Обычно спуск в лифте длился считанные секунды – лифт, как и во всех высотных домах, был скоростной, а квартира, в которой жил мальчик-подросток, находилась лишь на двенадцатом этаже, – но сейчас вечность прошла с того момента, как ступили мальчик и старик в кабину, а она все неслась безостановочно вниз.

«Это потому, что всегда мы разговариваем, когда едем в лифте, – подумал мальчик, – а теперь спускаемся молча».

Было слышно, как вверху все глуше, удаленнее гудит электромотор, невидимая железная лапа вдруг задевала о стенки кабины, царапала ее когтями, и мальчику представилось, будто они проскочили первый этаж и погружаются в темный колодец без дна. Он увидел бесконечной глубины узкую бетонную шахту и крохотную деревянную кабину, тонкостенную, хрупкую, неудержимо летящую в черноту…

«Сейчас остановится!» – загадал он и закрыл глаза. Он любил испытывать головокружительное состояние легкости, всякий раз возникавшее от плавной, но стремительной быстроты, с которой кабина останавливалась. «Сейчас!» – приказал он нетерпеливо. Но кабина продолжала проваливаться, уже совершенно точно пролетев и первый этаж, и цоколь здания, и подвал.

Мальчик быстро поднял веки, увидел отражение своего лица в настенном зеркале, увидел рядом отражение старика, который стоял в болезненном оцепенении, запрокинув назад голову.

И под сердцем у мальчика сделалось пусто.

«Так вот как это случается! – животом почуял он. – Вот как выглядит конец жизни!»

Ему захотелось схватить старика за рукав тонкого шерстяного свитера, дернуть что есть силы – только бы он очнулся и сказал хоть слово.

«Но это невозможно, чтобы меня сейчас не стало!» – подумал мальчик.

И, подтверждая его мысль, кнопка с цифрой «1» зажглась изнутри, квадратный пол кабины надавил снизу вверх на ступни ног, и автоматические двери разлетелись в стороны.

Лестничная площадка и холл были залиты сквозь громадное стекло яркими лучами солнца.

И после мертвого искусственного света, который был в кабине лифта, этот сильный солнечный свет показался мальчику живым.

Мальчик сделал несколько шагов и только теперь услышал, как звонко стучит его сердце.

«Ого, как я испугался! – подумал он. – И не глупо ли теперь чего-либо бояться? Это потому, что будет больно. Я знаю. Одну секунду. Но так, как нельзя вытерпеть. Все потому и боятся».

Однако было в том внезапном ужасе, пережитом в кабине лифта, и нечто настолько приятное, что мальчик с удивлением почувствовал – ему хотелось бы испытать это снова.

«Как прикосновение к руке Изабель…» – подумал он.

Лицо девушки-школьницы возникло на тусклом сером металле. Впрочем, даже не лицо, а сначала один взгляд, внимательные темно-карие глаза, но не переливчатые с бликами, а как бы густые, наполненные незримым веществом ее взгляда. Взгляд исходил из такой далекой глубины, что мальчик понял – там, откуда исходит взгляд, уже не глаза, а сама Изабель. А что значит: сама Изабель? Этого нельзя было понять ни умом, ни сердцем, а только все хотелось непрерывно смотреть в ее глаза, идти, уходить по открывшемуся пути ее взгляда в ту влекущую бесконечность, которая и была названа ее именем. Имя и бесконечность – было одно и то же.

И тут мальчик осознал, что он уже не идет вслед за стариком, а остановился и смотрит на выкрашенные серо-стальной краской железные блоки почтовых ящиков.

Мальчик сунул палец в смотровую дыру ящика. Он все еще ждал письмо, хотя и знал почти наверняка – она не напишет ему. И все-таки каждый день он с волнением совал палец в смотровую дыру ящика, и ему казалось, что вера, живущая в кончике пальца, однажды сотворит для него это письмо.

– Там ничего нет! – услышал мальчик раздраженный голос старика. – Газеты не вышли!

И одновременно с голосом он ощутил в ящике пустоту. Но ему почувствовалось, что, если бы старик не сказал: «Там ничего нет!» – палец непременно наткнулся бы на прохладную плоскость конверта, и именно голос старика отобрал у него письмо от Изабель. А на самом деле письмо было, и как раз сегодня.

Они вышли во двор и зашагали в сторону арки.

Разновысокие белые дома, стоявшие ровными прямыми линиями, замыкали собою квадрат. Всё в расположении этих домов и в самих домах было прямолинейным и прямоугольным – присоединение одного корпуса к другому, торцы глухих стен, ряды окон, балконов, сами окна и балконы, карнизы, линии фундаментов и крыш, наконец, тени на стенах и на асфальте, – нигде нельзя было приметить изгиб, круг, овал. И потому так манила к себе декоративная легкая арка, перекинутая в южной стороне этого огромного квадрата на уровне шестнадцатого этажа от одного корпуса к другому. Под ее воздушным сводом легко проносились чайки. Она привлекала взгляд еще и потому, что все пространство под нею было заполнено ярким блещущим небом.

Посреди двора возвышалось здание детского сада, окруженное зеленью кустов шиповника. В деревянной песочнице малыши строили из песка город. Они играли одни, без присмотра взрослых, и казались со стороны маленьким самостоятельным народом. Никто не кричал, и не было слышно, чтобы кто-нибудь плакал.

– Фома, куда мы идем? – спросил мальчик старика, стараясь подладиться под его быстрый широкий шаг.

– Вперед, – мрачно ответил старик.

И мальчик понял: больше спрашивать не надо.

«Его можно понять, – рассудил мальчик. – Я все же притерпелся. А ему с его гордостью!.. Он приезжает к нам только раз в неделю. В конце концов, это его квартира. Конечно, они нас просто вытурили. Дали понять: вы сейчас лишние!»

И опять он увидел, как в коридорчике между спальней и кухней, уже совсем не стесняясь чужого присутствия, господин Сугутов прижимал к себе маму, обхватив ее могучей рукой за гибкую талию. И мама улыбалась и не противилась насилию его руки.

На площадке для занятий спортом рыхлый, нескладного телосложения мужчина подтягивался на турнике. После каждого подтягивания он отирал с лица и лысины пот, а потом ходил вокруг турника, устало взмахивая слабыми руками.

– Но ты собой жертвовал! – не сбавляя крутого скорого шага, громко произнес старик. – Если бы при тебе стали мучить человека, которого ты любишь, твою прекрасную мать, ты смог бы не вмешаться? – произнес он никому, во всяком случае, не мальчику и не самому себе.

В последние месяцы он часто начинал разговаривать ни с кем. Всегда неожиданно. И от этого его направленная к кому-то речь обретала жутковатый оттенок, словно тот, с кем он разговаривал, существовал на самом деле, но только был невидим и находился рядом с ним, может, прямо перед его глазами.

Поначалу мальчик пугался этих внезапных изречений, думая, что старик сходит с ума – его высказывания почти всегда были непонятны мальчику, – но теперь он привык: какая разница, если даже старик рехнулся. Все ведут себя странно, у многих изменились походка и голос. Тот слабосильный на турнике – разве не сумасшедший? Но все же – и мальчик чувствовал это – какой-то особенный, спрятанный от его разумения смысл всегда присутствовал в словах старика, и не по себе ему становилось именно оттого, что он наличие этого смысла улавливал.

«С наступлением дня город становится пустой, – продолжил мальчик свои мысли. – Раньше отовсюду доносилась музыка. Теперь музыки нет. И взрослых людей почти не видно. Почему они не хотят выходить на улицу днем? А выходят только вечером, когда сядет солнце и появится Луна. Словно им легче делается оттого, что они видят ее…»

И сейчас же память вернула ему ночные крики. Их было так много ночью! Как будто из кричащего человека что-то стремилось вырваться на свободу и этому человеку хотелось, чтобы все услышали его, все узнали о нем, и, главное, она, Луна, услышала бы и узнала, что он жив.

«И вот что еще случилось!» – понял мальчик, и при мысли об этом у него похолодело внизу живота и во рту появился терпкий вяжущий привкус, словно он надкусил неспелую вишню, – девочки-подростки стали разрешать прикасаться к ним. И глаза у девочек в такие минуты делались совсем другие – темные, стоячие, а лицо каменело.

Мальчик догадывался, что означает эта застывшая неподвижность мускулов лица.

Они вошли в промежуток между двумя высокими глухими стенами.

Задрав голову кверху, продолжая все так же быстро идти, мальчик стал следить за тем, как в высоте, в голубизне неба, медленно поворачиваясь и увлекая за собой громады зданий, проплывает над ним темная изогнутая арка.

И сразу открылись взору приморские кварталы. Плоскость воды еще не углядывалась с этого места – был отлив, к тому же приморская часть города лежала на низкой песчаной банке, и, для того чтобы увидеть горизонт, надо было либо взобраться по каменным ступеням на галерею торгового центра, либо подойти к берегу ближе. Но внезапные обрывы бегущих как бы в пустоту улиц и далее свободное пространство небосвода, хаотично заполненное множеством облаков, между которыми реял летучий, отраженный от воды свет, и сегодня сказали мальчику: там – море!

Однако грудь его не наполнилась вольным ветром…

Молча они пересекли мостовую и зашагали вдоль русла искусственно спрямленной реки. Пустое русло было заковано в гранит.

«Отливы и приливы с каждым днем становятся сильнее», – отметил мальчик, глядя на облепленную нефтью студенистую тину, которой было выстлано дно реки.

Посредине русла, словно обломок железного скелета, торчком стояла автомобильная выхлопная труба с глушителем.

Старик замедлил шаги, и некоторое время они шли с каждым новым пройденным шагом всё медленнее, пока не остановились.

Старик сунул руки в карманы широких полотняных брюк и из-под бровей хмуро огляделся.

Дышал он тяжело – мальчик видел это, – но, конечно, задыхался не от быстрой ходьбы, а от душившего его негодования. Старик был крепок, несмотря на свои семьдесят лет. До сих пор у него оставалась поджарая мускулистая фигура, и если увидеть его издали со спины, посмотреть, как он идет, стройный, легкий, прямой, и не знать, что под одеждой кожа на всем его теле изуродована ожогами, то можно было подумать, что это – молодой человек. Но его длинные, уже не такие густые, как прежде, волосы были белы как снег. И лицо у него было стариковское, темное, с множеством морщин, неряшливо обросшее жесткой седой бородкой.

Оглушив старика и мальчика свистом турбин, над руслом пронесся маленький, ярко раскрашенный вертолетик, блестя стеклами кабины и краями лопастей винта, пронесся низко, опережая свою кривую, скользящую по берегу тень, достиг залива, резко взмыл вверх и, заложив вираж, полетел к вертолетной стоянке.

Мальчик проводил его восхищенными глазами. Мысленно он проделал все движения рукоятью управления вертолетом, которые требовалось совершить, чтобы выполнить такой маневр.

Залив открылся их взглядам внезапно.

Они подошли к каменной лестнице Центрального спуска к воде, украшенного барельефами и статуями.

Старик опустился на теплые ступени и властно сказал:

– Здесь посидим!

Мальчик сел с ним рядом.

Линия прибоя пролегала метрах в ста пятидесяти от гранитной оправы берега. Из месива тины и липких водорослей дыбились куски двутавровых балок, арматурные прутья, торчали ломаные кирпичи, круги автомобильных шин; красный морской буй, принесенный, очевидно, предыдущим приливом, неподвижно покоился на мели… А далее – ослепительно горела плоская вода.

Набережная была пуста на всем широком изгибе. И тиха. Это была, пожалуй, не тишина, а противоестественное для многомиллионного города безмолвие. Оно не нарушалось даже ровным дыханием моря. И, ощущая его, было трудно представить, что через несколько часов сюда начнут стекаться жители из всех городских районов, будут приезжать десятками тысяч, чтобы провести на нескольких километрах морской набережной половину ночи и спешно разойтись, как только диск Луны покатится вниз и каждое человечье сердце настороженно почует близость рассветного часа.

Старик и мальчик сидели одни на краю города у начала моря.

Старик смотрел на далекую воду. Перед ним в густом сверкании воздуха появлялось и пропадало человеческое лицо, и лицо было все одно и то же. И вглядываясь в линии этого красивого женского лица, старик жаждал изгнать это лицо из своей зрительной памяти, чтобы лица этого в ней больше не было и чтобы никогда уже оно не могло явиться к нему снова. Но, затемнившись, лицо возвращалось – яркое, неуничтожимое. Сердце старика начинало учащенно биться, и гнев делал дыхание затрудненным.

Но всего сильнее мучился старик даже не от собственно ненавистного ему лица этой женщины, а от того, что никакими усилиями не мог расстаться с ним и понимал, что в эту минуту виновато, разумеется, не лицо, а он сам. Тем виноват, что ненавистью, неутоленным желанием возмездия – хотя в чем могло выразиться такое возмездие? – он сам вызывает его в поток своего гнева.

«Откуда столько разрушительной силы в заурядной шлюхе, плохой матери, посредственной танцовщице из бульварного мюзик-холла? – думал старик. – Ей мало было жизни моего сына. Я знаю, его убило не море. Его погубили ее красота и ее нелюбовь, от которых он бежал и к которым возвращался. Теперь она калечит жизнь моего внука. Грязь окружает мальчика днем и ночью. А он все понимает. Вот он молча сидит рядом, темноглазый, притихший, в выцветшей рубашке и поношенных джинсах, с шелковым девичьим шарфиком, аккуратно повязанным вокруг шеи, печальный, так рано повзрослевший, и сердце мое трепещет от любви к нему и от страха потерять его!..»

А мальчик размышлял о своем.

Не зная, чем занять себя, он достал из кармана маленький электронный калькулятор в черном бархатном чехольчике, не спеша снял чехольчик – его взгляд и теперь обрадовался тусклому блеску легкой матовой пластины с темным табло и пятью рядами упругих, приятных для осязания кнопок, – и направил окошко калькулятора на солнечный свет.

На табло вспыхнул прямоугольный ноль.

Поочередно нажимая пальцем кнопки, мальчик начал набирать цифры и множить их.

«А что, если письмо от Изабель лежит где-нибудь на почте? – подумал он. – В ящике или в мешке?»

И опять она незамедлительно явилась к нему. Будто переливчатые звуки арфы рассыпались над морем. Изабель встала чуть поодаль, повернувшись к нему в полупрофиль, но он не увидел черт ее лица и красок платья, а только силуэт ее фигурки, потому что она встала между ним и горящим солнцем. Она стояла не на земле, не на воде и даже не в воздухе, а в мерцающей густоте света, словно подножием ей служила невидимая твердь. И сама она была насквозь просвечена лучами, но при том, что просвечена, – жива. Куда бы мальчик ни переводил свой взгляд, девушка-подросток переносилась вместе с его взглядом.

Вот уже месяц их семья снова жила в Риме. Мать Изабель боготворила эту страну. Но теперь их гнал страх. Они бежали отсюда, потому что боялись Луны. И они не были единственными. Многие состоятельные люди надеялись, что если покинут ту географическую точку, в которой находятся, то спасутся. Каждому чудилось, будто глыба ударит именно в это место. И летели самолеты из Европы в Африку, из Америки в Австралию. Как будто в другом месте, в другой географической точке планеты могла быть какая-то иная жизнь, а значит, и другие ее законы. Семья Изабель уехала с такой надеждой.

«Но Изабель не хотела уезжать, – сказал мальчик сам себе и возразил: – Вру! Хотела. Ей тоже надоел этот город, холодный зимой и дождливый летом. И вся штука в том и заключается, что больше всего я хотел поехать с ними! Но кто бы меня взял? И разве мог я что-нибудь изменить? От меня ничего не зависело, – он вздохнул и задумался. – Рим… Я никогда не был в Италии. И не буду уже».

Он посмотрел в глубину пространства над заливом, туда, где дрожащей огненной лентой тек горизонт, потом – на число, которое светилось на табло калькулятора.

«Буду! – вдруг сказал он, расправив плечи. – Разве может случиться, чтобы существовало такое место на Земле, о котором я мог бы сказать, что я там никогда не буду? То есть совершенно никогда, хоть всю мою жизнь проживу! Нет, – ответил он. – И я еще поеду в город Рим! Я поеду к ней!

«Но откуда мне известно это? – смутился он, ибо сейчас он знал совершенно точно, что очень скоро окажется в Риме. – Ведь я понимаю и другое: я никогда не пройду по улицам Рима. Не хватит времени. И все равно я знаю: так будет! И вот почему: потому что я хочу этого! Потому что я знал это всегда! Потому что иначе зачем же я об этом думаю?»

Неожиданно мысль его оборвалась.

Некоторое время он сидел в мучительном состоянии отрешенности от города, старика, от яркого солнечного дня, не понимая, что с ним происходит, а помня лишь, что еще секунду назад душа его была полна светом и радостью и сам он был где-то очень далеко и видел там свою будущую жизнь.

«Мы здесь сейчас не случайно одни-единственные», – вдруг почувствовал он.

Поверхность кожи лица и рук ощутила внезапное тугое перемещение воздуха, словно залив дохнул на него: бескра-а-ен!!!

«Рим! – вспомнил он. – Изабель ходит по гладким каменным тротуарам, щелкая каблучками. На ней яркое длинное платье в разноцветных узорах – переплетения голубых, шоколадных, оранжевых и красных линий, которое отец купил ей в Париже в дорогом магазине, и все девочки в школе завидовали ей, в моем любимом шелковом платье. Оно такое просторное книзу, что, когда она кружится, юбка делается как колокол и видны ее тонкие загорелые ноги».

– Изабель! – неслышно позвал он одними губами.

И сейчас же его взгляд стал необитаем – она ушла из его взгляда.

«Конечно, она не написала, – понял он с горечью. – Скорее всего, вообще забыла обо мне. Познакомилась с кем-нибудь – там ведь много отличных парней – и сидит в уличном кафе, пьет сок манго из стеклянного стакана. И на нее смотрит кто-то другой. Не я».

Над заливом плыли облака. Они медленно двигались в синих воздушных волнах, не зная ни разлук, ни страданий.

И глядя на них, мальчик затосковал.

«Оставь на земле печаль твою, – внушали они, – стань облаком и лети вместе с нами! Все откроется тебе из бездны неба, все станет твоим, потому что твоего больше ничего не будет».

«Но мне больно! – отвечал мальчик. – Я не смогу оттолкнуться, чтобы взлететь».

– Ты ее любишь? – спросил старик.

– Да, – ответил мальчик.

– За что?

– Она – красивая, – сознался мальчик смущенно.

И сейчас же радость осветила его сердце – старик угадал его мысли об Изабель!

Ощущение одинокости разом пропало. Ему захотелось поговорить со стариком.

– Знаешь, Фома! – порывисто начал он. – Конечно, того, что будет, не увидит никто. Но если бы залезть в самый прочный скафандр? И иметь запас воздуха и еды на целый год!..

– Ты хотел бы стать последним? – спросил старик.

Мальчик задумался.

– Я не знаю, – ответил он и смело добавил: – Да.

– А не испугаешься? Ни единой живой души!

Мальчик пожал плечами. Ему вдруг стало стыдно. Но из-за чего стыдно, он не понял.

Далеко за их спинами возник из безмолвия рокот мощных моторов. Сидящие на воде чайки шумно взлетели и унеслись в горячее марево солнца.

Обернувшись, мальчик увидел, как два зеленых приземистых танка, разрисованных камуфляжными пятнами, остановились в отдалении, параллельно устремив стволы орудий в сторону залива.

«Загорать приехали, – подумал мальчик. – Опять рыжий нагишом будет».

– Что означает это число? – спросил старик, искоса глянув на табло калькулятора.

– Столько раз еще ударит мое сердце. Но теперь уже меньше, – ответил мальчик.

– Это неверно, – произнес старик мрачно.

И отвернулся.

– По ТВ все время говорят, что перед вечностью нет разницы – сто лет прожить или один год, – сказал мальчик, покачивая в руке гладкую пластину калькулятора и посылая ею на мраморного атлета солнечный зайчик. – Говорить легко. Ты прожил семьдесят лет, а я – четырнадцать. Это… – он быстро набрал числа на калькуляторе. – Пять моих жизней.

– Ну и что? – сухо сказал старик. – Только одну твою первую я и был счастлив.

Не поворачивая к внуку лица, он громко спросил:

– Значит, можно любить человека только за то, что он красив?

Мальчик таинственно улыбнулся и кивнул.

– Даже когда она пьяная? – быстро спросил старик, боковым зрением увидев его кивок.

Мысли мальчика спутались…

«Фома не об Изабель, о моей маме спрашивал!» – понял он.

Не зная, что ответить, он сказал тихо:

– Она потом плачет.

Более старик не задавал ему вопросов.

Вдруг вспомнилось мальчику одно радостное обстоятельство, которое еще совсем недавно занимало его мысли. Не доверяя счастью, он все подходил к дверному косяку, прижимался к нему пятками ног, спиной и затылком и сверху накладывал на голову распрямленную ладонь, а потом, не отрывая ладонь от косяка, поворачивался к нему лицом и проверял: действительно ли он вырос за последние два месяца на четыре сантиметра?

«Я и сейчас расту», – подумал мальчик.

Он набрал на калькуляторе число 4, разделил его на 60…

Перед самыми его глазами появилась белая от ожогов кисть Фомы.

Старик взял калькулятор из рук мальчика и швырнул пластину в залив.

Бросок был очень сильный. Блеснув в огне воздуха, пластина беззвучно исчезла в студенистой тине.

– Не умирай при жизни! – гневно крикнул старик, поднялся со ступеней и пошел прочь.

Мальчик растерянно посмотрел туда, где скрылась пластина, потом на пустой и теперь совершенно бесполезный чехольчик и, оглядываясь на залив, поспешил следом.

Танкисты загорали на газоне, подстелив под себя суконные казарменные одеяла. Один – коричнево-черный мускулистый негр в красных плавочках и соломенной шляпе, сдвинутой на затылок, лежал на животе, уткнувшись лицом в сложенные руки. Другой – рыхлый, с широкой, поросшей рыжими волосами грудной клеткой и толстыми ножищами – распластался совершенно голый на спине, нарочно напоказ вывалив на белые ляжки темную, чудовищных размеров мошну. Его глаза были закрыты узкими черными очками, и небритое лицо блаженно улыбалось. Экипаж соседней машины с гиканьем и матом резался в карты.

От танков веяло соляркой, гарью и порохом. Но всего острее был удушливый запах металла. Он отягощал воздух, заглушая собою нежный дух травы.

«Хорошо, что я заметил место, где упал калькулятор, – подумал мальчик. – Там торчит руль от велосипеда. Надо успеть найти его до начала прилива».

Снова зашагали они вдоль пустого русла реки, но уже по другому ее берегу, мимо громоздких серых небоскребов.

Небоскребы возвышались над землей на многочисленных железобетонных ногах-опорах – очевидно, архитектор хотел такой конструкцией придать сооружениям легкость, но произошло обратное: именно эти тонкие, несоизмеримые с объемами зданий опоры концентрировали в себе всю их тяжесть, а походящие на амбразуры окна с прочными металлическими рамами придавали домам тюремный вид.

Шла навстречу, не касаясь тротуара светлыми туфельками, одна-единственная на всем протяжении набережной, молодая женщина в длинной до щиколоток зеленой юбке и бледно-розовой блузке с крылатыми рукавами. Ее черные волосы были перевязаны лентой. Время от времени она с силой толкала вперед от себя детскую коляску, чтобы коляска от толчка укатилась подальше, а потом догоняла ее, делала ребенку знаки руками и опять отталкивала от себя коляску.

Нежная тоска окутала сердце мальчика, и ему захотелось, чтобы эта тоска никогда не покидала его.

«Ангелы…» – понял он.

Вдруг мгновенно стемнело, и со звоном посыпались на асфальт крупные капли дождя.

Мальчик поглядел вверх.

Над крышей небоскреба горели в воздухе три ярких сияния. Белизна их была особенно чиста и пламенна на фоне черно-фиолетовой тучи, выползшей из-за верхней кромки небоскреба.

Тоска и ангелы были как-то связаны между собой. Если бы кто-либо попросил его объяснить словами – что такое эта тоска, он ни за что не смог бы этого сделать, он только чувствовал, что если она продлится еще хоть немного – он не выдержит и превратится в сияющий ветер.

Старик тоже посмотрел вверх, и мальчик подумал, что сейчас старик удивленно скажет ему: «Взгляни!» – но старик опустил голову, ничего не сказав.

Дождь превратился в ливень. Воздушное пространство стремительно заполнилось густым мокрым шумом. Мальчик и старик укрылись под гигантской тушей небоскреба. Затянув коляску клеенчатым пологом, прокатывая ее через кипящие лужи и по липкому газону, женщина спешила сюда же с другой стороны.

Вмиг промокшая до нитки, она вбежала под брюхо небоскреба, и воздух вокруг мальчика ожил от ее легкого дыхания. Ей было не больше шестнадцати лет.

Как она была красива!

Отерев ладонями мокрое лицо, она освободила волосы от ленты и, опираясь рукой на шершавую плоскость бетонной опоры, поочередно выставила под струи дождя одну и другую ногу. Она смывала с заляпанных туфель грязь, не снимая туфель с ног. Улыбка не переставая блуждала по ее лицу, исходя из ямочек в уголках губ и поднимаясь к уголкам глаз.

В коляске захныкал младенец.

Юная мать, однако, не повернула головы на его зов.

Младенец заголосил.

– Он заплакал, – сказал мальчик женщине.

Распрямив тонкий стан, она гибкими пальцами начала поправлять на талии намокшую юбку.

Мальчик приблизился к женщине и тронул рукав ее влажной, прилипшей к телу блузки.

– Плачет… – смущаясь близости ее глаз, прошептал он.

Юная женщина подбежала к коляске, вынула запеленутого младенца и, производя горлом высокие крикливые звуки, принялась укачивать его на худых длинных руках.

А мальчик понял, что она глухонемая. И что он… уже любит ее.

Старик слушал дождь. Его чуткое ухо различало одновременно и общий тяжелый шум ливня, и отрывистое падение каждой капли. И вдыхая чистый запах дождя, старик ощутил необходимость задать себе вопрос: что значит это мгновение в его длинной жизни? И что особенное заложено в совокупности громады небоскреба с шумом ливня и с ними, четырьмя живыми душами, укрывшимися под тридцатью бетонными этажами, – с ним, стариком, с мальчиком, с этой убогой молодой матерью, очевидно, столь же несчастной, сколь и некрасивой, и с беспечным младенцем? Старик из опыта знал – искать ответ на этот вопрос не надо; ответом является то именно, что он сумел вдруг почувствовать исключительность этого мгновенья. Так уже неоднократно бывало в его жизни – это был не вопрос разума, а движение души.

Неожиданно пространство, в котором шумел ливень, ответило старику чудесной тишиной. Старик очнулся и увидел, что дождь кончился и все вокруг блещет в солнечных лучах.

Черная туча удалялась. Невдалеке от небоскреба плыла над тротуаром, двоясь в мокром асфальте белым, розовым и изумрудным пятнами, юная женщина с детской коляской.

«Он, наверное, голоден, – подумал старик, взглянув на мальчика. – Разумеется, голоден. Как же я до сих пор не подумал об этом!»

– Что ты ел сегодня утром? – спросил он, испытывая особенное болезненное счастье от того, что ему дано право заботиться о мальчике.

– Я не помню, – ответил мальчик. – Хлеб с сыром.

– Пообедаем в «Викинге»?

Вновь вышли они на морскую набережную.

В километре от них на округлом мысе, выступающем в море, громоздился, словно айсберг, разрушенный колосс морского вокзала с обломком торчащей над ним башни. Башня изначально была стометровой высоты; наверху ее находился ресторан, в котором был вращающийся пол, чтобы посетителям поочередно открывался вид и на залив, и на город. Но месяц назад во время землетрясения часть высотных зданий и старых построек рухнула и было затоплено городское метро. В тот день впервые погибло много людей, и началась всеобщая паника. Выли сирены, носились «скорые». Толпы горожан в страхе стали покидать город. Но везде они увидели ту же картину. И они вернулись, еще более напуганные. Башня морского вокзала тоже не устояла и обвалилась на его крышу, погубив всех, кто находился в ресторане и офисах, и падением разрушив перекрытия морского вокзала.

Но возле главного входа на причалы сверкала полусферическая стекляшка «Викинга». Этих маленьких дешевых ресторанчиков концерна «Викинг» было разбросано по городу множество. И хотя первоначально у каждого из них было свое название, жители города стали называть их «Викингами».

Старик по-прежнему молчал, но походка его вновь стала легкой, и во всей его спортивной фигуре чувствовались сила и уверенность.

Набережная, по которой они быстро шли, широчайшей дугой изгибалась вправо. Стены домов на всем протяжении пути были исписаны и разрисованы мелом, углем и краской. В нескончаемом нагромождении граффити, рисунков и надписей можно было проследить всю историю человечества. Наскальные мамонты соседствовали с персонажами комиксов, фашистские свастики – со звездами Давида, объяснения в любви – с площадной бранью. Тут и там накиданы были кучи мусора, валялись вразброс упаковочные коробки, ломаные доски, банки из-под пива, белые одноразовые шприцы с грязными иглами, апельсиновая кожура, бумажные и целлофановые обертки от шоколада и жевательной резины, пустые гильзы от патронов автоматического оружия, пачки от сигарет. Возле разбитых витрин аптеки по тротуару вился размотанный марлевый бинт.

– Какие у тебя планы на ближайшие дни? – вдруг спросил старик.

– Никаких нет, – растерянно ответил мальчик.

– А у нее с… этим?

Мальчик понял: у матери с господином Сугутовым.

– Я не знаю, – ответил он.

– Она тебе ни о чем не говорила?

– Нет.

Мальчик подумал, что старик продолжит вопросы, – ведь не случайно он спросил сначала о его собственных планах, а потом о планах матери и господина Сугутова, но как неожиданно старик заговорил вдруг, так же неожиданно замолчал. И до «Викинга» они дошли молча.

Под прозрачным стеклянным колпаком, с одной стороны которого мрачно высилось полуразрушенное здание вокзала, а с другой открывались морской простор и разломленные трещинами причалы, было почти пусто. И очень тихо. Так тихо, что отчетливо слышался любой самый робкий звук. Четыре посетителя сидели в разных местах круглого зала далеко друг от друга. И то, что они сидели разрозненно, усиливало ощущение тишины.

Старик выбрал двухместный столик с мористой стороны зала у самого стекла. Официант выслушал «заказ», молча удалился, принес им кушанье – гороховый суп, бефстроганов и яблочный сок; в «Викингах» еда была простая – три вида супов, три вида вторых блюд, чай, сок, кофе и алкоголь; и каждый посетитель из этих блюд и напитков мог составить по своему вкусу обед или ужин… И так же бессловесно, сразу же получив плату, официант исчез. Старик отметил косым взглядом, как неуверенно переставлял он ноги, плывя по проходу между столиками, и, вспоминая стоячий взгляд его водянистых глаз, понял, что официант – наркоман.

И сейчас же старик забыл о нем. С того момента, как он решил накормить мальчика, то есть позаботиться о нем, потому что матери нет до него дела, в уме старика мелькнула странная мысль. Вспыхнув, она мгновенно погасла, однако вскоре затеплилась снова, стала стремительно разгораться, все явственнее высвечивая впереди новую, удивительную жизнь, о которой он прежде не подозревал.

Мальчик ел быстро – он действительно был голоден, и старик старался не смотреть на него, чтобы не смущать своим взглядом, но сердце его томилось от теплоты и нежности к внуку.

– Скажи, ты хотел бы пойти со мной в море? – спросил старик мальчика, не глядя на него и продолжая есть.

– Конечно! – мгновенно ответил мальчик. – А когда?

– Послезавтра.

– На форты? – спросил мальчик.

– Тебе хотелось бы на форты?

– Да! – воскликнул мальчик. – Очень хотелось бы!

И лицо его просияло.

– А если дальше? – спросил старик.

– В шхеры?

– Дальше.

– Дальше залива? В само море?

Некоторое время старик молчал.

– Ты был когда-нибудь в океане? – спросил он.

– Нет. Ни разу, – ответил потрясенный мальчик.

– Вот что, – сказал старик, – сейчас мы пойдем к Арсену, проведем у него день и переночуем. А завтра начнем собираться в дорогу. Но ты можешь передумать, если захочешь.

– Что ты, Фома! Я ни за что не передумаю! – воскликнул мальчик, коснувшись пальцами руки старика.

Мальчик и старик покинули стеклянную полусферу «Викинга» и под ярким синим небом пошли по морской набережной к дому, в котором жил Арсен.

Они оставили позади полтора квартала, когда за их спинами раздался высокий хриплый голос:

– Остановитесь! Я прошу! Я требую!

В этом сорванном голосе звучали мольба и отчаянье.

Обернувшись, мальчик и старик увидели мужчину лет сорока пяти, до горбатости сутулого и непропорционально длинноногого. В полосатой домашней пижаме и тапках на босую ступню, он неловко семенил за ними.

– Я не спал всю ночь. Да. И весь день, – быстро заговорил он. В его впалых, упрятанных под густыми бровями глазах переливчато двигались две большие золотые капли. – Этого не выдержит никакая психика! Они кричали всю ночь! Рыдали! Выли! Я знаю: у меня навязчивые идеи. То есть я сам знаю, что я болен. Но если я это понимаю, значит, какая-то часть моего рассудка здорова?

Он вопросительно заглянул в лицо сначала мальчику, потом старику.

– Скажите, – тихо промолвил он, – ведь это всё… – он осекся и шепотом произнес: – С Луной… Выдумки?.. Ведь этого не может быть? Я математик. Я сделал расчеты.

– Разумеется, – спокойно ответил старик. – Возвращайтесь домой, сварите кофе и возьмите хорошую книгу.

Несколько секунд мужчина стоял неподвижно, только густые кустистые брови его шевелились. Вдруг он усмехнулся.

– Я знал, что этого нет на самом деле, – сказал он уже твердым, спокойным, даже хвастливым голосом. – Да. Математика! У меня так расшатались нервы! Но теперь я вижу ясно. Мне сразу понравились ваши лица. Это просто массовая галлюцинация! У всех до одного! Психоз миллионов!..

Он не докончил фразу, задумчиво побрел к подъезду дома, из которого, очевидно, только что выбежал, но перед дверью внезапно обернулся, блеснул горящими глазами и торжественно изрек:

– Гомера читать буду!

Это было странно, почти неправдоподобно – фонтаны у здания отеля «Золотая звезда» работали. Сам отель был пуст и черен от копоти – он сгорел полностью еще до памятного землетрясения, но из наконечников труб, расставленных в шахматном порядке перед гранитными ступенями входа в отель, били вверх сильные струи чистой прозрачной воды и с шумом ниспадали в два прямоугольных бассейна.

Пройдя по набережной еще немного, старик и мальчик свернули в подъезд последнего перед вертолетной стоянкой дома. Бесшумный лифт вознес их на четырнадцатый этаж.

Арсен был по возрасту такой же старик, как и Фома, но внешне нельзя было бы найти двух более разных людей. Фома был строен телом, беловолос и легок в движениях. Арсен – медлителен, кривоног и необычайно широк в плечах. Еще у него не было кисти правой руки, и, здороваясь, он подавал левую руку, всегда, впрочем, этого стесняясь, хотя кисть правой руки он потерял в молодости и за пятьдесят лет можно было привыкнуть к такому рукопожатию и не стесняться. Голова у Арсена была громадная, черты лица крупные, морщины на лице прямолинейные и очень глубокие. Будто неведомый скульптор, лепивший его голову, успел выполнить только черновую работу и потому на всякий случай везде оставил лишнего материала – на носу, ушах, губах, бровных дугах. Когда Арсен снимал пиджак и вешал его на спинку стула, плечи пиджака на полметра спускались с обеих сторон спинки. Таких, как Фома, в этот пиджак поместилось бы трое. На груди у него была огромная татуировка, изображавшая ощеренного льва. Он наколол ее в возрасте пятнадцати лет, будучи худым узкоплечим подростком, и образ льва, изображенный на груди, начал таинственно воздействовать на его человеческий лик, потому что через несколько лет он стал совершенным львом. Но странно, глаза этого могучего человека были всегда полны светлой грустью. Поселившись в них однажды, она эти большие теплые глаза посчитала удобным для себя жилищем и уже из них не уходила. Во всяком случае, мальчик не мог припомнить, чтобы он видел Арсена с веселыми, смеющимися глазами, как, впрочем, ни разу не видел в его глазах ни тоски, ни страха, ни отчаяния.

Когда, выйдя из лифта, они остановились на лестничной площадке перед квартирной дверью и услышали за ней грузные шаги, мальчик с вожделением, мгновенно возникшим в подушечках пальцев рук, вспомнил о коллекции камней и минералов, которая была у Арсена и которую Арсен разрешал ему не только смотреть, но и раскладывать на столе.

Арсен не спрашивал из-за двери: «Кто?» Он открывал любому. Он ничего не боялся. И сама дверь была у него тонкая, деревянная. Такие двери были теперь редкостью. У большинства владельцев квартир стояли пуленепробиваемые стальные двери с дорогими запорными устройствами и смотровыми глазками, сквозь которые можно было видеть в темноте.

Огромный человечище вырос перед мальчиком и стариком. Он был одет в просторные серые брюки, белую накрахмаленную рубашку и синюю безрукавку поверх нее. Очки на его большом бугристом носу съехали вниз, и добрые глаза внимательно смотрели на пришедших поверх прозрачных стекол. И мальчика сразу охватил привычный восторг от величины гигантских плеч Арсена и от его крупной львиной головы – неужели такие люди бывают на самом деле?!

И вот уже, один в кабинете Арсена, он склонился над тяжелыми ящиками с камнями и минералами. Широким кругом ложились на поверхность письменного стола куски вулканической лавы, черный базальт, оранжевые руды, красные, золотистые, дымчатые горные хрустали, янтарь с застывшим в прозрачной глубине доисторическим жуком, брусок малахита, а в центре круга горкою – голубые кристаллы аквамарина, изумруды, халцедоны, агаты…

Мальчик любил разложить всю коллекцию и, прищурив глаза, со стороны наблюдать за тем, как многоцветно она переливается на темно-зеленом гладком сукне.

Но сейчас, раскладывая камни, он впервые думал не о них.

«Ты был когда-нибудь в океане?»

Вопрос, заданный ему стариком полчаса назад, смутил мальчика.

«Океан!..»

Мальчик оглядел комнату.

Она была прямоугольной формы, с большим овальным окном на залив и несметным количеством книг на книжных полках. Но мальчик сразу понял, что ищет его взгляд. На одной из стен, занимая почти целиком ее площадь, находилась карта планеты.

Это была особенная, голографическая карта, на которой водная поверхность земного шара была озарена изнутри невидимыми лучами; в океанах, морях и озерах светились рельефные подводные впадины, горные хребты, плато, вулканы…

Океанолог по профессии, Арсен за свою жизнь исплавал весь Мировой океан, спускался на большие глубины в батискафах, прошел в подводной лодке подо льдом Северного Ледовитого океана, и эта подробнейшая карта – была итогом его работы.

Везде на водной поверхности чернели мелко нанесенные цифры, сотни цифр, но ими обозначались не глубины, а нечто иное, чего мальчик не знал.

«Чтобы попасть в океан, надо пройти залив, море, пролив… – думал мальчик, глядя на карту. – Это длинный путь. На один залив нужно двое суток».

Он прикинул – какое расстояние потребуется им одолеть, попытался разделить это расстояние на среднюю скорость, с которою они будут двигаться, но у него не было калькулятора, а считать в уме он почти разучился.

«Хорошо бы найти его, пока не начался прилив, – подумал мальчик. – Но сначала я посмотрю вертолеты».

Он подошел к окну.

Даль залива синела. Темные с яркими белыми вершинами облака уплыли, и вместо них появились редкие перистые облачка. Внизу, слева, от края до края видна была вертолетная стоянка и посреди нее, как жирная красная точка, – круглая крыша будки, в которой дежурил охранник.

«Нет, никак нельзя успеть туда и обратно, – сказал мальчик сам себе, отходя от окна. – Но ведь мы не можем не успеть обратно?!»

И эта мысль удивила его.

Не спеша, в задумчивости он начал снимать со стола камни и складывать их в деревянные ящики.

Когда на столе осталась небольшая кучка изумрудов, халцедонов и агатов, он ощутил, как на плечо ему легла огромная рука, но легла, будучи огромной и тяжелой, легко и даже ласково.

– Что тебе из всего этого больше нравится? – спросил Арсен.

Мальчик показал на янтарь, в глубине которого чернел доисторический жук.

И сейчас же со стыдом понял, что Арсен спросил его для того, чтобы что-нибудь подарить ему.

– Он твой! – сказал Арсен.

– Спасибо, – смущенно прошептал мальчик, трогая пальцами янтарь и все еще не веря, что драгоценность принадлежит ему.

– Ты хочешь есть? – спросил Арсен.

– Фома накормил меня, – ответил мальчик. – Я хотел бы пойти погулять.

– Погода хорошая, – согласился Арсен.

Как только мальчик вышел из дома на набережную, он сразу повернул к вертолетной стоянке.

Стоянку огораживала металлическая сетка, в которой были сделаны с двух сторон входы.

Мальчик покрутился возле полосатых тумб и скользнул под шлагбаум. Сильные воздушные машины окружили его – легкокрылые, изящные, высокие и массивные, с замысловатыми опознавательными знаками, с длинными обвислыми лопастями винтов. Их прозрачные кабины сверкали в солнечных лучах. За выпуклым пластиком видны были кресла пилотов, приборные доски, рычаги управления. Как в фантастическом лесу, раскинувшим над ним тонкие ветви, от которых пестрели на земле множественные тени, ходил среди них мальчик. Каких только вертолетов здесь не было! Шестиместные, четырехместные, огненно-красные спортивные, одноместные с открытым седлом, как у мотороллера.

Мальчик долго стоял возле одного из них, потом все же рискнул и сел в седло. Он оглядел приборную доску, измеритель скорости, на котором последним справа стояло число 200. И это число сразу обратилось в его воображении в свистящий в ушах поток воздуха.

– Если хочешь, я могу открутить тебе голову, – услышал он совсем близко голос охранника.

– Но ведь я ничего плохого не делаю, – промолвил мальчик.

– Но ведь это не твоя машина, – сказал охранник.

– Нет, – ответил мальчик.

Он вышел с территории стоянки и побрел по набережной в сторону устья реки, к тому месту, где старик выбросил калькулятор. Он не обиделся на охранника. Он вообще ни на кого не обижался теперь. Прежде он много обижался и очень страдал от своих обид, но теперь перестал обижаться, даже когда ему говорили злое. В конце концов, охранник был прав: еще неизвестно, как поступил бы владелец воздушного мотороллера, застигни он чужака в седле своей машины.

Внезапно мальчик увидел идущих на него людей.

Его сразу поразило то, как они шли, – цепочкой, перегородив тротуар, крепко держась за руки и глядя прямо перед собой. Их напряженные глаза смотрели очень далеко, и мальчик, остановившийся на их пути, не являлся им помехой; они смотрели сквозь него.

Это была семья из пяти человек. В центре – глава семьи и его жена, по сторонам – трое детей: юноша лет семнадцати, таких же лет девушка в карнавальном сомбреро и малыш в коротких штанишках на лямочках. Они двигались, как бы преодолевая невидимую, встречную им силу, наклоняясь вперед и сильно отталкиваясь ногами от асфальта. И только малыш упирался и плакал. В руке у него был игрушечный мышонок.

Мальчик уступил им дорогу, и они проплыли мимо, даже его не заметив.

Проходя рядом с мальчиком, малыш выронил мышонка и, закричав, попытался вырваться, но взрослые не остановились.

Мальчик подобрал мышонка и бросился за ними. Он протянул малышу игрушку, но тот опять уронил ее. Тогда мальчик снова подобрал мышонка, но малыш и в третий раз выронил его.

«Какой неловкий!» – подумал мальчик.

Наконец ему удалось просунуть плюшевого зверька малышу под лямку штанишек.

И сразу мальчик отстал от них, так как они вошли на территорию стоянки.

Обернувшись назад, малыш на мгновенье взглянул на него печальными прощающимися глазами.

Мальчик решил посмотреть, как будет взлетать вертолет, и сел вблизи ограды на парапет. Он видел, как пятеро забрались в четырехместную машину, малыша с мышонком посадили на колени к его матери, засвистели турбины, винт над кабиной вертолета сдвинулся, превратился в сияющий круг, и машина пошла над заливом.

Вертолет быстро набирал высоту; он поднимался все выше, уменьшаясь, сверкая на солнце.

Сильно запрокинув назад голову, мальчик наблюдал за его полетом.

«Что он делает! – подумал мальчик о пилоте вертолета. – Зачем они забираются так высоко?»

И вдруг он понял, что сейчас произойдет, и с силою закрыл глаза. Но они против его воли открылись, и он увидел, как, сорвавшись с огромной высоты, вертолет стремительно понесся вниз к густой синей воде, мелькнул над нею черной тенью и исчез в ней без всплеска и грохота, точно провалился в пустую глубокую яму.

Мальчик шел по набережной. Он ни о чем не думал. В его душе появилась болезненная пустота, и эта пустота росла, ширилась… Он и не заметил, как оставил позади отель «Золотая звезда», морской вокзал, разграбленную аптеку.

Дойдя до Центрального спуска, он спустился по каменной лестнице и сел на ступенях под статуей мраморного атлета, где в полдень они сидели вместе с Фомой.

Вода была еще далеко, и место, куда старик забросил калькулятор, не было затоплено ею.

И глядя на далекую воду, мальчик понял, что не пойдет искать калькулятор, потому что ему все равно, будет у него калькулятор или нет.

Он поднялся с теплых ступеней и побрел куда глаза глядят.

Танки уехали, и только ребристые следы от тяжелых гусениц остались на земле и траве.

Мальчик приближался к тридцатиэтажному небоскребу, стоявшему на бетонных ногах-опорах. В памяти ожил шум ливня и легкое дыхание юной женщины в длинной до щиколоток зеленой юбке и бледно-розовой блузке с крылатыми рукавами…

Ему захотелось посмотреть: есть ли еще над зданием ангелы. Впрочем, это он назвал их ангелами. В первый раз они пришли к нему в раннем детстве во сне. Они ему приснились. А потом он увидел их наяву. Он подумал тогда, что они – какие-то особенные люди-птицы из фантастического кинофильма. Но у них не было крыльев, как у птиц, и ног и рук, как у людей. Они появлялись внезапно и были окружены многокрасочными сияниями, цвет и сила света в которых постоянно менялись, то затухая, то разгораясь. Много позже мальчик догадался, что это язык, которым они разговаривают между собой.

Однако светлая тоска, которая охватывала его сердце, когда оно вдруг начинало чувствовать их присутствие, не появилась, и он понял, что ангелов нет.

Пустота в душе стала огромной, и мальчик испугался, что сейчас заплачет. Тогда он круто переменил направление и быстро зашагал к мосту.

Перейдя через мост, он увидел высокую гору свежевыструганных досок и бригаду рабочих в голубых комбинезонах.

Рабочие строили театральную сцену. Помост и боковые стенки были уже сколочены, и теперь они собирали из дюралевых конструкций навес.

Вдруг мальчик услышал выкрикнутое издали свое имя.

– Федя!

Он обернулся и увидел подбегающего к нему одноклассника.

– Там, в школе, такое!.. – возбужденно заговорил одноклассник; глаза его лихорадочно горели, и нервная улыбка прыгала по щекам. – Бежим скорее!

И они помчались к зданию школы.

Ничего особенного ни по пути, ни близ здания школы мальчик не заметил, но одноклассник упорно продолжал тянуть его за собой.

Они взбежали на крыльцо, отворили входную дверь, но далее проследовали не в главный вестибюль, а вправо, к другой двери, ведшей в подвал.

Одноклассник приложил палец к губам, стрельнул вперед глазами, показывая, что им надо идти туда, и, ступая на носках, неслышно они спустились по узкой глухой лестнице.

В подвале была полутьма. От маленьких окошек поверху тек пыльный прямолинейный свет. Под тяжелым бетонным перекрытием первого этажа, нависавшим над полутьмою, мальчик различил много подростков из разных классов. Они стояли полукругом и что-то загораживали собою.

Мальчик подошел к ним с краю и увидел в сумраке угла деревянные нары, покрытые куском полиэтилена, и на нарах два голых тела: одно – полное, взрослое, женское, другое – худое, мальчишечье.

– Сама пришла! – шепнул мальчику его приятель. – Я очередь занял, а потом, думаю, разыщу тебя.

Мальчик смотрел на нары. Он понимал, что смотреть нельзя, и не мог не смотреть.

Женщина была немолода. Она лежала на спине, подложив под шею подушечку и откинув назад темноволосую голову. Ее тяжелые белые ноги, согнутые в коленях, упирались в поверхность нар крупными уродливыми ступнями, а сильная шея с широкой пульсирующей жилой, дугою вытянутая на подушечке, была как кусок очень толстой змеи.

И мальчик все забыл. Он забыл о том, что произошло на заливе, об Арсене и Фоме, о Луне.

Завороженный увиденным, он чувствовал, как все настойчивее растет в нем желание поскорее прижать себя к женщине, прижать так сильно, чтобы тайна ее раскрылась ему, как это желание тянет его туда – к стонам, мрачному звериному дыханию, к тусклым бликам света на бесстыдно обнаженном теле женщины. Всего сильнее притягивала бесстыдность.

«Я тоже узнаю сегодня все…» – подумал он.

И вдруг, когда подошла его очередь и уже никого не осталось между ним и нарами, он услышал голос, отчетливо прозвучавший в центре его мозга: «Ты потеряешь Изабель!»

И мальчик бросился вон из помещения подвала. Вихрем он взлетел по ступеням тесной лестницы, распахнул одну дверь, вторую, перемахнул через перила крыльца и побежал меж прямоугольных высотных домов, сам не зная куда.

Он остановился возле желтого ларя со скособоченной вывеской «ПРЕССА» и долго ждал, пока дыхание успокоится.

«Теперь они будут смеяться надо мной, – подумал он об одноклассниках, – будут говорить: ты – слабак, а мы – взрослые мужчины».

– Но я люблю Изабель! – прошептал он им всем, а вышло – облакам, небу. – Я ее очень люблю.

И сейчас же ярко, объемно он увидел роскошную десятикомнатную квартиру, в которой жили до отъезда в Рим Изабель и ее родители, комнату Изабель в этой квартире и себя и ее в этой комнате вдвоем у письменного стола, на котором раскрыт альбом «Леонардо да Винчи», подаренный Изабель матерью на день рождения. Альбом был громоздкий, дорогой, с глянцевой суперобложкой, на которой мерцала черно-золотой улыбкой Джоконда.

Они стояли очень близко друг к другу, мальчик чувствовал щекой дыхание Изабель и вдыхал особенный, ни с каким другим не сравнимый, теплый запах, который источала ее кожа.

Изабель была в футболке и джинсах. Густые пряди волос охватывали ее продолговатое лицо и спадали ей на плечи и грудь, а когда она наклонялась – ложились концами на альбом. Она переворачивала страницу за страницей.

– Хочешь поцеловать мне руку? – сказала она, не глядя на него.

И мальчик услышал, как громко бьется ее сердце.

Несколько секунд он не мог пошевелиться. Душа его замерла. Он посмотрел вниз на тонкую кисть ее руки, опустился возле Изабель на одно колено, чтобы губы его оказались вровень с ее запястьем, взял кисть ее руки на свою ладонь и прижал пересохшие от волнения губы к ее прохладным, как бы безжизненным пальцам. Ее рука совсем ничего не весила.

Неожиданная мысль вернула мальчика к газетному ларю: «Мне кто-то сказал эти слова: ты потеряешь Изабель! Я знаю, я об этом не сам подумал, хотя и понимал – то, что я сделаю, будет плохо».

Он оглядел пространство между домами, посмотрел вверх в высоту, словно хотел сейчас же обнаружить таинственное существо, предупредившее его, но чисто было над ним небо, и вокруг – никого, кроме нескольких школьников, игравших на пустой мостовой в футбол.

«А что, если за то время, пока я был у Арсена и в школе, письмо от Изабель пришло?» – подумал мальчик.

Когда он вновь оказался в холле своего дома, у него неприятно засосало под ложечкой. Он знал: ощущение тревоги возникло оттого, что он невольно вспомнил – над ним мама и господин Сугутов. От близости господина Сугутова мальчика всегда охватывало тревожное чувство. Но он успокоил себя тем, что ему не надо заходить в квартиру.

В холле было пусто и прохладно.

Он подошел к блоку почтовых ящиков и сунул палец в смотровую дыру.

В ящике лежало письмо.

Не доверяя первому ощущению, мальчик поцарапал ногтем поверхность, в которую уткнулась подушечка пальца, вынул палец и, перестав дышать, посмотрел в дыру.

За круглым отверстием светлел прямоугольник письма.

Мальчик открыл ящик и извлек голубой конверт с наклеенной треугольной маркой.

Это была не ее рука – он сразу понял. Незнакомый мальчику чужой почерк вглядывался в глубину его глаз жесткими черными буквами. Однако имя и адрес на конверте были указаны правильно. Письмо, вне сомненья, было послано ему. Но место, где пишется адрес отправителя, автор письма оставил пустым.

«Странное письмо… – подумал мальчик. – Не следует распечатывать его здесь. Мало ли кто пройдет мимо».

Он решил прочесть письмо в саду у детского сада, где в одиночестве играли малыши, но отверг и это и быстро зашагал в сторону моря.

По правую руку от русла реки, за пустыми котлованами, лежали невдалеке от берега залива бетонные трубы большого диаметра – в них можно было сидеть и даже ходить, слегка согнувшись. Их завезли с полгода назад для строительства бизнес-центра, но недавнее землетрясение положило конец этой стройке, как и всем остальным в городе.

Мучимый нетерпением поскорее узнать тайну письма, мальчик, не выдержав, побежал.

«Если письмо не от нее, то от кого же? – думал он, сильно отталкиваясь быстрыми ногами от земли и глядя прямо перед собой. – Мне никто не пишет, мой адрес никто не знает…»

На строительной площадке не было ни души, если не считать нескольких бездомных кошек и собак. Мальчик забрался в цилиндрический туннель трубы, сел на покатую плоскость и, вытянув вперед ноги, оторвал от края конверта тонкую полоску.

Письмо состояло из единственного листика бумаги. Вверху его было крупно написано:

Мальчик перечитал письмо еще раз. Он испытывал сразу два чувства. Первым – было разочарование: он понял, что уже не получит письмо от Изабель. И не получит потому именно, что вместо письма от нее пришло это письмо. И второе – чувство внезапной надежды на какую-то не предполагаемую перемену в жизни. Мальчик сидел в раздумье. Потом спохватился и сказал себе: «У меня нет и девяноста шести часов! Что же я сижу? Послезавтра Фома обещал взять меня в море».

Он вылез из трубы и поспешил к ближайшему почтовому отделению. По дороге он уверовал совершенно, что письмо поможет ему. Более не надо ждать от нее вестей, он увидит саму Изабель!

В просторном зале, куда он вошел, было гулко и пусто. Служитель почты прятался за барьером, лишь голова его торчала из полукруглого окошка, вырезанного в стекле. Единственный посетитель – бородатый детина в красной рубахе сидел в центре зала за пластмассовым столом. Перед ним блестела бутыль водки и лежал целлофановый пакет с сухарями. Детина смотрел в одну точку и громко грыз сухари.

– Дайте мне двадцать конвертов! – сказал мальчик, положив на барьер возле подбородка служителя несколько монет. – И еще двадцать листов почтовой бумаги.

Лицо служителя исчезло в глубине окошка, вместо лица появилась рука, которая забрала деньги, подала мальчику конверты и бумагу, и голова служителя вновь вернулась в прорезь окна, произнеся презрительно:

– Какой смысл писать теперь письма!

Мальчик хотел сказать, что письма, которые он напишет, – не простые, но решил, что не следует открывать каждому то, что было доверено ему одному, иначе желание может не осуществиться. Поэтому он только таинственно улыбнулся и промолчал.

– И все-таки там было золото! – сказал служитель почты детине. – Конечно, золото взорваться не могло. Но оно-то и охранялось оружием, которое взорвалось.

– Зачем хранить золото на Луне? Это неразумно, – уныло ответил детина пьяным голосом.

– Как раз разумно! – воскликнул служитель почты. – О количестве золота могли знать считанные люди! Да и украсть оттуда было труднее!

Переписав письмо, мальчик задумался – ему хотелось, чтобы копии, им сделанные, полетели во все концы мира. Но он не знал ни людей, ни адресов.

Вдруг ему в голову пришла великолепная идея: в каждой стране есть главный город, столица, а в ней – главная улица, а на улице дом № 1, иначе улица не могла бы начаться.

«В Париже главная улица – Елисейские поля, это я знаю точно», – подумал мальчик и аккуратно написал на конверте: Франция, Париж, Елисейские поля, дом № 1, квартира № 1, человеку, который там живет.

Торопливо переписал он письмо еще четыре раза и стал вспоминать столицы и большие города разных стран и названия главных улиц в этих столицах и городах.

«США, Нью-Йорк, Бродвей, дом № 1, квартира № 1», – написал он на втором конверте. «Россия, Москва, Тверская улица, дом № 1, квартира № 1» – на третьем, «Антарктида, полярная станция, начальнику станции» – на четвертом, на пятом – «Великобритания, Лондон…»

Тут он остановился, забыв, какая улица в Лондоне главная. Впрочем, если честно признаться, он не знал в Лондоне ни одной улицы. Тогда он подумал о Риме, но оказалось – о манящем его Риме он знает лишь то, что в древности в нем правил Юлий Цезарь и устраивались бои гладиаторов. Единственным, что возникло в воображении мальчика, был полуразрушенный Колизей. Напрягая память, мальчик начал вспоминать – что он знает в Китае, Греции, Германии, Скандинавии. Увы! Его познания не смогли принести ему никакой пользы. Великая стена – в Китае, Акрополь – в Древних Афинах, Бетховен, Гитлер и «Бременские музыканты» – в Германии… Скандинавия же безмолвно легла плоской собакой с оледенелой спиной – Норвегией и хвостом – Кольским полуостровом на разноцветье школьной географической карты и вообще осталась безответной.

– Вы не могли бы мне сказать, какая улица главная в Лондоне или в Осло? – спросил он у служителя почты.

– Главная улица в Осло? – переспросил служитель почты недовольно. – Кто ее знает, какая там главная улица!

– А в Стокгольме? – спросил мальчик. – Или в Берлине?

– Нет, не знаю, – ответил служитель почты. – Знаю, что в Париже – Елисейские поля. Еще в Нью-Йорке есть Бродвей. Там много магазинов.

– Я туда уже написал, – сознался мальчик. – А может быть, вы знаете что-нибудь в Риме? Или любую улицу в любом городе?

Служитель почты задумался.

– В Риме… есть Колизей, собор Святого Петра, Папа Римский.

– Нет, – сказал мальчик. – Я это все тоже знаю. Мне нужна улица.

Внезапно стало очень тихо.

Мальчик оглядел зал и понял, что детина в красной рубахе перестал грызть сухари.

– Вот такое огромное сердце у человека! – проговорил детина диким громким голосом.

И широко развел ручищи в стороны.

Он посмотрел на мальчика плывущими влажными глазами и сказал:

– Земля пахла снегом – зимой. И медом – когда наступало лето. Я был там маленьким. И ничего нет больше. Ничего не осталось. А в сердце, внутри, всё – и город, и долина, и снег. Я помню песни, которые пела мне мама. Скажи, куда это из моего сердца перейдет, когда сердца моего не станет? Кто примет это из моего сердца? И если примет, будет ли он любить это так же, как любил я, или ему будет все равно?

Мальчик молчал. Он не знал, что ответить.

Детина перевел взгляд на прозрачную бутыль, которая сверкала перед ним на столе. Потом прижал глаз с той стороны бутыли и стал смотреть через нее. И глаз его от этого увеличился и зажил своей собственной, отдельной жизнью. Глаз смотрел на мальчика, а мальчик смотрел на глаз.

– Хотите, я напишу вам письмо? – сказал мальчик.

– Хочу, – ответил огромный глаз.

– Я пошлю вам письмо-счастье. Только скажите ваш адрес.

– Мой адрес – я сам, – сказал глаз.

– Но я должен послать письмо, – возразил мальчик. – На конверте обязательно должны быть почтовые штемпели.

– Он поставит штемпели, – ответил глаз, дернувшись в сторону служителя почты. – Ты опустишь письмо в ящик, а он возьмет из ящика, поставит штемпели и принесет письмо мне. А я никуда отсюда не уйду. Я буду сидеть здесь вечно.

– Хорошо, – ответил мальчик.

«С этим письмом будет уже пять копий из двадцати», – подумал он, стараясь писать разборчиво и красиво.

Когда он опустил запечатанный конверт в почтовый ящик, детина, положив голову на согнутые в локтях руки, спал.

– Поговорим о чем-нибудь? – спросила из окошка голова служителя почты.

– Мне надо идти, – ответил мальчик.

– Жаль, – сказал служитель, взглянул на детину и добавил: – Теперь до вечера не проснется. Как мне быть одному со своими мыслями так долго?

Мальчик шел вдоль реки. Начинался прилив, и над слоем зеленой тины появился тонкий прерывистый покров воды.

«Интересно, зальет ли сегодня морскую набережную? – подумал мальчик. – Вчера волны плескались у самого парапета».

Он вспомнил, с каким напряжением смотрели собравшиеся у залива люди на черную, непривычно близкую воду, огненно сиявшую в серебряном лунном свете, и какая их охватила радость, когда вода все же остановилась и не хлынула на асфальт. Они веселились, как дети, словно это они своим желанием остановили воду. Словно наконец-то вода была в их власти и подчинилась им.

Театральная сцена на морской набережной была достроена. В глубине ее два молодых человека укрепляли декорации. Мальчик остановился возле высокого красочного щита и прочел:

«Как это получится: костер до небес?» – подумал мальчик.

И решил непременно прийти и посмотреть.

Когда мальчик вышел из дома, морская набережная на всем протяжении уже была плотно запружена народом и напоминала гигантский шевелящийся рой. Отовсюду слышались голоса, выкрики, внезапный свист, шуршание одежды и шарканье шагов, но над всеми звуками, умаляя их, довлел звенящий гул вертолетов, которых висело в воздухе над морем не менее сотни. Солнце опустилось низко, и вертолеты, подсвеченные от горизонта широким потоком лучей, походили на тучи черных жуков, густо усеявших ало-золотой небесный свод в багрово-коричневых над водою и жемчужно-бирюзовых в высоте облаках. То тут, то там хлопали одиночные выстрелы, шипящие ракеты взмывали вверх и, сгорая, падали в море. Вода была очень высока – мальчик сразу отметил это. Она доходила почти до парапета и все прибывала. Молодежь сидела прямо на гранитных камнях, свесив ноги к воде; множество людей расположилось на тротуарах, мостовой, на крышах автомобилей; в отворенных настежь окнах домов видны были бронзовые от закатного солнца лица, и на всех балконах торчали человеческие фигуры.

Оставив позади морской вокзал, мальчик увидел вдали над набережной яркое сияние. На фоне еще светлого неба оно походило на белый огонь гигантской электросварки. Это была освещенная магниевыми прожекторами театральная сцена. Подойдя к ней ближе, мальчик различил, что вся она окутана белесым дымом. Представление уже началось – грохот электрической музыки доносился оттуда, – и черные толпы людей окружали зрелище. Мальчик не мог видеть того, что происходило на сцене, но догадывался, что там происходит нечто очень интересное, по единодушным возгласам толпы и по тому, что время от времени музыка внезапно смолкала и тогда делался слышным сладкий человеческий голос, многократно усиленный через динамики.

Мучимый желанием поскорее увидеть представление, мальчик торопливо протискивался, проскальзывал между зрителями, получая от подвыпивших мужчин пинки и подзатыльники, и наконец встал на очень выгодном месте возле самых подмостков, откуда было видно все сразу.

Кубический объем сцены до конца в глубину был заполнен обрывками слоистого дыма, который подавался на нее через два отверстия снизу. В дыму на длинной подставке стояли певцы в атласных тогах. На заднике сцены был рельефно изображен величественный дворец на фоне синего неба. Перед дворцом были расставлены искусственные деревья, которые пышно цвели яркими стеклянными соцветьями, от переливчатых пурпурных до оранжевых и желтых. Вокруг них танцевали полуобнаженные балерины и застывали неподвижно, когда музыка прекращалась. Впереди же стеклянного сада на самом краю сцены стоял артист в белом хитоне с драгоценной диадемой на голове. В руках он держал живые цветы. И протягивая обе руки с цветами к зрителям, он возглашал:

– Вы думали, я отвратителен, хитер и коварен! Вы думали, я явлюсь к вам со злобой на уродливом лице и смертоносной ложью на устах и в руках моих будут ядовитые змеи? И вот я перед вами! Но разве уродлив я и безобразен? Разве черные, испачканные кровью одежды на мне? Разве ядовитые змеи обвивают мои руки? Нет! Я пришел к вам в чистых белых одеждах, и в руках моих для вас не ядовитые змеи, а прекрасные цветы!

И он швырнул цветы в толпу перед сценой, а певцы позади него запели:

– Осанна! Осанна! Благословен грядущий в мир князь мира сего!

И вновь заговорил артист, игравший главную роль:

– Итак, теперь я продолжаю то, с чего начал! Бессмертие… Нет для человека страшнее наказания, чем бессмертие! Разве кто-нибудь из вас хотел когда-нибудь бессмертия? Никто! И это известно мне доподлинно, ибо не существует в мире души человеческой, прошедшей мимо меня. И что бы вам пришлось делать, стань вы бессмертны? Вы страдали бы от скуки и тоски! И от этих страданий мучили друг друга. И конца бы вашим мучениям не было, потому что вы были бы бессмертны. Вам предложили бы воспевать славу Богу. Но кто из вас видел Бога? Кому вы будете воспевать славу? Невидимому духу, никогда не жалевшему вас? И что есть более неразумное и бессмысленное, чем петь славу не самим себе, не своим дерзаниям и подвигам, а тому, кого никогда не видели?! Славьте друг друга! Превозносите великих своих! Преклоняйтесь перед совершенствами своими! Я ищу славы не для себя, как обо мне думали и говорили мои враги, но – для вас! Вы – подданные державы моей, и ваша слава радует меня! Бессмертие – великое надругательство над человеком. Я – князь ваш! Я – друг ваш! Я – отец ваш! Я – ваш товарищ! Я – спасение ваше! И я знаю, чего вы хотите. Я изучал ваши желания на протяжении тысяч и тысяч лет. И они всегда были неизменны. Вы жили, как дикари, вы строили дворцы, вы творили поэзию и музыку, вы познавали законы космоса, вы сокрушали прежде созданное вами и опять воссоздавали, но всегда и во все времена вы хотели одного…

Он замолчал, выдержал долгую паузу и особенным, вибрирующим голосом медленно произнес:

– Наслаждения!

– Осанна! Осанна! – запели певцы. – Благословен грядущий в мир князь мира сего!

– Да! Пусть подойдет ко мне тот, кто не хотел наслаждаться! – заговорил вновь главный артист. – И пусть он мне скажет, не лукавя в сердце своем, что он не хочет наслаждения, но желает бессмертия! От пеленок своих вы жаждете наслаждения: еды, пития, сладкого, вкусного. Вы взрослеете, и разнообразятся ваши сладости: сила, власть, богатство, почести, слава, сластолюбие, сладострастие. Как жаждете вы сладкого! О, как жаждете! И я даю вам сладкое! Я не запрещаю вам сладкого!

Вдруг из пластов дыма в руке его появился деревянный крест. Он поднял крест над собою и воскликнул:

– Вот что ввело вас в заблуждение! Вот что отравило ваше наслаждение! Вот знак того, кто влил в вашу сладость горький яд бессмертия! Да. Он вечный враг мой, вечный мой противник в борьбе за ваше счастье. Это он пришел однажды и рассказал вам о бессмертии! А меня назвал человеконенавистником и лжецом. И как он вас обманул! Какую ужасную угрозу вашему счастью он с собой принес! «Распните плоть свою на кресте моем!» – сказал он. А я говорю вам: услаждайте плоть свою, ибо что у вас есть кроме плоти? Итак, я спрашиваю вас: есть ли среди вас такие, которые не предпочтут сладость и сытость – острым гвоздям и позорному кресту? Кто из вас хочет страдания, а не наслаждения, кроме тех малочисленных сумасшедших, потерявших последний разум и надевших на себя одежды скорби? Нет таких.

Он с силою переломил крест о согнутое колено и отшвырнул от себя обломки его.

– Дети мои! – воскликнул он и прослезился. – Славные мои подданные, сыны и дочери плоти и крови! Вот вам мои богатства! Царские венцы – желающим славы: насытьтесь! И горы золота – алчущим: насытьтесь! И оружие тем, кто хочет усладиться победою над соседом своим: насытьтесь! И похотливые, жаждущие прикосновений тела – сладострастным: насытьтесь! Насытьтесь все! Мои сокровища не на небесах, где никто и никогда их не видел, а здесь! Радуйтесь! Вкушайте! Я, верховный ангел света Сатанаил, первым осознал пагубу света и первым отбросил от своего имени позорную приставку «ил»! Я стал для вас Сатаною. Это был мужественный шаг, потому что до меня никто не посмел возвысить свой голос. Сатана! Как прекрасно мое имя! Как торжественно! Повторяйте его и освящайтесь им! Славьте его и поклоняйтесь ему! Са-та-на! Са-та-на!

Послышались редкие голоса.

– Громче! – закричал артист, заводя толпу. – Громче!

И вот уже тысячи хрипели, вопили, скандировали:

– Са-та-на! Са-та-на!

Артист поднял руки, и площадь затихла.

– Тьма! – вдруг торжественно провозгласил он. – Тьма – моя стихия! Я возлюбил ее! И вы ее возлюби́те! Вы уже знаете ее, потому что только во тьме возможно удовлетворить любое желание! Свет не стал бы светом, если бы не был отделен от тьмы! Берите же ее черный огонь! Берите в избытке!

В руке его появился горящий факел.

Певцы и балерины покинули свои места на сцене и ушли через боковую дверь.

– Этот костер – во имя нашего союза в блаженстве и наслаждении!

И он поджег сцену.

Толпа вокруг ахнула.

– Весь мир – бушующее пламя! – закричал он в исступлении. – Похоть плоти! Кипение страсти! Я иду к вам, ваш бог и князь!

Он спустился со сцены и, подняв над собой распахнутые руки, пошел сквозь толпу.

И люди расступались и давали ему дорогу.

Огонь все ширился, горячел.

Возгласы удивления и восхищения слышались кругом.

Наконец зрители шарахнулись в стороны и начали разбегаться.

И мальчик вместе с толпою отбежал от театра.

Когда расстояние до горящей сцены сделалось безопасным, он остановился и стал смотреть на нее издали. Пламя охватило уже всю постройку, гудело, металось, возносясь на огромную высоту и заслоняя своей яркостью прямые лучи заходящего солнца. Вдруг с треском крыша сцены рухнула, выплеснув к небу тысячи искр.

«А где князь мира сего?» – подумал мальчик и огляделся.

Артиста, исполнявшего в спектакле главную роль, нигде не было видно.

Как бы очнувшись от сна, мальчик побрел по набережной. Опять отовсюду его окружил многоголосый человеческий говор, выкрики парней, визги девиц, шуршание одежды и шорох шагов.

Опять услышал он грозный гул висящих над заливом вертолетов. Медленно продвигался он в толпе, которая временами скучивалась, становилась непроходимо плотной, и тогда ее надо было огибать по краю, временами же возникали перед ним свободные асфальтовые площадки. В одном месте дрались, в другом – танцевали, шлялось много пьяных, а также угрюмых людей со страшными лицами, но много было и медлительных, тихих, испуганных – эти ходили одиночками либо маленькими компаниями, взявшись за руки.

Все ждали появления Луны.

Народу прибавлялось с каждой минутой. Новые и новые группы людей втекали в бескрайнюю толпу из парадных и подворотен домов, из улиц, выходящих на набережную. Красно-оранжевый купол неба начал приобретать зеленоватые тона, а над головой темнеть, делаться синим, первые звезды обозначились в его глубине, но вертолеты над заливом, освещенные из-за горизонта исчезнувшим солнцем, горели в воздухе яркими слепящими огнями.

Вода прибывала.

Мальчик прошел мимо плотной шеренги людей, державших над собой развернутый транспарант:

И остановился возле стенда, на котором были выставлены акварели и рисунки. Рядом со стендом сидел на складном стульчике худой остролицый человек – художник и блестящими черными глазами окидывал каждого, кто проходил мимо стенда.

Мальчик стал рассматривать акварели. На всех на них была изображена Луна огромных размеров. Луна-убийца заносила нож над беззащитной планетой, Луна – Шива-Многорукий походила на разъяренного осьминога, в раскрытый рот Луны-людоеда шли люди длинной скорбной вереницей. Она сияла над городами, лесами, пустынями, над индийским Тадж-Махалом, над Московским кремлем, над египетскими пирамидами.

– Нравится? – спросил художник мальчика.

Мальчик подумал было сказать, что учится в художественной школе и тоже рисует, но акварели были так плохи, что он застеснялся и промолчал.

– Может, у тебя есть хотя бы немного травки?.. Две-три затяжки. Или порошочек? – художник положил на свою ладонь маленькую фарфоровую Луну с синими цифрами 666 на белой эмали и показал мальчику. – А я подарил бы тебе этот талисман. Он, конечно, не спасет. Но все же симпатичная вещица!

– Нет, – сказал мальчик. – Я ничего не смогу дать вам взамен.

– Жаль, – произнес художник разочарованно. – Душа подсказывает мне, что настало время расплыться и потерять очертания. Очертания стали для меня очень болезненны.

За спиной мальчика послышался бой барабанов и звон металлических тарелочек.

– Харе Кришна, харе Кришна, Кришна, Кришна, харе, харе! Харе Рама, харе Рама, Рама, Рама, харе, харе! – распевали на ходу бритоголовые парни с черными завитками косичек из волос на голых затылках.

Одетые в одинаковые оранжевые балахоны, они шли большой толпой, приплясывая на ходу, били в барабаны, звенели тарелочками и несли над собой хоругви.

«Рыже-белая колли… – неожиданно подумал мальчик. – Придет ли она сегодня на Центральный спуск?»

Эту красивую породистую собаку он и прежде не раз видел на набережной; среди множества брошенных или потерявших своих хозяев домашних животных она выделялась не только красотой, но и гордой благородной осанкой. Вчера же, когда мальчик пришел на набережную смотреть восход Луны и сидел на верхних ступенях спуска, эта собака села рядом с ним, и хотя на спуске было много народа, мальчик почувствовал, что она выбрала именно его. Он смотрел на гладкую воду залива, на горизонт, на заходящее солнце, и она смотрела на воду залива, на горизонт, на заходящее солнце. И он ощущал параллельно своему взгляду ее взгляд. Тогда он повернул к ней голову, и она одновременно повернула к нему свою узкую морду, и он увидел, что из ее золотых глаз текут слезы. Собачьи глаза были до краев полны сверкающей влагой. И мальчик, утешая собаку, стал гладить ее по длинной мягкой шерсти. И когда он гладил ее, она лизнула его пальцы горячим языком. Потом она ушла и потерялась в толпе, а мальчик вернулся домой. Но лежа в постели перед сном, он долго думал о ней, и ему не давало покоя, что в тот момент, когда она лизнула его пальцы, он ясно понял: она именно плачет, как может плакать только человек. Утром приехал Фома, и мальчик забыл о собаке, но сейчас неожиданно вспомнил о ней, и у него сразу возникло ощущение, что она и сегодня сидит на том же самом месте и смотрит на залив. И он пошел проверить: так ли это?

Чем ближе подходил он к высоким статуям, украшавшим спуск с обеих сторон и хорошо видимым издалека, тем сильнее хотелось ему снова встретить рыже-белую колли. Когда же наконец он подошел к ним, то обнаружил, что все ступени спуска, до самой верхней, находятся под водой. Десятки людей сидели на граните, на пьедесталах статуй и даже на самих каменных статуях, и среди них у самой воды стоял человек в черном одеянии и говорил собравшимся вокруг него:

– Это расплата. Вы должны принять ее. Она дана во спасение. Разве мало было вам неба и земли? Разве не хватало пищи? Для чего же вы ненавидели друг друга, были так ненасытны, завистливы, злы?

– Что ты болтаешь, придурок! – крикнул ему с места мужчина в голубой футболке с рекламой сигарет на груди и в голубой летней кепке. – Там был взрыв. По телевидению ясно сказали: взрыв огромной силы. Эти гады хранили там оружие.

– Нет. Над нами довлеет порок. И мы всегда видели его. Но мы решили, что можно жить с ним. Что жить порочно – комфортно и приятно. И тогда мы превратили его в нашу поэзию. Мы им любовались. Мы его воспели в произведениях искусства. Мы даже убедили себя – и тому же научили детей, – что иначе жить невозможно. А если невозможно, значит, мы живем правильно. Правильно – порочно. И порок наш стал расти. И мы наконец увидели, что он раздавит нас. И испугались. Нам не спасти тело, – время исчерпано. Но мы можем спасти душу, которая бессмертна!

Мужчина в голубой футболке вдруг вскочил с гранитного камня, на котором сидел, и, подбежав к говорившему, крепко схватил его за грудки.

– А я жить хочу! – заорал он ему в лицо. – Мне сорок лет! Понимаешь? Мне положено еще столько же! И если ты не заткнешься, я сам утоплю тебя в этой воде и посмотрю, как твоя бессмертная душа этому обрадуется!

Боясь, что начнется драка, мальчик пошел по набережной дальше. Он не любил смотреть, как люди дерутся. Всегда, когда он видел, как люди бьют друг друга, с ним начинало происходить странное: ему хотелось броситься на землю лицом и горько плакать.

Но, к счастью, он увидел, как человек в черном одеянии невредимым выбрался из толпы и быстро пошел прочь.

Рыже-белой колли нигде не было.

Вдруг шум на набережной начал стихать, всё вокруг напряглось, подняло головы, оглядываясь, озираясь, прислушиваясь, словно внимая кому-то, кто имел надо всеми власть и явился наконец из сумрака ночи… И замолчало.

Гул вертолетов над заливом стал еще более грозным. И мальчик понял: Луна восходит, появился ее край.

«Сейчас начнется…» – подумал мальчик.

И услышал тихий нарастающий вой, издаваемый миллионом людей. Вой делался громче, сильнее, тоньше, в нем стали различимы стоны, крики, рыдания…

И вот уже вся набережная, от одного видимого края до другого, выла, рыдала, стонала, молилась, металась, воздевала к небу руки, тряслась в нервных припадках, орала, била стекла, стреляла из огнестрельного оружия в воздух, задыхалась, материлась, хрипела. Тысячи лиц, множество наречий! Но крик отчаянья одинаков на всех языках!

– Я поймаю тебя! Выходи! – хохотал пьяный матрос, глядя на Луну и широко расставив в стороны руки.

Старшеклассницы, сбившись в кружок, исступленно визжали, словно находились на рок-концерте на стадионе. Их напряженные лица были мокры от слез.

Черноволосая женщина, повернув к мальчику голову и прижимая пальцы к разорванному уху, пролепетала в ужасе:

– Он вырвал у меня золотую сережку!

Возле крышки люка городской канализации мальчик споткнулся о поставленный на асфальт портфель и упал, и когда поднялся, увидел рядом с собой маленького плачущего человечка с плоским лицом и раскосыми глазами. Тот сидел на поребрике тротуара, обняв голову ладонями, и твердил:

– Нет, меня никто не слышит! Меня никто никогда не услышал! За всю жизнь ни разу!

– Я слышу, – сказал мальчик.

Человечек печально взглянул на него и промолвил:

– Подержи меня за руку!

Мальчик прикоснулся к его руке, взял ее в свою руку.

И так они сидели молча.

Невдалеке от них в позе лотоса восседал голый по пояс юноша и медленно повторял:

– Все рождается в радости, все пребывает в радости, все к радости стремится и в радость уходит.

– Бейте евреев! – хрипел дикий утробный голос. – Золотой телец! Золотой телец на Луне!

– Аллаху Акбар! – донеслось из толпы, и там прогремел взрыв.

Вдруг мальчик обнаружил, что рука его пуста, и тот человечек, которого он держал за руку, повалился набок.

Странное бормотание услышал мальчик над собой.

Крупный пожилой мужчина в форме швейцара пятизвездочного отеля твердил с закрытыми глазами:

– Водка «Смирнофф» – самая чистая водка в мире! Аллилуйя! Пользуйтесь шампунем «Хэд энд шолдерс» – и вы избавитесь от перхоти! Аллилуйя!

Мальчик поглубже вдохнул в легкие солоноватый холодный воздух и пошел прочь от этого места.

Луна уже наполовину взошла. Зловещие цирки кратеров были ясно видны на ней.

– Тише! Тише! Надо совсем тихо! Полная тишина! – сказал рядом с ним старичок с переносным радиоприемником в руке. – Почему все кричат? Почему все говорят так громко? Сейчас надо говорить шепотом. А лучше – не говорить вовсе. Лучше молчать. Нет истины там, где кричат.

И он зашептал мальчику:

– Знаешь, что я понял? Только никому не говори! Они должны догадаться сами. Если бы все одновременно подумали о том, чтобы она не падала, то она и перестала бы падать. Только все вместе и в одну минуту! Мысль! Одна на все человечество. Но каждый думает о своем. И она, конечно, упадет.

– Я послезавтра поплыву к Изабель, – сам не зная почему, вдруг сказал ему мальчик и пошел дальше.

И опять крики, вой, плач, хохот, беспорядочная стрельба окружили его. Мелькали люди, одежды, головные уборы, протянутые к Луне руки, искривленные рты, широко раскрытые глаза.

Послышался грохот мощного дизеля, и мальчик увидел, как на набережную выкатил серебряный танк.

Верхний люк на его башне открылся, и оттуда выскочила голая девица, зажимая в кулаке свое платье. Девица спрыгнула на землю и закричала:

– Весь мир из вонючих скотов! Пусть Луна раздавит вас! Всех! Как тараканов!

И бросилась сквозь толпу.

Следом за нею из люка появились два танкиста. Один из них пил вино прямо из горлышка бутылки.

Кто-то предложил:

– А не пальнуть ли в Луну?

Танк задрал хобот орудия и начал со страшным грохотом выпускать снаряд за снарядом.

– Эй, танкисты, лучше врежьте по атомной станции, чтобы все поскорее кончилось! – заорал десантник в защитной камуфляжной форме.

Танк опустил ствол орудия, выстрелил в ту сторону, где на противоположном берегу залива находилась атомная электростанция, снабжавшая город электричеством, но снаряд не долетел до цели, упал в залив, и вдали, от взрыва, фонтаном взметнулась вода.

Танкист пожал плечами, потом промолвил как-то вяло, бездыханно, словно из него вдруг ушла вся жизненная сила:

– А ну вас к дьяволу!

И залез внутрь танка.

Танк рванулся с места, пробил гранитное ограждение парапета, проплыл несколько десятков метров по черной воде, постепенно в нее погружаясь, и наконец исчез безвозвратно.

Мальчик почувствовал себя усталым.

«Мне пора возвращаться», – подумал он.

Вновь побрел он по набережной, которая теперь уже перестала выть и рыдать.

Наступало затишье.

Вертолеты один за другим шли на посадку.

Луна ярко сияла в небе. Весь ее огромный диск был виден целиком.

Сильно избитый человек лежал на тротуаре.

И мальчик узнал его.

Это был артист, игравший князя мира сего. Одеяние на нем было порвано и испачкано в пыли и крови, драгоценная диадема потеряна. Он утирал окровавленный нос рукавом хитона и громко стонал:

– Дикари! Мерзавцы! Я исполнял роль! За деньги! Чтобы развлечь!

– Вам нужна помощь? – спросил мальчик.

– Помоги мне встать! – ответил артист. – Они так страшно избили меня.

Мальчик с трудом поднял его и довел до ступенек ближайшей парадной.

– Это же спектакль! – твердил артист. – Выдумка!

И, взглянув на мальчика, добавил:

– Ты видел?

– Да, – ответил мальчик.

– А все же, согласись, я сыграл сильно! – произнес артист, усаживаясь на приступочку. – Какое воздействие на зрителей!

Внезапно вся набережная одновременно ахнула.

Толпы людей шарахнулись от парапета.

«Что там?» – удивился мальчик.

И мгновенно понял: вода хлынула на набережную.

Сокрушая все на своем пути, падая, вопя, перескакивая через лежащих, расталкивая друг друга, люди бежали прочь.

Набережная быстро пустела.

Мальчик увидел густую темную воду, стремительно заливавшую асфальт.

И только один человек не убегал, но, задрав руками брючины, лихо плясал, притоптывая в воде ногами.

– Теперь и я – со всеми! И я уйду не один! – радостно выкрикивал он. – Как я счастлив! Как счастлив! – он отпустил брючины и ткнул себя рукою в живот. – Она – тут! Тут! Может, слышали, вы, трусы, испугавшиеся воды, про то, что есть на свете смертельные болезни? И от этих болезней умирают, потому что они смертельные! Но знаете, как обидно умирать одному, когда все остальные остаются жить? Благословенная Луна! Ты светишь мне ярче Солнца!

Увлекаемый массой разбегающихся людей мальчик оказался прижатым к стене в боковой улице рядом с группой полицейских; полицейские озверело били людей дубинками по головам. Двоих из них толпа сшибла с ног и тут же затоптала. Мальчик понял – и его сейчас ждет такая же участь. Но внезапно человечья лавина вновь подхватила его и понесла вместе с собой дальше. Улица влилась в другую улицу, более широкую. Толпа стала редеть, рассасываться… Крики затихали.

Вдруг мальчик увидел рыже-белую колли.

Она неторопливо шла вдоль стены дома, гордая, красивая, шла так легко и спокойно, словно не замечала всей суеты, которая происходила вокруг.

Мальчик захотел подозвать ее, но понял, что не может этого сделать, потому что не знает клички собаки.

– Эй! – крикнул он. – Это я! Подожди!

Собака обернула голову, посмотрела на него золотыми глазами и пошла дальше.

Но мальчику почудилось, что в глазах ее сверкает радость.

Он догнал собаку.

Некоторое время они шагали рядом.

Колли свернула в короткий кривой переулок, дугою ведший к маленькой круглой площади.

Касаясь стены дома рукой, навстречу им по тротуару семенила полная седая женщина. Белый платок на ее голове сбился на спину.

– Уходят! – шептала она. – Уходят все! Они не могут ошибиться!

«Кто уходит?» – хотел было спросить мальчик, но в этот момент что-то светлое мелькнуло перед самыми его глазами – гибкая сиамская кошка прыгнула с карниза второго этажа вниз и опрометью бросилась к площади.

Когда же мальчик вышел на перекресток, ему открылось зрелище столь невероятное, что, не в силах совершить более ни одного шага, он замер на месте.

Сотни тысяч собак и кошек широкой колонной двигались по проспекту, и конца-края не было видно этой колонне. В разноцветном свете неоновых реклам, без спешки, но ни на секунду не останавливаясь, животные целенаправленно шли все вместе, друг подле друга, словно кто-то разумный выстроил их в эту ужасную колонну и вел за собой. Высокие, низкие, черные, серые, они шли, бесшумно переставляя лапы, мрачно опустив головы и глядя в землю. Они ничего не просили, не отзывались на окрики людей и ничего не боялись. Великое количество темных спин, колышась, текло над мостовой; у мальчика даже на миг закружилась голова. Движение на проспекте встало; железные машины высились над этой медленной и непрерывно текущей живой рекой как странные уродливые острова. Воздух был наполнен грозным шорохом, урчанием, и мальчику почудилось, что он слышит дыхание обезумевших животных.

Рыже-белой колли рядом с ним не было. Она незаметно влилась в колонну и ушла навсегда.

Мальчик задрал голову кверху и увидел над собой уходящий в небо дом. В лунном сиянии грозно чернел над ним прямоугольный каменный эркер и сверкали жестким ночным блеском квадратные темные окна.

И мальчик понял, что смотрит на окно той квартиры, где до отъезда в Рим жила со своими родителями Изабель и где в тот чудесный зимний вечер он впервые поцеловал пальцы на ее руке…

Око зрит округ…

В безмолвии – слова не надобны, ясен сокровенный смысл предметов; так пересекают пространство во сне… Это движение со стремительностью пожелания сердца биться в ином пейзаже.

Но есть еще нечто большее – зов тайны.

Душа спешит, полная смятения, страха и счастья, плутает, надеется, отчаивается.

Кто и куда призывает ее?

Человек не задается вопросом: кто? Он идет, зная, что это необходимо, потому что зовущий сильнее его. Он идет внутри сна по зыбким качающимся твердям, над морями и безднами, оставляет за собой удивительные мосты, прозрачные лестницы, нескончаемые туннели, проходит сквозь города, не отмеченные ни на каких картах, видит то, что было, и то, что будет, и то, чего не было никогда и не может быть, а оно есть, с полной ясностью сознавая, что пейзажи эти реальны, как и сам он, находящийся в них, эти горизонты существуют, рождают в нем чувства, мысли, они осязаемы, и нет разницы между сном и бодрствованием, ибо нет сна, но все вокруг бодрствует. И что и смерть – бодрствование, и уничтожение лица человеческого невозможно точно так же, как уничтожение духа.

Мальчик шел. Он совершал шаг за шагом. Он не знал, куда он идет и зачем и что ожидает его там, куда он идет, но он говорил себе: «Я должен идти, идти вперед, идти туда, где вдали едва заметно темнеет смутное круглое пятно. И это пятно и есть то, что мне нужно. Это оно зовет меня. Ради него я иду. Я хочу шагать быстрее, но что-то сковывает мои ноги, мне трудно ступать, но еще труднее было бы не ступать, остановиться, и я иду».

Вблизи мальчика было светло и ясно, но далее во все стороны пространство замутнялось и сияло тревожным зеленоватым светом – густое, слоистое, как бы видимое через толстое зеленое стекло.

И мальчик понимал, что он идет в воде.

Он понимал, что он – внутри ее толщи, на огромной глубине, в центре океана. Но при всем том это обстоятельство не смущало его, это было естественным – то, что он, живой человек, окружен сотнями тысяч кубических километров плотной тяжелой воды, и он идет в ней по дну океана, и дышит, и сердце его бьется.

Он видел дно, по которому ступал, свои ноги в потертых джинсах, в светлых спортивных туфлях с белыми шнурками – шнурки при каждом взмахе ноги взвивались кверху, а потом плавно опадали вниз, виясь упругими изгибающимися кольцами, точно белые черви, – видел свои руки, кисти рук, пальцы, ногти на пальцах…

И одновременно он видел себя со стороны одиноко идущим по дну океана, и он мог сказать о себе: «Вон я иду по дну океана!» И это тоже не представлялось ему удивительным.

Но главным, на чем был сосредоточен его взгляд – и этот ориентир ни на одно мгновенье не теряло его зрение, – было круглое пятно вдали, которое темнело сквозь густую, сияющую зеленовато-серебристым светом воду.

– Я должен идти! – повторял мальчик.

Сколько времени так продолжалось? Тысячу лет? Полчаса? Но пятно росло, и это значило, что, идя, он все же преодолевает расстояние. Хотя он чувствовал: это расстояние не такое, какое ему не раз случалось проходить в своей жизни, оно измеряется не милями, а чем-то совершенно другим.

И вот пятно обрело контур, и линия, очерчивающая его, стала ясна.

И мальчик почувствовал, что он пришел.

Перед ним в неподвижном тумане мутной воды темнела атомная подводная лодка.

Мальчик посмотрел вверх и увидел, теперь уже высоко над собою, черные плоскости ее кормовых рулей. Они нависали над ним, как огромные плавники великой рыбы. Но они были созданием рук человеческих, и от этого в их безмолвной неподвижности было что-то тревожное, мучительное для лицезрения.

Мальчик пошел рядом с лодкой вдоль ее выпуклого черного брюха высотою с шестиэтажный дом. Швы в прочной резине, которой был покрыт ее корпус, текли справа от него и высоко над ним ровными бесконечными линиями. Он коснулся нижнего из них рукой и почувствовал от этого прикосновения всю безмерную тяжесть лодки.

И чем дальше он шел, тем сильнее становился зов.

«Сейчас я увижу!» – ощущал мальчик, не зная, что он должен увидеть, но чувствуя: еще мгновенье, и тайна, к которой он шел, откроется ему.

И все же это произошло внезапно.

Вдруг в корпусе лодки открылось сквозное отверстие. Толстые титановые листы были разорваны, изогнуты, искорежены, и рваные края их говорили о той чудовищной силе, которая действовала здесь и способна была разорвать их с такой легкостью, словно они были бумажными.

Мальчик приблизился к огромной ране в корпусе лодки и увидел в ярко освещенной ее глубине своего отца. Одетый в военно-морскую офицерскую форму отец сидел на деревянном венском стуле, сомкнув колени и положив на колени ладони рук, и прямо перед собою смотрел. Под стулом были сложены детские игрушки: мяч, пирамида из разноцветных колец, деревянный грузовик.

И мальчика охватило сильное счастье оттого, что он нашел отца и более он не один в этой далекой глубине океана. Быстрая горячая волна прилила к его сердцу.

– Здравствуй, папа! – радостно сказал он, остановившись и уже готовясь оттолкнуться от океанского дна, чтобы вплыть в дыру.

Но отец вдруг закричал:

– Остановись! Здесь смерть!

Отец не произнес ни одного слова, губы его даже не шевельнулись, и глаза остались такими же неподвижными и продолжали так же невидяще смотреть прямо перед собой, но мальчик все услышал и, внезапно ощутив ледяной холод, пошел дальше.

Он переставлял неприятно легкие, не имеющие веса и от этого как бы омертвелые ноги, уходил от дыры все дальше, а корпус лодки все тянулся рядом с ним – беззвучный, безжизненный, вросший в песчаное дно океана. И быть может, шел мальчик рядом с ним еще тысячу лет. Но, идя, он сознавал, что все невозвратимее удаляется от него страшная дыра-смерть, в глубине которой сидит его отец, столь любимый им отец, сидит на деревянном венском стуле, сомкнув колени и положив на колени ладони рук. А под стулом сложены игрушки.

«Но как же он остался там один? – подумал мальчик. – Как же я оставил его одного в этой пустой погибшей лодке среди воды, холода, смерти?!»

И сейчас же он обнаружил, что лодка кончилась, – он прошел ее всю.

Над ним тяжело и мрачно нависал ее округлый нос.

Мальчик остановился, запрокинул голову, чтобы лучше рассмотреть звезду на носу лодки, и вместо темной железной громады, только что черневшей над ним, увидел ровную полосу слабого света.

«Там небо! – догадался он. – Там жизнь!»

И сквозь толщу воды, которая вдруг стала тесна ему, начал возноситься к светлой полосе.

Он поднимался все выше к поверхности воды, и полоса делалась ярче, четче, и он вдруг сообразил, что это – свет в промежутке между двумя портьерами.

Стремясь еще ближе придвинуть себя к источнику света, он приподнялся в постели, опираясь руками назад, и поглядел на окно. И понял, что этот серебристый свет – от Луны и что это она горит там за зеленой тканью портьер.

«Где я? – испугался он. – В моей комнате другое, не овальное окно, – и вспомнил: – У Арсена. Мы пришли к нему вчера с Фомой. Они постелили мне постель здесь, в большой комнате с голографической картой, а сами долго говорили, – он прислушался. – Спят. И на набережной тихо. Значит, поздняя ночь».

Он откинул край одеяла и некоторое время сидел на кровати, глядя сквозь полутемноту на свои белые колени и пытаясь что-то вспомнить.

«Да, но во сне… Когда я спал… Там что-то случилось со мной», – думал он.

Босыми ногами он ступил на холодные половицы паркета и подошел к окну. Пальцы его коснулись грубого полотнища портьеры; он медленно отвел ее в сторону, раскрыв перед собой безмолвную сверкающую ночь. Она просторно хлынула ему в лицо из глубокой дали залива. Он взглянул на свою руку, отодвигающую портьеру, и для чего-то запомнил это движение.

Торжественна, велика была перед ним ночная даль! Седым блеском отсвечивала вода, кажущаяся с большой высоты выпуклой. Широкие полосы черной ряби пересекали ее. А в небе в нагромождении дымчатых полупрозрачных облаков сиял огромный, неправильной формы круг Луны. И город, как будто уже пустой, покинутый людьми, двумя каменными полукружиями охватывал акваторию залива, и два его белых крыла таинственно мерцали.

Мальчик посмотрел вниз на набережную.

Прожекторы на вертолетной стоянке были потушены. Косые овалы света от желтых противотуманных фонарей один за другим лежали на залитом водою асфальте. Светлые пятна уходили цепочками по набережной вправо и влево, уменьшались по мере удаления. Легковая машина одиноко ползла в воде по мостовой, пересекая их одно за другим и вспыхивая в такие моменты горбатой лаковой спинкой.

И на миг мальчик снова увидел там, внизу, пять человеческих фигурок, которые шли, взявшись за руки, к вертолетной стоянке.

«Где они теперь? – подумал мальчик. – Где тот малыш, который горько плакал и ронял любимую игрушку? Может быть, он хотел остаться со мной и нарочно бросал ее, а я не понял».

Смерть…

Словно бы в мыслях своих он осторожно приоткрыл потайную дверцу, но не решился заглянуть в нее.

«Что такое смерть? Это когда меня не будет?»

Он посмотрел на свои босые ноги, потрогал пальцами свободной руки лицо, плечи, трикотажную майку на теле, жесткие торчащие ключицы…

И вдруг его охватила тоска. Никогда прежде не испытывал он такой необъятной тоски.

«Это разлука… Разлучение… – чувствовал он. – Но с кем? Почему мне так больно? Если бы я не постыдился слез, я заплакал бы».

Он смотрел на озаренное Луною синее ночное небо, на дымчатые облака, светлеющие на темном его фоне.

– Луна! – прошептал он. – Не убивай нас!

И затаившись, сдерживая дыхание, долго вслушивался в окружающий его мир и в самого себя. Но ни извне, ни изнутри не услышал он ответа. И тогда он понял, что все это осиянное ее светом пространство мертво и бесполезно к мертвому обращаться, ибо оно не способно понять ни тоску, ни печаль, ни слезы, потому что и слезы горячи и текут из видящих глаз; оно безразлично к живой жизни… И он, мальчик, тоже всем безразличен и никому не нужен.

«А может, и действительно лучше умереть, ведь тогда уже ничего не будешь чувствовать?» – подумал он.

И вдруг губы его как бы сами собою позвали:

– Мама!

И сразу она явилась из этого слова, шагнула к нему в комнату, но не такая, какою была теперь, а далекая, прежняя, когда еще не было в лице ее хищного оскала и руки ее часто бывали с ним нежны, а голос так бережно называл его уменьшительным именем.

Она наклонилась к нему – ведь он был тогда мал ростом, присела перед ним на корточки, красивая, ослепительная, в нежно-сиреневом переливчатом платье, остро пахнущая апельсином и духами, сунула ему в рот дольку апельсина и стала перезастегивать курточку его бархатного костюмчика, потому что он застегнул ее не на ту пуговицу и от этого одна пола получилась выше другой. И пока она перезастегивала пуговицы, жуя апельсин, дыша совсем рядом с его подбородком горячим, вкусным, свежим дыханием и вдруг брызгая на его голую шею мельчайшими капельками апельсинового сока и слюны, он разглядывал ее лицо, веки, глаза, ресницы и вдыхал запах ее волос.

И он почувствовал к ней такую нежность и такую глубокую сильную любовь за эту заботу о нем и за то, что она, такая ласковая и так чудесно пахнущая, – его мама, что, не зная, как ему выразить ей эту любовь, он прижался своим лбом к ее лбу, но вдруг застеснялся своей нежности и от стеснения стал смеяться.

А потом они вошли в широкую, празднично заполненную множеством людей аллею старого парка, где деревья были высоки, и зеленые, просвеченные солнцем кроны столетних кленов блестели в морском ветре, где пахло травой, цветами и доносились откуда-то, щекоча ноздри, томные запахи жарящегося мяса и горячего черного кофе, и возле глиняных мусорных урн, уже переполненных, были накиданы кучи из пустых сигаретных пачек, ломких пластмассовых стаканчиков и разноцветной оберточной бумаги от шоколада и мороженого, и где вдали звучала музыка. Это был рай. И сквозь набегающее на них мелькание ярких нарядных платьев и светлых рубашек, вдруг сойдя с ума друг от друга, они поплыли, то касаясь земли, то паря над нею, в ту сокровенную часть парка, где под грохот музыки крутились карусели, самолеты, летающие тарелки, чертовы колеса, взлетали на стальные горы и мчались по наклонным виражам желтенькие вагончики с визжащей ребятней, скрипели качели, светились зелеными, красными, синими огнями игровые автоматы, прятались за загородками лотерейные столики, и завершала все это, уходя в бесконечность, линия детской железной дороги.

Они плыли рядом. Он и она. Держась за руки.

А больше ничего не было.

Но он почувствовал тогда, что они движутся к счастью, что счастье – там, за аттракционами, за деревьями, за детской железной дорогой, что оно где-то очень близко и сейчас они увидят его…

Внизу на набережной не было ни души. Легковая машина уехала. Залив и небо сияли голубоватым седым блеском. И мерцал вдоль побережья белый спящий город. Маленькая черная тень беззвучно скользила по светлой плоскости залива, пересекая темные полосы ряби, черная тень, острая, как иголка.

«Глиссер…» – подумал мальчик.

«Вот что я сейчас сделаю!» – сказал он себе.

Босиком на цыпочках он вышел из комнаты, стараясь не заскрипеть половицами паркета, миновал короткий коридор, слыша, как доносится из спальни львиный храп Арсена, отворил дверь в прихожую – при повороте она вдруг часто, звонко затрещала, как трещотка. И сейчас же он затворил ее за собой. Кромешная тьма окружила его. Вытянув вперед руки, ощущая темноту ладонями, которые от напряжения стали горячими, он медленно пошел сквозь нее, делая маленькие осторожные шаги и припоминая расстановку вещей.

Наконец правая ладонь коснулась стены, заскользила по холодным шершавым обоям вниз, дотянулась до округлой горизонтальной поверхности. Это был тот самый, нужный ему круглый столик на одной-единственной ноге. Не отрывая ладонь от его поверхности, мальчик прижался к кромке столика животом. Теперь у него появилась возможность искать сразу двумя руками. И вот пальцы натолкнулись на пластмассовый корпус телефонного аппарата. Одну руку положив на клавиатуру наборных кнопок, другой он снял с рычагов трубку, и сразу темнота озарилась долгим протяжным гудком. Мальчику показалось даже, что благодаря звучанию гудка в этой полнейшей тьме вспыхнуло нечто очень яркое.

Боясь, что гудок разбудит Фому и Арсена, он поскорее прижал трубку к уху, высчитывая цифры кнопок, набрал семизначный номер.

И поплыли из слепящей сияющей тьмы, проникая в самую глубину мозга, знакомые, чуть хрипловатые гудки.

Мальчик замер. Сердце билось в его груди так громко, сильно, размашисто, что ему почувствовалось, будто сердце у него стало очень большим.

Далеко за пределами этой не проницаемой зрением тьмы, в комнате, где с длинной тонкой рейки никелированного карниза ниспадал до самого пола водопад белых прозрачных занавесей, где на красно-розовых с золотом китайских обоях он знал каждый нарисованный тюльпан, цвет тюльпана, количество лепестков на нем, сейчас оглушающе громко, точно аварийный пожарный трезвон, гремел телефонный аппарат.

«Сними же трубку! – мысленно произносил мальчик. – Мне хочется услышать твой голос. Сними, пожалуйста!»

И вдруг гудки прекратились.

Мальчик вытянулся в струну.

И прошла еще одна вечность, самая сладостная.

– Какая сволочь не дает спать ночью! – прохрипел в самое лицо мальчику голос господина Сугутова.

Темнота дохнула тяжелым алкогольным дыханием. Мальчик смотрел в нее широко раскрытыми обожженными глазами и не мог сказать ни слова.

Наконец возле его уха взорвалось грязнейшее ругательство, и потекли один за другим короткие частые гудки.

Мальчик положил трубку на рычаги телефонного аппарата.

И опять он увидел свою маму. Опять она шагнула к нему из темноты.

Но теперь она была другая. Бледное, почти белое лицо ее блестело жирными косметическими кремами, припухлые губы от обилия помады казались испачканными кровью. Он увидел ее слезливые и одновременно испуганные глаза и услышал ее путаную речь. Она и раньше любила выпить, но для веселья, для радости, для игр и проказ. Она вообще любила веселье. Как умела она танцевать! Как кружилась под музыку, и как широко, разноцветно, с ветром летела вокруг ее быстрых ног просторная юбка! У нее всегда были яркие, дорогие наряды. И мальчик знал, что она очень красивая. Так все говорили. И так говорил отец. Но теперь она пила тяжело, мрачно, с жадностью. Взволнованно ходила она по квартире, хватая руками предметы, перенося их с места на место, а глаза ее делались быстрыми, лихорадочными. Вдруг со слезами подбегала она к резному распятию, недавно ею купленному, и начинала причитать: «Верую! Верую! Отче наш, иже еси на небесех… – и в ужасе замолкала. – Не помню, как дальше! Что мне делать? Я не знаю ни одной молитвы!?» То неожиданно прижимала мальчика к себе, и против его воли насильно осыпала его горячими мокрыми поцелуями и сейчас же принималась обвинять в том, что он недостаточно любит ее, что он жестокий, черствый, неблагодарный сын. В такой момент она могла ударить его, и если била, то била очень больно. С пустым отвлеченным лицом и погасшими глазами она садилась на ковер, некрасиво расставив ноги, и долго неподвижно сидела, оглядывая комнату снизу вверх жалобными глазами, как глядит снизу вверх на человека побитая им собака, наконец открывала пластмассовую баночку с таблетками, выкатывала ее содержимое на ладонь… Господин Сугутов подскакивал к ней, и белые таблетки рассыпались по темному ковру.

– Хватит жрать успокоительное! – кричал он. – Ты потом становишься вялая и сонная!

– Вадим! – произносила она тихо, повинно. – У меня страх! Я не могу больше бояться!

Господин Сугутов опускался рядом с нею на ковер, обнимал ее голову широко раздвинутыми пальцами обеих рук и, глядя ей в глаза, говорил:

– Чего ты боишься?

– Я боюсь смерти, – шептала мать. – Я боюсь уродства тела. Боли. Небытия. Я боюсь перестать быть такой, какая я есть. Я боюсь своего страха.

– Это все, чего ты боишься? – спрашивал господин Сугутов.

– Вадим, спаси меня! Спаси нас! – шептала мать; рыдания подступали к ее горлу. – Ты так богат! Умен! Ты все можешь!

Она бросалась на ковер ничком, прическа ее распадалась, черная тушь с ресниц текла по ее щекам темными полосами.

– Спаси! Спаси! Спаси нас! – задыхалась она.

Господин Сугутов поднимал ее за трясущиеся плечи, подхватывал на руки и уносил в спальню, в мир розово-золотых обоев и белых занавесей, и захлопывал за собой дверь, чтобы мальчик не мог войти в комнату и увидеть то, что в ней происходит. Но мальчик знал – там, за дверью, на широкой низкой кровати, всегда расстеленной, господин Сугутов срывает с матери одежды. И мальчику в эти минуты хотелось убить господина Сугутова.

Спустя полчаса мать выходила из спальни в сверкающем шелковом халате, надетом на голое тело, и, не поднимая глаз, тенью проплывала мимо мальчика в ванную комнату. Стыдливая улыбка мерцала на ее лице.

Потом господин Сугутов и мать сидели в гостиной за журнальным столиком в креслах и пили спиртное из хрустальных рюмок.

– Я понял бы твой страх, если бы тебе пришлось умереть одной, – красивым низким голосом говорил господин Сугутов. – Страх смерти от того, что именно ты умираешь, а остальные остаются жить. Он от обиды, от зависти перед теми, которые будут наслаждаться жизнью, тогда как ты станешь кормом для червей. Но теперь не будет такой обидной смерти. Будет всеобщий конец. Всех и всего. Не только человека – ни одной зеленой ветки дерева не останется! А если все вместе и сразу, то это уже не смерть, а судьба. Это уже над смертью, потому что все! Потому что первые уравнены с последними. Я всю жизнь делал капитал. Я сделал крупный капитал. И его не станет. Но есть такие, у кого капитал в тысячу раз превосходит мой, и, значит, они в тысячу раз больше потеряют. Но есть и над ними некто больший. И у него тоже ничего не останется. Но есть еще и нечто величественное – культура и знания, накопленные людьми за тысячелетия. И это все тоже исчезнет. Чего же бояться? Мистерия, к всеобщему разочарованию, заканчивается полным провалом, пустым залом, даже аплодисментов не последует. Даже надгробную речь произнести будет некому. Но… И вот это «но» больше для меня сейчас, чем мой капитал и вся мировая история! Есть твои ноги – их линии, твои губы – их жар и холод, твоя кожа – ее нежность, и я хочу питаться этим до последнего часа. Потому что знаю: там, куда приду, этого не будет.

– Ты меня любишь? – вдруг робко спрашивала мать. – Меня саму?

– Разве это не ты?

– Но во мне есть еще что-то… Еще, Вадим… Другое… И я не знаю, любишь ли ты это другое. Но как я хочу, чтобы ты полюбил! Полюбил так же, как любил Александр.

Александр – отец мальчика. И мальчик знал, что сейчас произойдет – после того, как мать сказала: если бы ты любил меня, как Александр.

– Я не боюсь смерти, но я желаю, чтобы уговор между людьми соблюдался, – с внезапным раздражением, тихо, но жестко выговаривал матери господин Сугутов. – Уговор был прост: это имя не произносится! Я – рядом с тобой. Я – обладаю тобой. А его нет. Его нет нигде. И уже никогда не будет.

– Прости, Вадим! – начинала лепетать мать; лицо ее принимало плаксивое неискреннее выражение. – Я оговорилась. Я не хотела тебя обидеть. Если бы ты увидел меня молодой, полной сил и азарта, полной блеска, все было бы по-другому. Я знаю – всё!

И мальчику становилось стыдно за мать и горько за погибшего отца…

Арсен по-прежнему громко храпел, а Фома спал тихо, неслышно. Никто из них не проснулся от того ругательства, которое выкрикнул в телефонной трубке господин Сугутов.

Постояв с минуту в темноте, мальчик вернулся в комнату.

Яркий горизонтальный овал большого окна, пестрый, точно просвеченная листва дерева, горел перед ним за узорчатыми портьерами. Комната была мягко залита лунным светом; лишь углы ее были темны, и темные тени обрисовывали выпуклости мебели. Голографическая карта на стене переливалась черным блеском.

Мальчик снял со спинки стула переброшенные через нее джинсы, вынул из кармана янтарь, подошел к окну и посмотрел сквозь янтарь на Луну.

Доисторический жук, распластанный в прозрачной глубине янтаря, увеличился до размера сияющего лунного диска, шевельнулся, дернул лапками и глухо простонал:

– Как мне больно не двигаться!

И глядя на его шевеление, мальчик вспомнил о кошке, которую он убил прошлой весной.

Это получилось и не намеренно, и не случайно – как будто в тот момент злая нетерпеливая сила вселилась в мальчика и его руками все совершила.

Кошка была очень красивая, с густой блестящей шерстью, разноцветная – белые, черные, серые, дымчатые пятна украшали ее, а от вкраплений яркого рыжего цвета присутствовало в ней что-то огненное. Свернувшись кольцом, положив на лапы голову, она нежилась на солнце. И мальчику очень захотелось, чтобы покой ее нарушился, чтобы она перестала нежиться. Почему его возмутило то, что она наслаждается теплом солнца и при этом сама такая яркая, красивая? Ведь кошка никак не мешала ему, не причиняла ему никакого неудобства. Но при взгляде на нее у него даже зачесались глаза и ладони. И он громко присвистнул, желая спугнуть ее. Но она не ушла, а лишь презрительно посмотрела на него узкими желтыми глазами. И тогда мальчик схватил камень и бросил его в кошку.

Он не думал, что он в нее попадет.

Но он попал. И в первое мгновенье, когда он увидел, что попал в нее, радость возликовала в его душе. Однако кошка от попадания не кинулась прочь, как он ожидал, а вдруг перевернулась и неестественно изогнула спину. И тогда мальчик понял: ей очень больно.

Он подошел к ней и, наклонившись над нею, понял еще и то, что не кто-то другой, посторонний, а именно он виновник той боли, которой она в эту секунду мучается. Внезапно ему стало очень жалко ее, и он испытал тяжелое отвращение к самому себе и своим рукам, бросившим камень. И все же тогда он еще не предполагал, что убил ее, он думал, что лишь сделал ей больно и потому он должен теперь сделать для нее что-то доброе, чтобы искупить ее страдание.

Он отнес ее в школьный подвал и положил на мешковине у теплой трубы. Потом он купил ей молока. И она чуть попила молока. Но на следующий день она уже не могла пить. Он обмакивал ее мордочкой в блюдце с молоком, но она не пила. И только белые капли оставались на ее носу и усах. Тело ее обмякло, голова сама не держалась на шее. И тогда он понял, что она умирает. Он просидел с нею в подвале весь день, прижимая ее к себе, к своему животу, пытаясь часть своей жизни передать в этом прикосновении ей, но сила его жизни не переливалась в нее: на его руках кошка становилась… мертвой. И он не мог, как ни старался, задержать эту уходящую из нее жизнь. И тогда мальчик заплакал. Он плакал, нежно лаская умирающее животное. И как хотелось ему теперь, чтобы вновь она могла греться на солнце, нежиться, жмуриться, такая яркая, красивая!

Мальчик отнес трупик кошки на берег залива и похоронил там. Но в душе его остался болезненный след, который так и не зажил, хотя потом настало новое время, время Луны, и он увидел много смерти, и уже не только животных, но и людей.

Мальчик зажал янтарь в кулаке, приблизился к письменному столу и долго смотрел на большую свадебную фотографию, стоявшую на столе на подставке. Эта фотография белела в сумраке так заметно оттого, что на ней рядом с Арсеном, одетым в черный парадный костюм, была его жена – в тот день еще его невеста – в белом подвенечном платье, тонкая, как бы вся состоящая из пышного платья, темных волос и огромных глаз.

«Завтра что-то должно случиться со мной, – думал мальчик. – Как это странно, что всегда есть вчера, в котором уже ничего нельзя исправить, и завтра, о котором ничего не знаешь!»

Справа от фотографии возвышалась стопка конвертов, в каждом из которых было запечатано по письму-счастью.

И вдруг мальчик ясно понял, что письма эти никак не могут менять судьбу человека, потому что судьба человека – тайна, а это всего лишь аккуратно переписанные одинаковые тексты на клочках бумаги. Он вспомнил лицо Фомы, сказавшего ему: «И ты в это веришь?»

«Как я глуп!» – подумал мальчик.

Он взял стопку конвертов, подошел к окну, повернул раму – она поворачивалась горизонтально на оси; из открытого пространства залива в лицо мальчику повеял прохладный ночной воздух. И мальчик стал выкидывать письма в окно. Они кувыркались в воздухе, уменьшаясь по мере удаления.

Так бросал он их и смотрел им вслед, как улетающим птицам…

И бросая, услышал, как рядом с ним Арсен говорит Фоме:

– Она – память человечества. В ней хранится все знание о том, что совершено людьми. Поэтому нет человека без воды и все воды соединены. Я об этом думал еще в молодости, а потом долгие годы занимался тайно, никому не говорил о своей догадке, не публиковал своих исследований – боялся ошибиться. Напряжение памяти я проставил на карте цифрами. Когда-нибудь в последнем преображении вода отдаст память. Но это будет не смерть, а роды. И с тех пор перестанет называться водой земною.

Мальчик открыл глаза и увидел, что он лежит под одеялом на своей постели, Фома и Арсен стоят рядом с ним спиной к нему возле голографической карты и в комнате светло и от света просторно.

В девять часов утра старик и мальчик снова вышли на морскую набережную. На гладкой голубой воде вдоль берега пунктирными линиями белели чайки. Чуть затуманенный горизонт нежно синел. И было так тихо, что звуки шагов, отражаясь от стены дома, звонко повисали во влажном воздухе.

Пустая набережная просматривалась далеко вперед. В неровностях асфальта блестели лужи. То тут, то там валялись, привлекая взгляд, потерянные пояса от плащей и курток, вывернутые наизнанку дамские сумочки, туфли без каблуков, продавленные шляпы, осколки разбитых бутылок. Но все эти свидетельства ночных событий, здесь разыгравшихся, принадлежали как бы только городу; едва взор обращался к заливу – свобода и чистота открывались ему.

Путники достигли Центрального спуска к морю, повернули вправо и пошли вдоль реки, мимо одинаковых бетонных небоскребов, поставленных на равных расстояниях друг от друга. Между вторым и третьим из них находилась площадка, где были запаркованы автомобили.

– Я подброшу тебя до дома, – сказал старик мальчику.

– Можно мне сесть за руль? – спросил мальчик.

Старик кивнул.

Мальчик сел в потертое кожаное кресло, повернул в замке зажигания ключ – мотор сразу завелся, – коснулся ногами стальных педалей, и старый джип, подчиняясь мальчику, послушно выкатил из-за ограды на свободу и, набирая скорость, помчался по набережной реки, через мост, оставив позади пожарище, черневшее на месте сожженной театральной сцены…

Возле подъезда своего дома мальчик затормозил.

– Не забудь: два комплекта одежды, теплая куртка!.. И возьми еще что-нибудь, что ты сам хочешь иметь с собой, – крикнул старик мальчику. – Завтра в десять утра я сюда подъеду.

– Я понял, – ответил мальчик.

Джип развернулся.

Мальчик провожал его взглядом до тех пор, пока он не исчез за поворотом.

И сразу словно легкая тень накрыла мальчика.

«Я не знаю, на сколько дней мы уходим в море, – размышлял он, поднимаясь в лифте. – Но им наверняка все равно на сколько. Они даже будут рады тому, что я оставлю их вдвоем».

Он вошел в квартиру.

И услышал голос господина Сугутова:

– Не жалко денег, но отдавать их шарлатану, который в душе будет смеяться над тобой!..

– Он не шарлатан! О нем много писали! И серьезные издания, – взволнованно отвечала мать. – К тому же он не просто гипнотизер, он – доктор магии, знаток тайных знаний… К нему трудно попасть. Но я не могу больше выносить эту муку! Мне чудится, я схожу с ума. Зачем я нужна тебе такая? Я вся скована. Подавлена. Страх клубится в моем сердце. Его нет только тогда, когда я сплю. Но я просыпаюсь, и как только я чувствую, что уже не сплю, он наваливается на меня, как чудовище. Полетим в Гималаи! Пусть он избавит меня от страха. Ведь жить осталось так мало! Несколько месяцев!

Она замолчала и вдруг заговорила быстрой рваной речью, так что слова, спотыкаясь, наскакивали друг на друга:

– Но ведь… этого не может быть… чтобы только несколько месяцев! Это так мало! Ложь! Просто этот ужасный город пугает меня! Я уверена: есть где-то место, где ничего этого нет… криков, бреда, отчаяния. А есть тишина. Любовь. И люди там не сошли с ума, а живут, как прежде. Надо только найти это место, спрятаться в нем, переждать.

– Феденька! – воскликнула она, увидев сквозь проем открытой двери мальчика, который проходил в свою комнату. – Подойди ко мне!

Мальчик вошел в спальню.

– Где ты был все это время?

– С Фомой, – ответил мальчик.

– Вы были у Фомы за городом?

– Нет. Здесь, у Арсена.

– Я хочу тебя поцеловать.

Мальчик опасливо приблизился к матери и сразу ощутил тонкий, будоражащий ноздри, запах духов, которыми она была надушена. И еще тяжеловесные запахи вина и шоколада, которыми дохнуло из ее рта.

Она наклонила свою плохо прибранную голову к плечу мальчика – густые с редкой проседью волосы кое-как были заколоты шпильками – и не поцеловала сына, а сильно потерлась лбом о его плечо.

Она сидела на низкой кровати, широко расставив колени, сверкающий шелковый халат распахнулся, и были видны исподние поверхности ее бедер, усеянные отметинами от поцелуев господина Сугутова.

– Правда, ночь была ужасная? – промолвила мать, не отнимая своего лба от плеча мальчика и продолжая с силою прижиматься к нему. – Так страшно кричали! А я не знала, где ты…

«Лучше мне сейчас ничего не говорить ей», – подумал мальчик.

Он погладил мать по голове и неожиданно ощутил, как ее руки, тело, голова болезненно задрожали.

– Только не покинь меня! – прошептала она, быстро поднялась и, рыдая, выбежала из комнаты.

Мальчик и господин Сугутов остались вдвоем.

И мальчик почувствовал, как воздух в спальне делается все тяжелее, гуще и вдыхать его, втягивать его в легкие становится все труднее.

Господин Сугутов молчал. В сером махровом халате, он стоял неподвижно возле стены.

– Что делал твой отец, когда она плакала? – вдруг спросил господин Сугутов.

Мальчик не ответил.

– Почему ты не смотришь на меня?

Мальчик поднял голову и посмотрел ему в лицо.

– Вас было трое… – промолвил господин Сугутов, прошелся по комнате и отодвинул рукой занавеску.

Тишина сгустилась.

Прямо над головой этажом выше с рассыпчатым звоном разбили что-то большое, стеклянное.

– Всякий дом полон памяти о прошлом, – заговорил господин Сугутов, глядя в окно. – Я вторгся в вашу память как иноверец, как чужак.

Завтракали в молчании.

Мать приготовила завтрак, не используя покупные готовые блюда и консервы, – она умела готовить очень вкусно. Красиво, живописно разложила она еду по тарелкам, разлила в стаканы сок, сварила кофе, но господин Сугутов не промолвил ни одного слова, и от этого есть и пить было мучительно. И еще было что-то безнадежное, обреченное в том, что мать не прибрала себя к завтраку – осталась непричесанной, без косметики, в помятом халате. И глаза у нее были опухшие от слез, а руки дрожали так сильно, что это было заметно, когда она брала нож или подносила ложку к губам.

– Не надо на меня смотреть, – хрипло произнесла она. – Я знаю, что выгляжу ужасно.

Господин Сугутов и теперь не проронил ни слова. Не спеша он допил свой кофе, отер губы салфеткой, встал из-за стола и сказал, как будто ни к кому не обращаясь:

– Собирайтесь!

Мать взглянула на него снизу вверх испуганно, не понимая, что значит его требование.

– Лучшее платье, туфли, украшения. Все – светлое, – спокойно проговорил господин Сугутов. – Мы летим. Но не к шарлатану в Гималаи. Мы летим в мое поместье. На юг. Там не будет ничего, что смогло бы возбудить в тебе страх.

– Вадим… – глухо проговорила мать.

– Хочу видеть радость на твоем лице, – сказал господин Сугутов. – И чтобы она была только от меня.

Впервые за последние месяцы старик испытывал радость. Словно с плеч его свалился груз, тяготивший его, и сердце забилось светло, молодо.

Главным для старика было принять решение. Долгие сомнения всегда бывали ему мучительны.

И вот вчера днем, когда они пережидали ливень и что-то яркое повеяло на них из шумного стремительного ливня, старику стало ясно: он возьмет мальчика с собой.

Впрочем, поначалу он думал, что смог бы уйти и без мальчика, если бы знал, с кем его оставить.

Однако причина эта была полуправдой.

И теперь, сидя за рулем джипа, старик сознался себе в главном.

Любовь.

Вот ответ!

Он любил мальчика.

И мучительнее всего было ему не то, что мальчик останется один на один с развратной нервнобольной матерью и господином Сугутовым, чего допустить было нельзя, а то расставание, которое предстояло ему, старику, пережить, оставив мальчика здесь.

И наконец, он понял: расстаться с мальчиком – выше его сил. Все гаснет для него, все теряет смысл и, главное, некую соединительную силу, без которой жизнь распадается на мертвые эпизоды.

Спрямленный участок реки кончился; перед стариком выросло здание промышленного банка. Стеклянный гигант высоко уходил в небо, и оно отражалось на его зеркальных гранях.

Вдруг старик резко надавил ногой на тормоз.

«Хочу встать на то место», – сказал он себе.

Вышел из машины и поднялся по очень низким ступеням.

Две глыбы полированного мрамора, оплетенные золотыми металлическими сетями, украшали вход в банк. У тяжелых дверей стояли лицом друг к другу два охранника в темно-синей с нашивками форме и в темно-синих фуражках. Они стояли неподвижно, как могли бы стоять часовые у ворот президентского дворца или восковые куклы в музее восковых фигур.

Старик запрокинул голову назад.

По бесконечному стеклу скользили облака…

И увидел в небе над прямолинейно сужающимся колоссом банка кирпичное четырехэтажное здание, некрасивое, с большими неуютными окнами, и в окне второго этажа девочку восьми лет, которая сидела на подоконнике и смотрела из окна вдаль. Было на ней светлое казенное платьице, а на глазах уродливые очки. И сразу же ее глазами, взглядом сверху вниз, он увидел себя пятнадцатилетнего, выходящего из здания во двор. Вот он поправил за плечами рюкзак, сунул руки в карманы пиджачка и зашагал к калитке забора. Его ожидали учеба в военном училище, военная форма, новые товарищи, и он подумал: то, что он сейчас навсегда покидает детский дом – свое сиротство, – и печально, и радостно, потому что, как только он уйдет отсюда, у него кроме будущего впервые появится прошлое, которое он будет хранить в памяти. Он оглянулся и увидел девочку. И ему – он сам не осознал в тот момент, отчего это произошло, ведь он был так счастлив, что уходит отсюда, – захотелось на мгновенье прижать свое сердце к ее сердцу.

Старик возвратился к машине, сел за руль.

Вскоре ему открылась панорама большой реки, в дельте которой была расположена старая часть города с главными административными зданиями.

Автомобиль свернул на набережную.

У причала судостроительного завода возвышался ракетный крейсер. Многоэтажная башня его, увенчанная чашами локаторов, торчала выше корпусов завода. Крейсер был не достроен и накренен на правый борт, так как из-за сильного отлива лег брюхом на дно реки.

«Мальчик скажет своей матери, что пойдет со мной в море. Так бывало не раз, – думал старик. И тут же мысленно прибавил: – А если она воспротивится, уйдем без ее согласия!»

Прищурив глаза, он посмотрел далеко вперед.

И все же каким великолепным, надежным, вечным представлялся издали город! Как торжественно поднимались над ним золотые и темные купола, как стройно, плечом к плечу, стояли вдоль гранитной набережной дворцы и особняки, и легко летели через реку железные мосты, и воздух сиял холодным блеском, и сама река была густой и яркой от синевы и ветра!

Старику надо было пересечь его весь от западной оконечности до восточной. Этот путь, изломанный многими коленами и изобилующий объездами, должен был занять не менее часа.

Старик переехал через длинный разводной мост на другой берег и, оставляя позади рестораны, банки, храмы и театры, покатил из улицы в улицу.

Возле мэрии митинговали. Несколько сотен человек окружали автобус, на крыше которого стоял оратор. Громкоговорители разносили над площадью его гневный призывный голос. Вокруг пестрели знамена, плакаты, транспаранты, слышались крики, свист, возгласы одобрения.

Машину старика остановили, и активистка сунула ему в окно листовку.

«Требуем немедленно остановить сближение Луны с Землей и возместить убытки пострадавшим! – прочел старик. – Новым лидерам неограниченные полномочия!»

На пандусе наземного павильона станции метро горели свечи, лежали букеты цветов и детские игрушки.

Долго ехал старик мимо высокой кирпичной ограды тюрьмы, более не охраняемой. После землетрясения узники ее сбежали, а в камеры вселились бродяги и бездомные, найдя здесь желанное убежище. Оштукатуренные дома, сады за чугунными решетками, рекламные тумбы, остовы сожженных автомобилей… У тротуаров стояли танки, прохаживались военные патрули. В одном из переулков джип старика окружила компания подростков. С гиканьем они полезли на радиатор, стуча ногами по капоту и строя старику рожи, но старик тронул машину с места, и они спрыгнули на асфальт, наградив ее пинками. Бригада строителей восстанавливала канализационную сеть, пришлось объезжать это место по нескольким косым улочкам. В этих косых улочках, сумрачных даже днем, старик не увидел ни одного прохожего, ни одного лица в окнах, и он постарался проскочить мрачный лабиринт быстрее.

Наконец он выехал на широкий проспект. На середине проезжей части проспекта, между редкими потоками машин, в желтой корзине, предназначенной для регулировщика движения, стоял лысый человек в черных брюках, белой рубахе и черном фраке и, закрыв глаза, играл на гобое.

Два одинаковых здания, расположенных по обе стороны проспекта симметрично, завершали город. В воздухе проплыл натянутый от стены до стены транспарант «СЛАВА ОЛИМПИЙЦАМ!», и навстречу старику потекла многорядная автострада.

Город остался позади.

Город удалялся.

И старик забыл о нем.

Мальчик смотрел вниз и видел, как самолет, не меняя горизонтального положения, отвесно опускается на землю. Далеко под ним, вырванный из черноты лучами прожекторов, ярко горел плоский посадочный круг и сияла горячим красным углем стеклянная пирамидальная крыша белого дворца с желтыми полукружьями примыкавших к нему площадей. Эта горсть многоцветных огней, одинокая в ночи, была охвачена со всех сторон густым мраком. И после долгого полета она показалась мальчику похожим на сон видением, приснившимся ему в раннем детстве и теперь вдруг обретшим здесь свое воплощение.

«Так вот где находилась огненная дыра! – подумал мальчик. – И это и есть то место, где мне придется жить».

Яркий круг поднимался из тьмы, рос в диаметре, приближая к мальчику незнакомую чужую землю; вершины тропических пальм, ставшие различимыми, потянулись снизу к крыльям самолета, проплыли мимо кабины…

Самолет коснулся колесами поверхности бетона.

Замер.

Затих, остывая.

И выпуклое прозрачное стекло, закрывавшее кабину, поднялось вверх, обнажив ослепительное пространство ночного воздуха, который дымился в перекрестных лучах прожекторов.

Мальчик зажмурил глаза и ощутил, как в лицо ему хлынул прохладный пахучий ветер.

«Что произойдет с тобой и с твоей мамой здесь, так далеко от вашего дома?» – услышал мальчик в дуновении ветра.

Путники оставили воздушную машину и направились по темной аллее к свету, горевшему в ее конце.

Мальчик глядел по сторонам, вслушивался – не уловит ли ухо человеческие голоса, оборачивался назад, туда, где в одиночестве блестел черно-синим металлом самолет-зверь – теперь единственное, что собою связывало его с тем покинутым миром, где были Фома, Арсен, залив, школа, наконец, Италия, Рим, Изабель… Здесь же все было незнакомо мальчику, все пугало и настораживало его.

Никто не встретил их – это тоже было странно, но по спокойствию господина Сугутова мальчик понял, что так должно быть; он знал, как вспыльчив и нетерпелив бывает господин Сугутов, когда что-либо происходит не так, как он того хочет.

Они вышли на полукруглую площадь, залитую пятнистым светом желтых фонарей, и перед ними воздвигся высокий двухэтажный дворец с венчающей его стеклянной пирамидой. Пирамида была составлена из красных ромбов и расположена по центру здания. Мягкое свечение наполняло ее изнутри.

И мальчик в восхищении замер, столь ярко и объемно было зрелище прекрасного дворца, как бы выплывающего на площадь из черноты ночи.

– Поднимись по ступеням! – произнес господин Сугутов и придержал мальчика рукой за плечо.

Мать опасливо взошла на крыльцо, над которым сверкали белые входные двери, и обернулась к господину Сугутову.

И мальчик с удивлением заметил, что черты ее лица как-то неуловимо изменились.

Господин Сугутов молчал.

Рука его лежала на плече мальчика, и плечу мальчика было тяжело и неловко от руки господина Сугутова.

Не двигаясь, долго смотрел господин Сугутов на женщину, неподвижно застывшую на светлых ступенях.

Наконец он легонько подтолкнул мальчика ладонью в спину – теперь иди! – взошел следом за ним на крыльцо и отворил двери.

Мраморная лестница симметричными виражами разлеталась в разные стороны из единого основания.

Они поднялись по ней на второй этаж, затем еще выше и вдруг сразу вошли под своды красной пирамидальной крыши.

Это был громадный зал в форме квадрата. Четыре ярких рубиновых ската уходили в высоту и там соединялись друг с другом, образуя острые углы. Поверхность зала была выложена красным полированным камнем, а пирамидальный свод подсвечен многочисленными светильниками таким образом, что у входящего человека возникало ощущение, будто он попал в центр огня и пространство вокруг него непрерывно расширяется.

Посредине зала стоял белый стол на тонких изогнутых ножках, уставленный едой, фруктами и напитками, и вокруг стола три белых стула. И белый стол, и белые стулья отражались в красной поверхности пола.

Запрокинув голову, мать оглядела пылающий стеклянный свод зала и, переведя глаза на господина Сугутова, тихо спросила:

– Ты ведь не убьешь меня здесь, в этой сказке?

«Вот этот перекресток! Я уже был здесь», – сказал старик сам себе, невесомо выплыл из мягкой предвечной тьмы, о которой знал только, что прежде он находился в ней, и более ничего не помнил – ни горизонтов, ни ландшафтов, ни людей, и, оставив в ее воздухе все то, что забылось, шагнул на черный мокрый асфальт.

Здесь лил дождь и наступила осень.

И старик пошел по вечернему проспекту, вертикально змеящемуся разноцветным неоном, в толпе прохожих, окруженный плащами и раскрытыми зонтиками.

«А что, если не выйти на перекресток? Нарушить ход событий», – подумал он, разбрызгивая подошвами ботинок отражения магазинных витрин.

И едва так подумал, ощутил под сердцем тоску.

«Нет, не могу, – сознался он себе. – Я уже встал на этот путь».

Лестница уходит вниз.

Лестница каменная, короткая.

Такие подземные переходы прорыты под всеми перекрестками.

Старик начинает спускаться.

Бетонный туннель, отделанный кафелем, совершенно пуст.

Горят неоновые лампы.

Старик идет по туннелю.

Неожиданно туннель впадает в низкий сводчатый зал.

В зале множество деревянных скамеек.

Все они заняты.

Десятки людей сидят на скамьях, касаясь ступнями ног вещей своих, которые стоят на цементном полу рядом со скамьями.

Все это напоминает одновременно и вокзал, и бомбоубежище, и палату госпиталя.

Через зал – сплошной свободный проход.

Старик идет по пустому проходу мимо людей, сидящих на скамьях.

Чего они ждут? Для чего сидят под землей?

Но он не спрашивает их об этом, потому что чувствует: в этом заключена тайна их совместного пребывания здесь.

Пройдя зал до конца, он сразу попадает в еще один туннель и оказывается у лестницы, которая ведет ниже.

Лестница такая же, как и та, по которой он уже спускался, только более длинная. Внизу вновь виден туннель.

Он спускается и по этой лестнице.

И опять в конце туннеля – зал.

Этот зал много больше первого зала. И здесь на всех скамьях сидят люди, одетые в дорожную одежду, мужчины, женщины, дети, и так же у ног их стоят на полу вещи их, и они прижимают к вещам ступни ног своих, чтобы чувствовать вещи, что они рядом, целы.

Он решается и спрашивает у них – чего они ждут.

Молодая женщина показывает ему движением глаз на огромный репродуктор в углу зала и произносит:

– Скоро должны объявить.

– Объявить что? – спрашивает он.

Ее темные глаза делаются бездонными, и оттуда, из глубины их, на него устремляется поток надежды и страха.

– Куда нам идти, – шепчет она.

И вновь перед ним лестница.

Еще длиннее эта лестница, и ведет она много глубже. Но внизу, в конце ее, он сверху видит дно следующего туннеля.

Зал так велик, что в нем поместился бы стадион. Скамьи, вещи, люди.

– Чего вы ждете? – спрашивает он, не останавливаясь, идя по проходу.

– Мы ждем объявления, – отвечают ему.

– Какого объявления? – спрашивает он и заранее знает ответ.

– Мы ждем объявления, куда нам идти.

Он пытается понять смысл увиденного им.

Однако едва нащупывает истину – она ускользает от него. Это ускользание болезненно. Он напряжен. Он мучается. Ему хочется зарыдать.

Конца следующей лестницы не видно. Он спускается бесконечно долго.

Размеры зала циклопичны.

Сотни тысяч людей!

Он мысленно начинает считать число лестниц и складывать их длины.

Очевидно, он находится уже на глубине нескольких километров.

Но впереди опять лестницы, туннели, залы, скамьи, люди! Миллионы людей, миллионы лестниц, миллионы залов!

«Это… ад! – вдруг понимает он. – Мне нечем дышать здесь. Мне не хватает света».

– Почему же не хватает света, если ярко горят лампы? – спрашивает старика некто незримый.

– Чей это голос? – испуганно лепечет старик, озираясь.

Но вместо ответа следует новый вопрос:

– Почему же нечем дышать, если полно воздуха?

– Но здесь… Здесь нет высоты неба! – кричит старик.

И бежит по туннелю.

Туннель ломается вправо, потом влево, в стене появляются плотные, очень тяжелые двери, какие он не раз видел в военных бункерах. Двери приподняты над полом и походят на заглушенные железные окна. Сквозь тонкие щели белеет свет и тянет морозным сквозняком.

«Я не могу больше здесь находиться! – чувствует старик. – Никто здесь не делает мне зла, но мне тесно здесь. Мне не хватает бесконечности неба надо мной! У меня тоска!»

Он останавливается возле одной из дверей, хватается за ее тонкую, из арматурного прута ручку и тянет дверь на себя. Но как тяжело, как трудно сдвинуть ее с места! Как больно врезается в сгибы пальцев острый металл! С отвратительным ржавым скрипом дверь поддается его усилию. И за ней ему открывается… бездна.

Он становится в пролет двери, выпрямляется во весь рост и выглядывает наружу.

Внизу, очень далеко под ним – земная поверхность, покрытая белыми облаками. Как с высоты стратосферного полета, видит он горы, равнины, леса. А над собой – сплошную и оттого бездонную синеву неба.

Расставив руки в пролете двери, высунувшись наружу, он смотрит вниз, и вверх, и в стороны и видит гладкую бетонную стену – свой странный небесный корабль, – стену, которая по мере удаления от него растворяется в воздухе.

Он делает жадный сильный вдох, пытаясь вместить в себя свободу и необъятность надземного пространства…

И просыпается вдруг, мгновенно, словно кто-то тронул его рукою за плечо.

Птица была большая, с тонким прямым клювом и короной из белоснежных перьев на голове. Яркие краски сверкали в ее оперении всеми оттенками. Мальчик никогда прежде не видел таких птиц. Он не видел таких птиц даже в зоологическом музее, где любил бывать. Он приходил в музей с тетрадкой для рисования и фломастерами, присаживался возле какой-нибудь витрины на корточки и рисовал. В музее были собраны птицы со всего мира – от крохотных, величиною с мизинец, колибри до гигантских кондоров, неуклюжих пингвинов, тонконогих цапель и сказочных райских птиц. Но такой, как эта, он не видел ни разу. Однако сейчас его поражало не столько яркое оперение птицы, и даже не спокойный, слегка любопытный взгляд, которым она смотрела на него чуть-чуть сверху, а то, что птица была… не трехмерна. И тяжелая ветвь дерева в белых и розовых соцветьях, на которой она сидела, охватив ее сильными мохнатыми лапами, тоже повисала не в трехмерном, а в каком-то ином, чудесном пространстве, какого мальчик прежде не знал. Ветвь и птица были сразу и далеко, и близко, открыты взгляду с одной стороны и одновременно со всех сторон, видны целиком и каждая маленькая частица в отдельности. Они казались сотканными из блеска, сверкания и радуги, но тем не менее не были прозрачны, но как бы непрерывно струились, как струится воздух над землей в жаркий летний полдень. И при этом птица была живая. Жизнь обнаруживалась в повороте ее головы и во взгляде ее темных глаз, над которыми голубели округлые веки с длинными острыми ресницами.

Мальчик приподнялся на цыпочках и протянул к птице руку.

Она не испугалась его движения к ней.

Тогда он взял ее и приблизил к своему лицу. И с восхищением заметил, что она не одна здесь, но вокруг него в густых купах деревьев много таких птиц.

И все, что окружало мальчика – золотистые кустарники, деревья с невиданными плодами и множество разнообразных цветов, – все как бы висело без опоры в хрустальном воздухе, полном не слепящего огня.

Мальчик снова посадил птицу на ветвь.

«Как я попал сюда? – подумал он. – Ведь со мной что-то происходило прежде… Я где-то жил… Что-то видел… Кажется, я сидел на каменных ступенях… Но где все это было со мной?»

Легкие ветры плавно текли в воздухе, и купы деревьев колыхались и тихо шумели листвой. И небо в промежутках между ветвями и над головой мальчика было ярко-синим с изумрудными отливами, полное ясного блеска и бесконечной глубины. Такого неба мальчик тоже никогда не видел прежде.

Он стоял босиком в высокой траве.

«Я все забыл, – думал мальчик, оглядываясь и видя вскипающую белой и лиловой пеной сирень, нежные лилии и желто-золотистые и красные розы. – Совсем все. Но как мне легко здесь! У меня в сердце свет. Я его чувствую».

Он замер, прислушиваясь.

Птицы пели.

«Вот в чем дело! – догадался мальчик. – Мне оттого и легко и радостно, что я забыл все прежнее. Я пойду сейчас через этот сад. Потому что я откуда-то знаю, что здесь совсем близко есть река. Я помню ее. Да, я помню большую реку».

И он пошел по мягкой шелковистой траве, от которой исходила к ступням ног освежающая прохлада.

Так шел он один, слушая пение птиц и наслаждаясь ароматами цветов.

Но вот повеяло влагой, и ветер, овевающий его лицо, стал тугим – такой ветер дует только на большом свободном пространстве. Мальчику даже почудилось, что он слышит крики чаек.

Он вышел на берег реки.

Песок был теплым.

Мальчик увидел деревянную лодку, которая кормой находилась на воде, а носовой частью была вытащена на берег.

Не задаваясь вопросами, чья она и кто вытащил ее на песок, он вошел в нее и сел на скамью.

И сразу лодка поплыла.

Она плыла сначала близко от берега.

Вдруг мальчик увидел на берегу множество детей и подростков – и младше себя, и старше. Дети были в легких свободных одеждах. Они махали ему руками и кричали:

– Федя! Федя! Иди к нам!

Но лодка продолжала плыть.

Она плыла сама собой, в ней не имелось ни уключин, ни весел, хотя это была самая обыкновенная рыбацкая лодка.

Взору мальчика открывались цветущие сады, а между ними просторные поляны, а вдали виднелись здания удивительной архитектуры, а еще дальше – холмы в легкой голубой дымке. И везде мальчик замечал людей. Они были одеты в красивые одежды. И у всех у них были радостные лица. Когда же они видели проплывающую мимо лодку, то подбегали к воде и кричали:

– Федя! Федя! Иди к нам!

И мальчика не удивляло то, что они знают его имя; он чувствовал, что, если сейчас причалит к берегу и подойдет к этим людям, – он тоже будет знать имя каждого из них.

Однако все дальше уходил от него берег, фигурки людей уменьшались, голоса становились тише.

И тут только мальчик заметил, что река необычайно широка и что у нее есть другой берег.

Другой берег был во тьме. И в глубине тьмы мальчик различил языки красного пламени.

«Я знаю, почему он черен, – подумал мальчик со страхом. – Потому что там – смерть. Но как мне остановить лодку? У меня нет даже весел. А ее несет именно туда».

В далекой мгле над плоскостью реки суетились мелкие огоньки. Они наскакивали друг на друга, вспыхивали, погасали. И спустя некоторое время мальчик увидел, что это… люди. Люди с факелами в руках бежали от черного берега через реку прямо по воде. Некоторые из них на глазах у мальчика проваливались под воду и исчезали.

Не зная, что предпринять, мальчик тревожно оборачивался назад – нет ли от тех жителей света какой-нибудь подмоги ему, потом смотрел вперед на далекий мрачный берег. Все темнее становилось над лодкой небо. Все чернее вокруг река. Мальчик был уже на самой ее середине. И он чувствовал – глубина под ним безмерна.

Нечто странное, мерцающее переливчатым блеском, приближалось к нему из тьмы. Наконец мальчик разглядел женщину в бледно-розовой блузке и длинной до щиколоток юбке. Легко ступая по воде ногами в кремовых туфельках, она шла через реку и катила впереди себя коляску с младенцем. И над нею и над коляской, двигаясь вместе с ними, лил шумный дождь, наклонно пронизанный солнцем. Солнце было только в само́м дожде. И мальчик узнал в ней ту юную женщину, которую он видел несколько дней назад, когда они с Фомой укрывались от ливня под навесом небоскреба.

И сразу мальчик все вспомнил.

– Там – город, – прошептал он. – Там… Где черно.

Юная женщина поравнялась с мальчиком.

– Вы не узнаёте меня? – спросил мальчик.

Но тут же сообразил, что она не слышит его слов и ничего не сможет ему ответить – ведь она глухонемая.

Юная женщина остановила коляску, отерла ладонью мокрое лицо и сказала:

– Ты – Федя.

Блузка и юбка на ней промокли насквозь, а глаза весело блестели.

– Побудьте со мной немножко! – попросил мальчик. – Мне очень одиноко здесь, посреди реки.

– Я не могу, – сказала она с грустной улыбкой. – Если начал пересекать реку, то уже не властен ни остановиться, ни вернуться назад. Хочешь, я оставлю тебе этот дождь?

– Да, – ответил мальчик.

– Он – твой, – сказала юная женщина и стала удаляться в сторону светлого берега, делаясь все меньше и ярче.

А мальчик почувствовал, как на него закапали крупные капли дождя. Они падали ему на кисти рук и были горячи и обжигали кожу.

И сейчас же лодка понеслась к берегу.

Она скользила по воде все быстрее и быстрее…

Мальчик открыл глаза и увидел посеребренный Луною залив, небо в черных звездах и лицо Фомы, блестящее от слез.

Опустившись на колени, старик стоял перед ним на каменных ступенях и, рыдая, целовал его руки. Слезы с его впалых щек и белой бороды срывались мальчику на кисти рук.

Дул ветер от севера…

И от юга дул ветер…

И от запада дул ветер…

И от востока…

Встречались ветры над равниною моря.

От севера – холодный сверкающий ветер. От юга – горький, знойный. От запада – ураганный. От востока – сладкий.

И день и ночь, в пене и брызгах, одетая во все свои паруса, как в белый подвенечный наряд, мчалась яхта, пересекая поверхность моря от края до края, взбиралась на вершины волн, падала во впадины между ними, убегала прочь от судьбы, от мира, от людей, как мятежная невеста от ненавистного жениха.

Облака летели ей навстречу.

Облака переливчато мерцали в зените ночного неба над головой старика, над мачтами, над напряженной тканью устремленных к звездам парусов.

Черная вода блестела вокруг.

Луна всходила из морских глубин. Ее тело, не сокрытое, как прежде, расстоянием, было изъедено морщинами и бесстыдно обнажено.

С тихой улыбкой оглядывала она земные владения и плыла в небеса. И все замирало под ее задумчивым взглядом. Лишь одинокая яхта неслышно скользила по пустынному морю, отражаясь в его бледной глади.

Зажигалось утро.

Разгоралось алым заревом.

И с мглистых высот облака спускались к горизонту, спешили окунуть ледяные крылья в горячий солнечный свет.

Небо ширилось, обретало глубину. И тогда появлялись другие облака, подобные многоярусным городам с тяжелыми башнями замков. Они торжественно летели над яхтой и к полудню исчезали, точно кто-то властный прогонял их с небесной тверди, чтобы освободить ее простор для иных пришельцев. Эти набегали черной толпой и были безобразны, как головорезы в грязном тряпье. Угрюмо собирались они в тучи, угрожали, метали молнии. Из-под них, как из-под гигантского полога, вырывался ветер, начинал свистеть, гоготать; яхта зарывалась носом в волну и принимала на палубу тонны кипящей воды.

Но проходило время, полог лопался, и снопы солнечного света устремлялись в рваные дыры сверху вниз к грохочущему морю, которое делалось от ветра и ярких лучей коричневым.

И опять повисали над яхтой облака. Раскаленные закатным пламенем, они постепенно гасли, поднимались ввысь и начинали мерцать серебром.

Наступала ночь.

Третья…

Седьмая…

Десятая…

Беспокойство не оставляло старика. Ему все казалось, что яхта идет слишком медленно, хотя за сутки она проходила более ста пятидесяти миль. Сидя в кокпите и глядя вперед на накрененные вертикали мачт, он в который раз спрашивал себя:

«Куда я тороплюсь теперь, когда я счастлив, когда мальчик со мной?»

И испытывал еще большее нетерпение плыть быстрее.

На восемнадцатые сутки непрерывного пути поздним вечером, когда с одной стороны горизонта опустилось к воде жидкое сплюснутое Солнце, продольно разрезанное на три части синими тучами, а с другой – желтела громадная Луна, старик произнес тихим, нетвердым от волнения голосом:

– Океан!

Мальчик огляделся.

Ничего нового не было вокруг.

Такое же небо вздувалось над яхтой, такие же воды окружали ее.

И он почувствовал разочарование.

Однако на следующий день, когда ветер набрал штормовую силу и волны стали подниматься выше мачты, отвесными стенами вставая перед яхтой, мальчик ощутил, что эти пространства дышат совсем иным, великаньим дыханием. Все вокруг было седым от пены, грохотало, двигалось, переворачивалось; горы мятущейся воды теснили друг друга с таким ревом, что в метре от уха не слышалась человеческая речь.

Носовой люк был наглухо задраен и затянут брезентом. Койка, на которой лежал мальчик, то возносилась в невидимую высоту, то стремительно летела в бездну, следовал исполинский удар в днище судна, палуба «Капеллы» целиком скрывалась под водой, и казалось, что это конец; но напрягаясь, дрожа всем корпусом, яхта упрямо выбиралась из пучины, вся в кипящей пене, всходила на новую волну, кренясь голыми мачтами, замирала на гребне и опять падала в пропасть.

Мальчик смотрел на темное стекло в крышке люка, и страх, поначалу зародившийся в центре живота, растекался по всему его телу.

Когда «Капелла» шла по заливу, вдали время от времени возникал тонкой полоской берег и успокаивал – я близко! Я спасу! Океан раскрылся перед ними как гигантский провал в бесконечность, и его пустая глубина все дальше затягивала их в себя. «Что, если корпус не выдержит и внутри каюты, где тепло и уютно, забурлит та самая вода, которая сейчас свободно бушует за бортом?» – думал мальчик.

И увидел перед собой старика.

Фома взглянул на него исподлобья.

– Ты знаешь молитву рыбаков? – спросил он.

– Нет, – ответил мальчик.

– Не забудь, Господи, как мало мое судно и как велик океан!

– Не забудь, Господи, как мало мое судно и как велик океан! – прошептал мальчик.

Он повторял эти слова раз за разом и незаметно для себя уснул. Но и во сне кто-то продолжал повторять их за него. И снились ему сильные мужчины в мокрых штормовках. Они качались на волнах в деревянных баркасах, наполненных сверкающей рыбой, и шептали во тьму: «Не забудь, Господи, как мало мое судно и как велик океан!»

А когда он проснулся, «Капелла» снова мчалась под всеми парусами.

Старик сидел в кокпите и правил яхтой. Оранжевая куртка на нем блестела влагой. В небе происходило стремительное перемещение уже обессиленных, уже потерявших могущество туч, здесь и там образовывались просветы, в которых полыхала лазурь.

То была страна восточная.

Старику славянину чуждая.

Над ней небо желтело знойное, и долины ее дышали сладким жаром.

А горы были красными днем и синими ночью.

Холодной от пота грудью старик прижимался к склону горы, восходящему так круто, что старик каждой мышцей чувствовал: еще мгновенье – и он сорвется и полетит вниз.

Далеко под ним зигзагами перебегали от уступа к уступу горные воины, щелкали одиночные выстрелы, слышались призывные крики, мелькали в горячем солнце коричневые лица. Офицер славянин был на виду у них. И молодое сердце громко стучало в его груди в ожидании пули.

– Я руками разорву ваши чертовы горы! – хрипел он. – Я хочу жить больше вас всех! Больше всех людей! Не было еще человека на земле, который так хотел бы жить, как я хочу!

Выше него за низкорослым кустарником и проплешинами сухой травы, кишащей золотистыми ящерицами и мелкими змеями, скрывались в расселинах его товарищи, а некоторые уже успели достичь гребня склона и перебрались на другую сторону, где в укромной ложбине, как птица в гнезде, их ждал вертолет.

Старику надо было развернуться спиной к склону и, упираясь каблуками армейских ботинок в каменистый бурт, дойти до его края.

Он медленно повернулся лицом к бездне.

Теперь солнце светило ему в глаза.

Вдруг он почувствовал, – нечто невидимое помогает ему сохранить равновесие, удерживает от падения. И сейчас же он понял, что неотрывно смотрит на маленькое белое облако, которое возвышается над зубчатым горизонтом. Но сколь прекраснее, значительнее тяжелых земных гор было маленькое небесное облако!

«Если оно не растает, не исчезнет за хребтом, я спасусь», – подумал он.

Осторожными шагами он добрался до расселины и, как кошка, начал быстро карабкаться на гребень.

Вертолет стоял с работающим двигателем; винт медленно вращался над ним.

– Фома! – кричали офицеру из вертолета. – Быстрее, Фома!

Сильные руки подхватили его, втащили в вертолет…

Накреняясь, воздушная машина понеслась над горами.

«У меня долгая жизнь! – ликовал старик. – Я знал! Всегда! С детства!..»

Яркая вспышка ослепила его. Взрыва он уже не услышал.

И жизнь кончилась.

Вся та жизнь, которой он прожил свои неполные двадцать два года, отделилась от него и растаяла.

Он увидел себя среди огня.

Он шел сквозь пламя и не чувствовал его.

Черный дым клубами лез в высоту. Кругом лежали изуродованные тела мертвецов. Обломок винта вертолета торчал из земли вертикально, как жердь.

А между огнем и движущимися клубами дыма мелькали, вспыхивая, клочки синего неба и маленькое белое облако.

– Фома! Можно мне искупаться?

Мальчик лежал на животе на нагретом солнцем возвышении рубки. Его гладкое тело стало темно-бронзовым от загара.

– Паруса не сняты, – ответил старик.

– Давай, снимем! – предложил мальчик.

– А дунет ветер? – возразил старик. – Убрать паруса и заново поставить – на это потребуется много времени.

Мальчик положил голову на согнутые в локтях руки и ничего не сказал.

Штиль держался третьи сутки.

Словно по всей линии горизонта возвели невидимую стену, и яхта оказалась заперта в западне. Не было ни птиц, ни рыб. Облака стояли на месте часами. Лишь огромная Луна каждый вечер поднималась из-за края планеты и, озаряя океан голубым блеском, внушала каждой живой душе: «Мерцай! У тебя осталось немного времени».

Старик ходил по палубе, вылезал на бушприт и, держась рукой за штаг, всматривался в неподвижное желтое марево. Ни единого дуновения!

Воздух казался стеклянным.

– Хорошо, – громко произнес он. – Этот лентяй не задует раньше вечера. Ясное дело!

– Ты разрешаешь? – мальчик соскользнул с рубки, прыжками спустился внутрь яхты и принес свернутый штормтрап.

– Я буду купаться без всего, – сказал он. – Как в детстве! Ведь здесь стесняться некого?

– Конечно, – кивнул старик.

Мальчик закрепил штормтрап, быстро разделся, оглядел себя, вдруг смутился своей наготы и прыгнул за борт.

Его сразу окружили прохлада и сумрак полупрозрачной воды, потом он услышал ее шуршание у висков, бульканье пузырей воздуха, прогнулся в спине и вынырнул.

Над собой он увидел золотисто-коричневое лицо старика. Старик стоял на борту яхты и сверху вниз смотрел на него.

– Фома! – радостно закричал мальчик. – Я первый раз в жизни купаюсь в океане!

И старик замер от его слов. Он сказал: «В жизни!» И это было естественно. Он думал о жизни. Он чувствовал ее в себе необычайно ярко!

Размашистым кролем мальчик сделал широкий полукруг.

Вода вспыхивала от солнечных бликов, посылала вьющиеся отражения на белый корпус яхты. Тонкие мачты уходили к самому небу. А небо казалось жидким от синевы и блеска.

Это было внезапное и давно забытое счастье – купаться обнаженным, когда сразу вся поверхность кожи ощущает живительное прикосновение несметного количества воды, ее ласку и мягкость!

Старик смотрел, как светится в воде мальчишечье тело, худое, мускулистое, но уже с первыми признаками рождающегося в нем мужчины, уже не детское, не беззащитное…

«Да что это за бред немыслимый! – думал он. – С силою выдохнуть воздух из легких, и он растает!»

– Какая здесь глубина? – спросил мальчик.

– Пять километров, – ответил старик.

«Но тогда что же такое – мертвый боцман в будке яхт-клуба и мы в океане, невозвратимо далеко, одни?» – подумал он.

Мальчик погрузил лицо в воду и широко раскрыл глаза, словно надеялся сквозь ее толщу увидеть дно и на нем фантастических морских чудовищ.

«Так должно было случиться, – продолжил старик свои мысли. – Мы превратили наш позор в увлекательное зрелище и гадали: каким будет его конец. Словно бредили. Что могли мы получить взамен, кроме бреда?»

Он увидел мальчика и очнулся.

«Старик! О чем ты? – сказал он себе. – Что за вздор ты несешь? Плевать тебе было на весь мир! Как и всем плевать! Человек слишком мал и недолговечен, чтобы думать обо всем мире. Когда у людей западного полушария ночь, в восточном полушарии – день. У каждого свои надежды и только одно, свое сердце. Человека можно убедить в чем угодно. И он поверит. Душа его податлива. Самая мучительная ложь – ложь самому себе. Это просто долгий штиль так подействовал на тебя. Ты никогда не умел ждать!»

И вдруг его объяла печаль. Столь горькая, что перехватило горло.

– Сделаю еще кружочек! – крикнул мальчик, отфыркиваясь, и быстро заработал руками, так что брызги полетели в стороны.

«Куда я тороплюсь? – спросил старик у океана, вдыхая горячий солнечный воздух. – И жду: вот-вот откроется главное! Разве должно человеку, а тем более старому, постоянно что-то искать? Мудрость спокойна. А мое сердце… С самого детства оно томилось предчувствиями. Но тогда я хотел стать взрослым, ощутить свою силу. Тогда это было понятно. Правда заключена в другом. Я мечтал! А теперь не мечтаю. Все дети живут мечтаниями, потому что жизнь впереди. Но если за последней чертой находится мир еще более прекрасный, чем этот, то почему старики не мечтают, как дети?»

– Фома! – закричал мальчик. – Смотри!

Он нырнул и сделал «свечку», подняв над водой вытянутые ноги.

«Неужели печаль от того, что нет на самом деле никакой конечной цели и некуда спешить? – подумал старик. – А тайна горизонта – лишь плод моей фантазии, мираж воображения?»

Ветер задул вечером, но уже не с запада, а с севера, и принес с собой дождь и прохладу.

У кариатиды, поддерживающей карниз, обломана часть руки, и от изгиба локтя из гипса уродливо торчит железный штырь…

Мальчик улыбнулся в темноту каюты.

Этот взгляд, однажды направленный снизу вверх на последние этажи дома, сейчас ожил в его памяти. И под сердцем прошла теплая нежная волна.

Дом, в котором жила Изабель.

Громадный, старинный.

И она – тонкая, нервная, с внимательными серьезными глазами.

Дом, при воспоминании о котором слышались звуки арфы.

Украшенный скульптурой, облепленный балконами и решетками, он занимал пространство между улицей и проспектом, которые, постепенно сближаясь, сходились к площади. Правая сторона дома была обращена на улицу, левая – на проспект, а узкий торец, на котором нависал от второго до седьмого этажа высокий эркер – пять вертикально расположенных квадратных окон с блестящими цельными стеклами, одно над другим, – смотрел на площадь. Дом чем-то напоминал треугольный кусок, вырезанный из гигантского круглого торта. Возможно, цветом и обилием украшений: стены были кремовыми, украшения кофейными. Хотя проглядывало в нем и что-то пугающее, особенно в квадратных окнах эркера.

Три года назад этот колосс, простоявший здесь нетронутым более полутора веков, перестроили, соорудив в его недрах большие квартиры в восемь – десять комнат, но сохранив наружный фасад, так как считалось, что он имеет архитектурную ценность. Современные квартиры в старых домах с биографией слыли среди богатых людей самыми престижными и стоили бешеных денег. Внизу при входе сидел охранник, через вестибюль был растянут красный ковер, а парадная лестница сверкала цветными витражами на переходах с этажа на этаж и имела удобные ступени. Однако лифта в доме не было. Его надлежало смонтировать. И поскольку пролет у лестничной клетки был невелик, то и кабина лифта, отделанная изнутри от пола до потолка зеркалами, получилась крошечной. В нее едва вмещались два взрослых человека. Мальчик и Изабель всегда пользовались лестницей. По ней было так легко сбегать, хватаясь руками за перила и оборачиваясь друг к другу на поворотах. Но сегодня, когда они вышли из квартиры на лестничную площадку, кабина висела в шахте прямо перед ними. И Изабель спросила:

– Прокатимся?

Они шагнули в эту крохотную кабину и, когда двери лифта захлопнулись и кабина поплыла вниз, внезапно осознали, как беззащитно близки. И отступить некуда. Стенки кабины словно подталкивают в спины. Они стояли неподвижно, повернув лица в разные стороны, слыша, как стучат их сердца, и смотрели в глаза друг друга в глубине противоположных зеркал. Изабель была в открытом сарафане, в римских кожаных сандалиях с длинными ремешками, обвивавшими ее голые икры до колен. И ощущая живое тепло ее загорелых плеч, легчайшие прикосновения ее густых вьющихся волос, тоже излучающих тепло и какой-то особенный, только ей присущий аромат, мальчик впервые почувствовал, что перед ним маленькая женщина. Он встречается не с одноклассницей, не с талантливой девочкой, выступающей в концертах, не с дочерью совладельца крупнейшей компании по строительству скоростных железных дорог, а с маленькой женщиной, и, значит, он за нее в ответе. В этот момент он увидел в ней еще что-то очень важное, таинственное, чего не замечал прежде.

Изабель улыбнулась ему из зеркала.

– Обними меня! – шепнули ее губы.

Мальчик протянул в темноту руку и, не найдя никого, печально вздохнул.

Этого не было. Она не сказала ему: «Обними меня!» И он не обнял ее за плечи. Она лишь улыбнулась ему из зеркала. Была только улыбка. А остальное он придумал сейчас, потому что ему хотелось, чтобы это было.

Он проснулся от тишины и почти забытого ощущения неподвижности в пространстве. Он так привык к постоянному крену, качке, жестким ударам корпуса «Капеллы» о волны, а его ухо – к шуму движения, плеску воды, поскрипыванию натянутых тросов, что в первую минуту, пока он не открыл глаза, ему почудилось, будто он за городом у Фомы. Он распластался на холме среди трав и цветов. Над ним синий небосвод. Горячие лучи солнца касаются опущенных век.

А может, это было прощанием улетевшего сна?

Мальчик поднял веки и сразу вспомнил, как ночью долго сидел со стариком на корме яхты, потом стал томиться, зевать, и старик сказал: «Ложись! Будем на месте – разбужу». И он послушно ушел в каюту и заснул, едва голова коснулась подушки.

И вот теперь тревожное ощущение полной тишины охватило его.

Он вдруг почувствовал, как взволнованно забилось сердце. Ему захотелось поскорее выбраться наверх и увидеть это место.

Старик по-прежнему сидел в кокпите. Рядом с ним на скамье блестела фляга. Паруса были спущены и обвязаны.

Солнце взошло, но поднялось не высоко, и по воде на восток тянулась хрупкая дорожка. А с другой стороны небосклона висела бледно-розовая Луна с гигантскими пятнами морей, сплошь выщербленная цепями кратеров. Ветер был таким слабым, что едва ощущался щекой.

Мальчик оглядел горизонт, и ему показалось странным, что океан совершенно пуст.

– Ты обещал разбудить меня! – сказал он.

– Ты так сладко спал! – старик с нежностью взглянул на внука. – Приготовь что-нибудь поесть!

И по его голосу мальчик понял: старик слегка пьян.

Он вскипятил чайник, засыпал в две алюминиевые миски порошок картофельного пюре, залил кипятком, положил туда по куску тушенки, захватил две столовые ложки и поднялся к старику.

Ели, не глядя друг на друга.

Старик отставил миску в сторону, хотел было что-то сказать, но не сказал и снова взял миску к себе на колени.

Беспокойны были его загорелые руки в выпуклых венах и белых отметинах ожогов…

– Вот что, Федя… – с трудом заговорил он. – Мой сын… Твой отец… Он – под нами… Внизу.

Старик еще приложился к фляге и немного вылил из нее за борт.

Мальчик машинально посмотрел на воду, словно мог разом увидеть всю ее толщу от поверхности до подводной лодки, лежащей на дне, но увидел только темное отражение яхты.

– Это хорошая смерть для моряка, – продолжил старик. – Море – великое кладбище. Без церквей, оград, памятников. Все укрыты, и на всех один покров. Но главное – мы успели. Мы должны были успеть навестить его! Понимаешь?

И мальчик вдруг увидел, что глаза старика полны слез.

Одинокая морская птица, звонко закричав, пронеслась над голыми мачтами и растаяла в утреннем воздухе.

– Мужчины имеют право плакать, если рядом нет женщин, – сказал старик, проводив ее полет поворотом головы.

Солнце поднималось все выше, дорожка на воде раздробилась на маленькие озерца.

– Фома! Я был там, – тихо произнес мальчик, не глядя на старика. – Я стоял возле лодки.

Не отирая слез, старик обратил к нему мокрое морщинистое лицо.

– Как могло это случиться?

– В ту ночь, когда мы ночевали у Арсена и я спал в комнате, где на стене висела голографическая карта, мне приснился сон. Очень странный. Будто все происходило не во сне, а на самом деле. Я шел по дну океана. И дошел до лодки. Правда, я не понимаю, как я смог дойти до нее за одну ночь. Мы добирались сюда много недель.

– И что тебе открылось?

– Огромная дыра от взрыва. Там, внутри корпуса, он сидел на венском стуле.

– На венском стуле?

Глаза старика затрепетали влажными бликами.

– Ты сказал – на венском стуле?!

– Да. С изогнутой спинкой. Отец был в морской форме капитана второго ранга.

– Твоей бабушке нравились старинные стулья. И я сделал венский стул. Ей в подарок. Но это всегда был его стул. Он облюбовал его сразу. Он под ним складывал игрушки, превращал его в рубку корабля, прыгал с него, как парашютист, держа в руке раскрытый зонтик.

– Под стулом лежали детские игрушки, – сказал мальчик. – Мяч, пирамида из разноцветных колец и деревянный грузовик.

– Он тебя увидел?

– Увидел. И не пустил в лодку. Он закричал: «Остановись! Здесь смерть!»

Некоторое время мальчик и старик молчали.

– Видно, тебе дано много больше, чем мне, – произнес старик задумчиво. – Вряд ли ты смог бы придумать венский стул.

Лицо его озарилось печалью.

– Я помню, как гнул рейки для этого стула. Пилил. Клеил. А он ходил рядом и обо всем расспрашивал.

Старик выпил еще.

– Запах свежеструганного дерева, лето в разгаре… В книге Твоей записаны все дни, для меня назначенные, когда ни одного из них еще не было, – старик помолчал, поворачивая флягу в пальцах. – Милостив Создатель, что хранит книгу у Себя и не позволяет нам заглянуть в нее хотя бы искоса. Как бы мы могли жить, Федя, строить дома, растить детей и не сойти с ума, если бы прочли эти записи заранее?

Он перевел взгляд на внука.

Глаза их встретились.

– Отец любил маму? – вдруг спросил мальчик.

Старик возвысил седую голову.

Испугавшись своего вопроса, мальчик отвернулся, посмотрел на блики солнечного света, вспыхивающие на поверхности океана, и почему-то очень остро почувствовал: «Как много воды в океане! Как он полон!»

– Если бы просто любил! – заговорил старик. – Как любит большинство людей – тихой, спокойной любовью. Он не мог без нее жить! Он умирал, когда не видел ее! Он не мог ни есть, ни пить, ни дышать. Какие подарки он делал! Какие платья заказывал! Какие кольца с бриллиантами надевал на ее пальцы! При том, что никогда не знали, как рассчитаться с долгами! Это было не обожание – обожествление! Женская красота стала его безумием. Его убил не океан. Это от нее он всякий раз бежал в его темную глубину.

Старик неожиданно замолчал и посмотрел на внука.

– Любить только за то, что красивая… можно? – громко спросил он.

Безмолвие окружило яхту.

– Ты однажды сказал: можно.

– Я не помню, – смутился мальчик.

– Мы сидели на набережной у залива.

– Когда приехали танки?

– Да. Танкисты загорали голые на виду у всех.

Низкая текучая волна приподняла яхту. И плавно опустила ее.

И мальчику почудилось, будто на мгновенье вернулось что-то прежнее, заветное, из чего исходил свет.

– Фома! Землетрясение, которое разрушило наш город, – оно разрушило Италию? – спросил мальчик.

– Кто останется красивым, когда исчезнет его тело? – сказал старик задумчиво. – Это дано понять только после того, как станешь безнадежно старым. Любовь – огненное слово. Его нельзя произносить случайно. Я не осуждаю, Федя! Я себе выношу приговор. Что исправишь? Красивая женщина рядом – как полет. Ты всесилен. Новая кровь пульсирует в тебе. Ты – другое существо. Можно – вот в чем весь ужас заключается! Можно…

Они сидели на корме маленького кораблика, неподвижного на спокойной воде, и смотрели вдаль. Мальчик и старик. Вокруг них на тысячи миль не было никого. Вокруг них блестел на солнце океан. Под ними в холодной глубине лежала на дне погибшая подводная лодка, в титановом корпусе которой находился человек, которого они любили. А над всеми ними – над подводной лодкой, над тяжелым океаном, над маленьким корабликом – возвышалось бескрайнее небо, вновь первозданно чистое, девственное, свободное от гула самолетов и от радиоволн.

– Думай о ней как о живой, – тихо произнес старик.

И мальчик понял: старик знает об Изабель.

– Я буду так думать, – сказал мальчик.

Старик поднес флягу к губам.

– Не бойся! – сказал он, улыбнувшись. – Не потонем…

И сделал большой глоток.

– Я не боюсь, – сказал мальчик. – Я тебя очень люблю, Фома.

– Ставь паруса! Привыкай все делать сам!

– Как ты учил?

– Да. А я лягу. Я ведь не спал всю ночь.

Старик спустился в каюту.

Ветер был слабым, но паруса взяли его, и, получив ход, яхта медленно поплыла по гладкой воде.

Океан оставался все таким же пустым, в нем ничего не менялось, но мальчик почувствовал, что они начали удаляться от подводной лодки. Словно то место на поверхности океана, под которым она покоилась на дне, было как-то отмечено, взывало к себе. Они удалялись от этого места все дальше, они покидали его навсегда. И это показалось мальчику странным. Будто они должны были забрать отца с собой. И ему почудилось, что он когда-то уже испытывал это чувство.

И вдруг он задал себе вопрос: «Куда плыть теперь?»

Нигде не виделось никакого ориентира.

Не было никакой цели.

Он спустился в салон яхты и заглянул в каюту.

Старик спал прямо в одежде, даже не накрывшись одеялом. Пахло алкоголем.

– Фома! – тихо позвал он. – Куда плыть?

– Куда хочешь, – хрипло ответил старик, не открыв глаза.

Мальчик поднялся на палубу.

Океан безгранично простирался на все четыре стороны.

– Хочу к Изабель! – сказал мальчик.

И развернул «Капеллу» на юг – туда, где за синими горизонтами находился заветный город Рим.

«Я вошел бы в смерть. Я в ад вошел бы. Не раздумывая! Лишь бы снова увидеть вас! – твердил старик, хватая воздух бескровными губами. – И какая разница, смерть вокруг или ад, если вы – рядом? Я окутал бы вас собою, оберег, как птица малых птенцов. Почему не дано было мне этой любви, когда мы были вместе?»

Ощущая грудью, как с перебоями работает его изношенное сердце, он мучительно пробирался сквозь прожитую жизнь назад, в прошлое, – к тому тихому вечеру середины августа, где остро пахло грибным мхом и где под ногами звонко лопались сухие сучья. Он плутал в дебрях пьяных видений. Бежал, задыхаясь в слезах, через сверкающие красками пейзажи…

И свобода открылась!

Задумчиво, рука в руке, они брели над озером по лесной тропе, чувствуя телесный жар от случайных соприкосновений плечами. Их сплетенные пальцы то распрямлялись, вопрошая, то пожимали друг друга в знак согласия и поддержки. На ней был короткий сарафан из светлого ситца, открывавший ее загорелые ключицы и крепкую шею. Иногда, слушая его, она замедляла шаги и поворачивала к нему голову. Невдалеке от них, с корзиной на локте, перебегал от дерева к дереву их сын, слышались его восторженные возгласы: «Какой большой мухомор! Смотрите!» И еще… И это тоже запечатлело зрение: потоки солнечных лучей наклонно висели между высокими стволами в застывшем воздухе.

Он рассказывал ей о войне.

Он рассказывал о том раннем утре в госпитале, в полуразрушенном провинциальном городе, когда дежурная медсестра – она была родом, кажется, из Польши – неприметно вплыла в их длинную палату и села в ногах на его койку. Что ей понадобилось в их палате в такую рань? Почему она села именно к нему? Все вокруг спали. Он приподнялся на руках и сквозь сумрак стал с удивлением вглядываться в ее черты. Ее лицо было повернуто к нему в профиль, коротко остриженные волосы слабо светились – она красила их в неестественный, огненно-рыжий цвет и покрывала лаком, под мочкой уха блестела маленькая серьга с янтарем. И было что-то жалобное в этой янтарной сережке. Женщина молчала. Ему показалось: он слышит, как медленно и тяжело бьется ее сердце. И вдруг, ощутив ее так близко, молодую, притихшую, неслышно дышащую рядом, он испугался, что она сейчас объяснится ему в любви. Все знали: она мечтала о семье, но так и не была никем выбрана. Проходя мимо мужчин, она всегда прятала глаза в пол. И вот он смотрел на нее, в волнении ожидая признания и заранее страдая от невозможности принять эту измученную и уже не раз отвергнутую любовь. Женщина оставалась неподвижна. И он спросил: «Что случилось, Галена?» Она молча отвернула лицо.

Три дня назад к ним привезли тяжело раненного солдата. Он был новобранец. И не то что юн – почти мальчик. Никакой надежды на его выздоровление не было, но его поместили в реанимацию, и там за него работало искусственное сердце и дышали искусственные легкие. Так длилось трое суток. И наконец этой ночью главный врач приказал сестре отключить аппараты, так как тело, к которому они подсоединены, надо считать мертвым. Подобных случаев было много. Сестра выполнила приказание врача, а санитары отвезли тело в морг. Сидя в коридоре у столика, сестра задремала, и сейчас, под утро, этот убитый мальчик-солдат явился к ней во сне и сказал: «Зачем ты отключила аппараты. Я так хотел еще хоть немного подышать!»

Надя остановилась.

Плоская поверхность озерной воды, вспыхнув между стволами сосен, осветила ее лицо огнем отраженного солнца.

– Ты рассказываешь… – робко, с какой-то материнской нежностью и даже с боязнью заговорила она, неподвижно глядя на огонь. – Я будто все увидела! – и крепко сжала его пальцы. – Почему тебе не написать об этом? Написать свою книгу.

Они стояли на широкой тропе, повторявшей изгиб берега.

Вечерняя тишина охраняла их укромную и такую внезапную близость.

Написать об этом…

Он уже знал, что напишет, знал, что в этом его будущее, и все же спросил у нее:

– Ты думаешь, я смогу?

«Капелла» вдруг накренилась, паруса с шумом перелетели на другой борт, и яхта опять выровнялась.

«Повернул… – подумал старик о мальчике. – Блажен, кто верует!»

Надя положила руки ему на плечи, и он непроизвольно заглянул в ее серые, а сейчас, от проникавших в их глубину солнечных лучей, серо-золотистые глаза.

– У тебя есть дар, мой любимый Фома, – сказала она.

Быстро семеня лапками, лесной еж перебежал тропу возле самых их ног и скрылся в можжевельнике.

И этот испуганный зверек тоже остался в памяти.

Десять суток яхта шла на юг. Ветер благоприятствовал. Он ни разу не поменял направления. Прекрасный свежий ветер, о каком можно мечтать. Мальчика все сильнее охватывало нетерпение. Каждое утро он измерял на карте пройденный путь. Целыми днями до рези в глазах вглядывался в океанскую даль: когда же появится в ней очертание берега? Незнакомое – в далеком тумане… Таинственное – в призрачной дымке… Легкое – словно набросок карандашом.

Но берега не было.

И вдруг ночью сквозь сон он услышал громкий и взволнованный голос Фомы:

– Федя! Федя! Поднимись наверх!

«Земля!» – мелькнула счастливая мысль.

О борт яхты что-то часто ударялось снаружи, будто кто-то осторожно постукивал по нему.

Как был, в трусах и майке, мальчик вихрем взбежал по ступеням трапа на палубу и окунулся в необъятную тьму ночи, из глубины которой тек ему в лицо ровный и мягкий поток воздуха. «Капелла» шла под всеми парусами. А справа и слева, мимо ее бортов, проплывали апельсины.

– Туда взгляни! – сказал старик.

И указал рукой вперед.

Прямо по курсу навстречу им двигался огромный корабль без огней. Его очертания показались мальчику знакомыми.

– Узнаешь? – спросил старик.

– Да, – ответил мальчик.

– Посмотри внимательно! Не сошел ли я с ума! Там впереди идет человек?

Старик протянул мальчику бинокль.

Мальчик посмотрел в бинокль и увидел, что перед носом корабля чернеет крохотная человеческая фигурка.

– Идет, – сказал он, не отрывая глаза от окуляров.

– Откуда он здесь? – прошептал старик. – Мы ушли от него на тысячи миль!

Корабль и яхта сближались.

– Ты слышишь какие-то звуки? – спросил старик мальчика. – Работу двигателей, шум воды, разрезаемой форштевнем…

– Нет, – ответил мальчик.

Темная махина закрыла половину неба.

И тут до старика и мальчика донеслось тяжелое хриплое дыхание, и они увидели человека, идущего по воде. От его плеча вверх к носу корабля тянулась длинная цепь. Человек шел, с трудом переставляя ноги, наклоняясь всем телом вперед, и тащил за собой корабль. Человек был одет в черный смокинг.

Наконец яхта поравнялась с ним.

– Валентин! – окликнул старик.

Валентин поднял голову, повернул к ним искаженное страданием лицо и поглядел недобрым взглядом.

– Злой старик! – гневно проговорил он. – Ты не захотел уменьшить мою ношу даже на десяток апельсинов для своего внука! Разве такова любовь?

– Бросьте цепь! – закричал старик. – Что вы делаете? Безумец!

– Я не могу ее бросить!

Яхта прошла мимо несчастного и оставила его позади.

Старик быстро обернулся и выкрикнул ему вслед с каким-то небывалым отчаянием в голосе:

– Что это?! Валентин! Что это?!

Валентин усмехнулся.

– А ты еще не понял? – и произнес одними губами: – Ад.

Валентин ответил очень тихо, но старик услышал.

Гигантский борт «WORLD CHARM» с рядами открытых иллюминаторов стеною вознесся над яхтой.

– Возьми румпель! – сказал старик мальчику, встал на корме и долго смотрел назад на удаляющийся корабль.

Вскоре громада превратилась в черный квадрат среди тьмы. Он постепенно уменьшался, пока не слился с нею совершенно.

Старик, не отрываясь, смотрел ему вослед.

Там, во мраке ночного океана, полуживой человек в смокинге и бальных туфлях тащил за собой громадный пустой корабль. И старику еще долго чудилось, что он слышит доносящееся оттуда хриплое дыхание Валентина.

А мальчик смотрел вперед на белевшие в ночи паруса «Капеллы». Паруса были наполнены ветром.

Изабель!

В тот пасмурный дождливый день он сидел за письменным столом в своей комнате и рисовал акварелью море.

«Надо больше синего! – подумал он. – Чтобы блеск на гранитных скалах стал острее».

Он обмакнул кисточку в стакан с водой, провел ее кончиком по краске и уже хотел сделать на бумаге сочный мазок, когда в спальне зазвонил телефон. Прежде аппарат находился в прихожей, но для матери в последние месяцы он стал чем-то одушевленным. Она могла часами сидеть рядом с ним, ожидая звонка. В конце концов она перенесла его к себе в спальню.

Почему его не испугал этот звонок?

И не возникло никакого предчувствия.

Услышав телефон, мать с мокрыми мыльными руками выскочила из кухни, где в розовом пеньюаре, наброшенном на голое тело, уже слегка пьяная, мыла вчерашнюю посуду, и ринулась в спальню с такой стремительностью, что уронила по дороге стул.

– Я слушаю! – произнесла она задыхающимся голосом.

Последовало молчание.

– Тебя! – разочарованно бросила она, проходя мимо открытой двери в его комнату и поднимая по пути стул.

Он опустил кисточку в стакан с водой, отчего в воде повисла синяя спираль, и вошел в спальню.

Трубка валялась на простыне широкой двуспальной кровати, так с утра и не застеленной. Черный провод, свитый колечками, тянулся от нее к аппарату, который стоял на тумбочке возле пластмассовой баночки с таблетками.

Мальчик взял мокрую скользкую трубку и прижал к уху.

– Алё! – сказал он тихо.

– Это Изабель! – ответил любимый голос из трубки.

Его сердце радостно забилось.

– Приходи к моему дому! – сказала она.

– Сейчас? – спросил он.

– Я буду ждать на площади.

– Хорошо, – растерянно произнес он. – У тебя что-то случилось?

– Я улетаю.

– Улетаешь? Куда?

– В Рим.

Казалось, этому шторму не будет конца.

Тучи полностью закрыли небо. Они летели низко над океаном, и рваные их лохмотья едва не зацепляли мачты «Капеллы». Океан был черен. Водяные валы, увенчанные седыми гребнями, с грохотом накатывали один за другим. Ветер срывал с них пену и вытягивал по воде длинными полосами. Все вокруг ходило ходуном, колыхалось, теснилось, вставало на дыбы и переворачивалось.

Старик и мальчик едва стояли на ногах. Они почти не разговаривали. Что было плохо закреплено, сорвалось со своих мест. Шлюпку едва не смыло за борт. Воздух был наполнен мельчайшей водяной пылью и вибрировал от рева и свиста ветра.

Ели урывками и спали поочередно. Крены бывали такими сильными, что выбрасывало из койки. Тот, кто находился в кокпите и управлял яхтой, привязывался страховочным концом. Паруса убрали сразу, едва заметили над горизонтом тяжелую тьму урагана, летевшую над водой от края неба. Старик оставил только два прочных штормовых паруса, чтобы удерживать яхту носом на волну.

Но «Капелла» была выносливым судном. Ни один трос в ее такелаже не лопнул. Она упрямо карабкалась на крутые водяные горы, замирала на их вершинах, открытая яростному ветру, и, кренясь мачтами, валилась в кипящую бездну. Белое кружево пены охватывало ее со всех сторон. Яхта останавливалась и, дрожа, начинала новое восхождение. Потоки воды сливались с ее бортов обратно в океан.

У старика были в кровь разбиты губы и десны. Руки и ноги мальчика покрылись синяками. В корпус попадало столько воды, что ее приходилось откачивать помпами.

– Надо выдержать! – хрипел старик мальчику. – Шторм продлится пять или семь дней. Сожми кулаки!

И верно, на шестой день ветер начал слабеть. Сплошной покров черных туч лопнул. Солнечные лучи вырвались из глубоких небесных дыр, открыв взгляду бездонную голубизну.

Ураган выдохся.

Наконец-то дышалось свободно, полной грудью.

А через сутки «Капелла» уже легко скользила по спокойной воде, направляясь с севера на юг – туда, где за бесконечными горизонтами находилось Средиземное море, где слово «Рим» могло воплотиться в прекрасный древний город. Они плыли в Италию. Далекую и такую манящую. Мальчик свято верил: они непременно достигнут ее берега.

Солнце стало горячим. Трудно было поверить, что недавно они дрожали от холода в насквозь промокшей одежде и нельзя было найти места, где бы твердь под ногами была незыблема. Полное парусное одеяние «Капеллы» сияло над ней снежной белизной. Разноцветные куртки, рубашки и брюки сушилась на леерах вдоль бортов, закрепленные бельевыми защипками. Мальчик наводил порядок – собирал осколки разбившейся посуды, расставлял вещи по местам. Радостная сила жизни наполняла его мускулы.

Старик же, склонив голову на грудь, дремал на скамье в кокпите. Но и сквозь сон его рука, охватывающая пальцами румпель, держала яхту точно по ветру. Он кожей чувствовал его направление, слухом улавливал малейшие изменения в звуке воды, обтекавшей корпус яхты. Он словно видел ветер.

– Что же ты смотришь такими ясными глазами? – бормотал он себе под нос. – Зачем в них столько любви! Останови меня! Задержи!.. Хотя как остановить, если меня уже нет здесь. Меня влечет, и я не могу противостоять силе влекущего. Я – там! Желаниями, разумом, будущим! И я ничего не могу изменить! Как это могло случиться в один день? Это не сумасшествие. Это что-то иное, чему я не знаю названия. Я даже не ощущаю вины и не каюсь. Я лишен сострадания. Я будто стою в небе на кончике пламени. И я уже не я, а кто-то другой с моим лицом. И судьба у него другая, не знакомая мне. «Капеллу» уваливает под ветер… Поплывем на остров! На лодке. Я сяду на весла, а ты, как всегда, на корме, скрестив в лодыжках вытянутые вперед ноги и опершись назад руками. И на твоих загорелых коленях будет лежать подол твоего летнего платья. Ты будешь видеть, как приближается остров, а я – как удаляется дом… Держись за мою руку! Какие тонкие березы! Какие гибкие! Вот и она такая юная и гибкая. Струится под рукой. Тянется ко мне. Мы сплетаемся ветвями, сливаемся земными соками. Нас не разъять, не сломав. Мы – деревья. Боже, как нежно! Как сладостно! Но почему же отчаяние? Меня опять увалило под ветер. Ты не застала «Капеллу». Ты ушла тихо, безболезненно. А может, мне только показалось, что безболезненно? Дышала и перестала дышать. Просто вдруг твое дыхание улетело. Арсен говорил: расставаний нет. Если это так, где ты теперь? Мы были над подводной лодкой вместе с Федей. Но ведь ты и Федю не увидела. И про подводную лодку ничего не знаешь. Как долго я живу! Поплывем обратно к дому! Что нам делать на этом острове? Его уже нет. И дома над озером нет… Луна… Вот неожиданный ход! Какой смелый автор придумал его! Опустил занавес, когда зал был полон, и объявил всем: «Катитесь к черту!» И про Луну ты ничего не знаешь. Нет тебя, нет дома над озером, нет Саши. Есть только непрерывное движение по поверхности океана. Куда? Главное, не остановиться и не спросить себя об этом. Потому что ответа не будет. Венский стул, детские игрушки, слезы на щеках… Как много огня, Надя! Как много! Я ничего не различаю!

– Фома!!!

Старик открыл глаза и увидел рядом мальчика, который тряс его за рукав.

– Что случилось, Федя?

– Ты очень страшно закричал.

– Прости! Я задремал немного.

– Может, тебе лечь?

Старик некоторое время сосредоточенно думал, наконец, с трудом встал со скамьи.

– Ты прав.

Он спустился на две ступеньки внутрь яхты, остановился, оглядел океан и, как бы оправдываясь перед мальчиком, добавил:

– Погода отличная. Зачем я тебе нужен!

Мальчик сел на его место, смело положил руку на румпель, вдруг увидел себя и «Капеллу» со стороны, и его охватило ощущение счастья. Впервые с того дня, как они покинули разрушенный город. Все было полно радости – синева океана, высокое небо, раздутые ветром паруса.

Изабель была права, сказав на прощанье: «Кончится эта история с Луной. И мы вернемся».

«Конечно, кончится!» – подумал мальчик и, сам не зная кому, улыбнулся.

Сиял ясный день. Редкие облачка, похожие на пухлые булочки, заполняли край неба на западе. А восток оставался чистым и тяжелел синевой. Дул теплый ветер. Достаточно сильный. С таким ветром можно было делать не менее семи миль в час. Но старик уменьшил парусность яхты. И «Капелла» сбавила ход. Он объяснил это мальчику тем, что при быстром движении шлюпку, которая вот уже сутки двигалась за «Капеллой» на буксире, может оторвать.

Мальчик в одиночестве сидел на корме. Перед ним, заполняя почти весь кокпит, лежал скомканный парус из крепчайшего дакрона, который преданно служил им во время шторма. Один из его швов разошелся. И мальчик получил задание: починить прореху. «Если порваны даже несколько стежков, не ставь такой парус! – строго сказал старик. – В море ты никогда не знаешь, что будет через полчаса. Дунуть может в любой момент».

Рядом с собой мальчик поставил на скамье пластмассовую коробку с парусными иглами и катушками крепких ниток. На кисть правой руки надел гардаман. Ему нравилось это приспособление для проталкивания иглы сквозь жесткую ткань паруса, и особенно его название. Поэтому он не отказал себе в удовольствии полюбоваться тем, как мужественно выглядит его рука с надетым на нее гардаманом, и отвел ее в сторону. Дакрон больно слепил глаза отраженным солнцем. Мальчик делал стежок за стежком и время от времени оборачивался назад, чтобы поглядеть на деревянную шлюпку, которая весело бежала за яхтой на натянутом канате, разбрасывая носом брызги и подпрыгивая на крутых гребешках.

Полдня провозились они вчера с этой шлюпкой. Она была закреплена вверх дном на крыше рубки, и снять ее оттуда и спустить на воду оказалось не так просто. Сначала старик сбросил все паруса, чтобы яхта остановилась. Потом, потеряв ход и беспомощно раскачиваясь на волнах, они более часа стаскивали ее на палубу и переворачивали. Несколько раз старик останавливал работу и долго отдыхал. Дышал он тяжело и все время щурил старые глаза.

– Зачем мы ее спускаем? – спросил мальчик. – Ты хочешь покрасить борт?

– Нет, – ответил старик. – Без воды шлюпка рассыхается. Пусть она замокнет. Надо только первое время откачивать из нее воду. И следить, чтобы буксирный канат не отвязался.

Мальчик потрогал зашитый шов пальцами и остался доволен своей работой.

Он снял с руки гардаман, положил его в пластмассовую коробку, убрал туда же катушку с нитками и парусную иглу, потом оглядел пустой горизонт и, запрокинув голову, долго смотрел в синее небо.

«Какое высокое! – восхитился он. – Если бы из его глубины посмотреть на “Капеллу”! Наверное, оттуда она выглядит совсем маленькой. И все же я никак не могу понять, где мы находимся, – подумал он, вернув взгляд к океану. – Давно должны были увидеть берег. Но его нет. Плывем непрерывно, а получается, никуда не движемся. И небо над нами странное. Я плохо знаю астрономию, но главные созвездья найти умею. И вот ни этой, ни прошлой ночью я не смог отыскать ни Большую Медведицу, ни Полярную звезду. Все небо в звездах. Но оно какое-то другое. Фома говорил: в море нет дорог и все пути через моря нарисованы в ночном небе. Но я ничего не могу понять в этом небе».

– Фома! – тихо произнес он. И начал аккуратно складывать парус, чтобы занять руки каким-нибудь делом, словно предчувствуя, что в его вопросе скрывается важная и, быть может, запретная тайна. – Почему ни вчера, ни сегодня я не смог найти на небе Большую Медведицу?

Старик сидел внутри яхты за штурманским столом и писал в судовом журнале.

Мальчик подождал с минуту, но так и не получил ответа.

Тогда он оставил парус и, склонившись над трапом, заглянул в яхту.

– Почему я ночью не могу найти на небе Большую Медведицу?

Старик посмотрел вверх на склоненную над ним голову внука и сказал:

– Я объясню тебе. Но не сейчас.

И продолжил писать.

– Почему не сейчас? – спросил мальчик.

– Потому что всему свое время.

Мальчик вздохнул и вернулся к парусу.

«По карте мы находимся на широте Средиземного моря и уже должны были увидеть Гибралтарский пролив».

Он положил зашитый парус в мешок, спустился в яхту и отнес его на место.

Проходя мимо пишущего старика, он вдруг с удивлением подумал:

«А ведь Фома теперь совсем не работает с картой. Словно ему стало все равно, куда плыть».

Он поднялся на палубу и посмотрел на бегущую за кормой шлюпку.

«На суше есть железные дороги и шоссе. Там легко найти путь».

И уже без всякой надежды оглядел горизонт.

Желанная земля нигде не прерывала пустую ровную линию.

Старик не спал. Он и не пытался уснуть. Он знал, что не будет спать. Но около полуночи он забрался в койку и сделал вид, что заснул. Он лежал с закрытыми глазами. Ему ни о чем не хотелось думать в эту ночь. Но мысли текли сами собой, и он не мог остановить их поток.

«Как сильно земная жизнь привязала меня к себе! – говорил он самому себе, и одновременно мальчику, и своему кораблю, который нес его по водам океана, и океану, говорил, словно в том была какая-то вина его и требовалось объяснение, даже оправдание. – Я разрывал эти связи и все яснее понимал: невозможно разорвать их все. И боль возрастала. Жизнь связывала меня с собою миллионами прожитых секунд. Как разорвать привязанность к лицу, голосу? Как разорвать связь с пейзажами, в которых происходило что-то для тебя важное. Эти пейзажи не пусты. Они обладают энергией. Они удерживают тебя в себе; ты был их неотъемлемой частью и отразился в них. Иногда мне кажется, что из них на меня смотрят люди, которым я недодал любви, надеясь, что еще придет час, и я верну им мой долг. Я уходил, надеясь стать свободным. А жизнь возвращала меня обратно к своим проблемам, к своим наслаждениям и страданиям и связывала еще крепче. Как оттолкнуть от себя земную жизнь?»

Наконец, убедившись, что внук спит, старик поднялся с койки, босиком, чтобы быть совершенно бесшумным, прошел к штурманскому столику, призрачно освещенному сквозь открытый проем хрупким небесным светом, достал лист бумаги и карандашом крупно написал два слова. Потом он вернулся в каюту и положил на свою подушку судовой журнал, а лист приколол кнопкой к переборке над койкой мальчика, в ногах, чтобы, проснувшись, он сразу увидел его.

Некоторое время он смотрел на спящего мальчика, но заставил себя отвести взгляд и направился к выходу. Он поднялся по трапу на палубу. Небо полыхало звездами. Дул слабый ровный ветер, и паруса «Капеллы» были раздуты. Крохотная лодочка послушно бежала за кормой на натянутом буксирном канате.

Он подтянул ее к борту яхты, – это было нелегко даже на малом ходу, с трудом перелез через леер и спустился в лодку.

Он стоял в ней, расставив ноги.

«Я поступаю правильно, – подумал он. – Завтра будет поздно».

Он ласково погладил борт «Капеллы» пальцами и отвязал канат.

И ему почудилось, будто в этот момент он пересек какой-то невидимый барьер, преодолел преграду, за которой была уже совершенно другая жизнь, не подчиненная его воле, и он был другим человеком, не принадлежащим самому себе.

Борт яхты стал плавно уходить вперед.

– Всё! – тихо сказал старик.

Это короткое слово выдохнулось из него само, без его усилия, как некий окончательный итог, в котором ничего нельзя было изменить, поправить, и осталось там, на яхте. А здесь, в шлюпке, где он теперь находился, не могло быть уже никаких слов.

Он вдруг услышал шелест кильватерной струи, мерцавшей на воде за яхтой бледно-зеленым свечением. Округлая корма с выпуклыми буквами «Капелла» на мгновение приблизилась к его глазам – он увидел себя молодым, стоящим на лесах стапеля возле яхты, которую он построил. И сейчас же она удалилась от него. Яхта уходила во тьму. Во мраке океана он видел ее белые паруса. Всё дальше. Всё глубже в необъятном пространстве ночи. И там, внутри ее корпуса, окруженный теплым своим дыханием, спал в каюте мальчик – самое дорогое, что было в его жизни за все семьдесят лет.

Старик стоял в шлюпке. Она остановилась и тихо покачивалась. Паруса «Капеллы» сияли над океаном, но уже недостижимо далеко, и никакой, даже самый пронзительный крик не смог бы догнать их.

Старик огляделся. Океан лежал вокруг него спокойно, необозримо, бескрайно. Океан был рядом. К нему можно было прикоснуться рукой, погрузить в него ладони. Над океаном вздымалась бездна, глубину которой наполняли неисчислимые огни. И в воздухе висело такое безмолвие, что вся высота неба звучала биением его сердца.

Старик сел на скамью.

Он думал, его охватит опустошающий страх. Но страха не было. Как будто только что он исполнил самое главное, что ему должно было исполнить в его жизни. И больше уже ничего не надо было делать. Никогда.

Паруса «Капеллы» растаяли во тьме.

Теперь единственным, с кем он мог говорить, был Бог.

Старик запрокинул назад седую голову.

Велико раскинулось над ним небо. И черно. Но Бога там не было. Там сверкали звезды. И этого было достаточно.

Выгибаясь по-кошачьи сладко, мальчик повернулся на бок, поджал колени к животу, понял, что уже день, чуть-чуть приоткрыл глаза – даже на опущенных ресницах он ощутил блестящий солнечный свет, который густым снопом проникал сверху в салон яхты, и опять закрыл их, надеясь догнать улетевший сон. Но что-то незнакомое, чего прежде не было в каюте, осталось в его зрительной памяти. Он откинул одеяло и сел в постели.

Перед его лицом на переборке висел приколотый лист бумаги. Размашистая надпись чернела поперек листа:

Книга старика разошлась стремительно. О ней говорили, ее спрашивали. Критики отметили ее хором похвал. Был второй тираж. Затем – третий. Появились переводы на европейские языки. К старику пришла известность и с нею большие деньги. Он купил дорогую квартиру в городе и перевез в нее жену и сына. Еще через год ему позвонили с одной из ведущих киностудий и предложили создать по «Белому облаку» фильм.

Старик уверенно поднимался по ступеням человеческой лестницы. Жизнь его стала успешной во всех смыслах. Он ликовал, он взирал на себя с гордостью, но – странно – совсем не был счастлив. Что-то мучительное присутствовало в этом торжестве, что-то отяжеляло душу. Легкое дыхание улетело из его груди.

И именно тогда, когда то «значительное», о котором он мечтал все годы, пришло к нему и он смог почувствовать под ногами пьедестал и понять, что стоит на нем твердо, он начал строить парусник – корабль своего освобождения. Словно какой-то недобрый, но обладающий бесспорной правдой голос упрямо разрушал с таким трудом возведенное подножье, внушая: «Это – до горизонта. Ты же хотел дальше!» И день за днем старик строил корабль. Он мог купить современное судно у лучших кораблестроителей. Но это был корабль его освобождения, и он должен был построить его сам.

И вдруг бешенная молния прожгла небеса от края до края. Ее пламя полыхнуло над стариком как взрыв неимоверной силы. И, ослепленный им, он признался, что именно о такой награде мечтал.

Не о деньгах!

Не о славе!

Не о почестях!

О женщине!

О первозданной Еве из рая.

Забыть всё!

И слиться с той совершенной красотой, едва успевшей выйти из рук Творца и потому не ведающей ни стыда, ни оправдания, красотой, которая была унесена женщиной из Эдема на Землю на виду у всех Небесных сил, у горячих звезд и холодных планет как самый ценный из возможных даров и, не смотря на миллионы лет, все еще продолжала благоухать ароматами райских ландшафтов.

Он хотел любви.

Безумной, яростной, пленительной, какой никогда не испытывал.

И жажда была утолена.

Олучи…

Это имя звучало для его уха таинственно и вожделенно. За ним стояла темнокожая красавица, длинноногая, гибкая, с тяжелым потоком иссиня-черных волос, на целую вечность моложе его. На глубоком дне ее глаз, блестящих, как ночное море, была сокрыта дремучая страсть дикого зверя из джунглей. Она родилась и выросла на другом континенте, говорила на другом языке, и жизнь ее совсем не походила на ту, которую прожил он. Ему даже чудилось, что температура ее тела выше, чем у него, и что мысли ее текут иначе.

Он познакомился с нею на съемках «Белого облака». Режиссер, снимавший фильм, захотел населить его людьми всех рас, цветов кожи и вероисповеданий, создать современный Вавилон, объятый пламенем войны. И именно он настоял на ее кандидатуре.

О ней писали в глянцевых журналах и прочили звездное будущее. Она прилетала то из Канады, где работала моделью и тоже снималась, то из Португалии, куда несколько лет назад переехала вместе с родителями и братьями из Конго, поскольку в ее жилах бежала не только негритянская, но и португальская кровь. Киностудия бронировала ей номер в крохотном отеле, размещенном в старинном особняке. Этот двухэтажный отель, почти игрушечный, с миниатюрными колоннами, статуями и лепниной, считался элитным.

И едва старик увидел ее, уже в энергии самого первого взгляда, направленного на нее, он нутром почуял: прежнее кончено.

Он влюбился сразу.

Неистово.

Безрассудно.

Головокружительно.

Как способен влюбиться лишь юноша, очарованный зовущими очертаниями женщины, однажды смутно увиденной им во сне и теперь вдруг живой, во плоти, выходящей из сновидения ему навстречу.

Быть может, поверь, он на секунду, что она ответит взаимностью, он не рискнул бы даже приблизиться к ней. Ему было сорок лет. Он был изуродован огнем. У него была жена, которую он любил, и сын, которого обожал. И как смогли бы уместиться в его сердце ее сумасшедшая красота, и новая любовь, и голос, говоривший ему: «Это – до горизонта!» – и, главное, корабль, который он уже строил?

Но она ответила взаимностью и сделала первый шаг.

В тот вечер, выходя из съемочного павильона, она остановилась в вестибюле перед большим, в полный рост, зеркалом и, наклонившись, что-то искала в сумочке, прижав ее к бедру.

И неожиданно для себя он спросил:

– В отель?

Она подняла голову.

Тяжелые волосы соскользнули ей на скулы и щеки.

Продолжая копаться в сумочке, она улыбнулась.

И ему почудилось, что эта улыбка не была такой же случайной, ни к чему не обязывающей, какие много раз на дню озаряли ее лицо, но была направлена прямо в его глаза. Как маленькое тайное послание. Может, в этот момент он успел увидеть переливчатые блики на ее ослепительно белых белках. Или почувствовал какую-то намеренность в повороте ее головы.

Он смотрел на ее темные пальцы с белыми острыми ногтями, украшенные серебряными кольцами, на темные запястья с болтающимися браслетами.

– Хотите, подвезу? – предложил он.

Она согласно кивнула.

Вдвоем вышли на проспект.

Прохожие задерживали на ней глаза и замедляли шаги.

Он отворил дверцу машины. Взгляд его жадно скользнул по ее высоко открытым ногам. Они были прекрасны. В форме узких коленей чувствовалась порода.

Вечерние улицы потекли им навстречу.

Зажигались и погасали светофоры, разворачивались перекрестки.

А они молчали.

И с каждой минутой их молчание наполнялось все большим таинством.

Черное короткое платье на тонких бретельках. Резные серьги из слоновой кости под крупными ушными раковинами. Голые плечи. Голые руки. Высокая шея. Как много обнаженного! И как близко!

Кожа женщины из навсегда запретного рая! Кожа, источающая ароматы первобытных цветов. Нежнейшая! Созданная для невиданных наслаждений. Как хочется прикоснуться к ней губами!

Олучи указала рукой вправо.

Он подрулил к тротуару и остановился напротив цветущего сада с высокими кленами и кустами лиловой сирени, за которыми желтыми пятнами проглядывало здание отеля.

Вышли из машины.

– Закрой глаза! – тихо сказала она по-английски.

Он опустил веки и сразу почувствовал ее горячее дыхание рядом со своим лицом. Ее пальцы охватили его голову, и крупные губы сильно прижались к его губам.

Ледяной жар окутал его. Он обнял ее, с волнением ощутив ее вожделенную ауру из тонких французских духов и непривычно агрессивного женского запаха. Как легка и как податлива она оказалась движению его руки, как густы и тяжелы были ее волосы, метнувшиеся по его щеке!

Но вдруг, без усилия, она плавно выскользнула из его объятий и мгновенно исчезла за входной дверью.

Он не мог пошевелиться…

Наконец шум улицы медленно проявился вокруг него. С удивлением он различил в нем много самых разных звуков: шелестение автомобильных шин по асфальту, голоса людей, звон трамвая на повороте. Все они звучали одновременно, но при этом не заслоняли друг друга.

Он сел в машину и поехал.

Куда?

Это не имело значения. Лишь бы перемещаться в пространстве.

Перед ним распахнулась река.

Он затормозил и вышел на набережную.

Он хотел дышать простором. Улицы были тесны ему.

Северная река скользила перед ним всею зеркальной поверхностью. Она несла холодные воды степенно и величаво! А сердце его, словно противоборствуя этой медленной и тяжелой воде, колотилось бешено.

«Что случилось только что? Там, в саду с цветущей сиренью!» – спрашивал он себя, и движущуюся перед глазами реку, и небо, и свой хмельной восторг.

Многопролетные мосты низко висели над телом реки. Высокие здания светлели на другом ее берегу. Но это была уже другая река, не та прежняя, какой она была сегодня утром. И здания были другие. И другие мосты. И главное, он сам был другой.

Как будто всю свою жизнь до этого мгновения он прожил где-то очень далеко, в сокрытой подземной стране, где были свои подземные просторы и свое подземное небо со своим подземным солнцем. Там были другие, подземные люди, с которыми он жил под землей, свои подземные радости и печали и даже своя подземная любовь. В той подземной стране его окружали подземные заботы и звали за собой подземные желания. И сам он был подземный человек и дорожил всем, что было у него под землей. Он знал там каждый уголок.

И вдруг земная кора треснула, вздыбилась, и сквозь разломы в его лицо хлынули ослепительные потоки сверкающего света.

Он стоял на набережной, положив ладони на холодный гранит, и улыбался.

Он знал, что уже хочет видеть ее снова. Она должна находиться рядом с ним постоянно, непрерывно. Она – воздух, без которого он умрет.

– Я люблю! – прошептал он и удивился тому, как звучат эти слова; он ни разу не говорил их прежде.

Сердце его дрожало от безудержного, буйного, шального счастья.

– Нет, мне отсюда не выбраться! Я ничего не могу найти!

Старик с усилием разомкнул веки и поднял голову.

В голосе чувствовалось предельное отчаяние.

И мольба.

Каменный шар Луны, обезображенный хаосом кратеров, неподвижно висел над ночным океаном. Он был светлее тьмы и занимал собою половину горизонта. По его округлому боку светился тонкий серп.

Сны удалялись…

Крупный господин средних лет в длинном пальто, белом шарфе и фетровой шляпе бродил рядом со шлюпкой по черной воде, сосредоточенно вглядываясь в ее поверхность. Под полем шляпы на его лице блестели стекла очков. В одной руке он держал незажженный карманный фонарик, в другой – электронный планшет.

– Батарейка кончилась, – сказал он старику, протянув к нему руку с фонариком. – Эта была последняя.

– Что вы ищете? – спросил старик с удивлением. – Разве можно что-либо увидеть в такой тьме?

– Я ищу то главное, что не сумел найти, пройдя через всю жизнь, – ответил крупный господин. – За горизонтом есть свет. Но если не найдешь и не предъявишь им главное, тебя не выпустят отсюда. Ты будешь вечно бродить по ночному океану.

– Не выпустит кто? – спросил старик.

Незнакомец пристально вгляделся в его лицо.

– Вы, очевидно, еще не испытали их силы, – произнес он с достоинством. – Они заявят о себе сами. Это предстоит каждому, кто оказался здесь. Они оживут в вашем сердце и прикоснутся к самым тонким и чувствительным струнам: «Ищи! Ты должен найти! Ты обязан!» Если бы вы знали, какое это страдание! Ты напрягаешь память, пытаешься отыскать хотя бы робкий след… И упираешься в пустоту. Нет ничего болезненнее этой пустоты. Она хуже каменной стены, потому что кажется бесконечной! Находят лишь некоторые. Большинство продолжает мучиться и искать.

Старик огляделся.

Только теперь, когда глаза его привыкли к темноте, он заметил, что океан, высвеченный пятнами седого блеска, полон людей. Их были сотни тысяч. Вблизи и вдали. И все они бродили по воде и что-то искали. И каждый, при великой их множественности, был одинок. Это чувствовалось в движениях и беспомощных взглядах, в доносящихся вздохах и стенаниях. На горизонте чернел силуэт гигантского лайнера без огней, и старик понял, что это Валентин тащит за собой свой корабль-мечту. Ему даже почудилось, что на мгновенье ухо уловило из глубины пространства хриплое дыхание изможденного человека.

Господин в длинном пальто увидел молодую женщину, проходившую невдалеке от них с горящей свечой в зажатых пальцах, и решительно направился к ней.

Старик услышал, как он спросил у нее:

– Не могли бы вы дать мне часть вашей свечи? Батарейка в моем фонаре истощилась, а запасной – нет.

– У меня самой остался огарок, а я еще ничего не нашла, – ответила женщина.

И укрыв в ладонях дрожащее пламя, удалилась, осторожно ступая по воде. Господин вернулся к старику.

Он выглядел совершенно подавленным.

– Мне никогда не выбраться отсюда! – сказал он в полном отчаянии. – Это невозможно! – и добавил с завистью: – Вам повезло. У вас есть лодка. Я никого не встречал здесь с лодкой.

– Садитесь на корме! – предложил старик. – Там есть место.

– Если вы позволите. Ненадолго.

Господин вошел в шлюпку, расстегнул пальто, открыв взгляду старика дорогой костюм, и грузно опустился на кормовую скамью; белый шарф свесился концами между его ног.

– Вы поступили мудро, – произнес он с некоторым восхищением и положил планшет себе на колени. – Позаботились заранее. Может, ваша лодка и вынесет вас за пределы тьмы. А я упустил такую возможность. Впрочем, не упустил! Я просто считал, что к этому не надо готовиться. Зачем зря тратить время!

Старик ждал, что незнакомец продолжит свою речь, но тот молчал, то взглядывая на него с какою-то надеждой, то тревожно озираясь.

– Последняя модель! – наконец заговорил он, поворачивая в пальцах электронный планшет. – Прежде в нем помещался весь мир. А теперь это бесполезный хлам. Выбросить без ущерба! – и вдруг спросил: – Как вас зовут? Назовите ваше имя.

– Фома, – ответил старик.

– Фома… – повторил человек. – А я забыл свое имя. Комично, не правда ли? Теперь никто не сможет мне его напомнить. Моего имени больше нет. Хотя здесь это не имеет значения. Можете назвать себя Чингисханом, можете – Ротшильдом. Никто ни с кем не общается. Все заняты поиском. Каждый сосредоточен в себе, потому что жаждет поскорее уйти отсюда.

Он снова замолчал.

Старик сидел неподвижно. Его охватила тревога, и он не мог понять, откуда она пришла к нему. Непрерывное движение людей в полутьме завораживало. Там и тут мелькали крохотные язычки пламени, лучи карманных фонарей. Кто-то приседал на корточки, трогал поверхность океана ладонями, кто-то становился на колени и, запрокинув назад голову, обращал взор к небу, кто-то молитвенно застывал с озаренным свечою лицом и вслушивался в собственное сердце.

Старик перевел взгляд на черный силуэт корабля на горизонте и понял: путь к его тревоге лежит через корабль.

Незнакомец усмехнулся.

– Все ведь, попав сюда, что начинают выкрикивать? Любовь! Добро! Милосердие! Будто они раньше этого не знали! – сказал он скорее самому себе, чем старику. – И по-прежнему остаются в океане. Ничего не меняется. Со мной произошло так же. Здесь нельзя сойти с ума, заболеть, умереть! Здесь можно только мучительно искать. Но что искать? – спросил он с некоторой злобой в голосе. – Может ли волк не задрать овцу? Если мир устроен таким, каким мы его знаем, финал известен. Правда заключена в том, что одна жизнь питается другой жизнью. И убийство – неизбежно. А теперь начинаешь понимать, что над этим устройством есть нечто большее, сильнейшее его. И закон природы не был… подлинной истиной.

Незнакомец замолчал и молчал долго.

– Сколько же истин способен выдержать человек?! – произнес он, поведя плечами, словно старался сбросить мешающий груз. – И как одна абсолютная истина может противоречить другой, абсолютной? Я желаю задать вопрос. Но меня не выпускают отсюда. И блужданиям моим нет конца. Человек разорван. В отчаянии он кричит: «Я не хочу никаких истин!» Но в ответ слышит лишь собственный голос. Пустое эхо. Вы думаете, я не догадался, что там ждут раскаяния? Я слишком долго нахожусь здесь, чтобы не догадаться. Но говорить им: «Раскаиваюсь!» бессмысленно, потому что они смотрят в сердце. А в сердце раскаяния нет. И его нельзя придумать. Большинство верит, что грехи отпущены, и удивляются, почему их держат здесь. Наивные дети! Грехи остаются, пока не приходит раскаяние. Была такая мода – носить бейсболку козырьком назад. И джинсы – разорванными в коленях. Специально разрывали. Не глупо ли, спросите вы. А я отвечу: не глупо! Потому что рваные джинсы и бейсболка задом наперед – и есть главная правда, с которой жить на земле пристойнее, чем со всеми остальными правдами. Честнее, во всяком случае. И вот… К чему я это рассказываю… Он идет по тротуару в рваных джинсах и с бейсболкой на голове козырьком назад. Я увидел его из окна моей машины. Но меня удивили не бейсболка и джинсы, а то, что он один, без охраны, – заговорил господин отстраненно, вдруг отделившись от своего голоса и пытаясь разглядеть кого-то во тьме, потому что глаза его напряглись. – Я велел шоферу остановиться и вышел к нему. Он протянул мне руку. Я не ожидал, что он подаст мне руку. «Где твоя охрана?» – спросил я. Он ответил: «Разве есть охрана, которая спасет в падающем самолете?» Взмахнул бейсболкой над головой, лихо, задорно, как когда-то в юности, когда наши пути не мешали друг другу. «Мы все в падающем самолете. Победителей нет. Все проиграли!» И, как на военном параде, зашагал по тротуару, маршируя. Маленький спектакль для меня! Этакое ерничество. Что ж, каждый волен оправдывать свое поражение. «Победители есть!» – выговаривал я ему, глядя на город, плывущий за окном машины. Брошенный вверх камень падает вниз. Таков закон тяготения. Значит, не надо стоять на месте и ждать, когда, вернувшись, он пробьет тебе череп. Надо отойти в сторону. И не следует давать ребенку в руки ядовитого аспида, надеясь, что он полюбит ребенка и будет с ним ласков. Надо уничтожить змею. Все живое за право жить дерется насмерть. Окружного пути нет. Все продвигаются по трупам – люди, звери, птицы, рыбы… Даже растения убивают друг друга, устремляясь к Солнцу. И город… Город подтверждал мне мои мысли. Он стоял твердо, незыблемо. Он хранил эту истину за своими стенами, он обладал ею, видел ее ежедневно, ежечасно и потому не имел в ней сомнения.

Незнакомец посмотрел на фонарик и щелкнул кнопкой. Лампочка не зажглась.

– Возможно, и вы знаете мое имя, – угрюмо пробормотал он. – Конечно, знаете! Его произносили с завистью, с придыханием. Оно было символом успеха, горело неоном на рекламах. Ради него я трудился. И каким тяжелым трудом! А здесь… Не только все эти блуждающие миллионы – я сам забыл его. Оно никому не нужно. Даже мне самому.

И вдруг он резко распрямил спину и гневно возвысил голову.

– Не было у меня другого мира сделать свою жизнь! – сказал он громко, словно хотел, чтобы все в океане услышали. – Я родился в этом! – и посмотрел на старика исподлобья. – Кто посмеет обвинить меня?! Я был всего лишь законопослушен. Если где-то существует иной мир с иными законами и я попаду туда, я буду строго соблюдать те законы, чтобы и там стать первым. Но нельзя жить в одном мире по законам другого. Ничего не добьешься! А дальше… Дальше – неожиданный ход! Он бросился с вантового моста головой вниз. В записке он написал «Не хочу больше жить!» И только. Всего лишь! Я потом сообразил, что, когда его встретил, записка уже лежала на его письменном столе и, подавая мне руку, он не здоровался со мной, а прощался. Разумеется, теперь все в проигрыше, – господин ткнул вытянутым указательным пальцем в сторону Луны. – Это так пошло, что граничит с солдатским юмором. Но что я должен понять, уяснить, прокричать, прошептать, чтобы наконец уйти отсюда, если я уже произнес: любовь, добро, милосердие? Нет в моем сердце раскаяния!

Господин внезапно поднялся в полный рост и шагнул из шлюпки на воду.

– Длинная свеча у кого-то в руке! – в волнении воскликнул он, рывком обернувшись к старику и блеснув стеклами очков. – Видите?! Длинная свеча горит! Или мне только кажется? Вон!.. Посмотрите…

Старик прищурил дальнозоркие глаза.

– Длинная. Но что вам до нее?

– Нельзя упустить такой шанс! Большая свеча здесь редкость.

– Кто даст хотя бы маленькую часть от своей свечи? – спросил старик. – Не станете же вы отбирать ее силой.

Господин усмехнулся.

– Счастливый человек! Вы еще не знаете, что здесь ничего нельзя сделать силой, ничто нельзя ни купить, ни продать! У меня хватило бы наглости или безумия отобрать у вас вашу лодку. Но ее у вас никто не отнимет, хотя она здесь единственная и цены ей нет. Но я попробую упросить… Я готов целовать руки! Умолять! У меня нет другого выхода. Я не могу больше здесь находиться!

И быстрыми шагами направился к человеку, у которого в руке горела длинная свеча.

Старик внимательно смотрел на них. Они о чем-то разговаривали. Потом человек, несший длинную свечу, отломил от своей свечи половину и дал высокому господину. Тот зажег эту половину от горевшей свечи, и они разошлись в разные стороны.

Вдали по горизонту медленно двигался черный силуэт гигантского лайнера.

И старик понял, отчего пришла к нему мучительная тревога. Словно вновь вернулся он в многоэтажную утробу покинутого корабля, оглядел прежним взглядом его лифты, лестницы, безлюдные залы и пустые палубы. Там пахло сквозняками, акульей кровью и завядшими цветами. И мальчик на берегу искусственного океана держал в руке парусник, трогая подушечкой пальца игрушечные паруса и крохотные пушки.

«Федя! – светло подумал старик. – Не дотянул твой дед до конца… Еще бы немного… Я всегда мечтал завершить свой путь в море. Как его завершили тысячи моряков. Как это случилось с моим сыном. Но я не знал, что мне придется прощаться».

Весь день дул свежий ветер, океан шумел белопенными гребнями; «Капелла» летела по ним легко, наслаждаясь силой своих парусов, вся в серебристых брызгах.

К вечеру ветер начал стихать, в глубине стратосферы зажглись полупрозрачные облака. Потом стемнело. И вдруг сделалось так мирно и покойно, что мальчик не пошел в каюту, чтобы лечь на койку, как он поступал последнее время, а остался на палубе. Он сидел в кокпите, слегка наклонившись вперед и держа между коленей сомкнутые в ладонях руки. Яхта шла сама, слушаясь ветра. Мальчик теперь редко управлял ею. Куда плыть – ему стало безразлично. Он понял: берег больше никогда не откроется перед ним.

Счет дням, проведенным в океане, он потерял, и прежняя жизнь отодвинулась от него так далеко, что он старался не вспоминать о ней. Он чувствовал: душа его утомилась от воспоминаний. И сейчас, слушая шелест парусной ткани и нежный звук воды, обтекающей корпус яхты, он был рад отсутствию мыслей.

Сумрак окутал океан. Горизонт начал медленно подниматься со всех сторон, а плоскость воды с одиноко плывущей яхтой – прогибаться вниз. Взошли звезды. Гигантский серп Луны встал в небе и разделил его надвое.

Мальчик огляделся.

Опять его охватило ощущение сна.

Как невероятно было зрелище спокойного океана, залитого густыми лучами! Блестели натянутые тросы, устремлялись ввысь крепкие мачты, и паруса были насквозь пронизаны лунным светом.

Мальчик смотрел на летящий над водою бушприт, белый, словно в алмазной изморози, на треугольный раздутый кливер, полный дымчатого дуновения.

Яхта плавно скользила по вогнутой поверхности гигантской чаши океана, гладкой до зеркального блеска, отражаясь в ее черноте светлым парусным одеянием.

«Пока рядом был Фома, я чувствовал, что я не один, – думал мальчик. – И раньше, когда я учился в школе. А теперь… Будто на Земле никого нет… Совсем никого. Где сейчас Фома? Мне легче, потому что яхта надежна, а он на крохотной лодочке… Когда малыш терял мышонка, когда вертолет исчез в воде – это было взаправду или привиделось мне? Я столько раз вспоминал об этом, что теперь не понимаю, было ли это. Конечно, он бросал его нарочно, чтобы остаться живым. Он единственный из них хотел жить. И он ждал от меня помощи. Но откуда он знал, что они идут умереть? Утром я зашивал парус. И мне стало спокойнее. Надо придумать какую-нибудь работу, чтобы меньше думать».

Звездная ночь возвышалась над океаном, как гигантский пустой храм, полный безмолвия и неутешных печальных молитв, так и не услышанных, обреченных вечно парить под его головокружительными сводами.

Вдруг мальчик заметил у самого горизонта нечто странное – изломанной формы, остро поблескивающее в сиянии воздуха.

«Это не маяк, – подумал он. – Откуда взяться маяку посреди океана?»

Он достал из футляра бинокль и долго всматривался в таинственный предмет. Его очертания то расплывались в окружностях окуляров, то исчезали из поля зрения. И наконец мальчик понял: там тонет самолет. Над водой торчала верхняя часть фюзеляжа с лобовым стеклом кабины и высокие скошенные кили. На крыле что-то смутно белело.

Мальчик положил ладонь на румпель, охватил его древо пальцами, и направил яхту к самолету.

Прошло больше часа, пока он приблизился к нему вплотную.

И сердце мальчика забилось часто, взволнованно, тревожно: перед ним чернел самолет господина Сугутова, и на крыле сидела его мать в белом подвенечном платье, том самом, которое господин Сугутов купил ей в Риме и в котором она потом лежала с запрокинутой назад головой на траве аэродромного поля. Она была все так же юна и прекрасна.

– Мама! – со страхом позвал мальчик, вглядываясь в сверкающие складки ее платья. Серьги с крупными жемчужинами блестели в ее в ушах, и густые волосы черными волнами спускались ей на колени.

Она подняла на него большие темные глаза.

– Это ты? – робко спросил он, вдруг испугавшись, что она не ответит.

– Я, Феденька, – прошептала она одними губами.

– Иди на «Капеллу»! – он протянул к ней руку. – Скорее!

– Мне запрещено.

– Запрещено? – удивился мальчик.

– Мне нельзя прикасаться к тебе.

– Но самолет вот-вот утонет!

– Этот самолет не может утонуть. Он уже разбился. Он превратился в обломки оплавленного металла.

– Он цел и невредим, мама!

– То, что исчезло в одном месте, продолжает существовать еще в тысячах отражений, словно в череде зеркал. Я в одном из отражений, Федя. Но это я.

Они замолчали.

Тишина, разделявшая их, сгустилась.

– Ты иногда вспоминал обо мне? – спросила мать.

– Да, – ответил мальчик.

– Я это чувствовала.

– А где господин Сугутов?

– Он в иных краях. И мне плохо без него. Все разлетелись по разным обителям. Люди думают, что после смерти идут одной дорогой. Если бы! Дороги разные. И видно, это уже прощание навсегда. Но вот… Золотая нить памяти. Она тянется за тобой. И ты бережешь ее – только бы не истоньшилась, не оборвалась! – надеясь, что еще вернешься туда, где все было впереди.

– Может, ты хочешь есть? – спросил мальчик. – Я могу дать тебе хлеб. Ветчину. Твой любимый шоколад.

Она улыбнулась. И мальчик узнал ее хрупкую беззащитную улыбку, едва мерцавшую в уголках ее рта.

– От одного этого слова у меня прежде рот наполнялся слюной, – тихо заговорила она. – Я любила тяжелые плитки шоколада, разрезанные углублениями на квадратные дольки. Мне нравилось отламывать их! Крепкий лопающийся звук ломаемой плитки уже был полон вкуса шоколада… Я не голодна, Федя. Я теперь не ем.

– Ты очень красивая в этом платье. Оно все сверкает на тебе. Словно оно из снега и льда.

– И верно, мне в нем холодно.

– Хочешь, брошу тебе шерстяной свитер?

– Это другой холод.

И вдруг что-то до отчаяния знакомое отметил взгляд мальчика, какое-то нервное движение кисти ее руки – мать поворачивала в пальцах пластмассовую баночку от лекарства.

– Ни одной таблетки… – произнесла она и взглянула на сына. – Как же мне успокоиться? Беспокойство измучило меня. Оно меня истязает, Федя. Будто рядом ядовитый паук. Он не кусает. Ждет. Изготовился и ждет… «Плати за мечту!» – сверкают его злые глаза. А всему виной то, что я была в детстве уродливой девочкой. Так кричали мне вслед одноклассники, так шептали за моей спиной взрослые. А я грезила стать королевой. Я читала сказки о дурнушках, которые превращались в принцесс, и клеила себе из золотой бумаги короны. Я обожала разглядывать в витринах манекены в роскошных бальных нарядах. Я сжимала кулачки, колдовала. Я видела себя только красивой. И мое желание было услышано. Вопрос: кем? Это самое главное: кто был тот таинственный художник? Как его имя? Но к тринадцати годам я изменилась. В пятнадцать… Никогда не забуду первый мужской взгляд, который в восхищении остановился на мне. Он нес с собой другую жизнь. Усыпанную розами. Наполненную признаниями. Чародей взмахнул волшебной палочкой, и люди увидели, что я прекрасна. Я думала, они поднимут меня на руках к небу и понесут, как божество. За эту славу я готова была отдать им всю себя. Но они не взяли меня всю. Им не пригодились ни мои пережитые страдания, ни мои новые надежды. Они стали растаскивать мою красоту, разворовывать по крохам, ибо не было великана, который бы принял ее всю сразу. По таким маленьким крохам, что я даже не сразу заметила, как много уже потеряла. Красота женщины – редкий дар. Красота женщины ценится особо, потому что дается свыше, и никто не знает за что. Моей красоты хватило на двадцать лет. За двадцать лет они растащили ее всю. Они хотели еще и еще. И я позволяла брать. Мне это нравилось. Я этим жила, я этим гордилась. Я слишком поздно поняла, что меня прежней скоро не останется. И тогда пришел страх. В один день! Он окружил меня непроницаемой стеной. Я страшилась вернуться в уродство сильнее смерти. Потому что смерть я не могла представить, а уродство знала. Я уже слишком полюбила свое тело, ноги, руки, пальцы на руках, ногти на пальцах. Будто со стороны любовалась я тем, как поправляю рукой волосы и ощущаю их тяжесть, смотрю на себя в зеркало и снова и снова благоговею перед собой. Я была дурная мать и плохая жена, но мне не хотелось быть ни женой, ни матерью. Мне хотелось только быть прекрасной. Сверкать, как сверкают бриллианты! И чтобы свет этот завораживал людей. Разве это грех? Ведь я ничего ни у кого не украла, не убила ничью жизнь, не проклинала моих родителей. Ведь были и такие, которые убивали, крали, проклинали. За что же и мне выпал ад?

– Разве ты в аду?

Ее глаза блеснули, точно вдруг наполнились до краев слезами.

– Милый мой! – заговорила она. – Не верь, что ад – это кипящие котлы и огненные топки. Это может быть одинокий пустой самолет, плывущий посреди океана, и одинокая женщина в подвенечном платье, сидящая на его крыле среди вечного безмолвия. Хотя такая фантазия вряд ли могла когда-либо кому-нибудь прийти на ум. Если бы не Вадим! Он сквозь мое увядание, сквозь ужас, в меня враставший, угадал мою прежнюю красоту. Тебе не надо было бы знать всего этого, но это единственная исповедь, которая возможна для меня. Обычно дети стараются исповедаться родителям, доверить им сокровенные тайны, а тебе исповедуется твоя мама.

– Как хорошо, что ты не умерла тогда в самолете!

– Нет, не умерла. Умереть вообще невозможно. Ты просто из одного круга переносишься в другой. И везде думаешь об одном: почему я здесь? Ведь где-то есть рай. Нам всю жизнь внушали это. Но может быть, его и нет вовсе? Может, это просто мечта несчастливых людей.

– Он есть, мама, – сказал мальчик. – Я был в нем.

– Был?! Расскажи мне!

– Там светло. Там удивительные птицы, деревья, растения. И очень много детей. Они в красивых одеждах. И лица у них радостные. Там все знают имена друг друга и никто ничего не боится.

– Совсем нет страха?

– Совсем.

– Как это хорошо: дышать полной грудью!.. Любить! Почти всю жизнь я прожила без любви.

– А отец?

Она отрицательно покачала головой, чтобы у мальчика не осталось никаких сомнений.

– Но ведь он был офицер, настоящий моряк. Я видел его. Он в подводной лодке. Там огромная дыра в корпусе. И он сидит внутри на венском стуле.

– Я знаю.

– Зачем же ты вышла замуж?

– Так получилось. Есть вещи, которые в одном слове не объяснить. Да и в тысяче – не удастся. Я потеряла работу. А главное – уверенность в будущем, то есть в том, что вызываю восторг, сверкаю. И вдруг явился он со своей громадой-любовью, со своим неистовым обожанием меня, со своей царской щедростью и сумасшедшей ревностью. А так хотелось праздника, так хотелось новых платьев, модных туфель, дорогих украшений, изысканных духов, музыки! Кружиться в вихре счастья! Завораживать! Забываться! И за эту возможность я должна была любить его. Потому что другой платы он не принимал. Это было насилие, быть может, самое страшное в моей жизни, потому что я не любила. Тебе еще не понять этого. И хорошо, что не понять. Не все нужно понимать. Есть места, которые следует обходить стороной, есть слова, которые нельзя произносить, есть мысли, которые надо прогонять от себя. Я знаю, я перед всеми виновата. Но ведь кто-то виноват и передо мной. Что-то совершилось несправедливо. Только не пытайся примерить это к себе. Потому что чужая боль остается чужой болью. Но так получилось. Вся моя жизнь, родной мой, состоит из «так получилось». И даже то, что родился ты, – это тоже так получилось.

Она вдруг горько заплакала.

– Так получилось, Феденька!

– Помнишь, мы гуляли в Приморском парке среди каруселей и американских горок, катались в электрическом автомобиле – я сидел за рулем, но управляла моими руками ты, ходили в комнату смеха, где висели кривые зеркала, – заговорил мальчик, чтобы успокоить ее этим светлым воспоминанием. – А потом я попросил мороженое, и ты купила мне вафельный стаканчик. Он был завернут в яркую синюю бумагу с белым рисунком, и сама бумага представлялась мне тоже съедобной, и я откусил кусочек.

– Ты помнишь это?

– Помню. Как ты вытирала мне губы носовым платком. Было видно каждую твою ресницу. Какая ты была красивая в тот солнечный день. И я ужасно гордился перед всеми, кто был вокруг нас, что у меня самая лучшая мама.

– Я тоже помню.

– Но ведь ты теперь такая молодая! Я даже в детстве не видел тебя такой. Только на твоей выпускной школьной фотографии, снятой тогда, когда меня еще не было на свете. Ты сейчас лишь чуть-чуть старше меня. Тебе не больше шестнадцати лет.

– Мне сто тысяч лет. И мне их не сбросить с себя.

– Почему, мама?

– Можно вернуть лицу прежние черты, волосам – густоту, коже – нежность и гладкость, но как вернуть душе, уже прошедший свой путь, ощущение, что она еще только в самом его начале? Вот подвенечное платье, Федя. Дорогое, роскошное, мое. И подарено любимым человеком. Мечта любой женщины. Но я так никогда и не побывала под венцом. Мне дано было только платье. Это хорошо, что ты сейчас на яхте и вокруг тебя вода. Это Фома хорошо придумал. Вода несет чистоту, вода все смывает, все…

Она подняла голову, и он увидел ее большие темные глаза. Эти красивые бархатистые глаза он любил с детства. Полные болезненного сияния, они смотрели сейчас в самую глубину его сердца.

– Вот какое время выпало нам, Феденька, – сказала она. – Мы спали, свернувшись калачиком, посапывая в ладошку, словно беспечные дети, и не ведали, что под нами не теплая постель, а бездна. И вот мы проснулись. Вокруг тьма, и никто не знает, что в ней. Разве когда-нибудь мы предполагали, что окажемся в такой фантастике! Этот гигантский месяц в половину неба – как серп в руке смерти. Хорошо, что мы с тобой встретились. Океан так огромен, что найти друг друга почти невозможно. А мы встретились. Не забывай меня.

– Я не хочу прощаться, – прошептал мальчик. – Я больше не хочу прощаться, мама! Я люблю тебя!

Прозрачное дуновение ветра с легким шелестом наполнило паруса «Капеллы», яхта неслышно заскользила по гладкой ночной воде, расстояние между нею и самолетом стало увеличиваться. Юная девушка в подвенечном платье сидела на его могучем крыле и смотрела на мальчика подростка, своего сына, который стоял на борту яхты у самого края и держался за натянутые тросы.

И вдруг она закричала громко, надрывно:

– Федя! Прости меня! Прости меня!

– За что? – смутился мальчик.

– Я била тебя. Я причинила тебе столько боли!

Черно-серебристый самолет все глубже удалялся в сумрак ночи, в крупитчатый блеск лунного воздуха, но еще долго было видно, как светлеет на его крыле подвенечное платье, уменьшаясь, превращаясь в белую звезду, и оттуда все слабее доносился голос матери:

– Прости меня, Федя!

Мальчик не отрываясь смотрел на самолет. От напряжения глаза его стали слезиться, но он продолжал удерживать их на белой звезде, боясь потерять ее. Наконец она рассыпалась тонкими лучами. Мальчик потер глаза ладонью, и когда вновь устремил взгляд в том направлении, океан был пуст.

Красно-коричневая бабочка порхала в солнечном луче. Она порхала легко и беспечно. Она не подозревала, что он хочет поймать ее. А поймав – умертвить на игле в коллекции бабочек и стрекоз. Он уже долго шел за ней через лес. Лес был пронизан горячим светом. Мелькая золотистыми крылышками, бабочка привела его на поляну. Здесь пахло мхом. Он прислонился щекой к стволу сосны и стал ждать – где она сядет. Бабочка кружила, выбирая место. Она была очень красива и называлась Павлиний глаз. «Сюда!» – наконец решила она, планируя над можжевеловым кустом. Но передумала и опустилась на желтый пень, окруженный вереском. Утопая ногами во мху, он подошел к ней. Он постарался, чтобы тень от него не спугнула красавицу. Но едва он склонился над нею, бабочка вспорхнула и полетела дальше. «Теперь она улетит совсем! – огорчился он. – И у меня не будет такой замечательной бабочки». Но сделав круг, она неожиданно вернулась и села ему на грудь, крепко вцепившись лапками в складку его рубашки. Он подтянул подбородок к груди и замер. Четыре ярких голубых глаза, мерцая разноцветной пыльцой, смотрели на него снизу вверх с ее темных, красно-коричневых крыльев. Они были невероятно близко к его лицу. И его охватило ощущение радости от того, что она так доверчиво вверила ему свою жизнь. Он сделал шаг – она не слетела. Он пошел – она продолжала сидеть на его рубашке. Тогда он остановился. Он понял, что теперь сумеет легко поймать ее и ее застывшую красоту навсегда оставить себе в плоском ящичке со стеклянной крышкой. Он выгнул ладонь ковшиком и приготовился накрыть им бабочку. Но вдруг распрямил пальцы, взмахнул кистью руки и спугнул ее. На мгновенье бабочка еще сильнее прижалась к его груди, а затем, трепеща крыльями, метнулась в сторону и, мелькая среди стволов, исчезла в глубине леса.

Этот сон приснился ему ночью. Ему было хорошо в этом сне. Он даже слышал в нем звуки и чувствовал запахи.

И теперь в его сердце поселилась печаль.

Он сидел на палубе и смотрел вперед на раздутый ветром парус.

Волны катились друг за другом одинаковыми холмами, поднимая яхту на себе и плавно опуская ее. Ровный круговой горизонт окружал мальчика со всех сторон. И не за что было зацепиться взгляду в этом пустом круге. Ни человека, ни зверя. Никто не дышит рядом теплым дыханием. Никто не произносит твое имя.

«Этот океан – не Атлантика, – вспомнились ему слова старика. – Сколько дней прошло с той ночи, когда я встретил маму? Десять? Двадцать?»

Время то сжималось, то растягивалось, то исчезало вовсе.

«Нельзя плыть бесконечно, – подумал он. – Плыть всю свою жизнь и никуда не приплыть! Так не бывает».

Просыпаясь утром в носовой каюте, он всякий раз задавался вопросом:

«Теперь зима или лето?»

Если бы его окружали деревья!

«Не хочу больше видеть воду!» – вдруг сказал он самому себе.

И его охватил гнев.

– Океан! – закричал он, широко расставив руки и потрясая ими. – Ты мне надоел! У тебя нет ничего, кроме горизонта! Ты – одна вода! Одинаковая вода!

И в отчаянии сник, опустив взгляд на голые ступни своих ног.

– Я так хочу походить по земле! – прошептал он, с трудом подавляя слезы. – Я хочу заблудиться в лесу, лежать на траве и смотреть на вершины деревьев. И чтобы меня окружали бабочки. И чтобы пели птицы, мяукали кошки, лаяли собаки и мычали коровы. Обязательно мычали коровы. У них добрые глаза. Я хочу посадить гусеницу на ладонь и следить за тем, как она сворачивается в кружок. Я нарвал бы целый букет ромашек. Наелся сладкой малины. Может, мне повстречался бы еж или я издали увидел бы зайца. Я хочу к комарам. Услышать, как они звенят целым роем вокруг моей головы. И пусть бы они кусались. Я был бы только рад, если бы меня укусил муравей или комар. Или оцарапала кошка.

Он спустился в салон яхты, достал судовой журнал, оставленный стариком, вырвал из журнала несколько чистых страниц, взял карандаш и начал рисовать деревья, цветы, зверей и птиц.

«Пусть будут синие незабудки, – шептал он одними губами. – И красные маки. И божьи коровки. И золотые жуки. И сочные зеленые листья. Миллион шумящих зеленых листьев вокруг меня!»

Карандаш имелся только черный. Но это не было важно. Мальчик вкладывал в каждый штрих, в каждую линию всю свою нежность и печаль. А потом развесил эти листы на стенах салона и на переборках яхты, приколов их кнопками.

Женщиной ошеломляющей красоты старик грезил с ранней молодости. Он видел ее в тиши одиночества, втайне ото всех, как художник в минуты вдохновения видит самое совершенное свое творение, еще им не созданное, но уже явившееся ему из небытия. Он не предполагал, что этот женский образ, никем кроме него не зримый, однажды будет изъят из мира грез, воплотится и станет реальностью в его жизни.

Что с ним происходило в те дни, он не сознавал. Припав к желанному источнику, он хотел только одного: пить, не отрываясь. И чем больше совершал глотков, тем сильнее становилась жажда. Впервые огонь страсти разгорелся в нем с такой ураганной силой. Всякий раз, когда он видел Олучи, даже если она на минуту выходила из комнаты и тут же возвращалась в нее обратно, дыхание его замирало и старика охватывало необычайное волнение. Как будто он только что открыл никому не известную землю. И земля эта оказалась прекрасна.

Как во сне бродил он по улицам города. Олучи смотрела на него из дождя, со стен домов, из тьмы туннеля за стеклом вагона метро, а вечерами – с чистого листа бумаги в укромном свете настольной лампы. Но особенно остро он ощущал ее присутствие ночью, когда жена засыпала с ним рядом, прислонив горячий лоб к его плечу. И еще… Еще в тишине раннего утра – как ослепляющий луч в глаза, едва он просыпался. Никогда не был он так оглушен отчаянием и так счастлив. Будто перед ним разверзлась пропасть и он должен был шагнуть в нее наугад, не зная, вырастут ли у него крылья. Мимолетным взглядом, легчайшим прикосновением, внезапным поворотом головы Олучи раскрывала перед ним другое, неведомое пространство.

И в этом сновидении – только бы не очнуться! – он бросил свой дом над озером, великолепную квартиру, недостроенную яхту, оставил жену и сына и улетел в далекую страну, в которой никогда не был и о которой знал так мало. Не одну тысячу километров преодолел громоздкий аэробус с севера на юг, оставляя позади все дорогое, чем жил старик до Олучи. В оправдание он говорил: «Это моя жизнь. Я мечтал познать в ней то, чего никогда не знал прежде, – любовь красивой женщины. А я прежде не знал такой любви. Я не знал, что значит видеть женскую красоту ежедневно, ежечасно, так непостижимо близко и так откровенно, прикасаться к ней, обладать ею! И какое счастье, что теперь знаю! Иначе моя жизнь была бы не полной. В ней не было бы самой яркой краски, самой безумной мелодии. Но главное – я уже не смог бы жить так, как жил прежде, потому что меня прежнего больше нет».

И прошло полтора года. Полтора года, которые он не сумел бы представить даже в самых смелых своих фантазиях. Он увидел мировые столицы, венецианские каналы, гигантские мосты над глубокими водами, озера, окруженные средневековыми замками, небоскребы, пробивающие вершинами облака. Он привык к журналистам и перестал удивляться своим с Олучи фотографиям в газетах и журналах. Показы, съемки, участие в телепередачах, встречи, разговоры, в которых он половину не понимал, так как плохо владел английским языком, необходимость модно одеваться, выглядеть под стать ей – все это было совершенно новым для него. Он как будто врастал в свой новый будущий образ, который был уже не прежний Фома из бревенчатого дома над торфяным озером, а человек из другой судьбы. И ему надо было принять этот образ, обжиться в нем и сказать самому себе: «Это – я!» Он смотрел на себя в зеркало и испытывал смущение. Олучи знакомила его с какими-то людьми, объясняла, что с ними важно стать «на короткой ноге», но он забывал о них на другой день, так как перед ним уже появлялись новые лица. Он не успевал привыкнуть к одному городу, как вокруг шумел следующий. Номера в отелях как две капли воды походили друг на друга, и ему иногда чудилось, что он лег спать в одном отеле, а проснулся в другом. Это была жизнь в непрерывном движении – поезда и самолеты переносили их из одной точки земного шара в другую. И в этих стремительных перенесениях, в этом привыкании к новому образу был поначалу какой-то особенный азарт, даже захлеб.

Но чем дальше во времени удалялся старик от своей прежней жизни, тем яснее понимал, что эта новая жизнь – не отдельная жизнь совершенно другого человека, а продолжение его прежней жизни. Обрыва нет. Все связано незримыми, но прочными нитями, о которых он, улетая, не подозревал. Он не стал другим человеком. Или не сумел им стать. Изменился только пейзаж вокруг него. Не раз ловил он себя на мысли, что звездную жизнь с Олучи он хотел бы преподнести в подарок жене и сыну как нечто особенное, редкое, недоступное им, что он приобрел для них втайне. И увидеть их восторг. Он не чувствовал вины перед ними. Нельзя было остаться с ними и думать о другой женщине! И быть при этом свободным. Но у него возникало ощущение, что что-то очень важное он у них отобрал и продолжает отбирать. И не только у них, но и у себя самого. И это мешало быть счастливым. Однажды он спросил Олучи: «Почему несчастье всегда целостно, а счастье абсолютным бывает лишь мгновениями, а затем в него непременно примешивается чувство печали или вины?» Олучи улыбнулась. Она поняла, что он говорит о себе. «Если ты будешь спрашивать, почему это так, а не иначе, то никогда не почувствуешь гармонии, – сказала она. – Люди, задающие вопросы своей судьбе, не бывают счастливыми». И он решил, что в ее словах есть мудрость. И что она умная женщина. Время от времени он звонил жене и сыну. Хотя это всегда оставляло в его сердце чувство мучительной тоски. Жена говорила одно и то же: мы здоровы и деньги у нас есть, чтобы он не волновался. У них действительно были деньги. Он это знал. Но после каждого разговора с нею ее голос еще долго звучал в его голове. На его любовь Олучи отвечала взаимностью, но он чувствовал, что не она при нем, а он при ней. И еще – что он, славянин, прошедший войну, весь обожженный огнем, уже седой, является для нее такой же экзотической фигурой, какой явилась она, темнокожая красавица, для него. И все притяжение – в этой экзотике.

Но главное – он начал сознавать, что живет без цели. Не рождалось никаких стремлений, никаких идей.

У Олучи была квартира в Порту – крупном португальском городе у океана на берегах реки Доры. Они жили в ней вдвоем. Хотя вернее было бы сказать не «жили», а возвращались туда из бесконечных поездок. Но эти поездки были частью жизни Олучи. Он был в них только попутчик. Его же жизнь словно остановилась. Он понимал, что должен писать новую книгу. И она так считала. И конечно, ждала от него нового взлета. Но сев за письменный стол, он не увидел перед собой ничего, кроме необъятной пустоты. И пустота устрашила его. Тогда он перестал сопровождать Олучи в ее поездках, решив, что это суета. Но когда она улетела одна, его охватила такая сумасшедшая ревность, что он не знал, куда себя деть и как дождаться ее возвращения. Словно сумасшедший, бродил он по городу, никого не видя. Он чуть было не улетел за ней следом и не успокоился даже тогда, когда она вернулась, окруженная золотым сиянием, как ореолом, с прекрасными подарками для него и с улыбкой на больших чувственных губах. «Я тебе не изменяю», – тихо прошептала она ему в первую ночь. Хотя он ни о чем не спрашивал ее. Много позже он узнал, что это была неправда. Но когда настало «много позже», ему было уже все равно. А тогда он уговорил себя поверить. Он все надеялся, что еще день или два – и перед ним откроется новая даль. Неизвестная, вожделенная. Он шагнет в нее из этого реального мира и будет странствовать по ее просторам среди новых своих героев и удивительных пейзажей, записывая свое путешествие. Но ничто не открывалось ему. И все чаще он уезжал на трамвае к океану и подолгу сидел в одиночестве на песчаном берегу, глядя на воду, на набегающие волны, на горизонт. Он понимал, что потерял свое прошлое, – в него уже нельзя было вернуться. Прежнего быть не могло. Но он не видел и будущего. И он не представлял, как все это может разрешиться.

Это разрешилось в одну минуту. Внезапно.

Олучи улетела в Канаду на съемки, и, оставшись один, он пошел бродить по вечернему городу. В сумерках ему всегда ставилось легче. В полутьме тоска оставляла его. Ему нравился Порту. Город был живописен и даже таинственен со своими высокими и при этом очень узкими домами – в два или в три окна шириной. Они плотно лепились друг к другу, обвешанные пристройками и увенчанные мансардами, и, словно поддерживая друг друга, толпой громоздились снизу вверх от реки на крутые склоны ее берегов. Его притягивали тут и там разбросанные церкви с белыми колоннами, завитушками лепнины и глиняными раскрашенными мадоннами. Нравились здания, украшенные по фасаду узорчатой плиткой, тяжелые каменные башни, торчащие над площадями, глубокие изогнутые улицы. На севере не бывает ни таких домов, ни таких церквей, ни таких мадонн в них. И разумеется, таких городов. Но его тянуло к реке. Его успокаивало то, что она несет свои воды в океан. Что океан совсем близко, уже за тем ее поворотом.

Когда на набережной он сел за столик в кафе, стемнело. Сотни огней отразились в черной воде. Яркой дугой выгнулся над рекою высокий железный мост короля Луиша, весь озаренный прожекторами. По его верху, светясь вереницами окон, бежали вагоны поездов метро. Сразу с двух сторон доносилась музыка. С одной – гавайская гитара, на которой играл молодой мужчина в белой рубахе и полосатых шортах. Он был смугл, красив и в такт притопывал босой ногой в шлепанце. Вокруг него с бокалами вина расположились несколько женщин. С другой, не заглушая гитару, из акустических тумб звучал джаз. Грустно и глухо.

Старик пил портвейн. Здесь, в Португалии, он полюбил это крепкое вино. Ему нравилось не спеша потягивать его небольшими жаркими глотками. И наблюдать за людьми на набережной. И видеть все как бы со стороны, чувствуя себя при этом персонажем какой-то неизвестной драмы. Портвейн пьянил бережно, постепенно, и ощущение нереальности усиливалось. Вода в реке оживала. То и дело по ней проплывали снизу вверх и сверху вниз по течению теплоходы и катера с туристами.

Старик думал о сыне. Почему-то он все время видел перед собой его глаза. И эти внимательные глаза глядели ему прямо в лицо – из тьмы неба, из черноты реки, из звучащей музыки, из окружившей его нереальности. Старик вспоминал, где и когда они гуляли с сыном, о чем разговаривали, что спрашивал сын и что он ему отвечал. Но главное, он очень ярко чувствовал сына рядом. Будто сын сидел здесь же, за этим столиком. И старику становилось не то чтобы легче, но светлее.

«Как невероятно сложилась моя жизнь! – думал он сквозь легкий хмельной туман. – Был детский приют. И это была одна полоса моей жизни, один ее мир. И у этого мира не было начала. Потом пришло училище, курсантские казармы, форма, погоны на плечах – и это был мир уже абсолютно другой. Потом война – мир третий, совсем не похожий на два предыдущих. Затем госпиталь. Потом появилась Надя, я строил дом над озером. Книга – еще один мир. Казалось бы, судьба сделана и все в ней ясно. И вдруг – Олучи! Откуда и как? И теперь, словно наваждение, этот таинственный город в вечерних огнях. И река. И ярко освещенный мост какого-то короля, о котором я никогда не слышал прежде».

Опьянев, он расплатился и пошел домой.

Когда он подходил к двери в квартиру, его опять охватила тоска. И он знал, что теперь, сколько ни пей, она не уйдет из него.

Он вошел в прихожую, и едва включил свет, как зазвонил телефон.

Он снял трубку.

– Я слушаю! – сказал он по-английски.

И услышал голос сына.

– Папа?

Это было так неожиданно.

– А я только думал о тебе! – воскликнул он.

Его окатило волной сильнейшей радости.

– Видно, телепатия существует. Я сидел на берегу реки. Кругом огни, отражения. Сумасшедший железный мост. Очень высокий. Как бы я хотел все это показать тебе!

– Мама умерла.

Непроглядный мрак окружил «Капеллу». Тьма вверху, тьма внизу, и эти идеально черные тьмы слиты. Только слышится плеск разрезаемой форштевнем воды, принося душе мучительную настороженность.

Никогда еще мальчик не оказывался в такой тьме. Где небо? Где океан? Откуда дует ветер? Ни одной звезды не зажглось в эту ночь над мачтами, ни единого отблеска света не вспыхнуло на воде. Он поначалу даже испугался, что ослеп. Но спустившись в салон и включив переносной фонарь, понял: видит! Узкий луч, скользя, выхватывал то ребра бимсов под потолком салона, то проход в каюту, то круг иллюминатора. Это был замечательный фонарь с шестью аккумуляторами. Свет его проникал на далекое расстояние. Однажды ночью, когда тучи плыли особенно низко, старик показал мальчику, что лучом можно достать даже до их рваного края. Мальчика это привело в восхищение. Вот и сейчас, взяв фонарь, он вышел на палубу и стал поочередно светить во все стороны. Но луч фонаря не смог пробить тьму. А мелькающий по парусной ткани яркий кружок, одинокий среди мрака, вдруг вызвал у мальчика ощущение тревоги. Словно этим зажженным во тьме светом он обнаружил себя перед кем-то. И мальчик погасил фонарь.

Он сидел на корме яхты, слегка развернув голову ухом навстречу движению и пытаясь уловить вдали хоть тишайший отголосок жизни. Тонкое глубинное чутье подсказывало ему: тьма не пуста, она чем-то наполнена, что-то скрывает в себе. «Капелла» упрямо продвигалась в ее веществе, и на пути яхты в необозримом пространстве океана с каждой минутой накапливалась какая-то грозная сила. Там что-то сгущалось, поднималось из вод, вырастало. Запах металла чувствовался в воздухе. Мальчик замер. Если там корабль, почему не слышно шума его двигателей? Повернуть назад, пока не поздно? Чего он ждет? Кто руководит его волей?

И началось… Внезапно. И так, как он не предполагал, как и представить себе не мог.

Над ним едва различимо, а затем все явственнее обозначились в небе два туманных пятна. Пятна стали расти, наливаться сияющей мглой, наполняться энергией, и мальчик почувствовал, что это не просто два озера света в глубине бесконечной тьмы, но два гигантских глаза, которые смотрят на безбрежные воды из ледяной пустоты космоса. Какому великану принадлежали эти страшные очи? Кого выискивали? Своим взглядом они озарили ночной океан. Появилась линия горизонта. Океан был черным, как нефть, а небо заполнено мельчайшей серебряной пылью. И прямо перед собой мальчик увидел изломанный силуэт острова. Громадный город без единого огня поднимался по его склонам ступень за ступенью, ярус за ярусом, и над городом торчала башня. Казалось, она упирается в самое небо.

Белея парусами, яхта приближалась к острову. Ее неотвратимо влекло к нему. И остров рос вширь, а башня поднималась над ним все выше. Уже различимы были многоэтажные дома на набережной, навесы и столики уличных кафе, высокие фонари.

И наконец мальчик увидел людей. В полутьме их фигуры чернели тут и там. И сердце мальчика радостно забилось.

Он выбежал на нос яхты и, размахивая руками, закричал:

– Я здесь! Я здесь!

Борт яхты жестко стукнулся о стенку набережной.

Мальчик бросил швартовый конец на берег.

– Помогите мне! – громко крикнул он.

Он мог бы справиться и в одиночку, но ему захотелось поскорее заговорить с кем-нибудь, услышать чей-то голос, почувствовать рядом человеческое дыхание.

Никто не ответил ему.

Мальчик прыгнул на тротуар набережной и ступнями ног почувствовал его необычную твердость.

«Словно железный!» – удивился он.

Не веря своему предположению, он наклонился и потрогал его пальцами.

Тротуар был железным.

Он накинул швартовый конец «Капеллы» на береговую тумбу и коснулся рукой высокого фигурного фонаря.

Фонарь был из железа.

Мальчик поглядел на людей, застывших вокруг него, – на тех, что прогуливались по набережной, на тех, что сидели за столиками в кафе, и ужасная догадка поразила его: они из металла. Подтверждением была совершенная тишина. В ней не было ни шелеста волн, ни звуков музыки, ни людских голосов. И все-таки, надеясь, что это только померещилось ему, он приблизился к молодому человеку в костюме и широкополой шляпе и прикоснулся к складкам его одежды. Одежда была металлической. Мальчик робко тронул кончиками пальцев его руку. Рука была железной и холодной. Он наклонился к девочке, присевшей на корточки перед кошкой. Девочка была из железа. И кошка была железной. Мальчик переходил от одного человека к другому, оставил позади беззвучный джаз, завернул под навес кафе… Сидящие за столиками посетители были из железа. Бокалы в их железных руках были железными.

Мальчик в изумлении огляделся.

Океан черным зеркалом блестел от края набережной во тьму. Тишина лежала на его поверхности. Тишина поднималась ввысь и уходила вдаль.

Мальчик прижал ладонь к стене пятиэтажного дома.

Дом был из железа.

«Но ведь кто-то должен жить в этом городе! – подумал он. – Мне надо найти этих людей».

Он вошел в одну из улиц, отходящих от набережной.

Расставив руки, словно канатоходец на канате, он шел по краю тротуара. Его шаги были неслышными.

Улица непрерывно поворачивала.

И вдруг ему почудилось, что сейчас кто-то нападет на него сзади, повалит наземь, сгребет хищными лапами. Почудилось так зримо, будто корявая наползающая тень накрыла его.

Мороз скользнул по его коже.

Он обернулся.

Никого не было за спиной. Лишь темные дома блестели гладким металлом в потоках голубого света, исходящего из громадных глаз, горевших в высоте неба. Эти бездонные глаза вмещали в себя все отчаяние и боль, когда-либо испытанные в мире. Они были безумны. В них нельзя было смотреть.

«Не надо идти дальше, – понял мальчик. – Я пропаду здесь».

С болезненным усилием он повернул назад. Его удивила необходимость этого усилия. Будто кто-то сковывал движения его ног.

Он шел по улице мимо застывших людей, обходя их, озираясь. Это было непрерывное кольцо. Улица не кончалась. Только железных людей становилось все меньше. Наконец тротуары опустели. Догадавшись, что он движется не в ту сторону, мальчик пошел обратно. Он надеялся попасть на то исходное место, откуда начал свой путь в лабиринте города. И вдруг увидел, что его окружают совсем другие здания. Он прежде не проходил мимо них. Но ведь набережная, где пришвартована «Капелла», должна находиться очень близко. Он не мог уйти далеко.

Не дав себе передохнуть, он свернул в отходящий от улицы переулок и побежал по железной мостовой. Ему показалось, что этот переулок спускается вниз, к океану. Но переулок вывел мальчика к скверу. Сквер был огорожен решеткой, в которой имелись двустворчатые ворота. Мальчик толкнул одну из створок, и она неслышно поплыла от его руки внутрь сквера.

Под высокими деревьями на садовой скамейке сидела девушка с распущенными по плечам волосами и с большой розой на коленях. Толстые стволы деревьев были из железа, железными были извилистые ветви и листья. И девушка была из железа. Ее волосы отливали стальным блеском.

Мальчик сел на скамью рядом с девушкой, и ему очень захотелось, чтобы она ожила, повернула в его сторону голову и заговорила с ним.

«Я опять пришел не туда! – понял он. – Надо найти ту первую улицу, по которой я шел от кафе. Эта улица где-то рядом».

Он снова оказался в переулке. Снова побежал. Теперь он бежал изо всех сил, топая ногами и не слыша своего топота.

Но это был не тот переулок, который вывел его к скверу.

Он остановился и, жадно хватая ртом воздух, огляделся.

Железные здания остро блестели в полутьме. А прямо над ним нависал тяжелый эркер с квадратными окнами.

«Я уже стоял однажды под такими окнами!» – подумал он.

Ледяной страх охватил его.

«Это кто-то специально делает со мной! – понял он. – Я всегда хорошо ориентировался. Я ни разу в жизни не заблудился. Даже в лесу».

Он услышал, как громко колотится его сердце, и поймал себя на том, что неотрывно смотрит на башню. Немыслимая в своих размерах, достающая до самых небес, она царила над островом.

Он и прежде видел ее. Ее нельзя было не видеть. Ее было видно отовсюду. Но сейчас он внезапно осознал ее реальность.

«Мне надо подняться на нее, и оттуда я увижу и океан, и набережную, и яхту!»

К башне вел широкий бульвар.

Мальчик пошел по нему. Он больше не мог бежать.

Безмолвие окружало его. Прозрачными потоками оно истекало отовсюду. Из переулков, подземных переходов, подворотен.

Только теперь он понял, как одинок в этом городе.

Справа распахнулась площадь. Гигантский собор с острыми шпилями и массивными контрфорсами возвышался на ней. Множество неподвижных людей заполняло пространство площади.

Мальчик долго бродил между ними, надеясь найти хоть одного живого, но никто не ответил ему ни движением руки, ни взглядом, ни голосом.

Мальчик посмотрел на свою тень, ярко очерченную на мостовой.

И эта черная тень, и залитый бледным сиреневым светом собор, и он сам, одиноко блуждающий среди застывших людей и такой крохотный по сравнению с площадью, неожиданно увиделись ему со стороны чьим-то чужим взглядом. Будто открылись тайные хранилища подсознания, где воплощены вспышки фантазий и видения тревожных снов. Воспоминания о том, чего не было.

«Нет, этого не случалось со мной, – сказал он себе. – Это когда-то случилось с кем-то другим. Но я помню и тень, и площадь, и железные стены собора…»

Он вернулся на бульвар.

Бульвар в конце упирался в тяжелое тело башни. И весь он – уходящие вдаль ряды зданий, тротуары, густые деревья, сотни неподвижно застывших пешеходов – темнел и поблескивал в тишине ночи. Мальчик шел по нему очень долго и постоянно видел перед собой башню. Она не приближалась. Он оставлял позади квартал за кварталом. Перекресток за перекрестком. До башни было так же далеко. И вдруг – он не мог понять, как это случилось, – он сразу оказался возле ее основания. Она была неимоверна в диаметре и закрыла перед ним всю перспективу. Он запрокинул назад голову и посмотрел вверх. Ему почудилось, что башня так высока, что пробивает небо. Никогда еще он не видел сооружений такой величины. Башня была из железа. Массивная арка указывала вход в нее. Под арку тянулась длинная цепочка людей. Они стояли друг за другом, и каждый держал руки на плечах впереди стоящего человека.

Мальчик пошел вдоль цепочки, и она привела его к темному прямоугольному отверстию в стене. Внутри были видны восходящие вверх ступени. Человеческая очередь втягивалась в эту мрачную нору. Касаясь железных узников башни то кистью руки, то плечом, мальчик начал восхождение. Иногда лестница погружалась в полную темноту, и он шел на ощупь, иногда вдруг освещалась тусклым светом из крохотных окошек. Окошки были под самым потолком, и в них нельзя было посмотреть, чтобы узнать, как высоко он поднялся. Лестницы сменялись коридорами. Коридоры – лестницами. Гигантское чрево башни было заполнено бесчисленными узилищами лестниц и коридоров. Они нескончаемо вились, поворачивали, ломались зигзагами, расширялись и сужались. Это был еще один лабиринт уже в лабиринте города. Напротив каждого человека на стене висел его взгляд. Отдельно от лица. Отдельно от глаз. Ни лиц, ни глаз не было. Взгляды светились даже в полном мраке – печальные, одурманенные, хохочущие, со звериным оскалом, искривленные болью, искаженные сладострастием, страдающие. Одни пугали, другие подзывали к себе, третьи обращались с какой-то просьбой. Как они могли висеть на стенах? Каким образом это происходило? Мальчик старался не смотреть на них. Ему очень хотелось повернуть назад. Но он понимал: идти можно только вверх.

Сколько времени длился подъем?

Но повеяло холодом, и он наконец вышел на верхнюю площадку башни. Кровь стучала в его висках. Темное небо с двумя провалами сияющих глазниц в зените окружило его. Небо без облаков. Без звезд. Без лунного света. В центре площадки в искрящемся воздухе перед ним стоял железный человек. Человек стоял, приподнявшись на носках, запрокинув назад голову и глядя ввысь. И тянул к небу напряженную руку с растопыренными пальцами, словно хотел что-то выхватить из пустоты.

Мальчик приблизился к краю площадки и посмотрел вниз, надеясь с этой колоссальной высоты увидеть океан и набережную, где была пришвартована «Капелла».

Никакого океана не было. Озаренный мертвым светом железный город уходил за горизонт во все стороны. Он был бесконечен. Из него нельзя было уйти, его невозможно было покинуть. С вершины башни создавалось впечатление, будто внизу белеют не улицы, не стадионы и церкви, не крыши домов и здания небоскребов, а уродливые кости. Горы обнаженных костей.

«Надо подождать восхода солнца, – решил мальчик. – Солнечные лучи разгонят тьму, и, быть может, остров и город исчезнут. Такого города не может быть. Он только привиделся мне. Привиделся или снится».

Он сел рядом с человеком, тянувшимся к небу, и, чтобы не чувствовать себя одиноким, достал из кармана кусок янтаря с замурованным жуком.

– Если бы ты мог ожить, я непременно выпустил бы тебя на волю, – сказал он жуку. – Ты распустил бы прозрачные крылышки и летал, садился на цветы, ползал по траве. Как я хочу на «Капеллу»! Жук! Там все родное: подушка на койке, судовой журнал, рисунки.

Он посмотрел в небо и ясно понял: ждать солнца бессмысленно – здесь никогда не наступает утро.

Два циклопических глаза глядели на него из темной глубины. И злорадная улыбка сияла в них.

И мальчик понял: тот, кому они принадлежат, единовластно царит над этим городом с неисчислимым населением.

И это не привиделось и не снится.

Мальчик сжался, обнял колени руками и от отчаяния, от мучительного бессилия что-либо изменить горько заплакал.

Он плакал, не стыдясь своих слез. Да и кого было стыдиться? Железный человек тянулся рядом с ним к небу и не мог достать до неба. Железный человек смотрел неподвижными железными глазами во тьму. Он не видел рядом с собой мальчика и не слышал его плача.

И вдруг что-то произошло, изменилось, наполнилось чем-то огненным, и слезы от этого стали горячими – мальчик ощутил ту сладостную тоску, которая, продлись она еще немного, превратит его в звездный ветер. И он понял: рядом Ангел. Он почувствовал, как кто-то бережно взял его за руку и повел за собой. Они шли по тончайшему стеклянному мосту над бесконечными улицами. А город не кончался. Город медленно плыл под ними далеко внизу, освещенный холодным призрачным светом. Мальчик обернулся и посмотрел вверх в сияющие во тьме глаза.

– Не смотри в них! – услышал он в центре своего мозга. – Чтобы они не запечатлели тебя в себе! И не повесили твой взгляд на стене в башне.

И сейчас же до его слуха донесся звук воды, которая неслась за бортом яхты. Он очнулся и увидел, что лежит на своей койке в каюте.

– Я на «Капелле»! – прошептал он. – Какое счастье!

Он поднялся на палубу.

«Капелла» шла под всеми парусами. Рассвело. Воздух был прозрачен, и солнце стояло на линии горизонта в полный рост.

Старик сидел на скамье в шлюпке. Шлюпка едва покачивалась на ленивых гладких волнах. Старик сидел, вытянув вперед прямые ноги и запрокинув назад голову, и закрытыми глазами смотрел в небо. Он так ослаб, что совсем не двигался. Но глядя в небо, он видел не только небо, но и океан. Он видел вокруг себя закрытыми глазами, и это не удивляло его. Он видел, что сейчас ночь и океан тих, спокоен и весь сияет платиновым блеском.

Каждая приподнимающая шлюпку волна была наполнена текучим сиянием.

– Всю жизнь я взывал к Тебе, господи! Мой путь… Что был бы он без этих взываний? – Старик даже не шевелил губами, он говорил своим дыханием. – Но Ты хранил молчание. Ты не ответил ни разу. Почему же я продолжал говорить с тобой? И опять говорю. Или людям дано только спрашивать, и в самом задавании вопросов – ответ? Я хотел понять главное, быть может, запретное, что не разрешено понимать человеку… Смысл жизни… Вот и сейчас, когда у меня почти не осталось времени, этот вопрос отягощает меня.

И вдруг тихий голос ответил ему:

– Не думай о своем надгробье, думай о небе над ним.

Старик замер.

Завороженный, он сидел, не шевелясь, понимая только, что впервые случилось чудо.

Потом восторг охватил его сердце.

– Ты всегда слышал меня? Ты знал обо мне! – прошептал старик. Как же я не мог понять этого раньше, хотя это было так просто! Я всю жизнь думал о надгробье. Жил ради надгробья! Как живут тысячи, миллионы людей. И был настолько горд, что выбрал для себя самое великое, какое возможно пожелать человеку, – бескрайний океан.

Старик вдруг с силою раскрыл глаза.

Он истратил на это последнее дыхание.

Его окружала ночь. В глубине ее в недосягаемой высоте медленно летело белое облако. Невесомое. Полупрозрачное. Больше не было ни мучительных раздумий, ни тревожных мыслей. Не было вопросов, и не требовались ответы. Были огненные звезды, безбрежное небо, тишина утреннего леса, теплота Надиных рук, горы в лучах заката, вопрошающие глаза медсестры в госпитальной палате, негритянская красота Олучи, радость сына, державшего в руке макет подводной лодки, женский шарфик, повязанный на шее внука…

С удивлением он увидел внизу под собой деревянную шлюпку и неподвижного седого старика, сидящего в ней на скамье с запрокинутым к небу лицом и открытыми глазами. Он протянул к самому себе руку, чтобы прикоснуться. И не смог.

«Где же боль?» – с удивлением подумал он.

Шлюпка удалялась, становилась меньше, а океан ширился.

Вдруг рядом с собой старик увидел берег залива и паренька, сидящего у самой воды на блестящем, без коры, бревне, вынесенном штормом. На пареньке были потрепанные детдомовские брючки и хлопчатобумажная рубашка. Он по-взрослому дымил сигаретой, и взгляд его что-то искал в морской дали.

– Фома! – окликнул его старик. – Это я уже прожил свою жизнь, или она только начинается?

Паренек не ответил. Он смотрел на горизонт.

Мальчику не спалось. Его мучила тоска. И тоска была и горькой, и сладкой. Он чувствовал, что душа его полна ожиданием. Но что это за ожидание, почему оно так долго мучает его, ничем не разрешаясь, но с каждой минутой усиливаясь и нежно сдавливая ему сердце? Что он ждет? Кого? И разве сможет кто-то найти его здесь, посреди океана, где он затерян в пустых бескрайних просторах?

Он лежал в каюте на койке. Застекленный носовой люк был наглухо закрыт двумя слоями брезента, и тьма перед глазами была так черна, что мальчику чудилось, будто он видит сквозь нее паруса яхты, небо над парусами. Это небо полнилось неуловимыми скользящими образами, внезапными, неразличимыми.

Последние дни Луна приближалась стремительно. Неделю назад она была такого размера, какой полукруг рисует в небе радуга. И свет, излучаемый ею, был так ярок, что слепил глаза.

Мальчик положил руки на грудь и почувствовал их тяжесть.

«Нет, я больше не могу лежать, – сказал он сам себе. – Мне надо встать и выйти на палубу…»

Он накинул на плечи штормовку, поднялся по трапу, и громкий плеск растревоженной воды и крики морских птиц окружили его. Колючие брызги залпом ударили ему в лицо.

Ему сразу пришлось зажмурить глаза от того сильного космического света, которым был наполнен воздух. Луна занимала весь горизонт; все вокруг мерцало переливчатым блеском. А рядом с яхтой и вдали от нее, справа и слева, впереди и позади, выскакивая из воды и вновь погружаясь в ее кипящее серебро, мчались тысячи дельфинов, огненно вспыхивая мокрыми спинами. Поверхность океана жила их стремительным движением.

Мальчик непроизвольно задержал вдох, таким восторгом озарилось его сердце.

Он обнял вертикальное древо мачты и прислонился к нему щекой. Покрытое налетом морской соли, оно было шершавым.

И от ощущения простора этой ночи, расширенной до бесконечности шумом мчащихся дельфинов и криком птиц, от сознания, что ему дано в одиночестве стать свидетелем чего-то сказочного, что никогда не повторится, чувство ожидания охватило его еще сильнее.

«Не может быть, чтобы я был здесь один, – подумал он. – Если бы Изабель оказалась рядом! Если бы она тоже увидела. Я непременно поцеловал бы ее. Я поцеловал бы ее в ресницы. Длинные, изогнутые вверх, в которых прячется ее взгляд, когда она медленно опускает их. Что она делала в ту страшную ночь? Где укрылась? Конечно, она жива, потому что она не может быть не жива…»

Он обернулся и увидел ее на корме яхты. В шелковом платье в оранжевых, красных, шоколадных, и голубых узорах – том самом, которое так нравилось ему, – она сидела на краю палубы, свесив ноги за борт и держась руками за натянутый леер ограждения. И когда яхта плавно опускалась на волне, подчиняясь дыханию океана, Изабель касалась голыми ступнями бегущей воды.

– Изабель!.. – прошептал мальчик.

– Ты позвал, и я пришла, – сказала она.

– Но ведь я очень далеко от берега! – смутился мальчик. – Я даже не знаю, где я и сколько времени прошло с тех пор, как я плыву. Как ты услышала?

Девушка повернула к нему лицо, таинственно улыбнулась, и вдруг большие глаза ее стали серьезными.

– Я не скажу тебе, – ответила она.

Мальчик прошел на корму, разулся и сел рядом с ней, так же свесив босые ноги за борт.

Они сидели, слегка отстранившись друг от друга и глядя на свои ступни, которые то погружались в прохладную мягкую воду, то поднимались из нее.

– Никогда не видела столько дельфинов! Ведь это не просто так? Не случайно? – спросила она.

«Она ждет… – с волнением почувствовал мальчик, и сердце его забилось учащенно. – Она ждет, и я должен сказать сейчас. Пока они не уплыли».

– Не просто так? – повторила она. – Ведь все случается для чего-то? Птицы, дельфины, Луна в половину неба…

– Я люблю тебя, Изабель, – промолвил мальчик, и неожиданно голос его окреп. – Я это понял в тот день, когда ты впервые вошла в наш класс вместе с директором школы, и он стал представлять тебя как новенькую, и мы с любопытством разглядывали тебя. Сразу было понятно, что ты из богатой семьи, потому что на тебе был дорогой костюм – ты его надела ради первого впечатления. И волосы у тебя были убраны в узел на затылке, и это делало тебя старше. И мальчики сразу увидели, что ты необычная и что с тобой нельзя так запросто, как с другими, а девочки позавидовали твоему наряду и захотели быть твоими подругами. И всех удивило твое имя – Изабель, потому что в нашем классе никого не было с таким именем, и еще, то, что ты учишься играть на арфе и уже выступаешь в концертах. У нас некоторые играли на гитаре и на фортепьяно. Но арфа! Это было что-то невероятное! А ты стояла одна перед всеми, безразличная к нашему любопытству, и мне так понравилось это твое спокойствие.

– Понравилось?

– Очень! Тебе было все равно, как мы на тебя смотрим. Ты раздумывала, где тебе сесть. Было два свободных места: у окна в первом ряду и в конце классной комнаты в уголке. Все думали, что ты сядешь в уголке – там легче заняться чем-нибудь своим во время урока. Но ты села у окна, а я сказал: «Изабель!» – чтобы первому произнести твое имя.

– Я ничего не услышала, – улыбнулась девушка.

– Потому что я не произнес это вслух.

Она смущенно молчала, потом повернула к нему лицо, но посмотрела не в глаза, а ниже его глаз, словно боясь, чтобы взгляды их не встретились, и прикоснулась рукой к шарфику, который был повязан вокруг шеи мальчика.

– Ты носишь мой шарфик? – спросила она.

– Я его не снимаю, – ответил мальчик.

– Спасибо, – сказала она тихим хрупким голосом.

И так по-женски заботливо расправила шелковые складки пальцами, что мальчику почувствовалось, будто она прикоснулась не к шарфику, а к нему самому.

Она встала и осторожно шагнула по палубе. Ее длинное платье, виясь, переливалось в лунных лучах. На маленьких ступнях блестели тонкие полоски воды.

– Ты всегда хотел, чтобы я пришла на яхту.

– Всегда. Мы были бы только вдвоем. Я показал бы тебе настоящие морские карты.

– Что там? – спросила она, глядя на открытую дверь в помещение рубки.

– Салон. И еще каюта в самом носу. А дальше – цепной ящик. В нем сложена якорная цепь.

Девушка спустилась по крутому трапу внутрь яхты.

Аккумуляторы давно сели и не могли напитать током маленькую лампочку под плафоном. Лишь круглые носовые иллюминаторы вверху рубки слабо светились во мраке. Девушка прошла мимо штурманского столика, через салон в носовую каюту и исчезла. И вдруг мальчик испугался, что больше не увидит ее.

– Изабель! – позвал он, протянув руку вперед.

И сейчас же его ладонь коснулась ее волос.

Волосы были влажные.

Изабель сидела на его койке.

Мальчик сел рядом и почувствовал к девушке жалость и сильное, болезненное желание заботиться о ней.

Их пальцы нашли друг друга.

– Почему ты дрожишь? – спросил мальчик.

– Я замерзла, – ответила она.

– Может, ты заболела?

– Нет, – ответила она.

– На яхте есть аптечка с лекарствами.

– Я очень долго шла. А ветер бывал таким злым. Он бил меня в лицо. Я столько раз падала на волнах.

Она прижалась к мальчику.

– Так страшно было идти одной под огромным ночным небом. Заблудиться. Прими меня в себя! Согрей!

Мальчик прижал ее к себе, пытаясь перелить в нее свое тепло, пытаясь оберечь от того знобкого холода, который мучил ее.

Как близка она ему стала. Дороже всех людей на свете. Единственная и беззащитная. К нему в океан пришедшая. Ее надо было сохранить. Ее нельзя было потерять.

– Ни одного дерева! – вздрагивая, шептала она. – Ни одного цветка! Только волны!

– Я нарисовал и деревья, и цветы. Я завтра подарю их тебе, – отвечал мальчик. – Я тоже соскучился по деревьям и цветам. Но теперь мы вместе. Не бойся ничего, Изабель! Забирай мое тепло! У меня его много!

Он ощущал, как его жизнь по сплетенным пальцам их рук перетекает в нее, а ее жизнь перетекает в него, как он дышит ее дыханием, а она дышит его дыханием и как взгляд ее глаз сквозь толщу тьмы проникает в самую глубину его глаз. О, как глубоко! Как сильно! Он весь просвечен ею! И уже не разъять ни их пальцы, ни их взгляды, ни их жизни.

Он коснулся лбом виска Изабель и, обжигаясь ее дыханием, почувствовал, как ее губы раскрылись ему навстречу.

«Любовь… – подумал мальчик. – Вот она какая! Я хочу всегда-всегда быть в любви!»

– На арфе играет лишь тот, кто свободен и знатен, – горячо прошептал он в прохладную путаницу ее волос. – Она никогда не звучит под рукою раба.

– Ты помнишь эти стихи?

– Я заучил их наизусть.

– Как это странно, что где-то далеко, куда уже не вернемся ни я, ни ты, я играла на арфе, сияли колонны мраморного зала, звучал оркестр, мне аплодировали. И я была так счастлива моим первым успехом, крохотной славой… Кто-то крикнул: «Браво!» И это казалось таким важным, будто весь мир поклонился мне.

– Я очень полюбил ту музыку.

– Концерт Родриго?

– Да. Я долго не мог запомнить его название.

– Аранхуэс. Городок с прекрасными садами. И там на памятнике Родриго имя композитора выбито шрифтом Брайля.

– Меня тогда поразило, что он прожил почти сто лет и только три первых года своей жизни был зрячим. Изабель! – вдруг воскликнул мальчик. – Я был в Риме! Я, зрячий, был рядом с тобой и не увидел тебя!

– Был в Риме?

– Я ждал от тебя письмо. Каждый день по три раза проверял почтовый ящик. Я уже решил, что ты забыла меня, что тебе так хорошо в Италии, что я тебе больше не нужен.

– Нет, – промолвила в темноте девушка. – Не забыла. Когда ты был в Риме?

– За день до того ужасного землетрясения. Мама совсем спивалась, и господин Сугутов решил отвезти ее в свой дворец в Африке, и мы полетели на его самолете, и я попросил, чтобы мы сделали посадку в Риме. Изабель! Я несколько часов бродил по Риму, выискивая тебя. Я был уверен, что найду! То есть наверняка найду!

– Как жаль! – грустно сказала девушка. – Мы еще были живы. Но мы уехали во Флоренцию. Вдвоем с мамой. Нас не было в Риме. А отец улетел в Америку.

– У нас сегодня первая ночь вдвоем, – сказал мальчик, от волнения закрыв глаза, хотя вокруг была полная темнота. – Мы всегда спали в разных квартирах, в разных домах, даже в разных странах.

– Давай уснем вместе, – согласилась девушка. – Я прижмусь к тебе, как это делают взрослые женщины. И мы согреемся.

Она легла на койку у самого борта, а мальчик рядом, и она положила ему голову на плечо и обняла его рукой. И они затихли. Только снаружи яхты мчались дельфины и кричали птицы, казавшиеся в небе черными.

– Почему ты не приходила раньше? – спросил мальчик шепотом.

– Потому что сегодня последний день, – ответила она.

– Что значит последний?

– Завтра все кончится.

– «Капелла» погибнет?!

– Да.

– Откуда ты знаешь?

– Об этом не спрашивай.

– «Капелла» погибнет… А я?

– И ты. Но я буду ждать тебя.

– Разве ты уйдешь сегодня?

Она не ответила.

– А где ты будешь ждать?

– За горизонтом. Ты пересечешь его.

– Но как я найду дорогу?

– Тебе покажут. Потому что я… Я тогда написала тебе письмо.

– Ты его написала?

– Да.

– А что ты в нем написала?

– Что люблю тебя.

– Само это слово?

Она кивнула головой.

– Изабель!.. – прошептал мальчик и почувствовал, как глаза его стали горячими. – А кто мне покажет дорогу?

– Ты все увидишь сам. А теперь надо спать. Мне – чтобы согреться, тебе – чтобы набраться сил. Я прижмусь покрепче.

– Прижмись, Изабель! – сказал мальчик. – Изабель… – повторил он. – Изабель… – прошептал он. – Изабель…

Он проснулся от дикого рева ветра и сразу понял, что один. Лишь ее имя все еще трепетало на его губах, боясь исчезнуть навсегда. Внутри яхты все стонало, скрипело, трещало. Койка под ним взлетала высоко вверх, а потом падала в бездну и опять взлетала. И по величине амплитуды этих взлетов и падений мальчик догадался, какие чудовищные волны бушуют вокруг.

Ударяясь о переборки, схватываясь за вертикальные стойки, он с трудом вылез на палубу и сразу задохнулся от порыва ветра, ударившего в лицо.

Грохот урагана пригнул его к палубе.

Луна закрывала все небо. Она давила на планету неизмеримой тяжестью. Океан под нею был огненно черен и кипел водяной пылью. Яхта находилась на вершине гигантского водяного вала, но и с его высоты мальчик не смог разглядеть горизонт. По всему кругу вдали висела непроглядная муть, таившая в себе несметную энергию разрушения. Ветер выл, ревел, свистел в натянутых тросах, словно обезумевший великан носился в воздухе, раздирая его гигантскими ручищами, и в отчаянии хохотал, и навзрыд плакал. И это был уже не рев, не вой, но трубный зов смерти. Обрывки парусов звонко хлопали над головой мальчика.

Изабель не было, но мальчик знал теперь наверняка – его жизнь перелилась в нее, а ее любовь осталась с ним. Ее любовь наполнила огнем его сердце и горячими лучами расходилась от сердца к каждой частице его тела.

И тогда мальчик сжал кулаки.

– Ну нет, я буду драться с тобой! – захлебываясь ветром, закричал он океану. – Теперь у меня есть силы!

Надо было убрать разорванные паруса и заменить их новыми. Без работающих парусов «Капелла» была игрушкой волн. Но даже полностью ослабив натяжение стального троса, которым парус поднимался, мальчик не смог сдернуть с мачты обрывки разорванной ткани. Он ловил их края на лету, но, яростно хлопая в вихрях ветра, они вырывалась из его пальцев.

Горы сверкающей воды подкатывали под яхту, поднимали ее к несущимся тучам, заполняя палубу седой пеной, и затем снова швыряли вниз. Мальчик едва успевал за что-нибудь схватиться.

«Если меня смоет за борт, обратно мне не выбраться!» – понимал он.

Разбивая руки и ноги, почти не чувствуя от напряжения боли, он спустился вниз, нашел прочный канат и обвязал им себя. Он взял и нож, чтобы успеть перерезать канат, если яхта перевернется. Этот страшный боевой нож с канавкой для стока крови всегда привлекал его внимание. Старик привез его с войны. Нож покоился в кожаных ножнах. Всякий раз, когда мальчик брал его в руку и выставлял перед собой острием вперед, сжимая пальцами его рукоять, он представлял себя убийцей. Это происходило само собой, против его воли. Как будто нож делал его другим человеком.

Поднявшись на палубу, он закрепил свободный конец каната.

На это ушло несколько минут, но и за это время ветер успел поставить «Капеллу» боком к волне, и она беспомощно валилась то в одну, то в другую сторону. Тяжелый гик летал с борта на борт, круша все на своем пути. Одна из вант на грот-мачте лопнула, и стальной трос беспомощно болтался в воздухе.

Мальчик лег на палубу и, прижимаясь к ней животом, пополз на самый нос яхты.

– Я смогу! – упрямо твердил он. – У меня крепкие руки!

На секунду взгляд его задержался на низких тучах, пронизанных ярким светом.

– Я смогу! – процедил он сквозь зубы сияющей Луне.

Над бушпритом бился треугольный кливер, дергая при каждом рывке оборванный шкот. Если бы удалось поймать этот шкот и привязать к чему-нибудь, парус наполнился бы ветром и развернул яхту к волнам кормой.

Мальчик взобрался на бушприт, вышел на самый его край и, держась за штаг, вытянул вверх свободную руку, пытаясь поймать летающий обрывок. Но шкот промелькнул мимо расставленных пальцев.

Громадная волна стремительно подняла «Капеллу» к самым небесам.

На мгновенье яхта замерла на вершине ее гребня. И в груди у мальчика стало пусто. Глубокая пропасть, переливаясь лунным блеском, прогнулась под ним далеко внизу.

«Неужели это смерть?»

Мальчик схватился обеими руками за стальное ограждение.

Яхта соскользнула с гребня и ринулась в пропасть.

Казалось, она летела в нее целую вечность.

Могучий поток воды ударил мальчика в лицо, в грудь, сбил его с ног и потянул за собой.

«Только не отпустить руки!» – понял мальчик.

Он уже стал задыхаться, когда волна схлынула и новый вал начал поднимать «Капеллу» в небеса.

О, как нужен был работающий парус!

Отброшенный назад, мальчик лежал на палубе, вцепившись пальцами в край брезента, которым был накрыт носовой люк.

«Я не смогу поставить новые паруса! – в отчаянии думал он. – У меня ничего не получится!»

Он увидел гигантскую водяную стену, которая двигалась на яхту. Она была выше всех предыдущих и казалась отвесной.

Он поднялся на ноги, но успел сделать только один шаг и охватить мачту руками.

Стена навалилась на яхту.

Несколько секунд мальчик находился в клокочущей пене. И вновь палуба взлетела к тучам.

Оглушенный, в тяжелой мокрой одежде, он стоял возле мачты, прижавшись к ней холодным трясущимся телом и боясь отпустить ее.

Следующая стена накренила яхту так сильно, что она легла мачтами на воду.

– «Капелла!» – в отчаянии закричал мальчик.

Медленно, с великим напряжением, дрожа мачтами и тросами, яхта поднялась.

И мальчик вдруг понял, что корабль тоже устал, что и у него осталось немного сил, чтобы продолжать борьбу.

Наконец мальчику удалось перебежать на корму и спуститься в салон. И сразу ноги его по щиколотку погрузились в воду. Мальчик бросился к ручной помпе и лихорадочно заработал ее рукоятью.

– Я помогу тебе! – шептал он «Капелле». – Я откачаю воду! Держись! Мы справимся!

Но через несколько минут выдохся совершенно. Сердце колотилось бешено. Воздуха не хватало.

Наверху послышался оглушительный треск. Мальчик в страхе охватил голову руками. Что-то тяжелое рухнуло на рубку и проломило ее. В салон хлынула вода. И мальчик понял: ее бессмысленно откачивать.

С трудом он выбрался на палубу. Ужасные разрушения представились его взгляду. Грот-мачта переломилась у краспиц и рухнула на палубу, при падении сломав и бизань-мачту. Ее тут же вынесло волной за борт, но тросы, которыми она была раскреплена, удерживали ее рядом с яхтой, и она с размаху ударялась о борт.

Мальчик попытался отсоединить тросы, но это оказалось ему не под силу.

«Нет, мне не справиться, – понял он. – Я проиграл. Океан сильнее».

Разбитый, с окровавленным лицом, он спустился в каюту. Воды было уже по колено. В воде плавали вещи: штурманская линейка, судовой журнал, железная коробка от чая, полупустая бутылка с подсолнечным маслом. Он выловил журнал и попытался сесть на койку, но его тут же выбросило из нее, и, выставив вперед руки, он ударился о противоположный борт. Затем его с такой же силой швырнуло обратно.

Чудовищные удары потрясали яхту. Все в ней ходило ходуном. В борту разошелся шов, и сквозь щель широкой струей лилась вода.

Мальчик посмотрел на провал в рубке, и ему стало жаль яхту, которую он любил с детства.

– Бедная «Капелла»! – прошептал он. – Тебе тяжело! Мне тоже тяжело. Но я уже ничем не могу тебе помочь. А ты ничем не можешь помочь мне. Мы погибаем.

И вдруг он осознал слово, которое только что произнес.

«Это значит, я скоро умру, – понял он. – Еще полчаса, и я окажусь в бушующем океане. Но как это так: вдруг утонуть одному среди бесконечных волн? Я ведь еще никогда не умирал на самом деле. В Африке во дворце господина Сугутова мне показалось, что я умер. Но я знал тогда, что это только кажется. А теперь все на самом деле. И некого звать на помощь. Мама… Фома… Валентин… Где сейчас его корабль? У них тоже ураган? Или над ними тихо светят звезды? Но разве можно умереть на самом деле? Я просто попаду в другое место. А как я туда попаду? Трус! – внезапно прервал он свои мысли. – Забрался в каюту и дрожу, как маленькая мышка! Изабель сказала: надо пересечь горизонт. И она будет ждать меня там!»

Воды было уже по грудь. Через минуту она дошла до горла. Мальчик приподнялся на носках. Он понял: настало время покинуть яхту.

Вода накрыла его с головой.

Он пронырнул через весь салон, выплыл на палубу.

Но океан уже сомкнулся над ними.

Палуба уходила из-под ног. «Капелла» погружалась в глубину и тянула мальчика за собой.

«Страховочный конец!» – вспомнил он.

Захлебываясь, он нащупал на поясе нож, выхватил его из ножен и перерезал канат. Все расплылось перед глазами мальчика. Последним, что он сумел различить, была «Капелла» с обломками торчащих мачт и обрывками белых парусов. Удаляясь от него, она с какой-то неземной красотой, словно в невесомости, медленно падала на далекое дно океана.

И мальчик понял, что он умирает.

Берег открылся внезапно.

Подчиняясь воле ведущего, который незримо руководил им, мальчик шел по стеклу. Темный предмет, о котором он подумал, что это подводная лодка, давно исчез. Внизу, заполняя пространство, распахнулся широкий подводный мир – переплетенные растения, задумчивые рыбы, горы и ложбины… Этот разнообразный мир так заинтересовал его, что, когда он поднял взгляд и вдруг увидел берег, то от неожиданности остановился. И в ту же секунду дыхание его замерло от восторга.

Впереди, занимая горизонт от одного до другого края, сверкал в полупрозрачной дымке исполинский кристалл. Пронизанный неисчислимыми лучами, он переливался оттенками всех возможных красок. Словно перед мальчиком непрерывно рождалось в извержении света чудесное видение, выплывающее откуда-то из забытых давних снов, какими человек одаривается лишь в младенчестве и которые в дальнейшем только редкими мгновениями вспыхивают в его памяти. Каждая краска была чиста и вибрировала, будто видимая сквозь слезу.

Над океаном поднимался континент. В этом не было сомнения. Береговая линия тянулась бесконечно.

И остановившись, мальчик вдруг с удивлением понял, что тот, кто его вел, исчез.

Осторожно ступая, он пошел к берегу.

Дно повышалось. Слой воды под стеклом делался тоньше. Вскоре можно было различить крупные раковины, гладкие камни.

И как только мальчик ступил на берег, океан за его спиной ожил.

Не смея поверить, мальчик сделал шаг назад, чтобы убедиться, действительно ли там вода, и промочил ногу.

Это обрадовало его.

За полосой песка зеленели рощи высоких деревьев. Они вскипали в вихрях ветра.

Мальчик вошел под их сень и, глядя вверх, с удивлением подумал:

«Я это видел однажды!»

Могучие кроны были не трехмерны, а как бы сотканы из разноцветного пара.

И сразу мальчик почувствовал: кто-то смотрит на него.

Он повернул голову в ту сторону, откуда исходил взгляд, и увидел птицу. На ее голове возвышалась корона из белых перьев. Птица тоже была не трехмерной, а состояла из света разной плотности. И мальчик узнал ее.

Он протянул к ней раскрытую ладонь.

– Ты меня помнишь? – спросил он.

Птица не ответила. Огонек переместился в ее темном зрачке.

«Она играет!»

Мальчик замер, прислушиваясь.

Пели птицы. Их пение не сливалось в единый общий хор, но делало все пространство воздуха звучащим. У мальчика даже возникло ощущение, будто он отовсюду окружен музыкой.

И тут же он осознал, что в это звучание вплетается еще одна мелодия, земная, которую он знает.

– Изабель! – прошептал он. Изабель играла на арфе. Это ее пальцы перебирали струны.

«Она в том белом лесу!» – подумал мальчик.

Он прошел сквозь белый лес.

Но ее не было в лесу.

«Она за тем пригорком!» – догадался он.

Стремительно взбежал на холм…

И как глубокий вдох ему открылась долина в клубящихся испарениях. Она вся шевелилась и как бы непрерывно поднималась, воздымалась, восходила к небу. Вдали за нею высились горы. Они расплывчато проявились в сетчатой дымке. А с другой стороны ее окаймлял темно-синий океан. И всё было сотворено из разноцветного тумана, но при этом не было прозрачным. Потоки воздуха волнообразно струились и казались видимыми от ароматов цветения.

– Изабель!!! – закричал мальчик.

Ее имя утонуло в далекой глубине долины.

Мальчик опустился на землю, сел среди ярких цветов.

– Я пришел! – прошептал он, обняв колени. – Я уже здесь.

И увидел ее рядом с собой.

В узорчатом платье девушка сидела напротив него, так же, как и он, обняв колени, совсем близко – протянуть руку и прикоснуться, и исподлобья смотрела ему в лицо.

– Привет! – сказала она.

– Здравствуй, Изабель!

Мальчик потупил взгляд, так близки и так глубоки были ее глаза.

И спросил:

– Это ты играла на арфе?

– Я, – ответила она. – Я хотела встретить тебя музыкой.

– Спасибо, – произнес он, и добавил стесняясь: – Ты ведь не одна здесь?

Изабель поднялась с земли.

– Дай мне руку! – сказала она.

Они спустились в долину и пошли в сторону гор.

Все вокруг источало жизнь, все благоухало.

Изабель остановилась.

– Слышишь? – спросила она.

Мальчик прислушался и вдруг различил множество голосов. Они доносились отовсюду.

– О, какой это восторг! – задыхались в блаженстве бутоны лилий. – Мы вот-вот раскроемся!

– О, какой это восторг! – трепетали листья деревьев. – Ощущать ветер и вдыхать свет.

– О, какой это восторг! – кричали птицы. – Парить в небесах и быть свободными.

– Я знаю, это рай, – сказал мальчик. – Я приходил сюда во сне. Но тогда все было не так. И я встретил много людей.

Изабель не ответила, потянула его за собой, и они долго шли без слов, разговаривая сомкнутыми в пальцах руками.

– Это всего лишь прекрасные пейзажи, – наконец сказала она, глядя куда-то вдаль, словно доверяла ему тайну. – Они меняются непрерывно. В каждое мгновенье тебя окружает новое. А рай… Рай – в сердце.

– В сердце? – удивился мальчик.

– Его нельзя увидеть. Его можно только чувствовать.

И опять перемена вокруг произошла внезапно.

Мальчик обнаружил, что вершины гор уже не перед ними, а позади них, хотя здесь трудно было сказать, что впереди, а что позади. Все открывалось взгляду сразу со всех сторон. Все находилось в непрерывном творении.

Мальчик и Изабель застыли на краю обрыва. Под ними сверкал у океана город, весь созданный из разноцветных бликов.

И мальчик увидел, что город полон жителей.

– Они живут здесь? – спросил он.

– Да, – ответила девушка.

– А что они делают в этом городе?

– То же, что и делали раньше. У кого какой дар. Я играю на арфе. Кто-то пишет картины. Кто-то строит здания.

– Значит, и я смогу рисовать? – спросил мальчик.

– Конечно!

– А моя мама, наверное, танцует?

– И как великолепно! – ответила Изабель.

– Она здесь! – воскликнул мальчик.

Он спросил просто так. Наугад. Он не ожидал получить ответ.

– Ты ее видела?

– Да.

– А Фома? Фома пишет книги…

Изабель кивнула.

– Он ведь тоже здесь?

– Здесь все, – ответила Изабель.

– И я их встречу?

– Ты будешь жить с ними.

– До конца моей жизни?

В выражении лица девушки вдруг появилась необыкновенная серьезность, даже задумчивость, и от этого она стала еще красивее.

– У жизни нет конца, – сказала Изабель. – Забудь это слово.

И сразу они оказались на берегу океана, и город, вновь переменившись, раскрылся им навстречу, желая обнять их своими огромными крыльями. Теперь он был с ними вровень, возвышался перед ними, и тысячи людей в красочных одеждах из переливчатого света заполняли его просторную набережную.

Впервые мальчик видел здания такой совершенной формы. Они были словно легкие наброски акварелью на прозрачной ткани воздуха – легки и свободны. И казалось, парили.

Кто-то сзади прикоснулся к мальчику.

Мальчик повернул голову и увидел стройного молодого человека.

– Здравствуй! – произнес молодой человек.

И мальчик увидел в его глазах слезы.

– «Не пугайся!» – так было написано на листе бумаги, приколотом у тебя над койкой?

Мальчик замер в растерянности. – Фома?.. – наконец робко прошептал он, вглядываясь в его лицо.

Молодой человек кивнул.

– А где твои… ожоги?

– Их больше нет. Они исчезли.

– Фома! Ты жив!.. А я повернул «Капеллу» обратно, чтобы найти тебя. Но я шел против ветра. Это было очень медленно…

– Я знаю.

И сразу мальчик услышал родной и такой близкий ему женский голос:

– Феденька!

Мать была уже подле него. Юная. Прекрасная.

– Я хочу прикоснуться к тебе. Я так долго не прикасалась к тебе!

Рядом с нею скромно стоял юноша с очень добрым и мужественным лицом. Соединив пальцы рук, они держались друг за друга.

«Я где-то видел его! – подумал мальчик, вдруг испытывая сильное волнение от невозможности вспомнить, кто это. – Я знаю его черты».

Мать улыбнулась.

– Это Вадим, – сказала она.

Конечно, перед ним был господин Сугутов.

Но мальчика более удивил не новый облик господина Сугутова, а глаза матери. Он с детства любил вдруг заглянуть в ее глаза, чтобы попытаться угадать: о чем она думает? Но теперь совершенно новое выражение появилось в них. Они стали просторнее. Из них исчезла какая-то преграда, отделявшая ее от других людей.

И он понял: в ее глазах больше нет страха. Они освободились от мучительной тревоги, от какого-то темного болезненного блеска. Словно очистились. Погрузившись в их глубину взглядом, он почувствовал, что смотрит прямо в ее сердце.

Еще один молодой человек подошел к мальчику.

– Доисторический жук все еще неподвижен? – спросил он.

– Арсен! – сразу же догадался мальчик.

– Пора вернуть ему свободу.

Мальчик сунул руку в карман и достал янтарь.

К его удивлению, жук шевельнулся в веществе янтаря, выбрался наружу, расправил крылышки и, звонко жужжа, растворился в синем воздухе.

«Как хорошо здесь! – подумал мальчик, провожая жука глубоким вдохом. – Как легко здесь дышится!»

И спросил, радостно оглядывая окружавших его людей:

– Мой отец… Он тоже стал таким молодым?

Мать и господин Сугутов посмотрели друг на друга.

– Мы еще не встретились с ним, Феденька, – сказала мать.

– Тут миллиарды людей, – объяснил господин Сугутов. – Тут всё иначе.

Некоторое время мальчик пытался осмыслить услышанное. Мучительное волнение выразилось на его лице.

– Моего папы здесь нет? – наконец спросил он, обратившись к Фоме.

– Я ищу его с тех пор, как попал сюда, – ответил Фома. – Но я не нашел его.

Вдруг мальчику почудилось, что он вспоминает что-то давнее, тайное.

Он повернулся лицом к воде.

«Я ничего не могу различить, – понял он. – Океан слишком ярко сверкает. Но почему мне стало так печально? Так одиноко».

На берегу его окружало множество людей. Они были молоды и прекрасны. Они были счастливы. Они любили его.

– Этого не может быть, – сказал мальчик.

И у каждого начал спрашивать:

– Вы не встречали моего отца?

– Я хочу увидеть моего отца.

– Его зовут Александр.

– Он офицер военно-морского флота.

Мальчик переходил от человека к человеку и с надеждой вглядывался в лица.

Кто-то улыбался ему, кто-то разводил руками, кто-то утешал:

– Ты найдешь его, Федор. Прощены все. Все до одного.

Мальчик приблизился к Изабель.

– Может, ты знаешь, где мой отец? – спросил он. – На нем морская форма. Его легко отличить от других.

– Я его никогда не видела, – смутилась Изабель. – Я пришла в твою жизнь уже после того, как он ушел в океан.

– Да, это верно, – согласился мальчик.

«Твой отец на дне океана в погибшей подводной лодке», – услышал мальчик в центре своего мозга.

– Почему он там, а не здесь? – спросил мальчик. – Ведь прощены все.

«Потому что никто не может войти в лодку. Через нее проходит черта».

– Черта? – удивился мальчик.

«Черта, которую нельзя переступить. Исчезнешь! Ты единственный, кто вошел сюда, переступив через нее. Лодка – это край, обрыв, конец земного пути. Ты проник сквозь край и увидел то, что ото всех остальных было скрыто».

– Как такое произошло? – спросил мальчик.

«Эта погибшая подводная лодка существует только в твоем сознании. Больше ее нет нигде. Только ты можешь войти в нее».

Некоторое время мальчик стоял неподвижно, опустив глаза и глядя на мелкий песок.

– Отчего это получилось со мной? – обреченно спросил он.

«Ты очень любишь своего отца. Ты всегда боишься расставаний с ним».

– Боюсь, – признался мальчик.

Он повернулся к океану и сделал несколько шагов.

– Я могу уйти отсюда? – спросил он.

«Ты свободен выбирать».

Мальчик подошел к самой кромке воды и посмотрел на далекую линию горизонта.

Океан был спокоен.

– Я пойду за ним, – сказал мальчик.

И ступил в воду.

Мягко колышась, она охватила его ступни в коричневых туфлях.

– Федя! Остановись! – закричала мать. – Он придет! Надо верить.

– Не придет, – грустно ответил мальчик.

– Останься! – произнес господин Сугутов и впервые взглянул мальчику в глаза. – Здесь мы никогда не разлучимся.

– Я хочу, чтобы отец был с нами, – сказал мальчик.

Он почувствовал, как Изабель тронула его рукой за плечо.

– Не уходи! – услышал он за спиной ее тихий голос.

Мальчик сделал второй шаг, третий…

И обернулся.

Берег блистал перед ним всеми красками, и над берегом висел в потоках света самый прекрасный из когда-либо созданных городов. Он постоянно менял свои очертания, и один его образ плавно заменялся другим. Множество людей в праздничных одеждах стояли на берегу и смотрели на мальчика.

– Ты ведь пришла ко мне в океан, – сказал мальчик Изабель.

Вода была ему уже по колено…

По пояс…

Манящей прохладой она обволокла его плечи, потянула за собой…

– Федор! – кричали с берега. – Ты не сможешь вернуться к нам! Ты останешься по ту сторону океана!

Вода коснулась его губ.

Последним, что он услышал, было:

– Безумец! Еще никто не уходил отсюда!

Вода сомкнулась над головой мальчика. Океан был прозрачен. Удивительные рыбы проплывали перед мальчиком, нежно прикасаясь плавниками к кистям его рук.

И опять понятие времени исчезло, и осталось лишь понятие пространства.

Но это не смутило мальчика и не привело в трепет.

Он шел.

Сколько так продолжалось, он не знал, но он посмотрел вверх и понял, что слой воды над ним уже очень велик и глубина, на которой он находится, измеряется километрами. Остались позади вертикальные столбы света. Пространство вокруг стремительно затемнялось и делалось все мрачнее.

– Так должно быть! – повторял мальчик.

Он совершал по дну шаг за шагом. Он упрямо шел во тьму. И он уловил ее желанный зов.

Теперь его окружала тяжелая зеленоватая вода. Он посмотрел на свои туфли и увидел шнурки, которые, взлетая, походили на червей.

И он все вспомнил.

«Еще немного!» – подбодрил он себя.

Наконец он различил вдали черное круглое пятно.

– Я вижу лодку, папа! – обрадовался он. – Я не собьюсь с пути.

Округлый нос атомохода гигантской тенью навис над ним.

Медленно пошел он вдоль корпуса лодки, с волнением ожидая – сейчас появится страшная дыра! Он приготовился снова увидеть ее. Он весь напрягся.

И все равно это произошло неожиданно. Словно высвеченная в мутной полутьме подводными прожекторами, сияя ярким светом, открылась ему громадная пробоина. В глубине ее среди хаоса вздыбленных балок, искореженного металла, разбитых мониторов и разорванных трубопроводов на старом венском стуле сидел его отец, положив кисти рук на колени. Он был в военно-морской форме капитана второго ранга. Под стулом лежали мяч, пирамида из разноцветных колец и игрушечный грузовик.

Мальчик посмотрел вверх на отца.

– Это я, – сказал он.

«Здесь смерть!» – прозвучал отчетливый голос.

– Я не уйду без тебя, – сказал мальчик.

Он оттолкнулся ногами от дна и, цепляясь пальцами за рваные края титановых листов, вплыл в разрушенный отсек.

Отец был рядом. В нескольких шагах от него. Он все так же неподвижно сидел на венском стуле и смотрел прямо перед собой. У него были мертвые глаза.

И мальчика вдруг обдало холодом. Он испугался этих ледяных застывших глаз и своего одиночества рядом с ними.

Судорожно схватился он за изгиб трубопровода.

«Назад! – еще громче зазвучало в мозгу. – Немедленно!»

– Папа! – в отчаянии закричал мальчик. – Мне страшно!

И бросился к отцу.

В одну, растянутую до бесконечности секунду он увидел, как отец медленно стал подниматься со стула, одновременно поворачиваясь к нему лицом, и глаза его наполнились взглядом.

Мальчик изо всех сил прижался к его груди.

– Я скучал без тебя! – прошептал он, ощущая щекой нагрудный знак на его кителе – маленькую серебряную субмарину.

И почувствовал, как руки отца сначала слабо, а потом все крепче прижимают его к себе.

В груди отца билось сердце. Каждый удар был слышен.

Боковым зрением мальчик увидел, как паутина трещин опутала могучий корабль. Трещины ползли отовсюду, разветвлялись, ширились, прорезая корпус черными изломами. Тысячетонная громада дрогнула, на мгновенье зависла в толще воды и начала разваливаться. Кусок опадал за куском, беззвучно ложился на дно и рассыпался в прах. Вся лодка на глазах распадалась на мельчайшие частицы. А они с отцом медленно поднимались над нею. И вода вокруг делалась светлее. Потоки ярких лучей стремительно наполнили ее золотым блеском…

Вдруг что-то огненное ослепило мальчика. Он задержал дыхание и…

…Увидел пылающий шар солнца.

Волна плеснула о гранит у самых его ног.

Идеально ровный красно-золотой шар висел в небе над водой.

Был тихий вечер. Пахло водой и дымом. Два пассажирских лайнера двигались по фарватеру навстречу друг другу – один от причалов морского вокзала в море, другой – из моря к причалам.

Мальчик сидел на каменной ступени лестницы Центрального спуска к заливу. Рядом с ним сидел его отец. Они смотрели вдаль на гряду облаков, в которую опускалось солнце.

– Как странно! – произнес мальчик, повернув к отцу голову.

– Что же? – спросил отец.

Глаза их встретились.

– Вдруг почудилось… Луна приближается к Земле. Огромная, в целое небо!

– Луна не может приблизиться к Земле. Закон тяготения.

– Я знаю, – сказал мальчик. – Просто так почудилось…

Отец обнял сына за плечо.

– Ты с детства был фантазер, – ласково произнес он и прижал мальчика к себе. – Мог рассказывать сны о летающих огнях, о стеклянных мостах под облаками, об ангелах из света. Говорил, словно только что был там. Каким образом ты их запоминал? И главное, все это видел!

Корабли на фарватере загудели, приветствуя друг друга. Могучий бас и ликующий трезвучный аккорд наполнили воздух вибрацией. И лайнер с черным корпусом закрыл собою лайнер с белым.

– Я провожу тебя в аэропорт? – спросил мальчик.

– Нет. Я уеду в пять утра. К полудню я буду далеко на севере.

– Знаешь, чего я больше всего хотел бы?

– Чего?

– Чтобы ты не улетал завтра.

– Я военный человек.

– Я понимаю… Просто я этого больше всего хотел бы. Ты уходишь на четыре месяца?

– Как всегда. Но ты ведь будешь ждать меня?

Мальчик кивнул.

– Что тебе привезти на день рождения? Тринадцать лет – преддверье юности!

Мальчик смущенно пожал плечами.

– Ладно. Не говори. Подарок будет отличным!

Они встали и поднялись вверх по ступеням.

– Мне очень хотелось побыть с тобой вдвоем на прощанье, – сказал отец. – Чтобы были только ты и я.

– Мне тоже, – ответил мальчик.

– Ты ведь мой сын.

– А ты мой отец.

Тротуары и мостовая набережной были заполнены гуляющими людьми. Август выдался на редкость теплым. Женщины ходили в открытых платьях, мужчины в шортах и футболках. Слышались детские голоса. По газонам с радостным лаем носились собаки. Стекла в домах, обращенных фасадами на запад, отражали низкое солнце.

– Если дед предложит тебе погостить у него или позовет на «Капеллу» – не отказывайся, – сказал отец. – Он человек трудный, жесткий, но в тебе души не чает.

Не останавливаясь, мальчик обернулся назад. Что-то заставило его обернуться.

Широкой дугой набережная огибала залив. На округлом мысу, ограниченном с моря причалами, светлело здание морского вокзала со стометровой восьмигранной башней. Круизные лайнеры возвышались рядом с ним многоэтажными надстройками. Вдали торчали белые высотки делового «сити». И над всем этим глубоким и просторным городским пейзажем сказочно горел на небосклоне маленький серпик луны.

«“Капелла”, – подумал мальчик. – Будто недавно я стоял на ее палубе!»

Они вышли к реке и направились в сторону дома.

Наступали сумерки – время, когда еще не включено уличное освещение, когда различимы фигуры людей, но не видны их лица и притихший город с высоты ровно без теней озарен сиянием неба.

– Дойдем до метро? – вдруг сказал отец. – Я хочу зайти в пару магазинов.

И мальчик обрадовался, что их прогулка не закончена.

Река переливалась отражениями облаков. Дышалось легко, и хотелось думать о будущем.

Впереди замелькала россыпь мелких огней, и послышался нарастающий рев моторов. Группа байкеров, растянувшись на сотню метров, мчалась по мостовой вдоль реки. Ехали на задних колесах, поставив тяжелые машины «свечкой». Мотоциклы сверкали никелем, а их владельцы имели одинаковые шлемы, черные куртки и кожаные брюки. С гиканьем пронеслись они мимо мальчика и его отца и, провожаемые взглядами горожан, свернули на мост, оставив в воздухе горечь выхлопных газов.

Мальчик знал, куда они мчались с такой бравадой. Это было просторное место между отелем «Золотая звезда» и стоянкой частных вертолетов. Там вечерами собиралось до пятидесяти человек из клуба «Пантеры». Мотоциклы были их божествами. Мальчик иногда приходил побродить среди них.

– Устроим сегодня праздник? – взволнованно спросил отец. – Там, наверное, мама такой ужин приготовила!

Площадь перед станцией метро кишела движущимся людом. В неоновой полутьме сияли за толстыми стеклами витрины магазинов, кувыркались, вспыхивали, набегали яркими буквами названия ресторанов и отделений банков, многоголосо вещали с громадных экранов рекламы, внушая что-то приобрести, куда-то поехать, во что-то вложить деньги.

Отец и сын зашли в дорогой винный магазин, и отец купил бутылку французского шампанского.

– Что еще мы не купили? – спросил он с улыбкой.

Мальчик не смог ответить.

– Цветы, Федя! Самые великолепные, самые прекрасные!

Справа от станции метро светился изнутри стеклянный павильон.

Отворив прозрачную дверь, над которой звякнул колокольчик, они вошли внутрь и сразу вдохнули яркие густые запахи. Цветы стояли по всему периметру павильона – в пластмассовых ведрах на полу, в керамических вазах на полках.

Навстречу им из-за прилавка вышла хрупкая девушка лет восемнадцати в фирменном платьице и беретике, надетом чуть набекрень. Лицо ее казалось рыжим от крупных веснушек.

– Добрый вечер! – заговорила она так тихо, словно была простужена и потеряла голос. – Астры, хризантемы, лилии, гладиолусы, розы!

И подняла на отца голубые глаза.

– Розы, – сказал отец.

– Сколько?

– Все, что есть!

Когда они вышли из павильона с громадным букетом, уличные фонари уже горели, была включена подсветка зданий и таинственность полутьмы исчезла. Оказавшись на площади, они снова попали в шумную толпу. Два людских потока двигались здесь в противоположных направлениях: один – к метро, другой – из метро.

– Неси! – сказал отец.

Мальчик принял от него тяжелый букет и прижал к груди.

– Понравится ей?

– Еще бы! – прошептал мальчик.

Розы были алые, пунцовые, нежно-розовые, огненно-красные, пурпурные. Сквозь тонкий целлофан мальчик чувствовал пальцами твердые колючие шипы на крепких стеблях. Шелковая лента, которой был перевязан букет, виясь кольцами, свисала вниз.

– Это от нас с тобой, – сказал отец.

Они пересекли проспект, пропустив поток легковых автомобилей и громоздких автобусов, и снова пошли вдоль реки. Жемчужные отражения облаков погасли на ее поверхности. Небо стало темно-синим. Огни фонарей желтыми дорожками тянулись по черной воде.

Бетонный дом возвысился над ними линиями горящих окон. Он молчал и своим безмолвием словно пытался посвятить их в какую-то тайну. Это был их дом. И не сговариваясь, они остановились перед входом в него и одновременно посмотрели вверх. Там, на двенадцатом этаже, в чисто прибранной квартире их ждала мать, надев для торжественных проводов одно из лучших своих вечерних платьев и модельные туфли. Прощальный ужин был на столе. И мальчик знал, каким восторгом озарятся глаза отца, как только он взглянет на нее и поцелует в корни волос.

Они миновали холл, ступили в кабину лифта, и двери позади них сомкнулись. Кабина бесшумно поплыла вверх. Мальчик смотрел в большое настенное зеркало и видел в нем себя с невероятным букетом красных роз и рядом отца с бутылкой шампанского в руке. Отец был высок, строен, военно-морская форма сидела на нем безупречно. И мальчика охватило внезапное ощущение счастья, оттого что навстречу ему движется новая, взрослая, восхитительная жизнь.

– Федя… – отец положил ладонь сыну на плечо. – Ты не знаешь, кто такой Вадим Сугутов? Я случайно увидел это имя в ее записной книжке. Прежде его не было.

Мальчик погрузил лицо в прохладные лепестки роз, сделал глубокий вдох, жадно вобрав в себя нежный сверкающий аромат, и отрицательно покачал головой.