатывался к подножью, на котором проходила моя жизнь и где все было несовершенно. Наконец слова сложились, одно к одному, и перестали существовать отдельно друг от друга; я вытащил из рюкзака карманную телефонную книжку и, лежа на боку, на последней пустой странице, где не было алфавита, записал мою мысль шариковой авторучкой.
Успокоенный, что уже не забуду ее, не потеряю в закоулках своей памяти, я снова лег на спину и опустил веки, надеясь вернуться в улетевший сон, чтобы доспать ночь до конца, но понял, что проснулся окончательно. Стрелки моих часов показывали половину четвертого. Некоторое время я смотрел в полог палатки, низко нависавший надо мной, затем вылез из теплого спального мешка, оделся и, пригнув голову, выбрался наружу.
Лагерь спал. На провисшей между стволами веревке сушились майки и футболки, пристегнутые бельевыми прищепками, и чуть в стороне от них, словно стесняясь любопытных взглядов, у самой яблони в полутьме свисал меж ветвей крохотный девичий лифчик, поблескивая пластмассовой застежкой.
Стараясь не зацепить шнуры, которыми были натянуты палатки, я прошел к воротам. Палатку Геры окружал могучий храп. Гуси в сарае заворчали, почувствовав мое движение по саду.
Я сдвинул щеколду, отворил тяжелую дверь в заборе, стараясь придерживать ее, и оказался на безлюдной улице, сплошь заполненной туманом. Дома проглядывали в его клубах, где целиком, где фрагментами. У меня даже возникло жутковатое ощущение, будто деревня брошена жителями и это пустое человеческое поселение летит в облаках неизвестно куда.
Неспешным шагом я оставил деревню позади, но не пошел к раскопу, а свернул на развилке в сторону леса. Я был огорожен туманом со всех сторон. Не были видны ни лес, ни небо – только несколько метров дороги под ногами. Я продвигался по ее твердому насту наедине с окружавшей меня природой, не видимой и не слышимой, но существовавшей вокруг меня. Деревья, кусты, птицы на ветвях, мелкие полевые зверьки в норах, спящие на выпасе лошади, бабочки и стрекозы, черви в сырой земле – я шел, и мне чудилось, будто и она, эта скрытая от меня природа, как-то по-своему чувствует мое присутствие. Чувствует, что я для чего-то появился здесь под самое утро, бреду в одиночестве в густом тумане. Будто я – нездешнее существо – прилетел на чужую планету и ощущаю, что на ней есть жизнь, но эта жизнь пока прячется от меня и сама в меня всматривается, пытаясь понять, кто я и откуда.
Я все шел и шел, и мне было все равно, куда идти; дорога сама вела меня, и я доверился ей. Я был в каком-то особенном состоянии полной свободы, редком для моей души, и я доверился бы сейчас любой силе, которая повела бы меня.
Рассветало. Туман с каждой минутой наливался светом, тяжелел, оседал. И вдруг в нем произошло всеобщее разрушение – в одну секунду лучи солнца пробили его, и весь он ярко засверкал изнутри. Все вокруг вспыхнуло мельчайшими золотыми каплями. Их были миллиарды. Я не в первый раз оказался в тумане, но такой нереальной картины прежде не видел. Чувство восторга и одновременно одиночества и грусти охватило меня.
Я повернул обратно.
Когда я подходил к деревне, туман растаял; лишь тонкие пласты еще висели в низинах. Над далеким краем земли пылал огненный диск. Я взглянул на него. Но он был уже так болезненно ярок, что надолго остался в моих глазах. На что бы я ни переводил взгляд, я видел черное пятно солнца.
В лагере все спали.
Я залез в палатку, разделся и забрался в спальный мешок.
Совсем скоро дежурный разбудил меня на завтрак.
С трудом разомкнув глаза, я сел на раскладушке и почувствовал себя разбитым и невыспавшимся. Во всем теле была ужасная вялость. А впереди предстоял жаркий день, работа в раскопе. Я вспомнил, что ночью записал что-то важное в телефонную книжку. Я достал ее и прочел:
«Любовь была всегда. Она была изначально. Она была самым первым чувством, которое испытал человек. Быть может, даже еще до того, как он испытал страх. Как на земле вырастают деревья, уходя в нее корнями, так на любви выросли все остальные человеческие чувства».
«Странно… – подумал я. – Что могло восхитить меня в этой мысли?»
День угасал.
Становилось легче, просторнее. Долгая жара сковывает человека, сужает вокруг него пространство.
После обеда студенты закрыли раскоп пленкой. Но два часа назад Гера вдруг неожиданно подошел ко мне и попросил помочь ему сделать замеры уровней и еще раз подробно сфотографировать южную землянку.
Захватив сумку с фотоаппаратами, и инструменты, мы отправились к раскопу.
Не нарушая покрытие других квадратов, мы обнажили южную часть раскопа и сделали замеры. Потом установили штатив; Гера начал фотографировать.
Я смотрел на изогнутые бивни мамонтов, уже очищенные от земли кисточками, пропитанные раствором и лежавшие один за другим. Бивни были более двух метров в длину. Возможно, эти гигантские полукружья и составляли каркас жилища.
– Как ты думаешь: они уже знали любовь? – спросил я. – Испытывали это чувство?
Приблизив глаз к окошку фотоаппарата, Гера спокойно произнес:
– Женские фигурки из кости они вырезали. Значит, понятие красоты у них было, – и нажав пальцем на кнопку «спуск», щелкнул затвором фотоаппарата. – Они были такие же люди, как мы. Ничем не отличались.
Он снял фотоаппарат со штатива, перешел по доске на другое место и направил объектив на ту же землянку, но с другого ракурса.
– С чего ты вдруг заговорил о любви? – спросил он.
– Мне тут пришло на ум, что любовь вообще была в начале жизни. Не чьей-то отдельной жизни, но всеобщей. Как созидающая энергия. В прямом значении слова.
Гера не ответил и фотографировал.
– Знаешь, в чем успокоение человека? – вдруг сказал он. – Ему дано воображение. А в нем – полная свобода.
– Что ты имеешь в виду? – спросил я.
– Я могу описать, как выглядела эта землянка, – он указал рукой на открытый квадрат. – Пока она была под землей, я не мог этого сделать. А теперь – могу. Я
– И картины судеб человеческих нет.
– Картины судеб нет. Но если она тебе очень нужна, ты можешь создать ее в своем воображении. И она в нем будет. А в воображении нашей хозяйки Натальи ее не будет. Каждый творит сам в себе.
– Тогда воспользуйся воображением! – я словно прыгнул с обрыва, еще не понимая, куда приземлюсь. – Вместо меня рядом с тобой Творец! Собственной персоной. Тот, который все это устроил и о котором сказано, что он есть свет и что ничего темного в нем нет. Что бы ты ему сказал? Здесь. Над этими костями, которым двадцать четыре тысячи лет.
Гера сел на борт раскопа и сделал снимок оттуда.
– Для этого мне надо еще в него поверить как в некую личность, с которой можно разговаривать, – промолвил он. – Потому что если он просто закон, как закон Ома или Архимеда… Тогда о чем с ним говорить? – он кивнул мне головой. – Давай снимем для верности еще с востока! Свет начинает потихоньку уходить.
Я огляделся и только теперь заметил, что наступили сумерки.
– Сколько единиц пленка? – спросил я.
– Сто восемьдесят.
– Куда больше!
– Да у меня больше и нет с собой. Если пищевая цепочка – закон, – продолжил он, переходя с места на место и продолжая фотографировать, – а это закон, я знаю точно, я сказал бы: «Мир, созданный тобою, ужасен. Сама идея такого мира, когда одна жизнь питается другой, – безобразна, ибо несет страдание!»
– Но появилась же «Троица» Рублева, «Божественная комедия».
– Так ведь и двигатель внутреннего сгорания появился, и электричество, и атомный реактор. Что изменилось? Что изменилось в самом человеке? Деревянному чурбачку молились – и пожирали друг друга. Пришел Моисей, принес «Не убивайте!». Поклонились Моисею – и пожирали друг друга. Пришел Христос, сказал: «Да любите друг друга!» Перекрестились – и пожирали друг друга. Явился Ленин, сказал: «Создадим всемирное братство!» Подняли красное знамя – и пожирали друг друга. И будут пожирать, пока будет действовать закон «Пищевая цепочка». А это главный закон мира, – он закрыл фотоаппарат. – Я давно не задаюсь такими вопросами. Я эту станцию проехал лет пятнадцать назад.
И вдруг меня охватила тоска. Всякий раз, как только я пытался увидеть что-то за пределами земного бытия, меня охватывала тоска. Словно я сам себя заводил в тупик, из которого не было выхода, и в эту секунду понимал: моя жизнь пройдет бессмысленно, впустую, и заниматься надо чем-то совершенно другим, простым и понятным. Хотя бы тем же двигателем внутреннего сгорания. И люди уважать будут, и деньги в кармане не переведутся. Мне даже вдруг стало досадно, что для меня все это никак не решится, как уже решено для него.
Гера видимо угадал мою тоску.
– Тебе в церкви работать, – сказал он.
Я захотел спросить: «Почему?» Какая-то неясная сила заставляла меня всякий раз останавливаться, когда я видел храмы. Их формы, их темные силуэты застывали в моей памяти. Отпечатывались в ней. Иногда они мне снились. Они были словно изощренные капканы, которые пытались заманить меня желанной поживой. И захлопнуться. А я и поживу отведать хотел, и быть пойманным не желал. Словно Гера и тут разгадал меня. Но вместо этого произнес:
– А ты хотел бы?
– В церкви?
Лицо его вдруг оживилось.
– Каждый человек нутром чует:
– Тогда откуда взялись эти соборы с крестами на куполах, понастроенные по всей земле? Христос не воскрес, потому что это невозможно. Конечно, невозможно! Никто никогда не воскресал! Но две тысячи лет люди стараются жить так, будто это было на самом деле и он воскрес! Как такое может быть?
– Я правильно сказал: тебе следует поступить в духовную академию. Там, правда, слишком много госбезопасности. Но где ее нет! Ты верующий человек. Ты оттого так и страдаешь, что пытаешься поверить при полной и очевидной невозможности поверить. Без веры жить не можешь и поверить не можешь.
Я молчал.
Желание доказать какую-то свою правду исчезло во мне, и я с болезненной ясностью понял: он прав! Он честнее меня. Потому что я лгу. Лгу сам себе. И пытаюсь в свою ложь поверить. Подлинные причины другие. И правда – другая. А это все – пустое! Не настоящее! И ни при чем здесь ни устройство мира, ни вышедший из гроба Лазарь. Кто он мне, этот Лазарь? Я его никогда не видел. Воскрес он или не воскрес, – какое мне до этого дело? А что же
И вдруг так сильно мне захотелось сказать ему: «Я подарил женщине подвенечное платье и бросил ее! Это единственное, что есть в моей жизни настоящее».
Но я ничего не сказал.
– Проблема сама решится, – заговорил Гера по-дружески. – Почти каждый наш интеллигент однажды непременно начинает посещать храм, ставит свечи, благоговейно целует иконы или же покупает книги по йоге, садится в позу лотоса и повторяет мантры. Но очень скоро понимает, что все это никак на его жизнь не влияет, никакого значения в его карьере не имеет, ничего не меняет в его отношениях с женой или с любовницей и, главное, не излечивает ни от одной болезни. И наконец ото всего этого остается лишь кулич и крашеное яйцо – на Пасху. Или комплекс утренней гимнастики. Все это от страха, «на всякий случай», оттого что душа пуста. Но пустую душу воображением не напитаешь. Ей нужна живая пища. Слышишь музыку? – вдруг неожиданно спросил он.
– Из клуба?
– Да.
Я прислушался.
Сегодня было воскресенье, и, как всегда по воскресеньям, в клубе устраивались танцы. В само́м здании клуба динамики грохотали на полную катушку, так что тряслись стены, но сюда, к раскопу, она доносилась, уже потеряв свою разрушительную силу, и, пока Гера не спросил меня о ней, существовала вне моего слуха.
– Для чего она звучит, как ты думаешь? – спросил Гера.
Я не стал отвечать.
– А для того она звучит, – ответил он за меня, – чтобы сегодня состоялась драка. Она призыв. Она сигнал. Вот и всё ее назначение сегодня. И при чем тут Творец, который есть свет и ничего темного в нем нет?
– С чего ты взял, что будет драка? – спросил я с некоторым недоумением от такого внезапного поворота его мыслей.
– Валера по секрету сообщил. А как ты знаешь, Валера – идиот от рождения, он не ошибается.
– В честь чего? Кто с кем?
– Тут не «кто с кем». И не «в честь чего». Тут деревня на деревню. Выяснение отношений. Кто штурвал крутить будет. Потом, правда, у кого-то окажется дырка в черепе, у кого-то рука сломана, кого-то в землю зароют. Но, к чести сказать, соблюдают определенный кодекс: в дома не заходят, стариков, женщин и детей не трогают. Хотя бабы на всякий случай у ворот все равно дежурят.
– И что милиция?
– Полсотни удальцов с одной стороны, полсотни с другой? В дымину пьяные? Тут войска нужны! Отчего у нас трактора стоят? Главное оружие в бою – гусеничные пальцы. И пробойная сила велика, и держать в руке удобно. Пойдем в лагерь, чтобы наши девочки не перепугались.
Мы затянули открытый квадрат пленкой, собрали технику и пошли в лагерь.
Наступил вечер. Остывший воздух просветлел, наполнился золотым блеском и стал видим, как вымытое прозрачное стекло. Солнце еще не опустилось к горизонту, но уже не грело. Покой и тишина наполнили пространство. Деревня озарилась закатными лучами и обрела сказочную живописность. И музыка из клуба слышалась яснее. Можно было определить мелодию.
Я нес сумку с фотоаппаратами, Гера штатив и мерную линейку.
– Меня больше раскоп волнует, – ворчал он, глядя себе под ноги. – В прошлом году два здоровых бревна бросили. Зачем, спрашивается? Чем им раскоп мешал? А вот мешал! Он на их земле, но он из другой культуры к ним явился. А значит – не нашенский! Враг!
Нам пришлось замедлить шаги, так как впереди, перегородив улицу, брело с мычанием стадо коров, поднимая копытами пыль и оставляя позади себя свежие лепешки.
Когда мы вошли во двор, стол был уже накрыт, все сидели на своих местах и дежурные раскладывали по тарелкам горячие макароны с дымящейся мясной подливой.
Быстро стемнело. Над столом зажгли электрическую лампу.
– Леди энд джентльмены! Медам э мсье! – заговорил Гера, обращаясь сразу ко всей экспедиции. – Надысь разведка донесла, что в клубе планируется драка. Не простенькая. Не один на один. Приказ: сидеть в лагере и не выходить!
– А сбегать на Сейм выкупаться? Герман Петрович! Быстренько!
– Граница – перед вами! – Гера указал рукой на забор. – Выездные визы не оформляются! Дежурным вымыть посуду, остальным разойтись по палаткам и не орать и не бренчать на гитаре.
– Может, молитвы читать на всякий случай? – не без злобы прозвучал разочарованный юношеский голос.
– А ты хоть одну знаешь? – спросил Гера.
Ответа не последовало.
Кто-то, издеваясь, произнес:
– Жили у бабуси два веселых гуся! Аминь!
Неспешно и подавленно разошлись.
В лагере стало непривычно тихо. Казалось, вот-вот что-то начнется. Только дежурные, звеня вилками и кружками, мыли в оцинкованном ведре посуду и, поглядывая друг на друга, разговаривали между собой шепотом.
Черное небо над садом засверкало звездами.
Надвигалась ночь.
Все ждали.
Однако ничего не происходило. Музыка по-прежнему спокойно доносилась из клуба. Сидеть в палатках наскучило, и начали поодиночке возвращаться во двор.
– Какое нам дело до их драки?..
– Не обязательно же идти на танцы…
– Такая жара целый день!
Расставили шахматную доску. Вадик налил в таз воды и принялся стирать свою рубашку без рукавов. Инна села на скамейку за столом поближе к лампе и раскрыла книгу.
– Герман Петрович, может, у них отменилось мордобитие? – спросил кто-то. – На часочек сбегать бы? Ночные омовения очень полезны.
Гера не ответил.
Прошло по меньшей мере еще полчаса.
Вдруг все, кто был во дворе, одновременно подняли головы, посмотрели друг на друга…
И перевели взгляд на Геру.
От последних домов, с той стороны, где деревня заканчивалась и где совсем недавно я бродил в предрассветном тумане, послышался нарастающий рев автомобильных моторов, крики, улюлюканье, гиканье и свист. Запрыгали по стене световые пятна, задрожала подвешенная лампа. Шум стремительно приближался. Грохоча железом, подпрыгивая на колдобинах, треща деревянными бортами, на бешеной скорости по улице промчались два мощных грузовика с зажженными фарами. Кузова их были набиты десятками пьяных орущих парней. Рык моторов, грохот железа, ор и свист накрыли лагерь. В воздухе разлилась бензиновая вонь. Светлая туча пыли поплыла из тьмы во двор через верх забора.
И все внезапно осознали, какая разрушительная сила уже находится рядом с ними.
Грузовики удалились в сторону клуба, потом оттуда послышались крики, вопли, звон разбитых стекол, лихой свист как общий боевой клич.
Музыка смолкла.
Наталья с увесистой дубиной вышла за ворота и встала с той стороны у двери.
Без слов все разбрелись по палаткам.
Я тоже пошел в палатку, но не лег, а сел на раскладушку, чтобы быть наготове.
Судя по звукам и крикам, доносящимся через всю деревню, мясорубка возле клуба закрутилась сразу. Громили всё, что можно было разгромить.
Я попытался представить, что там происходит, вспоминая те драки, которые видел во Дворце культуры на танцах на Васильевском острове, но они, конечно, не равнялись тому, что сейчас творилось в клубе и возле него. Во Дворце культуры была милиция, военный патруль, и хотя там случалась и поножовщина, больше трех-четырех человек одновременно никогда не дрались.
Снаружи меня окликнул Гера.
Я вылез из палатки.
Драка уже всей орущей массой хлынула с площади в русло улицы и шла теперь в ее пространстве между домов. Она приближалась к нам. Лавина из сотни обезумевших молодцов, опьяненных водкой и хаосом побоища, с гиканьем и визгом катилась из одного края деревни в другой.
– Обойдем лагерь! – сказал мне Гера.
За столом на скамье, положив руки на стол, с папиросою, зажатой между пальцами, в темноте сидела Ольга Андреевна. Лампа была потушена.
– Начальник! Что вы тут сидите? – сказал Гера.
Женщина поднесла папиросу к губам, но обнаружила, что огонек погас.
– Герочка, проверь, все ли на местах. Никого ли из наших нет в деревне?
Она чиркнула спичкой по коробку, прикурила и взглянула на Геру.
– Проверю. Идите в дом!
– Как тут уйти?
– Ножками, начальник. Ножками!
Женщина поднялась со скамьи, прошла к двери и, не оборачиваясь, исчезла.
Мы двинулись между палаток, наклоняя головы под ветвями яблонь.
В палатках было тихо.
Откинув полог, заглянули в шестиместную, студенческую. В ней находилось человек десять; сидели на раскладушках, прижавшись друг к другу.
Испуганные лица повернулись в нашу сторону.
– Все здесь? – спросил Гера.
– Все, – вздохнул кто-то из темноты.
Мы направились дальше, в глубину сада, в самый его конец.
Вдруг нам почудилось: что-то шевельнулось во мраке в кустах смородины, росших у забора.
Мы осторожно подошли.
Под густыми ветвями на корточках сидела девушка.
Она взглянула на нас блестящими глазами.
– Инна, что ты там делаешь? – спросил Гера.
Девушка поднялась и отряхнула платье.
– Ты спряталась там?
Она кивнула.
– Я боюсь, Герман Петрович, – прошептала она.
И глаза ее наполнились слезами.
– Не бойся. Они каждый год дерутся. Это их дела. Мы в их дела не вмешиваемся. И они – в наши. Иди в дом!
– К Наталье Федоровне?
– Да. К Наталье. Иди! Там и начальник.
– Хорошо, – прошептала она и, склонив голову, с какой-то скорбной скованностью побрела к дому.
И я вдруг очень остро почувствовал, что скорбь, которую сейчас переживает эта совсем еще юная человечья душа, – от того, что мир, в котором ей придется жить, жесток и безжалостен и ей всегда будет в нем страшно.
Лавина из орущих глоток приближалась. Она двигалась теперь быстрее. Очевидно, произошел перелом, и одни побеждали других. Ор, визг, крики, мат, свист, звон гусеничных пальцев, топот десятков ног – будто там гнался табун лошадей – звучали уже за соседним домом. Более всего поражал звон гусеничных пальцев. Словно побоище шло на мечах. Стали различимы отдельные крики. «Ваня! Сука! Режь его! Гады! Куда? Убью!» Стоны. Истошные вопли. Крики покалеченных.
Многоголосый вал остановился напротив наших ворот; несколько тревожных секунд бесновался, нависая над ними, и наконец покатился дальше, теперь уже удаляясь.
Наталья вернулась во двор.
– Ну не идиоты?! – проговорила она гневным дрожащим голосом. – Скажите: девок не хватает? Работы мало?
– Да это, Наталья Федоровна, всегда было, – ответил Гера. – То радовцев бьют криушане, то радовцы бьют криушан.
Наталья прислонила дубину к стене сарая и пошла в дом, так и не поняв, кто такие радовцы и кто – криушане.
Скоро стало совсем тихо. Сквозь эту наставшую тишину прорывался издали визгливый женский плач.
Было понятно: драка закончена.
Гера пошел к шестиместной палатке.
– Ставьте чайник! – произнес он. – Чай пить будем.
– А кто победил, Герман Петрович?
Начали выбираться из палаток.
– Дружба победила. За перенесенный стресс получите банку…
– Клубничного варенья?
– Кабачковой икры.
Стали разжигать печку. Все много шутили. Было видно, что этим многословием гасится перенесенный страх.
– Пойдем проверим раскоп! – сказал Гера.
Мы вышли за забор и вскоре оставили деревню позади. Я обернулся. Во всех домах горели окна. Слышались голоса. Машины, шаря во тьме огнями фар, разворачивались возле клуба. Узкие лучи то вытягивались в струну, то исчезали, то неожиданно вспыхивали, нереально высвечивая купы деревьев.
В небе сияла громадная, почти полная Луна. Легкие полупрозрачные облачка скользили рядом с ней. Все вокруг было залито ярким серебряным светом – поля, леса, далекие холмы.
Мы подошли к раскопу. Полиэтиленовая пленка была прорвана в трех местах, и в зияющих дырах торчали три крупных камня.
– Вот ублюдки!
Гера спустился в раскоп.
– Козлы!
– Ты же сам говорил: Бог любит троицу, – я спустился следом. – Православные советские люди.
Напрягая сильные руки, он с трудом поднял камень и прижал его к животу.
Камень был так тяжел, что доска под Герой прогнулась.
– Они такие же православные, как я китаец, – тяжело дыша, добавил он, передавая камень мне. – В церкви бывают два раза в жизни, если еще и бывают: когда младенца крестят и когда покойника отпевают.
Стараясь удержать равновесие, я маленькими шажками подошел к борту раскопа и вытолкнул камень на земляной отвал. В нем точно было больше двух пудов.
И опять посмотрел на Луну.
Я словно хотел получить от нее какой-то ответ. И понял: безмолвие не нарушится никогда. Будет только сиять дымчатый круг. Такой же, какой сиял двадцать четыре тысячи лет назад.
– Бивень в крошку разбили! – услышал я позади себя голос Геры.
– Где?
– В землянке.
Мы вытащили и этот камень.
Третий только скользнул по доске и закатился на кострище.
– Хорошо, что я успел зафиксировать на фотопленку. Говнюки! Некуда силу девать!
– Что, Герочка? – сразу спросила нас Ольга Андреевна, как только мы вернулись в лагерь.
– Малой кровью отделались, начальник. Бивень на южной землянке разбит в крошку. Остальное в общем цело.
Некоторое время она молчала, дымя папиросой и глядя себе под ноги.
– А в деревне не очень-то малой, – сказала она.
– А что?
– Больной этот… Валера ваш любимый… Вылетел на улицу с дедовой саблей. Прямо в толпу.
– И чего?
– Голову пробили. Без сознания.
– Очухается!
– Вряд ли. С такими ранами не живут.
– Вы видели?
– Да.
Мы приближаемся к раю…
Мы уже не раз бывали в нем…
Но нас неудержимо тянет попасть туда снова…
И сейчас я и белобрысая Тоня, длинноногая Тоня, на голову выше меня… Сцепив горячие пальцы… Шаг за шагом… Чуть дыша… Мы всё же отворим дверь заветной комнаты, где вот уже третий месяц живет удивительный человек по имени Авель – великий вор, вершитель странного и еще не понятного нам таинства, которое называется «денежные махинации», вернувшийся наконец из далекой тюрьмы.
Это о нем жена его, Софья, сказала однажды: «Он лучше пять лет отсидит, но год будет жить, как человек!»
И вот мы отворим эту дверь. И из полутемного коридора громадной коммунальной квартиры проникнем в вожделенную комнату, где окна завешены дорогими портьерами и от двух бра с туманно-мутными алыми колпаками льется усыпляющий теплый свет. Где пахнет фруктами, духами, шоколадом, в вазах трепещут розы, а на полу во всю ширину расстелен толстый ковер, в котором можно утонуть. Где каждая вещь необыкновенна, и от каждой струится свой особый запах. И вдохнув его в самую глубину легких, чтобы он подольше задержался внутри нас, мы остановимся на нежнейшей зыбкости ковра…
– Иди вперед! – шепчу я.
– Нет, ты вперед! – шепчет она.
Толкая друг друга, мы вваливаемся вместе, я спотыкаюсь о ее ногу, но руки́ ее не выпускаю, и это спасает меня от падения.
– Здравствуйте, дядя Авель!
– Блондиночка с кавалером! – его низкий, густой, медленный голос.
Мы взлетели. Мы плывем в чаду мягкого света, пропитанного запахами коньяка, свежих роз и яблок.
Авель сидит на тахте. Тахта низка для его гигантского тела, и потому он сидит, расставив огромные ноги и свесив между коленями тяжелые, поросшие черной шерстью руки гориллы, на толстом пальце одной из которых блестит золотой перстень. Он сидит, понуро опустив крупную, совершенно лысую голову, и исподлобья смотрит на нас страдающими глазами. Его зрачки отливают смоляной чернотой, шелковый халат переливается красными бликами. Эта переливчатость материала потрясает наше воображение.
Глядя на нас, Авель чешет полусогнутыми в фалангах пальцами широкую, курчавую от волос грудь, прижимает к левой ее стороне ладонь и напряженно щурится. У него болит сердце, но мы не способны понять, как может болеть то, что нельзя ни ударить, ни поцарапать; мы знаем разбитые коленки, простуженные глотки, ссадины, царапины, шишки… Но боль в сердце?
И вот мы у него. Мы хотим, чтобы он угостил нас конфетами, и мы знаем – он угостит. Потому что он всегда угощает. Перед ним на ковре стоит высокая узкогорлая бутылка коньяка. Она так щедро искрится черными, желтыми и рубиновыми искрами, что мне представляется: коньяк – это очень сладко! И до сих пор мне так кажется, хотя я и знаю, что он горек и жжет гортань. А рядом с бутылкой – плоская хрустальная ваза с яблоками и конфетами.
– Дядя Авель пьян, – тихо молвит Авель и добавляет: – Это ничего? Как по-вашему?
И мы послушно киваем головами в знак того, что это ничего и мы это совсем не осуждаем.
– Угощайтесь! – предлагает он и указывает на вазу.
Тоня берет конфету в огненной синей целлофановой обертке, а я вдруг начинаю стесняться, стою, не в силах сделать даже маленькое движение, хотя мне очень хочется взять яблоко.
– Ты стесняешься? – полувопросительно-полуутвердительно говорит Авель. – Я люблю людей, которые стесняются. Но таких мало.
Он болезненно щурит глаза, вынимает из ящика стоящей рядом тумбочки длинную сторублевую купюру с портретом Ленина и зеленовато-серой панорамой Московского кремля над Москвой-рекой, а в другую руку берет самое крупное, самое красивое яблоко и протягивает обе руки ко мне.
– Что ты выберешь?
Я молчу. Но если честно признаться, я смущен от того, что бумажка нравится мне больше, чем яблоко, и хотя она не пахнет тем живым душистым ароматом сада и влаги, каким пахнет яблоко, она чем-то завораживает меня. Но сейчас же я угадываю, что ему хочется, чтобы я непременно выбрал яблоко.
– Завораживает? – спрашивает он, и мне становится стыдно, оттого что он угадал мое желание.
– Да, – едва слышно шепчу я.
– Вот и меня остудила, – говорит он. – Когда царь Давид состарился, вошел в преклонные лета, то покрывали его одеждами, но не мог он согреться. Если придется выбирать, всегда выбирай…
И солнечно улыбнувшись, он отдает мне яблоко.
А потом происходит то, чего я никогда не забуду: глаза Авеля вдруг мгновенно до краев наполняются слезами. Он судорожно смахивает капли огромной ладонью.
– Вот глупость! – бормочет он. – Зачем еще?..
Он трудно сглатывает тяжелый ком слюны и слёз, сильная шея его напрягается, и кадык дергается кверху.
– Что, блондиночка? – ласково обращается он к Тоне, которая жует конфету. – Ты будешь красивая. Очень красивая. Уже сейчас видно. Набирайте конфет и идите, а дядя Авель подремлет. Дядя Авель слишком много выпил.
Тоня нагружает полный карман своего бумажного платья пахнущими шоколадом конфетами. А я ничего не беру. У меня яблоко. И хоть я и знаю, что она потом не поделится со мной, я все равно ничего не могу больше взять.
Мы уходим.
До сумерек мы играем во дворе, носимся друг за другом, деремся, миримся, катаемся на самодельном самокате, который гремит по асфальту стальными шарикоподшипниками, словно волокут по камням большой лист кровельного железа, загоняем в подвальное окно белую кошку.
А когда вечером разгоряченные, счастливые возвращаемся домой, то, войдя в квартиру, слышим в конце коридора высокие прерывистые стоны.
Дверь в комнату Авеля распахнута настежь, он лежит на тахте, огромные его руки сложены у него на груди, а вокруг тахты неподвижно стоят соседи по квартире, и жена Авеля Софья, прижимая ладони к своим нервно прыгающим губам, вдруг, содрогаясь, громко, мучительно вскрикивает. Под потолком зажжена большая двухъярусная люстра; теплое зарево непотушенных бра поедается ее ярким холодным светом. И ничто больше не напоминает рай.
Я помню – и странно, никто не остановил меня, – я подошел к нему, и меня поразило вот что: он был здесь, но его здесь не было.
И я понял это так ясно и так мудро без страха принял это, как способен понять и принять лишь тот, кто еще ни разу не усомнился в своем бессмертии.
Лето перевалило на последнюю треть.
Я осознал это вдруг.
Счет дням я потерял сразу после приезда, поскольку их череда не имела для меня значения. Мне было все равно, какое сегодня число. И когда я услышал – «первое августа», то с удивлением отметил: бо́льшая часть срока прошла. И сразу ощутил под сердцем тревогу. Я забыл, что придет время и надо будет возвращаться. У меня было такое чувство, будто за эти два месяца я прожил другую, совершенно новую жизнь. Я как бы надел на себя незнакомую мне одежду. Такое уже случалось со мной, когда, попав в военный флот, я впервые примерил морскую форму – брюки без ширинки, тельняшку, голландку, синий гюйс с тремя белыми полосками. Я смотрел на себя в зеркало и не понимал: я это или это другой человек. И если – другой, то что в нем осталось от меня прежнего. И теперь я не мог ответить на тот же вопрос. А от этого зависело, куда идти дальше и что делать.
Я был уже знаком с расположением домов в деревне и многими ее жителями, изучил окрестные дороги и тропинки. Я знал всех членов экспедиции, запомнил их имена и различал голоса. И они тоже привыкли видеть меня за общим столом, в раскопе, рядом с Герой. «Начальником» он называл Ольгу Андреевну, которая являлась руководителем экспедиции от Москвы. Студенты тоже составляли две группы и представляли две разные школы в археологии. У них часто возникали горячие споры. Но я не принадлежал ни к московской, ни к ленинградской части экспедиции. Я не был ни студентом, ни археологом. Я стоял особняком. Все считали, что Гера взял меня своим помощником. Ему нужен был надежный и физически крепкий человек. Не юноша и не студент. Собственно, так это и было. И это вполне устраивало меня. Кроме того, он был полезен мне как талантливый ученый. Я мог с ним разговаривать. Мы с самого начала общались на «ты». И это тоже отделяло меня от молодежи. Раскопки шли по графику. Значительных находок не было, но то, что постепенно открывалось взору, отлично вписывалось в общую картину. А это было куда важнее. Главное, погода способствовала. Не был потерян ни один день. Короткие дожди не в счет, какое лето без них!
И вот…
Первое августа стало рубежом. Золотисто-белые облака-клецки, к которым мы так привыкли и которые регулярно украшали небо днем, а к вечеру исчезали, неожиданно уплыли за край земли и не вернулись – словно освободили надземный простор для других пришельцев. Полуденное небо сразу сделалось слепяще жестким и пустым. Потом появились низкие облака циклопических размеров с набухшими сизыми днищами. Уверенные в своей победе, они двинулись из-за холмов на равнину, быстро заполняя опустевшее пространство. И стало понятно: что-то кардинально меняется в атмосфере. Возможно, не на один день. Сколько умоляющих взглядов мы ни устремляли в небо, оно на глазах менялось.
– Закрываем раскоп! – произнес Гера, засунув кисти рук ладонями к ягодицам в задние карманы своих потрепанных шорт и запрокинув голову к облакам.
Солнце исчезло.
– Желательно в быстром темпе! – скомандовал он. – Давайте! Давайте! Шевелитесь! Молодые! Энергии много!
Из раскопа забрали инструменты – ножи, скальпели, флаконы с растворами, линейки, фотоаппараты, и едва успели растянуть полиэтиленовую пленку, как застучали первые капли. Все кинулись в лагерь, а деревенские – по своим домам.
С этих тяжелых капель и начался великий потоп. Капли были такими крупными, и падали на таком большом расстоянии друг от друга, что возникла надежда: может, это ненадолго. Но налетел ветер, сразу резко похолодало, заходила ходуном листва на деревьях, легла по земле трава. И хлынуло не на шутку! К утру раскоп был затоплен. В ямах в полиэтиленовой пленке между досками стояла вода, которую поначалу вычерпывали ведрами, но через сутки стало понятно: пока будет лить, заниматься этим бессмысленно. Деревенская улица с удивительной быстротой превратилась в сплошную непролазную грязь, скользкую и липкую. Ходить можно было только в резиновых сапогах. Бельевая веревка, натянутая между яблонями, опустела. Все облачились в плащи и куртки. Не забыли о свитерах, кофточках и шерстяных носках. На третий день промокли палатки. Внутри с полога капало и в головах, и в ногах. На шестой день прогнулся брезентовый навес над обеденным столом. Безделье стало угнетать. О вечерних купаниях никто не заикался. Никому не хотелось дежурить на кухне. Начались взаимные обвинения в мелочах, нелепые обиды. Все пропиталось влагой и сыростью, отовсюду текло, лило, струилось, везде стояли лужи. Утро и день одинаково тонули в сумраке. Появились простудные заболевания. «Начальник», которая была главным лекарем экспедиции, выдавала пациентам то жаропонижающее, то травяную настойку – полоскать горло. И ровный шум дождя стал основным звуком, который надолго заполнил пространство.
Анна едва заметно кивнула мне головой в сторону двери – выйди на двор! По ее лицу в полутьме комнаты мелькали голубые блики от работающего телевизора.
За окном висела чернота, в косом луче вспыхивала мокрым блеском склизкая грязь, а на экране сияла в огнях прожекторов сверкающая дива в длинном концертном платье, и лились в душную комнату приторные мелодии о любви и розах.
Я вышел из дома и укрылся под брезентовым тентом.
Минут пятнадцать я стоял в одиночестве, слушая дождь и пытаясь догадаться, что ей понадобилось.
И то, что я ждал ее так долго, вызвало во мне тревожное волнение.
Наконец дверь отворилась и она появилась на пороге. Она была в старом мужском пиджаке – видимо, мужнином, юбке до колена и резиновых сапогах на голых ногах.
– Пойдем! Чем угощу! – сказала она.
По ее голосу я понял: она хорошо навеселе.
Мы обогнули сарай и из нашего двора через промежуток в плетеной изгороди проникли во двор ее дома. Возле уличной печки, над которой нависала крыша из кровельного железа и горела слабая лампочка под колпаком, Анна остановилась.
– Здесь подожди! – сказала она, исчезла в доме и вскоре вышла с двумя стаканами. Один был на две трети заполнен голубоватой прозрачной жидкостью, другой – едва на четверть.
– Это с меня! – она протянула мне первый стакан. – За труды!
– За какие труды? – удивился я.
– С бревнами помог. Было дело?
Неделю назад я действительно помог ей перенести из сарая во двор несколько березовых бревен для распила на поленья, и мы уложили их возле деревянного козла. Она была нашей соседкой, и я видел ее почти каждый день. Но я забыл об этих бревнах сразу. В ее просьбе не было ничего особенного. Она могла попросить любого студента из экспедиции. Он так же помог бы ей.
И все-таки не все тут было случайно и бескорыстно. Между мной и этой женщиной, замужней, совсем уже не молодой, какие-то отношения незаметно складывались. Странные. Бессловесные. Исподволь. Накапливаясь по крохам. Но, безусловно, любовные. Причем с самого начала. Люди способны улавливать невидимые волны влечения. Взгляд чуть дольше мимолетного. Особая нотка в произнесенном слове. Улыбка. Я испытал это еще в самый первый день, когда приехал в деревню и искал археологов и она, стоя у колодца с другими женщинами, вдруг крикнула мне: «Экспедицию ищешь? Третий дом с конца!» И я запомнил ее голос, и светлые голубые глаза, окруженные морщинками. Кто-то в тот момент отметил в моем сознании: «Вот – женщина!» То есть именно
Я понял: в стакане спиртное, и приготовился выпить залпом. Но сумел сделать лишь три глотка; дыхание мне перехватило. Я почувствовал, как пищевод обожгло огнем. И сразу весь я наполнился жаром.
– Ну и чего? – спросила она.
И этим насмешливым тоном и легкой улыбкой, скользнувшей по губам, словно желая показать мне и свою власть надо мной, и свое расположение ко мне.
Слабая лампочка под железным колпаком освещала ее лицо сбоку, но я все равно увидел, как азартно блестят ее глаза.
– Градусов семьдесят! – произнес я.
– Может, и поболе!
– Это что?
Я наконец продышался.
– Самый первачок. Как девичья слеза!
– Больше трех глотков подряд не сделать!
Не без страха я снова поднес стакан к губам.
– А зачем торопиться? – она остановила мое движение и чокнулась своим стаканом об мой стакан. – Не одному же тебе хмелеть!
И как будто в воздухе между нами повисло магнитное поле.
В два приема я допил стакан и сразу все передо мной «поехало».
– Больше не дам, – сказала Анна. – Свалит!
Она унесла стаканы.
– Меня и так пошатнуло, – сказал я, когда она вернулась.
– Ничего. Не город. Свалишься – никто не подберет. Разве что я, если случайно окажусь рядом. Хлебушка дать?
– Нет, – ответил я и почувствовал, что и голос мой тоже «поехал».
– Пойдем, чего покажу!
По лужам мы прошли мимо сарая, вошли под прогнувшиеся ветви ее сада, блестящие, тяжелые от воды; она вдруг взяла меня за запястье руки. И я мгновенно оценил значение этого прикосновения. И то, что мы идем под дождем, даже не пытаясь от него укрыться.
Мы пробирались сквозь сад, и я чувствовал, как она крепко держит мою руку, сжимая ее своими горячими, чуть-чуть шершавыми пальцами. Не просто держит, но ведет меня за собой. И я понял: она хочет любви прямо сейчас.
«Как все мгновенно меняется в жизни!» – замелькали в моей голове жужжащие мысли, словно рой изгнанных из улья пчел, которые не знают, куда им лететь, и всё кружат вокруг своего пристанища. Полчаса назад я зашел в дом к Наталье, где все смотрели телевизор; мне надо было кое-что спросить у «начальника» – она тоже сидела у экрана, и я задержался. И вот я уже не трезв, то есть уже совсем другой человек. Мокрый до нитки, иду на нетвердых ногах за руку с чужой женой, всю жизнь прожившей в этой деревне, привычной к тяжелому труду, к уходу за коровой, свиньями и гусями, одетой в старый мужнин пиджак и резиновые сапоги, иду через сад. Над нами светлеют еще не зрелые яблоки. И эта женщина хочет любви со мной. Что такое замужняя крестьянка, которой за сорок? Что такое сильная женщина от земли? Я и хочу этой близости, потому что никогда не знал такой, и смущен, и робею перед ней.
Оставив позади кусты смородины и неглубокую канаву с шатким мостиком из двух скользких досок, мы выбрались на луг и долго продвигались по нему в полном молчании в сторону леса. Наконец впереди, уже в абсолютной черноте, возник серым пятном большой стог сена. Он торчал во мраке, как притаившийся зверь.
Мы подошли к нему и остановились.
Шум дождя сразу стал громче. Словно этот ровный шум подсказывал нам: «Не бойтесь! Никто не увидит!»
– Ну и чего ждешь? – сказала она уже не тем прежним, веселым и задиристым голосом, но голосом, в котором чувствовалась власть ее женской материнской природы. – Пригрей старушку. Вся под дождиком продрогла.
И глядя мне прямо в глаза, первой прикоснулась пальцами к моему лицу.
И опять все переменилось.
Это прикосновение было прикосновением влюбленной женщины, а не матери. В этих мокрых пальцах было столько нежности, желания, такая неутоленная потребность быть чьей-то и любить кого-то.
– У тебя же в доме муж, Анна! – сказал я неровным голосом.
– Муж стакан залил в брюхо. До утра не встанет. Кто сюда пойдет в темень адскую!
Глухая тишина окружила нас. Я услышал, как бьется ее сердце.
Нет, это во мне билось мое сердце.
Буйно. Размашисто.
Я не знал, что мне делать с моими руками. Куда их деть. Они нерешительно блуждали в воздухе, боясь обнять ее.
И вдруг произошло то, чего я не ожидал, чего не мог предположить: она уткнулась в мою грудь лицом и заплакала. Горько, беззвучно. Одним горлом. Как бы на выдохе.
– Анна! Аня! Что же ты?! Почему плачешь?
Я стал гладить ее волосы, холодные от дождя, темные, но даже сейчас было видно – с длинными прядями седины.
– Почему так мало? – шептала она. – Так коротко! В сорок три года… Не вдова, не жена, не любовница…
– Аня! Милая! – говорил я, прижимая ее к себе и чувствуя, как она напрягается, чтобы задавить подступающие рыдания.
И сам удивлялся, что говорю ей «милая».
И повторял:
– Милая!
– Зачем так назвал! – она высвободила голову из моих пальцев и взглянула мне прямо в лицо. – Господи, что ж у тебя руки такие! Почему они такие? Тебе-то быть одинокому!..
Я склонился к ее лицу и по очереди с величайшей осторожностью поцеловал ее глаза.
И когда коснулся их губами, словно увидел сквозь опущенные на них веки, какие они ясно-голубые и сколь одинокая душа живет в них.
– Меня никто никогда не целовал так, – ее пальцы вопросительно трогали ткань тельняшки на моем плече. – Ты первый отважился. Пахну я еще женщиной?
И мне вдруг стало жалко ее. И почему-то жалко себя. И этот дождь. И стог сена. И землю под ногами.
Невозможно счастье на ней! Невозможно среди этих полей и лесов! Невозможно под этими облаками и дождями! Невозможно! Недостижимо! Разве что обнять друг друга и плакать, наслаждаясь отчаяньем. Хотя бы оно не в одиночестве! Хотя бы оно соединяет!
Так стояли мы под дождем, промокшие насквозь и пьяные, и я все гладил ее волосы и целовал глаза.
– Почему ты выбрала меня? – спросил я. – В экспедиции много парней.
– Черт ты потому что! – хрипло произнесла она. – Василиск! Притягиваешь! Зазываешь!
– Мы же почти ни о чем никогда не говорили с тобой!
– А думаешь, чтоб зазвать, говорить нужно? Ладно, – сказала она уже спокойно, словно разом сбросив с себя какую-то тяжесть, и отирая лицо ладонями. – Отпусти! Это пьяные слезы. А пьяные слезы недорого стоят. Только тельняга твоя будет соленой от них.
И даже в темноте я увидел, как она улыбнулась.
– Дорогу обратно найдешь? – спросила она.
Я кивнул.
Она быстро пошла через луг в сторону сада.
Дождь сыпал ровно, тяжело, однообразно.
Не помню, каким путем я возвращался, помню только, что обнаружил себя на краю раскопа. Покачиваясь, я смотрел в его черную глубину.
Исполнилось сорок дней со дня смерти Валеры. Это было отмечено многолюдным застольем в его скорбном доме и всё под шум того же дождя. С улицы казалось, что стекла в окнах слегка запотели, столько было там собрано человеческих дыханий. Приглашали и нас с Герой, поскольку мы участвовали в похоронах. Но мы не пошли. Он умер, так и не приходя в себя, и его вечная улыбка теперь вспоминалась светло и даже с добрым чувством сопереживания; во всяком случае, без жалости и без осуждения. Судьбы человеческие разнятся. Он прожил тридцать четыре года, но так и не покинул возраст подростка. Нам это кажется ужасным. Но кто знает: может, он, единственный из всей деревни, был по-настоящему свободен и счастлив. Во всяком случае, я ни разу не видел на его лице даже тени тоски или печали. Он всегда улыбался.
Следователь и глава районной милиции приехали на служебной машине только к вечеру на следующий день после драки. Следователь был сутулым мужчиной лет пятидесяти с уставшим темным лицом, на котором было написано: «Как же вы все осточертели мне со своими безмозглыми жизнями и такими же бездарными преступлениями!» Глава же районного отделения милиции являл ему полную противоположность. Загорелый до коричневого оттенка, с необъятным животом – как говорят в народе, «поперек себя шире», – толстыми ручищами, пальцами-сосисками и крупной головой, он чем-то напоминал добродушного быка, обожравшегося и вполне мирного. Было даже странно, как он сумел такой громадный живот втиснуть в серенькую милицейскую форму. Ремень под животом был застегнут на специально проделанную для этого на самом конце дырочку. Потому что ни на одну из штатных дырочек застегнуть его было бы невозможно. Кобура с пистолетом свисала с ремня ему на толстый зад. Он сразу попросил воды и, пока опрашивали свидетелей, выдул по меньшей мере четыре стакана, при этом отставляя, как дама, мизинец в сторону. Но кто и что мог сказать им толкового? Что можно было разглядеть в сплошной темноте среди сотни дерущихся молодцов, разноголосого ора и свиста? И следователь, и милиционер всё понимали, и знали заранее, что закроют дело, не найдя убийцу. А потому и искать его не станут. Особое внимание было уделено сабле. Чья она, откуда взялась и почему не зарегистрирована в качестве холодного оружия? В отличие от кастетов и гусеничных пальцев, она представляла собой нечто необычное. Это была старая ржавая сабля деда-красноармейца, которую Валера нашел на чердаке среди прочего хлама. Саблю изъяли и, завернув в тряпку, унесли в служебную машину. Она явно понравилась главе милиции, и мне почему-то подумалось, что он очистит ее от ржавчины, отполирует и для красоты повесит в своем доме на стене на ковре. С матерью Валеры говорить было не о чем. Она неподвижно сидела на ступенях крыльца с бессмысленными глазами, совершенно пьяная, и, казалось, вообще плохо понимала, что происходит. Только кивала головой и невнятно мычала. Зато сожитель ее, тощий мужичонка в белой праздничной рубашке и костюмных брюках с наглаженными стрелками, которые он поскорее надел, едва завидел на дворе «власть», говорил без умолку и, быть может, впервые за свою жизнь чувствовал себя важным и нужным человек. Он так настырно лез со своими догадками, предположениями и домыслами, что следователь не выдержал и строго сказал ему: «Сядьте и помолчите! Надо будет, я сам спрошу». Составив все акты и собрав подписи, милиционер и следователь уехали, пыль над дорогой осела, и больше их никто не видел. После их отъезда собравшийся народ начал обсуждать предстоящие похороны. Каждому захотелось показать себя, что-то придумать и высказаться. Прежде всего было решено, что гроб на кладбище надо везти на грузовике с открытыми бортами и накрыв его красным полотнищем. Потом присовокупили духовой оркестр, который должен был на протяжении всего пути играть: дед Валеры, как-никак, был красноармейцем и косил врагов саблей. А сабля имела к гибели внука самое прямое отношение. Затем разгорелись споры: ставить на могиле звезду или не ставить. Обсудив всё и выкурив не один десяток сигарет, разошлись по домам. Когда же на третий день надо было хоронить, то оказалось, что нет ни грузовика, ни красного полотнища, ни, разумеется, оркестра. И вообще никто не пришел. Мы с Герой вызвались помочь. Подъехала лошаденка с телегой, на нее поставили гроб и покатили с грохотом и скрипом по ямам и колдобинам. И так – пять с лишним километров. Кладбище было заброшенное, без ограды, поросло бурьяном и лопухом, несмотря на множество свежих могил. Там выкопали неглубокую узкую яму, опустили гроб и засыпали землей. Сверху временно воткнули на колышке фанерку с именем покойника, написанным обслюнявленным химическим карандашом. Но было понятно, что это временное – навсегда. Доказательством тому на соседней могиле торчала точно такая же фанерка с надписью. А вечером на поминки пришла половина деревни. Было выпито немерено водки, пролито слез и сказано добрых слов.
Дождь закончился так же внезапно, как и начался.
Засияло солнце.
Мы вернулись к раскопкам.
Я шел вдоль Сейма над крутым обрывом. Подернутая мелкой рябью вода сверкала подо мной в изогнутом русле. Иногда снизу доносились крики купавшихся подростков, веяло дымом костра. Постепенно уходя от реки, я пересек заброшенное кукурузное поле и ступил на автомобильную дорогу. Дорога была земляная, укатанная грузовиками до плотности асфальта; проехавший по ней трактор оставил за собой два параллельных следа от стальных гусениц.
До холма, на который я собирался взойти, оставалось не более часа пути. Он главенствовал над равниной громадным куполом. С самых первых дней этот гигант потянул меня к себе. Единовластно царивший в окружающем пространстве, он полнился какой-то затаенной силой, словно в его глубине под покровом земли был схоронен от людских глаз и спал долгие столетья могучий дух-великан.
Просторы центральной России всегда восхищали меня своими размерами. Здесь было другое ощущение земной поверхности; даже чувство гравитации воспринималось иначе. Дымчатые горизонты, свободно открытые во все стороны, рождали в душе давние мечты о крыльях. И о том, что жизнь никогда не кончится. Но до осени оставалось всего две недели, а я все еще не осуществил своего желания. И сегодня после ужина я внезапно решил: «Пойду сейчас!» Во мне вдруг возникло сильное возбуждение, даже беспокойство. Мне захотелось ночью вознестись над всей окружавшей меня землей как можно выше. Словно на вершине холма меня ожидало важное открытие, и сделать его я мог только в эту ночь.
Солнце быстро опускалось, и моя тень становилась длиннее. Она воздушно скользила впереди меня по земле, по ухабам и рытвинам, узким темным столбом. Я взмахнул рукой, чтобы посмотреть, как она повторит мое движение.
От автомобильной дороги в сторону холма отделилась тропа. Поднимаясь по ней, я пошел мимо редких одиноких деревьев, мимо крупных валунов, блестевших над травой гладкими каменными лбами. Справа и слева, точно скрюченные карлики, торчали кусты, выходили на поверхность белыми меловыми пятнами породы мергеля. Наконец склон стал абсолютно голым. Могучая гора воздымалась передо мной. И меня удивило: зачем тропа забирается на совершенно пустую гору? Кто ее протоптал? Она не может привести никуда, кроме вершины горы. Но там нет ни домов, ни технических сооружений.
Незаметно тень моя стала терять плотность и в какой-то момент исчезла. Я оглянулся. Солнце зашло за темный край горизонта, обозначив его золотой чертой, которая на моих глазах сомкнулась и погасла. Высокие облака, неподвижно висящие в прозрачной, все еще нежно-синей высоте, зажглись по краям. Все вокруг было наполнено тихой вечерней красотой, все благостно замирало перед приходом ночи.
Я ускорил шаги.
Когда я достиг верха, было совершенно темно. Горько пахло полынью. Августовская ночь накрыла меня мраком. Под миллиардами звезд, рассеянных в его черноте, вершина холма показалась мне почти плоской. Я остановился и сразу почувствовал, что я здесь один. Но не одинок. Как будто какая-то часть меня оказалась в другом, уже не человеческом мире и этот другой мир наблюдал за мной. Его пристальный взгляд я ощутил кожей лица, как дуновение. Светлая полоса Млечного Пути, поворачиваясь, пересекала небо над моей запрокинутой головой.
Отсюда, с самой высокой точки, вид открывался на все окрестные дали. Небо в той стороне, где находился Курск, сияло электрическим заревом, какое всегда повисает над большим городом, выдавая его местоположение. Я отчетливо видел тонкую реку, блестевшую множеством изгибов по плоской равнине, а на другом берегу реки – деревню, обозначенную россыпью огней. Скопления огненных брызг были горстями разбросаны и в других местах земной поверхности. И все это пространство, смиренно лежавшее под ночным небом, было наполнено невидимой мне жизнью. Тишина была такой чуткой, что казалось: и она одушевлена. Временами рокот мотоцикла долетал до моего слуха – мотор то повышал свой тон, доходя до визга, то понижал его. Какой-то безумец мчался по невидимой отсюда дороге, мелькая зажженной фарой, проваливаясь в низины и взлетая с холма на холм. И меня охватило ощущение радости. Именно от того, что кто-то мчался на мотоцикле. От далекого звука мотора.
Я сел на траву и, разглядывая лежавшую подо мной равнину, долго ни о чем не думал. Потом лег на спину. Застрекотал кузнечик. Он как будто сообщал мне: я рядом, мы – вместе! Внезапно я забылся. Словно невидимая женская рука коснулась моего лба. И, помню, сквозь забытье, раз за разом, в мыслях я повторял, как заклинание: «Меня привел на эту гору некто из тьмы космоса, из блеска далеких звезд, хотя мне и казалось, что я пришел сам. Привел, чтобы я снова поверил в себя. С детства я чувствую на себе его молчаливый пригляд за мною».
И покоряясь ему, я закрыл глаза.
Неужели Гера был прав и то, что я ощущаю, как «
– Главное сокрыто! – прошептал я во тьму. Прошептал, чтобы голос мой был услышан. – Но я хочу увидеть это «начало», начало сотворения моей души.
Я почувствовал, как все вокруг заполнилось энергией. Она засияла в прохладе ночного воздухе, в звуке тишины, во мне самом. И я с ужасом понял, что это и есть Бог, о встрече с которым я столько мечтал. Я тоже полон им. И не какая-то малая часть Его во мне, но Он весь.
В каждом человеке
Тяжелая планета с гигантскими базальтовыми плитами, на которых по расплавленной магме дрейфовали континенты, подпирала меня снизу в мою спину, в затылок, в разбросанные в стороны руки, в раскрытые ладони и раздвинутые пальцы. Земной шар, плавно покачиваясь, нес меня на себе. И я вдруг с новой, многократно умноженной силой почувствовал: я рожден для чего-то великого! Я не могу ошибиться. Богатырь, столетия спавший в чреве холма, подтверждал мне это своим безмолвием. Я слышал его молчание.
И я уснул.
В какой момент это случилось?
Но небо надо мной погасло, и я обнаружил, что стою на ногах и что я иду. Иду по городу. И идти мне тяжело и мучительно, словно земной шар, еще недавно возносивший меня в небо, теперь давит на меня сверху.
Бывают сны, обладающие особенной, осязаемой правдой. Как ты попал туда, сквозь какую стену прошел? Эти сны смыкаются над тобой, как вода над тонущим. Выхода из них нет. В таком сне можно испытывать боль, кричать, плакать, убегать от опасности и падать, не в силах продолжить свой бег, ибо ноги отказываются подчиняться тебе. Реальность, в которую ты проник, ощущается всеми твоими чувствами. Эта реальность ошеломляет своей достоверностью. Она для тебя несомненна. Ты блуждаешь по ее раскрытой сцене, где все материализовано, перемешано и спутано – твои фантазии, вымыслы, мечты, желания, воспоминания. И при этом ты ясно понимаешь: эта сцена, эти фантазии и вымыслы и есть твоя подлинная жизнь.
Я видел полуовальную арку, перекинутую через улицу.
Обливаясь по́том, я двигался к ней по тротуару.
От городских стен тревожно струилось что-то уже изведанное мною прежде. Я точно знал: эти здания я видел. Даже лица случайных прохожих казались мне знакомыми. Я как будто что-то припоминал мгновениями, но не мог вспомнить главного. Пролетающие сквозь меня секунды давно прожитого времени не несли в себе образов. Такого мучения нельзя было выдержать долго. Я чувствовал, что приближаюсь к развязке. И это волновало меня. На моих ногах тяжелели армейские ботинки из грубой свиной кожи, называемые солдатами «гады». Я выбрасывал вперед левую, неестественно вывернутую носком внутрь ногу, потом, напрягшись, с усилием подтаскивал к ней правую ногу, так же уродливо вывернутую носком внутрь, и, рывком накреняясь вбок, снова выставлял вперед левую. Бескровная голая пятка всякий раз выскальзывала из ботинка, потому что шнурков не было. И все же, нелепо раскачиваясь, я удерживал равновесие. Кто и какой властью втиснул меня в это страшное тело, в эту мрачную тюрьму, в которой отбывают только пожизненный срок? Грозовой воздух горячо втекал в мои легкие. Парализованными кистями рук, заломленными внутрь к сгибам локтей, которые едва слушались меня, я прижимал к животу сложенный вчетверо лист бумаги. Этот бесценный лист был прошением о помиловании. Там все было рассказано обо мне. Не хватало одного слова. Если бы я мог написать его сам! От него зависела моя дальнейшая жизнь. Мне нужен был помощник. И он все не приходил. Его что-то задерживало. «Чудесный лист нельзя утратить! Если я выроню его, то не смогу поднять и ветер унесет добычу». Я постоянно помнил об этом.
Войдя в многолюдный зал, я вдохнул запах горячего сургуча и вдруг ощутил некоторую отстраненность от самого себя. Такие состояния раздвоения бывали у меня и прежде. Как будто вот она, моя жизнь, я ее чувствую, но одновременно я, незримый, стою в стороне от нее и наблюдаю за собой. И вобрав в себя глоток свободы, я на мгновенье осознал, что у меня еще есть надежда стать другим. И я громко, на весь зал, закричал. От радости. От взметнувшейся во мне надежды.
От моего крика все вокруг расступились, освобождая мне дорогу. И мне понравилось это.
Сколько глаз посмотрело на меня со всех сторон!
Если бы они почувствовали, как мучительно мне находиться в этом тяжелом гробу, из которого я не могу вырваться! Какими усилиями даются мне ступени лестниц, пороги, повороты! Я стеснен отовсюду. Я ограничен во всем. Я не могу даже справить нужду без посторонней помощи. Душа моя замурована. И вот что странно: я никак не могу привыкнуть к этому, хотя иным себя не помню! Но если есть ощущение, что не могу
Твердо я знаю только одно: меня может спасти это слово. Его надо вписать в мою бумагу. Оно все объяснит. Я уверен, что слышал его еще до того момента, как появился на свет. Но кто нашептал мне это слово? Какой голос?
Вот и сейчас, подходя по улице к заветному зданию, уже у самых дверей я услышал его. Будто кто-то окликнул меня.
Может, это имя мое?
Я пробрался к скамейкам, расставленным возле столов, сел на одну из них и огляделся.
Неужели я опять пришел напрасно?
Столько раз я приходил в этот зал!
Я почему-то уверен, что должен приходить именно сюда. Что я встречу его здесь. Это прочно сидит в моей голове.
Девчонке я противен. Отшатнулась.
Остальные тоже брезгуют. Особенно та, которая торгует открытками и марками.
Вы еще не знаете, что будет с вами. Вы в неведении.
Думаете, дело в моих шнурках?
Если бы!
Шнурки можно выпросить в обувной мастерской в переулке.
Впрочем, я все равно не смогу завязывать их.
Меня нельзя согнуть.
Во мне все затвердело. Закостенело.
Даже в милиции меня избивали, надев кожаные перчатки.
Чтобы не испачкаться.
Даже врачи из «Скорой помощи» не прикоснулись ко мне, и я остался лежать на асфальте.
Таких не лечат.
Меня никто никогда не любил.
Я – мерзость на всеобщей дороге, которую каждый старается обойти.
Я урод из уродов.
Но я способен дышать.
Я – живое существо.
Я это знаю.
Я знаю, что жив.
И вдруг…
Я замер.
Неужели показалось?
Только не двинуться с места, не пошевелиться!
Энергия блеснула в воздухе.
Искра… Разряд…
Я прислушался.
Кто-то только что прикоснулся к моему сердцу.
Едва заметно.
Нежно.
Осторожно.
Я не мог ошибиться!
Потом прикоснулся настойчивее.
Так рыба клюет, заглатывая приманку.
Я поднял глаза.
И дыхание мое остановилось.
Он стоял возле киоска.
Тот, который избавит меня от мучений.
Он пришел.
Я сразу узнал его, хотя никогда прежде не видел.
Он смотрел на меня. Я почувствовал его взгляд, еще не видя его. Мой помощник! Мой спаситель! И в этом взгляде было не любопытство, и не случайность, и не сострадание. В нем была жажда познания. Он хотел разгадать меня. Я задал ему задачу. Почему я такой? Почему такие, как я, рождаются рядом с такими, как он? По какому неизвестному закону? Ему был важен не я, а моя тайна.
Сто миллионов секунд непрерывного страдания!
Вот что пряталось за этой тайной.
А знал ли он, что таила в себе одна секунда такого страдания?!
Всего лишь одна!
Наконец-то мы встретились!
Я передам ему всё без остатка. Всё до последнего удушливого стона, ночного крика, скрежета зубов.
Важно только, чтобы он вписал в мое прошение это слово. Чтобы услышал его.
Он должен услышать!
Он пришел для этого.
И меня помилуют.
А он был строен, крепок. И молод, как и я. Хотя я не знаю, сколько мне лет. Время мое бессрочно.
Я опустил взгляд и стал ждать, когда он подойдет ко мне. Я знал, что он подойдет. Я так сильно чувствовал это его желание – подойти ко мне, бродячему мертвецу с живым сердцем. И постичь в такой близости от себя соединение мертвого и живого.
Я умею видеть желания.
Его тянуло ко мне. Он исследовал смерть, потому что грезил бессмертием. Чудак! Смерть – единственное, что есть вечного на земле.
Чьи это мысли во мне?..
Но он пришел не один. И это самое важное! Это могло все изменить для меня. С ним была женщина с густыми волосами, собранными в громадный узел на ее затылке, и глазами такими прекрасными, что душа моя заплакала. Юная женщина, полная женской силы. Земля в цвету! Плод на дереве! Тончайший аромат розы! Никогда не дышала рядом со мной такая женщина! И я вдруг понял, что с этого момента она значит для меня несравнимо больше, чем он. Что на самом деле я ждал ее, а не его. По ее телу струилось нежно-синее платье, и на ногах светлели серые туфли на высоком каблуке. Какие красивые у нее были ноги! Какие по-женски совершенные в каждой своей линии, в каждом плавном изгибе! Откуда я знаю это? Если бы я мог ответить! Мне чудится, я всегда был болен красотой. Внезапно урывками я что-то вспоминаю. Что-то чудесное мелькнет, как вспышка, и исчезнет. И никогда я не могу понять: из моей ли жизни. Но ведь все жизни в конце концов слиты в одну единую жизнь. Когда эта безумная река навсегда унесется, оставив пустое высохшее русло, разве мы сможем разделиться?
И вот…
Он сел рядом со мной.
Его воротило от меня, это невозможно было скрыть: он отворачивался, морщился, задерживал дыхание. И чем сильнее его воротило, тем ближе он ко мне придвигался. То, что все старательно обходили, то, что каждого человека во мне отталкивало, именно то влекло его. Он задавал вопросы. Один за другим. А его богиня замерла у колонны и следила за каждым его движением.
Какая это была пытка! Надо было поскорее вписать слово. Но он не понимал меня. Я говорил, я впадал в отчаяние, объяснял, доказывал, протестовал. Он не понимал. Но я чувствовал: он хочет понять. Он не отойдет от меня, пока не поймет.
И вдруг произошла катастрофа: прекрасное лицо его богини побелело как снег и поплыло на нас, занимая все пространство.
– Спаси меня от него! – закричала она.
Кинулась ко мне, прижалась к моей груди и, скосив на мои клешни, которыми я попытался обнять ее, полные ужаса глаза, прошептала:
– Это же не ты! Кто ты?!
И сразу я увидел черное небо.
Светлые облака быстро летели по нему, то открывая, то закрывая звезды. Грозный звук тек из глубины тьмы, придавливая меня к земле. Мерцая проблесковыми огнями, небо пересекал большой турбовинтовой самолет.
«Я на вершине холма!»
Сознание стремительно вернулось ко мне.
«Я в экспедиции. Я уснул на вершине горы».
Я рывком сел.
Вибрирующий звук авиационных моторов становился ниже. Тяжелее. И наконец захрипел, сваливаясь за горизонт.
Самолет удалялся. Под его могучими крыльями уже плыли другие пространства.
Я был совершенно один под ночным небом.
«Кто ты?!»
Ее голос все еще спрашивал.
Я даже слышал интонации.
И вдруг я почувствовал, что окружен какими-то химерами, какими-то невидимыми уродливыми существами. Ими был наполнен воздух. Их были десятки. А может быть, сотни. Они явились за мной, в этом не было сомнения. Я не видел их, но ощутил их присутствие очень близко, словно они уже осторожно прикасались ко мне то справа, то слева. Голову мою окутал ледяной холод. Спина, плечи, руки – все покрылось крупными мурашками. Я вскочил на ноги и сквозь тьму бросился бежать. Вселенский ужас объял меня. Я совершал гигантские прыжки, приседал, скользил подошвами обуви по осыпям, падал, опять вскакивал, и страшные незримые существа с гиканьем летели рядом. Сердце размахивалось в моей груди, как тяжелый молот. Это была паника. С трудом я заставил себя остановиться.
«Ты в своем уме?! – в мыслях своих заорал я на себя. – Ты что себе позволяешь? Возьми себя в руки! Немедленно! И посмотри назад!»
Весь скованный морозом, я оглянулся.
Громадная гора возвышалась надо мной голой вершиной. Она ясно вырисовывалась на фоне черного звездного неба и светлых облаков.
– Теперь иди спокойно! – приказал я себе командным голосом, словно слова, произнесенные вслух, могли подействовать вернее. – Не смей оборачиваться! Там никого нет!
Напряженно вслушиваясь в ночь, я пошел медленно. Неторопливость шагов требовала усилия. Ноги мои онемели, в груди клубился страх. Мне все время чудилось, что отвратительные существа толпою идут за мной, неслышно ступая по воздуху. И в такие моменты спина моя покрывалась морозом.
Лишь спустя час, когда я вышел к реке, я понял, что они оставили меня и опять вернулись к себе на вершину горы.
«Что произошло со мной только что? – спросил я себя. – Там, высоко над равниной. Ведь это был только сон? Я просто уснул».
Подвенечное платье…
Белое…
Сверкающее…
Для венчания…
Под сводами собора…
Я постоянно думал о ней. Я вспоминал ее каждый день. И наконец мне стало легко вспоминать ее.
Все успокоилось. Все отодвинулось в прошлое.
Отчего же сейчас этот внезапный кошмар?
Была, наверное, половина второго ночи, когда, пройдя мимо пасшихся в темноте лошадей, мимо угрюмого строения клуба, я вошел в деревню. Деревня спала. Ни в одном из домов не было огня. Я шагал вдоль высоких заборов, мимо запертых ворот, мимо деревянных скамеек, темневших возле бревенчатых стен, оставлял позади колодцы-журавли с нацеленными в небо тонкими жердями, плыл сквозь холодный воздух и слышал свои шаги. Они отдавались в моих висках. Наконец я отворил тяжелую дверь в знакомых воротах, и скрип, который она издала при повороте, вернул меня к прежней жизни. Я прошел мимо дома Натальи – там тоже мирно спали, миновал сарай и вошел в сад. В двух палатках, – большой студенческой и у Геры – горел свет, и брезент изнутри светился. Осторожно звенел задумчивый перебор струн гитары, и слышались тихие голоса.
Я подошел к палатке Геры и постучал по скату брезента.
– Оу? – сразу ответил он.
Я откинул полог.
Гера сидел на раскладушке и писал в толстой тетради.
– Явление Христа народу! – произнес он, глянув на меня снизу вверх. – Я уже спрашивал о тебе. Где ты шлялся? Никто ничего не знает.
– Я был на вершине большого холма.
– Садись! – он подвинулся на своей раскладушке, освобождая мне место. – Предупреждать надо!
Я сел.
– И за каким чертом тебя туда понесло? – спросил он, продолжая свои записи.
– У тебя найдется граммов сто пятьдесят?
Он перестал писать и внимательно посмотрел на меня.
– Уже интересно!
– Так найдется?
– А то не знаешь!
Он отложил тетрадь и авторучку и полез под раскладушку.
– Подрался, что ли? – спросил он, приглядываясь к моему лицу, и вытащил флягу с самогоном.
– Нет. Я был на холме. И уснул там.
– Ну и?..
Он налил полную чайную чашку и протянул мне.
Я хватил ее до дна.
– Мне приснился ужасный сон, – сказал я.
– Закусить?
Я отрицательно мотнул головой.
Некоторое время мы молчали.
– А я испугался, что с тобой что-то случилось, хотел уже идти искать, – Гера вздохнул. – Снам не надо верить. Знаешь, сколько мне всякой дряни снится! Но бывает, и что-нибудь приятное посмотришь. В цвете и объеме.
Он добродушно улыбнулся.
– Ты прав, как всегда, – сказал я, начиная испытывать первые признаки опьянения. – Пойду лягу.
– Не забудь, завтра с нижайшими поклонами едем к товарищам боярам в Управление культуры.
– Спокойной ночи! За снотворное спасибо.
– Чтоб утром был как стеклышко!
Войдя в свою палатку, я плюхнулся на раскладушку, так что она затрещала подо мной, снял с ног кеды и залез в спальный мешок.
Из студенческой палатки доносились аккорды гитары, Миша пел:
И я знал, что рядом с ним с кружками чая и конфетами на коленях сидят наши притихшие девочки и внимают его пению. И одна из них влюблена в него. А он – в нее.
Никогда не было у меня такой наивной чистой юношеской любви к девушке. Никогда не писал я любовных стихов и отчаянных писем. Не ходил, взявшись за руки, и стыдясь заглянуть в глаза. И проводив домой, не целовал возле парадной двери, едва соприкоснувшись губами. Все это прошло мимо моей юности.
Мария…
Но это было почти детство.
Ленинград.
Воздух этого города я отличил бы от любого другого с закрытыми глазами. Морской, дымный, промышленный, он был для меня
Я вдохнул его и понял: я вернулся.
Вокруг меня шумела толпа. Я снова двигался в людском потоке моего города, принадлежа ему, как его исконная частица, и с каждым следующим шагом все острее, все реальнее ощущая, как мир деревни, брезентовых палаток, студенческих голосов, мир холмов и зеленых равнин погружается в мою память глубже, тонет в ее слоях и звучание его становится обрывочным.
Когда же длинный эскалатор метро, мерно подрагивая, вынес меня на поверхность Васильевского острова, мне стало ясно: экспедиция осталась в прошлом.
Передо мной возвышался мой дом.
Запрокинув голову, я смотрел на свои окна на четвертом этаже, где меня так долго не было и где меня никто не ждал. Там, за сверкающими стеклами, хранилась покинутая мной пустота.
С беспокойным чувством радости и тревоги я поднялся по лестнице, обонянием, зрением и усилием в икроножных мышцах припоминая высоту ступеней, их каменное дыхание, царапины на стенах. Тонким ключом отпер французский замок…
И залитая солнцем комната ослепила меня. Кубический объем ее был диагонально пробит яркими лучами.
Невесомая, просвеченная огнем Ирина шагнула мне навстречу. Как будто передо мной в застоялом воздухе повис на секунду взлет ее руки, мелькнули за ее спиной густые волосы. Мне даже показалось: я почувствовал воздушную волну от завихрения ее платья.
Я скинул рюкзак.
Разбросанные книги, чайные чашки на столе… Все было так, как оставлено три месяца назад. В одной из чашек – засохшие чаинки. Везде серый слой пыли: можно рисовать. Я провел по клеенке подушечкой пальца, и за ним потянулась дорожка.
Мое жилище показалось мне меньшего размера, чем было прежде.
Я раскрыл окно. В лицо хлынула вечерняя прохлада, наполненная городским шумом.
«Разумеется, она замужем. Дом был ее призванием. Многоопытная Юлия, одаренная талантом, самостоятельная и властная, в конце концов снова вступила в брак, пусть и без любви. Женщина хочет принадлежать мужчине, даже подчиняя его себе, даже главенствуя над ним».
Я понял, что думаю только о ней.
Тревожное смущение охватило меня.
Уже в Курске на вокзале, шагнув с платформы в тамбур вагона, я подумал, что еду не просто обратно, но с каждой минутой начну приближаться к ней. Это волновало меня. И волнение было желанно. Я думал о ней весь путь. Северный город, снова звучавший вокруг меня, по сути дела весь был – она.
Я боялся возвращения. Вновь оказаться в том осеннем дне, когда она сказала с такой смелостью: «Я отпускаю»… Наполнить себя тем отчаяньем, в котором мы простились… Оно пролегло между нами, как страшная пропасть. Но сейчас я отчетливо понимал: его создателем был я. Я принес это отчаяние.
Надо было распаковать рюкзак, вытащить из него зубную щетку, пасту, бритву и грязную одежду, которую требовалось постирать. Но я стоял неподвижно в расстегнутой куртке, которая и здесь, в комнате, все еще пахла яблоневым садом.
Наконец я заставил себя сдвинуться с места.
«Принять душ! Вымыться! Начать хотя бы с этого!»
Мне физически захотелось ощутить на себе струи горячей воды и постоять под ними. Словно вода должна была смыть с меня вместе с дорожной грязью и это смущение.
На кухонном столе лежали положенные мне соседями квитанции на оплату квартиры.
Ванная комната оказалась свободна. Знакомые трещины в белом кафеле, раструб лейки душа, клеенчатая занавеска еще раз подтвердили мне: я дома.
Я тер намыленной мочалкой загорелое тело.
Ирина стояла рядом и разглядывала меня обнаженного.
И мне хотелось ощущать на себе ее взгляд.
Закрутив краны, я надел все чистое.
Холодильник был пуст. Уезжая, я отключил его от электрической сети. Горбушка ржаного хлеба, оставшаяся по недосмотру в хлебнице, засохла и покрылась плесенью.
Я спустился в магазин и купил нарезной батон и колбасу.
Стемнело. На перекрестке зажглись фонари.
Не включая свет, я сел за стол, налил в чашку чай, сделал бутерброд…
И меня охватило ужасное чувство одиночества. Даже не одиночества, а сиротства. И я сразу понял: оно не оттого, что я один, один ужинаю и один нахожусь в комнате, а оттого, что снова ощущаю в себе прежнюю неясность, неопределенность, опять не знаю, в какую сторону идти и ради чего жить. В экспедиции этот вопрос ни разу не возникал во мне. Единственное, в чем у меня больше не было сомнения: прежнее кончилось.
Я лег в постель и накрылся одеялом. После спального мешка и узкой скрипучей раскладушки она показалась мне необъятной. Я лежал на спине и смотрел в потолок.
Я снова в своей комнате. Снова слышу за окном перекресток. Еще одна полоса жизни осталась позади. Неожиданно я почувствовал, что будущего у меня стало меньше. Словно песок в песочных часах посыпался гуще, быстрее. В сторожку я не вернусь, как не вернусь и в газовую котельную. Не хочу вселяться в себя прежнего. Да и должности там давно заняты другими людьми. Впрочем, деньги есть. Зарплата в экспедиции была мизерной, но я получил сразу за весь период.
«Вероятнее всего, она сошлась с Юрой. Хотя не исключено, что встретила кого-то другого, кого я не знаю».
Я мог думать только о ней! Любая мысль в конечном итоге устремлялась к ней.
Странность ощущения потерянной любви… Как будто она – дорогой предмет, оброненный тобой по дороге. Кажется, вернись назад – и подберешь.
Не подберешь. Кто-то нашел ее и забрал себе.
Неужели золотая корона не твоя более? Ведь ты был царем! Она сияла на твоей голове.
Когда я уезжал, я был взволнован, я искал новые впечатления; меня ждало неизвестное! Я верил: в моем будущем горит великая звезда. Теперь, вернувшись, я понял: я уехал от города, от финского дома, от белого платья, но так и не уехал от себя, от невыносимой и все нарастающей тревоги: «
Звуки то поднимались с перекрестка к открытому окну, то затихали.
«Дойти до Невы, преодолеть мост, пройти по набережной канала… Она теперь так близко!»
Холодное дуновение наполнило мою грудь.
– Ты рехнулся, парень! Ты видно не соображаешь, на что имеешь право. Ты оставил женщину, на которой сверкало подвенечное платье, надетое для венчания с тобой. Ты отверг ее любовь. Сломал ее мечты. Если спросить тебя сегодняшнего, для чего ты это сделал, ты не ответишь. Ты хочешь, чтобы сейчас в этой постели она была с тобой. До изнеможения желаешь прикосновения ее рук! До крика, до рыка звериного – ее дыхания рядом, запаха ее тела! Ты почувствовал: она
Так говорил я себе.
И почему-то знал, что она не могла меня разлюбить.
«Вы созданы для меня. Мне надо было только найти вас. Я нашел».
Прошла неделя.
Это были дни борьбы, которая шла внутри меня сама собой; противника я не видел. Что-то тлело в моей душе, затаенно, исподволь разгораясь. Будто заново проживаемый во времени процесс, картины наших встреч возникали передо мной днем и ночью, при закрытых и при открытых глазах, в полуяви и в полусне. Из памяти поднимались и обретали пространственную глубину зимние и летние пейзажи, освещались переулки и лестницы, осязались вещи. Вдруг наплывали, бесконечно расширяясь, испытанные нами мгновения неожиданного сильного счастья. Все было – «здесь и теперь». Не город был пустым. Город шумел прежним шумом и светился прежним светом. Пуст был я. Без нее.
Я шел через мост. Я повторял тот путь, которым столько раз ходил с ней, держась за руку. Я побывал на Главпочтамте, осмелел и вышел на канал. Наконец я дошел до сада перед собором. Сердце мое охватывал страх. У горла дрожал комок счастья. Вдруг – она! Неожиданно! Нечаянно! Как это будет? Подойдет? Сделает вид, что не заметила? С презрением отвернется? Я чувствовал себя преступником, который тайком навещает место своего преступления. Мои глаза жаждали увидеть ее, они изголодались по ней! Я сел на ту скамейку – и так же спиной к каналу, – на которой когда-то, замерзая, ждал ее, желая соединить в высочайшем замысле две наши судьбы. И меня неожиданно охватило чувство внезапного успокоения. Вдруг. Сразу. Встречи не будет. Ее здесь нет. Я не ощущал ее присутствия.
Я прошел к ее дому, встал на набережной на спуске, где впервые увидел, как она целуется с Юрой, и посмотрел на окна их квартиры.
Самые разные мысли задвигались в моем мозгу!
Но моя душа еще раз подтвердила мне: там ее нет. При взгляде на холодный блеск стекол ощущение только усиливалось.
В смутном состоянии пустоты я вернулся на Васильевский остров.
Я задавал только один вопрос:
Утром, едва зашумел транспорт, я пошел к ее дому снова, уже не боясь, что могу встретить ее. Я словно хотел получить подтверждение.
«Так даже лучше, – успокаивал я себя. – Нельзя встретиться с ней в прежнем пейзаже, где столько памяти. Надо все начать заново!»
Я лишь хотел выведать, где она, куда уехала. Я знаю, я нашел бы ее.
Это был сильнейший порыв, безумие, затмение разума, одно обнаженное желание немедленно услышать ее голос… Она никуда не уехала! Она не вышла замуж! Она здесь!
Я подошел к телефонному аппарату, который висел на стене, снял трубку и набрал номер.
Но прежде…
Прежде я открыл бутыль, которую подарила мне Анна.
Был завершающий день экспедиции. Мы покидали деревню последними – я и Гера. Раскоп был засыпан грунтом до следующего года, и тайная жизнь, которая текла двадцать четыре тысячи лет назад, вновь упокоилась под тяжелым слоем земли. Мы были порядочно пьяны, возбуждены отъездом, обменивались шутками и анекдотами. Наконец, попердывая выхлопной трубкой, подъехал к воротам трясущийся колхозный грузовик, который должен был подкинуть нас до самого вокзала в Курске.
Я надевал рюкзак, когда ко мне подошла Анна.
Она была какая-то новая, незнаемая мною. В светлом платье, а не в мужнином пиджаке. Не в старых резиновых сапогах, а в нарядных туфлях на каблуке. Я сразу отметил: у нее сильные красивые ноги с крупными икрами. И волосы у нее были уложены в прическу.
– Подь на минуту! – шепнула так, чтобы услышал только я.
Я проследовал за нею в сад.
– Обожди!
Она отлучилась ненадолго и принесла мне завернутую в газету литровую бутыль. Я сразу понял: там самогон.
– Чистый! – сказала она. – Выпьешь и вспомнишь в своем Ленинграде о старой бабе, которая поплакала у тебя на груди. Мало было ей проливного дождя, она еще своих слез добавила.
Анна улыбнулась как-то очень хорошо, очень женственно.
– Не каждой дано растревожиться в мои годы. Как считаешь? Тоже – праздник.
И приблизив лицо к моему лицу, нежно поцеловала меня около самых губ. Но не посмев прикоснуться к ним.
Эту бутыль я сейчас и достал.
И налил полстакана.
И хватил залпом.
Не знаю, откуда в русской деревне взялась такая бутыль с заморской наклейкой.
– Аллеу? – распевно спросила Елена Васильевна.
Я увидел все их комнаты, окна, вещи, словно снова вошел к ним в квартиру.
– Здравствуйте, Елена Васильевна! – сказал я, пытаясь справиться с волнением, заполнившим мою грудь так плотно, что стало трудно дышать. – Можно мне поговорить с Ириной?
Видимо, женщина была очень смущена.
– Это вы?.. – наконец недоверчиво спросила она.
– Да, – ответил я, слыша, как в тишине на весь коридор колотится мое сердце. – Я приехал из экспедиции.
Все во мне вибрировало.
– Но… Видите ли… – неуверенно заговорила Елена Васильевна. – Ирочки сейчас нет дома.
Она сделала акцент на слове «нет».
«Значит, она в городе! – мгновенно понял я и ощутил сильнейшую радость. – Ее можно увидеть сегодня же. Иначе ее мать не сказала бы «сейчас».
– А когда она будет? – спросил я.
– Она еще не вернулась.
Опять последовало молчание.
– Когда лучше позвонить?
– Позже… Позвоните позже.
– Я обязательно позвоню! – крикнул я.
И положил трубку.
В счастливом волнении дождался я вечера. Как же мой слух, мои руки и губы соскучились по ее нежной коже, по запаху ее сумасшедших волос, по звуку ее голоса! Но главное – по произнесению ее имени. Словно безумный, ходил я по комнате, повторяя: «Ирина! Ирина! Ирина!» – машинально трогал вещи, заходил в эркер, смотрел на перекресток. Вдруг обнаружил, что держу в руках книгу. Омар Хайям. Моя возлюбленная опустила руки мне на плечи и взглянула исподлобья. Тайный взмах ресниц!
– Аллеу! – услышал я в трубке знакомый голос.
– Добрый вечер, Елена Васильевна! Это снова звоню я. Можно мне Ирину?
– А Ирочки нет.
– Мы договорились с вами, что я позвоню позже.
– Она не вернулась еще.
– Хорошо. Я перезвоню.
Я отошел от телефона.
Нетерпение мое только возрастало.
«Очевидно, с психическим здоровьем Елены Васильевны стало совсем худо!» – подумал я и решил перезвонить уже поздно вечером, чтобы наверняка застать Ирину.
Вдруг червь сомнения зашевелился во мне.
С чего я решил, что все случится так, как я вообразил? С какой стати такое ликование? Она здесь, она не уехала. Это я уже знаю. Но она может сказать мне самые жестокие, самые болезненные слова, а не броситься в мои объятья. Она может со спокойной улыбкой отстраненности представить мне своего мужа, безусловно, мужчину видного, хорошо одетого, с положением, показать в маленькой кроватке чудесного ребенка. И как мне тогда быть? Кивать, поздравлять, радоваться? Меня может ожидать что угодно. Мой восторг лишь от того, что она уже так близко и я снова звоню ей. От того, что постоянно вижу ее перед глазами и так жадно хочу.
В половине десятого трубку сняла Настя.
– Настя?.. – все же спросил я, хотя сразу узнал ее.
– О господи! – тихо произнесла она.
– Это ты? – спросил я, не зная, как начать разговор.
– Кто же еще!
– Я дважды звонил сегодня. Говорил с Еленой Васильевной. Она сказала, что сейчас Ирины нет, что она еще не вернулась.
– Откуда ты взялся? Зачем?
– Скажи, когда мне позвонить, чтобы поговорить с Ирой?
– Никогда.
– Я понимаю твою ненависть ко мне, но прошу: ответь, где она.
– Улетела.
«Все-таки замужем! – радость моя погасла. – Самый худший вариант! Разумеется, она улетела к мужу в другой город. Скорее всего, в Москву».
Золотую корону подобрали.
«А чего ты ожидал? – сказал я самому себе. – Так уже было однажды в твоей жизни с Верой».
– А ты знаешь куда? – спросил я.
– Знаю. Тебе не догнать.
– Она вышла замуж? – все же спросил я.
– Да. За ангела.
На мгновение во мне вновь возникла надежда.
– Настя! Ответь мне толком.
– Ее нет в живых! – вдруг закричала она отчаянно, дико, страшно.
Тысячи морозных игл вонзились в корни волос на моей голове.
– Что случилось?.. – спросил я просевшим горлом.
– Если ты сюда придешь, – проговорила она с дрожащей силой в голосе, – я выцарапаю тебе глаза! Перегрызу горло! Чтоб ты сдох!
Возле уха заныли частые гудки.
В густом черном воздухе, не касаясь пола ногами, я отплыл от телефонного аппарата.
Что-то нереальное, уродливое, даже колдовское почудилось мне в узком коридорном пространстве, освещенном тусклой электрической лампочкой.
Я оглянулся.
Никого не было.
Я захотел снова набрать их номер, но пальцы мои прыгали так сильно, что я не смог попасть ими в отверстия на диске.
Фраза «Чтоб ты сдох!» не оставляла мне ни малейших надежд.
Плохо понимая, какие действия совершаю, как поступлю через минуту, буду ли способен вообще произносить слова, я вырвался из лестничной клетки в шум вечерней улицы. Я бежал по Шестой линии Васильевского острова, не видя ни тротуара, ни людей, и топот моих ног преследовал меня.
«Если ее нет, с кем я так долго говорил? Кого так близко чувствовал?»
Я очнулся от того, что услышал звук непрерывного звонка за их дверью и осознал, что это я упрямо давлю пальцем на пластмассовую кнопку. Я отпустил ее, и звон прекратился. Затем я услышал шаги.
Открыла Настя.
И будто кто-то рывком передвинул меня во времени. Все стало ярко, контрастно, выпукло. В одно мгновение.
Она изменилась за этот год, выросла сантиметров на десять и была явно выше Елены Васильевны. Ей было теперь около пятнадцати лет. Вместо прежнего колокольчика ее волосы, ставшие много длиннее, были собраны на затылке в валик, что делало ее старше и от чего в ней уже проскальзывало что-то взрослое, женское. Она не была прекрасна, как была прекрасна Ирина, она не была даже хорошенькой, какой я ее запомнил – острые колени, острые локти, лицо бледное, немного вытянутое, в мелких веснушках. Но меня удивило неожиданное преображение этого лица: как и у Ирины, у нее появились, словно легкие воздушные тени, темные полукружья и над, и под глазами. И в этих полукружьях было сосредоточено что-то очень важное, какая-то особая таинственная красота.
На девушке голубело короткое платьице, надетое без пояска, и его просторность делала и без того худую фигурку еще тоньше. Но я сразу уловил в ее взгляде на меня появившуюся в ней властность. И это было самой главной переменой, которая в ней произошла. Потому что это была внутренняя, глубинная работа.
Она стояла в дверном проеме, слегка расставив тонкие ноги и не пропуская меня в квартиру.
– Что тебе надо? – спросила она.
Я молчал.
С минуту мы смотрели друг на друга.
– Не входи! – жестко приказала она.
Повернулась и ушла в комнату.
Я не двигался.
Она появилась так же стремительно, как и ушла, держа в руке толстую тетрадь.
– Прочти! – сказала она, рывком протянув ее мне. – И повесься! Ты должен повеситься! Это – условие!
Дверь передо мной с сильным ударом затворилась.
Я остался на площадке один.
17 декабря
Предчувствие… Звук, долетевший из будущего, таинственно, неясно, едва различимый… Луч, скользнувший по снегу…
Что со мной?
Бродила по улицам и набережным. Город притих в полупрозрачной дымке, и от инея – сказочный. Приходят мысли о том, что эти дворцы кто-то когда-то увидел в своем воображении впервые. А прежде их не было нигде. Хорошо и уютно. Но вдруг, как мгновенная вспышка, сердце охватывает догадка, будто я не случайно хожу здесь, а кого-то ищу. И не могу найти. Я всегда любила одиночество и эту тихую печаль, словно бы разлитую в воздухе, за которой, чудится, озарится что-то прекрасное.
Чего я жду? Вот уже полгода, как Юра появился в моей жизни. Мама говорит: мы очень красивая пара. Она его боготворит. Ей всегда надо кого-то боготворить. Вчера Настя вдруг ляпнула перед сном: «Он тебе скоро предложение сделает!» – «С чего ты взяла?» – спросила я. «Увидишь!» – сказала она хитрым голосом и ушла. Я разволновалась и долго стояла у окна, ничего за ним не видя. И неожиданно возникло ощущение, будто я приехала в метро на конечную станцию. Все выходят. И мне надо выходить. Но зачем я сюда приехала, я не знаю. Здесь нет ничего особенного. Здесь все так же, как и на всех других станциях. Только эта станция конечная.
22 декабря
Свершилось!
Я – невеста! По-английски – фьянсей, по-французски – фьянсе. Ни одной рокочущей буквы. Что-то легкое, воздушное, окутанное облаком. Вот я теперь и есть это легкое и воздушное. Я выхожу замуж. Сегодня Юра сделал мне предложение. Он сделал его, как и всё в своей жизни, обдуманно, взвешенно, соблюдая принятые правила и приличия. Меня подобная скрупулезность смущает, как и слово «невеста» по отношению ко мне. Мне легче представить себя женой. Впрочем, то, что мы поженимся, решилось позавчера, и теперь можно было обойтись без официального предложения. Но он так захотел, и это, конечно, ему в плюс.
Мы были предупреждены о часе его визита к нам заранее, чтобы подготовиться. И нарядились, как могли, нацепили украшения, убрали квартиру; что валялось, где попало, распихали подальше от глаз. А мама надела целые колготки и свои бриллианты. Эти бриллиантовые серьги ей подарил папа, когда в одной из гонок занял первое место. Название гонки я забыла, но в памяти осталась светлая картинка: я стою в солнечной комнате у окна, серьги лежат на моей ладони, и меня приводит в восхищение то, что эти крохотные сверкающие капельки и есть самые дорогие в мире камни.
Ровно в семь вечера, секунда в секунду – он, наверное, стоял на площадке и следил за стрелками, – раздался звонок в дверь. Открыла мама, а не я, – это тоже было обговорено заранее. Для чего? Мы скоро узнали. Юра вошел с букетом красных роз. Я люблю все цветы, но особенно лилии. Но он сказал, что для такого случая полагаются розы. Он был очень торжественный: в черных, идеально начищенных туфлях и в распахнутом пальто, под которым переливались блеском искристый темный костюм, белый воротничок рубашки и черный галстук-бабочка у подбородка. Все наше женское царство выстроилось в ряд, словно на параде. И наступила долгая пауза, когда никто не знает, как себя вести. Настя прыснула со смеху, мама толкнула ее локтем, и Юра заговорил. Он начал громко и бодро: «Однажды, войдя в эту дверь, которую вы, Елена Васильевна, только что мне открыли, я впервые попал в ваш дом. Входя куда-либо в первый раз, мы не знаем, что нас там ожидает. Не знал и я, что найду здесь свою судьбу в лице вашей дочери. И вот я пришел сделать ей предложение». Я вдруг услышала, как колотится мое сердце, и поняла, что волнуюсь, оттого что в жизни моей происходит большая перемена. «Уважаемая Елена Васильевна! – продолжал мой жених. – Прошу у вас руку Ирины!» С этими словами он наклонил голову, приблизился к маме и преподнес букет. Мама посмотрела на Юру снизу вверх – она была такая крохотная по сравнению с ним, – поднялась на цыпочки и поцеловала его, измазав помадой и пролепетав: «Юрочка!» – впервые без отчества. После чего расплакалась в три ручья. Поскорее сели за накрытый стол, выстрелили шампанским и от пережитого волнения жадно набросились на еду. Мама была в восторженном состоянии, поминутно вскакивала с места, обнимала то Настю, то Юру, то меня, вдруг повыдергивала из своей высокой прически шпильки, так что волосы упали по ее спине до самого пола, и стала подходить по очереди ко всем иконкам, развешанным в наших комнатах, целовала каждую и со слезами шептала: «Боже, как много ты даешь нам! Как ты милосерд!» И все оправдывалась перед кем-то невидимым: «Вы ведь не осуждаете меня? Это ведь от счастья!» Настя объелась шпротами. Я неожиданно сильно захмелела и у меня разболелась голова. В половине десятого Юра ушел. Завтра он уезжает в командировку, и ему надо хорошо выспаться.
Сейчас поздний вечер. Мама спит, Настя рисует. Немного грустно. Как будто в красивой мелодии не хватает одной ноты. Хотя, если подумать, разве все это могло быть иначе?
8 января
Две с половиной недели не вела записей. В моей жизни случилось что-то ужасное… Или прекрасное… Этот вопрос мучает меня. И столько дней прошло с того позднего вечера; остался позади праздник Нового года, блеск наряженной елки, а я все не могу вернуться в прежнее состояние покоя, и ответа на вопрос нет.
Двадцать девятое декабря началось для меня как-то сумбурно. Не зазвенел будильник, и я проспала на работу. Всегда звенел, а в это утро не зазвенел. Оказалось, не был заведен. Странно! На работу все же успела, но осталась без завтрака. После обеда подошел ко мне мой патрон с бумагами, подсел рядом, начал что-то объяснять и вдруг положил ладонь на мое колено. Я не стала снимать его ладонь, мне это почувствовалось невозможным – взять своей рукой его руку, оторвать от колена и убрать прочь, – просто сказала: «Не делайте этого!» Он смутился, ни разу не видела его таким растерянным, пролепетал: «Прости, пожалуйста!» – и ушел к себе в кабинет. Я решила, что работа моя здесь кончена и надо подыскивать другое место. Но тридцатого утром он поставил мне на стол большую коробку конфет и, виновато улыбаясь, сказал: «Что я мог поделать, если у тебя такие красивые ноги. Ты ведь не обиделась?» Я ответила, что не обиделась, и мир был восстановлен. Но это уже тридцатое. А двадцать девятого после работы я встретилась с Юрой. Поужинали в кафе и пошли в кинотеатр – обожаю это длинное слово. Предновогодний Невский сверкал гирляндами огней; мы шли под руку, Юра объяснял мне устройство бегущей рекламы, и почему-то до слез хотелось счастья, волшебного и беззаботного, как его хочется в детстве. Перед сеансом он угостил меня мороженым, но лакомиться пришлось наспех; открыли зал, и зрители устремились к рядам кресел. Фильм мне не понравился – длинный и скучный. Юра обнял меня за плечо и нежно целовал в щеку, когда на экране целовались. Картина закончилась около десяти. У выхода из кинотеатра под аркой от сильного мороза клубился туман. Я сказала: «Можно меня не провожать». Если бы не эта фраза!
Я была в ста шагах от дома на набережной канала, когда кто-то шепнул возле моего уха: «Посмотри на другой берег!» Я повернула голову в сторону сада перед Морским собором и словно вдохнула вакуум… За каналом, спиной ко мне, сидел на оледенелой скамье вчерашний парень. Я узнала его, хотя над спинкой скамьи видны были лишь его плечи и голова. И в эту же секунду я поняла, что он сидит здесь с раннего утра, как обещал. На невесомых, испуганных ногах я дошла до нашей парадной и стала в волнении ходить возле нее. Мне показалось, что здесь, за углом дома, мне безопаснее.
Он безумец? Он маньяк? Что все это значит? Как мне поступить?
Я поднялась в квартиру, разделась и долго смотрела в ванной на струю воды, бегущую из крана. Испуг мой не проходил. У меня никак не получалось додумать ни одну мысль до конца… Вчера я не придала значения его словам: мало ли на свете оригиналов, желающих произвести впечатление!.. Сколько же часов он сидит? Если с шести утра, а сейчас половина одиннадцатого вечера… Я вытерла сухие руки полотенцем и прошла в кухню. Дома была только мама. Она подала мне тарелку ленивых голубцов и стала рассказывать о жизни тропических стрекоз. Но я не слушала ее фантазии. На улице градусов двенадцать мороза… Впрочем, двенадцать было днем. Сейчас гораздо больше!.. Не одолев и половины положенной мне порции, я скрылась в своей комнате.
«Любовь? – спросила я. И возмутилась: – Какая может быть любовь! Зачем? У меня есть жених. Я люблю только моего жениха!»
Вдруг я кинулась в прихожую и стала быстро натягивать на ноги сапоги. Мне захотелось – и так нестерпимо! – сейчас же увидеть, как выглядит эта любовь, лишняя, чужая, безответная, но любовь ко мне.
«Куда ты собираешься?» – спросила мама, войдя в прихожую из кухни. Я не нашлась, что ответить. «Ириша! – испугалась она. – Ты какая-то взволнованная… Вы поссорились с Юрой?» – «Нет», – ответила я. «Ты не обманываешь?» – «Нет. Я скоро приду». – «Но ты только что с улицы!» – на ее лице были написаны недоумение и тревога. «Мама! – с трудом выговорила я. – Один мой знакомый… Если я не обозналась… Он очень замерз в саду у собора. Ему надо будет отогреться у нас… Минут двадцать». Я произнесла это и только тогда сообразила, на что решаюсь. «Ну конечно! – обрадовалась мама. – Сейчас поставлю чайник и достану варенье. Как его зовут?» Но я уже выскочила на площадку, накинув дубленку и зачем-то прихватив сумку. «Возьми себя в руки! – приказала я себе. – Его не может быть в твоем доме никогда!» И стала спускаться по лестнице, поправляя шарф и застегивая на ходу пуговицы.
Мне показалось, что мое сердце спокойно, но едва я вышла на набережную и открылся вид на собор и сад, как волнение охватило меня с ног до головы. Я решила проверить: там ли он еще? И опустив голову, словно я прогуливаюсь просто так, без цели, пошла по своей стороне канала. «Посмотрю вправо и обнаружу, что скамья пуста, – уговаривала я себя. – И поверну обратно – доедать голубцы!» Тут я поняла, что нахожусь напротив скамьи. «Ушел!» – сказал я, вложив в это слово всю волю, сказала не только себе, но и разделявшему нас льду канала, и снегу, и собору с высокой колокольней, и взглянула в полутьму деревьев… Неподвижная фигура одиноко чернела на скамье.
В бешеном волнении я вернулась назад, взялась за ручку двери в парадной и, вместо того чтобы отворить дверь, с силой оттолкнулась от нее. И в этот момент мне почудилось, что реальная жизнь кончилась и начался сон…
Все передо мной искристо мерцало – гранит, перила мостов, снежные отвалы. Я быстро шла по аллее. Вдруг я замедлила шаги и остановилась. «Не мертв ли он?» – подумала я, холодея до кончиков волос. И подошла. Первое, что я сумела различить, было почерневшее от мороза лицо, которое смотрело на меня снизу вверх блестящими глазами. Оно существовало отдельно от темноты воздуха. Кисти рук были заложены в противоположные рукава нейлоновой куртки, ноги уперты в снежный наст. Он сидел, наклонившись вперед и положив локти на колени. Пар обрывками клубился возле его губ. Я села на скамью, но не рядом с ним, а поодаль. Сердце мое колотилось у горла. «Я боюсь вас», – сказала я, преодолев в груди ком удушья. Он не ответил; медленно – это стоило ему большого усилия, повернул лицо ко мне… «Я очень замерз», – наконец проговорил он глухим голосом. Вдруг стало слышно, как потрескивают деревья. Собор меж ветвей, отовсюду подсвеченный прожекторами, отодвинулся во тьму. Словно кто-то на гигантской подставке откатил его. И мы остались одни наедине со снегом и темнотой. Никого не было рядом с нами. «Я случайно зашла сюда, – сказала я. – Я могла не прийти вовсе» – «Я все равно ждал бы вас, – ответил он. – Я знал, что вы придете». – «Почему знали?» – спросила я. «Вы родились для меня, – сказал он. – Мне надо было только найти вас. Я нашел». Вчера он произнес те же слова. Но сегодня они имели другую цену, их уже нельзя было истолковать иначе, как признание в любви. «Разве можно после такого признания вести его к нам домой? – мучительно решала я в своем полусне. – Но как уйти теперь, когда я знаю, что он сделал с собою ради меня? Как теперь встать и покинуть его?» Но тут я задала другой вопрос: «Хочу ли я проститься с ним навсегда? И разве смогу я теперь убедить себя, что ничего не было?» Я встала и осмотрелась, не понимая, куда деть сумку. «Пойдемте! – сказала я. – Вам надо согреться». Он поднялся со скамьи и совершил первый шаг неуверенно, покачнувшись на прямых, почти негнущихся ногах. Я пошла рядом с ним, и странные мысли замелькали в моей голове: «Что я делаю! Я веду в мой дом мужчину, который только что объяснился мне в любви!» Когда мы остановились возле двери квартиры, я почувствовала себя грешницей.
Мама была разряжена в зеленый костюм, лакированные туфли, и на шее у нее сверкало янтарное колье. Страсть переодеваться несколько раз на дню осталась у нее от прежних лет: папа любил эти внезапные смены образов. Он хотел не просто смотреть на нее, но восхищаться ею. И она могла в будний день с утра сделать для него потрясающую прическу и надеть такой сногсшибательный туалет, в котором можно идти в оперный театр или на званый вечер, и при полном парадном блеске, на каблуках и в драгоценностях, готовить на газовой плите овсянку, помешивая ее ложкой в кастрюльке. В этом было что-то трогательное. Но после его гибели ее страсть к переодеваниям приобрела болезненную форму. Словно так она пыталась хоть ненадолго войти в прежние воды. Поскольку сейчас должен был появиться гость, тем более ей незнакомый, она тут же поспешила нарядиться. Однако облик вошедшего не на шутку смутил ее. Она долго осматривала его и вопросительно взглянула на меня. Вид у него действительно был страшный – темное лицо, иней на волосах, он едва шевелил окоченелыми руками. Не получив от меня ответа, она боязливо тронула его лицо пальцами и в ужасе вскрикнула: «Вы как лед! Вас немедленно надо отогревать!» И тут ее кипучая натура получила поле для деятельности. Начались поиски водки, вина, меда, грохотала горячая вода, наполняя ванну, варенье выливалось из банок в вазочки и розетки. И все это под аккомпанемент одного и того же вопроса ко мне: «Почему молодой человек так страшно замерз?» Я несла немыслимый бред, но ей не так важно было узнать, из-за чего молодой человек замерз, как поухаживать за ним, проявить сострадание. Она непрерывно должна была кому-то отдавать свою любовь, она задыхалась от обилия любви в своем сердце, если никто не желал принять ее любовь. От ванны он отказался наотрез – видно было: он стеснялся своего состояния – и все хотел что-то объяснить мне, но я знала, что мне нельзя оставаться с ним наедине в этих стенах, где Юра не раз целовал меня и где все готовилось к моей свадьбе. Я отвела его в Настину комнату, усадила в кресле возле батареи парового отопления и принесла большую фарфоровую пиалу, полную горячего чая с вином и сахаром, а мама из своих рук стала поить его, подсев рядом. А затем случилось непредвиденное: он уснул. И я с ужасом поняла, что его придется оставить у нас до утра и что, для того чтобы его отогреть, предполагаемых мною двадцати минут никак не хватит. В довершение всего вернулась Настя из художественной школы и, обнаружив чужака в своей комнате, устроила бурный скандал. К счастью, мама приняла мою сторону.
Потом мы сидели в кухне втроем. Настя смотрела в тарелку и в знак протеста ела молча. Я тоже молчала. Зато мама говорила без умолку. Она говорила о том, что, конечно, молодого человека глядя на ночь никак нельзя выгнать на улицу, что разбудить его и выставить на мороз – великий грех и что мы должны проявить милосердие и гостеприимство. Она вспомнила Христа, Евангелие, рождественские ясли и вдруг, прервав монолог на самой возвышенной ноте, как ни в чем не бывало обратилась ко мне с интересным вопросом: «Ириша, а почему молодой человек так страшно замерз?» – «Он ждал кого-то, кто должен был прийти в сад, – сказала я. – Для него это было важно». – «Какая редкая верность! – восхитилась мама и, подумав, добавила: – Но так чудовищно остудиться!.. Накрою его одеялом!» Едва мама исчезла за дверью, я заговорила с сестрой: «Не обижайся, пожалуйста! Я не могла поступить иначе». Настя упорно молчала, даже не подняв на меня глаз. Вернулась мама и торжественным шепотом провозгласила, что гость спит и что она накрыла его ватным одеялом, погасила верхний свет и включила ночник. Настя нарушила молчание одной-единственной фразой: «Добавки можно?»
А затем сразу наступила ночь. Мама легла в своей комнате, а мы с Настей у меня. И квартира погрузилась в темноту. Настя лежала, повернувшись ко мне спиной и поджав к животу ноги, нагло перетянув на себя почти все одеяло и завернувшись в него, как в кокон. Я тоже, как и она, поджала ноги к животу и лежала рядом с ней, повторяя своим телом изгиб ее тела. Я знала, что она не спит. «Настя! – прошептала я. – У меня не было другого выхода». Она изобразила храп. Я легонько дала ей коленом под зад. Она сейчас же лягнула меня пяткой. «Настенька!» – прошептала я ей в затылок и погладила ее по голове. Она отбросила мою руку. Тогда я опять дала ей коленом под зад. Она сейчас же лягнула меня, потом быстро повернулась ко мне лицом. «Ты что, влюбилась в него?» – спросила шепотом. «С чего ты взяла?» – испугалась я. «Ты сегодня какая-то…» Она не договорила. «Какая?» – затаила я дыхание. «Ненормальная. У тебя даже глаза дурацкие». – «Обыкновенные глаза. Как всегда», – сказала я. «По-моему, он очень противный, – прошептала Настя. – Худой. И лицо темное!» – «Он на морозе почти двадцать часов просидел», – сказала я. «Он что, сумасшедший?» – удивилась Настя. «Я ничего о нем не знаю», – созналась я. «Зачем же ты его привела сюда?» – спросила Настя. «Потому что он из-за меня на морозе сидел», – сказала я и подумала: «Что я говорю!» – «Из-за тебя?! – изумилась Настя. – А зачем?» – «Если бы я знала ответ! – соврала я и, чтобы изменить тему разговора, спросила: – Как дела в художественной школе?» – «Натюрморт рисовали, – сказала Настя, зевая. – Глиняный горшок и ломтик арбуза с косточками». – «Получилось?» Она не ответила, о чем-то думала. «Ты его утром выгони! – вдруг заявила она категорически. – Он мне не нравится. Или завтра все расскажу Юрочке». – «Расскажи!» – разозлилась я и повернулась к ней спиной, сдернув одеяло на себя. «Ну хорошо, не расскажу, – смилостивилась Настя, по сантиметру отвоевывая одеяло в обратную сторону. – Только ты его выгони, и пусть он больше к нам не приходит!» Мы надолго замолчали. «Настя! – тихо позвала я, повернувшись к ней и осторожно тронув ее за плечо. – Почему он тебе так не понравился?» Но она уже спала.
А я и не пыталась уснуть. Я легла на спину и стала смотреть в потолок. Потолок был темен, но все же различим и от густоты сумрака казался далеким. Боковым зрением я видела светлые блики на папиных спортивных кубках. Они в три ряда стояли на настенной полке, как при его жизни. Прежде эта крохотная комната с одним окном во двор была его рабочим кабинетом, а я жила вместе с Настей. После его гибели мы долго не могли заходить сюда и оставили здесь все как есть. Так потребовала мама. А потом, однажды, когда никого не было дома, я пришла в эту комнату, постояла у окна, глядя на облака, которые медленно плыли над крышами, и вдруг поняла, что это
Я смотрела в потолок, и множество бессвязных картин возникало в моем воображении. Эти картины плыли сами по себе, меня не затрагивая. Но при том, что они ничего не значили, от них исходило тревожное состояние угрозы и новизны. Словно я должна была завтра уехать в далекий город, где никогда не бывала, и неизвестность томила меня. И вдруг я поняла, отчего это напряжение… В нашем доме ночевал мужчина. Впервые после того, как не стало папы! Юра никогда не оставался у нас на ночь. И мы привыкли ночами в одних сорочках, а то и в трусиках ходить в туалет, сидеть в таком виде на кухне и жевать что-нибудь, если в бессонницу хотелось поесть, мы никогда не закрывали задвижку в ванной комнате. И вот всего в нескольких метрах от меня спал молодой мужчина. И так близко от меня билось его чужое мужское сердце и дышали чужие сильные легкие… Я спустила ноги на коврик и подошла к окну. За стеклом блестела ночь. На крышах торчали палки телевизионных антенн. И хоть мужчина находился в соседней комнате, мне почудилось, что им заполнена вся квартира и что куда ни пойди везде будет ощущаться его присутствие. «Настя права: завтра распрощаюсь с ним навсегда», – подумала я и почувствовала, что мне немедленно надо сказать ему об этом, и пусть он уйдет прямо сейчас. «Надеюсь, вы достаточно согрелись, чтобы покинуть наш дом?» – в мыслях произнесла я. И тут моя решимость разом улетучилась. Но не из боязни перед ним, а оттого, что я поняла, что вру себе и что хочу я подойти к нему вовсе не для того, чтобы разбудить и выгнать его, а для того, чтобы окончательно убедиться, что он чужой. И расстаться с ним ничего не стоит. Неслышно я приблизилась к порогу Настиной комнаты и из темноты коридора через проем открытой двери заглянула внутрь.
Освещенный слабым светом ночника, он спал в кресле у батареи парового отопления. Одеяло, которым мама укрыла его, сползло на пол. Он полулежал, откинувшись головой назад и отставив одну ногу для упора. Правая рука его покоилась на подлокотнике кресла, свисая кистью; левая, изогнутая в локте, была заложена назад за голову. А позади него вспыхивала в полутьме новогодняя елка, разукрашенная стеклянными шарами и серебристыми нитями дождя, которую мы наряжали всем семейством впервые вместе с Юрой.
«Чужой! – сказала я себе. – И любовь его чужая. Мне не нужно этой любви!»
Ступая босыми ногами по паркету, я вошла в комнату, почему-то не боясь того, что он может проснуться и увидеть меня рядом в одной ночной сорочке. Я даже никаких слов не заготовила на этот случай, и неожиданно меня объял смутный трепет: первый раз я видела так близко спящего молодого мужчину, но не вообще молодого мужчину, а мужчину, который любил меня отчаянной сумасшедшей любовью и с которым мы находились в полутемной комнате одни. Он был одет в шерстяные брюки и грубый свитер. Мама дала ему домашние тапочки, когда он разувался в прихожей. С левой ноги тапок слетел на пол, и видна была крупная ступня в черном носке. Лицо его было спокойно, но дышал он неровно. Я взяла ночник и поднесла свет ближе к его лицу… Небритые щеки, длинные ресницы, в волосах много седых. «Вы родились для меня», – услышала я в его горячем дыхании, таком близком сейчас к моим пересохшим губам. Я поставила ночник на место и вышла из комнаты, все же оглянувшись напоследок. Кисть его руки, свисавшая с подлокотника кресла, показалась мне очень красивой; от запястья к указательному пальцу тянулся белый изогнутый шрам.
«Почему я не укрыла его одеялом? – подумала я, укладываясь в постель рядом с Настей и нервно улыбаясь от внезапного безотчетного счастья. – Потому что это было бы проявлением заботы о нем, – ответила я себе. – В спящем возлюбленном есть что-то от маленького ребенка», – сказала я всему миру, всем людям, живущим на земле, входя в сверкающий зал стеклянного дворца и медленно поднимая восторженный взгляд.
О, сколько здесь было света! Как сияли белые колонны, поддерживая высокий потолок, как блистал стеклянный пол! И все это было сотворено из… льда. Я шла в подвенечном платье сквозь огонь бликов, и длинный газовый шлейф легко скользил за мной. Впереди, в конце зала, была сквозная арка, а за нею синела вода. Я вошла под свод арки, обернулась и вдруг увидела, что весь этот великолепный зал, в котором я только что находилась, – это одинокий ледяной остров, плывущий по густой ясно-синей воде. А воде той конца нет ни в ширину, ни в глубину. Но он, мой возлюбленный, он где-то рядом, невидим, неслышим, смотрит на меня, внимает мне. «Тебе нравятся мои волосы?» – спросила я его, отстегнув на затылке заколку. Волосы мои темными волнами хлынули на лед… И мгновенно в страхе я проснулась.
Что-то упало в прихожей. Накинув халат, я вышла из комнаты. В коридоре была полная тьма, и в ней ясно слышалось тяжелое человеческое дыхание. Я включила свет, с трудом найдя рукой выключатель.
Какое-то время мы смотрели друг на друга. Он сидел под вешалкой на корточках и зашнуровывал на ноге сапог. «Простите меня, – хрипло произнес он. – Я заболел». Он поднялся на ноги и схватился за стену. Кровь отлила от его лица, а глаза блестели, как при высокой температуре. «Я не гоню вас», – сказала я. «Не хочу быть больным в вашем доме», – ответил он, протянув мне руку, чтобы проститься. Я взяла его руку… У него было, наверное, сорок. «Давайте вызову “неотложную помощь”», – предложила я. Но он стал спиной отодвигаться к двери, повторяя: «Я вернусь! Я не могу не вернуться! Не выходите замуж! Только светлое! И никакой тьмы…» Он не сразу открыл замок, но вот дверь захлопнулась, и он исчез. В состоянии нереальности происходящего, все еще не стряхнув с себя странный сон, я прошла в Настину комнату. В ней еще чувствовался запах, принесенный им, но самого его уже не было. Пустое кресло возвышалось возле батареи парового отопления. Я подошла к новогодней елке, потрогала ее зеленые лапы, и вдруг мне стало легче, оттого что он ушел и его больше нет здесь.
– Елочка! – прошептала я. – Ты такая красивая! Ты ведь принесешь нам счастье?..
Я постелила Настину кровать, разбудила сестру и, полусонную, отвела в ее комнату.
«Ушел?» – спросила она, укладываясь поудобнее. «Ушел», – ответила я. «Слава богу!» – пробурчала Настя. Я погасила ночник и вернулась к себе. Мне хотелось побыть одной.
Я лежала в постели и пыталась обдумать происшедшее. И опять мысли рвались на середине, и ни одну мысль я не могла додумать до конца. «Слава богу! – повторила я Настины слова. И добавила: – Весной выйду замуж за Юру и в новой квартире начну новую жизнь, – и подумала: – Где он сейчас в такой мороз и с такой страшной температурой, один в ночном городе?..»
Проснулась рано со светлым чувством, что завтра Новый год. И хоть можно было еще поваляться, все же встала, умылась и, бодрая и голодная, прошествовала к Насте. Но едва я вошла к ней, как меня охватило сиротливое чувство утраты: комната показалась мне опустевшей. И это смутило меня. А потом была коробка конфет от моего патрона, радостный предновогодний день, шутки, разговоры, пожелания, комплименты, и я старалась всецело отдаваться этому праздничному веселью, но смущение не отпускало меня, и я все время, сквозь эти шутки, разговоры и веселье думала о нем. Но что я могла думать о нем? Я совсем ничего о нем не знала. Он мелькнул, как метеор, и исчез.
Отпраздновали Новый год, чокались шампанским, до отвала наелись вкусностями, Юра подарил мне палехскую шкатулку, в которую сюрпризом была положена целлофановая упаковка с красивыми колготками.
21 января
Утром позвонил незнакомый человек, старый, судя по голосу, и спросил Ирину. Я ответила: «Это я!» Сказал: «Прошено передать привет. А кто передает – лежит в больнице».
И ничего больше.
В трубке гудки.
Как молния через небо!
Ноги мои ослабли.
Весь день ходила в таком волнении, что воздуха не хватало надышаться! Если бы я знала, где эта больница!
Вечером зашел Юра. Притворилась уставшей и наврала, что хочу лечь спать. Он пожелал спокойной ночи и, откланявшись, напомнил, что завтра идем покупать люстру.
Я лихорадочно поддакнула и поцеловала его в щеку.
Зачем я его поцеловала?.. Только потом поняла: в благодарность за то, что он сейчас уйдет и оставит меня наедине с
Сердце колотилось, как сумасшедшее!
Пошла в сад возле собора.
Сад был почти пустой.
Села на ту скамейку, на которой он ждал меня.
Что со мной происходит? Это ведь я уже изменяю!
И вдруг столько жизни хлынуло навстречу, словно жить придется на сто лет больше! Жизни новой, таинственной, не той, что я планировала, и не той, которой жила до сих пор.
22 января
Пять часов без отдыха ходили с Юрой по универмагам. Были в Гостином дворе, ДЛТ, Пассаже, осмотрели целую кучу специализированных магазинов, но люстру так и не купили. Кроме того, заворачивали во все строительные и сантехнические отделы.
Юра говорил без остановки. В ванной комнате он планирует повесить огромное зеркало, непременно овальное, а не с прямыми углами. В спальне – установить светильники в виде свечей с особенной электрической регулировкой, позволяющей делать сумрачный интимный свет. Еще он придумал поставить динамики магнитофона в головах кровати, чтобы мы могли наслаждаться музыкой в постели! Он уверен, что у нас все должно быть самое лучшее.
Торговые залы, лестницы, двери лифтов, кассы, прилавки и витрины нескончаемо плыли мимо нас. В толпе покупателей было душно: Юра расстегивал пальто. Он находился в восторженном состоянии и хотел, чтобы и я испытывала восторг. Глаза его сияли. Когда мы осматривали очередную вещь, он подолгу читал инструкцию, спрашивал, кто производитель, хорошо ли продается эта модель, на какой срок дается гарантия, но каждый раз что-то оказывалось не так, как ему хотелось, и мы шли дальше, и он говорил мне: «Солнышко, я в этом разбираюсь». После того как он сделал предложение, он стал называть меня «солнышко».
Я держала Юру под руку и думала о
Его последние слова были «Не выходите замуж!»
25 января
Дом… Что это? Неприступная крепость? Храм? Жилище? Кладовая памяти: фотографии, письма, дневники? Обиталище сокровенных чувств, утаенных от посторонних глаз? Место нежности и тревоги?
Странная фантазия!..
Один за другим возникают передо мной дома как воспоминания, как мечты, как обрывки сновидений…
Дома́ темные, без огней, без человеческих силуэтов в окнах за занавесками – и другие, сверкающие праздничной иллюминацией…
Дома тяжелые, пугающие, с толстыми стенами на прочных фундаментах – и легкокрылые, как сказочные дворцы в детских книжках…
Дома, наполненные весельем, и дома пустые, беззвучные…
Таинственно они разбросаны по планете.
Где они прячутся и, сами того не ведая, ждут меня?
Мне чудится, что, взлетев среди ночи высоко над землей, я угадываю их во тьме. И до меня доносится их осторожный шепот:
– Она нашла нас! Готовьтесь встретить ее!
– Но кто она, откуда и что ищет?
– Она ищет свой дом.
Я иду через анфилады комнат, взбегаю по нескончаемым лестницам, теряюсь в пустых коридорах. Что я делаю здесь, кого надеюсь увидеть? Это не мои дома! А я все иду, и нет сил остановиться. Неужели я не сама иду, но кто-то ведет меня, подталкивает в спину: направо! налево! вверх! Что, если он не добр, тот, который подталкивает?.. И где же мой дом, один-единственный, озаренный изнутри и снаружи светом, наполненный радостью и детскими голосами?
Глупая девочка! Ты должна создать его сама. И он будет твоим.
Но я хочу любви! Чистой, прекрасной, вечной!
И вдруг ответ:
– Разве она уже не пришла к тебе?
8 февраля
Он позвонит, я знаю. И я жду звонка. Но разве можно мне ждать звонка от него? Вчера поймала себя на том, что волнуюсь при каждом взгляде на телефон.
Наступил февраль, месяц холодный, с короткими днями и долгими ночами. На работе у всех депрессия. Сонные дамы опиваются черным кофе и объедаются шоколадом. Разговоры только о болезнях. Мама тоже хандрит. Для нее это обычное явление в темное время года. Зато Юра полон энергии и постоянно что-то покупает для нашей квартиры. А я стою в центре этого коловращения и понимаю, что никуда не могу себя приладить. Остановилась и жду. Но что я хочу услышать из своего будущего? Мы виделись три раза, впрочем, первый, на вокзале, не в счет, а теперь мне кажется, что моя жизнь без него будет неполной. Но как он может стать частью моей жизни, если я выхожу замуж?! Или этого не случится? А что случится? Зима, зима, проходи скорее! Так хочется увидеть деревья в зелени, надеть легкое платье, туфли на каблуке и почувствовать щекой тепло солнца! Словно расцветшая природа сама ответит на все вопросы. Но какою я буду к тому времени? Эта тетрадь, в которой я пишу… Я перед нею одна. Смотрю сама в себя. И себя не вижу.
12 февраля
Телефон зазвонил сегодня утром. Так рано в нашей квартире звонки не раздаются. Я собиралась на работу, была в сапогах и шапке. Сердце мое наполнилось смутным предчувствием. Когда я сняла телефонную трубку, я уже знала: услышу его голос.
– Вы меня узнаёте? – спросил он.
– Да, – тихо произнесла я. – От вас звонил человек. Мы с мамой хотели навестить вас в больнице.
– Вы не вышли замуж?
– Нет, – ответила я.
Он вдруг сказал:
– Спасибо.
Я не ожидала, что он так ответит.
– Я хочу вас увидеть, – быстро заговорил он. – Сегодня. Не отказывайте мне!
– Я освобожусь только в пять, – сказала я. – Если бы вы позвонили двумя минутами позже, вы бы не застали меня дома.
– Знаете деревянный мост через Кронверкский проток? – спросил он. – У Петропавловской крепости.
– Знаю, – ответила я.
– Он ведет с берега на остров, к входным воротам крепости. Я приду на этот мост к шести.
– Хорошо, – ответила я.
И в состоянии сильнейшего возбуждения – я едва могла дышать – вышла из квартиры.
Людей на остановке было много. В темноте февральского утра их объединяло ожидание трамвая. Не было слышно человеческих голосов, возгласов, смеха. В лучах фонарей беззвучно двигались фигуры, освещались лица, пар изо рта.
«Это –
Я пришла на мост без четверти шесть. Мне хотелось прийти первой. Если бы он пришел первым, я бы не знала, как к нему подойти, что сказать. Я отдавала первое слово ему. Почти стемнело. Я облокотилась на перила и стала смотреть с этого деревянного моста на другой, громадный, железный, с длинными пролетами, уже весь в огнях, устремленный через Неву на тот ее берег. Мама всегда называла его по-старому: Троицкий, а не Кировский. Река была во льду, и лишь на самой ее середине чернела полоса воды. Там копошился маленький буксирчик, двигаясь то в одну, то в другую сторону. И я подумала: как он, такой крохотный и слабый, выберется в темноте из этой ловушки?
Сердце мое стучало так громко, что мне казалось: каждый проходящий мимо меня человек слышит его.
– Ирина! – тихо прозвучало за моей спиной.
Я даже не почувствовала, как он подошел, как оказался рядом.
Я обернулась. И эта первая секунда, в которую я его увидела – и так близко! – смутила меня. В моей памяти сохранился другой образ.
Он стоял позади меня, чуть приподняв правую руку – неоконченное движение; видимо, хотел коснуться моего плеча. Почему-то от той предновогодней встречи мне запомнилось, что он высок ростом. Но сейчас я заметила, что он не намного выше меня. Мой рост сто шестьдесят четыре сантиметра. Он был, наверное, метр семьдесят. Лицо его сильно осунулось, отчего глаза как бы стали больше и глубже запали в глазницы, и я впервые разглядела, что они серого цвета. Что-то очень болезненное было во всем его облике, в худобе лица и в блеске внимательных глаз.
– Я так плохо выгляжу? – спросил он.
– Похудели немного, – сказала я.
– Пойдемте берегом Невы, – предложил он. – Там просторно и тихо. И там мы будем одни.
Мы перешли мост до конца и побрели по заледенелому снегу под тяжелой крепостной стеной. Мы долго молчали, и он опять почувствовался мне совершенно чужим.
Потом я увидела, что мы уже на Васильевском острове. Было очень холодно, а мы всё шли и шли… О чем-то говорили… Но волнение не покидало меня, и я ничего не запомнила. Мне все время чудилось: сейчас встретим Юру.
И вдруг он сказал мне:
– Я здесь живу.
Оказалось: мы стоим возле его дома.
Мы поднялись к нему на четвертый этаж.
Из окна его комнаты была видна станция метро «Василеостровская», ярко освещенная неоном, и, глядя на нее сверху, я захотела поскорее уйти отсюда, так мне стало не по себе, спрятаться хотя бы в этой станции, чтобы привести сердце в порядок, хотя он предлагал посидеть и хоть немного согреться.
Да, он совсем чужой мне человек, и дом, в котором он живет, почувствовался мне чужим, и комната, в которую мы вошли. Это ощущение чужести – не чуждости, а именно чужести – обжигало меня короткими ожогами.
Я спустилась в метро, и среди людей в вагоне мне стало легче. Проехала одну длинную остановку – туннель идет на большой глубине под Невой. Почему-то подумала, что надо мной сейчас нависает широкое ложе реки, наполненное тяжелой водой, и среди льдов плавает тот маленький буксирчик.
А когда пришла домой, вдохнула запахи нашей квартиры, поужинала с мамой и Настей и наконец осталась у себя одна, сама с собой, что-то со мной случилось странное – мне снова захотелось к нему, в его угловую комнату над перекрестком.
17 марта
Только теперь, когда судьба моя решилась, и обратного пути нет, и мосты сожжены, я могу все записать словами. Будто жила я с момента моего рождения в одной жизни, которую видела далеко вперед, в которой ясно понимала, что со мной происходит и чего мне ждать… И вдруг это знакомое и безопасное разом исчезло. Но при этом я не умерла, а как-то удивительно одним шагом перешагнула в жизнь другую, о которой пока ничего не ведаю и которую даже смутно представить не умею, хотя уже нахожусь в ней.
Любовь…
Я могу сказать: «Я люблю!» Впервые.
Это не выдумка, не мечтания, не сновидение.
Я люблю, и это – несомненно.
Прежнее кончено. Женой Юры я не стану. Сейчас я понимаю: наш брак был бы невозможен. А ведь последние месяцы я только о том и думала – как это произойдет. Я знаю теперь другое: со своей невинностью я рассталась в душно натопленной сторожке среди бесконечного снега, где пахло овчиной и угаром от раскаленной печки. Именно в тот момент я почувствовала, как что-то во мне переиначилось, как меня от ног до головы, до кончиков волос заполнило… не мое. Противоположное. Мужское. И от этого я изменилась вся – не только тело, но и мои чувства, мои мысли. Все в одну ночь стало иным. Но я уже точно знаю: это иное, то, чем я заполнилась в ту ночь, я это ни за что не отдам никому и я этим никогда не пожертвую, какой бы высокой цены мне ни предложили.
Нескладно у меня получилось! Свивала гнездышко по прутику, трудилась, строила – и все сломала. Собирала и растеряла. И сама растерялась. Будто я – не я, а совсем другая личность. Каким-то прежним своим взглядом я пытаюсь разглядеть себя новую. Кто я теперь? Что у меня впереди? И разве не этого я так долго ждала в самой потаенной глубине сердца?
Но я не предполагала, что это может произойти
Как
Не знаю.
Но вдруг буйный вихрь взметнется во мне. И я отрываюсь от земли.
Мой возлюбленный! Я не могу без тебя ни минуты. Если тебя нет рядом, я начинаю ощущать вокруг пустоту, будто воздух стал разреженным и мне нечем дышать. Как это могло случиться так быстро, так внезапно и так бесповоротно? Я думаю только о тебе. Я вижу перед глазами только тебя. Какое ошеломляющее счастье я испытала, когда издали, приближаясь к тебе по снегу, вновь увидела твои черты! Ты рубил дрова возле сторожки. Ты держал в руках треснутое полено, которое хотел разорвать надвое. И тут явилась я, не спавшая, сумасшедшая, вся дрожа от своего невиданного счастья. Еще перчатки забыла в вагоне!
Господи, как сбивчивы мои мысли!
Никогда не писала: «Господи!»
Душа волнуется…
К кому я обращаюсь?..
Еще ни разу я не была так свободна и так безумна!
Одиннадцатого марта он позвонил вечером и пригласил завтра с утра приехать к нему в загородный поселок (сорок минут на электричке по финляндской дороге), где он работает сторожем, – кататься на финских санях. Поехать утром было невыполнимо: до пяти я на работе. И я ответила, что с утра не могу. Он спросил: «Когда вас ждать?» И вдруг кто-то быстро произнес за меня: «К семи». И только положив телефонную трубку на рычаги аппарата, я поняла, что вынесла себе приговор.
Этот день и следующий я провела в мучительных сомнениях. То уверяла себя, что не поеду, потому что – нельзя, и всё! И мне сразу от такого решения становилось легче. Но как только становилось легче, я понимала главное: я хочу его увидеть! Кто помешает мне проститься с ним в девять, в десять, даже в одиннадцать часов! Приехать к семи – вовсе не значит остаться на ночь. Вернуться в город до закрытия метро я успею. Кроме того, не поехать казалось теперь нечестным, так как он станет ждать меня на платформе. И опять я возвращалась то к одному, то к другому решению, наконец окончательно приказала себе: не поеду! И перед концом рабочего дня позвонила маме – предупредить, что, вероятно, не буду ночевать дома, чтобы она на всякий случай не тревожилась. А через час уже катила в электричке средь белых полей, смотрела в мутно замерзшее окно и думала о том, каким будет наше свидание вдали от города, от посторонних глаз – только вдвоем! И как выглядит дом, в котором он живет. И дом его представлялся мне просторным и светлым.
Я увидела его сразу, как только вышла из вагона. Одетый в распахнутый овчинный тулуп, он быстро шагал ко мне по платформе, и, кроме нас двоих, никого вокруг не было.
Я пошла ему навстречу.
Электричка с шумом умчалась, и меня охватило смутное тревожное чувство от непривычной загородной тишины, так мгновенно и сильно сближающей мужчину и женщину.
Мы остановились друг против друга.
Он взял меня за руку и повел через железнодорожные пути.
Мы вошли в вечерний поселок. За заборами высились старинные финские дома, ярко раскрашенные, все в снегу, с башенками и стеклянными террасами; каркала ворона, перелетая с верхушки одного дерева на верхушку другого и сопровождая нас. Солнце клонилось к закату, но было светло.
Я заметила, что мою руку в теплой перчатке он держит голой рукой.
– У вас пальцы замерзнут, – сказала я.
– Они не могут замерзнуть, если в них ваши! – ответил он.
Дом, который он охранял, оказался громадным. Окруженный могучими елями, он встал передо мной, как сказочный замок. Мы вошли сквозь незапертую калитку. Участок был завален снегом по пояс, в сугробах прорыты ходы: в сторону дома и к низкой кособокой сторожке.
Мы направились к сторожке.
Когда дверь захлопнулась за нами, первое, что я ощутила, были полумрак, давящая теснота помещения и тяжелый дух раскаленного угля и овчины. С потолка свисал на проводе пустой электрический патрон. Железная кровать, на которой спали по меньшей мере пять поколений, поблескивала никелированной спинкой возле стены. Старый матрас в заплатах из разноцветной ткани был накрыт ватным одеялом.
– Вы, наверное, голодны? – сказал он приветливо. – Раздевайтесь!
Из единственного окна на стол лился сумрачный свет, освещая стопку книг и приготовленные для нас две тарелки и две чашки с чайными ложками.
И увидев эту крохотную комнатку, вдохнув в себя ее застоялые запахи, я вдруг ясно поняла не умом, а сердцем, что я о нем пока ничего не знаю! Кто он и какую тайну в себе носит? Почему работает сторожем? Каким представляет будущее? Вот он рядом. Я чувствую его дыхание. За этим столом он ест. На этой кровати спит и думает не о ком-то постороннем, а обо мне, как о своей жене! Я его жена… Я вдруг ощутила себя совершенно обнаженной. У меня не было страха, что он что-то сделает со мной насильно. Этого страха не было совсем. Тревога и ощущение обнаженности тела нахлынули оттого, что я вдруг очень ярко почувствовала: он по-прежнему чужой мне, а все, что его окружает, – не из моего мира. И при всей этой болезненной чуждости я – здесь! Приехала сама. И приехала отдать себя. Я эту мысль прятала за семью замками. Я старалась обойти ее стороной. Я пыталась не замечать ее зова. Но я для чего-то сказала маме, что, возможно, не приду ночевать. Теперь это «возможно» значило: здесь и сегодня.
– Я поела на работе, – сказала я. И чтобы поскорее уйти из этих стен, добавила: – А где финские сани?
– В сарае, – ответил он. – Сумку оставьте! Ее никто не тронет.
Мы вышли на двор.
Морозный воздух был прозрачен. Высокие сугробы блестели. Все вокруг дышало чистотой.
И пока он ходил за санями, я твердо решила: в девять уеду!
Он усадил меня на сиденье саней.
– Успеем к заходу солнца, – сказал он, встал позади меня на полозья, толкнулся ногой, и сани покатились по заледенелому насту. Мы свернули налево, и перед нами открылся глубокий обрыв. Дорога, круто шедшая вниз, изгибалась латинским S и исчезала в лесу.
– Держитесь крепко! – крикнул он.
Я никогда прежде не каталась на финских санях, тем более с оледенелой горы по дороге, дважды изогнутой, и я не представляла, что финские сани могут разгоняться до такой скорости. Через несколько секунд все запрыгало, замелькало перед моими глазами. Сани неслись всё быстрее, и тут я увидела, что навстречу нам по склону взбирается крытая грузовая машина, заняв собой почти всю ширину пути, и мы неминуемо врежемся в нее. Но вместо того чтобы закрыть от страха глаза, я широко раскрыла их. Все произошло в несколько мгновений. Визжа полозьями, сильно накреняясь, сани оставили железный фургон сбоку и, взрыхляя снег, по краю обрыва понеслись дальше. Вдали, куда уходила дорога, светлело замерзшее море. По инерции мы домчались до самого берега.
Мы вышли к ледяному простору Финского залива. Сплюснутое солнце висело над горизонтом, почти его касаясь. Оно было из живого огня, но на него можно было смотреть. Несколько человек стояли на берегу, наблюдая закат.
Мы остановились.
Солнце быстро уходило за горизонт. Вскоре половина его уже была скрыта. Потом остался яркий выпуклый край. На наших глазах он исчез.
Когда мы вернулись в сторожку, почти стемнело; вдоль улицы медленно зажигались фонари, предвещая скорую ночь.
Он включил настольную лампу, дававшую свет только на стол, и нас обступили тени.
– Пожалуйста, съешьте что-нибудь! – попросил он.
Я хотела сказать, что в девять уеду, и не сказала.
Пили чай с бутербродами с колбасой и покупными ватрушками.
– Хотите, покажу вам дом? – сказал он.
Я ответила:
– Хочу.
Мы снова оделись и вышли из сторожки.
Теперь я крупно напишу это фантастическое слово:
БЕТЕЛЬГЕЙЗЕ
Слово, которого я прежде не знала и которое сияло надо мной в ту безумную ночь!
Как хорошо иметь крохотное гнездышко, где лишь ты и твоя тайна и никто не мешает своим присутствием, не задает вопросы, не смотрит через твое плечо в твои записи. Только что куранты со Спасской башни Кремля пробили двенадцать раз, и радио замолчало. Еще недавно я стояла рядом с этой башней на Красной площади. И был вокруг другой город. Он назывался Москва.
В квартире тихо, и слышен каждый всплеск воды в ванной. Там – мама. Она любит иногда перед сном полежать в горячей воде, закрыв глаза и перебирая воду тонкими пальцами.
Я одна у себя в комнате. Чувств так много! И руки так полны нежности! Я прежде не знала, что нежность обладает силой! Бетельгейзе…
Мы вышли из сторожки, и миллион звезд разом вспыхнул над нами. Дом-великан выглядел как декорация к кинофильму. Все было серебристо озарено.
– В городе черного неба не бывает, – произнес он, стоя за моей спиной.
– Я знаю только Полярную звезду, – сказала я.
Звезды сверкали так ярко и были так осязаемы во тьме, что меня вдруг охватило ощущение нереальности происходящего.
– А это какая звезда? – спросила я, указывая на большую красноватую звезду. И мой голос показался мне как бы не моим голосом. Словно я другая стояла рядом с собою прежней.
– Бетельгейзе, – ответил он.
– Она так называется?
– По-арабски.
– Я запомню.
Он неожиданно обрадовался тому, что мне понравились звезды. С торопливостью школьника, отвечающего урок, он стал объяснять расположение созвездий.
– Вы учились астрономии? – спросила я.
– По книгам, – вдруг с неожиданным смущением признался он.
И в этом смущении мелькнуло что-то от стеснительного подростка.
С запрокинутыми к небу лицами мы долго бродили по прокопанным дорожкам, и мне стало легче на сердце.
Он достал из кармана связку старинных ключей.
Мы подошли к крыльцу дома.
Когда дверь распахнулась, он вновь взял меня за руку.
Пройдя короткий коридор, мы оказались в большой комнате, сплошь заставленной маленькими кроватками. Комната была озарена полосами голубоватого света от больших, без занавесок, замерзших окон.
Мы проходили из одной части дома в другую, и он рассказывал мне о финской семье, когда-то жившей здесь, а я среди этих просторных комнат и детских кроваток чувствовала только его пальцы, сжимающие мои пальцы. И это было и странно, и прекрасно. Удивительным казалось то, что мы шаг за шагом идем по скрипучему паркету пустого жилища, в полутьме которого слышны наши голоса, идем, взявшись за руки, поднимаемся по деревянным лестницам и говорим о людях, для которых эти стены и лестницы были родными. И меня опять охватило ощущение сна. Точно остался на всем белом свете только один этот дом, и мы в нем, одинокие и еще совсем чужие друг другу, и мне надо решить что-то очень важное.
Вдруг он остановился.
– Хотите увидеть, как пересекаются судьбы людей? – спросил он.
– Да, – ответила я, ухватившись за его вопрос, как за спасение.
Он потянул меня за собой. Мы начали подниматься в башню. И я подумала, что он хочет еще что-то рассказать мне о той исчезнувшей семье.
Мы поднимались в полной темноте, постоянно поворачивая, и только нога раз за разом осторожно нащупывала очередную ступень. Узкая лестница прямыми углами круто шла вверх. Вдруг все осветилось слабым сиреневым светом. Мы встали на верхнюю, застекленную площадку башни. Он распахнул передо мной одно из окон. Морозный воздух хлынул мне в лицо. Прямо на уровне моих глаз белели заснеженные верхушки елей, а за ними в черноте неба горели звезды.
– Знаете, кого я встретил здесь, когда поднялся сюда впервые? – сказал он.
– Кого? – спросила я.
– Вас, – ответил он.
И я вдруг поняла, что все сейчас решилось и, как бы я ни поступила и что бы ни сделала, я буду ночевать в сторожке.
Смятение охватило меня. Так жгучее пламя охватывает дом от первого этажа до крыши. Весь. Сразу. Причем не было никакого страха! Но я ощущала очень остро какое-то новое знание в себе. Оно говорило: сегодня ты станешь его женой и ты уже не властна предотвратить это. Никогда прежде не было со мной ничего похожего. Я только понимала: он очень сильный и он многое может сделать со мною. Словно прикосновения его рук могли изменить во мне состав моей крови, форму моего тела…
Но я и не об этом думала сквозь мое смятение, а о том, что уже сегодня ночью я могу стать беременной. И я никак не могла осмыслить, сколько ни представляла себе, что значит стать беременной от него. Что я знаю о нем? Он, как ураганный ветер, ворвался в мою судьбу, все в мгновение взлетело на воздух, перевернулось, закувыркалось беспорядочно…
Мы вернулись в сторожку. И мне почувствовалось, что он решил, что я сейчас уеду.
– Я хочу к морю, – сказала я.
Мне надо было вдохнуть в себя что-то бескрайнее.
Та же дорога повела нас к заливу. Теперь она была пуста. Справа и слева возвышался стеною мрачный лес.
Было ясно, что сейчас нельзя говорить, и мы шли даже не рядом, а чуть отстранившись друг от друга. Так в молчании мы вышли на безлюдный берег. Далеко во тьме светилось слабое зарево – там за невидимым горизонтом прятался город, там были мой дом, моя мама и сестра. Они наверняка отужинали и занимались каждая своим делом. И их окружали привычные для меня вещи. Там в папиной комнате висели на стенах фотографии, а на разложенном диване под одеялом возле подушки с крахмальной наволочкой лежала моя кружевная ночная сорочка, белая, как и у мамы. А меня там не было. Я стояла на берегу замерзшего залива. И рядом со мной стоял человек, которого я еще не любила, но по какой-то странной воле судьбы приехала к нему в этот опустевший на зиму поселок.
«Что же ты? – шептала мне моя будущая жизнь. – Ты хотела иного? Иди! Я тебя принимаю. Сделай свой шаг! Не бойся! Я тоже жизнь. Я не смерть. Я просто другая жизнь, какой ты прежде не знала».
Я сделала шаг и пошла по льду в безграничную даль залива. Я видела: ему хотелось взять меня за руку, но я убрала руки в карманы шубки. Я не хотела ничьей помощи. Я сама должна была все решить. Собственно, все уже было решено: просто я еще никак не могла оттолкнуться от себя прежней.
Мы шли долго. Я смотрела себе под ноги. Когда наконец, очнувшись, я оглянулась, то увидела, что редкие огни берега далеко позади. Вокруг был бескрайний лед. А над ним нависала тьма.
И вдруг меня объял звериный ужас. Не знаю почему. Ведь я не боялась ни его, ни пустоты залива, ни тьмы ночи, и я не боялась того, что должно было произойти со мной в эту ночь.
Я посмотрела ему в лицо.
Он объяснил, что надо идти обратно, так как скоро начнется снегопад и мы можем потерять из виду берег.
Мы пошли обратно.
Мы были близко к дому, когда посыпал снег.
«Где-то за тучами светит Бетельгейзе, – сказала я себе. – Сегодня она – моя звезда. Пусть ее не видно, но я знаю: она надо мной!»
В сторожке он не зажег свет. Я отошла в угол комнатки и стала раздеваться. Мне показалось совершенно невозможным, чтобы он снимал с меня что-то из одежды. Я ступила босыми ногами на холодный пол и залезла в ледяную постель. Одеяло было без пододеяльника и пахло овчиной.
Перешло за полночь, и я уже была его женой, я стала ею, но мы по-прежнему молчали. Его руки что-то рассказывали мне, перебирая пальцами мои волосы, нежно прикасаясь к моим губам. А потом он вдруг уснул, а я лежала, поневоле прижатая к его крепкому плечу – продавленная в середине кровать сама примкнула нас друг к другу, – и я смотрела на окно. Снег летел крупными хлопьями. И шуршанье их было слышно даже здесь, внутри этого душного, пропахшего множеством деревенских запахов домика. И я из темноты старалась смотреть на светлый снег. Снег был единственным, что теперь связывало меня с моей прежней жизнью. Я люблю снег с детства. Он был символом праздника Нового года, символом какой-то таинственной новизны, непременно прекрасной, какого-то чуда. И еще: мы часто гуляли с папой, когда падал снег. Эти прогулки так и запомнились мне словно сквозь сверкающий занавес падающего снега.
И все же удивительно, как внезапно это случилось со мной! И это в тот момент, когда, казалось, жизнь начинает налаживаться, получает какие-то гарантии, – ведь я уже готовилась к свадьбе. И после этой ясности, уверенности, даже покоя – вдруг грязная хибара ночью где-то у Финского залива, угарный дух раскаленных углей в железной печке, ватное одеяло без пододеяльника, засаленная овчина на ногах. И этот человек рядом. Совсем чужой.
Странно… Я жила с Юрой и не думала о беременности. А он… Едва он появился… Я теперь знаю, что это было за чувство: громада надвигающейся беременности. То, что с ним сразу же придет беременность, я почувствовала еще в тот вечер, когда он, замерзший, ожидал меня в саду у Морского собора. Но меня не испугало тогда это предостережение; все было так далеко, безопасно. И может быть, потому, что втайне я… хотела стать беременной. Ведь я еще никогда не была беременной.
Смогу ли я его полюбить? Любить его… Я не ожидала его появления в моей жизни.
Нет, вру! Ожидала. А потом перестала ждать. Почему я перестала ждать? Просто ожидание незаметно ушло от меня. А он напомнил мне, что раньше я ждала.
Во мне сейчас что-то происходит, меняется? Да? Нет?
Я уехала на одной из самых ранних электричек. В вагоне было холодно, пар клубами плавал возле лиц пассажиров, а стекла в окнах покрылись ледяной коркой. Отовсюду из всех щелей несло холодом. Утренний город показался мне на этаж выше. Было темно, горели уличные фонари. Когда я отворила дверь квартиры, меня странно удивил знакомый запах нашего жилья. Мама и Настя спали. Чтобы не потревожить их, я в рейтузах прошла в свою комнату, вдруг мгновениями ощущая себя посторонним человеком, который пришел сюда впервые, словно я за одну ночь стала чужой и этим стенам, и этому теплу, и этому запаху. «Это ты, Ирина?» – услышала я мамин голос. Она, конечно, подумала, что я ночевала у Юры, а который теперь час, представляла плохо. Я села на диван и тут же поняла, что не могу находиться в неподвижности. Пока я быстро шагала по пустой полутемной улочке от его сторожки к железнодорожной станции, а потом ехала в электричке, на метро, шла от метро до дома, мне было легче. Мне казалось, что я с каждым шагом приближаюсь к такому месту, где мне станет спокойно. Но вот я дома, а успокоения нет. Я прошла в ванную комнату и стала смотреть на свое лицо в настенное зеркало. Лицо было совсем не изменившимся, только с чуть заметными тенями под глазами от бессонной ночи. Нет. Ночь была бессонной не вся. Был момент, когда я, как в безвоздушную яму, провалилась в сон и спала, наверное, больше часа, и, помню, мне было сладко спать, сладко какою-то особенной сладостью. Но как только я проснулась – это было часов в пять утра, стал слышен шум первых электричек, – меня опять охватило смятение, только еще большее, чем вчера. О, Господи, что со мной? Я вышла из ванной. Мимо меня с полузакрытыми глазами проплыла мама в ночной сорочке и с распущенными до пят волосами, не зажигая света, закрылась в туалете и, писая, начала рассказывать свой сон про синюю райскую реку и золотые цветы. Я не стала слушать ее сон и вернулась в свою комнату. Все в ней было как всегда и все как-то не так, будто чуть сдвинуто со своих мест. В голове творился полный сумбур.
Это началось еще в электричке: бесконечное думанье – и ни одной мысли! То возникало в пустоте его лицо, то сплошной бескрайний снег. Словно этот снег покрывал собою и равнины, и леса, и даже океаны. И ничего другого никогда нигде не было.
Я прошла в кухню и стала варить кофе. Постепенно светлело. Сумрак уходил в углы. Появилась Настя, босиком, в ночной пижаме, тоже с еще не видящими, не проснувшимися глазами. Шла, покачиваясь, натыкаясь на мебель, несла мне свою новую картину – поскорее похвастаться. Я посмотрела картину, похвалила ее и тут же забыла, что было на этой картине изображено. Они с мамой жили прежней жизнью, а я была уже в другой жизни. Одна. Без них. И они не догадывались о том, что со мной случилось в эту ночь. Кофе вскипел и убежал, наполнив кухню своим ароматом. Я выпила то, что осталось в кофейнике…
Нет, желание куда-то идти, торопиться, бежать, ехать, лететь стало нестерпимым. Вдруг я подумала: что, если прямо сегодня умчаться в Москву? И едва я так подумала, поняла – поеду! Как сумасшедшая, я стала ходить по квартире, решая, что мне необходимо, чтобы уехать в Москву. Нужны были деньги. Я вытряхнула на диван все, что имелось в сумочке, потом открыла Настину копилку – мы в нее по уговору бросали только юбилейные металлические рубли – и высыпала на диван и ее содержимое. Мне не терпелось поскорее сесть в поезд. И чтобы он сразу поехал. Был дневной сидячий поезд, скоростной, который шел до Москвы пять часов. В квартире снова установилось безмолвие. Картина была показана, сон рассказан, и мама и Настя опять спали в разных комнатах, одинаково, по самый нос, завернувшись в одеяло.
«Я хочу сегодня поехать в Москву к Зине», – сказала я, склонясь над мамой. Она приоткрыла один глаз и, плохо соображая, о чем я говорю, спросила: «В Москву?» И сейчас же еще спросила: «А деньги на билет?» Я воспользовалась вторым вопросом, чтобы не отвечать на первый, и сказала, что деньги у меня есть.
Я выглядела полной идиоткой, когда, покупая билет на вокзале, выкатила в окошечко кассы всю сумму железными рублями.
И опять сумерки. Я уже потеряла счет этим всё наступающим сумеркам. Утренним. Вечерним. Как будто нет ни дней, ни ночей. Снова идет снег. Не понимаю: какой это снег? Тот, что падал так тихо, так чудесно, когда мы с папой шли вдоль канала, поглядывая на заснеженный лед, а мимо нас, как во сне, проплывала арка Новой Голландии, сон во сне, и папа говорил: «Услышишь когда-нибудь зов любви – не пугайся! И ничего не пугайся. Что придет к тебе, то и должно было прийти». А мне исполнилось четырнадцать лет, и я думала о любви – какая она? И мне так хотелось ее и казалось, что я уже давно влюблена, люблю… Кого? Не знаю. Но очень люблю. А может, это все еще идет тот вчерашний снег, когда мы одни вдвоем возвращались в крохотный домик из темного ночного залива?
Красная площадь… Москва и есть Красная площадь. Вся Москва – Красная площадь. Почему я раньше не замечала, какие прочные стены у Кремля? Милиция… Это они ждали когда из ворот Спасской башни проедут правительственные машины. Всё в блеске прожекторов. Кто эти странные неземные люди-пришельцы, которые едут в этих машинах? Они тоже могут любить?
У меня такое ощущение, будто я очень обостренно слышу звуки.
Храм Василия Блаженного, потрескивая, висит в ледяном воздухе, не касаясь земли.
Сон…
Какой же это сон! Я приехала сюда на поезде сегодня вечером. Я приехала сама, потому что так захотела. Я мчалась сюда. И вот я здесь. Какой же это сон! Просто Москва совсем не похожа на Ленинград. Здесь нет балтийского ветра, замерзшего залива, деревянных финских домов…
Я же все время о нем думаю!!!
О, если бы только думала! Я вижу его лицо. Он так плохо одет. Куртка в трех местах штопанная. И перчатки… Почему я все это заметила? Прикоснуться к его плечу… Кругом разноцветная неоновая Москва. А меня тянет к нему, вот что ужасно! Что же мне врать самой себе, если тянет. Иначе зачем бы я поехала сюда? Так далеко от него.
Но ведь я уже его женщина! Я его жена! Как я забыла об этом! Словно это совершенно естественно для меня.
Знаю, какая это была сладость! Это… сладострастие.
Пойду в театр. Сходить с ума – так сходить с ума! Главное, не бояться. Страх – разрушитель счастья. Всегда можно быть счастливой, если не бояться. А разве я боюсь? Нет. Ничего не боюсь. Я ничего не боюсь! Но я хочу к нему. Зачем же я уехала от него?!
В проезде Художественного театра я купила с рук билет, и вот занавес побежал в стороны. Буду смотреть, наслаждаться. Я в Москве. В театре. Я разрушила свою свадьбу. Значит, так должно было случиться.
Опять вокзал. Ночная Москва за его стенами. Длинный состав блестит в морозном воздухе. Все вокруг пари́тся, дымится, возносится. Проводники у дверей вагонов топчутся на снегу. Замерзли.
Из театра я ушла еще до конца спектакля. И опять бродила по Москве. Я хочу к нему. Я больше ничего не хочу, я хочу только к нему. Я тоскую. Я хочу к нему, к той сладости. Я не выдержу более ни часа. Господи, как мне дожить до утра! Ведь раньше утра я его не увижу! Билетов не было, но мне в кассе возврата продали один очень дорогой. Я никогда в таких комфортабельных вагонах не ездила. Я выложила за этот билет все оставшиеся деньги. Купе на двоих. Соседом – пожилой кавказец. Он сразу посмотрел на меня многозначительным взглядом, предвкушая, что целую ночь проведет со мной наедине, и едва платформа за окном поплыла назад, достал бутылку коньяка и шоколад. Я выпила с ним рюмку коньяка, от которой голова моя сразу закружилась, умоляюще взглянула на него и сказала то, чего никогда не сказала бы, если бы не эти сумасшедшие дни и эта рюмка коньяка на голодный желудок. Я ему сказала: «Я не спала две ночи. А может быть, больше. Я очень люблю одного человека». И тут мне стало страшно. Словно я провалилась в огонь. Потому что я не хотела говорить этих слов. Они проговорились сами. Он только пожал плечами, налил себе полстакана коньяка, хватил одним махом и промолвил: «Завидую ему». Я легла на свою полку и поскорее с головой закрутилась в одеяло. Кавказец потушил свет, некоторое время постоял надо мной, громко вздыхая, и тоже лег спать. А через минуту захрапел. А из меня сон выветрился начисто. Я лежала в темноте, слушая, как грохоча колесами, мчится поезд, и все умоляла его: «Пожалуйста, поезжай быстрее! Еще быстрее! Я не могу больше ждать!»
19 марта
Со мной происходит чудесное: вдруг без всякой причины охватывает радость.
Сильно, властно!
Стою, оглядываюсь…
Птицы поют, снег скрипит под ногами, встречные люди все прекрасны.
Сумка в руке домохозяйки – запомнила каждое пятнышко!
На мужчине пальто с поднятым воротником – осталось в памяти навсегда!
Стена дома от фундамента до крыши под углом покрыта тенью – кто провел эту идеально прямую линию?
И так отчетливо видится каждая веточка дерева!
Вчера Настя сказала:
– Выглядишь полной дурой! Хоть улыбаться перестань!
И подумав, добавила:
– Советую на башке соорудить розовый бант вот такого размера!
И на всю ширь развела в стороны руки.
Я люблю…
Я любима…
Проснуться ночью и лежать, глядя широко раскрытыми глазами в темноту потолка, и мечтать о прикосновении к его руке, о поцелуе! И о том, что целая вечность этого наслаждения – впереди.
27 марта
Вот и кончился день, быть может, самый мучительный в моей жизни. Хорошо, что он позади! И все же ощущение свободы не пришло. Нет ничего труднее, чем причинить боль тому, кто добр к тебе. Но обман – еще хуже. И вчера я твердо решила: нельзя свободно любить, не имея чистого сердца. Ложь уменьшает человека. Словно всех обкрадываешь, и себя в первую очередь. Я ждала этот день со страхом, как, наверное, ждут со страхом сложную хирургическую операцию. Тысячу раз я произнесла свое признание, и от повторения слова потеряли значение. Но я знала: сегодня скажу!
Мучение мое было тем сильнее, что я понимала: меня осудят и мама, и Настя. Но для меня все решено бесповоротно. Впрочем, теперь я понимаю, что все решилось не за городом в сторожке и не в блещущей неоном Москве, а уже в тот вечер, когда я впервые привела его, замерзшего в саду у собора, к нам в дом и он остался у нас ночевать. Я пришла к нему в комнату ночью, когда все в квартире спали. И я была как во сне, только мой сон был фантастической реальностью. Пришла специально, чтобы еще раз увидеть его и убедиться, что он чужой мне. Он спал, и он не знал, что все сейчас решилось. В эту минуту. И я тоже еще не знала.
Весь день на работе я была как сомнамбула: с кем-то не поздоровалась, кому-то кивнула трижды, забывала, в какой ящик стола какие документы положила, разлила чай, задев рукой ложечку, торчащую из стакана. Мой начальник наконец спросил меня: «У вас все в порядке?» Он обычно обращается ко мне на «ты», но если хочет проявить заботу, то говорит «вы». «Все, – быстро ответила я, стараясь не смотреть на него. – Простите, пожалуйста!» – «Прощать не за что, – смущенно произнес он. – Просто… – и, исчезая в дверях своего кабинета, добавил: – Вы сегодня очень красивая! Растрепанные волосы вам к лицу!» Я помчалась в туалетную комнату приводить прическу в порядок.
Вечер подкрадывался тихо, невидимо, сторонкой и вдруг объявился в квартире голосом диктора из телевизора, возвестившим выпуск последних известий. Я поняла: сейчас придет Юра! И разве я готова?
И вот мы в моей комнате, и я чувствую, я вижу, что Юра все знает, потому что мы долго молчим и не смотрим друг на друга. Может, лучше вообще ничего не говорить, а только сказать: «Милый мой, ты ведь понимаешь…»?
– Я хочу поговорить… – услышала я свой голос.
Он улыбнулся раньше, чем я закончила фразу, и это смутило меня.
– Ты полюбила другого, – сказал он.
– Я ничего не могу с собой сделать.
– Ничего и не надо делать, – сказал он.
– Я никогда не изменяла тебе. Даже в мыслях. Я всегда была искренна…
– Все нормально! – перебил он меня. – Расслабься! Что ты так переживаешь?!
Я молчала. Я была ужасно подавлена.
– Мы ведь не муж и жена, – сказал он. – На развод подавать не надо. Каждый свободен.
– Ты сможешь меня простить? – спросила я.
– Лучше на прощанье поцелую.
– Поцелуй! – сказала я и нервно улыбнулась.
– Это тот, которого я здесь видел? В нейлоновой куртке?
– Да, – тихо ответила я.
Он прошел в прихожую и стал одеваться, так и не поцеловав меня. В этот момент появилась мама.
– Юрочка! – сказала она. – Куда же ты так сразу уходишь?
– На волю! – выкрикнул Юра от волнения фальцетом. – Давайте вас поцелую!
И он, наклонившись, поцеловал ее в щеку.
– На волю? – на лице мамы выразился ужас. – На какую волю, Юрочка? Что ты говоришь? Я ничего не понимаю.
– Ирина объяснит! – крикнул Юра, выходя на площадку, и, не оборачиваясь, сделал рукой «но пасаран!»
– Что случилось? – прошептала мама, глядя на меня темными испуганными глазами.
– Я сказала ему, что не выйду за него замуж, – ответила я.
Мама вдруг сильно ссутулилась, вмиг превратившись в старушку, прошла в свою комнату, где по-прежнему вещал телевизор, села на кровать и горько заплакала.
Я вошла к ней.
– Мама! – наконец с трудом произнесла я. – Я люблю другого!
Продолжая горько плакать, она покорно кивнула головой.
– Твоя дочь впервые влюбилась! Я никогда не была так счастлива! Что же ты плачешь, словно хоронишь меня?
Она ничего не ответила, вытащила из-под подушки платок, высморкалась и опять залилась слезами.
Я села с нею рядом.
– Мамочка! Что я могу поделать?
Она безмолвно закивала головой.
– Иди покушай! – прошептала она сквозь слезы! – Там все накрыто.
Я поняла: она гонит меня. Гонит не потому, что не любит, а потому, что ей сейчас хочется побыть одной. Даже без меня.
Я встала и прошла в кухню.
«Смотри вперед! – сказала я себе. – Прощание трудно. Но оно позади. А впереди иная жизнь. Та, о которой мечталось. Надо смотреть вперед и думать о будущем!»
Я села за стол, взяла вилку и долго вертела ее в пальцах.
«Это еще не прощание, – вдруг поняла я. – Не может быть так просто!»
31 марта
Облака над городом белые. Как вершины далеких гор. Появляются над крышами домов, проплывают и исчезают.
Смотрела на них, запрокинув назад голову. На душе легко! Будто и я могу полететь вместе с ними.
Да зачем же мне улетать? У меня есть суженый.
Как мне нравится это старинное слово! Оно от слова «судьба».
Я принимаю!
3 апреля
Поздняя ночь. В квартире темно и тихо.
Настя давно спит. Мама читает книгу – увидела сквозь щелку в двери, проходя мимо ее комнаты. Сколько ее помню, она всегда любила читать на сон грядущий, сидя в постели, с подушкой за спиной, попивая при этом маленькими глотками чай, – красивая, с распущенными волосами, в кружевной ночной сорочке, непременно ослепительно белой. Иной раз она так и засыпала. И рядом с ее кроватью горел до утра невыключенный торшер, а смуглая рука с зажатой в пальцах книгой неподвижно лежала поверх пододеяльника.
Я наконец встала, осмотрела себя в зеркале, умылась и села за письменный стол. Руки уже не дрожат, но правая грудь болит – на ней синяки, и губа подпухла. Придется завтра что-то врать на работе.
Вот оно и случилось в моей жизни! Грязное! Позорное! А я верила: грязь никогда не коснется меня, потому что моя судьба проложена через свет. Я этот свет чувствовала.
Коснулась! И дальше жить с этим днем, носить его в себе, пряча от других, стыдясь и отвращаясь.
Что жаловаться? Я была уверена: все произойдет значительно раньше. Но не так! Свет не позволит. А как? Как, ты думала, это закончится? С пожеланиями счастья? С цветами?
За любовь надо платить, и о цене не торгуются. В конечном счете я оказалась совершенно неподготовленной. Одно утешает: теперь расплатилась полностью.
А вечер был тих и спокоен. Разложила в кухне гладильную доску и принялась отпаривать зимнюю юбку.
Люблю делать простую работу: подметать пол, готовить еду, чинить одежду. В каждодневном труде для меня есть удивительная радость. Смотришь на свои работающие руки и остро чувствуешь, что живешь! И долго будешь жить. Мне повезло, я была одна: Настя сообщила по телефону, что придет к десяти, мама стояла вечернюю службу в соборе. На кухонном столе была оставлена нацарапанная ее каракулями записка «Я у Николы Морского».
И вот, когда за окном стемнело, зазвенел звонок в дверь. Вдруг!!! В пустоте квартиры. Я замерла с горячим утюгом в руке. Звонок дважды прервался, и его обрывки были разными по эмоциям: неуверенный! Как вскрик! Гневный! Тихими шагами я подошла к двери и услышала за ней напряженное мужское дыхание.
То, что коротким объяснением, которое у нас с Юрой внезапно и так невероятно легко – чуть ли не с улыбками! – произошло неделю назад, наши отношения не окончились, я предполагала. Что-то было в этом объяснении неестественное, шутовское. Рано или поздно взрыв произойдет. И именно потому, что улыбки! Они возникли на наших лицах против желания. Как гримасы! Но самое ужасное – и я догадалась об этом в тот же момент: теперь нам нельзя будет расстаться без оскорблений, злых слов, проклятий, без всего того, о чем потом гадко вспомнить.
Мое решение стало для него ударом. Отсюда и улыбки! От беспомощности, от невозможности что-либо поправить! И он это осознал. И я. Прежнее кончилось. Как ни склеивай разбитую хрустальную вазу, она серебряным звоном не зазвенит, даже если по-прежнему будут сверкать ее грани. Звука радости и торжества уже не будет. Разбитую вазу склеивать не надо. Но мне казалось… Нет, я была уверена! Юра все понял еще до того, как я призналась. А я призналась сразу. И признание сделало меня свободной. Я не прятала своих чувств. И с Юрой не было ни обмана, ни измены. Просто вдруг открылась новая дорога, о которой мы оба не подозревали, что она существует, несмотря на наши планы. И я сделала шаг. А ему на этой дороге места не нашлось. Потому что она была теперь не наша, а только моя дорога.
Какие неразрешимые бывают ситуации! Любой выход из них – для кого-то крушение надежд. Просто мужчина и женщина. Двое среди миллиардов. А, видно, это немало: мужчина и женщина.
Каждый вынужден с чем-то смиряться. Но нам дана способность – прощать. Наверное, самая главная после способности любить. И я надеялась, что если он не сможет принять судьбу такой, какой она оказалась, то хотя бы не станет меня преследовать. Отпустит с миром. Ведь нельзя требовать любовь, как нельзя ее скрыть.
Какой я была наивной! Знать, что ты не любим, – одно, а услышать из уст женщины – совсем другое. Кроме любви есть еще самолюбие, гордость. Есть еще ревность, желание мстить, расплатиться за обиду. Как легко любовь превращается в ненависть.
Все правильно! Я оскорбила в нем мужчину. Его силу надо мной. Его мечты о семье, где он стал бы главой. Согласившись выйти за него замуж, я дала ему это право. И… отняла! Я виновата перед ним самой черной неизгладимой виной! Но что теперь делать? Я готова на любую жертву! Готова просить на коленях прощения! Но кто пожертвует любовью, которую ждал так долго, которая снилась во снах, таилась до времени где-то за горизонтом, словно иная будущая жизнь? И вот она пришла! Как царица в ослепительных одеждах, воля которой – закон! Она открывает перед тобой свое царство, отменяет запреты, забирает тебя целиком, меняет разом всё: и тебя саму, и окружающую тебя жизнь! Даже день и ночь, небо и деревья, человеческая речь – все наполняется новым смыслом! И ты уже не прежняя! Ты тоже новая, светлая, как будто только что родилась и ничего до этого не было! Кто пожертвует такой любовью?
Я стояла возле двери, слушая его дыхание.
– Юра? – спросила я.
– А ты кого желала увидеть?! – ответил он.
Ответил развязно, грубо, не скрывая пьяных оттенков голоса и даже бравируя опьянением. Я потом поняла: он надеялся, что я не открою, струшу и он, пнув ногой в дверь, уйдет победителем. Он и хотел, и боялся встречи.
Но я открыла. С чувством внезапной тоски и брезгливости, понимая, что пускать не надо, потому что произойдет ужасное. Но, может быть, для того и открыла, чтобы расплатиться скорее.
Он стоял передо мной на лестничной площадке у проема двери, огромный, в распахнутом необъятном пальто, в шапке, сдвинутой набок. Лицо его было белым, как бумага, – мой бывший жених, мой несостоявшийся муж.
Мы молча смотрели друг на друга. Никакой преграды не было между нами.
– Заходи! – сказала я и удивилась тому, как хрупок мой голос.
– Еще позволено? – спросил он.
И не вошел, а ввалился в прихожую, едва держась на ногах. Только теперь я поняла, как чудовищно он пьян, и мне стало ясно: не следовало открывать дверь. Что ж! Я перед тобой!
– Кто дома? – спросил он, едва ворочая языком.
– Никого, – ответила я.
– Это хорошо, – сказал он. – Остальные дамы мне не нужны.
Покачиваясь, он окинул меня презрительным взглядом, каким смотрят на что-то жалкое, мерзкое. И долго молчал.
– А ты похорошела, – наконец произнес он. – Цветешь! Как благотворно действует на женщину любовь!
– Что ты хотел? – сказала я.
Он ухмыльнулся.
– А разве я что-то хотел? – спросил он, продолжая паясничать.
– Юра! Поговорим в другой раз. Ты много выпил!
– О чем, невестушка? Не вижу темы.
Вдруг я заметила, как взгляд его остановился на моей груди, и глаза почернели от ненависти. И только тут я поняла, что верхние пуговицы фланелевой рубашки, которая была на мне, не застегнуты, и ему с высоты его роста видна моя обнаженная грудь.
Застегнуть их перед ним показалось мне невозможным, и я быстро взяла рукой отвороты воротничка рубашки и вплотную стянула под горлом.
– Разве что в постельке? – хохотнул он. – Как насчет…
«Сейчас изувечит!» – поняла я, прижимаясь спиной к стене.
Он ринулся на меня, придавил всем своим весом, обеими руками схватил мои груди и сильно сжал их.
Все вспыхнуло передо мной черными пятнами.
– Что ты делаешь?! – закричала я. – Мне больно!
– А мне не больно?! – прохрипел он и еще сильнее сдавил пальцы. – Я мячик! Захотим – поиграем, захотим – ножкой пнем!
– Я же сама все рассказала тебе!
Видимо, в моем голосе было такое отчаяние, что он вдруг отпустил меня и, едва не упав, отшатнулся назад.
– Конечно, – сказал он. – Ты очень честная! У вас везде иконы! Главное – соблюсти приличия!
Он дышал тяжело, и сердце его громко билось в напряженных жилах.
– Теперь слушай! – заговорил он, задыхаясь. – Оборванца в нейлоновой куртке здесь больше не будет! Я так сказал! Его вообще не станет! Я сделаю из него кровавый ростбиф! Переломлю его хребет через колено! Тебе ничего не останется для твоей великой любви!
Я замотала головой. Как безумная! Как в бреду!
– Нужно доказательство? – спросил он. – Вот!
И тут все качнулось передо мной, и на мгновение я потеряла сознание. И сейчас же сообразила, что он с размаха ударил меня по щеке.
Я увидела его лицо совсем близко, его пьяные черные сверкающие глаза.
– Тварь! – процедил он сквозь зубы и стремительно вышел, сильно треснувшись плечом о косяк двери.
Оглохшая, ослепшая, я почему-то четко слышала его шаги, когда он спускался вниз по лестнице, – каждый шаг в отдельности.
Я затворила дверь и, хватаясь за стены, прошла в ванную комнату к зеркалу.
Хороша же я была!
Я открыла холодную воду и стала полоскать рот, сплевывая кровь.
Меня трясло.
Я вытерла лицо полотенцем, увидела, что и на нем пятна крови, и кинула его в корзину с грязным бельем.
Потом прошла в свою комнату и стала стелить диван.
Когда постель была готова, я судорожно разделась и зарылась в одеяло, как в нору. Меня било сильной дрожью.
Передо мной на полке блестели папины спортивные кубки.
«Хорошо, что тебя здесь не было, – мысленно сказала я. – Ты бы его убил, папа».
И провалилась в сон. Улетела, как в бездну.
И сразу открыла глаза.
Мама стояла рядом со мной.
– Ирочка! – прошептала она взволнованно. – Что с тобой? Я пришла… У тебя свет горит. И ты спишь. И на подушке кровь.
– Кровь? – спросила я, поднимаясь в постели и силясь вынырнуть из густой мути сна, которая все еще нависала надо мной.
– Боже, что с твоим лицом?! – воскликнула мама. – У тебя губа разбита!
– Да… – кивнула я. – Сколько сейчас времени?
Я пыталась как можно скорее прийти в себя.
– Восемь, – ответила мама, недоуменно посмотрела на часы и поправилась: – Пять минут девятого.
Значит, я спала четверть часа или еще меньше. Не повстречалась ли она на набережной с Юрой?
– Со мной глупая история произошла, – заговорила я, медленно возвращаясь в реальную жизнь. – Пьяный пристал. Когда шла с работы. Пришлось отбиваться. Он на прощание ударил меня сумкой в лицо.
– У нас на канале? – спросила мама, встревожась еще сильнее.
– У Новой Голландии, – ответила я.
– И тебя никто не защитил? Никто не вступился?
– Никого не было.
– Это ужасно – то, что ты говоришь! Какие дикие люди! Ударить девушку!
Она вдруг ласково погладила меня по голове и прослезилась.
– Когда с тобой был Юрочка, тебя никто не смел тронуть, – сказала она. – Он мужчина видный. Он тебя защищал.
– Мама! Не делай мне больно! – сказала я.
И тут меня как ледяной водой окатило: я не выключила электрический утюг!
Я выпростала ноги из-под одеяла и босиком проскользнула в кухню.
Утюг стоял на керамической подставке. Он был горячим. И только. Я выдернула вилку из розетки и перекинула недоглаженную юбку через плечо.
– Ты собралась гладить? – удивилась мама, войдя в кухню следом за мной.
Эта фраза очень помогла мне. Иначе как бы я объяснила, что утюг горячий.
– Хочу убрать зимнюю юбку до осени. Ведь скоро лето.
И я снова воткнула вилку в розетку.
– Может, лучше полежать? – спросила мама.
– Со мной ничего страшного!
– Надень хотя бы тапочки! Пол холодный!
– Впрочем, ты права. Лягу.
– Конечно! Конечно! – обрадовалась мама.
По ее лицу скользнула робкая улыбка.
Как я люблю ее за эту робкую улыбку! Такую беззащитную, чистую, детскую, которая иногда вдруг мелькнет на ее лице светло и трепетно и сейчас же исчезнет. Только она всерьез могла поверить всей той нелепице про пьяного, которую я несла. Она очень незащищенный человек! Кроме нашей любви друг к другу, у нас ничего нет.
«Вот что надо! – поняла я. – Позвонить
Я перетащила телефонный аппарат в свою комнату и затворила дверь, чтобы мама не услышала меня. Соседка ответила, что его в ближайшие дни не будет. Я поняла: он за городом в сторожке у финского дома. Впрочем, Юра не знал его адресов.
Я погасила люстру и легла. Но теперь сон как ветром сдуло.
С открытыми глазами, вытянув руки вдоль туловища, я лежала на спине. Потом заложила руки за голову. Потом бросила поверх одеяла. Я совершенно не знала, куда их деть. И вдруг внезапно забыла о них. Окно блестело гладкими стеклами, сквозь которые в комнату лился сумрачный свет. Я ни о чем не думала. Только свет из окна. Словно все значение жизни было сейчас собрано в этом заоконном свете.
Легкий ветерок счастья коснулся моего лица.
И я поняла, что это о
Милый мой! Я сегодня расплатилась! Я свободна! У меня больше нет долгов!
Я ощутила перед собой будущее. Так слышится на расстоянии море. Оно еще далеко, и тебе не открылся его простор, но ты начинаешь чувствовать его присутствие. Оно – там! Ты скоро выйдешь на его берег.
И мне захотелось думать о моем будущем, захотелось увидеть его, услышать его звучание и вдохнуть его запахи.
Но вместо этих желанных картин сами собою начали возникать сцены совсем другие, не из будущего, а из прошлого. Одна за другой стали всплывать они из памяти. И так отчетливо! Подробно!
Сначала мелькнул красный свет, как язычок пламени, яркий, переливчатый, и сразу появился Юра в красной рубашке с широким воротом и в черных брюках, подпоясанных кожаным ремнем. На ремне блестела крупная прямоугольная пряжка с выпуклым орлом, расправившим крылья. Юра был очень красив в этой огненной рубашке: высокий, стройный, с густой шевелюрой волос. Юра любил костюмы, а тут, едва придя, уже в прихожей снял с себя пиджак. И я поняла: это не случайно.
Мы прошли в мою комнату.
Еще у него на пальце появился золотой перстень.
– Как тебе? – спросил он, показывая палец с перстнем.
Я не люблю украшений на мужских руках, но, чтобы его не обидеть, сказала, что перстень замечательный.
Он вынул из полиэтиленового пакета темную бутылку вина и поставил на письменный стол.
– Выпьем вдвоем! – сказал он, вдруг стыдливо смутившись. И тут же осмелел: – Неси бокалы!
Я прошла в мамину комнату и достала из серванта два хрустальных бокала. И пока я их доставала, я все для себя решила.
Как хорошо люди понимают друг друга! Без слов, без намеков, без жестов и взглядов. Просто движения становятся скованными и по-иному дышится. Каждый окружен чувственным полем. И им все сказано.
Близость… Сколько раз я рассматривала это слово в своем воображении, думала о нем, шептала губами, чтобы понять его сокровенный смысл. Но оно всегда было в стороне от меня, безопасно далеко. В разных значениях оно звучало по-разному. Близость грозы ощущалась тревогой в воздухе, близость булочной – теплым запахом хлеба. Но близость мужчины и женщины… Словно змея прошелестела в листьях возле твоих голых ног.
«Пусть будет так! – сказала я себе. – Ужаль!»
И принесла бокалы.
Вино было темное и драгоценно выделяло рисунок хрустальных граней. Мы пили бокал за бокалом, и Юра говорил, какое это замечательное вино, многолетней выдержки, очень дорогое. А я кивала и улыбалась.
Он взял меня за руки, поднял со стула, поцеловал и захотел опустить на диван.
– Пойдем в другую комнату! – сказала я, дав согласие словом «пойдем».
Что-то заставило меня уйти отсюда, где папина любовь всегда была со мной. Мы перешли в Настину комнату.
Яд змеи не был ни смертельным, ни болезненным.
Потом мы долго сидели рядом на кровати. И Юра крепко обнимал меня за плечо. И было тихо.
– Допьем вино? – наконец сказал он.
Мы вернулись в мою комнату, и допили бутылку до дна.
У меня не было разочарования. И счастливой я себя не чувствовала. Но я ни о чем не жалела. И ничего не боялась. Что случилось, то случилось. Значит, так должно было случиться. В конце концов, он – мой жених. Он сделал мне предложение. Мне казалось нелепым предложить дождаться свадьбы. Юра, возможно, и недалекий, но очень порядочный человек. Я в этом не сомневалась.
Я встала у окна. За окном светлел ранний вечер и плыли облака. У них была своя жизнь. Совсем иная, чем у меня. Они были близки к небу. Я – к земле.
Настя вошла в комнату и несколько секунд молчала.
– Тук-тук! – наконец произнесла она. – Войти можно?
Я оставила вопрос без ответа.
– Ты что, спишь?
Она постояла в ожидании.
– Я зажгу свет? – сказала она.
Щелкнул выключатель, и надо мной вспыхнула люстра.
– Мама говорит, ты на канале мужика избила.
Она села рядом со мной на постель.
– Ого! – промолвила Настя, разглядывая меня. – Не слабо тебе дали! И с чего это вдруг он к тебе привязался?
– Попросил десять рублей.
– Просто так?
Я не стала отвечать.
– Интересная история! – сказала Настя. – У меня, например, никто не просит ни десяти рублей, ни пяти, ни трех. Даже десяти копеек не просят.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Только то, что прожила девица почти двадцать лет и никто никогда не просил у нее денег. А тут – раз! И сумкой по морде!
– Можешь не верить.
– Конечно, не поверю. Это ты маме рассказывай!
– Что тебе надо?
Она встала, пошла к двери и обернулась.
– Уж не твой ли возлюбленный тебя отметил? – спросила она.
– Разумеется, он!
– Я ошиблась?
– Его нет в городе.
– Тогда и вовсе странно.
Она вздохнула, погасила свет и вышла.
Но через минуту снова возникла на пороге комнаты, что-то положила мне на одеяло и исчезла в темноте.
Я протянула руку и взяла с одеяла плитку шоколада. Я прижала плитку к щеке, вдыхая ее запах, и, хоть мне и очень хотелось съесть кусочек, положила под подушку. Как что-то очень дорогое. Что надо сохранить.
12 июля
Думала, едва войду в комнату – бухнусь в постель, такой обессиленной я себя чувствовала, и уже наполовину стащила с себя платье, но вдруг услышала, как в тишине колотится мое сердце. Говорят, мужчина любит глазами, а женщина – ушами. Мой слух – мой царь, мое наваждение, мое наслаждение!
«Я люблю тебя!»
Я уснула в колыбели этих слов и не хочу просыпаться.
Обожаю сидеть ночью одна над чистой страницей, когда город спит и вокруг чужие сны. Если закрыть глаза, видишь собственные мысли.
Прежде я считала, что делаю записи для того, чтобы все, что со мной происходит, сберечь, – ведь очень жалко, если что-нибудь забудется. Но сейчас села писать, чтобы снова пережить этот день.
Минутная стрелка проплыла по циферблату десять делений. Он уже оставил Морской собор позади и идет сейчас вдоль канала по набережной. Представила, как он идет.
Сегодня со мной случилось удивительное. Я была зверем. Львицей ли, желтоглазой пантерой, кем-то доисторическим – не знаю. Написала «зверем» и испугалась. У этого слова даже начертание особенное. Оно и дикое, и хищное, и прекрасное. И еще в нем безграничная свобода. Я такой прежде не знала.
Мы договорились встретиться в девять вечера и гулять по городу до разводки мостов, а потом идти ночевать к нему на Васильевский остров.
Долго решала, в чем пойти, и вытащила из шкафа бледно-розовое платье с восточным орнаментом по окружности подола. Я люблю это платье. Длинное, до середины икры, люблю ощущать на себе мягкую ткань, из которой оно сшито. В нем есть что-то бальное. Мы купили его с мамой в комиссионном магазине за бесценок, хотя оно почти новое. Комиссионные магазины – моя тайная страсть. Мне нравится выбирать в них наряды. И у меня нет чувства брезгливости к тому, что это платье кто-то носил. Наоборот. Как будто со мной соприкоснулась чужая судьба. Вдруг звездная!
Но вот что таинственно для меня и в чем я никак не могу разобраться: моя одежда, обувь, белье и более всего – мое тело обрели для меня совершенно иное значение. Я словно на все это стала смотреть его глазами. Отчего так случилось? Может, оттого, что я очень ярко чувствую себя рядом с ним женщиной?
После нашей встречи во время праздничного фейерверка, встречи, которой я даже не заметила, он гнался за мной через весь город, искал меня всюду, был уверен, что встретит. И так и случилось. Любой час, проведенный с ним, непредсказуем. Будто вот-вот откроется пропасть и я обрету крылья и полечу! Или разобьюсь насмерть. То, что я испытываю, так ново для меня!
Буду сидеть до утра в этом платье.
Сегодня мы безумствовали на речном кораблике среди отраженных в воде огней…
Нет, безумие началось раньше, когда мы бежали по гранитным плитам набережной…
Неправда! Оно охватило нас уже с первой минуты свидания – мы даже не поздоровались; что-то в нас замерло от восторга.
Я меняюсь. Я чувствую, как стремительно прорастаю в нем, в его крепких мускулах, в бегущей по его артериям крови, в его взглядах и движениях. Еще так мало зная его, я начинаю жить в нем, и мне совсем не важно, что было с ним прежде, до меня. Он – моя новая родина, мои фанфары.
Включу приемник и буду слушать музыку.
Нашла зарубежную станцию. Где-то очень далеко поет Энди Вильямс. Динамик, потрескивая от помех, то приближает, то удаляет его голос. Как хорошо среди ночи слушать пение Энди Вильямса, которое доносится к тебе сквозь бескрайние пространства спящей земли, будто Энди Вильямс поет сейчас только для тебя.
Я меняюсь. И мне нравится меняться, становиться другой, новой, самой себе до сих пор неизвестной. Ощущение жизни от этого делается почти осязаемым. Будто я могу потрогать жизнь рукой, услышать ее невидимое течение, вдохнуть ее в себя. Я с детства была стыдлива. Раздеться перед врачом мужчиной было для меня испытанием. А сегодня все произошло между нами прямо посреди Невы на кораблике – матрос, пустивший нас за деньги, принял меня за проститутку, и прохожие с освещенных мостов могли видеть нашу любовь… Я – желтоглазая пантера! Я рычу от наслаждения! Я знаю: в его объятиях мне не было бы стыдно ничего, хотя бы целый мир смотрел на меня в эту минуту и тыкал в меня пальцами.
Дыхание реки… Мы летели меж ее берегов, то медленно поднимаясь, то мягко падая. Кораблик грохотал, подрагивал на волнах. А над нами возвышался небосвод с тонкими облаками, края которых рдели. Они находились очень высоко, но само небо было много дальше от нас, и в его глубине сиял свет.
А потом наш «Летучий Голландец» ударился о причал, и, очнувшись, мы схватились за одежду, путаясь в рукавах и брючинах. Он охватил мои ступни руками и прижал их к своему лицу, а затем сам надел на них мои туфли. Я спрыгнула с ящика на палубу и увидела, куда мы приплыли. Это был тот самый стадион в Приморском парке, вокруг которого проложена трасса «Невское кольцо». На ней проводятся шоссейно-кольцевые автогонки. Почти три года назад тут разбился папа. Но меня не столько смутило, что в этот вечер я оказалась именно здесь, сколько то, что
Крепко взяв меня за руку, как берут маленьких детей, чтобы они не вырвались, когда их переводят через дорогу, он повел меня к стадиону.
По белым лестницам мы поднялись на самый верх. Сто тысяч кресел, блестя в темноте, окружили нас. Ни одного человека! Не припомню, чтобы когда-нибудь я испытывала что-то подобное. Блестящая пустота. Громадное сооружение. И два наших сердца рядом.
А потом мы спустились в парк и пошли к выходу. Пахло цветами, и трава была мокрая. Когда она скользила по голым икрам, захватывало дух. Как только стадион скрылся за деревьями, во мне вдруг появилось столько энергии, что, не зная, куда ее истратить, я предложила пойти через весь город пешком. О, мои ноги! На таких каблуках! Мы отмахали километров восемь. Но когда были уже на Васильевском острове, мне захотелось остаться одной. Не знаю отчего. И я спросила, не обидится ли он, если я переночую дома. Он согласился, но не отпустил так поздно одну и довел до самой парадной.
И вот я дома. Теперь я понимаю: «одна» для меня значит «без него». Станция, потрескивая, совсем «ушла», и я выключила приемник. Я одна, а он удаляется от меня все дальше. Закрою глаза и мысленно полечу над ним невидимой тенью. Вот он шагает над Невой по мосту. По левой стороне моста. Завтра спрошу его: по левой ли стороне он шел и правильно ли я увидела.
Любовь – это что-то очень большое. Я еще только чуть прикоснулась к ней. Что же будет дальше, когда я надену подвенечное платье, золотое обручальное кольцо на палец, стану его женой? Как будто я все шла по равнине и вдруг – гора до небес. Я стою перед нею, запрокинув голову, такая маленькая…
15 июля
Сегодня впервые пришла к нему не одна, а с Настей. Это совершенно неизведанный для меня шаг в моей жизни, переход в какой-то новый, другой мой ранг.
Волновалась ужасно. Все думала, как мне вести себя в ее присутствии. Показать, что его комната хорошо мне знакома, что я знаю, где что здесь лежит, что я, наконец, оставалась с ним на ночь в этих стенах и воздух здесь наполнен нашими дыханиями? Или представиться обыкновенной гостьей?
Надела синее платье. Его любимый цвет. И выходные туфли. Настя же пошла в потрепанных брючках и рубашечке в клеточку. Нарочито со своим вечным рюкзачком за спиной. Мне показалось, что она специально так поступила, чтобы этим подчеркнуть мне заурядность события.
Честно говоря, я давно решила прийти к нему либо с ней, либо с мамой и показать, где он живет. Но все не получалось: то у них не было возможности, то я занята на работе, то он отсутствовал.
Мне хотелось как можно плотнее прижаться к его жизни и прижать к ней самых близких моих людей. Во мне вызывает восторг все, что еще сильнее связывает меня с ним. В этом связывании – прочнее, крепче, интимнее – есть какое-то особенное женское наслаждение.
Он встретил нас цветами, которые стояли в вазе на середине стола, – пышный букет ромашек. Купил, видимо, у метро, где ими торгуют старушки, подрабатывая к пенсии. Я обожаю ромашки. И еще васильки, если говорить о полевых цветах. Васильков я не видела лет сто. Помню их из детства, когда мы собирали полные кулачки на краю ржаного поля и потом плели удивительной нежности яркие венки на голову.
Пробыли мы у него совсем недолго, меньше часа, пили чай с пирогом, Настя перебрала несколько книг, стоявших на книжной полке и разбросанных по комнате, повертелась в эркере, глядя на перекресток, но видом своим явно демонстрировала полную независимость ото всего, что видела, вопросов не задавала и разговор не поддерживала. Он тоже стеснялся нас. Ему было как-то неловко, не свободно – я это чувствовала. Обычно он говорит очень интересно, заражает какой-то своей идеей, взглядом на мир, а тут почти все время молчал. Но я подумала: наверное, так и должно быть в самый первый раз. Я не представляю своей жизни без него. А Настя… Оглядываю себя ее глазами. Ей трудно свыкнуться с тем, что ее сестра – любовница такого странного молодого мужчины, часто небритого, в вечном грубом свитере. Она
Он проводил нас до двери и, прощаясь, пожал на прощание Насте руку. Потом смутился, не зная, как при ней поступить со мной… И тогда я быстро и нежно поцеловала его в губы. Не стесняясь. Впервые на глазах у Насти. Чтобы она увидела. Мне захотелось уже сейчас, в этот момент, почувствовать себя с ним совершенно свободной.
Мы вышли на улицу и долго в молчании шагали по Шестой линии, параллельно глядя далеко вперед, чтобы наши глаза не встретились.
Солнце было сумасшедшим! Радостно было чувствовать кожей лица его горячие лучи, ступать на высоких каблуках, вдыхать запахи лета! В груди клубилось какое-то забытое девчоночье волнение. Как перед наступающим праздником. И страстно хотелось в далекое будущее! Скорее, скорее, скорее стать взрослой!
Когда мы пересекли Большой проспект, я наконец спросила:
– Как тебе?
– Что «как»? – произнесла Настя с таким выражением в голосе, будто не понимала, о чем я спрашиваю.
– Какое у тебя впечатление?
Она безразлично пожала плечами и презрительно скорчила личико.
И вдруг это даже не обидело, а оскорбило меня.
– Ты так его ненавидишь, что я подозреваю: ты в него влюбилась, – сказала я, к ней не поворачиваясь.
– Я-а?!
– Про меня все известно.
– Не мой тип, – гордо проговорила она.
– У тебя уже есть свой тип?
– Представь, есть!
– Ах, зачем же ты – Ромео!
Она напряженно промолчала.
– To be or not to be? – я издевательски приложила сложенные щепотью пальцы ко лбу.
– Наш учитель физкультуры. Высокий. Стройный. И полный мудак!
– Какие слова! Юная леди!
– Что же я могу поделать, my darling, если другого слова, которое вместило бы нашего чудесного учителя, в русском языке нет. И вообще мне больше нравился Юрочка, чтоб тебе было известно! Он по крайней мере торты приносил.
Тут я не на шутку разгневалась.
– Знаешь что, сестрица…
– Не знаю что, сестрица… – отпарировала она.
– Пошла бы ты!
– А пошла бы ты сама!
И мы разошлись в разные стороны.
Весь вечер мы не разговаривали. Я всем своим видом показывала, что презираю ее.
Она сначала разыгрывала безразличие, но поздно вечером, когда я была уже в постели и лежа читала книгу, заявилась ко мне с просьбой: нет ли у меня до послезавтра двух рублей?
– Кошелек на столе! – бросила я, не отрывая глаз от страницы.
Она раскрыла мой кошелек, вытащила оттуда два рубля и сунула в карман своих брючек.
– Понравилось мне у него! Успокойся! – фыркнула она, уже выходя из моей комнаты. – Вид из окошка хороший.
И вдруг на меня напал глупейший беспричинный смех. Я укрылась одеялом с головой и хохотала навзрыд. Впрочем, этот приступ смеха прошел так же внезапно, как и начался. И мне стало грустно. Словно какая-то нужная энергия ушла без всякой пользы.
30 июля
Ничего не хочу записывать!
Только чувствовать!
Жить каждым днем, каждой минутой, каждым мгновеньем!
2 августа
Проснулась ночью в слезах. Подушка мокрая, волосы прилипли к щекам. Приснилось, что он умер. Я над ним склоняюсь, обнимаю его, целую, а он не отвечает. Потом сразу утро. Поняла, что все это – и мои слезы, и ночное пробуждение – было сном. Никогда не испытывала такого ужаса! Ужаса полного, беспросветного, навсегда.
21 августа
Бред! Бред! Бред! Я свихнулась! Я взлетела, не знаю куда, перевернулась сто раз и грохнулась. У меня, как у сломанной куклы, оторвались ноги и руки и болтаются на резиночках. В глазах – черные пятна. Сегодня на работе вдруг втемяшилась в голову мысль: у него появилась другая женщина. Я только представила себе это на секунду и почувствовала, что готова убить всех на свете! Всё разбить, всё сокрушить! Я отпросилась у моего патрона на два часа и как сумасшедшая помчалась на Васильевский остров. И только одолев половину пути, вспомнила, что он сегодня за городом в своей сторожке. Вернулась на работу, словно пристыженная кем-то. Я никогда, ни единого раза не испытывала чувства ревности. Оно безобразно! С трудом уговорила себя, что это только моя фантазия. Что у меня нет ни одного доказательства. А если бы было? Неопровержимое! Что бы я тогда сделала?
О, Боже! Не знаю.
Конечно, простила бы. Даже если бы он совершил самые тяжкие преступления – простила бы. Ведь я уже часть его самого, а он – часть меня. Я без него теперь как бы
Но другая женщина может значить только одно: он разлюбил меня!!!
А ведь это невозможно! Или возможно?
Почему я теперь так часто употребляю слово «ведь»? Наверное, так было и раньше, а я не замечала этого. Но теперь чувствую его каждый раз, когда произношу. Словно оно в моем мозгу вспыхивает огнем.
23 августа
Снова приступ ревности!!!!!!!!!! Десять восклицательных знаков. Неужели я такая беспросветная идиотка, каких показывают в любовных фильмах?! А получается, что такая. Никакие разумные доводы не помогают. Мечусь, как тигрица в клетке зоопарка: влево-вправо, влево-вправо. Вокруг железные прутья, и никого нет, кто бы открыл дверцу. Все время думаю только об одном: мне почудилось тогда (но ведь почудилось!!!!!!!!!!), что от его свитера пахнет французскими духами. Тончайший, едва различимый запах… Порезал, как бритвой… У меня НЕТ французских духов.
27 августа
Сегодня день смерти папы. Три года. Так мало и так бесконечно много! Когда его внезапно не стало, я никак сердцем не могла понять, что его больше никогда не будет в нашем доме, я больше никогда не услышу его голос и никогда больше он не подойдет ко мне и не погладит по голове. Это невозможно было представить. А теперь мне так же невозможно представить, что он жив и вдруг входит сюда, живой, радостный, так любящий нас. Куда он ушел? Где он теперь? И знает ли он там, куда ушел, все, что происходит с нами? Какой стала я, какой Настя, мама. Мама с утра была в соборе на службе. А я на работе. Вечером сделали небольшой стол и молча выпили вина.
Стыдно признаться самой себе, но я всегда любила отца больше, чем маму. Любила его голос, походку – чуть вразвалочку. Любила слушать его рассказы. Могла именно его посвящать в свои тайны, и знала точно, что он не проговорится. Любила запах его рук. Они пахли машинным маслом и бензином. Любила сюрпризы и праздники, которые он обожал устраивать. У нас была своя машина. «Жигули». Шестерка. Эта машина считалась очень хорошей. Даже престижной. Потом, после гибели папы, его друг, дядя Гриша – я так называла его с детства, – купил ее у нас. Сам предложил. Нужны были деньги. Ведь кормил семью отец. И мама продала. Сказала, лучше кому-нибудь из знакомых. По крайней мере, не обманут. Тем более мама водить не умела, хотя он не раз пробовал ее учить. Она ужасно боится всякой техники. Она так и не смогла разобраться в педалях. А я несколько раз, когда мы бывали за городом, вела машину. Конечно, по пустому шоссе. И папа сидел рядом. И мне очень нравилось, что я поворачиваю руль и она, такая сильная и тяжелая, слушается меня!
Однажды, это было накануне моего шестнадцатилетия, он сказал: «Сейчас мы с тобой вдвоем поедем в магазин. По секрету ото всех остальных. И что-то купим». И добавил подстрекательским голосом: «Это будет тебе моим подарком. А
Он как-то сказал мне: «Обожаю тайну поворота. С детства. Когда дорога поворачивает и ты не знаешь, что там тебя ожидает».
Он разбился на повороте.
Сейчас ночь. Я в папиной комнате. Смотрю на его спортивные кубки. Захотелось потрогать рукой, но почему-то застеснялась самой себя – словно в этом прикосновении было бы что-то театральное, не искреннее.
А
Все-таки это очень грустно, что люди уходят навсегда.
30 августа
С утра – солнце. Вышла на улицу. Вдруг ощутила, что грудь моя свободна и дышу я легко. Никакой ревности больше нет. Все предположения кажутся немыслимой фантазией. Подумаешь, французские духи! В давке в вагоне метро кто-то прижался. И почему и зачем эта глупость влезла в мою голову? Вообразить можно что угодно!
Весь день на работе провела в мечтах. Картины какого райского счастья мне мерещились!
Хочу, хочу, хочу райского счастья! Много хочу райского счастья!
Мама вчера перед сном, когда я уже лежала под одеялом и свет в комнате был потушен, пришла ко мне, села на диване рядом и стала рассказывать, как она познакомилась с папой. И проговорила, наверное, часа полтора. И лицо у нее, казалось, светится в полутьме. Она была очень ласкова и все гладила меня по голове. И я поняла, что эта ласка, эта нежность были нужны ей самой, потому что она очень одинока, несмотря на то что мы с Настей всегда рядом с ней.
Настя готовится к новому учебному году. Девятый класс!
18 сентября
Вырвала из тетради записи с 10 по 15 августа, и тетрадь сразу сделалась тоньше. Всего пять дней! А нагородила!.. Строка на строку! Сплошной сумбур. Слов множество, и ни одну мысль не могла выразить.
Все чудилось – в мою жизнь поползла тьма.
Сперва ручейком. Потом – словно море хлынуло через берег.
С тех пор прошло полтора месяца. Оглядываюсь назад – ничего не произошло особенного в тот день! Увидели калеку. Мало ли калек на свете! Но тревога не проходит. Будто я стала терять равновесие.
Зачем я предложила ему зайти на главный почтамт! Знать бы, где упадешь, подстелила бы соломки. Мы даже не поняли сначала, что произошло; просто в толпе у входа раздался крик. И лишь потом, когда все расступились, увидели человека. Я прежде таких страшных лиц не встречала и криков таких не слышала, хотя видела людей и безногих, и слепых, и даже сумасшедших. Двигался он на искривленных ногах. Руки тоже были скрюченными. И главное, окружал его смрад. Я ко всем несчастным испытываю сострадание. А тут… Непреодолимое желание – бежать, только бы не соприкоснуться с ним!
А вчера поняла: эти страницы надо уничтожить. Мама знает молитвы, причащается у священника, но при этом боится и черных кошек, и числа 13, и сглаза, и еще тысячи разных примет. Я не боюсь числа 13, черных кошек даже люблю, но верю, что от написанных слов может исходить и добро, и зло. Они – как построенный дом. В них может кто-то жить. Глупо, конечно, но я не раз возвращалась к тем страницам, словно к кому-то живому, существующему рядом со мной. И перечитывала. Зачем? Что тянуло меня к ним? Как-то все стало ломаться во мне с тех пор. Вдруг сошла с ума от ревности: он встречается с другой женщиной! Какие доказательства? Никаких! Потом это само собой кончилось. Но начало казаться, что любовь его ко мне становится меньше, угасает. Опять доказательств нет. А сердце волнуется. Вчера наконец вырвала эти страницы, разодрала в клочья и бросила в помойное ведро. Пусть буду полной дурой! Лучше быть дурой в свете, чем умной во тьме. Через минуту поняла: и на клочках слова останутся. Вытащила обрывки из ведра, бросила в туалете в унитаз и долго спускала воду. Они кружились в воде, как заговоренные, но все равно не хотели исчезать. Тогда я достала эти мокрые клочки, пошла на канал и на газоне сожгла их. И пепел растоптала ногами. Вот так!
25 сентября
Сегодня в эркере над перекрестком он неожиданно сказал, что хочет, чтобы у меня было белое подвенечное платье. Почему вдруг? Меня это обрадовало, и я бросилась целовать его. Не из-за платья. А из-за того, что вернулось прежнее, светлое. Но потом ощутила смущение. И это плохо. Не должно было быть смущения. Только радость должна была быть. Ответила, что можно обойтись. У меня есть хорошая одежда. Подвенечное платье – дорогое удовольствие. Но он повторил: «У тебя будет платье! Самое потрясающее!»
1 октября
Мой наряд прирастает, правда, пока в воображении.
К платью он решил добавить белые туфли и обязательно фату до пояса. Я его вижу совсем редко. Кроме работы сторожем, он еще подрабатывает, где только может. На всё требуются деньги. Но переубедить его нельзя. Что-то разгружает. Кажется, товарные вагоны. Устает ужасно. Приходит небритый, в пропотевшей одежде, валится спать. И как мне это нравится, кто бы знал! Только теперь я почувствовала самую главную суть отношений с мужчиной. Я совершенно сошла с ума от любви! Стараюсь его как можно лучше кормить. Непременно мясом.
Внезапно занялись поиском туфель. Я всегда знала, что туфли подбирают к платью. У нас получилось наоборот. Пусть будет наоборот. Он захотел, чтобы они были с бантами. С бантами полно туфель, но всё не то. Какая-то безвкусица. Наконец нашли! Был единственный размер, и оказался мой. Я надела их и мне почудилось, что я выросла. Разумеется, я стала выше. Они были на каблуках. Но у моих австрийских туфель каблуки куда выше. А такого ощущения не было.
5 октября
Меня преследует ощущение катастрофы. Счастье и катастрофа. То и другое. Я с этим ощущением засыпаю и с ним просыпаюсь. Особенно когда мы спим вместе. Может быть, когда спим вместе, оно еще ярче, чем когда я одна. А прежде этого не было. Не было ощущения катастрофы. Был страх неизвестности, растерянность, смущение, была удаль, ревность, отчаяние. Но такого не было даже в самом начале, когда я только начала приезжать к нему за город в эту крохотную сторожку и оставаться на ночь. Самая страшная мысль: он тяготится мной. А ведь она давно стучится в мое сердце. Только я стараюсь не слышать ее стука.
Мне неспокойно! Милый мой! Мне неспокойно!
Все последние дни искали платье. Объехали с десяток магазинов. Казалось уже, что безумная эта затея вот-вот рухнет. И все-таки купили. Платье – великолепное! Дорогущее! Красивое – из волшебной сказки! Длинное – до полу! Белое как снег! У меня никогда не было таких шикарных, таких потрясающих платьев. Я надела его в магазине перед огромным зеркалом и ахнула. Я словно была облачена в сияние. И вдруг меня объял странный трепет. Такое испытываешь, когда, обняв себя руками, медленно входишь в холодную воду. Меня так затрясло, что я попросила у девушки, которая работала в магазине, стакан воды. И только когда выпила, успокоилась. Я смотрела на себя в зеркало и не понимала, я это или не я.
Я скоро буду стоять под венцом. Этот день должен стать самым счастливым в моей жизни. И все к этому идет. Все делается для этого. Мама в восторге. Каждая фраза заканчивается восклицательным знаком. По десять раз на дню переодевается. На работе все осыпают комплиментами, спрашивают: «Когда же?» А Настя затаилась. И меня настораживает ее молчание. Будто на меня легла тень. Будто где-то далеко поднялся во весь рост злой великан. Его еще не видно, но тень от него уже накрыла меня. Уговариваю себя, что это просто моя мнительность, женская ревность. Что надо это как-то от себя отринуть. Что надо научиться владеть собой. Что на самом деле этого нет. Что это просто мои нервы. И ощущение катастрофы пропадет, как только я стану его женой, а он моим мужем.
Милый мой!
Мне неспокойно.
11 октября
Завтра предстану перед ним во всем свадебном наряде. Я уже надевала полностью, но без него.
Повторяю себе: «Все будет хорошо!»
И волнуюсь ужасно.
Настя советует: «Выпей валерьянки с пустырником!»
Тогда от меня будет пахнуть валерьянкой.
Он придет ближе к вечеру. Ни мамы, ни Насти не будет. Я так и хотела, чтобы, когда он увидит меня, мы были только вдвоем. Наедине друг с другом. Он не умеет обманывать. Я это знаю. Я по его глазам все пойму.
А что я должна понять?..
Господи!..
Откуда такой вопрос?
Я все думаю об одном: завтра решится моя жизнь.
С чего я это взяла? Разве она уже не решилась? Я выхожу замуж. Выхожу по любви. Платье изумительное, фата – чудо, туфли – Золушка бы позавидовала.
Может, мне пойти ему навстречу и неожиданно встретить его где-нибудь на мосту через Неву?.. Там просторно, много воздуха и неба! А платье надеть потом, уже здесь…
А если он пойдет другим путем?
Почему я до сих пор не беременна – вот что тревожит меня где-то в самой глубине души. Как будто кто-то препятствует тому, чтобы у нас были дети. Словно это какой-то знак мне. Но я не могу разгадать его. Так много «почему»! С самого начала наших отношений я была уверена, что со мной сразу же все случится. Я ходила в этом ожидании. И вот… Не понимаю. И почему-то боюсь.
Зачем я задала этот вопрос именно сейчас?
12 октября
Всё.
13 января
Уже другой год
За окном бело. Тротуары, крыши, деревья. Канал замерз.
Ничего не писала эти месяцы. Какой-то ступор в мыслях, в чувствах, даже в движениях. Ощущение совершенной пустоты. Зачем что-то записывать? Я раньше записывала свои дни, потому что мне хотелось сохранить их для себя. В них было так много нового, прекрасного… И все представлялось бесценным! Теперь эти исписанные страницы кажутся далеким сном. Как будто записывала их не я.
Вот, пишу… Только чудится, я теперь с кем-то другим разговариваю. Не с собой. И не с
Жизнь прекратилась, но не остановилась. Она, как тяжелый поезд без тормозов, летит по своим прочным рельсам. А кто попал под колеса, кто раздавлен, кого уже нет – разве машинист заметит! Новый год не помню. Помню только, что я рано легла спать, не дождавшись праздничного застолья, и мама одна сидела за столом и выпила всю бутылку шампанского. За столом и уснула. Настя ушла встречать к своей подруге из художественной школы. Я могу понять ее. Со мной быть – тоска. А ей хочется радости, праздника. Это естественно. Она как-то очень за последние месяцы вытянулась. Стала со мной почти одного роста. Совсем уже девушка.
Разрушился наш дом. Разрушился, разломался, погребен в развалинах – стены, окна, потолки. Странно…
Вчера мама застала меня в подвенечном платье. Зачем я его надела, одна, сама с собой? Словно хотела поговорить с ним. Но что я могла сказать ему, а оно – мне? Мы просто почувствовали друг друга ненадолго. Я – его прохладу, оно – мое тепло. Нас объединила наша ненужность. Оно было предназначено для венчания, но не пригодилось. Я тоже не пригодилась. Мама посмотрела на меня какими-то суровыми чужими глазами и впервые открыто произнесла: «Я с самого начала была против!» Было бы легче, если бы она вонзила в меня нож! Тяжелая волна пошла из моего сердца к моему горлу. Я вдруг поняла, что со мной сейчас произойдет ужасное, невозможное, чего никогда со мной не было, – я закричу истошным голосом, каким кричат безумные. Ничего не видя, выставив перед собой руки, как слепая, я бросилась в свою комнату, упала на диван и в голос разрыдалась. Я рычала, вцепившись в подушку пальцами, царапая ее ногтями, и не могла остановиться. Я с детства была крепка на слезы; даже если меня сильно побить, я не заплачу. А тут… Мне кажется, я отплакала сразу за всю мою прожитую жизнь. Вбежала мама, стала умолять: «Прости меня! Я дура! Я идиотка!» – потом разревелась сама и раз десять повторила: «Ну пожалуйста! Я не могу видеть твои слезы!»
В авторучке в стержне кончилась паста. Последнюю фразу нацарапала. Нашла другую ручку. Но в ней паста не синяя, а черная.
Господи, о чем я пишу!
Только сейчас сообразила, что сегодня в ночь Старый Новый год. Раньше старались устроить еще один праздник.
16 января
Сегодня вечером, когда ложилась спать, вдруг ощутила, будто меня нет, будто я не существую. Мысленно смотрю на себя со стороны и не вижу. Не дышу, не двигаюсь, не чувствую боли. Нарочно сильно сжала себе мизинец, чтобы почувствовать боль. Почти не почувствовала. И вдруг поняла: его руки… Они так давно не прикасались ко мне. Я всегда как-то особенно ярко ощущала в себе жизнь именно от его прикосновений. Он дотрагивался до меня – до моей щеки, волос, плеча, – и передо мной раскрывались какие-то неизведанные дали – все новое, таинственное, манящее. Но ведь я жила и прежде, до встречи с ним… И в той жизни было много радости.
Нет, туда не вернуться.
На работе за моей спиной одни посмеиваются, другие мне сострадают. Стараюсь не замечать ни тех, ни других. Мой патрон выписал мне небольшую премию. Я ее, конечно, не заслужила. Но поняла, что он из жалости захотел помочь хотя бы тем, чем может.
23 января
Еще неделя позади.
Со мной что-то странное.
Никогда не предполагала, что такое способен испытывать человек и что такое буду испытывать я.
Ничего не хочу. И удивляет, почему другие хотят. Разве они не понимают, что придет время и они все равно перестанут хотеть?
Настя советует обратиться к психиатру. Наивная.
Смотрю на предметы, и они кажутся мне прозрачными.
Всё – мираж. Мы идем сквозь миражи. У одного миража плачем, у другого радуемся, у одного встречаем кого-то, у другого – с кем-то прощаемся. И вот – конец пути. И конец – тоже мираж.
А Бог тоскует?
Если Он – совершенство, он тосковать не может. А если он любит – то как же тогда без тоски?
Сегодня утром, когда все ушли, опять открыла шкаф и смотрела на свои наряды, потрогала их рукой, синее платье сняла с вешалки и приложила к себе. Поняла: если надену, меня стошнит от отвращения к самой себе, так я изменилась. Убрала обратно. К белому не прикасалась. Словно оно запретило мне прикасаться к нему. Оно не на каждый день. Просто так надевать его запрещено. Поставила пластинку «Битлз». Нет. Не могу слушать. Оделась, пошла в собор. Лики икон мне не отвечают. Пошла на набережную канала. Дошла до Невы. Шла через мост. Там, на той стороне – Васильевский остров. Там –
Боже, как я люблю его! Даже если бы он вдруг стал слепым, безногим, покрылся проказою – я любила бы его только сильнее. Если бы я могла вместить его в себя и всегда в себе носить и ни на миг не отпускать от себя!
14 февраля
Самое страшное – просыпаться утром.
Снятся по ночам такие яркие сны! Сегодня – лечу над узким глубоким ущельем. Оно – как пролом в скалах. И в самом низу, в глубине его, блещет извилистая река. Но так далеко подо мной! И все так красиво, дымчато. Горы во все стороны до самого горизонта.
Проснулась.
Лавиной ужас.
Села на постели и увидела себя, какой я стала. И вдруг поняла – мгновенное осознание! –
Что такое участь? То, что тебе уготовано? То, чего ты не знаешь заранее? Вот оно настигло, сломало… И куда и как уйти от него?
Настя и мама уехали за город. Они звали меня, а я отказалась. Почему я отказалась? Хочется свиться, сжаться в кокон.
13 марта
Если бы не просыпаться вовсе!
На работу не пошла. Не хочу никуда идти. Впервые в моей жизни «не хочу» так много значит для меня. Словно это тяжелый болезненный симптом. Я всегда знала, что через любое «не хочу» сумею перешагнуть. И вот… Позвонила и сказала, что простудилась. Как буду выкручиваться – не знаю. Бюллетеня у меня нет. Ну выгонят так выгонят! Мне все равно.
Пила с мамой в кухне кофе. Как будто в одиночестве. Она все доказывала мне, что работу пропускать нельзя. Что это очень хорошее для меня место – приличные люди, не так далеко от дома. Потом, деньги! Деньги очень нужны. Пенсия крохотная и только на Настю, так как Настя еще несовершеннолетняя. И если я потеряю работу, то что мы найдем мне взамен. Я молчала. Ничего я не хочу взамен. Я почувствовала приступ отчаяния и какое-то тошнотное головокружение. Ушла к себе. Села на диван. Будто туман вокруг меня…
Вот какая мысль вдруг пришла: «Зачем я была?» – потянулась вопросом из серого прямоугольника окна, словно там ничего нет, ни города, ни ранней весны, а только одна огромная эта мысль.
«Почему была?! Вот же я! Разве это не я сижу на диване?»
Стала ходить по комнате, трогать руками вещи…
Господи, как больно! Все время больно! От света, от звуков, от мыслей. Даже от биения сердца. Даже от своего дыхания. Будто какая-то невидимая сила скручивает мою душу. Навалилась всем весом и ломает. Все, что было «я», оно где-то там осталось, в прошлом, прошлом, прошлом, позади… А впереди? Нет меня там. Вдруг увидела Настю и маму без меня. Наш дом без меня. Город без меня. Все, что я люблю, без меня. И
Если бы я могла ничком броситься на пол…
Ведь это я сейчас смерть почуяла?.. Как животное чует. Да-да, она дышит на меня, пронизывает меня своими острыми лучами, врастает в меня. Я давно уже почувствовала это, только боялась себе в этом признаться. Я все последнее время ощущала: кто-то во мне поселился и растет, и обживается. А это смерть.
Нет слёз.
16 марта
Опять не пошла на работу.
Мой патрон позвонил мне и спросил, не простудилась ли я? Не нужна ли помощь, лекарства? Я сказала: «Не нужна». Он предложил оформить мне очередной отпуск, иначе начнут ставить прогулы и меня придется уволить по статье. Я согласилась. Хотя какая разница, по статье или не по статье!
Молилась в соборе. Зажгла три свечи. У иконы Иисуса Христа. У иконы Богородицы. У Николая-чудотворца.
Бог не отвечает мне.
Спросила вечером у мамы:
– Ты когда молишься, тебе Бог отвечает?
– Конечно, Ирочка! Всегда! – воскликнула она.
– А как ты это слышишь?
– Я это не слышу. Я это чувствую. Мое сердце наполняется покоем и любовью.
Но в моем сердце и так столько любви. Разве в нем поместится еще одна любовь?
Настя опять пристала с советом обратиться к психиатру. Она такая добрая. Я ее очень люблю. Я понимаю, что выгляжу не лучшим образом и ей хочется хоть как-то мне помочь. Хоть этим советом. Но только какой врач может меня вылечить? И от чего меня лечить?
17 марта
Снова была в соборе. Невыносимая боль. Будто мою душу сжимает кто-то немилосердный. Скручивает ее, разрывает ее на части. А я не умираю. И опять не умираю. Это ужасный вопль, крик, который все никак не может вырваться из меня.
Господи! Где ты? Я не могу больше вынести! Я задыхаюсь! Где твои ангелы? Где мой ангел-хранитель? Мама крестила меня в младенчестве. Есть даже крестик. Он сейчас на мне.
18 марта
Сегодня пришел Юра. Я так давно не видела его, но почему-то не удивилась его приходу. Услышав звонок и подойдя к двери, я сразу поняла, что это он, и открыла, даже не спросив: «Кто?» Наши взгляды встретились. И по его глазам, по тому блику, который вдруг в них вспыхнул, я поняла, что сильно изменилась с тех пор. И не в лучшую сторону. В его взгляде была боль.
Юра стоял, робко прижав руку к подбородку, и не решался сделать шаг в квартиру.
– Проходи! – сказала я.
Он разделся, повесил пальто на вешалку, снял туфли и в носках прошел в мою комнату.
Войдя, он остановился и как-то печально все осмотрел вокруг себя, хотя ничего с тех пор, как он тут был, не изменилось. Как будто тут кого-то не стало, кто был здесь прежде.
Вдруг он взял меня сразу за обе руки, усадил на диван, а сам опустился передо мной на колени и уткнулся лицом в мои ноги.
– Прости меня! – быстро зашептал он. – Прости! Прости!
– Что ты! Юра! Это ты меня прости! Это я во всем виновата!
– Нет! Нет! – задыхаясь, заговорил он. – Я потом места себе не находил. Я готов был руки себе отрубить! Я не хотел! Я был очень пьян!
– Я давно забыла, – сказала я.
– А я не забыл! И никогда не забуду!
Я осторожно погладила его волосы пальцами. Самыми кончиками пальцев.
Он замотал головой, поднял лицо и посмотрел на меня.
В его глазах были крупные слезы.
– Я очень любил тебя! – прошептал он прежде неведомым мне, наполненным слезами голосом. – Я хочу забрать тебя.
– Куда? – спросила я.
– К себе!
– Для чего? Что я смогу отдать тебе? – я опять погладила его. – Любовь у меня одна. Я уже отдала ее.
– Просто переезжай ко мне, и будем жить вместе. Я ничего от тебя не потребую. Ничего не попрошу. Хочешь, мы и спать будем порознь? Я соглашусь и на это.
Я отрицательно покачала головой.
– Я не соглашусь, – сказала я. – Наверное, бывают люди, способные много раз любить. Но я… Я могу быть только с ним. Его самые первые слова были… Вы родились для меня. Так и оказалось, Юра.
– Я… вчера встретил Настю. Она сказала: вы расстались.
Он с надеждой заглянул в мои глаза.
– Мы не расстались. Это он ушел от меня. А я никуда не уходила от него.
– Да кто же он для тебя? Скажи! Я стану таким, чтобы ты полюбила меня! Он Бог?
– Он не Бог.
– Кто же?
– Я просто в нем живу. Вся! Без остатка! Я проросла в нем всей своей любовью и живу. Он мой дом. Если он изгонит меня, я умру.
Мы долго молчали: я – сидя на диване, Юра – стоя передо мной на коленях.
– Так случилось, – сказала я. – Может, это и не мы сами, может, это кто-то с нами сделал.
Он поднялся с колен и прошел в прихожую.
Он был очень сутул. И длинные руки висели, как плети.
Я пошла проводить его.
Уже в дверях он сказал:
– Позвони мне, если понадобится моя помощь! Не откажи хотя бы в этом. У тебя стал такой голос, будто за эти полгода ты прожила тысячу лет.
Я кивнула и улыбнулась.
Его лицо по-прежнему осталось серьезным.
– Позвони! – повторил он и вышел на лестничную площадку.
Я затворила дверь и вернулась в комнату.
Я села на диван, и в наступившей тишине меня вдруг объяла мучительная смертная тоска. Я вдруг поняла, и так ясно, что все кончено. И надежд у меня больше нет.
23 марта
Всю ночь вслушивалась в телефонный аппарат. Поставила его рядом с постелью. Не зазвонил.
А теперь уже новый день клонится к сумеркам. И вот он рядом со мной, этот пластмассовый аппарат. Так ни разу и не зазвонил. Молчит.
Нет, никто не позвонит!
Никто никогда мне не позвонит. Я не нужна никому. Целый огромный город вокруг меня, все что-то делают, чем-то заняты, но мне никто не позвонит. Я никому не нужна.
Но ведь я для чего-то рождена была на свет. Да. И я даже раньше знала, для чего. Вот только вспомнить бы… Это, наверное, действие лекарств. Зачем человеку лекарства, если он создан совершенным? Но так больно! Во мне все время что-то болит. Во всей мне. В мускулах, в кровеносных сосудах, в глазах, в сердце, дыхании… Господи, да как же больно! И думать больно.
Нет, он молчит, злое пластмассовое существо! В нем никогда не зазвучит человеческий голос. Молчит. Молчит. Молчит… Где-то далеко играют Моцарта.
Это жизнь во мне болит. Это моей жизни во мне больно.
Никогда не чувствовала, что жизнь – это нечто живое и самостоятельное в человеке, что само по себе может испытывать боль.
Жизнь, ты иди из меня. Уйди совсем. Я поняла: тебе плохо во мне. Ты больше не хочешь боли. Ты хочешь уйти. Я отпущу тебя. И ты станешь свободна от моей боли. Ты уйдешь в те чудные края, из которых ты ко мне пришла. Там будет много света, радости, любви и совсем не будет боли. Ты побыла во мне, и хватит. Я тебя отпускаю. Ты отдохнешь там, в том свете и в той любви, и опять придешь на землю, но уже не ко мне, потому что меня не будет, а к кому-нибудь другому. Он будет счастливым и добрым, и он не будет даже знать, что в нем поселилась моя жизнь. Только, может быть, иногда чуть-чуть что-то вспомнит – вот это сумеречное окно, на которое смотрю я и которого не будет у него.
Снова кто-то мучает меня, и ранит, и давит, и ломает.
Пытаешься продохнуть – нечем! Нет вдоха!
Мы плыли на кораблике под светлым вечерним небом, под мостами, под ранними звездами… Вода текла…
25 марта
Опять весь день ждала звонка. Никто не позвонил.
Нет, это ложь – то, что никто не позвонил. Мне ведь только один-единственный звонок нужен. Его звонок. Где он сейчас? Думает ли он обо мне? Хоть изредка! Я даже не ревную его, если он сейчас с какой-то другой женщиной. Раньше я, наверное, сошла бы с ума от ревности. А теперь нет никакой ревности. Только бы знать: мое лицо он видит иногда? Или оно совсем стерто в его памяти? Как бы я хотела это знать! А если стерто?
Нет, он молчит, этот проклятый аппарат! Он молчит, и я знаю, он не зазвонит. Не зазвонит. Пока совсем не убьет меня. А разве можно убить не совсем? Вот я убита не совсем. Я и не живая, и не мертвая. Смотрю на свои руки. Как будто и не мои руки, а чужие. Кто их ко мне приделал, прирастил? Ведь это же не мои руки, не мои пальцы. В зеркало даже боюсь посмотреть, потому что увижу, что это не я. Что стало со мной? Как я изменилась. И главное, ясно, что вновь стать той, которой я была прежде, – невозможно. Я перешагнула какой-то барьер и ушла из своей прежней жизни, а в новую жизнь не вошла.
Опять все забыла. Господи, да как же больно! Совсем невозможно терпеть! Только бы мне услышать его голос! Пусть бы он говорил мне что угодно. Даже: «Я не люблю тебя!» Я бы слушала «Я не люблю тебя! Я не люблю тебя!» Я бы к этому голосу прижалась своим сердцем. Если бы он был холоден, я бы его согрела. Если бы он был уставшим, я бы дала ему силы. Какая разница, какие слова. Весь мир заполнен словами. Слов миллиарды. Слов тьмы и тьмы. Слова – не он, я это знаю. Он – голос. Я хочу услышать голос.
Любимый мой, пощади меня! Я ведь никогда никем не смогу тебя заменить! Ведь… Что-то было связано с этим словом… Забыла.
30 марта
К черту! К черту все мысли! Болезни! Лекарства! Страдания!
Где мои платья?
Где мои туфли?
Где мои украшения?
Все лучшее – для него!
К нему!
К нему!
К нему!
К нему!
К нему!
К нему!
К нему!
31 марта
Никогда не писала стихов. А тут будто кто-то продиктовал.
Кажется, уже апрель. Я где-то слышала сегодня слово «апрель».
Мне всегда казалось, что край моей жизни так далек от меня!.. За тысячью горизонтами! В той неизвестности, к которой я буду идти вечно. И может, никогда и не дойду до нее.
А он оказался так близок.
Вот и всё. Какая разница, какое сегодня число и какой месяц.
Я уже не завишу от собственной воли. Меня может только кто-то остановить. Но я знаю: меня никто не остановит.
Когда она открыла мне дверь, она была в очень коротком домашнем халатике и резиновых банных шлепанцах на босых ногах – очевидно, собиралась принять душ. Халатик остался от прежних времен, она давно из него выросла, и ее голые ноги были высоко обнажены.
Она окинула меня злым агрессивным взглядом.
– Почему ты живой?! – отчетливо произнесла она, уставившись мне в лицо. – Почему ты не бросился головой в окошко?!
Я ничего не ответил; в тяжелом полусне я прошел мимо нее, мимо неподвижно застывшей в коридоре Елены Васильевны, успев при этом заметить, как она состарилась и одряхлела. И только оказавшись в темной комнате Ирины, так хорошо знакомой мне – в стене мерцало наружным вечерним светом незанавешенное окно, – почувствовал, будто теряю рассудок, будто необратимо схожу с ума, столь ярким стало состояние нереальности происходящего. Те же вещи, те же запахи, те же блики на спортивных кубках. А ее нет. Не только здесь. Ее нет нигде.
Внезапно меня качнуло.
Понятие «нигде» не вмещалось в меня. Оно взламывало меня изнутри, расчленяло, разрывало в клочья.
Не понимая, как совладать с этим обморочным состоянием, я опустился на диван.
Под потолком ярко вспыхнула люстра.
– Что ты здесь сел?! – гневно воскликнула Настя, стремительно войдя следом за мной и ударив ладонью по выключателю. – Кто тебе позволил? Тебя уже не должно было быть вообще! Ты это понимаешь?!
Придавленный болезненно ярким светом, я даже не взглянул на нее.
– Где ее похоронили? – донесся до меня со стороны мой голос.
– Вот что его интересует! Положить цветочки захотелось!
– Где ее похоронили? – повторил я.
– Нигде.
– Скажи мне!
– Я сказала.
– Где ее могила?
– В Балтийском море.
Я поднял глаза.
И вдруг настала странная долгая тишина. Тишина не от того, что мы замолчали. Словно Ирина прошла между нами. Невидимая, сотканная из прозрачного напряженного воздуха.
Настя прислонилась плечом к косяку двери.
– Нет могилы, – сказала она. – И похорон не было. – брови ее болезненно напряглись. – Она бросилась под лед. На Неве. У Петропавловской крепости. Ее не нашли. И, я знаю, не найдут никогда.
– Под лед?..
Я почувствовал, как всего меня окутал морозный холод.
– Кто-то видел это?
– На льду осталась ее шубка. Которую папа подарил ей на шестнадцать лет. И фата.
– Почему фата?
– Она надела твое подвенечное платье.
Сочетание этих звуков – венец… подвенечное… ослепительно белое… Я как будто повис в белом бездонном пространстве.
– Когда это случилось? – наконец спросил я.
– В апреле. Утром. Когда мама была в соборе на службе, а я в школе. Поэтому никто не смог ее остановить. Она ушла рано утром.
– Но там, на Неве, был хоть один человек?
– Там работал художник. Он единственный видел.
– И он не остановил ее?
– Нет.
– Ты знаешь его имя?
– Конечно.
– Я могу встретиться с ним?
Она отрицательно мотнула головой.
– Я хочу говорить с ним.
– Я все тебе сказала.
– Мне надо увидеть его, Настя!
Я умоляюще взглянул на нее.
И моя мольба возмутила ее.
– Адрес ты не получишь никогда! – произнесла она уже твердо, уверенно и с какой-то бесконечной брезгливостью. И закричала: – Убирайся из нашего дома! Вали отсюда!
Яростное пламя полыхнуло в ее глазах. В этом пламени кипело столько отчаяния! Худенькая девочка, занимавшаяся живописью, в которой все было юно и чисто… Как же я был ей ненавистен!
Я крепко схватил ее за руки и потянул их вниз.
– Что? Что тебе надо? – прошептала она, упираясь, потеряла равновесие, поехав ступнями вместе с ковриком, и упала боком на диван. – Оставь меня!
Я не мог вымолвить ни слова.
Она не ожидала такой силы в моих пальцах, силы, с которой она не способна была бороться.
Тогда она резко дернула головой и, рыча, вцепилась в мою руку зубами.
Я держал ее руки, а она все крепче сжимала зубы.
Из предплечья моей руки двумя струйками потекла кровь.
Прямо на ее заголившееся бедро.
Скошенными глазами она увидела кровь.
И, видимо, испугалась.
Мы посмотрели друг на друга в упор.
– А ты точно можешь убить человека. Я теперь поняла, – сказала она, с трудом проталкивая в легкие воздух.
Я отпустил ее обмякшие руки и вдруг ужаснулся всему, что произошло со мной только что. Это был сон, наполненный кошмарами. Но суть заключалась в том, что нельзя было проснуться.
И при этом я не мог изъять из памяти случайного взгляда на ее голые бедра, и я понял, что и она вдруг почувствовала, ощутила свою женскую обнаженность передо мной. Впервые ощутила.
«Моя ли это жизнь? – подумал я. – Ведь, это не я сижу здесь на диване Ирины в комнате, где прежде мы целовались! Это кто-то другой с моим голосом и с моим именем!»
– Нет, Настя, – тихо заговорил я. – Я не могу убить человека. Я любил ее. А потом любовь исчезла. Я не обманывал ни ее, ни себя. И вас не обманывал. Я вообще не умею обманывать. С детства. Поэтому я и ушел. Потому что если бы не оставил ее, то обманул. А любящего человека нельзя обманывать. Мне казалось, что так для нее будет лучше. Она была красива и молода. Я верил, что к ней еще придет любовь. Другая. Новая. Я думал, это благо для нее – то, что я ухожу.
Кровь крупными каплями капала с моей руки на коврик. Чтобы не пачкать его, я стал стирать кровь с предплечья ладонью левой руки и только весь вымазался. Тогда я встал и пошел в ванную комнату. По пути я прошел мимо Елены Васильевны. Одетая в черное вечернее платье, с сияющим колье на шее, она оглядела меня безумными глазами. В ванной я подставил рану под холодную воду. Потом вытер ее носовым платком, который сразу стал розовым. Не зная, куда его деть, я сунул его обратно в карман брюк.
– Завяжи!
Настя протянула мне марлевый бинт.
Я не взял его.
Я прошел в прихожую, открыл входную дверь и вышел на лестничную площадку.
Не помню, как я начал спускаться.
Стены качалась передо мной.
Вдруг я услышал над собой голос Елены Васильевны.
Она назвала меня, как всегда, по имени-отчеству.
Я посмотрел вверх.
Дряхлая, со следами былой красоты миниатюрная женщина, словно вышедшая из какой-то сказки, стояла у перил, в ярком электрическом свете, чуть-чуть наклонив голову.
– Вы приходи́те! – произнесла она с тихой улыбкой на лице. – Ирочка скоро вернется.
С трудом хватая раскрытым ртом воздух, я выбежал на канал, пробежал, наверное, метров сто по пустой набережной – горящие фонари зигзагами дергались передо мной, – навалился грудью на гранитную тумбу, соединявшую решетки ограждения, и зарыдал. Я чувствовал, как все мое тело сотрясается в судорогах, я бил кровавой рукой по камню и в отчаянии орал во все горло.
Потом до моего слуха донеслись звонкие шаги бегущего человека.
Я повернулся и увидел рядом с собой Настю.
Девушка сунула мне в руку обрывок тетрадного листа.
– На последнем этаже, – задыхаясь, прошептала она. – Мастерская. Только уходи скорее! – добавила она с мольбою. И я увидел, что и ее глаза наполнены слезами. – Меня тошнит от вкуса твоей крови! Я ненавижу тебя!
И кинулась обратно.
В этот момент меня вдруг поразило в ней что-то очень важное, чего прежде не было. «
Уже поздно вечером, дотащившись наконец до своей комнаты, я развернул записку.
На листке бумаги были указаны улица, номер дома и имя и отчество – Рудольф Валентинович. И ниже приписано: «Вход на лестницу в конце подворотни».
Я пошел к художнику утром на следующий день.
Улицу эту я знал – она находилась недалеко от Литейного проспекта – и дом нашел без труда. Я завернул в длинную подворотню. В правой стене, в самом ее конце, действительно была тяжелая деревянная дверь. Я толкнул ее, но она не подалась. Тогда я нажал на нее плечом и ввалился внутрь лестничной клетки. Тут же сильная пружина, прикрепленная вверху двери, с громким сотрясающим стуком вернула ее обратно. Я оказался в замкнутом пространстве один. В полутемном углу вертикально стояли необработанные доски и рядом с ними помойное ведро с пищевыми отходами. Это была черная лестница, какие остались только в старых дореволюционных домах города. Ступени круто уходили к переходной площадке и были в известковой пыли.
Я начал подниматься. Лестница освещалась сквозь узкие одностворчатые окна, расположенные на каждом этаже. Наконец я остановился в тупике перед дверью без почтового ящика и номера. Идти дальше было некуда. Справа от двери светлел пластмассовый звонок. Я чуть-чуть подождал, восстанавливая дыхание, и нажал на кнопку. Внутри мастерской раздался неуверенный рваный звон – очевидно, у кнопки был плохой контакт. И услышав этот прерывистый звон, я ощутил под сердцем тяжелую тревогу. Однако ни через минуту, ни через две мне никто не открыл. Я позвонил еще раз. За дверью по-прежнему была тишина. Я понял: там никого нет. Я спустился вниз и, ощущая тяжелую усталость в ногах, поплелся обратно. Я решил еще раз прийти вечером. Но и вечером мне никто не открыл. Только на четвертый день я услышал после моего звонка шаги за дверью и густой мужской бас раскатисто, не без оттенков юмора, спросил:
– Кто решился меня посетить?
Это несколько смутило меня – сам голос, столь низкий и мощный. И некоторая игривость. Я не сразу нашелся, как ответить.
– Ваш адрес мне дала Настя, сестра девушки, которая бросилась под лед на Неве, – сказал я. – Я знаю, что вас зовут Рудольф Валентинович.
Щелкнул замок, послышался звук отодвигаемого засова, и дверь поплыла внутрь.
Передо мной стоял крупный мужчина лет под шестьдесят. Все в нем было очень крупное – тяжелый выпуклый живот, мясистые ступни в серых носках в разбитых сандалиях с расстегнутыми ремешками, руки какой-то необычайной толщины; рукава белой рубашки были закатаны по локоть. Шевелюра из черных с проседью волос еще более увеличивала размер головы. И такая же густая, тоже с седыми завитками, жесткая борода охватывала породистое лицо с крепким прямым носом. У него были могучие покатые плечи и тазовые кости очень широко раздвинутые, вследствие чего он носил просторные брюки с резинкой на поясе. Он весил не менее ста тридцати килограммов. Что-то было в его внешности и от древних греков, и от иудейских пророков.
– Здравствуйте! – произнес я. – Мне надо с вами поговорить.
– Если о том ужасном случае…
Он вопросительно посмотрел на меня мягкими серыми глазами.
– Да, о нем, – подтвердил я.
– Я не хочу его вспоминать.
Его ответ сбил меня с толку. Какой довод я мог привести ему?
– Кроме вас, мне никто не сможет рассказать о ее последних минутах, – сказал я.
– Извините! – он снова посмотрел на меня, как мне показалось, с некоторой неизлечимой тоской. – Я месяц пролежал в больнице после того, что там произошло. Прошу прощения! Не могу. Нет.
И начал прикрывать дверь.
– Я тот, из-за кого она бросилась под лед, – отчетливо произнес я.
Он остановил начатое движение руки и некоторое время молчал, видимо, осмысливая мое признание. Потом оценивающе взглянул на меня – действительно ли я похож на человека, из-за которого красивая молодая женщина может броситься под лед, и совпадает ли моя внешность с его представлением о том, как может выглядеть такой человек. И медленно произнес своим густым басом:
– Войдите!
Я вошел в прихожую, вернее, поменялся с ним местами; прихожая была очень маленькая и разойтись в ней с таким крупным человеком, как он, было нелегко.
Он закрыл дверь на замок и сделал мне жест рукой – следовать дальше.
Я прошел в квадратную комнатку – она, очевидно, служила ему и кухней, и столовой. У одной из ее стен находились газовая плита с двумя конфорками, раковина, водопроводный кран и деревянный столик, на котором были поставлены одна в другую грязные тарелки с остатками еды. С противоположной стороны громоздился довоенный буфет с застекленными стойками и зеркалом между ними. А посередине комнатки светлел узорчатой клеенкой круглый стол, над которым нависал оранжевый абажур – уже из пятидесятых годов. С абажура свисали вниз на ниточках десятки крохотных пластмассовых фигурок зверей и птиц, маленькие кораблики и самолеты.
– Садитесь! – сказал он.
Его красивый могучий бас снова поразил меня. Редкому человеку дан такой голос.
Я сел на старинный готический стул с черным кожаным сиденьем и с высокой массивной спинкой. Он скорее походил на трон.
Громадный человек передо мной задумался, почесал голову согнутыми в фалангах пальцами, утопив их в густой шевелюре, подошел к буфету – металлические скобы расстегнутых на его сандалиях ремешков при этом звенели по полу, – извлек оттуда початую бутылку рябины на коньяке и две рюмки. Потом, поразмыслив, достал вазочку с печеньем. На эти действия у него ушло, наверное, минуты три. Он был болезненно медлителен. Наконец он сел на стул напротив меня и разлил в рюмки настойку.
Некоторое время мы молчали.
«Эта дорогая рубашка со стоячим воротничком, очевидно, была для него прежде парадной, – подумал я. – Накрахмаленную и сверкающую, он надевал ее под черный пиджак на открытия своих выставок. Теперь он донашивает ее в мастерской как рабочую».
– Вам дала мой адрес Настенька? – спросил он, внимательно на меня глядя.
– Да, – ответил я. – Я приходил несколько дней назад, но вас не было.
– Я уезжал, – он пододвинул одну рюмку ко мне. – Прелестная девочка. Очень одаренная. Чуткое зрение, хорошее чувство цвета. Она попросила меня, можно ли ей брать у меня уроки. Разумеется! Когда она приходит, здесь становится светлее. И если честно, то и чище. Конечно, я никогда не возьму с нее никаких денег, – он неторопливо отпил из своей рюмки и бережно поставил ее на стол. И снова посмотрел на меня, но уже не исподлобья, а полным открытым взглядом. – Что именно хотели вы услышать?
– Я буду благодарен за все, что вы расскажете.
Опять мы долго молчали.
– Вы хорошо знаете город? – вдруг спросил он.
Я почувствовал, что этот заданный мне вопрос – первый шаг к его откровению.
– Да, – ответил я. – Кроме новостроек.
– Вы питерец?
Я кивнул.
– С рождения? – поинтересовался он.
– С рождения.
– Деревянный Иоанновский мост, ведущий к Петропавловской крепости с Петроградской стороны, вам известен?
Я опять кивнул – я встретился с ней после больницы именно на этом мосту через Кронверкский проток!
– Дело в том, что с другой стороны крепости тоже есть мост, – словно бы оправдался он. Потом неторопливо поднес к губам рюмку, чуть-чуть отхлебнул из нее и опять поставил. – Я работал в то утро возле крепостной стены именно с этой стороны. Со стороны Иоанновского моста. Меня интересовал вид на Троицкий мост и противоположный берег Невы. В хорошую погоду это пространство просвечено солнцем. Я хотел ухватить блеск его лучей в дымке над свободной водой у пролетов моста… Там вода не замерзает – сильное течение, и она пари́т среди льда. Такая игра света бывает только весной поздним утром. Где-то от десяти до одиннадцати часов. Очень короткий промежуток.
Он опять задумался.
Фигурки зверей, кораблики и самолеты медленно вращались на ниточках под абажуром.
– Я это говорю, чтобы обозначить вам время, – продолжил он своим красивым голосом. – Когда я услышал шаги, я работал уже с полчаса. Слева от меня захрустел снег. И боковым зрением я увидел, что вдоль крепостной стены идет девушка в шубке и свадебном платье. Проходя мимо, она взглянула мне в лицо и улыбнулась. Как-то очень хрупко. А я улыбнулся ей в ответ и понял, что глубину ее взгляду придают темные полукружья над и под ее глазами.
Он крепко потер виски ладонями, потом, совершая вертикальное движение вверх-вниз, помассировал подушечкой указательного пальца переносицу.
– В том, что я ее увидел здесь, не было ничего удивительного. Молодые пары новобрачных часто приезжают на стрелку Васильевского острова или к Медному всаднику, чтобы сфотографироваться на память. Короткая шубка была расстегнута. Свадебное платье сверкало от ее лица до самого снега, по которому она шла. А высокая прическа окружена была газовой фатой. Но главное: на ногах светлели легкие туфельки с белыми бантами!
Я с трудом продохнул воздух, словно кто-то клещами сдавил мне грудную клетку. Эти туфли мы выбирали вместе с ней, и именно я захотел, чтобы они были с бантами.
– Ее лицо поразило меня какой-то необыкновенной одухотворенностью, – продолжил он. – Густая тьма глаз выглядела необычайно красиво в сочетании с бледностью лица и полупрозрачной волной фаты. И я подумал, что эти глаза я должен запомнить и отложить про запас в своей художественной памяти. Редкое лицо. Не каждый день такое встретишь. Собственно, вся она состояла из своего взгляда. Она прошла мимо мольберта, стала удаляться вдоль крепостной стены и осторожно спустилась на лед. Ей было трудно спускаться на высоких каблуках. И только когда она спустилась и сделала несколько шагов, я сообразил, что что-то не так в том, что я вижу. Туфли! Они выглядели нелепо и как-то тревожно в сочетании со льдом. Легкие. Праздничные. Такие туфли созданы для паркета. В них не ходят по снегу.
Она пошла по льду поперек реки в сторону свободной воды.
Я стал наблюдать за ней.
И то, что она двинулась не вдоль берега, а поперек реки, тоже удивило меня.
«Как далеко она собирается уйти? – подумал я.
И тут задал главный вопрос:
«Почему она здесь одна? Где ее жених? Где свадебная процессия?»
А она все шла и шла по льду.
«Происходит что-то ужасное!»
Я понял это внезапно.
Меня охватил сильнейший страх.
– Эй! – закричал я, оставил мольберт, пошел к спуску, по которому она спустилась, потом побежал, понимая, что надо торопиться. Но сбегая по крутизне на лед, поскользнулся и упал.
Когда я наконец сумел подняться, она была уже так далеко, что вряд ли мой крик мог долететь до нее.
– Эй! – заорал я что было силы.
Снял шапку, замахал ею.
– Остановитесь!
И озираясь, огляделся: нет ли какой-то помощи поблизости?
Никого не было вокруг.
И это тоже показалось мне странным. Что нас тут только двое. Она и я. Хотя в этом-то ничего странного не было. В этот час я всегда бывал здесь один.
Надо было броситься за ней по льду, но я испугался – с моим весом! И только смотрел, как она идет, надеясь, что она вот-вот повернет обратно. Не то что сделать шаг – я не мог пошевелиться.
Когда до свободной воды осталось немного, она скинула с себя шубку, не останавливаясь, подняла вверх согнутые в локтях руки, расстегнула заколку в волосах и бросила на лед вместе с фатой. Густые волосы рассыпались по ее спине. Внезапно лед под ней с треском проломился. Я этот звонкий треск ясно услышал. И она мгновенно исчезла. Как будто ее вовсе не было здесь и она не проходила мимо меня в своих светлых туфельках. Потому что все так же горело сквозь дымку солнце, и чернел пролетами Троицкий мост, и по нему ехали машины и автобусы, наполненные пассажирами. Это было особенно невероятно – то, что они продолжали свое движение. Ведь пассажиры могли видеть оттуда, сверху, с высоты моста, все, что произошло. Они сидели у окон. Но ни один автобус не остановился. И я бы подумал, что все это мне померещилось с этой девушкой, привиделось, что это было только ужасной фантазией в моем воображении.
Но шубка лежала на льду одна, без своей хозяйки. И нельзя было не видеть эту шубку.
«Как же она там, подо льдом, а я тут стою? – явилась ко мне страшная мысль. И еще одна: – Я ведь был единственный, кто мог ее спасти!»
И вдруг мне стало плохо с сердцем. Задыхаясь, я сел на лед, потом повалился на бок. В глазах у меня потемнело.
Не знаю, сколько времени я так пролежал, корчась от боли. Потом меня подняли какие-то люди, они же вызвали «скорую». А я все твердил: «Спасите ее! Ее еще можно спасти!» И указывал рукой на белевшую вдали на льду шубку. Но это было так далеко и так нереально, что они не могли разглядеть, что там лежит, и не понимали, о чем я говорю.
Месяц я пролежал в больнице в кардиологии. Врачи с трудом вытащили меня. Почти с того света.
Он замолчал, допил настойку и посмотрел на меня. Прямо мне в лицо.
Он ждал: спрошу ли я что-то.
– Я хочу уйти, – хрипло произнес я.
Он понимающе кивнул, медленно поднялся из-за стола.
Мы вновь оказались в прихожей.
– Только не кончайте с собой, – сказал он. – Кто-то должен это искупить.
Он начал открывать дверь, но вдруг передумал и решительно произнес, почти приказал:
– Сюда идите!
Звеня по полу железными скобами расстегнутых на сандалиях ремешков, он скрылся в большой комнате, в которой я прежде не был.
Комната была залита светом сквозь широкие окна. Это была сама мастерская. Здесь возвышались два мольберта, по стенам были развешаны картины. Картины в рамах стояли стопками и у стен. На громадном столе разложены были рисунки. Тут и там на табуретах валялись тюбики с красками. И запах здесь был совсем другой – запах масляных красок и скипидара.
Я остановился посреди комнаты.
Склоняясь над стопками картин, тяжело дыша, он перебирал их, что-то шепча себе под нос, потом вытащил одну из них, поставил на мольберт и повернул мольберт ко мне.
На меня смотрели глаза Ирины. Широко раскрытые, темные, необычайно красивые. Это были ее глаза. С сияющими полукружиями белков под зрачками. Та редкая белизна, которая остановила меня, когда я впервые встретил ее во время праздничного салюта. Войдя в их глубину по ее взгляду, я увидел пронизанную солнцем перспективу замерзшей Невы от Петропавловской крепости в сторону Троицкого моста и на льду вдали в длинном подвенечном платье – стройную молодую женщину у самой черной воды.
На картине было два изображения. Одно на другом. И одно просвечивало сквозь другое. Сначала возникало первое – ее взгляд. Потом он незаметно таял, и из солнечного блеска рождалось второе.
Вода была гладкая, с расплывчатыми бликами, небо – красно-золотое, как гигантская топка, в которой нет пламени, но все раскалено, а силуэты железных мостов над рекой – угольно-черные. И весь город под сияющим закатным небом был тих и сумрачен.
Объятая сразу сотней моих рук, так что мои пальцы чувствовали сквозь плотное, из какой-то мягкой арабской ткани с золотистым восточным узором платье каждый ее мускул, родинку, изгиб ребра, бугорки всплывающих и тонущих позвонков, она стояла спиной к воде. Вода была менее полушага позади каблуков ее выходных серых туфель, для меня надетых, как и это красивое платье.
Непостижимым образом я видел сразу в одном взгляде и ее лицо, охваченное путаницей густых, освобожденных от заколки волос, и тугой пояс на ее талии, и ее загорелые ноги, и пальцы на ногах внутри туфель, и каблуки туфель, и рядом – движущуюся воду, и далекую воду, и на том берегу черный монолит Петропавловского собора.
Мы обезумели. Мы сошли с ума друг от друга. Еще одно соприкосновение губ – и мы не смогли бы удержать нашу страсть.
У пристани дымил теплоход.
Мы кинулись за спасением к нему.
И вдруг, в момент сбегания по гранитным ступеням набережной, я ощутил необыкновенную легкость Ирины, легкость ее ног, рук, движений, шагов… Нет, она не была воздушна, но легка! И – я почувствовал – молода очень. Это внезапное осознание ее молодости возникло из частого отщелка о камень подковок каблуков ее туфель.
Я стоял над перекрестком один.
Ощущение одиночества было полным. Никогда прежде я не испытывал такого фатального ощущения одиночества.
Я был изъят из жизни.
Я смотрел сквозь стекло в пространство сентябрьской ночи, и картины прошедшего выплывали ко мне из ее тьмы. Я закрывал глаза, но поток их не иссякал. Они рождались помимо зрения. Не имело значения, открыты мои глаза или закрыты.
Вдруг я обнаружил рядом с собой свою мать с вязальными спицами в руках – она заканчивала мне свитер: на носу блестели очки в дешевой оправе, ступни и лодыжки были обтянуты толстыми шерстяными носками; она всегда мерзла в этом северном городе.
Потом увидел – и так подробно! – как Ирина раскладывает на пустом обеденном столе свадебное платье, склонившись над белой материей; лицо сосредоточено, рот приоткрыт, расправляет каждую складочку. А я любуюсь ее пальцами, которые так любят это платье, так нежны с ним…
И опять необозримая пустота.
Ни одного трамвая внизу, ни одного автомобиля. Метро закрыто.
Я думал о ней. Я так часто разговаривал с ней. Летом. В экспедиции. А ее не стало еще весной, в начале апреля. С кем же я разговаривал, если ледяные невские воды уже унесли ее? Если она уже не дышала в этом мире и сердце ее не билось в нем. Ведь у меня было ощущение, что она не только слышит, но и видит меня.
Как вздох, меня подхватило такси и помчало по ночным улицам.
Из него я вышел в холодное утреннее поле и долго вглядывался в силуэты деревенских домов, чернеющие у горизонта на алом фоне рассвета.
Глаза Насти до краев наполнились слезами, превратились в два дымящихся озера… И лицо ее утонуло в их зеленовато-голубом тумане…
Гигантский железный жук, напрягаясь, полз по Среднему проспекту. Были слышны мощные водяные струи, извергаемые из его кривых лап…
Кто управляет этим чудовищем? Чувствует ли он, что я нахожусь высоко над ним и смотрю на него с высоты четвертого этажа?
Мы соединены моим взглядом.
Только моим.
А он?
Каким видит он этот перекресток?
Из кабины.
Сидя за рулем.
В эту ночь.
Эскадренные миноносцы, разваливая волну, разрезают стальными форштевнями серое от пены Балтийское море…
Крохотные самолеты качаются на тонких ниточках…
Новый год.
Елка уперлась шпилем в потолок комнаты…
Почему мостовая внизу мокрая? Разве был дождь?
Лоно Веры, раскрываясь, наплывает на мои губы, – сейчас я коснусь его, прижмусь к нему, вдохну его… Беззвездный, сияющий космос…
Зачем? Разве я снова хочу в предвечную тьму?
«Выйди из круга!»
Как давно это было?
А было ли?
Может, приснилось, привиделось?
Но я…
Я хочу жить. Я не знаю ничего, кроме жизни. Смерть – это одна лишь мысль о смерти. А жизнь – теплое дыхание, биение сердца, любовь.
Пусть они пропустят меня, примут в себя, эти врата! И все начнется заново. Но уже не здесь и не так, как в этой моей жизни, а чище, лучше, светлее. Эта жизнь не удалась.
Неужели вся? Ты ведь даже не знаешь, когда твоя жизнь началась. Тебе просто сказали число и месяц. И ты поверил.
Поливальная машина проехала! Вот почему асфальт мокрый!
А дождя не было. Не было никакого дождя.
Меня окружили горы.
Откуда?
Из какого тайника вознеслись?
Острые в облаках вершины, скальные громады, синие ледники.
Они задают вопрос…
Они спрашивают…
У них всегда один вопрос к человеку: «Можешь ли ты сдвинуть нас хотя бы на миллиметр? Ведь это так мало – один миллиметр! Попробуй! Всего-то и надо иметь веру с горчичное зерно! А оно самое крохотное. Разве у тебя нет и такой веры?»
Стая волков промчалась мимо. Рыча, брызгая слюной, звонко скользя когтями по голым камням….
Как мне выбраться отсюда? Из этих ущелий, узилищ, отвесных стен и горбатых изломов. Где путь? Где дорога?..
«Но зачем? Куда ты хочешь выбраться? Так будет везде, куда ты ни придешь. Душу не заменишь новой. Она дана навечно. Для чего же менять пейзаж? Оставайся! Надо только привыкнуть».
Я не могу привыкнуть. Я хочу к ней. Я хочу туда, где она. Я хочу прикоснуться к ней. Прижать ее к себе. Живую, дышащую. Я только этого хочу: чтобы она снова была жива…
«Тогда сдвинь нас на один миллиметр! И получишь все, о чем мечтаешь».
Теплоход вышел на середину реки, и вокруг нас круто и нереально сказочно развернулся во внезапно вспыхнувших огнях уже такой далекий и отстраненный от нас город.
Я смотрел на профиль лица Ирины, на шевелимые потоком воздуха ее волосы.
– Ты счастлива? – спросил я.
– Очень!
Я спросил:
– Ты счастлива?
– Да, такого никогда не было!
Я обнял ее лицо:
– Ты счастлива?
Кто это сказал только что так громко и отчетливо: «Ты! Всё! Это! Имел!»?
Я сам и сказал.
Из какого безмерного океана вытекает эта река – живая жизнь? И все льет и льет свои воды. И воды не кончаются. Что за странный храм плывет по ее водам – моя душа? Каким безумным архитектором он воздвигнут?
А та, которую я называл Ирина… Которая с такой легкостью сбега́ла по гранитным ступеням. Которая была со мной так счастлива…
Она где? Где сияет ее храм?
С гулким эхом пронесся над нами мост. Ребристый свод развернулся в воздухе, словно крыло гигантской ветряной мельницы, и я увидел небо. Оно еще хранило в себе отблески заката, но обрело холодную глубину. Еще множество очень красивых перистых облаков увидел я. Волнистые, с кроваво-бирюзовыми просветами, они составляли сплошной фронт, острым клином выпроставшийся в высоту поднебесья.
Мы лежали на большом деревянном ящике, в утробе которого дребезжали пустые ведра. И прикоснувшись пальцами к руке Ирины, я ощутил, как ветер выбил на ее коже крупные мурашки.
Что я делал в то апрельское утро?
Почему я никак не почувствовал этого последнего для нее утра, не разглядел сквозь пространство, как она надевала платье, ехала через город к Петропавловской крепости – наверняка на нее обращали внимание посторонние люди. У нее, должно быть, сильно замерзли ноги в легких туфельках с бантами, и она постукивала одной ступней о другую. О чем она думала, пока ехала? Может, всё об одном – чтобы кто-то остановил ее. «Меня может только кто-то остановить. Но я знаю, меня никто не остановит». То есть знаю, что скоро умру. А ноги замерзли. Что виделось ей впереди, когда ее сердце, полное отчаяния и любви, билось в этом мире последнюю минуту?
Я ничего не почувствовал!
Хотя бы легкое волнение! Мгновенное стеснение дыхания! Внезапное содрогание!
Ничего.
Мне с отрочества представлялось, что я обладаю особой чувствительностью к трагическим событиям, что я способен уловить самый далекий крик о помощи. Я всегда был уверен, что люди связаны друг с другом незримыми нитями, могучими энергетическими каналами, для которых нет расстояний, какими-то невидимыми для глаза воздушными коридорами, дорогами через небеса. И эта способность казалась мне высшим даром, который я получил и благодаря которому мог стать особенным человеком. И вот, она захлебывалась ледяной водой, и намокшее платье тянуло ее в глубину потока, а я даже не почувствовал этого. Какой был смысл читать великие книги о жизни и смерти, о тонких материях, о Вселенной, смотреть в звездное небо, восторгаться псалмами и сутрами, если я ничего тогда не почувствовал? Ведь все в ней кричало в тот момент. Онемело и молчанием своим кричало, безумно, оглушительно. И быть может, звало меня.
Когда-то, рискуя жизнью, я полз по льду, чтобы бросить в полынью осколки разбитого зеркала. Я рисковал собой ради суеверия Юлии. Какой насмешкой вернулась ко мне эта полынья!
Мы шли через темный парк.
Далеко, но очень ясно слышалась музыка. Отчетливы были и голоса людей, таинственные фигуры которых блуждали в аллеях.
После шума и суеты города с его угарным воздухом, насыщенным парами бензина, после той невыносимой вечности, которую ощутили мы на теплоходе, когда летели средь зеркальной воды и застывших в небе облаков, здесь все было полно жизнью земной, трепетной, способной и расцветать, и увядать. Эта жизнь была во внезапном шелесте деревьев, в черных переплетениях веток, в шорохах, в дуновениях ветра, в далекой музыке, почему-то до слез печальной, несмотря на веселый танцевальный ритм. Мы вдыхали ее вместе с сыростью мокрых листьев.
Стоял в центре площади на каменном пьедестале чугунный истукан, когда-то любивший красивых актрис и чужих жен и так нелепо застреленный в собственной цитадели завистливым мужем.
Мы обогнули площадь, чтобы остаться незамеченными, и по множеству лестниц, переносящих нас с яруса на ярус, взошли на верхнюю площадку стадиона.
Овальный кратер безмолвствовал под нами. На его далеком дне неясно светлело пустое футбольное поле.
Не касаясь друг друга, мы сели на два пластиковых кресла. Их ступенчатые ряды ровными параллелями уносились в ночной сумрак и, завершив кольцо, вновь возвращались к нам.
Среди звезд через небосвод ползла тонкая серебристо-розовая стрела инверсионного следа от не видимого и не слышимого нами самолета. Она ярко мерцала в его глубине, так как шар Солнца, провалившийся за шар Земли, еще подсвечивал этот след из-за горизонта.
И вдруг я почувствовал, что сейчас, в эту минуту, кто-то вручил мне право на жизнь другого человека, право на его дыхание.
Этой доверяемой мне человеческой жизнью была жизнь Ирины.
Не глядя на меня, она тихо сказала:
– Я буду с тобой всегда.
Я никогда не хотел быть «мы». Я всегда хотел быть «я». Я не смог бы стать членом партии и говорить от имени партии: «Мы пришли к власти». Я не смог бы стать фанатом футбольной команды, чтобы говорить: «Мы победили». Я не смог бы стать членом церкви, чтобы провозглашать: «Наш бог истинный».
Почему я не хотел быть «мы»?
Потому что два главных события в жизни человека совершаются только в одиночестве: его рождение и его смерть. «Мы» – слияние с миром. «Я» – принадлежность вечности. Сущность моего «Я» для меня всегда была самой большой загадкой, самой непознаваемой тайной. «Кто я? Что я? Зачем я?» Ни на один вопрос я не мог дать ответа. Я чувствовал, что ни с кем не хочу смешиваться, потому что душа человеческая ни с одной другой душой смешаться не может. Я никогда не хотел быть в стаде, в коллективе, в толпе. Я это впервые понял еще в детском лагере, когда мы стояли строем и над нами поднималось по шесту алое знамя. А потом – в армии, когда маршировали колонной, держа равнение на сверкавшего звездами адмирала, и я в ней был маленькая частица, которая шагала в ногу с другими и одновременно с множеством других человеческих глоток выкрикивала: «Ура! Ура! Ура!» Может, мне и точно нет места на земле? Христос сказал «Не собирайте себе богатства на земле, где его могут расхитить воры, где его поест ржа, но собирайте его у Отца моего на небе». Когда-то я встану перед ним и скажу: «Я не собрал богатства ни на земле, ни на небе. Я кругом нищ. Я не знаю, зачем я жил. Куда мне теперь идти, Господи?»
Ночной сад был пуст. Одиноко стыл в его глубине каменными стенами громадный собор, выхваченный из тьмы лучами прожекторов, и поднималась к небу высокая колокольня. Чуть дальше мерцала набережная канала, чернела ограда. Отсюда до
Я стоял среди засыпающих деревьев. Один во всем саду. Природа готовилась к заморозкам, к долгой северной зиме. Было тихо. И потому, когда легким дуновением налетал ветер, все в саду отзывалось на его порыв. И опять замирало.
Зачем я пришел сюда ночью? Что хотел услышать? Кого встретить?
Мой взгляд остановился на длинной изогнутой ветви дерева. Она была почти голая. Редкие мертвые листья еще держались за нее. Но в них уже не было жизни. Неподвижная ветвь чернела в воздухе, и вокруг нее чуть заметно сиял свет. И на мгновенье мне почудилось, что это сияет божественная благодать, к которой все мы так тянемся в надежде успокоиться, согреться, прижаться к бессмертию. Но это мое воображение. Сияние происходило от фонарей, которые горели в саду.
Мир воображения дарован нам. В нем можно построить величественные замки, взлететь, не имея крыльев, осуществить любые мечты и фантазии. И предела нет. И стена на пути не встанет. Нам дарован мир веры. В нем можно убедить себя в том, что мы окружены сонмами ангелов, и всеблагой Господь дарует нам воскресение, и все мы снова встретимся, и будем жить вечно. Но есть еще третий мир – мир, в котором чернеет в ночи эта ветка дерева, в котором я дышу холодным осенним воздухом, мир грозный, непознаваемый и живой. Он тоже преподнесен нам в дар, и дар нами принят с первым нашим вдохом, с первым нашим криком. В этом мире ничто не имеет повтора, в нем всё в единственном числе и всё на самом деле.
И это – единственная правда, о которой я могу сказать без сомнения:
– Да. Это так.